Даурские сопки дымились в сизом мареве, пригретые ярким солнцем. Впереди расстилалась широкая падь, буйно поросшая белесым ковылем. В конце пади, у самой кромки ослепительно синего неба, торчала Двугорбая сопка, опоясанная у подножия густыми зарослями боярышника.

Туда, к Двугорбой сопке, отходил «противник».

Первый взвод наступал на левом фланге. Командир взвода Сергей Ветровой, высокий светловолосый лейтенант с быстрыми выразительными глазами, был захвачен боем, точно дрался с настоящим, а не с условным противником. Все опасные места приказывал проползать непременно по-пластунски, цели, мешающие продвижению, указывал с таким видом, будто вокруг действительно рвались снаряды, бушевал огонь сражения. Но сам не пригибался — шел в полный рост.

— Вперед! — крикнул лейтенант, завидев заросший бурьяном холмик — последнее препятствие на пути к проселочной дороге.

Отделение сержанта Соколкова первым бросилось к цели. Впереди бежал Шалдаев — грузный и на вид неуклюжий солдат с большими, сильными руками. Шалдаев считался в подразделении нерасторопным, медлительным. Но сейчас он несся как ветер. Пробежав несколько метров, камнем упал на землю, затем отполз в сторону. Еще рывок — и он на холме. А рядом с ним уже Доронин, Желаев, Голубь. Холм занят. Первый этап занятий окончен.

— Что и требовалось доказать, — с некоторым самодовольством произнес Ветровой свою любимую фразу, которой он всегда венчал удачно законченные дела.

Командир взвода выполз на бугорок, вытер обильно выступивший пот и, удовлетворенно поглядев на трудившихся без устали солдат, невольно вспомнил про недавний спор со своим другом Романом Шуровым о примерности командира. По теории Романа выходило, что стоит ему сейчас приподняться, пройтись вразвалочку перед залегшей цепью да еще потянуться на солнышке — и сразу угаснет весь накал, с которым трудится взвод. «Значит, тогда и Соколкову непременно захочется потянуться, и Шалдаев вздумает закурить. Какая чепуха!» — подумал Ветровой.

Может быть, он и попробовал бы опровергнуть точку зрения Шурова на опыте, но в это время подбежал связной и передал приказание явиться на наблюдательный пункт к руководителю занятий.

Новая задача была яснее ясного. Взвод охраны штаба разбитого «противника» закрепился на Двугорбой сопке, на пути к реке, и намерен прикрывать переправу. Надо очистить местность.

— Командир роты выбыл из строя, — скупо сказал руководитель занятий. — Роту ведете вы. Обороняется лейтенант Шуров.

«Мне на Шурова!» — чуть было не выкрикнул удивленный Ветровой. Майор спокойно взял в руки бинокль, направил его в сторону Двугорбой, и лейтенант понял, что разговор окончен, надо приступать к делу.

Чтобы понять, почему так взволновала и обрадовала Ветрового новая боевая задача, надо знать кое-что об отношениях этих двух молодых офицеров. Дело в том, что Ветровой и Шуров давние друзья. Они вместе окончили пехотное училище, вместе прибыли в этот полк. Они и ходят всюду непременно вместе. И если уж показался где-нибудь высокий, худощавый Ветровой — так и знайте, где-то рядом должен быть кареглазый, приземистый Шуров.

Некоторые офицеры на этом основании утверждают, не без иронии, конечно, что известная песня «Два друга» сложена именно про этих командиров взводов. И друзьям частенько приходится выслушивать ее при встречах. Нет-нет да и пропоет им кто-нибудь:

Служили два друга в нашем полку, Пой песню, пой…

Причем самым «веским доказательством» своих предположений шутники считают частые споры друзей. Молодые офицеры действительно спорили между собой не меньше, чем те песенные друзья. Спорили о прочитанных книгах, о просмотренных фильмах, о тактических задачах.

Вначале споры носили в основном безобидный характер. Но в последнее время, когда взвод Шурова начал заметно выделяться в лучшую сторону, Ветровой стал частенько подумывать: уж не для того ли упрекает его Роман, чтобы самому «поярче засиять на бледном фоне» товарища?

Недавно они поспорили о примерности командира. Порывистый Ветровой назвал Шурова «ментором и начетчиком, застегнутым на все пуговицы». Спокойный, аккуратный Шуров корил друга за то, что он по легкомыслию подает иногда дурной пример подчиненным.

— А еще на фронт, бедолага, просишься. Ты пройди сперва забайкальскую академию. Чтоб гимнастерка на тебе сопрела от соленого пота. Что тебе на Западе делать с такой выучкой? Из тебя там в первый день отбивную котлету сделают…

— Из меня котлету?

В тот день они даже в кино не пошли вместе.

Когда Ветровой получил задачу идти на Шурова, он сразу же подумал: «Вот представляется случай показать, что мы тоже не лыком шиты и можем потягаться с теми, кто ходит в передовиках. Посмотрим, кто из нас отбивная котлета!»

Получив от командира задачу, Ветровой глянул на Двугорбую и зашагал напрямик через бугры и рытвины в расположение роты, на ходу обдумывая план наступления.

Удобнее всего подойти к Шурову правой стороной, через кустарники и мелколесье. Но лейтенант Ветровой отверг этот вариант именно потому, что он слишком уж выгоден и «противник» наверняка будет ждать его оттуда. Путь более трудный — это двигаться левой стороной, у подножия сопок, занятых «противником». Чтобы пройти там незамеченным, придется ползти по оврагу. Нелегкое дело, зато там «противник» меньше всего ждет.

По его приказу рота спустилась с холма, повернула круто влево и, подойдя к оврагу, исчезла в нем, точно растаяла.

Овраг был неглубокий и больше походил на узкую извилистую балку, густо заросшую буйными травами. Здесь было совсем тихо. Лучи ушедшего на запад солнца сюда уже не доставали, а лишь скользили по краям оврага, освещая его каким-то неестественным светом, похожим больше на свет прожекторов.

Идти во весь рост было нельзя: мог заметить с дальних высот «противник». Пришлось пригибаться к земле и кое-где ползти.

Двигались медленно. Пахло горькими степными травами. С высохших стеблей слетала густая серая пыль. Она щекотала в носу, оседала на запотевшие лица солдат.

«Ну и дорожку выбрал», — подумал Ветровой, пробираясь сквозь хрустящий бурьян. На мгновение он даже пожалел, что пошел этим трудным путем, но страстное желание одержать над Шуровым победу отогнало эту мысль. Больше всего его подогревал последний спор с Романом.

А случилось это так. Дня три назад во время обеденного перерыва забежал к нему во взвод Шуров. Посидели, покурили, перебросились несколькими фразами и направились было вместе в столовую. Вдруг подходит дежурный по роте, сержант Соколков, и докладывает Ветровому, что его просит к телефону писарь из штаба.

— Вот назойливый писарчук! Ни поесть, ни покурить не даст без паники, — пробурчал Ветровой. И, подмигнув Соколкову, добавил: — Скажите, что меня нет в роте. Буду после обеда…

— Это я ему могу, — понимающе ответил сержант.

Стоящие неподалеку солдаты захохотали.

Шуров сдвинул брови и, молча пройдя несколько шагов, спросил:

— А завтра, наверно, будешь проводить политинформацию о честности и правдивости?

— Ошибаешься. Провел уже.

— Стало быть, закрепляешь материал?

— Не остри, — раздраженно сказал Ветровой. — И потом, не считай, пожалуйста, солдат юнцами. Они великолепно понимают, что можно делать офицеру и чего нельзя.

— Значит, по-твоему, существуют две дисциплины? Одна — для начальства, другая — для солдат?

— А ты что же, хочешь вогнать меня в солдатские рамки? Был я солдатом, ходил в городской отпуск по увольнительной записке… По-твоему выходит, что если я, к примеру, брошу на дорожку этот окурок — так весь взвод свой испорчу. Так? — спросил Ветровой.

— Ты можешь бросать. Но только не удивляйся и не возмущайся, если завтра их здесь будет лежать сорок штук.

— Нет, не будет. Потому что есть приказание бросать окурки в урну, — возразил Ветровой.

— Но как ты можешь требовать от солдата порядка, если сам бросаешь куда попало окурки?..

— Значит, по твоей теории выходит, что курящий врач не имеет морального права запретить больному курить? Что за ересь! Какое дело больному до того, курит врач или не курит? Да разве наш командующий, который во всех приказах требует закалять бойцов физически, обязан делать на турнике «солнце»? Чего же ты от меня хочешь? — запальчиво спросил Ветровой.

— Я хочу, чтобы ты наконец понял, что солдат не столько прислушивается к твоим речам, сколько присматривается к твоим делам. Нам, командирам взводов, забывать об этом нельзя ни на минуту, хотя бы уже потому, что мы целый день перед глазами у солдата.

— Перед глазами у солдата — устав, — отрезал Ветровой.

— Но ты разрушаешь этот устав! Ты своим примером показываешь, что устав — не такая уж незыблемая вещь, что его можно иногда и обойти. И вот одной рукой наводишь порядок, а другой нарушаешь его. Да ты никогда не добьешься успеха, если не поймешь этой простой истины! И никто тебя не пошлет на Запад позорить наш Забайкальский фронт.

Вспомнив эту последнюю, самую обидную для него фразу, Сергей Ветровой глянул на сопку и подумал: «Вот свалиться бы мне на тебя, как снег на голову, да накрыть, как куропатку, — тогда узнал бы, понимаю или не понимаю я истину!»

Но «свалиться» на Шурова было очень трудно. На животе хорошей скорости не дашь. Сергей Ветровой досадовал. Обычно ему удавалось нападать на «неприятеля» вихрем, ураганом. А он вот — ползет. «Улита едет, когда-то будет…»

— Веселей, веселей! — попробовал он ободрить солдат.

Но как ни старался Ветровой сократить время, ничего не получалось. Глянув на ползущего рядом Соколкова, на его запотевшее лицо, по которому струились извилистые струйки пота, Ветровой нахмурился. У переносья появилась морщинка. «Так я загублю не только время, но еще и силы, которые нужны будут в атаке, — подумал он. — Что же делать?»

Лейтенант приподнялся на колени и озабоченно огляделся. Посредника поблизости не было. Господствующая сопка осталась уже позади. Над низиной слева поднимались лишь небольшие холмы, уходившие в сизоватую даль. «Теперь, пожалуй, можно и на ногах, — решил он. — Ничего страшного. Шуров не увидит, а посредника на холмах нет…»

— Двигаться на ногах! — скомандовал Ветровой.

Солдаты облегченно вздохнули.

— Теперь дело пойдет веселее, — шепнул Шалдаев своему соседу и, перепрыгнув через куст шиповника, побежал вперед.

Дела действительно пошли куда живее. Низко пригибаясь к земле, солдаты небольшими цепочками поспешили гуськом за направляющим отделением, подтянулись и отстающие.

Через несколько минут рота вышла к Двугорбой «сопке. Лейтенант Ветровой был доволен, что его „вольности“ никто не заметил. Посредник, в роли которого выступал командир роты, был, видимо, у Шурова, и все сошло благополучно. Ветровой сохранил силы солдат для сокрушительной атаки. Он выиграл время и ударит теперь, как гром среди ясного дня, во фланг „противнику“. Пусть почувствует Шуров, с кем имеет дело!

Подав команду окапываться, лейтенант Ветровой выслал разведчиков и, выбравшись на удобный для наблюдения бугорок, заросший кустарником, начал с нетерпением ожидать их возвращения.

Разведчиков было трое: сержант Соколков, могучий Шалдаев и небольшой проворный солдат Голубь. Вначале они довольно быстро двигались сквозь густой кустарник. Дальше, когда кусты стали ниже и реже, поползли по-пластунски. Шалдаев выползет вперед, оглядится, даст сигнал — „путь свободен“, и к нему подтянутся Соколков с Голубем.

Вскоре они миновали лощину и стали подниматься на бугор. На этот раз впереди — сам Соколков. Двигались теперь особенно осторожно, чтобы не натолкнуться на охранение „противника“.

Вот Соколков уже на холме. Раздвинул перед собой гибкие прутики куста — и чуть не ахнул от изумления: перед ним была позиция „противника“. Она располагалась настолько близко, что сержант даже затаил дыхание и пригнул голову к земле.

„Но где же люди? — подумал он. — Ах, так это же ложные позиции“, — догадался Соколков и пополз дальше, к сопке.

Действительные позиции были на пологом склоне сопки. Шуров окапывался. По величине брустверов Соколков сразу же понял, что окапываться взвод начал недавно. По расположению и форме брустверов он без ошибки определил профиль обороны, местонахождение огневых точек. Видно было, что Шуров ожидал „противника“ или с фронта или со стороны своего левого фланга.

— Что и требовалось доказать, — произнес Соколков любимую фразу своего командира взвода и, захлопнув блокнот, подал сигнал двигаться обратно.

Разведчики с величайшей осторожностью выбрались из кустов, откуда они вели наблюдение, потом проползли через лощину, миновали стороной холмик. Ползти было очень тяжело. Лицо у Шалдаева мокрое от пота, точно он только сейчас умылся. Не меньше устал и сам Соколков, но он понимал, как важны сведения, которые записаны в его блокноте, и все время торопил солдат:

— Лейтенант ждет…

Когда они проползли раскинувшиеся на косогоре кусты боярышника, Голубь начал вовсе сдавать.

— Хотя бы минутку отдохнуть… — тяжело вздохнул он и вытер наскоро рукавом лоб.

Сержант Соколков остановился и подумал: „Как же быть?“ Приподнявшись на руках, он огляделся. „Пожалуй, здесь можно и на ногах. Ведь мы уже далеко. А лейтенанту скажу: ползли. Ну, конечно, можно. Ведь по оврагу бежали во весь рост — никто не заметил. Пронесет и сейчас“.

— Ну теперь ничего страшного, — сказал, вставая, Соколков таким же тоном, каким обычно говорил командир взвода. По, побоявшись, как бы не научить солдат и в настоящем бою действовать так же, добавил: — Только имейте в виду: это мы сейчас так… для скорости…

С разрешения Соколкова разведчики поднялись на ноги и во весь дух помчались через кусты к оврагу. Соколков два раза оглянулся назад. За ним никто не бежал. „Проворонили, разини!“ — обрадовался сержант и велел „включить третью скорость“.

Добежав до оврага, Соколков доложил лейтенанту Ветровому о результатах разведки. Командир очень обрадовался и тут же отдал приказ двигаться вперед. Рота заспешила туда, куда показывала красная стрела, начерченная на командирской карте.

Сергей Ветровой в эти ответственные минуты был поглощен мыслями о предстоящей схватке: он еще и еще раз обдумывал, как полнее использовать огневые средства, как ближе подойти к Шурову.

На рубеж атаки вышли быстро.

— Вперед! — крикнул Ветровой, и мощное „ура“, точно морская волна, прокатилось по склону сопки.

Казалось, Шуров был уже в его руках. Вот она, победа! Еще рывок вперед, и хватай ее, бери!

Но что такое? Почему из окопов „противника“ бьет лишь один автомат?

И едва успел Ветровой так подумать, как на его правом фланге, как раз там, где у него были обозначены ложные позиции „противника“, раздался взрыв и оттуда обрушилась огневая мощь взвода Шурова.

— Ложись! — неистовым голосом крикнул Ветровой, поняв, что он уже „потерял“ здесь не менее трех четвертей состава роты.

А дальше все пошло еще хуже. Обороняющийся „противник“ получил дополнительные силы и ринулся в контратаку.

— Полная конфузия… — растерянно прошептал Ветровой. — Разделал он меня, как бог черепаху… Но как же все это произошло? — спросил он, когда к нему подошел командир роты.

А произошло все, как пояснил капитан, очень просто. Шуров, оказывается, заметил разведчиков Ветрового в то время, когда они побежали во весь рост к оврагу. Но ловить их уже было поздно. Они так неожиданно промелькнули, что их не успели даже накрыть огнем. И Шуров, вспомнив один фронтовой случай, о котором недавно рассказывал командир части, пошел на хитрость — решил сделать вид, что он… ничего не заметил. А сам тем временем моментально отошел в сторону, занял свои ложные позиции, наскоро углубил окопы, используя кое-что готовое, — и вот, выждав „жертву“, грянул, как гром среди ясного дня.

— Вот это молодец! — воскликнул изумленный Ветровой, выслушав капитана.

— Да вот и сам молодец налицо, — сказал капитан, кивнув на подходившего Шурова, и направился к отдыхавшим у подножия сопки солдатам.

Друзья остались вдвоем. Они присели на заросший травой бруствер окопа и, пока длился перекур, перебросились несколькими словами.

— Ну что ж, поздравляю, Роман. Пять-ноль в твою пользу, — первым заговорил Ветровой.

— Благодарю вас, — с подчеркнутой учтивостью ответил Шуров и уже серьезно: — Но могу тебе сказать, не помоги мне твои разведчики, пришлось бы не тебе, а мне тебя поздравлять. Маневр-то у тебя был классический!

— Был вот, да сплыл… Теперь взгреют на разборе…

— Соколков тебе все дело испортил. Он доложил, небось, что всю дорогу полз? — спросил Шуров.

— Соколков тут ни при чем, — махнул рукой Ветровой. — Тут я сам малость сплошал, а он пошел по моему следу.

— По твоему следу? Не может быть, — иронически проговорил Шуров. — Да какое он имел право подражать офицеру, которому „больше дозволено“! Ты накажи его за это.

— Ладно, ладно, хватит тебе иронизировать. За сегодняшнюю хитрость могу поставить тебе пятерку — так и быть. Но кто из нас вперед закончит забайкальскую академию — мы еще посмотрим!

— Это верно, — согласился Шуров. — Дай бог вашему теленку нашего волка съесть.

— Спасибо за аттестацию, приятель.

Заметив, как больно задела Ветрового эта шутка, Шуров переменил тон.

— А маневр у тебя был классический, — повторил он и полез в полевую сумку за картой.

В это время из сумки выпала записка: „Лейтенанту Ветровому“.

— А это что за послание? — спросил Сергей.

— Это я собирался на подушку тебе положить в тот день, когда поссорились, да забыл.

— Не устарела? А впрочем, битому все сгодится, — сказал он, пряча записку в карман гимнастерки.

— Не прибедняйся. „Битому“… Знаем мы таких битых! За битого, говорят, двух небитых дают, — усмехнулся Шуров.

Поговорив так минут пять, друзья разошлись.

Лейтенант Ветровой направился к своему взводу и, мурлыча про себя песенку о двух друзьях-однополчанах, достал из кармана записку Шурова. В ней было всего четыре слова: „Недруг поддакивает, а друг спорит“. Мудро сказано! И главное — кстати. Ну подожди, Роман! Научишь ты меня на свою голову! Я тебе покажу!»

Он подошел к своему взводу, весело спросил:

— Что приуныли? Ведь занятия-то не последние. Разве забыли, что за битого двух небитых дают?

Солдаты заулыбались, и лейтенант почувствовал, как его бодрость мгновенно передалась людям.

Раздалась команда, и повеселевший взвод с песней двинулся в путь. По широкой пади понеслась звонкая солдатская песня:

Кто учился в Забайкалье воевать, Тот в любом бою сумеет устоять. Крепок духом, силой воли боевой, Забайкалец наш всегда передовой!

Лейтенант Ветровой шагал рядом со строем. В его голове роились новые смелые планы и дерзкие замыслы.

Майор Кулиш попал в Забайкалье после тяжелого ранения. Отлеживаясь в военном госпитале, он много размышлял по ночам о боях, в которых ему довелось участвовать, а больше всего вспоминал то, как его ранило.

Это было в излучине Дона. Гитлеровцы незаметно просочились в тыл и внезапно накрыли минометным огнем его КНП. Орудийные расчеты не выдержали вражеского натиска, отошли к Дону, а он остался без сознания, с перебитыми ногами в засыпанном окопе. Его спас от верной смерти заряжающий — солдат лет сорока Петр Афанасьевич Костюков. Рискуя собственной жизнью, утащил его прямо из-под носа у фашистов и доставил в медсанбат.

Очнувшись, майор немало подивился, что спас его именно Костюков — довольно неповоротливый человек, который с большим трудом постигал солдатскую науку. Особенно много пришлось с ним повозиться в запасном полку. Заставит, бывало, его ползти по-пластунски, а он оторвет живот от земли и ползет на четвереньках, выгнув вверх свою ребристую спину.

— Отставить! Вы убиты, начнем снова, — злился командир.

Ползет Костюков, а сам конечно же проклинает своего вредного несговорчивого командира. Что поделаешь? Приходится снова ползти.

По дороге в медсанбат они разговорились.

— Спасибо вам, Петр Афанасьевич, за все, — сказал, морщась от боли, Кулиш.

— Не за что благодарить меня, — ответил солдат. — Это я вам долг отплатил. Ведь вы тоже спасли меня под хутором Вертячим.

Кулиш нахмурил брови, стараясь понять, о чем говорит солдат.

— Что-то не припомню…

— Забыли? А я помню. Мне там пришлось целую версту под пулеметным огнем ползти. Ползу, помню, сам не свой. Пули по ранцу хлопают, аж пыль летит. Душа в пятки ушла. Ну, думаю, прощайся с белым светом, Петро, сейчас клюнет в спину и отбрасывай копыта. Да только ни одна пуля не клюнула меня в тот критический момент. Приполз я на огневую позицию. От ранца моего одни лямки остались. Спина, представьте, целая. А почему? Сами понимаете.

— Выходит, квиты мы? — попытался улыбнуться Кулиш.

— Так точно, товарищ майор.

Из медсанбата Кулиша отправили на станцию, потом он попал в иркутский военный госпиталь. После выздоровления просился в свой полк, а ему отказали в отделе кадров:

— Ваш полк и без вас неплохо воюет. Езжайте в Забайкалье. У вас богатый фронтовой опыт. Обучите новую батарею и поедете с ней на Запад.

Осенью он прибыл в даурские сопки, принял там дивизион, а примерно через полгода произошел случай, который заставил его вспомнить последний бой в излучине Дона и солдата Костюкова, который спас ему жизнь.

В подразделение пришло пополнение. Майор решил познакомиться с каждым солдатом в отдельности. Вызывал новичков к себе в землянку по одному. И вот к нему заходит высокий худощавый солдат с едва заметным пушком на верхней губе и докладывает:

— Товарищ майор, красноармеец Костюков прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы.

— Очень хорошо, — сказал майор, дописывая строчку. — Как раз нам не хватает одного наводчика. Откуда родом-то?

— С Дона я.

— А я с Кубани. Чуть не земляки. — Командир положил ручку и взял со стола спички, чтобы поджечь потухшую папиросу. Взгляд у него был спокойный. Густые вразлет брови, похожие на крылья черной птицы, придавали его лицу строгое и даже суровое выражение. Внимательно рассматривая чуть неуклюжую фигуру солдата, его бледноватое лицо, на котором яснели живые серые глаза, майор начал было рассказывать о том, что в войну в его взводе тоже служил один донской казак, но потом вдруг умолк, точно осекся. Серые глаза новичка показались ему очень знакомыми. Где он их видел?

— Позвольте… Как вы назвали свою фамилию? Костюков? А имя, отчество?

— Владимир Петрович, — с недоумением ответил новичок.

— Да уж не сын ли вы того самого донского казака — Петра Афанасьевича Костюкова?! — воскликнул майор, приподнявшись из-за стола.

Перед ним стоял действительно сын его бывшего солдата Петра Костюкова — белоусого артиллерийского разведчика. О существовании этого сына Кулиш знал еще в окопах Сталинграда по письмам, приходившим солдату от жены. Письма те были короткие, без особых новостей, но с большим количеством низких поклонов «от белого лица до сырой земли». Заканчивались они все одной неизменной фразой: «А еще прими поклон от твоего любимого сына Владимира Петровича…»

«Это что ж, самый старший?» — спрашивали Костюкова батарейцы. «Так точно! Наследник рода, — с гордостью отвечал отец, бережно пряча письмо. — Скоро мне на помощь придет».

И вот этот наследник рода — Владимир Петрович — пришел служить в батарею. Бывают же случаи!

Расспросив все об отце, который воевал теперь где-то в Белоруссии, командир дивизиона вспомнил Сталинград.

— Хороший у вас отец. Храбрец, умелец. Жизнь мне спас под хутором Вертячим. — И, бросив на солдатского сына испытующий взгляд, добавил: — Будем надеяться, что сын пошел в отца.

После беседы с командиром Костюков прибежал в свою землянку и тут же написал письмо отцу. В конце месяца пришли с фронта два письма — одно Владимиру Костюкову, второе — майору Кулишу. Петр Афанасьевич радовался, что нашел наконец своего командира батареи, сообщал ему все фронтовые новости, а в конце наказывал «держать сына в строгости и не давать ему никаких поблажек», напомнив при этом о памятном бое под хутором Вертячим.

Вскоре все солдаты знали, что отец у нового батарейца отважный фронтовик, спас жизнь их командиру, за что получил высокую награду. Артиллеристы с любопытством рассматривали своего товарища — сына героя — и немного сожалели, что наследник отцовской славы не по всем статьям пошел в отца: он был сутуловат, со впалой грудью и, должно быть, слабоват здоровьем. Трудно ему придется в строю, тем более в артиллерии.

Думал об этом и старшина батареи. Как-то вечером, после ужина, он вызвал к себе новичка и, может быть, для того, чтобы хоть чуть-чуть «поправить» внешний вид, или просто из уважения к его отцу заменил ему гимнастерку. Узнав, что прибывший имеет подходящее образование, решил сделать его своей правой рукой — писарем-каптепармусом.

— Куда вам в строй с таким хлипким здоровьем? — посочувствовал он.

«Тихая» должность писаря-каптенармуса вполне устраивала Костюкова. Правда, в детских мечтах об армии он видел себя не иначе как на лихом донском скакуне с обнаженной саблей в руке или в красивом строю автоматчиков, шагающих по Красной площади. Но мечты — одно, а действительность — другое. Попав в полк, он сразу же почувствовал, что солдатская служба куда труднее, чем ему казалось, и с его силой хорошим строевиком не станешь. Значит, остается одно — нестроевая служба. Тут не потребуются сильные мускулы и богатырское здоровье.

Не откладывая дело в долгий ящик, старшина пошел к майору Кулишу согласовать вопрос о своем писаре-каптенармусе, а Костюков тем временем занял за столом свое «будущее место» и, пока нечего было делать, начал писать письмо матери, что благополучно прибыл в часть, похвастал, что получил уже приличную должность.

Но дописать письмо солдату не пришлось. Вошел старшина и рассеянно сказал, что из его затеи ничего не получается: командир решил зачислить Костюкова в строй, в орудийный расчет.

Такое решение командира Костюкову конечно же не понравилось. Он повернулся к окну и, рассматривая сквозь забрызганные дождем стекла оголенные ветром деревья, думал: «Чем же вызвано такое решение? Уж не сердит ли командир за что-нибудь на отца?»

Начались горячие дни боевой учебы. Подъем вместе с солнышком, физзарядка, классные занятия, выход с орудиями на учебное поле в широкую падь, что тянулась между сопками. Трудновато было красноармейцу Костюкову в первые месяцы воинской службы. Ведь он был не просто солдатом, а сыном героя, и это накладывало на него особую ответственность. Сын героя должен быть достойным своего отца. Вот и тянись. Там, где было в его силах, он старался не ударить лицом в грязь: первым выбегал на физзарядку, отлично отвечал на политических занятиях, превосходно знал уставы, материальную часть пушки. Но когда доходило до физподготовки или тактики, Костюков мрачнел и опускал руки.

Вызовет его младший сержант Койшегулов к турнику, подаст команду подтянуться, а он повиснет «колбасой» висит. Одни ему сочувствуют, а другие, может быть, и подсмеиваются: «Вот, дескать, герой…» Не лучше выходило и на тактических занятиях. Как-то расчет начал перекатывать орудие. Костюков тоже помогал «по силе возможности». Вдруг наводчик Дутов кричит ему:

— Полегче, полегче, богатырь, колесо сломаешь!

И все засмеялись.

Но досаднее всего для Костюкова было то, что командир — тот самый командир, которого так хвалил отец, — совершенно не стремился поддержать его авторитет. Наоборот, он даже сам, как казалось солдату, частенько подставлял его под удар.

Однажды в часы самоподготовки ефрейтор Иванов занимался у перекладины с отстающими солдатами. В их числе был, конечно, и Костюков. Он уже успел несколько раз «повисеть» на турнике, тщетно пытаясь подтянуться, и вот снова подходила его очередь. Солдат готов был провалиться сквозь землю, только бы избавиться от такого испытания. Ведь опять придется краснеть не столько от натуги, сколько от стыда за собственную немощь.

И вдруг передышка. Его подзывает к себе младший сержант Койшегулов и направляет как художника в помощь редактору стенгазеты выпускать очередной номер. Прощай, турник!

Но Костюкову недолго пришлось помогать редактору. Пришел командир, укоризненно сказал:

— Неудачно вы подобрали себе художника.

— Почему же? Он хорошо рисует… — пояснил редактор.

— Об этом я знал еще год назад. Вот если бы вы помогли ему стать своего рода художником на учебном поле — я бы от души поблагодарил вас. — Майор повернулся к Костюкову и сухо, официально сказал: — Красноармеец Костюков, вас ждут спортивные снаряды.

Пришлось снова идти к турнику и снова, в который уж раз, тренировать свои мускулы, испытывать волю.

С приходом зимних холодов учиться стало еще труднее. Костюков приметил: чем хуже погода, тем она больше нравится командиру. В степи гуляет вьюга, метет сизая поземка. И ногам холодно, и руки зябнут. Засунет Костюков подбородок поглубже в воротник, чтоб потеплее было, вдруг слышит голос майора:

— Выше голову! Что нам ветер-то? Ведь он без сучков… — А потом подойдет поближе и скажет: — Держись, казак, атаманом будешь! — И так сверкнет своими черными задорными глазами, что невольно подумаешь: такому человеку действительно сам черт не страшен. Вот бы таким родиться!

В конце января дивизион начал собираться в зимний лагерь. Морозы стояли лютые. И в такое время предстояло больше недели прожить в чистом поле. Костюков думал об этом выезде с трепетом в душе. Он боялся не трудностей, которые ему придется пережить, а того, что вдруг не выдержит этих трудностей, простынет, заболеет гриппом, станет обузой и окончательно подорвет свой авторитет. «Вот так сын героя», — скажут потом солдаты.

Накануне выезда у Костюкова появилась небольшая надежда на «спасение». По графику подошла его очередь дневалить, и он должен был остаться в казарме. Но майор Кулиш, посмотрев список внутреннего наряда, сказал старшине своим твердым голосом:

— Костюков поедет на учения. — Потом обратился к младшему сержанту Койшегулову: — Надо приучить его к трудностям походной жизни, привить ему вкус к нелегкому солдатскому труду. Приказом здесь ничего не сделаешь. Приказом можно заставить солдата долбить мерзлую землю, тащить пушку. А вот чтоб он делал все это с душой, понимал смысл и значение своего труда — тут надо поработать. И немало…

На другой день дивизион выехал на учения. С утра было тихо и морозно, но к вечеру, когда артиллеристы преодолели большой отрезок пути, подул восточный ветер, а потом зашумела такая пурга — свету белого не видно. Дорогу замело, машины застревали через каждые пять — десять минут. Уже в сумерках заехали в перелесок, стало потише, зато там было больше снегу и машины буксовали чаще. Костюков сначала нещадно мерз, но потом нашел чудесное средство от холода — работа, движение. Как начнешь бросать лопатой снег — и мороз нипочем, даже жарко становится. Стараясь согреться, он работал усердно, во всю свою силу, и так устал, что, когда заехали в лес и натянули палатки, сел около печки и не мог пошевелиться — как прикипел.

В палатку принесли солому, которую привезли сюда на автомашине для постелей, насобирали поблизости сучьев, затопили печку. Но соломы было очень мало, а дрова оказались сырыми и еле тлели. От промерзшей земли тянуло холодом, дым слепил глаза. Командир взвода распорядился, чтобы каждый позаботился о себе — принес на подстилку хвои и попутно насобирал сухих сучьев. Но солдаты до того устали, что не желали «заботиться о себе». Лежал недвижимо и Костюков. Тут уж не до удобств — лишь бы не трогали.

Его покой нарушил майор Кулиш.

— Что это у вас так скучно? — спросил он, войдя в палатку. — А где хвоя? Где сухие дрова? Почему до сих пор не выполнено приказание командира взвода?

Когда все воины разошлись за дровами и хвоей, майор Кулиш тихо сказал вошедшему командиру взвода:

— Надо потверже. Безволие командира губит солдата.

Принесли пахучей хвои и сухих дров, настелили высокие мягкие постели. Весело загудела печка, осветив палатку ярким трепещущим пламенем. Задымилась махорка. А где махорка — там и поговорка.

— Теперь перезимуем! — пошутил приободренный Костюков, укладываясь на мягком ложе из пахучей хвои.

— А идти, чай, не хотелось? — иронически спросил Дутов.

— Приказом подняли!

— Приказ — он, брат, не только от холода, от верной смерти спасает, — сказал Койшегулов. — Вы читали в газете, как один дивизион во время отхода в болотах застрял? Некоторые стали тягачи ожидать, а лейтенант приказал своей батарее пробиться — и баста. Ох и помучились они там! Грязь по колено, колеса пушек вязнут, а лейтенант на своем стоит: пробиться! Так и пробились. А под вечер как вдарит фашист по трясине! Он знал, куда бить. Досталось там тем, которые буксиры ожидали. А тем, кто выбрался, ветер в спину и ни одной царапины.

Разомлевшие в тепле воины стали дремать, а Костюков все думал про застрявший в болоте дивизион и про того настойчивого лейтенанта, который своей твердой волей спас батарею от гибели.

«Выходит, твердые руки командира — они, как щит, и от пули, и от снаряда сберегут», — подумал солдат. Да и твердыми-то они, пожалуй, только кажутся. Взять хотя бы сегодняшний случай. Жестковатыми показались ему слова майора насчет хвои, зато как мягко теперь лежать на ней! Холодным показался упрек насчет сырых дров, зато как тепло, светло и уютно стало в палатке!

С учений красноармеец Костюков вернулся очень усталый, но бодрый и довольный. Он выдержал испытание, не заболел, не подвел батарею! Вечером, примостившись у тумбочки, написал домой бодрое письмо, сообщил, что здоровье становится у него все крепче, аппетит, о котором так беспокоилась всегда мамаша, теперь даже выше нормы.

Перед майскими праздниками дивизион подводил итоги зимней учебы. Майор Кулиш подробно говорил, чего достигли орудийные расчеты и чего надо еще достичь, говорил о передовиках учебы и об отстающих. Дойдя до Костюкова, сказал:

— Красноармеец Костюков за эту зиму сделал широкий, твердый шаг вперед и стал крепким середняком. Особенно меня радуют его заметные успехи по физической подготовке. Еще один шаг — и он догонит своего батьку. Вчера я получил от его отца письмо — с праздником поздравляет всех нас. И между прочим сообщает, что теперь он командует орудийным расчетом и стал кавалером ордена Славы. Интересуется успехами сына. Думаю, что сын не подведет отца. За зиму он добре прокалился на сорокаградусных морозах. Теперь наступает лето. Поджарит его знойное солнце, промоют на четыре ряда дожди и выйдет из него настоящий солдат!

Началась пора летней учебы — солдатская страда: пора пыльных походов, жарких учений. Дивизион с утра выходил на учебное поле или спешил в спортгородок, на винт-полигон. После обеда артиллеристы снова выкатывали свои пушки, снова тащили их на огневые позиции, копали окопы, глубокие траншеи, маскировали их дерном.

Упарившись за день у пушки, Владимир Костюков бежал вечером к турнику, брусьям. Почувствовав с некоторых пор в себе силенку, он понял, что стоит на правильном пути, и начал настойчиво тренироваться. Командир, проходя через спортгородок, всякий раз полушутя спрашивал:

— Ну как? Получается?

— Получается! — не то восторженно, не то удивленно отвечал солдат, выполняя на турнике сложные упражнения.

«Получалось» не всегда. Не один еще раз он, пробираясь по пути к мастерству, поскальзывался, срывался и потом снова поднимался и слова карабкался вверх, вперед.

Осенью дивизион выехал на боевые стрельбы. Стояла ненастная погода. Ливневые дожди размыли дороги, превратили низины в вязкие болота. То и дело застревали в грязи орудия, и артиллеристам приходилось вытягивать их из глубоких колдобин, тащить на себе. Особенно тяжело было преодолевать залитую водой пойму небольшой речушки. Колеса орудий тонули в липкой грязи, обессилевшие лошади падали. Командир дивизиона вызвал трактор, но ждать его не было времени: на полигон приказали прибыть не позже двенадцати ноль-ноль.

Досталось в тот день артиллеристам. Костюков до того устал, что не мог пошевелиться. Сел на лафет завязшего орудия и сказал, тяжело дыша:

— Чего зря мучаемся? Мы же не верблюды. Вот придет трактор и вытащит.

Койшегулов покачал головой и сказал с укоризной:

— Да был однажды такой случай на фронте. Одна батарея тягач поджидала, чтобы вытянуть из болота пушки. А когда тягач пришел — уже вытаскивать некого было. Да я же вам рассказывал. Ну и память у вас!

Костюков опустил голову — застыдился оттого, что так скоро забыл про печальный случай, о котором рассказывал сержант во время зимнего выезда.

Выбравшись из вязкой поймы, дивизион направился длинной колонной к полигону. Лошади тянули по скользкой дороге вымазанные в грязи орудия, по обочине шагали артиллеристы из взводов управления. Навстречу дул сильный порывистый ветер, трепал мокрые полы солдатских шинелей, шумел в придорожных кустах. Иногда кто-нибудь отставал, но, почувствовав на себе строгий взгляд командира, ускорял шаг, догонял товарищей.

Объезжая на коне растянувшуюся колонну, майор Кулиш вдруг увидел странную картину. Рослый краснощекий солдат Прокопьев шел почему-то без карабина и вещевого мешка, а шагавший с ним рядом Костюков нес два карабина. «Взаимная выручка. Заботу проявляет», — догадался майор и едва заметно улыбнулся. Давно ли самого Костюкова тянули на буксире… И вот он уже сам выручает товарища.

Майор всячески воспитывал и поощрял у подчиненных чувство взаимной выручки, но при этом всегда предостерегал от крайностей, чтобы выручка не переходила в излишнюю опеку, которая губит солдата, подрывает в нем веру в собственные силы. Нужна ли сейчас выручка красноармейцу Прокопьеву?

Прокопьев в дивизион пришел недавно. До этого служил ездовым в хозяйственном взводе, частенько отрывался от подразделения, и это чувствовалось теперь на каждом шагу, в каждом его поступке. Подозвав к себе и «шефа» и «подшефного», Кулиш спросил:

— Зачем это понадобилось?

— Он устал. По фронтовому закону… — начал объяснять Костюков.

— В этом нет никакой нужды. Зачем вы унижаете товарища? Он сам способен гору свернуть.

Костюков передал Прокопьеву его ношу, и они направились к колонне. Глядя им вслед, майор ободряюще крикнул:

— Шире шаг!

К полудню дивизион прибыл на полигон. Заработали саперные лопаты. Надо было скорее оборудовать огневые позиции, вырыть окопы для укрытия. Костюков настойчиво долбил каменистый грунт, выбрасывая на поверхность комья земли и тяжелые серые камни. Лицо у него покрылось потом. Ему хотелось быстрее всех вырыть окоп, по чем глубже он копал, тем больше уставал. Грунт становился все тверже и тверже. А тут еще надоедливый ветер слепил глаза, бросал в лицо землю.

Когда огневые позиции были полностью оборудованы, сделали перекур. Во время разговора наводчик Дутов мечтательно сказал:

— Отдохнуть бы теперь, ребята, минут сто двадцать, а то и все триста шестьдесят. Ведь стрельба требует твердой руки, верного глаза. А мы все трясемся с устатку, как в лихоманке. Откуда взять точность?

— Хорошее пожелание! — поддержал его появившийся у орудия майор Кулиш. — Но вот в чем загвоздка: на войне стреляют не всегда, когда захочется, а тогда, когда надо. Ясно? — иронически спросил он и, согнав с лица приметную улыбку, громко скомандовал: — По местам! Приготовиться к стрельбам!

Дивизион майора Кулиша получил на стрельбах отличную оценку.

К Октябрьским праздникам красноармеец Владимир Костюков уже стал круглым отличником боевой и политической подготовки. Его сфотографировали у развернутого Знамени полка. Вручив на память солдату карточку, командир сказал:

— Пошлите ее отцу. Пусть порадуется гвардеец!

Он пожал воину сильную жилистую руку, с гордостью оглядел его. Это был уже не тот сутулый бледнолицый юноша, что докладывал ему когда-то о прибытии в дивизион. Перед майором стоял стройный, подтянутый солдат с широкой грудью и округленными плечами, в которых чувствовались сила и ловкость. От его смуглого, обветренного лица веяло здоровьем, энергией. Именно таким хотел видеть майор наследника боевой славы, ведя его твердой рукой через все заторы нелегкой солдатской жизни.

Эту белокурую ясноглазую девушку в авиационном полку называли Уралочкой, потому что приехала она сюда из уральского городка. Она была самой веселой летчицей во всей эскадрилье. Даже в очень трудные минуты не падала духом, ободряла подруг:

— Не горюйте, девчонки. Придет и на нашу улицу праздник. Закончится война, снимем мы кирзовые сапоги и наденем самые модные туфли, сбросим куртки и комбинезоны и нарядимся в длинные-предлинные платья. Ох и потанцуем в честь нашей победы! Небу будет жарко!

Хорошо воевала Уралочка, заслужила несколько государственных наград. А потом случилась беда. Эскадрилья бомбила железнодорожный узел и попала под огонь фашистских зениток. Загорелся бензиновый бак, зачадил комбинезон. Раздуваемое ветром пламя обжигало руки, лицо. Самолет с трудом дотянул до леса. Обожженная, израненная летчица, к великому счастью, попала в партизанский лагерь. Оттуда ее переправили на Большую землю.

В военном госпитале объявили суровый приговор: небо для нее закрыто навсегда. Вместо штурвала — костыли. Холодной зимой приехала она в свой городок, в родительский дом. «Что теперь делать? Как мстить за исковерканную жизнь, за погубленную молодость?» — раздумывала она длинными зимними ночами, обливая слезами подушку.

И она нашла способ мстить врагам: пошла на военный завод делать оружие для фронта. Когда позволяло время, писала короткие записки и вкладывала их в магазины автоматов. В этих записках она призывала бойцов беспощадно громить захватчиков, очищать нашу землю от фашистской чумы.

Один из таких автоматов с запиской-наказом попал в забайкальский приграничный полк, в роту связи. Записку обнаружил при осмотре нового, только что поступившего оружия старшина роты Федосий Бандура и отнес вместе с автоматом в ротную канцелярию, где в это время находились командир роты капитан Дроботов и замполит лейтенант Ивушкин. Прочитав записку, они решили ознакомить с нею всю роту и послать ответное письмо на военный завод. Потом стали обсуждать, кому же вручить это, можно сказать, именное почетное оружие.

— Я предлагаю вручить автомат лучшему отличнику роты ефрейтору Гудову, — сказал старшина. — Достоин по всем статьям.

Лейтенант Ивушкин долго молчал, о чем-то раздумывая, потом сказал:

— В этой записке большой агитационный заряд, и мы должны использовать его в полную силу. Предлагаю вручить автомат нашему ротному запевале Олесю Габаю.

— Беззаботному, расхлябанному Габаю почетное оружие? — удивился старшина. — Да вы что — смеетесь?

— А почему бы и нет? — ответил вопросом на вопрос замполит. — Парень он неплохой. А поет как! Заслушаешься! Так может петь только человек с хорошей душой. Правда, серьезности ему действительно не хватает. Но отличником он вполне может быть. Приказом этого, конечно, не сделаешь. Тут надо другое… Надо затронуть его сердце, разбудить душу. Я думаю, что записка от бывшей летчицы заставит его призадуматься над своим поведением.

Капитан Дроботов поглядел на замполита, потом перевел взгляд на старшину и, качнув головой, сказал:

— А ведь лейтенант дело говорит. Гудов у нас и так отличник. Надо нам других подтягивать.

— Возможно, я ошибаюсь, — с обидой в голосе пробурчал старшина, — чего-то недопонимаю. Наверно, устарел. Собирался после войны на сверхсрочную остаться. Но, пожалуй, не стоит. Поеду в свою Линовку сады разводить. — Он тяжело вздохнул и вышел из землянки.

Под вечер выстроили роту. Лейтенант Ивушкин вышел из каптерки и стал перед строем. В руках у него был новенький вороненый автомат с круглым магазином — пистолет-пулемет конструктора Шпагина. Лейтенант окинул строй взглядом, негромко заговорил глуховатым голосом:

— Товарищи! В наш полк поступила большая партия вот таких автоматов. Это великолепное боевое оружие. Как видите, оружейники все силы отдают для победы. Несколько автоматов получила и наша рота. В одном из них мы обнаружили записку. — Замполит показал всем небольшой тетрадочный листок. — Вот что в ней написано: «Дорогой мой неведомый друг! Своими искалеченными в бою, обожженными в огне руками я сделала тебе этот автомат. Бей беспощадно гитлеровских захватчиков. Мсти за муки и страдания нашего народа. Мсти за мои раны, за мои слезы, за мою кровь. Мсти за почерневшие от ненависти сердца. Мсти за все, за все! Желаю тебе большого солдатского счастья и больших удач в бою! Бывшая военная летчица Тося Филимонова. Почтовый ящик 74386». — Замполит сделал небольшую паузу и уже громче, с накалом продолжал: — Израненная, искалеченная девушка пришла на завод, чтобы делать для нас автоматы. Нелегко стоять смену у станка, но она трудится. Так можем ли мы учиться вполсилы, если наши отцы, матери, сестры отдают для победы все, на что только способны! Имеем ли мы право учиться вполсилы, если Родина дает нам все, чтобы победить врага! — Лейтенант прошел вдоль строя и, остановившись на левом фланге, продолжал: — Каждый боец нашей роты может и обязан стать отличником боевой и политической подготовки. Может и должен стать отличником и красноармеец Габай.

Сказав это, Ивушкин приказал солдату выйти из строя. Габай широко шагнул вперед, громко топнул каблуком, небрежно повернулся и, высоко подняв голову, чуть заметно улыбнулся, как бы говоря стоявшим перед ним товарищам: «Это дело для нас знакомое. Можете прорабатывать…» Да, он был вполне уверен, что его сейчас начнут упрекать за то, что опоздал в строй или за посредственную оценку по физкультуре. А может быть, за грязный подворотничок или оторванную пуговицу. К этим упрекам и нотациям он уже настолько привык, что у него против них, как выразился однажды старшина, «выработался иммунитет». Весь его вид как бы говорил: «Давайте, давайте, воспитывайте, если времени не жалко!»

Но замполит вдруг сказал:

— Этот автомат мы решили вручить нашему замечательному ротному запевале и будущему отличнику Олесю Габаю. Думаю, что он оправдает наше доверие. Ведь запевала должен быть запевалой в любом хорошем деле.

Замполит подошел к Габаю и вручил ему автомат. Растерявшийся солдат с недоумением взял оружие, вопросительно поглядел на лейтенанта. Он подумал, что произошла какая-то ошибка или розыгрыш. Лицо у запевалы густо покраснело, на лбу выступил пот. Он попробовал было улыбнуться, но губы не слушались. В землянке, где была построена рота, стало душно, чаще затикали ходики, громко выстукивая над самым ухом.

Когда прозвучала команда «Разойдись!», Габай еще несколько секунд стоял на своем месте, потом медленно, в раздумье, пошел в угол казармы. Ему не хотелось ни с кем говорить, а тем более шутить, как делал это всегда. В нем росло какое-то неприятное чувство: будто он кого-то обманул.

Обмана и фальши Габай не выносил. Если опаздывал в строй — никогда не сгибался, чтобы встать незамеченным, шел во весь рост. Если нарушал дисциплину — не прятался за спины товарищей, признавался в открытую. А тут получалось так, будто он выдал себя за кого-то другого, скрыв свои недостатки.

В конце недели Габай по совету Ивушкина написал бывшей летчице письмо, в котором поблагодарил ее за прекрасный подарок и заверил, что будет беречь его как зеницу ока. Больше писать ему было нечего: фашистов бить не имеет возможности, а отличных успехов в учебе не достиг — хвалиться нечем. Отдав почтальону солдатский треугольничек, ротный запевала загрустил еще больше: все думал, как выйти из создавшегося положения, жалел замполита. Сколько в роте замечательных ребят, а замполит по молодости лет допустил такую оплошность — оказал честь не тому, кому следует.

Олесь невольно замечал, что солдаты стали относиться к нему суховато, сдержанно, давая понять, что начальство чтит его не по заслугам. Однажды, входя в казарму, он услышал знакомый голос ефрейтора Гудова:

— Ребята, давайте споем. Вон за песню какие подарки раздают!

Чтобы избежать подобных колкостей, Олесь стал внимательнее следить за внешностью, проворнее действовать на занятиях. Как же отставать от товарищей с именным автоматом в руках!

Примерно через месяц Габай получил от бывшей летчицы Тоси Филимоновой ответное письмо. Она рассказывала об успехах своей бригады, о счастье, которое приносит ей труд.

«…Когда фашисты подбили мой самолет, то, наверно, поминали меня, проклятые, за упокой. А я живу, да еще как! Работа кипит, и не надо мне ни отдыха, ни покоя. Идут мои новенькие автоматики на фронт и мстят врагу свинцовыми пулями. Родные мои! Как я хочу, чтобы каждая моя машина несла смерть врагу. Дорогие мои, берегите, изучайте наши машины, сумейте вовремя исправить. Любите их так, как любила я когда-то свой самолет. Я получаю сотни писем от бойцов. Они пишут мне о своих боевых делах, о своих думках. Пишите и вы мне, как овладеете оружием. Если вы еще в запасной части, пишите о своих успехах в боевой и политической подготовке, если уже воюете — докладывайте, как бьете проклятых из наших автоматов».

Прочитав письмо, Олесь решил начистоту поговорить с замполитом роты. После ужина он увидел его около штабной землянки и сказал сдавленным от волнения голосом:

— Товарищ лейтенант, пора исправлять ошибку. Я больше не могу так.

— Какую ошибку? — не понял Ивушкин.

— Ну насчет автомата. Вы же мне его по ошибке дали. Чего зря волынку тянуть? Сегодня получил от нее письмо. Просит написать про успехи. А что я ей напишу?

— Письмо получили? — обрадовался Ивушкин. — Это очень хорошо. Пойдемте в мою землянку. Все ушли в кино. Вот мы с вами и почитаем, что она пишет. Да еще песню с вами споем.

— Мне теперь не до песен.

— Что вы так приуныли? — Лейтенант поднял к небу глаза, как-то приятно прищурился и с удивительным наслаждением воскликнул: — А погодка-то, погодка какая! Чуете ли вы весну, красноармеец Габай? Неужели не чувствуете?

Над военным городком спускались сумерки. Чуть-чуть подмораживало. С крыши штабного автобуса падали редкие капли, точно старались разбудить дремавшую землю.

Минут пять спустя они уже были в землянке лейтенанта. Олесь с интересом рассматривал стоявшие на этажерке книги, висевшие на стене карты. Узнал, что замполит, оказывается, сегодня тоже получил письмо от заводских девчат — подруг летчицы.

Лейтенант снял китель, сел на табуретку. На нем была майка, такая же голубая, как его глаза. На лоб спадали светлые волосы, расчесанные на косой пробор. Быстро прочитав письмо, Ивушкин весело воскликнул:

— Великолепное письмо! Молодец летчица!

— Письмо-то хорошее, да что на него мне отвечать? — сказал, запинаясь, Олесь. — Про боевую и политическую подготовку спрашивает. Одним словом, подвел я вас. Надо завтра же передавать автомат Гудову.

— Да, Гудову есть что рассказать и про боевую и про политическую. Круглый отличник! Не то что некоторые… Но как же нам поправить дело? Отобрать у вас автомат и передать Гудову? Но что же мы летчице скажем? Напишем, что вначале ее автомат попал в руки одному разгильдяю, а потом мы его передали достойному воину? Это же не годится. Что же на заводе подумают про наш полк? Нет, тут надо придумать что-то другое. У вас теперь один выход — догонять Гудова.

— Легко сказать…

— Что? Не осилите? Мне кажется, что у вас вся беда в том, что вы никак не можете осознать, где вы служите. Вы же связист, а связь — всему голова. Без связи невозможно выиграть ни одного боя. Если полк — это богатырь, то связь — его нервы. Вам приходилось видеть человека, у которого не действует рука? Рука как рука: мускулы, пальцы, — все на своем месте, а не действует, висит вот так плетью. В чем причина? Нерв испорчен, связи нет. Любой богатырь без связи немощь, инвалид.

Лейтенант помолчал, посмотрел на потемневшее окно и как бы про себя сказал:

— Вы слышали о подвиге сталинградского связиста Дубова? В бою он получил задание восстановить порванную связь. Тяжело раненный осколком снаряда, он истекал кровью. Но, умирая, сжал зубами концы провода и восстановил связь. Помог выиграть бой.

Ивушкин помолчал, прошелся по землянке и, остановившись напротив Габая, сказал:

— Вы говорите, я ошибся в вас, дал промашку. А может быть, вы ошибаетесь в себе, не верите в свои силы. Вы думаете, все герои и отличники учебы — люди из особого теста, недосягаемые для простых смертных? Ничего подобного. Они такие же, как все. Только у них упорства да старания побольше.

Они проговорили до вечерней поверки. Прощаясь с Габаем, лейтенант сказал:

— Скоро у нас будут ответственные учения. Порадуйте летчицу и докажите, что я не ошибся в вас. Тогда отпадет надобность отбирать у вас автомат и передавать его Гудову.

Быстро бежало время. Подошла пора учений. Всю неделю стояла хорошая погода. А потом вдруг подул ветер, погнал по полю серые клубки перекати-поля. Частые стремительные струйки дождя с шипением пронеслись по взъерошенной придорожной траве и пошли, пошли игристыми волнами в мутную даль, к Оленьему Рогу.

Капитан Дроботов быстро вошел в палатку и, сдвинув на затылок капюшон, с которого ручьями стекала вода, проговорил:

— Нужна еще одна линия связи к Оленьему Рогу. Красноармеец Габай, назначаю вас начальником направления.

Наступила тишина. Капитан оглядел вставшего перед ним сероглазого веснушчатого солдата, перевел взгляд на лейтенанта Ивушкина, точно спрашивая его, не рано ли он дает связисту столь ответственное задание.

— О выполнении доложить мне в пятнадцать ноль-ноль, — уже на ходу сказал капитан старшине и пошел вместе с лейтенантом к сопке, где его ждал мотоцикл.

Старшина Бандура ушам своим не поверил, когда услышал, что такое важное задание ротный доверяет Габаю — тому самому солдату, из которого, по его мнению, сделать настоящего связиста так же трудно, как из него, старшины Бандуры, оперного певца.

Но приказ есть приказ. Бандура дал Габаю в напарники расторопного крепыша Макеева и, отправив связистов в путь, призадумался. В туго натянутый брезент палатки настойчиво хлестал дождь, где-то рядом журчал полноводный ручей.

Старшина Бандура невзлюбил Габая с первых дней службы, невзлюбил за легкое отношение к учебе. Военная служба — дело серьезное, а у Габая то песенка, то шуточка. Спросил его старшина как-то про устав, а он ему в ответ: «Я академии не проходил… — И, чтобы посмешить товарищей, добавил, коснувшись ладонью лба: — Каптерка у меня маловата для этого дела…»

Правда, в последнее время Габай стал как будто посерьезнее, но ему еще, по мнению старшины, далеко до того, чтоб выполнять такие важные задания на ответственных учениях. Ведь заканчивалось лагерное лето, по всему соединению уже пронеслась весть о хорошей стрельбе артиллеристов, о славных делах стрелков, саперов. А связисты что ж — не достойны похвалы? Большие надежды старшина возлагал на учения. И вот опять подвернулся этот беззаботный солдат.

«Завалит Габай, — подумал старшина. — Как пить дать, завалит. И тогда роте не получить отличную оценку».

Старшина хорошо понимал, на какое важное задание послали Олеся Габая.

Может быть, командиру надо сейчас же отдать приказ открыть по «противнику» огонь, а связи нет. А этот вертопрах Габай сидит, поди, где-нибудь под кустом и орет во все горло «Распрягайте, хлопцы, копий да лягайте опочивать». Пропоет, бездельник, отличную оценку, подведет под монастырь всю роту.

Пока старшина переживал да сокрушался, до предела уставшие и до последней нитки промокшие связисты спешили к Оленьему Рогу.

Раскисшая земля уже не впитывала воду, она стояла лужами в низинах, сбегала ручьями с пригорков. Солдаты то и дело проваливались в колдобины, натыкались на камни и тарбаганьи поры, падали, но тут же поднимались и бежали снова.

Габай с тяжелой катушкой за спиной бежал впереди и, поминутно смахивая с лица дождевую воду, старался разгадать, почему же все-таки именно ему, а не кому-нибудь другому дали такое ответственное задание? Взвесив все, он пришел к выводу; сделали это, чтобы изучить его окончательно, показать замполиту, какую глупость он допустил, вручив Габаю именной автомат. Вот не выполнит Олесь в срок ответственное задание, и тогда скажет командир роты замполиту: «О людях, дружище, надо судить не по песням, а по делам».

Преодолев глинистый взлобок, добрались до косматой сопки Олений Рог. Наконец-то все трудности позади. Но где же командный пункт?

Несколько минут связисты ходили у подножия сопки, тщетно пытаясь отыскать палатку, автомашину или оружие, но на вымытой дождем траве не было никаких следов. Габай надел последнюю восьмерку на сломанную ветвь орешника, сиял с уставшего плеча аппарат и, подключив к нему конец кабеля, проверил линию: она работала. Из штаба сообщили, что дивизион обогнул Олений Рог с востока и вышел на южный склон сопки.

Новость ошеломила связистов. «Что же делать? — тревожно подумал Габай. — До дивизиона — не менее двух километров, а запасного кабеля у них одна шпуля — восемьсот метров». Солдат с неприязнью посмотрел на косматую сопку, которая отрезала им путь к цели. Бежать назад за кабелем? Но для этого потребуется не менее получаса. Тогда они не уложатся в срок. Правда, причина уважительная. При чем же связист, если у него кончается кабель? Но ведь дивизион без связи теряет всякую силу. Ему нельзя передать приказ, он как бы парализован. Олесь вспомнил слова лейтенанта Ивушкина: «Рука как рука — мускулы, пальцы; все на месте, а без нервов не действует, висит плетью…»

Шли драгоценные секунды. «А что, если рвануть напрямик?» — мелькнула в голове мысль. Ее, кажется, угадал напарник, и солдаты, не сговариваясь, бросились на крутой склон сопки Косматой.

В первую же минуту они почувствовали, как трудно штурмовать ставшее на их пути препятствие. Склон был густо покрыт мелколесьем, а выше — вязкая глина. Дождь превратил ее в серую массу, которая разъезжалась от малейшего прикосновения.

Чтобы преодолеть скользкую крутизну, Макееву пришлось лечь на ветви, упереться в серый валун, а Габай, добравшись до его головы, встал ему на плечи и, хватаясь за кусты, полез выше.

У старой сосны он упал. Потом упал еще раз и скатился в кусты орешника. «Может быть, все-таки сбегать за кабелем?» — мелькнула мысль, но ее тут же заглушили слова командира: «К пятнадцати ноль-ноль».

Олесь поднялся и, схватив обеими руками лозину, которую пригнул ему сверху Макеев, стал карабкаться выше. В лицо ему хлестали мокрые ветки. Сучки задевали за гимнастерку, путались под ногами, шиповник больно колол руки. Но солдат уже не оглядывался назад… Он молча спорил сам с собой: «А разве легче было тому сталинградскому связисту, который сжимал зубами концы провода? А разве легче было израненной, обожженной летчице, которая делала мне автомат».

Минут через двадцать они перевалили через Олений Рог и сбежали по южному склону вниз.

У подножия сопки стоял у мотоцикла лейтенант Ивушкин и, поглядывая на часы, поджидал связистов. Запыхавшийся Габай подбежал к лейтенанту, объяснил, что кончилась катушка, и, оставив станок и телефонный аппарат, побежал к артиллеристам одолжить провод. Ивушкин включил аппарат в линию, повернул ручку и вдруг услышал голос старшины Бандуры.

— Я спрашиваю, положено или не положено выполнять к сроку приказания? — гремел старшина, не зная еще, с кем говорит. — Ну что я доложу командиру?

— Доложите капитану Дроботову, что связь обеспечена, — сказал лейтенант. — Приказ выполнили точно в срок.

— Это кто? Это вы, товарищ лейтенант? — растерянно спросил Бандура.

— И еще передайте на все точки, что красноармеец Олесь Габай, попав в трудное положение, не растерялся, преодолел сопку Косматую и в считанные минуты оказался на южном склоне.

— Что вы говорите? — обрадованно воскликнул старшина. — А я из-за него хотел уволиться после войны.

— И ехать в Липовку садовничать?.. — продолжил Ивушкин.

— Совершенно точно…

— Не советую спешить, — проговорил Ивушкин. — А вдруг не возьмут в садовники? Ведь садовник — человек особенный. Иной, к примеру, увидит куст — и ну корчевать его «в общем и целом». А хороший садовник как сделает? Он ненужный бурьян расчистит, найдет хороший росток…

— Чую, чую, в чей огород камешки кидаете, — догадался Бандура. — Урок усвоен, спасибо…

Подбежал с проводом Олесь, в один миг срастил кабель и, подхватив аппарат, пустился что было сил к штабной палатке. Макеев следом маскировал линию.

Дождь перестал так же внезапно, как и начался. Посветлело небо. По всему склону сопки Косматой ярко зазеленели травы, на листьях кустов янтарем засветились дождевые капли. Олесь вышел из штабной палатки артиллерийского дивизиона и направился к лейтенанту Ивушкину. От усталости его покачивало. Промокшая до нитки гимнастерка сдавливала плечи, в сапогах хлюпала вода. Но его бодрила удача: связь дана точно в срок. Из штаба уже доносились позывные, отрывистые команды, приказания. «Рука набирает силу», — подумал он и удовлетворенно улыбнулся.

— Ну а теперь сушить ноги, — сказал Ивушкин и поглядел на небо, где заливался жаворонок. — Тоже сушит перышки…

Замполит был доволен, что помог солдату почувствовать свое назначение. Лейтенант допускал, что, может быть, и еще придется немало положить труда, употребить и строгий приказ, и горячий призыв, и теплое слово. Но он твердо верил в успех. Будет в войсках Забайкальского фронта еще один отличник. Обязательно будет! Найденный росток уже потянулся вверх, как тянется вверх буйная зелень, омытая дождем, пригретая теплым солнцем.

Танкисты Михеевы появились в рядах Красной Армии в тридцатых годах, когда японцы, захватив Маньчжурию, стали беспокоить наши восточные границы. Почуяв недоброе, ульяновский колхозник Дмитрий Федорович Михеев написал на Восток Василию Константиновичу Блюхеру письмо, в котором наказывал зорко оберегать восточные рубежи Родины и одновременно просил командующего ОКДВА взять под свое начало трех его старших сыновей, определить их на службу в один танк. И чтоб стоял этот танк на государственной границе — на самом опасном месте.

Желание отца было удовлетворено. Так появился михеевский танковый экипаж. Командиром стал старший брат Павел. За рычаги сел бывший колхозный тракторист Федор. Третий брат, Иван, стал мотористом. Сам Дмитрий Иванович тоже переселился за Байкал. «Чтоб способнее было наставлять сыновей».

А линию братья Михеевы взяли правильную. Отслужив срочную службу, пошли в военное танковое училище. Позже туда же поступили еще два подросших брата — Виктор и Владимир. Перед войной была создана михеевская танковая рота. Командиром ее стал Виктор Михеев. Павла назначили заместителем. Федор, Владимир и Иван командовали взводами.

Отважно сражалась михеевская рота на фронтах Великой Отечественной войны. Дралась в Белоруссии и на Украине. Разила захватчиков сокрушительным огнем в донских степях и на днепровских переправах, давила их гусеницами в степных оврагах и на железнодорожных разъездах. Тяжелыми были те кровавые оборонительные бои. Танкисты бросались на вражеские стальные клинья, но, не выдержав натиска превосходящих сил, откатывались назад.

Осенью незабываемого сорок первого года в роту пришло печальное письмо — отец сообщал о геройской гибели сына Александра — комиссара части, — проклинал гитлеровских разбойников, звал сыновей к мести.

В ту памятную ночь танковый полк вместе с пехотой занял оборону в перелеске под украинским хутором Яров. Для того чтобы гитлеровцы не обошли опорный пункт с юга, командир полка послал михеевскую роту в засаду на южную окраину перелеска, где проходила проселочная дорога. Несколько часов рота, замаскировавшись, простояла в засаде. А на рассвете на дороге появилась колонна фашистских танков. Она спешила, шла на предельной скорости. Для безопасности гитлеровцы сделали по перелеску несколько безответных выстрелов и, не останавливаясь, пошли дальше. Когда колонна вышла напротив перелеска, командир роты лейтенант Виктор Михеев крикнул:

— За брата, огонь!

Грянул мощный залп. Все танковые пушки ударили по вражеской колонне. Верно посланные снаряды рвали гусеницы, корежили уязвимую бортовую сталь. Запылали баки с горючим, черно-синим дымом охватило колонну. Гитлеровцы выскакивали из машин, падали в придорожную траву, чтобы укрыться от смерти. Когда несколько уцелевших задних машин повернули вспять, командир роты скомандовал:

— В атаку!

Точно подхваченные ураганом, танки ринулись вперед. Они давили гусеницами укрывшихся в траве гитлеровцев, крушили метким огнем отходящие вражеские машины. Не многим фашистам удалось уцелеть в этой яростной схватке.

Дивизионная газета писала тогда о братьях Михеевых: «Лица их покрылись неистребимым загаром, руки огрубели, почернели в трудные и тяжелые месяцы испытаний на Украине. Братья Михеевы закалились в огне этих испытаний. Они были железными людьми, а стали стальными».

В тревожные дни, когда михеевская рота сражалась под Сталинградом, на Востоке постигали нелегкую военную науку еще три танкиста Михеевых. Учились упорно, настойчиво, чтобы скорее прийти на помощь своим братьям на Западе.

С командиром танкового батальона подполковником Михеевым мы встретились перед большими тактическими учениями. Это был широкоплечий коренастый офицер с широкими угловатыми челюстями и узкими зоркими глазами. Говорил он спокойно, неторопливо, и было даже странно: предстоял ответственный момент в жизни батальона — нелегкие учения, а он вроде бы и не чувствовал этого — не суетился, не повышал голоса, не гонял посыльных, как будто шел обычный учебный день. На вопрос, все ли готово к выезду в район сосредоточения, он как-то неопределенно пожал плечами, скупо улыбнулся и сказал:

— Если все нормально, танк должен ходить сам, без буксира и толкачей. Значит, сам должен двигаться и батальон, без понуканий и подстегивания.

О боевой подготовке батальона, о методике обучения и воспитания говорил обстоятельно, со знанием дела:

— Сколотить батальон в единый боевой организм — дело трудное. Ведь сколько людей, столько характеров, наклонностей и привычек! Надо, чтобы люди притерлись друг к другу, спаялись накрепко, слились в одно целое. Растопыренными пальцами врага не собьешь. Туго сжатый кулак нужен. Чтобы один за всех и все за одного. Чтобы каждый чувствовал себя частью целого и болел за успехи товарища не меньше, чем за свои.

В каждом слове комбата сквозило: батальон живет по законам войскового товарищества. В прошлом некоторые экипажи из-за слабой натренированности не смогли получить высокую оценку по стрельбе. Это встревожило весь батальон. Командир роты капитан Александриков, как и другие офицеры, начал отыскивать причины неудачи и пришел к выводу, что необходимо изменить метод проведения танкострелковых тренировок. «Надо сделать так, чтобы взвод всегда располагался компактно», — подчеркнул он и начал проводить танкострелковые тренировки по-новому.

Экипажи стали отрабатывать упражнения повзводно, меняясь учебными местами внутри взвода. Закапчивает взвод заниматься на одних учебных местах — переходит на другие, никогда не рассыпаясь, всегда сохраняя свою организационную силу. Это была полезная методическая находка. Но дело не столько в ней, сколько в том, что офицер сразу же позаботился, чтобы его методом воспользовались все командиры рот и взводов. Теперь танкострелковые тренировки по такому методу проводят во всем батальоне.

Так поступают и другие танкисты. Научился, к примеру, старший лейтенант Клюев отлично готовить вкладные стволики — и уже спешит помочь товарищам. Сделал старший лейтенант Казначеев любопытное приспособление для определения ночью продолжительности коротких остановок танка — и новинка пошла по всем подразделениям. В батальоне стало правилом: если человек потерпел неудачу — непременно помочь ему. Но коли проштрафился — не жди сочувствия.

Вечером подполковник Михеев собрал командный состав, чтобы дать последнее напутствие перед учениями, рассказать о задачах, которые поставлены перед батальоном, о трудностях, которые могут встать перед танкистами, о том, как преодолеть их. Все это он говорил официально, с трибуны. А потом сел за стол и, оглядев подчиненных, сказал:

— А главное, товарищи танкисты, не забывайте нашего главного закона — поддерживай товарища, а он поддержит тебя. Боевая спайка — вот что необходимо для успеха. — Подполковник достал из кармана конверт, извлек из него густо исписанный лист бумаги и газетную вырезку, вложенную в него. — С фронта получил, от брата Федора, — пояснил он и зачитал небольшую заметку о том, как в одном бою лейтенант Сочков спас экипаж Федора Михеева от явной гибели.

Танкисты вместе с пехотой дрались за плацдарм на берегу реки. Фашистское штурмовое орудие «фердинанд», стоявшее в конце обрывистого оврага, выходившего к реке, сильно мешало продвижению танков. Стоило кому-либо выдвинуться вперед, как его тут же настигал вражеский снаряд. Лишь одному танку, которым командовал лейтенант Юрий Сочков, удалось пробиться сквозь огонь врага. Танк рванулся на предельной скорости к вражескому орудию, но рядом грохнул снаряд, и машина отважного танкиста загорелась. Вот-вот взорвутся снаряды. Надо скорее бить по «фердинанду». Но фашистская самоходка стояла под самым обрывом, туда никак нельзя было направить снаряд. Коммунист Сочков сделал все, что мог для спасения товарищей, — направил свой танк к самому краю обрыва и рухнул горящей массой вниз на «фердинанд». Враг замолчал. Путь михеевцам был открыт…

Потом комбат взял в руки письмо от брата. Федор писал ему о том, как михеевская рота неделю спустя отблагодарила своих спасителей. Это было под Харьковом. Два танка из взвода, которым командовал Сочков, были посланы в разведку и попали в западню. Надо было спасать танкистов. Михеевцы бросились в гущу боя. Холмистая местность позволила подойти совсем близко. Танк Федора выскочил на бугор и со второго выстрела поджег вражескую машину. Но в это время из оврага вынырнул еще один фашистский танк, зашел в подлесок и взялся палить по нашим попавшим в западню машинам. Медлить нельзя было ни минуты. Над товарищами нависла смертельная опасность.

— Огонь! — скомандовал Федор.

Но выстрелить пушка не успела. По броне грохнули один за другим два снаряда. Заклинило башню, свалился замертво механик-водитель. Что делать? Как выручить товарищей?

Решение пришло само собой. Федор сел за рычаги и на предельной скорости ринулся вперед. Дым застилал глаза, но он же и позволил ему подойти к цели. С разбега Михеев ударил фашистский танк в правый борт, опрокинул его на дно оврага. Жизнь товарищей была спасена.

Закончив рассказ, подполковник помолчал, потом коротко заключил:

— Вот это и есть войсковое товарищество, без которого невозможно победить врага.

Утром батальон вышел на тактические учения. Перед ним была поставлена задача переправиться через реку, захватить плацдарм и удерживать его до подхода главных сил.

В голубую высь утреннего неба взлетела ракета, и бугристый берег реки мгновенно ожил. Из укрытия, траншей, из прибрежных кустов устремились к переправе танки и цепочки автоматчиков. Зеркальная гладь реки, окрашенная малиновой зарей, дрогнула и заволновалась.

— Полный вперед! — раздался голос на понтонном мосту, куда только что взошли три головных танка.

Загремели артиллерийские выстрелы, застучали пулеметы, но танкисты и десантники, казалось, не слышали этого шума, напряженно вглядывались в приближающийся противоположный берег: скорее бы встать на твердую землю, уцепиться вон за ту зеленую полоску, и тогда уж никакие силы не скинут их в воду.

В упорном бою за плацдарм на правом берегу реки танковый батальон подполковника Михеева показал высокую огневую и тактическую выучку. Особенно ярко здесь проявилось чувство взаимной выручки, которое так старательно воспитывал комбат у подчиненных.

Вот несколько танков вышли на берег и, не теряя времени, устремились вперед, через рытвины и косогоры. Кажется, еще один рывок — и «противник» будет опрокинут. Но тут на правом фланге наступающих ухнуло несколько артиллерийских выстрелов. Посредник взмахом флажка остановил танки, а старшему лейтенанту Казначееву объявил, что у его машины разбита гусеница. Казначеев замешкался, и «противник» начал наседать. Танк сержанта Бойко вырвался было вперед, однако тут же отошел в зеленую ложбину. Сизый пороховой дым, пушечные выстрелы напоминали боевую обстановку. «Кто же поможет Казначееву?» В шлемофоне послышался басок соседа — старшего лейтенанта Никитина:

— Натягивай сапог, прикрою!

Экипаж начал натягивать гусеницу, а рядом верным защитником встал танк Никитина. Временами он чуть-чуть отходил назад, потом снова выдвигался вперед, используя складки местности. Но как ни пытался «противник» оттеснить машину к обрыву реки, ему это не удавалось.

Переправа продолжалась. Когда подошли остальные машины, танковая рота решительно двинулась вперед.

Подобных примеров взаимной выручки было немало и при форсировании реки, и во время последующего продвижения вперед. Это радовало комбата.

Оттеснив «противника» от берега, наступающие подразделения пошли дальше. Там проходила главная полоса обороны «противника». Послышались артиллерийские выстрелы, у подножия сопки захлопали взрыв-пакеты, имитируя взрывы. Встретив серьезное сопротивление, пехота залегла и начала окапываться, а танки зашли в молодой лесок, чтобы укрыться от глаз авиационной разведки. Выждав удобную минуту, подполковник Михеев поднял батальон в наступление. В воздух взвилась сигнальная ракета, на холмистое поле боя вслед за танками устремилась пехота. Танкисты взламывали оборону «противника», уничтожали ожившие огневые точки, поддерживали друг друга метким огнем и смелым маневром.

Интересный случай произошел в пади Урулюнгуй. Танки, преодолевая сопротивление «противника», выходили к Лысой сопке. Над полем клубились густые облака серой пыли, от которой разбросанный вокруг кустарник имел уже не зеленый, а, скорее, свинцовый цвет. Участок был удобен для обороны, и «противник» упорно сопротивлялся. Танк сержанта Бойко шел на левом фланге. Уничтожив пулемет «противника», который мешал продвигаться пехоте, он перерезал дорогу и направился к холму, заросшему бурьяном. Правее двигался танк старшего сержанта Козлова, неподалеку стоял посредник с белой повязкой на рукаве.

Урча мотором и лязгая гусеницами, машина сержанта Бойко прошла через ложбину и стала подниматься на косогор: за кустом была замаскирована пушка «противника». Ее не заметили ни Бойко, ни наводчик Пирожков, ни механик-водитель Титовский. Посредник уже хотел вывести «обреченный» танк из строя, но дело вдруг приняло неожиданный оборот. Пушка, не видимая с фронта, хорошо просматривалась с фланга. Оттуда ее сразу заметил старший сержант Козлов и, развернув орудие, расчистил путь соседу. Рука посредника, намеревавшегося взмахнуть белым флажком, застыла на месте.

Михеевцы действовали дерзко, но осмотрительно, быстро, но без рывков и суеты. Наблюдая за танком сержанта Бойко, командир полка — невысокий чернявый полковник — не удержался от похвалы:

— Михеевская закваска! Хоть сейчас на фронт!

…Девять сыновей дальневосточного колхозника Дмитрия Федоровича Михеева сражались на фронтах Великой Отечественной войны. Трое из них — Михаил, Семен и Петр — доламывали войну на Востоке — пробились с боями сквозь железобетон японских укреплений, перевалили через крутые перевалы гигантского хребта, прошли сотни километров по размытым маньчжурским дорогам. И на Тихом океане свой закончили поход…

В самом начале службы с Ринчином Будаевым произошел такой случай. Пошел он в кино. На экране возникла широкая равнина, какие бывают в долинах Селенги. В окопах притаились бойцы, а с противоположной стороны двигались ровные вражеские цепи. Каппелевцы идут в полный рост. Передовые цепи ускорили шаг и, казалось, вот-вот ринутся в атаку, чтобы смять все живое на своем пути. Потом Ринчин услышал выстрелы из наших окопов, и несколько вражеских солдат упали на землю. А остальные все шли. Разве остановишь их выстрелами? Вот тут-то и заработал Анкин пулемет. Чапаевка с таким ожесточением колотила свинцовым дождем вражеские цепи, что Ринчин не выдержал, захлопал в ладоши и закричал что-то на своем, бурятском языке, да так громко, точно был в это время не в кинозале полкового клуба, а там, в уральской степи, вместе с чапаевцами.

Вернувшись из кино в казарму, Ринчин связал ремнем матрац, рассовал в карманы свои солдатские пожитки и пошел докладывать старшине, что… уходит служить в пулеметную роту.

Ринчин начал объяснять, почему он хочет быть пулеметчиком, стал пересказывать, что увидел в кино. Когда дошел до «психической атаки», весь преобразился, сжал кулаки, приставил их к самому лицу. Руки его при этом дрожали, точно он в самом деле держался за ручки раскаленного пулемета.

Старшина Сахаров был человеком строгим, но тут так расхохотался, что вконец смутил молодого солдата. Потом он перестал смеяться, усадил Будаева перед собой и начал беседовать с ним по душам. Старшина сам был когда-то пулеметчиком и любил свое оружие до самозабвения. Пулеметчиком, считал он, надо родиться. Пулеметчик, по его убеждению, должен иметь особый характер, врожденную сноровку. «Недаром же нас называют лихими, — любил говорить он. — Разве пристанет это определение, скажем, снайперу или артиллерийскому наводчику? Там нужны другие качества». В бурятском пареньке старшина с первых же дней разгадал характер отчаянного пулеметчика. Глаз у него цепкий, руки проворные, сильные, движения точные, ловкие. Из него вполне может выйти отменный пулеметчик. Но разве можно в армии переходить из роты в роту по собственному желанию? Где же этот парень находится — в бурятском поселке или в передовом стрелковом полку?

Старшина терпеливо объяснил молодому солдату, что такое воинская дисциплина и воинский порядок, потом спросил:

— А почему вы хотите быть обязательно пулеметчиком? Разве плохо стать автоматчиком? Автомат тоже грозное оружие.

— Согласен! Отпустите меня в роту автоматчиков, — взмолился Ринчин.

— Автомат, конечно, дело заманчивое, — сказал старшина. — Но, к сожалению, он кое в чем уступает винтовке.

— В чем?

— У него нет штыка. А штык в бою — самая надежная штука, ни осечек, ни перекосов не имеет.

— Почему же автомат без штыка сделали? — возмутился Ринчин.

— Надо бы винтовку заставить стрелять, как автомат, — сказал старшина. — Между прочим, в нашем полку есть два солдата, которые пытаются превратить винтовку в автомат. Я могу вас с ними познакомить. Хотите? — Старшина внимательно оглядел молодого солдата, перевел взгляд на его свернутый матрац и, прищурившись, спросил: — Вы что-нибудь слышали про винтовку Героя Советского Союза Хусена Андрухаева? Ах, не слышали? Ну так я вам расскажу.

И он рассказал о знаменитой винтовке. Не одну сотню фашистов уничтожил из нее прославленный герой. А когда погиб, его винтовку взял старшина Ильин и уничтожал из нее фашистов. Потом винтовку передали красноармейцу Гордиенко. Оружие героя переходило из рук в руки как награда. Около тысячи гитлеровцев уничтожили из нее бойцы одной роты. Далеко не каждый пулеметчик или автоматчик имел такой счет. И выходило, что дело не только в оружии, но еще и в том, в чьих руках оно находится.

Утром после завтрака старшина Сахаров отвел Ринчина Будаева в тир, где тренировались два полковых спортсмена-скоростника Кузнецов и Копейкин. Они познакомились. Кузнецов был солдатом общительным, принял Будаева как старого друга, рассказал, чего добились они за три месяца упорных тренировок. Результат вроде бы неплохой — пятнадцать выстрелов в минуту, но такая скорострельность их не устраивала. Надо добиться лучших показателей.

С Копейкиным Ринчину поговорить не удалось: тот тренировался молча, в разговор не вступал, как будто на кого-то сердился. Кузнецов пояснил:

— Ты не обижайся на него. У него большое несчастье: два брата на фронте погибли. Он написал два рапорта с просьбой отправить его на фронт мстить за братьев. Ему отказали. Он сейчас много тренируется — хочет довести скорострельность винтовки до сорока выстрелов в минуту. Автоматчик при одиночной стрельбе дает столько. Как добьемся этого — подаем рапорт. Уж тогда нам не смогут отказать. До Верховного дойдем.

Они начали втроем тренироваться, бороться за каждую секунду. Ринчин Будаев уже через две недели сумел догнать товарищей — дать пятнадцать выстрелов в минуту, но большего пока добиться не смог. Не смогли сдвинуться с достигнутого рубежа и его товарищи.

— Нужен новый метод, как он понадобился шахтеру Алексею Стаханову, чтобы перевернуть старые нормы.

По полку прошел слух, будто осенью лучших стрелков направят на фронт. Стремясь удостоиться такой чести, друзья с утроенной энергией взялись за дело. Трудились от темпа до темна, до ломоты в руках.

Однажды Ринчин пришел на стрельбище, где тренировались его товарищи, и увидел, что Копейкин чем-то удручен и до крайности расстроен. Молча, неистово щелкал затвором, быстро спускал курок и затем повторял прием.

— Не беспокой его. Так, может быть, скорее забудет свое горе, — тихо сказал Кузнецов и еще тише, с горечью добавил: — Третьего его брата проклятые убили.

На глаза Копейкина навернулись слезы, с висков спадали капли пота.

— А на фронт я все-таки поеду! — почти выкрикнул он, подползая ближе к товарищам. Из указательного пальца его правой руки сочилась кровь, от волнения дрожали губы. — Уже не меньше десяти секунд сэкономил, а палец — чепуха. Говорят, все хорошее с кровью рождается…

Он взял обойму, быстро вставил ее в пазы ствольной коробки и моментально утопил в ней патроны, но не большим пальцем правой руки, как требует наставление, а сбитым в кровь указательным. Такой способ позволил ему перезарядить винтовку, не отрывая ее от плеча. Друзья тут же испытали новый метод и убедились, что даже без тренировки он дает очевидную экономию времени.

Товарищи на радостях готовы были качать Копейкина, но из-за усталости решили ограничиться общим перекуром.

— Вот так молодец, очень даже молодец! — восхищенно произнес Ринчин, глядя на сбитый палец Копейкина, которым он с трудом вертел папиросу. — И всё — правая рука. А вот на левую я буду жалобу писать. Правая рука заряжает, правая рука закрывает затвор, правая рука спускает курок, правая рука до крови работает, а левая лодырничает.

Шутливый разговор навел Кузнецова на размышление. Ведь, выходит, левая рука действительно с ленцой. А настоящий успех возможен лишь там, где дружно трудятся все.

Между тем новый прием Копейкина наделал в полку много шума. Скоростники теперь могли давать двадцать три выстрела в минуту, больше чем в два раза перекрыв уставную норму. Слух о таком успехе быстро разнесся по степному гарнизону, а затем и по всему фронту. Удача вселяла уверенность, придавала новые силы.

На другой же день после стрелковых соревнований Петр Кузнецов пошел на стрельбище, в казарму возвратился только поздно вечером. Не одну еще неделю бился он вместе с товарищами в поисках нового приема. Рядом с ним трудился Иван Копейкин. И наконец работа для левой руки была найдена. Кузнецов заставил ее спускать курок.

— Вы посмотрите, что получается, — сказал он и камнем упал на землю.

Положив левую руку на шейку приклада, взялся указательным пальцем за спуск, а правой рукой начал часто двигать затвором, не выпуская рукоятки стебля затвора. Теперь уже правая рука не металась от спускового крючка к рукоятке и обратно. Половину работы делала за нее левая рука. Когда друзья начали проверять новый прием, то подсчитали, что таким методом можно дать в секунду по выстрелу и даже больше.

Добившись высокой скорострельности, приближенной к скорострельности автомата, новаторы начали упорно размышлять о другом — о меткости стрельбы. Ведь врага бьют не количеством выпущенных пуль, а меткими попаданиями. Меткость стрельбы зависит прежде всего от устойчивости винтовки. Как ее укрепить, в какие тиски зажать, чтобы она верно посылала выпущенную пулю? К этому и сводились поиски.

Сначала они были безрезультатными. Трудность состояла в том, что у всех троих оказалась «короткой» правая рука. Если бы она была «длиннее», можно было бы согнуть ее в локте и локоть поставить на землю.

— Вот тогда бы я зажал винтовку, — не раз говорил Копейкин.

— Не наставлять же теперь руку, — шутил Кузнецов.

После мучительно долгих поисков друзья нашли способ «удлинить» руку. Наставление рекомендует стрелку ложиться под углом к линии прицеливания. Это значительно укорачивало руку и ставило затылок приклада на край движущейся части плеча. Кузнецов и Копейкин попробовали лечь прямо, по линии прицеливания. В результате правое плечо подалось вперед. И это дало возможность прижать затылок приклада к щеке, а локоть прочно поставить на землю.

Ринчин попробовал после тренировки испытать новый способ, и он дал невиданный результат — сорок пять выстрелов в минуту. В одну только минуту! Винтовка превратилась в автомат!

Слава о метких скоростниках разлетелась по всему Забайкалью. Успехами новаторов заинтересовался командующий Забайкальским фронтом генерал-полковник М. П. Ковалев. Он наградил скоростников часами. Окрыленные успехом, три друга еще энергичнее принялись совершенствовать свое мастерство. Через несколько месяцев усиленной тренировки Кузнецов, Будаев и Копейкин поехали на фронтовые стрелковые соревнования, чтобы доказать: спортивная скоростная стрельба найдет свое применение и в бою.

Тот день Ринчин Будаев не забудет никогда. Погода стояла скверная. Всю ночь над сопками метался сильный ветер, срывая с кустов пожелтевшие листья. А потом ветер стих, точно к чему-то прислушиваясь.

— Старший сержант Будаев! — крикнул полковник, и Ринчин быстро вышел на линию огня.

Впереди виднелись сорок мишеней. Они стояли не в куче — были разбросаны широко по фронту, точно стая хищников. Ринчину показалось, что перед ним самураи, ползущие к Байкалу. Застрочила автоматом винтовка. За одну минуту Будаев поразил двадцать шесть мишеней — ровно столько, сколько положено поражать автоматчику. Стрелявший за ним Петр Кузнецов перекрыл его рекорд на два попадания. Не отстал от них и Копейкин.

Заветная мечта осуществилась! Теперь можно и на фронт! В соленом поту, в упорном солдатском труде они завоевали это право.

Медный звук сигнальной трубы взвился ввысь и, снижаясь, поплыл над окутанными дымкой сопками.

— Приступить к занятиям! — покатилось от землянки к землянке.

Все моментально ожило. Послышались отрывистые команды. На линейку отовсюду выбегали солдаты и сливались в дружные, точно спаянные, шеренги.

Минометный взвод старшего лейтенанта Кучмасова построился одним из первых. Командир взвода — подвижный, молодцеватого вида офицер, затянутый в ремни походного снаряжения, вдохнул полной грудью прохладный утренний воздух, окинул уверенным взглядом расчеты. Все были на месте. Подошел старший командир и поставил перед взводом нелегкую задачу. В районе высоты Веселой появился «противник». Перед стрелковым подразделением поставлена задача уничтожить его. Минометчики должны поддержать стрелков.

Не теряя ни минуты, взвод двинулся в заданном направлении. Путь лежал по широкой пади. Потом начались мелкие кустарники, холмы, поросшие зелеными клубками перекати-поля. В воздухе пахло отсыревшей за ночь травой. Над землей поднималось рыжее солнце. Его первые лучи уже скользнули по вершинам сопок.

Солдаты шли бодро, хотя у каждого на плечах увесистые вьюки. Быстрый, четкий и твердый шаг радовал командира взвода. «Теперь только бы выполнить задачу», — с беспокойством думал он. Это беспокойство было вызвано не слабостью или неуверенностью в своих силах, а, скорее, ответственностью, которая всегда жила в нем. Командир роты надеется на него, и приятно оправдать эти надежды — доложить, что задание выполнено, взвод действовал дружно, «как единый боевой организм». Это выражение Кучмасов услышал как-то на полевых занятиях от секретаря партбюро Бокова, когда они разговорились о командире лучшего расчета сержанте Худякове. Худяков им обоим очень нравился — задорный, напористый. Все отдаст, а приказ выполнит. Минометчик до мозга костей. Но вот о соседях сержант мало думал. Почему бы ему не помочь, скажем, второму расчету сержанта Конобеевских? Ведь силы бьют через край. Так нет же…

— Повлияйте на него, — посоветовал Боков, — ведь о войсковом товариществе надо вспоминать не только на лекциях. Сама армейская жизнь, учебные будни — прекрасный материал для воспитания этого чувства.

Хороший совет! Ему потом и следовал Кучмасов, и, может быть, поэтому его взвод называют самым дружным, самым сплоченным в части. Он — первый в учебе, первым построился сегодня на линейке. А теперь вот дружно шагает к высоте Веселой. Вьючные ремни затянуты туго, ничто не громыхает, не звякает. Шаг четкий, уверенный.

Привал сделали у ручья, густо затененного лозняком и кустами орешника. Солдаты напились прохладной воды, освежили лица, наполнили фляги. Кучмасов развернул топографическую карту. Высота Веселая была уже недалеко. Еще бросок — и взвод будет у цели. Положений осложнялось только одним обстоятельством: на пути к высоте лежало большое болото, через которое надо было переправиться. «Не задержаться бы», — подумал командир и, вглядываясь в штрихи карты, мысленно начал составлять план, как лучше преодолеть препятствие.

Проходы в болоте были очень узкие — один может задержать всех. Кучмасов решил переправляться в двух местах, расположенных неподалеку друг от друга. Слева пойдут два расчета — сержантов Худякова и Конобеевских. Остальных солдат он сам поведет правой стороной.

Вызвав сержантов, Кучмасов поставил перед ними задачу, предупредил о предстоящих трудностях.

— Пройдем! — как всегда, уверенно сказал Худяков.

— Значит, опять вместе? — спросил сержант Конобеевских, весело улыбаясь и поправляя ремень.

— Выходит, что так, — ответил Худяков.

Через несколько минут взвод снова тронулся в путь. Худяков и Конобеевских шли рядом, оба были заметно возбуждены. Глядя на них, Кучмасов вспомнил свой разговор с секретарем партбюро и тактические занятия, в которых участвовал его взвод вскоре после того разговора. Тогда тоже надо было поддерживать пехоту. Только брали они не высоту, а мостик через речушку.

Занятия проходили ранней весной. Погода стояла капризная. Падал мокрый снег, тут же превращаясь в месиво. Двигаться было очень трудно. Но, несмотря ни на что, сержант Худяков снова показал высокие командирские качества. Он действовал смело, решительно.

«Молодец! Просто молодец! — думал Кучмасов. — Жаль вот только, что его мало тревожат неудачи соседа. Как повлиять на эгоиста?»

После занятий старший лейтенант Кучмасов собрал взвод. Худяков стоял поблизости от командира и выбрасывал из карманов шинели набившийся туда водянистый снег, как бы подчеркивая этим: «Успех, брат, даром не дается. Поползай!». По его виду можно было заметить, что он надеялся на похвалу.

Кучмасов действительно отметил старание минометного расчета сержанта Худякова. Но потом вдруг заговорил о другом.

— Да, расчет Худякова работал прекрасно. — И Кучмасов бросил взгляд на сержанта. — Но, к сожалению, труд его пропал даром…

Эти слова заставили Худякова насторожиться. Он выше приподнял голову, прислушался. А Кучмасов продолжал:

— Пропал он даром по простой причине — соседи подвели. Когда сержант Худяков прекращал огонь, чтобы сменить позицию, темп стрельбы во взводе настолько ослабевал, что огневые точки «противника» быстро оживали и затрудняли продвижение нашей пехоты. А виноваты некоторые номера второго расчета. Их заряжающий Гончар до сих пор не научился плавно выгонять поперечный уровень и задерживал этим темп стрельбы. И вот вам результат — отличные действия Худякова были, по существу, смазаны. Скажу больше: в настоящем бою его расчет мог быть уничтожен вместе с пехотой. Ведь прикрытия-то настоящего не было.

Худяков чувствовал себя неловко. Как же так? Его отличный расчет мог быть уничтожен!

— Нехорошо подводить товарищей, — полушутя-полусерьезно заметил Худяков своему напарнику после разбора занятий.

Старший лейтенант Кучмасов встревожил и заставил призадуматься не только Худякова, но и весь его расчет. Вернувшись с занятий, солдаты долго толковали о соседях, обсуждали причины их промахов.

— Я, примерно, догадываюсь, почему Гончар не умеет плавно выводить уровень, — сказал беспокойный Черняшук. — Он, наверное, руку чересчур напрягает. Была и у меня такая ошибка…

— Так помочь надо, — сказал Худяков. — Или силы не хватит?

На следующий день после занятий Черняшук подошел к заряжающему второго расчета Гончару:

— Пойдем-ка к миномету…

Они долго возились у миномета. Черняшук ощупывал руку Гончара, когда тот выводил поперечный уровень. Потом брался выводить сам. Снова менялись местами, и Гончар наконец понял свою ошибку.

Командир взвода, внимательно следивший за всем, что делалось в расчетах после того разбора, высоко оценил поступок Черняшука.

— Кто не помнит прекрасный суворовский девиз: «Сам погибай, а товарища выручай». А кто не помнит подвига сталинградца Героя Советского Союза Макарова, который в трудную минуту боя поднял свой расчет на выручку товарищам? Эта прекрасная традиция живет и у нас. Ее можно увидеть и в скромном поступке солдата Черняшука. Он болеет душой за успехи товарища, тот всегда чувствует его локоть. Вот это по-фронтовому, по-гвардейски!

Многим захотелось после таких слов помочь своим друзьям. И помогали. Дружба между расчетами крепла.

Шагая сейчас к болоту рядом с сержантом Конобеевских, Худяков бросал иногда беглый взгляд на его солдат и был очень доволен тем, что они не хуже других ни по виду, ни по выучке. Месяц назад на одном из занятий они снова совместно поддерживали пехоту и справились в основном со своей задачей.

Болото подступало постепенно. Все больше и больше пахло мхом, водорослями. Зажужжали комары. Еще несколько десятков шагов — и среди кочек, кустов желтого камыша заблестели зеленоватые лужицы. Обогнув вывороченную из земли коряжину, первый и второй расчеты пошли через болото левой стороной.

— Да, асфальт неподходящий, — шутил Худяков, медленно вытаскивая то одну, то другую ногу.

Идти обычным порядком было нельзя: не выдерживала зыбучая трясина. Солдаты первого расчета шли гуськом, соблюдая порядочную дистанцию.

С первых же трудных шагов сержант Худяков оценил обстановку: нужна не только осмотрительность, но и быстрота. Главное — суметь проскользнуть, чтоб не успела тебя засосать трясина.

— А ну живей! — торопил он минометчиков.

— Без шеста не пройти, — заныл кто-то.

— Еще рывок, еще один, — не умолкал Худяков.

Через несколько минут первый расчет форсировал трясину. Облегченно вздохнув, Худяков вытер со лба пот и посмотрел на часы. В назначенное место прибыли на двадцать две минуты раньше срока. «Вот будет доволен командир подразделения! Опять скажет: „Худяков впереди“».

Но скоро удовлетворение сменилось у сержанта беспокойством: «А как же второй расчет? Без поддержки соседа отличной оценки не получишь».

Подождав минуты две-три, он твердо сказал:

— Надо помочь! Одним нам не выполнить задачи.

Худяков отыскал расчет сержанта Конобеевских на середине болота. Соседи оказались в очень невыгодном положении. Единственная узкая полоска мало-мальски твердой почвы, по которой двигался первый расчет, была теперь совершенно размыта, кое-где опустилась, заполнилась липкой, чавкающей грязью, и приходилось тащиться по зыбучей трясине.

— По шестам надо. Дело пойдет, как на лыжах — советовал Худяков.

— Давай-ка свою плиту, — сказал Гулашвили застрявшему в кочках солдату Балакиреву. — Давай, давай…

Он взвалил на спину плиту и по шесту перенес ее к белесому, высохшему кусту камыша.

Сообща дело пошло веселее. Через несколько минут самое зыбкое место осталось позади, почва стала тверже. Еще одно дружное усилие — и солдаты выбрались к ракитовым кустам, за которыми уже виднелся косогор, усыпанный белыми ромашками.

— Взвод! — послышался призывный голос Кучмасова. — Огневая позиция у сопки Бурой, направление стрельбы высота Веселая, к бою!

Минометчики работали проворно и слаженно. Метким сосредоточенным огнем они заставили замолчать огневые точки «противника» и открыли путь пехоте. Пехотинцы ринулись в атаку. Отставать от них нельзя! И когда Худяков по приказу командира устремился вперед, второй расчет заработал с небывалым проворством. Разгоряченный Конобеевских старался отдать все, что мог: силы, знания, чтобы только обеспечить успех, не остаться в долгу перед товарищем.

Спустя полчаса взвод старшего лейтенанта Кучмасова вместе с другими подразделениями занял высоту. Отсюда, с Веселой, все сопки были как на ладони. Сизая дымка постепенно рассеивалась, приобретая нежный сиреневый оттенок. Зеленая падь прояснилась, стала светлее и ярче.

Оглядев все вокруг, командир взвода собрал солдат и сделал разбор занятий. Отделения, по его оценке, отлично справились с задачей. Особо отличился Худяков. В самые ответственные минуты боя его расчет посылал свои мины именно туда, где они больше всего были нужны. Успех Худякова командир взвода объяснил тем, что его никто на этот раз не подвел, хотя командир ставил перед расчетами сложные задачи, выводил из строя номера расчета.

Худяков и Конобеевских стояли рядом, посматривая друг на друга. Теплый ветерок гнал им в лицо бодрящий запах трав. Все выше поднималось солнце, обещая жаркий, погожий день.

После учений стрелковый полк вышел к подножию сопки Бурой и остановился на ночлег. На землю медленно спускалась теплая летняя ночь. В небе все ярче разгорались зеленоватые звезды. Командир полка подполковник Сошников подмял под голову мягкий пласт только что скошенной травы и, вглядываясь в темный силуэт сопки, негромко сказал:

— Вот так мы и проходим забайкальскую академию — в походах, в тревогах. Нелегкое это дело. Так находишься за день — ноги гудят. К сожалению, об учебных буднях не шумит громкая слава. А вот если бы у меня спросили: «Что легче — повести роту в бой или подготовить ее для боя?» — я бы, пожалуй, не ответил. Подвиг, конечно, ярче. Но ведь он только проявляется в бою, а зарождается на учебных полях.

В разговор вступил замполит полка майор Борисов.

— В нашем полку, — сказал он, — я не знаю ни одного командира, который бы ленился, не отдавал всего себя военному делу. Но результаты разные. Значит, все дело в умении обучать и воспитывать. Взять, к примеру, подразделение Ивана Калабина — это лучшая рота в нашем полку. На учениях сегодня показала отличную боевую выучку. Сам генерал ее похвалил. Но вот как добился командир роты таких результатов — сразу и не скажешь. Работает вроде, как все. А на учениях, на стрельбах у него лучшие показатели.

Успехи Ивана Калабина Сошников объясняет прежде всего тем, что тот хорошо понимает устав как закон воинской жизни и не отступает от него ни на шаг — ни в малом, ни в большом. Каждого сержанта и офицера роты старается поставить на свое место, определенное ему уставом. Такая рота «не рассыплется». Главным достоинством этого командира роты подполковник считает стремление вникать в учебный и воспитательный процесс, умение анализировать поступки подчиненных.

— У нас офицеры его дотошным зовут, — сказал Сошников. — Очень любит он до самой сути докопаться. Такой уж характер. Любое зло не по вершине бьет, а под корень режет, чтоб больше не выросло. — И как бы в доказательство припомнил такой случай.

Однажды один из бойцов роты Калабина был отпущен в увольнение в поселок и нарушил там дисциплину. Командир роты строго наказал провинившегося, а потом вызвал старшину:

— Этот срыв произошел оттого, что при увольнении был нарушен устав. Выясните, в чем именно, и доложите мне.

Старшина долго обдумывал, взвешивал все обстоятельства и пришел к выводу, что устав как будто и не нарушался: перед увольнением он сам лично осмотрел солдат, проверил, знают ли они правила отдания чести, сказал им напутственное слово, — все как полагается.

— Нарушений не обнаружено, — доложил он командиру роты, — я все проверил — устав был соблюден полностью.

— Не верю, — ответил Калабин, — потрудитесь перечитать уставы и доложите точно, как у вас было и как надо. Жду вас завтра в восемнадцать часов.

Старшина сделал все так, как велел командир роты: еще раз перечитал уставы, еще раз все продумал. И что же оказалось? Предположения ротного подтвердились. На другой день старшина вынужден был доложить, что при увольнении солдата были допущены два нарушения. Во-первых, нарушитель был уволен вопреки уставу, без ведома командира отделения — непосредственного начальника, который, конечно, лучше других знает слабости своего солдата. Во-вторых, солдат, уволенный в городской отпуск, уже совершал месяц назад проступок, только менее значительный. На него тогда не обратили серьезного внимания, тогда как Дисциплинарный устав требует не оставлять без внимания ни одного проступка.

Корень зла был найден и подрезан.

— Вот так дотошный Калабин в любом деле ищет первопричину, — сказал Сошников, сосредоточенно глядя в небо, усеянное крупными и мелкими звездами. Он хотел еще что-то рассказать о Калабине, но так как было уже поздно, ограничился просто советом: — Вы обязательно познакомьтесь с этим офицером. Думающий он человек, умеет предупредить ошибку. Этим я и объясняю успехи его роты в боевой учебе.

С командиром роты Иваном Васильевичем Калабиным мы познакомились, вернувшись с учений. Над землянками стойко держалась жара. Изредка набегавший ветерок едва шевелил верхушки боярышника. Медленно и спокойно текли последние минуты дневного солдатского отдыха.

Командир роты сидел в своей палатке и озабоченно просматривал карточки взысканий и поощрений. Это был коренастый, широкоплечий офицер с быстрыми внимательными глазами, какие бывают у энергичных любознательных людей.

— Вот изучаю своих сержантов и никак изучить не могу, — сказал он чуть смутившись.

Сложенные в стопку карточки он перебирал быстро, моментально отыскивал нужные. Видно было, что занимается этим делом не впервые.

Сегодня его особенно занимал командир отстающего отделения сержант Новичков. Несмотря на большие усилия, он никак не может сделать этого сержанта настоящим хозяином отделения. Месяц назад долго беседовал с Новичковым о дисциплине в отделении, об участии в дисциплинарной практике, а сегодня вот глянул в карточки и убедился, что Новичков по-прежнему пассивен: не поощряет своих подчиненных и не взыскивает с них, будто его самого и нет в отделении. Снова заняться Новичковым командира роты натолкнул сегодняшний случай. Рота собиралась на тактические занятия. Солдаты, захватив с собой все необходимое, спешили в строй. Вдруг до его слуха донесся разговор сержанта Новичкова со своим солдатом:

— А вы почему лопатку не взяли? — спросил сержант.

— Да ну ее, таскаться с ней… Копать-то, наверное, не придется, товарищ сержант.

— Все гадаете? Ну смотрите, мое дело маленькое. А командир роты увидит — не поздоровится вам.

Так мог сказать только сержант, который не болеет и не отвечает за успехи своего отделения. Выходило, что Новичкова мало беспокоит, научится его солдат окапываться или не научится, захватит с собой лопатку или нет. Лишь бы командир роты не увидел!

Наш разговор прервала команда дневального: «Подъем!» Все вокруг ожило, засуетилось. Солдаты приводили себя в порядок, потом спешили к оружейной пирамиде и, взяв автоматы, выстраивались на линейке. Через несколько минут рота повзводно направилась на учебное поле.

Калабин тоже пошел на занятие. Было по-прежнему жарко. Пригретая солнцем земля испаряла влагу. Вдали дрожал и переливался степной мираж. Шагая по влажной зеленой траве, командир роты не раз в своих рассуждениях возвращался к фразе, оброненной сержантом: «Мое дело маленькое». Фраза эта, выражавшая строй мыслей сержанта, как видно, очень беспокоила командира роты. Почему сержант так думает? Откуда у него такое безразличие? Что мешает Новичкову чувствовать себя командиром, отвечающим за успехи отделения?

Впереди двигался строй. Рядом, по обочине дороги, бойко шагал ладно сложенный лейтенант с новенькими погонами на плечах. Путь на учебное поле лейтенант решил, видимо, использовать для отработки строевого шага. Он то и дело равнял шеренги, подавал команды о переходе на строевой шаг. В его задорном голосе, в порывистых движениях нельзя было не заметить молодой, неукротимой энергии.

Это был лейтенант Горячев. Он пришел в роту из училища и с первого же дня весь отдался делу. Командир взвода, как пояснил Калабин, поставил перед собой благородную цель: стать настоящим командиром — учителем и воспитателем своих подчиненных. Сделать всех солдат отличниками, а взвод лучшим в части стало его целью, его мечтой.

Но старания лейтенанта пока не приносили желаемых результатов. Как он ни бился — его взвод все еще отставал от взвода лейтенанта Мельниченко. Тянуло назад отделение Новичкова. И командиру роты было досадно, что взвод такого честного, старательного офицера пока нельзя, к сожалению, назвать отличным.

— Видимо, дело не клеится потому, что нарушается устав, — вслух рассуждал Калабин. — Да-да, я в этом уже не раз убеждался: как прорыв, неполадки, значит, ищи, где съехал с уставной борозды. Да только ведь не всегда сразу найдешь…

Взводы пришли на учебное поле, и начались занятия. Присматриваясь к сержантам, следя за действиями офицеров, командир роты обратил внимание на разницу в стиле работы командиров взводов Горячева и Мельниченко. У Горячева солдаты занимались по отделениям. С отделением Новичкова большей частью занимался сам Горячев. Видно было, как сильно ему хотелось подтянуть отстающих. Он учил солдат окапываться, маскироваться. Командир отделения у него играл роль солдата.

От Горячева майор пошел напрямик, через низкорослый кустарник, к лейтенанту Мельниченко, который занимался неподалеку — у самого оврага, заросшего шиповником. Мельниченко отрабатывал ту же тему, но разница сразу бросалась в глаза. Здесь каждый командир отделения стоял во главе своих солдат, чувствовал себя ответственным за все, что происходило.

«Не тут ли надо искать разгадку?» — сосредоточенно раздумывал Калабин.

Вечером командир роты вызвал к себе лейтенанта Горячева. Пригласив его сесть, он вполголоса рассказал о сегодняшнем разговоре Новичкова с солдатом. Горячев, не поняв вначале, куда клонит командир роты, пообещал покрепче поговорить с нерадивым подчиненным, чтобы тот понял значение самоокапывания.

— Это не повторится, — заверил лейтенант.

— Сами думаете поговорить с ним? — спросил Калабин.

— Конечно, сам, — немного удивившись такому вопросу, ответил Горячев. — А кто же?

— А если поручить это командиру отделения?

— Новичкову? — недоуменно спросил Горячев. — Что вы! Это же гиблое дело!

— Вы знаете, за последние дни, — медленно проговорил Калабин, — я внимательно изучал, почему вы, несмотря на все ваши старания, не можете сделать взвод отличным. И пришел к выводу: все дело упирается в незнание устава.

На последних словах он сделал ударение, при этом слегка коснулся пальцами правой руки стопки сложенных перед ним уставов.

Горячев насторожился, а командир роты продолжал:

— Устав нарушаете, товарищ лейтенант. Вы посмотрите, что в нем записано о командире отделения: «Он является непосредственным начальником всего личного состава отделения и отвечает: за обучение, воспитание, воинскую дисциплину, строевую выправку и опрятный внешний вид своих подчиненных…» И дальше на двух страницах разъяснено, за что он отвечает и что обязан делать. А теперь скажите мне: за что отвечает и что делает у вас Новичков?

— Я же вам сам докладывал, что Новичков у меня не выполняет уставных обязанностей, — ответил лейтенант.

— А почему не выполняет? Над этим вопросом вы не задумывались?

И командир роты на свежих примерах показал, как Горячев, сам того не замечая, губит командирские качества Новичкова.

Вчера командиру роты понадобились два солдата, и он приказал лейтенанту Горячеву прислать их ему. Лейтенант моментально выполнил приказание, но сделал это не так, как хотел Калабин, как велит устав. Он сам взял из отделения Новичкова солдат, обойдя при этом командира. Конечно, устав разрешает командиру иногда, при крайней необходимости, отдать приказание подчиненному, минуя его непосредственного начальника. Но была ли в этом случае крайняя нужда? Нетрудно понять, что командир взвода исключение сделал правилом.

Сегодня Горячев сам занимался с отделением Новичкова. Он так поступает очень часто. Спрашивается, может ли командир отделения чувствовать в полной мере ответственность за подготовку своих солдат, если видит, что эту ответственность офицер снял с его плеч и переложил на свои?

А сейчас лейтенант намеревается опять сам покрепче поговорить с нерадивым солдатом. Но разве не командир отделения должен в первую очередь говорить об этом с подчиненным?

— Хотите, расскажу, где началась ваша ошибка? — спросил Калабин, побарабанив пальцами по столу. — Получилось вот так. Вы приняли взвод и энергично взялись за дело. Но вдруг увидели, что командир отделения Новичков слабоват. Вместо того чтобы научить его, строго потребовать с него, вы рассудили: пока выучишь Новичкова, легче самому сделать, и взвалили его ношу на себя. Так ведь было?

— Пожалуй, так… — ответил, краснея, лейтенант.

— Именно так, — кивнул Калабин. — И тут вы совершили ошибку. Да и я виноват, что сразу не заметил этого. Мне вначале казалось, что вы стараетесь просто показать Новичкову личный пример твердости, распорядительности и тем самым направить его на правильный путь. Выходит, нет: вы просто решили упразднить командира отделения. А без командира отделение рассыплется. Без столба, говорят, и забор не стоит…

Было видно, что лейтенанта Горячева все больше и больше захватывают мысли, высказанные командиром роты. Как ни горько ему было сознавать свою ошибку, он готов был благодарить ротного за то, что тот помог увидеть ее.

— А теперь давайте будем выправлять, — заключил Калабин, легко приподнимаясь со стула. — Настойчивее учите Новичкова, а уж он не утаит своих знаний — все передаст солдатам. Строже требуйте с него. Требуйте неотступно, непрерывно — и в большом, и в малом. Вот тогда он почувствует себя командиром и не скажет: «Мое дело маленькое!».

Поблизости раздалась команда «Смирно». В землянку вошел старшина Соловарь, доложил, что рота построена на ужин, и попросил разрешения вести строй. Командир роты посмотрел на часы.

— Почему на три минуты позже? — тихо, но строго спросил он и, отпуская старшину, предупредил: — Чтоб это было в последний раз.

Когда офицеры вышли из землянки, над сопками уже спустились вечерние сумерки. Пахло пригретыми травами. По соседней линейке прошел строй, потом второй. Совсем рядом грянула дружная солдатская песня. Полк жил строгой, интересной жизнью, подчиненной единому ритму.

— Вы понимаете, почему я заговорил об этих трех минутах? — спросил Калабин. — Предупреди в малом — не допустишь большого. Это — закон!

Нельзя было не вспомнить слов подполковника Сотникова. Калабин — действительно дотошный человек. Стремление к анализу, постоянное желание посмотреть в корень, отыскать первопричину — отличительная черта его характера. Хорошая черта!

В степи дымилась сизая поземка. Белые струйки игриво ползли по голой потрескавшейся земле, шуршали в высохших стеблях прошлогодних трав и уносились к окутанному снежной пылью валу Чингисхана. Ярослав Котко тихо шел к своей землянке, низко опустив голову. Ему не хотелось глядеть на товарищей, не хотелось ни с кем говорить. Он думал о своей неудаче, пытался понять, разобраться, отчего все так произошло.

А неудача случилась серьезная: на закончившихся артиллерийских стрельбах его расчет получил самую низкую оценку, потянул назад всю батарею и даже дивизион. Такого позора он не испытывал еще никогда. Стыдно глядеть товарищам в глаза.

Всему причиной, видно, письмо из Кохановки, которое он получил перед самыми стрельбами. Оно выбило его из колеи, расстроило до крайности и конечно же повлияло на результат. Письмо пришло внезапно.

— Ярослав, тебе депеша из Кохановки! — заорал на всю землянку дивизионный почтальон.

Кохановка! Сколько дней и ночей пробыла она в оккупации. И вот наконец вызволена из неволи. Ярослав мигом представил родную деревеньку, утопающую в кипенных вишневых садах и зеленых тополях. Перед глазами встала знакомая улочка, белая хатенка, высокая верба у плетня, а под нею узкая скамейка, на которой он подолгу просиживал с любимой девушкой…

Котко с жадностью принялся читать письмо из дома. Но его лицо постепенно мрачнело, глаза застилала темная поволока. Отец писал, что теперь уж нет той Кохановки, что была до войны. Фашисты пожгли хаты, вырубили сады, многих людей поубивали, многих увезли в концлагеря. «Нет больше у тебя брата Виктора, — писал отец, — фашисты его расстреляли. А твою сестру и твою невесту Оксану увезли в неметчину. Что с ними теперь — страшно подумать. А наших соседей Василия Пономаренко и Ивана Рябоконя нашли за селом убитыми. Из хозяйства у нас осталась одна кошка да собака Рябчик. Живем мы в подвале и проклинаем проклятых фашистов. Чтоб они подавились нашим добром. Чтоб захлебнулись нашими слезами и нашей кровью».

Дочитав письмо, Ярослав достал лист бумаги и написал рапорт: «Прошу послать меня на фронт». Хотел в тот же час подать его командиру, но не успел: раздалась команда строиться. «Подам после стрельб», — решил, направляясь в строй.

С тяжелыми думами ехал Ярослав Котко на полигон. Ходил там, как оглушенный сильным ударом. Все валилось у него из рук. Думал о погибшем брате, о сестре и невесте, о родителях, которые ютились в темном подвале.

— Что с вами происходит — ворочаетесь, как мокрое горит, — упрекнул его командир батареи.

Одна беда потянула другую. Возвратившись с полигона, Котко направился было к командиру батареи, но повернул назад: почувствовал, что хлопочет не вовремя. Командир за словом в карман не полезет, скажет прямо: «Зачем же ты, бедолага, на фронт просишься, если стрелять не умеешь?».

С этими думами старший сержант Котко подошел к своей землянке, но, не заходя в нее, направился в артпарк. Там увидел ефрейтора Яркова из своего расчета. Тот сидел на лафете и зашивал брезентовый футляр от буссоли. Глянув в сумрачное лицо ефрейтора, командир орудия догадался, почему тот оказался здесь: тоже, видно, не хочется показываться на глаза батарейцам.

— Значит, полный конфуз? — спросил Ярослав.

— Хуже некуда, — глухо ответил Ярков, не поднимая головы, и добавил: — Мазилами нас теперь дразнить будут. — Он закончил шить, перекусил нитку зубами и, пристально поглядев на командира орудия, проговорил: — Других призывали отлично стрелять, а сами провалились. Позор! Как теперь в глаза смотреть людям?

Котко хорошо понимал ефрейтора, он и сам волновался не меньше. Подумать только — подвели всю батарею, весь полк!

Все его подчиненные тяжело переживают неудачу, болеют за общее дело. Беспокоило другое: как бы эта неудача не породила у солдат неверие в свои силы. Подсев поближе к ефрейтору, он ободряюще сказал:

— Ну ничего, не журись. Беда слабых любит, сразу на горб сядет. Зачем руки опускать? Надо не назад, а вперед смотреть. Где же выдержка? Не думаю, что у других все гладко выходило: пришел, увидел, победил. Мы — артиллеристы и верим только в труд.

В парк, запыхавшись, прибежал наводчик Никифоров, и все они, расположившись на станинах, начали искать причину неудачи на стрельбах. Уже перед отбоем пришли наконец к одному мнению: провалили стрельбы потому, что плохо знают баллистику. В этом был абсолютно уверен и сам командир орудия. Раз все снаряды пошли вправо, значит, дело не в наводке. Дело, по-видимому, в том, что правое колесо пушки было установлено ниже левого. А случилось это только потому, что солдаты еще не четко представляют траекторию полета снаряда, зависимость ее от склонения пушки вправо или влево.

В ту ночь старший сержант Котко долго не мог уснуть. Его мучила совесть. В допущенном промахе виноват прежде всего он сам. Раскис, как мальчишка. Беда согнула его, вышибла из седла.

Ему было вдвойне стыдно: он не просто командир артиллерийского расчета, но еще и член комсомольского бюро дивизиона. Как же он будет призывать отлично учиться других, если сам отстает? Надо было немедленно сделать большой шаг вперед. Не рывок, нет, в артиллерийском деле он не поможет, а именно шаг, медленный, но верный.

На другой день в часы самоподготовки Ярослав Котко собрал свой расчет и поставил задачу — подтянуться по баллистике. Необходимые пособия взяли в полковой библиотеке. Началась кропотливая учеба. Всем в расчете хотелось скорее наверстать упущенное, чтобы на следующих стрельбах исправить ошибку.

Очередные стрельбы состоялись через месяц. Расчет Ярослава Котко ждал этого дня с большим нетерпением. Каждую свободную минуту артиллеристы проводили у орудия: тренировались в быстроте наводки, еще и еще раз изучали материальную часть, баллистику.

На полигоне артиллеристы расчета заметно волновались. На них, как на отстающих, было сосредоточено внимание. Но, к сожалению, и на этих стрельбах отстающий расчет не добился желаемых результатов. Второпях и, видимо, от сильного волнения наводчик и заряжающий не выверили как следует тягу параллелограмма, расчет получил лишь удовлетворительную оценку.

Только третьи стрельбы, к которым расчет готовился с какой-то ожесточенной настойчивостью, позволили Котко и его подчиненным сравняться с соседями.

— Наконец-то, — облегченно вздохнул наводчик ефрейтор Никифоров, когда батарейцы вернулись с полигона. — Цель достигнута — мы вышли в люди.

Шофер Петр Павлюк от радости даже захлопал в ладоши.

— Мне и возить-то вас теперь будет приличнее, — говорил он, смеясь. — А то, бывало, каждый тычет в глаза: «За что ты этих мазил возишь? Пусть своим паром пушку тянут…»

Но Котко не радовали достигнутые успехи. Наоборот, раздражали. Выслушав восторги Павлюка, командир орудия бросил в урну недокуренную папиросу и, подойдя к шоферу вплотную, с укоризной проговорил:

— Чего пришли в телячий восторг? Сделали на копейку и уже обрадовались! Да чем это мы отличились? Середнячка Зинченко догнали? Он уже целый год так стреляет и не радуется.

В черных глазах старшего сержанта мелькнул упрек, пухлые губы обидчиво вздрогнули. Солдаты понимали: командир, конечно, прав. Радоваться пока нечему. Расчет достиг всего лишь средних показателей, до настоящего мастерства ему далеко. Артиллерию богом войны называют. А что же это за бог, если «пятерку» добыть не может? Вон расчет Жерновкова ни одного снаряда мимо цели не пускает. Вот это бог!

Командир орудия стал уверять всех, что расчет имеет полную возможность завоевать первенство в полку, причем говорил с таким задором, что солдаты поверили ему. Сказал и о том, что необходимо сделать, чтобы завоевать первенство. Нужны систематические тренировки. Придется нажать на баллистику, основательнее изучить материальную часть орудия. Каждый номер хорошо освоил свои обязанности, но еще не все номера добились четкости, быстроты и, как выразился командир орудия, красоты в движениях. Все это могут принести только повседневные тренировки.

Тренировки отнимали много сил и времени, но, охваченные единым стремлением — завоевать первенство, солдаты настойчиво учились. Они не считались ни с чем. На занятиях были сокращены до предела перекуры и роздыхи. Хорошо использовались введенные в распорядок тренажи. Не пропадало даром ни одной минуты из часов, отведенных на самостоятельную подготовку. Случалось, даже в выходные дни артиллеристы из расчета старшего сержанта Котко приходили по привычке к своему орудию, чтобы еще раз увериться в прочности полученных знаний.

Наконец подошло время итоговых боевых стрельб.

На полигоне было тихо и торжественно. Котко и его солдаты, конечно, волновались: хотели скорее показать свое умение.

Стрельбу начал расчет старшего сержанта Жерновкова.

Первый снаряд перелетел через макет движущегося танка. Второй разорвался ближе. Третьим снарядом старший сержант накрыл цель. Расчет закончил стрельбы успешно, с большой экономией во времени и снарядах.

Вторым стрелял расчет старшего сержанта Котко.

Раздалась команда, и номера быстро заняли свои места. Дальше произошло то, чего многие не ожидали: с первого же снаряда разлетелся в щепки макет направляющего танка. Потом последовало еще два выстрела, и еще два макета разлетелись на куски. Наблюдатель махнул рукой и восторженно крикнул:

— Три танка поражены тремя выстрелами!

Расчет Ярослава Котко получил отличную оценку по огневой подготовке, занял первое место в полку. Это была большая победа. И уж тут нельзя было не порадоваться. Наводчик Никифоров поздравлял с успехом замкового Шаповалова. Тот, в свою очередь, крепко пожимал руку ящичному ефрейтору Яркову. Котко обнял товарищей своими сильными ручищами и с придыханием сказал:

— Вот теперь мы действительно боги войны. Не зря говорят: «Терпенье и труд все перетрут!»

На стрельбах все без исключения расчеты показали высокую огневую выучку. Полк в целом получил отличную оценку.

В этот день в штаб полка было подано тридцать два рапорта с просьбами отправить в действующую армию. Еще больше их поступило на следующий день. Среди множества просьб была и такая:

«Прошу послать меня на фронт. Фашисты убили моего брата, угнали в неволю сестру и любимую девушку, разорили родную деревню Кохановку. Я должен и обязан отплатить им за это. Мой орудийный расчет завоевал первенство в полку. Клянусь жизнью моей матери — ни один наш снаряд не пойдет мимо цели. Все взорвутся над головами врагов. Это я вам твердо гарантирую. Командир орудия старший сержант Я. Котко».

Темная ненастная ночь была на исходе. Дул резкий порывистый ветер, в клочья разрывая ползущие по небу низкие тучи. Надоедливый дождь таинственно шуршал в желтых прошлогодних камышах. Под ногами чавкала болотная грязь. Она налипала на сапоги, засасывала сделанные из досок лыжи, на которых солдаты тащили пулеметы. Рота все ближе подбиралась к занятому гитлеровцами Конотопу.

— Видно, правду говорят, будто царица назвала этот город Конотопом за то, что здесь конь утоп, — пробурчал негодующе капитан Сотников, вытаскивая из грязи промокшие ноги.

С трудом пробираясь через трясину, командир роты еще и еще раз обдумывал план дальнейших действий. Ударить надо оттуда, откуда враг не ждет, — это, конечно, хорошо. Но главное — ударить как следует, дерзко, стремительно, чтобы не дать ему опомниться. Если же гитлеровцы сумеют прийти в себя, то, считай, напрасна вся затея. Расправиться с ротой смельчаков им будет не так уж трудно. Надо прежде всего уничтожить штаб, связь, наделать побольше шума, деморализовать противника. В это время главные силы «под шумок» форсируют речушку и ворвутся в город с другой стороны.

У самой окраины Конотопа капитан Сотников остановился и, заслонившись плащ-накидкой, осветил карманным фонариком карту города. На ней синим крестом был обозначен фашистский штаб, а жирными коричневыми дугами обведены городские здания, в которых размещались гитлеровцы. По этим местам и надо было нанести первый, ошеломляющий удар.

— Вперед! — приглушенно крикнул капитан, вглядываясь в ночную темноту.

Первые кварталы удалось пробежать без единого выстрела. А потом тишину ночи разорвали автоматные очереди.

— Тра-та-та-та…

Первый взвод устремился к штабу. Автоматчики окружили его со всех сторон. В окна полетели гранаты, раздались один за другим несколько выстрелов, из окон повалил густой едкий дым.

— Ура! Ура! — гремело вокруг.

Перепуганные гитлеровцы выбрасывались на улицу в одном белье и тут же падали в грязь, сраженные меткими автоматными очередями. К штабу бросился взвод гитлеровцев, расквартированный на соседней улице. Но умело расставленные на перекрестке пулеметы тут же пришили их к земле.

Внезапный удар, как и предполагалось, ошеломил гитлеровцев. В городе началась паника. Перепуганные фашисты никак не могли понять, что случилось, беспорядочно бежали, стреляли, полагая, что в город ворвались крупные силы советских войск.

В это время и надо было ударить по городу главным силам. Но они, видно, задержались на переправе.

«Что такое?» — недоумевал Сотников, то и дело поглядывая на часы.

Задержка главных сил дала возможность гитлеровцам прийти в себя. Осмелевшие эсэсовцы стали теснить роту к реке, но она заняла прочную оборону на приречной улице у моста и стояла насмерть. В этом бою капитана Сотникова тяжело ранило, но он продолжал руководить боем и, как ни трудно было, продержался-таки до прихода главных сил.

Сотникова нашли в развалинах хаты и полумертвого отправили в полевой госпиталь.

По дороге из госпиталя на фронт капитан Сотников завернул в Конотоп, чтобы оглядеть как следует место, где он чуть не погиб. На вокзале спросил у милиционера, как проехать к мосту через реку Езучь. Тот ему объяснил:

— Езжайте на улицу капитана Сотникова — там увидите.

— Это что еще за улица? — удивился капитан.

— Вы что, с неба свалились? В честь героя названа. Наш город брал.

Капитан с трудом отыскал знакомое место боя, прошел по набережной, а потом сел на сваленные бревна и, глянув на прибитую к дому дощечку с надписью «Улица капитана Сотникова», покрутил головой: «Ну дожил ты, Иван. Подумать только — собственную улицу заимел! Чудеса, да и только…»

В своей дивизии его встретили как человека с того света. Поздравили с майорским званием, вручили награду — второй орден Красного Знамени, которым он был «награжден посмертно». И снова в бой. Провоевал недолго. Снова ранение, госпиталь, а потом неприятный разговор в отделе кадров. Уже немолодой полковник, просмотрев его медицинские документы, сказал:

— Медицина вам предписывает длительный отдых. Езжайте-ка, дорогой Иван Никифорович, в Конотоп, селитесь там на улице капитана Сотникова и живите на здоровье.

— Предложение заманчивое, — ответил Сотников. — Но война-то еще не кончилась. А мне надо должок кое-какой получить с фашистов.

— Медицина — штука строгая. Тут я бессилен, — сказал кадровик. — Вот пойдете к генералу получать награду — поговорите с ним об этом.

Генерал вручил подполковнику Сотникову третий орден Красного Знамени, поздравил его с наградой. Потом заговорил о дальнейшей службе.

— Ваши кадровики хотят меня в Конотоп законопатить, — пожаловался Сотников.

— В Конотоп? С таким боевым опытом! Да вы же зачахнете там от безделья. Мы вот что сделаем — пошлем вас готовить резервы для фронта. Заживут ваши болячки, и вы вместе со своими резервами поедете на фронт.

И вот комбат Сотников готовит резервы для фронта. Делает свое дело с увлечением, трудится упорно, настойчиво. Каждое занятие стремится приблизить к боевой действительности. Если что понравится на занятиях, говорит:

— Правильно, по-фронтовому! — Это у него наивысшая похвала.

Если не понравится, с досадой махнет рукой:

— Эх, горемычный! В бою за такое дело пришлось бы головой расплачиваться.

Тема предстоящих занятий — «Форсирование водной преграды». Комбат решил провести их с учетом опыта, приобретенного в боях за Конотоп.

По весеннему бездорожью к реке двигались стрелковые роты, артиллерийская батарея, саперы, автомашины с понтонами. Когда машина застревала, из кузова мгновенно выскакивали солдаты, пускали в ход саперные лопаты, подтаскивали хворост, подставляли под борта свои сильные плечи, и застрявшая машина, разбрасывая по сторонам клочья липкой грязи и оставляя позади сизые клубы дыма, с надрывным гулом вскакивала на бугор.

Комбат внимательно следил за движением колонны. Он чем-то походил на Григория Мелехова — такое же смуглое лицо, тот же профиль. Если был чем-то недоволен, то хмурился, вздрогнув, опускались мохнатые темные брови, яркие огоньки в привлекательных карих глазах совсем угасали.

О бое за Конотоп рассказывал с горечью и ноющей сердечной болью.

— Между прочим, знаете, в чем состояла ошибка во время переправы под Конотопом? Прежде всего в том, что командир выбрал неудачное место для переправы. Его привлек отлогий противоположный берег. Дескать, легче будет выгружаться! А не подумал он, голова: раз берег отлогий, значит, вся река простреливается, значит, будешь весь как есть на виду. И еще он допустил одну ошибку: начал сразу же переправлять орудия прямой наводки. А их огнем надо было поддерживать переправу, чтобы враг не смел головы поднять.

Через полчаса сквозь прибрежный тальник блеснула серебряная лента реки. Сотников и еще несколько человек направились на КНП командира роты Кошунова.

— Посмотрим, как он будет «брать Конотоп», — сказал на ходу подполковник. — Воевать ему не пришлось, так что ошибиться вполне может…

Когда вышли через густые тальниковые заросли на поляну, навстречу быстро шагнул молодой, подвижный офицер и четко представился своему начальнику. Это и был командир роты Кошунов.

— Ну показывайте, что вы здесь замышляете? — спросил Сотников.

Он быстро прошел к самому берегу реки, раздвинул гибкие ветки лозняка и, увидев проступающие в полутьме контуры противоположного берега, одобрил выбор командира роты. В этом месте берег был крутой, бугристый и мог стать хорошим естественным прикрытием для переправляющихся.

— А не подумали, как выгружаться придется? — спросил подполковник. — Видите, какая там круча?

— На кручу можно подняться, чтобы поискать более удобное место, — отстаивал свой выбор Кошунов. — Зато ведь там мертвое пространство. При выгрузке нас ни одна пуля не заденет.

— Да, — согласился подполковник и, кажется, пожалел, что не пришлось ему поучить офицера, который и без его помощи, сам прекрасно оценил обстановку и принял верное решение.

Точно в назначенное время послышался условный сигнал, и лесистый берег реки мгновенно ожил. Из укрытии, траншей, из прибрежных кустов к реке устремилось все, что скопилось здесь за это время: люди, лодки, плавающие автомобили. Спокойная гладь реки, окрашенная малиновым светом утренней зорьки, дрогнула и заволновалась.

— Полный вперед! — послышался чей-то звонкий голос.

Его заглушала автоматная трескотня, в которую вплетался ровный стук установленных на плавающих автомобилях пулеметов. По временам давали о себе знать расположенные в соседней лощине минометы. От их частых выстрелов дрожал берег, звенело в ушах.

— Хитер этот Кошунов! — прокричал Сотников, показав рукой туда, где стояли орудия прямой наводки. — Его на кривой не объедешь!

Как только от берега отделилась первая партия переправляющихся, сразу же ожила противоположная сторона. В утреннем полумраке засветились вспышки выстрелов. «Противник» пытался остановить устремившиеся к тому берегу катера, лодки и плавающие машины. Но это ему не удавалось: орудия прямой наводки тут же поражали ожившие огневые точки.

Вот и середина реки. Взбаламученная моторами вода плескалась и пенилась, точно собиралась закипеть. Над рекой стлались легкие волны сизого дыма. Солдаты не спускали глаз с приближающегося противоположного берега: скорее бы встать на твердую землю, зацепиться вон за ту зеленую полоску, и тогда сам черт не страшен.

Орудия прямой наводки, обработав весь обращенный к реке скат берега, перенесли огонь в глубину обороны «противника».

— Все идет как по нотам, — заметил Сотников, вглядываясь через бинокль в противоположный берег.

Ему, преодолевшему за войну немало водных рубежей, легко понять, в каком выгодном положении находились сейчас те, кому приказано захватить плацдарм на противоположном берегу. Высадка на берег — это, пожалуй, самое опасное при форсировании реки. Враг обычно идет на все, чтобы столкнуть смельчаков в воду, не дать им зацепиться за клочок земли. Сюда он направляет огонь своих пушек и минометов, здесь устанавливает завесы заградительного огня.

Но ничего подобного нельзя было предпринять против десантников в этом учебном бою. Чем ближе они подплывали к берегу, тем глубже входили в мертвое пространство. Крутой берег, точно огромный бруствер, надежно прикрывал их от огня.

— Земля-матушка всегда поможет, — шутливо заметил подполковник.

В промежутке между выстрелами с противоположного берега донеслось раскатистое «ура». Это автоматчики, доплыв до мели, выскакивали из лодок прямо в воду и бежали к берегу. Судя по звукам, доносившимся с той стороны, на их пути ожила пулеметная точка. Но вот грянули один за другим два гранатных взрыва — и пулемет умолк.

Уже светало, и в бинокль можно было различить фигуры автоматчиков. Высадившись на берег, они бежали, ползли меж кустов вверх, залегали там у крутого ската и строчили из автоматов по отступающему «противнику». В глубоком естественном укрытии они были неуязвимы.

Зацепились за противоположный берег, и вспотевший от хлопот Кошунов распорядился грузить пушки.

— Правильно действует, — одобрил Сотников. — Теперь обстановка сложилась так, что пора переправлять и орудия прямой наводки: место для них расчищено.

Орудия переправляли постепенно. Пока одно выкатывали на паром, остальные продолжали вести огонь по «противнику». Последнее орудие сняли с огневой позиции лишь тогда, когда первое выгрузили на противоположном берегу, выкатили по расщелине вверх и открыли из него огонь.

— Видите, как у них хорошо получается. Не то что у нас под Конотопом… — весело, задорно заметил подполковник. — Все делается по плану, с расчетом.

Во время переправы у Сотникова было превосходное настроение. Он от души радовался, когда командир принимал верные решения, с удовлетворением отмечал, как правильно и умело действовали солдаты. И только после учений заметно сник, загрустил, видно, оттого, что не пришлось поправлять Кошунова, вносить в его решения коррективы.

— Вот так-то получается, — в раздумье сказал он. — Ехал сюда учить их, а они сами больше меня знают. Возьмите того же Кошунова. Человек не нюхал пороху, а решения принимает такие, что не подкопаешься. Отчего это?

— Возможно, оттого, что в мирной обстановке легче принимать правильные решения, — ответили ему.

— Это возможно, — согласился Сотников и, хитро улыбнувшись, спросил: — А может быть, мы стараемся так думать просто для успокоения совести? Может, они сами с усами, а нам, фронтовикам, пора отправляться в Конотоп да селиться на улице капитана Сотникова?

На этот вопрос, который заставил его призадуматься, Сотников получил ответ полчаса спустя самым, можно сказать, неожиданным образом. Переправившись через реку, пришли на КНП роты, чтобы посмотреть, как удается десантникам реализовать полученное преимущество в бою. Раскрасневшийся от волнения ротный отдавал в телефонную трубку какое-то распоряжение. Он был весь захвачен боем — действовал энергично и решительно.

По окончании учений Сотников сказал Кошунову:

— Ну что ж, кроме похвалы, ничего сказать вам не могу. Мелкие замечания выскажу на разборе.

— Получить похвалу от вас лестно, — ответил вконец смущенный Кошунов. — Не все, конечно, гладко…

— Не скромничайте. Вы и место удачно выбрали для переправы, и орудия прямой наводки умело использовали.

— Так это ж я не сам придумал, у вас позаимствовал! — сказал вдруг Кошунов.

— Это каким же образом? — удивился подполковник.

— Могу открыть «военную тайну», — сказал, улыбаясь, командир роты. — Помните, вы к саперам ездили лекцию читать о форсировании водных преград? Вы там о взятии Конотопа рассказывали. На ту лекцию и мы проникли…

— Ах вот оно что! — обрадованно воскликнул Сотников. — Все ясно. Тогда вас хвалить надо еще больше за то, что умело использовали фронтовой опыт. Ведь не при всякой же ситуации командир будет выбирать место для форсирования реки там, где покруче противоположный берег. Правда? А потом, вы учли и новую совершенную технику и многое другое. Одним словом, молодец. Только, чур, не зазнаваться.

В штаб полка возвращались уже утром. По дороге Сотников оживленно говорил о большой ответственности людей, повидавших войну, за воспитание и обучение необстрелянных воинов, о долге фронтовиков передать молодым все добытое кровью в суровых боях. Потом он умолк и после долгой паузы сказал в раздумье:

— А вообще-то я, кажется, здесь заучился. Пора на Запад.

Уже после войны я узнал, что полковник Сотников закончил боевой путь под Берлином — отважно сражался на Зеловских высотах. За умелое форсирование реки Шпрее был награжден четвертым орденом Красного Знамени.

Над лагерными палатками струился душный полуденный зной. Разомлевшие от жары сосны источали густой смолистый запах. Притихли у постовых грибов дневальные. Не шелохнутся березы. Тишина…

Но вот где-то вдали зазвенела песня. Она приближалась. Послышались звуки мерного строевого шага, отрывистые короткие команды. Лагерь моментально ожил.

Вторую роту привел плотный старшина с круглым загорелым лицом и упрямым подбородком. Это и был известный в полку сверхсрочник Расинкин, вожак ротных коммунистов, с которым нам посоветовали познакомиться в политотделе.

Отпустив солдат чистить оружие, старшина деловито поднял на плечо прицельный станок (его требовалось чуть подремонтировать) и, не торопясь, твердой походкой хозяина направился в тень столпившихся поблизости сосен.

С утра предполагалось сводить роту на реку покупаться, но немилосердно палящее солнце расстроило этот план. Дело в том, что в сильную жару в здешней речушке нестерпимо холодная вода. Такая аномалия приезжему человеку может показаться весьма странной, но Расинкин очень просто объясняет это удивительное несоответствие: горная речушка берет начало с крутых гор — с самых белков, — и чем жарче день, тем сильнее тают белки, посылая вниз ледяную воду.

— Сегодня не покупаешься. Вот жарит! — недовольно и в то же время с каким-то восторгом проговорил старшина, приподняв свои широкие, выгоревшие на солнце брови. — Хоть бы ветерком пахнуло, что ли. Вон через тот бугорок когда роту провел, а пыль стоит до сих пор.

Чуть попозже мы расположились на лужайке под соснами. Расинкин жадно отхлебнул из фляжки еще один глоток холодной воды и не без удовольствия спросил:

— Говорите, в политотделе порекомендовали написать про нас? Вон как! Уж не инструктор ли капитан Федянин? Знакомы с ним? Про нас-то писать, пожалуй, еще нечего. Мы только силы набираем. Но к осени — я уверен — догоним и Казанцева. Круто мы пошли в гору после того, как Федянин у нас побывал. Вот про него-то и надо написать — он всему причина. Вы его, конечно, сейчас в политотделе не видели. Он там редко находится. Все больше в ротах. Вот другого там, наверное, видели, того, что в углу сидит? Я, признаться, и фамилии его не знаю, хоть и старожилом здесь считаюсь. Тот, видно, солнышка боится. Всё сидит в углу да бумажки пишет. Ну это его дело. Пусть себе сидит, коли хочет. Расскажу про наши дела.

Спрашиваете, с чего мы начинали? Трудное было начало — сплошные заторы. И вспоминать о них не хочется. Разве только для пользы дела… Особенно плохо, если затор окажется в самом начале твоего пути, когда еще разгона нет. Тут и растеряться недолго. Так оно и случилось со мной. В эту роту я приехал из соседнего полка. Всю дорогу, как и каждый, наверное, обдумывал, с чего начну, как буду работать. Надо охватить своим влиянием каждого солдата, сделать индивидуальный подход основой воспитания. Так нас учили. И вот являюсь в роту, иду в палатку к старшему лейтенанту Глушко, представляюсь. Он, вижу, радуется: «Прекрасно! — говорит. — Третий коммунист! Старшина, салют немедленно из всех видов оружия! Будет теперь и у нас парторганизация!» Старшина тоже обрадовался. А я, как услышал, что в роте всего-навсего три коммуниста, так и сник сразу: «Маловато, говорю, нас, маловато…» И подумал: «Вот так попал ты, дружище! Да на кого же здесь опираться? Как развертывать индивидуальную работу? Возьмешься за одного солдата — роту упустишь из виду. Возьмешься за роту в целом, скажут: солдата потерял среди личного состава. Вот так загадка! Что же делать?»

Вечером мы собрались на первое партийное собрание. Его можно было провести в палатке: ведь нас всего три человека — командир, я и старшина. Но мы решили отметить это событие как-то поторжественнее. Достали новую красную скатерть, застелили вот этот стол, поставили графин. Командир сел здесь, мы со старшиной друг против друга — здесь. Запомнились мне слова командира роты: «Товарищи! — проникновенно сказал он. — Мы присутствуем при замечательном событии в истории нашей роты — рождении ротной парторганизации. Вот говорят — нас мало. Согласен. Было бы лучше, если б здесь сидело не три, а тридцать три человека. Но и три коммуниста — это сила».

Начали толковать о делах в роте. Старший лейтенант Глушко, помню, сказал: «Хлопцы! Эх, и пойдут же у нас теперь дела! Конечно, если мы не будем стоять особняком в чистом поле, как вон те сосны, как три вербы, о которых поется в украинской песне:

Нам журиться нечего. Вокруг нас прекрасные люди».

В этих словах и таился ключ к загадке, которая встала передо мной в первый же день работы. Послушал я командира и подумал: «Да, три коммуниста могут охватить своим влиянием роту, проникнуть в сердце каждого солдата. Надо только сплотить вокруг себя все лучшее, что у нас есть. Создать ядро актива». Такую линию мы и взяли. И должен сказать, это — правильная линия!

Ну как мы работали — всего не перескажешь. Было, конечно, немало ошибок, промахов. Вначале я так рассудил: «Кто наш актив? Члены комсомольского бюро, групкомсорги, агитаторы, лучшие командиры, отличники. Вот за них-то и надо взяться, да поскорее». И взялся… Созову агитаторов, поговорю с ними, потом спешу на комсомольское бюро, потом собираю групкомсоргов. Всюду хотел поспеть, ничего не упустить. Секретарь партбюро части старший лейтенант Башилов меня вовремя поправил: «Не распыляйтесь, не пытайтесь объять необъятное. Знал я таких работяг. Мечется весь день в поту, а спроси к вечеру, что сделал, ни слова не скажет. Имейте цель на каждый день, на каждую неделю. Умейте выбрать направление главного удара. Берите по пластику, по камешку…»

Но больше всего нам помог инструктор политотдела Федянин. Дело не в том, что он в ротах бывает, а в том, что дело там делает. Помощник по комсомолу тоже бывает в ротах — ни дождя, ни солнца не боится. Но толку от этого мало. Ох и проворный — спать не ляжет, пока весь лагерь не обежит. «Как жизнь? Как здоровье? — спросит на ходу. И не успеешь ответить, он уж, глядишь, прощается и наказ тебе дает: — На дисциплину нажимайте, об авангардной роли не забывайте…» А сам бежит, бежит. Дескать, не может на одну роту время тратить. Всех надо охватить. От нас бежит к артиллеристам, от них — к минометчикам. Потом к связистам завернет. А вечером жалуется, что времени не хватило к саперам забежать. Вот, дескать, беда — не успел!

Только, сдается мне, саперы не много потеряли оттого, что он не успел заглянуть к ним. Да вы сами посудите: какой толк, что он про здоровье спросит?

Правда, иногда и подольше задерживается. Это обычно бывает перед собранием партийного актива или перед конференцией. В такие горячие дни некоторые наши работники всё факты ищут, цифры подбирают или, как у нас выражаются, «жучков ловят». Увидел ошибку в плане или в протоколе — в блокнот ее. Ну и жди неприятности.

А вот у инструктора Федянина совсем иной подход к делу. Уж раз купаться не пойдем, я вам подробнее расскажу про него, если, конечно, интересуетесь. Постойте, да это не наш ли инструктор вон около тех палаток стоит? Мы его теперь так и называем: «Наш инструктор». Его-то уж я за километр узнаю. Высокий такой, загорелый, обветренный. Одни зубы, как кипень, блестят. В руках обычно книга, газета. Академию заочно окончил. Вы же его знаете…

Первая встреча у нас с ним интересная была. Приходит он, помню, ко мне. Знакомимся. «Это в связи с чем же визит? — спрашиваю. — Актив или конференция?» — «Ни то ни другое, — смеется он, — интересуюсь, как работаете. Покажите ваши планы. Все ли коммунисты имеют поручения?»

Тут я сразу смекнул: этот, видно, надолго — общих слов не любит. Ему факт нужен, да чтоб под самый корень. Даю ему планы, протоколы, а сам говорю: «С этим вопросом вы, пожалуй, не по адресу попали. Это вам надо идти куда-нибудь в полнокровную организацию. А у нас коммунистов-то раз, два — и обчелся. Кому ж мне поручения давать? Ротному?» — «Вот так настроение! — удивился он. — Да разве можно с таким настроением руководить парторганизацией?»

Как начал он тут мне внушать, как начал…

«Вы, — говорит, — совершенно не видите своих возможностей. Людей ваших, таких, как Карбышев, Булычев, Донбаев, весь лагерь знает. А они у вас в стороне стоят. Это же ваша опора, ваш резерв. Так почему же вы не опираетесь на них? Да с комсомолом у вас…» — «Комсомольцам-то мы помогаем», — возразил я. — «Им не помогать надо, — ответил он, — комсомольцы сами помогать вам обязаны. Ими руководить надо. И это, заметьте, девяносто процентов всей вашей работы».

Разволновал он, помню, нашу тихую заводь.

Ушел недовольный. «Ну, — думаю, — держись теперь, старшина, разделает он тебя под орех».

На выборах я, конечно, отказывался от почетной должности секретаря. Но коммунисты все-таки настояли: дескать, бывалый воин, прошел огонь, воду и медные трубы. Но я так скажу: кому как, а иному, например, куда легче забросать огневую точку гранатами, чем толковый план составить.

Развернул я свои планы и ума не приложу, что делать.

«Хорошо, — думаю, — хоть он мои грехи из протоколов в блокнот не переписал. Может, забудет половину…» И только я так подумал — смотрю, капитан Федянин опять ко мне идет. «Что это вы, — говорит, — товарищ секретарь, как тот „важный Тимофей с важными бумагами“? В поле надо идти. Там решается успех».

Я с удовольствием принял его предложение, и мы пошли вместе в поле. Стояла ранняя весна. Снег только что сошел. Почки на деревьях начали набухать, вот-вот листья покажутся. Сорвал он, помню, почку, растер в пальцах, задумался.

«Я, — говорит, — верю вам, что трудно все охватить. Но вы помните, что главным условием боеготовности роты является дисциплина. А кто у нас в роте основа дисциплины? Сам командир. На нем все и держится. Так вот, вы и должны всемерно подпирать эту основу, потому что от нее зависит и крепость роты. А вы забывали об этом. Ваши солдаты не знают даже боевых заслуг своего командира».

До самого вечера инструктор политотдела был с нами на занятиях, с командиром роты разговаривал, внимательно присматривался к солдатам, сержантам, беседовал с ними во время перекуров. У него удивительная способность стать своим человеком, почуять, чем живет рота. В тот день он узнал до десятка наших солдат. Помню, очень понравился ему наш сверхсрочник Золотов. Вот тот, чернявый, что около стола стоит. Сержант Кибальник тоже понравился. Порекомендовал мне поручить ему кружок по изучению русского языка. А на обратном пути сказал: «Золотые люди у вас. С таким народом можно горы ворочать. Надо только каждого на свое место определить».

Золотову поручили спортивный кружок, Кибальнику — кружок по изучению русского языка. Тут же начали готовить вечер: «Выполнять присягу так, как выполняет ее отличник Савелий Кожушок». Как видите, и правофланговый в роте появился.

Ценные советы он дал нам в агитационной работе.

«Старайтесь, — говорит, — чтобы агитация была конкретной, действенной, чтобы она рождала у солдат внутреннюю потребность стать отличником. Понимаете? Внутреннюю потребность!» И пример показал.

Вечером, когда закончились занятия, инструктор собрал вокруг себя солдат и начал беседу. Он говорил о командире как о государственном человеке, которому Родина доверила своих сынов. Говорил хорошо, взволнованно, и это волнение передавалось солдатам.

Много интересного рассказал он о нашем командире роты, о его фронтовых подвигах, высоких боевых качествах. А рассказать-то о нем есть что. Он у нас фронтовик, участник многих сражений, бесстрашный разведчик, прекрасный лыжник, неутомимый охотник.

«Большая, — говорит, — честь и удача служить под началом такого командира».

И тут же с особой силой подчеркнул, что любовь к командиру, повиновение его воле — закон армейской службы, который беспрекословно выполняется. И он поведал о подвиге бойца Преснова.

В одном из тяжелых боев рота опрокинула вражеский заслон и пошла вперед. Но в самый ответственный момент откуда-то появился вражеский лазутчик и бросил гранату в командира — майора Егорова. Еще несколько секунд — и она оборвала бы жизнь офицера. Враг рассчитывал на панику в рядах наступающих. Но расчеты его не оправдались. Рядом как из-под земли вырос солдат Преснов и своим телом прикрыл командира…

Прослушал я капитана Федянина и еще лучше осознал: нет, не с налета пришел он к нам в роту — готовился, изучил историю полка, ознакомился с биографией командира, с прошлым и настоящим роты. Вот это я понимаю — стиль! Вот про каких писать-то надо.

Потом у нас выступил ветеран части Герасимов.

По совету инструктора мы завязали переписку с ветеранами своего полка.

А недавно пригласили в роту девушку из ближайшего колхоза — Героя Социалистического Труда. Успех был замечательный. Главное — убедительно все это получилось и просто. Каждого за сердце тронуло: «Надеемся на вас, как на каменную стену, — сказала героиня. — Надейтесь и вы на нас — не подкачаем!»

Разве не породят такие слова внутреннюю потребность стать отличником?

Одним словом, работа у нас закипела. С того заряда все и началось. Сейчас кто ни зайдет в роту, сразу чует: здесь был инструктор политотдела. Да он и сейчас нас не забывает. Чуть увидит — спрашивает: «Как ваш Золотов поживает?», «Подтянулся ли Савва Стрельцов?», «Как Наумушкин?» Всех помнит, будто служил в нашей роте минимум год. Вот это действительно поработал! А ведь от иного представителя и следа не остается. Спросите, к примеру, меня, был ли у нас помощник начальника политотдела по комсомолу? Отвечу: «Нет, не был. Так, забегал…»

Между прочим, мы потом рассуждали меж собой: а не слишком ли много времени уделил нам инструктор? Ведь мы у него не одни. Но после поняли, что он и о других помнил, когда у нас работал. Посудите сами: во-первых, учил около себя нашего секретаря партбюро, который понес этот стиль и в другие роты. Во-вторых, заставил меня на семинаре выложить все, что я узнал. А в-третьих… Загвоздка-то где чаще всего бывает? Пока не увидишь чего-нибудь своими глазами — сам сделать не сможешь. Вы вот спросите у любого замполита, какой должна быть комната политпросветработы, и он вам как по писаному расскажет. А скажете: «Вон на вершине той горы стоит именно такая комната», — и он ночь не поспит, а пойдет посмотреть, чтоб себе все перенять.

Так и у нас перенимали. Не успеешь, бывало, какое-нибудь мероприятие провести, смотришь — пошло по всей части. Выходит, что капитан для всех старался. Вот что значит глубокая вспашка! Недаром наш командир сказал о нем: «Труженик!». Действительно так. Многому он нас научил. А главное, вот чему: не порхай мотыльком по верхам, не будь верхоглядом. На каждый день имей свою цель. Ну прошу извинить — сейчас построение. А подробнее о нашей работе с замполитом потолкуйте. Он лучше вам расскажет.

Старшина встал и, попрощавшись, направился к палаткам. Там уже строилась рота.

Война застала Георгия Маркова в родном притаежном селе Ново-Кусково, куда он приехал с женой и дочкой провести отпуск — порыбачить, побродить с ружьишком по тайге, поработать над второй книгой «Строговых». И вот тревожная весть. Пришлось наскоро попрощаться со стариками и отправиться в Иркутск. В городе, не заходя домой, заскочил в отделение Союза писателей. Там уже были Иннокентий Луговской, Иван Молчанов-Сибирский, Константин Седых. Писатели без лишних слов сели за стол и написали коллективное письмо в областную газету, в котором объявили себя добровольцами Красной Армии.

Несколько дней спустя иркутские писатели-добровольцы прибыли на вокзал, чтобы отправиться на фронт сражаться с немецко-фашистскими захватчиками. Но поезд, к всеобщему удивлению, пошел не на Запад, а на Восток. В Чите явились в редакцию окружной газеты. Ее редактор полковник Мельянцев сообщил прибывшим, что на Восток их привезли не случайно: положение здесь очень тревожное. Япония — союзница Гитлера по Антикоминтерновскому пакту — должна вот-вот выступить на его стороне, открыть против нас второй фронт.

— Обстановка на границе сложная, — заявил он. — Японцы продолжают стягивать силы. Надо быть начеку!

Майора Молчанова-Сибирского и капитана Маркова определили в окружную газету, которая уже развертывалась по фронтовым штатам. Писатели быстро включились в работу, поскольку у каждого из них был за плечами богатый журналистский и писательский опыт. Георгий Марков в неполные двадцать лет уже редактировал в Сибири областную комсомольскую газету, а в двадцать семь написал роман, принесший ему известность. На страницах газеты он выступал не часто, но всегда с солидными материалами, которые вызывали многочисленные отклики читателей. К его слову прислушивались, ему поручали наиболее ответственные задания. Никто в редакции не называл его по фамилии или воинскому званию, чаще всего по имени-отчеству или просто Мокеичем. Героями его рассказов и очерков были люди немногословные, неброские на вид, но красивые душой, крепкой нравственной закалки, способные превозмочь себя, выстоять, победить.

Своим опытом он охотно делился с товарищами, любил «повозиться» с молодыми журналистами и начинающими писателями, учил их искусству слова, точно угадывал их слабые места, подсказывал, как преодолеть недостатки. Как-то во время дежурства по номеру он прочитал в газете очерк молодого журналиста о подвиге побывавшего на Западе забайкальца, у которого был прострелен в бою комсомольский билет. Очерк заинтересовал писателя.

— Пишете вы живо, как говорится, с комсомольским задором, — похвалил он журналиста. И тут же добавил: — Но иногда ваши герои уж очень лихо воюют. А вспомните, что говорил Толстой о русском солдате? — И прочел на память целый кусок из рассказа великого писателя: «В русском, настоящем русском солдате никогда не заметите хвастовства, ухарства, желания отуманиться, разгорячиться во время опасности: напротив, скромность, простота и способность видеть в опасности совсем другое, чем опасность, составляют отличительные черты его характера». — Прочитав чуть ли не целую страницу, помолчал и повторил полюбившиеся, видно, слова: — «…видеть в опасности совсем другое, чем опасность…»

О готовности Маркова помочь начинающим хорошо знали в Забайкалье. Молодые армейские авторы присылали ему свои рассказы, повести, подстерегали его с бумажными свертками на станциях и разъездах Маньчжурской железнодорожной ветки.

Нашел свое место в военной газете и поэт Иван Молчанов-Сибирский. Его лирические стихи и подборки стихов красноармейских поэтов украшали газетные полосы, Писатели всегда были вместе — вместе писали статьи и корреспонденции, вместе ходили в столовую, вместе ездили в командировки. В шутку их называли братьями-писателями. Внешне они сильно отличались друг от друга. Уже немолодой поэт Иван Молчанов-Сибирский был высокого роста, могучего телосложения. Тридцатилетний Георгий Марков выглядел рядом с ним просто юношей. По этой причине их часто путали. «Строговы» все-таки больше подходили солидному, умудренному жизнью майору. А молодому капитану впору бы заниматься комсомольскими делами и писать по ночам стихи про любовь да про яблоньку…

Однажды в редакцию приехал начинающий журналист из армейской газеты и, увидев в коридоре солидного Молчанова-Сибирского, принял его за Маркова, назвал с уважением Георгием Мокеевичем. Поэт улыбнулся.

— И вовсе я не Георгий Мокеевич, а Иван Иванович Молчанов, да еще вдобавок Сибирский. — При этом он открыл дверь кабинета, против которого остановился, широко простер жест. — А романист Марков вон сидит в углу — пишет передовицу о пользе саперной лопаты. Статья серьезная, называется «Лопата — друг солдата».

Стол романиста был завален множеством военкоровских писем, газетными гранками. Около чернильницы стояла консервная банка со стебельками багульника. А рядом — две кедровые шишки, видно, память о тайге.

Большую часть времени писатели проводили в приграничных полках, которые жили напряженной боевой жизнью. Как-то в жаркий августовский день они прибыли в полк во время очередного самурайского «сабантуя». Всю ночь японцы возились у границы. За пограничной сопкой хлопали винтовочные выстрелы, издали доносился треск пулеметных очередей. Бойцы затаились в дотах и дзотах, заняли траншеи — приготовились встречать непрошеных гостей. В полдень началась «психическая атака». Японская пехота, рассыпавшись в цепи, устремилась к нашей границе.

— Приготовиться к бою! — скомандовал взводный.

Все бросились к пулеметам и орудиям. Зазуммерил полевой телефон.

Лейтенант схватил трубку, дважды проговорил «есть», потом объявил, чтобы слышали гости:

— Писателей приказано отправить на капэ полка. Прошу побыстрее. Самурай совсем сдурел…

Но писатели на командный пункт не пошли, спрыгнули в траншею и тоже приготовились к бою.

Напряжение нарастало с каждой минутой. Все чаще свистели пули. Японцы, развернувшись в боевой порядок и выставив вперед винтовки с плоскими штыками, в полный рост направились к нашему рубежу. Что это? Очередная «психическая» или уже настоящая война? Что бы ни было — надо сдерживать врага, не отвечая на его огонь. За ответный выстрел — трибунал!

Молчанов-Сибирский то и дело поглядывал на взводного, видно, ждал команды, а его товарищ молча смотрел на подступавших японцев. Его лицо покрылось капельками пота, взгляд стал колким.

Японцы вышли на ничейную полосу, повернули вправо и, прошагав вдоль нашего сектора границы, скрылись за сопкой. Проводив их презрительным взглядом, Марков посмотрел вдоль траншеи, из которой виднелись зеленые каски автоматчиков, и сказал:

— Вот это выдержка! Ни один не поддался на провокацию!

После тревоги писатели ушли на КП полка, а бойцы продолжали наблюдать за своим сектором обстрела, ждали ночи. В полночь из-за вала Чингисхана снова донеслась пулеметная трескотня. И снова тишина. Тишина и темнота.

Об этой ночи, а может быть, о какой-нибудь другой, подобной ей, Георгий Марков написал в документальной повести «Моя военная пора»: «Незабываемая ночь на 25 августа! Провел ее на КП полка. Напряжение невероятное. Минуты изнурительны. Хочется лишь одного: скорее бы!».

С первого дня войны выдвинутые к границе роты и батальоны с часу на час, с минуты на минуту ожидали удара миллионной Квантунской армии. Бойцы перевернули тысячи кубометров твердого, неподатливого грунта — строили дзоты, блиндажи, наблюдательные пункты, оборудовали огневые позиции. У них постоянно ломило от натуги руки, слезились от напряжения глаза. Их обжигали сорокаградусные морозы, валили с ног тепловые удары, укладывала в постель, а иногда и в землю алиментарная дистрофия — болезнь от недостатка белков и витаминов.

В повести «Моя военная пора» Марков писал: «Мы были поставлены здесь, на Дальнем Востоке, затем, чтобы враг не нанес Родине удара в спину. Мы были в постоянной готовности отразить удар. С 1 октября (а то и раньше) до 1 мая (если не было заморозков позже) мы днем и ночью подогревали моторы самолетов и танков. Морозные и вьюжные зимы 1941 и 1942 годов мы пролежали в окопах, не снимая рук с оружия. Мы были бдительны до предела, и враг это знал. Его беспрерывные провокации, которых не счесть, закалили нашу волю».

В разгар Сталинградской битвы напряжение на границе достигло наивысшей точки. Весь Забайкальский фронт был приведен в состояние повышенной боеготовности. Минуты представлялись часами, сутки — неделями. Казалось, вот-вот грянет… Но Сталинград выстоял. В междуречье Волги и Дона была окружена 330-тысячная армия Паулюса. Одержана блистательная победа! Однако напряжение на границе не ослабевало и после этого. Гитлер, потерпев поражение на Волге, требовал от своего союзника на Востоке немедленной поддержки, и кто мог знать тогда, как ответит на это требование японское правительство… Надо было быть готовым ко всему.

Зима 1942/43 года в Забайкалье была на редкость холодной. Над бурыми сопками метались неугомонные ветра, которые здесь называют шурганами. От лютых морозов трескалась земля. В кривые узкие траншеи наметало снега, и в серой степи они белели резкими зигзагами.

Трудно приходилось в такие морозы бойцам, сидевшим в заметенных траншеях, заиндевевших дотах и дзотах. Не сладко жилось и военным журналистам. Донимали холода, угнетало слабое питание. Так называемой «третьей нормы», предназначенной для тыловых частей, явно не хватало, особенно в лютые морозы. От безвитаминного питания у многих кровоточили десны, врачи велели пить рыбий жир, но его не завозили в забайкальские аптеки.

В один из холодных зимних дней Марков поехал на железнодорожную станцию, где размещалась армейская газета. Прибыл туда поздно вечером. Поселок замело сыпучим песком, перемешанным с грязным снегом. Гонимый ветром песок царапал лицо, скрипел на зубах, тонко звенел в окнах. Редакция помещалась в длинном холодном бараке с бетонным полом. Работали журналисты в шинелях, полушубках и валенках. Писали больше карандашом — чернила замерзали.

Поговорив с товарищами по перу о последних событиях на границе, Георгий Мокеевич прилег, не раздеваясь, на складную койку, чтобы немного отдохнуть (утром надо было отправляться в соседний полк связи). Однако поспать не удалось: в полночь разбудил телефонный звонок из Читы. Редактор приказывал срочно, сию же минуту, отправляться на приграничный разъезд.

Трудно было понять, что все это значит. Очередная провокация на границе? А может, настоящая война? Размышлять было некогда. Прибежал на станцию, вскочил на подножку вагона проходящего поезда и принялся стучать в дверь. Но она оказалась запертой: проводница, на беду, заснула. Что делать? Путь неблизкий, мороз сорок градусов, встречный ветер пронизывал до костей. На длинном перегоне он почувствовал, что замерзает, с трудом достал скрюченными пальцами пистолет и начал стрелять — будить проводницу выстрелами: другого выхода не было.

— В вагоне началась суматоха. Полусонная проводница открыла дверь. В тамбур шагнул заметенный снегом капитан и упал на пол.

— Есть в вагоне врач? — послышался чей-то тревожный голос.

— Есть такие! — отозвался пожилой майор медицинской службы и заспешил к выходу.

В полутьме капитана втащили в купе проводницы, из тамбура принесли ведро снега, оказали первую помощь пострадавшему.

Поезд остановился на разъезде, когда уже совсем рассвело. Команда бойцов хлынула к выходу, и вагон почти опустел.

Вернувшись на свое место, майор сразу же приник к окну, замахал рукой, весело приговаривая:

— Вон он, возмутитель спокойствия!

— Он, что ли, стрелял? — спросил кто-то.

— Что же ему оставалось делать? — ответил майор. — Замерзал человек… Когда люди мерзнут в степи — сено жгут. Только удивляюсь: как же он сумел выстрелить? Руки были, как грабли…

— Опасность придает силы…

— А вы знаете, кто это такой? — спросил майор. — Это писатель Марков — наш сибиряк, иркутянин. Едва отходил его снегом да спиртом. Хорошо, что прихватил с собой фляжку…

— Не заблудился бы в такую непогодь, — забеспокоился кто-то из пассажиров.

— Такой не заблудится — в тайге вырос, потомственный охотник. Батька его на медведя хаживал, — сказал майор. — Остыл, конечно, на ветру, до костей промерз. Возможно, и вспомнит эту ночь когда-нибудь под старость в скверную погоду…

— И чего потащился в такую пропасть? — заворчала проводница. — Мог бы переждать. Не горит, небось.

— Говорит, нельзя ждать. Военный человек. Идет туда, где приказано ему быть. Срочное задание.

Над вагоном бесновалась пурга. В набегавших волнах летучего снега виднелся уходивший в степь человек. Навстречу ему дул порывистый ветер, хватал из-под ног россыпи сыпучего снега, кружил их над головой. А он все шел и шел туда, где приказано быть…

Когда на маньчжурской границе стало потише, в даурских дотах и дзотах все настойчивее заговорили о назревшей необходимости поехать на Запад — сражаться с немецко-фашистскими захватчиками. Стремление уехать в действующую армию появилось и у работников фронтовой газеты. Как-то вечером в писательском кабинете, как всегда, собралось много народа, зашел разговор о законном желании забайкальцев показать в боях свою выучку. Капитан Бесов — корреспондент из отдела боевой подготовки — рассказал о трагическом случае, который произошел недавно в укрепрайоне.

Один солдат получил известие о гибели отца и стал проситься на фронт, чтобы отомстить гитлеровцам. Когда ему отказали, он додумался… отрубить себе мизинец — чтобы попасть на фронт, хотя бы в штрафную роту…

Марков нахмурился, с досадой сказал:

— Случай нелепый. Ротный там, видно, плохой. И замполит…

Бесов пояснил, что ротный нисколько не осудил своего солдата, поскольку сам написал двенадцать рапортов с просьбой отправить его на фронт. Все рапорты конечно же вернули с отказом. Он сложил их в полевую сумку и носил как «оправдание». «Без них, — говорил, — не могу являться после войны в свой город».

Бесов стал защищать командира роты.

— Правильно делает, что пишет рапорты, — рубанул он рукой. — Всем нам надо писать. Я, к примеру, танкист, командир взвода тяжелых танков. Где мое место? На переднем крае, вот где! А я сижу в Чите, бумажки переписываю.

— Плохо, видно, мы их переписываем, — заметил Марков. — Вы только посмотрите, какие страсти бушуют в наших забайкальских полках, а мы ищем темы для своих очерков! Люди конечно же стремятся к подвигу. Но подумайте: все ли наши бойцы и даже командиры верно понимают подвиг?

Сказав это, Марков что-то записал в блокноте. А недели через две в газете появился его большой рассказ «Трактат о подвиге», в котором очень убедительно говорилось о смысле воинской службы, о значении боевой учебы. Сюжет рассказа очень прост. У границы в забайкальских сопках живут в землянке четыре офицера и часто, сидя у костра или в заснеженной землянке, рассуждают о своей судьбе, о любимых и конечно же мечтают о подвигах, хотят поскорее попасть на Запад, где гремят бои. Но уехать удается не всем. Капитан Михайлов остается на Востоке стеречь забайкальскую границу, готовить к боям своих подчиненных. А что же сталось с мечтой о подвиге? Есть ли место для него в повседневной боевой учебе? Конечно, есть. Рассказ заканчивается награждением капитана Михайлова орденом Отечественной войны.

В чем состоит подвиг офицера? Подвиг воплощен в мастерство. Это звучит не совсем привычно. Но разве не подвиг совершает офицер, если воспитанные и обученные им бойцы, попав на фронт, в короткое время выводят из строя почти полк пехоты противника? Разве нет в подвиге учеников доли подвига их учителя и воспитателя?

Убедительно звучат в рассказе заключительные слова командира полка, обращенные к молодому лейтенанту.

«— Подвиг — это понятие многогранное, — говорит командир. — Я участник трех войн и не теоретически, а опытом изведал суть этого понятия. Иногда подвиг требует секунд, иногда часов, но очень часто многих лет, а порой и целой жизни. Но в какой бы форме ни проявлялся подвиг, какой бы характер он ни носил, истоки его одни: цельность души человека и высокая осознанность им своего места в жизни».

Это был, пожалуй, самый злободневный рассказ из всех, которые печатались в нашей газете. Он как бы вторгался в жаркие споры, кипевшие в блиндажах и землянках, разбросанных по забайкальской и дальневосточной границам. Рассказ задел за живое и корреспондентов фронтовой газеты. Одни его хвалили, другие критиковали за назидательность. Капитан Бесов признавал, что рассказ написан хорошо, но идея ему явно не нравилась.

— На Западе идет грандиозная битва, — запальчиво доказывал он. — А мы, военные люди, стоим в стороне. Разве это справедливо?

— Ты предлагаешь открыть маньчжурскую границу? — спрашивал его пропагандист Ковригин.

— Зачем же открывать границу? — не сдавался Бесов. — Но я бы установил такой порядок: повоевал на Западе — поезжай на Восток, покарауль границу…

— На твою идею поездов не хватит! — засмеялся лейтенант Тихонов.

На другой день Павел Бесов пошел к редактору и вгорячах нагрубил ему. Редактор назвал его бузотером, разлагателем забайкальской обороны и решил отчислить из редакции. Маркову не понравился такой оборот дела. А уж когда ему что не нравилось, не таился, открыто высказывал мнение, вступал в спор с кем угодно, если этого требовали интересы дела.

— Вы не имеете права наказывать человека за похвальное стремление сражаться на фронте, — сказал он редактору.

— Это что еще за адвокаты появились у нас? — рассердился тот. — Не вмешивайтесь не в свое дело!

— У человека просто сдали нервы.

— Я не намерен каждый день выслушивать его глупости.

— Но он талантливый журналист.

— Этот талантливый журналист скоро доведет меня до инфаркта.

— В семье у него не все в порядке. Жена больная… Потому и нервничает.

Трудный разговор длился около часа. В конце концов редактор поостыл и оставил Бесова в редакции.

После разговора с редактором Марков пошел к Бесову, сказал ему напрямик:

— Павел, брось бузить и переводить бумагу на рапорты. Никто тебя на Запад не пошлет. Ты что у нас, самый красивый, чтобы тебя одного выдергивать из коллектива? Не впадай в детство. Я вот о чем думаю. Тебе известно, что работники штаба и политуправления ездят на фронт за боевым опытом? А нас не посылают. Ты об этом подумал? Ведь мы, корреспонденты, — главные пропагандисты боевого опыта. Так почему же нас игнорируют? Тут надо разобраться. Вот путь, который приведет нас в действующую армию. Я пойду к члену Военного совета фронта Зимину, дойду до командующего, но докажу свою правоту!

— Давай! — поддержал Бесов.

Вначале Марков зашел к редактору. Но тот ему сказал, что решение подобных вопросов не входит в его компетенцию. Начальству виднее, кого посылать. Тогда он вынужден был пойти к генералу В. К. Шманенко — начальнику политуправления фронта. Тот хорошо знал автора «Строговых», не раз приглашал на чашку чая, хвалил его роман, интересовался, не пишет ли он книгу о Забайкальском фронте и какая нужна помощь, чтобы эта книга поскорее появилась на свет. Писатель решил использовать свои «связи» с начальством. Доводы его были весьма убедительны. Газета недостаточно пишет о фронтовом опыте. А ведь военные корреспонденты своим печатным словом имеют возможность разговаривать с десятками тысяч бойцов. Газета ничего не пишет о сибирских и забайкальских дивизиях, которые сражаются на Западе. А это большое упущение. И привел еще один довод, личного характера. Сказал, что намерен довести «Строговых» до Великой Отечественной войны и ему обязательно надо побывать на фронте. Возможно, писатель действительно замышлял это, а может быть, сказал просто так, для пользы дела. Но этот довод оказался решающим. Генерал распорядился, чтобы впредь в действующую армию непременно посылали и корреспондентов фронтовой газеты.

Это было большое событие в жизни военных журналистов Забайкалья — отныне им предоставлялась возможность ездить в войска действующих армий, писать об опыте и подвигах героев фронта!

Марков вернулся из политуправления в приподнятом настроении и тут же начал собираться в дальнюю дорогу. В Чите на запасных путях уже стоял эшелон с подарками для фронтовиков от трудящихся области. С ним и должен был отправиться на Калининский фронт наш «первопроходец».

— Имейте в виду, старики, хлопотал не за одного себя, — говорил он. — Все мы будем теперь ездить на Запад, писать о сибиряках и забайкальцах. На всех фронтах побываем. Может, и до Берлина дойдем!

Но первооткрывателем дороги в действующую армию Маркову стать не довелось. Редактор, рассерженный «самовольным» визитом к начальству, послал на Запад первым не его, а старшего лейтенанта Мара — корреспондента из отдела боевой подготовки, — сказав при этом:

— Адвокаты подождут…

Наум Мар ежедневно присылал в редакцию яркие оперативные корреспонденции об освобождении новых советских городов и железнодорожных станций, о штурме вражеских узлов сопротивления. Газета стала давать целые полосы о фронтовом опыте и боевых подвигах сибирских и забайкальских дивизий. На ее страницах выступили командиры прославленных гвардейских частей и соединений А. П. Белобородов, И. В. Балдынов, К. Г. Черепанов. Они учили своих земляков-забайкальцев бить врага не числом, а умением.

Статьи и корреспонденции из действующих армий оживили газету. Много интересного привез с фронта подполковник Елагин, повоевавший на Северном Кавказе, на Малой земле. Он напечатал в газете несколько больших статей о фронтовом опыте, о беззаветной храбрости и мужестве бойцов и командиров армии. На занятиях в системе командирской подготовки он сделал доклад о работе фронтовых корреспондентов, рассказал о подвиге Сергея Борзенко, корреспондента газеты 18-й армии, который заменил в бою павшего командира батальона, остановил отступающих бойцов, повел их вперед и выиграл бой, за что был удостоен звания Героя Советского Союза.

— Вот это герой! — восхищался Бесов.

Марков, помнится, сказал:

— Тут одной смелости мало. Нужны высокие волевые качества, способность повести за собой бойцов, чтобы они поверили в тебя.

Шли месяцы. Чем ближе подходил конец войне на Западе, тем острее вставали восточные проблемы. Что же будет на Востоке? Неужели самураи — союзники Гитлера по разбою — останутся безнаказанными?

Весной сорок пятого года, когда читинские сопки уже покрылись цветущим багульником, в редакцию пришла любопытная новость. Вернулся из командировки Бесов в необычном для него веселом настроении. В руках у него был огромный букет цветов.

— Братцы, будет и на нашей улице праздник! — заговорщически сообщил он и пояснил, что видел на разгрузке прибывшую с Запада танковую часть и дивизион гвардейских минометов. — Дело ясное — не на отдых же они сюда приехали за семь тысяч верст! — Он победоносно улыбнулся и, взмахнув над головой букетом, добавил: — А цветы несу жене — родила мне третьего танкиста!

В Забайкалье прибывали все новые и новые дивизии. До редакции докатился слух: приехал новый командующий фронтом генерал-полковник Морозов. «Что за Морозов?» — гадали журналисты. Ребус решил вездесущий фотокорреспондент. Он первым увидел в штабе «таинственного Морозова» и узнал в нем маршала Малиновского. Это было настоящей сенсацией. В Читу прибыл известный полководец, да еще под чужим именем, без маршальских погон! К чему бы это? Дело ясное — быть на Востоке войне.

На рассвете 7 августа за два дня до начала военных действий корреспондент фронтовой газеты капитан Марков выехал на виллисе из Читы в Монголию, где уже развертывались для наступления части 17-й армии. Он давно полюбил эту дружественную нам страну с ее бескрайними степями и приземистыми ковыльными сопками, ее трудолюбивым народом, мужественными цириками, и был доволен тем, что в предстоящих боях ему придется писать о боевом содружестве советских и монгольских воинов, скрепленном кровью в совместных боях на Халхин-Голе.

Юркий виллис катился по гладкой дороге. Вся поклажа — трехдневный сухой паек, оружие, боевой комплект патронов да запас ручных гранат. Прибыл к месту в самую пору. Едва успел добраться в 278-ю дивизию генерала Лазарева, как загудели моторы, заухали выстрелы — все пришло в движение, все хлынуло вперед. Армия шла на главном направлении Забайкальского фронта. Ее цель — выйти в заданный срок к Ляодунскому заливу и отрезать Квантунскую армию от японских войск в Центральном Китае.

Все было подчинено главной цели. Передовые отряды не тратили времени на возню с мелкими вражескими частями, рвались вперед и в первые же сутки прошли около семидесяти километров, выйдя к озеру Табун-Нур. Стремительный темп наступления крайне затруднял работу корреспондента. Чтобы написать о взятии какого-нибудь населенного пункта, надо было двигаться с передовыми отрядами, а чтобы передать материал в редакцию — мчаться за десятки километров в тыл, на узел связи, по местности, где еще действовали рассеянные японские отряды.

Тяжек был путь через Чахарскую пустыню. На термометре — сорок восемь градусов. В горячем воздухе тучи непроглядной пыли. Зноем дышали раскаленные барханы. А суточная норма воды на бойца — двести граммов, на лошадь — пять литров. Валились с ног кони, кипела вода в радиаторах машин.

На четвертый день войны капитан Марков возвращался из передового отряда на узел связи, чтобы передать в редакцию очередную корреспонденцию. По пути заскочил к командующему армией генералу Данилову. Командарм едва узнал его. Вид у корреспондента был утомленный, лицо обожжено знойным солнцем, пересохшие губы потрескались от жары и сочились кровью, выгоревшая, белесая гимнастерка покрылась солеными пятнами.

— Я только что от Лазарева, из восемьсот пятьдесят первого полка, — торопливо доложил он, вытирая рукой обильный пот. — У них очень тяжелое положение: попали в сыпучие барханы, кончилась вода и горючее. Лошади вышли из строя. Все имущество, орудия и боеприпасы люди тянут на себе. Помогите им!

В палатке было душно, как в натопленной бане. Командарм налил из фляги в эмалированную кружку воды, протянул ее корреспонденту и, опустив глаза, задумался. Он знал о трудностях, которые испытывает авангардный полк дивизии Лазарева. Вода там кончилась еще два дня назад. Участились тепловые удары. Встали машины, попадали лошади. Бой с пустыней идет упорный. Бойцы прошли за сутки более сорока километров. Но бывает же предел человеческим возможностям. Конечно же нужна срочная помощь.

— Я направил Лазареву из своего резерва машины с горючим и цистерны с водой, — сказал командарм, развертывая карту. — Получены разведданные: разбитые японские части рвутся на юг, чтобы пробиться через Чифын в Центральный Китай. Монгольская кавалерия и броневики идут им наперерез. Надо помочь цирикам. Я приказал Лазареву не позднее семнадцатого числа взять Чифын и перерезать железную дорогу.

Узнав от командарма о предстоящих боях за Чифын, Марков заторопился, чтобы не опоздать к важному событию. Он сдал на узел связи корреспонденцию, сменил истлевшие в горячих песках сапоги и вместе с Молчановым-Сибирским, которого встретил здесь, помчался в передовой отряд.

В повести «Моя военная пора» Георгий Марков рассказывает, как по дороге в дивизию в русле пересохшей речушки они наскочили на вражескую засаду. Эпизод этот описан довольно скупо. Сообщается лишь о том, что обстановка сложилась настолько опасная, что корреспонденты, не надеясь остаться в живых, простились друг с другом. И только в конце повести из письма генерала Лазарева мы узнаем о том, что там была серьезная стычка с противником и Марков заменил в бою смертельно раненного командира.

Что же произошло в русле пересохшей речушки?

Опасность нагрянула внезапно. Японский отряд оказался довольно многочисленным, а у нас лишь горстка бойцов охраны да полевой госпиталь. Надо было уберечь раненых и спасти бензовозы с горючим, за которыми постоянно «охотились» японские смертники. Молчанов-Сибирский кинулся в госпиталь, чтобы поднять на оборону всех врачей, санитаров и раненых, способных держать оружие, а Марков пополз к стоявшим в стороне бензовозам — тем самым бензовозам, которые выделил командарм из своего резерва. Оказавшись здесь старшим по званию (командир взвода был смертельно ранен), он принял на себя командование, загнал бензовозы под крутой берег речушки в мертвое пространство, расставил по местам автоматчиков, выдвинул к переезду пулеметы. Начался неравный бой. Самураи, обозленные военными неудачами, лезли напролом. Но как ни трудно было бойцам охраны, они продержались до подхода зенитной батареи. Драгоценные бензовозы были спасены!

— Я этого случая не забуду до конца жизни, — взволнованно рассказывал потом Лазарев. — Представьте себе такую картину: командарм приказывает к исходу семнадцатого августа взять Чифын — перерезать железную дорогу. А у меня все машины стоят в барханах без горючего. Но приказ есть приказ! И вдруг — счастье! Как с небес, подкатывает колонна бензовозов. Помкомвзвода докладывает: спасти их помог знакомый мне писатель Марков. Заменил командира, возглавил охрану. Разве такое забудешь!

О мужественном поступке корреспондента фронтовой газеты командир дивизии докладывал командарму, звонил в политотдел, писал в редакцию фронтовой газеты — хлопотал, настаивал, чтобы Маркова наградили орденом Красного Знамени.

Дивизия Лазарева взяла Чифын точно в срок —17 августа, Марков и Молчанов-Сибирский вошли в город вместе со штурмовой группой 851-го полка и тут же, по горячим следам, принялись писать корреспонденции о героях боев. Под вечер они добрались до узла связи, а оттуда отправились в редакцию армейской газеты «Героическая красноармейская», которая, перевалив через горный хребет Иньшань, остановилась на ночлег в долине реки Боэр-кэхэ.

В ночь разыгралась непогода. Все небо покрыли тучи, засверкали молнии, заурчал гром. Землю окутала такая плотная темнота, что не видно было шагавшего рядом человека. Журналисты двое суток не смыкали глаз и, добравшись до редакции, мечтали только об одном — отоспаться.

Но их желанию не суждено было осуществиться. В полночь, когда все уже спали, часовой — молодой боен Савостин — во время вспышки молнии увидел на поляне у палаток множество загадочных бугорков, похожих на валуны или клубки перекати-поля. Он сумел разглядеть, что это за бугорки, и дал длинную очередь из автомата.

— В ружье! — скомандовал редактор газеты подполковник Юдин, выскочив из палатки.

Журналисты заняли круговую оборону, стали отбиваться от наседавших японцев. В блеске молний хорошо были видны их цепи. Утром выяснилось: к редакции подбирался вышедший из гор японский отряд. В полночь самураи вырезали до единого человека расположенный поблизости медсанбат и выискивали новую добычу. Бдительный часовой предотвратил беду.

В тот памятный день редакционный радист принял по радио ошеломившее всех известие: Япония капитулировала! Закончилась вторая мировая война. Наступил долгожданный мир во всем мире!

Вспыхнул митинг, а вслед за ним на поляне начался стихийный банкет. Журналисты выпили за победу, за героев Хингана, а потом Марков предложил тост за Колю Савостина, за счастливое будущее недавно призванного солдата, который помог им всем дожить до Победы. (Теперь он известный поэт).

Вместе с радостью пришла и печальная весть. В последний день войны погиб наш друг и товарищ военный журналист Павел Бесов. Погиб, как солдат, верный воинскому долгу. В его планшетке лежал пакет с краткой надписью: «Доставить срочно в редакцию!». Марков тяжело переживал смерть боевого товарища и, как это бывает в горе, винил даже себя в его гибели. Ведь Павел мог бы уцелеть, если бы, отчисленный из редакции, командовал где-нибудь танковой ротой…

Чтобы унять и заглушить в себе острую боль, Марков заторопился в редакцию, которая была к тому времени уже в Чанчуне. Хотелось поскорее закончить повесть о забайкальских орлах, которые, преодолев безводную пустыню и Большой Хинган, разгромили Квантунскую армию! Пусть эта повесть станет памятью о тех, кто подобно Павлу Бесову отдал жизнь за нашу победу на Востоке!

Сначала он пробовал улететь самолетом, но попал в аварию. Пришлось ехать поездом. Медленно, чуть не две недели, тащился поезд, пробираясь через станции, забитые эшелонами. Но некогда было считать дни, замечать, когда они сменяются ночами. Надо писать повесть о боях и походах. Писал днем и ночью, на вагонной полке, на пухлой полевой сумке, на руле редакционного виллиса.

В день приезда Маркова в Чанчунь в редакции случилось ЧП.

Поэт Иннокентий Луговской задержал в городе японского полковника, который, прикрывшись плащом, хотел избежать плена и под видом коммерсанта улизнуть в Токио. Луговской стал допрашивать пленного и, выйдя из себя, допустил грубость.

— Вот чудак — ругаться вздумал в ста шагах от штаба фронта, — досадовал начальник отдела пропаганды майор Губенко. — Мы с Елагиным ходили к коменданту, хотели выручить его. Да где там…

Марков, хорошо знавший земляка-иркутянина Луговского, сказал:

— Все ясно — отказали тормоза. — И, сделав небольшую паузу, продолжал: — Вы знаете, ведь у него личные счеты с японцами. Он коренной забайкалец, из Турги. Отец у него в гражданскую командовал партизанским отрядом. Японцы в двадцатом году расстреляли его на глазах у Кеши.

Губенко удивленно заморгал глазами, резко встал со стула:

— Так это же в корне меняет дело.

Майор кивнул Елагину, и они направились в комендатуру.

— Я тоже с вами пойду, — поспешил за ними Марков, на ходу надевая фуражку.

Через час они привели Кешу из комендатуры. Елагин начал упрекать его за невыдержанность. Кеша мрачно отмалчивался, потом сказал с забайкальским выговором:

— Ково же, паря, они шум-то подняли? Ведь я его не убил и не зарезал. А убить его, заразу, надо было. Столько в нем гонора — не подступись! Немолодой уже, очкастый. Я прикинул: он вполне мог побывать в наших забайкальских краях в гражданскую войну, ну и насел на него. «В Чите, — спрашиваю, — был? В Турге был?» А он, паразит, и разговаривать со мной не желает. Подай ему для беседы равного по званию. Зло меня взяло, даже в горле захрипело. «Ах, ты, — говорю, — холера проклятая. Мало тебе моего капитанского звания? Я выбью из тебя самурайскую спесь!» Самурай мой крепко струхнул, каяться начал, признался, что и в Чите был, и в Турге был. Жалко, допрос мой скоро закончился: ребята из комендатуры прибежали…

Потужив, что ему не дали до конца допросить японского полковника, Луговской начал сочинять объяснительную записку о случившемся происшествии.

— Кеша, объясни ты им все стихами, — посоветовал Марков и понес на машинку законченную в дороге повесть: ее надо было завтра положить на стол редактора.

В повести «Орлы над Хинганом» (вначале она называлась «Солдат пехоты») Георгий Марков не только рассказал о подвиге, который совершил советский солдат на Востоке в августе сорок пятого года, но и талантливо показал длительную, кропотливую и трудную подготовку к этому подвигу. Четыре долгих года батальон капитана Тихонова нес тяжелую, полную забот и тревог службу в даурских сопках. Бойцы день и ночь рыли котлованы, строили доты и дзоты, копали траншеи, учились ползать, стрелять. В борьбе с трудностями теряли товарищей. Но как пригодилась им «забайкальская академия», когда пробил их час! Высокая боевая выучка и психологическая подготовка помогли им в считанные дни взлететь орлами над хинганскими кручами, пройти по сыпучим чахарским барханам и одержать блистательную победу над сильным, хорошо обученным врагом.

Ценность повести состояла еще и в том, что написана она была по горячим следам войны, когда еще не успели рассеяться пыль трудных походов и пороховой дым жарких боев.

Редактор фронтовой газеты Михаил Фролович Мельянцев, обладавший редкой способностью оценить по достоинству хороший материал, поощрить корреспондента за оперативность, быстро прочел рукопись, дал ей «зеленую улицу» и представил корреспондента к внеочередному майорскому званию и награде. В наградном листе, в котором было учтено и ходатайство комдива Лазарева, говорилось: «Писатель Марков Г. М. во время боевых действий находился в 17-й армии, лично принимал участие в боях передовых отрядов и вместе с армией совершил трудный поход через монгольские степи и Хинганский хребет. За полуторамесячный срок своей командировки испытал на себе все трудности боевых действий в пустыне, увидел воинов в трудных боях и помимо работы над газетными корреспонденциями собрал богатый материал для большой повести „Солдат пехоты“ — о героическом подвиге советской пехоты на полях Маньчжурии. Первая часть этой повести уже закончена и сдана в печать.

За яркий, художественный показ героизма воинов нашего фронта капитан Марков Г. М., ранее награжденный медалью „За боевые заслуги“, достоин награждения орденом Отечественной войны II степени».

Повесть «Орлы над Хинганом» печаталась с продолжением на страницах фронтовой газеты «Суворовский натиск».

Много лет спустя бывший корреспондент фронтовой газеты писатель Георгий Марков получил телеграмму, которая взволновала его до глубины души. Ее прислал бывший командующий 17-й армией Алексей Ильич Данилов. «Сердечно поздравляю вас с Днем Победы и днем вашего семидесятилетия, желаю вам добра и крепкого солдатского здоровья. Знаю вас с военных лет как боевого энергичного корреспондента фронтовой газеты по моей армии. Вы делили с солдатами все тяготы труднейшего похода по безводной пустыне. Вы были хорошим бойцом, владели не только пером, но и автоматом. Помню ваш мужественный поступок, когда вы в трудную минуту заменили в бою смертельно раненного командира. Теперь у вас в руках другое оружие. Вы учите своими книгами любить Родину, драться за нее до последней капли крови. Успеха вам в этом благородном труде».

Следом за телеграммой явился к праздничному столу и сам командарм — небольшой, коренастый, с крупной седой головой.

— Привет однополчанам! — пробасил он и раскинул в стороны сильные ухватистые руки. Усаживаясь за стол, хитровато подмигнул юбиляру: — Платите, платите долг, милостивый государь. Помните, как я отпаивал вас в чахарских барханах?

В памяти мгновенно всплыл незабываемый август сорок пятого, задымленный Чифын, комдив Лазарев, берег пересохшей речушки…

— Лазареву тогда досталось больше всех, но он с честью вынес трудности, — заметил генерал. Потом добавил: — Великолепный комдив! Военная косточка! И требовательный, и в то же время душевный, сердечный. За те бензовозы, которые вы помогли ему спасти, готов был отдать вам свой орден. Каждый день звонил мне — хлопотал за вас. Я уж говорил ему: «Ты что меня бомбишь, Константин Аркадьевич? Война кончилась, а ты все бомбишь?..».

О многом переговорили ветераны Забайкальского фронта: вспомнили хоронорские метели-шурганы, выжженные солнцем даурские сопки, бескрайние монгольские степи и багровую от взрывов Халхин-Гол. Вспомнили тех, кто сквозь пыль и зной пробивался через сыпучие барханы Гоби к занесенному песками Долоннору, кто штурмовал неприступные кручи Большого Хингана, бросался под кинжальный огонь японских дотов, добывая великую победу на Востоке.

Потом речь зашла об укреплении деловых связей и тесных контактов совета ветеранов войны с писательскими организациями, военно-патриотическом воспитании молодежи.

— Над чем трудитесь, товарищ однополчанин? — спросил генерал.

Марков сказал, что пишет новый роман о наших бурных днях, где его родная Сибирь найдет достойное отображение, о месте писателя в созидательном народном труде, о его гражданском долге активно вторгаться во все сферы народной жизни. Рассказал о новых книгах, посвященных герою-современнику, о поездках писательских бригад в Сибирь и Казахстан. А как же иначе? Ведь писателей называют властителями народных дум. Так где же им быть, как не на переднем крае борьбы за великое будущее?

— Недавно мне пришлось толковать с одним поэтом, — продолжал Георгий Мокеевич. — Этот довольно замкнутый субъект стал доказывать мне, что «служенье муз не терпит суеты», что творчество, как и любовь, требует уединения. Но разве в войну лучшие писатели-фронтовики искали покоя? И какие прекрасные книги родились от общения пера и автомата! — Марков сделал небольшую паузу, посмотрел на лежавшую на столе рукопись и добавил: — Тишина нам, конечно, нужна: в шуме пивного бара ничего путного не напишешь. Но прежде чем уединиться для творчества, оглянись вокруг себя, посмотри, как гидростроители перекрывают реки, познакомься со строителями БАМа, которые в вечной мерзлоте прокладывают железнодорожные рельсы, поживи с ними в палатке — словом, почувствуй себя участником великих дел. И шире станут твои творческие замыслы, громче запоет твоя муза.

Бывший командарм внимательно выслушал писателя, в раздумье заметил:

— В литературе вас называют певцом Сибири, а для нас, забайкальцев, вы по-прежнему певец орлиных хинганских полков.

Прощаясь с хозяином, гость оглядел его с головы до ног, сказал вроде бы с сожалением:

— Не узнал бы вас на московской улице. Совсем гражданским человеком стали. — И, встопорщив остистые брови, спросил с деланной строгостью: — Ну, а полковничью шинель, небось, храните?

— Пусть висит — может, сгодится.

— То-то же. Правильно делаете!

Отставной генерал пожал отставному полковнику руку, направился к дверям. Он спешил в райвоенкомат на встречу с призывниками, чтобы рассказать наследникам боевой славы, как трудно добывалась победа, сколько крови и жизней было отдано за землю, на которой они теперь живут, трудятся и влюбляются, и как упорно надо учиться военному делу, чтобы уберечь мир на земле.

Много крови попортила бойцам эта косматая безымянная высота. Рота несколько раз пыталась взять ее штурмом, и все безуспешно. Во время третьей атаки стрелки доползли уже до самой середины ската. Казалось, еще один рывок, одно усилие — и они прорвутся к вершине. Но тут ожил проклятый дот, и пришлось откатываться вниз, к подножию, откуда начиналась атака.

Под вечер по высоте ударили орудия. Били хлестко, эхом отзывались рвущиеся снаряды. Вершина стала похожа на оживший вулкан, извергающий в небо расплавленную лаву. Когда закончилась артподготовка, бойцы бросились вперед. Подъем становился все круче, на пути все чаще попадались воронки от снарядов. Рота миновала изрытую снарядами горбину и оказалась совсем неподалеку от развороченного дота. Но в это время наверху снова заговорил вражеский пулемет, и рота залегла. Вокруг зачиркали пули, разбрызгивая в стороны землю. Оставаться на голом месте было нельзя. Пришлось снова откатываться к подножию высоты.

Неудача удручала бойцов, подрывала веру в успех. Но вдруг из соседней траншеи в окоп прилетел камень, к которому была привязана листовка-молния. Парторг батальона писал в ней: «Товарищи бойцы! Во время последней атаки старшина роты коммунист Демин взорвал фашистский дот на северном склоне высоты. Слава отважному герою! Берите пример с коммуниста Демина!»

Короткая листовка ободрила бойцов, вселила в них уверенность. Если Демин сумел подобраться к вражескому доту с северной стороны, то почему же не взорвать дот на южном скате?

Через час по высоте снова ударили орудия. После артподготовки рота ринулась в атаку. На полпути вражеский пулемет прижал ее к земле. И тут над окопами поднялась коренастая фигура парторга роты лейтенанта Сидельникова:

— Коммунисты, за мной!

Семь человек устремились за парторгом. А за ними ринулась вся рота. Высота была взята.

Рассказав этот боевой эпизод из фронтовой биографии полка, в котором он воевал, командир роты капитан Колмыков немного помолчал и, взглянув на парторга своей роты сержанта Иннокентия Баторова, сказал:

— А теперь перед нами другая высота, учебная. — Капитан начертил на блокнотном листке крутую пирамиду и поставил на вершине жирную цифру 5. Пониже — 4, а еще ниже — 3.— Мы с вами находимся где-то на этой параллели. — Он ткнул карандашом в четверку. — Не очень-то многого достигли…

— Да и то не все здесь стоим, — упавшим голосом добавил парторг. — Почивалов, к примеру, на тройке сидит, а Шевченко с Бароном у подножия на двойке обосновались и покуривают. Позор, да и только.

— Конечно, позор. Да разве можно допускать такое безобразие? — горячо заговорил командир роты. — Ведь автомат, как и пулемет, в умелых руках неприступен для пехоты врага. Сколько песен спето о лихих пулеметных тачанках! Сложат песни и про автоматчиков. Жаль, вот дела у нас не клеятся. Бродим мы на скатах учебной высоты. А бросить клич: «Коммунисты, за мной!» — не хватает смелости.

— Сил у нас маловато — всего три коммуниста, — посетовал парторг.

— Согласен. Лучше было бы, если б их было тридцать три. Но и три коммуниста — это большая сила. Знаете ли вы, что в гражданскую войну три коммуниста, засланные во вражеский полк, поднимали его на врагов революции! Знаете ли вы, что три коммуниста в моем родном огромном селе провели сплошную коллективизацию! Да три коммуниста — эта такая сила, которая не только роту — весь гарнизон сможет поднять!

Они начали толковать о том, как охватить партийным влиянием всю роту, как проникнуть к сердцу каждого бойца. Прежде всего надо сколотить вокруг себя актив. Только с его помощью можно утроить свои силы, дойти до каждого бойца.

Парторг роты Иннокентий Баторов начал с секретаря комсомольской организации Медведева. Научил его планировать комсомольскую работу, подбирать интересные поручения. Вскоре командир роты стал замечать, что коммунисты с помощью актива стали все больше и больше влиять на бойцов, все настойчивее готовить их к штурму высоты по имени Учебная.

Вот закончился учебный день. Вычищены и поставлены в пирамиды автоматы. Вокруг стола для чистки оружия сгрудились десантники. В центре парторг Иннокентий Баторов с автоматом в руках.

— Умная голова придумала эту машину! — говорит он, поблескивая черными задорными глазами. — Тут тебе и винтовка, тут тебе и пулемет. А про пулемет что сказано? Пулемет в умелых руках неприступен для пехоты врага. Значит, и автомат неприступен. Только вот нужны умелые руки. Где их взять? Давайте поищем. Засекайте время!

Баторов надвинул на глаза шапку и начал вслепую разбирать и собирать автомат. Руки его работали быстро и четко. Секундная стрелка не успела обойти круг циферблата, а детали автомата уже разложены на столе. Еще несколько секунд — и автомат собран. Когда щелкнула последняя часть, встав на свое место, послышался восторженный шум:

— Вот это виртуоз!

— Дает дрозда!

— Циркач, да и только!

Баторов снял шапку и, оглядев десантников, сказал серьезно:

— Это дело нам не для цирка надо. Вы же знаете — воевать придется и ночью. А вдруг задержка какая — песок попал в магазин, патрон заклинило? Лампу будешь зажигать? Или ждать, пока солнышко взойдет?

У стола поднялся спор, а потом начались состязания, кто быстрее разберет и соберет автомат с закрытыми глазами, кто покажет рекордное время. В состязаниях участвовали далеко не все десантники. Боец Шевченко забился в угол землянки и хотел там спокойно отсидеться.

— А вы что же, струсили? — спросил его автоматчик Танков. — В кусты спрятались? Между прочим, я отлично знаю, почему вам не хватает времени на заряжание и прицеливание.

— Почему?

— Ваша ошибка в том, что вы рано погнались за скоростями и второпях выработали неправильные приемы. Лишних движений у вас много, последовательность страдает.

— И что же теперь мне делать? — полюбопытствовал Шевченко.

— Надо начинать все сначала, тренироваться в медленном темпе. А потом постепенно наращивать скорость. Вот тогда сумеете догнать Баторова. Может быть, и перегоните его.

В это время агитатор Костин беседовал со своим отстающим дружком Почиваловым.

— Говорят, Фома неверующий в людей не верил. А ты еще хуже Фомы: в себя не веришь. Ну почему ты внушил себе, что из тебя не выйдет отличного стрелка? Почему? Из Исаева вышел. А ты что, из другого теста слеплен, или руки у тебя не тем концом приделаны? Какая разница между вами? В чем тут соль? А дело именно в соли. У Исаева она выступает на гимнастерке, а у тебя что-то не видно.

Однажды вечером командир роты пригласил Иннокентия Баторова к себе в землянку, и они заговорили о том, что уже сделано и что еще предстоит сделать.

— Дела у нас пошли веселее, — отметил ротный. — Но, на мой взгляд, у нас есть один очень существенный недостаток: все бойцы у нас, можно сказать, на одном счету — и отличник, и отстающий. Всем равная честь. Уж очень малая дистанция у нас, скажем, между отличником Танковым и нарушителем дисциплины Бароном. А ведь такое дело может привести к застою. Тишь да гладь — все мы одинаковые…

— Почему? — недоуменно пожал плечами Баторов. — Все знают, что Танков лучше Барона.

— Надо резче подчеркивать разницу между ними. Командир отделения просто замучился с Бароном. Но про это знают лишь бойцы одного отделения. Или взять Танкова. Он гордость всей нашей роты. Но сказали ли мы об этом громко, в полный голос? Нет, не сказали. Жалеем хорошие слова.

— Видно, стесняемся одних обидеть, других возвысить.

— Вот именно, стесняемся. А на фронте каждый получает все, что заслужил. Помните, я вам рассказывал про коммуниста Демина, который взорвал дот? О его подвиге сразу узнал весь полк, мигом полетела листовка-молния во все окопы: «Слава Демину! Берите пример с Демина!» Потом его и к награде представили.

Через неделю в роте состоялось открытое комсомольское собрание. Прошло оно очень живо, интересно. Комсомольцы так пропесочили Барона, что с него, говорят, сошло семь потов. Досталось и Почивалову, и еще кое-кому.

А через неделю в роте состоялся вечер чествования отличника боевой и политической подготовки Николая Танкова. На стол постелили красную скатерть. На стену повесили лозунг: «Выполняй присягу так, как выполняет ее отличник Николай Танков!». Редактор ротной стенной газеты Василий Холодулькин выпустил специальный номер газеты. Посредине нарисовал учебную высоту, на вершине цифру 5, а над ней приклеил фотокарточку Танкова. В самом низу, у подножия высоты, сидели на двойке и покуривали Барон и Почивалов.

На вечере выступили многие: командир взвода, командир отделения, восемь автоматчиков. А потом командир роты зачитал письмо, которое написал родителям отличника. В нем он благодарил отца и мать за хорошее воспитание сына.

Слово взял парторг роты Иннокентий Баторов, пожал отличнику руку, поздравил его с успехом и, глянув на стенную газету, сказал с веселой улыбкой:

— Дорогой друг! Вы у нас первый боец, вышедший на вершину учебной высоты. Это очень хорошо! Но не скучно ли вам одному там сидеть? Кругом ветер гуляет да птицы летают, поговорить не с кем. Надо хорошенько закрепиться, чтобы ветром не сдуло. Только одному там не удержаться. Говорят: один в поле не воин. Один даже на высоте — не воин. Надо, чтобы на вершину взобралась вся рота. Покажите бойцам все тропинки, по которым шли, покажите, как преодолевали все препятствия, которые встречались на пути. Будьте добрым на слово, щедрым на совет. Это поможет и другим достигнуть высоких рубежей. И еще одно пожелание. Теперь вы у нас не просто автоматчик. Вы — наш ориентир. Стойте, не сгибаясь: ведь на вас равняется вся рота!

Много хороших слов было сказано Николаю Танкову на этом вечере, и, наверное, не одному автоматчику захотелось удостоиться столь высокой чести, сравняться в мастерстве с героем учебных будней.

Все лето рота автоматчиков упорно шла к вершине учебной высоты, а в августе на Востоке начались военные действия, и пришлось штурмовать настоящие высоты, занятые врагом.

Наступление на этом участке Забайкальского фронта началось так просто, что Иннокентий Баторов даже удивился. Не гремели орудия, не выли бомбардировщики, не сверкали огненными стрелами «катюши». Комбат майор Халиков, будто на обыкновенных учениях, подал команду: «По машинам!», автоматчики вскочили на броню, и тридцатьчетверки хлынули к границе. Вот и все.

Танки шли до самого вечера без особых приключений. Одно мучило — бездорожье: топи, болота да непролазные солончаки. То и дело застревали машины, и десантникам приходилось подкладывать под колеса тяжелых грузовиков и гусеницы танков камни, обломки деревьев. Если это не помогало, приходили тягачи. Баторов до того вывозился в липкой грязи, что его не узнал даже лучший друг — Вася Холодулькин. Вылезая из-под машины, спросил:

— Ты, что ли, чумазый?

— Я самый, — ответил Иннокентий и, вытирая рукавом грязный пот, поглядел на восток. — Это что! Цветики. Ягодки — впереди…

Под вечер 205-я танковая бригада подошла к Хайлару. Позади простиралась бурая бескрайняя степь. Над нею низко висел желто-красный диск солнца, а впереди, на востоке, громоздились косматые горы, втыкаясь голыми верхушками в помутневшее небо. Это и были «ягодки» — высоченный хребет Большой Хинган, простирающийся примерно на 1300 километров в длину и 250–400 в ширину. Препятствие нешуточное. Его не обойдешь, не объедешь. Здесь, на севере, есть узкий горный проход — ворота к перевалам, но они закрыты на замок. Имя этому замку — Хайларский укрепленный район. Здесь сотни дотов и дзотов, соединенных подземными ходами сообщения и траншеями, опоясанных противотанковыми рвами и колючей проволокой. Самураи крепко держат ключ от хинганских ворот.

Иннокентий Баторов впервые услышал о самураях, когда был еще мальчишкой. Как-то летом они бродили с отцом по берегам светлой Селенги в поисках белки и дикого кабана. Ночевали в тайге на пахучих сосновых ветках. В погожие дни поднимались на крутые скаты Баргузина. В конце лета спустились к Байкалу и расположились на его берегу ночевать. Отец разжег костер, сварил уху из байкальского омуля. Привалившись спиной к толстой лиственнице, он засмотрелся на озеро, мягко окрашенное малиновой зарей. Долго молчал, а потом сказал:

— Ты слыхал, Кеха, говорят, самураи пришли в Маньчжурию. Собираются отнять у нас Байкал.

— Разве у них нет своей земли? — спросил сын.

— Наш Байкал им приглянулся. Смотри, какой красавец!

Отец выкурил трубку и тихо затянул вполголоса старую бурятскую песню:

Слова песни запали в душу Кехи Баторова. Когда пошел служить в армию, дал отцу слово вышвырнуть японцев из Маньчжурии — пускай убираются к себе, за море. Только дело это оказалось куда сложнее, чем ему думалось в прибайкальском улусе. Четыре долгих военных года солдату пришлось пролежать на границе под обстрелом японцев. Чего только не вытворяли самураи, чтобы вызвать нас на драку. Но время было тяжелое — хоть плачь, а терпи. Наконец пробил желанный час. Автоматчик Баторов ринулся на танке на своих обидчиков в решимости прогнать их подальше от Байкала. И вот грозный исполин — Большой Хинган — преградил путь.

Автоматчики сгрудились у танка, лежали и сидели в густой высокой траве. Над ними кружились густым роем надоедливые комары. Баторов исподлобья смотрел на беспорядочно разбросанные горы и с беспокойством думал о том, как же танки пойдут по этим кручам. Разве могут машины ходить без дорог, по звериным тропам?

Рядом с ним сидел сержант Тур — лучший механик-водитель бригады, у ног примостился ближайший дружок автоматчик Холодулькин — подвижный белокурый солдат с круглыми светлыми глазами. Все они думали об одном и том же. Предстоят тяжелые бои. Хайларский укрепрайон японцы строили более десяти лет. Каждая высота — крепость, каждая долина простреливается перекрестным огнем…

Солдатские думы прервал вынырнувший из-за танка командир роты капитан Калмыков.

— Ну что приуныли? Раздумываете, как будем брать Хайлар? — спросил он и, выдержав паузу, сказал: — Иного выхода нет. Мы должны раскромсать этот замок, сбить его с хинганских ворот. Правильно я говорю, парторг?

Баторов поглядел на ротного, потом кинул взгляд на лежавшие впереди горы и невесело улыбнулся. Его черные глаза сузились, на переносице появилась четкая морщинка, как бы говорившая: «Надо так надо…»

Иннокентий Баторов пришел в роту капитана Калмыкова незадолго до войны и сразу понравился командиру, понравился тем, что был «почти готовым» бойцом. Другие новички как-то непривычно ежились, обмундирование на них сидело мешком. А вот у Баторова лицо загорелое, смуглое, движения ловкие, быстрые, будто бы он уже прослужил не один год. Еще больше он выделился среди товарищей на стрельбах — положил в девятку и десятку все пули. Через год его как лучшего бойца принимали в партию. Командир роты до сих пор помнит, как это было. Баторова попросили рассказать об обязанностях члена партии, и он ответил:

— Быть всегда впереди!

Потом его спросили о правах коммуниста.

— Права такие же, как обязанности, — быть всегда впереди! — сказал боец.

Иннокентий Баторов свято соблюдал обязанности коммуниста — был впереди и на стрельбах, и на учениях, и в трудных походах. За ним невольно тянулись товарищи, и Баторов вел их за собой, преодолевая препятствия и трудности в боевой учебе.

В прошлом году его избрали парторгом роты.

На учебных полях он с честью оправдывал оказанное доверие, но сумеет ли оправдать его в бою, да еще в таких непролазных горах? Командир роты сказал, что бригада прорвет Хайларский укрепрайон. Нелегкое это дело. Разведка сунулась в горный проем вдоль лощины и сразу напоролась на длинную пулеметную очередь. Пришлось отойти.

— Видно, не один денек придется нам здесь позагорать, — вздохнул Холодулькин, оглядывая высоту Оботу.

— Загорать не придется, — сказал командир роты и пояснил, почему танковая бригада не может стоять у этой горы, почему, не задерживаясь, должна идти вперед.

Когда ротный ушел, Баторов сказал друзьям:

— Ничего, братцы, добудем и мы победу. Добыли же ее на Западе. А там куда труднее было!

Он не докончил своей мысли: в небе появились бомбардировщики. Они шли на небольшой высоте. На Оботу обрушился мощный бомбовый удар. Сначала бомбы рвались у подножия, раскидывая по сторонам груды камней. Потом стали рваться на скатах и на вершине. Дымом и пылью заволокло высоту. После каждого разрыва Баторов приговаривал, обращаясь к невидимым отсюда, сидящим в дотах японцам:

— Вот это правильно! Вот это хорошо! Уходите подальше от Байкала.

Когда бомбежка закончилась, сзади ударили пушки. Снаряды со свистом пролетали над головами и падали на скаты Оботу, поднимая рыжие столбы пыли и дыма. Склон потемнел от взрывов, исчезли зеленые кусты, вырванные с корнями. Потом батареи перенесли огонь влево — ударили по высоте, что по другую сторону узкой лощины.

Гулкие разрывы бомб и хлесткие залпы орудий оглушили автоматчиков. Они даже не слышали, как заурчали танковые моторы. Увидев синие дымки, сочившиеся из выхлопных труб машин, Баторов вскочил, вскинул автомат и крикнул:

— За мной! Ура-а-а-а!

Танки ринулись в широкий проем между двумя высотами. Автоматчики бросились за ними, не отрываясь от спасительной брони. Бежали так минуты две или три. Молчала, безмолвствовала Оботу. Направляющая тридцатьчетверка, которую вел сержант Тур, прибавила скорость. И вдруг сильный взрыв. Автоматчики попадали в траву. Машина напоролась на минное поле.

— Сапера сюда! — послышался хриплый голос командира роты.

Баторов посмотрел на изрытый склон Оботу, и лицо его помрачнело. По склону ползли серые струйки порохового дыма, сверху курилась неосевшая пыль. Просто удивительно, как могла уцелеть огневая точка. Почему ее не накрыли ни бомбы, ни снаряды?

Минут через пять к танку подполз сапер и, чертыхаясь, доложил командиру роты:

— Работать невозможно — не дают поднять головы. — Боец облизнул сухие губы и мрачно добавил: — А идти вперед нельзя: там противотанковый ров.

С левой стороны ухнула пушка. Снаряд разорвался у самого танка. Потом разорвался еще один. Мелкие камешки взлетели вверх, застучали градом по броне. Танки попятились, зашли в густые тальниковые заросли. Автоматчики тоже поспешили в зеленое укрытие.

Японские пушки били с левой стороны, с горбатого отрога, что тянулся вдоль горного распадка. Танки попытались подавить их огонь, но из этого ничего не вышло. Пушки противника, дав несколько залпов, исчезли на некоторое время, потом снова появились и снова исчезли, будто провалились сквозь землю.

— Все ясно, — догадался командир роты. — На горбине отрога действуют кочующие орудия. На время стрельбы они выкатываются вперед, а потом уходят за горбину.

Командир батальона майор Халиков поставил перед взводом автоматчиков лейтенанта Барскова задачу напасть на японских артиллеристов с тыла и сбросить их с горного отрога. Но едва автоматчики вышли из кустарника, как на Оботу застучал пулемет. Пришлось вернуться. Огневая точка на высоте стала главным затором для танковой бригады. Она мешала разминировать проходы, прикрывала подходы к японским орудиям, задерживала танки. Не уничтожив ее, нельзя было двигаться вперед.

Высоту Оботу майор Халиков решил атаковать не со стороны лощины (здесь могут помешать японские кочующие пушки), а с тыла. Юго-западный склон положе, да и кусты там гуще, трава выше. Есть где залечь при неудаче. Для блокировки дотов в батальоне было создано семь штурмовых групп.

После короткого огневого налета автоматчики рванулись на Оботу. Примерно до середины ската их хорошо прикрывали густые кусты шиповника, но чем выше они поднимались, тем скуднее становилась растительность. Автоматчики миновали каменную расщелину, проскользнули через плешину. Еще минута — и были бы от дота на расстоянии гранатного броска. Но в это время наверху вновь ожил пулемет. Командир роты капитан Калмыков понимал, что задерживаться на полпути нельзя ни на минуту, нужен стремительный бросок вперед. Только он может принести успех. Но как же бросить роту в атаку, если японский пулемет не дает поднять головы?

Выждав, когда огонь стих, он крикнул что было силы:

— Вперед!

Бойцы, пригибаясь к самой земле, побежали к высоте. Но тут снова резанула пулеметная очередь. Цепь залегла. Баторов вынырнул из-за камня, энергично взмахнув рукой, громко крикнул:

— За мной! Вперед, ребята!

Он перепрыгнул через рытвину, стремительно пробежал по ложбине, поднялся на небольшой, еле заметный бугор и, лавируя в низкорослом кустарнике, пополз дальше. Автоматчики, пораженные смелостью парторга, оторвались от земли и поспешили за ним. Каждому хотелось поддержать смельчака, не оставить его одного. Сначала поднялось лишь несколько человек на левом фланге, потом рванулся вперед правый фланг, а затем поднялась вся середина цепи.

— Ура-а-а! — прокатилось по горному склону.

Огонь стал плотнее. Трудно было даже вытащить лопату, чтобы хоть чуть-чуть прикрыться землей. Пули свистели над головой, разбивали бугорки наспех выброшенной земли и все чаще и чаще доставали то одного, то другого автоматчика…

— Выкосит, проклятый, — процедил сквозь зубы Калмыков.

Японский пулеметчик взял ниже, и пулеметная строчка стеганула метрах в двух перед залегшей цепью. Пули защелкали о гальку. Взметнулась легкая пыль, зашевелились травинки, точно по ним прошла коса. На левом фланге звякнула каска, послышался сдержанный стон. Калмыков понимал: задержаться на этом месте — значит потерять роту. И, как ни горько, надо отходить вниз, другого выхода нет. Атака захлебнулась.

— Отходи назад! — со злостью крикнул ротный.

Спасаясь от смертоносного огня, бойцы начали отползать с высоты. Минут через десять атакующая цепь снова оказалась в густом кустарнике, откуда начинала атаку.

Иннокентия Баторова среди отошедших не было. Во время атаки он бежал впереди всех и, когда рявкнул японский пулемет, упал в воронку от снаряда и затаился там.

…Медленно текли минуты. Время от времени из дота строчил японский пулемет, как бы предупреждая, что он начеку.

Баторов осторожно повернулся на другой бок и вдруг увидел, как в трех шагах от него зашевелилась земля и показалась голова Холодулькина. Оказывается, не один Баторов застрял на этом изрытом снарядами склоне…

Холодулькин подполз к Баторову и, выплюнув изо рта землю, прошептал:

— Надо скорее двигать вниз. Застукают они нас здесь.

— Дождемся вечера, — ответил Баторов.

Стало темнее. Заря тускнела, покрываясь сизоватой дымкой. С востока поползли низкие тучи, еле перекатываясь через высокие горные вершины. Вверху, в вечерней мгле, торчали скрюченные железные прутья полуразрушенного дота.

— Поплыли, пора, — шепнул Холодулькин, дернув товарища за рукав.

— Чего спешишь? Зачем спешишь? — огрызнулся Иннокентий и тут же замолчал, о чем-то задумался.

Помолчав несколько минут, Баторов ощупал гранату и твердо сказал, крутнув головой:

— Нет, я отсюда так просто не уйду. Это что же получается? Бежали, бежали, а теперь добровольно катись назад? А утром снова беги сюда под японскими пулями!

— Что же ты предлагаешь?

— Да так… Кое-что придумал, — сверкнул глазами Баторов и сжал в руке гранату.

— Ты хочешь сейчас швырнуть этот гостинец?

— Чудак-человек! Зачем сейчас? Соображать надо…

— Тогда не понимаю, — прошептал Холодулькин.

— Подожди, поймешь. Все поймешь, — горячо заговорил Баторов, приподнимаясь на локоть. — Значит, так: ты пойдешь в роту один, а я останусь здесь. На рассвете начнется новая атака. Вот тогда я подкрадусь к доту и забросаю его гранатами. Теперь понял?

— Но ведь перед атакой бывает артподготовка, — возразил Холодулькин. — Тебя же накроют свои снаряды.

— Не накроют: воронка глубокая, — упрямо ответил Баторов. — А снаряд в воронку не ляжет. Фронтовики рассказывают: не было еще случая, чтобы второй снаряд ложился туда, где один уже побывал. В случае чего отползу назад…

— Ишь ты, подвел базу…

— Не в этом дело, дружище. Бригада не может стоять на месте.

— Это мне понятно. Но почему ты, а не я должен взрывать дот? — спросил Холодулькин.

— Мой план — мне и выполнять, — ответил Баторов. И, с минуту помолчав, тихо добавил: — Парторг я. Понял?

— Парторгов тоже убивают, — тихо возразил Холодулькин.

— Зачем ты про смерть говоришь? — озлился Баторов. — О жизни надо думать. И не только о своей. О друзьях надо думать.

…На рассвете снова загудели орудия. Началась атака. Рота вихрем сорвалась с места и устремилась к злополучному доту. Бежали быстро, во весь рост и, только выбежав на середину склона, стали пригибаться к земле. В считанные минуты достигли места, где захлебнулась вчерашняя атака. И тут снова заговорил вражеский пулемет. Уцелел, проклятый!

Цени атакующих прижались к земле. Бойцы, насупившись, с ненавистью глядели вверх, туда, где в предрассветном тумане еле виднелось изрытое снарядами темя высоты и торчавший на нем полуразрушенный дот. И вдруг в клочьях утреннего тумана среди вывороченных камней они увидели солдата.

— Ребята! Это же он ползет! Он! — крикнул Холодулькин.

Автоматчики сразу узнали Баторова. Узнали по хватке, проворству. Он ловко и споро подбирался к доту, держа перед собой серый клубок перекати-поля. И казалось, не полз, а плыл, рассекая упругие волны.

Японский пулеметчик все строчил и строчил по залегшей цепи. Он не заметил грозящей ему опасности. А серый клубок уже подкатился к доту. В амбразуру полетели одна за другой две гранаты. Два сильных взрыва потрясли утренний воздух. Пулемет захлебнулся.

Десантники бросились вперед. Но через несколько секунд попадали на каменистый склон высоты: по ним снова хлестнуло свинцом. Баторову, как видно, больше нечем было заглушить пулемет, чтобы спасти товарищей, и он бросился на амбразуру, закрыл своим телом.

Бойцы, потрясенные подвигом парторга, без всякой команды ринулись, будто подхваченные ветром, на вершину высоты. Теперь их не могла удержать никакая сила.

Ворота на Большой Хинган открыл своей роте забайкальский Матросов — паренек из бурятского улуса Курунтуй, парторг роты автоматчиков Иннокентий Баторов. Посмертно он награжден орденом Отечественной войны I степени. Награду вручили матери героя.

Над степью повисла ночная тьма. Заволокло чернотой покатые отроги Большого Хингана, потемнели травы и деревья, и, словно глаза дракона, проглянули сквозь ракитовый куст багровые угольки походной кухни.

У кухни галдели солдаты, звенели котелки — начался ужин. Лейтенант Маюров вспомнил, что с утра ничего не держал во рту, хотел завернуть на кухню перекусить, но не пришлось. Подбежал посыльный и доложил, что его вызывают в штаб дивизиона.

Командир дивизиона, худощавый длиннорукий капитан, сидел, согнувшись, на разостланной плащ-палатке, высвечивал карманным фонариком нижний угол топографической карты.

— Худые вести получены с правого фланга, — озабоченно заговорил он, мельком глянув на офицеров. — Монгольский эскадрон попал в беду — оторвался от своего полка, ушел далеко в степь и напоролся на засаду. Японцы обложили его, ждут, видно, утра…

— Что за эскадрон? — вырвалось у Маюрова. — Не Жамбалына?

— Возможно, — неопределенно ответил капитан.

Маюров от волнения замер. Перед глазами встали скуластый чернявый Жамбалын и его младший брат Дамдиндорж, командир взвода в том же эскадроне. Вспомнилось, как они познакомились. Веселый белозубый Дамдиндорж, назвав свое имя, с улыбкой сказал по-русски:

— Все равно не выговоришь, зови меня просто нухэр. По-монгольски нухэр — значит друг.

Дамдиндорж говорил охотно, словно радуясь тому, что научился говорить по-русски. Оказалось, они с братом родом из Баян-Улэгэйского аймака, куда выходит наш Чуйский тракт. Маюров сказал, что до войны жил в Бийске — на другом конце тракта, — и Дамдиндорж радостно воскликнул:

— Так мы же соседи! Шестьсот километров — не расстояние. Приезжай после войны к нам в Улэгэй чай пить…

Вспомнив сейчас об этом приглашении, Маюров тревожно подумал: «Можно и не дожить до чая».

Монгольская часть стояла у границы, в двух километрах от советского артполка, и артиллеристы иногда ходили к цирикам в гости, сами приглашали их к себе то в кино, то на спортивные состязания. Маюров был чемпионом гарнизона по штыковому бою, и Дамдиндоржу захотелось помериться с ним силой и ловкостью. Но скрестить штыки на очередных состязаниях не довелось. В тот день Маюров получил весть о гибели под Витебском отца. Дамдиндорж воспринял это как личное горе, не отходил от своего русского друга ни на шаг, был непривычно молчалив.

…Командир дивизиона пригласил офицеров сесть, осветил фонариком нижний угол карты, и Маюров различил начертание позиций окруженного эскадрона. Задача предстояла вроде бы простая: обеспечить огнем батарей прорыв из окружения. Но простота была кажущейся: цели да и расположение окруженного монгольского эскадрона неизвестны. Нужен хороший наблюдательный пункт для корректирования огня…

В луче карманного фонарика на карте пестрело множество высот и высоток, но годилась для дела, пожалуй, лишь отдельно стоящая высота Круглая. Однако в полку не знали, кем занята Круглая — своими или противником.

— Придется рискнуть, — сказал командир, подняв голову. — Иного выхода не вижу. Без Круглой не обойтись.

Маюров оторвал взгляд от карты, посмотрел в озабоченное лицо капитана, помолчал, потом сказал, хлопнув ладонью по сумке:

— Попробуем. Говорят, риск — благородное дело…

Возвращаясь в батарею, Маюров торопливо обдумывал, как лучше выполнить боевую задачу. Многое зависело от того, в чьих руках высота Круглая. Если в наших, все будет проще — под покровом ночи он оборудует наблюдательный пункт и, как только забрезжит рассвет, выдаст необходимые данные для батареи. Если же Круглая в руках японцев, придется искать другую высоту.

Лейтенант решил пробираться на Круглую группой в три человека — так легче прошмыгнуть в темноте, если высота окружена японцами. С собой решил взять разведчика Охлопкова и радиста Дымко. Почему именно их? Прежде всего потому, что они отличные бойцы, до тонкости знающие свое дело. А еще потому, что они очень близкие друзья, хотя на вид совершенно разные люди. Охлопков самый крепкий и самый сильный солдат в батарее. Лицо у него белое — не поддается никакому загару. Волосы светлые, как степной ковыль. Брови и ресницы белесые. А Дымко чернявый, как скворец, телом слабоват, зато у него есть одно немаловажное преимущество, которого не имеет никто в батарее, — он побывал на фронте, понюхал пороху. Такой человек в трудном деле дороже родного брата.

Митя Дымко попал в эту батарею из госпиталя после ранения, которое получил на Днепре. В батарее он всем понравился. А разведчик Охлопков просто влюбился в него: делился с ним табачком, выручал в нелегких походах, оберегал от обидчиков. А свела их, как утверждают батарейцы, песня.

Как-то в выходной день после очередных стрельб на полигоне Дымко вышел из землянки и присел на порыжевший бруствер старого заросшего окопа. Друзей у него тогда еще не было, и все свободное время он коротал обычно в одиночку. Было это весной. От земли к границе тянулась широкая падь, окаймленная грядой не успевших еще зазеленеть сопок. Пахло оттаявшей землей и высохшими прошлогодними травами.

Солдату малость взгрустнулось, но тут к нему подошел рослый ефрейтор и чему-то улыбнулся. Плечи у него были широкие, крепкие, гимнастерка сидела ловко, в обхват. Ефрейтор без лишних слов сел рядом, достал из кармана цветастый кисет, вышитый, видно, знакомой девушкой, угостил соседа крепким самосадом. Они закурили, помолчали. В небе послышалась трель жаворонка. Воздушный солист, казалось, купался в теплых лучах ласкового утреннего солнца, восторгаясь всем, что видел с высоты.

— Ишь как заливается, — блаженно улыбнулся ефрейтор, поправив широкой ладонью светлые, коротко стриженные волосы.

— Давно не слыхал, — улыбнулся Дымко. — На фронте они почему-то не пели, знать, боялись наших пушек.

Ефрейтор долго молча смотрел на трепыхавшегося в небе жаворонка, потом сказал все с той же мягкой, будто стыдливой улыбкой:

— Как это про них в песне поется? Жаль слова позабыл. «Слышу жаворонка пенье…» Потом что-то про соловья, а потом вроде так: «Это русское раздолье, это родина моя».

Ефрейтор затянул баском знакомый мотив, Дымко попробовал подтянуть, но песня у них не получилась: не знали слов.

— Давай лучше другую, — предложил Дымко.

Они перебрали несколько песен, но все неудачно. Дымко хорошо знал украинские песни, а ефрейтор — русские. Наконец нашлась песня, которую знали оба:

Лирический тенор Дымко прекрасно дополнялся грубоватым баском ефрейтора. Песня росла и набирала силу, летела в голубую высь, и не потому, что так сильны были солдатские голоса, а потому, что лилась она от всего сердца, выражала самые сокровенные чувства солдат, которые любят всей душой свою землю и не жалеют ничего, лишь бы жила, пела, смеялась и цвела майскими цветами их любимая Родина.

С тех пор Дымко и ефрейтор Охлопков исполняли эту песню на всех вечерах художественной самодеятельности. Исполняли и другие песни — русские и украинские, — но эта стала их коронным номером. Как только выходили на сцену, из зала неслись голоса:

— Просим «Ой, при лужку, при луне»!

Они спели ее на вечере дружбы, где присутствовала группа монгольских офицеров из соседнего эскадрона. Монголы любят и ценят коней пуще всего на свете, им тоже понравилась эта песня. Вот ее подхватил весь зал, и они тоже запели, а в конце долго-долго аплодировали. Перед отъездом командир кавалерийского взвода Дамдиндорж стал просить Маюрова приехать со своими певцами к ним в эскадрон, уверял, что цирики обязательно разучат эту песню и будут петь в походах. Маюров с удовольствием принял приглашение, но поехать к монголам не удалось: началась война. Теперь не до песен. Надо выполнять боевую задачу.

Лейтенант Маюров вернулся в батарею поздно вечером. Вызвал к себе своих спутников, рассказал без утайки, какая сложная и опасная задача поставлена перед ними, что надо учесть, помнить и знать, чтобы ее выполнить, оправдать оказанное доверие. Потолковав так не более пяти минут, они тронулись в путь.

Прошли посты охранения, обогнули пологую сопку, вошли в низину, густо поросшую высокой травой. Темная ночь все плотнее окутывала землю. Черное небо усыпали зеленоватые звезды. На севере Маюров без труда отыскал ковш Большой Медведицы, выше ярко горела Полярная звезда. Идти надо в противоположную сторону, на юг.

Чем дальше уходили от своего дивизиона, тем ниже пригибались к земле, чутко прислушиваясь к каждому ночному шороху. Маюров старался уверить себя в успехе предстоящего дела. Ведь с ним смелые, опытные бойцы, с такими не страшно идти в огонь и в воду. И все-таки тревога холодила душу. А что, если высота занята самураями? Тогда беды не миновать. Воображение рисовало смертный бой и неминуемый конец. Что можно сделать втроем против роты, а может, и батальона?

Чувство опасности принуждало двигаться медленнее, иногда вовсе прижимало к земле. Но тревога за судьбу монгольского эскадрона толкала вперед, заставляла спешить. Ведь над окруженным эскадроном нависла грозная опасность. Перед глазами возникал огненный смерч минных взрывов, перекрещенные трассы вражеских пулеметных очередей, окровавленные лица Жамбалына и Дамдиндоржа…

Артиллеристы пробрались через густой колючий кустарник, проползли по песчаным барханам и добрались наконец до Круглой…

Высота оказалась никем не занятой. Они забрались на самую вершину, нашли заросшую траншею, углубили ее, подкопали место для рации, установили стереотрубу, наладили связь.

Светало. Маюров наконец различил в продолговатой низине серые шевелящиеся пятна — наверняка скопления японской пехоты. С востока по долине ползли какие-то точки. Может быть, артиллерия? Вот точки стали расползаться, и опытным глазом артиллериста Маюров определил: японская батарея занимает огневые позиции, чтобы начать почти в упор расстреливать эскадрон. Пехота довершит судьбу окруженных…

— Связь, — потребовал Маюров, продолжая вглядываться в долину.

Дымко быстро установил связь с дивизионом.

— Принимайте команду, принимайте команду, — проговорил он и выжидающе смолк.

Не отрываясь от стереотрубы, Маюров передал целеуказание.

В мутном небе прошелестел снаряд и гулко разорвался на гребне, левее долины. Между предполагаемыми позициями эскадрона и серыми пятнами взметнулся вверх черный фонтан земли и дыма.

— Правее ноль-ноль-пять. Прицел сто двадцать! — срывающимся голосом внес поправку Маюров, видя в стереотрубу, как серые пятна расползаются в стороны, исчезая в складках местности.

Еще одна поправка — и цель накрыта. Вместе с комьями земли в воздух взметнулись обломки, повалил черный дым.

— Четыре снаряда, беглым!.. — крикнул лейтенант, отчаянно радуясь точности своего глазомера и мощи огня родной батареи. Лишь теперь он отер ладонью мокрый лоб.

Долину заволакивал бурый дым. В нем копошились люди, артиллерийские упряжки. На бугор вынеслись перепуганные лошади и помчались на восток. В дыму и пыли вспыхнул слепящий взрыв — видно, сдетонировали вражеские снаряды. Маюров посмотрел в центр всхолмленной долины, где, по его расчету, окопались монгольские цирики, и облегченно вздохнул: теперь им будет полегче — японская батарея отправилась к богу в рай! Он довольно улыбнулся, взмахнул рукой, но вдруг лицо его помрачнело. Кинув взгляд на восточный склон, у подножия он заметил неприятельских солдат. Маюров этого ожидал, но не предполагал, что обнаружат их так рано. Надо корректировать огонь: вокруг окруженного эскадрона скопилось немало пехоты.

— Задержите их! — крикнул он Охлопкову, кинувшись к стереотрубе: самураи врассыпную выходили из-под огня, и надо было передать на огневые позиции поправку.

Он подал команду и не услышал голоса радиста. Обернувшись, увидел испуганное лицо Дымко.

— Рация забарахлила, — пролепетал тот растерянно.

— Что?! — вскричал Маюров. — Да ты понимаешь?..

Дымко, не поднимая головы, торопливо копался в рации. Позади трещал автомат Охлопкова. Лейтенант метнулся к радисту. И вдруг:

— Работает! Работает!.. Есть связь!

Маюров передал в дивизион новую команду, кинулся к стереотрубе, чтобы проследить разрывы снарядов. Рядом послышался хриплый голос Охлопкова:

— Они совсем близко… У меня кончились патроны. Дайте ваш автомат.

Схватив автомат, ефрейтор выполз на бруствер, послал две короткие очереди и тут же бросился к западному склону: там, за низенькими кустами шиповника, промелькнула японская каскетка. Значит, самураи лезут с двух сторон. Разведчик лежа, отвалясь на бок, метнул гранату. Вверх полетели комья земли, иссеченные ветками кустов. Снизу захлопали винтовочные выстрелы: враг, видно, залег.

Теперь Охлопков бросился к восточному склону. Приподнявшись, он тут же присел, вобрав голову в плечи. И по этому его движению лейтенант, передававший целеуказания, догадался, что японцы подползли совсем близко.

Одна за другой вниз полетели гранаты, в ответ повели стрельбу из винтовок, потом донесся злой голос:

— Росскэ, сдовайсся!

После короткой паузы гулко разорвалась граната. Охлопков метался из стороны в сторону, бил наповал, но вот его автомат замолчал.

— Дымко, патроны!.. — Ефрейтор кинулся к радисту за автоматом и упал, настигнутый пулей.

Дымко вынырнул из щели, оттащил Охлопкова в укрытие. «Конец», — с безысходным отчаянием подумал Маюров и тут же яростно швырнул гранату в атакующую цепь.

Отбившись от наседающих самураев, Маюров огляделся. В долине рвались снаряды — то в самом центре, то левее, возле высоты. На склоне снова появились японцы.

— Товарищ лейтенант! Требуют данных! — прохрипел радист, зажав рукой окровавленное плечо.

Вражеские цепи подползали все ближе и ближе. Уже видны были перекошенные от злости лица, плоские вороненые штыки.

— Передавай: окружен противником — огонь на меня! — крикнул Маюров и прыгнул в глубокий окоп.

Орудийный гром недолго сотрясал изрытое темя сопки. Потом стало тихо. Маюров открыл глаза, шевельнулся и почувствовал, как с затылка беззвучно осыпаются струйки земли. Придавленные руки и ноги не слушались, ныла спина. Попробовал пошевелить плечами — зашуршала земля, стало полегче. Огромным усилием выгнул спину, поглядел в конец щели и увидел там Дымко. Тот перевязывал лежавшего на спине Охлопкова.

— Живы… Пощадил бог войны! — прошептал лейтенант непослушным языком.

Да, не тронули их снаряды своих батарей!

Но торжествовать было рано. Из ближайшей воронки неожиданно вынырнул японский офицер и бросился на лейтенанта. Контузия сильно ослабила Маюрова, но так уж бывает в трудные минуты: опасность пробудила все оставшиеся в нем силы. Резко встав на колени, он обеими руками столкнул самурая в дымившуюся воронку. Тот кубарем покатился на дно, но тут же кинулся на лейтенанта вновь, уже с винтовкой в руках. Маюров с опаской поглядел по сторонам и, увидев поблизости торчавшую из земли японскую винтовку с плоским, как нож, штыком, схватил ее, точно величайшую драгоценность, и бросился на противника.

Начался штыковой бой, тот самый беспощадный бой, в котором не бывает ничейного исхода.

Японский офицер все время норовил зайти сбоку и столкнуть ослабевшего лейтенанта в развороченный окоп. От ярости он взмок. Черные, с синеватым отливом волосы антрацитово блестели, руки заметно дрожали, глаза сверкали ненавистью. Несмотря на страшную усталость и контузию, Маюрову удавалось уходить от ударов, но делать это ему было все труднее. Подкашивались от слабости ноги, деревенели руки.

Радист Дымко, наскоро перевязав лежавшего без сознания Охлопкова, хотел броситься на помощь лейтенанту, но у самого от потери крови закружилась голова, и он свалился на бруствер траншеи. Подняться на ноги он уже не мог, но, понимая, что обязан хоть чем-нибудь помочь лейтенанту, встал на колени, поднял над головой опустевший автомат и крикнул, не слыша собственного голоса:

— Бей! Бей его!

Японский офицер кинулся на крик. Маюров воспользовался этим, сразил его коротким штыковым ударом и сам упал тут же, рядом с ним.

Лишь через несколько минут, поборов тупую, ноющую боль в теле, он приподнялся на локтях, кинул взгляд на восточный склон сопки и с ужасом увидел: у подножия снова закопошились японцы. Нет, с этими ему уже не сладить. Сделал все, что мог…

Он уронил голову, полежал минуту бездумно и снова приподнялся, услышав сквозь гул стрельбы пронзительные крики. «Но что такое?» — недоуменно заморгал он глазами. Японцы бежали почему-то не к вершине, а вниз — прямо на восток. Ничего не понимая, Маюров растерянно глянул на юг: там что-то стремительно катилось по степи, в пыли и дыму непрерывно и остро сверкало.

— Цирики! — вскрикнул лежавший на бруствере Дымко, рукавом вытирая слезившиеся глаза.

С саблями наголо в атаку летел монгольский эскадрон, разбрасывая остатки вражеской пехоты.

Маюров хотел улыбнуться, но лишь ткнулся головой в землю и потерял сознание.

…Месяц спустя в погожий сентябрьский день, когда на Востоке уже затихли бои, лейтенант Маюров, вернувшись из госпиталя, куда он ездил навестить Дымко и Охлопкова, получил письмо от Дамдиндоржа. Их всех троих наградили монгольскими орденами.

«Поздравляю тебя, — писал Дамдиндорж. — Ты хороший нухэр. Такие же у тебя подчиненные. А награды получать приезжайте к нам в Монголию. Угостим вас лучшими кушаньями. А потом споем за столом песню „Ой, при лужку, при луне“. Ведь мы же настоящие друзья — братья по оружию, и будем мы всегда вместе, как на Халхин-Голе и там, у Круглой высоты».

Горы дремали, окутанные голубоватой дымкой. По левую сторону громоздились скалы, окаймленные снизу мелколесьем и диким виноградником, а справа тянулись залитые солнцем дремучие леса.

Вот уже вторые сутки танковая колонна пробиралась по звериным тропам через тесные лабиринты к главному хинганскому перевалу.

Далеко впереди, оторвавшись от колонны, шли два танка. На переднем сидел командир взвода автоматчиков Луговой, молодой загорелый лейтенант с живыми синими глазами. Привалившись плечом к башне, он весь словно устремился вперед, чтобы сорваться с машины и умчаться на крыльях к перевалу, опередить японцев, появиться там раньше, чем они предполагали. Задача ответственная и трудная. Воевать в горах Луговому не нравилось. Его «рязанская душа» привыкла действовать на просторе, в степи. Там он не раз показывал свою удаль. А в этой «тесноте», как он говорил, и развернуться негде. Временами ему казалось, что последний перевал вот-вот кончится — и пойдет равнина. Но дальше начинался второй перевал, третий, и не было им конца.

Путь становился все труднее. На крутых подъемах танк дрожал от напряжения, урчал, точно злился на плохую дорогу. Двигаться мешали не только крутые подъемы и опасные спуски, но и многочисленные «сюрпризы»: то мина, то притаившийся со связкой гранат смертники-рикомитай. Больших препятствий враг пока что поставить не успел, но и эти доставляли немало хлопот. Гляди да гляди! Вчера днем смертники подорвали автомашину и подожгли цистерну с горючим, а вечером пытались поймать в ловушку танк, посланный в разведку. В перепалке едва не погиб автоматчик Гудаев. Хорошо, что друзья выручили, а то несдобровать бы десантнику.

Бальжан сидел впереди всех на левом крыле танка. Встречный ветерок шевелил выбившуюся из-под каски темную прядь волос. Держа наготове автомат, смотрел внимательно, чуть прищурясь. Так смотрит охотник, выслеживая зверя.

Когда танк вышел на открытое, а значит, и сравнительно безопасное место, Бальжан обернулся к соседу и прокричал, взмахнув рукой: «Эй, баргузин, пошевеливай вал!»

За спиной у Бальжана сидел его друг Илько Кучерявый, крутоплечий солдат с темными сросшимися у переносья бровями.

Перед наступлением Илько сочинил поэму о дружной семье автоматчиков. О поэме Кучерявого в роте отзывались по-разному. Одни говорили, что она сухая, другие утверждали, что, наоборот, сырая. А лейтенант Луговой упрекнул ротного поэта за узость темы. Дескать, автоматчики должны дружить не только меж собой, но и с танкистами, и с артиллеристами, и с монгольскими кавалеристами. Гудаев об этом не задумывался. Ему поэма нравилась. Особенно полюбился конец:

— Хорошо! — восхищался Бальжан. — Складно! Молодец, Илько!

Размышляя сейчас об этих стихах, Бальжан вспомнил о вчерашнем случае в разведке, и ему показалось, что все было почти так, как в стихах у Илько: он отстал, и ему помогли. Помогли в самую опасную минуту. Только вот выручили его не друзья-автоматчики — Илько или Копалкин, — как полагалось согласно виршам Илько, а танкист Ветлугин. К Ветлугину Бальжан испытывал неприязнь с первой встречи, считал его, как, впрочем, и всех танкистов, неисправимым зазнайкой и форсуном.

— Что, надоело по кочкам ползать? — спросил, ощерившись, головастый приземистый командир орудия сержант Петенко.

— Пехота — народ находчивый. Знает, что за танками идти вроде потише, — съязвил старшина Мещеряков, хитро подмигнув товарищам.

— Вот и не угадали. Получилось совсем даже наоборот, — за всех ответил нескупой на слова автоматчик Копалкин. — Наступать-то мы и одни горазды. Да вот к вам послали. Говорят, что вам без нас вроде бы ни туды и ни сюды…

— Царица полей… — поддержал его Бальжан.

Он хотел еще что-то добавить, но тут из-под танка вылез механик-водитель Ветлугин и, взяв котелок, пренебрежительно оборвал Бальжана:

— Ну ты, царица! Лучше на руки плесни…

Все засмеялись. Смущенно улыбнулся и Бальжан, принимая от танкиста котелок с водой. Вымылся Ветлугин и, бойко вытираясь полотенцем, с достоинством сказал, нажимая на «р»:

— Порядок в танковых войсках…

Бальжан почувствовал в душе неприятный осадок.

«Смыло» этот осадок лишь вчера вечером, когда он вместе с танкистами отправился в разведку и попал в переплет… Перед глазами встала темная, вся в трещинах скала, где засели японцы, задрожали вспышки пулеметных очередей, загудела закрытая пороховым дымом долина. Автоматчики, точно вихрем сметенные с танка, взялись строчить по скале. Танк тоже сделал несколько выстрелов и повернул обратно. Все бросились за ним, а Бальжан задержался, хотел дать еще две очереди, но был отрезан завесой заградительного огня.

Бальжан залег в заросшем травой ровике. Над головой то и дело посвистывали пули. Долину теперь окутывала густая мгла. Издали доносился глухой рокот удаляющегося танка. Кто из друзей сможет прийти на выручку? Илько Кучерявый? Или, может, Копалкин? Но они бессильны сейчас что-либо предпринять. Да и заметили ли они, что среди них нет Бальжана? Может быть, решили, что он погиб?

Шум танка становился все глуше и глуше. Вот он, кажется, уже совсем угас. Назойливее засвистели пули. А когда выстрелы на минуту стихли, Бальжан вдруг снова услышал шум мотора. Может быть, просто почудилось? Нет, звук слышался все отчетливее и яснее. Рокот мотора заметно нарастал. Сомнений не было — к скале приближался танк. Вот он загрохотал совсем близко, а через минуту подошел вплотную к Бальжану.

— Эй, пехота, хоронись за броню! — крикнул из переднего люка Ветлугин и, загородив автоматчика корпусом танка, увел его от вражеского огня, как самка уводит от зверя детеныша.

Ночью разведчики вернулись к колонне. Гудаев потерял где-то лопатку и котелок и чувствовал, какой подходящий момент представился теперь механику-водителю Ветлугину, чтобы уколоть его самолюбие: «Что, мол, царица, выручать нас пришла да и растерялась?»

Но Ветлугин и не подумал говорить ему что-либо обидное. Заполучив на кухне полный котелок каши, весело подмигнул Гудаеву и запросто предложил:

— Пойдем, браток, рубать из одного…

Бальжан обрадовался не столько каше, сколько доброму слову. С кашей они расправились быстро. Зачерпнув последнюю ложку, Ветлугин, как обычно, заключил:

— Порядок в танковых войсках!

…Прислушиваясь сейчас к ровному стуку мотора, Бальжан думал о Ветлугине. «А неплохой парень», — решил он.

Но тут мысли оборвались. Танк сильно качнуло, и Гудаев очутился у самого люка механика-водителя.

— Эй, баргузин, пошевеливай вал! — крикнул он Ветлугину, хотя знал, что тот не услышит его.

Машина выходила к перевалу Джадын-Даба. Сильнее запахло отработанным маслом. Головной танк нырнул тупым носом в узкую расщелину, устланную по дну крупным серым булыжником. Впереди шли саперы с миноискателями. За ними не спеша шагали соскочившие с танка Кучерявый и Копалкин. Бальжан прислонился щекой к теплой шершавой поверхности башни и крепче сжал автомат. Танки входили в узкую щель главного хинганского хребта. В этой теснине можно было ожидать всего.

Предчувствие не обмануло Гудаева. Когда машина перевалила за небольшой бугорок и стала приближаться к серому каменному выступу, он заметил, как зашевелился у края пропасти куст. А в следующее мгновение из-под куста вынырнул короткий, как обрубок, обвязанный гранатами японский смертник. Гудаев прильнул к автомату. Треснула короткая очередь, и смертник покатился в пропасть.

Ветлугин заглушил мотор. В наступившей тишине послышалась дробь падающих камней.

— Осмотреть каждый куст, каждую кочку, — распорядился лейтенант Луговой и, повернувшись в сторону перевала, стал рассматривать путь, который предстоит преодолеть. Горы были покрыты лесами. На склонах росли лиственницы и ели, в распадках курчавились низкорослые дубы, кое-где встречалась ольха, горные котлованы были покрыты буйно зеленеющими травами. Впереди извивалась узкая тропинка. По таким тропкам впору прыгать горным козлам, а тут приходится совершать кроссы на тридцатьчетверках. Лейтенант покачал головой, подумал: «Как бы поскорее вырваться из этих проклятых гор на широкую Маньчжурскую равнину?» Дальше горы пойдут еще круче. На пути высоты до полутора тысяч метров. А гора Хуанган-Шань поднимается над уровнем моря более чем на две тысячи метров. Попробуй преодолей подобные «бугорки»!

— Сколько еще ехать по такому асфальту? — спросил механик-водитель.

— Всего полторы сотни километров, — ответил лейтенант.

Пробравшись через бурелом, головная походная застава поднялась на перевал Джадын-Даба и остановилась перевести дух. Внизу сверкала горная речушка. Слева тянулась и уходила вниз широкая темно-зеленая лесная полоса. Над нею плыли легкие волнистые облака.

— Танки под облаками! — крикнул автоматчик Гудаев. — Вот это чудеса!

— Как самолеты! — с удивлением выдохнул Копалкин.

Постояв на вершине перевала не более двух минут, головная походная застава стала спускаться вниз. Спуск был крутой, обрывистый. На пути то и дело попадались сваленные деревья и каменные выступы. Луговой долго смотрел на долину внизу, заросшую густым кустарником, потом перевел взгляд на пропасть, по которой предстояло пройти танкам.

Бальжан, держа наготове автомат, осторожно пошел вдоль обрыва. У густого лозняка он остановился, выбрал понадежнее лозу, согнул ее у корпя и спустился по ней вниз. Там ничего подозрительного не оказалось.

С такой же тщательностью были осмотрены и другие опасные места. Танки медленно тронулись в гору. Но когда они втянулись в узкую горловину, раздался треск, и головной танк провалился в искусно приготовленную ловушку. Над ним взметнулось облако пыли. Все бросились к месту, где торчала из-под земли башня танка. Открылась крышка верхнего люка, и над башней показалось лицо старшины Мещерякова.

— Как самочувствие? — нетерпеливо спросил его лейтенант Луговой.

— Какое уж тут самочувствие, в яме… — смущенно ответил Мещеряков, медленно приподнимаясь из люка.

Он хотел еще что-то сказать, но вдруг покачнулся, осекся на полуслове и тяжело опустился в танк. Надетый на затылок шлемофон свалился с головы и упал на камни.

Автоматчики тут же попадали и поползли — одни к обрыву, другие вслед за лейтенантом Луговым в узкий проход между скалой и корпусом второго тапка.

— Проклятый снайпер, — злобно прошептал сквозь зубы Луговой и недоуменно подумал: «Почему же не было слышно выстрела?»

По радио в колонну передали о происшедшем. Застрявший танк — пробка для колонны. Обойти его в узкой горловине невозможно, но и копать каменный грунт под снайперским огнем не так-то просто. Где выход? А выход надо найти срочно, так как головная застава задержит весь передовой отряд, всю колонну.

Мысли лейтенанта прервало характерное гудение, похожее на полет шмеля. Прошло несколько секунд, и раздался сильный взрыв. На пологом скате высоты, расположенной по ту сторону пропасти, поднялся столб дыма и земли. Разорвался первый вражеский снаряд.

— Так вон тут что задумано, — тихо произнес Луговой, наблюдая, как падают вывороченные взрывом камни.

Потом он посмотрел на близлежащие высоты. Судя по всему, враг не успел пристрелять узкую тропинку. У него надежда на корректировщика, который засел где-то поблизости. Луговой обвел взглядом седловидную высоту. Потом начал обшаривать глазами соседнюю — Лысую. В это время в стороне разорвался второй снаряд. И почти тут же Луговой увидел, как на склоне высоты Лысой что-то сверкнуло. «Бинокль корректировщика!» — мелькнула догадка, и он кинулся к револьверному отверстию танка.

— На Лысой высоте — корректировщик! — крикнул Луговой. — Сто метров к западу от сломанной сосны.

Завращалась башня танка, и через несколько секунд раздался грохот орудия. Танк начал бить по заданной цели. Снаряды летели на ту сторону пропасти и рвались на верху высоты. Танкисты спешили ликвидировать наблюдательный пункт врага, чтобы ослепить его батареи, которые в такой тяжелый момент были очень опасны.

Лейтенант Луговой, покручивая в руках ремень полевой сумки, жадно наблюдал из-за камня за происходящим. Солнце высоко поднялось над горами. Над пропастью клубились волны дыма.

— Совсем слепой, не туда бьет! — закричал обрадованный Бальжан.

— Радоваться рано, — проговорил лейтенант Луговой. — Колонне надо проскочить проклятое место, а мы ее держим.

Бальжан погасил улыбку на своем лице. Ослепленный враг бил пока наугад — то в пропасть, то по склонам высот. Но ведь вместо сметенного нашим огнем корректировщика приползет другой. Стоит ему забраться на вершину, дать пару поправок, и тогда колонне придется туго. А надо скорее прорываться через горы на юг. Там нужны танки.

— Уничтожить снайпера и выкапывать танк, — коротко распорядился Луговой.

Лежавший рядом с лейтенантом Илько Кучерявый первым дал по кустарнику длинную очередь. Выползший из-за камня Копалкин сделал то же самое. Бальжан, прикрываясь ладонью от солнца, оглядел склон высоты. Потом пополз к обрыву и, пристроившись в густых сплетениях виноградника, начал прощупывать короткими очередями все, что ему казалось подозрительным: прошелся по кустам, зеленеющим в лощине, прочесал склон высоты, обстрелял одиноко стоявший дуб.

Но все это не помогло. Когда автоматчики принялись стесывать каменистую стенку ямы, чтобы дать танку возможность выбраться из западни, опять невесть откуда прилетела пуля снайпера и скосила автоматчика Доронина.

— Зажечь дымовую шашку, — приказал Луговой.

Задымились зажженные шашки, окутав плотной завесой оба танка. Автоматчики с ломами и лопатами снова бросились было к яме. Но что за диво! По торчавшей из земли башне танка то и дело цокали пули, хотя винтовочных выстрелов по-прежнему не было слышно. Пуля задела Копалкина, кромсавшего ломом стенку ямы.

— Откуда же он бьет, проклятый? — Луговой сжал кулаки. — Неужели он так далеко, что не слышно выстрелов?

Создалось на редкость трудное положение. Вокруг рвались снаряды ослепленных вражеских батарей. Окутанные дымом, танки не могли вести прицельного огня и молчали. Где-то позади, за высотой, стояли танки передового отряда. Им надо было немедленно уходить из опасного места, пока не «прозрели» вражеские батареи.

Из дыма вынырнул Бальжан, неся Копалкина на руках.

— Клянусь, что снайпер засел не там, где мы думаем, — проговорил он торопливо. — Он впереди. Я найду его. Разрешите…

Получив согласие командира и условившись о сигналах, Бальжан поспешил ко второму танку, который стоял за каменным выступом чуть не вплотную к скале. Автоматчик вскочил на башню, с нее вскарабкался на скалу и пополз по крутому склону.

Вскоре он перевалил через кряж и спустился в седловину, рассеченную узким ущельем, заросшим по краям густым ярко-зеленым кустарником. Ничего подозрительного тут не оказалось. Тогда Гудаев пополз вдоль ущелья, которое заканчивалось узкой трещиной.

Гудаев спешил. Поднявшееся к зениту солнце жгло спину и плечи. Пот заливал лицо. У замшелого гребня Бальжан хотел было перевести дух, но, подумав, что в эту минуту, может быть, вот так же спешит на вершину господствующей высоты вражеский артиллерийский корректировщик, не остановился.

И вдруг звук, напоминающий легкий хлопок, заставил Бальжана насторожиться. Трещина была в зелени. Хлопки раздавались все яснее, все отчетливее. «Снайперский пост, — понял Гудаев. — Куда забрались! Да тут их никаким снарядом не достанешь».

Решение созрело мгновенно. Бальжан бросил гранату и после взрыва прыгнул в щель. На дне был полумрак, пахло гнилью. Не успел подняться на ноги, как почувствовал удар в левое плечо. Кто-то бросился на него. Бальжан ударил из автомата. Нападавший рухнул на землю. Сверху посыпались камни. Бальжан рванулся к просвету. В конце щели он увидел странную картину. На земле сидел японский офицер и как будто пытался, но никак не мог взять в руки лежавшую перед ним винтовку. Один прыжок — и Бальжан очутился возле него. Удар прикладом, и офицер ткнулся головой в камни, среди которых поблескивала вороненой сталью снайперская винтовка «арисака». Это она при выстреле почти не издавала звука. Бальжан хотел взять ее, но обнаружил, что винтовка зажата в станке и направлена стволом как раз туда, где стоял в дыму завалившийся в яму танк.

— Шайтан… — сердито проворчал Гудаев, зажав рану на плече и стиснув зубы.

Он дал вверх две короткие и одну длинную очереди, что означало: «Снайпер уничтожен», — и без сил упал в траву…

Бальжан не видел, как откопали танк, как тронулась вперед головная походная застава. Он очнулся уже на танке. Рядом сидел Ветлугин, весь в бинтах.

— Порядок в танковых войсках, — обрадованно крикнул танкист, когда увидел, что десантник очнулся. — Ишь ты — пехота, а танк выручила.

Бальжан, превозмогая боль, повернулся в его сторону и чуть заметно улыбнулся. Он был доволен, что его бригада двинулась вперед, вовремя выйдет на Маньчжурскую равнину. Значит, порядок в танковых войсках, порядок и в пехоте!

Это было на третий день войны на Востоке. Стояла несносная жара. По степным дорогам клубилась едкая пыль, вздымаемая наступающими полками. В небе не утихал грозный рокот авиационных моторов. В знойном пекле изнемогали степные травы, качались под горячим ветром белесые метелки ковыля, будто хотели своим колыханием охладить запотевшие лица пехотинцев.

Авангардные танковые части успешно пробивались с боем через Большой Хинган. А в это время по Маньчжурской равнине спешили к горному хребту японские полки, чтобы остановить наши танки. Перед авиаторами была поставлена задача — преграждать японцам путь в горы, уничтожать на дорогах их живую силу и технику.

Задача нелегкая. Противник двигался преимущественно в ночное время, а в темноте маршевую часть не увидишь. Да и днем ее обнаружить не так-то легко. Все поля покрыты гаоляном. А гаолян — тот же лес: стебли высотой в четыре метра. В таких джунглях можно укрыть не только роту, но и целую дивизию. Вчера разведчик обнаружил в районе Лубэя крупный японский отряд. Командир полка послал туда эскадрилью бомбардировщиков, но она вернулась ни с чем. Японцев под Лубэем не оказалось, исчезли, как в воду канули.

Сегодня утром полковник вызвал разведчика в штаб. В палатку вошел небольшой голубоглазый лейтенант с еле пробивающимися усиками.

— Где же японцы? — строго спросил полковник, оторвавшись от топографической карты. — Может быть, они приснились вам? А если нет, то дело — табак. Представляете, сколько вреда они могут причинить нам? Ведь в горных щелях одна батарея способна надолго задержать целую танковую бригаду. Надо разыскать их во что бы то ни стало.

Через несколько минут лейтенант Подберезкин был в воздухе. Давно бы пора ему вернуться, а его все нет и нет…

— Что же с ним могло случиться? — недоумевал командир полка, вытирая мокрым платком раскрасневшееся от волнения лицо.

Предположения были разные. Одни считали, что Подберезкина подбила вражеская зенитка, другие полагали, что его подвел мотор, третьи высказывали опасения, не столкнулся ли лейтенант с японским истребителем. Начальник штаба полка глянул на часы и покачал головой:

— Гадать нечего — конец. У него вышло все горючее. Пропал парень.

Но в полку напрасно беспокоились о судьбе лейтенанта Подберезкина. Он был жив и невредим. А задержался потому, что в разведке с ним приключилась довольно любопытная история, о которой он потом не один раз рассказывал друзьям и сослуживцам. Взлетев в небо, разведчик взял курс на Лубэй — туда, где видели утром японскую походную колонну. Вначале летел на большой высоте, затем спустился ниже. Долго кружил вокруг Лубэя, повернул к отрогам Большого Хингана, пролетел вдоль широкой реки. И все попусту. Уже горючего осталось только на обратный путь, а японцев все не было. Лишь степь бескрайняя внизу океаном стелилась да вольный ветер шумел под плоскостями.

«Что же ты, Сеня, начальству доложишь, если не сможешь выполнить боевое задание — найти японцев? — с досадой подумал он. — Ведь они где-то тут. Не провалились же сквозь землю». И вдруг пришла ему мысль спуститься на землю. Конечно, ощупывать землю дело не авиационной, а наземной разведки, но что же делать, если сверху ничего не видно. Рискованно, конечно, идти на такой шаг. Территория занята врагом.

Внизу показалась китайская деревушка. Она была расположена недалеко от большой дороги. Сделав несколько кругов и не заметив ничего подозрительного, Сеня начал снижаться, намереваясь посадить самолет.

И вот наконец земля. Перво-наперво стремился угадать, откуда по нему откроют огонь. Медленно шли минуты. Урчал мотор, готовый к взлету. По-над травой вился легкий голубой дымок. А в деревне — никаких признаков жизни.

Подождав несколько минут, Подберезкин выключил мотор. Огляделся. Деревенька была обнесена серым земляным валом. Справа пестрели огороды, заросшие высокой травой, слева тянулась полоса посева: по виду это напоминало пожелтевший камыш. Летчик стал присматриваться к фанзам. Они были без окон и дверей. Серые глиняные стены и соломенные потемневшие крыши наводили уныние. Вокруг стояла такая тишина, что можно было оглохнуть. Как будто от жары все вымерло, даже вездесущие кузнечики.

Сначала Подберезкин решил, что в деревушке никого нет, но вдруг на глаза ему попалась большая черная свинья с поросятами. Обнаруженная живность была бесспорным доказательством того, что в деревне живут люди. Только непонятно, где они.

Разведчик обратился в слух и зрение. Тишина и покой. Но вот до слуха долетел едва уловимый звук, похожий на треск сухого стебля. Лейтенант присмотрелся к верхушкам огородной травы и заметил, что они шевелятся. «Кто-то ползет», — мелькнуло в сознании. Роем закружились беспокойные мысли.

Трава шевелилась все ближе — значит, незнакомец подползал к самолету. Продвинется немножко, остановится (прислушается, видимо) и опять ползет. Это было опасно: подползет на гранатный бросок — и поминай как звали. В таком деле медлить нельзя. Подберезкин бросился к самолету, припал к пулемету, чтобы предупредить нападение.

Наступили самые тревожные секунды. Стрелять или не стрелять? А вдруг это японец? Надо стрелять, нельзя рисковать. Но как же стрелять в неизвестность? А вдруг там ползет любопытный ребенок — взглянуть на незнакомую загадочную птицу, которую никогда не видел?

Когда Подберезкин уже готов был нажать на спуск и разрядить эту тягостную, опасную тишину, из травы вдруг поднялся дряхлый, худой старик. Не успел Сеня рассмотреть его, как он снова упал в траву, разгадав, очевидно, намерение прильнувшего к оружию человека. Подберезкин стал внимательно наблюдать за незнакомцем.

Через минуту над травой снова показалась обнаженная голова старика. Летчик попытался жестами подозвать его к себе. Но тот снова скрылся в траву. Так они несколько минут играли в молчанку. Наконец старик встал и, не спуская глаз с летчика, медленно направился к самолету.

Одет старик был в рубище. Множество пестрых заплат едва прикрывали его тощее коричневое тело. Двигался нетвердо, неуверенно. Шагнет вперед и остановится — словно прощупывает, прочна ли под ним земля и можно ли идти дальше. В длинных костлявых простертых вперед руках он нес огромный светло-бурый арбуз.

Когда старик подошел ближе, Подберезкин разглядел загорелое до черноты морщинистое лицо, опушенное редкой жиденькой бородой. Глаза были тусклые, взгляд покорный, утомленный. Очень трудно было определить, видит он что-нибудь или нет. Постояв минуту молча, он как-то виновато улыбнулся и тихо, будто утверждая, произнес:

— Ниппон мию…[1]

Лейтенант взял арбуз крепко пожал большую жилистую руку старика.

И тут произошло невероятное. Деревня, казавшаяся пустой, ожила, зашумела. Из фанз, с деревьев, из-за глиняных стен с криком и свистом выскакивали люди и бежали через огороды к самолету. В первую минуту это смутило летчика и немного напугало. Что случилось? Но, увидев, что китайцы — всех возрастов от мала до велика — рвали на ходу арбузы, дыни, огурцы и бежали с ними к самолету, он все понял.

Десятки пар глаз следили за каждым его движением, разгадывали, кто же он такой — этот крылатый гость. И когда увидели, что незнакомец пожал старику руку, поняли: это не японец, а русский.

Самолет плотно окружила пестрая толпа. Китайцы дарили Подберезкину полосатые арбузы, длиннющие зеленые огурцы, желтые душистые дыни, о чем-то громко кричали, ощупывали самолет, то и дело упоминая слово «рус». Одеты все были настолько бедно, что невозможно было понять, из чего сделана их одежда. Все мужчины были полунагие, а дети совершенно голые. Некоторые прикрывали свое тело широкими плащами, связанными из травы.

Подберезкин не знал, что им сказать. Он брал на руки чумазых мальчишек, совал им в рот шоколад, потом вытащил из кабины пачку листовок на китайском языке и разбросал их над толпою. Листовки звали гнать японских оккупантов, освобождать китайскую землю.

Старик-китаец — первый знакомец — ни на шаг не отходил от летчика. Он немного говорил по-русски (научился от русских эмигрантов). Звали его Ван-Су. Пришел сюда из шумного Мукдена, всю жизнь был бобылем, рикшей. Пятьдесят лет возил в своей тележке китайских купцов, европейских, а потом японских миссионеров. Ни один пассажир никогда в жизни не пожал ему руку. В эту деревушку он пришел доживать свой горький век. У него не было своей фанзы, соседи смогли дать ему полоску земли шириной в один шаг. Чтобы не помереть с голоду, он нашел в горах у озера еще крохотный клочок земли и засеял ее гаоляном. Но и тут старому рикше не повезло. Вчера пришли туда японцы и вытоптали весь гаолян.

Услышав о японцах, Подберезкин насторожился, стал выспрашивать, много ли их. Старик взялся руками за голову, сощурился. Это, видимо, означало, что японцев очень много.

— Но где они? Где озеро? — допытывался разведчик.

Ван-Су начал что-то говорить и показывать в сторону Большого Хингана, но, почувствовав, что его не понимают, отломил от сука острый шип, схватил свой светло-бурый арбуз и стал чертить на нем какие-то знаки.

Начертил кружок, сказал: «Лубэй». Провел линию, пояснил: «Хорэн-Гол». Потом вонзил шип в арбуз, ткнул со злостью пальцем: «Ниппон! Ниппон!»

«Все ясно — засада!» — сообразил Подберезкин и поспешил завести мотор. Самолет плавно разбежался и взвился в воздух. Китайцы махали руками, что-то кричали. Вскоре пестрая толпа исчезла из виду.

Лейтенант Подберезкин прилетел на свой аэродром, когда его уже перестали ждать. В штабную палатку заскочил с огромным китайским арбузом в руках. Доложив о выполнении боевого задания, озорно добавил:

— А это вам подарок от населения китайской деревни Хаонлинь. — Он положил на стол командира полка привезенный подарок и тут же предупредил: — Только имейте в виду, товарищ полковник, арбузик не простой. Это глобус. Тут обозначено место, где затаился японский отряд. Вот поглядите…

Через несколько минут в воздух поднялась эскадрилья бомбардировщиков и взяла курс на Лубэй — расчищать дорогу выходившей из гор гвардейской танковой бригаде.

Китайский арбуз оказался настолько ценным, что авиаторы сообщили о нем в штаб фронта. О старом рикше Ван-Су из деревушки Хаонлинь узнали благополучно вышедшие из гор танкисты и решили разыскать старика, поблагодарить его за доброе дело. Было даже намерение представить его к советской награде.

Но старый рикша не дожил до своего счастливого часа. Жители китайской деревушки рассказали гвардейцам следующее. Проводив крылатого вестника счастья, Ван-Су каждый день выходил на дорогу, подолгу смотрел из-под ладони в сторону Большого Хингана — ждал русских. В свое последнее утро старик сорвал на узкой полоске последний арбуз и снова пошел на дорогу, ведущую к горному хребту. Увидев в утреннем тумане людей, с радостным криком побежал им навстречу. Но глаза подвели старого рикшу. Это были отступающие японцы. Поняв свою оплошность, он с силой грохнул арбуз об дорогу, разбил его вдребезги и начал топтать босыми ногами. Японский офицер застрелил старика.

Четвертые сутки передовой отряд Сурэндоржа пробирался по сыпучим пескам Гоби на восток, к Долоннору. Раскаленное солнце пустыни нещадно обжигало плечи, слепило глаза. На сотни верст кругом распластались серые однообразные барханы, похожие на волнистую накипь огромной жаровни, уходящей краями к далекой линии горизонта. В полуденный зной исчезали из глаз редкие обитатели этой мертвой равнины — забивались в щели ящерицы и скорпионы, прятались в норы вараны и полевые мыши. По временам на пути вставал столбиком тарбаган, но тут же падал на песок и уходил в подземное убежище. На белесых плешинах кое-где попадались бледные стебельки верблюжьей колючки. Смотришь на них и невольно дивишься: как они уцелели в адском пекле?

Эту проклятую богом землю китайцы назвали страшным словом «шамо» — пустыня смерти. Тяжело тащиться по ее вязким горячим пескам. Понуро шагают кони, притихли цирики, поджав сухие, потрескавшиеся губы. Соленый пот разъедает тело. Поднятая горячая пыль обжигает горло, печет в груди. Хлебнуть бы хоть один глоток воды, залить клокочущий внутри огонь! Но воды в отряде давно нет. Опустели походные фляжки, опорожнились вьючные бурдюки. На пути попадаются степные колодцы, но все они отравлены диверсантами князя Дэвана. Правитель Внутренней Монголии хочет остановить цириков в глубине безжизненной пустыни, похоронить в ее раскаленных песках.

Чем труднее в походе, тем чувствительнее помощь друга. Даст цирик цирику щепотку табаку — в обычных условиях это пустяк, не заслуживающий внимания, а здесь непременно последует благодарность: «Баярлалаа!» — спасибо. Вытащат кавалеристы из песчаных заносов пушку и снова зазвучит в ответ: «Баярлалаа!» А вчера в отряде вдруг возник стихийный митинг. Из соседней советской головной походной заставы привезли на броневике нежданный подарок — резиновый мешок воды, только что сброшенный с самолета. Воды той хватило лишь для ослабевших лошадей да больных, сраженных солнечным ударом. Но цирики все равно были в восторге от драгоценного дара.

— Баярлалаа! Баярлалаа! — закричали они на всю неоглядную степь и принялись качать залитого потом водителя броневика.

Об этом трогательном случае мы, журналисты, хотели сообщить во фронтовую газету. Готовая заметка уже лежала в полевой сумке. Только как ее передать в редакцию, если в пустыне не встретишь ни одного телеграфного столба, ни одного телефонного провода?

Командир отряда Сурэндорж, мерно покачиваясь в седле в такт конскому шагу, жадно смотрел полуприщуренными глазами в тусклую даль, где сливались серые барханы с таким же серым, выцветшим небом. По временам он поднимался на стремена, чтобы дальше видеть, прикладывал к лицу бинокль — пытался отыскать глазами степной колодец, чтобы напоить уставших коней, дать хотя бы по одному глотку воды пропотевшим, запыленным цирикам. Но в голой степи ничего не видно, кроме гребнистого желтого песка, залитого жгучим солнцем.

Мечта Сурэндоржа — скорее, как можно скорее выйти к Долоннору. Долоннор — это конец пустыни, ворота на Большой Хинган. Через Долоннор проходит давний караванный путь из России в Китай, который, к несчастью, перерезали японцы. И стоит очистить его от заморских захватчиков, как по нему снова пойдут караваны верблюдов, зашумят колонны машин, доставляя радость людям. Но чтобы дойти до Долоннора, нужна вода, а ее нет. И в этом Сурэндорж винит прежде всего самого себя. Винит потому, что он не может со своим эскадроном вырваться вперед и захватить, обезвредить дэванцев, которые шныряют безнаказанно по степи и травят в колодцах воду.

Рядом с командиром эскадрона ехал капитан Егоров — краснолицый от жары офицер с выбившимся из-под пилотки белым, как лен, чубом.

— Мой друг Егоров, — говорит ему Сурэндорж, — реши задачу: сколько тысяч тонн сухого песка надо измесить, чтобы добыть один глоток воды?

— Ты молодец, нухэр, если можешь еще шутить, — добродушно ответил Егоров, облизывая окровавленные губы.

Чем глубже вгрызались в чрево мертвой пустыни, тем труднее становился путь. Прошлой ночью отряд остановился у пересохшей речушки. Цирики всю ночь копали колодец, но добрались лишь до липкой грязи. Грязь процедили через песок и добытой водой спасли от гибели двух свалившихся лошадей. Копать глубже было некогда: надо было идти дальше. Колодец доконали двигавшиеся следом солдаты советской механизированной дивизии. Добравшись до воды, они прислали цирикам радиограмму всего из одного слова: «Баярлалаа!»

Когда огненное солнце достигло зенита и жара стала невыносимой, на горизонте в сизом дрожащем мареве вдруг засверкала, переливаясь, светлая голубая лента. Сомнений быть не могло — это степная река, а может быть, огромное озеро.

— У-у-у-с! У-у-у-у-с![2] — загудели обалдевшие от радости цирики.

— Ну-у-у-у-у-р! Н-у-у-ур![3] — понеслось над барханами по всей неоглядной степи.

Цирики из последних сил ринулись вперед, стремясь скорее, как можно скорее утолить невыносимую жажду. Сурэндорж хлестнул тяжело шагавшего коня, чтобы поспеть к озеру раньше всех, уберечь воду от пагубной отравы, напоить изнуренных коней, напоить цириков и подарить бесценное сокровище идущим позади русским за тот резиновый мешок воды, полученный от них вчера. Пусть благодарные русские нухэры пьют воду досыта да кричат от радости на всю степь: «Баярлала-а-а! Баярла-ла-а-а!».

Но недолго торжествовали монгольские кавалеристы. Сверкающая и манящая к себе голубая лента начала вдруг тускнеть, ломаться на части, а потом совсем исчезла, точно испарилась под жгучими лучами палящего солнца. Эта была шутка пустыни — степной мираж.

И стало еще тяжелее. Жарче задышала пустыня смерти. Не хотела, видно, прощать тем, кто нарушил ее покой.

После короткого отдыха отряд снова двинулся в путь. Подул горячий ветер, поднимая в воздух густую едучую пыль. Она щекотала в носу, слепила глаза. Сурэндорж поминутно вставал на стремена, прикладывал к усталым глазам горячий бинокль. Его вспотевшее лицо хмурилось все больше. Но потом вдруг оживилось. На горизонте среди песчаных заносов показалось несколько темных черточек. Они постепенно росли, увеличивались. Вот вынырнул острый шпиль шатровой крыши, а затем всплыла над барханами длинная темная стена. Это был монастырь Раттай-Сумэ, обозначенный на карте Сурэндоржа синим четким кружком.

Монастырь приближался с каждой минутой и с каждой минутой росла надежда напиться. Ведь в монастыре живут люди, значит, должна быть вода — источник жизни.

Невысокая монастырская стена едва поднималась над желтыми барханами. Над стеной торчали кумирни с прогнутыми крышами. С западной стороны ворот в монастырь не оказалось, они бывают лишь с юга, как того требует буддийская религия. Обогнув стену, отряд подошел к украшенным драконами воротам. По обеим их сторонам стояли бронзовые статуи каких-то святых. Святые всматривались полузакрытыми глазами в палящую зноем пустыню и, казалось, морщились от несносной жары.

Сурэндорж и Егоров подъехали к главным воротам монастыря. Тут их встретила толпа лам во главе с высшим духовным предводителем, именуемым хутухтой. Это был маленький щупленький старичок со скуластым морщинистым лицом и реденькой седой бородкой, ниспадавшей ручейком на его впалую тощую грудь. Одет он был в длинную желтую одежду. С левого плеча свисала широкая лента из красной материи, обозначавшая, видимо, высокий духовный сан ее владельца. Стоявшие вокруг него ламы — все до единого — были жирные, с выпяченными животами, и от этого соседства хутухта казался еще меньше, смахивая не то на сказочного гномика, не то на Кощея бессмертного.

Гости соскочили с коней, подошли к воротам. Святые отцы низко поклонились. Их мясистые, будто намазанные салом лица расплылись в счастливых улыбках.

— Сайн байну, улан цирики Сухэ![4] — пропели они дружным хором, простирая к небу соединенные ладони.

Хутухта широким жестом пригласил гостей во двор монастыря, повел их в храм. Ступая маленькими шажками между деревянными полированными колоннами к алтарю, где возвышалась позолоченная статуя Будды, хутухта благодарил гостей за освобождение от японского владычества. Командир эскадрона рассеянно слушал его, а сам думал совсем о другого — о том, что сейчас больше всего волновало его, — о воде. Наконец он не выдержал и, сложив трубочкой запекшиеся губы, перебил святого отца:

— У-у-ус.

Хутухта и без того понимал, что нужно этим измученным зноем людям, но вынужден был огорчить их.

— Бурхан оршоо![5] — отрицательно крутнул он маленькой волосатой головой и пояснил, что полчаса назад в монастырь ворвалась банда японского холуя князя Дэвана и отравила все колодцы.

Сурэндорж побагровел от злости. Что теперь делать? Князь бил его в самое чувствительное место — в сердце.

— А может быть, колодцы отравили твои ламы? — негодующе спросил он старца, но, уловив строгий недовольный взгляд Егорова, опустил голову, круто повернулся и вышел из кумирни.

«Что же теперь делать?» — негодующе размышлял командир эскадрона.

Из тяжкого раздумья его вывел подошедший хутухта. Тронув гостя за плечо, стал просить, чтобы тот непременно догнал японских лакеев и наказал их именем святого Будды. Сурэндорж печально покачал головой и указал глазами на стоявших у ворот изнуренных коней, как бы говоря этим: «На чем догонять?» Хутухта понял этот взгляд, оживился, взмахнул маленькой ручкой и сказал, что он дарит цирикам Сухэ табун своих лучших коней!

Сурэндорж не поверил своим ушам: ему дают табун свежих, резвых коней, на которых он конечно же может догнать дэванских бандитов и тем самым сохранить все имеющиеся на пути колодцы. За такую услугу он готов был немедленно стиснуть в объятиях этого тщедушного старика и не сделал этого лишь потому, что побоялся задушить до смерти своего благодетеля.

Не прошло и четверти часа, как у монастырских ворот появился табун коней. Несказанно обрадованные цирики ловили их, седлали, гарцевали перед монастырскими воротами, готовые сейчас же двинуться в поход. Среди коней возвышался один облезлый верблюд. Его привел старый морщинистый арат с голой почерневшей грудью, в большой войлочной шляпе. Он умолял цириков непременно взять у него этого последнего верблюда, запрячь его в пушку и как можно дальше гнать из Монголии японских завоевателей вместе с продажным князем Дэваном.

Не теряя времени, передовой подвижной отряд Сурэндоржа отправился в путь. Кони мчались на рысях, иногда пускались в галоп, и через несколько часов эскадрон настиг банду, стоявшую у степного колодца. Цирики с такой быстротой налетели на бандитов, что те не успели отравить колодец. Семеро были сражены автоматными очередями, трое зарублены шашками.

Сурэндорж был настолько рад тому, что наконец напоит своих многострадальных цириков и отправится к воротам Большого Хингана — Долоннору, что готов был, несмотря на дьявольскую усталость, пуститься в пляс. Но тут на него нахлынула новая забота. В ту минуту когда он спрыгнул с коня и хотел напиться холодной воды, к нему подскочил уцелевший бандит с окровавленной, наскоро перевязанной рукой и, упав на колени, торопливо залепетал по-монгольски:

— Улан цирик! Беги назад. Из Жэхэ идет несметная сила князя Дэвана. Клянусь бурханом! Вы все погибнете!

Трудно было поверить, чтобы бандит врал. Скорее всего, говорил из-за страха или в знак благодарности за то, что ему сохранили жизнь да еще перевязали рану.

— Где отряд князя? — строго спросил Сурэндорж, пронизывая пленника сверлящим взглядом.

— Не успеет солнце спуститься на край Гоби, как отряд будет здесь.

Командир эскадрона задумался. Как же быть? Что делать? С таким трудом он захватил этот первый неотравленный колодец, и вдруг ему советуют бежать быстроногим зайцем назад!

— Ты слышишь, нухэр, что нам советует этот бандит? — спросил он у Егорова.

— Колодец Дэвану отдавать нельзя, — твердо ответил тот.

— Будем драться до последнего патрона, — клятвенно произнес Сурэндорж, хлебнул из алюминиевого котелка холодной воды и торопливо направился к броневику, где находилась походная радиостанция.

Связаться со штабом дивизии было трудно: уж очень сильно оторвался отряд на своих свежих, неуставших конях. Услышав слабый, заглушаемый шорохами голос, командир эскадрона коротко, намеками доложил обстановку, хотя не был уверен, поняли его или нет, и, выскочив из броневика, подал команду занимать круговую оборону.

Цирики спешились, передали коней коноводам и принялись рыть окопы. Вскоре сюда подтянули вьючные минометы, которые приотстали в походе. Минометчики с ходу занимали огневые позиции. Объехав боевые порядки, Сурэндорж снова направился к броневику, но вдруг услышал отдаленный гул мотора на дороге. Глянул в небо и увидел летевший с запада самолет. «Нет, неспроста появилась эта птица, — подумал командир эскадрона. — Услышал меня командир дивизии и, конечно, доложил командующему конно-механизированной группой генералу Плиеву. И вот генерал выслал самолет-разведчик проверить показания пленного». Краснозвездная птица поравнялась с отрядом, качнула крыльями и взяла курс на Жэхэ.

— Ура-а-а! — по-русски закричали цирики, замахали руками воздушному гостю.

Вскоре самолет повернул назад, сделал круг над передовым подвижным отрядом и полетел на запад, постепенно исчезая, словно плавясь в жгучих лучах солнца. Быстрое возвращение самолета-разведчика серьезно обеспокоило Сурэндоржа. Если вернулся так скоро, значит, войска князя Дэвана находятся совсем близко и могут появиться здесь с минуты на минуту. И надо быть готовым к встрече незваных гостей.

По всей линии обороны кипела напряженная работа. Главные силы командир эскадрона сосредоточил к юго-востоку от колодца — в сторону Жэхэ, откуда должен появиться неприятель. Цирики проворно вгрызались в землю — рыли окопы, оборудовали огневые позиции для минометов. То там, то здесь поблескивали саперные лопаты, вырастали серые песчаные валы брустверов. Все так же нещадно палило гобийское солнце. Но теперь оно было уже не так страшно: рядом, в колодце, вода. Пей сколько душе угодно!

Сурэндорж и Егоров обошли огневые позиции, потом присели у тенистой стороны броневика, расстелили топографическую карту и стали вместе обдумывать создавшуюся обстановку.

— Как ты думаешь, много ли у князя сил? — спросил Сурэндорж.

— Думаю, много, — не задумываясь, ответил Егоров. — Ведь Дэван бросил свои войска конечно же не для того, чтобы отобрать у нас колодец, а чтобы оборонять Долоннор. Так ведь?

— Ты прав, — согласился Сурэндорж. — Но колодец ему тоже нужен.

Сурэндорж почесал затылок и, наверное, впервые так остро пожалел, как мало осталось сил для обороны. У него были танки. Была и артиллерия, но все пришлось оставить у монастыря Раттай-Сумэ из-за нехватки горючего. Отряд вырвался вперед что называется налегке, лишь затем, чтобы уничтожить отравителей колодцев. А вот теперь предстоит биться с сильным, многочисленным врагом.

— Где сейчас Плиев? — задумчиво спросил Сурэндорж, хотя понимал, что Егоров не мог знать.

— Думаю, что подошел к монастырю.

— Это очень далеко отсюда?

— Да, не близко. Но я надеюсь, генерал сделает все возможное, чтобы помочь нам.

— Помочь! — печально усмехнулся командир эскадрона. — Как можно помочь на таком расстоянии? К тому же его танки без горючего, а кавалерийские эскадроны без воды.

Егоров опустил глаза, потом тряхнул порыжевшим на солнце чубом и весело сказал:

— Есть у нас на Руси хорошая пословица: «Бог не выдаст — свинья не съест».

Сурэндорж пристально посмотрел на своего нухэра и, хлестнув плетью по гребню бархана, со злостью погрозил:

— Ну мы дадим чертей этой свинье!

Они сели на коней, подъехали к позициям минометной роты, потом забрались на песчаный бугор, расположенный к востоку от колодца, и, впившись в окуляры биноклей, стали с нетерпением глядеть в сторону Жэхэ. Медленно тянулись минуты. Порой казалось, что остановилось время, стало в небе солнце в предчувствии беды. В дрожащем мареве ничего не было видно. Линию горизонта застилала прозрачная голубая кисея, похожая на быстро текущую реку.

Сурэндорж опустил бинокль, цветастым платком вытер со лба пот, хотел что-то сказать Егорову, но тот его опередил:

— Сурэн, идут.

Вскинув бинокль, командир эскадрона увидел дымчатую тучу пыли, медленно выползавшую из-за горизонта. Она постепенно росла и ширилась, переливаясь в золотистых лучах солнца. Можно было подумать, что это задымилась степь, раскаленная горячим солнцем.

Нижняя кромка тучи постепенно чернела, потом как будто прорвалась, и на барханы высыпались черные точки, похожие на скопище муравьев.

— Свинья высовывает рыло, — усмехнулся Сурэндорж, не отрываясь от бинокля.

По ширине движущихся колонн и по высоте облака поднятой пыли ему хотелось поточнее определить, какие же силы идут на него, но сделать это было невозможно. Может быть, дивизия, а может, всего-навсего ее передовой отряд, с которым не так трудно рассчитаться.

Через несколько минут на фоне медно-золотистых барханов показались всадники. Рассыпавшись по степи, надвигалась кавалерия князя Дэвана. «Продержаться хотя бы один час», — подумал Сурэндорж, надеясь, что к этому времени к колодцу подтянутся передовые советские части конно-механизированной группы генерала Плиева.

Дэванцы шли на виду, без всякой предосторожности, уверенные, что здесь не должно быть противника. Замерли в окопах цирики, приготовились к бою минометчики. Темно-коричневая лавина подходила все ближе и ближе. И вот наконец приблизилась на расстояние ружейного выстрела.

— Огонь! — скомандовал Сурэндорж, взмахнув рукой.

Затрещали автоматы, заухали минометы, разрывая тишину мертвой пустыни. Огонь был настолько плотным и внезапным, что дэванцы растерялись от неожиданности и, ее принимая боя, повернули вспять, оставляя на песке сбитых всадников.

Первый налет был успешно отражен, но командир эскадрона нисколько не радовался этому. Он знал, главное впереди, и жадно смотрел туда, куда отошел вражеский передовой отряд. А там угрожающе сгущалась мощная темная туча, медленно выплывая из-за горизонта. Командир эскадрона окинул ее ненавистным взглядом и с болью в душе, невысказанной мольбой посмотрел на запад: не покажутся ли там полки генерала Плиева? Но там ничего не было и не могло быть: они находились за десятки километров отсюда.

Заметив, как сильно обеспокоен командир эскадрона, Егоров сказал:

— Не волнуйся, Сурэн. Из этих песков нас сам черт не выбьет. К тому же помни: Исса Александрович Плиев не оставит нас в беде. Уж такой он человек.

Сурэндорж понимал, что Егоров пытается успокоить его, но все-таки ему стало легче. Как бы ни была близка смерть, но колодец надо держать до последнего патрона. Как же русские будут штурмовать Долоннор, если в полках третьи сутки нет ни капли воды, если солдаты выбились из сил, падают лошади и глохнут машины? Нет, эскадрон будет биться до последнего, ляжет мертвым в этих барханах, но удержит колодец до подхода русских.

— Зарядить оружие, приготовить к бою гранаты! — громко крикнул Сурэндорж и посмотрел на восток, откуда надвигалась несметная туча всадников. Лицо у командира эскадрона исказилось от боли, стало пунцовым, покрылось потом. И страдал он больше не оттого, что умрет в этих барханах вместе с эскадроном. Горько было, что примет смерть не от давних непримиримых врагов — японцев, а от чахарских монголов, которых одурачили японские самураи и бросили на своих монгольских братьев.

Смерть приближалась с каждой секундой. Но тут произошло чудо, о котором Сурэндорж будет рассказывать своим детям и внукам до конца жизни. В самую трудную минуту, когда надо было прощаться с белым светом, вдруг загудело небо, будто охваченное нахлынувшей грозой, задрожала потрясенная земля. Откуда же гроза среди ясного дня? Сурэндорж вскинул к небу глаза и увидел над головой краснозвездные самолеты, стремительно летящие прямо на юго-восток.

— Ура-а! — заорал во всю силу Сурэндорж и бросился, как мальчишка, на Егорова, едва не сбив его с ног.

Четверка истребителей вихрем пронеслась над позициями цириков и ринулась на бреющем полете на сгрудившиеся кавалерийские эскадроны князя Дэвана. Били скорострельные пушки, рокотали крупнокалиберные пулеметы, обдавая свинцовым дождем скопища вражеских войск. Потом самолеты взмыли ввысь. За ними тут же прилетела вторая четверка, потом третья, четвертая… Звенья истребителей, нанеся огневой удар, взлетали ввысь и, сделав полукруг, снова обрушивались на врага.

Трудно описать, что творилось в это время в расположении войск князя Дэвана. Обезумевшие от страха кони шарахались в стороны, вскакивали на дыбы и, сбрасывая всадников, опрометью бежали на юго-восток в сторону Жэхэ. В самом центре вражеского стана перепуганные кони сбивались в сплошную плотную массу, кружились тесным клубком, соскочившие всадники пытались укрыться в барханах, но свинцовый ливень всюду доставал их. Это был карающий смерч, от которого нельзя было ни спрятаться в складках барханов, ни убежать в голую степь.

Цирики торжествовали: ушла прочь нависшая над ними смерть, ушла в стан врага. Кавалеристы и минометчики выскакивали из траншей и окопов, подбрасывали в воздух каски, хлопали в ладоши и неистово кричали:

— Баярлала-а-а! Баярлала-а-а! Сы-ы-па-а-си-и-бо-о-о!

Под вечер к колодцу подошла советская механизированная дивизия. С великой благодарностью до предела уставшие, запыленные бойцы утолили у колодца нестерпимую жажду. А потом без передыха двинулись на Долоннор. Эскадрон Сурэндоржа первым ворвался в город. Уже впотьмах журналисты ринулись искать узел связи, чтобы скорее передать в газету материал о том, как советские и монгольские части, помогая друг другу, преодолели пустыню смерти, как расчистили караванный путь из России в Китай и проломили ворота на Большой Хинган. Заголовок корреспонденции родился сам собой. «Баярлалаа».

Это было в раскаленных песках Гоби.

Монгольский эскадрон капитана Жамбалына, вырвавшись из окружения, по сыпучим барханам пробивался на Калган. Зноем дышала безжизненная пустыня. С полинялого неба пекло желтое, будто расплавленное, солнце. Кипел под ногами коней раскаленный песок.

За головной походной заставой шел конный отряд. С левой стороны — конная застава. А еще левее — дозорный Батын Галсан на своем мохноногом Донжуре. Конь и седло для Батына привычны: он научился ездить верхом раньше, чем ходить по земле. Но пробираться по зыбкой тропе под палящими лучами куда труднее, чем мчаться с ветерком по зеленой монгольской степи. Тяжко здесь и всаднику, и коню. Донжур то и дело опускает голову, шевелит губами, хочет чем-нибудь поживиться. Но что тут найдешь? Под ногами горячий песок да сухая и жесткая верблюжья колючка.

Лошадь в пустыне не имеет цепы. Цирик на коне — что ветер в степи, ему не страшны расстояния. Пал копь — пропал всадник. Гоби не пощадит пешего. В трудном походе цирик сильнее привязался к коню: ухаживал за ним, как за ребенком, не жалел последнего глотка воды из фляжки, чтобы смочить ему пересохшие губы. Он даже научил Донжура укрываться от вражеской пули. Крикнет ему: «Хэвт!» («Ложись!») — и тот на всем скаку падает в песок.

Донжур не раз выносил хозяина невредимым из боевых схваток. Догонял врага на первой версте. Не бей его плетью, не коли шпорами. Потрепи ласково по гриве — все отдаст.

День только наступал, а дышать уже было нечем. От жары кружилась голова, сохло во рту. На ремне болталась пустая фляжка. «Где же твой конец, Гоби?» — прошептал Батын, вглядываясь из-под ладони в сизую даль, где в степном мареве дрожали синие призрачные озера — миражи. Время от времени он приподнимался на стременах, поглядывал на север. Там шел советский передовой кавалерийский отряд. Правее отряда — боковая застава и конный дозорный, его веселый, добрый нухэр. Они иногда съезжались вместе, перекидывались двумя-тремя словами. У обоих одна беда, одна забота: в пустыне мало воды, да и та отравлена.

Вчера Батын снова увидел русского дозорного.

— Сайн байну![6] — весело поздоровался тот, выехав из-за песчаного бугра.

— Дырасте! — ответил ему Батын.

Они пожали друг другу руки и поехали рядом — стремя в стремя. Улыбка русского нухэра светлая, как вода в Керулене, а глаза голубые, как монгольское небо.

— Найти бы нам хоть один чистый колодец! — воскликнул он.

Проехав так не более километра, вдруг увидели степной колодец и галопом помчались к нему. Как хотелось коснуться губами прохладной влаги, промочить пересохшее горло! Но… увы, у колодца следы, — значит, здесь побывал враг. Напрасно спешили — в воде стрихнин.

На сучке саксаула Батын увидел приколотый клочок рисовой бумаги — записка на монгольском языке:

«Вы не пройдете! Боги низвергнут вас в ущелье Большого Хингана. Вы прошли через мертвую пустыню — Шамо только потому, что обманным путем захватили ночью наши колодцы. Но через главные потоки рек вас не перенесет никакая сила. Мосты исчезнут.

Пусть погибнут русские, но монгольские цирики должны вернуться назад, чтобы жить. Их славные предки видели светлоликого всепобеждающего Тимучина. Пусть это великое имя хранит их от бед и несчастий. Это говорю вам я, потомок Дудэ, который был стремянным Джучи, сына Тимучина, я — Тимур-Дудэ».

— Кто такой Тимур-Дудэ? — спросил русский нухэр. — Он хочет нас поссорить.

— Ха! Пустой башка…

Батын не договорил: под горой показался всадник. Дозорные сорвались с места, помчались в карьер.

Батын первым настиг незнакомца. Это был тощий, беззубый монгол из Мынцзяна[7]. На костлявом плече у него висела сумка. В ней — стрихнин. Перепуганный пленник рассказал, кто такой Тимур-Дудэ. Оказывается, это русский белогвардеец. Отец у него был ротмистром, служил в личной охране царя, а сын превратился в «потомка Чингисхана» — стремянного Джучи — и прислуживает князю Дэвану.

Дозорные отвели пленного в походную заставу и опять вместе — стремя в стремя — тронулись в путь. Они свои люди, делают одно дело. Русский нухэр спросил:

— У тебя на губах кровь: ты отдал воду своему коню?

— Отдал… — признался Батын.

— Ну тогда давай пить мою. — Он взял фляжку, поболтал у самого уха. — Есть немножко.

— Сам давай пей…

Порешили пить вдвоем. Пили не спеша то один приложится, то другой. Только Батын замечал: голубоглазый нухэр пил мало, лишь для вида мочил губы — хотел побольше оставить ему, Батыну. Потом Батын достал кисет.

— Кури, — улыбнулся он и прихвастнул: дескать, табаку у них в отряде, как песку в пустыне.

Наконец пришла ночь. Барханы скрылись во тьме. Потом румяная огромная, в полнеба, заря съела темноту. Батын снова в седле, снова ищет глазами русского нухэра. В полдень, когда солнце поднялось на верхушку поблекшего неба, Батын глянул на север и вдруг увидел на песчаном пригорке коня без всадника. Где же голубоглазый нухэр? Цирик подождал немного. Всадник не появился. Почувствовав недоброе, Батын поскакал на север.

Русский батор[8] лежал с закрытыми глазами у ног своего коня. Лицо у него было пунцовое, с синеватым отливом, на лбу — испарина. У куста карагача валялась пилотка.

Огненное солнце плыло так низко, что казалось, опалит голову.

— О, Гоби, что же ты делаешь с северным человеком!? — простонал Батын, взвалил дозорного на коня и повез к советской заставе.

Больной побледнел, его губы запеклись, покрылись сукровицей.

«Прости меня, нухэр, — прошептал цирик. — Ты сам хотел пить. Зачем обманул?»

Вот и застава. К Батыну бросились солдаты, подбежала девушка-медичка.

— Это я виноват. Я выпил воду, — сказал Батын.

Девушка плеснула на лицо больному водой, дала что-то понюхать и сказала:

— Тепловой удар.

На обратном пути Батын Галсан думал о голубоглазом нухэре. Не брат ли он того русского батора, который закрыл своей грудью амбразуру фашистского дота и спас боевых друзей? А не он ли вырвал из окружения их эскадрон?

С востока пришла еще одна ночь, накрыла мягким пологом желтые барханы, но, завидев в небе яркую зарю, покорно поплелась на запад. Утром передовые отряды подошли к серым отрогам хребта Дациншань.

Идти в горах было куда опаснее. На равнине неприятеля увидишь за пять — десять километров, а здесь он может внезапно появиться в трех шагах от караванного пути. Передовые отряды сблизились, а боковые заставы слились в одну. Батын выехал вперед и вдруг увидел голубоглазого нухэра.

— Дырасте! Дырасте! — крикнул цирик.

Раздались выстрелы, свистнули пули. И снова обманчивая тишина. Дозорные мигом укрылись в ложбине, подняли бинокли. У подножия дальнего кряжа промелькнул всадник, потом показалась и сразу исчезла цепочка пеших солдат. Сомнений не было — в горах противник. Только непонятны его намерения: пойдет он без задержки дальше или даст бой?

— Это хвост князя Дэвана, надо рубить саблями. — Галсан нетерпеливо глянул туда, откуда должна была показаться застава.

— На конях трудно атаковать: порежут пулеметными очередями. Броневичок бы сюда… — Русский дозорный пополз в ложбину разыскивать взводного.

Подошла монгольская походная застава. Батын доложил обо всем капитану Жамбалыну и добавил, что надо сейчас же ударить по «княжескому хвосту», пока не успели спрятать его в землю. Капитан подал команду спешиться и повел заставу вперед. А Батына оставил караулить лошадей.

Галсан в бинокль посмотрел на уходившую заставу. Сумеют ли как следует ударить по «хвосту» Дэвана? Извилистая цепочка цириков мелкими перебежками удалялась в глубь гор. Вот она перекатилась через песчаный бугор и стала опять подниматься по косогору.

Едва застава поравнялась с горным выступом, горячий воздух разорвала раскатистая пулеметная очередь. Запрыгали желтые фонтанчики пыли на гребнях барханов. Донжур навострил уши. Должно быть, в склоне горного кряжа был впаян броневой колпак.

Пулемет вскоре умолк, но стоило только поднять голову — он снова стрелял.

— Что же нам делать, Донжур? — растерянно сказал Батын и прижался плечом к гриве коня. — Что же делать? Большой генерал Исса Плиев приказал брать Калган, выходить к морю, а застава уткнулась в хвост Дэвана — и ни с места.

Палило белое солнце, нагревало сухой недвижимый воздух и мелкий пыльный песок. В небе ни единой тучки. Но бывают ли когда тучи над Гоби? О, Гоби, Гоби…

Цирик обернулся, болезненно сощурился. Где-то там шел передовой отряд. Когда он подойдет? Дождутся ли его прижатые к накаленному песку бойцы? Он посмотрел на север и вдруг увидел коричневый клубок поднятой пыли, а в нем — темную точку. Что это? Точка быстро росла, увеличивалась и вот превратилась в броневик! Машина катилась к горному кряжу. Рядом скакал всадник, будто указывал дорогу. «Да это же голубоглазый нухэр! — догадался Батын. — Он ведет броневик на помощь нашей заставе!»

Машина поравнялась с укрытыми в барханах конями, пахнула облаком густой пыли и рванулась дальше. А дозорный спешился, погрозил сжатым кулаком:

— Сейчас он даст им прикурить!

Вначале Батын не понял: зачем это надо давать прикурить? Почему такая честь подлому Дэвану? Но когда броневик дал с ходу несколько выстрелов, смекнул, каким огоньком угощают дэванцев. Над кряжем поднялся столб темно-рыжего дыма, взлетели белые обломки бронеколпака.

Броневик для верности выстрелил еще раз, круто развернулся и запылил по распадку. Цирики бросились за ним. Батын Галсан запрыгал от нахлынувшей радости, хотел кинуться к другу, обнять его за то, что привел подмогу, но не успел этого сделать. Броневик вскочил на косогор, сильно накренился в сторону и вдруг свалился на бок. Закрутились вхолостую колеса, брызнули в стороны песчаные струйки. Цирики кинулись к машине, но слева ударил пулемет и снова прижал их к земле.

— Аз нь хая![9] — зло сплюнул Батын.

Дозорный поскакал разыскивать своего командира, чтобы доложить о случившемся, а Батын впился в бинокль и смотрел на песчаный взлобок, где, будто подстреленный конь, лежал зеленый броневик. Цирики пытались прорваться к опрокинутой машине, но плотный заградительный огонь всякий раз преграждал им путь.

«Скоро ли подоспеет помощь?» — подумал Батын и вдруг оторопел: неподалеку от броневика над барханом показались широкополые шляпы дэванцев, вынырнули и тут же исчезли в зыбком песчаном месиве. Сомнений не было: дэванцы подбирались к броневику. Еще две — три минуты — и они подожгут его, кинутся с ножами на русских парней — тех самых, которые спасли от гибели эскадрон и снова пришли на помощь цирикам! Что же делать? Надо рвануть гранатой бронеколпак, в котором укрывается пулеметчик!

— Донжур! — крикнул Батын, вскочил в седло и потрепал коня по жесткой гриве.

И помчался Донжур туда, где стучал вражеский пулемет. В глазах Батына зарябили, замелькали желтые барханы. Знойный ветер обжигал лицо, звенел в ушах, из-под копыт Донжура летел горячий песок. Батын прильнул к шее коня, впился глазами в горный срез, неистово закричал, не слыша своего голоса:

— Донжур, скачи! Донжур, лети!

Конь перемахнул через песчаный занос, цокнул копытами по каменистому склону; взлетел на пригорок. Пулеметчик хотел, видно, как можно скорее покончить с опасным для него броневиком и забыл о флангах. Батын воспользовался его оплошностью, подскочил на расстояние гранатного броска к бронеколпаку и, не осаживая коня, сунул руку за лимонкой. Но где же она? Должно быть, выронил. Он пришпорил коня, отчаянно крикнул:

— Донжур, вперед! — и снова тронул ладонью конскую гриву.

Конь сделал стремительный бросок. Вот и бронеколпак.

— Хэвт! — скомандовал Батын, и конь на всем скаку упал перед амбразурой. Пулемет прошил коня, срезал всадника и умолк.

Батын лежал, прижавшись щекой к растрепанной гриве. Он уже не видел, как поднялись во весь рост избавленные от кинжального огня цирики, как подбежали к броневику, порубили клинками окруживших его дэванцев.

Не дошел Батын до Калгана, не дожил до победы, навсегда остался в желтых отрогах Дациншаня. Но слава о нем не умрет на узком караванном пути — разнесется по всей неоглядной Гоби, прошумит над Большим Хинганом, покатится по монгольским степям к берегам Керулена. Степные араты передадут детям и внукам имя отважного цирика. Он — герой: повторил подвиг русского батора!

В непролазных хинганских дебрях бушевал ураган: шумел в трепещущих осинниках, угрожающе шуршал в могучих соснах, будто хотел вырвать их с корнем и умчать на край света. С невидимого неба непрерывно лил дождь, хлестал по маскхалатам, надоедливо шипел в ушах. Вода хлюпала под ногами, журчала в колдобинах, стекая в заваленные буреломом лощины.

В кромешной тьме разведчики подходили к горному хребту, через который надо перебираться на ту сторону. Впереди то появлялась, то исчезала закутанная маскхалатом крупная голова Архипа Богачева. Архип метался из стороны в сторону — искал подходящий путь — и, не найдя его, лез напролом через тинистые болота, колючие кустарники и вязкие солончаки. За ним поспешал Филипп Шилобреев, что-то бурча себе под нос. Около него маячила длинная фигура Терехина. А сзади катился колобком небольшой юркий Ахмет.

Когда разведчики подобрались к подножию горного хребта, командир разведгруппы Иван Ермаков остановился и минуты две лежал неподвижно у замшелого камня, прижавшись горячей щекой к мокрой траве. От усталости закрывались глаза, ныли отяжелевшие ноги. Хотелось сделать хотя бы небольшой привал, чтобы перевести дух, но отдыхать было некогда — дорога каждая минута. Прибывшей с запада гвардейской танковой бригаде приказано в кратчайший срок протаранить Большой Хинган и выйти на Маньчжурскую равнину. Бригадную разведку усилили опытными забайкальцами, которые, зная местный театр военных действий, стали как бы поводырями бригады: выскакивали вместе с разведчиками на тридцатьчетверках или мотоциклах далеко вперед, обшаривали горные тропы, прочесывали буреломы и перелески, опробывали перевалы и опасные спуски — отыскивали танкистам подходящий путь.

Пока что бригаду задерживали лишь горные кручи, топи да лесные завалы. Но вот сегодня под вечер бывший амурский тигролов Архип Богачев, который был когда-то сподвижником знаменитого пограничника Карацупы, обнаружил на дне пересохшей реки загадочные колесные следы и стал утверждать, что следы эти от японских пушек. Филипп Шилобреев поднял было забайкальца на смех, уверяя, что наследила здесь не иначе как японская походная кухня. Но Архип стоял на своем и по малым, еле приметным деталям доказал свою правоту.

Судя по всему, пушек здесь прошло немного — не больше батареи, но впереди лежала узкая горная щель, где и одна батарея может надолго задержать танковую колонну.

И вот комбриг приказал разведчикам перебраться под покровом ночи через крутой горный хребет, обследовать узкую теснину с той стороны и уничтожить артиллерийскую засаду, если она там окажется.

Трудно было подниматься на спину горного хребта. Срывались вниз, натыкались на острые камни, сбивали в кровь локти и коленки. При каждой неудаче проклинали японского бога за то, что он настроил на их пути столько несуразных препятствий. А Филипп Шилобреев прихватывал вдобавок и Архипа Богачева за его «липовые разведданные» и опрометчивые прогнозы по части японской батареи.

— За дурною головою и ногам нету покою, — со злостью повторял он и все грозился сбросить Архипа с этой верхотуры вниз головой.

Наконец — вершина. Осатаневший ветер бесновался здесь еще сильнее, хлестал в лицо разъяренный дождь, угрожающе гремел гром, точно предупреждал об опасности. Вот размашисто полоснула зеленоватая молния — и тут же погасла, как будто убоявшись собственного света. На вершине у самого обрыва стояло разбитое грозой дерево с обгоревшим верхом и могучими обнаженными корнями, вросшими в горную породу. В темноте оно было похоже на огромного тарантула, приколотого к бугру черным, нелепо торчавшим обрубком. Налетевшая ветровая волна едва не сбросила разведчиков вниз, но они попадали у дерева, вцепились в выпиравшие корпи. Братья Охрименко обхватили обгорелый ствол. Шилобреев успел прижаться к земле, и его снесло в залитую водой выбоину. Филипп долго выбирался оттуда, нещадно чертыхался, а выбравшись, прошипел Богачеву сквозь стиснутые зубы:

— Ну, знаток местности, имей в виду, что если в ущелье не найдем японскую батарею, не попадайся на глаза — изувечу!

Архип не стал вступать в разговор с пострадавшим сержантом, глухо крякнул и пополз молча искать подходящий спуск.

Спускались более двух часов. Внизу сразу повернули вправо — в сторону ущелья. Здесь было потише, но ползти еще труднее. Дождевая вода шумными ручьями сбегала с горного хребта, затопила всю низину, и разведчикам пришлось пробираться по вязкой грязи и глубоким лужам. Ползли осторожно: боялись напороться на «секреты». Ермакову хотелось поднять промокших, до предела уставших бойцов и двинуться в полный рост, но он не мог решиться на это: часто вспыхивавшие молнии выдали бы их и погубили бы все дело.

Впрочем, молнии не только мешали, но и помогали Ермакову — помогали ориентироваться, разглядеть все, что лежало впереди.

Разведчики переползли через горный ручей, потом прошмыгнули через колючий кустарник, и, едва успели выбраться из него, как над хребтом сверкнула огненными зигзагами яркая молния, вырвала из мрака замшелое ущелье. Архип Богачев схватил Шилобреева за плечо и Прошипел ему в самое ухо:

— Куда прешь?

Шилобреев хотел отчитать строптивого тигролова за такое бесцеремонное обращение, но теперь было не до субординации.

— Что? — спросил озадаченный Филипп.

— Не видишь, что? — съязвил Архип. — Походная кухня дымится — кашку нам варят на завтрак. А рядом повар за порядком наблюдает…

Филипп повернулся к Ермакову. Тот приставил к глазам мокрый бинокль, стал ждать вспышки молнии. Над головой шумела под дождем сукастая маньчжурская сосна, стряхивая на разведчиков горсти холодной воды. Вот вспыхнула молния, и Ермаков отчетливо увидел у горного выступа черный бугорок. Его вполне можно было принять за груду камней или стожок сена, но рядом стоял низкорослый человек, сильно утолщенный наброшенной на плечи плащ-палаткой. Это, конечно, часовой!

Ермакова охватило знакомое чувство тревоги. Значит, орав Архип! Японская батарея затаилась у выхода из ущелья, и стоит появиться здесь танковой колонне, как орудия прямой наводкой подобьют направляющую машину и закроют выход из ущелья. Как же обезвредить артиллерийскую засаду? Пока спускались с горного хребта, Ермаков несколько раз проигрывал в уме, как они подберутся к вражеским огневым позициям, забросают их гранатами, как потом ринутся в атаку и прикончат артиллерийские расчеты в рукопашном бою. Но теперь у него рождался другой план. Ведь черный стожок среди камышей — это наверняка сложенные боеприпасы. Часового не поставят охранять голые камни. Суметь бы взорвать их, перед тем как броситься в атаку, — оставить противника без снарядов! Есть немалый риск: взрывом поднимешь на ноги засаду, и тогда труднее будет с ней бороться. Возможно, придется всей разведке лечь в этой узкой горловине — невеселое дельце. Зато наверняка пробьются танки. Не удержит их батарея без снарядов.

— Надо снять часового и взорвать этот «стожок», — сказал Ермаков, глядя исподлобья на темневшего под дождем японского часового.

Услышав это, Ахмет выдвинулся вперед, тронул на голове капюшон.

— У меня есть толовые шашки, — сказал он.

— Это дело серьезное, — протянул Филипп, как бы говоря: в таком трудном деле можно положиться только на него, Шилобреева.

Архип Богачев круто повернулся и в упор сказал командиру:

— Я первым его увидел, мне его и решать.

В этих словах была не просьба, а требование.

Сомневаться в смелости и ловкости Архипа Богачева не было причины: трус и растяпа тигра не поймает. Но Ермаков все-таки не решился поручать столь ответственное задание Архипу. И на это была своя причина. Архип Богачев пришел на пограничную заставу в начале войны. Служил исправно, только сильно скучал по своему сыну, Витюше, который служил в Даурии в горно-вьючном полку. И вот задумал отец перетянуть сына к себе на заставу, захотел послужить на границе «семейным экипажем», как танкисты — братья Михеевы. Написал рапорт самому Верховному. Просьбу отца уважили, Витюшка прибыл на Аргунь и стал служить вместе с отцом. Был он тоненький, нежный, как лосенок. Так его и звали пограничники — Лосенком. Приятно было смотреть на степенного отца и молоденького сына. Они всегда ходили вместе: и в наряд, и на занятия, — из одного котелка ели, под одной шинелью спали.

А потом пришла та проклятая ночь, разыгрался очередной «сабантуй». За Аргунью поднялась стрельба. Застава высыпала по тревоге к берегу, заняла траншеи. Вместе со всеми прибежал и Архип Богачев со своим «лосенком». Вот тут и случилось несчастье. Вражеская пуля сразила сына. Отец зарыдал, забился, как раненый зверь. И, видно, не сдержался — ахнул из автомата по тому берегу.

Время было тяжелое. Во избежание конфликта на Востоке категорически запрещалось отвечать огнем на провокации японцев. На заставу зачастил следователь. Но Архип не сознавался, таил свою вину. Весь ушел в себя. По ночам стал бредить. Все проклинал самураев и корил себя за то, что вызвал к себе сына. А днем выходил с автоматом на Аргунь и, как сыч, глядел на тот берег. Ждал расплаты.

«Сумеет ли разгневанный отец в столь ответственные минуты сохранить выдержку и хладнокровие?» — подумал Ермаков и воздержался от экспериментов.

— Снаряды взорвут Ахмет и Терехин, — коротко приказал командир взвода, потом повернулся к Богачеву, добавил: — А вам предстоит работа не менее важная — крушить после взрыва пушки.

Богачев надсадно просопел — видно, обиделся.

Два неразлучных дружка Ахмет и Терехин (их во взводе называли в шутку Казань да Рязань) мгновенно скрылись в адской тьме. Первые минуты они ползли быстро, но постепенно сбавляли скорость. В темноте натыкались на колючие кусты и острые камни, заползали в хлюпающие лужи, залегали там, остерегаясь, как бы вспыхнувшая молния не выдала их. Чуткий и осторожный Ахмет, как всегда, сдерживал дерзкого и бесшабашного Терехина, но, в свою очередь, сам заражался его дерзостью, стараясь не отстать от него. Так, уравновешивая друг друга, они все ближе подползали к цели.

Пробравшись через затопленные водой кусты, разведчики подползли к заросшему травой бугорку и затаились, ожидая вспышки молнии. Вот она рассекла извилистой трещиной ночной мрак и осветила огромные, в рост человека, черные камни. Между ними торчал серый стожок, накрытый сверху брезентом. Рядом ходил часовой — пять шагов в сторону ущелья и пять обратно. Разведчики отползли вправо с таким расчетом, чтобы часовой, уходя от них, повертывался спиной, потом подползли ближе, чтобы сократить расстояние для рывка.

Светало медленно. В мокрой мгле едва маячила приземистая фигура часового с большой головой, закутанной приплюснутым капюшоном. «Уж не он ли убил Архипова сына? — подумал Терехин. — И откуда их черти принесли на нашу голову? Жили бы себе за морем…»

Терехин выждал, когда часовой повернется к нему спиной, нащупал рукоятку ножа и рванулся вперед. В один миг он налетел на часового, сильным ударом свалил его на землю и с опаской поглядел в ту сторону, где, по его расчетам, должны стоять японские орудия. Там было тихо. Ахмет подскочил к «стожку», поднял край промокшего брезента и увидел сложенные друг на друга ящики. Все ясно — снаряды. Зарыть, видно, не сумели: на скале яму не выроешь. Просто приткнули к камням, поближе к огневым, да и только.

Озираясь, Ахмет вынул из сумки толовые шашки, приладил к ним бикфордов шнур, сунул между ящиками и с гневом подумал: «Вишь ты, сколько смертей припасли на наши головы». Потом достал из кармана зажигалку, тронул шершавое колесико, задумался.

— Чего медлишь? — беспокойно прошипел подползший к нему Терехин.

Ахмет был так поглощен своими мыслями, что не сразу ответил своему напарнику. Ему не нравилось, что взрыв не достанет тех, кто затаился сейчас у орудий, поджидая наши танки. Получалась просто досадная нелепость. Взрыв потрясет землю, расколет кряж, разнесет вдребезги камни, а японские батарейцы останутся невредимыми. Сколько голов придется сложить потом нашим ребятам, чтобы выковырить их из укрытий, обезвредить нацеленные пушки!

«Нет, так дело не пойдет», — решил Ахмет и высказал Терехину зародившуюся у него мысль: прежде чем взорвать смертоносный «стожок», надо выманить из пор самураев и отправить их на тот свет вместе с этими снарядами.

Терехину идея очень понравилась. Он схватил автомат и дал длинную очередь в ту сторону, где должны стоять японские пушки. Когда очередь стихла, из темноты донеслись тревожные выкрики, хлопнул ответный винтовочный выстрел.

— Ага, разворошил муравейник! — крикнул Терехин и дал в том же направлении еще одну, такую же длинную очередь. Шум в темноте нарастал. Послышался гортанный крик, а вслед за ним заухали дружные винтовочные выстрелы. Разведчики бросали гранаты, строчили из автомата. Где-то в правой стороне зарокотал пулемет, а слева сверкнул оранжевый язык пламени — ухнул пушечный выстрел. Над ними просвистел снаряд и улетел в мокрую взбудораженную выстрелами темноту ночи.

После пушечного грохота все чаще затявкали винтовочные выстрелы, а потом совсем рядом разорвалась граната, осветив багровым веером и выпиравшие из земли камни, и приземистый «стожок», затянутый брезентом. Ахмет сильно испугался этого взрыва, испугался не своей смерти, а того, что они, сраженные осколками и пулями, не успеют выполнить боевого задания — не взорвут боеприпасы. Что тогда подумает о них командир? Не обеспечили! Позор на всю Азию! Им доверили такое важное задание, а они подняли на ноги вражескую батарею. Попробуй потом справиться с этой батареей, если она вся на ногах, приготовилась к бою! «Нет, надо сначала взорвать снаряды, а уж потом помирать».

О камень все чаще цокали пули. На отрог налетел сильный ветер, и по брезенту дробью ударила дождевая волна. Ахмет поднял голову, выглянул из-за камня. В это время над ущельем сверкнула огненным зигзагом зеленоватая молния и осветила цепочку бегущих солдат. Японцы окружали их с двух сторон.

— Чего тянешь! — нетерпеливо крикнул Терехин.

Он понимал: уже подходит конец, но ради того, чтобы взорвать врагов, готов был взорваться и сам.

По-иному рассудил Ахмет. Погибать двоим у этого «стожка» нет никакого смысла. Ведь Терехин может пригодиться во время атаки на японские огневые позиции. Увидев за камнем горную трещину с бурлящей в ней водой, Ахмет сердито крикнул по праву старшего:

— Марш за камень! — И оттолкнул напарника в сторону.

— Банза-а-ай! — раздался совсем рядом протяжный вой.

«Атака, пора!» — подумал Ахмет.

Но атака почему-то не состоялась. Японцы, видно, побаивались встречного автоматного огня. Значит, рано. Ахмет глянул в темноту, где затаилась цепочка японцев, взмолился: «Ну давайте, давайте!» И, как будто повинуясь его желанию, самураи пошли в атаку. «Пора!» — решил Ахмет, поджигая конец огнепроводного шнура. Теперь его тревожило одно: только бы не подбежали раньше времени и не вырвали засунутый промеж ящиков шнур, по которому бежит к толовым шашкам невидимый огонек.

Самураи были совсем близко. В свете молнии выступали из мрака злые лица, блестящие каски, но это не пугало Ахмета. «Чем ближе подбегут, — думал он, — тем выше взлетят к своему японскому богу!» Вместе с ними придется взлететь и ему, но за такую высокую цену можно отдать жизнь, если даже она у тебя одна!

— Банзай! — взвизгнул проворный японец, нацеливая штык на Ахмета.

Он нажал на спуск, но в диске уже не было патронов. Тогда Ахмет взмахнул над головой автоматом и со всего маху, будто дубинкой, ударил японца по голове. Тот рухнул на землю. Показались еще три японских солдата. Терехин бросился из-за камня на помощь товарищу, но Ахмет с яростью крикнул:

— Я кому сказал! — Он сбил Саньку с ног и вместе с ним покатился в горную трещину, думая теперь только об одном — о шнуре. Только бы не вырвали его из-под ящиков!

Грянул громовой взрыв. Дрогнула земля. Багровое пламя осветило горную щель и замшелый выступ. Взлетели в темное небо груды земли и камней, замелькали в огне и дыму доски от ящиков, срезанные взрывом сучья. С горного отрога посыпались камни и щебень. А вслед за взрывом из темноты долетели перебиваемые дождем голоса разведчиков:

— Ура-а! Ура-а-а-а!

Оглушенный взрывом, Ахмет уже не слышал этих криков. Ему хотелось поскорее узнать, жив ли его друг, но он не мог даже пошевелиться — не хватало сил стряхнуть с себя землю и щебень. «Неужели погиб?» — тревожно подумал он, проваливаясь в тягостную гудящую тишину.

Их вытащили из горной щели, заваленной камнями и щебнем, когда японская засада была уже полностью ликвидирована. Светало. По небу нехотя плыли тяжелые тучи. Тускло светила утренняя заря — будто сквозь бычий пузырь, которым китайцы «стеклят» окна в своих дымных фанзах. Вся площадка, где стоял «стожок», была завалена дробными камнями, опаленными сучьями и обгорелыми досками. Вокруг воронки от взрыва среди задымленного хаоса валялись трупы вражеских солдат.

— Как самочувствие, Казань да Рязань? — спросил Шилобреев.

— Нормально, только кости болят да в голове шумит, как с похмелья, — ответил Ахмет.

Рядом лежал Архип Богачев. Он первым прорвался к японским пушкам, уничтожил гранатой артиллерийский расчет. Но ему не повезло. Подбежавший сзади самурай кольнул его штыком.

— Х-худо мне — лечу куда-то. Видно, конец, — прохрипел Архип.

Он откинул назад голову, подозвал Ермакова, заговорил непослушным одеревеневшим языком:

— Старшой, хочу покаяться тебе: это я тогда пальнул за Аргунь. Пускай ребят не трясут. Я это…

— Нашел время каяться! — озлился Ермаков.

Архип не расслышал его слов, но, почувствовав, за что его может упрекнуть сейчас командир, добавил, как бы оправдываясь:

— А таился по причине того, что боялся, шлепнут меня, и за Витьку не расквитаюсь. А теперь можно, пущай…

— Чего колобродишь? — еще больше рассердился Ермаков. Ты кровью искупил вину свою. Понял? И не морочь мне голову. Вот выздоровеешь и валяй на Амур ловить своих тигров!

В посветлевшем ущелье раскатисто запели танковые моторы. Гулко грянул артиллерийский выстрел. Надо было поскорее отходить в сторону, дать дорогу приближающимся тридцатьчетверкам. Братья Охрименко положили Архипа на плащ-палатку, понесли за горный кряж. Ермаков вытер грязным рукавом гимнастерки вспотевший лоб, окинул уставшими глазами площадку, подступавшую к ущелью, спросил:

— И как это вы додумались вытащить их из ущелья? Сколько жизней наших спасли!

— Это все Ахмет смудрил, — кивнул Терехин.

— А как же? — вздернул плечами Ахмет. — Я же старшим был. Только вот Терехин, понимаешь, приказания не выполнял. Я его гоню в канаву, а он огрызается…

— Ну хватит тебе, — одернул его Санька.

Из горной теснины вырвались первые три танка и, опрокинув оставшиеся без снарядов японские пушки, двинулись без остановки дальше, к перевалу.

— Долго будешь жить, Ахмет, коль шутить умеешь, — сказал Ермаков и побежал к танковой колонне, чтобы доложить о выполнении боевого задания.

На шестой день войны на Востоке штабные радисты поймали на чужой волне удивительную новость: Япония решила капитулировать! И как ни лил свирепый дождь, как ни бесновался разгулявшийся ветер — бурная радость мигом взбудоражила всю бригаду. Конец войне! Новость была пока непроверенная, неофициальная, и все-таки она обрадовала всех. Промокшие и уставшие до смерти гвардейцы орали, плясали и обнимали друг друга. Бойко застрекотали автоматные очереди, в дождливое темное небо взлетели разноцветные ракеты, заухали, будто захохотали от радости, танковые пушки.

Разведчики ликовали до глубокой ночи. Потом поставили палатку, застелили мокрую землю пахучими сосновыми ветками и легли спать. Но от волнения не спалось. Ермаков уснул только под утро. А вскоре его разбудил Шилобреев.

— Вставай, Чибисов вызывает.

Иван часто заморгал глазами, облизнул сухие губы, спросил:

— Что там стряслось?

— Это он сам тебе скажет.

В полутемной палатке пахло хвоей и мокрой землей. По брезенту барабанил дождь. Откуда-то доносилась игривая мелодия сигнальной трубы: «Бери ложку, бери бак…» Ермаков крякнул, зевнул и недовольно упрекнул своего помощника:

— Не вовремя разбудил. Я в Ольховке во сне побывал, а ты со своим Чибисовым…

Начальник разведки капитан Чибисов пожал Ермакову руку, предложил складной стул. В его черных с хитринкой глазах светилась таинственная задумка, неведомая пока Ивану.

— Выходит, с победой тебя, — сказал он, разворачивая карту.

— А я иду и думаю: чего это вдруг разведка понадобилась? — признался Ермаков, разглядывая капитана. — Не иначе, думаю, хотят вручить мне отпускную бумагу.

— Про бумагу ты рано. Тут еще работы невпроворот…

— Почему рано? Война же кончилась.

— Да, Япония заявила о капитуляции, но армия еще сопротивляется.

И Чибисов объяснил, в чем состоит трудность. Надо принять капитуляцию Квантунской армии, но догнать полки не на чем — вышло горючее. Бензовозы в такую распутицу не пройдут, самолеты пришиты к земле грозовыми дождями. И вот комбриг приказал слить со всех машин хотя бы по ложке, по капле горючее, заправить один взвод и послать его в расположенный на пути городок Юхань — разоружить там японский полк или батальон.

— Так что начищай, Иван Епифанович, награды, бери своих разведчиков и крой в путь-дорогу.

Пока танкисты сливали горючее, десантники толкались возле тридцатьчетверок, толковали о том да о сем. У командирской машины сгрудились бойцы отделения сержанта Шилобреева. Это ядро ермаковского разведвзвода. За войну они так сдружились, что порешили единодушно не расставаться до конца жизни, поселиться на реке Шилке и жить сообща на одной улице.

Впрочем, этому решению способствовало еще одно обстоятельство. Никто их не ждет дома. У Ахмета отец погиб на фронте, мать умерла еще до войны, у молдаванина по прозвищу Сулико всю семью сожгли фашисты вместе с хатой. А Санька Терехин даже не помнит родителей — рос у бабки.

А поселиться они решили после войны в деревне Ольховке на родине командира взвода. Даже распределили, кто чем будет заниматься. Филиппу Шилобрееву, как заядлому рыбаку, дали должность бригадира рыболовецкой бригады — чтоб снабжал колхоз рыбой. Саньку Терехина определили в конюхи. А радист Сулико сам себя определил садоводом и пообещал дружкам вырастить над Шилкой такие сады, что ни в сказке сказать, ни пером описать…

Разведчики уже готовы были отправиться в Ольховку, но вот произошла задержка — посылают в Юхань.

— Не поймешь, что творится, — забрюзжал Санька Терехин. — То победа, то обратно на задание…

— Темный ты человек, Саня, и совсем позабыл военную службу, — упрекнул его Ермаков.

Терехин вопросительно посмотрел на командира:

— Почему позабыл?

— Очень просто. Задержал ты, к примеру, на границе матерого диверсанта. Стоит он перед тобой, руки поднял. Что ты будешь делать с ним? Отпустишь домой? А сам подашься пить чай? Так, что ли?

— Жениться он задумал, вот и спешит, — пошутил Ахмет.

— Да, ребята, Саньку оженить придется первым, — деловито рассудил Шилобреев. — Потому что у него неблагополучно с внешним видом. За ним уход нужен.

— Кто за него пойдет? — недовольно съязвил Ахмет.

— Не волнуйся, потом и тебя женим, — успокоил его Филипп. — Всем женки потребуются: скучно без них.

Ермаков, затянувшись махорочным дымом, сказал мечтательно:

— Теперь уж скоро по домам. Может быть, на последнее задание едем. Эх и заживем мы, братцы, в Ольховке. Лучше некуда!

Солдатские мечты оборвала короткая команда.

— По машинам! — крикнул Ермаков, и десантники привычно вскочили на танки.

Дорога была ужасная, вернее сказать, ее не было вовсе. Машины бросало из стороны в сторону, как баркасы во время шторма. Того и гляди перевернешься. Ахмет вцепился в десантные скобы. Сулико подскакивал, как мячик, но бережно держал рацию, боялся, как бы не стукнуть ее о броню. Сам ударишься — заживет, а рации — каюк. Терехин прижался к башне танка. Светлая Санькина челка выбилась из-под каски и трепещется на лбу, вот-вот сорвется и улетит. К Терехину прижался Ахмет. Они, как всегда, вместе, хотя на вид больше ссорятся, чем дружат. Правда, ссорятся незлобиво, чаще всего шутя — для потехи, чтобы повеселить друзей. Многие дивятся: что связало этих совершенно разных солдат? По всем статьям, начиная с внешнего вида, они противоположны друг другу. Терехин — длинный и сухощавый, Ахмет приземистый и плотный. Ахмет — до службы дотошный. Гимнастерка на нем всегда как влитая, подворотничок белее снега. Любое приказание он выполнит в точности, доложит строго по уставу. А Терехин — растопша. То ремень у него на боку, то пуговица оторвана. Когда их посылают куда-либо вместе, Ахмета, как ефрейтора, назначают, естественно, старшим, и уж он в таких случаях до конца использует свое начальствующее положение. То и дело командует: «Красноармеец Терехин, правое плечо вперед!» или «Красноармеец Терехин, в две шеренги стройсь!» Санька только сопит да ворчит себе под нос: «Вот карьерист проклятый!»

Шилобреев любит пошутить над Казанью да Рязанью. «Это, — говорит, — не солдаты, а диаграмма роста добычи рыбы в нашей стране. Столько ее добывали раньше, — при этом покажет на маленького Ахмета, — а столько добывают теперь», — кивнет на долговязого Терехина. Иногда пойдет в обратном порядке: кинет широкую ладонь в сторону худощавого Терехина и скажет: «Так жили рыбаки раньше». А потом покажет на румяного, пухлощекого Ахмета: «Так живут они теперь».

Два солдата — два полюса! И только в минуты опасности они как бы сливаются друг с другом, становятся единым целым, удваивающим друг друга.

Крутые подъемы, головокружительные спуски, многокилометровые объезды сожрали на полпути к Юханю чуть ли не все горючее, и командир танкового взвода вынужден был принять решение слить все горючее в машину Звягина и отправить ее одну на выполнение задания.

— Езжайте квартирьерами, — сказал Хлобыстов. — Подвезут горючее — подтянемся и мы.

Ермаков посадил на заправленный танк свою «пятерку нападения», и машина помчалась дальше.

Километров пять тащились по раскисшей трясине, потом начался подъем. На крутом склоне тридцатьчетверка сильно накренилась, и Терехин слетел с брони. За ним свалился Сулико, сильно стукнув рацию о камень. Спустившись вниз, выбрались наконец на проселочную дорогу, на душе стало веселее. Правда, дорога эта была не из лучших — размыта дождевой водой. Но все-таки это была дорога.

— Давай веселей! — крикнул Ермаков.

— Терехин, выше нос! — подтолкнул дружка Ахмет.

— Ты брось командовать, — огрызнулся Санька, — сам-то что скукожился?

Дождь все хлестал, ветер стих, тучи замедлили свой бег. Это был верный признак: лить будет долго. Вода на дороге кипела и пузырилась, из-под гусениц летели ошметки бурой грязи. Впереди показалась деревушка, такая же серая, как это низкое небо, и залитая дождем земля. В ней было всего несколько глиняных фанз. Они стояли понуро, как прошлогодние почерневшие копны сена.

К Юханю разведчики подъезжали под вечер. Это был первый городок за Большим Хинганом. Под низкими тучами едва виднелись проступающие в дождевой сетке городские постройки. Огни еще не горели. Ермаков спешил: ему хотелось до наступления темноты разоружить японскую часть, чтобы спокойнее было на душе.

— Прибавить газу! — приказал он водителю.

Тридцатьчетверка врезалась в узкую улочку. По обеим сторонам стояли фанзы, такие же низкие и серые, как в той деревушке. Ближе к центру все чаще попадались дома русского типа — с белыми наличниками и тесовыми крышами. За частоколом палисадников виднелись кусты малины, кое-где белели березки и кучерявились клены.

Тридцатьчетверка выкатилась на площадь, опоясанную невысокими домами и длинными магазинами с шиферными крышами. В центре площади теснились дощатые ларьки, тянулись длинные столы, крытые навесами. Это были, видимо, торговые ряды. Площадь пуста, даже не у кого спросить, где расположена японская часть. В стороне виднелся длинный кирпичный магазин с потемневшей вывеской «Чурин и К⁰». Написано по-русски, значит, здесь должны быть русские люди.

Ермаков спросил командира танка Звягина:

— Ты можешь дотянуть хоть вон до того особняка? — И показал рукой на высокий кирпичный дом, окруженный высокими ярко-зелеными деревьями.

Дом выходил окнами на площадь. С тыла к нему подступали каменные, крытые черепицей сараи, видимо, купеческие склады. У дома чернели высокие железные ворота.

— Туда дотянем, — ответил водитель, кивнув на прибор. — Должны дочихать, ежели с песней.

Машина потихоньку дошла до железных ворот. Ермаков приказал Ахмету и Терехину разведать, где стоит японская часть, а сам в сопровождении Шилобреева поднялся на крыльцо двухэтажного дома. Шагая по коридору, освещенному матовыми плафонами, Ермаков силился разгадать, почему японцы покинули город. Что все это значит? И как же он будет теперь выполнять задание комбрига?

Они вошли в просторную приемную с высоким лепным потолком. Посредине стоял круглый стол, накрытый зеленой скатертью с длинными кистями. На окнах — такие же зеленые шторы, свисавшие до самого пола. В простенке в золоченой раме большая картина — морской пейзаж с дымящимися кораблями. На полу лежал большой зеленый ковер с мелким зубчатым орнаментом. В приемной три двери, завешенные плотными портьерами, на которых были изображены какие-то длинноногие птицы. Из крайней к окну двери вышла грудастая, с длинными черными ресницами барышня и, склонив голову, спросила грубоватым голосом:

— Что вам угодно, господа-товарищи?

— Нам угодно, уважаемая, повидать хозяина дома Чурина.

— Чурина? — удивилась барышня. — Я не помню, когда он приезжал в наш город. Здесь управляющий фирмой.

— Давайте на худой конец управляющего, — кивнул Ермаков.

Барышня скрылась за дверью.

Несколько минут спустя в приемную вбежал, торопливо раскланиваясь, уже не молодой, но юркий мужчина с необыкновенно быстрыми, ищущими глазами.

— Рады вас видеть, ваше благородие! — запел он, прижимая к сердцу белую пухлую ладонь и показывая золотые зубы. — Уж так мы вас ждали! Так ждали!

— Ну вот и дождались, — ответил Ермаков, изучающе поглядывая на управляющего.

— Никодим Аркадьевич, — отрекомендовался тот и, обеими руками схватив руку Ермакова, долго пожимал ее, потряхивая и приговаривая: — Рад поздравить вас с великой победой на Востоке! Какое счастье! Какая благодать наконец-то встретить здесь, на чужой земле соотечественников!

— Ну об этом потом, — остановил его Ермаков. — Скажите сначала, где находятся японцы?

— Какие там японцы? Эти храбрейшие рыцари непобедимой Квантунской армии еще утром удрали. Как они спешили! Как бежали! Не успели электростанцию взорвать!

Ермакова очень удивил ответ управляющего, но он ничем не показал своего удивления, выдержал паузу и сказал для острастки:

— Значит, обстановка такова. Наши главные силы движутся вслед за нами. Нас выслали вперед квартирьеры подготовить здесь все необходимое. Будут ли возражения у господина управляющего, если мы в этом доме разместим наш штаб и комендатуру?

— Ради бога! — раскинул руки управляющий. — Располагайтесь, как дома. Все, что нужно, к вашим услугам.

— Пока нам ничего не нужно, — сказал Ермаков, но, подумав, поправился: — А впрочем, есть одна просьба: не найдется ли в ваших магазинах хотя бы метр красной материи?

— Что только вашей душе угодно, ваше благородие! — с готовностью ответил управляющий и кивнул грудастой барышне, которая была, видимо, его секретаршей: — Маргарита Николаевна, распорядитесь.

Барышня выплыла из приемной, а Никодим Аркадьевич препроводил разведчиков в свой кабинет.

— Предоставляю в ваше полное распоряжение. Спальня — рядом, банкетный зал — налево. Требуйте от моих людей все, что вам понадобится.

Никодим Аркадьевич подобострастно раскланялся и, попросив разрешения, колобком выкатился из кабинета.

Разведчики остались одни. Шилобреев деловито оглядел большой письменный стол управляющего чуринской фирмой, солидно кашлянул в кулак, сказал Ермакову:

— Так что, «ваше благородие», я думаю, этот стол вполне подойдет для начальника гарнизона занятого города старшего сержанта Ермакова И. Е.

— Назначаешь на должность? — пошутил тот, садясь за стол. — Ну тогда слушай мой первый приказ: «Назначить комендантом города Юхань сержанта Шилобреева Ф. Ф.». Доволен?

— Благодарю за доверие, — козырнул Филипп.

— Благодарить будешь после, когда наложу взыскание за плохую работу. А сейчас занимай под комендатуру соседнюю комнату. Бери Терехина в помощники.

В кабинет «начальника гарнизона» вошли первые посетители — Ахмет и Терехин. Увидев своего командира в шикарном кабинете за огромным столом, Санька вначале даже растерялся, взялся поправлять сбившуюся в сторону каску. Но Ахмет воспринял все как должное. Бойко рубанул кирзовым сапогом по натертому паркету, четко отрапортовал:

— Товарищ командир, разрешите доложить. Японцев в городе не обнаружено. В казармах пусто. По данным местного населения, самураи удрали сегодня утром. Запасы горючего уничтожены.

— Вот тебе раз, — обронил Ермаков. — На чем же мы их, дьяволов, догонять будем?

Ахмет и Терехин одновременно пожали плечами, как бы говоря этим: «Мы здесь ни при чем».

Ермаков поднялся с кресла, попросил Терехина позвать Сулико, и когда тот вошел, с надеждой в голосе спросил:

— С бригадой связались?

— Никак нет, товарищ командир, — виновато ответил Сулико. — Далеко мы заехали. Мешают горы и грозовые разряды. А может, рация повредилась — ничего не слышно.

— Значит, ни горючего, ни связи? Положение хуже губернаторского, — печально заключил командир взвода.

— Тут еще одна неприятность, — добавил Ахмет. — Купец закрыл свои магазины, и все китайцы в городе голодные.

— Вот как! Почему же он закрыл их?

Ермаков послал за управляющим, а сам подошел к окну и увидел толпу народа у крыльца чуринского особняка. Китайцы что-то выкрикивали, размахивали руками.

В кабинет колобком вкатился Никодим Аркадьевич с объемистой папкой под мышкой. Он был похож на подхалимистого купчишку, каких можно увидеть только в кино или на сцене.

— Я вас слушаю, ваше превосходительство, — подобострастно выпалил он, выставив вперед круглый живот.

— Скажите, милостивый государь, — начал Ермаков, как бы отвечая на его «ваше превосходительство», — по какой причине ваши магазины не торгуют продовольственными товарами? Что у вас за каникулы?

— По причине полученного распоряжения. Хозяин прислал из Дайрена телеграмму, в которой приказано произвести учет всех имеющихся запасов продовольствия.

— А как же люди? — спросил Ермаков. — В городе голод, а вы барыши на счетах подсчитываете.

— Я управляющий и обязан выполнять все указания моего хозяина, иначе он меня уволит.

— А как же люди? — снова спросил Ермаков. — Не умирать же им!

— Не могу знать!

— Надо открыть магазины, — сдержанно посоветовал Ермаков.

Никодим Аркадьевич замялся, переступил с ноги на ногу и, опустив глаза, негромко ответил:

— Этого я сделать не могу при всем уважении к вам: я обязан выполнять волю хозяина. Вы же выполняете приказы своего начальства.

Ермаков побагровел от злости и, пытаясь сдержать себя, зашагал по кабинету. «Что же это происходит на белом свете? — думал он. — Народ голодает, дети просят есть, а хозяин по своей прихоти закрыл магазины и не хочет торговать. Так ему взбрело на ум, и никто ему не прикажет открыть магазинные двери: он собственник и волен распоряжаться своим добром, делать, что ему вздумается». Иван повернулся к Никодиму Аркадьевичу, с неприязнью поглядел в глаза. Ему захотелось выругать этого холуя, схватить за воротник, двинуть в сытую рожу и заставить сейчас же, сию минуту открыть магазин, но он вспомнил строгий наказ генерала не вмешиваться во внутренние дела города и сдержался. «Постой, Иван, не горячись, — посоветовал он самому себе. — А то скажут: „Опять Ермаков наломал дров. Война кончилась, а он все воюет“. Надо как-то мирным путем заставить торгаша открыть магазины».

— Любопытно знать, по каким соображениям Чурин решил преподнести нам такой кислый «подарок» — устроить в городе голодный бунт? Зачем ему это понадобилось? — И посмотрел на управляющего.

— Что вы! Я не думаю… — замялся тот.

— Так почему же вы затеяли этот переучет ни раньше, ни позже? Значит, вы хотите навредить нам?

— Нет, нет, боже упаси! — замотал головой Никодим Аркадьевич. — Тут чисто коммерческие соображения.

— Какие же?

— Все очень просто. Коли Россия начала наступать и выгонит Японию — значит, власть в Маньчжурии переменится. А раз новая власть, будут и новые деньги. Посудите сами: какой же расчет нам отпускать товар за ихние юани? Это все равно что отдавать даром…

— Ну что же, дело ваше. Приказывать мы вам не имеем права. Только я на вашем месте подумал бы об интересах фирмы, которая вас кормит. Вы человек умный. Хозяин не стал бы держать дурака. Зачем же вам играть с огнем? Ведь голодная толпа разнесет все ваши склады до последнего зернышка. Хотите сохранить крохи, а потеряете все. На что вы рассчитываете? Японцев в городе нет. Кто вас будет охранять, если вспыхнет голодный бунт?

Никодим Аркадьевич озадаченно посмотрел на Ермакова и понял, что тот прав.

— Товарищ командир! — моляще заговорил Никодим Аркадьевич. — Мы верим в вашу добродетель и твердо надеемся, что вы, как русские люди, защитите нас от всех бед, не допустите, чтобы эти иноверцы разграбили нашу фирму.

— Ах вот на что вы рассчитываете! Напрасно. Не за тем мы сюда пришли, чтобы охранять склады купца Чурина. Я имею строгую инструкцию не вмешиваться в ваши внутренние дела. Так что уж извините… Мы вам не караульщики.

Никодим Аркадьевич задумался, низко опустил голову, переступил с ноги на ногу.

— Да, тут есть о чем подумать, — тихо сказал он, почесав затылок. — Задали вы нам задачу…

— Задачу поставила перед вами сама жизнь. И вы должны решить ее правильно и немедленно. Повторяю: не играйте с огнем. Не шутите с голодным людом. Он способен на все. Раздумывать некогда. Поздно будет решать, если голодные двинутся на ваши склады и разнесут все дочиста!

— Вы правы, — пролепетал Никодим Аркадьевич.

Ермаков показал на толпу.

— Посмотрите: они уже группируются. Открывайте немедленно магазины, иначе завтра к утру на ваших складах будет гулять ветер. Уж это точно! Бойтесь голодного бунта!

— Спасибо за мудрый совет, спасибо от души, — поклонился Никодим Аркадьевич. — Ведь начальство далеко. Из Дайрена обстановку не увидишь. Вот и шлют глупые депеши.

— Действуйте, пока не поздно.

Никодим Аркадьевич в знак благодарности прижал ладонь к сердцу и заспешил дать приказчикам необходимые распоряжения.

Ермаков вышел на крыльцо. Там его встретила шумная толпа. Китайцы хлопали в ладоши, подбрасывали вверх соломенные шляпы, выкрикивали хором приветственные слова:

— Вансуй, ваньсуй![10]

Ермаков снял пилотку, взмахнул ею над головой, громко крикнул:

— Дорогие друзья! Привет вам из России!

Ему многое хотелось сказать этим голодным, оборванным людям, но он не умел произносить речей, никогда не выступал на митингах и собраниях и сумел коротко, с запинками сообщить лишь самое главное: в Китай пришла Советская Армия, разгромила в боях японских захватчиков. Короткую речь он закончил самым простым и самым, пожалуй, нужным и подходящим в эту минуту призывом:

— А теперь кройте, братцы, в чуринские магазины за кашей! Да варите ее погуще для своих китайчат!

После стихийного митинга командир разведвзвода и его помощник Шилобреев обошли посты, проверили охрану железнодорожного моста и отправились к управляющему на званый ужин. Просторный банкетный зал был залит мягким матовым светом. В простенках висели картины в золоченых рамках. У дальней стены стоял широкий, обитый плюшем диван. Около него стояла ширма, разрисованная хвостатыми райскими птицами. На окнах висели тяжелые шторы с длинными серебристыми кистями. Справа зеленел выложенный под малахит камин, на нем тикали, поблескивая, часы, на которых красовалась фигура женщины с крылатыми ангелами на руке. На большом овальном столе стоял пышный букет хризантем, вокруг которого теснились бутылки с дорогим вином и тарелки с богатыми закусками.

«Вот как они живут, буржуяки», — подосадовал Ермаков, стараясь не обращать внимания на богатое убранство зала, будто всю жизнь пребывал в такой роскоши и едал за такими столами.

— Господа-товарищи, прошу без церемоний прямо к столу, — пригласил Никодим Аркадьевич.

— Тут господ нет, — поправил Ермаков. — Это у вас они еще пока имеются.

— Прошу извинить, дорогие товарищи. Это я в том смысле, что вы есть победители, а значит, господа положения, — поправился управляющий.

Он начал проклинать японцев, которые хотели разорить русскую торговую фирму, пустить ее по ветру. Тягаться с японцами трудно: у них в руках власть. А у кого власть, у того и прибыль.

— Вот потому мы и радуемся вашему приходу, — сказал он. — Потому и мечтали: придут наши и вышвырнут заморских грабителей, освободят наши души. День и ночь молились за вашу победу.

— Вот и хорошо, — хитровато ухмыльнулся Ермаков. — Мы воевали, а вы молились. И общими, так сказать, усилиями свалили ворога, добились победы.

Никодим Аркадьевич наполнил бокалы, оглядел гостей, взволнованно заговорил:

— Дорогие наши земляки, уважаемые гости! Как мы ждали вас и как рады вашему приходу! Нынешний день у нас праздник. Низкий земной поклон вам за то, что вы разгромили этих нехристей. Я предлагаю выпить за вашу победу, за процветание русской торговли в маньчжурских городах!

Иван Ермаков с недоумением поглядел на управляющего, потом сказал негромко:

— Ну за торговлю пускай пьют торговцы. А мне хотелось бы выпить за другое.

Все утихли, насторожились: за что же хочет выпить советский представитель? Ермаков помолчал, оглядел богатый стол, окинул взором дорогую мебель, красивые занавески, потом сказал вроде бы ни с того ни с сего:

— Богато живете, господа хорошие! Куда лучше людей, на чьей земле вы поселились. И вот я хотел бы выпить за то, чтобы у ваших кормильцев, то есть китайцев, было вот так же весело на душе и чтобы вот так же ломились столы от прекрасных блюд и вкусных закусок. Давайте выпьем за их счастье!

Надвигалась темная дождливая ночь. В городе было тихо, спокойно. Ничто не предвещало беды. Но она все-таки пришла нежданно-негаданно, как это часто случается на войне.

В полночь Ермаков получил донесение, что в город вот-вот ворвутся японцы. Он мигом собрал своих подчиненных и сообщил им это известие.

Все с удивлением глядели на командира. Какие японцы, если кончилась война? Ахмет сощурил глаза, будто смотрел в это время на яркое солнце. Сулико в недоумении раскрыл рот. Озадаченный Терехин поскреб в затылке, не понимая, о чем говорит командир. И только танкисты ничем не выказали недоумения — мигом скатились с лестницы и бросились к машине. Война научила их одному непреложному правилу: сначала займи боевое место, а потом выясняй, что к чему и зачем.

«Пятерка нападения» быстро ссыпалась вниз. Надо было скорее обдумать, как организовать оборону, где расставить огневые точки.

Командир взвода вместе с Шилобреевым торопливо прошел к воротам и, встав под их навесом, прислушался. С вечера, не переставая, лил дождь, постукивал по железной крыше, в водосточной трубе однообразно булькала вода. И больше ничего — всю площадь городка закрыла непроглядная ночная темнота. Тишина и темнота.

— Откуда у тебя такие сведения? — спросил Филипп.

— Источник надежный, — ответил Ермаков. — Давай соображать, как встречать гостей.

Задача была нелегкая. Неизвестно, что за отряд на них нападет и с какой стороны нагрянет. А главное — уж очень мало у них сил для обороны: пять человек да один танк. К тому же в танке нет ни одного снаряда — ехали не биться, а мириться. Придется нажимать на пулемет, благо есть патроны.

Здесь у ворог — на главном направлении — Ермаков решил сосредоточить все свои силы, тут решил поставить тридцатьчетверку как самую мощную огневую точку.

— Кати ее сюда, — приказал Звягину.

Танк глухо загудел и медленно направился к воротам. Иван с горечью подумал: «Хотя бы до ворот хватило горючего…»

До ворот горючего хватило. Машина тихонько подошла к железной решетке и остановилась в каменном проеме.

На глаза Ермакову попался Сулико:

— Вызывай немедленно бригаду! — потребовал он.

— Нет связи, наверное, рация повредилась… — виновато доложил радист.

Ермаков махнул рукой и послал радиста в палисадник вести наблюдение.

— А ты давай в дом, на второй этаж, — приказал Иван Шилобрееву. — Поставь Ахмета и Терехина у окна. Сигнал — ракета.

Расставив всех по местам, Ермаков вышел за ворота, оглядел базарную площадь. В темноте едва проступали торговые ряды, крытые камышовым навесом. Подальше темнела глиняная будка. Около ворот на высоком столбе тускло горел фонарь. «Что это мы освещаемся?» — спросил себя Иван и, схватив попавшийся под руку булыжник, разбил лампочку. Все, что виднелось под фонарем: и железные решетчатые ворота, и старый могучий дуб, и поблескивающая на дожде тридцатьчетверка, — исчезло в кромешной тьме.

Медленно тянулись минуты ожидания. Город спал, окутанный густым мраком. Единственная лампочка в центре площади едва освещала верхнюю часть столба. Слева высился громадным боровом чуринский магазин. За ним торчал почерневший купол церквушки. Над крестом клубились мрачные тучи. Тишина…

Но вот за площадью заливисто залаяла собака, загавкала другая. В тусклом свете дальнего фонаря что-то зашевелилось.

— Идут… — шепнул Шилобреев.

Ермаков поднял бинокль и разглядел в дождливой мути круглые поблескивающие каски. Вначале они вроде плыли в тумане, а потом начали подскакивать, то ныряя, то вновь высовываясь. Вскоре они выкатились на площадь. Под касками еле вырисовывались мутные серые фигуры. Трудно было определить, сколько их шло на чуринский особняк. Взвод? Рота?

Вот они уже развернулись в цепи.

Ермаков, не спуская глаз, смотрел на приближающихся врагов, крепко сжимал в руках автомат. Надо было подпустить их поближе, чтобы вернее ударить из пулемета и автоматов. Старший сержант замер в ожидании. Японцы уже совсем близко, миновали торговые ряды. Пора! Ермаков нажал на спусковой крючок, и ракета, рассекая дождливую муть, взвилась над площадью и рассыпалась на мелкие искорки. Сердито рявкнул пулемет на тридцатьчетверке, тонко и часто застрекотал автомат из окон комендатуры. Неприятельская цепь исчезла. Но Ермаков понимал: не все бежавшие скошены огнем. Иные упали, чтобы уберечься от смерти, но он твердо знал, основная сила скошена и не бросится больше к воротам. Такого начала самураи, конечно, не ожидали.

Когда автоматная дробь стихла, Ермаков схватил гранату, громко крикнул:

— Гранаты к бою! — И первый бросил гранату туда, где залегла вражеская цепь.

На площади запрыгали оранжевые всполохи взрывов. Казалось, лопались огненные пузыри, рассекая ночную темень острыми багровыми ножами. Ошарашенные самураи отвечали слабым огнем. У торговых рядов то слева, то справа вспыхивали одиночные винтовочные выстрелы. Пули цокали по броне машины, рикошетили в стороны. Потом у носа тридцатьчетверки рванула граната, осветив огненным пламенем железные ворота и мокрую, будто отлакированную, тридцатьчетверку.

Ермаков высунул голову из-за нижней железной полосы ворот, пустил в дождливое небо красную ракету. Пока она трещала, переливаясь, в дождевых струйках, Иван успел разглядеть, как много сделал внезапный кинжальный огонь. Но заметил и другое: первая встреча не решила исход боя. Отряд на них шел немалый, его остатки будут продолжать бой. Здесь, у ворот, не продержаться; надо уходить в укрытие.

— Всем к складу! — скомандовал Ермаков.

Разведчики отошли к складским дверям. Шилобреев сбил ломом большой замок. Лязгнули железные засовы, заскрипели широкие кованые двери. Натыкаясь в темноте на бочки, ящики и мешки, разведчики стали выбирать место, откуда удобнее вести огонь.

Ермаков метнулся к танку, решил и его загнать в склад, использовать как прикрытие: ведь закрываться наглухо нельзя — двери могут взорвать.

— Гони в эту амбразуру! — крикнул он.

Тридцатьчетверка дала задний ход, круто развернулась и втиснулась в дверной проем.

В складе пахло краской и карболкой, из глубины тянуло прелой чумизой. Ермаков смахнул со лба грязный пот, осветил карманным фонариком длинное невысокое помещение с узким зарешеченным окном, похожим на бойницу. Желтый снопик света скользнул по серой кирпичной стене, прошел, будто принюхиваясь, по длинным стеллажам, заваленным всякой всячиной. Здесь лежали коробки, торчали сахарные головы и винные бутылки. У стеллажей громоздились тюки тканей, промасленные бочки, из поваленного мешка сыпалась соль. Тут хранились привезенные отовсюду товары чуринской фирмы, отсюда их доставляли в магазин для продажи.

Глянув на высокий ворох мешков и ступенчатую пирамиду ящиков, Ермаков распорядился соорудить из них баррикаду. Разведчики хватали все, что попадало под руку, валили позади традцатьчетверки. Вскоре здесь образовался высокий вал из мешков, ящиков и бочек, за которым можно было укрыться от пуль.

Пока сооружали баррикаду, Шилобреев пробрался вдоль стены к дверям, лег у гусеницы танка, стал прислушиваться, стараясь понять, что делается во дворе. В густой тьме хлопали выстрелы. Пули шлепались в кирпичную стену, бились в железную дверь.

Японцы, видимо, окружали склад, и надо было быть наготове. С тыла и флангов прикрывают каменные стены, а вот двери — уязвимое место. Тут гляди да гляди. Жаль, боеприпасов маловато; придется выкручиваться, экономить. Кто мог подумать, что японцы вздумают воевать после объявления капитуляции? Видно, у самурая такая повадка — его, дьявола, и в могиле надобно остерегаться.

Завалив дверной вход, разведчики принялись подтаскивать мешки да ящики к высокому окну, чтобы использовать его как бойницу. Когда ворох вырос до подоконника, Ермаков вскочил наверх, глянул в окно и пустил ракету, В дождливом небе сверкнул зеленый огонек, осветил захламленную ограду: под тополями свалены пустые ящики, рулоны оберточной бумаги. Среди мокрого хаоса он различил несколько вертких фигурок и дал короткую очередь.

В ответ что-то тяжелое стукнулось в оконную решетку, зазвенело стекло, потом раздался взрыв. «Это граната», — сообразил Иван и еще раз глянул в окно, но ничего не увидел. Он подбежал к танку и закричал Шилобрееву:

— Подожги ящики — освети двор!

Филипп вскочил на колени и запустил в пирамиду из ящиков гранату. Грянул взрыв, вспыхнуло багровое пламя, заплясало в дверном проеме и на решетчатом окне. В складе стало светло. Блеснул мокрой броней стоявший у входа танк, вынырнула из мрака воздвигнутая за ним пирамида, за которой укрывались разведчики.

Пламя от горящих ящиков осветило багровым светом поникшие на дожде тополя, высокие железные ворота, черные окна купеческого особняка.

— Вот теперь другое дело, — обрадовался Терехин и дал несколько коротких очередей по суетившимся внизу японцам.

У мешков с чумизой, сгорбившись над рацией, сидел на полу Сулико, вызывал бригаду:

— «Амур»! «Амур»! Я «Шилка». Как слышите? Прием.

Никто не отвечал, и Сулико снова и снова повторял позывные.

О лобовую броню тридцатьчетверки стукнулась граната и, отскочив в сторону, разорвалась. Дрогнули оконные рамы, повалились винные бутылки. Потом граната ударилась в окно, застряла в железном переплете, разорвалась и вырвала оконную решетку. Это было опасно. Ахмет схватил мешок, заткнул дыру. В мешок шлепнулась пуля, потом ударилась граната. Мешок, втиснутый в оконный проем, становился все меньше. На его место поставили другой. Второй тоже быстро опустел. Ахмет хотел схватить третий. Но тут в опустевший мешок ударила пуля и оцарапала Ахмету руку.

— Шайтан проклятый! — выругался он и отскочил в сторону.

В это время в окно влетела граната, упала на пол, гулко разорвалась. Сидевший у мешков Сулико повалился на пол. Сдерживая стон, он крепко сжал зубы.

От взорвавшейся гранаты зачадили кули с крупами, вспыхнули тюки материи. Терехин схватил мешок с солью и бросил его в огонь. Потом стал хватать со стеллажа винные бутылки, бил их над огнем о ствол автомата, заливал огонь вином. Шипели тлеющие тюки, от них валил густой пар, смешивался с дымом. Нечем было дышать. Терехин закашлялся, отступил в глубь склада, но и там было не легче. Густой, едкий дым заполнил весь склад.

— Удушить хотят, — негодовал Терехин, разрывая воротник. — Вот дьяволы!

Санька решил подозвать на помощь Ахмета, но тот был занят своим делом: опасаясь, что в склад залетит граната, он заваливал мешками с солью пролом, подтаскивал к нему все новые и новые кули, заменяя просверленные пулями.

Ермаков с нетерпением ждал рассвета, а он никак не наступал. Но еще больше он ждал Хлобыстова. Хорошо, если бы его танки ворвались в город! Однако не слышно было шума танковых моторов. Значит, не подвезли горючее. Да и как его подвезешь по такой слякоти?

Иван почувствовал, что подходит конец. Дым, смешанный с винными парами и пороховым смрадом, захватывал дыхание, сдавливал грудь. Что же делать? Как выбраться из этой ловушки?

Вверху на мешках надрывно кашлял Ахмет.

В это время в оконном проеме рванула граната. Сверху полетели мешки. В склад просочилась струя свежего воздуха. Ахмет вскочил на ноги и снова полез вверх, чтобы завалить кулями зияющую дыру.

Ермаков бросился к танку.

— Чего приуныли? Помирать — так с музыкой!

— Солярки для музыки не хватит, — сокрушенно покачал головой Звягин.

— А может, хватит! Хотя бы на один заезд — вокруг склада. А?

— Попробуем, — ответил командир танка. — Не помирать же добровольно.

Рявкнул мотор, танк выскочил из укрытия и, круто повернув влево, понесся вдоль стены, опрокидывая и разметывая в стороны все, что попадалось на пути: горящие ящики, сложенные бревна, груды шифера. Надсадно клокотал пулемет. Из верхнего люка вылетали гранаты и рвались, едва успевая упасть на землю.

— A-а, не нравится! — торжествовал Ермаков и дивился, на чем же едет эта машина. Раз надо — значит, надо!

Тридцатьчетверка, пронизывая горящими фарами ночную темень, обогнула склад и, сметая на пути сложенный штабелями тес, повернула назад в сторону складских дверей.

— Ну давай, давай! — орал Терехин, моля в душе, чтобы тридцатьчетверке хватило горючего вернуться на свое место.

Но Санькина мольба не дошла, видно, до всевышнего. Чудес на свете не бывает. Танк врезался в высокую пирамиду теса, чихнул и заглох. Потом раздался взрыв гранаты, вспыхнули доски, и красно-желтое пламя охватило тридцатьчетверку.

— Подбили, гады! — подосадовал Ермаков.

Над верхним люком показалось что-то темное. Хлопнул выстрел, второй, третий, и темное рухнуло на землю. От танка донесся хриплый голос.

Пламя от горящих досок осветило желтым трепетным светом все пространство между складом и купеческим особняком. После яркой вспышки оно начало было заметно затухать, но потом стало набирать прежнюю силу. Ермаков беспомощно смотрел на его иссиня-красные языки.

— Танкистов надо выручать! — затревожился Терехин и, взглянув на молчавшего командира, пополз к танку.

Послать солдата на верную смерть Ермаков не решился бы, но и удерживать его не стал. Трудно было понять в эту минуту, что верно, что неверно. Возможно, надо было подождать, пока угаснет пламя и станет темнее. Где тут разберешь?

— Куда его понесло? Санька! — не выдержал Ахмет и пополз вслед за Терехиным.

В ружейной трескотне Терехин не слышал этого окрика. Он весь был там, у подожженного танка. Сначала ползти было очень трудно и опасно: горели доски, освещая пространство около склада, но потом красное пламя застлало черным дымом, и стало темно. Прошмыгнув около сложенных листов шифера, Терехин подполз к танку и сразу натолкнулся на лежавшего рядом с гусеницей танкиста. Он был мертв. Кто именно, разобрать в темноте было невозможно.

Терехин огляделся, подполз к гусенице, спросил негромко:

— Кто здесь живой?

Из-под танка донесся голос Звягина.

— Где ребята? — спросил Санька.

— Ох, не знаю, — со стоном ответил командир танка.

— Тогда пошли, — шепнул Санька, вытягивая танкиста из-под машины.

Не проползли и двух метров, как на них кто-то налетел. Санька ударил его ножом, свалил с ног. На него наскочили еще двое. Сильный удар в спину. Оглушающая автоматная очередь — и крик Ахмета:

— Бей их!

В короткой схватке Звягин был убит, Терехин тяжело ранен. Ахмет наскоро перевязал его и, обливаясь потом, озираясь по сторонам, потащил к складу. Тащил для безопасности окольным путем — через пожарище, где курились головешки, тлела сырая солома. Терехин стонал от сильной боли, просил бросить его, предчувствуя близкий конец.

— Спасайся сам, уходи поскорей… — шептал он.

— Зачем так говоришь?.. — негодовал Ахмет, продолжая тащить товарища сквозь дым и смрад, по горячей золе и по чадящим обломкам.

Задыхаясь от горькой гари, Ахмет повернул к складу. В дверях клубился густой черный дым. Из дымного облака вынырнул командир взвода, в руках у него был большой сверток, по которому скакали синеватые струйки пламени. В это время по железным складским дверям ударила граната и отлетела под груду чадящих ящиков. Грянул взрыв. В черное небо взметнулись горящие доски, листы железа, куски обгорелых обоев. Ермаков упал, больно ударившись о косяк. У него закружилась голова.

— Что с танкистами? — спросил он, увидев в дыму Ахмета.

— Все погибли, — ответил тот, задыхаясь. — Санька тяжело ранен. Спасать его надо…

Дышать стало совсем нечем. Дымились рулоны ситца, чадили свертки сукна. У дверей во всю ширь полыхало высокое багровое пламя — горела баррикада. Надо было выходить на волю, чтобы не задохнуться в этой душегубке. Но выходить нельзя. Самураи наседали, все чаще рвались у дверей гранаты, плотнее становился ружейный огонь. От контузии у Ермакова шумело в ушах, кружилась голова, подкашивались ноги. Его бросало из стороны в сторону, как во время морской качки. Зацепившись за мешок с чумизой, он упал, больно ударившись о дверной косяк. При падении разбередил ушибленный прежде локоть. Сморщившись от сильной боли, прижался к стене, закрыл глаза. Еще один огневой налет — и самураи с криками «банзай» ринутся в атаку. И тогда все кончится — держать их больше нечем.

Иван болезненно сморщился, рванул прожженный ворот гимнастерки, достал гранату, крепко сжал в руке: ею он взорвет себя и врагов, если хлынут навстречу. Но что такое? Атака почему-то задерживалась, огонь ослабевал. «К чему бы это? Уж не хитрость ли здесь какая?» — подумал он и насторожился. В наступившей тишине до его слуха долетел гул мотора, доносившийся как будто из-под земли. Гул заметно нарастал.

— Танки. Это же танки, — взволнованно выдохнул Ермаков.

— Может, японские? — нерешительно сказал Шилобреев, подбежав к двери.

— Какие тебе японские. С запада идут. Ты видишь, все самураи разбежались.

Шилобреев и Ермаков заспешили к воротам.

Приблизился рассвет. На востоке сквозь разорванные тучи с трудом пробивалась утренняя заря. Легкий ветерок разгонял стелящийся по земле дым, оттесняя его в горы. Купеческие склады уже не горели, а просто чадили. За кирпичной стеной что-то обвалилось, и в небо взмыл черный султан копоти, пронизанный мириадами мельчайших искр.

На полпути Иван и Филипп остановились, чтобы перевести дыхание, и вдруг услышали раскатистый треск пулеметной очереди, надрывный шум танковых моторов. Все ясно: пришли тридцатьчетверки. Вот почему так дружно улепетывали японцы!

Мимо ворот промчалась забрызганная грязью тридцатьчетверка и, лязгая гусеницами, помчалась к задымленным торговым рядам. За ней прогрохотала другая. Ермаков успел разглядеть торчавшую из люка приметную голову Андрея Хлобыстова и вцепившихся в десантные скобы братьев Охрименко.

— Наши! — выдохнул Иван, потом недовольно, с укором пробурчал: — Не могли пораньше…

Подбежал Ахмет.

— А Санька где? — спросил Иван, предчувствуя недоброе.

— Скончался… — печально ответил Ахмет.

Ермаков опустил голову. Ему жаль было до слез павших фронтовых друзей, с которыми делил в войну и горе и радость. Не пройдет летним утром по росистой траве Санька Терехин, не запоют больше голосистые танкисты, не увидит белых садов над тихой Шилкой мечтатель Сулико. И на приреченской улице в Ольховке вырастут уже не пять домов, как было задумано, а только три да две березки в стороне — в память о тех, кто сложил свои головы за Большим Хинганом…

Ермаков глухо кашлянул и направился к площади. Увидев в траве сорванный флаг, который приколачивал вчера Терехин, приказал:

— Поднять над городом флаг!

— Есть, поднять флаг! — с готовностью ответил Ахмет и, схватив красное полотнище, полез на крышу купеческого особняка.

Подойдя к Хлобыстову, Иван толкнул его плечом, упрекнул, сам, не ведая, за какие провинности:

— Что же ты замешкался, машинная твоя душа?

— Будто не знаешь, Ермак Тимофеевич… — с горечью ответил тот.

— Видишь, что получилось?

— И это после капитуляции! — возмутился Андрей.

— Прямо взбесились!

— Значит, мало били! — Хлобыстов взмахнул кулаком и с ненавистью поглядел на восток, куда скрылись японцы. — До моря будем гнать! До Порт-Артура!

Рев танковых моторов нарастал. В косых подвижных лучах двуглазых фар заходили, задвигались, будто проснувшись, мокрые серые фанзы. Около них мельтешили, подпрыгивая, черноголовые китайчата, суетились оборванные китайцы, махали над головами круглыми соломенными шляпами, кричали: «Вансуй, вансуй!».

Ивану хотелось сказать этим незнакомым людям добрые ответные слова, пожелать им десять тысяч лет жизни, но у него не хватало сил. Щемящая боль сжимала сердце, перехватывала горло.

Ермаков глянул на полыхавший над крышей флаг, тихонько привалился к дрожащему борту тридцатьчетверки. У него было такое ощущение, будто преодолел еще один самый крутой хинганский перевал, выбрался из затхлой пропасти и вот теперь, очутившись на воле, торопливо хватал сухими губами свежий воздух, жадно вбирал его крупными глотками, утоляя неуемную жажду.

Над степью метался сильный порывистый ветер, гнал по небу разорванные облака, поднимал с дороги тучи сыпучей серой пыли и с яростью обдавал ею колонну. Он, казалось, хотел остановить упрямых людей, повернуть их вспять, но это ему не удавалось, и он уносился со свистом в мутную степную даль, точно почувствовав свое бессилие.

Подразделения прошли уже не один десяток километров. Из-под выгоревших солдатских пилоток струились мелкие капельки пота, оставляя на запыленных щеках темные извилистые следы. Пыль слепила глаза, хрустела на зубах. Опустевшие солдатские фляжки издавали на ветру сухой тоскующий звук. Все тяжелее ступали ноги. На повороте два солдата оторвались от строя и начали отставать. Скорей бы привал…

А привала все не было. Шагавший впереди колонны командир подразделения Жоров, высокий жилистый подполковник, то и дело с беспокойством посматривал на часы, поторапливал строй:

— Шире шаг. Подтянуться!

Надо было вовремя прийти в район сосредоточения.

Долгожданное слово «привал» прокатилось над колонной у степного колка, через который протекал небольшой ручей. Здесь было потише. Солдаты устремились к ручью и, утолив жажду, тут же рассыпались по зеленой ложбине. Одни начали переобуваться, другие протирать оружие. Задымились самокрутки — услада солдатского сердца.

Подтянулись и два отстававших солдата.

— Что же вы роту подводите? — упрекнул их подполковник Жоров, проходя мимо.

— Они, видно, минуту за время не считают, — недовольно проговорил старшина Бынков, поправляя на рукаве шеврон. — Тут на прошлой неделе один на кроссе отстал, так вместо того чтоб досадовать, переживать, вдруг говорит: «Минута больше, минута меньше — пустяки!» — «Как так, — говорю ему, — пустяки? Да в бою не только минута — секунда успех решает!»

— А вы, вместо того чтобы сердиться, взяли бы да рассказали о цене секунды в бою. Ведь идти-то нам еще немало. Может, пригодится, — посоветовал командир.

Когда подполковник ушел, солдаты, почувствовав, что старшина может сейчас рассказать кое-что интересное, начали пододвигаться к нему поближе. Старшина сидел у самого ручья и, слегка привалившись спиной к стволу толстой березы, вытирал платком свое круглое запотевшее лицо.

— Бой за мост как не помнить? — медленно, как бы нехотя, проговорил он. — Момент был ответственный — каждая секунда на счету. Проморгал чуть-чуть — ну и поминай как звали.

От их взвода в ту ночь зависел исход боя. Сумеет захватить он мост и тем самым сохранить его, значит, передовой отряд на рассвете ворвется в город. А не сумеет, значит, мост будет взорван, и тогда попробуй-ка наведи переправу, если на тебя смотрят с высоты десятки амбразур дотов и дзотов. Больших жертв потребует переправа.

Вышли в темную ночь. Двигались бесшумно, но быстро. Как ни опасен был поход, но идти не страшно, если вокруг тебя надежные товарищи. Рядом с Бынковым, как всегда, шел солдат Григорий Тафетулов. Роста он был, как утверждает старшина, богатырского, в плечах — косая сажень. С таким — любое дело не страшно. В роте шутили, что в пехоту Тафетулов попал случайно. Его якобы направляли в танкисты, но он «в танк не вошел». Вот и отправили Тафетулова в пехоту…

По левую руку осторожно ступал красноармеец Харитон Чернов — пожилой сутулый солдат. У Чернова было четверо детей. Самый младший из них — сын Валерка писал отцу печатными буквами трогательные письма. Командир взвода уважал Чернова и даже иногда советовался с ним.

За Черновым семенил Вася Осипов — маленький верткий, как вьюн, солдат, которого за веселый нрав все называли «ротной самодеятельностью». Вася веселил всю роту. Он мог и сплясать и рассказать побасенку, а если надо, и просто посмешить. Лицо у него кругленькое, в веснушках, нос остренький. Иногда, чтобы посмешить роту, он «лез в драку» на богатыря Тафетулова, умоляя товарищей: «Держите меня, держите!». Не любивший шуток Тафетулов часто корил Васю малым ростом:

— Ну какой ты солдат? Пуговка солдату — не больше…

Но командир взвода младший лейтенант Андреев высоко ценил Осипова. И прежде всего за проворство. Уж если надо что сделать быстро, лучше Осипова исполнителя не найти.

Вскоре они подползли к проволочному заграждению в три кола. За ним в темноте виднелись мертвые глазницы дзотов. Они могли ожить в любую минуту. По насыпи черной тенью ходил взад и вперед часовой. Солдаты замерли, прижавшись к земле.

Самая опасная минута…

Как же выйти из этой полосы смерти? Делать проход нельзя — рядом часовой. Обходить? Некуда. Значит, выход один: сорваться вихрем с места — и на мост. А проволочное заграждение можно забросать шинелями, припасенными на этот случай. Только бы суметь проскользнуть на насыпь до того, как оживут, проснутся огневые точки. Выждав, когда часовой пошел в противоположную от них сторону, командир взвода махнул рукой, и солдаты ринулись вперед. Первым вырвался Тафетулов, левее бежали Чабан и Чернов. Вот уже они забросали ряды проволоки шинелями, и Бынков заметил, как юркий Осипов с ходу перемахнул все три кола и, перевернувшись кубарем, побежал дальше.

Часовой обернулся в то время, когда половина солдат уже преодолела препятствие. Он закричал, вскинул автомат, но тут же был снят верной очередью.

— Вперед! — что было силы крикнул командир взвода, и каждый понимал, что в эти считанные секунды решается успех дела.

Дзоты загрохотали только тогда, когда взвод был уже на насыпи. Лишь два солдата, не успевшие быстро взбежать по крутому скату, были тут же сражены наповал.

— Гранатами по амбразурам дзотов! — послышался голос Андреева.

Ночная тишина, разорванная первой автоматной очередью, теперь наполнилась гулом и треском: рвались гранаты, трещали автоматные очереди.

В темноте было трудно отличить своих от чужих. Бынков только и видел крупную приметную фигуру богатыря Тафетулова да маленького верткого Осипова. Тафетулов дрался на штыках с двумя низкорослыми солдатами. Вот на него бросился третий, пытаясь скосить очередью из автомата. Но проворный Осипов опередил его. Выронив автомат, противник покатился под насыпь.

«Мал золотник, да дорог!» — мелькнуло в голове Бынкова.

Ожесточенная схватка на мосту закончилась очень быстро.

Когда группа вражеских солдат была уничтожена, младший лейтенант Андреев дал в воздух голубую ракету. Это сигнал танкам: «Путь свободен».

Ракета ярко осветила лежавшие повсюду трупы гитлеровцев, фермы моста, широкую реку, по которой стлался пороховой дым.

«Теперь только бы удержать, сохранить…» — подумал Бынков. И в этот самый миг вдруг увидел под откосом насыпи вражеского солдата, торопливо возившегося с концами перебитого провода.

Еще раньше его увидел Тафетулов.

— Сапер! — вскрикнул он, тут же бросился вниз и прикончил сапера, не дав ему связать разорванные концы провода, соединяющие подрывную машину с зарядами, заложенными под мостом.

Из-за реки уже ясно доносился рокот наших танков: заслышав их, враг пошел на последний отчаянный шаг — пустил на мост машину, груженную взрывчаткой.

— По машине — огонь! — крикнул Андреев, разгадав намерение врага.

Мгновенно затрещали выстрелы. Машина с подожженным бикфордовым шнуром беспомощно свернула с насыпи под откос и взорвалась, осветив реку ярким пламенем.

А по мосту с грохотом неслись уже советские танки. Они тут же ворвались в город и заняли до рассвета две прибрежные улицы. К утру подошли главные силы и докончили начатое дело.

…Рассказав солдатам обо всем, старшина Бынков с удовлетворением заметил в их глазах огоньки задора и даже восторга. «Значит, не зря рассказал», — подумал он и вслух произнес:

— А теперь сами судите — пустяк секунда или не пустяк? Задержись-ка мы на несколько секунд, когда бежали к насыпи, ну и крышка всему взводу и всему замыслу. А если б Тафетулов не успел прикончить сапера? А если бы мы машину не успели подбить? Вот она, брат, секунда. Она судьбу боя решает! — И, подумав, закончил: — А может быть, исход целой операции.

В район сосредоточения подразделение подполковника Жорова пришло точно в назначенное время. Взводы быстро заняли исходные позиции для наступления и начали окапываться. Земля попалась твердая, неподатливая. Лопаты глухо стучали о каменистый грунт, на поверхность вылетали сырые комья земли. Несмотря на усталость, солдаты орудовали проворно. Бой предстоял нелегкий, и каждому хотелось показать все, чему научился за последние месяцы.

Прибывшие на учения военные корреспонденты записали в этот день в свои блокноты немало фамилий отличившихся солдат и командиров. Особенно привлекли их внимание саперы обороняющейся стороны. Они так хитро «озвучили» проволочное заграждение, что просто диву даешься. Глянешь на проволоку — никаких звенящих предметов, а задень хоть пальцем — шум поднимешь.

— Это какой-то хитрец придумал, — говорили меж собою бойцы. — Прямо настоящий Семушкин.

Можно было подумать, что Семушкин находится где-то среди обороняющихся и учит всех своим примером смекалке и военной хитрости. Но каково же было изумление корреспондентов, когда они услышали эту приметную фамилию — Семушкин — и среди наступающих. Ее назвал командир подразделения подполковник Жоров, и вот по какому поводу.

Оказывается, разведчики наступавшей стороны все-таки обхитрили саперов. Они сделали подкоп и совершенно неожиданно проникли к уязвимым местам «противника». А разведчик Болдырев так просто удивил всех. Он связал из прутьев раму, уложил на нее слежавшийся вал сена, подлез под него и так, черепахой пробрался в расположение «противника».

Когда Болдырев уже подползал к штабу, разразился сильный ливень. По земле полились потоки воды. Но разведчик ничем не выдал себя. Он настойчиво продолжал выполнять приказание командира и не только разведал оборону «противника», но даже подслушал важный телефонный разговор.

— Вот это настоящий Семушкин! — отозвался о разведчике подполковник Жоров.

— Так кто же такой у вас Семушкин? Наступал он или оборонялся?

— Был он и в обороне, был и в наступлении, — шутливо заметил Жоров. — О его подвиге я рассказал однажды бойцам, и вот они стараются теперь подражать герою фронта.

Со старшиной Семушкиным комбат расстался давно, больше года, но до сих пор помнит отчетливо этого расторопного волжанина с белыми, как лен, волосами и серыми глазами, в которых всегда таилась хитринка. По внешности он больше всего отличался от других, пожалуй, лишь необыкновенно белым лицом. К нему совершенно не приставал загар. Наступит, бывало, весна — все загорят, посмуглеют, а старшина Семушкин зимой и летом одним цветом.

Отличился старшина Семушкин при штурме одной безымянной высоты, которую солдаты прозвали Проклятой. Прозвать ее так было за что. Эта злополучная высота задержала их на целые сутки. А причиной всему был большой дот с многоярусными рельсовыми перекрытиями, который поддерживался соседними огневыми точками, замаскированными в кустарниках.

Вторая атака началась под вечер. Было душно. Поникли от жары травы. Раскаленное солнце, казалось, спешило скрыться за линию горизонта, чтобы там хоть чуточку остыть. Перед атакой по высоте долго били пушки.

— Ну теперь капут им! — крикнул старшина Семушкин, поднимая взвод в атаку.

Батальон продвигался успешно. Вот уже пройдены передние траншеи врага. За ними был виден дот, который причинил столько огорчений батальону.

Дот был сильно поврежден, но в нем еще крепко сидел враг. Когда батальон был уже почти у цели, снова застрочили пулеметы, заухали невесть откуда мины.

Атака захлебнулась.

Егор Семушкин был уже недалеко от дота, но тут рядом раздался сильный взрыв, который свалил его с ног.

— Вы ранены? — кинулся к нему красноармеец Шайхатар Фаттаков.

— Спасайте командира! — крикнул ему старшина и начал прикрывать отход, стараясь поразить установленный на фланге пулемет, строчивший по тому месту, где был укрыт раненый командир.

Несколько минут старшина Семушкин бил по врагу, заставил замолчать вражескую огневую точку, но потом рядом раздался взрыв, и старшина потерял сознание.

Очнулся Егор Семушкин уже вечером.

Солнце скрылось за горою. Малиновый свет вечерней зари ярко освещал и зеленеющую внизу долину, и потемневший от разрывов склон высоты. Сначала Семушкин даже не узнал места, где он находился, но, глянув на полуразрушенный дот, сразу все понял. Захлебнулась атака. А что же случилось с ним? Старшина пошевелил плечами — шевелятся! Подвинул руку — тоже двигается! Значит — повоюет!

Остаться одному в стане врага — дело, конечно, невеселое. Но старшина Семушкин, рассказывая потом о своих приключениях, не подчеркивал всех трудностей и страхов, которые ему пришлось пережить и претерпеть. «Конечно, было страшновато, — сознавался он. — Да ведь страшно, говорят, бывает даже героям, не только мне. Главное — суметь побороть страх и действовать согласно уставу и разуму».

Едва старшина успел убедиться, что он цел, как вдруг увидел: из полуразрушенного дота вышли три вражеских солдата и, низко пригибаясь к земле, торопливо направились прямо к нему. Что делать? И тут его осенила мысль: так ведь он же убит. Значит, лежи да помалкивай.

Внизу, у подножия высоты, застрочил наш пулемет, и вражеские солдаты, проскочив мимо Семушкина, скрылись в траншее. Хитрость удалась!

Постепенно темнело. В небе появилась луна. Она медленно плыла через редкие, прозрачные облака, озаряя вспаханную снарядами высоту, зеленую равнину, которая теперь казалась белесой, точно ее кто посыпал мелом. Егор Семушкин лежал на спине. Пилотки у него на голове не было, и набегавший иногда тихий, еле ощутимый ветерок ласково шевелил его мягкие, как степной ковыль, волосы. Вот в небо взвилась ракета. Она осветила дрожащим светом высоту и погасла.

Очень хотелось пить. А еще больше хотелось повернуться на бок, чтобы дать отдохнуть онемевшей спине. Но старшина понимал, что делать этого нельзя. А вдруг взлетит ракета, и вражеский наблюдатель заметит его? Тогда все пропало.

Лежа в неподвижной позе, Егор Семушкин напряженно думал о том, что же ему делать дальше.

Сначала он намеревался было уползти к своим, но потом раздумал. Уползти — дело нехитрое. Суметь бы вот сообразить что-нибудь посущественнее. Но что? Что может сделать один против десятков? Один, говорят, в поле не воин. «Один не воин? — заспорил с собой старшина. — Как это не воин, если он советский воин!»

Старшина стал прикидывать, какими он располагает возможностями. Прежде всего ощупал себя. Пистолет был при нем. Это хорошо. Да в придачу — нож в кармане. Тоже неплохо. Нащупав у пояса противотанковую гранату, он обрадовался еще больше. Это уже совсем хорошо! В такую минуту граната роднее брата!

В голове сразу зародились дерзкие мысли. А что, если сейчас подползти ему к этому проклятому доту да гранатой в амбразуру! Неплохо, конечно, убить с полдесятка врагов, но что это даст? Поднимется тревога, его схватят, а в дот сядут другие, которые и будут потом поливать свинцом наши атакующие цепи.

«Сделать бы это во время самой атаки…» — подумал Егор Семушкин, вспомнив о подвиге парторга роты Баторова.

Между тем время шло. Луна подалась далеко на запад. На востоке заалела зорька. Становилось прохладнее, хотя земля была по-прежнему теплая. Не двигаясь с места, Семушкин сунул под себя гранату, пистолет, сверху положил нож и опустил на него свою руку. Ему очень хотелось полежать на груди, чтобы отдохнула занемевшая спина. Но он все-таки продолжал лежать точно так, как упал. Так требует дело.

Глянув на пламенеющий восток, Егор представил себе свой батальон в эту минуту. Комбат составляет план атаки. Нелегкое дело. Взвод принял, должно быть, сержант Золотарев. Солдаты клянутся, наверное, отомстить за рану комбата и за смерть командира взвода старшины Семушкина. «Погодите, братцы, хоронить Егора Семушкина, помирать ему рановато, со счета не сбрасывайте, помогу. Я, кажется, что-то придумал…»

Его мысли нарушил тихий шорох. Семушкин затаил дыхание. Он чувствовал, что к нему кто-то ползет. «Уж не санитар ли Дружинин? — подумал он. — Вот некстати!» Шорох приближался. Чуть приоткрыв глаза, старшина увидел вражеского солдата. Тот подполз к нему и ловко вытащил у него из кармана часы. «Быстро работает, как на базаре, — подумал старшина, — видно, практика большая. Ну бери, бери — приметнее будешь. Я тебя с ними и под землей найду».

Но на этом дело не кончилось. Взял мародер часы и полез к старшине в карман гимнастерки, где у него хранились письма.

Старшина замер. А мародер засунул руку в карман и насторожился. Как ни спешил он, но все-таки, видимо, почувствовал тепло живого тела.

Медлить нельзя было ни одной секунды. В воздухе блеснул нож. Враг без звука свалился мертвым.

Управившись тихо с мародером, Егор Семушкин принял опять свое первоначальное положение и не без удовлетворения подумал: «Этак, по одному, я их всех…»

Может быть, и пожаловал бы кто-нибудь к Егору Семушкину, но тут раздался вдали пушечный выстрел, за ним другой, и началась артиллерийская подготовка. «Надо искать щель», — подумал Семушкин и скатился в воронку из-под снаряда.

Орудия били долго. Снаряды рвались совсем близко, сотрясая землю. В воздух взлетали веерообразные столбы пыли и дыма. Стало совсем темно. На Семушкина сыпались земля, щебень, галька.

Наконец ураганный огонь начал стихать, и старшина вдруг отчетливо услышал русское «ура». Волна атаки приближалась, как эхо, как рокочущий вал морского прибоя. Вот свои уже совсем близко, рядом. Слышен даже топот ног. «Пора действовать», — решил Егор.

Семушкин быстро стряхнул с себя землю, которой он был засыпан с головы до ног, и полез на край воронки. Над его головой просвистела пулеметная очередь. Ожил проклятый дот!

— Ах ты, живучая гадюка… — обозлился старшина.

Собрав все силы, он метнул в амбразуру противотанковую гранату. Раздался сильный взрыв, и пулемет смолк.

— Ура! — грянуло рядом и покатилось по всему склону.

Через несколько минут высота была взята, и командир батальона обнимал запыленного и смущенного вконец Семушкина. Уцелел старшина, только руку ему раздробило осколком. По этой причине списали его с котлового довольствия. Старшина поехал на Волгу, домой. Руководит сейчас колхозом. А имя его осталось на сверхсрочную, действует и в обороне, и в наступлении.

Судьбы забайкальских полков, застигнутых войной на восточных рубежах страны, складывались по-разному. Одни простояли здесь в томительном ожидании самурайского удара до августа 1945 года. Другие во время крайней необходимости перебрасывались на Запад — то под Смоленск, то под Старую Руссу, а потом и под Москву. Лыжная часть, где лейтенант Масловский командовал ротой, была отправлена под Ленинград в начале сорок третьего года после успешного завершения Сталинградской битвы.

Весть об окружении под Сталинградом вражеской группировки прилетела на забайкальские сопки глухой метельной полночью, когда рота Масловского несла у границы боевое дежурство. Тревожной была незабываемая ночь. Лейтенант обошел занесенные снегом дзоты и обледенелые доты, еще раз наказал бойцам не смыкать глаз, не выпускать из рук оружия и вернулся в свою нетопленую землянку, которая была одновременно и огневой точкой. У окна-амбразуры за приготовленным к бою пулеметом лежал старший сержант Сапожников, в углу на застланных травой нарах дремал командир взвода лейтенант Вялков. Ротный смахнул с валенок снег, отряхнул полушубок, бросил пулеметчику:

— Не спишь? Смотри, сегодня, возможно, грянет…

— Где тут уснешь… — ответил пулеметчик, подняв опущенную на щиток голову. — Вторую ночь не сплю.

В землянке еле коптил крохотный сальник, обливая тусклым светом дощатые стены и бревенчатый потолок. Над топчаном ротного висела небольшая карта, утыканная маленькими флажками. А пониже — детские рисунки. Слева над самой подушкой был нарисован зеленый танк с красной звездочкой на башне. Правее — синий самолет с краснозвездными крыльями. А еще правее была изображена большая изба с кривобокой трубой, из которой струился голубоватый дымок. У избы длинный шест со скворечником наверху. На ветке сидел скворец с раскрытым клювом — видно, пел.

Эти рисунки прислал лейтенанту сынишка Юрик, который живет с бабушкой Пелагеей Федотовной в далекой алтайской деревушке Большая Шелковка Рубцовского района. Вместе с рисунками Юрик присылает письма, написанные кривыми печатными буквами. В каждом письме он зовет отца домой, велит приезжать на танке или самолете и непременно с наганом.

Окинув беглым взглядом детские рисунки, лейтенант прилег на топчан. Болела голова, как от угара, слезились глаза. За последние дни напряжение на границе достигло наивысшего предела. Казалось, вот-вот прогремит; с падением Сталинграда Квантунская армия перейдет советскую границу. До сна ли тут?

Вся граница замерла в тревожном ожидании. Телефонисты не отходили от аппаратов, связывающих бригаду со штабом фронта, а штаб бригады — с огневыми точками. Политотдельцы сутками дежурили у радиоприемников — ждали последних известий из Сталинграда. Известия приходили тревожные: враг прорвался к Волге, бой идет за каждый дом, за каждый клочок земли.

Среди защитников Сталинграда есть и забайкальцы. Уж они-то наверняка знают, как тесно переплелась судьба Сталинграда с событиями на Востоке, и будут драться до последней капли крови, до последнего вздоха. Но все может быть…

Лейтенант устало прикрыл глаза. Над землянкой бесновалась метель. Над бревенчатым накатом еле слышно шуршала поземка.

Тишина. Но вот зазуммерил полевой телефон. Лейтенант как ужаленный соскочил с нар, шагнул к дежурному. Около телефониста уже стоял Вялков.

— Что там? — настороженно спросил он, ощупывая кобуру пистолета.

— Пока все спокойно, — с сонной улыбкой ответил телефонист, — время захотел узнать, разгильдяй.

И опять потянулись томительные минуты ожидания. Чтобы не заснуть за пулеметом, помкомвзвода Сапожников затеял разговор на старую, но самую злободневную тему: быть или не быть на Востоке войне.

— Одного я не могу взять в голову: с какими же глазами самураи полезут на нашу границу? Ведь ихний Мацуока подписал с нами договор о нейтралитете. Зачем подписывал?

Этот вопрос давно волнует сержанта. За два месяца до нападения Германии на Советский Союз японский министр иностранных дел гостил у Гитлера. Узнал, конечно, что фюрер собирается пойти на нас войной, поскольку они союзники по разбою. И вот приезжает в Москву и заключает с нами договор о нейтралитете. В чем тут закавыка?

— Тут никакой закавыки нет, — ответил ему Масловский. — Все логично, все по-самурайски.

— Какая же тут логика? — не унимался Сапожников.

— Чтобы понять это, надо хорошо знать самурайскую психологию. Ведь договор-то они для чего заключили? Для своей выгоды. Поверим мы в их миролюбие, снимем с восточных границ все свои дивизии, бросим их на Запад. Граница останется голой, и тогда они запросто совершат прогулочку до Байкала, а там и до Урала. Чем плохо?

— Хитро придумали!

— Хитрость, рассчитанная на дураков. Посуди сам: кто же поверит в их договор, если они держат здесь против нас почти миллионную армию. Она им конечно же позарез нужна для завоевания Китая, но все-таки не берут отсюда ни одного полка. Почему? Вот тебе и нейтралитет. Соображать надо!

Разговор то утихал, то возобновлялся, а когда все умолкли, вдруг распахнулась дверь и в землянку не вошел, а прямо ворвался заметенный снегом замполит батальона капитан Кузнецов. Поднял руки и прямо с порога крикнул:

— Друзья! Сногсшибательная новость! Только что передали по радио. Наши войска окружили под Сталинградом двадцать две фашистские дивизии — триста тридцать тысяч человек! Вы представляете? Треть миллиона!

От неожиданности все онемели, а потом поднялся такой гвалт, что можно было только удивляться, как держится, не слетела крыша землянки. Забайкальцы обнимали друг друга, бросали короткие фразы: «Вот это да!», «Ну и ну!», «Треть миллиона!».

Бурные, восторженные возгласы покрыл сильный голос Масловского:

— Вот теперь я понимаю, зачем за Байкалом готовят лыжников. На Запад поедем — фрицев догонять на лыжах. Попомните мое слово! — Он поправил ремень, одернул гимнастерку, плотно облегавшую его ладную спортивную фигуру, задорно сверкнул черными с искринкой глазами.

— Ты можешь оказаться пророком, — заметил Кузнецов. — Это правда: лыжникам в обороне делать нечего.

Когда буря восторгов улеглась, Масловский сказал:

— Будем считать, что одна моя мечта уже сбылась. Осуществить бы вторую — и я самый счастливый человек на земном шаре!

— Что за мечта? — поинтересовался замполит.

Масловский с минуту помолчал, думая о чем-то своем, потом нерешительно, с запинкой ответил:

— Хотелось бы поехать на фронт коммунистом.

Кузнецов пристально посмотрел на Масловского и, расстегнув полушубок, сказал:

— Мечта законная и для командира передовой роты вполне осуществимая. Можешь рассчитывать на мою рекомендацию.

Предчувствие Масловского оказалось пророческим. На другой день пришел приказ сдать боевое дежурство у границы соседнему стрелковому батальону и начать интенсивные лыжные тренировки. Выведенные из подземных сооружений лыжники приступили к своему специальному делу. Тренировались с величайшим старанием от темна и до темна. Поднимались до света, обтирались по пояс снегом, им же умывались и после завтрака уходили на лыжах к соседнему железнодорожному разъезду. Покрывали за день десятки километров. Взбирались на вершины сопок и сбегали оттуда вниз, в заснеженную падь. Учеба шла под суворовским девизом: глазомер, быстрота и натиск.

Через месяц лейтенант Масловский вывел роту в поле на стрельбы. День стоял пасмурный. В степи мела сизая поземка. Неугомонный ветер сметал с сопок серый снег, смешанный с песком, и гнал его по широкой пади вдоль границы. В тучах снежной пыли катились, подпрыгивая, серые клубки перекати-поля, похожие на живые существа. Лейтенант Вялков, прикрывая лицо шубной рукавицей, пробурчал так, чтобы слышал ротный:

— Не замела бы нам эта пурга дорогу на Запад. Провалим стрельбы в такую пропасть, и скажут нам: «Не созрели, куда вам на Запад».

— Погода не нравится? — спросил ротный. — Это же золотая погодка — как по заказу! К фашисту при ясном солнышке не подкрадешься. Его, проклятого, надо бить вот в такую погоду, чтоб не успел оклематься.

Мишени расставили в занесенные снегом пади, что тянулись у подножия пологих сопок с запада на восток. Рота сосредоточилась на обратном скате сопки. Масловский подал сигнал, и лыжники по отделениям устремились на предельной скорости вниз, поражая короткими очередями расставленные там мишени.

Трудно, очень трудно было отыскивать глазом окутанные пургой мишени. Плотная снежная пелена по временам вовсе заволакивала цели. Но лыжники даже и тут показали высокое мастерство. Особенно отличилось отделение старшего сержанта Сапожникова, поразив все мишени с отличной оценкой.

Возвращались к землянкам темным вечером. Над степью кружились мутные тучи снежной пыли, застилали небо, заметали лыжные следы. Лейтенант Масловский был доволен и стрельбами и физической подготовкой подчиненных. Рота была такой, какой он хотел ее видеть.

— Теперь можно двигать на Запад, — удовлетворенно сказал он шагавшему рядом лейтенанту Вялкову.

— Давно пора, — ответил тот.

Перевалив через крутой бугор, Масловский мечтательно проговорил:

— Заскочить бы по дороге на Алтай, в родную Большую Шелковку, мать с Юркой повидать. Вдвоем они там воюют. Жена моя — Полина тоже на фронт на днях уехала. Хирург она у меня.

— Что пишут из дому? — поинтересовался Вялков.

— Тяжеловато живут. Война и до них добралась. Юрка меня с нетерпением ждет. Как завидит почтальона у калитки — без пальто, без шапки навстречу бросается. Бабуся никакими силами не может сладить с ним. Одним словом — сорванец…

— А мой еще маленький.

— Нет, мой совсем мужчина. В последнем письме загадку мне загадал. Прямо не знаю, что и ответить. «Пошел, — говорит, — я к соседке Макарихе и попросил у нее капустную кочерыжку. А она мне: „Самим есть нечего“. Я говорю ей: „Жадная ты“. А она отвечает: „Это ты жадный, коли просишь“». И вот он ставит сложный вопрос: «Какие люди бывают жадные — те, которые не дают, или те, которые просят?» Видал, какой философ!

Ротный весело засмеялся. А Вялков, выслушав эту шутку, смекнул, почему это ротный в последнее время, ссылаясь на изжогу, не стал доедать свою пайку хлеба, почему оставляет про запас кусочки сахара. Догадался, зачем он на днях смотался на лыжах в поселок. Видно, отправил домой к Новому году подарок — малость армейских сухариков да несколько кусочков сахара. Пусть порадуется сынишка!

В январе бригада закончила сборы в дальнюю дорогу. В батальонах состоялись партийные собрания, на которых лучшие лыжники были приняты в кандидаты партии. В числе них и командир передовой роты Гавриил Павлович Масловский. Замполит Кузнецов крепко пожал ему руку, сказал:

— Поздравляю, дружище! Кандидатский стаж твой будет проходить в жарких боях. Надеюсь, не подведешь.

Масловский ничего ему не ответил, только кивнул. Простые слова политработника заставили еще глубже почувствовать, какая огромная ответственность легла на его плечи. Ведь он теперь должен выполнять не только воинский, но еще и партийный долг. Высокое звание коммуниста налагает на него дополнительные обязанности.

Через несколько суток поезд пришел на станцию Бологое. Паровоз с шипением выпустил молочно-сизое облако пара и остановился на первом пути. От вагона к вагону полетела команда:

— Конечная, вылезай!

Загромыхали двери теплушек. В вагоны пахнуло холодом. Перед глазами предстала заметенная сугробами станция, прижатая к заиндевелому перелеску. Рассыпанные вокруг домики были завалены снегом до самых окон. Причудливые шапки снега белели на низких крышах сараев, торчали айсбергами на стенах полуразрушенных зданий. Бойцы, поеживаясь, нерешительно покидали пригретые убежища. Но вот послышался властный голос командира роты:

— Приступить к утреннему туалету!

Лыжники с громким кряканьем, шутливыми стонами выпрыгивали из вагонов, на ходу сбрасывали полушубки, снимали выгоревшие на солнце белесые гимнастерки и приступали к привычному делу: растирали снегом бронзовые мышцы, умывали заспанные лица. Бородатый железнодорожник, направляясь с фонарем к станционной будке, не удержался от восхищения:

— Откуда вы, ребятки, такие горячие?

За всех ответил небольшой шустрый боец:

— Мы, папаша, из тех жарких краев, где восемь месяцев зима, а остальное все лето!

После завтрака забайкальцы тронулись в путь — на передовую. Под лыжами, как под санными полозьями, скрипел слежалый снег. На пути попадались небольшие, иссеченные осколками перелески, изрытые снарядами бугры и овраги. Кое-где чернели маленькие деревушки, пустые, безлюдные. Чувствовалась близость фронта.

За березовой рощей открылось гладкое поле, а за ним зазеленел сосновый бор. Равнину прошли быстро, но через густые забитые сугробами чащобы пробиваться было труднее. Лыжники вязли в рыхлом снегу, застревали в колючем кустарнике, натыкались друг на друга. Когда лес был пройден, впереди показалось озеро Селигер. Оно было покрыто гладким льдом, и только кое-где виднелись темные промоины, похожие на полыньи. На скользком льду лыжи разъезжались в стороны, и лишь хорошие лыжники могли удержаться на ногах с нелегкой поклажей за спиной.

К вечеру добрались до прифронтового городка Осташков. Станция была разбита. Вокруг торчали груды битого кирпича, в небо таращились закопченные печные трубы. В развалинах ютились чудом уцелевшие люди. Где-то за переездом выли голодные собаки. Забайкальцы впервые увидели своими глазами, что такое война.

Лейтенант Масловский прошел на перрон и остановился у кучи щебня. Лежали поваленные телеграфные столбы, белые от мороза сплетения проволоки. Подошел капитан Кузнецов. Они долго стояли молча. С запада доносились глухие орудийные выстрелы. Линия фронта проходила совсем близко.

— Да что же это творится на белом свете! — со злостью сказал Масловский, стиснув челюсти.

Замполит покачал головой:

— Я смотрю на эти развалины, а думаю о Ленинграде. Упорство и героизм защитников города взбесили Гитлера, он отдал приказ стереть Ленинград с лица земли. Представляешь? Кровь стынет в жилах, когда думаешь об этом.

Масловский ездил в Ленинград перед самой войной и был поражен красотой этого города. Как зачарованный часами простаивал у сокровищ Эрмитажа, бродил по Невскому проспекту, восторгался памятником Петру. Услышав сейчас о намерениях бесноватого фюрера, даже вздрогнул, точно от удара.

Наутро лыжная бригада вышла к линии фронта и начала свою новую боевую жизнь.

Рота лейтенанта Масловского получила боевое крещение, сражаясь за деревню Малые Вешанки. Деревня эта ничем особо не отличалась от многих других здешних селений. Заметенная снегом, она едва виднелась за извилистым берегом речушки. Слева тянулся неровный ряд обледенелых тополей. Поближе проступал тонкой ниточкой колодезный журавель. А справа маячила ветряная мельница с двумя поднятыми к небу крыльями.

Перед наступлением командир роты подолгу рассматривал в бинокль деревенские улицы, прикидывал, где могут быть расположены огневые точки, взвешивал, откуда удобнее к ним подобраться. На этом заболоченном участке фронта не было сплошной линии обороны, на пути стояли лишь отдельные опорные пункты. А они, как правило, имеют круговую оборону. Значит, и эта деревня окружена со всех сторон колючей проволокой, дзотами и траншеями, а поэтому обходы с тыла или фланга не дадут желаемых результатов. Как же быть?

После ужина Масловский вызвал командира взвода Вялкова и его помощника Сапожникова и завел с ними речь о том, как лучше прощупать оборону противника, засечь его огневые точки.

И они придумали. С наступлением темноты отделение старшего сержанта Сапожникова встало на лыжи и направились к Малым Вешанкам. Шли тихо, осторожно, стараясь как можно ближе подойти к деревне незамеченными. Белые маскировочные халаты, сливаясь со снегом, надежно скрывали лыжников, но из предосторожности они на подходе к деревне сошли с лыж и поползли по-пластунски. У заметенного кустарника командир отделения остановил автоматчиков, приказал зарываться в сугробы.

Снег был мягкий, и работа подвигалась быстро. Не прошло и десяти минут, как вырыли глубокую траншею: в ней не достанет ни пуля, ни гранатный осколок. Можно начинать задуманную мнимую атаку. Старший сержант взмахнул рукой, и бойцы открыли по деревне дружный огонь: застучал ручной пулемет, зачастили автоматы, заухали гранаты. Была полная иллюзия, будто на деревню наступает большая группа пехоты и намеревается взять ее штурмом.

Внезапный налет заставил гитлеровцев пустить в ход все огневые средства: заискрились, пронизывая темноту, строчки трассирующих пуль, загудели орудия и минометы.

Масловский сидел в это время на своем командно-наблюдательном пункте и внимательно смотрел, откуда били гитлеровцы. Рядом с ним находился командир артиллерийской батареи, наносил на карту вражеские огневые точки.

Когда система обороны гитлеровцев была раскрыта, по засеченным целям ударили наши пушки. Ночную темноту осветили огненные взрывы, в небо взлетели султаны пыли и дыма.

Орудия прямой наводкой вели огонь по чернеющим тополям, откуда несколько минут назад стреляла вражеская пушка. Она снова подала голос, но, сделав несколько бесприцельных выстрелов, умолкла. За тополями что-то загорелось, красное пламя осветило дымное небо.

— В атаку! — крикнул Масловский.

Лыжники нахлынули снежной лавиной, выбили гитлеровцев из траншей, захватили дзоты. Очухавшись от внезапного удара, фашисты попробовали вернуть оставленные позиции. Но тут подошли основные силы бригады и помогли удержать деревню.

…А потом на пути вставали новые деревни, поселки и железнодорожные станции, которые надо было освобождать.

В упорных, жарких боях, в пороховом дыму и грохоте канонад проходил кандидатский стаж Масловского. В темные ненастные ночи лыжники невидимками проникали в тылы врага, нападали на вражеские штабы, захватывали обозы, подкрадывались к артиллерийским позициям, уничтожали коченевших на морозе фашистов. За быстроту и дерзость гитлеровцы прозвали забайкальцев снежными дьяволами.

Вскоре лыжную бригаду влили в 23-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Успешно действовала рота гвардии старшего лейтенанта Масловского при взятии деревни Фатькино. Она скрытно обошла деревню и ударила по фашистам с тыла. Гитлеровцы оказывали упорное сопротивление, бились до последнего патрона, но в конце концов вынуждены были сдаться в плен.

За этот бой Масловский был награжден вторым орденом Красной Звезды, ему присвоили звание гвардии капитана и назначили начальником штаба батальона. Замполит Кузнецов от души поздравил друга с успехом.

— Ну, алтаец, не зря я рекомендовал тебя в партию. Оправдал доверие.

— Не хвали — испортишь, — отшутился Масловский, скручивая цигарку. — У меня, брат, нет другого выхода: письмо опять от Юрки получил. Требует, чтобы скорее добивал фашистов и возвращался домой. Вот и приходится спешить. Что поделаешь?

На другой день Масловского вызвал к себе командир дивизии полковник Картавенко. Он сидел в землянке, в рыжем дубленом полушубке, и рассматривал лежавший перед ним на раскладном столике небольшой листок бумаги. Лицо у полковника было серое, усталое, взгляд хмурый, озабоченный; Комдив вручил капитану награду, затем усадил его напротив себя и начал расспрашивать, откуда он родом, что пишут из дома. Потом заговорил о Ленинграде. Блокада города прорвана почти год назад, но в огненном кольце пробита лишь маленькая брешь. Фашисты стоят у стен города, ежедневно посылают тысячи снарядов — гибнут люди, рушатся здания, уничтожаются прекрасные творения зодчества, исторические памятники.

Полковник разостлал на столе топографическую карту, взял в руки небольшой тетрадочный листок и, глянув на капитана, сказал:

— Сегодня ночью ко мне приезжал гонец из партизанского отряда, привез очень ценное донесение. Взгляните на этот квадрат карты.

Капитан Масловский склонился над столом, стал рассматривать место, куда указывал карандашом командир дивизии. Место было обыкновенное, ничем не примечательное. Среди болот и лесов недалеко от Старой Руссы петляет маленькая речушка Парусья. На ней стоит село Поддорье. А чуть в сторонке обозначена и обведена синим карандашом деревушка Хлебоедово.

— Партизаны обнаружили около этой деревушки колоссальные артиллерийские склады врага, которые питают боеприпасами весь этот участок фронта. Надо уничтожить склады. Но как?

Командир дивизии посетовал, что на авиацию в такую погоду рассчитывать трудно, потом сказал:

— Мне вас рекомендовали как смелого, волевого командира. Не могли бы что-либо сделать со своими «снежными дьяволами»?

Масловский глянул на карту, подумал и негромко ответил:

— Можно попробовать.

Полковник взял со стола коробок спичек и, наверное, подумал в эту минуту о суровых законах войны, когда требуется послать на смерть одного бойца, чтобы спасти тысячу, пожертвовать ротой, но сохранить дивизию, выиграть бой.

Полковник прошелся по землянке, о чем-то размышляя, потом остановился перед Масловским, как бы изучая его, и сказал неторопливо, точно обдумывая и взвешивая каждое слово:

— Имейте в виду, Гавриил Павлович, фашистские склады под сильной охраной. Скрывать не стану, взорвать их — задача трудная. Партизаны обещали помощь. Не знаю, сумеют ли. Я с вами просто советуюсь. Не приказываю. Понимаете? Вы можете отказаться.

— Зачем же отказываться? — поднялся с табуретки Масловский. — Надо попробовать. А насчет опасности, товарищ полковник, где же ее нет на войне… Тут везде стреляют. Одним словом, если доверите — я готов.

Командир дивизии вручил гвардии капитану план расположения фашистских складов, который доставили партизаны, и, пожав Масловскому руку, крепко поцеловал его.

Капитан вышел из землянки в необычайно возбужденном состоянии. Ему доверили ответственное задание. Ведь, взорвав фашистские склады и оставив врага без боеприпасов, он обеспечит продвижение всей дивизии, облегчит в какой-то степени участь Ленинграда. В глубине души зашевелилось: сумеет ли он выполнить труднейшую задачу? Найдет ли в себе силы сделать все так, как требует приказ?

Из штаба дивизии заспешил в батальон. Для выполнения важнейшего задания решил подобрать тридцать коммунистов и комсомольцев — самых смелых и надежных лыжников. Отбирал внимательно. Брал лишь тех, кого лучше всего знал. На глаза попался белокурый крепыш старший сержант Сапожников. Его только сегодня по рекомендации ротных коммунистов и замполита Кузнецова приняли в партию, и он конечно же также хотел поскорее показать себя в деле.

— Не волнуйся, сибиряк, пойдешь со мной, — кивнул ему капитан.

— С вами хоть на край света! — улыбнулся помкомвзвода.

Три десятка отобранных лыжников принялись готовиться к походу в тыл врага. Приводили в порядок маскхалаты, натирали лыжи, пришивали оборванные пуговицы, сдавали, как обычно, на хранение документы. Да, было совсем так же, как поется в знаменитой фронтовой песне. Над заснеженной землянкой бушевала январская метель, а бойцы, плотно прижавшись друг к другу, сидели у тесной печурки в ожидании своего часа. Неяркое пламя, подрагивая, освещало сосновые поленья, заиндевевшие воротники полушубков и сосредоточенные лица бойцов.

Капитан, сидя у печурки, изучал партизанский план расположения фашистских складов, прикидывал, откуда лучше к ним подобраться. Масловский был доволен, что к ночи разыграется непогода. Дело предстоит серьезное. Надо проскользнуть через линию фронта, подойти незаметно к фашистским складам. В таком деле темная ночка да несусветная метель — лучшие союзники.

В землянку вошел замполит. Кузнецов всегда появлялся в роте, когда того требовали обстоятельства. В полночь группа лыжников отправится на выполнение ответственного, опасного задания, и надо добиться, чтобы каждый боец «понимал свой маневр» — всем сердцем, всей душой чувствовал смысл воинского приказа, сознавал значение и необходимость того, что предстоит сделать. Замполит прошел в угол землянки, повесил на стену географическую карту и, оглядев лыжников, негромко начал:

— Дорогие товарищи, я пришел к вам поговорить о судьбе Ленинграда — великого города, который мы справедливо называем колыбелью нашей революции.

Он заговорил о трудных блокадных днях, которые пережили ленинградцы, о беззаветном героизме защитников города. Потом подробно обрисовал обстановку, которая сложилась здесь к началу 1944 года. Блокада города прорвана еще год назад, но Ленинград по-прежнему фронтовой город. У его стен и в примыкающих к нему районах сосредоточена сильнейшая немецко-фашистская группа армий «Север». Гитлеровцы не отказались от мысли покорить великий город. За последние полгода они обрушили на Ленинград восемнадцать тысяч снарядов. За год, минувший после прорыва блокады, во время обстрелов было убито и ранено шесть тысяч мирных жителей.

— Друзья мои! — взволнованно продолжал замполит батальона. — Назревают решающие бои за Ленинград. Ваш поход в тыл врага должен стать большим вкладом в общую борьбу с врагом. Своим подвигом вы расчистите путь нашей гвардейской дивизии, спасете тысячи мирных жителей. Ведь снаряды, которые вам поручено уничтожить, могут упасть на головы ленинградцев, разрушить дворцы и памятники, превратить в руины дорогие нашему сердцу места, где жил и работал Владимир Ильич Ленин.

Капитан Масловский вместе с лыжниками внимательно слушал замполита, потом достал из полевой сумки блокнот и начал что-то писать. Лицо его, освещенное мигающим светом от железной печурки, то хмурилось, то вдруг яснело, становилось задумчивым и одухотворенным, точно он видел в эту минуту что-то такое, чего не видели другие.

Закончив напутственное слово, Кузнецов подошел к Масловскому и сообщил ему:

— Пойдешь на задание не только командиром, но и парторгом. Так решил начальник политотдела. Мы тоже готовимся. Похоже, на рассвете двинет вся дивизия.

— Возможно, и наш поход связан с наступлением дивизии? — предположил Масловский.

— Все может быть.

Они тогда еще не знали и не могли знать, что на рассвете двинется в решительное наступление не только их дивизия, но и основные силы войск Ленинградского и Волховского фронтов, чтобы разгромить противостоящего врага. Уничтожение артиллерийских складов врага, видимо, играло немаловажную роль на этом участке фронта.

— Хорошо, что пришел, товарищ замполит, — улыбнулся Масловский. — Прими мои документы. А вот эти бумаги отправь, пожалуйста, по назначению. Понял? После посмотришь. — И сунул Кузнецову в карман небольшой бумажный сверточек. — Только обязательно исполни. Понял? Обязательно…

Закончив приготовления, все высыпали из землянки на лесную поляну. Подъехала повозка, на которой были уложены ящики с взрывчаткой. Принесли наспех сшитый белый маскхалат для лошади. Надевая его на норовистого Гнедка, лыжники переговаривались:

— Пускай и этот блондин побудет «снежным дьяволом».

На прощание замполит пожал Масловскому руку и, пожелав ни пуха ни пера, размашисто хлопнул сбоку широкой ладонью, точно проверяя, крепко ли он стоит на ногах. Масловский обычно отвечал тем же, но на этот раз порывисто обнял замполита и крепко прижался щекой к его щеке. Потом резко оттолкнулся и, не оборачиваясь, побежал в голову цепочки. «Нервы сдают», — подумал замполит, глядя ему вслед.

Лыжники направились к завьюженному перелеску. Поскольку в этих местах не было сплошной линии фронта, им удалось в темноте проскользнуть между двумя опорными пунктами гитлеровцев и углубиться в лес. Тайными партизанскими тропами они добрались до железнодорожного разъезда, около которого располагались фашистские артиллерийские склады. Увидев торчавшее из сугроба проволочное заграждение, Масловский поднял руку, шепнул лейтенанту Вялкову:

— Стоп.

Они легли на снег у поваленного дерева и, прикрывшись белой маскировочной палаткой, еще раз взглянули на партизанскую карту. В желтом лучике карманного фонаря четко вырисовывались два крестика на извилистой линии, изображавшей проволочное заграждение. Один, более жирный крестик обозначал расположение охраны складов. Другой, побледнее, указывал место, где надо делать проход, чтобы проникнуть на территорию складов.

Лыжники прошли вдоль проволочного забора не более двухсот метров и увидели полузанесенную снегом траншею, похожую на вход в подземелье. Саперы начали резать проволоку, лыжники из отделения Сапожникова принялись разгружать повозку и перетаскивать ящики со взрывчаткой к проходу. Когда все было сделано, капитан приказал Вялкову вести лыжников дальше вдоль изгороди — туда, где должны быть складские ворота. Расчет был простой: внезапным ударом по охране отвлечь внимание гитлеровцев и тем временем взорвать склады.

— После взрыва всем домой, — бросил Масловский Вялкову. — Вас это тоже касается, — кивнул он Сапожникову и полез вслед за саперами под проволоку, чтобы выполнить трудную и опасную боевую задачу даже ценой собственной жизни. Иного выхода не было.

Медленно потекли секунды ожидания. Над сугробами кружила разбушевавшаяся метель. Тревожно шумели сосны. В тусклом небе иногда проступала луна, ее тут же застилали вихри налетевшего снега. Но вот в однообразный вой пурги ворвались хлесткие автоматные очереди, взрывы гранат. «Лыжники напали на охрану», — догадался Сапожников. С другой стороны послышались винтовочные выстрелы. Видно, партизаны поддерживали «снежных дьяволов». А потом грянул взрыв — протяжный и раскатистый. Дрогнула земля. Полетел с деревьев снег и, подхваченный порывистым ветром, закружился над лесом. Сапожников выскочил из траншеи, глянул туда, где были фашистские склады, и ничего не увидел. Все вокруг было окутано густым едким дымом. Над землей повисла сплошная черная завеса.

Там ничто не могло уцелеть.

Там никто не мог уцелеть.

— За мной! — крикнул Сапожников лежавшим в траншее автоматчикам и, встав на лыжи, побежал к линии фронта.

Оглушенный взрывом, он ничего не слышал и ничего не видел. Торопливо взбирался на крутые сугробы, налетал на сосны, падал в холодный снег, но тут же вскакивал на ноги и снова бежал в расположение своей дивизии. За ним спешили уцелевшие автоматчики.

С боевого задания вернулось лишь несколько лыжников. Их встретил на том же месте, где провожал, капитан Кузнецов. Узнав о гибели Масловского, он глухо простонал и побрел в землянку, растерянный, убитый горем. Дивизия вот-вот двинется в наступление, и Кузнецову было горько до боли в сердце, что с ним не будет рядом Гаврика — боевого друга, с которым пройдено столько трудных дорог, не будет его отважных спутников.

Кузнецов сел у остывшей печки, низко опустил голову и вдруг вспомнил о наказе Масловского; достал из кармана маленький сверточек, который тот оставил ему перед уходом на задание. В синюю тетрадочную обложку были завернуты боевые ордена, гвардейский знак и вырванные из блокнота листки. На самом верхнем короткая записка командиру дивизии — просьба определить его сына Юрия в суворовское училище, по возможности поближе к Ленинграду.

Прочитав записку, Кузнецов удивленно заморгал глазами. Выходит, Масловский знал, что погибнет. Неужели знал? Так вот почему он так горячо обнял его на прощание.

На втором листке начиналось письмо гвардии капитана своему маленькому сынишке Юрику:

«Ну вот, мой милый сын, мы больше не увидимся. Час назад я получил задание, выполняя которое, живым не вернусь. Этого ты, мой малыш, не пугайся и не унывай. Гордись такой гордостью, с какой идет твой папа на смерть: не каждому доверено умирать за Родину. Приму все меры, чтобы это письмо переслали тебе, а ты с ним будь осторожнее, не пугай свою бабусю».

Да, сомнений быть не могло: Гаврик знал, что идет на смерть. И какую же надо было иметь выдержку, какое мужество и самообладание, чтобы не подать вида, держаться как ни в чем не бывало и даже шутить! Шутить перед самой смертью!

На следующем листке Масловский написал:

«Славному городу Ленина — колыбели революции грозит опасность. От выполнения моего задания зависит его дальнейшее благополучие. Ради этого великого благополучия буду выполнять задание до последнего вздоха, до последней капли крови. Отказаться от такого задания я не собирался, наоборот, горю желанием, как бы скорее приступить к выполнению…

…Какие силы помогают мне совершить мужественный поступок? Воинская дисциплина и партийный долг. Правильно говорят: от дисциплины до геройства — один шаг. Это, сын, запомни раз и навсегда».

На обороте блокнотного листка была короткая приписка:

«А пока есть время, надо отвинтить от кителя ордена, поцеловать их по своей гвардейской привычке. Рассказываю тебе обо всем подробно, хочу, чтобы ты знал, кто был твой отец, как и за что отдал жизнь.

Вырастешь большим — осмыслишь, будешь дорожить Родиной. Хорошо, очень хорошо дорожить Родиной».

Конец письма невозможно было читать: дрожали руки, рябило в глазах.

«У меня есть сын. Жизнь моя — продолжается, вот почему мне легко умереть. Я знаю, что там, в глубоком тылу, живет и растет наследник моего духа, сердца, чувства. Я умираю и вижу свое продолжение. Сын, ты в каждом письме просил и ждал моего возвращения домой с фронта. Без обмана: его больше не жди и не огорчайся, ты не один. При жизни нам, сынка, мало пришлось жить вместе, но я на расстоянии любил тебя и жил только тобой. Вот и сейчас думается, хоть я буду мертвый, но сердце продолжает жить с тобой, даже смерть не вытеснит тебя из моего скупого сердца». <…>.

Замполит, задыхаясь от горя, схватил лежавшие перед ним странички, выбежал из душной землянки на свежий воздух. Острая скорбь сжимала сердце, подступала к горлу. Погиб лучший боевой друг. Отдал жизнь за то, чтобы всегда жил и светился тысячами огней великий город на Неве — город Ленина!

Наступал рассвет. Гвардейская дивизия уже готова была к наступлению. Вышли на рубеж атаки сосредоточенные в перелеске танки, ощетинились грозными стволами артиллерийские батареи.

Готовился к боям Ленинградский фронт.

Поднимались на врага войска Волховского фронта.

Взойдя на пригорок, Кузнецов вдруг увидел приметную машину редакции дивизионной газеты и, утопая в снежных завалах, побежал ей навстречу. Надо было скорее рассказать поднятой в бой дивизии о подвиге гвардии капитана Масловского и его боевых товарищей. Пусть об этом знает вся дивизия, все защитники Ленинграда! Пусть знает вся страна, весь мир, как умирают коммунисты!

II

Все дальше и дальше уходят в историю огненные годы войны. Обвалились и заросли травой окопы на полях сражений, поржавели в земле патронные гильзы, осколки мин и снарядов. В наши дни, пожалуй, уже не встретишь в полку и даже в дивизии офицера с приметным знаком участника Великой Отечественной. Под гвардейскими, пропахшими порохом знаменами шагает новое поколение. Но боевой дух стойко витает над рядами безусых наследников фронтовой славы. И глядя на этих загорелых проворных парней, можно подумать: не они ли сражались у стен Ленинграда? Не они ли сокрушали железобетонные бастионы Хайлара?

Однажды мне довелось побывать на больших тактических учениях, максимально приближенных к боевым действиям. Учения проходили на болотистой, сильно пересеченной местности, во время осенней распутицы. Несколько дней подряд шли непрерывные дожди, и земля превратилась в кисель. В жидком месиве буксовали машины, вязли колеса орудий, надсадно выли тягачи, застревая в непролазной грязи.

Артиллеристы с большим трудом выбрались из заболоченной поймы, но на пути встретился размытый овраг, и солдаты вынуждены были гатить трясину, на себе вытягивать орудия. Особенно досталось водителям тягачей. Работать пришлось в полной темноте. Рвались буксирные тросы, машины елозили по скользкому дну оврага, рычаги управления отказывали.

Когда артиллеристы выбрались наконец из липкой грязи и принялись, изнемогая от усталости, оборудовать огневые позиции, пришел приказ сниматься с левого фланга и перебазироваться на правый, поскольку разведка донесла: «противник» намеревается начать там танковую атаку. Над полком нависла серьезная опасность. Надо было срочно под прикрытием темноты перебросить все имеющиеся противотанковые средства на новое место.

Командир полка — высокий худощавый подполковник не давал покоя связистам: требовал соединить его то с артиллерийским дивизионом, то с соседом справа, то с саперами, которые должны были в кратчайший срок заминировать подходы к реке. Подполковник понимал, что значит перебраться с левого фланга на правый. Разлившаяся река затопила пойму, размыла овраги. По вязким трясинам трудно было пробраться даже пешком, а тут требовалось перебросить противотанковую артиллерию, да еще в кратчайший срок! Но иного выхода не было. Неумолимое время отсчитывало минуты. Надо было упредить «противника». Если артиллерия не прибудет вовремя на правый фланг, полк потерпит неминуемое поражение. А этого допустить нельзя!

Лицо у подполковника то мрачнело, то загоралось гневом, и вдруг на нем засветилась счастливая мальчишеская улыбка. Не трудно было догадаться: артиллеристы выполнили поставленную задачу — вовремя прибыли в назначенный пункт!

— Молодцы, артиллеристы! — крикнул в телефонную трубку довольный подполковник. — Особую благодарность передайте капитану Масловскому. Оправдал доверие!

«Капитан Масловский? Знакомая фамилия», — подумал я, вопрошающе глянув на командира полка. Сидевший напротив политработник Цепелев, поняв, видимо, мои мысли, согласно кивнул:

— Да, да, это — сын того самого капитана Масловского. Капитан заменил капитана.

Несмотря на поздний час, мы с подполковником Цепелевым отправились на правый фланг обороны полка: хотелось поскорее увидеть сына героя ленинградской обороны, предсмертное письмо которого обошло в войну все фронтовые и армейские газеты. Пробрались в темноте по травянистым колдобинам. Вышли к ближайшему перелеску, потом преодолели залитый водой овраг и наконец добрались до правого фланга, где артиллеристы уже занимали новые огневые позиции, ожидая встречи с «противником».

Стояла темная ночь, по небу ползли мохнатые тяжелые тучи. С юга дул беспокойный ветер. Время от времени обрушивался злой дождь, размывая и без того раскисшую землю. В темноте гудели машины, копошились солдаты, хлюпала под ногами вода. Капитан Масловский хлопотал у гудевших в темноте тягачей, загоняя их в низину, чтобы скрыть от наблюдателей «противника». Его ладная, подвижная фигура появлялась то у одного, то у другого тягача. Офицер, видать, был легок на ногу и не терпел медлительности. Распоряжения солдатам отдавал негромко, но четко, без лишних слов и суеты.

Когда все машины были поставлены на свои места, капитан пришел на наблюдательный пункт, доложил спокойно, без подобострастия о выполнении задания. Мы разговорились о ходе учений, о службе вообще, а потом конечно же об отце. Юрий Масловский отвечал на наши вопросы очень коротко, то и дело поглядывая вперед, где были замаскированы орудия. Его ответы дополнял Цепелев, который, судя по всему, хорошо знал и прошлое и настоящее нашего собеседника.

— Да, письмо отца определило всю мою жизнь, — сказал капитан, чиркнув зажигалкой. Крохотный огонек осветил его смуглое лицо, темные глаза и тонкие, вразлет, брови.

Памятное письмо пришло в заснеженную алтайскую деревушку Большая Шелковка Рубцовского района в лютую военную зиму. Почти одновременно принесли извещение о гибели матери. В письме отца мальчишка тогда еще многого не понимал, но главное понял: ему больше не придется выбегать без шапки к занесенным снегом воротам встречать почтальона: письма получать не от кого.

Старая Федотовна не спала ночей, плакала, проклинала несправедливую судьбу, отнявшую у ребенка не только отца, но и мать. Каждый день молила бога, чтобы он послал ей силы поднять на ноги осиротевшего внука. Но старушка напрасно беспокоилась за судьбу Юрия.

У него нашлись добрые покровители — Гаврюшины товарищи, майор из райвоенкомата и даже генерал — командир дивизии. Держава взяла Юрика на казенное содержание — направила учиться в суворовское училище, как хотел того отец.

С тех пор Федотовна видела внука редко — один раз в год. Приезжал он к ней на побывку в маленькой, по его росту шинели, в длинных брюках с алыми лампасами на брюках и такими же алыми погонами на плечах. Все деревенские ребятишки сбегались в тесную избенку Федотовны взглянуть на необыкновенного счастливца.

Потом Юрий приехал домой в форме лейтенанта. Федотовна даже всплеснула руками:

— Ой, господи! Точь-в-точь Гаврюша! Только тот был поплотнее…

При распределении лейтенант Масловский попросился «поближе к границе». Там, на переднем крае, началась его воинская служба. Были успехи, были и неудачи. Слабым местом во взводе, который он принял, оказалась подготовка механиков-водителей тягачей. Тягач в артиллерии — не последняя штука. Чтобы суметь в короткие минуты и секунды подвезти орудия на новую огневую позицию или закатить их в укрытие, нужна не только быстрота, но и предельная точность в работе. А достичь этого можно только тренировками, неустанным трудом до пота.

Молодому лейтенанту хотелось поскорее вытянуть взвод в передовые, но никак не получалось. Один не мог научиться с ходу преодолевать препятствия, у другого не хватало выдержки на крутых спусках, третий робел ездить на максимальной скорости по сильно пересеченной местности. Молодой командир взвода не вылезал с танкодрома — учил механиков-водителей преодолевать препятствия, маскировать боевую машину, быстро цеплять орудия. Иногда у него не хватало выдержки. Однажды на занятии, желая «ободрить» механика-водителя своим присутствием, встал на крыло тягача и приказал «гнать на всю железку». Тягач, как бешеный буйвол, помчался на предельной скорости по выбоинам и ухабам учебного поля. На повороте машину резко толкнуло в сторону, и лейтенант сорвался с крыла, рассек себе висок. Пришлось лечь в госпиталь, а оттуда идти на объяснение к Цепелеву. Разгоряченный лейтенант отстаивал правоту и уверял, что к концу месяца непременно научит механиков-водителей. Упадет, еще трижды разобьется вдребезги, но все равно научит. Только позже понял, что наскоком трудностей не преодолеешь, нужна неустанная, кропотливая, порой совсем не интересная и даже скучная работа.

Подполковник Цепелев рассказал, как Масловского принимали в партию. Перед собранием лейтенант хорошо изучил Устав и Программу КПСС, перечитал многое о внешней и внутренней политике нашей страны, но его спросили совсем о другом. Секретарь парторганизации взял со стола Историю партии и зачитал приведенное там письмо отца-коммуниста Гавриила Павловича Масловского.

— Письмо вашего отца — это достоверный человеческий документ несокрушимой крепкости духа бойцов-коммунистов, которые личным примером увлекали в бой тысячи и миллионы советских людей и обеспечили победу. Их вела на подвиги беспредельная вера в наши идеалы, любовь к Родине и, как выразился ваш отец, воинская дисциплина и партийный долг. — Секретарь сделал небольшую паузу, а потом попросил: — Расскажите нам подробнее о подвиге отца и о том, как вы выполняете его завещание.

К тому времени лейтенант уже многое знал о подвиге отца. Рассказывали сослуживцы, в особенности бывший помкомвзвода Николай Анатольевич Сапожников, который работает теперь механиком на Хабаровской ремонтно-эксплуатационной базе флота. Прием в партию вылился в волнующий разговор о месте коммуниста в бою, о славных армейских традициях, о том, как много надо трудиться, чтобы стать достойным преемником славы ветеранов войны.

Сына героя приняли в партию единогласно, а через год избрали парторгом роты.

Рассказывать обо всем этом Цепелеву пришлось потому, что сам капитан говорил о себе очень скупо и неохотно. Даже удивлялся: чего это его все расспрашивают? Ведь герой не он, а отец.

— К нам в полк часто приезжают корреспонденты. Всем хочется написать, что вот, мол, сын героя стал передовым офицером. Но разве в этом дело? Письмо отца — это голос многих миллионов фронтовиков, которые не вернулись домой. И обращен он не только ко мне, но ко всем нам — сыновьям и внукам. А что касается первенства — дело это у нас нелегкое. Ведь почти все мои друзья и просто сослуживцы — сыновья и внуки участников войны. И все они конечно же стремятся достойно заменить своих отцов и дедов. Все до единого хотят этого. Вы посмотрите, с каким энтузиазмом трудятся наши стрелки, танкисты и артиллеристы!

Масловский поправил изрядно промокший капюшон и долго глядел в ночную темноту. По натянутой плащ-палатке хлестко барабанил крупный дождь. Где-то в стороне глухо стучали о землю лопаты — видимо, артиллеристы поправляли размытую дождем площадку для орудия или маскировали огневую позицию.

— Письмо отца я до сих пор не могу перечитывать без волнения, — тихо проговорил капитан после долгого раздумья. — Да, это наказ. И разве мог я сегодня не решить поставленной задачи? Ведь у отца задание было куда труднее, но он с честью выполнил воинский и партийный долг.

Масловский щелкнул зажигалкой и, закурив папиросу, продолжал: — Мне-то особо хвастать нечем. Скоро передам эстафету своему сыну Алешке. Вот-вот пойдет в армию.

Заговорив о сыне, капитан сразу преобразился, повеселел, как будто его подменили.

— Сын у меня растет замечательный! В Чите сейчас живет. На деда похож. Гордится им. Жить и служить желает только за Байкалом — в краях, где прошла военная молодость дедушки.

Быстро летят годы, и скоро настанет день, когда в ряды несокрушимой и легендарной придет внук героя Ленинграда — под боевое воинское знамя встанет еще один защитник Родины из рода Масловских.

* * *

Однажды в метельную январскую ночь Н-ский гвардейский полк был поднят по тревоге и направлен в район южной приграничной сопки, где «противник» нарушил государственную границу. Перед гвардейцами поставили нелегкую учебную задачу — атаковать нарушителя, выбить его из пределов советской земли.

— Подъем! — пронеслась пронзительная команда над притихшим военным городком.

Загудели моторы машин. Полк двинулся в заданном направлении. Путь шел по широкой заснеженной пади. В темноте еле проступали лысые горбины сопок. Над колонной свистел порывистый ветер-шурган, гнал по степи вихри снежной сыпучей пыли. Когда-то в этих сопках формировалась лыжная часть, где служил еще безвестный в ту пору лейтенант Масловский. Здесь он учил своих «снежных дьяволов» внезапно нападать на врага, истреблять его живую силу и технику, наставлял до конца сражаться за любимую Родину.

Н-ский гвардейский полк по своей численности, пожалуй, не больше той лыжной части, где сражался герой Ленинграда. Но во сколько же раз он превосходит ее по огневой мощи! Рота лейтенанта Масловского, как и другие подразделения, была вооружена автоматами и карабинами. Теперь в походной колонне полка урчат и современные танки, и бронетранспортеры, и боевые машины пехоты, обладающие мощным вооружением.

Гвардейцы успешно выполнили поставленную перед ними учебную задачу — под прикрытием ночной темноты совершили стремительный марш и на рассвете внезапно атаковали «противника». Наземные и воздушные цели поражали первым выстрелом первой очередью и первым пуском, до конца использовали боевые возможности техники и вооружения, их высокую маневренность и огневую ударную силу.

Но не это, вернее сказать, не только это радовало глаз на учениях. Отрадно было видеть другое: в гвардейском полку, где давно уже нет ни одного участника Великой Отечественной войны, герои минувших боев незримо присутствовали среди наследников боевой славы: ходили с ними в учебные атаки, трудились плечом к плечу на огневых позициях, темной, холодной ночью сопровождали их на марше, помогая выбираться из топких заснеженных падей, воодушевляли своих сынов и внуков на отличное выполнение сложных учебных задач. На марше механики-водители брали обязательства вести боевые машины за тех, кто водил их на Мукден и Порт-Артур, во время сближения сторон разили «противника» за тех, кто пал смертью храбрых на трудном героическом пути полка от Нового Оскола до златой Праги!

За годы войны в этом полку выросло семь Героев Советского Союза. И вот в разгар учений между отделениями и экипажами развернулась борьба за право носить почетные имена героев, прославивших своими подвигами гвардейское Знамя части.

На разборе учений были определены победители. Первенство одержал батальон гвардии капитана Суворова. Командир полка сердечно поздравил победителя. Поздравили его с победой и однополчане, а потом и побежденные. Один из них пошутил:

— Ему что не побеждать, он — Суворов!

Да, командиру лучшего в полку батальона капитану Суворову нельзя не побеждать. Нельзя потому, что дед его погиб геройски под Смоленском, потому что отец его в жарком бою на Днепре заслужил Золотую Звезду Героя Советского Союза.

На разбор учений прибыл член Военного совета — начальник политуправления округа генерал-лейтенант В. А. Гончаров, привез радостную весть — за большой вклад в укрепление оборонной мощи Советского государства и его вооруженной защиты, успехи в боевой и политической подготовке Забайкальский военный округ награжден орденом Ленина!

Забайкальская академия получила высшую правительственную награду!

Начался митинг. Гвардейцы передового в округе полка высказывали свою радость и гордость, благодарили партию и правительство за высокую оценку их труда, брали новые, повышенные обязательства в боевой и политической подготовке. Полк обратился с призывом ко всем частям округа добиться в предстоящем учебном году, чтобы две трети солдат и сержантов стали специалистами 1-го и 2-го класса, а все молодые солдаты сдали экзамены на 3-й класс, чтобы все подразделения имели по огневой и тактической подготовке только отличные и хорошие оценки, а половина отделений, расчетов и экипажей достигла полной взаимозаменяемости.

После митинга батальоны выстроились в походные колонны, направились в сторону железной дороги. Сквозь глухой гул моторов и стальной лязг гусениц прорвался задорный голос запевалы:

Забайкалье, Забайкалье, Забайкалье — край родной.

Песню дружно подхватили десятки звонких молодых голосов:

Породнились с Забайкальем Командир и рядовой.

Нет, не погибли бесследно герои забайкальских по ков. Их жизнь продолжается в крови сыновей и внуков в замечательных делах наследников боевой славы!