Галилея парит в дымке, словно огромная цветастая птица. Зной. Млеют жёлто-зелёные холмы с пологими, как по лекалу наведёнными склонами. Клубятся белоснежные созвездия — цветут вишни, черешни, сливы, миндаль… Чудо, волнующее утомлённый солнцем глаз. Ицхак спохватился — будто от дрёмы, увидев знак «Хорфеш». Сразу свернул и, едва вписавшись в поворот, вылетел за разделительную полосу. Затормозил у деревянного домика с вывеской «Козьи гостинцы». Обернулся назад, взглянул на Бенциона. Оба молчали. Можно было ехать дальше, или немного постоять, заглушив «Мазду». Кастовая тишина, предвестница пророчеств. Ицхак, задрал подбородок к небу, прикрыл глаза ладонью и напевно, на нерве, словно нанизывая звуки на басовую струну, возвестил:

— Слушай, Израиль. Господь — Бог наш, Господь один!

— Аминь, — подтвердил Бенцион, и, чтобы усмирить неловкость, принялся рассматривать вывеску, — давай заглянем, может, это судьба.

Ицхак, поправив кипу, кивнул.

Дверь распахнута, внутри свет, никого. Холодильная витрина с шедеврами из козьего молока. На крючке ценник. Под ним на столике, покрытом шерстистой тканью, шкатулка-касса. И тут же старинные весы подле древней радиолы.

— Ты когда-нибудь видел подобное? — удивился Бенцион.

— Говорят, в Европе полно семейных магазинчиков. Самообслуживание. Едешь по сельской местности, вывеска, сворачиваешь в минишоп… Деликатесы напоказ, без продавца. Список, стоимость, коробочка для оплаты. Проще некуда… выбираешь, рассчитываешься, едешь дальше. Я спорил с попутчиками — в Израиле такое нереально.

Взяли йогурт, по пирожку с корицей, оставили деньги и записку с добрыми словами.

— Кажется, дружище, это не просто продукты. Чувствуются домашние тепло и свет, — признался Ицхак, вгрызаясь в ароматную выпечку. Солнце подогревало улыбку.

Друзская[1] деревня напоминала застрявшее в безвременье средиземноморское селение. Оттиск американского стиля, приправленный вычурностями французского Прованса.

Дорогу выбирать не пришлось, «Мазда» покатила по центральной улице. Выглядевшей скорее традиционно, чем экзотически. Подле домов выпас автомобилей — чаще «Мерседесы», «BMW», «Ауди». Нараспашку кафе, рестораны, пекарни, магазины, прилавки. В лавчонках, словно вывернутых наизнанку, бесчисленные ненужности — приманка неразборчивому туристу. Шмотки с камушками, блёстками и осколками зеркал, разнокалиберные сувениры с видами всего, что положено увидеть в Израиле. Россыпи неказистых туфелек, выделанных под золото и серебро, расписной фарфор, медные, жарко начищенные сковороды, от гигантских до порционных. Всё привлекательное издали, но топорное вблизи. Исключением, разве что, мебель и коврики, в плетении которых друзы искусники.

Мучительный запах кофе с кардамоном. И встречные спешат поздороваться.

— Закрой окно, — прокричал Ицхак навстречу ветру, — кондиционер зря ишачит… направление — юг?

— С севера на юг. Кардо Максимус[2], — уточнил Бенцион, подняв стекло — ежели по Римским канонам. Жаль, такого аромата в Тель-Авиве не сыщешь.

— Или открой! Вправду, фимиам! Когда ещё вырвемся сюда!

— Бедняга Мансур, — вздохнул Бенцион, ленивый в движениях, но с расторопной мимикой, — парень слишком привязан к отцу… Это мы, евреи, перестали чтить стариков. Ждём случая спровадить в Дом престарелых… И утешить совесть наследством.

— Не преувеличивай.

— Ни грамма. Как есть.

«Мазда» возносилась по вздыбленному шоссе словно из ущелья. Или низвергалась, как в пропасть.

Ицхаку всё ещё хотелось возразить, но сдоба умиротворила. Отвлекала скученная обособленность подворий. У всех на въезде стоянка, подарок для кого ни возьми, от гостя до хозяина. Постройки с расчётом на внуков и правнуков — гармония обстоятельного взгляда на жизнь с ощущением будничной радости. Нарядность мировосприятия — легендарная черта друзов — первым делом обнаруживается в архитектуре. Крыши-террасы, балконы, арки, лестницы с колоннами, балюстрадами, гипсовыми горшками и фигурками львов. Стены чистые, светлые, реже выкрашенные в торжественные тона.

Сбавив скорость на повороте, «Мазда» втянулась в лабиринт, где со встречным транспортом не разойтись.

Показалось, стало темнее, тише. Или отсрочили правила. Кто едет первым? Не обсуждается — сначала шейхи, после по старшинству. Гости — вне очереди. Дорогу в любом случае уступят, предложат развернуться возле дома, где за столом во дворе домашние дарят улыбки, и дети восторженно машут руками.

Ицхак осторожно, как на экзамене, крутил баранку, стараясь не ободрать внедорожник в тесноте о камень.

— Вспомнил, где Народный дом?[3] — спросил Бенцион.

Ицхак передёрнул плечами:

— Давно не был здесь. Где-то возле хильвы[4] Представь себе.

— Ничего не слышал об этом.

— Пора бы. Дом Собраний. Там учат детей правилам жизни. Крупицам религии. Постигший их становится «посвящённым». Укаль, как они называют.

— Запомню. Что дальше? Все пути ведут в Рим?

— Не факт, знаешь ли, не факт, — огляделся Ицхак.

Выбор оставался за ним, но улочки рассыпались, как порванные бусы. Разбежались кто куда. Главная нитью вилась к солнцу, и «Мазда» грузно взобралась на площадь, затопленную зноем.

Близился полдень.

— Кажется, Народный дом — уникальность… то похороны, то торжества, — проговорил Бенцион, тоже внимательно осматриваясь, — не стоит ждать траура в окнах.

— Наверняка… — ответил Ицхак, — у друзов комфортное отношение к рождению и смерти.

Мимо просеменили женщины, шёпот терялся в шорохе одежд. Обе в светлых платках и тёмно-синих платьях, мешковатых, словно с чужого плеча. Ицхак с чувством приподнял над рулём руки — кто знает, как встретят они вопрос незнакомого мужчины. Притормозил возле живописного старика. Вислые усы, мраморно-белый тюрбан и необъятные галифе.

— К гадалке не ходи, дресс-код фанатика веры, — предостерёг Бенцион, — на службе друзы терпимей к моде.

Дед царапнул взглядом «Мазду».

— Доброе утро, шейх, — почтительно высунулся из окна Ицхак, — хочу спросить, как добраться к Народному дому…

— Вы, вижу, к семье Букия? — в иврите старика не слышалось арабского акцента.

— Верно, к ним… — сдержанно ответил Ицхак.

Старик не спешил.

— У покойного Хасана пятеро сыновей, которому из них вы приятели?

— Мансуру…

— Достойный юноша… Служите вместе? — растягивая слова, поинтересовался он.

С обеих сторон выстраивались машины.

— Точно, — согласился Ицхак, воздержавшись от разъяснений. Место службы Мансура не тема для бесед с первым встречным.

— У меня трое пацанов. Один в полиции, двое в армии… Арчи Шустера знаете?

— Ещё бы. Без пяти минут генерал, — ответил Ицхак, уязвлённый фамильярным отношением к командиру.

Старик стоял на своём:

— Дружбан мой. Мы с ним на офицерском курсе были… много годков назад.

Солнце перегородило зенит. Движением завладел ступор. Сколько ждать — вопрос лишний. Если шейх счёл нужным говорить, значит, так надо. Старик в галифе неприкосновенен и всегда прав. Никто не выражал недовольства.

Прежде, чем указать дорогу к Народному дому, дед обмолвился, что на Песах полковник Арчибальд Шустер приезжал в Хорфеш за хлебом[5]. К тому же многие считают, что выпечка здесь — лучшая в мире. Старик знает, что говорит. Таких дедов в Израиле много, почти все. Впечатление, что любому известны государственные тайны — от агентурной сети разведки до числа ядерных боеголовок, которых в стране по определению нет. Поэтому врагам обломится дырка от бублика. Глаза шейха прищурены, но дальнозорки…

Возле Народного дома машины впритирку к стенам, не разъехаться, но ни криков, ни ругани. Из уважения — к месту, семье покойного и врождённого достоинства. Без надсады, суеты и драматизма.

Припарковались, колёса тронули бордюрный камень. В двух шагах кладка османских времён, чуть выше щепетильная англосаксов. Вровень с алой черепицей, как марево, Нижняя Галилея. Ретроспектива до горизонта, соблазн больше западный, чем восточный.

— Ты помоложе, — пропустил Ицхак Бенциона.

— Зато ты постарше… — возразил тот, но, ощутив взгляды из окон, осёкся и шагнул вперёд.

Внутри покой и прохлада, десятки мужчин хранят память. И безмолвствие, мера отсчёта бесконечности, внезапности и замкнутости.

Ицхак и Бенцион не уловили, в какой момент прервалась тишина, даже не попытались объяснить себе, как проморгали. Шаркнул о пол шелест, высвобождая движение. Словно взвился смерч, подняв с места всех единым всплеском. Бенцион отшатнулся назад, натолкнувшись на Ицхака. Оба смутились. Но, не застав среди скорби ни осуждения, ни насмешки, двинулись дальше.

К ним подошёл Мансур. Втроём обнялись. Прижались головами. Красноречивее слов.

Вокруг стояли братья. Безусые юноши. Кряжистые, как вековые дубы, мужчины. Седоусые шейхи. На лицах достоинство и величие. Ожидание без тревоги и суеты.

Мансур подошёл к ближайшему, пожал руку, затем к следующему и дальше, не пропуская. Ицхак и Бенцион двигались за ним, поровну разделяя заботу.

Обойдя всех, устроились на пустующих стульях. Бенцион, слегка смущённый, закинув ногу на ногу, увлёкся портретами вождей. Отвлёк шейх, весь в чёрном, бесстрастный, словно сошедший с холста. Он наклонился, шепнул что-то и ушёл. Ицхак вопросительно глянул на приятеля. Бенцион промолчал. Парнишка с кувшином и стопкой стаканчиков предложил ему воду со льдом.

Пить не хотелось, но полагалось. Восток, неправедный зной. Исчерпается нефть. Запасы газа. Или исчезнут драгоценности. Лишь бы воды хватало. Без воды земля на солнце — ад. С водой пустыня — оазис.

Когда Мансур стал знакомить Ицхака и Бенциона с братьями, дверь помещения открылась. Снова, как по команде, все поднялись. Вошедший произнёс слова соболезнования. Кем бы он ни был, арабом, евреем, или друзом — горе сильнее ненависти. Горе примиряет и роднит. Он двинулся вдоль рядов, выражая почтение каждому. И, наконец, пожав руки Ицхаку и Бенциону, устроился рядом.

В закутке возились женщины. Те, что встретились возле Народного дома. Остро запахло кофе.

Четверо братьев служили в армии офицерами, лишь пятый, Мансур, «чёрная овца», как назвал себя сам, до поры до времени тащил лямку прапорщика полиции. Нынче браться могли ему позавидовать. Добраться до звания старшего офицера госбезопасности дано немногим.

— Спасибо, что пришли, оказали уважение. Пусть ваши дома не знают скорби, — благодарил старший брат.

— Спасибо, Адель. Мансур рассказывал о вашем отце Хасане… Достойнейший был человек…

— Душа стремится к источнику жизни. У нас есть надежда… Как у всех друзов… Аббас… Мансур не успел обмолвиться о нём?

— Не припомню. Нет… — ответил за двоих Ицхак.

— Значит, я расскажу, — продолжил Адель, — у нас гостят родственники из ливанского села, приехали выразить соболезнование. Их младшему парнишке Аббасу всего два года. Родился в день смерти своего деда, старшего брата нашего отца. Мальчик не бывал в Хорфеше. Но вдруг заговорил с нами, называя по именам. Представляете? Попросил родителей поехать в дом старого Аббаса. Поехали, остановились в нескольких кварталах. И что? Маленький сыщик узнал свой прежний дом, мебель, вещи и даже нашёл дедову заначку — что-то около десяти тысяч долларов. В малыша вселилась душа деда Аббаса. Вот я к чему — скоро получим весть, где родился маленький Хасан.

Ицхак и Бенцион вежливо соглашались, хотя Адель не пытался убеждать. Скорбь не лучшая пища для размышлений об учении друзов. Но как понять, где кончаются реальность, смысл, знания и берут начало заблуждения, фантазии и мистификация!

Рассказ о реинкарнации сменился банальной темой — сбором оливок. Затем последовали политика, визит министра обороны в Хорфеш. Как-никак, Адель — подполковник подразделения, о деятельности которого отцу не довелось узнать. Старый Хасан был ярым патриотом страны, и оставалось сожалеть, что не все способны искренне чувствовать — даже у Стены Плача.

— Наша армия, — продолжил Адель так, словно его предки вместе с евреями сорок лет бродили в пустыне за пророком Моисеем, — самая человечная в мире, что бы не тявкали активисты BDS[6]. Во вторую Ливанскую войну меня ранили, но я успел подстрелить засранца, пустившего пулю в меня. Полковой медбрат оказал помощь сначала врагу… Я не в обиде — того требовал устав: «Первая помощь раненному более тяжело».

Между рядов паренёк в футболке с надписью: «Курс офицеров-пограничников» разносил кофе. На подносе ёмкий финджан, горка стаканчиков. Друзский кофе с кардамоном — ладья в рай или ад, он либо взбодрит, либо сшибёт с ног. Отказываться не принято, особенно, в дни скорби.

Ицхак давно знал о забористости напитка. Но пригубив, понял, что поторопился. Такого концентрата не пробовал ни разу — трудно представить, как старики справляются. Кофе, насыщенный кардамоном, женщины варили сутки, и напиток оказался изуверской крепости. Казалось, в чёрной субстанции, как в сметане, могла стоять ложка.

Народ продолжал понемногу прибывать, Ицхак с Бенционом решили возвращаться. Мансур проводил их до машины.

— Тебя, брат, ждёт следующая награда… — сказал Ицхак, — об одном жалею, отца твоего не успели порадовать.

Мансур молча отдал честь, обнял друзей и вернулся к семье.

По дороге Ицхак и Бенцион заговорили, лишь миновав развилку «Голанской бригады»[7].

— Прекрасные они… друзы, — сказал Бенцион.

— Представь… Мне приходилось часто общаться с ними, — ответил Ицхак, — удивительные люди… кстати, шейх тот, что он посекретничал тебе на ушко?

— Этот? Пристыдил меня… мол, в обществе неприлично закидывать ногу на ногу…

— Бенцион, дружище, он прав. Ты таки лопух! Успех всегда в мелочах. Дилетанту оплошность простительна, но профессионалу — гибель. Община друзов — одно из неприступных религиозных сообществ. Если не самое закрытое в мире. Пока ни европейским, ни даже ближневосточным учёным не удалось собрать о них полной информации. В религии друзов уживаются элементы иудаизма, мусульманства и христианства с примесью гностицизма и магии персидских жрецов. Друзы скрывают вероучение, доступ к сакральным книгам открыт лишь посвящённым, поэтому тебя никто не осудит за теологическую ошибку. Но! Культуру и быт народа ты должен знать. Это твой хлеб с маслом.

— Слышал, с религией они не парятся… — примирительно заметил Бенцион.

— Немного не так. Молятся свободно, как хотят… но, вообще то, молитва не обязательна… О религии мало что известно, даже посвящённые не всё знают… Любой друз свободен в выборе… В выражении… Религиозность у них призвание, причём, точное знание предмета не обязательно… Никакого насилия над личностью. И почти нет ограничений.

— Но как с реинкарнацией, переселением душ… Веришь байке о младенцах, в которых влились души усопших?

— Для них перевоплощение — аксиома, именно поэтому друзы спокойно принимают смерть…

Ицхак притормозил, мимо дома на выезде из деревни «Мазда» пошла медленней. Во дворе молодой друз в линялой форме втискивал рюкзак в багажник «Ситроэна». Солдат возвращался на военную базу. Как знать, удастся ли вернуться домой. Да — если свыше уготовано увидеть сына. Нет — если самому суждено родиться вновь.

На этот раз они собались в доме Амера Абу Рабии. Двухэтажном, просторном, но незавершённом, словно заброшенный архитектором эскиз. Явление частое в друзских деревнях, где отец, пока работает, ставит сыновьям дома. Строительство замирает, когда у главы семейства заканчиваются средства. Отец Амера успел профинансировать фундамент, каркас, стены, крышу и отправился за кромку. На дальнейшее скромной зарплаты полицейского у осиротевшего Амера не хватало. Стены остались голыми, из мебели — скрипучие турецкие диваны по периметру гостевого салона, обшарпанный комод, и сервант, купленный по случаю на барахолке в Дженине, городишке в Палестинской Автономии на Западном берегу Иордана. Дешёвый ковролин на полу, пара портретов на стенах. На одном шейх Джафар Тариф, дед нынешнего главы общины, на втором легендарный вождь друзов Султан Паша аль Атраш.

Друзья сидели на приземистых стульях без спинок, за таким же невысоким массивным столом времён Салах ад-Дина. Хлебосольному толстяку нравилось принимать гостей. Улыбчивый, с округлым лицом, добрыми, но глуповатыми глазами и ранней лысиной, он обожал затяжные карточные баталии. Покер важно величал «Сеансом ИИИ» — интересно, интеллигентно, интеллектуально. Игроки выглядели по-домашнему — короткие шорты, кроксы и сорочки-безрукавки, оголявшие плечи, чем донельзя смущали набожную хозяйку дома. Аристократический отдых сопровождался литрами крепчайшего кофе и бессчётными плошками арахиса, арбузных и тыквенных семечек, сухого нута и прочих лакомств, ритуальных для гостеприимного стола друзов, когда на огонёк заглядывали уважаемые, но слишком частые гости. Иногда подавался виски, строго-настрого запрещённый религией, но, тем не менее, свободно продававшийся на заправке «Соноль» перед выездом из деревни. Справедливо опасаясь недовольства шейхов, спиртное Амер держал в литровом термосе. Случись в доме нечаянный гость, крамолы на столе не обнаружит.

— Господа! Я повышаю на… семьдесят! — выпалил хозяин дома и обескураженно улыбнулся.

Окружающих всегда восхищала его детская расположенность к улыбке, чаще женскую половину. Если бы не внушительный живот, парень мог похвастать многими победами. Абу Рабия не умел скрывать чувств и всегда выбирал ущербную тактику. Напропалую пасовал, когда надлежало рискнуть, или беспутно блефовал с отвратительными картами на руках. Поэтому проигрывал чаще партнёров, но никогда не огорчался. Зато изученная приятелями улыбка выдавала его с головой и означала одно — у него феерический расклад.

Убойная информация, если вовремя приспособить.

— Рана! — позвал он жену чуть громче, чем следовало. Хотелось показать друзьям, кто в доме хозяин, но виски притупил осмотрительность, — свари нам ещё кофе!

Она бесшумно, как призрак, проявилась в густом сигаретном смоге, заполнившем гостиную. В тёмном платье, прятавшем лодыжки, белом полупрозрачном платке, прикрывавшем лоб и брови, Рана казалась воплощением целомудрия друзской женщины. Мансур и Камиль, приятели Абу Рабии со школьной скамьи, могли поклясться, что ни разу после свадебного торжества не видели полностью её лица.

— Ч-ш-ш, не кричи так, малыша разбудишь — осадила она и отправилась на кухню исполнять просьбу мужа.

Сомнений, кто стоит за семейным штурвалом, ни у кого не возникло.

— Ну, Мансур? Скажешь что-нибудь, или будешь немым, как ХАМАСник[8] на допросе? — поторопил Камиль.

— Раздражение — слепой поводырь, — не замедлил поумничать Абу Рабия.

Картёжники понимающе переглянулись и прыснули со смеха. Где их простой, как хумус в тарелке, приятель нахватался мудрёных тирад, оставалось догадываться. На расспросы он отшучивался нехотя и неловко, что вызывало новые подозрения.

— Я — пас, — ответил Мансур, и его ореховые, чуть на выкате, глаза, оживлённо блеснули.

Мансур любил покер. К каждой раздаче относился бережно, продумывая множество комбинаций. Если бы не чрезмерная осторожность, из него получился бы первоклассный игрок. Во всяком случае, он проигрывал реже аутсайдера Амера. Предусмотрительность считал фундаментом удачи, молчаливость — залогом успеха.

— Ну-ну, столько времени думать, чтобы соскочить!? — заметил Камиль.

В отличие от большинства друзов, обладавших располагающей внешностью, этот молодой человек, будто со стиснутым у висков черепом, походил на европейца-ашкенази. Камиля принимали за своего поляки, литваки, немцы и даже евреи из Биробиджана.

— Сравниваю, — спокойно продолжил он, выложив фишки на середину стола, рядом с «Эверестом» шелухи от семечек и орехов.

В картах Камиль был, что называется, ястребом — точный анализ ситуации, психологический расчёт и, конечно же, удача, присущая игрокам высокого полёта. Он «видел» противника, быстро принимал решения и ошибался изредка. За этим столом побеждал неизменно. Везение всегда, если подытожить, тонкий расчёт.

— Я тоже плачу, — воскликнул Мансур, бросая фишки.

Друзья раскрыли карты. «Две пары» Абу Рабии были слабейшей комбинацией на столе, мощный «трипс» Мансура оказался бессилен против «флеша» Камиля. И на этот раз сенсации не произошло.

— Чёрт, — выдавил, улыбаясь, словно угадал шесть номеров в лотерее, Абу Рабия, — надо же… Ветры дуют не так, как хотят корабли.

Мансур иронично взглянул на него и покачал головой. Амер счёл это восхищением и благодарно кивнул. Камиль невозмутимо собрал в кучу выигранные фишки. Вместе с ароматом свежезаваренного кофе в комнату вплыла Рана.

— Последний, — сказала она и пристроила поднос на край стола, — захотите ещё, управляйтесь сами. Я — спать.

— Рана, дорогая, — улыбаясь, проговорил Мансур, — мы уже топ-топ-топ… уходим… намёк понят…

— Ах ты, недотрога… Решил меня обидеть? Ладно, как-нибудь сочтёмся…

— Рана, успокойся, все знают, как радушно ваша семья принимает гостей, — вступил в разговор Камиль, — Мансур хотел сказать, что и впрямь поздно… спасибо тебе и спокойной ночи. Какие проблемы, вдвоём доиграем, мужа твоего легко отпустим. Запишем ему поражение… так что… забирай своего хозяина с собой.

Лёгкий румянец выдал смущение девушки, но она не растерялась. Рана никогда за словом в карман не лезла, и Камиль не хуже других знал, что забавляется с огнём.

— Ты бы, Камиль, о своей Майсе побеспокоился. Сидишь, картами пробавляешься. Ты, вижу, уверен, что она должна высматривать ненаглядного муженька из окошка… Нет, знаешь ли… В куклы мы давно отыграли, сейчас другие забавы. Прикинь, что делает Майса, когда мужа нет дома? Попробуй объясни, где весь день пропадал… думаешь, жена тебе поверит?

Камиль, как проигравшая в словесной баталии сторона, потупил глаза и, словно сдавшись, поднял вверх руки. Рана задиристо подёрнула плечиками и, не спеша, двинулась в спальню. Походя распахнула окно, и в гостиную ринулся свежий ветер Западной Галилеи. Друзья проводили глазами её стройную фигурку, но, поймав ехидный взгляд Абу Рабии, спохватились и уткнулись в карты. Игра продлилась ещё немного, но уже вяло, без прежнего задора.

— Всё, мужики, глаза слипаются. Заканчиваем? — зевая, спросил Мансур.

— Ты же выходной завтра.

— Так и есть, но в два часа ночи голова плохо варит. Боюсь крупно проиграться.

Камиль собрал карты и, будто, между прочим, заметил:

— Кажется, твоей голове в любое время суток думать хлопотно.

— Может и так, но тогда меня по ошибке в университет приняли.

— В какой университет?

— И ты молчишь? От друзей скрываешь?

— Колись! Или сглазить боишься?

— Нет, конечно… Хотел сегодня рассказать, но игра выдалась интересная. В октябре начинаю первый семестр. Факультет криминологии.

— Молодец, паренёк, поздравляем, — друзья вскочили и принялись обнимать Мансура.

— В Цфате? — спросил Камиль, основательно двинув приятеля по плечу, — там, кажется, «бакалавра» подгоняют под требования МВД. Ерунда — ОЗ.

Термином ОЗ, то есть «обязан закончить», обозначали те высшие учебные заведения, где требовалось лишь присутствие на лекциях. Руководство университета входило в положение силовиков, совмещавших учёбу, семью и ненормированный рабочий день, когда теракты были повседневностью.

— Обижаешь, Колледж Западной Галилеи от Бар-Иланского универа.

— Кажется, это где-то на шоссе Акко-Нагария?

— Точно, ближе к Акко.

— Когда проставляться будешь? — оборвал академическую беседу Абу Рабия.

Приятели захохотали.

— Я серьёзно, — притворился обиженным толстяк, — чем хочешь клянусь, проигнорируешь проставу, экзамены завалишь. Так что… Вот когда я в полицию призвался… совсем из головы вылетело, — тут же последовал новый взрыв хохота, — да, да, бывает, я, знаете ли, тоже человек. Прикиньте, сколько дел появляется у человека в призыв, сколько бумаг надо оформить, сколько тестов пройти, вот и забыл проставиться.

Друзья снова не сдержались. Абу Рабия раздражённо шикнул на них и продолжил:

— И что! В первый же день на службе из-за всех переживаний я прикемарил, и на моё счастье мимо проходил начальник участка. Зарплату получить не успел, как с меня три рабочих дня содрали.

— Всё твоя жадность, Абу Рабия.

— Экономность, не жадный я, просто нет лишних денег, вот и всё. Ты, Мансур, на меня стрелки не переводи, говори прямо, когда мясом кормиться будем.

— Сразу, как только… ты же меня знаешь…

Друзья обнялись. Мансур и Камиль поблагодарили хозяина и, наказав поспешить к жене пока не заснула, со смехом выкатились во двор. Вслед неслись напутствия покоробленного в лучших чувствах мужа.

Мансур забрался в «Субару», закурил и завёл машину. Она чихнула, но проблем делать не стала. Давно следовало старушку продать, да жалко, авто — чистый японец, сегодня таких днём с огнём не найти, фальшивки в Турции клепают. Машину он обиходовал в семейном гаражике на один подъёмник, где работали арабы отец и сын. Себе на уме, как многие почитатели Мухаммеда, но запчасти возили из автономии, так что ремонт и ежегодное техобслуживание выходили на порядок дешевле. Взглянув на часы, Мансур медленно тронулся с места. Деревня небольшая, ехать недалеко, но время нелишнее. К тому же Абу Рабия жил в старой части деревни. По мощёным, извилистым улочкам без тротуаров, на которые лишь кое-где отведено с локоть, следовало двигаться осторожно, тем более ночью. Дома в друзских деревнях построены очень кучно, почти вплотную, и у каждого здания своя архитектура, свой дизайн. Своя история.

Сумрак и тишина, которых не бывает в еврейских кибуцах, где собаки брешут даже после захода солнца, настроили Мансура на философский лад. Подумалось, что и судьба его, как дороги в Хорфеше, струилась своей извилистой тропкой. Между социальным устройством друзской деревни и любой в мире горской не было принципиального различия. Патриархат и клановость.

Вот семь домов рода Фарес. Фаресы все, как один, настоящие мужчины. С такими лучше дружить. После поворота направо целая улица Хатибов, родственники можно сказать, Тафиду у них сватал. Сразу за Хатибами одинокий дом на холме, даже асфальт не проложен. Там живёт Посвящённый, по слухам достигший высшей ступени духовности. Семь лет шейх не покидал дома, люди сами приходят, оставляют на пороге продукты и предметы быта. Вот окружённое высоким забором двухэтажное здание близнецов Мари. Глупцы, порушив традиции и запреты шейхов, женились на сёстрах черкешенках. В деревне им объявлен бойкот, и дети их никогда не родятся друзами.

Мансур неожиданно остро осознал, насколько близки ему они все, даже близнецы-вероотступники, — ради всех, выпади такая надобность, он, не задумываясь, рисковал бы жизнью.

Чтобы не будить родных, припарковался у дороги, но, отойдя на пару шагов, вспомнил о сигнализации. Пора бы заиметь нужную привычку. В деревне возле дома, конечно, ничего не случится, но, если забудешь включить в городе, обратно домой придётся ловить такси.

Ночную тишину нарушал бесцеремонный стрёкот цикад. Остро почувствовалась опрометчивость ночи, и стало грустно. Мансур на мгновение задержался на пороге, рассматривая пятиконечную звезду с разноцветными лучами над входом, когда муторный звонок прервал его размышления. Бросил взгляд на экран, где высветилось «Номер не определён». «Кто может звонить в это время? Скорее всего, Абу Рабия… Наверное, что-то забыл», — автоматически похлопал себя по карманам, проверяя всё ли на месте. Пистолет в кобуре, кошелёк в кармане, связка ключей и телефон в руках. Кажется, всё есть.

— Алло.

— Добрый вечер, Мансур.

— Уже ночь. Кто говорит?

— Не важно. Как закончилась игра?

— Стоп… Кто это? — повторил Мансур на арабском.

— Дело не в том, кто я, — проигнорировал абонент вопрос Мансура, продолжая говорить на иврите, — но исключительно в том, кем становишься ты.

— Не понял…

— Я спросил, о чём вы говорили, играя в покер?

— Не твоё дело, — повышая голос, возмутился Мансур, но тут же осёкся…

«Покер… Покер? Чёрт возьми! Этот наглец знает не только, что мы играли в карты, но и в какую игру. Кто-то сел мне на хвост… ШАБАК? Моссад[9]? Что мы наговорили?» — принялся он лихорадочно вспоминать компанейский разговор, но ничего крамольного, способного заинтересовать службы государственной безопасности, вспомнить не смог. «Какой ШАБАК! Бред! Просто кто-то из друзей не очень умно, вернее, совсем глупо разыгрывает меня».

— Послушай, придурок, — продолжил Мансур на арабском, — твоя борзая шутка слишком затянулась. Совсем спятил? Три часа ночи, не звони больше. Не то вычислю… Придётся ответить. Мало не покажется.

Мансур отключил мобильник, но не успел вложить в чехол, как раздался новый звонок, уже из дома.

«Вот кретин, перебудит всех!», чертыхаясь и не попадая ключом в замок, Мансур подскакивал на месте от нетерпения. От злой обиды на идиотов, зашедших слишком далеко. Шутка больше напоминала издёвку! Он знал своих друзей со школьной скамьи, ничего похожего они себе не позволяли. Приятели, не без того, частенько подшучивали друг над другом, но границ никогда не переступали.

Семья — святое, она вне сумасбродства.

— Алло! — зло прошипел Мансур.

От трубки веяло космическим холодом.

— О чём вы говорили, Мансур? — вопрос задали бесстрастно, словно на допросе, где всё давным-давно предрешено, — дальше повторять не стану, в твоих интересах сказать правду.

— Зачем звонишь на домашний телефон? Жена с сыном спят, — ещё продолжая верить в глупый розыгрыш друзей, — зло прошипел Мансур.

— Ты же был рядом с дверью, так что успел бы ответить до того, как они проснутся. Спальни, твоя и детская на втором этаже, телефон — в прихожей на первом.

— Откуда ты знаешь, где спальни, и далеко ли я был от входа?

Догнала неожиданная догадка. Мансур бережно, чтобы не услышали на другом конце провода, положил трубку возле аппарата и выбежал на улицу. Осмотрелся вокруг, и, не заметив ничего подозрительного, вернулся.

— Вы следите за мной?

— Не только за тобой. Вся ваша троица давно привлекла внимание. Сейчас речь о тебе. Я не получил вразумительного ответа.

— Послушай, ни о чём предосудительном не говорили. Мы все, к твоему сведению, работаем в полиции.

— Ладно… Как знаешь… Я предупредил…

В трубке раздались короткие гудки. Мансур выругался в полголоса. Не помогло. Вышел на улицу и уже там дал волю чувствам, помянув настырного шутника до третьего колена, его внешность, дом, родину и напоследок, понизив голос, вероисповедание. Затем набрал Камиля и долго вслушивался в монотонные гудки. Непрерывность позывных означала что-то вроде: «Я давным-давно в своей кровати, рядом с женой, и не следует меня беспокоить».

— А-а-а-а-а, — прохрипел через некоторое время сонный голос Камиля.

— Бэ-э-э-э, — передразнил Мансур.

Ответа не последовало в следующие несколько секунд тишины, но вскоре жизнерадостный храп возвестил о том, что принципиальный разговор состояться не может.

— Ка-ми-ль!!! — заорал в отчаянии Мансур, — Камиль! Камиль! Проснись же!

Глас вопиющего в пустыне — что зайцу курево.

Сознание бедолаги не сразу восприняло испуганный со сна женский голос:

— Кто это? Кто это? Что нужно?

— О-о-о!!! Майса, ты? Прости, как дела?

— Какие дела в три часа ночи… Ты пьян?

— Это Мансур, не хотел разбудить… Мне срочно, очень срочно нужен Камиль!

— Мансур? Ведь виделись? Что случилось? Умер кто?

— Нет, нет, нет — все живы. Не волнуйся! Разбуди мужа, пожалуйста.

Неясно послышалось бормотание Майсы, прикрывшей микрофон пальцем, храп прервался, сменившись причмокиванием.

— Мансур? — раздался в трубке недовольный голос друга, — чтоб тебя передёрнуло… Совсем с ума сошёл? Знаешь, который час?

— Выйди из комнаты!

— Какого чёрта…

— Быстро, Камиль, потом поймёшь… Когда объясню… Хватит Майсу пугать! Выйди, наконец!

В трубке послышались шлёпанье босых ног, шуршание и сиплый щелчок зажигалки.

— Ну? Вот он я… Что ты хотел?

Мансур возбуждённо обрисовал ситуацию.

— Бред… Кому мы нужны? — бодро, но всё же неуверенно, заявил Камиль.

Ошеломительное предположение вспыхнуло в голове Мансура. Крикнув другу «Не отключайся!», он заскочил в прихожую, на ходу стаскивая с себя одежду. Когда каждый сантиметр ткани был прощупан, Мансур успокоился и поспешил обратно. Камиль, покуривая, держал мобильник возле уха.

— Камиль, что ты об этом думаешь? Мы же ничего не говорили…

— Послушай, брат, я на все сто процентов уверен, что это чья-то шутка… Но я не прислушивался, о чём вы болтали с Абу Рабией. Постарайся вспомнить, о чём… ну, скажем, об охочих до чужих земель евреях… или что-то в этом духе…

— Было чуть-чуть, но трепотня. Все в стране об этом болтают… Кто угодно… Разве ты не высказываешься на такие темы? Все друзы жалуются на отсутствие места для новых домов.

— Брось… Ну что ты себя накручиваешь. Успокойся. Давай выспимся, а завтра с утра — у меня. Ты, вроде, выходной?

— Дома, — буркнул Мансур.

— Отлично, тогда вместе подумаем…

— Извини, брат… Ладно, завтра с утра я у тебя…

Оставшись наедине с собой, Мансур задумался:

«В стране невесело, всюду, куда ни ткнись — дерьмо» — ну, кто так не говорит в наше время. Все. Просто не вкладывают конкретного смысла. Что есть, то есть… Евреи оттяпывают землю. Они полвека так делают под благовидными мотивами, и столько же времени друзы в обиде. Отслужил человек в армии, собрался жениться… У евреев как? Расписались, квартирку крохотную сняли, дальше — как получится. У нас жених не обзавёлся собственным домом — кто на него посмотрит! Если у родителей нет земли, кукуй и жди пока до тебя дойдёт очередь. Но места нет, и бывшие солдаты обижены на государство, не решаются их проблемы. Мы что, в Сирии живём, что ли? Страна у нас, как-никак, демократическая. Сказать можно всяко, а вот делать — по закону».

Рядом сверкнула молния, одна, другая. Мансур не обратил внимания, продолжая размышлять о вещах, сущих более, чем гнев небес. Но тут же осознал, что происшествия отраднее, чем летняя гроза, в Израиле не существовало. Последний скудный дождь, нонсенс для синоптиков, где-то в конце апреля. Летом существуют всего два прогноза — жарко и неимоверно жарко. Нескольких жемчужинок небесной влаги можно дождаться не раньше октября, а уж молнии… Сколько их случается за год? На пальцах легко счесть.

Мансур в который раз оказался наружи, и от его взгляда не ускользнул отъезжающий автомобиль.

То, что молниями оказались вспышки фотоаппарата, и отчалившая машина присутствовала по его душу, не вызывало сомнений. Иначе, зачем колесить ночью посреди тускло освещённой деревни в автомобиле с незажжёнными фарами!

Мансур опустился на ступеньки и поник головой:

— Выходит… Слежка? Плюс телефонные звонки! Негодяй точно знал, что творилось в доме Абу Рабии, о чём говорили, что делали…

Поскрежетав зубами, он понял, что лучшее в данный момент решение — пойти спать. Любые попытки проанализировать ситуацию, сейчас, в четыре утра, обречены на неудачу. «Завтра, всё завтра» — последние мысли, промелькнувшие перед тем, как сознание провалилось в мутный сон.

Утром Тафида придиралась по мелочам, и Мансур сплоховал. Следовало приласкать, обнять, поцеловать в шею, но выбитый из колеи вчерашним звонком он неосторожно отмахнулся, пробудив вулкан негодования. Жену Мансур любил, хотя правильней было сказать, крепко уважал. Жениться на девушке из хорошего рода настоял отец. То, что юная друзка не блистала красотой, не входило в соображения при выборе сыну невесты. В сообществе, претендующем на соблюдение традиций, любовь представлялась явлением, если и разрешённым к употреблению, то скорее умозрительно. Искусство в обобщённом смысле, поэзия в сакральном — являлось коконом этому эфемерному чувству. На практике семья по законам предков строилась на благоговении, не на увлечённости. Не везде и не у всех, но как правило. В деревнях, близких к еврейским городам, традиции осыпались, как старая штукатурка, но в горных деревнях они по-прежнему служили фундаментом. Мансур как-то прочитал в одной из «серьёзных» газет, что чувство любви длится около трёх месяцев. Затем уступает место другому, более объемлющему чувству. В кардинальном случае — уважению. В обыденности оно предпочтительней терпимости, снисходительности или привычки.

Тафида тоже любила мужа, хотя, не исключено, с тем же, веками устоявшимся креном. Друзская женщина всегда следила за собой, дом был чист и согрет, дети накормлены и воспитаны в лучших традициях общины. Тафида родилась в глубоко религиозной семье, поэтому выйдя замуж за светского человека, оставалась набожной и верной общинным устоям. Что, впрочем, не мешало мужу вести привычный образ жизни, где пиво и «белое мясо»[10] доставляли такое же удовольствие, как кофе и баранина.

Верующий в друзской общине может жениться на светской девушке, что в религиозной среде евреев и мусульман является табу. Друзы близки к мусульманам только на первый взгляд. Обрезание практикуется сугубо из гигиенических соображений. В Израиле выходной суббота, в Сирии — пятница, в христианских районах Ливана — воскресенье. Друз в зависимости от места проживания решает сам, когда ему работать, когда отдыхать. Дело не в удобстве или желании раствориться среди местного населения, вовсе нет. Друзское общество придерживается тайной доктрины «такийя» — сокрытия подлинных взглядов. Народ, живущий во враждебной среде, может внешне принять её условия. Так, в исламской среде они называют себя мусульманами, обитающие среди христиан, могут утверждать, что они христиане. Религиозные друзы чураются алкогольных напитков, курения и свинины, однако большинство, пренебрегая наставлениями духовного руководства, ведут светскую жизнь.

Тафиде требовалась безделица — капля внимания, и, не случись ночных приключений, Мансур без труда миновал бы подводные камни семейного плавания. Амир, их шестилетний сын, ночью устроил бунт, наотрез отказавшись спать без привычных отцовских баек. В конце концов, Мансур пообещал жене, что нынче вечером непременно займётся мальчиком. Тафида поверила и успокоилась, но от неё не ускользнуло, что муж необычно взволнован. Супруги, прожившие вместе несколько лет, всегда до тонкостей чувствуют изменения в настроении своей половины, часто относя их на собственный счёт.

На столе появились помидоры, лук, чеснок и перец — компоненты «усовершенствованного омлета», но Мансур ограничился домашней лепёшкой с творогом. Когда, наскоро позавтракав, он заявил, что вместо обещанной поездки в Назарет, нужно поспешить к Камилю, Тафида благоразумно промолчала.

Мансур засел в уборной, где жена точно не подслушает, закурил и позвонил другу.

— Камиль?

— Привет… есть новости?

— С утра тихо, но встреча не отменяется.

— Понял, ставлю воду для кофе.

— Еду, брат, спасибо…

Мобильник зазвонил, когда Мансур парковался у дома Камиля. На дисплее снова высветилось: «Неопознанный номер». До вчерашнего вечера в большинстве случаев это означало внезапный вызов на работу. Сейчас от экрана разило катастрофой.

— Раннее утро, Мансур, ты бросаешь семью, чтобы закончить вчерашний разговор? Есть дельное предложение. Пока ситуация не зашла слишком далеко, заводи-ка машину и приезжай ко мне.

— Прежде нужно знать, кто говорит со мной.

— Приезжай, разберёшься… Нагария, улица Герцеля, восемнадцать, квартира восемь. На входе в подъезд домофон, позвони, тебе откроют…

Короткие гудки возвестили, что решение осталось за Мансуром. «Позвонить Камилю? Абу Рабии? Нет, лишнее. Приеду, объяснюсь, и всё. Посмеёмся, как нас приняли за террористов». Почему-то вспомнилось прошлогоднее путешествие с Тафидой к гротам Нагарии, где в извечном споре сходились горы и море. Канатная дорога, захватывающий дыхание спуск. Внизу штормило, и нужно было ждать, пока схлынет вода. Под солнцем на склонах нежились скальные кролики, равнодушные к объективам. И тогда легенда любви, красивая история встреч и расставаний волн с утёсом, казалась единственной правдой в жизни.

Утренние пробки имели незыблемый предел — как только часовая стрелка миновала цифру восемь, поток машин истончался, постепенно сходя на нет. Так и сегодня плотные колонны «Тойот», «Субару», «Юндай» и прочих, везущих на работу народ из окрестных арабских деревень, поредели сразу после съезда на Маалот-Таршиху. В самой Нагарии, небольшом курортном городке на севере Израиля, движение почти всегда было свободным. Когда-то земля, на которой основали город, была захвачена арабами, но возвратилась к евреям за драконовский выкуп.

Мансур почувствовал — нет выхода, кроме встречи с человеком из Нагарии. Дом легко отыскался. Против цифры восемь на панели домофона, красовалась фамилия Коэн. Ничего удивительного — самая ходкая в Израиле фамилия. Как Смит в Англии, Петров в России, или Вольф в Германии.

Он утопил кнопку звонка, и через несколько секунд женский голос проворковал:

— Господин Мансур Букия?

— Да, — ответил он, некстати потея. Замок, приглушённо зашипев, открылся.

Восьмая квартира находилась на третьем этаже. Ожидание лифта показалось вздором, и Мансур бросился по лестнице вверх.

Дверь отворил приземистый мужчина в костюме и галстуке — редкий парад в Израиле из-за неуёмной жары.

— Я Мансур Букия… — слегка запыхавшись представился Мансур.

— Кто бы сомневался. Теперь мы знакомы непосредственно… Проходи… Наш сотрудник задаст тебе пару вопросов, — сказал мужчина, не посчитав нужным представиться, и, проследовав в гостиную, устроился за журнальным столиком в самом тёмном углу. Глаза его хищно, по-волчьи голодно, блеснули оттуда. Пышное кресло под панорамным окном заняла молодая женщина с пепельными волосами и указала гостю стул напротив. Свет из окна мешал Мансуру рассмотреть её лицо, зато ослепительность ног, едва прикрытых шортами, и ложбинка под выемкой в топике, облегающем грудь, виднелись до умопомрачительных тонкостей.

Впоследствии он недоумевал, как ему, опытному полицейскому, не пришло в голову потребовать у спесивой парочки удостоверений личности. Или документ, позволявший бесцеремонно вторгаться в его жизнь. Как могло случиться, что бывалый блюститель порядка спасовал, отождествив явь с обязательностью. Впрочем, и девушка в кресле, и человек за журнальным столиком выглядели суверенными в своих правах.

— Итак, господин Букия, мне нужно услышать правдивую суть ночного разговора в доме некоего, — женщина заглянула в записную книжку, — Амера Абу Рабии, проживающего в деревне Хорфеш, — она сделала рукой грациозный жест, похожий на пасс гипнотизёра и одновременно исключавший возражения.

Мансур, не почуяв угрозы в её словах, ответил со сварливой искренностью:

— Клянусь сыном, я не представляю, в чём должен повиниться. Не понимаю вмешательства в жизнь трёх людей, состоящих, между прочим, на службе закона. Но, кажется, причина ясна, ведь мы арабы. Разве не так? С евреями, если начистоту, поступили бы иначе?

— Давай уточним. Зачем искажать истину? Вы не арабы. Вы друзы. Не спорю, до тысячи девятьсот шестьдесят первого года в графе «национальность» у вас в паспортах значилось — арабы. Но государство пошло на уступки вашим лидерам и узаконило статус нации, отделив от арабского сектора. Возможно, есть что-то, чего я не знаю. Это изменит картину. Если трое друзов, любителей игры в покер, считают себя арабами…

— Нет, нет, я неправильно понят…

— Тогда, — внушительно прервала Мансура девушка, — выражайся так, чтобы тебя поняли однозначно.

— Прошу прощения, но я действительно не возьму в толк, о чём речь. Я друз и израильтянин. Но мой родной язык — арабский. С давних времён евреи и друзы живут в мире и согласии. Как и евреи, мы страдали от зверств арабов. Когда был образован Израиль, друзы поддержали государство. Несмотря на то, что у нас своя национальная культура, мы полностью ощущаем себя его частью. Я патриот Израиля и горжусь этим. В отличие от ливанских и сирийских друзов, вынужденных скрывать свою принадлежность, мы живём открыто в свободной стране. Любим и защищаем ее! Но разве запрещено законом высказываться о недостатках… Не одни мы, — Мансур постепенно входил в раж, — все и везде говорят… в автобусах, на работе, дома. И что? Сколько министров и членов парламента под следствием! Президент — развратник! Судим и попал в тюрьму. Говорят, глава правительства — взяточник! Мэры городов торгуют тендерами, протаскивают своих людей. В конце концов! Я законопослушный гражданин. Что вы хотите от меня? От Камиля? От Абу Рабии? От друзов, в конце концов?

Страстный монолог Мансура не произвёл на пепельную девушку впечатления. Она резко поднялась с кресла, дав понять, что сигнальная линия пересечена, граница дозволенного нарушена.

— Достаточно, господин Букия. Вижу, сегодня откровенного разговора не получится.

— И всё же… — попытался уточнить Мансур.

— Можешь возвращаться… Но знай, вы трое находитесь под пристальным наблюдением, — теперь и жест, и слова женщины подтверждали угрозу.

С гостями здесь не церемонились.

В прихожей пепельная, поправляя причёску, прикрыла лицо длинной прядью, как раз со стороны Мансура. Ему показалось, что где-то он её видел. Хотел спросить, но девушка распахнула дверь. Как только Мансур вышел, между обитателями квартиры состоялся разговор.

— Это было обязательно? — девушка пристально посмотрела на куратора.

— Солнце моё, — Ицхак не отвёл взгляда, — карьеру в нашей профессии следует начинать с забоя священных коров. Уж извини за сравнение… это, как девственность потерять… потом уже не страшно.

— Неужели у разведчика не должно оставаться ничего святого? Тогда зачем это всё?

— Мы, Лии, как раз и стоим на страже всего святого, но стражам порой приходится выполнять грязную работу, и я хочу увериться, что ты готова на «это всё» и не спасуешь перед выбором. Сегодня Букия, а завтра тебе, возможно, придётся бодаться с каким-нибудь мистиком, ясновидцем Ливанских гор, воплощением Мирового разума, — Ицхак резал по живому, не считаясь с чувствами девушки.

Она хотела ответить, что Посвящённый «прочитает» её прежде, чем удастся произнести слово, но промолчала.

Через час Мансур сидел у Камиля и рассказывал о встрече.

— Ты хоть понимаешь, что это? Мы под наблюдением! Чушь какая-то. С работой что делать? Сообщать, или нет?

— У тебя крышу сорвало? О чём сообщать? Тебе предъявили обвинение? Открыли дело? Был официальный допрос?

— Абу Рабия с его глупостями! Клоун! Никогда не держит язык за зубами!

В салон, улыбаясь, зашла Майса, неся на подносе кофе и сладости:

— Вот и догнала вас… Всполошились, заговорщики? Нашкодили?

Они бурно зашикали на неё.

— Какие заговорщики? Ты хоть знаешь, что несёшь?

— В подробностях — конечно, нет, — не растерялась Майса, поправляя волосы, — но кое-что ясно, у вас в глазах переполох и челюсти отвисли!

Друзья настороженно переглянулись, Майса же, выразительно подмигнув обоим, хмыкнула и вернулась на кухню.

— Вот что, Камиль, — смущённо прервал паузу Мансур, — позвони Абу Рабии. Где его черти носят… Может, он что-нибудь прояснит…

— Вряд ли, — ответил Камиль, — наш Абу Рабия — непоправимый болтун… Кто ему доверится! Кстати, меня срочно прикомандировали к тюрьме в Кишоне…

— Как ты сказал? В Кишон? Я не ослышался? Чего вдруг?

— Туда завезли большую группу хамасников, а следователей, говорящих на арабском, не хватает.

— Да… Припоминаю… Что-то ты вчера говорил. Как раз тогда Абу Рабию понесло на трёп.

— Его понесло, ты поддержал.

— Просто так языком молол, кто же знал, что нас прослушивают. В нашей деревне. В доме Абу Рабии! Как они только аппаратуру умудрились протащить… — с этими словами Мансур, прищурив один глаз, выразительно посмотрел на собеседника.

— Стоп, Мансур… Если мы станем друг друга подозревать, то в нашей жизни вообще ничего не останется.

— Прости, Камиль. Ты же понимаешь моё состояние. Хотя, наверное, не понимаешь. Звонили-то мне! Меня на эту чёртову квартиру вызывали! Мне угрожали!

— Опять расшумелись? — крикнула Майса, выйдя из кухни, — не желаете признаться?

— Это не по твоей части, — приподнял руки Камиль, — мы как раз о футболе, «Макаби» опять продул, теперь им в чемпионате крышка!

Майса, выразительно подбоченившись, вернулась к хозяйству, для неё не менее значимому, чем футбольные страсти.

— Звони Абу Рабии, прошептал Мансур, — у него сегодня короткая смена.

Камиль послал вызов с мобильника, послушал несколько секунд, и передразнил: «Абонент временно не доступен»…

— Звони пузатому домой.

С домашнего телефона ответили сразу.

— Рана? Камиль говорит. Как дела?

— Обычно, всё в порядке.

— Как муж, дети?

— Терпимо…

— Слушай, Рана… Абу Рабия дома?

— Нет, сама ищу.

— Может, его на работу позвали?

— Так он позвонил бы, сообщил…

— Да, конечно, — неуверенно проговорил Камиль, — как только появится, скажи, что мы его искали.

— Кто — мы?

— Я и Мансур.

— Хорошо, обязательно передам. Отлучилась во двор, тут ты позвонил, я что-то заволновалась.

— Не переживай, ты же его знаешь. Зашёл в гости к кому-нибудь на кофе, мобильник в машине оставил, или просто не зарядил…

Камиль дал отбой, и в тот же миг звуки колокола из похоронного марша, сопровождавшего выход на ковёр Гробовщика, знаменитого борца из WWE, заставили друзей едва ли не подскочить от неожиданности.

— Мансур, сколько раз тебе говорил, поменяй мелодию мобильника… Разрыв сердца получить можно…

— А-л-л-о, — сдавленно ответил Мансур, снова разглядев неопределяемый номер на дисплее.

— Мансур, — знакомый мужской голос звучал непререкаемо, — у вас появилась ещё одна возможность смягчить ситуацию… С кем твой приятель Абу Рабия встречается сейчас в Макдоналдсе?

— Где? Как с кем?

— Ты меня прекрасно понял…

— Прости, впервые слышу…

Под гудки отбоя горло Мансуру сжал спазм, заставив броситься к туалету. Камилю показалось невесть что, и он бросился вслед. Забарабанил в закрывшуюся дверь.

— Кто звонил? Что случилось?

Майса, открыв рот, взирала на мужа. Камиль продолжал стучать, Мансур надсадно кашлял, задыхаясь.

Камиль хотел было высадить дверь, но наружный звонок ударил нервно, как медиатор по натянутым струнам. Майса от неожиданности охнула, прислонилась к стене. Камиль бросился к ней, но развернулся и помчался к выходу. Звонок продолжал визжать. Наконец, снаружи сообразили потянуть за ручку — кому, как не Абу Рабии вспомнить, что двери в деревне запирались лишь на ночь. Он стоял на пороге, и его улыбка озарила прихожую в тот момент, когда из туалета, победив удушье, выбрался Мансур, и Майса с грациозной насмешливостью отправилась в спальню.

Друзья снова сошлись вместе.

— Значит, я тоже под наблюдением? — удивился Абу Рабия, горестно обмахиваясь ладошкой.

— Ты что, особенный? — сорвался на крик Мансур. — Мы все — я, ты и Камиль повязаны этим. Не удивлюсь, что «они» и сейчас скрытно наблюдают за нами.

Снова посыпались удары колокола из марша Шопена…

— Поменяй мелодию… мать твою, — застонал Камиль, — сколько можно упрашивать!

При других обстоятельствах подобный выпад мог не только положить конец многолетней дружбе, но и породить вражду. Оскорбление матери у друзов чревато тяжкими последствиями, даже кровной местью.

Иногда возмездие на почве семейной чести даже в двадцать первом веке принимало чудовищные формы. Несколько лет назад в одной из друзских деревень произошло событие, взбудоражившее страну. Молодая друзская девушка Насрин поступила в Хайфский университет на факультет истории ислама. На её счастье, или, вернее, несчастье, она познакомилась с арабским парнем Омаром и, потеряв голову, явилась к нему в общежитие, чтобы готовиться к экзаменам. Входила ли в её намерения учёба, останется загадкой. Спустя время Насрин ушла из дому и поселилась с Омаром в Рамле. Одного этого факта хватило бы её бедным родителям, чтобы проклясть неразборчивую дочь. Насрин же, не успокоившись, вышла замуж за Омара, приняла мусульманство и родила двух детей.

Брату девушки Рафику ко времени событий исполнилось пять лет. На все вопросы о сестре он сталкивался со странной реакцией родителей и вскоре призабыл о Насрин. Деревня помнила. Не понимала родителей, смирившихся с позором. В деревне не только за глаза, но и открыто глумились над несчастным семейством. Отец сник духом, понимая, что поднять на ноги остальных детей, находясь за решёткой, окажется невозможным. Мучительно терпел.

Рафик, повзрослев, склонить голову не смог, оказавшись не в силах сносить издевательства. Достигнув семнадцати лет, отыскал сестру и пригласил в деревню, пообещав прощение семьи. Насрин растрогалась и поверила.

Когда брат привёз сестру на главную площадь, она ещё ничего не подозревала. Увидев же собравшуюся толпу, прозрела и в ужасе бросилась наутёк. Брат догнал несчастную на одной из соседних улиц. Схватив сзади за волосы, словно овце, перерезал горло кухонным ножом. Затем побрёл к площади, неся в одной руке голову Насрин, а другой, волоча по земле её тело. Ожидавшая его толпа, задохнулась от восторга, и громогласные аплодисменты не смолкали до приезда полиции.

Но сейчас Мансур сжимал пляшущий в руке мобильник, на дисплее которого светилось по-прежнему зловещее «неопознанный номер».

— Ответь же! — вскричали в один голос Камиль и Абу Рабия.

— Не могу, — просипел Мансур, — Камиль, ты… Прошу… Пожалуйста…

— Алло…

— Мансур?

— Нет, кто спрашивает?

— Полковник Розен. С работы.

— Розен? — взял протянутую трубку Мансур.

— Почему не отвечаешь? Где ты?

— У друга. Что случилось?

— Тебе лучше знать. Завтра, как только появишься на работе, сразу ко мне.

— Да.

— Не понял, — прозвучало недоумённо и едва слышно.

— Так точно, командир.

Мансур глянул на шкалу связи. Высвечивалась одна риска. «Опять связь хилая, скорей бы установили дополнительную антенну» — подумал он.

— Ну!? Что ты молчишь? — накинулись друзья на Мансура.

Тот отмахнулся:

— Розен вызывает, зачем-то я ему понадобился… Перебьётся. Пусть теперь наш разговорчивый Абу Рабия признается, с кем встречался в Макдональдсе… О чём разговор шёл…

Абу Рабия приосанился.

— Секретов нет, случайно встретил приятеля. Он свой парень, адвокат, если кому интересно… Меня с ним другой приятель познакомил… Пройдоха ещё тот. Зашли в Макдоналдс заморить червячка.

— Всё же, о чём разговор был? — спросил Мансур, — говори, как на духу, одну правду.

— Разные пустяки… Вот, по порядку… Поболтали о преимуществах европейской и азиатской кухни над американской. Опять же о слабой подготовке футболистов сборной Израиля. В конце — о русском аппарате для повышения мужской потенции, его опробовали даже в космосе…

Он осёкся, все исступлённо молчали, погружённые каждый в себя. Камиль шёпотком поругивал приятелей и заклинал Бога подарить им немного рассудительности. Мансур возмущался болтливостью Абу Рабии и просил Бога наградить того безмолвием. Абу Рабия опять был голоден, и умолял Бога о сытном обеде. Как ни странно, но цели достигли именно молитвы разговорчивого толстяка. Видимо, они были наиболее искренними.

— Мойте руки, идём обедать, — донёсся из кухни голос Майсы.

Абу Рабия удовлетворённо крякнул и гордо поглядел на друзей. Подумал, не рассказать ли о своей молитве, но решил поостеречься. Всё равно не поверят, ещё на смех поднимут. Жизнерадостный толстяк всё ещё не осознавал серьёзности происходящего. Информация о событиях лишь слегка удивила его, ведь наивность и природный оптимизм мешали правильно оценить реальность. Товарищи, конечно, знали о свойствах его души, но испытывали двоякие чувства, одновременно жалея друга и завидуя ему. Рассуждали они просто. Если те, кто закинул крючок, знают о них всё, то понимают, что представляет собой Абу Рабия. Значит, скорее всего, с него и спроса нет, зато они, Камиль и Мансур, в эпицентре событий.

Майса подала «парадное» блюдо — мясо с рисом и кедровыми орешками. Друзья наскоро пообедали, чем очень покоробили хозяйку, корпевшую загодя не один час, и приободрились. Наполненность желудков потеснила мрачные мысли.

Жара постепенно уступала прохладе. Потянуло цветочным ароматом. Наступали сумерки.

Не случись звонка Амира, Мансур и не заметил бы, как быстро стемнело.

— Пап, где ты?

— Амир, парень, как дела? Что делаешь, сынок?

— Кушаю. Арбуз сейчас очень сладкий. Вот. Тебя жду.

— Да!? Соскучился?

— Нет ещё, — с детской непосредственностью ответил сын, — мама сказала, что ты обещал рассказать сказку.

— Точно, обещал, — не стал отрицать отец, — одевай пижаму, я буду минут через десять.

— Что говоришь, мама? Сейчас узнаю. Папа, мама спрашивает, будешь ли ты ужинать?

— Скажи маме, что сначала я расскажу моему сыну сказку, а поужинаю потом.

— Всё ребята, — громко объявил Мансур, — меня Амир ждёт. Сказку требует. Что придумать, ума не приложу.

— А ты начни, потом — сам увидишь — не сможешь остановиться.

Дома Мансур попытался схалтурить, пройдя на цыпочках мимо комнаты сына в надежде, что мальчик заснул, но разве можно обойти пятилетнего хитреца!

Детская кроватка тем и хороша, что в насущный момент становится бесконечной, даже если вытянуть ноги во всю длину. Она необъятна, поэтому в ней снятся пророчества.

Мансур нежно привлёк к себе сына. Потрясающе пахнет родная головка.

— Закрывай глазки и спи.

— А сказку? — хитро прищурился Амир.

— Давай я тебе что-нибудь спою.

— Обманщик, сейчас мама о тебе всё узнает.

— Ладно-ладно, вымогатель, о чём рассказывать-то?

— Сначала ответь, почему дедушка говорит, что все, кто называют нас друзами — глупцы?

— Не рано ли такими вещами тебя занимать?

— Мне уже пять лет.

— Тогда слушай. Много, много лет тому назад…

— Сколько много?

— Целую тысячу…

— Неужели столько?

— Не перебивай, или ничего не получится.

Малыш потешно закрыл ладошками рот. Мансур сдвинул брови, погрозил сыну пальцем и продолжил:

— Так вот, тысячу лет назад жил на земле славный халиф аль-Хаким. Правил он в египетском городе Каире. Любознательный был халиф, точь-в-точь, как маленький умничек Амир, — у мальчика вырвался счастливый смешок, — из ислама повелитель перешёл в христианство, из христианства в иудаизм, и — обратно в ислам.

— Разве так можно? — не сдержался Амир.

— Халифам всё можно. Однажды во сне аль-Хакиму явился Бог и сказал: «Люди стали неправильно верить в меня, они искажают мою суть и мои послания. Ты поможешь им вернуть истинную сущность Единого Бога». И продиктовал аль-Хакиму основы правильной веры. Правитель, проснувшись, призвал к себе ближайших помощников — Наштаки аль-Дарази и Хамзу ибн Али. Днями и ночами записывали они то, что говорил халиф, затем аль-Дарази принёс людям весть об истинной вере. В память о нём нас назвали друзами…

— Но дедушка…

— Сынок, имей терпение, ты ведь мужчина, верно?

— Я мужчина, — Амир грозно потряс сжатыми кулачками.

— Значит, слушай и не перебивай, а то до утра не управимся. Многие приняли новую веру и скрывали её от мусульман. Замечательный человек был Наштаки аль-Дарази, но, когда арабы отовсюду кинулись преследовать нас, он оробел и выдал этим шакалам, где прятались люди. Друзы долго и отважно сражались — выжившие скрылись высоко в горах и назвали себя муахиддун, что означает «верующие в единого Бога».

— Пап, второй слуга халифа тоже нас предал?

— Хамза, сынок, был родственником пророка Мухаммеда. Великий и мудрый, он подарил нашему народу главное сокровище, святые книги, в которых завещались откровения — познавать истину, стремиться к духовному совершенству и поклоняться Богу. Хамза, сынок, — Мансур понизил голос до шёпота, — не умер…

Мансуру припомнились нынешние неприятности, и он задумался.

— Что с тобой, папа? — поторопил, не выдержав, Амир.

— Есть вещи, которые нельзя рассказывать. Исполнится тебе пятнадцать лет — сам решишь, знать их, или нет. Даст Бог, станешь верующим друзом, тогда и познаешь тайны нашего народа. Твой папа сторонился религиозной жизни, поэтому ему дозволено знать о вере самую малость. Вполне вероятно, мои представления не совсем правда. Нам, горцам запрещено рассказывать о себе — не только чужакам, но и непосвящённым муахиддун. Тем, кто мало интересуется верой, лучше знать о ней поменьше. Дедушка, даже когда молится, не произносит ни звука, чтобы никто не услышал. Не положено слышать молитву ни мне, сыну его, ни тебе, внуку. Никому. Ладно, есть ещё удивительная история. О шейхе и волке. Хочешь?

— Давай… быстрее, — согласился Амир, пока отец не передумал.

— В далёкие времена в друзской деревне Шампс жил шейх аль-Кабир. Был он славным праведником, строго соблюдал законы, не брил бороды и усов. Держал пчелиные пасеки, мёд не продавал — лишь иногда обменивал на еду. Жил скромно, как и подобает истинному муахиддину.

Вообще то, аль-Кабир был настолько благочестивым, что не женился. Вовсе не потому, что никого не любил, как раз наоборот. Любил он всех жителей деревни от мала до велика. Но не хотел искушений. Находиться ближе к Богу и душой, и телом — вот что хотелось святой душе.

Любил людей шейх и уважал. И люди уважали и любили шейха. Идёт, бывало, праведник по деревне, мелюзга на дороге, примерно, такая, как ты, в пыли возится. Подойдёт, присядет рядом с ними в пыль и поведёт беседу. Серьёзную, будто со старцами. О делах, о здоровье спросит, благословит, заодно гостинцами одарит. Всегда, куда бы ни шёл аль-Кабир, в кармане медовые сладости водились.

Процветает деревня, где святой человек живёт. Едва неприятность у кого-нибудь, хоть духовная, хоть бытовая или телесная — сразу к шейху на поклон. Мудрец и научит, и рассудит, и вылечит. Что решит, так тому и быть. Рассказывают, какой-то феллах, землепашец, остался недоволен советом шейха и помчался в город к мирскому судье. Тот, выслушав бедняка, спросил, из какой он деревни. Узнав, что из Шампса, пристыдил: «Глупый ты феллах, в твоей деревне живёт великий шейх аль-Кабир. Возвращайся-ка к себе в Шампс и сходи к нему на поклон. Как рассудит, так и поступи».

Вернулся феллах в деревню, склонил голову перед шейхом, повинился. И стало так, как повелел благочестивый.

Прослышал как-то шейх, что супруги Ахмад и Зара живут в раздоре, да ещё разводиться надумали. Развод у нас, у муахиддун, самое недостойное дело. Понимаешь? Не принято это, хоть умри… Но не запрещено.

Отправился аль-Кабир в дом Ахмада и Зары. Встретили они шейха, как бесценного гостя. Не знали куда усадить, чем угостить. Кофе душистый заварили, сладости-фрукты на стол подали. Принял их заботу аль-Кабир, уважил хозяина с хозяйкой, кофе выпил, лакомства отведал, поблагодарил. И говорит Заре: «Сходила бы ты, женщина, к соседке на часок-другой, я пока с твоим мужем потолкую». Зара без лишних слов вышла.

Спросил старец Ахмад: «Правда ли, человек, что ты жену родителям возвратить хочешь?».

— Правда, шейх, на то единственная причина. Не может она детишек рожать, нужно мне взять другую.

— Любишь ли ты Зару, Ахмад?

— Безмерно люблю, шейх.

— Хорошая ли она жена? Заботится ли о тебе? Содержит ли дом в порядке? Готовит ли пищу для тебя?

— На все вопросы, мудрейший, у меня ответ — да.

Пригладил шейх седую бороду, крепко задумался. Когда же вернулась Зара, отослал Ахмада к соседу, стал ей задавать вопросы.

— Знаешь ли ты, Зара, почему муж тебя к родителям отправить желает?

— Знаю, шейх.

— Любишь ли ты мужа, заботишься ли о нём?

— Сильно люблю и забочусь. Так люблю, что больше всего на свете хочу его счастливым увидеть. Но точно знаю — не видать Ахмаду счастья без сына, или дочки.

Любит муж жену, но нет у него с ней счастья. Любит жена мужа, но не сможет подарить ему блаженство. Оттого несчастна, как и муж. Понял шейх, что с чистой душой готова жена уступить своё место плодоносной женщине, и благословил развод.

Мудрый шейх, мудрый и справедливый.

Добрый шейх, добрый и скромный.

Помогал людям незаметно, потому что муахиддун, хоть бедный, но гордый народ.

Есть у нас, сынок, три важных праздника. Первый — пророка Итро, тестя того самого Моисея, что возглавил исход евреев из Египта и после сорока лет скитаний в пустыне привёл их сюда, в Израиль. Помнишь, весной мы всей семьёй отправились на могилу Итро и после праздновали четыре дня подряд? Второй праздник — пророка Сабалана. Он был ярым праведником и подался из Египта в Хеврон, чтобы обратить язычников в истинную веру. Но Хеврониты возненавидели пророка и, пожелав убить, бросились за ним. Тогда произошло чудо — реки вышли из берегов и затопили земли вокруг горы, куда он взошёл. Пророк уцелел благодаря Божьей воле. Он прожил много лет и умер своей смертью. К гробнице Сабалана на вершине той самой горы ведёт дорога из нашей деревни. Третий праздник — пророка Эльхадера. Христиане называют его Ильёй-пророком, мусульмане — Ильясом. Нам, друзам, он появлялся разноликим. Иногда мы видим его, иногда — нет. Множество чудес он совершил, помогая слабым и страждущим. В день паломничества все друзы стремятся побывать у его могилы в Кфар-Ясифе…

— Я помню, помню, — вскричал Амир, — мы тогда ездили к нему!

— Верно, сын, скоро опять поедем, — согласился Мансур, — но разве тебе не хочется спать?

— Ещё расскажи капельку, ну с ноготок, — заупрямился мальчик.

— Договорились, — согласился отец и продолжил. — Ночи перед праздниками аль-Кабир не спал. Дождавшись, когда деревня уснёт, разносил бедным праздничные подарки. К двери клал корзину с мёдом, фруктами и хлебом. В те времена не было машин, вот и приходилось всю ночь ходить от дома к дому. Ему не впервой. Как-то среди дня прибежал к шейху его старинный приятель, десятилетний пацан Абдалла и позвал с порога: «Шейх, шейх, там такое… Шакур из рода Якубальдина хочет зарезать Самира из рода Фарида!».

— Так уж и зарезать, — скрыл улыбку в усы аль-Кабир.

— Пойдём быстрей, — потянул Абдалла шейха за рукав.

Благодаря шустрому мальчишке поспели вовремя. Шакур и Самир стояли друг против друга, каждый с крепко зажатым в руке ножом… с мой локоть.

Вскричал аль-Кабир: «Эн, дэн, дино, соф аль акатино»[11] — тут Мансур, услышав, что за дверью хихикнула Тафида, незаметно показал ей кулак и продолжил, — лишь только голос старца достиг ушей спорщиков, оба упали на колени, выронив клинки.

— Папа, что же он им сказал?

— Это древний язык… для нас, непосвящённых, тайна. Века назад избранные знали такие слова, что могли обратить в бегство целое войско.

— А сегодня, сегодня кто-то знает? — глаза мальчика блестели, кулачки сжимались.

— Боюсь, Амир, эти слова забыты навсегда.

Но заметив, как увлажнились глаза сына, Мансур добавил:

— Хотя, возможно, они есть в святых книгах, их хранят Ливанские мудрецы в глубоких пещерах. В народе говорят, что посвящённые вручную переписывают священные «Рисолят», — прошептал отец следом, — и молятся, чтобы входы в подземелья оставались недоступны инородцам. Вера наша существует тысячу лет, и до сих пор никто, кроме высших муахиддун, не знает, что в книгах написано.

— Папа, но, если какой-то лгунишка скажет, что он — друз и проникнет в пещеры?

— Нет, сын, невозможно, — успокоил Амира отец, — во-первых, стать друзом нельзя, им надо родиться, во-вторых, нет шанса перехитрить «подземных» старцев. Но даже если такое случится, воришка ничего не поймёт, ведь тайные книги написаны чернилами разных цветов, в зависимости от которых меняется смысл любого слова.

— Значит, как дальше?

— Что именно?

— Ну, что ответили драчуны шейху?

— Верно. Рухнули на колени не только Шакур и Самир, но и все, кто услышал шейха, включая Абдаллу. Тот вообще распластался ниц.

Шейх аль-Кабир направился в дом Самира из рода Фаридов. Проходя мимо забияк, хмуро поманил пальцем Шакура. Тот поднялся, как завороженный, отряхнул одежды и поплёлся за ним. Старец расположился на ковре, поджав под себя ноги.

— Шакур, — тихий голос шейха в ушах задиры превратился в рокот, — как посмел ты, друз, поднять руку на брата?

— Шейх, всем известно, что Самир мой сосед. На протяжении многих лет наши семьи дружили, и не было ссор. Но месяц назад Самир принялся строить стену между нашими домами. Сегодня строительство завершилось, и я не выдержал двойного оскорбления.

— Или я не расслышал? Как так? — переспросил шейх, — вместо одной стены Самир возвёл две? У нас, друзов, вообще не принято городить заборов.

— Первое оскорбление состояло в том, что Самир вообще затеял строительство. Неужто гнушался видом моего дома и моей семьи? Или решил, что я побрезговал им? Может, посчитал меня человеком без чести, лгуном или вором? Ну? Пусть признается! Пусть скажет!

— Шакур, — перебил разгневанного мужчину аль-Кабир, — в чём заключается первое оскорбление, я понял. Переходи ко второму.

— Второе, как раз, в том, что алчный сосед построил ограду на земле, принадлежавшей мне по наследству. Границу между подворьями Самир перенёс, отхватив себе полосу, шириной чуть ли не в полметра и длиной в двадцать метров! Шейх! Рассуди! Не вор ли этот человек? Разве не украл он у моей семьи?

— Шакур, будь добр, сходи и позови ко мне Самира. Сам же побудь снаружи.

— Говори, Самир, — продолжил беседу шейх, нахмурив брови, — зачем построил стену раздора между соседями?

— О многомудрый! Никогда и никого не хотел этим оскорбить — тем более, такого соседа, как Шакур. Думал я себе так — понимает ли досточтимый потомок рода Якубальдина, что у меня взрослеют три дочери? У него же три сына подрастают. Согласись со мной, шейх аль-Кабир — ведь ты ревностный блюститель законов — негоже, чтобы пацаны его днями пялились в окна моего дома. Да и дочки мои, дуры молодые, что скрывать, тоже глаз с парней не сводят…

— Иди, Самир, позови Шакура в дом.

Теперь, когда оба соседа предстали перед шейхом, он продолжил дознание.

— Производил ли ты, Самир, замеры перед постройкой?

— Нет, но граница и без того известна, зачем заново мерить.

— А ты, Шакур, проверил на сколько вторгся Самир в твой двор?

— Да, шейх, мне точно известно, где пролегала граница.

Запустил аль-Кабир руку в бороду, подумал и отправил соседей за документами. Мальчишку Абдаллу послал к себе домой за мерным инструментом и картой деревни. А когда все вернулись, лично приступил к замерам. Вскорости выяснилось, что Шакур ошибся, учтя толщину стены. Самир действительно нарушил границу, но лишь на пять сантиметров, прибрав в целом квадратный метр соседской земли. Это было не мало, но и не много.

— Думается мне, любезные соседи, — заявил шейх, — что не стоит рушить стену из-за такой малости, как квадратный метр, но для порядка Самиру всё-таки придётся возместить потерю Шакуру.

— Шакур, — повернулся аль-Кабир к потерпевшему, — согласен ли ты принять выплату и тем завершить спор?

— Согласен, — кротко ответил Шакур, склонив голову.

— Но известна ли тебе причина, по которой Самир решился посягнуть на добрососедские отношения?

— Просвети, мудрейший.

Рассказал ему шейх быль о трёх сыновьях и трёх дочерях соседей. Напомнил о семейной чести, скромности и чистоте помыслов. И как только праведник закончил сказ, Шакур, не выдержав, прослезился и сразу же отказался от выкупа. Затем обнял соседа и троекратно расцеловал в знак примирения.

Так шейх предотвратил не только вспыхнувшую трагедию, но и кровную месть…

Мансур задумался. Прав Соломон, великий царь Израиля, сказав: «Что, было, то и будет, и что творилось, то творится, и нет ничего нового под солнцем». Снова припомнились Мансуру события месячной давности, случившиеся в деревне.

Как горящая спичка в мгновение ока воспламенит остальные, так между двумя уважаемыми семьями вспыхнул конфликт, вражда из-за безделицы — пустого слова. Дошло до потасовки, и ночью один из домов обстреляли. Чего-чего, но «огнестрела» в деревне уйма. Каждый второй мужчина носил мундир полиции, армии или ШАБАК. В результате столкновения у нападавших одиннадцать легко раненых, у оборонявшихся — разбитые окна и выщербленные стены. Раненых привезли в клинику, и врачи, как положено, сообщили в полицию. Уголовное дело открыли формально, ведь друзы в свои разборки не посвящают чужих. Было, кому вмешаться. В каждом из родов хватало влиятельных офицеров силовых ведомств. Все с тревогой ожидали следующей ночи.

В полдень в Народном доме собрались шейхи обдумать возможность примирения. Друзы народ горячий, и потому пути преодоления ссор давно сложились — одна или обе враждующие стороны обращаются к посреднику, или посредник поочерёдно взывает к каждой. Отправили посыльных с требованием направить глав семейств для переговоров. Категоричные, но вежливые отказы предвещали Хорфешу затяжную братоубийственную войну. Шейхи и деревенский мухтар[12] до сумерек пытались отыскать выход, когда дверь неожиданно отворилась. На пороге стоял Посвящённый, шейх Надим, семь лет не покидавший своего дома.

Все встали. Надим, духовный вождь, одинаково почитаемый израильскими, ливанскими и сирийскими друзами, оглядев собравшихся, примостился к столу. Шейх никогда не вмешивался в мирские проблемы, не посещал свадьбы и похороны. Сельчане, мечтавшие разглядеть в окне силуэт праведника, удостоились чести оказаться с ним рядом. Стало ясно — примирение состоится. Никто не осмелится отказать Надиму. Вновь отправили посыльных, теперь от его имени. Первого гонца принял род Аталла — обороняясь и сумев отбиться, они оказались сильнее и по традиции удостоились первого шага к миру. Получив согласие, старцы отправили посланца к семейству Сархан, наказав быть готовыми к приёму гостей через час. Шейх Надим встал и, не произнося ни слова, вернулся домой.

Первая встреча двух родов прошла холодно, но успех был достигнут. Аталла, не скрывая обиды, отказались от кофе, но дали слово забыть оскорбления. Сархан, в свою очередь, пообещали отозвать из полиции претензии по уголовному расследованию. Через неделю они предоставили доказательства, что обвинения с семьи Аталла сняты, и препятствия к примирению устранены. В назначенный день едва ли не вся деревня собралась у входа в Народный дом. Сотни сельчан стояли бесконечной шеренгой в ожидании шейхов. Ходили слухи, что церемонию проведёт Посвящённый. Уже дразнил с задворок запах жареной баранины, и над крышами взвился возглас «Идут!». Кричал мальчишка, взобравшись высоко на дерево.

Первым тяжело ступал старый Надим, за ним на уважительном расстоянии десятки шейхов. Замерла даже природа. Люди утверждали, что остановился ветер, и птицы замерли в полёте. Иноверцы саркастично усмехнутся, но вряд ли кто захочет осуждать их за слепоту неверия.

Надим шествовал среди соплеменников, и гордые муахиддуны молитвенно склоняли голову, целуя руку старца. Следовавшие за ним шейхи не удостаивались такого почтения. Но и не претендовали. В сиянии нимба Посвящённого они лишь джахель — варвары, не знающие истин о предназначении человека. Внезапно Надим остановился напротив маленького муахиддина. Когда тот подражая старшим, попытался поцеловать руку, отшельник отстранился. И, трудно преклонив колено, прикоснулся губами к детскому запястью.

— Сородичи, народ муахиддун, — произнёс шейх так, что его голос услышали женщины, занятые приготовлением трапезы.

— Шейх заговорил… — волной прошелестело в толпе.

— Я пришёл ради будущего, — продолжил старец, — грядёт конец света. И мы, муахиддун, должны быть готовы. Люди! Закон запрещает нам азартные развлечения, не велит роскошествовать и сквернословить. Закон требует довольствоваться малым, быть скромным, щедрым, великодушным и гостеприимным, хранить честь женщины и семьи, оказывать помощь всякому, кто нуждается — будь то бедняк, больной или старик. Есть, мои дорогие, семь заповедей, обязательных для друзов — говорить правду, защищать и беречь братьев, не поклоняться идолам и лжепророкам, верить в единого Бога, в Божие суд и приговор, в переселение душ, сохранять и беречь чистоту общины. Душа друза может переселиться только в друза — ни в кого, или ни во что другое, именно поэтому нас не может стать больше, лишь меньше. Сегодня мне удалось предотвратить беду, но завтра, когда уйду, охрана тысячелетнего завета ляжет на ваши плечи. Аталла и Сархан! Между вашими родами отныне нет вражды и нет памяти о вражде. С этого момента и навеки вы братья!

Спустя минуту восторженный рёв взорвал тишину. В воздух полетели головные уборы, люди обнимались, целовались, плакали, клялись в вечной дружбе. Никто не заметил, как великий человек, светло улыбнувшись, исчез. И ненароком, будто взамен, появилась женщина, вся в белом. С нею приплыл аромат кофе…

Мансур спохватился. Сын теребил его за рукав:

— Папа, папа, что это?

В тёмной комнате затравленным зверем метался свет. Он врывался извне под рычание мотора. Мансур вскочил, подбежал к окну. Хлопнула дверца. Свет фар тотчас погас. Машина подалась назад и, круто повернув, умчалась. Как будто кто-то, решив скрыться, намеренно давал о себе знать. Снова всполошились тревожные мысли.

— Папа… Кто-то приехал к нам и не зашёл?

— Вряд ли, муахиддин. Всего лишь чужая машина, — усилием воли Мансур заставил себя вернуться к притче. — Слушай дальше. Шло время, день за днём, месяц за месяцем, год за годом. Исполнилось старцу аль-Кабиру семьдесят семь лет, и осознал он, что его деяния, полезные людям, обратились в ущерб высшему служению. За бытовыми заботами не оставалось времени на молитвы Богу. Он удалился в лес, построил хижину и остался в ней. Насыщался тем, что дарила природа — плодами и ягодами, грибами и орехами. Иногда приносили пищу люди.

Лишь раз в неделю, в субботу, появлялся шейх в деревне, чтобы благословлять народ. Благодарно принимал дары сельчан — хлеб, молоко, сыр и масло. Собирал с пасек мёд, сколько мог снести сам. Остальное дарил беднякам и всегда отзывчивым на сладкое ребятишкам.

Как-то вечером молился шейх в своей хибарке. Чадящая свечка освещала убогое жилище. Свет нужен был с единственной целью — постигать мудрость святого писания. Внезапно за утлыми стенами хижины послышались звуки, похожие на дыхание, шумное и прерывистое. Шейх вышел, огляделся, но, никого не найдя, вернулся к молитве. Через время хлипкая дверь, скрипнув, отворилась, и громадная волчья морда протиснулась внутрь.

Зверь потянул ноздрями воздух, обвёл взглядом жилище. Глаза его встретились с глазами старца, и тотчас хищник лёг, смиренно положив голову на лапы, свесив между клыками язык. Шейх, отломив от буханки половину, опустил её в крынку с молоком. Когда хлеб набух, аль-Кабир безбоязненно положил его у волчьей пасти. Зверь принял угощение и, поев, благодарно склонил голову.

С того вечера так повторялось изо дня в день. Спустя пару недель волк, войдя в хижину, не услышал привычного бормотания. Кормилец обессиленно лежал в углу на охапке соломы и тяжко дышал. Зверь подошёл к нему, обнюхал, лизнул руку и, подняв кверху морду, завыл так, как выла подруга-волчица по умершему щенку. Старый немощный человек, собрав остатки сил, встал, чтобы успокоить отчаяние друга. С закрытыми глазами смочил в молоке хлеб, опустил к лапам волка и сник на солому.

Старцу не суждено было увидеть, как хищник, не дотронувшись к пище, выбрался из хижины и пружинистыми скачками помчался к деревне.

«Волк! Волк!», — зашелестел Шампс, как потревоженный муравейник. Женщины с детьми прятались в подвалах. Мужчины, подхватив, кто оглоблю, кто вилы, сбегались на защиту от зверя. Наконец, муахиддун догадались зажечь факелы.

В расплывчатом колыхании огней люди различили огромный силуэт хищника, отбрасывающий сразу несколько теней — казалось, будто в деревню ворвалась волчья стая.

Со всех сторон полетели камни. Зверь сорвался с места, но, отбежав немного, остановился. Осмелевшая толпа придвинулась поближе. Увиливая от ударов, волк метался между людьми, неизменно удаляясь к лесу, но почему-то не пытаясь скрыться.

В какой-то момент люди остановились, озадаченные его поведением. Их воинственный пыл угас, уступая место суеверному трепету. Зверь вместо того, чтобы исчезнуть в чаще, поджидал их в считанных пядях, будто требовал от людей немногого — не отставая, следовать за ним. Волк был ранен, тяжело дышал, один глаз заплыл, другой представлялся чёрным месивом, шерсть слиплась от крови. Но он не прятался. С нарочитой медлительностью вставал, ждал, как будто, издеваясь, подбегал поближе. Смельчаки пытались достать его вилами, но зверь, увернувшись, петлял между деревьев.

Муахиддун не подвержены страхам, ведь знают наверняка, что за смертью человека грядёт возрождение. Толпа, чувствуя превосходство, возобновила погоню. То вилами, то жердью удавалось досадить волку, но всякий раз он умудрялся вывернуться, не позволяя обидчикам упустить себя из виду.

Наконец, будто обессилев, зверь остановился, сел и жалобно взвыл. Разгорячённая толпа окружила его, но лишь когда сомкнулась поплотнее, люди рассмотрели, где оказались.

— Остановитесь, муахиддун, — раздался встревоженный возглас, — это хижина шейха, нашего аль-Кабира!

Толпа поначалу окаменела, затем всколыхнулась, зашумела и потребовала, забыв о погоне:

— Зайди к нему, Джумбалат! Зайди, тебе говорят!

Джумбалат стоял ближе всех к хижине и, косясь на волка, подошёл к двери. Зверь, перестав выть, подался в сторону, позволив человеку войти.

Шейх казался безмятежным. Ни шум погони, ни звериный вой не смогли его потревожить. Джумбалат смотрел на шейха, не желая обеспокоить. Шли минуты, но старец не шевелился, и тогда Джумбалат позвал тихо: «Шейх… Шейх аль-Кабир…» Подождал, тронул за плечо и осторожно потряс. Шейх оставался недвижим. Найдётся ли муахиддин, способный низвергнуть несчастье! Джумбалат прикоснулся к руке. Смертельный холод стал ответом.

— Горе нам, муахиддун, — возвестил Джумбалат, выйдя к людям, — великий шейх мёртв.

Амир, насупившись, тёр пальчиками покрасневшие веки.

— Неужто мне кажется? — глянув на сына, проговорил отец, — маленький друз плачет по ушедшим?

— Мне шейха жалко…

— Нет, сынок, радоваться надо! Умерла лишь его дряхлая оболочка, но душа друза бессмертна. Когда кто-то из нас уходит, мы радуемся, ведь в этот миг снова рождается муахиддин — душа усопшего вселяется в него. И наоборот, когда рождается младенец, мы немного грустим, ведь в этот самый миг где-то умирает друз.

— Поэтому дед не любит праздновать день рождения?

— Именно так. Каждый день рождения — это и день смерти.

— Папа, стой… Как же…

— Ты будешь слушать, маленький торопыга, или нет? Сказка не закончилась.

— Может быть, шейх не умер? — мальчик в надежде даже привстал.

— Слушай… Не перебивай… Жители деревни вошли в хижину. Бережно положили усопшего на вязанку из свежесрубленных ветвей. И понесли в Шампс, чередуясь так, чтобы каждый имел возможность послужить праведнику. Тихий вой волка сопровождал скорбное шествие.

Гонец, посланный в деревню сообщить о беде, намного опередил процессию. Ночь отступила. Деревню осветили факелы. Все жители, от мала до велика, встречали аль-Кабира. Старейшины приняли тело и унесли в дом старосты. Земную оболочку омыли и облачили в чёрное. Осиротевшие односельчане с рассвета чередой потянулись проститься с великим праведником. Когда последние прошли мимо гроба, шейхи нараспев затянули молитвы. Послышался надрывный, но надёжный, как спасательный круг, напев: «Бог велик…» И, показалось, тотчас отозвалась Вселенная: «Воистину, Он велик…» Шесть достойных мужчин Шампса подняли гроб и на плечах понесли Аль-Кабира в последний путь. Приблизившись к месту захоронения, они остановилась, поражённые диковинным зрелищем. Над свежевырытой могилой стоял огромный седой волк. Поначалу муахиддун попытались отогнать зверя, но их остановил старейший из старцев:

— У него право проститься. Истина не смутит душу…

Маленький Амир печально вздохнул:

— Почему шейху не возродиться волком, если они так крепко дружили?

— Нет, сын… Душа друза может переселиться только в друза. Пока люди опускали гроб, волк стоял у могилы, как надгробие. Не шевелился, когда засыпали яму. Но, как только люди, оказав последние почести, стали покидать кладбище, жуткий вой заставил их зажать уши руками. Боль, горечь, страх и безысходность смешались в этом вопле. Казалось, каждое из чувств зажило отдельно, и, сосуществуя с остальными, вплеталось в потустороннюю гармонию, заставившую мужчин опуститься на колени.

Время, будто расколовшись, возродило эпизоды жизни шейха — его деяния, проповеди, голос, улыбку. Вот он, молодой и безусый, недавно возвратившийся из Ливана, где постигал тайное учение друзов, благоговейно заходит в молельный дом. Вот на почётном месте в храме степенный муахиддин со свисающими усами. И рядом, в хижине, молится Господу седобородый, сгорбившийся от старости праведник.

Ниспослания — забота Всевышнего, дарованные в засуху ливни, трепетные откровения, которые никогда не исчезнут.

Когда вой прекратился, рассеялись видения, освободив память от мистической ловушки и подарив людям умение заново стоять на ногах. Или идти. Или бежать, не беспокоясь, как увидятся чужими глазами. И уже очнувшись от наваждения, поблагодарили Бога за то, что они — муахиддун. Не христиане, иудеи, или магометане. Что им не нужно возвращаться — вновь и вновь — к внушающей страх могиле, чтобы исполнить заученный ритуал… У нас, сынок, всё проще. Человек умер, душа переселилась в новорождённого, значит, незачем тревожить на кладбище умершую плоть.

Прошло две недели. Смерть шейха, как и все сопутствующие происшествия, стала забываться. Колесо жизни покатилось напрямик, и в размеренном бытие Шампса не происходило всплесков. Но снова смерть, на сей раз молодого друза, скончавшегося от малярии, нарушила деревенский покой.

Похоронная процессия двигалась к кладбищу. Те, кому положено молиться — отмолились. Те, кому завещано плакать — оплакали. Ничто не предвещало неожиданностей. Проходя мимо могилы шейха аль-Кабира, процессия остановилась. Возле мокрого после дождя камня лежал седой труп волка…

Мансур взглянул на сына. Амир спал. Отец, стараясь не разбудить малыша, опустился на пол, встал и… столкнулся с женой.

— Что это было? — спросила Тафида.

— То есть? В каком смысле?

— Во всех без исключения. Откуда ты взял этот бред? Какой шейх? Какой волк? Где ты такое слышал?

— Сам не знаю… Будто бы вспомнилось.

— Слава Богу, Амир заснул. Зачем ребёнка пугаешь?

— Нет! Это… Это поучительная история. Жизнь праведника… Что-то, вроде, истины «мир лучше войны»…

— Ну, ну, — усмехнулась жена, — я пошла спать, а ты уж посиди с ним часик. Приснится ему твой волчара… Что делать будем?

— Ладно, родная, я побуду, — согласился он, обескураженно потирая макушку, не пытаясь понять, что произошло — сын дышал безмятежно.

Мансур, заставив себя расслабиться, не заметил, как заснул. Сидя на полу, привалившись к краю детской кроватки.

Она необъятна, в ней снятся пророчества.

В момент пробуждения мозг совершает экспресс-опрос ячеек памяти, извлекая сведения о наиболее значимом событии минувшего дня. Если отчёт оптимистичен, у человека повышается настроение. Грустная информация оборачивается скверным состоянием духа.

Мансур проснулся засветло и, понукаемый будильником, нехотя выпутался из простыней. Казалось странным, что не удавалось вспомнить, когда покинул детскую и как оказался в постели с Тафидой.

Брачная опочивальня после глобальной переделки выглядела кумирней. Высосавшей шестилетнюю накопительную программу, зато воздававшей хозяевам кротким уютом и невозможностью наскучить. Подбирая мебель, супруги отказались от платяных шкафов. Бытовой скарб хранился в массивных комодах, расписанных арабской вязью. Верхнюю одежду скрывали яркие шторы в удобно устроенных нишах. Красным выкрашенные стены задрапированы коврами с меланхолическим орнаментом и поверх дедовым наследством — старинными мечами. Пол из породистого камня застлан персидским паласом ручной работы. Вместо стульев и кресел подушки и пуфики. К потолку кованными цепями крепились светильники, вроде чудесных ламп Аладдина.

Немного поспешней, чем следовало, Мансур задёрнул балдахин — шёлковый бордо, с позолотой по краям. Роскошная резная кровать после вчерашних сказок Амиру напоминала ложе халифа — лишь полицейская форма, придирчиво сложенная на прикроватном сундуке, губила впечатление.

Мансур привёл себя в порядок, оделся и, покровительственно взглянув на обстановку, перебрался в кухню. Неимоверно сосало в подвздошье, но магнетизм супружеской постели уступил свирепому предвкушению кофе. Даже Тафида, пикантно дыша в подушку, потерпела фиаско.

На заре замужества девушка, послушная стоическому наказу матери, вставала вместе с мужем, часто раньше. Она, как и большинство друзских женщин, не работала, безропотно справляя священную роль домохозяйки. Дело было в другом — Мансур обожал утренний кофе в одиночестве. Высказаться жене напрямую грозило обидой, и он уговаривал исключить предрассветные подъёмы завуалированно: «Тафида, солнце моё, ты валишься от усталости в хлопотах о доме… Кроме того, обожаю смотреть на тебя спящую…» Естественно, после таких манёвров жена не могла заподозрить мужа в меркантильных соображениях, и ему со временем удалось убедить её в напрасности жертвы.

Второй веской причиной, исключавшей ранние бдения Тафиды, считалось отсутствие у неё водительского удостоверения.

В большинстве своём друзские жёны не работали, коротая время с многочисленным потомством. Мужьям приходилось рвать жилы на сверхурочных. Но если, избавь Бог, детей везти к врачу! Если вдруг непредвиденные покупки! Вообще — мало ли что! Как ни крути, без машины не обойтись. Вот и приходилось благонравным муахиддинкам, потупив взоры, выслушивать наставления развязных учителей вождения. Пока шейхи вынужденно мирились с вольностями, друзки беспрепятственно обзаводились удостоверениями.

День тому Тафида провалила восьмой экзамен по вождению и, по отзывам Моше, учителя автошколы, провалит столько же. Значит — не судьба, пора заканчивать попытки, ведь удовольствие не из дешёвых. Имей жена водительские права, вставала бы загодя и везла мужа до автобусной остановки, расположенной в километрах от деревни.

Просьбы в автобусные компании включить Хорфеш в рейсовые маршруты проваливались одна за другой. Мансур добирался на работу, выкладывая за бензин сумасшедшие деньги, ведь с годами у старушки Субару разыгрался сатанинский аппетит. Поймать попутку вовремя — слишком призрачная случайность, чтобы безусловно положиться на неё.

Утренний кофе под сигарету давно превратился в ритуал. Мансур даже перестал включать телевизор, чтобы, не отвлекаясь, сполна насладиться ароматом. Телевизионные страсти загрызли. Действительно, опять поднимут визг: «Кризис с минуты на минуту остановит страну…», «Подлое убийство на почве ревности…», «Страшная авария с ужасающими последствиями…», «Бескомпромиссная война с терроризмом…»

Мансур втянул в себя дым и сделал первый глоток. Смута последних дней утратила остроту. Рассеянный взгляд остановился на кухонном столе, и, мгновенно опознав раздражитель, рецепторы послали в мозг сигнал тревоги. Избыточная стопка писем из рядового намёка превратилась в решающий довод.

Тафида учила в школе еврейский язык и сносно изъяснялась в магазинах, больницах, государственных службах. Но хроменькие навыки чтения постепенно притупились, поэтому ознакомление с почтой составляло привилегию мужа.

Мансур вынул первый конверт — от адвоката, и, не вникнув, отложил на потом, полагая, что письмо потребует отдельного внимания. Второй — приглашение на свадьбу от сотрудника. Подумалось: «Не пойдём, денег и без того, как маслин в неурожай». Третий — снова от какого-то адвоката. Четвёртый — квитанция за газ. Пятый — за электроэнергию. Шестой — за телефон. Седьмой — от адвоката. Восьмой — распечатка долгов по кредитной карточке. Девятый — земельный налог. Десятый, чтоб им кисло стало, от адвоката, четвёртого по счёту.

Если платёжные требования могли огорчить, то остальные — страшили, как приставленные к горлу ножи.

Мансур придвинул к себе отложенные письма и вскрыл первое. Отправитель оказался следователем из отдела по расследованию преступлений, совершённых полицией. Дыхание свело, в висках застучали молоточки. Мансур прикурил вторую сигарету от первой, мысленно посетовал: «Этого не хватало. Едва выкрутился из одной неприятности и сразу влип в другую»…

Вспомнилось, как олух заключённый пожаловался, что полицейский Мансур Букия его «избил». Избил! Слегка поучил дебила! Бесспорно, неспроста. Один мерзавец продырявил другого, и оба напали, когда Мансур бросился разнимать. Применение силы после напористого расследования признали правильным. Но что на этот раз? Без силовой обработки нельзя. Оплеухи уточняют смысл и углубляют восприятие.

Мансур вскрыл второй конверт, прочёл и похолодел. Адвокат с многообещающим именем Матетьягу Штамп сообщал, что представляет интересы муниципалитета. Мэрия через адвоката оповестила, что не намерена терпеть неряшливости Мансура Букия и требует немедленного погашения задолженности по налогу на недвижимость. Долг за семь лет составлял ни много ни мало — девяносто две тысячи шекелей, включая штрафы и привязку к индексу цен. Мансур чертыхнулся: «Спрашивается, кто в деревне когда-нибудь платил эту унизительную подать?». Впрочем, платили все, но не всю. Мансур, имея дом в двести пятьдесят квадратных метров, заявил в муниципалитет о восьмидесяти. Сегодня эту разницу, помноженную на годы, ему предлагалось срочно погасить.

Мансур растерянно похлопал себя по поясу, проверяя, на месте ли пистолет. Сумма показалась настолько нереальной, что виделось лишь два выхода. Первый — прикончить Штампа, пустив ему пулю в лоб. Второй — совершить акцию себе самому. Чем не решение. Искоренятся проблемы. Жена получит триста тысяч страховки и пожизненную пенсию за потерю кормильца. Погасит долги и станет богатой вдовой. «Просто дерьмо!» — подумал Мансур. В памяти всплыла комичная ситуация, когда в дом приятеля прибыл наряд полиции со сведениями, что он числился в группе вероятных самоубийц. Вскрыл третье письмо. Кровососа, писавшего ему, звали почище прочих — Ирмиягу-Шуваэль Трабельси-Зингельшахер. Чего добивался стряпчий прояснилось с первых строк. Его подзащитная, Хана Лапидус, восьмидесяти трёх лет от роду, совершая прогулку на своём «внедорожнике-велосипеде», врезалась в Субару Мансура, незаконно припаркованную на тротуаре. Такая стоянка нарушала постановления о парковке транспорта. Инцидент случился четыре дня назад, когда Мансур ездил с женой и сыном в Нагарию поужинать пиццей. К протоколу происшествия прилагались фотоматериалы, где потерпевшая лежала на тротуаре, придавленная велосипедом возле его машины. Адвокат Трабельси- Зингельшахер предлагал добровольно выплатить старушке компенсацию в пятьдесят тысяч шекелей, чтобы не передавать дело в суд.

— Ты на работу не опаздываешь? — спросила заспанная Тафида, войдя в кухню. Дома она одевалась по-простому — халатик на голое тело. Даже волосы не убирала под платок. Таинственные обстоятельства предыдущего дня свели на нет её усилие привлечь внимание. Контраст «домашней» жены и «публичной» Тафиды, облачённой в бесформенное платье, неизменно возбуждал сексуальный аппетит мужа.

Мансур, раздражённо промычал, взглянул на часы, сгрёб «пасквильные» письма в охапку и ринулся к машине.

Четвёртый конверт он вскрывал зубами, удерживая рукой, вторая вращала руль. На перекрёстке Мансур прибавил газу, вылетел из деревни на центральную трассу и… утопил тормозную педаль. На обочине за разросшимся кустарником едва виднелась полицейская машина и за нею патрульный, выставивший пятерню. Жест толковался однозначно, пришлось остановиться. «Откуда здесь дорожная полиция?», — промелькнула в голове мысль, и её обогнала вторая — «Только бы не доброволец!»

Эксперимент с добровольными помощниками, дорожная полиция признала успешным. Одни из них стали членами полицейских нарядов, другие фиксировали нарушения со своей машины. Отчеты, подкреплённые доказательствами, поступали в центр обработки, и нарушители безжалостно штрафовались, или даже получали повестки в суд.

Мансур вышел из машины. Конечно, любой полицейский-профессионал отпустил бы коллегу восвояси. Добровольцы не попускали, свято считая, что перед законом все равны. Кем бы водитель ни был, хоть членом правительства. Если нарушил правила, будь готов к наказанию.

Мансур, изобразив добродушную улыбку, подошёл поближе:

–. Сколько себя помню, здесь патруль никогда не промышлял. Привет коллегам… Спешу… Меня на работу вызвали. Срочно! В Кишон… Там сейчас беспорядки. Заключённые бунтуют… Слышал, наверное?

В лице добровольца ничего не изменилось, он помял губами и проскрипел:

— Не слышал. Вернись в машину, предъяви права и страховку.

— Что за срочность, брат?

— Ты превысил скорость. Здесь разрешённая пятьдесят, у тебя было за восемьдесят.

Мансур достал полицейское удостоверение, всем своим видом изображая невинность. Патрульный, наверняка доброволец, скользнув взглядом в документ, остался непреклонен:

— Господин Букия, я попросил предъявить водительские права… Не служебное удостоверение…

Мансур, ожидая поддержки, взглянул на его спутника-полицейского. Тот развёл руками, согласившись с напарником.

Скрипнув зубами, Мансур протянул упрямцу водительские права.

— Теперь документы на машину и страховку.

Мансур вспылил:

— Гляди, попадешься мне… поверь, тебе это не понравится… Как говорится, от тюрьмы не зарекайся, я как раз там работаю, — пробормотал сквозь зубы Мансур, но вернулся в машину за документами.

— Ты что-то сказал?

— На, проверяй! Надеюсь, читать умеешь?

Доброволец, пунктуально рассмотрев документы, вернул владельцу и тут же выложил на крышу автомобиля пачку бланков, собираясь выписать штраф.

— Брат, ты… в самом деле? Мы же оба в полиции. Сегодня ты меня отпустишь, завтра мой черёд. Кстати, полковника Саллаха знаешь? Он родственник мой…

Доброволец, игнорируя монолог, принялся заполнять квитанцию.

— Так пусть эти деньги пойдут тебе на лекарства от рака, мент поганый, — осознавая нелепость фразы, ругнулся Мансур.

Доброволец оказался беспощадной натурой. Он невозмутимо заполнил бланк и протянул Мансуру на подпись. Тот, приняв бумагу и взглянув на сумму, потерял дар речи. Графа, в которой должна была значиться сумма штрафа, оказалась пустой. Зато все остальные строки оказались заполнены микроскопическим почерком. Садист оформил приглашение в суд. На его стороне был закон. Скорость настолько превысила разрешённую, что величину наказания определял лишь суд. Но и этого оказалось мало. В окошке для письменного объяснения нарушителя значилось: «Водитель Мансур Букия при составлении мною акта угрожал расправой. Пытался спровоцировать на проступок, обещая освободить от ответственности с помощью своего родственника — полковника Саллаха, если я совершу преступление.

— Может быть, гражданин Букия, желает что-либо добавить?

— Вот, оказывается, как, — проговорил Мансур и презрительно сплюнул в сторону.

— Нет? Так распишись в получении…

Мансур черкнул и поплёлся к Субару. Ноги подкашивались.

«Что это? Что происходит? — подумал он, пытаясь привести мысли в порядок: «Нереальный налог на недвижимость. Адвокаты. Старуха на велосипеде… В таком возрасте ей инвалидной коляской управлять! Стерва! Врезаться в чужую машину на ровном месте! И этот штраф возле деревни… Не штраф! Повестка в суд!»

Мансур сел в машину и сразу увидел на пассажирском кресле вскрытый конверт ещё не прочитанного письма. «Дерьмо… Чёрт… Чёрт…», — имя последнего, четвёртого адвоката — Барух Паркинсон — казалось неприличным, от него веяло гнилью. Этот стряпчий требовал безделицу. В первых строках напоминал, что в государстве существует институт социального страхования. Каждый гражданин обязан отчислять взнос в зависимости от того, работает человек, или нет. Работающий платит определённый процент от заработной платы. Неработающий — постоянную сумму, определяемую Институтом. «К сожалению… — писал Паркинсон, — выяснилось, что в период между службой в армии и в правоохранительных органах, ты эпизодически работал. Деньги получал наличными, не оформив у работодателя статус, как того требует закон о трудоустройстве…». Далее следовал перечень мест и дней работы в каждом.

Мансур официально нигде не оформлялся. Каким образом о его работе в пекарне стало известно органам соцобеспечения сообразить не получалось. На работу приходил вечером, терпеливо ждал у входа с другими соискателями. Из пахучих недр появлялся двухметровый араб с вислым животом под полосатой майкой и отбирал десять-пятнадцать человек — сколько требовали поступившие заказы. Работника могли приглашать ежедневно в течение месяца, но могли и ни разу. Всё зависело от предпочтений вислопузого, похожего на кособокий минарет. Списки не составлялись, работу оплачивали сразу после окончания. В ту пору Мансур чувствовал себя, как на невольничьем рынке, где привередливые покупатели заглядывали рабам в рот, проверяя, целы ли зубы.

Вслед за трудовым графиком следовал подробный расчёт сумм, причитающихся работнику на каждом из предприятий с учётом налогов, подлежащих перечислению в органы государственного страхования. Конечный результат, естественно, являл собой совокупный долг с поправкой на индекс цен. Итого — семнадцать тысяч триста два шекеля.

«Эй вы, сукины дети! Занимайте очередь!», — жёлчно подумал Мансур, завёл двигатель и тронулся с места.

Отъехать не успел. Визг тормозов, скрежет металла, осыпающиеся стёкла дверей.

Мансур затряс головой, отгоняя тишину, и чуждые звуки надумали возвращаться врозь. Осоловелый и ватный, он глянул влево. Дорогу наискось отсекал джип «Тойота», оплот с тонированными просветами окон, разбитым бампером и вставшим на дыбы капотом.

Звуки, помедлив, соединились:

— Пустяки… забыл глянуть в боковое зеркало…

Сквозь мутные прогалины продиралась благонравная морда Сатаны, Ицхака Коэна из Нагарии.

Мансур, заёрзав, устроился поудобнее, и протяжно взвыл, вкладывая в стон горечь несчастно сложившегося дня. Руки заколотили по рулю. Испуганные лица возникли вокруг, но сразу исчезли. Осталась бесчувственная физиономия добровольца. Мерзавец выписал новый штраф. Но помог остановить такси. Хорошо, что в карманах завалялась мелочь. С водителем торговаться не стал. Пятьдесят шекелей, чтоб он подавился. Только бы успеть на работу вовремя. Услышать равнодушный и простуженный голос полковника.

— Ну, садись, герой. Почему опоздал?

Вгляделся в кривую усмешку Мансура.

— Ещё улыбаешься… Слушай внимательно, и, пожалуйста, не перебивай.

Полковник Моше Розен хоть и был строг, но не чрезмерно придирчив. Впрочем, его пресловутая суровость производила мало впечатления и никогда не ввергала подчинённых в служебный трепет. Причиной диссонанса служила его обтекаемая внешность. В чертах лица, фигуре, мимике и даже в жестах пробивался малокровный аристократизм, дурно сочетавшийся с критическими представлениями о человеке в должности начальника тюрьмы. Французская бородка на бледном лице, вольно темнеющие очки-хамелеоны, и нечёсаные, тронутые сединой кудри.

— Вот что, господин прапорщик, — видно было, что командир испытывает досаду.

Пауза затянулась. Мансур молчал, упрямо не желая прийти на помощь, хотя фраза «Слушаю, командир» могла бы сойти за спасательный круг.

— Прапорщик Мансур Букия, — трудно вдохнул Моше Розен, — ты временно отстраняешься от обязанностей… С частичным сохранением заработной платы. И вот ещё… На это время… ну… пока не вернёшься… тебе… тебе придётся сдать оружие…

Вот уж чего не ожидал полковник, так это слёз, брызнувших из глаз Мансура. Начальник тюрьмы, ожидавший бурной реакции, изумлённо таращился на подчинённого, подавленного, онемевшего. Прапорщик полиции Израиля, суровый надзиратель, бесстрашный друз, плакал, как ребёнок.

Полковник не знал всей предыстории, и расценил мужские слёзы по-своему, но вполне созвучно истине.

— Рассказал бы ты мне всё, сынок. Во-первых, полегчает, а во-вторых, я же не последний человек в полиции. Связей у меня немало. Глядишь, помогу.

— Что рассказывать? Как старая кляча Лапидус, развлекаясь на самокате, врубилась в мою Субару? Что ни один человек в деревне со дня образования государства не платил по полной налог на недвижимость? С меня хотят вытрясти сто тысяч! Потом ещё, ещё и ещё! А-а-а!

— Ты о чём?

— Кто просил рассказать?

— Я, мой дорогой, просил рассказать, отчего тебя отстранили от работы, а ты мне про бабушку на самокате!

— Это я должен об этом рассказывать? Я? Ты же меня отстраняешь, но за что — не говоришь.

— Во-первых, не я… Задействован даже начальник северного округа… Во-вторых, понятия не имею, в чём причина.

Начальник и подчинённый удивлённо воззрились друг на друга.

— Моше, поклянись, что не знаешь, почему меня отстранили.

— Клянусь. А ты?

— Понятия не имею, — немного помедлив, сказал Мансур.

Затем прапорщик встал, взглянул в глаза командира и, не отрывая взгляда, достал из кобуры серебристый «Иерихон». Полковник надсадно сглотнул, но Мансур, не обращая на него внимания, разрядил оружие и выложил на стол пистолет. Рядом глухо брякнулась обойма.

— Не скучай, начальник, — бросил полицейский и вышел из кабинета.

Попадись сейчас миляга Коэн — голыми руками бы задушил.

Он успел ступить шаг и тут же услышал окрик полковника:

— Мансур Букия! Вернись!

С людьми случаются казусы. Заново переживая неприятности, человек вдруг перестаёт воспринимать реальность. Продолжает видеть, слышать и действовать. Но не способен передать то, что видел, слышал и совершал. Как если бы происходило не с ним. Будто очутился в ином мире. Или остался в забытом сне.

Мансуру показалось, что не разобрал последних слов полковника.

— Что-то ещё, Моше? — спросил он, с усилием придержав массивную дверь.

Поморщившись, Розен отнял трубку от уха, и прапорщик различил голос его собеседницы, знакомый по напевности.

— Хоть в чём-то тебе повезло, сынок, только что сообщили из штаба округа, что за майором Мари, прислали транзит… я распорядился — тебя подбросят до развилки…

Мансур кивнул. Надо же! Господин полковник проникся финансовыми трудностями отставного прапорщика! Впрочем, к чести командира, все подчинённые оставались для него детьми. Их имена, он помнил наперечёт.

Карман отпускника не сильно отягощала мелочь, звякало несколько монет — как раз на стаканчик «Эспрессо» и пачку сигарет. В городе полицейский, набивавшийся в попутчики — нонсенс, строгие граждане могут запросто пожаловаться в ОПСП — отдел преступлений, совершённых полицейскими — за злоупотребление служебным положением. К тому же запрет начальника округа на использование попутного транспорта никто не отменял. Разведка часто доносила о террористических группах, нацеленных на захват заложников в форме. Часто меняя машины, они курсировали вдоль развилок, изображая готовность подвезти спешивших домой солдат. Попался — значит, погиб.

Путешествие «тремпом» или «автостопом» — зачётная черта израильской ментальности. На «поднятую руку» остановится разве что свободное такси. Часто у автобусных остановок на городских окраинах возникали «тремпиады». Водители по доброте душевной останавливались, предлагая желающим, чаще солдатам, место в машине и бесплатную дорогу в попутном направлении.

Мансур не раз задумывался, что движет людьми, готовыми выручить по зову души. Напрашивался единственный ответ — в Израиле, со всех сторон окружённом государствами-недругами, ежегодно вынужденном отбиваться в войнах и от террора, среди граждан сложилась разветвлённая спайка — сиюминутная решимость прийти на помощь. Когда в семье подходило время родов, родные не успевали в магазин — соседи отдавали коляску, готовую принять младенца. Близкие и друзья несли одежду, игрушки, питание. Кругом росли дети, в положенный час они становились солдатами — и юноши, и девушки. Израильский солдат — дитя любой семьи.

Примостившись на заднем сиденье «транзитки», бессмысленно глазея на пейзажные вариации, Мансур подвёл итог дня. Результат оказался удручающим. Выхода из положения не находилось.

Попутка Розена остановилась на развилке, как раз у эпицентра недавних событий. Наряд дорожной полиции, совершив «чёрное» дело, отчалил к другому хлебному перекрёстку. Прапорщик махнул рукой водителю и поплёлся домой. Зной на безлюдных улочках, и очень тихо, словно за полночь. В табачном киоске скучал Валид, человек без лица. Он заживо горел в танке во второй Ливанской войне. Валид до тонкостей знал, что делать. Не спрашивая, положил на прилавок пачку сигарет. Немного спустил цену. Табак бывшему танкисту доставляли контрабандой из Сирии. Все знали, но молчали — не только из солидарности. В городе за сигареты приходилось выкладывать вдвое больше.

Мансур сгрёб из кармана на прилавок мелочь, благодарно подмигнул Валиду. Распечатав пачку, достал сигарету. Молча покрутил её в пальцах, чиркнул зажигалкой. Дым окарябал горло.

— Дерьмо табак, между прочим, — бросил он, уходя.

— Тоже мне новость, — пробурчал Валид.

Соседская кошка недавно окотилась, она беспокойно выглянула из тени маквисы[13] и опять спряталась в колючих зарослях.

Тафида привыкла, что муж отсутствовал сутками. Дома, кроме неё, Мансур застал маникюршу Адиль. Гостья заполонила стол аксессуарами и теперь недовольно поглядывала, переживая потерю заработка. Жене хватило секунды, чтобы понять — уход за ногтями откладывается. Поспешно выпроводив подругу, засуетилась на кухне. Расстроенный муж — крупная неприятность, голодный расстроенный муж — катастрофа.

За обедом Мансур, запинаясь и отводя глаза, рассказывал, почему его спровадили в отпуск. Сетовал на количество скопившихся отпускных дней. Чтобы избежать безвозвратной утраты избыток полагалось использовать до конца года. Государственным служащим закон запрещал пополнять отпуск свыше квоты. Настроение было таким, что кусок застревал в глотке. Не до еды. Хотелось грохнуть кастрюлей об пол и завыть. Стиснул зубы. Нельзя было обидеть жену. Предчувствуя неприятности, она старалась угодить.

Мобильник ожил, когда Мансур приступил к коронному блюду — фаршированной курице в тесте.

— Приятного аппетита, Мансур. Есть желание встретиться?

Намёк на необходимость был слишком прозрачным.

— Почему бы и нет… Ицхак? Полагаешь, прямо сейчас? Как раз обедаем… Есть немного времени? — Мансур пристально посмотрел на жену, пытаясь понять, что у неё в мыслях. Тафида выглядела опечаленной. Надо было подготовить почву для немедленного исчезновения. Именно поэтому — для убедительности, он назвал имя собеседника.

— Времени? У меня его много, твоё на исходе. Адрес ты знаешь.

Стараясь выгадать несколько секунд на отговорку, Мансур впихнул в рот шмат мяса. По подбородку, оставляя след, потекли капли соуса.

— Оливковое масло… — напряжённо жуя, выдавил он первую попавшуюся мысль.

Тафида метнулась к шкафу за бутылкой.

— Погоди, милая, — он перехватил её за руку и привлёк к себе, — знакомый звонил. Давно обещал ему масла. С десяток канистр. Отвезу по-быстрому… Надо же, опять забыл… Забавно…

— Это куда?

— В Нагарию.

— Тогда я с тобой, завезём масло и по магазинам. Ты давно обещал.

Мансур потянулся за очередной порцией мяса и случайно задел стакан с соком. На столе расплылась лужица.

— Амира одного оставим?

— Маме забросим… Разве проблема? — хмыкнула Тафида, обвивая руками шею мужа.

Прильнула грудью к его лицу, но ожидаемой реакции не последовало. Он чуть отстранился.

— Постой, я не поняла… Оливковое масло? Летом? — принялась она вытирать стол.

— Прошлогоднее. Свежее, помнишь, по шестьсот шекелей продавали? Сейчас цена упала. Вот он и заказал десять канистр.

— По чём?

— По триста.

— Триста? Ты что? Две недели подряд с утра до ночи руки обдирали, а ты — триста!

— Думай, Тафида, что говоришь… — припечатал он ладонь к мраморной столешнице, звякнули тарелки, — осенью надавим новое… прошлогоднего ещё пятьсот литров… девать некуда.

Три ценности друзов увековечены и священны во временах — земля, вера, честь женщины и семьи. Старый Хасан выделил Мансуру, одному из пяти сыновей, гектар земли, не тронутой планом застройки. Соответственно, стоимость надела оставалась бросовой. О продаже земли речи не шло, получить же разрешение на постройку дома для Амира было нереально. Но, если аграрный статус надела менялся на застроечный, стоимость его взлетала к отметке, позволявшей владельцу ощутить себя миллионером. Пока оливы дают урожай, семья Букия удержится на плаву. О возрасте этих деревьев, насчитывающем иногда по несколько тысяч лет, ходили легенды. Со временем ствол разветвлялся, приобретая фантастические формы.

С седых времён росла на участке Букия семейная гордость, трёхсотлетняя маслина. Урожай она приносила обильный, и масло ценилось дороже обычного. Знатоки могли выпить стакан и не поморщиться. Правда, плодоносили деревья раз в два года. Такова Божья воля — год есть прибыль, год нет.

Чтобы собрать урожай с надела приходилось нанимать филиппинских нелегалов — работников из окрестных кибуцев. Рассчитавшись с ними, оставлять десятую часть в маслобойне. Разбогатеть с оливкового наследства не получалось.

Грохоча, по улице проехал грузовик. Мансур закурил, закашлялся и в сердцах утопил окурок в кувшине с соком.

— Ты хочешь поехать без меня? — женщина откинула длинные темные волосы и внимательно посмотрела на мужа.

Он не ответил. Вздохнул, отведя взгляд, и внезапно пошёл он на попятную.

— Ладно, собирайся, отвезём масло… заедем в гараж на техобслуживание… потом по магазинам, если время останется.

— В какой ещё гараж, — остановилась в замешательстве Тафида.

Она заранее решила отпустить мужа без боя, но обязательно обыграть сценарий оскорблённой супруги. Мансур, давно приловчившись к женским повадкам, помог ей справиться:

— Ну, послушай, родная, ты же знаешь, двигатель барахлит, техобслуживание подоспело, уже месяц на авось езжу. К тому же инжекторы засорились, тормоза никудышные — пищат, дальше некуда. Опасно ездить, я давно в гараж собирался. От беды подальше. Так что сразу две проблемы решатся…

Об автомобиле Тафиде можно было напеть, что угодно. Экзамен по практическому вождению, она так и не сдала. Теорию прошла лишь потому, что Мансура свели с ловкачом из Хайфы. Тот обещал устроить права за год, но после восьмого теста вернул конверт с деньгами: «Твоя жёнушка — потенциальная убийца… И самоубийца тоже… Смотри… Ей лучше пешком. В исключительных случаях — пассажиром».

Тафида взглянула на мужа страдальчески:

— Мне расхотелось в Нагарию, езжай сам, я позову Адиль обратно.

— Какую Адиль?

— Маникюрша… Ты же её застал… Сто раз называла тебе её имя…

Мансур допускал, что жене слабо верилось и в оливковое масло, и в гараж. Но знал наверняка, она уважает, и, главное, доверяет мужу. Если дал понять, что желает поехать один, значит, на то есть причины. Пусть и обидно до слёз.

«Главное, чтобы не изменял, всё остальное… так, шелуха… На то он и мужчина, чтобы крутиться», — успокаивала себя Тафида, провожая мужа к двери.

Но женщина всегда остаётся женщиной, что в мегаполисе, что в друзской деревне.

— Кошелёк, мобильник, сигареты, зажигалка, — перечисляла Тафида, и Мансур безропотно хлопал себя по карманам, — совершая прощальный ритуал перед выходом из дома.

— Спасибо, жизнь моя, кажется, ничего не забыл. Что бы я без тебя делал.

— Мелочи, любимый, ты позабыл взять масло, — сладко пропела Тафида.

Мансур уже садился в машину.

— Да… да… верно… масло…

— Помочь?

— Спасибо, дорогая, я сам, — ясно, как божий день, она не вернётся в дом, пока десять шестнадцатилитровых канистр не перекочуют из сарая в багажник.

Озабоченно улыбаясь, Мансур стащил форменную рубашку и принялся за работу.

Жена, никогда не упустит шанса убедиться в чистоте помыслов мужа.

Дорога в Нагарию казалась бесконечной. Субару пилила по восемьдесят девятому шоссе. Справа тянулись здания ядовито-красного цвета — завод по производству соусов. Но даже величественные виды Галилеи не находили отклика в разломах души. Озеро Монфор с его островками, густо поросшими зеленью и цветами, не привлекали, хотя Мансур частенько останавливался здесь, любуясь грацией лебедей на воде и синевой над ними, окаймлённой полчищем гор.

Ненавистная беспомощность отравляла. Казалось, чья-то безжалостная клешня выдернула его из привычной колеи и швырнула в заросли колючего кустарника, низкорослых деревьев и острых, в бритву отточенных стеблей травы. Откуда выбраться без посторонней помощи невозможно. Оставалось немного времени, чтобы однозначно решить — противостоять системе и, что не исключено, надломиться, или сдаться, но выйти невредимым.

Нагарию Мансур не любил. Ему, взрослевшему среди галилейской тиши, так и не удалось свыкнуться с бесцеремонностью духоты, загазованности и шума. Вдоль главной улицы высохшая речка, похожая на шрам, огороженная заборчиками. Тесно, пробки, равнодушные светофоры.

Мансур помнил, за набережной три квартала налево, затем на перекрёстке вниз к крошечному микрорайону.

Всё, как в прошлый раз — подъезд, домофон, вежливый женский голос.

— Проходи сюда, в гостиную, — пригласила девушка с пепельными волосами.

Красное спортивное платье не скрывало, лишь подчёркивало фигуру — задорную грудь, крутые бёдра. Изящные ступни в босоножках на низком ходу. Пепельная двигалась так, что не получалось рассмотреть лица. Если бы Мансура попросили описать её внешность, у него вышло бы так: седые волосы, красное в обтяжку платье и босоножки с кубиком-каблучком.

— Проходи, Мансур, проходи. Не стесняйся, — поддержал Ицхак вежливым, но, казалось, отсутствующим голосом, — присаживайся.

Сам он, в неизменном костюме и галстуке, устроился в кресле, в том, где раньше сидела девушка. Пахло красками или лаком. Вдалеке выла сирена. Стрелки стенных часов показывали половину второго. Диктофон на журнальном столике поглощал секунды. Сумрак гостиной вызывал иррациональное чувство раздвоенности.

— Самый простой способ уменьшить попадание солнечных лучей — сменить занавески на шторы-блэкаут. Они затеняют помещение до ста процентов: днём в комнате может стать темно, как ночью, — разгадал его мысли Ицхак, — но я предпочитаю зеркальную плёнку. Она надёжно скрывает всё, что внутри. С улицы рольставни не различить, они для подстраховки из оружейной стали…

— Ицхак, прошу… Верни мне мою жизнь, — нетерпеливо прервал тираду друз, устраиваясь на стул посреди салона. Затем с нажимом добавил, — пожалуйста. Из его глаз словно выползли гладыши базальта.

— Хвалю, ты правильно начал разговор. Я тоже буду откровенен. На сколько именно, зависит от тебя.

Мансуру показалось, что его мольба пробудила в собеседнике отклик, но он ошибся. Достаточно было взглянуть в бесстрастное лицо, чтобы изгнать надежды. Отсутствие альтернативы приводило в смятение. Он почувствовал напрасность оправдательной миссии и смысла дальнейшего пребывания здесь. Но уйти не мог. Оставалось ожидание. И возможность сыграть в чужую игру по своим правилам. Постараться напялить маску безропотного внимания.

— Ицхак, клянусь матерью и ребёнком, мне не в чем виниться. Да, мы слишком вольно болтали в тот вечер, но без злого умысла. Да, сознаюсь, мне не нравится, что в нашей стране у друзов права не равны с евреями. Да, мне не по душе, что еврейские поселения, много меньшие моей деревни, получают огромные дотации. Так что? Все об этом говорят вслух — даже по телевизору. Какие секреты? Мы открыто выражаем своё недовольство! Живём же в демократической стране…

Тропы истории сплелись в одну кровоточащую борозду. Маленькому народу муахиддун пришлось скрываться высоко в горах — их, как и евреев, со всех сторон безжалостно истребляли орды арабов-мусульман. Чтобы выжить, друзам пришлось принять и упрямо выполнять принцип маскировки такийя — «сокрытие ради безопасности». Среди мусульман друзы держали себя, как мусульмане, в общности христиан — христианами, в кругу евреев — как евреи. Друзы дружелюбны к любому человеку и преданы государству, в котором живут. Сердцем неизбежно примут сторону добропорядочного человека и никогда ему не изменят. Друз чист в помыслах и потому подлинный друг и союзник.

… На лице Ицхака не дрогнуло ни единой жилки.

— Говорить одно, делать — совсем другое…

— Но я не проштрафился… Мы не собирались идти дальше слов! — в отчаянии воскликнул Мансур, — я законопослушный гражданин страны! Вы же хорошо знаете, как мы лояльны государству! У нас, если парень отказывается служить в армии, отец изгоняет его из дома. Думаете, мы не понимаем, что единственная демократия на Ближнем Востоке — только в Израиле? Наши родственники в Сирии прозябают на Горе друзов[14] и боятся высунуть нос. Несмотря на то, что поддерживают живодёра Асада[15]. Среди нашей молодёжи процент призывников выше, чем у евреев. В армии шесть бригадных генералов-друзов, в войнах Израиля община потеряла почти четыре сотни сыновей…

— Знаю, Мансур, — остановил его Ицхак, — согласись, не все друзы думают одинаково.

— У всякого народа… у евреев тоже найдутся такие… подлые… Я за всех друзов в ответе?

— Оставь. Отвечай за себя… Не важно, что государство делает для тебя, важно, сколько ты делаешь для государства. Слышал такую формулу?

— Кажется. Как по мне, философии грош. Фраза.

— Всё же. Что об этом думаешь?

«Робот, не человек», — мрачно решил Мансур, но мысли его неожиданно метнулись в ином направлении. «Пепельная застряла в прихожей, интересно, чем занята…» И он вернулся к разговору:

— Работая в полиции, я исполняю долг перед государством. В роду Букия никогда не было нахлебников…

— Знаешь… — протянул задумчиво Ицхак и многозначительно посмотрел в глаза собеседника, — если действительно любишь свою страну, землю, нет предела всему, что ты можешь для неё сделать. Задумайся над этим.

— Ицхак, умоляю, оставь на потом намёки. Что имеется в виду? Можно ведь сказать прямо.

— Верно. Кажется, ты хотел получить обратно прежнюю жизнь?

— Больше всего на свете, — заверил Мансур, чуть заметно привстав со стула.

— При определённых условиях это возможно, но от тебя требуется содействие и стопроцентная преданность.

— Я рассказал всё, что знаю.

— Возможно. Однако существуют вещи, которых ты не знаешь, но в твоих силах узнать их. Если не быть голословным — для пользы государству.

— Господин Коэн, у меня сегодня очень тяжелый день. Нельзя ли выражаться яснее?

— Ладно, Мансур… Давай начистоту… Вскроем карты… Видишь ли, я предлагаю сотрудничество. Тесное, настоящее, локоть о локоть… Жертвенное… Чтобы попасть в цель я волен дёргать за любую из доступных нитей — страх, шантаж, алчность, авантюризм и даже… патриотизм. Мой выбор зависит от твоих предпочтений. Конечно, можно слегка поартачиться, но в любом случае результат предрешён. Сопротивление даст болезненный результат. Итак, подведём итоги. Ты любишь страну. Любишь свой народ. Свою землю. Семью! Вперёд, господин Букия! Тебе выдалась редчайшая возможность принести Израилю истинную пользу. Что скажешь, отставной прапорщик полиции?

Бывает, слова собеседника пронизывают до слёз, или вызывают мятеж, и неважно, чьи они — прокурора, психиатра, священника, друга, или врага.

— Я готов… — ответил Мансур низким тембром.

— Стало быть. Выслушай меня, пожалуйста, после отвечу на твои вопросы. Если они возникнут. Большинству граждан никогда не выпадет шанса совершить для своей страны что-то значимое, стоящее. Ты хочешь вернуть привычную жизнь. Это не трудно сделать. Один звонок, и завтра ты выйдешь на работу. Выбор за тобой. В первом варианте вернёшься и забудешь о том, что произошло. Во втором — не только возвратишься, но и окажешь реальную помощь государству, которому служишь. Не только, как гражданин, но и по заветам веры. Ты, прапорщик, вне всякого сомнения, достойный представитель муахиддун, — Мансур вздрогнул, Ицхак не просто сотрясал воздух, — оказав нам услугу, ты не только вернёшь прежнюю жизнь, но и поднимешься по социальной лестнице. Офицерские погоны смотрелись бы на твоих плечах под правильным ракурсом… При желании сможешь перейти на службу в более серьёзную организацию, чем полиция. Твой ответ, Букия?

— У меня и впрямь есть выбор?

Ицхак, не мигая, смотрел в глаза собеседнику.

— Если я откажусь от таких заманчивых предложений, будут ли меня преследовать?

Лицо Ицхака оставалось непроницаемым, он молчал.

— Что я должен буду делать? — продолжил Мансур под пристальным взглядом.

Сколько времени можно смотреть, не мигая? Десять секунд? Пятнадцать? Минуту?

Минута — огромное время. Иногда чуть меньше бесконечности.

Мансур почувствовал порочность вопросов. Усилием воли попытался унять сердце, не позволявшее сосредоточиться и выстроить логические цепочки. Не получалось. Действительность отвергала иллюзии.

Выбора нет. И не было.

— Я согласен.

— Ты умный человек, Мансур Букия. Твой выбор верный. И честный.

— Значит, Ицхак, завтра я могу вернуться на работу?

— И да, и нет.

— Как это понять?

— Считай, что ты уже вернулся, но для дела, которым предстоит заняться, Мансур Букия нужен в качестве прапорщика, обиженного на весь мир.

— Письма? Что с ними?

— Какие письма? — в свою очередь удивился Ицхак.

Мансур достал из рюкзака пачку адвокатских кляуз и выложил их на стол.

Ицхак внимательно, будто впервые увидел, прочитал каждое и усмехнулся.

— Скажи, есть ли в этих письмах неправда?

— Нет, — немного помедлив, признался Мансур, — хотя не представляю, зачем меня вызывают в отдел по борьбе с должностными преступлениями… И сильно сомневаюсь в том, что шустрая старушка добровольно протаранила мою машину на велосипеде.

— Работа в КПЗ — хождение по тонкому лезвию. Насчёт старушки Трабельси пишет, что происшествие зафиксировано камерами слежения, установленными на соседнем магазине.

— Но… как работать в полную силу, когда над головой висят такие долги. Семью кормить надо, и вообще…

— Вот что, Мансур, торговаться не станем, не на рынке. Скажу так — в наших силах устранить любую помеху. Зависеть это будет, естественно, от успешного продвижения в деле.

— Тогда… о какой сумме может идти речь? Вы ведь говорили о том, что, участвуя в деле, можно заработать.

— Ты сейчас отстранён, но не уволен. Значит, зарплата в любом случае ежемесячно заходит на счёт. С нашей стороны могу обещать идентичную сумму, её получишь наличными, — Ицхак взглянул на часы, и добавил, — скажем, первого числа каждого месяца. Плюс, по окончанию операции на твой счёт поступит сумма в пятьдесят тысяч долларов, освобождённых от налогов. И… несколько дополнительных сюрпризов, о которых сейчас говорить рано. Такой сценарий тебя устраивает?

— Вполне…

Ицхак встал и протянул руку. Мансур ответил рукопожатием.

— Всё, не стану задерживать. Отправляйся домой, мужчина. Отдохни, успокой жену, расслабься. Мы с тобой свяжемся.

— Но что я должен всё-таки делать? — спросил Мансур, поняв, что разговор закончен, он завербован, но не имеет представления на что подписался.

— Всё узнаешь в своё время, — улыбнулся куратор и похлопал прапорщика по плечу, — кстати, организация приобрела бы для своих сотрудников оливковое масло. Канистр шестнадцать было бы достаточно. Шекелей по триста. Сумеешь добыть?

— Вполне, — ответил Мансур, краснея как мальчик.

— Тогда забрось их при случае по этому адресу, — вручил Ицхак визитку, — там с тобой расплатятся.

И они пожали друг другу руки. Ладонь Ицхака оказалась сухощавой и крепкой.

Словно по зову появилась девушка с пепельными волосами и с лёгкой настойчивостью напросилась проводить до двери.

У выхода Мансур, с чьих плеч свалился тяжкий груз, не выдержал и поинтересовался:

— Как зовут милую госпожу?

— Её зовут Лии, — заговорщически шепнула девушка, округлив глаза, и неожиданно сморщила носик.

Мансур жадно вгляделся в её лицо, впервые открывшееся в полную меру. Симпатичная, неуловимо знакомые черты. Впечатление, что ювелирно исполненный макияж преследовал единственную цель — неузнаваемо изменить внешность.

— Лии, знаешь… Только не подумай лишнего, но мне постоянно кажется, что я где-то тебя видел. Банально, учитывая обстоятельства… — ощущение чего-то знакомого, вероятно, остроты её взгляда заставила парня замолчать, — кажется, мне пора.

Девушка одёрнула платье, улыбнулась, поправила прическу и потянулась к ручке. Затем мягко вытеснила Мансура к лестничной площадке и, не говоря ни слова, захлопнула дверь. Осторожно щёлкнул замок. Стало тихо.

Мансур обернулся. В смотровом глазке не виднелось просвета.

Друзская деревня Хорфеш, словно прокисшую похлёбку, переваривала горестные события. Вскипала, как оливковое масло на раскалённой сковороде. Обычно громкоговорители просыпались в двух случаях — либо сообщить о похоронах, либо пригласить на свадьбу. Теперь они зазывали на демонстрацию.

Любое государство в вечном долгу перед гражданами. В Израиле часто закрывали глаза на нужды преданного союзника — друзской общины. Недоразумения копились годами. Скудность земель тормозила строительство. Бюрократия и безработица вскармливали проблемы. Друзы оставались пасынками на земле предков. Служба в армии, полиции и других органах безопасности составляли основную занятость. Начислялась приемлемая зарплата, и пенсия включалась в государственный бюджет. Хотя армия становилась источником существования, для молодёжи она превращалась в ловушку. Приходилось отказываться от высшего образования в пользу военной карьеры.

Год за годом правительства, будь они левые или правые, относились к друзам небрежно. Друзские и арабские деревни мало отличались по уровню обеспеченности. Если государство не торопилось на помощь, то рядом всякий раз оказывались исламисты. Старейшины старались предотвратить вмешательство радикалов в жизнь друзской общины.

Вспышка гнева в Хорфеше превратилась в ураган. Деревня оказалась словно в кратере проснувшегося вулкана. Десятки демонстрантов шли по центральной улице с палестинскими флагами. Выкрикивали претензии, скандировали призывы. Подоспевшие силы полиции заблокировали шоссе.

Дороги в Израиле добротные, но в маленькой стране, невозможно пробросить магистраль, не ущемив чьи-либо права на собственность. Государство отторгает землю, выплачивая владельцам компенсацию. Но противоречий не избежать. Они возникают в случаях, когда земельные наделы имеют для хозяев уникальную ценность. Для израильских друзов фамильные участки из поколения в поколение составляли не только материальное, но зачастую духовное наследие.

Отчуждённую землю, перешедшую от отца сыну, и отцу от деда, можно сравнить с семейной реликвией, сбережённой в голодные годы. Золота в колечке ничтожные караты, но раз уж оно передавалось в роду из века в век, то становилось бесценным.

Старая автострада, пересекая страну с юга на север, пролегала вдоль друзских деревень. Десятки семей могли пострадать при постройке новой трассы.

Телекамеры нацелились на толпу. Заголовки газет заранее сложились в головах репортёров — «Друзы против строительства автострады», «Где она, хваленая лояльность?», «Беспорядки в деревне Хорфеш», «Мирная демонстрация переросла в насилие», «Активное сопротивление силам правопорядка», «Палестинские флаги в руках демонстрантов» и, наконец: «Раненные в рядах полиции и демонстрантов».

Старейшины Хорфеша и генерал Леви, начальник полиции северного округа, встретились в Народном доме.

— Если вы хотите добиться равенства в своей стране, разве нужно поднимать недружественные флаги? — задал генерал кинжальный для общины вопрос.

— Мы, друзы, решительно против подобных действий, — отстранились старейшины, — арабы, люди шейха Музаффара, издавна занимались подстрекательством. Мы надеемся, что протест нашей общины вдохновит правительство на принятие своевременных мер. Хотелось бы надеяться на изменение приоритетов. И не только потому, что пожар следует тушить. О верных союзниках нужно своевременно печься.

Генерал предъявил лидерам друзских селений пакет мер, срочно принятых в канцелярии премьер-министра. Кроме экономических преобразований, правительство законодательно закрепляло особый статус израильских друзов. И меморандум взаимопонимания между друзами и государством благословили подписями обеих сторон.

Пока длились переговоры, демонстрантов угощали тирадами. Полиция имела краткий приказ — сдержанность. Увещевать толпу, в которой половина мужчин служила или служит в армии, следовало осмотрительно. Применение силы могло вызвать жёсткую реакцию. В деревне в каждом доме водилось оружие.

Когда стороны договорились, шейхи вышли успокоить народ, и толпа растаяла. Палестинские флаги втоптали в пыль сотни подошв.

Демонстрация всегда разнородна. Большее число участников сочувствовали настроению. Не создавали забот полиции. Пострадавшие из-за коренной причины протеста оказались в обидном меньшинстве. Наделы четырёх семей будущая автострада обещала похоронить под асфальтом почти полностью.

Четверо представителей старинных друзских родов стояли с мрачными от бессилия лицами. Покинутые общиной и униженные государством. Сызмальства они знали друг друга. Жили вместе на смежных участках — так же, как их предки на протяжении сотен лет.

Четыре рта извергали проклятия. Четыре пары рук сжимали в кулаках камни, приготовленные для полиции.

Способов избежать дурных обстоятельств оставалось множество. Но ни единого, чтобы избавиться от душевных мук. Собрав сладкую патоку с горя, словно пчёлы цветочный нектар, разбежались репортёры. За ними отступила полиция.

«Бой проигран? Впереди битва!» — совпали мнения друзов, и они разошлись по домам. Встретиться, чтобы обсудить план действий, договорились у Буза Асада.

Буз единственный из них жил холостяком. Несколько лет назад он хотел жениться. Въехать с семьёй в дом, построенный отцом. Накануне свадьбы он отправился в Хайфу развеяться. Судьба, ухмыльнувшись, преподнесла ему сюрприз, вывернутый наизнанку. Полагая, что вероятность повстречать в городе знакомых ничтожна, он в обнимку с подружкой попался на глаза будущему тестю. Тот в городе выбирал подарок жениху любимой дочери.

Измена гнусна в представлениях любого народа, но отвратительна среди друзов. Они, в отличие от мусульман, всегда придерживались моногамии. Считали супружескую неверность кровным преступлением. Непоправимым злодейством.

Не будь отец Буза уважаемым в общине человеком, удостоился бы наследник изгнания из деревни. Невеста сникла в жестокой депрессии. Поговаривали, что она в шаге от самоубийства. Презрение односельчан не знало границ. Беспрестанно преследовало отщепенца. Вот и жил он изгоем в двухэтажной вилле на двести сорок квадратных метров — безнадёжным затворником. Дом возвышался за приземистым каменным забором. Сквозь закрытые окна не слышалось ни звука. Усадьба казалась проклятой, как будто хозяева покинули её навсегда.

Буз, небритый и одетый неряшливо, подошёл к кованым воротам. Во дворе хозяина дожидалась перезрелая девственница-тишина. Щелкнул замок, калитка открылась.

Округлые булыжники встретили хаосом, словно здесь повздорила куча шаров из кегельбана. Он по обыкновению озадачился: «Надо как-нибудь почистить двор».

Сомлевший на солнце Мавр поднял голову, насилу разлепил глаза. Хвост перестарка ротвейлера шевелился в пыли. На террасе белели пластиковые кресла. Буз раздражённо сплюнул. В голове, словно слепые черви, юлили нехорошие мысли. Путались и уползали под крыльцо. Вспомнились последние сборы. Военная база, смотровые вышки, приятная тяжесть M16. Раскалённая за день будка, будто зевая, выдыхала жар. Глаза слипались, сопротивляться невыносимо. Но когда тень дерева удлинилась и отскочила в сторону, почудилось, что сон исчез восвояси. Встряхнувшись, Буз сжал ручку прожектора.

— Кто там? — крикнул он, шаря лучом по забору. Ночь отозвалась шорохом. Решил досчитать до пяти. Если не ответят, пусть пеняют на себя. Тень внезапно облачилась в подвенечный саван. Поползла к вышке и запричитала:

— Горе мне… Развратник… Кобель…

По спине сбежала струйка пота. Буз с трудом сглотнул застрявший в горле комок и передёрнул затвор автомата. Хруст ушёл в ночь. Уши словно заполнило воском. В нём ящерицей метался пульс.

— Кто здесь, стрелять буду! — выкрикнул Буз и до отказа вдавил приклад в плечо.

Прожектор не сумел отогнать тень. Показалось, что луч провалился в пропасть. Тень выпрыгнула из савана и хохоча метнулась к вышке. Буз не выдержал. Отпустил короткую, на три патрона, очередь. Она вернула его в мир. Как в бубен заколотили звуки.

— Асад, мать твою, ты снова чуть не убил меня! В кого ты стрелял, чёртов придурок!?

Буз бросил автомат на пол и сдвинул прожектор. Снизу грозил кулаком белый, как снег на Хермоне, командир взвода. Смешной коротышка толстяк. Его звали Нати Люгаси. Три дня тому Буз отстреливал рожок в полевом тире из положения лёжа. Закончив, он ждал команды подняться. Люгаси чистоплотно проверял, не осталось ли в стволах патронов, по очереди подходя к бойцам. Каждый, приподняв автомат, спускал курок. Наконец, наклонился над Бузом. «Контрольный» — скомандовал он. Буз вскинул ствол к небу и нажал спусковой крючок. Ударила очередь. Едва не снесла толстяку череп.

Буза всегда восхищали люди с чётким жизненным распорядком. Сам же плыл по течению, не представляя, что произойдёт в ближайшие полчаса. Вернувшись домой, он едва успел смыть с лица пот, как в дверь позвонили. Рановато для товарищей по несчастью. Но больше никого Буз не ждал. К нему вообще редко заходили. Случалось, родители, братья, или немногие оставшиеся друзья. Но никогда — соседи. Старейшины позволили нечестивцу остаться в общине. Но уважения он так и не вернул. Предательство прощается, если повезёт. Зато помнится до могилы.

— Салям алейкум хозяину дома, — на пороге стоял светловолосый мужчина лет за тридцать. Он благовидно косился на Мавра. Пёс угрожающе кряхтел.

Нежданный гость выглядел успешным клерком. Строгий костюм, тугой узел галстука, в руке кожаный кейс. Мутно-зелёные глаза под линзами-хамелеонами в золотой оправе. Выбрит начисто, до синевы — назло суровым мусульманским канонам.

— Алейкум ассалям гостю, — ответил Буз, но не посторонился, — не бойся, Мавр без приказа не кинется.

Этот человек явно не был друзом. Приглашать в дом араба-мусульманина без веского оправдания не хотелось. Над порогом повисла пауза. Гость, чтобы выкрутиться, расплылся белозубой улыбкой, словно встретил пропавшего без вести земляка:

— Мы, арабы и друзы, кровные братья. Не должны дышать врозь. Ты же знаешь, один волосок — не борода. Во все времена мы говорили на одном языке, сидели за дружеским столом и отличались гостеприимством. Ты, конечно, прав… Дверь бедствий широка, а я не представился… Махмуд Абу Кишек из организации «Свободный ислам», личный посланник шейха Музаффара.

Буз поразился:

— Самого Музаффара?!

— Прости, брат, будет лучше, если я войду. С твоего позволения… Вокруг полно любопытных…

Осознав, кто такой шейх Музаффар, Буз вспомнил, что представляет из себя его организация. Он отступил в сторону, освободив проход. Гость, поблагодарив взглядом, вошёл в дом.

— Кофе? — попытался Буз скрыть замешательство, вызванное визитом.

— С удовольствием…

Внутри пришлось прищурился. После дневного света полумрак помещения казался густым, как кисель. Пока Буз справлялся на кухне, Махмуд рассматривал гостиную, где свободно прогуливался сквозняк. Недоставало заветных штрихов благополучия, обрадовать которыми могла только женщина.

— Пожалуйста, прошу, — Буз поставил на столик цветного стекла поднос со старинным финджаном и двумя фарфоровыми, с напёрсток, чашечками. Осторожно плеснул из кофейника. Жидкость едва покрыла донышко. Посланник отвлёкся от созерцания портрета султана Паши аль Атраша. Кивком оценил степень уважения. Чем меньше кофе налито в первую чашку, тем больше уважения. Наполненная до краёв подсказала бы гостю, что он в доме обуза.

Молчание прервал Буз:

— С Божьим благословением! Чем я заслужил внимание такого видного человека, как Музаффар?

— Не один ты. Четверо достойных мужей Хорфеша произвели сильное впечатление на шейха. На всех нас, его последователей. Вы напомнили нам воинов древности, борцов за чистоту веры. Вы, муахиддун, ничем не отличаетесь от правоверных мусульман. Здесь, в Израиле, евреи, желая нас рассорить, разделили наши религии. Но вы свято верите, что Бог во Вселенной — один. И мы в точности знаем, что нет Бога, кроме Аллаха! И что пророк его — Мухаммед!

— Бог Един, — с оглядкой согласился Буз и благоразумно добавил, — мы свято чтим Его и пророков. Неухоженный, в грязной и мятой одежде, он чувствовал себя заморышем рядом с импозантным господином.

— Ты прав, у нас нет противоречий. Мы, два родственных народа, подвергаемся в этой стране угнетению, издевательствам и насмешкам. Шейх благословил вас и вашу благородную миссию. Вашу борьбу с оккупантами. У иудеев за душой не было, нет, и не будет святости. Вы — истинные герои, муахиддун. Восхищение и преклонение — вот, что я принёс вам от шейха Музаффара и преданных братьев-мусульман.

Посланник встал и склонил голову перед Бузом. Тот тоже поднялся, покраснев от удовольствия, ощутив себя ожившим и сильным. Глаза его заблестели, он с трудом сдерживал слёзы. Никто раньше не говорил Бузу таких слов. Никто не восхищался им. Никто не склонял головы. Растроганный друз шагнул к гостю, порывисто обнял, крепко прижал и расцеловал.

Они беседовали уже второй час. Хозяин дома большей частью слушал. Посланник рассказывал об организации «Свободный ислам», её интересах и принципах. О важности освободительной борьбы, о человеке, чьему слову и даже взгляду беспрекословно повиновались десятки тысяч людей. Упомянул о замечательной идее шейха, суть которой он предпочёл бы раскрыть всей геройской четвёрке друзов.

Махмуд Абу-Кишек, выпускник Кембриджского университета, умел производить впечатление. Именно по этой причине шейх Музаффар не жалел на него десятки тысяч фунтов. Абу Кишек того стоил. Умел будить в человеке священный экстаз. Но всё же харизмой уступал патрону, обладавшему обаянием с рождения.

Собеседники успели отобедать жареной бараниной, заказанной Бузом в ресторане неподалёку, когда один за другим появились остальные.

— Махмуд Абу-Кишек, посланник шейха Музаффара, — представил визитёра Буз и, приосанившись, горделиво добавил, — мой уважаемый гость.

Абу-Кишек встал, поклонился и крепко пожал руку каждому.

— Хнифас Монир.

— Очень приятно познакомиться.

— Акель Халаби.

— Польщён.

— Анвар Мари. Рад видеть тебя, Махмуд.

— Привет вам, отважные муахиддун! Примите моё безмерное почтение. Огромная честь познакомиться с вами. Не одному мне, всем правоверным мусульманам, чьи глаза не зашорены иудейским враньём. С вашего позволения, предоставлю право достопочтенному Бузу объяснить причину моего визита в вашу прекрасную деревню.

Буза распирало от удовольствия. Он встал и слово в слово, передал речь гостя. Абу-Кишек, прихлёбывая чай, настоянный на травах, поощрительно кивал.

Друзы слушали, польщённые интересом к себе могущественной организации. Обласканной многими странами, обладавшей неограниченными финансовыми возможностями. Но подспудно осознавали опасность связи с ней.

Шейх Музаффар часто попадал под арест, но всякий раз оказывался на свободе. Ни связи с членами Кнессета, ни элитные адвокаты не являлись причиной. Каждый арест вызывал бурные демонстрации сотен тысяч мусульман. Пятидесятилетний имам имел множество последователей, готовых умереть за него. Ему предъявляли обвинения в реальных преступлениях. В связях с террористическими организациями и сборе для них денежных средств. В расистских призывах. В торговле оружием и наркотиками. В этом человеке с окладистой бородой бурлила незыблемая уверенность в своей правоте. Она то и возводила его в лидеры.

Когда Буз закончил речь, на улице зажглись фонари. Исчезла череда машин. Свет фар вспыхивал изредка.

— Друзья! — сказал с тихой задушевностью Абу Кишек, — ваша четвёрка в сборе, и я могу передать просьбу скромного служителя ислама — шейха Музаффара. В наше жестокое время немного найдётся смелых людей, решивших отстаивать свои права. Имам Музаффар просит вас об одолжении — встрече, чтобы иметь возможность лично засвидетельствовать почтение и признательность. Их вы завоевали в мужественной борьбе. Что скажете на это, братья муахиддун?

Друзы переглянулись и заговорили разом.

— Да, конечно… Но где, как? За шейхом наверняка слежка…

Анвар, прикусив среднюю фалангу пальца, выглядел озадаченным. Что-то в нём перекликалось со средневековым авантюристом. Первым делом, острый из-подо лба взгляд, массивная нижняя челюсть и свисающий к горбатый нос. Седина, обесцветив короткую стрижку, наливалась серебром у висков. Бугры мышц распирали одежду, как поднявшееся тесто. Он не мешал друзьям выговориться. Улыбнулся по-пиратски врасплох:

— Мы можем и должны занять достойное место в этом мире. Надоело быть игрушкой в руках продажных шейхов. Я не верю им ни на грош и с сегодняшнего дня живу сам по себе. Земли наших предков принадлежат нам по закону и не станут разменной монетой. Но скажи, Махмуд, какие гарантии безопасности и конфиденциальности нашей встречи?

— Теперь я действительно убедился, что вы не только смелые, но и дальновидные люди. Вы правы — осторожность не повредит. Зачем разъярять быка красной тряпкой! У шейха много врагов, поэтому о месте и времени встречи условимся в следующий раз. Вы не против?

— Не против, — обменявшись взглядом с Анваром, ответил за всех Монир, самый старший из четвёрки.

— Чудесно. Братья мои друзы, к сожалению, мне пора… Вам есть, что обсудить. Я позвоню через несколько дней, и мы окончательно договоримся. Позвольте поблагодарить за тёплый приём. Пожелать счастья вам, вашим домам и семьям. Я ухожу, не нужно меня провожать.

Абу-Кишек вышел. Друзья сидели, не решаясь взглянуть друг на друга. Иногда недосказанность вредит признанию. Но как часто осознание ошибки умножает ложь.

Яростный лай застал хозяина дома с подносом в руках.

— Мавр давно так не бросался, — воскликнул он и выбежал наружу.

Послышались крики. Буз появился на пороге с псом на поводу. Мавр упирался. Рвался наружу.

— Неудобно… Вдруг вспомнил, что он… Вот собака!

— Кто? — приподняв бровь, поинтересовался Акель.

— Ну, не Махмуд же, — огрызнулся Буз, и друзья рассмеялись.

— Как сказать, как сказать, — не унимался Монир, — поручиться за араба — то же самое, что доверять псу.

Анвар, ударив в ладони, остановил спор:

— Предлагаю разойтись по домам… Пусть каждый решит, как лучше поступить. Странно сбежались обстоятельства. Завтра, если Буз не возражает, сойдёмся здесь… Часов в девять вечера…

Все согласились, и Буз остался один в пустом доме. Из окна наблюдал, как друзья побрели к машинам, и, когда все скрылись из виду, заметался в гостиной, возбуждённо нашёптывая вслух: «Сам шейх Музаффар…», «Пусть дрожат…», «Теперь покажем, где чья земля и кто такой Буз Асад…».

Единственная блажь, против которой бессильны восточные люди — лесть. Четверо друзов удостоились уважения легендарной в мусульманском мире личности и не смогли удержаться от соблазна. Хотя и осознавали порочность посулов. Возможно, при других обстоятельствах уловки Абу-Кишека разбудили бы здравый смысл, но шейх Музаффар точно рассчитал выгоду из эмоциональной бури друзов. Собравшись вечером следующего дня, они сошлись во мнении — встреча с шейхом, удостоенным бдительности всех спецслужб Израиля, должна состояться. Но даже тот факт, что Махмуд обещал позвонить, не узнав ни одного из телефонных номеров, не привлёк их внимания.

Через пару дней Буз отправился в Хайфу к старинной подружке, соратнице его холостяцких дней. Он давно не видел её и стосковался по интиму. Мобильник зазвонил в неподходящий момент. Бузу пришлось, скрепя сердце, прервать энергичную атаку. Махмуд Абу-Кишек, выпускник Кембриджского университета, торопился сообщить о встрече.

— Шоссе Ерушалайм. В Яффо. За мечетью первый поворот в сторону моря. Ресторан «Калабуни и сыновья». Утром, восемь часов, в ближайшую среду, — сообщил он.

Рассвет разодрал ночную пелену в клочья. Тёмные лоскуты блекли и прятались за фасады зданий. Похожая на жёлтую заплату луна заглядывала в пустые глазницы Яффского маяка. Он отслужил сотню лет и, подарив хрустальную линзу собрату в Ашдоде, уже с полвека оставался дневным ориентиром. Клейкая сырость, как губка, впитывала палитру огней и благоуханий. Первозданными они ощущались только по утрам. Трогательно светились фонари. Словно впервые пахло морем и рыбой. Рыбаки в этот час торговали предрассветным уловом с пришвартованных лодок. Ветер подмешивал запахи кокосовой стружки, корицы, тушёного мяса и нута. Доносились крики зазывал из продуктовых лавок. Как и три тысячи лет назад, узкие улочки вели к набережной. По истертой до блеска, словно лакированной, брусчатке, под верёвками с бельём, протянутыми между крышами зданий, спускались к причалам первые покупатели. Преимущественно арабы в белых халатах, клетчатых «арафатках» и шлёпанцах на босу ногу. Женщины, безликие тени своих повелителей, семенили поодаль в чёрных хиджабах, подгребая полами одежд походя брошенный мусор. Час туристов, спешивших в вещевые ряды, ещё не настал. Время застряло у шлагбаума на въезде в порт, когда продавец халвы, измождённый и очень смуглый старик, опустился на колени для намаза.

На четвёртой трассе Акель Халаби разогнал «Опель» так, будто мечтал взмыть к облакам, но в Тель-Авиве стал осторожнее. Здесь он бывал редко. Рядом с ним, сросшись с сиденьем, скучал Анвар, позади глазели по сторонам Буз и Монир. Яффо встретил друзов настороженно. Как будто в их визите крылся подвох. Было пасмурно. Некстати напрашивался дождь. Виды в окнах быстро мелькали, словно руки шулера тасовали колоду карт. Уют антикварных лавок исподволь уступал место упадку, кое-где даже краху. Оборванным проводам на столбах, развалинам, мусорным останкам и праздным сквознякам. Богемные граффити — мыслители древности в загадочных позах, нездешние гендерные идолы и психоделические волы на эпикурейских пастбищах сменились вооружёнными монстрами с кровоточивой символикой террористов. На вывесках иврит и латиницу потеснила арабская вязь. Стали явственней слышны крики чаек и кислая вонь трущоб. Казалось, в глубине кварталов разверзнутся предместья Дамаска или Каира. К реальности возвращали небоскрёбы Тель-Авива. Они уже виднелись.

Особняком от забегаловок с уличной снедью к ближним постройкам тулился ресторан «Калабуни и сыновья». Известный в арабской среде не только изысканной кухней. В недрах заведения зарождались глобальные проекты — политические интриги, миллионные сделки и планы террористических актов. Сюда ни при каких обстоятельствах не мог попасть случайный человек.

Припарковав машину возле заведения, Акель Халаби хмуро разглядывал линялый, на трёх языках, плакат: «Частное мероприятие. Мест нет». Резко проступали на его щеках отметины, полученные в детстве после взрыва самодельной петарды. Тёртому армейскому прапорщику было не по себе. Проснулось совестливое предчувствие. Не хотелось иметь дело с сомнительной организацией. Чувствовалось, что лощёный арабчик Абу Кишек чего-то недоговаривал. Не исключено, самого главного. Но убедительных аргументов, чтобы уличить его в нечистоплотности, не находилось. Напротив, Бог ведает, последние события подтолкнули друзей искать любую, пусть даже с душком, поддержку. Но найти и тут же лишиться, не узнав, во что выльется помощь, было если не скудоумием, то кощунством. Неопределённость раздражала. Шанс выбраться из трясины, тянувшей на дно, придавал решимости, но притуплял здравый смысл.

На стене у входа в ресторан красовались искусно прорисованное окно с траурными витражами, ненужное крыльцо под триумфальной аркой, помятая бочка и никем не занятый трон. Намёком на продолжение картины смотрелся охранник. Он восседал на стуле рядом с запертой дверью и равнодушно зевал, не проявив к визитёрам ни интереса, ни враждебности. Странным казалось совпадение. Лицо араба, как и у Халаби, пересекали шрамы. Подошёл Анвар и остановился напротив стража.

— Мы по приглашению шейха Музаффара, — объявил он.

— Поменьше варнякай, друз. Широко шагаешь, штаны порвёшь, — проворчал тот, предостерегающе подняв руку. Бледная физиономия и наколки на растопыренных пальцах подсказывали о его отношениях с криминальным миром. С презрительным видом араб принялся проверять гостей по фотографиям в мобильном телефоне. Не скрывая неприязни, он словно разбирал их на атомы. Друзья переглянулись. Восприятие причастности к тайной силе, управляющей миром, хирело, как медуза, выброшенная волной на раскалённый песок. Неуверенность часто придаёт храбрости, и Буз, вспомнив о своей ответственности за происходящее, вынырнул из-за спины Анвара.

— Братишка, послушай совет. Брось пялиться на фото и спрячь клыки. Мы приехали не к тебе и не за подаянием. Абу Кишек сказал, что нас здесь очень ждут. Хочешь неприятности — ты их получишь… Я побеспокоюсь.

Он исподлобья терзал взглядом охранника. Казалось, ещё мгновение, и начнётся драка. Хнифас знал, что у Асада эмоции опережают мысль, поэтому попридержал приятеля за плечи.

— Ладно, топайте в зал… По одному, — снизошёл араб и понимающе ухмыльнулся. Демарш мелкого человечка произвёл на него впечатление. Немного развеселил.

Протиснувшись в приоткрытую дверь, друзы оказались в зале. За скромным фасадом скрывалась помпезность. Мастера не пожалели ни времени, ни сил, ни красок на фрески, лепнину и витражи. Поражала люстра с множеством ламп, имитирующих свечи. Они щедро расцвечивали роспись потолка, кованные канделябры, картины и фрески. Скульптуры, как живые, привлекали изяществом линий.

Безумствуя, праздновала удачу англоязычная компания. Поздравляли хозяина туристического агентства с рождением «снова дочери», прибыльным завершением контракта и подписанием нового. Шершавый гул ощущался, как привокзальная сумятица. Эхом отзывалась музыка. Было неуютно.

Оторопь друзов сгладил официант. Он встретил их, доверительно сетуя:

— Они друзья шейха. Колоссальный заказ. Но для вас, уважаемые, приготовлено укромное местечко. Очень хочу, чтобы понравилось, — вытянутые вперёд губы, мышиные глазки и крашеный под «блонд» хохолок делали его похожим на удода.

Анвар кивнул, и халдей повёл их за подиум. Отпер дверь в комнатку с накрытым столом.

— Располагайтесь, господа! Шейх просил начать без него… зато к десерту обещал успеть.

— Не станем капризничать, — согласился Монир, отодвигая стул и ошеломлённо разглядывая богатую сервировку. Он был невысок, и, когда случалась возможность, предпочитал сидеть за столом. Тогда крупная голова и широкие плечи скрадывали недостаток роста.

Официант вышел.

— Думаете, нам что-то здесь нужно? — брюзжал Акель.

— Лишь бы не пришлось платить за обед. Я на мели, — буркнул Буз, прикинув ущерб.

— Уймись Асад, нас позвали официально, расходы несёт приглашающая сторона, — возразил Анвар, — верно, Халаби? Как в армии, когда генерала с инспекцией кормят в ресторане за счёт части.

— Верно то, верно… Добавлю, в лучшем ресторане. Но, если генерал, отобедав, потянется за кредиткой, быть беде, — парировал Акель.

— Я тебя понял, приятель, сразу дай знать если почувствуешь что-то ещё, что пошло не так, — ответил Анвар.

Вернулся официант. На столе появилась снедь. Повар поразил непритязательных друзов изысканной брускеттой с тартаром из ростбифа, креветками на пару под американским соусом и профитролями с вяленым томатом. Он, словно фокусник менял на столе закуски.

— Вина? — предложил он, подмигнув, — шейх не приветствует, но у вас хватит времени осушить бутылочку на четверых.

— Тащи, — азартно согласился Буз, пытаясь вскрыть гигантскую мидию.

— Забудь, — Хнифас на ходу перехватил официанта, — шейх не приветствует, и мы не станем, — и добавил, когда тот скрылся за дверью, — принимать решение следует на трезвую голову, верно, муахиддун?

Двигая челюстями, никто не решился спорить.

Вторым блюдом были поданы тигровые креветки, обжаренные в итальянском пармезане.

— Бонус программы… салат из копчёной говядины и печёных овощей… мясо коптили здесь, в ресторане, — сообщил официант и на секунду умолк, чтобы насладиться умилением друзов, — овощи… они с дымком дровяной печи.

Мясо оказалось нежным, каким и полагалось быть мраморной говядине. И очень сытным. Поэтому попробовать канадского лобстера или королевского лангуста — они плавали в рабочем аквариуме — гости отказались.

Официант принёс чаши для омовения и бумажные полотенца. Терпеливо дождавшись, подал знак идти вслед.

Миновав святая святых — кухню, они закружили по коридорчикам, пока не вошли в просторный бокс, морозильную камеру, заодно оказавшуюся лифтом.

Спуск завершился в тупике разветвлённого лабиринта.

— Ещё одна развилка и самостоятельно мы отсюда не выберемся, — шепнул Монир Анвару.

— Дай Бог здоровья нашему проводнику. Благодаря прожорливости Буза, долго нас не задержат, на одних мидиях разорятся, — ответил Анвар чуть громче, чем следовало, и его голос заметался между стен.

Все рассмеялись. За столом Буз так и не справился с моллюском, отдав предпочтение угощениям попроще.

— У меня от них изжога, — принялся объяснять Асад, но тут же заржал, вспомнив, как пытался вскрыть раковину.

Последний поворот привёл в келейный зал. Из-за стола со сладостями и фруктами поднялся благообразный мужчина, и улыбаясь, как знакомым, поспешил навстречу. Высокий, в ослепительном платье-кандуре и такой же белой феске, он слегка прихрамывал, опираясь на посох. Маленькая, надкушенная сединой бородка, благородный лоб и глаза, печальные, как у пророка. Казалось, он заговорит тенором, но оказалось басом последней октавы.

— Узнаю… Узнаю героев… — признался шейх, — истинные муахиддун. Добро пожаловать! Как добрались? Понравился ли ужин? Насытились ли?

Анвар подтолкнул Монира. Начать беседу полагалось старшему.

— На высочайшем уровне, достопочтимый шейх. Огромная честь для нас, простых друзов, говорить с великим современником Музаффаром. Здоров ли шейх?

— Спасибо, Монир, за добрые слова. Я искренне рад, что вы приняли приглашение. Старик Калабуни недавно сманил к себе виртуоза из Франции… Кстати, личного повара Марокканского принца. Вы могли убедиться, он стоит потраченных средств. Что у нас на десерт, Марсель?

Теперь шейху прислуживал телохранитель. Его то и звали Марсель.

— Каскад из свежих ягод, — сообщил тот с прованским акцентом, — три сахарных трубочки безе, в одной малина, в другой ежевика, в третьей клубника. Всё с творожным муссом. Плюс ягодный горшочек со сливками из козьего молока. Короче, тропическое рандеву с ароматом личи.

— Вы слышали, друзья мои? Тропическое рандеву. Поэзия гастрономии.

Шейх обладал редким свойством, с давних времён называемым божьим даром. Магией, магнетизмом, способными воздействовать, даже если хозяин избегал контакта с людьми. Друзы, застряв где-то на социальных подмостках, но оказавшись по воле обстоятельств в оглушительной близости к имаму, не взялись бы выразить своих чувств. Сомнения Мари, сарказм Халаби, подозрительность Хнифаса и эмоциональность Асада порознь оказались напрасными. Зато соединились в неукротимом порыве угодить большому человеку.

Подобное впечатление производили древние владыки, являясь народу по праздникам. На них всегда смотрели снизу вверх, признавая божественность. В лихолетье смотрели с верой в могущество. В каком бы состоянии не предстал шейх перед последователями — в радости, гневе или печали, они ощущали его превосходство. Речи его казались пророческими, деяния мудрыми.

— Братья, — заговорил имам, когда с десертом было покончено и подали кофе. Голос его гипнотизировал, заставлял сопереживать, — я видел, с каким достоинством вы сражались. Зрелище согрело душу! Но разве мог я не заметить, как никчемные люди предали вас… Могу ли говорить с вами откровенно?

— Конечно, шейх, — ответил за всех Анвар.

— Надеюсь, верите мне.

— Верим, — выдохнули они вместе.

— От сионистов, цинично присвоивших наши земли, можно ожидать любых пакостей. Но и друзские шейхи повели себя недостойно. Братья мои, поверьте, я знаю, что говорю. Ислам — наша общая религия. Что бы там ни утверждали консервативные толкователи Корана! Произнеся основные постулаты веры, мы, мусульмане и вы, друзы, вкладываем в них тот истинный сакральный смысл, который заложен Всевышним. Моим и вашим Единственным Богом. Повторите за мной, братья! Повторите! Бог во вселенной Един! Нет Бога, кроме Аллаха!

— Бог Един! Нет Бога, кроме Аллаха! — в унисон слились голоса.

— И Мухаммед — пророк его!

— Мухаммед — пророк его, — подтвердили они, как заговоренные.

Шейх Музаффар кривил душой. Он знал, что друзы, кроме пророка Мухаммеда, одинаково почитают ещё шестерых. И среди них талмудического Моисея и христианского Иисуса. Евреев по крови. В этом крылось фундаментальное благоговение друзов перед Израилем. Но имам вёл четырёх иноверцев по лезвию исламского милосердия. Повторив за ним постулаты мусульманской веры, они не нарушили запретов собственной. Лишь не упомянули воедино всех пророков.

Религия друзов одна из самых таинственных и загадочных на Земле. После того, как в десятом веке закрылись Врата Проповеди[16], уже никто и никогда не сумел узнать о ней хотя бы тысячной доли. Все, что написано в туристских проспектах, учебниках и даже научных трактатах, чаще всего является предположением, но не истиной. Мало того, не всякий друз знает о своей религии ту пресловутую тысячную долю.

— Знаете, до встречи с вами, я почти утратил надежду на израильских муахиддун. Мне ближе позиция ливанца Джумбалата, с ним у нас дружеские отношения. Он поддерживает палестинское сопротивление. Считает, как и я, что друзам нужно вернуться не только к общим с арабами этническим корням, но и к могучему стволу — исламу. Это, конечно, частное мнение. Друзы и впрямь имеют арабское самосознание, хотя и живут в Израиле. Но ваши близорукие лидеры, — на тон повысил голос шейх, — осуждают Джумбалата! Несчастные, существующие лишь для себя. Не для своего народа. Я обращаюсь к вам, потому что разум — качество свободолюбивого человека. Согласившись со мной, окажете честь организации «Свободный ислам» и нашим народам. Я давно ищу подходящих муахиддун для создания друзского филиала ФСЗ — «Фонда Спасения Земли». Израиль, так считают многие разумные люди, завоевал земли арабов и друзов. Не раз обращался к светским лидерам вашей общины. Но они ценят лишь объедки из блюда сионистов… Дрожат за насиженные места. Ваши духовные пастыри заняты религиозной спесью, но не торопятся стать альтернативой слабому светскому начальству. Прав ли я, Анвар Мари? — безошибочно выделил шейх лидера.

Анвар посмотрел в глаза имама и понял, почему тот обратился к нему. Это льстило. И заодно отвлекало, ретушировало ложь. Принимая за должное посулу шейха, он подтвердил своё согласие:

— Ты прав, великий Музаффар, но горько от такой правды.

— И мне, брат мой Анвар.

— Как быть! Традиции предков!

— Вы должны строить новый мир, а не держаться за сопревшие хвосты трактовок.

— Без прошлого нет будущего.

— Но есть настоящее. Японцы говорят, «не учи судьбу плохому». Четыре достойных и самостоятельных человека во главе фонда в скором времени смогут заменить нынешних лидеров друзской общины. Человек, строго сказать, становится человеком не при рождении — тогда он получает лишь оболочку, сосуд. Формирование личности происходит потом…

— Но… Мы же простые люди… — засомневался Монир, неучтиво прервав речь великого человека.

— Скажите, кем были ваши пророки в начале пути? — голос шейха пророкотал, вызвав оторопь, — кем был Ной — простым земледельцем! Авраам — скотоводом! Моисей — чиновником у фараона! Иисус — плотником! Мухаммед — пастухом!

Если в первом случае шейх слукавил, упомянув лишь Мухаммеда, как пророка друзов, то тут, благодаря импровизации, попал в точку.

Лица друзов засветились, плечи расправились. Обманутые своими и чужими, они почувствовали реальность удачи. Шейх Музаффар предлагал больше, чем управление фондом. Он дарил им «Путь Жизни»[17]. Настоящий, не вымышленный. Отправляясь в ресторан на встречу, они не предполагали, что судьба способна на такие головокружительные кульбиты.

— Начальный капитал Фонда, — невозмутимо продолжал имам, — составит два миллиона долларов. Я повторюсь, начальный. Основные средства поступят из организации «Свободный ислам». Отовсюду, где жива вера в Аллаха. Придут пожертвования из Ливана, Египта, Сирии, Ирана, Ирака, Кувейта… Перечислят солидные суммы наши заокеанские друзья и… И плюс мои личные сбережения. Юридически оформим вас на руководящие посты. Вы согласны, братья мои муахиддун?

В душах друзов разразился фейерверк перспектив. Страх перед карательной машиной государства и вероятностью позора не исчезли. Лишь временно отступили за черту самообольщения. Размазались в едва различимую марь. Словно мимо на огромной скорости пронёсся железнодорожный состав. Небывалое искушение и естественная харизматичность Музаффара одержали победу над наивностью и простотой.

— Мы согласны, — ответил за всех Анвар. Он успел заглянуть в глаза каждому, чтобы совершить безмолвный диалог и получить согласие.

— Благословляю вас, отважные муахиддун… теперь, уважаемые руководители Фонда, чьи цели благородны, как и ваши души… Сейчас, к сожалению, я вынужден покинуть вас. Мне катастрофически не хватает двадцати четырех часов в сутки. Буду молить Аллаха, чтобы снизошёл и добавил хотя бы десяток минут.

Разрядив атмосферу шуткой, шейх Музаффар вышел из помещения в сопровождении телохранителя.

Друзья не успели открыть рта, чтобы поделиться впечатлениями, как в помещении возник Махмуд Абу-Кишек. Одетый, как всегда, на европейский пошиб. В этом он отличался от босса. Имам предпочитал дежурный наряд мусульманского священнослужителя.

— Рад видеть вас в добром здравии, братья. Вы удостоились чести, которой сильные мира стяжают годами, — Абу Кишек поднял вверх указательный палец, выдержал паузу и добавил, — но редко добиваются. Думаю, не лишне предупредить, что свидание с шейхом лучше оставить втуне до окончательного оформления документов Фонда.

Анвар, примеряя роль лидера, заверил посланника, что друзы умеют хранить молчание.

— Вот и прекрасно. Возвращайтесь по домам. Живите, как прежде. Нашим юристам понадобится несколько недель на оформление пакета. Деньги не малые, — Абу Кишек задорно подмигнул, — связь держите через меня. Вот мои визитки… Номера телефонов… Адрес электронной почты.

Махмуд раздал визитные карточки. Буз прежде, чем вложить свою в нагрудный карман, успел прочесть: «Юридический дом «Пророчество». Учредитель Абу Кишек».

Домой четверо друзов вернулись, преисполненные достоинства. На вопросы домашних загадочно улыбались, обещая резкие перемены в жизни. Предвещали конец финансовым трудностям и потрясающие возможности.

Жёны друзов, в большинстве своём, не работали. Тому существовали разные причины, но официальная гласила: «Мужчина — глава семьи и должен обеспечивать её существование. Женщина занята домашним хозяйством и воспитанием детей». Такова традиция. «Женщина — существо слабое, любое её отсутствие дома — лазейка изменить мужу. Корень жизни — семья, честь её следует беречь всеми силами».

В доме Мари жизнь текла, как низинная речка, размеренно и незаметно. Подрастали сыновья. Основного заработка парамедика скорой помощи хватало на терпимое существование. Приходилось подрабатывать квартирными ремонтами в Хайфе. Клиенты передавали его, как приз, друзьям и знакомым — он честно отрабатывал свои деньги. Лишь с потерей отчуждённой земли Анвар не сумел примириться.

Семья Халаби переживала не лучшие дни. Акель, едва завершив армейскую службу, обзавёлся женой, и, женившись — ребёнком. Оказалось, вне армии его не ждали в распростёртые объятия. Резюме, рассылаемые в десятки адресов, оставались без ответа. Телефонные интервью о работе заканчивались, как только собеседник узнавал акцент. Разве станешь кричать в трубку: «Я не араб!»

Друзы занимали в государственной структуре Израиля авторитетную нишу — в основном, армия, полиция и тюремный надзор. Мало кому удавалось устроиться вне этих сфер. Пробивались счастливчики, но прежде всего благодаря «позитивной дискриминации». Термин означал, что предприятия и организации по закону обязаны выполнять должностную квоту для национальных меньшинств. Конечно, на стройке или в сельском хозяйстве не хватало рабочих рук, но друзы, оглядываясь на евреев, считали физическую работу жребием гастарбайтеров. Кто поверит, что до образования государства Израиль, друзы занимались лишь сельским хозяйством! Ведь одним из основных постулатов друзской религии является физический труд.

Помыкавшись какое-то время, не поспевая обеспечить жену и первенца хлебом насущным, Акель Халаби вернулся в армию. Призвался на постоянную службу — всё бы ничего, но работать приходилось много, платили мало. Из безысходности Акель решил пренебречь традициями. Отпустил жену подработать на текстильную фабрику, принадлежавшую родственнику.

После встречи с шейхом прапорщик пребывал в заоблачном настроении.

— Абир, знаешь, дорогая, что я подумал? — сказал он первым делом жене, — скоро ты оставишь работу. Не хорошо как-то. Докажу, что Акель Халаби настоящий мужчина, способный содержать семью… Послушай, пока не могу рассказать всего, но скоро тебе станут завидовать многие женщины в Хорфеше. В ответ Абир протянула к нему ладошки.

— Акель, любимый, — взялась она уговаривать, угорая от любопытства, — продвижение по службе? Новая работа?

— Женщина, будь терпелива… не приставай к мужу.

— Вот как?! Ладно, не буду к тебе приставать. Но и ты… ко мне не приближайся… Ни днём, ни ночью…

— Бунтовать вздумала? Так знай — прямо сейчас пристану…

Акель приподнялся и проворно подался к жене. Та, взвизгнув, бросилась наутёк в спальню, где и оказалась настигнутой. Попыталась увернуться, но вскипевший инстинкт охотника оказался точнее. Абир замерла в объятиях мужа, как птица в силках.

— Любимый, родной… тише… ребёнка разбудишь, — жарко зашептала она.

Но он уже разогнался, оставив позади планету.

Другое дело Монир Хнифас. Привычки с наклонностями взяли своё. «Несметные годы жизни», так он оценивал длительность работы пожарником в пожарном подразделении Нагарии. Добрая часть времени прошла во сне — характер службы обязывал. Зато, когда случался аврал, Хнифас не пасовал. В сноровке соперничать с ним никому не удавалось. Отступала даже стихия. Жена его умела толково распределять месячную зарплату мужа и даже складывать кое-что в финансовую кубышку на собственном счету. И когда в нужный час копилка вскрывалась, восторгу семьи не было предела. Сладости, путешествия, экскурсии — короче, всё, что оказывалось доступным на чудом сэкономленную сумму. Дети подросли, и пора было думать о постройке новых жилищ. Но на какие деньги? Хнифас тёр затылок, родовой участок приносить в жертву не хотелось.

Буз имел всё, что составляло ценз молодому мужчине. Дом, куда мог привести кого угодно. Темперамент, не знавший осечек в отношениях с подругами. Деньги, что время от времени перечислял отец единственному сыну. Наконец, наследство — огромный надел земли, дававший прибыль.

Вернувшись домой, Буз включил телевизор и под восточные ритмы, предался мечтам о будущем. О женщине-жене, о семье с нею. В конце концов о сыне. Невыносимо хотелось сына. Сына, не дочь! когда-нибудь. Сейчас.

Над Хорфешом низко, чуть ли не по крышам, стекало за горизонт утреннее небо. Было невыносимо душно. Хором пели цикады. Буз, потный, небритый и сонный, кутаясь в замусоленный плед, задумчиво разглядывал покрытую туманом долину. Нервно курил. Хотелось верить, что там, в вышине, над тучами, Единый и Всемогущий обратил на него внимание. За что одному человеку столько испытаний! Работы нет, семьи нет, уважения соседей с мелкий финик. Гульнул перед свадьбой, что с того? С кем не бывает? Ну ничего, скоро всё изменится. Кто посмеет крикнуть вслед уважаемому человеку: «Эй, Буз, подгребай после обеда, поможешь товар разгрузить»? Теперь всё иначе будет: «Господин Асад, не заглянете ли в нашу лавчонку? Завезли новую коллекцию швейцарских часов!»

Горячечные голоса несущейся мимо толпы, выдернули Буза из грёз, как штопором пробку из винной бутылки.

Сто тысяч — словарный запас латыни, двести тысяч в индийском санскрите, свыше полумиллиона в современном русском, рекордсменом же признан английский язык, обладатель миллиона слов.

«Антенна» — буквосочетание, лишённое в повседневности негатива, прозвучало в ненужном месте в ненужное время. Семя раздора упало в пропитанную слухами почву и проросло негодованием. Слово металось от человека к человеку, раздражая и порождая справедливый гнев. Повинуясь внезапному порыву, Буз резко затушил сигарету и кинулся на улицу.

Деревня напоминала туго набитый спичками коробок. Подожги одну, и пламя не унять, пока не проглотит последнюю.

Неистовство чурается компромиссов, слово — искра, воспламеняющая гнев.

На деревенскую площадь сбегались разъярённые мужчины, кляня на чём свет стоит злосчастную антенну. Сооружение, поутру возведённое фирмой «Cellcom», имело заурядное назначение — улучшение сотовой связи.

Мнения в толпе высказывались без обиняков:

— Кто нас спросил?

— Мы для них люди второго сорта!

— Куда муниципалитет смотрит?

— Им — что? «Cellcom» по десять тысяч шекелей в месяц за антенну спускает… Ну? Где деньги? Мэр родственников на лакомые должности посадил… Карманы набивают… Собачатся…

— Вот же шакал ненасытный… Сам на окраине поселился, зато остальным погибель… Антенну ему в постель!

— В Осфии… Слышали? Поставили две такие оглобли… люди почём зря мрут… онкология в каждом дворе…

Буз слушал, вздрагивая от возмущения. Шоссейных дорог им не хватает! Мало, что исконной земли лишают, так ещё излучением заживо хоронят. Воспаленные мысли фонтанировали, едва поспевая за руками. Отыскав шланг, вогнал в бензобак чужого «Фиата». Подсосал бензин и, ощутив едкий привкус, сунул конец шланга в ёмкость. Жидкость полилась ядовито-янтарной струёй. Подхватив полный бидон, Буз запрыгнул на овощной ящик. Возбуждённый гул сельчан прибавлял решимости, и он впервые за долгие годы ощутив себя причастным, разразился пылкими призывами — «Надо сражаться… За что страдать детям… Сколько ещё терпеть… Кто, если не мы…»

Продолжая выкрикивать, он сорвался с места и помчался к антенне, воздев над головой, как знамя, бидон с бензином. Полыхнуло пламя, взвились клубы огня и дыма, послышались полицейские сирены. Буз, переполненный адреналином, слабо соображая, что происходит, с закопчённым лицом и руками отплясывал танец пиромана. Полицейский попытался его урезонить, но пропустил резкий хук справа. Удар вышел точным. Не ожидавший от невзрачного друза такой прыти блюститель порядка тюком рухнул под ноги подоспевшей толпе.

Струя слезоточивого газа и наручники на заломленных руках лишили возможности сопротивляться. Настырный следователь не давал передышки, повторяя раз за разом:

— Твои имя и фамилия… Подозреваемый, я с тобой говорю… Имя? Фамилия?

Подозреваемый — суматошный малый в выцветшей майке, домашних шортах, и шлёпанцах сидел, нахохлившись. Выложив на стол перехваченные наручниками руки с набухшими венами и грязными ногтями. Он упорно молчал.

— Не хмурь брови, уважаемый… Имя, фамилия… говори, — нажимал дознаватель.

Ответом стал бешеный взгляд и воздетый к потолку подбородок. Нарушитель выглядел обиженным на весь божий мир.

Следователь задумался, поскрёб ногтем по столу, затем принялся бегло просматривать материалы дела. Их было маловато для передачи в прокуратуру, но достаточно, чтобы задержать на несколько суток. Из рапорта следовало, что буян поджёг сотовую антенну, частную собственность фирмы «Селком». Затем напал на полицейского, нанёс ему телесные повреждения.

Полновесный фолиант, свод законов с треском упал на стол, едва не прибив арестованному пальцы. От неожиданности Буз подскочил, но руки, сведённые наручниками, нарушили равновесие, и он больно ударился затылком о стул.

Ровно через десять минут Буз Асад, арестованный на двадцать четыре часа по обвинению в поджоге частного имущества и в сопротивлении силам правопорядка, трясся в полицейской машине.

— Куда меня везут? — поинтересовался он у сидящего рядом полицейского.

— В Кишон, дурья ты башка… В Кишон, куда же ещё.

Друзская община — национальное меньшинство в Израиле, подавляющим большинством всегда оставалась преданной государству. Друзы, как правило, верные союзники стране, в которой проживают. В начале становления государства евреи относились к ним настороженно, точно так, как к арабскому населению. Но вскоре в удостоверениях личности пометку «араб» сменили на «друз». Друзы благожелательны, мужчинычасто служат в органах безопасности, но воины до мозга костей. Главное для них, чтобы человек честно трудился на благо семьи, храбро воевал за страну, которую поклялся защищать, и оставался друзом до гробовой доски.

Полицейская служба КПЗ «Кишон» наполовину состояла из представителей этого своеобразного народа.

Ещё на входе, при оформлении, Буз увидел Камиля, односельчанина, бывшего одноклассника.

— О, Буз, — поразился тот, словно не веря своим глазам, — видишь, меня сюда прикомандировали… переводчиком к арестованным террористам.

И Камиль перевёл взгляд на скованные наручниками руки.

Удивлён он был вовсе не потому, что перед ним стоял одноклассник. В маленькой стране подобные казусы случались ежедневно. Отчасти поэтому полицейские редко проходили службу вблизи от места жительства. У друзов практически отсутствовала преступность. В границах их миропонимания не помещалось, как можно кого-нибудь обмануть или ограбить. Религиозно-этические запреты, в отличие от тех же постулатов других наций, соблюдались ими безукоризненно. На божественных скрижалях, спущенных Моисеем евреям с горы Синай, было начертано: «Не убий. Не укради. Не прелюбодействуй…». Христиане дословно переписали их в Библию. В Коране тоже чёрным по белому прописаны правила, организующие бытие. Но из всех народов, исповедующих монотеизм, лишь друзы приняли Божьи заповеди в виде догм, обязательных к исполнению.

— Ты как сюда попал? — Камиль, перейдя на арабский, уточнил вопрос, — за что тебя арестовали?

— Осуждаешь? — взвился Буз, — пусть не суются… Антенну сжёг…

— Да ты что? — искренне удивился Камиль и добавил, — ну, знаешь… Прости, брат, но ты сам виноват… выворачивай карманы, никуда не деться, я обязан…

Буз выложил на стол кошелёк, расчёску, мобильный телефон и полупустую пачку сигарет. Камиль неловко и наскоро провёл металлоискателем по телу приятеля. Затем прощупал одежду, начав со складок на джинсах и закончив воротничком рубашки. Велел раздеться. Пришлось покориться. Так и стоял Буз, красный, злой, униженный, пока не закончился обыск.

— Одевайся, — не глядя другу в глаза, сказал Камиль и с облегчением заорал, — Монстр! Монстр…

Послышалась каменная поступь, из-за угла возникли сто пятьдесят килограммов живого веса в двух метрах роста и едва сходившейся на животе форменной рубахе. Одежду распирали мощные плечи, руки и грудь. Обут гигант был в ботинки никак не меньше пятидесятого размера. Лицо, интеллигентное, украшенное помимо очков козлиной бородкой, смягчало впечатление. Но сейчас, в узком коридоре, с наручниками на ногах и руках, Буз воспринимал действительность слишком мрачно.

Ему показалось, что монстр заполнил собой весь проход и бедняга в ужасе повернулся к односельчанину за поддержкой.

Камиль, привыкший к подобным сценам, уткнулся в бумаги и, не поднимая головы, распорядился буднично:

— Артур, проводи нашего гостя в четвёртый отряд…

Тот благосклонно ухмыльнулся:

— Имя?

Вопрос застучал в стены безадресно, как гром с небес, и Буз на всякий случай переспросил:

— Ты… Мне?

Ответ, напомнил рычание и не оставил сомнений:

— Кому, как не тебе, шакалёнок… Очнись…

И Буз ощутил, будто подъемный кран, зацепив его крюком за ворот, поднял к физиономии монстра.

— Будь проще, насекомое. Повторять второй раз не стану… Имя?

— Буз Асад, — выкашливая остатки воздуха, прохрипел несчастный.

— Слишком длинное имя для такого уродца, — в пол-оборота повернулся Артур. — Ты, вроде, араб?

— Нет… друз.

— Значит, спускайся! — скомандовал великан и резко поставил Буза на пол, — так ты, оказывается, друз? Не муслим? Вы, друзы, кажется, чтите заповеди? Камиль! Этот червяк ваш выкормыш, почему ты меня не предупредил? Я же мог его насмерть помять. Или случайно пришибить.

— Чтим, не чтим… Тебе что за дело! — возмутился Камиль, — возьми и просто отведи парня… и присмотри чтобы не обижали, по-братски, да?

— Сделаю, как нужно… Только в какую камеру?

— Выбери, где поспокойней… Он впервые залетел.

— Я его к пяти нигерийцам приставлю, — примирительным тоном пробасил Монстр, — или лучше к русским…

— К русским не веди… К нигерийцам — можешь… Их всё равно вчера спровадили…

Артур тускло осклабился. Не переставая издавать утробное ворчание, он придал Бузу ускорение толчком в спину. Тот проворно преодолел ступеньки наверх, будто спасался от жаждущего крови маньяка.

На самом деле Буз попался Монстру во внеурочное — послеобеденное время. Обычно Артур работал с утра, не более часа, или двух. Смена же длилась сутки, и, совершив утреннюю проверку, он уходил «вздремнуть». Обход всегда достигал нужной цели — вразумить заключённых. Монстр останавливался у каждой камеры и вкрадчиво сообщал, что отправляется отдохнуть. Намёк понимали сразу — нужно вести себя смирно. В противном случае Артура кликнут сослуживцы и тогда…

Что произойдёт, старожилы камер знали подробно, испытав на своей шкуре прелести «американских горок» в исполнении еврея полицейского из России. Новички не знали, но, имея возможность лицезреть Монстра, догадывались.

За прописку Артура в свой состав состязались начальники смен. Парню обещали исключительные условия, лишь бы перетянуть к себе. Монстр прижился в смене, негласно посулившей ему двухчасовой рабочий день. Остальным временем суток Артур мог располагать на свой вкус. Душе великана было угодно смачно есть и сладко спать. «Что самое главное в жизни?» — спрашивал он и отвечал сам: «Самое главное в жизни вдоволь питания и вдосталь сна».

Буз, понукаемый сдержанными тычками, влетел в камеру. Запах немытых тел, мочи и заношенной одежды прошиб горло. Массивная дверь захлопнулась, больно ударив по перепонкам. Пять пар глаз прикипели взглядами к новичку.

— Буз, — представился он и разрыдался.

Никто не посмел рассмеяться. Наоборот, его усадили, успокоили и напоили чаем. Узнав, почему Буз арестован — сначала долго ухмылялись, но затем стали уверять, что дня через три он обретёт свободу. Трое сокамерников, арабов из Яффо, проходили по одному делу — вооружённое ограбление. Им грозило двадцать четыре года на всех, что совсем не отражалось на их настроении и безмятежных лицах. Поиск дозы — это всё, что составляло их интерес к жизни. Размяв на фольге из сигаретной пачки катышек героина, расплавив его бумажным фитильком, они с упоением вдохнули испарения.

Двое остальных арестантов оказались русскими. С крестиками на груди. Младший прикрывал темечко тюбетейкой. Буз попытался породнить христианский крест с иудейской кипой, но безысходность результата сравнялась с жаром преисподней. Русские угрюмо таращились со своих нар. Незнакомый арабский говор заставлял их быть начеку. Они тщились понять, о чём речь.

Проём дверной решётки загородило лицо охранника, и сразу прозвучал окрик «Вижу, кое-кому не спится…»

Компания засуетилась и распалась. Буз остался за пластиковым столиком, удивительно похожим на тот, что остался под маслиновым деревом рядом с его домом.

— Артур сегодня не в духе… Принесла зверюгу нелёгкая… — прошептал кто-то из яффских подельников, — ложись… Просечёт — мало не покажется…

Буз поторопился на матрас, пропахший скверной, и едва сдержал рвоту. Одеяло кишело жадными до крови клопами. Несчастный друз решил ночь пересидеть на стуле, сильно надеясь, что утром, после суда, его отпустят.

Выходило иначе.

Испокон веков люди, подняв голову, видели над собой звезды. Одни и те же. Но если бы жили вечно, то лет через тысячу смогли бы постигнуть друг друга. Взаимопонимание взрослеет по законам, вовсе не основанным на совокупности приобретённых знаний. Скорее, на неисповедимом совершенстве человеческих душ.

В последние месяцы Рана разучилась воспринимать мужа прежним. Пробовала нащупать причины, но всякий раз выходило неудачно.

И на этот раз Абу Рабия, вернувшись домой со службы, застрял под телевизором. В голос проклинал судью, его род до седьмого колена и заодно весь израильский футбол. Рана со смешанным чувством тревоги и любопытства наблюдала за эмоциональным торнадо мужа, пряча проблески крамольных мыслей в пушистых ресницах — опахалах карих глаз. Она мыла посуду, скопившуюся за день в раковине, и представила себя на его месте. В поношенных шортах, со свисающим на колени животом, источником неприязненности. Чтобы вот так, как сама сейчас, шуршала на кухне жена, стругая зелень для табуле[18]. Чтобы покровительственно чмокнуть её в лоб, назвать матерью своих детей и укатить к русской потаскушке в Кармиель. И в придачу вернуться с «пустыми яйцами» домой, где чистота лишь прелюдия — дети умыты-уложены, готова еда, накрыт стол и жена в постели. У мужа «футбол»! Как круто!

Только вчера, уложив ребёнка спать, она осознала, что странности в поведении мужа пугают её больше, чем ранее. Малыш лежал на боку неподвижно, с открытыми глазами и в ожидании сна глядел на мать. Щемящее чувство опасности внезапно ударило по нервам, как в шаманский бубен. Малыш беспокойно закрутился в своей кроватке. Теребил то подушку, то одеяло, ножки бились о деревянную раму. Пришлось взять его на руки и долго укачивать.

Иной виделась Ране семейная жизнь, когда выходила замуж за весёлого крепыша пограничника из правильной друзской семьи. Теперь сама не прочь стать мужчиной, чтобы жить без оглядки на чужие мнения — лишь потому, что ты «мужик». Другие цели, другие пьедесталы.

— Я голоден, Рана, кажется, готов заживо проглотить барана!

— Сперва в душ. Сколько раз просила… пришёл с работы — сразу мыться… И одежду в стирку…

— Женитьба — радость на месяц и печаль на всю жизнь, — проворчал муж, тем не менее послушно отправляясь в ванную.

Рана нахмурилась. В последнее время Абу Рабия действительно вёл себя странно. Обычно шебутной, глухой к серьёзному разговору, он вдруг, к месту или нет, стал изрекать мудрости, звучавшие в его устах то витиевато, то инородно. Заподозрить мужа в чтении умных книг — смешно, ведь Амер сроду не читал ничего, кроме новостей в «Маарив»[19], из «музеев» признавал лишь Хайфский зоопарк. Не то, чтобы ей это сильно претило, напротив, если раньше Абу Рабию не принимали всерьёз, то нынче его общества никто не чурался. Даже «укаль», посвящённые, пригласили в следующий четверг в Дом Собраний на открытый урок. Рана смешала булгур, помидоры, зелень петрушки, репчатый лук, добавила мелко порушенные листья мяты, выдавила половинку лимона и щедро сдобрила табуле оливковым маслом холодного отжима. Уходят традиции, в Хорфеше и, разве что, в Янух, продолжают давить масло камнями, в остальных деревнях используют горячий отжим. Масла на выходе больше, но из него уходит душа. Так и её мужчина. Одна его часть чистая, пусть и незамысловатая, но своя, привычная. Другая — чужеродная, словно в одном человеке соединились две сущности.

Абу Рабия, не подозревая о крамольных мыслях жены, нежился под струями душа. Улыбался, вспоминая, как сразил друга в самое сердце горячими новостями из деревни.

Вломившись в офис приятеля, Абу Рабия на ходу выпалил:

— Буза арестовали, — и плюхнулся в дорогущее эргономичное кресло.

Кресло обречённо всхлипнуло, просаживаясь под толстяком, но справилось с экстремальной нагрузкой. В этот кабинет не попадала продукция из Газы, сработанная на коленке. Амер цапнул со стола кофейную чашечку и, не ощущая ни вкуса, ни запаха, в глоток осушил. Минутой ранее кофе подали хозяину кабинета, и он едва ли успел насладиться ароматом элитного продукта стоимостью в тысячу долларов за килограмм.

Была у Амера пагубная привычка сметать со стола всё, до чего мог дотянуться. Он умудрялся метеором пронестись в помещении, лишая напитков сотрудников за столами. Неважно каких или чьих. В одном стакане могла быть кола, в другом сок, в третьем стылый чай. Как-то сослуживцы, раздосадованные беспринципностью Абу Рабии, решили его проучить. Смешали в чашке попавшиеся под руку остатки майонеза, оливкового масла, пепел от сигарет и недопитый кофе. Толстяк сделал глоток, икнул, посетовал на вкус напитка и заговорил о футболе.

В КПЗ Абу Рабия удостоился экзотического прозвища «Пенальти». Переживая за любимую команду «Маккаби Хайфа», он часто и невпопад выкрикивал «Пенальти!», понося на чём свет стоит «косоглазого судью и кривоногих футболистов».

Впрочем, сердиться на добряка было невозможно. Его радушно воспринимали все — сослуживцы, начальство и даже заключённые. Вероятно, по той же причине хозяин роскошного кабинета, глава представительной адвокатской канторы вздохнул вслед за креслом, встал из-за стола и, раскрыв объятия, поспешил к гостю. Лишь лёгкая тень скользнула по его лицу.

— Абу Рабия, дорогой, как рад тебя видеть. Чувствовал — сегодня появишься, дружище. Сердце видит раньше глаз. Ты голоден? Перекусишь с дороги? — искренне воскликнул он, обняв приятеля и похлопывая его по жирным бокам.

— Отличная идея, брат!

— За чем дело стало! Распоряжусь, и ты расскажешь, что тебя так взволновало…

Адвокат надавил кнопку.

— Как обычно? — спросила секретарша Самира, без слов угадывая желание босса, — надеюсь, наш милый друг не отдаст предпочтение фуа-гра.

— Умничка, — ответил тот и переключил внимание на гостя.

Секретарша отыскала номер телефона ближайшей забегаловки. Там по слухам на вертел нанизывали куски свинины вперемешку с кошатиной, и уж вовсе не парную телятину. Хозяин всё равно не притронется к нечистому продукту, позволив жирному друзу, ублюдку сионистов, навернуть обе порции.

Внешний облик Самиры позволял, как она считала, мечтать о заоблачной любви с хозяином. К тому же мировоззрение обоих во многом совпадало. Оба ненавидели евреев с их прихвостнями друзами. И заодно противное Аллаху государство Израиль, которое неверные гордо называли демократическим, но одновременно еврейским. Это само по себе свидетельствовало о расизме. Подобно хозяину она считала, что судьба араба в Израиле — быть виновным во всех грехах, всякий раз доказывая свою лояльность. Будто живёшь здесь из милости, но не по праву. Она свято верила, что мусульмане никогда не покинут эту землю. Не станут слёзно домогаться израильского гражданства. Нет, нет и нет! Самире казалось, что дискриминация к арабам вопиет к небесам! Что она кругом — на работе, на улице, в атмосфере. Достаточно проехаться по стране, чтобы с лёгкостью определить, какой город еврейский, какой арабский. Что уровень развития, инвестиций в инфраструктуру арабских поселений много ниже, чем еврейских. Как утверждал босс, и ему Самира верила без оговорок, девяносто процентов граждан Израиля, живущих за чертой бедности — арабы.

Босс приводил потрясающие доказательства. Во всём мире принято прижимать дискриминацию на государственном уровне, позволяя меньшинству пользоваться льготами при поступлении на работу и учёбу. В Израиле, не уставал повторять босс, ситуация обратная: арабское меньшинство вынуждено принимать попрёки, терпеть, но быть благодарным. Абу Кишек любил разглагольствовать: «Мы, израильские арабы, не собираемся говорить «спасибо» сионистам, нас унижающим. Мы, воины «Свободного ислама», сплотимся вокруг шейха Музаффара и победим в сражениях за будущее». У секретарши не было причин не верить ему.

Самира, будучи арабкой и мусульманкой, почти одинаково воспринимала людей, белые они, жёлтые или черные. Не испытывала ненависти даже к евреям или друзам, как отдельным личностям. Но она до зубовного скрежета ненавидела расистов, захватчиков, лжецов и убийц. Она родилась здесь. Не прилетела на самолёте, не приплыла на корабле. Приходили крестоносцы и ушли — арабы остались. Турки пришли и тоже ушли, арабы остались. Англичане пришли и ушли, арабы остались. Она не гость на своей земле. Здесь её похоронят, когда срок истечёт или… настанет. Самира много раз умоляла Махмуда позволить ей погибнуть за веру шахидкой. Но босс ценил её подле себя. Как раз это укрепляло надежды на общую с боссом будущность.

Дружба преуспевающего адвоката-араба, блестяще закончившего юридический факультет Кембриджского университета, с друзом полицейским, едва одолевшим десять классов школы, могла показаться абсурдной. С точки зрения властей, между ними могли возникнуть только запрещённые законом отношения. Но ни разу, ни прямо, ни намёком, Абу Кишек не просил приятеля об одолжении, связанном со службой. Зато, зная Абу Рабию, раскусить его мотивы было не сложно. Он непрестанно озадачивал друга просьбами составить письмо в ту или иную инстанцию или выполнить нотариальные действия — естественно, бесплатно. Дружба с успешным адвокатом, бизнесменом льстила самолюбию простоватого друза. Здесь его выслушивали, не перебивая, без насмешек и подковырок, которыми грешили друзья, сослуживцы, родственники и даже жена. В адвокатской конторе Абу Кишека ему всегда радовались, относились с уважением к его суждениям и делились собственными. Причём, не только о футбольных перипетиях, но и смысле жизни, политике, религии, привязанностях и антипатиях.

«Хочешь, чтобы о чём-нибудь стало известно всем, расскажи об этом Абу Рабии» — считали многие знакомые с ним. О дружбе с Абу Кишеком Амер умудрялся молчать. Она могла стоить ему места работы, осуждения и презрения в Хорфеше. Вполне веские причины для скрытности. Существовала ещё одна, наиболее весомая. Абу Рабия наловчился запоминать премудрости адвоката, чтобы впоследствии, ничуть не смущаясь, выдавать их за свои. На работе, футболе, в общении с друзьями он мог озадачить собеседника заковыристой фразой и сполна насладиться конфузом собеседника. Даже жене Абу Рабия предпочитал не признаваться о приятельских отношениях с такой важной персоной, как Махмуд.

Помимо адвокатской деятельности Абу Кишек являлся правой рукой шейха Музаффара, возглавлявшего радикальное крыло движения «Свободный ислам», полулегального филиала международной организации «Братья-мусульмане». О друзе ему рассказал один из осведомителей, рассеянных в густонаселённых местах. Умевших не только слушать и запоминать, но и отделять зёрна от плевел. Несдержанный на язык простак, служивший в местном КПЗ, мог стать источником нужной информации. И стал. Агент «Свободного ислама» срисовал Абу Рабию у клетки с енотами в Хайфском зоопарке. За четверть часа тот успел выложить о себе всё с момента рождения до последней смены, когда ему довелось участвовать в пресечении драки между русскими и арабскими заключёнными.

На енотов у Амера был нездоровый фетиш. Пару-тройку раз в неделю он зависал у вольера и часами наблюдал за вознёй потешных зверьков. Жена и дети давно отказались от подобных посещений и, если отправлялись в зоопарк семьёй, то обходили енотов дальними тропами. При очередном посещении Абу Рабия обнаружил у вольера солидного господина, гладко выбритого, в белоснежной сорочке и лакированных мокасинах.

— Знаешь, — словно в продолжение недавно законченного разговора, — обратился к нему незнакомец, смущая белозубой улыбкой, — в Израиле еноты считаются интродуцированным видом…

— Как это… — переспросил Абу Рабия, открыв от изумления рот. Его зубы с последствиями интенсивного курения, чрезмерного употребления кофе и небрежной чистки не могли составить конкуренцию незнакомцу.

— Всего то перенесённый из природного ареала на новую территорию вид, — отечески продолжил господин, — но из всех животных, созданных на планете Аллахом, отпечаток лапы енота, наиболее напоминает отпечаток человеческой руки.

— Во как!? — ещё более изумился друз, а ты… здесь работаешь?

— Нет. Что ты… Я адвокат. Махмуд Абу Кишек. У меня рядом контора, юридический дом «Пророчество» Иногда заглядываю сюда. Обожаю этих зверушек. Вижу, и ты. Заходи как-нибудь, есть о чём пообщаться. Буду рад, — перешёл он на арабский, протянув Амеру визитку с золотым теснением.

Абу Рабия ухватился карточку, как юнец девичью грудь.

— Это для меня честь… Я — Амер, служу в Абу Кабире охранником. Признаться меня немного ценят.

— Не следует преумалять своей значимости, друг мой, у нас говорят: «Враждуй с эмиром, но не с его сторожем». Генерал — что он знает? Сидит в кабинете под кондиционером и шлёт указания по электронной почте. Грамотный спец на месте знает и может в миллион раз больше. Что? Разве не так? Генерал может передать что-либо заключённому со свободы? Никогда! Стоит ему переступить порог тюрьмы, как каждое его движение станут отслеживать десятки глаз. Зато ты у себя в коллективе и Бог и Царь!

Абу Рабия согласился и приосанился. Так серьёзно и уважительно с ним ни разу в жизни не говорили.

С той встречи их дружба крепла от раза к разу. Адвокат безвозмездно решал юридические казусы приятеля, и тот в избытке чувств стал вываливать на его голову залежи полезной и бесполезной информации. О новых «особых» заключённых, этнических конфликтах в КПЗ, последних деревенских сплетнях. О четвёрке отчаянных друзов, решившихся пойти на конфронтацию с государством. Абу Кишек знал о них давно и теперь направлял разговор в нужное русло.

— Буз, Буз, — рылся в памяти адвокат, — не тот ли растяпа, что умудрился накануне свадьбы спалиться со шлюхой перед будущим тестем?

Абу Рабия заржал.

— Потрясающая память! Тот самый, — хохотал он, стуча пухлыми ладонями по ляжкам.

— Теперь, если не ошибаюсь, он один из четвёрки храбрецов, не побоявшихся встать на защиту земель, доставшихся от предков?

— Верно, Махмуд. Так тоже можно сказать, — посерьёзнев, подтвердил друз.

— Что ж, Амер, два шакала и льва загрызут. В чём его обвиняют? В том, что не прогнулся перед зажравшимися сионистами, которым всё мало?

— Нет, брат, он антенну «Селкома» поджёг.

— Ну и ну! Вот открытие! Дверь бедствий широка.

Абу Рабия моргнул, пытаясь постичь адвокатскую ремарку. Затем, решив не заморачиваться, подумал, что фразу всё-таки нужно запомнить, и добавил:

— Ладно антенну спалил, так он ещё и патрульному морду набил.

— Что ты говоришь! С увечьями?

— Фингал под глазом — увечье?

— Фингал под глазом — сущий пустяк. Два, максимум три дня — и на свободу. Всегда, даже после безлунной ночи наступает рассвет… Да, слушаю, — приставив палец к губам, Абу Кишек поднёс к уху мобильный телефон, хотя тот не звонил.

Абу Рабию подобные мелочи не интересовали, он понимающе закивал, к тому же в дверях кабинета показалась Самира с подносом. Сногсшибательно запахло шаурмой. Через пару биений сердца друз был тотально занят поглощением мяса. Не смущала даже несогретая пита. Аппетит у него оставался на высоте.

Адвокат, не церемонясь, набрал номер и заговорил на безупречном английском:

— У нас проблемы, хозяин. Операция под вопросом. Четвёртый номер выбыл.

— Тот, кто зовёт на ужин, должен позаботиться о ночлеге, — раздался в трубке голос шейха Музаффара, — побеспокойся, чтобы к назначенному часу все номера оказались в строю. Или, найди замену…

Вчерашняя встреча с адвокатом живо помнилась, но, когда Абу Рабия вышел из душа, на столе в глубокой глиняной миске дымился рассыпчатый рис с мясом и рядом в хрустальной салатнице манил свежей зеленью табуле. Всё приготовлено прелестными пальчиками Раны.

— Малыш где? — спросил он, сглатывая слюну.

— Он сейчас у твоих родителей, позвонить?

— Нет. Его там откармливают, как на фуа-гра…

— На что? — Рана от изумления выронила тарелку. Разлетелись осколки.

— Амер, нам надо серьёзно поговорить.

— Фиг с ней, тарелкой… Ладно, дай сперва наесться… с деньгами туго, шестилетняя накопительная программа открывается через год. Вот тогда, клянусь всеми голами «Маккаби Хайфа», куплю своей подруге жизни машину.

Абу Рабия захохотал и попытался лапнуть жену ниже пояса, но она ловко увернулась, не приняв игры.

— Сначала ответь на один вопрос. Откуда ты знаешь, что такое фуа-гра?

Абу Рабия на мгновенье замялся, затем решительно рубанул рукой воздух, словно решившись на что-то заманчивое. Заговорщически поманил жену пальцем. Та доверчиво подошла и оказалась сграбастана мощными руками мужа. Амер взвалил её на плечо и, издав торжествующий клёкот, поволок в спальню. Рана некоторое время безуспешно дрыгала ножками, но затем смирилась с «жестокой» женской долей.

Когда они потные и счастливые откинулись на подушки, Рана вновь задала прежний вопрос. То ли расслабившись, то ли решив, что она всё равно не отстанет, Амер рассказал о знакомом умнике адвокате.

— Как, говоришь, его зовут? — спросила жена задумчиво.

— Сколько раз тебе повторять, Рана. Женское дело рожать побольше детей и не думать об адвокатах… Что у нас с этим сегодня? — снова привлёк он её к себе.

Мир многолик и самодостаточен. Миллиарды людей живут в нём. Кто как может. Воспринимая преображённым на свой индивидуальный лад. Поэтому людям вообще трудно между собой договориться.

Мир огромен, но не бесконечен. Поэтому мал, тесен и однообразен. Всегда можно найти, как минимум, два весьма сходных мировосприятия, принадлежащих совершенно не знакомым личностям.

Горестное предчувствие ворвалось в мир Анвара Мари. Парамедик шёл сгорбившись, руки безвольно висли вдоль тела, взгляд казался потухшим. Покидая работу разбитым физически и морально, он не сразу заметил Абу-Кишека в тени буйно цветущей акации. Час тому на руках у Анвара умер человек. За секунды до прибытия неотложки в больницу. Такого не случалось давно. Смерть человека всегда выбивала его из колеи. Сейчас и вовсе помешала удивиться, каким образом Абу Кишек оказался здесь. Работая не первый год в «скорой помощи», он зачастую не знал, когда закончится смена. Срочный вызов мог поступить за минуту до её окончания. Никто не станет ждать, пока коллега примет вахту.

Махмуд, как всегда, одетый с иголочки, призывно помахал рукой.

— Доброе утро, Анвар. Моё почтение.

— Доброе утро, Махмуд. Как здоровье? Как семья? Как идут дела у шейха Музаффара? — на одном дыхании выспрашивал расстроенный парамедик. В его голове прокручивались упущенные варианты спасения пациента.

— Спасибо, брат мой, спасибо. Шейх шлёт вам благословение. Чего хмурый?

— Не обращай внимания… денёк выдался.

— Нам бы потолковать. Есть хорошие новости.

— Конечно… Рад. Зайдём в ресторан. Кофе и поговорим.

— Спасибо, дорогой, времени мало. Давай в моей машине.

— Ладно. Нет проблем.

Абу Кишек направился к новенькой «Вольво», припаркованной неподалёку. Предупредительно открыл дверцу, и Анвар, поблагодарив, примостился на сиденье.

— Махмуд, у нас крупные неприятности. Буза арестовали, — спохватившись, сообщил Мари новость.

— Знаю, знаю, мой дорогой брат… Не волнуйся. Это пустяк и ненадолго. Шейх уже распорядился. К Бузу направят адвоката. Поверь моему опыту — день-два, и парень выйдет на свободу.

Поразительно, но Анвар снова не обратил внимания, откуда Махмуд знал, что происходило с ними.

— Дай-то Бог.

— Фраки заказали? — расплылся в лучезарной улыбке Махмуд, его зелёные глаза блеснули за стёклами очков.

— Какие фраки?

— Как какие? Юристы закончили работу, осталось собрать подписи, и вы — уважаемые люди… Джинсы, майки и кроксы канут в прошлое.

— Серьёзно? Правда?

— Серьёзней не бывает.

— Обрадую ребят, — потянулся Мари за мобильником.

— Погоди, Анвар, будет ещё время… Есть срочное дело, просьба шейха. У вас появилась возможность отличиться и оказать ему неоценимую услугу.

— Слушаю тебя внимательно, Махмуд. Всё, что в наших силах, — Анвар приложил ладонь к сердцу.

— Не сомневаюсь… Наше движение организует сбор пожертвований для нужд детей-инвалидов. Друзья из Ливана желают принять участие. Они уже приготовили чек с очень, очень внушительной суммой, но… есть нюансы.

— Какие, брат мой?

— Один из ливанских шейхов, основных толкователей Корана, пожелал лично вручить чек нашему Музаффару. Но, как мы предполагали, благополучие арабских детей не интересует сионистское правительство. Благодетелю было отказано во въезде в страну.

— Естественно. Ничего другого не следовало ждать.

— Видишь, как мы понимаем друг друга. Так вот, шейх просил вас о помощи.

— Да… Но чем мы можем помочь?

— Вы, конечно, понимаете, что не только за Музаффаром, но и за всеми нашими людьми идёт слежка. За арабами зарубежья — тем паче. Вы, друзы, вне подозрения и перебросить человека через границу для вас несложное дело.

— Как это… погоди… надо с ребятами посоветоваться… — замешкался с прямым ответом друз.

— Отличная идея, — на этот раз адвокат улыбнулся нейтрально, — как думаешь, почему я пришёл именно к тебе? Неужели случайно? Прикинь, ведь мог предложить всей четвёрке собраться вместе и рассказать о просьбе из Ливана. В таких делах разноречивые мнения, лучше сказать, сомнения, крутая помеха. Знаешь, сильный ветер ломает слабые деревья. Давай начистоту. Ты умён, образован, умеешь быстро принимать верные решения. И, главное, убеждать других в правоте. Твои друзья смелы, честны и благородны. Но как бы точнее выразиться… не самые острые стрелы в колчане. Акель вечно всем недоволен, поэтому его решение зависит от настроения в конкретную минуту. Кому, как не тебе, чувствовать, когда его можно подвигнуть на рискованное дело. Хнифасу всё одинаково, он готов пойти за тобой на край света. Говорить об аналитических способностях Буза — зря сотрясать воздух. Будет ли тень прямой, если ствол искривлен? Ответь, что передать Музаффару, Анвар. Всё равно решение принимать тебе, — Махмуд недвусмысленно повертел в пальцах телефон, — могу его обрадовать?

— Думаю, можешь… наверное… — ответил Анвар. Ему показалось, что искренности в словах адвоката намного больше, чем лицемерия.

Махмуд, не дав собеседнику опомниться, нажал кнопку вызова. Затем улыбнулся и заговорщически подмигнул.

— Святейший, хорошие вести. Наши друзья не разочаровали. Анвар с радостью взялся за несложную задачу. Нет, технические подробности обговорим позднее. Обязательно передам. Да продлит Аллах годы твоей жизни.

Абу Кишек отключил телефон и, обхватив собеседника за плечи, неожиданно расцеловал в обе щеки.

— Спасибо, брат. Бедные дети не забудут вас в своих молитвах. Они особенно сильны, мольбы несчастных детей.

Глаза Махмуда увлажнились, но он решительным движением смахнул слезу и заговорил вновь, уже иным тоном. Жёстко, словно получив власть над четырьмя друзами.

— Так вот, Анвар. Для операции нам понадобится твоя машина скорой помощи, «пожарная» Хнифаса и ещё одна — частная, — задумавшись на секунду, Махмуд добавил, — неважно, какой марки. Скажем, машина Буза…

— Но Буз в тюрьме.

— У нас свои возможности. К тому времени он освободится. Операция намечается через неделю, не раньше… Хотя… знаешь, ты прав. Буз слишком засветился. Возьмёте «Опель» Акеля… Буз поедет с ним. За рулём «скорой» ты, но обязательно в белом халате. В пожарной — Хнифас в полной экипировке. Также понадобится три комплекта военной формы. Знаки отличия и звание не важны, но не старше капитанских. Два комплекта — Акелю и Бузу. Третий — для ливанского гостя, чтобы не вызвать подозрений. Он поедет на «скорой», изображая солдата, пострадавшего в автомобильной аварии. Вероятность того, что вас остановят — нулевая. Вряд ли кто-то обратит внимание на скорую помощь и пожарную. А если и обратит, то номера не запомнит. Вникаешь, Анвар?

— Да, но всё выглядит очень неестественно, и вообще, противозаконно.

— У нас свой закон… Кто боится волков, не разводит овец. Разве богоугодное дело вступает в противоречие с законом? Знаешь, что действительно вне закона? Сионистский рейх на святой земле. Не волнуйся, Анвар. Ты же служил в армии?

— Служил… как все… и что?

— Представляешь, наверное, сколько человек ежедневно нарушает границу. На севере Ливанскую, на востоке Палестинскую. Сотни в день, а то и тысячи. Вспомни, сколько работодателей-евреев подбирают нелегальных рабочих из Газы? Чем они рискуют, если словит полиция? Штраф, и то в редких случаях. Мы, конечно, могли обратиться к другим людям, но Музаффар предоставил возможность отличиться именно вам. Он ничего не делает просто так. Анвар, если ты откажешься, на наших отношениях это не скажется. Вы доказали свою силу и не потеряете ни расположения шейха, ни уважения других членов «Свободного ислама». Даже договорённость назначить вас руководителями филиала Фонда останется в силе. Итак, решение за вами.

— Махмуд, ты меня неправильно понял. Мы обсуждаем детали, и я высказываю справедливые опасения… Есть несколько вопросов…

— Давай я закончу, потом задашь вопросы.

Анвар примирительно поднял обе руки, словно признавая поражение, и Абу Кишек продолжил, покровительственно похлопав его по плечу.

— Значит, так… «Опель» едет первым, за ним в двух-трёх минутах «скорая» и в хвосте «пожарная». Если на дороге окажется полицейский кордон, можно будет переждать или поменять дорогу. Запасные пути следования в операции стоит продумать заранее, это на вас… Кстати, Анвар, — прервался Махмуд, заметив, что собеседник поморщился, — если тебя коробит слово «операция», заменим на «предприятие».

— Конечно, лучше, — поспешно согласился Анвар, его вправду отпугивало слово «операция». Словно готовилась диверсия.

Покусывая сустав пальца, он задумчиво вглядывался в окно. На противоположной стороне улицы сияли рекламы «H amp;O», и «Кафе Арома». Мари колебался: «Может, показать чистенькому арабесу средний палец, перескочить дорогу и заказать в кафе большую чашку отвратительного «американо»? И потом просидеть с ней до полуночи за пустым столиком. Поглядывая в окно на пролетающие огни машин. Размышляя о преимуществах психоанализа Фрейда над теорией личностных профилей Данбара? Ведь это именно то, что вполне успешно пытаются сделать с нами евреи. Навязать собственную идеологию, культуру, разрушить традиции, общественные связи и обратить в чванливых обитателей северного Тель Авива…»

— Договорились. Значит, «предприятие», — голос Махмуда вывел Анвара из задумчивости, — доставляете ливанского гостя в Тель-Авив, там его встретят наши люди. Они привезут гостя в Яффо. Там будут собирать пожертвования. Кстати, в том самом ресторане Калабуни. Теперь вопросы.

— Я не уверен, что смогу взять «скорую» на целый день, — возразил Анвар первое, что пришло в голову. Решение он уже принял, но подсознательно продолжал сопротивляться чужой воле.

— Брат, взгляни мне в глаза. Я не вчера родился и многое успел повидать в свои тридцать шесть лет. Ты хочешь сказать, что врачи не используют служебные машины в личных целях? Перевозка мебели — раз, выезд с семьёй на природу — два, в Эйлат на всю неделю — три. Продолжать? Есть и четыре, и пять, и шесть…

— Я же не врач…

— Часто секретарша босса имеет больше возможностей, чем сам босс. Прости за неудачное сравнение, но вспомним нашу арабскую поговорку: «Собака шейха — тоже шейх».

Анвар рассмеялся искренне, будто вместо серьёзного разговора они «травили» анекдоты. Отсмеявшись, заметил сомнительно:

— Всё-то ты знаешь… Но что с пожарной машиной?

— Да то же самое. Не смеши меня. Кем у нас работает Хнифас? Водителем на пожарной машине. Это намного упрощает ситуацию. Разве за день до «предприятия» не может забарахлить двигатель? Монир большой мальчик, что-нибудь придумает. Где достать военную форму тоже будешь спрашивать?

— Ну, этого добра у меня ещё с армии несколько комплектов найдётся. Ливанский гость каких размеров?

— Средних… Худощавый, рост с метр семьдесят, если память не изменяет… Любая подойдёт… Ладно, мне пора. Встреться с ребятами, расскажи им, разъясни. Надеюсь, ты легко представишь наше «предприятие» в правильном свете. И они не станут воротить нос, чтобы нарушить слово, данное шейху. Тщательно обговорите подробности… Напоследок… хочу кое-чем поделиться. Но ты должен пообещать, что не обидишься.

— Не обижусь, — заверил Анвар.

— Знаешь, когда Музаффар попросил с «предприятием» обратиться к вам, я посоветовал оплатить услуги. Как шейх разгневался! Вот-вот погонит от себя верного Махмуда! Куда я без него! Жизни не мыслю. Что добавить? Нечего! Меня простите, если сможете…

Анвар склонил голову в знак признательности, затем крепко пожал руку посланнику и молча выбрался из машины. Всё-таки прав был отец, нельзя судить людей только по внешнему виду. Некоторое время он с интересом наблюдал за группой китайских туристов. Они громко фотографировались на фоне скверика. Сновали, как муравьи, всюду на тесной лужайке. Через минуту Анвар сидел в своей машине.

К удивлению, пробок почти не было. Как и времени подготовиться к разговору с друзьями. Откладывая трудную повинность, он заскочил на почту. В ячейке оказалось письмо от государственного подрядчика. О строительстве шестой трассы. Предлагалось в самые короткие сроки, к октябрю освободить участок земли. Его землю, доставшуюся по закону от предков. Господа словно подталкивали его к решению, способному кардинально изменить жизнь. Вопрос — в какую сторону. Что ж, пеняйте на себя. В запасе оставался сентябрь. Этот месяц, слава Богу, изобиловал еврейскими праздниками, и любые работы откладывались на потом.

Вечерний разговор с друзьями оказался не простым, но аргументы Абу-Кишека и напористость Анвара решили дело. Акель и Хнифас после долгих уговоров согласились. Дело оставалось за Бузом. Он, во-первых, отсутствовал, во-вторых, затаил такую злобу на государство, что не только решится, но выполнит всё со злорадством.

С началом работы Фонда муахиддун строили большие планы. Первым действием будущих руководителей филиала, станет апелляция в Верховный Суд Справедливости на экспроприацию частных земель. Протест официальной организации куда весомей протеста четырёх сельчан. От представителей Фонда не смогут огульно отмахнуться. Главное, адвокатов нанять зубастых. Чтобы мало не показалось. Средств, перечисляемых шейхом, дай Бог ему долгих лет жизни, хватит и на иск, и на адвокатов, и на многое прочее… На что ещё пойдут деньги Фонда, друзы не решились высказать. Но были бы деньги… Как их потратить, не вопрос. Как говорится, ломать — не строить. Поэтому и тратить — не копить.

Луч мощного галогенного фонаря резанул по глазам.

— Кто здесь Буз Асад?

— Я…я, — ответил Буз, поспешно нащупывая на стене выключатель.

— Шевелись! К тебе адвокат… оставь в покое свет, не то огребёшь от своих.

— Сейчас, ночью?

Монстр потрогал кнопку переговорного устройства и проворчал:

— Этот балбес не заинтересован… Ещё секунда, и я отправлю адвоката домой… адью, бамбино…

— О! Нет-нет! Я заинтересован! Просто спросил! Я готов! — взмолился арестант и поспешно протянул руки в окошко для подачи пайки.

— Так не выделывайся, засранец… «Сейчас, ночью!» Вас много, я — один… Мало того, что ночью пришлось работать, а тут ещё твои выбрыки… — Артур, ворча, защёлкнул на его запястьях наручники. На этот раз омерзительный звук не показался пыткой.

Полицейский отпер навесной замок, лязгнул засовом, провернул ключ. Решетчатая дверь гнусно запела, и Буз оказался в коридоре. Монстр, ухватившись за наручники, потянул друза за собой. Презрительно и невозмутимо, но Бузу он чудился ангелом, выводящим из могильного мрака.

До пограничной двери отряда тянулся узкий коридор, внушавший мысль о неизбежности приговора. Камеры по обеим сторонам казались лишёнными жизни. Буз догадывался, что заключённые притихли на нарах. Никто не хотел привлечь внимание Монстра. Отрядник отпер массивную дверь, за ней вели вверх ступени. Монстр шагал, не обращая внимания, успевает ли за ним Буз. Малейшая задержка больно отзывалась в запястьях.

В кабинете для свиданий адвокатов с заключенными, бетонной капсуле без окон, друза ждала редкая радость. За столом, приложив палец к губам, сидел Абу Кишек. Чисто выбритый, в строгом костюме, с неизменным кейсом на исцарапанном столе, он внушал уверенность во всесилии. У бедного Буза даже слёзы навернулись на глаза. Действительно, жалкое состояние: немытое лицо в трёхдневной щетине, красные глаза и скверный запах.

— Благодарю, Артур, быстро сработал, я слышал на других сменах по часу приходится торчать в этом бетонном гробу.

— Ну, у меня не забалуешь… Махмуд, услуга за услугу, разберись с друзом быстрее, глаза слипаются.

Адвокат приложил руки к груди, и охранник, показав большой палец, освободил Буза от наручников. Успев ласково шепнуть: «не шали, малахольный, я здесь за дверью».

— Добрый вечер… — Абу Кишек многозначительно посмотрел в дело, — Буз Асад… Если тебе не передали, я Махмуд Абу-Кишек, государственный защитник. Согласно указанию, буду бесплатно представлять твои интересы до тех пор, пока не наймёшь частного адвоката. Если финансовое состояние не позволяет — неважно, по каким причинам — буду с тобой до вынесения приговора. Впрочем, изучив твой случай, хочу успокоить — к лишению свободы дело не дойдёт.

Он продолжал говорить бесцветным тоном, проводив взглядом массивную фигуру Артура. Но как только закрылась дверь, лицо адвоката преобразилось, и он заговорил, понизив голос, — дружище, рад тебя видеть, держись. Привет от ребят и… мудрейший шлёт тебе благословение. Он наказал мне оставить все дела и заняться его другом… так и сказал, другом.

Речь адвоката, интонации, уверенный голос и благословение святого человека показались Бузу сильнее тюремных стен, и он успокоился. Вне их существовала жизнь, не зависящая от прихотей самовлюблённого охранника.

— Махмуд, скажи… Почему так срочно? Ночью? Не томи. Всё же приговор? — страстно надеясь услышать, что адвокат заберёт его с собой, спросил Буз.

— Понимаю тебя, не переживай. Государственный защитник имеет право, более того, обязан навестить каждого арестованного до того, как тот предстанет перед судом. У меня много подзащитных, но я оставил всех и помчался к тебе. О твоём аресте мне сообщили всего пару часов назад…

— Спасибо, спасибо, дорогой Махмуд, — поспешил Буз заверить адвоката в признательности.

— Конечно, но не станем терять времени. Надо ещё подготовиться к суду. Утром будем вытаскивать тебя, приятель. Сейчас пару вопросов, просто отвечай — да или нет. В случае отрицательного ответа — поясняй, почему. Сегодня в четыре часа двадцать две минуты вечера, ты облил бензином антенну сотовой связи в деревне Хорфеш и поджёг?

— Нет. Это был не я. Когда пришёл, она уже горела.

— Очень хорошо. Продолжим. В четыре часа сорок минут ты ударил полицейского кулаком в челюсть, вследствие чего тому потребовалась медицинская помощь?

— Нет, всё наоборот — он принялся избивать меня непонятно за что. Он был вооружён… Я оборонялся и не метил ему в челюсть… Вообще, никуда не метил… Просто защищался…

— Превосходно. Если будешь настаивать на своих показаниях, то завтра после суда тебя, скорее всего, освободят. Следствие, возможно, продолжится, но в тюремном заключении необходимость отпадёт. Так что до завтра. Встретимся в суде. Не вешай нос, Буз. Ты не один.

Адвокат встал и, не дав Бузу опомниться, стремительно вышел из кабинета.

Вернувшись в камеру, Буз, не раздеваясь, растянулся на нарах и мгновенно заснул.

Снился ему отец за рулём их роскошного джипа. Молодой, щёточка чёрных усов, чисто выбритый подбородок, на голове сияющая шапочка. Синий кафтан и широкие штаны.

— Сынок, отвлекись на минуту, — отец остановил машину и взял сына на руки, — посмотри направо, мы проезжаем мимо долины Армагеддона.

— Той самой, о которой рассказывали в Доме Собраний?

— Той самой, малыш.

Долина, расчерченная геометрически ровными квадратами посевов, над ней голубое небо и слепящий диск солнца.

— Красиво и совсем не страшно.

— Верно, сынок, пока ничто не предвещает последней битвы. Но запомни, когда силы Добра и Зла сойдутся здесь не на жизнь, а на смерть, то в первых рядах на стороне Добра станут муахиддун — верные союзники Единого Бога.

Буз хотел крикнуть, что непременно будет в самой гуще битвы, когда увидел стремительно приближающиеся фигуры. Сворой налетели они на отца, бросили наземь. Кто-то из них торжествующе уперся коленом в его спину, выкручивая руки…

Буз проснулся от собственного крика. Сел на кровати и обвел камеру взглядом. По лицу лился холодный пот. Колотилось сердце. Казалось, ещё немного и взорвётся.

— Подъём! Проверка! Пересчёт! Всем одеться и стать рядом со шконкой, — надрывался чей-то осипший голос, затем рявкнул совсем рядом, — встать!

Буз вскочил. Перед ним стояли трое. Офицер с пухлым кляссером в руке, за его спиной два полицейских в бронежилетах. Четвёртый у двери лениво поигрывал дубинкой.

— Имя?

— Буз Асад.

Офицер сверился со списком, сделал пометку и, сверля взглядом арестантов, попятился в коридор.

Один из арабов пояснил:

— Как баранов, два раза в день. Пересчитают и после завтрака повезут на суд.

Охранник, плотный, со свёрнутым набок носом, двинулся по коридору. Сокамерники поспешили наружу и поплелись за ним.

Столовая оказалась приличной, завтрак сносным. Творог, яички вкрутую, хлеб, маслины. Лишь чай слабоватый, зато горячий и сладкий. Двое полицейских у входа негромко общались, равнодушно следя за порядком.

Идиллию нарушил старик-арестант в треснутых очках, съехавших на нос. Он подошёл к полицейским и затараторил, чудовищно шепелявя и растопыривая пальцы:

— Господин надзиратель! Помогите! Господин надзиратель!

— Что случилось? — снизошёл один из них, неохотно оторвавшись от разговора.

— У меня только что стащили зубы!

— Какие зубы? — удивился охранник.

— Мои личные, — прошамкал несчастный и зарыдал, — вставные челюсти… сверху и снизу… протезы… они стоили мне двенадцать тысяч!

— Кто стащил? — спросил надзиратель, пытаясь понять смысл кражи и соображая, что теперь делать. Его напарник, давясь со смеху, пытался принять серьёзный вид.

— Вот… вот… мерзкий воришка, — старик указал на заключённого, лениво поглощавшего пищу. Руки в густых наколках говорили, что он вечный тюремный постоялец.

Охранник, мгновение поколебавшись, направился к обидчику и, сдерживая улыбку, спросил:

— Алекс, это ты стянул у парня зубы?

Тот, на мгновение перестав жевать, невозмутимо ответил:

— Я… Но не украл… одолжил ненадолго — позавтракать. Надоело дёснами хаву тереть. Загнуться, не жить…

Брови полицейского поползли вверх, нижняя челюсть отвисла, во рту что-то булькнуло.

— Что всполошился, начальник?

— Зачем ты спёр у него зубы, Алекс? Ты в своём уме? Немедленно отдай… Он ведь старик…

— Пусть не жмотится. Дохаваю и отдам.

Столовая разразилась хохотом. Охранник уронил рацию и не смог поднять — на него накатывал смех. Второй беззвучно трясся вприсядку. Беззубый оказался лишним на скромном празднике жизни. Печально протирая очки грязной майкой с принтом жизнерадостного «Пикачу», он ждал милости и снисхождения. Из глаз текли слёзы обиды. Толстый шнырь, хихикая, убирал мусор. Буз улыбнулся, поддавшись всеобщему веселью. Но внезапно заметил, как Алекс выудил из-за щеки обломок бритвы, подскочил к толстяку и полоснул его по лицу. Лезвие вспороло щеку от уха до рта, обнажив гнилые зубы. Брызнула кровь. Буза стошнило.

— Стукач сраный! — прорычал живодёр, не пытаясь скрыться.

На крик обернулся охранник и мгновенно нажал тревожную кнопку. Из-под ладони уборщика лилась на пол кровь. Он жалобно мычал, закатив глаза. Заключённые подались в стороны, прижимаясь к стенам. Алекс вытирал лезвие о рукав. Через минуту в столовую вбежали полицейские с дубинками, в респираторах и бронежилетах.

— Бежим! Покалечат! — крикнул Бузу на ухо один из арабов-сокамерников и потянул за собой к дальнему выходу.

Позади слышались удары и вопли задыхающихся людей. Захлопнув за собой дверь камеры, беглецы кинулись в уборную. Втиснули лица в зарешечённое окошко, выходившее наружу. Как быстро ни бежал Буз, всё же успел хватануть в лёгкие газа, и теперь каждый вдох раздирал горло, словно наждачная бумага. Из больно чесавшихся глаз катились слёзы. Буз потянулся к крану, чтобы немного облегчить резь. Но руку перехватил араб.

— Не вздумай! От воды с газом ослепнешь.

Они тесно стояли у окошка, отделявшего их от вольного неба. Буз подумал, как часто ошибался, считая мусульман бесчеловечными. Новый друг рассказал о потерпевшем толстяке-арестанте. Оказалось, он действительно нашёптывал на ухо начальству. Пока не нарвался на Алекса. «Пенс», так назывался длинный шрам на щеке, предупреждал арестантов о наклонностях человека, который «услышал и рассказал».

Вскоре появился офицер с сопровождением. Снова провели перекличку. Зачитали фамилии вызванных в суд.

Буза вместе с двумя десятками товарищей по несчастью вытолкали на большой плац. Обыскали, опять пересчитали и увели на первый этаж, в объёмистую клеть. Буз, стиснутый телами, проклинал всё вместе — страну, полицию, монстра Артура и втройне строителей шестой трассы.

Вскоре начались «аудиенции». По-видимому, Камиль пооткровенничал с земляками. Рядом с клетью стали появляться соплеменники-друзы, служившие здесь, в КПЗ. Оказавшись рядом и встретившись глазами с Бузом, они уходили, не сказав ни слова. Буз понимал. Им было совестно. Они чтили традиции. Стыдились Буза, очернившего их репутацию. Честный имидж людей, защищавших страну, порядок, благополучие и жизнь. Своих сограждан, односельчан, родственников, детей. Лишь бывший одноклассник Мансур не подался в сторону, как другие. Буз представлял, каких усилий ему это стоило, и оценил. Наоборот, подошёл вплотную, подозвал. Когда Буз сумел протиснуться поближе к решётке, протянул пачку «Мальборо».

— Держись, брат, — беззвучно шепнули его губы, чуть тронутые улыбкой.

Затем появились бойцы из подразделения «Нахшон» в зелёной форме. Они специализировались на перевозке заключенных. Двери клети открылись. Буз в очередной раз вытерпел унизительный обыск и забрался в автобус, на железное сиденье.

Поездка оказалась короткой. Мир Нагарии сквозь решётку выглядел бредовым. Потому что город жил отдельной жизнью. Но что-то роднило с ним Буза. Ему тоже было наплевать на закованных в стальные браслеты людей, оказавшихся вне закона. Он встряхнулся от раздумий, когда тюремная «Зинзана», машина для перевозки заключённых, проскакала на ограничительных штырях и остановилась.

«Дальше» мало отличалось от «сначала». Те же грубые окрики бойцов «Нахшон». Опостылевший обыск. Бетонная клеть в подвалах мирового суда. Лишь скученности не было. Охранники называли фамилии и разводили обвиняемых в судебные залы. Буз потерял счёт времени. И растерялся, когда понял, что прошло не менее пяти часов. Задремав, не сразу разобрал сквозь сон:

— Буз… Буз Асад.

— Я здесь, — ответил он.

Сонливость исчезла. Его повели по петлявшим коридорам, подняли на лифте и, наконец, впустили в зал, где предстояло выстоять суд.

То, что происходило, противоречило любимым голливудским фильмам. Никаких «Встать, суд идёт», «Протестую» — ничего похожего. Усталый судья в мятом пиджаке. Без мантии, внушающей трепет. Без шапочки-четырёхуголки.

Абу-Кишек, пытаясь сохранить достойную осанку, едва пошевелил рукой. Это должно было означать приветствие. Государственный обвинитель, прицелившись сквозь стёкла очков, отыскал нужную бумагу и подошёл к судье. Пошептавшись, предъявил документ. Судья скользнул равнодушным взглядом и сразу огласил решение:

— Предоставляю полиции два дополнительных дня для завершения следственных действий. Полиция имеет право освободить заключённого из-под стражи в любое время по решению начальника следственного отдела званием не ниже майора. Если подследственный не будет освобождён в течение двух суток, и полиция потребует содержать арестованного под стражей до окончания судопроизводства, то Буз Асад предстанет перед судом для окончательного решения. Суд окончен.

Охранник сразу же после слов судьи повернулся к Бузу.

— Вставай, на сегодня достаточно. Пошли.

Буз поднялся и, пытаясь перехватить взгляд адвоката, побрёл за полицейским. Единственное, что следовало из судейского спича — он остаётся в заключении. Кажется, на двое суток. Будет ли освобождён, теперь зависело от усердия полиции и ловкости Абу Кишека. Сейчас больше верилось в первое и с трудом во второе.

В клеть Буза не вернули. Вывели наружу и передали двум полицейским в неизвестной ему форме.

— Ты едешь на допрос, террорист вонючий, — сказал один из них и пятернёй подтолкнул к машине.

Оглушённый таким поворотом событий, друз безропотно позволил затолкать себя в джип с гражданскими номерами и тонированными стёклами. Надрывно и протяжно взвыла сирена, словно в руки правосудия действительно угодила «тикающая бомба». Так называли в органах безопасности террориста, осведомлённого о подготовке теракта. Джип рванул с места. Буз попытался что-либо разузнать, но ему бесцеремонно посоветовали «заткнуться».

В комнате для допросов рядом со следователем, женщиной неопределённых лет, в дымчатых очках под копной пепельных волос, сидел Камиль. Выражение его лица не предвещало удовольствий. Так смотрят на крысу, забравшуюся в святая святых — комнату младенца.

— Послушай меня внимательно, — после мучительного молчания, сказала женщина, снимая с Буза наручники, — у тебя осталась последняя возможность сказать правду. Переведи ему, — кивнула она Камилю.

— Я легко говорю на иврите… Служил в армии в боевых частях.

— Заткнись, гнида. Твои показания противоречат утверждениям свидетелей. Лично я не желаю говорить с лжецом на святом языке, — грубо прервала его следователь, кривя губы.

Камиль перевёл фразу на арабский, но от себя добавил:

— Брат, лучше расскажи ей, как было… на самом деле… Чистосердечно…

— Я ничего не сделал. Я не поджигал чёртову антенну, — ответил Буз, свято веря, что никто из сельчан не подставит соплеменника. Тем паче совершившего правильное с их точки зрения дело.

Камиль вздохнул и перевёл.

Следователь снова презрительно ухмыльнулась. Казалось, желваки на её лице вот-вот вскроют кожу, так сильно она сжала челюсти.

— Скорее всего, подследственный крепко уверен во всеобщей поруке. Короче, так оно и есть. Этого, кстати, можешь не переводить — повернулась следователь к Камилю и, смахнув со лба прядь волос, продолжила так, словно Буз и впрямь не понимал иврит, — видишь ли, в Израиле, с его гипертрофированной чувствительностью к правам человека, установился гнилой консенсус относительно тщательного дознания. Как-будто пытки — наследие средневековья, или того хуже, имеют одинаковый со зверствами нацистов лейтмотив. Они даже запрещены в ООН «Конвенцией против жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения».

В этот момент Бузу показалось, что он угодил в сюрреалистический фильм, настолько абсурдной была ситуация. Следователь прервалась на короткое время, налила два стакана воды из бутылки «Тами 4». Один взяла себе, второй придвинула Камилю и добавила:

— Но понимаешь, брат Камиль, какая штука, — после того, как к нашим берегам вплотную подошёл цунами под названием «мусульманский террор», тема жёсткого дознания вновь стала актуальной и заставила силовые ведомства переосмыслить возможность насилия по отношению к заключенным. Как думаешь, дружище, существует моральное обоснование пыткам в отношении человека, причастного к планированию террористического акта?

— Лично я, Лии, не нахожу оснований. Закон о правах человека…

— Да здравствует, разница, Камиль! Человека! Ты видишь здесь человека? Представь, что полиция захватила «человека», заложившего фугас в детском саду. «Человек» отказывается указать место, чтобы обезвредить бомбу. Вопрос, может ли полиция подвергать его силовому воздействию?

— Переведи ему, Камиль, я хочу услышать от него настоящую правду. Только правду.

Буз едва справился с собой, чтобы не бросить ей в лицо «Чёртова метёлка!» или, того хуже, устроить выволочку ненавистной шевелюре. Ответил спокойно, имитируя возмущение:

— Что именно… Что имеется в виду? Вы все здесь ненормальные, я требую адвоката…

— Ты прекрасно понимаешь, что! Я жду минуту! — Лии впилась взглядом в экран мобильного телефона, на часы, словно отбивавшие мгновения до взрыва гранаты.

Буз сжал зубы, и только желваки выдавали его состояние.

— Ну!!!

Буз молчал.

— Шимон! — крикнула следователь.

Вошёл полицейский и вопросительно посмотрел на неё.

— В КПЗ! В Кишон! Пусть ещё подумает. Подождём, пока вспомнит. Нам не спешно, — приказала она и приложила мобильник к уху.

Буз безропотно последовал за полицейским.

Каким образом оказался в камере, он не помнил. Всю дорогу прокручивал в голове странный допрос, напоминавший маршрут эквилибриста на проволоке. Он попытался найти причину во встрече с шейхом Музаффаром. Но то, что происходило в ресторане Калабуни, не имело отношения к террору. Лишь вернувшись ему удалось окончательно расслабиться.

Камера Бузу досталась не та, где он скоротал первую ночь. Но точная её копия. В дальнем углу, на нарах скорчился в позе эмбриона юноша, лицом чернее ночи. Его голенастые ноги в заношенных носках, когда-то белых, пугали пространство запахом. На Буза он не обратил внимания, созерцая хаотические перемещения тараканов на покрытой граффити стенке.

Через час их вывели на прогулку. Буз, чтобы отвлечься и хоть как-то занять себя, попытался разговорить чернокожего сокамерника. Титанических усилий не потребовалось. Тот словно ожидал, когда с ним заговорят. На плохоньком английском, но весьма вразумительно, эфиоп поведал друзу свою историю. Час, отведённый на прогулку, пролетел незаметно.

В семнадцать лет наивный сельский парень, приехав в город за солью, набрёл на разъезд армейских вербовщиков. Через час, бритый наголо, он стоял в форме пехотинца Федеративной Демократической Республики Эфиопия. Спустя сутки, выпустив две обоймы на стрельбище, бравый солдат Сбаберо оказался на фронте, где принял участие в Великой гражданской войне против армии сепаратистов из Эритреи. Попал в плен. Три чумовые недели подвергался пыткам. Несчастного воина избивали и насиловали, пока ему не удалось чудом бежать в Судан. Там он случайно примкнул к группе эфиопских евреев, дожидавшихся репатриации в Израиль. Сбаберо умудрился всучить взятку господину кейсу, занимавшему в общине фалашмура положение, схожее с раввином. Паренька включили в списки на ближайший рейс в Израиль. Через некоторое время Сбаберо поднялся на борт самолёта, но по прибытии был арестован. Каким образом израильтяне расшифровали его тайну, он не знал. Но предполагал, что собака кейс оказался стукачом. Притом получил от Сбаберо полноценный, очень крупный алмаз. Камень солдатик добыл, ограбив ювелирную лавку в Адис-Абебе. Для этого ему пришлось навсегда успокоить еврея-ювелира. Теперь Сбаберо ожидала депортация, причём финалом истории являлась стопроцентная смертная казнь в одной из стран возможного исхода — Эритрее, Судане или Эфиопии. Куда-куда, но в Швейцарию его точно не депортируют.

Выслушав рассказ, Буз наконец-то постиг любимую присказку Анвара о том, что всё в этом мире относительно. Его личные проблемы показались настолько никчемны в сравнении с судьбой Сбаберо, что он волей-неволей воспрял духом.

К вечеру сокамерников не прибавилось. Приободрившись, Буз выбрал нижние нары и отправился спать. Он даже пожелал «good night» несчастному эфиопу. Но тот, выговорившись на прогулке, не ответил, продолжая изучать миграции тараканьей стаи в пространстве.

Проснулся Буз от странных хрипов, словно кто-то пытался отхаркать застрявшую в горле маслину. Встал, огляделся, но ничего не заметил. Только собрался обратно на нары, как осознал, что негра в камере нет. Звуки доносились из туалетного закутка. Буз поспешно протопал туда и… обомлел. На веревке, скрученной из лоскутов простыни и привязанной к душевой трубе, висел Сбаберо. Он царапал руками горло, корчась и извиваясь, но помочь себе не мог. Буз, вначале потерявший дар речи, пришёл в себя и заорал не своим голосом:

— Охранник! Охранник! Чёрт! Чёрт тебя бери! Быстрее! Человек повесился!

Охранник появился сразу, но открывать не собирался. Нажал на тревожную кнопку и принялся умолять Буза приподнять удавленника, не дать задохнуться. Буз приблизился — отёчное лицо самоубийцы уже обрело синюшно-багровый оттенок. Вперемешку с хрипами слышалось угасающее дыхание. Друз взялся было за ногу эфиопа, но сразу отпрянул. По ней вперемешку с мочой стекали на пол фекалии. Гнетущий запах, гнетущая ситуация. Гнетущая грёбаная жизнь.

— Я не могу! — в отчаянии вскричал Буз.

— Дебил! Он задохнётся! — возопил надзиратель, — подними его! Умоляю!

— Что командуешь! Открой дверь и спасай сам…

— Не имею права… пойми же. Одному мне — нельзя… Запрещено инструкцией! Держи его за ноги, сейчас будет подмога! Врач… Будь человеком, придержи… Не то помрёт… Ну… помоги ему… будь человеком! «Человеком» — вспомнил Буз злобную следовательницу, державшую его за недочеловека. Грязно выругался, закрыл глаза, задержал дыхание и приподнял дёргающееся тело.

Через двое суток его освободили. Буднично — без цветов и фанфар. Сменный надзиратель объявил:

— Буз Асад… Освобождение. Хватай вещи и шуруй на выход. Пока я добрый.

Он вышел за ворота КПЗ. Вдохнул полной грудью. И оглянувшись, подумал: «Свобода? Нет. Не так просто. Теперь свобода и месть!»

За воротами КПЗ Буз без сил опустился на землю. Мимо, косясь, прошли охранники. Торопились на смену. Один из них слегка кивнул друзу. Уравновешенный, с погонами капитана козырь. Важный, как сонная муха. В тюрьме ничем не обидел, не унизил. Что-то спросил, пару дежурных фраз, и выдал «гостевой» набор. Пакет с нижним бельём и зубную щётку. Буз отвернулся. С возвращённого мобильника, где энергии хватало на минуту, сообщил Анвару об освобождении. Забрать бедолагу из Кишона помчался Акель.

Во рту наслоилась сухая горечь. Буз с жадностью закурил. Он не спал в последнюю ночь. Подаренные Мансуром сигареты израсходовал. Приберёг последнюю. Не позавтракал. Преследовал запах спасённого эфиопа.

Минут через двадцать в окне катившего вдоль стоянки «Опеля» Буз разглядел лысину друга. Попытался свистнуть, но свиста не получилось. Пришлось пуститься за машиной, размахивая руками, пока Халаби его не заметил.

— Запрыгивай быстрее, — подгонял Акель, — мне через час надо быть на базе. Хоть умри.

— Я тоже рад тебя видеть, — пробурчал Буз, устраиваясь на сиденье. Досадуя, что приятель брезгливо поморщил нос, — прости в тюрьме с шампунем перебои.

Это неожиданно рассмешило Акеля.

— В тюрьме главное — что? — философски заметил Акель, — не уронить в душевой мыло, — и захохотал, довольный уместной, как ему показалось, шутке.

Отвечать Буз не стал. Он не обиделся и в другое время посмеялся бы над своими злоключениями. Но не сейчас. Воспоминания были слишком свежи.

Высадив друга в Хорфеше, Акель дал полный газ. Сорвался с места и умчался. Буз побрёл к дому. На душе было пакостно. В памяти мельтешили эпизоды последних дней. Поджог антенны, арест, тюремные страсти. Не дай Бог, заново. Справа показался обугленный остов. Копоть и выгоревшая трава. Буз постоял рядом, скорбно, как у памятника. Двинулся дальше. В деревне ничего не изменилось. Встречные прохладно здоровались. Или отворачивались, будто разглядывая окрестности. Послышалась чья-то поступь. Буза допекало болезненное ощущение. Казалось, что кто-то следит. Преследует по пятам. Он осторожно оглянулся. Позади плёлся мужчина. Возник рядом, будто из воздуха. Буз пригляделся и узнал Мансура. Повернулся, пошёл навстречу.

— Брат мой, как дела?

— Ты, Буз? Освободили? Рад тебя видеть.

— И я тебя тоже. Единственный, кто отнёсся ко мне по-человечески — так это ты. Выглядишь неважно. Что-то случилось?

— Случилось, — не стал отпираться Мансур, как-то безнадёжно взмахнув рукой, — одни неприятности. Кто от них застрахован в нашей стране!

— Знаю… Расскажи — авось, полегчает, — Буз приязненно сжал плечо товарища.

— Как быть? От работы отстранили. Поверишь, неясно за что, — ответил Мансур с сомнением, — якобы, за превышение полномочий.

— Проклятье! Оставь… Не колотись… Думаешь, почему так происходит с нами, — со злостью ответил Буз, — друзы им поперёк горла стали! Нас евреи, как и арабов, людьми не считают. Разве, нет?

— Не до того, Буз. Честно… Раньше было просто и понятно, дом — работа, работа — дом. Теперь всё перевернулось… Как рассказать Тафиде? Как счета оплачивать? Как дальше жить?

Они посмотрели друг другу в глаза. Первым оборвал молчание Буз.

— В одной деревне живём. Не чужие. заходи как-нибудь. Поболтаем, со школы не общались по-человечески… Точно, зачем откладывать! Загляни ко мне вечерком. Буду ждать. Кофе сварю.

— Спасибо, дружище… и точно. Почему бы и нет. С делами только управлюсь. Позвоню, если что-то не сложится.

Приятели крепко обнялись. Мансур глянул Бузу вслед и задумался, с какой лёгкостью положение человека может переменить знак. Объективно, как данность, не учитывая причин. Вчера дарил заключённому сигареты, сегодня он единственный, кто, как ни крути, оказался рядом. Зигзаги удачи… Верно говорят: «Из кувшина можно выпить лишь то, что в нём есть». Жизнь складывается в каскад случайностей. Не стоит над ними корпеть. Нужно пустить на самотёк. Не обращать внимания. Закрыть на них глаза. Ради душевного равновесия. Всё-равно, в точности предугадать нельзя. Что пнём по голове, что головой об пень.

Совсем не к месту Мансуру вспомнилась давнишняя реплика жены. Они возвращались домой с церемонии вручения университетских дипломов. «Когда я рассказала подругам, что поступила на магистерскую степень, они посмотрели на меня с жалостью: «К чему столько мучений? Ты же знаешь, что закончишь на кухне».

После вербовки Мансур, решив приступить к заданию вплотную, не представлял, с чего лучше начать. Удача, как блудня, сама напросилась в руки. Искать встречи с Бузом не пришлось. Он сам по себе оказался рядом. Даже домой пригласил. Новое «ремесло» начиналось неожиданно без забот.

Вечером Мансур, загодя предупредив по телефону, отправился к «объекту» в гости. Обезличивание негодяя Буза, соплеменника и бывшего одноклассника немного облегчало душевные терзания.

«Благословен входящий в этот дом» — надпись над входом в любой друзский дом, выцвела и читалась неясно. Старина Мавр дремал в будке. Не учуял запаха Мансура. Или не посчитал чужим. Слух тоже подвёл. Дверь в прихожую была приоткрыта. На рассохшейся полке лежала пачка сигарет. Наверняка, Буз оставил со смыслом. Мансур закурил. Дым потянулся к распахнутому, без занавесок, окну. И дальше под фонари, разбавлявшие мрак.

Мансур стряхнул пепел, придавил окурок ко дну пепельницы. Вошёл в гостиную. Ему требовалась эта встреча, как воздух. В свою очередь, хозяин дома полагал, что гость, раздавленный обстоятельствами, не заставит себя долго ждать. Каждый преследовал свою цель. Буз нащупывал зацепки, которые позволят вовлечь приятеля в дело. Мансур изо всех старался прояснить мотив этих попыток. Хозяин к приходу гостя жарил на кособокой сковороде ветчину с яичницей. Увидев Мансура, он заговорил так, будто они не расставались в течение дня.

— Ответь мне, брат. Разве мы, друзы, не пользуемся в стране равными правами с евреями? Да или нет?

Мансура очень удивила витиеватая форма вопроса. И ответ он сформулировал осторожно.

— Понимаешь, Буз, у меня нет однозначного ответа. С одной стороны, я получаю, вернее, получал, зарплату идентичную с евреем на той же должности и в том же звании.

— Вот-вот, получал…

— Нет, погоди… Сдал вступительные экзамены в университет. Проходной бал на факультете тоже одинаков для всех. Что для евреев, что для арабов, что для черкесов. И для нас, друзов, такой же… Но… С другой стороны, возьми, к примеру, нашу деревню и её инфраструктуру…

— Инфа что? — обескураженный Буз появился в гостиной с подносом, уставленным домашней готовкой.

Подгоревшая яичница, тарелка с ломтиками сыра и колбасы, финджан со свежезаваренным кофе. Его аромат, карамельный и пряный, напоминавший хлебную выпечку, смешался с запахом гари.

— Ну, дороги, канализация. Равноправием близко не пахнет. В газете одной прочитал — нашей общине изначально отведено определённое место. Сам знаешь какое. Автор статьи, как ни странно, еврей, назвал такую систему «вечным двигателем». Уровень образования в наших школах таков, что вероятность получения аттестата зрелости невысока. Это мягко сказать. Соответственно, поступление в высшие учебные заведения слишком проблематично. Что остаётся?

— Армия и полиция.

— Верно, — словно профессор на лекции, похвалил приятеля Мансур, — дети наших детей будут расти в тех же деревнях и ходить к таким же учителям. Порочный круг с неизменно повторяющимися элементами. Можно сказать, «вечный двигатель».

Буз не сразу осмыслил сказанное Мансуром, но, когда раскусил, задохнулся от возмущения.

— Так они нас… — злясь, он никак не мог подобрать нужного определения, — растят, как клонов.

— Клонов? — удивился на этот раз Мансур. Ты сказал клонов? Не клоунов?

— Ну, одинаковых таких, как в американских фантастических фильмах. Новое поколение не улучшается. Оно остаётся таким же, как предыдущее.

— Слушай, Буз, ты умный паренёк. Я бы до такого не додумался.

— Ты сомневался? — зарделся хозяин дома от неожиданной похвалы, — скажу больше. Именно на нашем поколении замкнутый круг прервётся. Мы им не по зубам. Скоро всё изменится.

— Брось! Что мы можем сделать?

— Многое! — Буз даже вскочил, — наша община с её тонкостями и законопослушанием скоро развалится. Мы, друзы, останемся без земли. Мне от отца достанется десять дунамов земли. Ему они перешли от деда. Знаешь, сколько чёртово государство оставит мне после прокладки дороги? Че-ты-ре!!!

— Сволочи! Воры! — гнев прорвался неподдельно, — но ведь будет компенсация?

— Какая компенсация! Слёзы! Скажу тебе, как ближайшему другу… Я начинаю понимать арабских террористов. Даже самоубийц! Израиль отобрал их земли, страну. Что им остаётся, как не воевать. По-любому! Я бы, наверное, тоже взорвался.

— Какую страну? — спросил Мансур, игнорируя остальные фразы. Он явно рисковал вызвать подозрение, но очень хотелось узнать, как далеко зашёл Асад в своих блужданиях?

— Как, какую? Палестину!

— И когда существовала такая страна?

— Ну, до Израиля, когда же ещё…

— До Израиля здесь английский мандат был. Не было государства Палестина.

— Значит, до мандата.

— До мандата турки хозяйничали. При них тоже не было государства Палестина.

— Так, до турок.

— Но турки четыреста лет этими землями владели. Никогда не было государства с наименованием Палестина.

— Ну… какая разница, ты что, евреев защищаешь?

— Нет, ни в коем случае. У меня тоже земля есть. Сейчас не тронули, но что завтра? Придёт им в голову газопровод проложить, что мне тогда делать?

— Точно! Я скажу, что делать — бороться… Я тебя со своими друзьями сведу. Пока всего рассказать не могу, но знай, что существуют силы, которые нам помогут.

— Кто? — широко раскрыл глаза Мансур.

— Придёт время, узнаешь… Здесь, — Буз патетично обвел руками гостиную, — нет наших умников шейхов, нет моего святоши-отца. Обойдёмся без них!

— Без шейхов? Кто мы без наших духовных лидеров?

— Ерунда, — сказал, как отрубил Буз, — во-первых, они трусы и во всём потакают сионистам. Во-вторых, строят из себя умников. В-третьих, они просто лгуны!

— Ну, брат, ты наворотил лишнего! — возразил Мансур.

— Однажды, — продолжал Буз, — помнишь, как расстроилась моя свадьба? Немного погодя, я признался отцу, что достиг ближайшей ступени духовности и хочу стать уккалем. Поклялся строго соблюдать все заповеди. Не курить, не пить алкоголь, не сквернословить. Иметь чистые помыслы. Отец привёл меня к «посвящённому». Тот задал мне единственный вопрос, не связанный ни со знаниями, ни с соблюдением заповедей. И отправил домой. Через три месяца всё повторилось, тот же вопрос и снова отказ. Так прошло три года. Я даже не был допущен к религиозным книгам.

— Может быть, в мыслях промелькнуло лишнее… Полиграф обмануть можно. Но не наших шейхов. За тысячу лет они научились заглядывать в душу человека, — задумчиво подытожил Мансур, прикуривая очередную сигарету.

— Плевать. Мы считаем, настало время показать сионистам, кто в доме хозяин. Они почему-то предполагают у нас отсутствие национального сознания. Времена Фахраддина Маана-второго не останутся в прошлом навечно. Они вернутся.

Покинув дом Буза, Мансур какое-то время не решался позвонить куратору. Глаза Маана-второго, казалось, следили за ним отовсюду. Разум не принимал предательства. Но в конце концов, он решительно смахнул с души пыль сомнений. Риск опростоволоситься перед спецслужбами победил магию древних вождей.

— Слушаю тебя, Мансур, — услышал он Ицхака.

— Я встретился с «объектом». Есть о чём поговорить. Срочно.

— Гостиница «Мэдисон» в Нагарии. Через два часа. Номер двести три… И вот ещё что… Семнадцать коротких стуков в дверь и восемнадцать длинных. Пароль: «Я ищу своего старинного друга Войцеха Сангушко». Ответ: «Он покинул наш мир полгода назад».

— Погоди Ицхак, я не запомню, записать можно?

— Мансур, расслабься… Друг мой! Извини великодушно, я пошутил. Приедешь в гостиницу, постучишь обычно, и всё уладится.

Шутка вышла неудачной. Если куратор намеревался успокоить агента, то добился обратного результата. Мансуру показалось, что Ицхак намеренно ослабил конспиративные трюки. По дороге он часто посматривал в боковые зеркала машины. Ожидал слежку. Город будто нескончаемо разросся. И расплодился. Выявить в толпе филёров представлялось проблемой. Он оглянулся. Чёрный джип давно пристроился в хвост. Третий перекрёсток подряд. Словно, пристегнулся к багажнику «Субару». Мансур резко свернул на красный светофор. Так уходили от преследования герои кино. Чёрный джип остался ни с чем. В тенистом переулке стало тише. Мансур двинулся дальше, прислушиваясь к командам навигатора. Внезапно в памяти ожили наставления Ицхака. Мнимая череда коротких и длинных сигналов. Напрасный пароль с откликом. Они наложились на эпизоды шпионских фильмов. Выдернули его из действительности. Избежав столкновения с грузовиком, Мансур свернул на стоянку гостиницы. Под открытый шлагбаум. Припарковался и остался в машине, присматриваясь к прохожим. Игра воображения преобразила реальность. Поглотила всецело. Он не заметил, как подошёл охранник. Костяшкой пальца постучал в стекло. От неожиданности Мансур резко поднялся. Ударился головой в потолок. Страж долго рассматривал права. Переводил взгляд с документа на оригинал и обратно. Мансура осенило. Показал полицейское удостоверение. Намекнул на служебный резон. Боец удивился, но не ушёл. В отместку Мансур восхитился рвением профессионала. Пообещал написать отзыв его хозяевам. Лишь тогда охранник очнулся. Поблагодарил и мгновенно растворился в своей будке. В окнах домика отражался шлагбаум.

Ещё с минуту Мансур оставался в машине. Привёл в порядок мысли. Затем поспешил ко входу. Неловко пересёк огромный холл. Широко, как матрос в качку, расставляя ноги. Они затекли. Не хотели слушаться.

— Господа! Господа! Вы только взгляните! Какой яркий типаж! — раздалось с кресел, расставленных вдоль панорамного окна. Сквозь него искрилась гладь Средиземного моря. К Мансуру подскочил человечек в пейзажной футболке и с французской бородкой. Преградил путь.

— Пардон, мон шер! Какое восхитительное ревю! Конечно, ты актёр? Но почему я тебя не припомнил!

— Ещё бы! — нашёлся Мансур, — всех гениальных подводит зрительная память!

— Признаюсь, возможно, так и есть! Поразительно — ты меня сразу узнал! Твой проход в амплуа ковбоя — шедевр! Как раз то, что мне позарез нужно! Где ты играл? Театр? Шоу? В кино я тебя точно не видел…

— Маэстро продюсер! Я полицейский и нахожусь при исполнении, — снисходительно оборвал его Мансур.

Той же матроской походкой он обошёл человечка. Поспешил к лифтам. За его спиной продолжала восторгаться именитость.

— Браво! Брависсимо! Спускайся ко мне, бравый пинкертон! Я подберу тебе превосходную роль! Считай, Оскар у тебя в кармане…» Казалось, ему не суждено умолкнуть. На третьем этаже Мансур отыскал триста тридцать первый номер. Постучал и посмотрел на часы.

Дверь открыла женщина с великой китайской стеной на голове. Причёска ужасно сочеталась с прозрачным блузоном без рукавов. С проникновенным, чуть ли не пляжным, декольте. Мансур опешил. Показалось, на ней больше ничего нет. Облегченно вздохнул, углядев бёдра в блошиных шортах. Женщина удивлённо изогнула брови. Обидно расхохоталась и без слов втащила его в номер. Хлопнула дверью. Сдёрнула шиньон. Перед ним предстала пепельная Лии.

— Как теперь? — кротко поинтересовалась она.

— Сносно после убийственного маскарада.

— Маскировка. Приземляйся.

— Ицхак вернулся?

— Думаю, он на экскурсии. Кажется, «Подземный Иерусалим». Просил выслушать и кое-что передать. Мансур опустился в кресло. Старался не замечать оголённые ноги. Взгляд блуждал по сторонам, но краешком сам по себе попадал в запретный ракурс. Уголки губ Лии смешливо вздрагивали. Мансур для отмазки набрал номер Ицхака.

— Я знал, что позвонишь. Правильно. Никому никогда не доверяй. Иногда даже мне. Исключение — Лии. Только она. Всё, что узнал, расскажи ей.

Мансур отключил мобильник. Девушка, сидя за журнальным столиком, подпёрла подбородок рукой. Приготовилась слушать. Мансур пересказал разговор с Бузом. Расставив акценты, как учили в школе полиции. Подчеркнув враждебное настроение. И даже готовность стать террористом-самоубийцей. Лии выслушала, не перебивая. Уточнила отдельные моменты. Покончив с вопросами, покопалась в сумочке. Вытащила пачку перехваченных резинкой банкнот.

— Держи. Как договаривались, на бытовые расходы в твёрдой валюте.

— Спасибо. Первая зарплата. С меня причитается, — поблагодарил Мансур и спрятал деньги в карман. Заработок не принёс радости. Напротив, стало тоскливо.

— Информация важная, — похвалила Лии, — встречи с Бузом нужно продолжить. И ускорить знакомство со всей четвёркой. Очень осторожно, чтобы не переборщить. Есть мысли — как?

— Чего беспокоиться. Сделаю, что нужно. Есть вопрос.

— Давай. Поразмышляем вместе.

— Вопрос очень мучительный. Требует ответа… Не могу отделаться от чувства, что мы давно знакомы.

— Вот оно что. Обычно у меня нет тяги к таким дискуссиям. Разве что сейчас — за хорошую работу. Но прежде… едва не забыла, — Лии протянула Мансуру ручку с небольшим наплывом посередине, — эта безделушка совмещает четыре функции. Диктофон, фото и видеокамеру. Ну и собственно ручку… Вернёшь мне с материалами…

Показав, как пользоваться инструментом, попросила повторить. Поощрительно кивнула.

— Теперь к вопросу о твоём вопросе. К сожалению, Мансур, ничем помочь не могу. Девушка Лии тебя никогда не знала. И до встречи с Ицхаком даже не видела.

— Скажи, ты замужем?

— Ого, куда тебя понесло… Договаривались о единственном вопросе. В любом случае это моё личное дело. Никому не позволительно…

— И всё же, — потеряв чувство такта, перебил её Мансур.

— Ладно. Девушка Лии холостячка. И на этом остановимся. Точка.

Два обстоятельства мешали Мансуру правильно воспринять ситуацию. Первое — ощущение, что с Лии действительно был знаком раньше. Второе — неопытность в общении с женщинами. Плодом обеих причин оказался бесславная капитуляция. Разговаривать наедине с симпатичной женщиной в гостиничном номере, как ни крути, представилось вольностью. Славный удел однолюба. Никогда не изменял Тафиде. Не получалось. Даже если подворачивался случай. Или в слишком смелых мечтах.

Телефон Лии зазвонил. Она, бросив взгляд на экран вышла в смежную комнату. Мансур остался в кресле. Любопытство пересилило. Он подкрался к двери. Прислушался и обомлел.

Лии общалась с кем-то на арабском языке! Казалось, на родном, впитанном с молоком матери. Совсем не так, как говорят с акцентом и литературной спесью образованные чужаки.

Она вернулась. Продолжила разговор. Мансур раз за разом принялся вставлять арабские слова. Лии не обращала внимания. Это злило и сбивало с толку. Букия спросил напрямую. Почти, утверждая:

— Ты арабка…

— С чего ты взял?

— Твой разговор по телефону… Наверняка, ты хотела, чтобы я услышал.

Она отрезала на чистейшем арабском.

— Мне незачем оправдываться. Но ты хитрец… Тебе никогда не намекали, что подслушивать — невежество? Моё происхождение к нашим встречам не имеет отношения.

Возвращаясь домой, Мансур ощутил острое желание увидеть друзей. Поболтать, расслабиться в компании, где нет места лжи. Камиль оказался на работе. Зато Абу-Рабия от радости не знал, куда деться. Помчался к плите приготовить ужин.

— Нас поприжало, дружище. Рана поехала навестить отца. У него диабет. Инсулин и всё такое. У неё всё готово. Разогреть как-нибудь сумею.

Пока Амер возился на кухне, Мансур грыз орешки. Подтрунивал над приятелем.

— Эй, Абу Рабия! Кажется, ты забыл надеть фартук… Порядочная хозяйка в любом случае не встречает гостей неряшливо.

Тот не остался в долгу. Они долго препирались с удовольствием. После ужина, ещё пережёвывая последний кусок, Абу Рабия вытащил из шкафчика дежурную колоду.

— Как насчёт картишек? Осилим партейку на двоих? Кстати… Что там с тайными звонками? Нас оставили в покое? — беспечно спросил он, тасуя карты.

Мансур ответил наобум:

— Вроде, тихо. Может, разведка чудит. Занята тотальной прослушкой. Заодно припугивает… На всякий случай. Для отчётности.

Мансур как-то слышал от сослуживца, что полиция применяет такую практику. Но не верил. Для прослушки гражданских лиц требуется постановление суда. Тем паче для полицейских. Из прихожей застучали каблучки.

— Папа совсем плохой стал, — с порога пожаловалась Рана. Увидев Мансура, смутилась. Побежала на женскую половину. Поздоровалась по дороге.

— Привет, Мансур! Что-то тебя давно не видно… Как там Тафида и наследник? Ждём в гости семейством.

— Спасибо, Рана. Они в порядке. Как-нибудь нагрянем.

Игра не клеилась. Мансур засобирался домой. Не хотелось оказаться обузой. К тому же в последние дни Тафида слишком часто оставалась одна. Упаси, Господь! Трещинку в отношениях трудно починить. Особенно, если она превратится в расщелину.

Почти так и вышло. Как в воду глядел. Поцеловав жену, Буз опрометчиво отказался от ужина. И нарвался на скандал.

— Значит, Рана готовит лучше?

— Нет, любимая, ты — лучше всех. Рана не при чём. Заскочил к Абу-Рабии по пути. Ты же знаешь, он без застолья не отпустит.

— Я… тут… Как последняя дура! Стою день на кухне! Парюсь у плиты! Стараюсь угодить муженьку! Он, видите ли, у Раны трапезничает! Может, мне взять у неё на дому пару уроков по кулинарии? Как думаешь, она не дорого запросит?

Из глаз жены брызнули слёзы. Горе казалось искренним. Мансур окончательно расстроился. Благодушия как не бывало. Подумал: «Женщина в своём репертуаре! Нашла из-за чего! В конце концов! Не в постели же застала с любовницей!».

Дело шло к ночи. Мансур питал надежды на «примирительный секс». Амир давно уснул. Тафида гремела на кухне кастрюлями. Попробовал проголодаться. Уловка принесла утешительный результат. Под пристальным взглядом жены пришлось поглотить несчётное количество шиш-барак, друзских пельменей, сваренных в йогурте с перцем, чили, луком и оливковым маслом. О сексе не могло быть речи.

Сон долго не шёл. Они проболтали до полуночи. Пока не заснули в блаженных объятиях. Как, бывало, в первые месяцы после свадьбы.

Молва разнесла по деревне слух об освобождении крамольника Буза Асада. Приправила толками и сплетнями. Как обычно, нашлись недоумевающие. Но больше сочувствующих. Друзья же решили отметить возвращение товарища из тюрьмы. Жареная на природе баранина, мате[20] и вино, кальян по кругу и песни. Это придавало вылазке особенное настроение. Ощущение подлинного братства. Халаби замечательно владел удом — старинным арабским инструментом, праотцом гитары и лютни. Так было и в этот раз. Насытившись, стали выразительно посматривать на Халаби. Вместе, не договариваясь. Акель не стал упираться.

— Буз, свари кофе, — попросил он. Пока Асад возился над огнём с туркой, расчехлил инструмент. Настроил струны. Лицо его преобразилось. Словно, бесследно разгладились шрамы. Глаза потеплели. Губы сошлись в нить улыбки. Он поставил инструмент на колено, прижал к груди.

— Если правильно помню, есть у Низами:

Хнифас, подобравшись поближе, попросил:

— Давай нашу… Вторая Ливанская война…

Халаби кивнул. Согласился, трогая струны:

— Её и в Первую Ливанскую пели…

Медиатор, вырезанный из орлиного пера, пробудил бас-струну. Разом поднялись. Стали в рост. Голоса сплелись. Сначала негромко. Но после окрепли. Отпугнули койотов:

Припев витал едва слышно. После каждого куплета звучал жалобой. Или последней мольбой:

Помолчали, зная, что скажет Акель. Всегда одно и то же. Со скрежетом над кадыком:

— Ночная разведка… Засада… Командир оглянулся. Глаза в глаза. Внутрь… В душу… Очередь. Короткая, три патрона. Он упал на спину. Ещё видел, как я подскочил… Несли на себе.

— Нет твоей вины в его смерти, — прижал Анвар голову друга к своему плечу. Подождал, пока его тело перестанет бить дрожь.

Акель стеснялся слёз на людях. Мог расслабиться лишь в компании самых близких.

Хнифас принялся за кальян. Яблоневый дурман повис над поляной. Лучшего момента рассказать о просьбе шейха Музаффара невозможно было придумать. Буз оживился. Посоветовал привлечь Мансура. Пока тот трепыхался, как в силках. Анвар сразу же отверг предложение. Из предосторожности — пусть сначала пройдёт проверку. Кто знает, чем дышит отставной прапорщик полиции. Буз не настаивал. Ему давно не было так хорошо и свободно. Чувство собственной значимости обрело перспективу. Как только оформят документы, из отверженного горемыки он превратится в хозяина. Станет управляющим богатого Фонда. Деревенский бойкот испарится, как не бывало. Девушки выстроятся в очередь невест. Ему останется выбрать в жёны лучшую. Ту, что понравится больше всех. Природа требует своего. У него появится семья, и родятся дети. Надоело бегать в город к проституткам. От придорожных шлюх воротит. Чаще всего они дешёвки. Те, что почище, по-серьёзному ломят цену. Словно на ярмарке жриц, продающих невинность.

Мечтая о жене в доме, Буз прислонился к огромной сосне. Блаженно закрыл глаза. Акель и Хнифас лежали в траве. Щурились на милосердное сквозь крону солнце. Решали, выиграет ли «Макаби Хайфа» первенство по футболу. Чемпионство могло ускользнуть, как мяч между ног вратаря, растяпы из иерусалимского «Бейтара».

Анвар потягивал из кальяна дым сирийского табака. Редчайшего, очень ценимого знатоками. Хнифас, уловив подходящий момент, подсел рядом. Тихо окликнул:

— Анвар… — в его голосе билась тревога.

— Оставь, Хнифас.

— Анвар!

— Хнифас!

— Анвар?!

— Всё решено, брат.

— Знаю… Но объясни. Мне ты можешь сказать всё. Ты это знаешь. Разве мы не предаём веру? Мы муахиддун, не мусульмане… Или всё происходящее — игра? Наша тайная «маскировка»? Подумай…

— Хнифас! Какая «маскировка»? Община нас предала! Прошли времена Фахрад-дина Маана и Башира Шихаба. Эпоху Паши аль Атраша не вернуть. Его слова «Религия — для Бога, нация — для всех» мертвы. Сегодня каждый сам за себя. Ты, мой друг, это понимаешь? «Знающие» друзы хотят управлять народом. Но считают всех, кто не достиг духовности, невеждами. «Совершенные», наши святые авторитеты, изучают тайные книги. Которые простому народу не то, что понять, даже увидеть нельзя. Знают ли они, чем живут муахиддун? Нет! Не знают! И не хотят знать! Поверь, им это не интересно. Для них я из касты «невежественных». И, наоборот, для шейха Музаффара — свободолюбивый человек! Способный руководить организацией с колоссальным бюджетом!

— Брат мой, Анвар! Но так мы живём тысячу лет! По заветам отцов, дедов и прадедов.

— В Сирии и Ливане, где живёт большинство муахиддун, всё иначе. Видно, нам действительно опасно удаляться от мусульманского мира. С одним не согласен… что исключительно у евреев деньги — единственная святыня. Нас жадность развратила не меньше. Друзские юноши селятся в городах. Бегут из семей. Друзские девушки разгуливают по деревне в юбчонках. Видел даже с голыми плечами.

— Это кого же? — взвился Хнифас, словно обнажённая женская плоть — преступление. Более тяжкое, чем предательство интересов государства.

— Какая разница, брат? Сам факт говорит о многом. О множестве изменений в нашей общине. Взгляни! Люди не хотят обращаться со своими проблемами в религиозные суды. Решения кади оспаривают светские судьи. В сионистских судах, брат мой. Всё это свершилось. Слышишь? Если нет — услышь! Я больше не желаю тонуть в клоаке распада. Рука, протянутая шейхом Музаффаром, вывела нас, четырёх слепцов из зловонного потока. Я не намерен возвращаться. Не хочу захлебнуться вместе со всеми.

Анвар взглянул на собеседника. По щекам друга текли слёзы. Хнифас не вытирал их. Когда муахиддин принимает судьбоносное решение, ему позволительно плакать. Мониру выдался такой случай.

Анвар сжал руку соплеменника. Тот взглянул на него и прошептал:

— Ты знаешь… Я почувствовал то, что ты хотел высказать… Я с тобой!

— Буз, — позвал недавнего арестанта Анвар.

— Я здесь…

— Иди к нам… Ты скукожился в одиночестве… Друг мой, тюрьма позади… Рассказал бы — с братьями делиться надо не только радостью. Несчастьями тоже.

Буз, тронутый искренностью Анвара, засуетился. Стал вспоминать злоключения. Подполз Акель. Слушали, поражаясь, что может произойти с человеком за несколько дней. Анвар поинтересовался:

— Кстати, ты обещал рассказать о Мансуре. Насколько я знаю, он честный человек. Ничего дурного о нём в Хорфеше не слышал. Как он на работе? Ты мог понаблюдать за ним.

— Видел вплотную. Он один, кто отнёсся ко мне по-человечески. Пачку «Мальборо» в клетку передал… Камиль — тот держался свысока. Строил из себя шишку. Остальные разглядывали меня, как уродца. Самое интересное было после… Вчера, когда Акель привёз меня в Хорфеш, я столкнулся с Мансуром… Подошёл к нему — он совсем потерянный. Как живым из петли вынули. Стал расспрашивать — и растормошил. Оказалось, отстранили его от службы. Ни за что… Вроде, заключённые на него жалобу подали. Результат — отстранили, домой отправили. Начальник тюрьмы — еврей. Ему наплевать, что у парня жена, сын… Говорю, надо Мансура пригласить. Поддержать, успокоить…

— Позовём, — пообещал Анвар, — в должности войдём и позовём. И работу предложим. Он же полицейский, пусть консультирует по профилю.

— Согласится ли? — засомневался Хнифас.

— Знаешь, Буз, пригласи его на кофе. Но сначала прощупай, о чём думает, какие планы. Нам свою команду создавать надо. Сонных друзов будить. Наше время стучится.

Быстро смеркалось. Принялись собираться обратно. Потемневшее небо пробили зарницы. Стало угрожающе тихо. Всё смолкло, над деревьями разросся чертополох молнии. Через мгновение громыхнуло так, что в «Оппеле» Халаби сработала сигнализация. Ударил ливень. Пространство заполнил водопад. Фонтанирующий с небес хаос. Друзы помчались к машине. Промокли, но запрыгнули в салон. Отяжелевшие струи барабанили по крыше. Вспышки озаряли окрестность, как днём. Гром раздавался со сварливым урчанием. Буз никак не мог согреться. Сильно дрожал. Анвар улыбался непогоде. Благословлял летний ливень. Акель включил дворники. Всматриваясь в дорогу, очень медленно повёл машину к деревне. Горная дорога стала скользкой.

Наутро к Бузу лицом повернулась удача. Отправившись на почту за корреспонденцией, он у поворота заметил «Субару» Мансура. Поравнявшись, посигналил. В приспущенное стекло показал приятелю большой и указательный пальцы, разведённые в стороны. Затем все пять. Привычные жесты. Они означали «Приглашаю на кофе. Через пять минут буду дома». В ответ Мансур кивнул. Буз для верности ткнул себя кулаком в грудь — «Встретимся у меня». И они разъехались.

Забрав из номерного ящика письма, Буз заехал на рынок. Купил продукты, немного сладостей и покатил домой. Уже подъезжая, увидел у ворот машину Мансура.

Бывший полицейский и бывший заключённый долго рассуждали о превратностях жизни. Второй час ругали Израиль и евреев. Каждый играл свою роль. Наконец, оба выдохлись, уличённые извращением истин. Неуклюжее молчание первым оборвал Буз. В Хорфеше он прослыл недоумком. Причиной была всё та же разрушенная женитьба. Но нынче у него хватило выдержки промолчать о шейхе Музаффаре. Остальное преподнёс в подробностях. Уверял, что жизнь вскоре наладится. Что вместо Буза-изгоя, появится Буз-герой. Что обязательно превратится в гордость общины. В ближайшем будущем финансовое положение позволит ему купить шикарный автомобиль. Непременно BMW… И… и звёздные грёзы оборвались на автомобильной мечте. Он попытался представить ещё что-нибудь зничительное — лишь бы удивить Мансура. Не сумел. Отставной полицейский слушал внимательно. Изредка уточнял предсказания приятеля подсказкой. Она располагала к откровенности. Этому Мансура научили в школе полиции. И бывший прапорщик пришёл к однозначному выводу. Откровения Асада способны объединить интерес дознавателя с их тщательным анализом.

Ицхак не снабдил Мансура конкретными инструкциями по выуживанию информации. Помогла интуиция, приправленная щепотью профессионализма. Намекнула, что «источнику» надо предоставить свободу. Отпустить на простор. Чтобы выговорился.

Вечером Асад позвонил Анвару. Заверил в благонадёжности кандидата. На следующий день Букия снова появился у Буза. Теперь по приглашению всей четвёрки. Встреча началась с братания. Мансур с первого взгляда распознал в земляках дилетантов. Не похожих на сознательных бунтарей или боевиков-террористов. И всё же ему пришлось притерпеться к фильтрации Анвара. Мари смотрел на гостя подозрительной осторожностью. Разговор повёл в щекотливом русле. Попросил рассказать подробно об отстранении от работы. И когда узнал, что речь шла о временном наказании, насторожился. Мансур, почувствовав прореху, постарался усилить партию так, чтобы выглядеть искренним. Распознать игру Букии Анвару не удалось. Он с подчёркнутым вниманием посмотрел на портрет Маана-второго.

— Я подробно изучал нашу историю, — подошёл он с другого бока, — утверждение, что у нас не было государства, ошибка. Было, но недолго. Например, в девятнадцатом веке. С тысячи девятьсот двадцать первого года по тридцать шестой. Пятнадцать лет. Мы, муахиддун, считались лучшими воинами всех времён и народов. Во время второй мировой войны англичане даже формировали бесстрашные эскадроны друзов. Как-никак, души наши бессмертны. Воин, погибший в бою, возрождается в чреве матери.

— Анвар, можно без патетики? Скажи прямо, зачем звал. Ты получишь правдивый ответ.

— Мне нравится твоя откровенность. И всё же… послушай. Три вещи отличают друза от иноверцев. Собственное достоинство. Уважение к другим. Ответственность за содеянное. Люди, не способные мечтать, упускают важные решения. Но правильный расчёт должен исключать меркантильность и месть. Что с нашей общиной? Во что превратили её сионисты? Недавно мы воспользовались правом протеста. Поднялись за справедливость. За сохранение родовых земель. И что? В итоге остались четверо против государства. Шейхи пошли на попятную. Без нашего ведома и согласия. Разве это в человеческой природе — предавать, ненавидеть, лгать? Надоело! Смертельно! Поверь, Мансур, скоро всё изменится! Без нашего участия ничто происходить не будет!

В последующие три дня «четвёрка» друзов переросла в «пятёрку». Встречи стали обычностью. Однако давно намеченный поход в сауну вдруг отменили, не объяснив причин. Ручеёк информации иссяк. Букия терялся в догадках. Анализировал свои поступки и поведение. Пытался понять, не допустил ли в высказываниях явных противоречий. Ничего предосудительного не вспомнил.

Водоразделом событий стало послание Абу Кишека. Содержащее дату, время, место и маршрутную карту операции. Анвар перезвонил друзьям. Срочно назначил встречу. Позднюю, в тот час, когда летние сумерки облачались в ночь. Велел не посвящать Мансура. Наоборот, предупредить о новом сроке банного отдыха. Друзья втайне надеялись, что «предприятие» сорвётся. Отменится из-за прорвы сложностей. Но вышло иначе.

К назначенному часу собрались у Буза. Мавр виновато повизгивал в будке. Пёс привык к участившимся визитам. Его нюх древнего старца кое-как справлялся с необязательной задачей.

Хнифас и Акель, словно сговорившись, выложили орехи и сладости. Анвар поставил на стол бутылку «Rеmy Martin». Коньяк пятилетней выдержки час назад подарили родственники астматика из соседнего мошава, небольшого кооперативного поселения. Мари подоспел как раз вовремя. Хозяин, малокровный страдалец, непроизвольно роняя слёзы, задыхался. Исходил кашлем. Таким натужным, будто собирался выблевать внутренности. Анвару удалось виртуозно снять приступ. Домашние вздохнули с облегчением. Супруга пациента, такая же тщедушная, как и муж, растроганно бормотала слова благодарности.

Когда расселись в гостиной, и Буз принёс из кухни поднос с чашками, Мари озабоченно развёл руками. Как будто случилось то, чего не могло быть.

— Дождались, — улыбнувшись, выдавил он, — Абу Кишек объявился… Ну, есть у нас пять дней на сборы.

Вялый тон прибавлял сомнения, рад ли Анвар известию. Нарушить молчание никто не решался. Оно и впрямь становилось уродливым. Акель очнулся первым.

— Может, свернёмся… И делу конец? — спросил он, безнадёжно заглянув в глаза Бузу. И нащупывая поддержку остальных. Асад отнёс вопрос лишь к себе. Расщедрился тремя.

— Халаби, ты спятил? Быть в шаге от удачи! От настоящего дела… Душа в пятки спряталась? Чего ты боишься?

Для Акеля это прозвучало пощёчиной. Но он устоял. Погасил вспышку бешенства.

— Да, я боюсь. За семью. За сына. За жену. За своё доброе имя. Даже за тебя, муахиддин… Предательства тоже боюсь. Своего и чужого.

— Так прими совет — стань перед иудеями на колени. Поцелуй их зад. Подари им свою землю, — изощрялся Буз, брызжа слюной и нелепо жестикулируя, — пусть тела предков перевернутся в гробу… Жену спровадь на заработки… Сына пусти рабом по миру… И дрожи дальше!

Халаби побелел. Кулаки сжались. Снова сдержал себя. В душе копошилось смущение. Не такой уж тупица этот Асад!

Ситуацию разрядил Анвар.

— А ты, Монир, что скажешь? — спросил он Хнифаса. Тот сжался в комок. Мешки под глазами набрякли сливами.

— Ума не приложу. У меня просто беда. Сыновьям надо дома строить. Где деньги взять? Кусок земли — всё, что есть. И ту хотят отобрать.

Он выругался. Анвар резко повернулся к Акелю.

— Гляди, брат! Предательство, говоришь? Разве тебя не предали? Разве не бросили на произвол, как кость на зубы собакам? Разве не пустили нас по миру! Четыре семьи! За что? За какие грехи? Где искать защиты?

Опровергать Мари было впустую. Некому и нечем.

— Ладно, — сказал Анвар, — пять дней ещё прожить надо. Будем готовиться. А дальше — посмотрим. Дать задний ход в любой момент успеем.

Он вскрыл «Rеmy Martin». Нацедил в чашки. Воздух наполнился ароматом.

— Пусть нам повезёт.

Они выпили. Анвар тщательно впечатал пробку в горлышко бутылки.

— Теперь конкретно, — сказал он, — Детали уточню за день до начала. Буз, маршрут у тебя на мобильнике. Завтра проедь в оба направления. Первое, Хорфеш — Нагария займёт минут сорок до моря. Ориентир — утёс. Ты знаешь где. Там в назначенный час подберём пассажира. Повезём в моей «скорой». Второй этап Нагария — Тель-Авив. Этот перегон возьмёт часа два. Присмотрись, сфотографируй ключевые детали. Неожиданности, если встретишь.

— Не слишком ли плотная задача? Ладно… Как с бензином? — спросил Буз, — у меня полбака осталось. И финансовый кризис.

— Не время считаться. Забежишь поутру ко мне, сольём из канистр. Денег тоже подброшу, — ответил Анвар и продолжил, — «пожарка» за тобой, Хнифас. В полном снаряжении, как на пожар. Акель, ты запасись тремя комплектами военной формы. Разными по размеру. Отдашь мне. Мой вклад — «скорая помощь».

Стало неудержимо странно. К изгнанному обидой чувству вины присоединилось ощущение напрасности, или даже потерянности. Разговор распадался. Долго сидеть не стали. Молча посмаковали кофе и разошлись.

Светало, когда Асад заехал к Анвару. Пополнили бак.

— Не облажайся, Буз… Удачи, — отдал Мари деньги.

— Пусть только явится. Я своего не упущу.

Выехав из Хорфеша на трассу, Буз прибавил скорости. Двигатель «Тойоты» зароптал и взвыл. Дорога была знакомой. Сотни раз приходилось ездить в Нагарию по делам. Или к морю искупаться. Полюбоваться чуть прикрытой наготой пляжниц. Буз с юности знал здесь окрестности. Отогнал машину к безлюдному месту. В стороне от ухоженной зоны. На старый, весь в трещинах, бетон. Рядом в морскую гладь опускался кряж. Каменным хребтом попирая берег. Словно обессиленный мастодонт, скитаясь в пустыне, подполз напиться. Буз побродил на заброшенном пятачке. Волны ласкали узкую полосу, гладкую, будто утрамбованную стопудовым катком. За ней, словно окаменевшая топь, теснились плоские дюны. Присыпанный песком мусор. Буз смочил ступни до щиколоток и вернулся к машине. Без натуги приступил ко второму этапу. По дороге время от времени переключая радио с известий на музыку. Фотографируя ориентиры. Дорога до Тель-Авива сложилась почти в два часа. На случайной заправке доверху загрузил бак. Можно было отправляться обратно. Время катилось мимо, но на обратный путь его хватало, и Буз поплёлся в кафе «Yellow» напротив. Обилие жёлтых тонов под гигантским эвкалиптом отвлекало внимание. Из-за поворота, пискнув тормозами, вынырнул чёрный джип, сверкая под солнцем лакированными плоскостями. Остановился, едва не задев. Буз от неожиданности отпрянул. В окне торчала хамовитая физиономия охранника из ресторана Калабуни. Вся в шрамах.

— Как ты испугался, друз, — рассмеялся тот издевательски, — не переживай, раздавлю быстро, пикнуть не успеешь. Пальцы его, разукрашенные наколками, лежали на руле.

Асад вскипел, потянуло ответить так, чтобы наглец араб прикусил язык. Ступил на шаг к машине. Охранник осклабился. Попытался дотянуться, чтобы потрепать за подбородок Буза, но тот перехватив руку, с нажимом опустил вниз. Оба посмотрели друг другу в глаза. С заднего сидения выглянули ещё двое.

— Ладно, замнём… всё же хочу понять, как ты обо мне думаешь, — спросил охранник, — во имя Аллаха… я хороший человек, или плохой? Это важно.

Буз напрягся.

— Как знаешь, — ответил он, — пожалуй, у тебя, есть шанс, что хороший.

— Нет, друз, для тебя я плохой человек… Наихудший из всех друзей Музаффара — многозначительно возразил охранник и резко пустил джип вперёд.

Буз устроился за крайним столиком и, пожиная гамбургер с кофе, пытался раскусить намёк задиристого араба. Но ничего путного не придумал. В Хорфеш решил возвращаться другой дорогой. Чтобы выгадать пару десятков минут. И порадовать Анвара находчивостью. Исподволь гнал «Тойоту» на большой скорости. У въезда в Далия-Кармель немного притормозил под огромным щитом. Успел прочесть об исчезнувшем солдате-друзе. Родные обещали полмиллиона за любую информацию об исчезнувшем сыне-солдате. Вскоре показался Хорфеш. Возвращение из Тель-Авива заняло менее двух часов.

Четыре дня спустя Анвар снова собрал компанию. Последние напутствия звучали возбуждённо, как зачастую бывает в ожидании опасности. На столе появились чашки и початый «Rеmy Martin».

— Коньяк честно хорош, — заметил Анвар, — друзья мои, Буз отлично справился. Благодаря ему завтра будет проще. Зато сделаем свою работу и… и всё… Фонд в наших руках… Представьте себе картинку. Ради этого стоит постараться. Абу Кишек обещал, что нас подстрахуют. Как твои дела, Акель?

— Порядок. Три комплекта шмоток в багажнике «Опеля». Не забыть перебросить к себе.

— О-кей. Хнифас? Как твоя машина? Есть разрешение выехать из части?

— Барахлит топливный насос. Получил «добро» на ремонт. Из гаража подамся заранее. Короче, с пожаром справлюсь, — ответил Монир.

Мари оглядел всех. Собирательная пауза перешла в последние наказы.

— Итак, муахиддун, слушаем и запоминаем. Общий сбор к тринадцати часам. Каждый добирается самостоятельно. На выезде из Нагарии строимся в колонну. Впереди «Опель», Акель — водитель, Буз — за штурмана. Затем моя «скорая». В хвосте «пожарная» Хнифаса. Дистанция между машинами шестьдесят метров. Это неизменный порядок до Тель-Авива. Пассажира примем на борт в четырнадцать часов, к шестнадцати доставим на улицу Дизенгоф. Возвращаемся порознь. Время рассчитано с запасом. Теперь — по домам. Всем надо выспаться. Удачи нам, братья…

К тринадцати часам пополудни выстроились и стали на трассу. Бузу не составило труда вывести колонну к безлюдному пляжу. Оставалось пятнадцать минут до контрольного времени. Нещадно палило солнце. Кондиционеры в кабинах захлёбывались.

Минуты едва таяли. Нервы успели натянуться в струну, когда, обогнув утёс, в берег уткнулся небольшой катер. Из него выпрыгнул неуклюжий человек в комбинезоне автомеханика и осмотрелся. Друзы подбежали к нему. Он, не размениваясь на приветствия, прогундосил:

— Красные верблюды идут на юг.

— Проводник знает дорогу к пресному озеру, — правильно замкнул пароль Анвар, — нас просили помочь шейху.

Мужчина в комбинезоне, напоминал шейха, как тушканчик мерина. Диссонанс бросался в глаза. Коротыш имел ничтожную в сравнении с телом голову. Анвар, как медик, подумал, не страдает ли шейх микроцефалией. При таком заболевании человеком назваться-то сложно.

— Конспирация, — поморщился гость, огладив ладонью щёки, — пришлось бороду сбрить. Для дела не жалко.

— Приветствую тебя, почтенный хадж[21] — опомнился Анвар, сделав над собой усилие, — нам нельзя терять время.

И указал на свою «скорую». В салоне передал гостю три комплекта формы.

— Переоденься, пожалуйста, достопочтимый шейх во что понравится и ложись. Так надо. Сам знаешь — для чего.

Безбородый выбрал форму. Натянул на комбинезон. Мари не стал обращать внимания. Может быть, в его робу для сохранности вшит пакет. Который терять нельзя.

Колонна тронулась в прежнем порядке. В «Опеле» Акель и Буз. За ним «скорая» с Анваром в белом халате и «пострадавшим солдатом». Движение за рулём пожарной машины замыкал Хнифас. Кондиционер в кабине барахлил. И Монир в снаряжении пожарника мучительно обливался потом.

Тель-Авивская автострада легла под колёса. Анвар в полной мере осознал, что означает обещание Абу Кишека «подстраховать». Четыре аварии встретились по пути. Одна из машин пылала. Вокруг суетились люди. По трассе мчались, включив сирены, спарки «скорая-пожарная». Зато исчезли полицейские кордоны. Им было не до проверок.

— Я выйду на улице Аленби, — услышал Анвар по громкой связи. Ответил сразу:

— Тебя просили доставить на Дизенгоф.

— Обстоятельства изменились. Теперь меня ожидают на Аленби.

— Как скажешь, шейх.

Анвар позвонил Акелю, попросив скорректировать маршрут. И тут же изменил курс на навигаторе.

Когда, наконец, миновали гулкие предместья города, Анвар снова наклонился к микрофону:

— Приехали, шейх. Мы на Аленби. Есть адрес?

— Не надо. Я выйду сейчас. Да благословит Аллах всех муахиддун… Замолвлю перед Ним словечко за вас… Скоро путь моих молитв к Аллаху, сократится безмерно…

Ливанец выбрался из машины, ступил на тротуар и уже оттуда, обернувшись, неожиданно весело подмигнул.

Друзы смотрели вслед его нескладной фигуре в форме подразделения «Голани». Пока он не затерялся среди людей на автобусной остановке. Анвар скомандовал отбой и дал газу.

По плану каждый возвращался своим маршрутом. Во-первых, следовало вернуть служебные машины, во-вторых, ради пресловутой конспирации.

Оставив позади город, Анвар успокоился и с четверть часа слушал любимый диск. На этот раз песни Луай Али раздражали. Он надавил кнопку поисковика. Шла передача о законопроекте, поданном в парламент к первому чтению. Предлагалось упорядочить отношения между супругами в гомосексуальных парах. Анвар сплюнул и принялся искать подходящий канал. Надежды не было. На израильском радио найти что-либо оптимистичное — несбыточная мечта. Складывалось стойкое ощущение, что по чьей-то злой воле из эфира удаляли всё, что могло улучшить настроение.

После долгих усилий удалось отыскать токшоу с нейтральной тематикой. Учителя в прямом эфире обсуждали с чиновниками министерства образования, начнётся ли учебный год первого сентября. В последние годы добрую традицию нарушали забастовки. Аргументы учителей были просты. Нехватка охранников в школах, отсутствие подобающего ремонта, обидные заработные платы. Возражения выстраивались, как всегда, в заезженных рамках — скудости бюджета. Страсти накалялись. Анвар даже посочувствовал учителям. Но передача внезапно оборвалась. Наступила длинная тишина. Мари не успел дотянуться к панели, как прозвучал голос диктора, полный горечи.

— Внимание! Экстренное сообщение. Сегодня в шестнадцать часов и девять минут прогремел взрыв в Тель-Авиве. Улица Аленби, угол Ехуда Алеви. Взорван рейсовый автобус, следовавший по маршруту номер двадцать четыре. На месте происшествия работает полиция. Район взрыва оцеплен силами безопасности, просьба водителям всех видов транспорта выбирать альтернативные пути движения. Пресс-секретарь полиции тель-авивского округа Ярон Бардуго сообщает, что следствие склоняется к версии теракта. Свидетели сообщают, что на месте взрыва десятки убитых и раненых. Службы спасения приступили к эвакуации.

Анвар дрожащими пальцами выключил радио. Улица, названная в репортаже, именно та, где он высадил шейха. Сомнений быть не могло. Проклятье! Шейх — мерзкий террорист?

— Анвар, скорее! Включи новости! — голос Хнифаса сорвался на крик. Разодрал пелену покоя.

— Знаю! Избавься от машины, и срочно к Бузу! Мне больше не звони! Вообще, никому не звони!

Анвар набрал номер Буза. Когда тот, наконец, ответил, вместе с его голосом раздались скачущие звуки.

— Буз! Выруби чёртову музыку! Ты слышишь меня, или нет? — заорал он не своим голосом.

— Слышим тебя, Анвар, — ответил вместо Буза Акель. Видно, Буз поставил мобильник на громкую связь.

— Как будто ты рядом, — присоединился голос Буза.

— Заткнитесь оба… Слушайте внимательно!

— Да, брат, — раздались встревоженные голоса.

— Всё объясню потом… Сейчас просто, никуда не заезжая, не нарушая правил, быстро к Бузу.

— Мы туда и собирались.

— Сделайте молча. Без слов. Никуда не звоните!

— Ладно, Анвар. Выполняем, — ответил Буз, — я отключаюсь…

Анвар вернул рабочую машину, на удивление, без заминок и вопросов дежурного по станции. Несмотря на это, в дом Буза он вошёл последним. Стало чуть легче. Хнифас наверняка успел рассказать о беде.

Взглянув на поникших, сломленных ужасом друзей, он и сам содрогнулся. Что же они натворили! И что теперь будет с ними? Нет, он не зря заскочил по дороге в магазин. Сейчас плевать на запреты. Другого пути прийти в себя, кроме алкоголя, нет. Наркотики, где их взять! Не хотелось даже думать.

— Братья, понимаете, что вышло? — спросил Анвар, разливая тёплый дешёвый виски в чашки. Выпил, ничего не почувствовав.

Вопрос оказался лишним. Акель вскочил. Швырнул чашку в стену и взвыл. Всех обдало брызгами. Осколками фарфора. Хнифас обнял товарища. Зашептал успокоительные слова. И почти насильно влил ему в рот «Red Label». Когда Халаби затих, Хнифас опрокинул в себя остатки. Прямиком из бутылки. Оба, как в гипнозе, откинулись в креслах и прикрыли глаза. Боль и страх ненадолго отпустили. Буз побрёл в кухню, но вернулся ни с чем. Анвар усадил его в кресло и присел сам. Остальные последовали примеру. Алкоголь смазал оголённые нервы. Оставил на них защитный слой. Но хватило ненадолго.

— Как же это? Мы все прошли армию… Сами ловили террористов… Что теперь… — запричитал Акель.

— Чёрт, — Анвар хлопнул себя по колену, — Буз, включай телевизор. Бегом! Прошло часа два… от взрыва… может, что-то прояснилось… Вдруг, ну… братья, с Божьей помощью, это совпадение… Может, ливанец чек деткам выписывает… Буз, очнись… Включи телевизор быстрее!

Оттого человек и считается «венцом» природы, что способен приспособиться к любым изменениям. Жить и работать в пустыне при пятидесятиградусной жаре. Или за полярным кругом при семидесятиградусном морозе. Но то, что люди способны к полноценной жизни, когда по дороге на работу, в школу или детский сад, рядом дышит террорист-смертник, вызывает оторопь. Кому что достанется! На выбор — падение ракеты, самоподрыв смертника, или подлый нож в спину.

В Израиле люди свыклись с войнами и терактами. Приспособились, как к природным аномалиям. В течение суток после теракта с многочисленными жертвами, любые другие новости не способны вытеснить картины хаоса и смерти.

Экран влажно смигнул, вспыхнул и сразу развеял сомнения и надежды. С него крупным планом в лицо улыбался ливанский «шейх-меценат».

— По данным полиции, теракт, в котором предварительно погибло двадцать четыре и ранено около тридцати человек, совершил Хасан Ала Ад-Дин Джума. Смертник являлся боевиком террористической организации «Хизбалла». Проживал в городе Сидон на юге Ливана, — четверо друзов застонали почти одновременно, — полиция открыто заявляет, что не имела информации о готовящемся теракте и на этом этапе не представляет, как смертник свободно передвигался, минуя полицейские кордоны. Личность террориста удалось установить после того, как на месте взрыва обнаружились его останки и обрывки документов. Место теракта оцеплено силами безопасности, работают бригады «скорой помощи» и спасатели. Пострадавшие доставлены в тель-авивские больницы, открыты «горячие линии».

На экране высветились названия больниц и номера телефонов.

— По имеющейся информации, — глаза диктора сузились, будто он вглядывался в лица, стараясь узнать, — смертник привел в действие взрывное устройство, находясь в передней части салона. Крышу автобуса сорвало, в центральной части возник пожар, который, к счастью, удалось быстро потушить.

Хнифас, выкрикивая ругательства, обрушил удар на журнальный столик.

— Ответственность за теракт, пока не приняла на себя ни одна из террористических организаций, но у полиции и ШАБАКа не возникает сомнений, что «Хизбалла» имеет прямое отношение к преступлению. По свидетельствам очевидцев, взрыв был такой силы, что опознать большинство пострадавших не представляется возможным. На данном этапе эвакуация пострадавших закончена. Раненые доставлены в различные медицинские центры для госпитализации.

На экране снова появился список больниц, количество раненных в каждой из них и телефоны «горячих линий». Теперь все телеканалы стали средоточием крови, боли и гнева:

— Среди убитых шестеро детей в возрасте от трёх недель до девяти лет… Для усиления поражающего действия взрывное устройство было начинено стальными предметами — гвоздями, скобами, болтами.

— Повсюду куски плоти, оторванные руки и ноги, — рассказал нам парамедик, первым прибывший на место теракта.

— Кабинет министров собрался на экстренное совещание…

Чередовались картины — покореженный автобус. Лужи крови на асфальте. Бурые пятна на витринах. Накладывалась звуковая дорожка — вой сирен спецмашин, мчавшихся на помощь.

— Выключи, пожалуйста, — попросил Хнифас Буза, — нет больше сил смотреть…

— Махмуд собака, — взорвался Акель, — говорят же, нельзя верить мусульманам! Никогда ни при каких обстоятельствах! Проклятый Абу-Кишек с его педерастом Музаффаром! «…Братья муахиддун… Мы вместе… Вы герои…» Догеройствовались! Анвар, что будем делать? Сдаваться?

— Ты с ума сошёл? Нас накажут, как наказали бы ливанца, останься он жив. Простая математика: двадцать четыре убитых — двадцать четыре пожизненных срока. На каждого! Ничего, абсолютно ничего не поможет! Не спасёт сотрудничество со следствием. А так… — Анвар обречённо махнул рукой, — есть хоть какой-то шанс. Вычислить нас, практически, невозможно… наверное… Если станем молчать, жить да работать, как до сегодня, никто не подумает искать пособников террориста среди друзов.

— Мы предатели, — тихо, как бы самому себе, сказал Акель, — мы предатели!

— Это они предатели, — вскочив с места и воздев кверху кулаки, прорычал Анвар, — это они довели нас до рабской жизни. Они присвоили земли наших предков… Они разрушили нашу общину…

Рычание оборвалось. Перешло на шёпот. Большой, сильный человек зарыдал, как ребёнок, прикрыв лицо ладонями.

Звонок в дверь заставил всех замереть.

— У меня в подвале оружие, — прошептал Буз.

— Ты что! Какое оружие? Иди, открывай.

— Пойди ты, — снова залепетал Буз.

— Твой дом… а… чёрт с ним, — Анвар выругался и направился к входной двери. Не дойдя к ней, просипел:

— Входи, открыто.

Подождал, не раздалось ни звука. Он сделал шаг и ещё один. За дверью никого не было. Вышел, огляделся, холодея в ожидании, что сейчас собьют с ног. Завернут руки за спину. Щёлкнут на запястьях наручники. Не было никого. Мавр ворчал в будке.

В последний момент, уже закрывая дверь, Анвар рассмотрел у порога небольшой свёрток. Явно не случайный.

Он дотронулся. Поднял и вернулся в дом.

— Буз, где ключи?

— Кто это был?

— Где ключи от двери? — повысил голос Анвар.

— В замке… В двери… Чего кричишь, — обиделся Буз, — скажи, кто приходил!

Анвар показал пакет.

— Разворачивай, — поторопил Хнифас.

Внутри обнаружились два пронумерованных диска.

— Где компьютер, Буз?

— В спальне…

Перебрались в спальню. Анвар вставил первый диск в дисковод. Высветился видеофайл. «О господи!» взмолился мысленно Анвар. Щёлкнул мышкой.

Три камеры сопровождали движение машин — «Опеля», «скорой» и «пожарной». Фиксировали маршрут. Начиная с момента, когда они съехались в колонну. Мнимый шейх побеседовал с Анваром. Одел форму. Улёгся на носилки в салоне «скорой». Дорога в Тель-Авив. Улица Аленби. Безбородая физиономия крупным планом. И лица четырёх друзов.

В кадре всплыла демоническая фигура с куфиёй на голове. С глазами, пышущими ненавистью. Жёсткий голос хлестал наотмашь: «Эти кадры сохранятся до тех пор, пока будете выполнять наши поручения. На диске номер «два» шифровальная программа, её следует использовать при последующих сеансах. Каждый день, начиная с завтрашнего, ровно с восьми часов вечера будете заходить на сайт «Таммуз» и подключаться к сексчату. Ваш ник — «Crazyboy». Наш — «Pussycat». Во время переписки диск с программой должен находиться в дисководе. Аллах велик, да восславится имя Его и имя пророка Его Мухаммеда.

Григорианский календарь делит год на двенадцать месяцев. Месяц, в среднем, на тридцать суток. В сутках двадцать четыре часа. Час дробится на шестьдесят минут. В каждой минуте по шестьдесят секунд. Банальность, но есть и другие измерения. Момент — легкокрылый фрагмент времени. Иногда секунда. Иногда — человеческая жизнь. Миг — вензель прошлого и гонг будущего. Вряд ли кто-то решится возразить. Или перепутать мгновение с вечностью. Неважно, сколько времени поместится между оборванной жизнью и началом отсчёта, когда можно было предотвратить смерть.

Начало казалось безукоризненным.

— Докладывай, — приказал начальник отдела Куперман. Седой флегматичный сбитень лет за шестьдесят. Залысины добавляли ему схожести с Бен Гурионом. Как и основатель государства в общении Орен был суетлив. То триумфально порывист, то кропотлив до самозабвения. Открытое дело требовало проникновения. Он посмотрел на монитор.

— Господин…

— Я не просил лебезить. Я просил докладывать.

— О^,кей. Наш агент Аладдин, официант у Калабуни, сообщил о состоявшейся вчера встрече шейха Музаффара с четырьмя друзами.

— Друзами? — приподнял бровь Куперман. Это слово его насторожило. В далёком 1979 году он, тогда молодой оперативник, участвовал в поимке Самира Кунтара. Ливанского друза, террориста, переплывшего с тремя сообщниками на моторной лодке из Ливана в Израиль. На заброшенный пляж в районе Нагарии. Головорезы зверски расправились с жильцами одного из домов. Кунтар собственноручно размозжил голову четырёхлетнему ребёнку прикладом автомата. В последующие годы Куперману раз за разом снилась несчастная девочка.

Не то, чтобы израильские друзы вовсе не попадали в поле зрения ШАБАК — Службы внутренней безопасности и контрразведки. Это случалось, но очень редко. Оперативная работа внутри страны делилась на три категории — операции против иностранцев, контроль за «палестинскими» арабами и проверка граждан Израиля. Инциденты с друзами, в основном, были связаны с уголовными делами. Контрабандой наркотиков через границу или продажей оружия криминальным кланам. В сводках по безопасности преступления с участием друзов можно было сосчитать на пальцах.

— Продолжай, Бенци, — тихо попросил Орен, оторвавшись от экрана.

Бенцион, копия Хамдана Аль Мактума, наследного принца Эмиратов, выглядел антиподом начальника. Обстоятельный и скупой на эмоции, он недавно влился в «Департамент по делам арабов». Ранее курировал сеть осведомителей зоны «А» на западном берегу Иордана. Эта территория находилась под контролем «Палестинской» Автономии. Он не раз рисковал жизнью. Человек толпы — называли его ремесло. Собиратель слухов.

В начале девяностых годов в израильской пограничной жандармерии создали секретное подразделение ЯМАС. Если перевести буквально — «взвод мнимых арабов». Состояла эта боевая единица из полицейских-добровольцев. Бенциона Гура пригласили туда одним из первых.

Земля к западу от Иордана, оказалась одним из опорных очагов террора. Гнездом неконтролируемых уголовных структур. Именно эти особенности обусловили создание нового подразделения. Оно выполняло рутинные задачи. Сбор информации о криминальных элементах, а также помощь армии и ШАБАК в аресте преступников. В спокойное время бойцы ЯМАС слонялись по территориям. Сливались с местными жителями. Прислушивались к разговорам на улице, в лавках и кофейнях. Невзначай вступали в беседы. Но, получив приказ, втягивались в боевые действия.

Аналитический ум, владение родовым арабским языком, способность к мгновенным решениям и уникальная физическая подготовка делали Гура незаменимым бойцом на поле брани. В кабинетной тиши требовались иные качества. Эрудиция и усидчивость.

— О том, что обсуждалось на встрече в ресторане Калабуни, достоверно не известно.

— В таком случае, почему Аладдин решил, что встреча заинтересует нас больше, чем полицию? Кто поручится, что разговор шёл не о контрабанде наркотиков.

— Ручаюсь. И вот по каким причинам. Первая — ни один из четырёх друзов не имеет уголовного прошлого. Вторая — встреча произошла в необычном ресторане. В зале, куда нет допуска даже Аладдину. Третья — вся четвёрка участвовала в беспорядках, вызванных отторжением земельных участков под строительство автострады. И четвёртая, наиболее существенная. С каких пор шейх стал встречаться с заурядными личностями? Кроме того, моё мнение подтвердилось выводами аналитического отдела. Они тоже считают, что речь идёт о благословении. О старте какой-то операции.

— Логично. Ты подготовил биографии?

— Позволь, — подсел к компьютеру Бенцион, — открой «Друзское дело».

Урбанистический пейзаж Тель-Авива на панорамном экране сменили рабочие директории. Орен открыл файл и принялся перелистывать страницы текста с фотографиями.

— Акель Халаби. Тридцать два года. Родился в деревне Хорфеш, в семье кадрового военного. Окончил школу. Призвался в армию в боевые части. Отмечался командирами, как дисциплинированный солдат. Участник второй Ливанской войны. Не привлекался. Не замечен. Не употребляет наркотики и алкоголь. Женат на женщине из рода Аджам. Воспитывает сына. Вернулся на сверхсрочную службу в армию в звании прапорщика.

— Хнифас Монир. Тридцать пять лет. Школа. Армия. Семья. Воспитывает трёх сыновей. Служит в пожарной части Нагарии. Кругом отличные характеристики.

— Буз Асад. Двадцать четыре года. Его отец известный религиозный деятель, влиятельный человек в общине. Школа. Армия. Не женат. Перед свадьбой уличён в измене невесте. Вмешательство отца предотвратило изгнание из деревни. Практически находится в полной общественной изоляции. Нет, нет и нет.

— Анвар Мари. Двадцать восемь лет. Школа. Армия. Женат. Ребёнок. Характеризуется, как волевой человек. По натуре лидер. Военная специальность — медбрат. После службы окончил высшие курсы парамедиков при Хайфском Технионе. В настоящее время работает в службе скорой помощи. Нет, нет и нет.

— Да, ты прав, Бенци. Всё выглядит пристойно. Но что могло объединить таких разных по возрасту мужчин?

— Всё просто. Именно потеря участков земли при постройке дороги.

— И ещё. Более чем странно — что могло заинтересовать Музаффара в друзской деревне? Их религия с исламом — давние враги. Даже в Сирии, несмотря на якобы хорошее отношение властей, друзы презираемы у мусульман. Там их восемьсот тысяч. Правительство не заинтересовано в конфронтации. По шариату в Сирии друзы считаются мусульманами. Ты ведь помнишь, что писалось в графе «национальность» у израильских друзов?

— Ответ заложен в вопросе… Друз… Что же ещё?

— Нет, капитан. Араб! Это уже Израиль после шестьдесят первого года наделил их суверенным национальным статусом. Они участвовали в войне за независимость вместе с нами. Против всех арабских государств, выступивших воедино. Бенци, если хочешь продолжить работу в отделе, курирующем национальные меньшинства, ты обязан знать подробности. Когда я принимал должность у предыдущего человека, он дружески подсказал житейскую мудрость. Для того, чтобы понять народ, нужно поинтересоваться его шутками. И шутками о нём. Он также рассказал мне байку о друзах, причем с предысторией. Большинство израильских друзов работает в различных службах безопасности. Интересно, что лишь некоторые из них отмечают мусульманский праздник Куйран-Байрам. Как мыслишь, почему некоторые, но не все?

— Даже не представляю, Орен.

— Просто-напросто, его празднуют те, кто служит в государственном секторе. Наши праздники и мусульманские конституционно равны. И есть верная возможность получить дополнительный выходной.

Бенцион улыбнулся.

— Друзы мне напоминают наших предков в изгнании, — пустился в философию Орен, словно речь не шла о высокой вероятности теракта, — они лояльны государству, добросовестны в работе, стараются не выделяться и сохранить свою религию… Но, как говорится, всегда есть одно «но». Это их принцип такийя. Сокрытие ради безопасности. Лично я с предубеждением и осторожностью отношусь к народу, способному в течение многих сотен лет скрывать постулаты своей религии. Теологи считали друзов чем-то вроде тайного сообщества. Восточным союзом. По такому образцу крестоносцы создавали свои ордены. Вспомни тамплиеров. Братство Розы и Креста. Даже масонские общества. Друзы, Бенци, прирождённые контрразведчики и готовые агенты. Молитва у них не является обязательной. Пост с лёгкостью заменяют периодами молчания. Обязательный налог в пользу бедных не регламентирован. Подаётся и воспринимается как взаимопомощь. Получается, мы о них не знаем ничего. Они о нас — практически всё. ШАБАК, МОСАД, высший генералитет в армии, самые сокровенные государственные тайны открыты для друзов. Но ещё ни один наш агент не смог проникнуть в их охраняемые «крипты посвящения». Печатных священных книг у друзов нет. Переписывают источники вручную. Заглядывать в них дозволено лишь «посвящённым».

— Не могу с тобой однозначно согласиться, — Бенциона покоробил покровительственный тон начальника, и на этот раз он решил закусить удила, — с религиозной точки зрения они друзы. Касаемо национального происхождения арабы. Но однозначно причисляют себя к израильскому обществу. На протяжении сотен лет они, как и евреи, страдали от преследований со стороны тех государств, где находили приют. Зато в Израиле между нашими народами родилось взаимодоверие. Друзы в первую очередь чувствуют себя израильтянами и лишь потом — арабами.

— Всё. К делу, — неожиданно оборвал его Орен.

Куперман славился неожиданными сменами настроения. Но никто, даже штатные психологи, не могли точно определить, искренние у него эмоции, или они мастерская игра актёра.

— Что ещё нам известно?

— Больше ничего, — развёл руками Бенцион.

— Что Версаль?

— Молчит.

— Мнение Лии, нашей богини возмездия?

— Ничего существенного.

— Ну что ж, продолжайте наблюдение. Приказываю включить «Друзское дело» в приоритетное направление. Аладдин вознаграждается более чем щедро. Поэтому должен быть вхож в любые места, где происходят встречи Музаффара. Так ему и передай. Намекни, но аккуратно, что таких Аладдинов у нас пруд пруди. Ему придётся крепко постараться, чтобы не потерять моё расположение. Этого будет достаточно. Он поймёт. Ещё — пусть Версаль разработает схемы общественных связей «друзской четвёрки». Всё, Бенци, свободен.

Начальник «Департамента по делам арабов» задумался. Пост он занимал уже более трёх лет, и ни разу ему не пришлось сталкиваться с друзской общиной. С арабами мусульманами — постоянно. Бедуинами — часто. С арабами христианами изредка. Черкесами — было раз, или два. С друзами никогда. Лояльность государству они доказывали не только на словах. Беспрекословно следовать законам страны, в которой живут, для друзов не пустой лозунг. Вред государству для них тождественен нарушению постулатов веры. Теперь предстояло выяснить, что повернулось неправильно. Чем могли заинтересовать Музаффара четверо простых парней можно лишь предполагать. Противоположный интерес не просматривался. Даже учитывая факт экспроприации земельных участков. Разногласия друзов с государством решают шейхи. Их слово не оспаривается. Музаффар пообещал вернуть земли? Посочувствовал? Пожалел? Смешно! Вроде, в друзской общине с жалостью никогда не существовало проблем. Есть светская и духовная элита, это её прерогатива. Община испокон веков закрыта от внешнего мира и управляется старейшинами. Впервые, что ли, происходит передел земель? Ладно, Бенцион опытный работник, да и Версаль будет на подхвате… Более всего Купермана угнетал тот факт, что не прослеживалась цепочка интересов. Существовал лишь конечный результат — встреча Музаффара с четырьмя друзами. Но мотив отсутствовал.

Орен был тёртым разведчиком и опытным службистом, поэтому решил подстраховаться — доложить о событиях начальству. Лишь подстраховаться. Не переложить, как говорят, с больной головы на здоровую. В деле всегда выигрывает команда. Не одиночка-супергерой. От ГДС, Генерального директора службы, Орен вышел задумчивым, но с гипотетической подоплёкой — месть. Кто, как не шейх Музаффар, умеет виртуозно поддержать робкие лепестки недовольства. Не дать им зачахнуть. Подлить масло в огонь. Разжечь так, что затушить невозможно. И стремглав спрятаться в тень.

Прошло несколько дней, напряжённых и невесёлых. Не было ни побед, ни поражений. Лишь усталость заявляла о себе в полный голос. Орен понимал, что в долгожданный отпуск не сбежать. Даже намекнуть Главному невозможно. Да и предчувствия не отпускали. С тем и добрался он поздним вечером домой. Эфи, жена, собрала ужин. Есть не хотелось, и Орен, поковыряв вилкой шницель, отправился в ванную. Ночью его разбудил звонок. Это был не будильник. У Орена всегда получалось сразу очнуться от сна. Это было его субъективное свойство. Которое не вырастишь благодаря сверхупорным тренировкам. Оно даётся с рождением.

— Слушаю, — ответил он. Успев взглянуть на часы. Старинные, дедовские. Шёл третий час ночи. Жена проворчала недовольно. Перевернулась на другой бок. Не проснулась, привыкла.

— Командир, есть первичная корреляция по друзскому делу.

— Что же ты тянешь… — возмутился Орен, словно телефонный звонок не разбудил его секунду назад.

— Только что в ежедневной криминальной сводке полиции засветился один из четырёх друзов. Буз Асад. Он арестован. Его спрятали в «Кишон». КПЗ северного округа.

— Ещё расскажи, что солнце поднимается на востоке. Почему арестован Буз Асад?

— За поджог сотовой антенны в деревне. Оказал сопротивление полиции при задержании.

— Еду, — коротко бросил Куперман и отключился, — оперативные схемы в его голове уже сплетались в прочную сеть с мелкими ячейками. Легко застрять, но выпутаться — лишние хлопоты.

По дороге Орен сделал два телефонных звонка. Когда через полтора часа он вошёл в кабинет, все были в сборе. Первый звонок предназначался личному секретарю. Приказал экстренно созвать руководителей служб. Второй — жене. Решил всё-таки разбудить. Чтобы не беспокоиться позже. Эфи, как истинная жена бойца невидимого фронта, стоически перенесла известие. Рядовой случай — мужа вызвали на службу. Тщательно спланированный отпуск — псу под хвост.

В кабинете Куперман в который раз просмотрел файлы «Друзское дело». Не заметив вкуса, проглотил два крепчайших Эспрессо. И только теперь попросил секретаря пригласить всех в кабинет. То, что секретарь был мужчиной, не имело отношения ни к ревнивой жене, ни к анекдотам на тему «босс-секретарша». Наурай был профессионалом. Ему можно было доверять, как себе. Решающий довод при подборе «секретарши» в офис ШАБАК.

В кабинет вошли четверо: начальник оперативного отдела Гур, старший аналитик Маор, координатор взаимодействия Версаль и ведущий специалист по вербовке Коэн.

Орен жестом пригласил всех сесть. И не дождавшись, обратился к Бенциону:

— Докладывай, Бенци.

— Вчера утром в деревне Хорфеш произошла стихийная демонстрация. Сельчане протестовали против установки сотовой антенны компанией «Селком». Из полицейского отчёта следует, что друз по имени Буз Асад, фигурант «Друзского дела», совершил поджог антенны, облив её горючей смесью. Оказал активное сопротивление наряду полиции. Ударил патрульного. Полицейскому потребовалась медицинская помощь. Вследствие изложенных действий Асад арестован. Доставлен в полицейское отделение Нагарии, под чьей юрисдикцией находится деревня Хорфеш. Следователем по его делу назначен лейтенант Иешуа Мизрахи. После допроса подследственный доставлен в окружной КПЗ «Кишон».

Орен с удовольствием подумал о профессионализме своей команды. Каждый вносил пометки в электронный планшет.

— Бенцион, все ознакомлены с сутью?

— Да, командир.

— Мнения. Бенци, ты первый.

— Совокупно. Поджог. Оказание сопротивления полиции. Нанесение увечий… Можно напугать Буза перспективой тюремного заключения. Заставить рассказать о встрече с шейхом Музаффаром. Конечно, в обмен на наши гарантии не привлекать к уголовной ответственности.

— Маор?

— Риск. Любой адвокат объяснит задержанному, что ему грозит пустячный штраф. Буз только посмеётся. В сложившейся ситуации может сработать «подсадная утка» в камере. Но может и нет, не настаиваю.

— Версаль?

— Мне понадобится несколько минут, после чего я выскажу своё мнение, — поднял голову от ноутбука координатор.

— Ицхак?

— Если будет принято решение продолжить работу с «клиентом» по моему профилю, я готов. Обстоятельства банальные. Схемы на подобные ситуации давно разработаны. Необходимо лишь подобрать оптимальную, с учётом специфики друзского сектора. Поправка не существенная. Через час я смогу приступить к работе.

— Ждём Версаля, — подвёл итог руководитель отдела и разрешил, — курите.

Нескольких минут координатора хватило Орену на одну сигарету. Когда он сделал последнюю затяжку, Версаль оторвал взгляд от экрана компьютера.

— Бенци просил поставить в разработку «общественные связи» четырёх друзов из деревни Хорфеш. Вот, что завязывается… Мансур Букия, полицейский, одноклассник Буза Асада. В приятельских отношениях с ним не состоит. Возможная причина — естественная изоляция последнего. Служит в КПЗ «Кишон». Сюда же в связи с территориальной юрисдикцией попал после допроса Буз Асад. Что скажешь, командир, о многоходовой операции, при которой Мансур Букия внедряется в интересующую нас четвёрку.

— Подробней.

— Ставим Мансура под «пресс Ицхака» и вербуем.

— Мансура, не Буза? Ты не оговорился?

— Именно Мансура. Организуем ему встречу с Бузом. Мансур предстанет ярым ненавистником государства. Они сходятся, как на базе старого знакомства, так и на вспыхнувшей у обоих неприязни к Израилю.

— Сомнительно, — Орен принялся расхаживать по кабинету. Подчинённым пришлось то и дело выворачивать головы, — возможно, следует просто договориться с прапорщиком Мансуром Букия… Или приказать ему по служебной линии.

— Если не сломать его предварительно, то друзская «взаимовыручка» перевесит любой приказ или мягкую вербовку.

— Почему именно Букия? В «общественных» связях нет больше никого, кто пересекался бы с Бузом так, как того требуют наши интересы?

— Есть, но именно на Мансура припасён отличный выход. Через одного из его приятелей. Считаю, что операция получится элегантной.

— Бенци, появилась ли новая информация по встрече с Музаффаром?

— Ничего конкретного.

— Возражения по плану, предложенному Версалем?

Молчание команды красноречиво возвестило о том, что план принят.

— Ответственным за общую разработку назначаю Бенциона. Окончательный вариант в течение часа должен быть у меня на столе.

Сотрудники отдела встали, но хозяин кабинета неожиданно остановил их.

— И последнее, — сказал он нейтральным тоном. Как будто речь шла о пустяковом эпизоде в плане, — есть информация от коллег из Моссада. Их агенты сообщили из Ливана, что куратору Хизбаллы переданы имена четырёх друзов. Наших друзов. За работу, господа, за работу.

Сколько времени может понадобиться человеку, пусть пребывающему в интенсивном мыслительном процессе, чтобы выпить три чашки крепчайшего кофе и выкурить подряд четыре сигареты? Именно столько понадобилось профессионалам из «Департамента по делам арабов», чтобы на столе начальника появился пусть не окончательный вариант замысла, но, во всяком случае, хорошо проработанные действия в заданном направлении.

Конец первой ниточки, дёрнутой кукловодом по имени Бенцион, отозвался в небольшой друзской деревне на севере страны. Голосом молодой симпатичной женщины: «Абу-Рабия, дорогой, сделала всё, как ты просил. Орехи и сладости взяла у Валида… Даже ужин успела сготовить».

— Замечательно, родная, что ты вовремя побеспокоилась. Камиль, как и я, тоже соскучился за нами. Неплохо бы повидать Тафиду и Майсу. Тебе, думаю, было бы интересно пошептаться с ними.

— Верно. Можешь звать ребят хоть сейчас. Кстати, Валид хвастал, что завёз ящичек «Кюрассо». Классный ликёр. Сгоняешь?

Вторая ниточка потянулась в кабинет начальника КПЗ полковника Розена. Тот, внимательно выслушав требования кукловода, сокрушённо покачал головой и отметил в дневнике «напоминание» — завтра после обеда позвонить прапорщику Букия.

Это напоминало наливавшуюся гноем опухоль, когда в организме, ранее здоровом и крепком, интенсивно прогрессирует болезнь. Поверхностная ткань вот-вот лопнет, и наружу потечёт зловонный ихор, принося долгожданное облегчение.

Формальный брифинг Орена Купермана, главы «Департамента по делам арабов» и Бенциона Гура, начальника Оперативного отдела, неожиданно затянулся. Подписывать документы, не глядя, Куперман не собирался.

— Подпункт «прочие» не предназначен для списания ста сорока тысяч долларов, — вполне миролюбиво выговаривал он подчинённому, устроившемуся за противоположным торцом стола.

Тот часто сталкивался с тоскливо-грозными бровями начальника. И порой ему приходилось пускаться на хитрости. Предусмотреть наперёд доводы босса. Иногда сделать «ход конём». Бенцион считал, что лучшее время для утряски нюансов — в четверг после обеда. Когда человек мысленно погружён в предсубботние хлопоты. Но сегодня ни эта уловка, ни резонансная начальственной подача доводов, не сработали.

— Почему списания? Существуют расходы, которым вовсе не обязательно фигурировать в отчёте, даже внутреннем.

— Бенци, мне послышался в твоём голосе менторский тон. Я ошибаюсь?

— Несомненно, Орен.

— Так я и думал. Существуют чёткие правила оформления бюджетных расходов. И мы будем их строго выполнять. В непосредственном названии нашей организации «Общая Служба Безопасности», согласись, присутствует слово «служба». От слова служить. Мы, государственные служащие, получаем финансирование текущих расходов. Государство, планируя бюджет, использует деньги налогоплательщиков. Формирование неподотчётных сумм, даже в случаях, предусмотренных законом, хорошим не заканчивается.

— Но, раз уж есть такой подпункт «прочие расходы», значит, это кому-то нужно. Тем же налогоплательщикам!

— Безусловно, и когда ты закончишь отчёт, в этом сомнительном пункте будет прописана сумма в двадцать тысяч долларов. Ни шекелем больше.

— Орен, — налегал Бенцион с присущим ему невозмутимым выражением лица, — если следовать твоим убеждениям, то в отчёт имеет смысл поместить выдержку из доклада агента Ригси: «В сауне мне пришлось воспользоваться услугами девушки лёгкого поведения. Чтобы не выделяться среди присутствующих».

— Да… я помню этот шедевр жанра. Кстати, что ты думаешь о Мансуре? — внезапно сменив тему, спросил начальник департамента.

— Вербовка прошла успешно. Кажется, всё в порядке.

— Вот именно, кажется на первый взгляд. Ты знаешь, что я имею в виду. Можем ли мы полностью доверять Мансуру?

— На все сто процентов. Или есть сомнения в качестве вербовки, босс?

— Видишь ли, Бенци, никак не выходит из головы так называемая «адаптация». Тайное учение друзов такийя. О котором неизвестно ни учёным, ни богословам, ни шпионам.

— И что… — осторожно возразил Бенцион.

— Службе тоже ничего не известно. Несмотря на то, что бок о бок с нами трудится немало друзов.

— Тайное учение относится к духовной сфере. И никаким образом не влияет на их лояльность.

— Кто знает? Негласная доктрина адаптации помогает им скрыть подлинное мировоззрение. Дезинформация не является в их глазах чем-то предосудительным.

— Орен, разве многие государства не занимаются тем же открыто? После твоего нагоняя я старательно изучал научные труды о самобытности друзского народа. Вся, так называемая маскировка или «адаптация» существует для единственной цели — выживания общины. В Израиле, согласись, так вопрос не стоит, поэтому они никогда не станут «пятой колонной».

— Согласен. Почти. Но верно ли доверять им навскидку? С закрытыми глазами? Когда дело касается предательства своих соплеменников?

— Если они верят, что это делается на пользу общине, то да. Кроме того, неужто предатели среди евреев — исключение…

Беседа оборвалась внезапно. Взвыл сигнал общей тревоги. За спиной Купермана замигали индикаторы мнемосхемы. Он резко обернулся. Система оповещала о террористической атаке.

Всё, что должно происходить после теракта в организации, созданной для защиты государства, понеслось в «Общей Службе Безопасности» Израиля. С поправкой на то, что в этой стране чрезвычайные происшествия случаются слишком часто. Поэтому действия сотрудников оказались накатанными, если не сказать автоматическими. Сразу же ОСГ — Особые Следственные Группы — приступили к работе. Защитный механизм сработал и стал быстро набирать обороты.

В функции внешней контрразведки входит выявление заказчика теракта. Первоочередная же задача внутренней разведки — ответить главе правительства на два вопроса. Кто? И как? Первый подразумевает конкретных исполнителей. Второй — общую хронологию событий. Подготовительных и непосредственных.

Личность террориста определилась в первые же часы работы следственной бригады — по останкам смертника и уцелевшим документам. Гражданин Ливана Хасан Ала Ад-Дин Джума, двадцати восьми лет. То, что самоубийца являлся активистом террористической организации «Хизбалла», ШАБАК выявил в течение нескольких минут после обнаружения документов.

И всё.

Каким образом Хасан Ала выпал из поля зрения спецслужб? Как умудрился миновать многочисленные кордоны и добраться до места подрыва? Ответ на эти вопросы оставался загадкой.

Буз умолял друзей хоть кому-нибудь остаться с ним на ночь. Никто не согласился. Оставшись один, он выключил свет во всех комнатах. Отрешённо приник к телевизору. Бесконечно меняли друг друга кадры развороченного автобуса. Вой и проблески спецмашин — скорой помощи, спасательных служб, полиции. Телефоны экстренных информационных штабов. Свидетельства очевидцев. Имена погибших и раненных. Буза бросало то в жар, то в холод. Смутные тени невинно убитых сновали в доме. Выискивали безжалостных убийц. Неясные голоса заставляли вздрагивать. Сердце работало на частоте, когда невозможно вычленить удары. Пульс слился в непрерывный скрежет. Асад почувствовал, что сходит с ума. Мозг в поисках выхода считывал гигабайты информации. Не выдержав душевных мук, несчастный кинулся на кухню. Схватил кухонный нож. Полоснул по руке. Так наркоманы в тюрьме справлялись с ломкой. Брызнула кровь, и полегчало.

Он неумело перетянул рану полотенцем. Не снимая одежды, рухнул на кровать лицом вниз. Голоса остались. Лишь отдалились. И теперь слышались до восприятия. Это оказалось намного страшнее. Закрытые глаза не спасали от мельтешения призраков. Буз знал наверняка, что тени мёртвых затаились. Выжидают подходящий момент, чтобы наброситься. Забылся он под утро. Организм не выдержал и, защищая себя, отключил сознание.

Очнулся он с восходом, когда утренняя серость позволила просочиться первым краскам. Облегчение не наступило. Он находился на грани срыва. Если бы смог выйти из дому, то лишь в единственном направлении — в полицейский участок.

Анвар строго-настрого запретил звонить друг другу. Но одиночество оскалило пасть. Стало невыносимо страшно. Не выдержав, Буз поднял с пола мобильник. Набрал номер близкого человека. Единственного, в ком был уверен. В ком нуждался. Сонный голос не смутил. В нём заключалось спасение.

— Мансур, пожалуйста… Приезжай! Срочно! Больше не могу… Захвати что-нибудь…

— В каком смысле?

— Что-нибудь… Виски, вино, что угодно. Как брата прошу, приезжай…

— Еду! — спохватился Мансур.

Бутылка чёрного «Jonny Volker» отыскалась в лавке Валида. Непомерно дорогая, но отыскалась. Серый рассвет. Тухлая жизнь. Наверное, прав Анвар, гниёт община. Каких-то двадцать лет назад алкоголь невозможно было отыскать в деревне. Шейхи изгоняли запретный бизнес. Десять лет назад торговцы доставали бутылку из-под прилавка. Сбывали, озираясь по сторонам. Сегодня выбор спиртного занимал центральную витрину.

Буз вырвал бутылку из рук гостя. Сделал несколько затяжных глотков. Закашлялся, застонал и, откинувшись на стуле, затих. Прикрыв глаза. Мансур растерянно походил по гостиной. Не найдя ничего, что могло бы всполошить человека до умопомрачения, присел напротив.

Буз открыл глаза, встал, и тут же упал на колени:

— Поклянись мне Мансур! Поклянись всеми пророками! Поклянись женой! Сыном! Поклянись, что не расскажешь никому! Я не в состоянии держать это в себе! Мне больно, Мансур… Мне страшно брат… Моя погибель! Прошу, поклянись!

— Буз, родной, успокойся, — Мансур попытался приподнять парня, но тот отяжелел, словно врос коленями в пол, — я никому не скажу, но клясться не буду. Хочешь, говори, как есть.

Буз не слушал. В глазах его бился пламень. По щекам скользили слёзы. Руки сновали по телу, не находя покоя. Вначале сбивчиво, перескакивая с одного на другое и путая слова, но немного успокоившись, выложил Мансуру историю предательства. Рассказал подробно, начиная со встречи с шахидом до непредвиденного убийства невинных людей.

— Ты меня презираешь? — спросил он, больше всего жаждая услышать успокоительные слова прощения.

— Брат мой, единоверец, я никого не презираю. И не осуждаю… Кроме подлой змеи — шейха Музаффара!

— И его прихвостня Абу Кишека! Брат, ты не помчишься в полицию сдавать нас? — глаза Буза светились надеждой.

— Только если вы об этом попросите.

— Знаешь, что нам грозит?

— Знаю. Хорошо знаю, Буз.

— Мансур, пообещай хотя бы, что не расскажешь Анвару и остальным, что услышал это от меня. Я знаю, я тряпка, не мужчина. Из-за меня погибли десятки людей… Но рассказав даже тебе, я снова предал! Теперь своих друзей!

— Тебе нужно было выговориться. Успокойся, я никому не скажу.

Буз встал с колен и крепко обнял друга. Затем взял два стакана и плеснул в них виски. Выпили.

— Мансур, сделай одолжение… У тебя же связи в полиции. Если бы узнать… для меня, брат, в каком состоянии следствие.

— Не проблема, конечно, узнаю, — Мансур тут же ухватился за предлог покинуть дом, — вот сейчас же пойду и узнаю.

Он заставил Буза снова глотнуть виски. Уложил на кровать и укрыл пледом. Посидел немного, убедившись, что тот уснул, и вышел. Немного отъехав от дома, достал мобильник. Снова лязгала в душе цепь сомнений. Выругался грязно вслух. С одной стороны он презирал предателей соплеменников, с другой — доносчиком становился сам. Скрыть горячую информацию от Ицхака оказалось выше сил. Кто знает, что затеется дальше!

Мансур набрал номер куратора.

— У меня обвальная информация! — прокричал он в трубку, вмиг решившись, — нужно срочно встретиться… Очень срочно!

Как ни уговаривал его Ицхак, Мансур стоял на своём.

— Ни с Лии, ни с кем-либо другим, кроме тебя…

Даже самому себе он не сумел объяснить причину упрямства. Скорее всего накопленное раздражение. Он никак не мог вспомнить, откуда ему знакома эта надменная блондинка. Так или иначе, но доверить жуткую правду Лии он считал неправильным.

Ицхак всполошился. Вероятно, в голосе Мансура прозвучала зловещая тревога.

— Выезжаю. Буду поближе, перезвоню, — ответил он.

Через два с половиной часа они встретились в Нагарии, в небольшом уютном кафе «Ротшильд». В конце бульвара Гаатон, на берегу моря. Бриз охлаждал раскалённый воздух. Из кафе тоже тянуло прохладой от кондиционера. Заняли столик снаружи. Заговорили тихо, под аккомпанемент меланхолического блюза. Казалось, ничто не мешало жить. Мансур взглянул Коэну в глаза и спросил:

— Ицхак, могу высказать своё мнение?

— Тебе, Мансур, всё можно. Поверь, за такие сведения тебя ждёт правительственная награда. И заодно внеочередное звание. Теперь мы точно знаем исполнителя теракта, его пособников и место высадки.

— Но я хотел сказать о другом. Ицхак, я уверен, что парней подставили. За ними идеологии нет. Их использовали, понимаешь? Это дело рук шейха Музаффара и его подручных. Кстати, Буз проговорился об Абу Кишеке, как о прихвостне шейха. Тут прослеживается подленькая цепочка. Именно адвокат Абу Кишек вытащил Буза из тюрьмы. Ицхак, прошу тебя, вникни. Я полицейский и знаю, что грозит моим односельчанам. Ты должен верить, что друзы никогда сознательно не пойдут на теракт. Израиль — наша страна!

— Хорошо, Мансур, твоё мнение я обязательно передам наверх. И подкреплю его своим. Сейчас же тебе придётся поехать со мной. В Иерусалим для получения инструкций. Возвращаться в деревню без конкретных указаний считаю нецелесообразным. У меня нет полномочий, чтобы решить, как поступить дальше.

Мансур кивнул.

Первые двадцать минут они ехали молча, погружённые каждый в себя. Затем завели разговор, поначалу осторожный.

— Скажи мне, Мансур, ваша тайная религия… Постой, сформулирую иначе… Как вам удалось в течение стольких веков сохранять веру в тайне.

— Ответ заключён в вопросе. Я — друз, мало сведущ в своей вере. И многие другие тоже. В подробностях знают лишь «посвящённые». Но попытаюсь как-то объяснить. Наша религия содержит мистические знания. Их использование случайным человеком может привести к страшным последствиям. Не только для друзов. Говорят, что в тайных книгах названа точная дата конца света. Он начнётся походом могущественной армии Востока. Она разгромит противоборствующие между собой христианство и ислам.

— А иудаизм?

— Вы, евреи, играете уникальную роль во всемирном противостоянии. Какую… понятия не имею. Ведёт восточную армию Универсальный Разум. Ему покорятся и христиане, и мусульмане. Тогда возродится великий халиф эль-Хаким и волей своей воскресит мёртвых. Я не знаю и тысячной доли учения. Высшие знания доступны единицам. Но в лицо их никто не знает. Даже не могу представить, как они выбирают преемников. Священные книги переписываются от руки. Поэтому существуют в единичных экземплярах. Тайна, которую знают многие — не тайна. Хранение секретных знаний минимальным количеством «посвящённых». Это залог того, что тайна останется нераскрытой многие столетия. Именно так могут выжить традиции общины.

— Загадка, — задумчиво подытожил куратор, выпуская струю дыма в окно. — Ладно, замнём тему. Чувствую, она тебе неприятна. У вас ведь не принято говорить о вере с чужаками?

— О чём запрещено говорить, я и сам не скажу, но то, что хочешь спросить — спрашивай. Если смогу — поделюсь.

— Скажи лучше, что у тебя за интерес к Лии. Ну, очень заметно, — Ицхак улыбнулся, — ты женат, да и она замужем…

— Она замужем? — прервал куратора Мансур.

— Да, тебя это удивляет?

— Во-первых, мне она сказала, что холостячка. Во-вторых, сделай одолжение, подскажи, ты же в курсе. Откуда я её знаю?

— Начальство подбирает сотрудников по единым критериям. Для облегчения взаимного расположения. Возможно, поэтому каждому кажется, что был знаком с остальными раньше.

— Всерьёз?

— Вполне. Или почти. Как думаешь?

— Почти, — ответил друз.

Дальше они ехали молча.

Ситуации, когда нужно сделать правильный выбор, происходят ежедневно. Человек мечется — все варианты кажутся логичными. Определиться безошибочно порой неразрешимая задача. В таких случаях стоит прислушаться к людям, аналитикам по природе. Они смело принимают решения. Легко идут на риск. Способны повлиять на тех, кто находится рядом. «Определи свою цель» — учат они, «представь её точно, во всех подробностях. Если воссоздал чётко, начни пристально рассматривать варианты. Выбирай из возможных тот, который ведёт к цели. Остальные отбрось». Состарившийся самурай писал в своём трактате: «Если размышления длятся слишком долго, результат будет плачевным… Обладая сильным, ясным и расторопным духом, ты сможешь принять любое решение в течение семи вдохов и выдохов. Но для этого нужно быть настойчивым и готовым сокрушить всё на своем пути». Красивые слова, особенно если речь идёт о выборе зубной щётки. Сложнее, если о человеческой жизни. Неимоверно сложно, когда неправильный выбор повлечёт за собой множество невинных жертв.

В кулуарах «Общей службы безопасности» Израиля умели принимать оптимальные решения. На расширенном заседании присутствовали сведущие сотрудники. Вердикт был принят в течение часа — операция «Друзское дело» подлежит реализации.

Поскольку исполнитель теракта и его подельники стали известны, наиболее рациональной подвижкой посчитали выявление заказчиков. Если своевременно не уничтожить голову гидры, она продолжит отращивать новые щупальца. Отсюда брала начало вторая задача. Предстояло тщательно изучить ретроспективу о деятельности шейха Музаффара, включая телефонно-интернетное общение. И затем, присовокупив результаты текущего наблюдения, вычислить вероятные пути заброса агентов в Израиль. Аналитическому отделу Службы предстояли напряжённые дни. В немедленном аресте шейха Музаффара отсутствовал оперативный смысл. Шейх, как всегда, никому не давал прямых указаний. Агенту Мансуру предложили продолжить сбор информации, войдя в доверие к преступной четвёрке. Слежку за участниками группы из-за специфики места решили не устанавливать. В небольшой друзской деревне чужая машина, припаркованная более получаса у любого строения, однозначно вызовет интерес. Но постановление о прослушке телефонов и контроле интернета подлежало немедленной реализации.

Четверо друзов сгрудились у компьютера. Анвар вставил диск в приёмное окно и набрал на клавиатуре адрес сайта «Таммуз». Отыскал сексчат. Выполнил регистрацию. Вставил ник — Crazyboy. Вошёл и сразу получил сообщение от Pusiket: «Кто присутствует? Перечислите имена».

Crazyboy ответил без задержки: «Нас четверо: Анвар, Буз, Акель и Хнифас».

Pusiket: «Завтра в девятнадцать ноль-ноль в этом же чате».

Crazyboy: «Хорошо. Что нас ожидает дальше?».

Pusiket: «Выполните последнее задание, и мы забываем о существовании друг друга».

— Конец связи, — подытожил Хнифас.

— Вот что нужно сделать, — возбуждённо заговорил Буз, — Мансур… Он же бывший полицейский. Сами видели, свой парень. Попросим его пробить по своим каналам, в каком направлении идёт следствие. Если о друзах там ни слова, то и волноваться нечего.

Уже через минуту Буз пожалел о своём предложении. Выслушал от друзей, какого они мнения о его умственных наклонностях. Насупился и пересел в дальнее кресло. Довольствуясь утренним разговором с Мансуром.

Дом Буза. Второй день после теракта. Утро…

На рассвете Мансур, позвонив Бузу, предупредил, что заедет. Намекнул на счастливое известие — с трудом удалось кое-что узнать. Волноваться не стоит, но разговор не телефонный.

Отворив дверь, Асад резко втянул благовестника в дом и уставился ему в глаза.

— Вижу, не терпится узнать… Вот спешу успокоить. В полиции никаких намёков в сторону Хорфеша нет…

— Фууу, — облегчённо выдохнул Буз, — ну, спасибо, братишка, утешил. Так говоришь, следствие не подозревает об участии друзов…

— И близко этого нет… Там считают, что террорист — «законсервированный» агент. Обычная практика. Террористические организации внедряют в Израиль агентуру под видом обычных людей. Они живут, стараясь ничем не выделяться. Дожидаются своей активации. Она может случиться через годы. Или вовсе не произойти. Расконсервацию часто приурочивают к какому-нибудь важному событию. Никто заранее не может знать, когда с дружеским визитом страну посетит… ну, скажем, госсекретарь США. Вот, и пожалуйста! Всё готово для незабываемой встречи.

— Да ты что, вот так, на раз, могут ликвидировать важного человека?

— Всяко бывает. Его охраняют герметично. Но «подарок» передать можно.

— Я твой должник, дружище. Ты настоящий муахиддин.

Получив доступ к интернет-провайдеру и сотовым операторам мобильных телефонов, кибер-контролёру ШАБАК оставалось терпеливо ждать. Система автоматически отслеживала активность объектов по ключевым словам, фразам и адресам. Сразу же удалось понять, что абонент Pusiket расположен в Ливане. Сама по себе эротическая переписка одинокого мужчины в популярном чате не выглядела уникальной. Но содержание короткой беседы мгновенно разнеслось по инстанциям:

Pusiket: привет малышка, тебе скучно?

Crazyboy: немножко, хочешь меня развлечь?

Pusiket: как ты выглядишь?

Crazyboy: как твоя мечта.

Заинтересованным лицам пришлось прибегнуть к дешифровке и применить лучшие программы, чтобы получить смысловой текст.

Активности на сотовых телефонах не было.

К сеансу связи четвёрка вновь собралась у Буза. Без взаимных приветствий, вопросов о здоровье, семье. Даже без неизменного кофе. Молча вошли в чат.

Pusiket не заставил себя ждать: «Завтра в девятнадцать тридцать всем четверым быть на месте прежней высадки в десятиместном микроавтобусе. Форма одежды — свадебная. Детальные распоряжения на месте. Следующий сеанс связи послезавтра в восемнадцать тридцать».

Crazyboy: «Это последнее задание?».

Pusiket: «Правильно. Волей Аллаха».

— Я не выдержу этого, Анвар, — с надрывом вскричал Акель. Глянул на друзей опухшими и покрасневшими от недосыпания глазами.

— Какой выход? Идти в полицию?

— Повеситься…

— Вчетвером?

— Можно и по одному, — пожал плечами Халаби.

— В полицию нам нельзя, — проговорил Хнифас, — давайте думать, где взять микроавтобус. Акель, у твоего брата, вроде бы, есть? Он, кажется, работает на перевозках.

— Подставлять семью не стану, — отрезал тот, — того, что сделано, вполне хватит, чтобы меня прокляли.

Анвар задумался.

— Будем надеяться, что это действительно последнее задание… И всё же надо решать, можно ли им верить, — погодя сказал он, — если не придём к единому мнению — решу за всех. Если не согласны — разбегаемся. Тогда каждый за себя. Хнифас?

— Я с тобой, Анвар. Обратной дороги всё равно нет. Они тоже не дураки. Должны понимать, что нельзя постоянно использовать одних и тех же людей.

— Буз?

— Я тоже с вами, — поспешно ответил тот.

Мысль о том, что он может оказаться в одиночестве, была невыносима.

— Акель?

— Попался бы мне сейчас собачий сын Абу-Кишек… — махнул он рукой, — я в деле, со всеми.

— Думаю, не лишне ещё раз предупредить о молчании, — продолжил Анвар, — особенно тебя, Буз.

— Чем я не угодил?

— Ведь ты хотел с Мансуром переговорить, не так ли?

— Правильно, — сердце Асада забилось в бешеном ритме, лицо исказилось гримасой, — но вы все вместе на меня набросились… я и не стал…

— Умничка! Возможно, поменяем решение… Вспомни-ка, кажется, Мансур иногда подрабатывает? — продолжил Анвар тихо, — у него в гараже минибус скучает, как раз на десять мест.

— Точно… я слышал, он старый продал и купил новый, — обрадовался Буз, — могу с ним потолковать, — у него даже страховка есть на второго водителя.

— Нет, — оборвал его Анвар, — транспорт беру на себя.

Ночь подобралась к порогу, когда в дверь семьи Букия позвонили. Тафида завершала день в заботах. Хозяин дома лежал в постели и делал вид, что смотрит теленовости. Проблем хватало.

— Мансур, это к тебе, — позвала она мужа.

— Кто? — отозвался он из спальни.

— Анвар Мари…

Осознав, кто пожаловал, Мансур через секунду стоял у входа. Удивлённо смотрел на нежданного гостя. Затем, словно очнувшись, извинился и помчался обратно. Встречать гостей в трусах и с обнажённым торсом, было не принято. Смущённая поведением мужа Тафида ушла в детскую.

— Заходи, брат, гостем будешь. Что-то случилось? — участливо спросил Мансур после ритуальных приветствий и пожеланий здоровья, процветания и удачи, — был бы рад помочь, чем смогу.

— Вроде, всё благополучно. Ничего не случилось. Но от помощи не откажусь. Другого выхода не нашлось. Окажи услугу, век не забуду. Твой микроавтобус на ходу?

— Конечно. Незаменимая вещь в хозяйстве. Разве на зарплату полицейского проживёшь?

— Прав на все сто… На одну зарплату сегодня семью не накормишь. Понимаешь, какое дело, меня неожиданно пригласили на свадьбу в город. Десять человек надо захватить с собой. Надеялись, транспорт есть, но поломался некстати. Одолжи с утра на сутки-двое, верну как можно раньше. Не за бесплатно, конечно. Пятьсот шекелей, думаю, достаточно… Выручай. Созвонимся, если что…

— Я не против, брат… но… разве у тебя есть права на большую машину? Не дай Бог авария. И тебе, и мне не поздоровится.

— Буз со мной, — ответил Анвар, — у него права есть.

— Тогда без проблем, — легко согласился Мансур, — я утром освобожу её… а то совсем в склад превратилась и подгоню тебе.

Анвар, попрощавшись, отправился домой. Шёл мимо Бузова дома. Окна не светились. Распахнутая калитка зияла как пролом в предзнаменование. Мари подошёл. Закрыл калитку, подёргал ручку. И успокоился.

Бенци влетел в кабинет Орена без предупреждения.

— Анвар Мари вступил в прямой контакт с Мансуром. Попросил на завтрашний вечер микроавтобус.

— Цель?

— Конкретно неизвестна. Мотивация: свадьба.

— Транспорт подготовить к передаче. Завтра с утра на ливанской границе объявить боевую готовность — уровень «Д». Предупредить армию и полицию, чтобы не случилось накладки. Порекомендовать пограничной службе срочно усилить патрулирование. Спутниковое наблюдение с сегодняшнего вечера. Беспилотники с утра в «тихом» резерве, ни в коем случае не нарушать воздушный кордон. Мансур перед тем, как отдать микроавтобус «заказчикам», пусть сделает небольшой крюк вне деревни. Машину оснастить по основному списку. Система слежения, видеокамеры и аудиозапись, дистанционный контроль за управлением. Руководителем группы захвата назначаю майора Лени.

— Всё будет сделано, Орен.

Четверо празднично одетых мужчин вышли из дома. Торопливо погрузились в микроавтобус. Машина выбралась из деревни на трассу. Пока добирались к Нагарии, никто не произнёс ни слова. Три джипа, слившихся с ночью, контролировали «цель». Майор Лени, командир группы захвата, поглядывая в лобовое стекло головной машины, ворчал возле водителя:

— Чёрт… Видно, технари напортачили. Уснуть клиенты не могли. Бенци мне шепнул — они дилетанты, не профессионалы. Значит, должны колотиться от страха. Болтать без передышки. А тут ни звука. Чует моё сердце, техника подвела.

— Лени, я тоже из Хорвеша, — подхватил боец, потеснив соседа массивным торсом, — разве ты не знаешь? Друзы не боятся ни жизни, ни смерти. Верят в переселение душ. Умер — родился заново… и все дела.

Микроавтобус застыл на берегу. Утёс темнел злокозненным чудищем. Слышались накаты прибоя. Джипы расположились треугольником на обозримом расстоянии. Свободным оставался подход с моря. На километры пространство сканировалось группой технической поддержки. В поднебесье, словно сытые птицы, кружили беспилотники.

Начинался самый сложный этап в работе — ожидание. Бойцы обходились без замены вторые сутки. Подкрепляясь содержимым походных пакетов. Четверо друзов всполошились спустя полчаса. Они то и дело выходили из машины. Курили, едва слышно препираясь. Вглядывались, кляли шейха Музаффара, его клеврета Абу Кишека. И заодно Израиль, Ливан, себя и международный терроризм.

Через три часа Анвар скомандовал возвращение и утром вернул минибус Мансуру.

Pusiket сообщил о сбое в предыдущей разработке. И передал новую на ближайший четверг. Потребовали подготовить легковую, пожарную, скорую машины и тот же десятиместный минибус. Подтвердили порядок построения в колонну. Малейшее отступление от схемы рассматривалось, как невыполнение приказа. Pusiket подтверждал, что после выполнения задания четверых друзов из деревни Хорфеш забудут.

Закончив чат, участники Crazyboy, не обсуждая новости, разошлись по домам. Выглядели они бедственно. Рабами, послушными кнуту хозяина.

Информация о заморочках операции отозвалась на совещании в «Департаменте по делам арабов» своеобразно. Последняя вводная прозвучала как насмешка:

— Pusiket без уточнения причины предыдущего сбоя назначил повторную операцию на ближайший четверг.

— Удалось расшифровать переписку в чатах? — попытался уточнить обстоятельства Куперман.

— Почти, — Бенцион улыбнулся, — кажется, Crazyboy и Pussycat всю Камасутру проштудировали. Есть устойчивая версия. Кибер-служба ещё раз подтвердила, что Pussicat вещает именно из Ливана.

— Ещё бы. Этот посыл сразу указал на разгадку. В пользу единственного варианта проникновения шахида в Израиль и пути следования в Тель-Авив. Что ещё?

— Как сообщает агент Мансур, Анвар окончательно потерял осторожность. Просто пришёл и без объяснения причин, снова попросил микроавтобус с завтрашнего вечера.

— Скажем, первый раз была проверка и, судя по новой дате, завершённая успешно. Такое объяснение наиболее приемлемо. Но зачем микроавтобус? Девять пассажирских мест и одно водительское. Груза может принять несколько сот килограмм. Мегатеракт?

— Очень похоже.

— Поторопи лингвистов. Пусть сутками пашут. Нам позарез нужна расшифровка бесед Музаффара и его окружения. И составляй план-перехват. Пора заканчивать с этой вознёй. Готовность «Д» не отменять. Бенци, учти, дело на контроле премьер-министра. На кону безопасность страны. Стабильность правительства и, — Орен понизил голос, — разумеется, наши с тобой карьеры.

Анвар привычно вошёл в чат, но вместо подтверждения завтрашней операции, Pusiket вновь сообщил об отмене.

Crazyboy: «Вы представляете себе, чего нам стоило подготовить заказанный транспорт? Люди на взводе. Нервы на пределе». На дисплее тотчас отобразилось: «Я раздвигаю твои ноги, и мои ладони чутко скользят вдоль атласных бёдер».

Анвар сплюнул.

Pusiket: «Выполнение отложить. Непредвиденные обстоятельства. Всем взять отпуск на две недели. Повторяем — выполнив операцию, освободитесь от всех обязательств перед нами. Видеозапись уничтожим. За исполнение получите сумму в сто тысяч шекелей на всех».

Мансур терпеливо дожидался момента, пока компания разъедется, и Буз останется один. Выждав с полчаса, он позвонил в дверь.

— Анвар у тебя? — простодушно поинтересовался он.

— Был, только-только ушёл. Зачем он тебе? — подозрительно уставился на приятеля Буз.

— Он просил машину пригнать к твоему дому. Вот, — Мансур достал из кармана связку ключей, — сказал, что встретит меня здесь… Ты его сегодня увидишь?

— Он вроде собирался ещё раз зайти, — неуверенно ответил Буз.

— Я бегать за ним не буду, — проворчал Мансур, — передай ему пульт и попроси, чтобы машину вернул не позже десяти утра… У меня работа наклюнулась.

— Какую машину? — у бедняги никак не получалось связать обрывки противоречий. Выходило, Мансур посвящён в ход событий. Но Анвар не предупредил об этом. Наоборот, строго-настрого запретил рассказывать Мансуру что-либо об операции. Вероятно, о чём-то догадывался.

— Микроавтобус. Тот же, что в прошлый раз брал. Он его на свадьбу просил.

— Так он сам у тебя его брал?

— Ну да, у кого же ещё? Что тебя беспокоит?

— Да так… Ничего… Не волнуйся, передам. И вообще, Анвар машину ещё сегодня вернёт. Всё отменяется…

— Что отменяется?

— Всё подряд, — сорвался на крик Буз. Сообразив, что сболтнул лишнее.

Оголённые нервы требовали изоляции. Открывшись другу один раз, Буз сделал это повторно. Размазав по лицу слёзы, сморкаясь и напрочь растеряв достоинство, несчастный поведал Мансуру о назначенной на завтра, но неожиданно отменённой операции. В конце концов, о том, что больше не в состоянии выдерживать напряжение. Истерика оказалась мощной. Она сопровождалась такой яростной жестикуляцией, что Мансур стал всерьёз опасаться за психическое состояние Буза. Нет сомнения, он сорвётся. Последствия могут быть непредсказуемы. С трудом уняв болезненную активность друга, Мансур заставил его допить остаток виски. Пообещал снова узнать в полиции, как продвигается следствие и поспешно покинул злосчастный дом.

Расширенное заседание в присутствии генерального директора службы ШАБАК открыл Орен Куперман. Обобщил усилия службы, нацеленные на успех в операции «Друзское дело». Следом Маор Ноам представил анализ последних событий:

— Первая отмена операции, судя по привлечению единственного транспортного средства, являлась проверкой. Причём успешной. Вывод о том, что она завершилась благополучно я мотивирую привлечением всего автопарка во второй попытке. Причину повторной отмены целесообразно отнести к политической конъюнктуре. К изменениям в Израиле, или даже в мире, к которым мог быть приурочен вероятный мегатеракт. Аналитический отдел работает сутки напролёт. Но заметных результатов пока нет. Запланированная диверсия может быть соотнесена с чем угодно. Хоть ко дню рождения племянника кузины Хасана Насраллы. Мы отслеживаем все значимые инциденты по отношению к Израилю. Не исключено, что событие, которое должно было произойти, по независимым от террористов причинам, отложилось на срок, ограниченный двумя неделями. Требование о трёх сеансах связи в сутки, полагаем, связано с вероятностью акции в любой из ближайших дней следующей недели. И ещё, с вашего позволения, — Маор слегка склонил голову в сторону Генерального директора, — лично мой вывод относительно Буза Асада. Я посоветовался с нашими психологами. По их мнению, он находится в состоянии психического аффекта. Считаю обязательным вывести его из игры. Если Буз не выдержит нервного напряжения, операция окажется на грани срыва. Способ отстранения не принципиален. В этом вопросе я полагаюсь на специалистов. Авария, внезапная болезнь, требующая срочной госпитализации — не важно. Главное, не вызвать подозрений ни у его соучастников, ни у заказчиков.

В завершение Ицхак Коэн предложил перевербовку четвёрки друзов. Мотивированную положительной характеристикой их агентом Букия. В противном случае, настаивал он, они подлежат немедленному аресту — во избежание мегатеракта.

— Шутишь, Ицхак? Они убийцы, эта четвёрка друзов. Разве можно им верить! Что скажешь на это, Версаль? — спросил Орен, — ведь ты координатор по делам друзов.

— Поддерживаю мнение Ицхака. Перевербовка может обеспечить нам уникальные возможности. Например, разрушить отдалённые замыслы Хизболлы, — ответил Версаль.

Выводы совещания легли в короткую формулировку:

— Начальнику Оперативного отдела Бенциону Гуру предоставить на утверждение план нейтрализации предполагаемого мегатеракта. Срок — трое суток.

— Директору «Департамента арабов» Орену Куперману вывести из разработки Буза Асада. Срок — двое суток.

— Предложение начальника Отдела вербовки Ицхака Коэна о перевербовке или аресте четвёрки друзов отклонить.

Операция «Друзское дело» вошла в завершающую фазу.

— Теперь кофе-брейк, — объявил Генеральный.

Мансур, оскорблённый в лучших чувствах, отбивался из последних сил:

— Вы что, совсем свихнулись? Как ты можешь мне предлагать такое? Да, я обещал предоставлять информацию. Но я не килер!

— Мансур, милый, ну кто говорит об убийстве. Непродолжительная болезнь, клиника… Поверь, это в его интересах.

— Что это за — милый! Меня даже жена так не называет! Теперь понятно, почему Ицхак посылает именно тебя. Знает о наших стычках. Ишь ты… Милый! То замужем, то не замужем! Арабский язык с пелёнок знаешь. Кто ты вообще такая?

— Такой же агент, как и ты, мы с тобой делаем общее дело. Защищаем нашу страну от террора. Не пускай слюни, Мансур… Возьми пробирку. Жидкость без вкуса и запаха, так что разницы нет, куда плеснуть — в воду, сок, или чай. Во что угодно.

Друзья сидели за столом и пили кофе в ожидании очередного сеанса связи. Молчание нарушил Анвар. Он несколько секунд пристально смотрел на хозяина дома.

— Буз, у тебя железные нервы. Мне с неделю кусок в рот не лезет… Вон, как раздуло. Жрёшь, как боров, всё подряд? Где аппетит нагуливаешь?

Буз попробовал отшутиться. Но горло будто перемкнуло клещами. Ему с трудом удалось выдавить хриплый звук. Анвар вскочил, не отрывая взгляда от товарища. Тот пошёл красными пятнами. Отёки на лице больше не казались следствием питания. Напуганный собственным сдавленным дыханием, невозможностью говорить, но ещё и паникой всегда невозмутимого Анвара, он лёг на палас. Затем попытался встать. Как боксёр, получивший нокаут. Но тут же упал, потеряв сознание.

— Скорую, Анвар! Вызывай скорую! — закричал Хнифас, подбежав к распластанному телу.

— Может, сами справимся, — тоже склонился над другом Анвар.

Но попытки привести в чувство Буза оказались напрасными. Бригада скорой помощи, поставив диагноз «агрессивная аллергия», увезла Асада в больницу. Трое друзей, ошеломлённые происшедшим, остались в его доме.

— Что будем делать? — растерянно спросил Хнифас, оглядывая компанию.

— Врач сказал, ничего страшного. Полежит пару дней под капельницей и вернётся домой… Станет, как новенький, — заметил Акель. Он помогал погрузить больного в машину.

— Я о другом. «Эти» требовали четыре машины. Где найти ещё одного водителя?

— Мансур, — предложил Хнифас.

— Слушай, Анвар, действительно, больше некому, — подтвердил Акель, — ты же не станешь звать кого-то из родственников?

— Не стану. Кто-то хочет с ним поговорить?

Хнифас отрицательно покачал головой, Акель отвёл взгляд.

— Снова придётся мне, — подытожил Мари и побрёл к компьютеру. Сообщение Pusiket озадачило новым требованием: «С завтрашнего дня выход на связь в 8:00, 16:00, 24:00. Три раза в сутки через каждые восемь часов». Анвар не решился признаться о болезни Асада, надеясь на его скорое выздоровление. Или на возможность привлечь Мансура. Состоялся бы один из двух вариантов. Анвар решил входить в последующие сеансы с Pusiket со своего компьютера. Чтобы не околачиваться целыми днями в доме Буза. Он переложил диск в нагрудный карман. Предоставленные на работе две недели отпуска начинались завтра. Как у Хнифаса с Акелем. Мансур и без того коротал время дома, будучи во временной отставке.

На очередном совещании царило оживление. Похожее на неожиданный праздник. Бенцион, прихлёбывая кофе, запальчиво уговаривал Орена:

— Прикинь, если это не двойная игра, то лучшего расклада даже аналитики Маора не смогли бы придумать. Анвар предложил Мансуру участвовать в операции!

— Даже так? И рассказал, что собираются делать?

— Конечно, нет. Похоже, они сами не знают, что на сей раз им уготовили. Намекнул, что речь, возможно, пойдёт о наркотиках. О двадцати тысячах шекелей за пустяковую поездку. Дескать, меньше будешь знать, здоровее будешь. Ничего не скажешь, благородно с его стороны. То есть при задержании выйдет, что Мансур не причём. Лишь слепое участие в контрабанде наркотиков. И вся ответственность на Анваре.

— Получается, Анвар даёт возможность оставшемуся без средств соплеменнику заработать. Тем не менее, оставляя его чистеньким перед законом. Этакий цуцванг. Когда любой из двух выходов — во вред самому себе. Да, Анвар — занимательный человек, хитрый и умный. Нет, сначала умный, потом хитрый. Зачем ему это? Не возьму в толк. Ладно… что Мансур? Конечно, растерялся и обещал подумать?

— Орен, ты недооцениваешь нашу агентуру. Кстати, моё личное мнение — парень сгодится нам после операции. Видишь ли, Мансур моментально согласился! Ещё и поблагодарил Анвара, за то, что тот обратился к нему, а не к кому-то другому. Знаешь, что он сказал Ицхаку, когда тот «пожурил» его за излишнюю самодеятельность?

— Бенци, ты не на сцене, не надо разыгрывать передо мной эффектные паузы. Я неблагодарный зритель.

— Прошу прощения, командир. Мансур ответил Коэну, что отказаться всегда можно, причём под любым предлогом. Но обещание подумать, может вызвать лишние подозрения.

— Да, толково. Но, Бенци, над фразой, с которой ты начал доклад, предлагаю хорошенько подумать. Прежде, чем принять решение об участии Мансура в финале «Друзского дела».

Анвар успокоился, когда утренняя связь с Pusiket не принесла новостей. Если так пойдёт, то Буз, вероятно, успеет прийти в себя. Не придётся подключать Мансура. Новый человек — лишние хлопоты. Как гром с ясного неба на экране засветилось сообщение. Pusiket наметил операцию на ночь после следующего дня. Назначив точное время встречи. Анвар сразу же позвонил Хнифасу и Акелю. Подтвердил завтрашний сбор в доме Буза. Набрал телефон диспетчера, собираясь слёзно клянчить машину. Старый приятель обнадёжил: «Какие разговоры. Надо — значит надо». И Мари, вздохнув с облегчением, отправился к Мансуру. Попросил подменить занемогшего Буза. Мансур согласился без раздумий. Обещал подготовить минибус. Заверил, что ради Буза готов на любые лишения. Тафида подала кофе и отправилась в детскую.

Орен Куперман обдумывал оперативный план с учётом последних корректив. Сразу обнаруживались пункты с высокой вероятностью успеха. Полковник старался отыскать в разработке Бенциона Гура уязвимые места. Впадины, если не сказать провалы. Ведь неожиданности возникают именно там, где плохо стыкуются взаимосвязанные мотивировки. Наиболее сомнительной частью плана ему виделась, как ни странно, недостаточная поддержка преступного замысла со стороны ШАБАК. В главнейшую задачу Службы безопасности входили выявление и нейтрализация всей цепочки террора. Именно поэтому ШАБАКу предстояло оказать неприметное содействие злоумышленникам. Так, чтобы их усилия до поры до времени складывались успешно. Но могли быть контролируемы и пресечены в любой момент на любом этапе. Куперман взглянул на часы. Скульптурная группа давно прижилась на его столе. Три гладиатора держали мечами циферблат. Так и не получилось разгадать философской затеи мастера. Не исключено, в намётках Бенци тоже кроется бессмысленность. Возможно, с губительными последствиями. Зато у мудрого затейника Коэна не отберёшь нюх и опыт. Кто знает, может быть, он прав. И надо было одним махом разрубить узел сомнений. Повязать этих оболтусов — предателей по недомыслию. Снова посмотрел на часы. Оставалось три минуты. Как раз, чтобы дойти к начальственному кабинету. Он нажал кнопку селекторной связи.

— Шошана, я готов заарканить босса на десять минут.

— Валяй. Он в восторге от твоей пунктуальности.

Орен поднял со стола лист бумаги. Почти чистый, всего пара казуистических пометок по углам. Чтобы не забыть основные моменты. Куперман шёл вдоль коридора, отсчитывая секунды шагами. Остановился перед исполинской дверью. Шошанны за столом уже не было. Видно, уплыла на перекур. Дамские капризы. Они часто амбициозны. Видны, как на ладони.

Вошёл, без приглашения присел сбоку.

— Осечка? — спросил босс, — или есть повод надеяться?

— Ни то, ни другое, — возразил Орен и уточнил, — пока нет облома, не видно причин… Операция назначена на завтрашний вечер. Сказать точнее — на ночь. Друзы обеспечены спецмашинами. Возможность появления случайных людей на маршруте исключена. Мансур приглашён водителем. Конечно, времени на полноценную подгонку ноль. Поэтому перехват устроим пораньше. Километрах в двух от деревни. Там же заменим «манекенов» двойниками ОПП. Есть вариант поберечь Мансура. Использовать его в контактном эпизоде смысла не вижу…

— Господин Генеральный директор? — раздался селекторный голос секретарши.

— Слушаю, Шошана.

— Со срочным докладом майор Эльханан Маор. Аналитический отдел.

— Почему ко мне?

— К Орену. Но раз он уже здесь, я решила…

— Шошана, полковник Куперман скоро освободится, и майор сможет доложить ему.

— Майор Маор настаивает… информация срочная и не терпит промедления.

— Даже так? Тогда пусть войдёт. Но надо предупредить майора. Я очень, повторяю, очень, надеюсь, что его новости окажутся важнее субординации.

Дверь кабинета открылась.

— Разрешите обратиться?

— Давай, майор. По существу и покороче.

— Аналитический отдел полагает, что цель заброса из Ливана обнаружена. Послезавтра начинается масштабная операция «Старый друг». Завтра вечерним рейсом прилетает глава Ватикана. Понтифик нетерпим к антисемитизму. Цель визита — раскрытие секретных архивов. Документы второй мировой войны, законсервированные Ватиканом. Они прольют свет на отношение католической церкви к Холокосту.

— Майор, благодарю. Я осведомлён о целях визита Викария. Продолжай.

— Первая отмена Ливанской операции в рамках «Друзского дела» наверняка была проверкой. Вторая же… День повторного заброса совпадал с приездом Папы. За сутки до этого канцелярия Ватикана известила о болезни Понтифика и переносе визита. Аналитический отдел считает причину второй отмены установленной.

— Очень ценная догадка, майор. Но после завершения «Друзского дела», — генерал взглянул на Орена, — я назначу расследование. Неясно, как очевидный факт прозевали офицеры, занятые нейтрализацией ливанских интриг.

— Это, наверняка, оттого, — парировал Куперман начальственный выпад, — что уровень допуска к информации необъективно дифференцирован.

— Есть над чем подумать… Настораживает другое. Почему рутинная операция наших ливанских оппонентов такой убогий примитив…

— Просматривается много причин, — ответил Орен, — первым делом, спешка под диктовку обстоятельств. Дальше расчёт на внезапность. И, конечно, уверенность, что простота всегда менее выпукла, чем многоходовка…

Руководители отделов были собраны на совещание в кабинете главы организации в течение десяти минут.

Операцию «Друзское дело» было решено реализовать. Предполагалась кардинальная подстраховка в случае срыва. Оставить Понтифика в самолёте и с подобающими оправданиями вернуть в Рим. Премьер-министр и глава МИД Израиля были извещены, и одобрили разработку.

Пластичные тени появились под утёсом, попиравшем и море, и сушу. Бесшумно впитались в прибрежный песок. Силуэты покрупнее, едва различимые с моря, да, пожалуй, и с берега, слились с горизонтом. Фантомы, вовсе неразличимые даже вооружённым глазом, настраивали радары со своих орбит. На расстоянии не менее ста двадцати километров от земли.

Три концентрических круга завладели намеченными диспозициями. Задолго до операции. На первом непосредственно в месте захвата врылись в грунт бойцы ООП. Во втором отряды ШАБАК несколько дней кряду изображали из себя пастухов, землепашцев и рыбаков, занятых мирными промыслами. В третьем, уже на значительном удалении, войсковые подразделения специального назначения раскидывали свои непролазные сети.

В мобильном штабе, возглавляющем этот отлаженный, как швейцарские часы, механизм, командиры служб отдавали приказы и распоряжения. Общее руководство операцией было поручено полковнику ШАБАК Орену Куперману, чьё звание соответствовало армейскому генералу. Поэтому его авторитет и полномочия, если и обсуждались присутствующими командирами, то не оспаривались.

Оставалось ждать.

Дом Буза Асада, человека до недавних пор никчёмного, представлял собой — так ему некоторое время казалось — ближневосточную штаб-квартиру праведного суда справедливости. И, хотя нынче хозяин проходил курс лечения в государственной клинике из-за незначительного расстройства, дом оставался местом встреч заговорщиков.

Гостиную освещал усечённый свет настольной лампы. Ветер, проникавший через распахнутое окно, путался в занавесках и, пытаясь освободиться, трепал их из стороны в сторону. Рвался напролом к одинокому кальяну на пустом столе. Вокруг четверо мужчин, передавая друг другу шланг, по очереди прикладывались к мундштуку. Выдыхали густые струи дыма с запахом яблок и марихуаны.

Когда мгла окончательно затопила древние, изогнутые, как древко лука, улицы, и редкие фонари венками накрыли соседние холмы, из деревни выехала колонна из четырёх машин. Свет фар скупо, словно напоследок, выхватывал знакомые очертания. Они брали за живое, терзали сердце. Как-будто дорога выстилалась на эшафот. Друзы сжимали кулаки, надеясь, что физическая боль хоть на мгновение приглушит душевную. Но со стороны происходящее напоминало съёмку фильма о ночных армейских учениях.

— Мы выехали, — не отрывая взгляда от дороги, сказал Мансур, нащупав микрофон, вшитый в воротник рубашки.

— Принято. Будь наготове.

— Готов.

Едва отъехав от деревни, колонна — впереди легковой «Опель», за ним «пожарная», «скорая» и микроавтобус — замерла. Дорогу к перекрёстку перекрывал бензовоз с разбитым передним бампером. Параллельно ему валялось опрокинутое набок маршрутное такси. Картину бедствия до мелочей освещали придорожные светильники.

Мансур остановился, как только почувствовал замедление. Колонна ушла вперёд, он оказался на удалении от «скорой» Анвара. В зеркале заднего вида отобразился подъезжающий грузовик. Мансур расслышал звук тормозов. Ему оставалось лишь безучастно наблюдать за развитием событий. Оставаться на месте, как требовал инструктаж. Прапорщик словно отяжелел и врос в кресло.

Хнифас хотел было выбраться из машины, подойти поближе, чтобы убедиться в отсутствии пламени. Но вовремя спохватился, вспомнив о своей негласной миссии.

Анвар почувствовал что-то неладное. Подумал, что к месту высадки в назначенное время уже не попасть. Решил ждать, пока не прояснится обстановка.

В темноте возле маршрутки суетились фигуры. Появлялись, исчезали. Растерянно жестикулировали. Бесполезно колотились, пытаясь чем-нибудь помочь. Акель от досады открыл окно и сплюнул. Выбрался из «Опеля». Решил перекинуться словом с Анваром. Со стороны всё выглядело сносно. Люди, приняв колонну за службы спасения, призывно махали руками. Что-то кричали. Нежданно из маршрутки повалил дым. Мужчина в чёрной футболке отскочил в сторону. Проворный, как ниндзя, он взлетел по лесенке в кабину «пожарной». Видно, позвать на помощь. Дальше что-то переменилось. Хнифас упал лицом на руль. Рявкнула и сразу же стихла сирена. Человек-ниндзя приподнял и придавил обмякшее тело к спинке сиденья, голова Монира повисла на грудь. Акель, увидев, что произошло, развернулся вспять. С криком «Засада!» бросился к лесу. Навстречу ему понеслись люди в маскировочных комбинезонах. Казалось, они возникли из воздуха. Акель остановился, замер. Поднял голову к небу. Рыхло упал на колени. Вскочил, запустил руку к поясу и сразу же вскинул к голове. Грохнул выстрел. Сорвал с дерева стаю заспанных попугаев, и они умчались с пронзительным визгом. Акель рухнул под ноги подбежавшим бойцам. Анвар содрогнулся. Попытался открыть дверь «скорой». Спецназовец с непомерно широкими плечами вырос, как из-под земли, и, направив на Анвара десантный «Узи», игрушку в его руках, жестом велел выйти.

Всё остановилось.

На бойца смотрели пылавшие злым отчаянием глаза Анвара. Они словно в клочья раздирали маску, скрывавшую лицо. Мари, не найдя в ответном взгляде ненависти, сник. Сомкнул веки. То, что он увидел в прорезях, сразило наповал. Глаза спецназовца утонули в озере, мутном и солёном. Вольно полились крупные, не поспевавшие напитать ткань, слёзы.

Трёх друзов и тело Акеля, поместив в минивэн с затемнёнными стёклами, увезли. Их места в кабинах машин заняли двойники.

Восьми аквалангистам, ступившим на израильский берег, не сулилось ни шанса. Их скрутили без единого выстрела. Едва они волоком вытащили на сушу герметичные контейнеры с оружием и взрывчаткой.

Затем волны дочиста смыли следы.

Операция «Друзское дело» завершилась. Рапорты, родившись на средиземноморском побережье, постепенно взрослея, помчались вдоль «табеля о рангах». Пока не застали на его вершине ангела-хранителя государства, премьер-министра Израиля. Он облегчённо вздохнул и разрешил Понтифику ступить на землю Обетованную. Богом всех народов уготованную для народа избранного. Израиль, переименованный в Палестину завоевателями из Рима. Не имеющий на протяжении всей границы ни одного дружественного государства.

В столице государства Иерусалиме Папа Римский нанес визит к мемориалу жертвам терроризма. Истово помолился у Стены Плача, священного для любого еврея места. Оставив в трещине старинной каменной кладки текст молитвы «Отче наш». Пребывая в Мемориальном комплексе истории Холокоста Яд Вашем, Викарий Христа поцеловал руки шести оставшимся в живых жертвам нацистских злодеяний.

Совершив богоугодные дела, Папа Римский, вылетел в своём самолёте обратно в Ватикан. С улыбкой обратился к сопровождавшему его кардиналу:

— На всё воля Божья. Не правда ли, сын мой? Ты рассказывал мне, как опасно лететь в Израиль. Ты был неправ. Израиль — Святая земля. Убедись же, Святая.

Время не оборачивается вспять, подражая прошлому. Повторяя, передразнивая или воссоздавая. Зато раскрашивает будущее в будничные тона.

В гардеробе заурядного деревенского парня не нашлось приличного костюма и подходящего галстука. Лишь полицейская форма, джинсы, два пуловера на зиму и утеплённая Columbia с капюшоном. Приложенный к заказному письму дресс-код исключал лазейки. Пришлось срочно раскошеливаться на парадно-выходной комплект. В официальном приглашении Мансуру Букия с супругой назначалась встреча с Президентом государства Израиль. Тафида, незадолго до события получившая место директора начальной школы в Хорфеше, оставалась особой весьма конфузливой. К тому же маленький Амир третьи сутки сильно температурил. Тафида денно и нощно дежурила у постели ребёнка. Обстоятельства переплелись так туго, что на высокий приём Мансуру предстояло отправиться одному. Выехать он решил затемно, не дождавшись рассвета. Боялся опоздать и чувствовал, что заснуть всё равно не сможет.

Было совсем рано, когда он добрался до предместий Иерусалима. По навигатору определил место ближайшей к резиденции автостоянке. Город просыпался. Флегматично мели тротуар уборщики. Случайно, как сомнамбулы, брели прохожие. Понуро дожидались кормёжки кошачьи ватаги. В утробном экстазе ворковали голуби. Взвывали раз-другой сирены и невзначай умолкали. Хотелось почувствовать напутствие в этой беспробудной идиллии. Иначе ничто не предвещало поддержки. Стоянка оказалась почти пустой, и он припарковался, когда до встречи оставалось чуть больше часа. Дальше можно было добраться пешком. Он направился было к щиту с городской картой. Но аромат кофе и сдобы заставил замереть. Вспомнив, что не позавтракал, Мансур торопливо пересёк улицу. Прямиком на красный свет. Молоденькая продавщица в миниатюрном бистро управлялась сноровисто и была не прочь пошалить:

— Попробуй безе, дружок, — улыбалась она, — мой первый покупатель… всегда приношу ему удачу.

— Легко справлюсь с парочкой, — ответил он, — давай наудачу…

Устроившись за столиком, проглотил пирожные, сначала показавшиеся неприкосновенными. Запивая их Капучино, расспросил у девушки, как лучше пройти к месту.

Резиденция Президента не успела внушить ни воодушевления, ни разочарования. У фойе центрального входа Мансура поджидал бойкий распорядитель с бейджиком на груди. После процедуры досмотра, потребовавшей терпения, он проводил гостя внутрь через неприметную дверь с северной стороны. Ицхак предупредил заранее, что награждение состоится кулуарно. «Без помпы и шика». Секретные агенты вообще обречены на анонимность. Даже боевые награды прячут от любознательных взоров в домашних сейфах. Мансура это устраивало. Предстать со страниц газет белой вороной в павлиньих перьях ему не хотелось.

Краткий инструктаж в уютном зале провёл сотрудник церемониальной службы. Объяснил, что можно делать и чего категорически нельзя. Как стоять, как пожать руку. Как благодарить и когда уйти. Наконец, словно долгожданное спасение появился Ицхак. Покосился на отчаянно зевавшего друза. Пристыдил:

— Признайся, во сколько ты лёг.

— Вообще не спал. Вспомнил что-то около четверти второго, — оправдывался Мансур.

Он и впрямь выглядел плохо. Сказывались перебродившие усталость и возбуждение.

Разглаживая примятый галстук, Ицхак поучал:

— На такие церемонии лучше всего подходит полувиндзор. Вполне респектабельный узел. И легче завязывать.

— К чему лишние премудрости? Лучше бы я надел полицейскую форму.

— То, что ты совершил, вне службы. Будь наоборот, пришлось бы соблюсти протокол. Хочешь знать моё мнение? Автора полицейского мундира нужно гнать из модельеров. В лучшем случае в подмастерье.

— Видимо. Не мешало бы ему подучиться. Спецодежда на смене и та удобнее… Да и ткань получше… Кстати, спецуху шьют в друзских деревнях. Наши женщины… Но форму закупают в Китае. Лучше бы дали заработать своим.

— Первый премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион, — сменил Ицхак тему неожиданно, будто возобновил прерванную ранее беседу, — был противником воинских наград. Считал, что в стране, где героизм в быту обыкновенность, превозносить кого-либо над остальными порочно…

— Мне кажется, он прав…

Ицхак, усмехнувшись, снова увёл разговор в сторону.

— Видел когда-нибудь как сжигают израильский флаг?

— Ну да, по телевизору.

— И что при этом чувствовал?

— Досаду… Раздражение… — прислушиваясь к себе, протянул Мансур…

— У меня — иначе. Всё внутри вскипает. Бурлит. Пульс в аллюре. Кулаки пухнут. Зубы эмаль крошат… Это в крови… Думаю, проблема вашего народа в «принадлежности» и «релевантности». Друзы впрямь напоминают евреев в большинстве проявлений… Но зачастую стараются быть сионистами больше, чем мы. Правда, имеется «но». Вы всё же не приняли правила. Чтобы получить что-то, надо сначала отдать… многое. Судьбы наших народов схожи. И переплелись. Евреи на этой земле вполне заслужили верховенство. Своими мытарствами, страданиями… Миллионами жертв… В конце концов, тысячелетним изгнанием. Именно в этом ключ к пониманию. И я очень надеюсь, что признание твоих заслуг сблизит ваш народ с общностью, называемой Израилем. Что скажешь, дружище? Подумай… Оставлю тебя одного… — прервал Ицхак свою речь и добавил ободрительно, — тебе предстоит крутая встреча…

Ждать пришлось недолго. Дверь отворилась. В зал вошёл Шимон Перес, девятый президент Израиля. Знаменитость, интеллектуал и философ. Политический тяжеловес. Один из наиболее уважаемых в мире израильтян. Протянул руку Мансуру.

— Я верю в дерзких людей. В их волю, удачу и филигранный расчёт, — негромко, с тёплой бархатистостью, — заговорил президент, не выпуская руки Мансура из своей ладони, — они реалисты. Иногда граница между победой и провалом призрачна. Никак не нащупать. Но ошибкам нет места. И реагировать нужно сразу. Иначе будет поздно. Твои решения оказались своевременны и безупречны…

— Спасибо, — осмелился вставить Мансур.

— Моя мечта, — продолжил Перес, глядя в глаза застывшего друза, — пусть для многих, она прозвучит химерой… Все мы устали от насилия. Очень хочу, чтобы соотечественники спокойно выходили из дома. Вели детишек в школу. Шли на работу… И наш святой долг — служить им. И мой, и твой…

После скромной церемонии Мансура перехватил Ицхак. Пожав руку, поздравил и увлёк в один из многочисленных кабинетов. В помещении тихо разговаривали несколько человек. Среди них Мансур сразу узнал полковника Розена.

— Горжусь тобой, прапорщик Букия, — с грустным пафосом раскрыл объятия полковник.

— Спасибо, господин Розен…

— Моё участие в событиях оказалось не слишком приятным. Думаю, ты понимаешь. Честно сказать, надеюсь на снисхождение… И постараюсь немного сгладить конфуз. Должен сообщить… Тебе назначен отдых в восемнадцать дней. Затем направишься на офицерские курсы. После них получишь внеочередное звание старшего лейтенанта. Что скажешь, сынок?

В ответ Мансур обнял полковника.

— Господин Букия, — привлёк к себе внимание незнакомый мужчина.

Мансур повернулся к нему.

— Моё имя Орен. Ненадолго прерву ваше общение. Я представляю организацию ШАБАК. От имени руководства и своего тоже, выражаю признательность и восхищение. Ты не просто помог раскрыть мега-преступление… Резонансное для всего мира… Но спас жизни десятков людей. Сколько помню, у вас с Ицхаком существовала договорённость… Наша организация всегда держит слово, — протянул он пухлый конверт.

Мансур почувствовал неловкость, что не ускользнуло от Орена.

— Всего лишь скромное воздаяние… И ещё… Никоим образом не ущемляю заслуг господина полковника, воспитавшего такого орла… — слегка склонил Орен голову к Розену, — но и ШАБАК намерен видеть в своих рядах старшего лейтенанта Букию.

— Что же… — заметил Розен, — уверен, он справится… однако мне очень жалко его терять.

— Я был рад, господин полковник, находиться под твоим началом. И благодарен господину Орену. Постараюсь принести стране пользу. Наверняка потребуются дополнительные тесты?

Орен сощурил веки:

— Ты даже не представляешь какие! Но главный — допуск по благонадёжности, пройден достойно. Кроме того, за тебя головой поручились два наших сотрудника. И они пожелали немедленно встретиться. Не возражаешь?

— Буду рад знакомству.

— Они многогранные личности. Несомненно, некоторые из граней тебе известны и теперь откроются в новом свете.

Орен отворил дверь. В кабинет вошли улыбающиеся мужчина и женщина.

— Камиль! Рана! — подался навстречу Мансур, — вы каким образом здесь?

— По стечению обстоятельств… Знаешь ли… Случайно проходили мимо… Решили заглянуть на огонёк, — ответил за обоих Камиль.

— С госпожой Лии ты славно сотрудничал в рамках операции… — добавил Орен, — что касается её спутника… Господин Версаль в тот же период взаимодействовал с тобой, не меняя Богом данного облика. Но оба они, и Камиль и Рана, оставались самими собой. Твоими старинными друзьями.

— Камиль… Рана… Оказывается, вы всё знали? — спросил растерянно Мансур.

— Ещё бы, — рассмеялась Рана, — тем не менее, ты настырно добивался моей расшифровки…

— Зато я, — добавил Камиль, — нисколько не жалею о своей совмещённой роли. Выходит, не раздваивался. Просто играл самого себя по оперативному плану.

— Понимаю… Но как я всё это не усёк… Даже близко не почуял… — протянул Мансур, обескураженно разведя руки.

— Господа офицеры, — вмешался Орен, — думаю, нам следует поменять дислокацию. Пусть молодёжь докопается до истин самостоятельно…

Когда они остались одни, Мансур в упор посмотрел на Рану и с нарочитой сдержанностью спросил:

— Что скажешь, Лии? Осталась последняя загадка. Как теперь будут выглядеть наши отношения?

— Они, разумеется, уравновесятся, — потупила взгляд Рана, — шаг-два, и мы сравнимся в звании. Пока полюбуйся моим реквизитом…

И, открыв сумочку, вытащила пакет.

Мансур приняв его, обнаружил внутри парик с пепельными волосами, голубые контактные линзы в пластиковом футляре, косметический набор и авторучку с наплывом посередине.

— Надо же! Так просто? Какой же я допотопный осёл! Забыть о женских хитростях! — иронично покачал он головой, — теперь расскажи, как поживает наш великий мудрец Абу Рабия.

— Чертыхается… Перестал философствовать… На чём свет ругает какого-то негодяя Абу Кишека… И сетует, что сильно соскучился по покеру.

— Значит, приглашай в гости. Надо выручать друга, — сказал Мансур.

— Несомненно. Я тоже в теме, — согласился Камиль.

Иногда время как будто замирает. Почти останавливается. Так бывает, когда прошлое и будущее, отдалённые друг от друга мигом чьей-то безрадостной жизни, неотличимы. Текущий день — близнец вчерашнего. И завтрашнего тоже.

В унылой тюремной камере за колченогим и шатким столиком, некогда белым, но теперь в мутно-ржавых подтёках жира, сидели трое. Пялились на недоступное пиршество. Консервную банку маринованной кукурузы. Прикидывали, как вскрыть. Есть хотелось от пяток до икоты. Попросту — жрать. Как кабану зимой. До завтрака оставалось долго. Прошедшей ночью в камеру вломились бойцы особого подразделения с трафаретно-внезапным обыском. Всё перевернули вверх дном. Даже плафоны со светильников открутили. «С мясом» выдрали в умывальнике прикипевший от времени сифон, высыпали на пол остатки кофе, сахара и… в конце концов отыскали заточку. Её арестанты берегли в сахарнице как зеницу ока. Не ради обороны или нападения хранили — Боже упаси! Руку положа на сердце — для провиантских нужд.

В результате, друзам накостыляли по шеям. Не сильно, без исступления, но до слёз обидно. На неделю лишили электроприборов и телевизора. На месяц — свиданий и передач.

— Свиданки — одна мутота… К нам и без того никто не ходит. Но как без ящика! Загнёмся! Подхарчиться нечем, — поводя широченными плечами, заметил Хнифас, львиную долю времени проводивший у телевизора, — попробуй не вспомни, как откармливали нас в ресторане Калабуни…

На прошлой неделе адвокат принёс ему подписать документы. Жена подала на развод. Без предупреждения и объяснений. Суд, учитывая обстоятельства, вынес положительное решение в отсутствие второй стороны. Куда деваться! Бывший пожарник, уважаемый член общины, муж и отец — нынче всеми презираемый террорист, осужденный на несколько десятков пожизненных заключений.

— Точно. Как свиней, на убой, — уточнил Анвар, зловеще топорща губы, — Буз, зови дежурного, пусть банку вскроет…

— И хлеба поклянчи побольше, — поспешно добавил вечно голодный Хнифас, — ты как-никак однофамилец Сирийского президента Башара Асада. Или даже родственник?

— Чего сразу Буз? Как что — Буз! Сегодня Артур на смене… оно мне надо? — запричитал маленький смуглый человечек в неопрятной одежде и небритый.

— Заткнись! Сказали позвать — зови. Я с ним по душам поговорю, — гадливо оглядывая подельника, буркнул Анвар.

Буз хотел возразить, но две пары глаз, сверлившие его, не предвещали добра.

— Охранник, охранник, — крикнул он в отверстие двери.

Голос его заелозил в кишке коридора и стих. Оставалось ждать. Артур не любил, когда его отрывали от дела. От большого пакета с семечками. Но если уж звали повторно, здоровью заключённого угрожала встряска.

Бузу повезло, его зов совпал с получасовым обходом. Поэтому русский гигант, свирепый как разъярённый матадором бык, мгновенно возник у решётки, словно дожидался рядом пока позовут.

— Кто тут хрюкал без спросу, — зловеще поинтересовался он у съёжившихся от неожиданности друзов.

— Артур… — примирительно завёл разговор Анвар. Но охранник и слушать не стал.

— Каким боком я тебе Артур, коллаборационист ты хренов? Для многих я Артур… Да! Даже для арабья… Они хоть и террористы, но, как бы, за землю дерутся. Вы — шкуры продажные! Тьфу, ненавижу, — он собрался было уйти, но неожиданно остановился, словно вспомнив о чём-то важном. Выудил из бокового кармана газету. Раскрыл на нужной странице, свернул и зашвырнул в отверстие для подачи пищи.

Друзы ошеломлённо переглянулись. Хнифас поднял газету и расправил на столе. Они уселись и прикипели глазами к тексту, очерченному твёрдым, как камень, ногтем Артура: «И когда вы буквально упрётесь в небо, поймете, что приехали в Хорфеш. Всего двадцать пять километров от Нагарии по извилистым дорогам Галилеи. Вам откроется яркий пейзаж. Лучше раз увидеть, чем стократно запечатлеть. Низкие туманные облака стелются у ног. И перед вами Израиль во всем величии своей красоты. Впрочем, не только изумительные картины можно наблюдать в этой друзской деревне. Знаете ли вы, в каком населенном пункте Израиля наивысший процент выпускников с лучшими в стране аттестатами зрелости? Можно предположить, что в Тель Авиве. Или в одном из развитых городов его агломерации. Но нет. Уже несколько лет первенство принадлежит этому селению в Галилее. Да, да! Средней школе, которую возглавляет одна из наиболее уважаемых и влиятельных женщин в друзской общине, госпожа Букия. Трудно поверить, но до того, как она возглавила школу, там набиралось всего тринадцать процентов выпускников с аттестатом зрелости. Сегодня эта цифра достигает практически абсолюта — девяноста девяти с половиной процента. Вот истинный показатель интеграции удивительного и самобытного народа в израильское общество…»

Буз нарушил молчание:

— Семейка Букия не маленькая. О ком в точности речь?

— Увянь, рептилия! Тебе что так, что эдак, всё задница… Как был голимым ушлёпком, так и остался, — тяжёлая ладонь Хнифаса хряснула поверх газеты. Подгнившие ножки не выдержали, и столик, развалившись, обрушился на пол, — если бы не ты, наши дети учились бы в этой школе…

— Моих в Хорфеше так затравили, — мрачно добавил Анвар, что пришлось перебраться в Нагарию… Чует моё сердце, не выдержат… Пойдут по стопам отцов. Попомни мои слова, Хнифас! Пара-тройка лет, и сядут за решётку…

— Ладно, если по уголовке. Лишь бы не уподобились этому подонку Самиру Кунтару… Вроде, его грохнули в Сирии… Не дай Бог, бестия Абу Кишек предложит им отомстить за унижение семьи!

— Оставь… Забыл, что ли? — возразил Анвар, — Абу Кишека упекли чуть позже нас… Слухи доходят, он в камере уже на профессора выучился… ХАМАС[22] потребовал включить его в список освобождаемых. В обмен информацию о пленных израильтянах. Похоже, скоро на волю выйдет. Арабесам в тюрьме лихие поблажки…

— Святейшему Музаффару, правда, не повезло. Говорят, гигнулся в перестрелке, когда брали… Его бы к нам в камеру… В клочья разодрали бы! — Хнифас, скрипнув зубами, улёгся на свою койку. Закинул руки за голову и закрыл глаза.

— Сначала потехи ради сразился бы с Бузом… Эй, Буз, слышишь? Нагнул бы Музаффара? И вот что. Приберись здесь. Чтоб через пять минут чисто было, — крикнул Анвар, последовав примеру Монира.

— Тафида… Вот в газете… Дальше написано, — не открывая глаз, неожиданно произнёс Хнифас, — гляди-ка, директора школы зовут Тафида.

— Неужто, жена Мансура? — изумился Буз и поперхнулся. Волна неясного ужаса накрыла его с головой.

— Так и есть, жена Мансура, — подтвердил Хнифас, — другой нет. Как иначе, он теперь большой человек… Говорят, у главы правительства советник по госбезопасности… Универ по криминологии закончил… Нынче Семейка Букия — одни доктора наук… Звучит! Даже Абу Кишек — и тот целый профессор… Хоть и матёрый террорист… Только ты, Буз, засранец. Как был педераст, так им и остался!

Сердце Буза заплясало в убийственном ритме. Горло сдавил спазм. Руки затряслись, словно у одержимого. Он бросился в уборную, открыл вентиль и, как был в одежде, сел на кафель. На дренажную сетку. Под хлынувшие струи воды. Никчёмная жизнь раскручивалась, словно брошенный шалому коту клубок нитей! Не задерживаясь в сознании — рождение, школа, отец и мать, армия. Убитая свадьба! Ни друзей, ни семьи! Ни общины, ни Родины! Лишь дальний товарищ по несчастью! Чернокожий друг Сбаберо! Улыбается в петле синюшно-багровым лицом! Протягивает навстречу руки! Текут и текут испражнения по ногам… Вниз… Тяжкий запах. Гнетущая переделка! Грёбаная жизнь!

Буз не слышал, как грозил расправой Хнифас, требуя закрыть воду. Как проклинал его покойную мать Анвар. Угрожал — если сейчас встанет, то Буз ляжет навсегда! Но жалкий человечек утратил слух. Перестал видеть. Потерял смысл дышать. Не попытался вернуться. Вместо того пальцы, разодрав тюремную робу на полосы, связали их гордиевыми узлами. Заплели в удавку.

Последнее, что услышал Буз перед тем, как его развороченная душа покинула тело, чтобы вечно метаться в поисках забвения между краем мира живых и краем обители мёртвых, был истошный вопль Хнифаса:

— Арту-у-у-у-у-у-р!!!

На воле никто не вспоминал страдальца Буза. Ни всуе, ни с первым криком новорождённого друза.

Только Всевышний знает, кто из людей обречён исчезнуть, чтобы не возродиться. Стать по своим делам на земле изгоем — среди живых и мёртвых.

Народ, проживающий в Израиле, Сирии, Ливане

Главная улица в городах Римской империи

В друзских селениях здание для праздников и панихид

Хильва, Дом Собраний — в друзской общине храм, молитвенный дом. Здесь целенаправленно приобщают детей к религии и системе такийя

Хлеб (хомец) на Песах в Израиле законодательно запрещен, но можно купить в деревнях друзов и арабов

Общественное движение, призывающее к экономическому и политическому давлению исключительно на Израиль

Мотопехотная бригада Aрмии обороны Израиля

Арабская террористическая организация

Израильское Ведомство разведки и специальных задач

Свинина в Израиле. Слово даже неприлично произносить

Эн, дэн, дино, соф аль акатино — детская считалкая на иврите, друзский ребёнок возраста Амира не мог знать ей, ведь иврит друзы начинают учить в школе

Староста

Вид кустарника

Поселения друзов на Голанских высотах в Сирии

Башар Асад, действующий президент Сирии

Граница распространения религии друзов

Жизненные принципы друза, их выполнение

Друзский овощной салат

Наименование популярной в Израиле газеты

Парагвайский чай, напиток из листьев падуба парагвайского

Паломник, посетивший Мекку

Арабская террористическая организация