Январским утром поток солнечного света вливался в низкие окна коттеджа, придавая балкам, громадному каменному камину, голландским тростниковым циновкам на плиточном полу свежий вид, как после весенней генеральной уборки. Придя на смену постоянным дождям последних нескольких месяцев, этот солнечный свет был не просто благословением, а чудом.

«Живя в деревне, – размышляла Джорджия, – ты действительно откликаешься на смену времен года: в темные месяцы впадаешь в спячку, ток крови замедляется, голова соображает медленнее, а затем в одно прекрасное утро что-то меняется на небесах, выглядывает солнце, и жизнь начинает двигаться в другом темпе. Однако я, пожалуй, одомашниваюсь, потому что совсем не хочу уезжать отсюда, и, думаю, никогда не придется». Мысль была настолько странной, что Джорджия перестала помешивать чай, и рука замерла над чашкой. Всегда, до этого самого момента, едва уловив первый шепот весны, она испытывала беспокойство: ее воображение и телесную оболочку словно магнитом тянуло куда-то вдаль, и Джорджия на этот зов откликалась, отправляясь в одно из тех путешествий, которые сделали ее знаменитой женщиной своего времени.

Сегодня Джорджия не знала, радоваться или огорчаться, что она не чувствует этого влияния. «Наверно, я просто старею, – сказала она себе. – В конце концов, мне тридцать семь лет, и в этом возрасте женщине уже пора становиться благоразумной».

От грез Джорджию пробудил Найджел, который направил ее руку с ложкой к чашке и заставил помешать чай.

– Задернуть шторы? – учтиво полюбопытствовал он.

– Задернуть шторы?

– Да. У тебя был такой вид, будто с тобой случился легкий солнечный удар.

Джорджия рассмеялась. «Милый Найджел – он всегда знает, что у меня на уме!»

– На сей раз ты не совсем прав. Я размышляла о том, что становлюсь домашней. А ты по-прежнему доволен, что мы переехали сюда?

– Хм. Должен признаться, последние несколько месяцев меня посещали сомнения. Жить в деревне – это одно, а жить на полузатопленном островке – совсем другое.

– Ну, положение было не настолько плохо.

– Моя дорогая, дом практически смыло водой. Штормовые ветры продувают долину, балки содрогаются, в окна хлещет дождь. Когда ты что-нибудь видела в эти окна?

– Несмотря на это, ты выглядишь замечательно, – произнесла Джорджия, с любовью глядя на мужа.

– Сидячий образ жизни всегда шел мне на пользу. И, разумеется, есть некое внутреннее достоинство в том, чтобы жить в этих форпостах империи.

– Не понимаю, как тебе удается так расцветать, ничего не делая?

– А кто сказал, что я ничего не делаю? Я перевожу Гесиода.

– Я имею в виду, не делаешь никаких упражнений или…

– Что ты имеешь в виду – никогда не делаю упражнений? Разве я не хожу каждый вечер в паб? Если ты ждешь, что каждый день я еще и по грязи с тобой стану шлепать…

– Мне нравится это место, грязное оно или нет, – мечтательно заявила Джорджия. – Я увязаю здесь. Все глубже и глубже. Как репа.

– Зная тебя, я бы сказал, что это маловероятно. А теперь давай посмотрим, какие новости пришли из цивилизованного мира.

Найджел начал вскрывать свои письма. Джорджия не получила по почте ничего, кроме каталога семян, в который и углубилась. Вскоре она захихикала:

– Послушай-ка вот это. «“Герцогиня Пармы” очень эффектна, великолепна на клумбах, оранжево-красная с желтыми краями». Не завести ли нам в саду «Герцогиню»? Судя по описанию, она в твоем вкусе.

– Какое необычное письмо! – воскликнул Найджел через несколько минут.

– Дорогой, – вздохнула Джорджия. Это было самым худшим в браке с частным детективом. Невозможно предсказать, когда как снег на голову свалится письмо и Найджел окажется вовлечен в какую-нибудь причудливую и запутанную криминальную загадку. Да и в тех крупных гонорарах, которые он получал, они практически не нуждались. От дела к делу Найджела вело лишь его ненасытное любопытство. – Что на сей раз? Убийство? Или небольшой шантаж?

– Ни то, ни другое. Это по поводу твоей живой изгороди.

– Живой изгороди?

– Послушай, и я тебе объясню. – Держа перед собой отпечатанный бланк, Найджел Стрейнджуэйс начал читать: – «В соответствии с положениями парламентского акта – пом-пом-пом – я, нижеподписавшийся, инспектор по наблюдению за состоянием шоссе – пом-пом – настоящим уведомляю вас и требую, чтобы вы немедленно укоротили, подрезали и подровняли вашу живую изгородь, примыкающую к дорогам графства – пом-пом, – а также подстригли боковые стороны, находящиеся поблизости от дорожной насыпи, и молодые побеги сверху на означенных изгородях, по крайней мере, перпендикулярных долине, и укоротили, срезали или обрубили ветви деревьев, кустов и густых посадок – пом-пом-пом, – таким образом, чтобы они не наносили ущерба означенным дорогам в виде тени, и солнце и ветер не лишались бы возможности проникать туда из-за них, и убрали срезанный с них материал». Пом. Ну, разве не великолепно? Язык Мильтона. Кто бы мог подумать, что в душе инспектора по наблюдению за состоянием шоссе таится такая поэзия? – «…чтобы они не наносили ущерба означенным дорогам в виде тени, и солнце и ветер не лишались бы возможности проникать туда из-за них».

Найджел начал напевать эту фразу на мотив речитатива.

– Что случится, если мы ослушаемся инспектора по наблюдению за состоянием шоссе?

– На нас пожалуются мировому судье.

– Ну слава богу, – усмехнулась Джорджия. – Я-то сначала подумала, что нам грозит новая неприятность.

И так оно и было, хотя ни один из них просто не мог этого предвидеть. Кому придет в голову, что уведомление из Совета сельского округа может причинить какие-то неприятности, не говоря уже о том, чтобы изменить ход истории, или что можно спасти Англию подрезанием живой изгороди. Однако так и получилось. Впоследствии Джорджия видела эти грандиозные события словно балансирующими, как ангелы схоластов на кончике иглы, на нескольких крохотных и сомнительных условиях. «Если бы мы купили коттедж в любом другом месте Англии, нам не пришлось бы подстригать живую изгородь самим, поскольку Девоншир – единственное графство, где землевладельцы по-прежнему обязаны подстригать свои изгороди, выходящие на дорогу. Если бы солнце не выглянуло в то утро, я, вероятно, оставила бы эту работу садовнику. Если бы любой другой человек подстригал ее, то, скорее всего, не заметил бы медальона – Найджел часто повторял, что от моего глаза ничто не ускользает, – бедненький, сам он такой близорукий; и даже если бы его нашли, только обладающий любознательностью моего мужа человек взял бы на себя труд внимательнее рассмотреть его. А говоря о любознательности, стоит ли забывать о сороке? Наверняка всю эту кашу заварила она. Да, если бы у этой сороки не случился приступ клептомании, медальон никогда не попал бы в живую изгородь. Что лишь доказывает, что порой преступление совершается к пользе…»

Светившее в окно коттеджа солнце усиливало бледность Найджела. Подобно многим другим чертам его внешности, например, взъерошенным волосам цвета пакли или по-детски надутой нижней губе, бледность эта была обманчива. На здоровье Найджел никогда не жаловался, в характере его не было ничего ребяческого: вы понимаете это, едва встретившись с ним взглядом, – на вас смотрят немного отстраненно умные, добрые глаза, которые в любой момент готовы сузиться, вспыхнув самым пристальным вниманием. Джорджия прекрасно знала, каким самодостаточным человеком был ее муж, однако порой ей нравилось притворяться, будто он нуждается в уходе, а Найджел подыгрывал жене со сдержанной, полной любви насмешливостью.

Сейчас Джорджия думала: «Разве я смогу когда-нибудь оставить мужа? Он так во мне нуждается. Но, предположим, мне опять приспичит куда-нибудь отправиться, а такое желание может возникнуть в любой момент. Я должна заранее против него вооружиться».

– Совершу-ка я, пожалуй, сама набег на изгородь, – произнесла она. – Сегодня утром.

Найджел что-то помычал в ответ, уткнувшись в газету. Джорджии вдруг захотелось довести до его сведения свое настроение и вытряхнуть из кокона безмятежного спокойствия.

– Ты не будешь возражать, если я тебя покину, Найджел?

Он снял очки в роговой оправе и с интересом посмотрел на жену:

– Ради другого мужчины? Я бы сказал, что буду весьма рассержен.

– Я имею в виду, что снова отправлюсь путешествовать.

– Ты говоришь о какой-то конкретной экспедиции?

– Не совсем. Но…

– Полагаю, я прекрасно справлюсь один, – ответил Найджел. – Однако время до твоего возвращения будет долго тянуться.

Наклонившись, Джорджия поцеловала его в макушку.

– Я счастлива, что вышла замуж за тебя, а не за кого-нибудь другого, – прошептала она.

«Да, – думала Джорджия через несколько минут, надевая старый плащ для работы в саду и свободные кожаные перчатки, – мне действительно повезло. В мире нет другого человека, который устоял бы перед искушением указать мне на мою непоследовательность – сначала я говорю, что хочу быть репой, а потом бормочу что-то насчет желания отправиться на край света. Что такого привлекательного находит во мне Найджел?» – размышляла она, радостно изучая в зеркале свое маленькое, с неправильными чертами лицо; его живое выражение могло с поразительной быстротой смениться обаятельной в своей уродливости печальной миной. «Она похожа на призрак обезьянки шарманщика», – однажды сказала одна из ее подруг. В самую точку и не без лести, подумала Джорджия, строя себе в зеркале гримасы. Очень скоро ей предстояло узнать, насколько до странности пророческим был тот нелепый разговор с Найджелом.

А пока был только солнечный свет и поля, складками спускающиеся с холма, словно зеленое платье. Узкая дорога из деревни тянулась мимо их коттеджа и взбиралась на выступ холма; этим путем можно было добраться до моря, преодолев пять миль ухабистой дороги. Автомобилисты обычно бросали взгляд на ее пугающие неровности, и, если им удавалось развернуть машину, торопились вернуться на основное шоссе. С того места, где Джорджия стояла, на высокой насыпи над дорогой, она видела беленый коттедж под тростниковой крышей, серебристые извивы реки в долине внизу, а за ней – волны зеленых и коричневых холмов, простиравшихся до горизонта. Все дышало миром и покоем. Ни звука или движения, кроме отдаленного грохота экспресса, спешившего на запад по той стороне долины; белый дымок лежал на его спине, как страусовое перо. Джорджия взяла секатор и принялась за живую изгородь.

Там и нашел ее Найджел, когда через час вышел из дому прогуляться. Он стоял на дороге, глядя вверх на жену. Темные волосы упали ей на лицо, смугловатая кожа раскраснелась от физической нагрузки. Джорджия буквально вгрызалась в изгородь, совершенно не подозревая, что за ней наблюдает муж.

– Все еще прорубаешь наш путь сквозь девственный подлесок? – вежливо осведомился он.

Джорджия быстро обернулась, непроизвольно убирая назад и приглаживая волосы.

– Боже! Работа трудная. Наверно, я похожа на Медузу.

– Если бы мрамор мог краснеть, он был бы похож на тебя.

Джорджия спрыгнула с насыпи на дорогу. Поскользнувшись, она сдвинула серо-зеленые и рыжие залежи листьев в канаве и, восстановив равновесие, заметила среди них какой-то неяркий блеск. Наклонившись, подняла маленький круглый металлический предмет, потускневший из-за пребывания под открытым небом до цвета палой листвы.

– Смотри, что я нашла! Скрытое сокровище.

Найджел взял предмет и с любопытством оглядел его.

– Какой-то медальон, да? Очень дешевый, думаю, от «Вулворта». Интересно, как он сюда попал?

– Местные устраивали свидания под изгородью. Мне сначала показалось, будто это настоящее золото. Брось его.

– Нет, – сказал Найджел, – я хочу посмотреть, что там внутри.

– Дорогой, ты ничего там не найдешь, кроме прядки жирных волос или фотографии какой-нибудь пучеглазой крестьянки.

– Открыть его будет непросто, – рассеянно промолвил он, шаря по карманам. – Мой перочинный ножик остался дома.

– Смотри, не порежься! – крикнула ему вслед Джорджия. У мужа были не слишком ловкие руки.

Когда она пришла приготовить ланч, Найджел сидел за письменным столом.

– Что, по-твоему, может означать «А.Ф.»? – спросил он, обернувшись через плечо.

– Акрофут, – предположила Джорджия.

Муж подал ей маленький бумажный кружок с чуть выцветшим, но ясно различимым британским флагом и отпечатанными на нем буквами «А» и «Ф».

– Нет, тогда это, вероятно, означает армию и флот, – сказала она. – Где ты его нашел?

– Кружок был в медальоне. И это тоже.

Джорджия посмотрела на предмет, который Найджел положил ей на ладонь, – круглый кусочек картона, дагеротип, с которого смотрело лицо молодой женщины с сильно подведенными бровями и блестящими черными волосами, разделенными на пробор и падающими на голые плечи густыми тугими локонами. Наклоненная набок голова придавала облику женщины кокетливость, смягчая мрачное выражение губ и глаз. В общем, это был облик исключительной чистоты.

– Красавица, правда? Что она делает вместе с флагом в этом дрянном медальоне?

– Вот и мне это интересно, – произнес Найджел. – Понимаешь, странно, что флаг засунули между снимком и картонным задником. Если бы вся эта начинка не подмокла, я никогда не заметил бы соединения. Зачем владельцу прятать флаг под своей прекрасной родственницей?

– Ты просто настоящая ищейка! Наверняка этому есть какое-нибудь совсем простое объяснение. Идем обедать.

– Я только снова склею все это вместе.

Найджел смазал края двух кружков, вложил между ними бумажный флаг, вставил в медальон и бросил его на стол. Там он пролежал пару дней и, может, лежал бы не один месяц, если бы снова не вмешалась судьба – в невероятном обличье звонарей из Фоулитона.

Чета Стрейнджуэйс часто здоровалась с майором Кестоном, когда тот проходил мимо их коттеджа по пути в деревню или возвращался в свой дом за холмом. Они знали, что дом этот он построил два года назад, и, хотя был сравнительно новым жителем деревни, уже имел в ней определенный вес. Но до сих пор не выказывал намерения распространить свое гостеприимство на супругов, а они, со своей стороны, полагали, что вряд ли майор Кестон окажется человеком их круга. Для них стало сюрпризом, когда в тот вечер он появился у дверей их дома со своим бультерьером – маленький, напористый человек с несколько агрессивными манерами и взглядом, который, как по опыту знал Найджел, свидетельствовал о больной печени либо о постоянном недовольстве.

– Вижу, вы хорошо устроились, – заметил майор Кестон, осматривая комнату с любопытством, в котором умудрился соединить ненавязчивость с долей нахальства. – Недурственное помещеньице, ничего не скажешь. Как мэм относится к сельской жизни?

Найджел сообразил, что майор имеет в виду Джорджию.

– Очень хорошо, спасибо. Она спустится через минуту. Желаете выпить?

– Спасибо, нет. Даже не прикасаюсь к этому.

Ну, значит, это недовольство, подумал Найджел, а не больная печень. Майор Кестон торопливо продолжил, словно извиняясь за резкость ответа:

– Мне следовало бы навестить вас раньше. Сказать по правде, я немного боялся. В смысле, ваша мэм – знаменитая женщина. Трудно ожидать, что у нее найдется время для такого простого народа, как мы.

«Вот в чем дело, – подумал Найджел, – ему неприятен наш переезд в его деревню: он боится, что внимание переключится с него на Джорджию».

– Не думаю, что она покажется вам такой уж страшной, – спокойно произнес он.

Они немного побеседовали о погоде. Затем майор Кестон признался, что одна из причин его визита – сбор пожертвований в фонд деревенских звонарей. Найджел подошел к письменному столу, включил свет над ним, чтобы поискать казначейские билеты, которые обычно держал там в отделении для бумаг. Однако этим вечером отделение для бумаг пустовало, и Найджел направился наверх за бумажником, который оставил на комоде.

На стене под лестницей висело выпуклое зеркало. Приблизившись к нему, Найджел заметил в нем отражение майора. Тот поистине отличался быстротой передвижения: он уже стоял у стола, хотя Найджел не слышал позади себя ни звука. Пока Найджел шел мимо зеркала, человечек в нем приподнял свою миниатюрную, блестящую ручку, затем, будто бы передумав, отвернулся и бесшумно вернулся к камину.

«Мог хотя бы подождать, пока я выйду из комнаты, прежде чем обшаривать мой стол, – подумал Найджел, которого почти уже перестали удивлять странности человеческой натуры. – И я не понимаю, почему должен предоставить ему возможность».

Вместо того чтобы подняться наверх, он громко позвал Джорджию, прося захватить его бумажник. Вскоре она появилась, и Найджел представил ей майора Кестона. Его всегда забавлял процесс знакомства Джорджии с людьми. Жена обладала способностью, усиленной опытом пребывания в чужих местах среди незнакомых людей, мгновенно распознавать истинный характер тех, кого видела впервые. Она редко сразу проникалась к кому-то антипатией, но, если подобное происходило, это всегда в конце концов себя оправдывало. Физическое ощущение неприязни, отвращения было настолько сильным, что Джорджии казалось, будто оно написано на ее лице неоновыми огнями, и, чтобы скрыть это, она напускала на себя чрезмерную оживленность, изображая хозяйку дома, что было ей совершенно чуждо.

Сейчас она вела себя очень живо, с тайным удовольствием отметил Найджел. И морщинистому человечку это вроде бы нравилось.

– Я так рада, что вы заглянули к нам, майор Кестон! Мы оба хотели с вами познакомиться, узнать вас поближе. Мы много слышали о вас в деревне.

Джорджия щебетала. Майор млел. Потом он произнес:

– Надеюсь, вы не обидитесь, Стрейнджуэйс. Я заметил, что вы пошли к тому столу за деньгами. Если мне позволено будет сказать, я не стал бы держать там деньги, только не в наши дни. Стол легко открыть. В последнее время в округе столько грабежей – правда, действовал, пожалуй, любитель. Ваш стол как раз такой объект, на который польстится этот человек.

– Спасибо за информацию. Однако не думаю, что вору удастся нанести нам какой-то ущерб. У моей жены чуткий сон, и она прекрасно стреляет.

Джорджия нервно захихикала:

– Да, мне пришлось застрелить пару человек. В целях самозащиты, разумеется. – Что было правдой.

Круглые глазки майора сверкнули. На мгновение он растерялся, затем спросил:

– Полагаю, вы тоже умеете обращаться с оружием, Стрейнджуэйс? Должны, при вашей-то работе.

– При моей работе?

Найджел удивленно смотрел на него: он не любил, когда его деятельность частного детектива становилась достоянием гласности. Его имя никогда не появлялось в газетах в связи с расследованиями, которые он вел, и Найджел не понимал, как майор мог до этого докопаться.

– Ну, черт побери, арест убийц и все такое.

– Ничего подобного я не делаю. Аресты я оставляю полиции. Ужасно боюсь огнестрельного оружия, – усмехнулся Найджел.

Взгляд майора Кестона исполнился презрения. Тема эта, однако, подсказала ему реплику. С нахальством, которое неприятно поразило Найджела, он продолжил расспрашивать супругов, почему они поселились в таком отдаленном уголке страны. Джорджия с воодушевлением болтала о красотах Девоншира, преимуществах простой жизни, о своем желании удалиться от их шумной жизни в Лондоне и тому подобном. Вскоре их посетитель, похоже, удовлетворил свое любопытство, хотя Найджел едва удержался, чтобы не поинтересоваться, почему им нужно разрешение на то, чтобы жить в деревне майора.

Наконец майор Кестон поднялся и собрался уходить. Его взгляд упал на письменный стол.

– Благослови, Господи, мою душу! – воскликнул он. – Что это там? По-моему, мой медальон. Да, это он. Где вы его нашли? Я потерял медальон прошлой весной.

Джорджия объяснила.

– Мы его открывали, думая, что найдем какое-нибудь указание на владельца. Но внутри не было ничего, кроме старой фотографии.

– Да, – сказал майор, и его голос изменился. – Моей матери, собственно говоря.

Глаза Джорджии расширились. Секунду она молчала, а потом быстро произнесла:

– Вашей матери? Какая красивая женщина! Мы были поражены ее внешностью… Правда, Найджел? Полагаю, она была очень молода, когда делался этот снимок?

– Да. Я помню ее такой, когда был мальчиком, а она заходила пожелать мне спокойной ночи перед тем, как ехать на приемы. Разодетая. Ну, вы понимаете. – Майор что-то буркнул. – Бедняжка, она умерла, когда я был ребенком. Чахотка.

– Вы не возражаете, если я еще разок взгляну на нее? – спросила Джорджия.

«С чего вдруг такая игривость?» – удивился Найджел.

Жена открыла медальон, вынула дагеротип и подошла к камину, чтобы рассмотреть его при лучшем освещении. В следующий момент она вскрикнула:

– Ой, какая я неловкая!

Снимок упал в ведерко для угля. Майор учтиво нагнулся за ним, но Джорджия оказалась проворнее. Достав снимок, она начала протирать его носовым платком.

– Мне очень жаль. Вот. Думаю, теперь все в порядке. К сожалению, медальон попортился, полежав в канаве. Бедненький, – без умолку трещала Джорджия, – лежал засыпанный листьями, будто какой-то мусор. Как вы, наверно, рады получить его обратно!

Рука майора дрожала от волнения, когда Джорджия положила ему на ладонь медальон.

– Очень благодарен, – пробормотал он. Пристыженный, однако, не утративший подозрительности майор с беспокойством переводил взгляд с Джорджии на Найджела. – Птица! – неожиданно крикнул он. – Кто еще, кроме нее? Проклятая сорока!

– Утащила его, вы хотите сказать? – уточнил Найджел.

– Так точно. По пути ко мне полно этих мерзавок. Вы не заметили старого гнезда там, где нашли медальон?

Джорджия покачала головой.

– Правда, несколько деревьев там есть.

– Так я и думал, не сомневался.

Майор чрезвычайно обрадовался, докопавшись до сути дела.

Когда затих звук его шагов на дорожке, Найджел взял жену за руки и встряхнул:

– К чему этот спектакль простодушия, моя дорогая? И зачем беспомощная маленькая женщина уронила фотографию матери майора в ведерко для угля?

– Неужели ты не понимаешь? Кем бы ни была эта красивая дама, она никак не может быть матерью майора. Поэтому я ее и уронила, не хотела, чтобы майор понял, что мы заглядывали под снимок. Твой клей совсем свежий, поэтому я и втерла в края достаточно угольной пыли. Майор страшный человек, у меня от него мороз по коже, но он не настолько глуп, как хочет нам показаться, поэтому…

– Подожди, не так быстро! – перебил Найджел поток красноречия своей жены. – Почему она не может быть матерью майора?

– Тугие локоны. Подобные прически были в моде в середине XIX века. Наш лживый майор заявляет, будто видел ее ребенком. Значит, сегодня ему должно быть от восьмидесяти до ста лет. Не сходится.

– Может, это карнавальный костюм? – предположил Найджел. – Нет, конечно. Он намекнул, что это был ее обычный наряд по вечерам, когда она уезжала на приемы. Тогда, если она не являлась его матерью, зачем он так из кожи вон лез, чтобы заполучить медальон? Предположительно, важной вещью является британский флаг с буквами «А.Ф.» на нем. Кстати, сначала майор не хотел, чтобы мы вообще как-то связали его с медальоном. Отсюда и запугивание грабежами.

– Поясни, пожалуйста, милый.

Найджел рассказал жене, что видел в выпуклом зеркале.

– Когда майор заметил медальон у меня на столе, первым его побуждением было схватить эту вещь. Однако он сразу сообразил, что мы можем связать его с исчезновением медальона. Тогда решил рассказать нам про местного вора-любителя, это он ловко придумал: хотел подготовить нас к грабежу. Не сомневаюсь, майор сам собирался залезть к нам в одну из безлунных ночей, взять медальон и несколько других вещей, чтобы замаскировать его кражу…

– Боже! Как долго здесь тянется время, если у них такие зимние виды спорта!

– …но когда я сказал, что у тебя чуткий сон, а ты еще небрежно вспомнила о людях, которых убила… Что ж, он передумал. Поэтому и заговорил о матери.

Джорджия пристально смотрела на мужа, нахмурив лоб.

– Найджел, это же нереально. Я признаю, что майор Кестон мне не понравился, но…

– Я это заметил. – Он рассеянно улыбнулся. – Знаешь, если бы это был его медальон, а с ним связана какая-то тайна, он наверняка не допустил бы ошибки с дагеротипом. Следовательно, медальон должен принадлежать кому-то другому, кого майор знает, и он желает заполучить его. Что это означает?

– Понятия не имею.

– Шантаж, любовь моя. Я считаю, что мне придется глубже вникнуть во все происходящее.

– Найджел, а это обязательно? Мы ведь только успокоились и…

– Ну тебя это не затронет. Твоя работа закончилась, когда ты обратила внимание на локоны.

Но на сей раз Найджел сильно ошибался.

– Схожу-ка я в «Зеленого льва», припаду к источнику, – сказал на следующий вечер Найджел. – Если мы пойдем сейчас, то, вероятно, застанем Гарри одного – парни начинают собираться там в основном часов с семи.

– Мы? Вчера вечером ты заявил, что свою часть работы я выполнила.

– Но тебе ведь хочется узнать побольше о таинственном майоре, верно? Ты можешь просто сидеть, навострив уши, пока я буду вести разговоры.

Через пять минут они находились в баре «Зеленый лев», грея ноги у пылающего камина. Джорджия, пристрастившаяся к грубому сидру, какой варят на западе страны, и питавшая теперь здоровое почтение к его крепости, держала обеими руками кружку.

– Удачи, Гарри! – воскликнула она и сделала глоток.

«Зеленый лев» ничем не напоминал модные столичные пабы, блестевшие хромом и не располагавшие к долгим посиделкам; здесь вы на целый вечер усаживались на жесткую скамью, растягивая скромную пинту или две на три часа неспешного распития и еще более неспешной беседы. Само молчание было тут компанейским. Оно напоминало Джорджии о военном совете, который она однажды посетила в числе жителей одного меланезийского острова. Полчаса просидев на корточках в полной тишине в хижине, воины разошлись. Джорджия спросила вождя, когда же состоится военный совет.

«Мы только что его закончили», – последовал ответ.

Похоже, телепатия была в ходу и в «Зеленом льве», поскольку Гарри Льюс неожиданно нарушил молчание словами:

– Я слышал, вам нанес визит майор Кестон.

– Быстро же в Фоулитоне расходятся новости, – заметила Джорджия.

– Он был здесь позавчера и мешал работать, задавая кучу дурацких вопросов о вас. «Почему, черт побери, он спрашивает меня, – сказал я себе, – если они настолько ему интересны, сходил бы сам и поговорил с ними». «Меня это не касается», – заявил я. Тогда он объявил, что сходит.

– И из этого вы сделали свое заключение? Но приход майора сюда меня удивляет. Он сообщил, что не пьет.

На худом, похожем на мордочку хорька лице Гарри отразилось праведное негодование. Он смахнул с жилета сигаретный пепел и ловко плюнул в огонь.

– Он и не пил. Стоял в баре ровно двадцать минут и не купил даже пачки сигарет. Неправильно это, по моему мнению.

– Майор вроде весьма популярен в этих краях?

– И да, и нет. Говорят, он общается с фермерами, и они частенько заглядывают на Ярнолдскую ферму. Но ему хочется верховодить… По отношению к жителям деревни он слишком заносчив. Когда майор приехал сюда, мы в его честь звонили в колокола, так сказать, поскольку его семья была сквайрами в Фоулитоне…

– Я и не представлял… – перебил его Найджел. – Думал, он тут новичок.

– Кестоны уже два поколения не живут здесь, и в последнее время Фоулитон-Хаус пустовал. А теперь ответьте мне, мистер Стрейнджуэйс, и вы, мадам, почему майор не поселился в Фоулитон-Хаусе, если хотел обосноваться тут как сквайр?

– Вероятно, ему это было не по средствам?

– Как же, черт меня побери, да он, наверно, тысячи угрохал на перестройку Ярнолдской фермы. Деньги у него есть, это точно. Теперь другой момент. Тогда майор нанимал местных рабочих, но в прошлом году, когда захотел сделать пристройку, привез для этого чужаков.

– Чужаков?

– Из Лондона или откуда-то оттуда. Мы с ними не знались. Неправильно это. По слухам, ему построили отличную мастерскую. Просто чудеса творит там своими руками.

– Мы должны сходить туда и посмотреть.

– Только не отправляйтесь туда поздно, – произнес Гарри, лукаво подмигнув Джорджии.

– Почему же?

– Неужели вы никогда не слышали о призраке Ярнолдского перекрестка? Тогда вон расспросите Джо. Никто из нас не любит ходить мимо того перекрестка ночью, правда, Джо?

Джо Суитбрэд, который во время беседы занял свое обычное место у огня, пошевелил в камине клюкой и невольно выплеснул сидр, нагревавшийся там в блюдечке. Он был очень старым и, на взгляд Джорджии, как две капли воды походил на участников массовки, которых нарядили под сельских старцев для британского фильма, снимаемого по разнарядке. Они оживляли действие, периодически исполняя народные песни Сомерсета, причем идеально с точки зрения музыкальной гармонии и с лондонским акцентом. Но голос Джо разрушил эту иллюзию. Он охрип от возраста и, как показалось Джорджии, из-за разросшихся аденоидов, отчего речь старика почти невозможно было разобрать.

– Ну да, да, правда, – забубнил Джо Суитбрэд. – Призрак у Ярнолдского перекрестка. Видел я его. Хе-хе! Сбивала масло. Бедная девушка.

– Может, она хотела согреться? – высказал предположение Гарри. – Она была молочницей на Ярнолдской ферме, наверно, лет сто назад. Стала строить глазки фермеру, понимаете? И тогда жена фермера…

– …Она взяла палку, заострила ее да и ткнула девушке в глаз, – продолжил Джо. – Девушка выбегает из дома, вопит и падает в колодец, бедняжка, хе-хе. И теперь вот бродит на перекрестках. Я ее видел.

– Колодец они замуровали, – добавил Гарри, – но после этого дела пошли неважно. Они покинули ферму, и та разрушилась. Вот так.

– Кто-нибудь недавно видел это привидение? – поинтересовалась Джорджия.

– Молодой Генри Тьюл. Он провожал одну девушку и ночью очутился на перекрестке. Это было после того, как приходил майор, да, Джо? Как вихрь слетел с холма на своем велосипеде. «Я ее видел», – орал он. Белый был, как простыня. Молодой Генри немного с приветом. Вы когда-нибудь слышали про тот случай, когда он забрался в бадью?

– Нет.

– Ну этот молодой Тьюл однажды почувствовал себя неважно. Поэтому он идет к врачу, а потом возвращается домой и до отвала наедается за обедом. Затем уходит во двор, а скоро его мать слышит, как он ее зовет. Она выглядывает и видит молодого Генри абсолютного голого в бадье с водой. «Что ты делаешь в бадье?» – удивляется она. «Да не важно, мам, – отвечает он, – принеси ту бутылку, которую дал мне доктор». «Ты спятил?» – спрашивает она. «Черт, – говорит он, – принеси же бутылку, наконец! Доктор сказал мне, чтобы я принимал лекарство три раза в день после еды в воде». В воде, понимаете? Поэтому он и залез в бадью. Чистая правда, не сойти мне с этого места. Вот уж мы посмеялись. Молодой Генри совсем простак, чего тут сомневаться.

Когда Гарри принимался за местный фольклор, удержать его было невозможно. Вскоре тема майора Кестона вроде себя исчерпала, и Джорджия с Найджелом отправились домой.

– Жаль, я не могу вспомнить… уверена, я что-то слышала о майоре и раньше, – произнесла Джорджия. – Откуда он приехал? Странно, что Гарри ничего об этом не говорит, хотя его можно считать местным ходячим справочником «Кто есть кто».

– Давай сходим завтра на Ярнолдскую ферму и поинтересуемся. Нас майор расспрашивать не постеснялся. Самое время ответить ему тем же.

На следующий день они поднимались вверх по узкой дороге, ведущей к Ярнолдскому перекрестку. На вершине холма дорога свернула направо и вытянулась вдоль гребня холма. Небо уже приобрело тот захватывающий, светящийся вид, который сообщает путнику о приближении к морю. Хотя супруги тяжело дышали после крутого подъема, они невольно ускорили шаг. Найджел неуклюже, как журавль, вскидывал ноги, Джорджия же двигалась с красотой и неутомимой плавностью спортсменки. Через четверть мили они достигли перекрестка. Там они минуту постояли, пока Джорджия ориентировалась на местности. Дорожка перед ними тянулась вниз с холма несколькими крутыми, узкими изгибами к шоссе, которое уходило здесь от берега вглубь материка. Слева от них другая тропинка вела к Эксетерской дороге, дальше на западе пересекавшей их деревню. Дорожка справа, чуть лучше каменистой тропинки, резко ныряла вниз в ложбину, где стояла Ярнолдская ферма. Ярнолдский перекресток как раз и находился в конце этого сухопутного мыса, откуда на три стороны простирались коричневые и зеленые холмы. Почти машинально в голове у Джорджии отпечаталась схематическая карта окрестностей. Затем супруги повернули направо и через пару минут, встреченные громким лаем собак, стояли у дверей дома майора Кестона.

Дожидаясь, пока на их звонок откроют, они получили прекрасную возможность внимательно осмотреться. От старой Ярнолдской фермы уцелели только какие-то заброшенные надворные постройки. Новый дом, кирпичный, с зеленой черепичной крышей, послужил бы украшением первоклассного жилого столичного пригорода; правда, в этом удаленном уголке он выглядел не столько претенциозно, сколько нелепо – словно плакат с рекламой роскошного отеля на глухой деревенской станции. Иллюзия столичного пригорода распространялась даже на лужайку перед домом с ее аккуратными клумбами и бетонными дорожками – далее она переходила в неухоженную живую изгородь и заросшее пастбище. Дом стоял как богатый городской выскочка в костюме для загородной прогулки и в своем невежестве снисходительно таращился на выемку ложбины на юге, повернувшись спиной к лесистым склонам, которые защищали его с востока и севера.

– Думаешь, его нет? – спросил Найджел.

– Позвони еще раз. Кстати, где, по-твоему, тот колодец… в который упала бедная девушка, хе-хе?

– Где-нибудь на задах, полагаю.

В этот момент дверь открыла высокая женщина с суровым лицом, достаточно грозная, чтобы оказаться реинкарнацией жены фермера, которая заострила палку и ткнула в глаз той красивой молочнице. Посмотрев на них с озадаченным видом, она произнесла:

– Вам майора Кестона? Входите. Вы ведь здесь новенькие?

Джорджия невольно покосилась на свой элегантный костюм из зеленого твида. Что с ним не так? Почему эта женщина с таким любопытством на него смотрит? И «вы здесь новенькие», без сомнения, – необычное начало для разговора? Однако времени поразмыслить над этими вопросами не было, потому что их провели в неожиданно приятную комнату, оживляемую кирпичным камином, в котором пылали дрова, и яркими льняными шторами. Странно женственная комната промелькнуло в голове у Джорджии, она плохо сочеталась с майором или с его прямой, как палка, экономкой. Найджел уже вышел на охоту, обследуя полку с романами, узоры каминной доски, груду викторианских баллад на пианино.

– Это, – пробормотал он себе под нос, – какая-то неопределенная комната. Не столько rus in urbe, сколько suburbia in rure[1].

– Привет-привет! – Майор Кестон вошел, энергично потирая руки. – Пришли посмотреть мой серенький домишко на западе? Чай уже пили? Нет? Хорошо, посмотрю, что там сможет соорудить миссис Рейкес.

Джорджия и Найджел переглянулись, ошеломленные этим взрывом любезности. «Что нашло на этого человека? – спросила себя Джорджия, пока он суетился, прямо-таки навязывая ей пирожные, помешивая угли в камине, переставляя экран за ее спиной. – Я сделалась настолько популярной? Или это предварительные уловки в игре шантажиста? Нет, это лишь профессиональная подозрительность Найджела. Но есть в майоре Кестоне что-то пронырливое… А обхаживающий кого-то проныра явно настораживает».

– Вы были на Востоке, – спросил Найджел, – не так ли?

– Да. Потом я получил наследство, подал свои документы на рассмотрение, вернулся в Англию. Знаете, прежде моя семья жила здесь, в поместье.

«Не слишком ли удачно все это сложилось?» – удивилась Джорджия. Внешне ответ майора был вполне откровенным, но малоинформативным. Найджел бросил на жену многозначительный взгляд: он хотел, чтобы она продолжила тему.

– А где находилась ваша часть? – поинтересовалась она. – Я сама много путешествовала по Востоку.

Показалось ей, или действительно на лице майора промелькнула настороженность? Он напомнил поводящую носом ласку, которая учуяла опасность.

– В Индии, – ответил он. – Вообще-то я служил в полиции. Не желаете ли осмотреть мое скромное жилище?

– Спасибо, с удовольствием. Вы с таким комфортом все устроили.

Джорджия обворожительно улыбнулась. Ничто на ее внимательном смуглом лице не выдало того факта, что как раз в этот момент она вспомнила, какие именно слухи долетели до нее о майоре Кестоне.

Он провел их по дому с несколько небрежным видом агента по продаже недвижимости, который сопровождает пару бесперспективных клиентов. Столовая, кухня, кабинет, четыре или пять спален наверху. Майор Кестон распахивал двери, включал свет, давал супругам возможность бросить взгляд, а затем подталкивал к следующей комнате. Для такого маленького хозяйства дом был великоват. Когда они вернулись в холл, майор Кестон взял многозначительную паузу. Он явно намекал, что им пора уходить, но Найджел намека почему-то не понял.

– Говорят, у вас замечательная мастерская, – произнес он. – Нам сказал Гарри Льюс.

– Недурственная. Когда живешь в таком месте, она необходима. Местные очень ленивые и неумелые. Как-нибудь покажу вам, если вы интересуетесь. Сейчас уже темновато.

Найджел покосился на жену. Их взаимопонимание было настолько совершенным, что Джорджия сразу сообразила, чего он хочет. Она неторопливо проследовала в гостиную под тем предлогом, что оставила там перчатки, и снова завела разговор. Хозяин забеспокоился еще больше. Наконец он сказал:

– Не хочу подгонять уходящего гостя и все такое, но сегодня вечером меня позвали на ужин. Нужно переодеться.

– Прошу прощения. Посмотри, Найджел, уже почти шесть часов. – С видом ужаса и раскаяния Джорджия указала на часы, стоявшие на каминной полке. – Как это эгоистично с нашей стороны. Время пролетело так быстро. Нам действительно пора уходить. Очаровательный дом, майор Кестон!

Когда они отошли на приличное расстояние от очаровательного дома, Найджел взял жену за руку.

– Твоя тактика затягивания была великолепна, любовь моя. Мне показалось, что ему не терпелось избавиться от нас, и я хотел в этом убедиться. Но почему?

– Возможно, майор действительно идет на ужин. Кстати, я вспомнила, когда он сказал, что служил в индийской полиции… Там возник скандал, его замяли, вероятно, из политических соображений. Майор приказал своим подчиненным открыть огонь по толпе, и были убиты несколько женщин. Официально его оправдали, однако дали понять, что ему лучше подать в отставку.

– Это соотносится с постоянным недовольством, отпечатавшимся на его непривлекательном лице.

Джорджии хотелось задать еще не один вопрос. Но в этот момент они подошли к Ярнолдскому перекрестку и уже собирались повернуть налево, когда услышали приближающиеся шаги на дорожке справа. Найджел быстро увел Джорджию в тень густой зеленой изгороди. Вскоре появились двое мужчин, потоптались на перекрестке и двинулись по тропинке к Ярнолдской ферме. Было еще достаточно светло, чтобы разглядеть, что это бродяги.

– Я всегда считала, что бродяги держатся главных дорог, – прошептала Джорджия.

– Я тоже. Если только… Давай-ка подождем несколько минут.

Они выждали четверть часа. Бродяги не вернулись.

– Уйти дальше они не могли. Эта дорожка заканчивается у дома майора Кестона, – произнес Найджел. – И майор не тот человек, кто привечает бродяг. Ты не возражаешь против небольшой прогулки?

Он снова взял жену за руку, и они стали спускаться по дорожке, ведущей на восток, по которой двое мужчин пришли. Джорджия знала, что лучше не спрашивать Найджела, что он задумал. Он был склонен к скрытности и держал свои версии при себе, пока они не получали подтверждения; сохранилась у него и юношеская любовь к сюрпризам.

Еще через милю дорожка соединилась с шоссе.

– «Я остановился и посмотрел, и послушал», – процитировал Найджел одно стихотворение. – Слышишь, чтобы кто-нибудь шел? Нет? Тогда одолжи мне свой фонарик.

Круг света колебался, как пляшущая медуза, пока Найджел ходил взад-вперед в том месте, где дороги соединялись. Наконец свет остановился у калитки в живой изгороди.

– Взгляни на это, – сказал он.

На столбике калитки мелом был нарисован крест.

– Это знак бродяг, – пояснил Найджел. – Они их ставят… сообщают, в каком доме есть злые собаки, а в каком тебя сытно покормят, и так далее.

– Что ж, тогда понятно, почему те двое мужчин свернули здесь с шоссе. Наверно, майор Кестон питает слабость к бродягам.

– Нет. Я знаю, что означает данный знак. «Не ходите сюда. Здесь ничего не дадут». В чем же тогда дело?

Джорджия ахнула, быстро сделав выводы. Дом майора Кестона – единственный на этой дороге, поэтому знак должен указывать на него. Но бродяги никогда не свернули бы с основной дороги, если бы не были уверены в гостеприимстве в том направлении. А знак ясно свидетельствовал им, что они его не получат. Следовательно, это были не настоящие бродяги. Тогда почему…

Найджел прервал ее размышления:

– Ты видишь, что это значит. Возможно даже, что они сами и нарисовали этот крест, желая помешать настоящим бродягам пойти в эту сторону. Похоже, майор и его заплутавшие друзья хотели остаться одни.

– Вероятно, парни совершают сегодня вечером черную мессу. Но к чему такие сложности? Почему не прикатить на дорогих машинах?

– Неизвестно. Как насчет еще одной прогулки перед ужином?

В деревне ночь сохраняет свою былую таинственность. Воздух полнится какими-то страшными намеками; пугающее дыхание поднимается от древней земли, заставляя шевелиться волосы у вас на затылке; ухают и проносятся совы, словно сама скрытная тьма отрастила крылья и обрела голос. Освещенные окна зовут вас поторопиться домой, и как только вы попадаете в помещение, ночь в недоумении отступает. За ужином Джорджия смотрела на мужа через стол и больше не верила в легкий трепет дурного предчувствия, который тронул ее душу, как кошка мягкой лапой. Муж предложил ей этой ночью сходить на Ярнолдскую ферму. «Сколько раз я спала ночью в джунглях, в пустыне, в местах, где не было друзей и грозила опасность, – напоминала себе Джорджия, – и все же мне делается не по себе при мысли о прогулке под звездами в самом сердце Англии. Нелепо. Вся эта затея фантастична. “Что смотреть ходили вы?”[2] Отставного майора индийской полиции, респектабельного, заурядного обывателя, которого – на основании медальона и пары бродяг – мы подозреваем в каком-то гнусном злодеянии… Поделом же нам будет, если мы не схватим ничего, кроме простуды».

Чем дольше Джорджия думала об этом, тем менее разумным казалось ей их поведение. Найджел углубился в книгу, являя собой образ мирного домохозяина на отдыхе. Теплый электрический свет, смягчаемый пергаментным абажуром, освещал сцену домашнего уюта – двух безобидных с виду людей, сказала себе Джорджия, лелеявших самые неприятные, нездоровые и недобрососедские мысли. Найджел посмотрел на свои часы.

– Десять тридцать, – объявил он. – Пора бы нам выдвинуться в путь. На твоем месте я бы оделся потеплее.

– И захватил бы свой автомат?

– Боюсь, ты несерьезно к этому относишься.

Найджел насмешливо улыбался ей, но Джорджия наконец-то сообразила со смешанным чувством возбуждения и раздражения, что сам он воспринимает все происходящее весьма серьезно.

Когда они снова тащились по дорожке, небо было усеяно морозными звездами. Серпик молодого месяца висел над их плечами, а почва под ногами слабо поблескивала, как старое зеркало. Дуновение ветра шевелило голые сучья, словно вздыхала, ворочаясь во сне, земля. Их шаги по неровной дорожке, казалось, разбивали и со скрипом перетирали тишину на тысячу острых кусочков. Теперь они уже достигли вершины. Пошли быстрее, бесшумнее. За следующим поворотом находился Ярнолдский перекресток и… нечто, что застало Джорджию врасплох, хотя она и могла этого ожидать. Зайдя за поворот, они увидели в пятидесяти ярдах перед собой призрак Ярнолдского перекрестка. Он стоял в том месте, где сходились четыре дороги, – высокая фигура с устало двигавшимися – вверх-вниз, вверх-вниз – руками, на которых играл свет. Призрак издал звук – как бы с воем содрогнулся. В ответ на это немедленно раздались вопли Джорджии и панический топот супругов, когда они побежали обратно по дорожке.

Вскоре они остановились.

– Проклятье! – воскликнул, тяжело дыша, Найджел. – Я должен был об этом подумать. Идеальное место, чтобы поставить часового… и та легенда для подкрепления. Ясно, что они повеселились, и игра продолжается. Ты выказала незаурядное самообладание, крича подобным образом. Давай надеяться, что они приняли нас за местных жителей, которых отпугнули навсегда.

– Тихо! Почему не лают собаки майора Кестона? При всем том шуме, который мы подняли…

– Их заставили молчать. Это означает, что сегодня ночью туда собираются люди, и он не хочет, чтобы кто-нибудь об этом узнал. Нам лучше пойти в обход. Ты сможешь найти дорогу к тому лесочку, откуда виден дом?

Пригодилась замечательная способность Джорджии ориентироваться на местности и карта, которая буквально запечатлелась у нее в голове. Преодолев калитку, они двинулись по темной возвышенности, неслышно ступая по дерну. Путешествие было трудным, поскольку супруги не смели продираться сквозь живые изгороди, возникавшие у них на пути, и вынужденно искали калитки или бреши, через которые могли проникнуть бесшумно. Наконец в темноте перед ними появился лесок, с севера спускавшийся по холму к Ярнолдской ферме. Когда они достигли его края, Джорджия схватила мужа за запястье и притянула к себе.

– Теперь мне лучше идти вперед одной, – прошептала она. – В темноте ты плохо видишь, а пройти сквозь эти заросли тихо будет трудновато.

В типичной и для Найджела, и для их отношений манере он не пытался протестовать. Знал, что жена проберется в темноте, как кошка, тогда как сам он уподобится танковой бригаде, если попробует преодолеть это переплетение деревьев и кустов.

– Ладно. Будь осторожна, – сказал он. – Буду ждать тебя.

Джорджия скрылась, как тень скользнув в лесок. Лишь легкий шорох веток отмечал ее продвижение, а вскоре затих и он. Найджел принялся размышлять над проблемой, приведшей их сюда. Это было похоже на воссоздание облика какого-то доисторического чудовища по нескольким разрозненным косточкам. Первоначальную версию о шантаже можно было исключить. Обратившись к своей феноменально точной памяти, Найджел разложил фрагменты головоломки: 1) медальон; 2) любопытство майора Кестона; 3) расположение Ярнолдской фермы, ее удаленность от другого жилья, ее близость к прибрежной дороге и морю; 4) то, что Гарри сообщил им о майоре, и скандал, вынудивший его уйти в отставку из индийской полиции; 5) настойчивое стремление майора Кестона выставить их из дома этим вечером в сочетании с прибытием двух фальшивых бродяг. Сколько еще «бродяг» могло анонимно добраться сегодня до Ярнолдской фермы? 6)«призрак» на перекрестке, который снова начал появляться после прибытия в Фоулитон майора.

Найджел был настолько поглощен размышлениями, что лишь подсознательно отметил отдаленное тарахтение грузовика, доносившееся со стороны берега. Оно приблизилось и стихло где-то внизу в долине. Через несколько минут после того, как мотор грузовика заглушили, Найджел вспомнил, что слышал его.

– Вот, значит, как, – пробормотал он. – Нет, это невероятно. Но как еще можно все это объяснить?

Теперь Найджел ждал возвращения жены с нарастающей тревогой.

Джорджия тем временем терпеливо пробралась через лес и посмотрела на неясную громаду Ярнолдской фермы, где свет, еще горевший в одной из комнат первого этажа, отбрасывал белое, как иней, пятно на лужайку перед домом. Вскоре на этом участке спиной к Джорджии встала фигура, вглядывавшаяся в низину, отделявшую Ярнолдскую ферму от моря. Фигура вернулась в дом, и, казалось, целую вечность не слышалось никакого звука, не наблюдалось никакого движения. Ухо Джорджии, умевшее уловить опасность, не отметило ничего похожего на тревогу, объявленную призрачным часовым. Переполняемая возбуждением, покусываемая холодом, который начал проникать сквозь множество слоев теплой одежды, она подумала, что и вся эта история может оказаться ерундой. Призрак мог быть каким-нибудь валявшим дурака деревенским парнем, фигура внизу – майором, который вышел глотнуть свежего воздуха перед сном. В этот момент, словно для того, чтобы усугубить ее разочарование, на ферме погас свет.

Однако Джорджия была упрямой. По-прежнему могло произойти что-нибудь невероятное, и она была полна решимости ждать этого. Если бы Джорджия знала, что именно искать, то подобралась бы поближе к дому, несмотря на настойчивое требование мужа избегать риска быть увиденной. Прислонившись к пихте, она оставалась там в течение получаса. Наконец что-то нарушило чистую тишину ночи. Звук сам по себе невинный – отдаленный шум двигателя грузового автомобиля. Джорджия прислушалась к нему. Затем насторожилась. Грузовик ехал не по шоссе. Гул его мотора будто двигался навстречу ей, со стороны моря. Но это была лишь дорога на бухту Кэтоул, вспомнила Джорджия. Для чего грузовик едет от бухты в столь поздний час?

Через несколько минут разочарованная Джорджия снова прислонилась к пихте. Она ожидала, что грузовик, достигнув шоссе, пересечет его и двинется по извилистой дороге, ведущей к Ярнолдскому перекрестку. Вместо этого Джорджия заметила, как вспыхнули фары машины, и та свернула налево, к шоссе, которое как раз за этим местом тянулось к земле майора Кестона. «Черт! Все впустую. Я только что потеряла грузовик из виду. Наверно, там какая-то впадина, и она мешает различить фары», – подумала Джорджия. Она настолько досадовала на себя, на Найджела, на всю эту ситуацию, что лишь через несколько секунд осознала, что завывание мотора грузовика прекратилось.

Через мгновение Джорджия неслышно устремилась вниз с холма. Обогнув дом по широкой дуге, она постепенно приблизилась к шоссе. Джорджия по-прежнему ничего не видела, кроме смутного света автомобильных фар. Она должна подобраться поближе, должна. Вдоль дороги тянулась высокая, густая живая изгородь – граница владений майора. Под ее прикрытием Джорджия по шажку продвигалась вперед. Наконец перед ней появилось бледное полотно дороги. Джорджия скатилась в канаву вдоль изгороди. Раздвинула ее ветки.

На обочине дороги стоял грузовик, водитель сгорбился в кабине, будто спал. Что ж, он-то, может, и спал, но про остальных сказать этого было нельзя – одетые в лохмотья, похожие на бродяг мужчины, с полдюжины или больше, выгружали из грузовика деревянные ящики и вносили их через калитку на землю майора Кестона. Ящики казались очень тяжелыми для своего размера: мужчины переносили их по двое. Пока Джорджия наблюдала, вдалеке возник призрачный свет автомобильных фар. Вероятно, кто-то стоял на страже, так как задний борт грузовика быстро подняли и закрепили, и запоздалый автомобилист не увидел ничего примечательного, разве что грузовик на обочине, водитель которого решил отдохнуть. В следующую минуту мужчины снова взялись за дело. Скорость и строгая слаженность их работы никак не сочетались с их лохмотьями, очевидно, фальшивыми. Не прошло и десяти минут, как грузовик, освободившийся от ящиков, снова затарахтел, удаляясь в ночь.

– Говорите, ящики казались тяжелыми?

– Ну каждый из них мошенники-оборванцы переносили по двое, – ответила Джорджия.

Сэр Джон Стрейнджуэйс посмотрел на племянника.

– Полагаю, это объясняет почти все, – произнес тот.

Они втроем сидели в квартире, которую Найджел и Джорджия держали в качестве пристанища для своих наездов в Лондон. После ночных маневров на Ярнолдской ферме миновало три дня. На следующее утро Найджел уехал в город, предоставив Джорджии самой справляться с любопытством и нетерпением, насколько это было в ее силах. Позднее он позвонил и попросил ее присоединиться к нему, но твердой рукой повесил трубку, когда жена принялась задавать вопросы. Даже когда Джорджия приехала, Найджел ничего не объяснил, и сдерживаемое возбуждение, которое угадывалось под его спокойствием, довело жену до крайней степени любопытства. Затем в тот вечер появился дядя Найджела и заставил Джорджию повторить, что именно она увидела из-за живой изгороди, и как раз в процессе повторения вдруг забрезжил свет.

– А теперь, – промолвила она, лукаво улыбаясь сэру Джону, – два молчуна, возможно, заговорят. Или нам нужно посмотреть, не стоит ли за дверью мужчина в маске, припавший ухом к замочной скважине?

С преувеличенной осторожностью Джорджия подкралась к двери и театральным жестом распахнула ее. И увидела широкую, облаченную в макинтош спину.

– О! – воскликнула она, захлопывая дверь. – Там… там действительно мужчина!

– Да, – кивнул сэр Джон. – Это один из моих сотрудников.

Джорджия молча села и в изумлении уставилась на него. Сэр Джон Стрейнджуэйс меньше всего походил на официальное лицо. Уютно устроившись в глубоком кресле, он напоминал смышленого, косматого терьера. Пожалуй, лучше всего его характеризовало слово «безобидный». Всякий раз, когда Джорджия бросала взгляд на его неухоженные, обвисшие рыжеватые усы, бесформенное серо-коричневое пальто, на эту трубку с чашкой из кукурузного початка, дымившую, как геенна огненная, у нее возникала иллюзия, будто перед ней домовладелец из пригорода, например бакалейщик на покое, который только что вернулся из своего сада, где с удовольствием трудился, а теперь снял садовые перчатки и уселся послушать радиопрограмму мистера Миддлтона о цветоводстве. Требовалось серьезное усилие, чтобы напомнить себе, что вообще-то сэр Джон возглавлял в Скотленд-Ярде Отдел безопасности. Только когда вы замечаете его глаза – голубые, но темнее, чем у Найджела, глубоко посаженные, мечтательные, внезапно вспыхивавшие живым интересом или рассматривавшие вас с улыбкой, от которой в уголках глаз собирались морщинки, – вы начинаете сознавать, какое положение занимает этот человек.

– Ну, все равно, – проговорила Джорджия, приходя в себя, – я знаю, в чем тут дело.

– Неужели? – Сэр Джон вынул изо рта трубку, которую сжимал пожелтевшими зубами, и почесал в ухе ее черенком.

– Да, знаю. Контрабанда.

Возникла короткая пауза.

– Контрабанда чего?

– О, не знаю. Что нынче ввозят контрабандой? Шелк? Нет, ящики были слишком тяжелыми. Наркотики? Нет, слишком большими. Возможно, бренди. Да, наверно, его.

– Почему не… э… автоматы?

Джорджия захихикала:

– Почему нет? Или гаубицы. Или танки.

– Нет, автоматы нас вполне устроят, – произнес сэр Джон с такой серьезностью, что она почти поверила, что он все же не морочит ей голову.

– Что ж, я знаю, что мы перевооружаемся, но, по мне, это какой-то уж совсем замысловатый путь, – произнесла она.

– А теперь, если вы перестанете стрекотать, я вам кое-что расскажу, – проговорил сэр Джон. Он указал черенком трубки на дверь. – Вы поймете, что тот человек за дверью стоит там не для развлечения. Это должно держаться в секрете. Вы помните об организации «Cagoulards» во Франции?

– Люди в капюшонах? Да, смутно припоминаю… несколько лет назад…

– Это был заговор с целью свергнуть правительство Народного фронта и установить во Франции фашистскую диктатуру, которому якобы помогали оружием и деньгами две европейские державы. В Париже и других больших городах обнаружили склады оружия, планы похищения министров и оккупации стратегических пунктов. Он едва не осуществился. Ничего общего с сюжетами комических опер. Советую вам почитать об этом.

– Но вы же не предполагаете…

– Именно так, – сухо заметил сэр Джон. – На слово вы мне не поверите, поэтому придется прочитать вам краткую политическую лекцию.

Джорджия навсегда запомнила эту сцену, хотя последующие драматические события вполне могли вытеснить ее из головы: отдаленный шум уличного транспорта, мальчишка-газетчик кричит, как чайка, на улице под окнами, Найджел стоит у камина с видом вежливого внимания, которое ни на минуту ее не обмануло, и сэр Джон спокойно жестикулирует черенком трубки, излагая своим самым прозаическим тоном версию, которая в любых других устах показалась бы такой же невероятной, как сказки Шехерезады.

– Вот как обстоят дела, – заключил он. – Суть в том, что этот заговор уже в действии, а у нас мало материала для анализа и нет времени для проникновения в ряды заговорщиков.

Тяжело ступая, сэр Джон подошел к камину и выбил трубку.

Джорджия заставила себя осознать смысл его слов. У нее возникло странное ощущение, будто они только что пережили землетрясение, которое снесло стены дома, повалило все строения вокруг, предоставив ей взирать на разгромленный, незнакомый вид. Подобно шагам команды спасателей, фразы сэра Джона глухо и мрачно отдавались в голове Джорджии. Даже теперь приходилось прилагать усилие, чтобы осмыслить их. Всеобщие выборы не за горами. К власти приходит правительство, сформированное из представителей всех партий, оно отменит политику умиротворения, выступит против европейских диктаторов. Растущее в народе Британии недовольство против навязываемых обманом и угрозами концессий. И, с другой стороны, заговор, составленный в стране друзьями фашизма, чтобы дискредитировать это правительство и свергнуть его силой – последний, отчаянный удар тех, кто понимает, что будущее ускользает из их рук.

– Вы хотите сказать, что майор Кестон один из них? – тихо спросила Джорджия.

– К этому я подойду через минуту. Мой отдел и Секретная служба уже идут по следу подпольного движения. Но нам сильно мешают. Прежде всего за ним стоят некие денежные мешки – так же, как во Франции за «Cagoulards» стояли богатые семьи. Мы не знаем, кого они могли подкупить в полиции, в армии, в государственной гражданской службе. Мы не знаем, – от рассудительного тона сэра Джона нервы Джорджии натянулись как струны, – кому мы можем доверять. Еще деталь – неизвестно, кто их главари. Мы вышли на нескольких второстепенных лиц, за ними ведут наблюдение, но пока они не привели нас к верхушке. Скажу вам откровенно, мы даже никого не подозреваем. Несколько месяцев назад, например, мы обнаружили склад оружия под пустым домом в Мейда-Вейле. Сначала решили, будто это остатки от бомбовых нападений ИРА в тридцать девятом году. Они и хотели, чтобы мы так решили. Последний владелец дома – мы его задержали – даже признался в этом, предоставив доказательства своего членства в ИРА. Мы бы ничего и не заподозрили, если бы не выяснили, что бомбы немецкого производства, и если бы владелец дома не стремился с таким пылом признать свое участие в ИРА. Были и другие случаи. Они умные люди, великолепно организованные – их организация напоминает водонепроницаемые отсеки. Вы проникаете в один из них, но по-прежнему очень далеки от центра.

– Зачем вы все это мне рассказываете? – спросила Джорджия.

Сэр Джон поднял взгляд от трубки, которую раскуривал, – один из тех безмятежных, простодушных взглядов, благодаря которым он так ей нравился и благодаря которым словно бы превращал в наваждение все, что говорил.

– Вы когда-нибудь слышали об «Английском флаге»? – поинтересовался он явно не к месту.

– Нет. Английский флаг? Буквы «А» и «Ф», напечатанные на флаге, который мы нашли в медальоне?

– Проколотые в нем. «Английский флаг» – это странное полумистическое общество, которое широко действует в основном в сельских районах. Они верят в естественную аристократичность класса землевладельцев и, разумеется, принимают в свои ряды несколько избранных прихлебателей – егерей и им подобных, – чтобы придать организации более либеральный вид. Идея в том, – сухо добавил сэр Джон, – что они действительно лучшие люди в стране, а следовательно, должны ею править. Они довольно безвредны.

– Но если они безвредны…

– Суть в том, что они кутаются не только в таинственность, но и в мистицизм. Они тайная ассоциация – франкмасоны без фартуков и лож. А теперь подумайте: если вы захотите найти хорошее прикрытие для опасной секретной организации, что может быть лучше, чем организация безвредная. Возьмем контрабанду: двойное дно в ваших ящиках, которое легко обнаружить, – там ничего нет, отделываешься предупреждением, но под ним еще дно. Что, конечно, приводит нас к вашему военному приятелю.

– У майора Кестона двойное дно? – воскликнула Джорджия. – Или два двойных дна? У меня от вас уже голова идет кругом!

Сэр Джон улыбнулся:

– Майор Кестон – человек обиженный и обладающий значительным организаторским талантом. Как вы знаете, его вежливо уволили из индийской полиции. Он представляет собой как раз тот материал, который могут использовать солидные люди этого движения. Вероятно, они вполне искренни. Нет ничего проще, чем направить личную обиду в иное русло и рассматривать это как патриотизм.

Он немного виновато посмотрел на Джорджию: сэр Джон всегда огорчался, когда его ловили на обобщениях. Однако Джорджия заинтересовалась лишь истинностью произнесенных им слов.

– Я вполне это понимаю, – кивнула она. – Но есть ли у вас какие-нибудь доказательства связи?..

– Да. – Подобно своему племяннику, сэр Джон обладал способностью предугадывать доводы противоположной стороны. – Интересно, что картонный кружок, который вы обнаружили в медальоне – флаг с буквами «А» и «Ф» на нем, – не относится к символике «Английского флага». Мы внедрили несколько человек в «Английский флаг», желая проследить, чтобы те не натворили никакого зла, и я спросил о нем, когда Найджел приехал со своей историей. Они сообщили, что такого членского знака нет. Понимаете, в чем тут смысл? Это означает, что данный знак в ходу только в узком кругу «А.Ф.». Но если этот узкий круг столь же безвреден, как и остальная организация, почему рядовые члены о нем не знают?

– Для чего тогда эти кружочки?

– Предполагаю, что они являются средством распознавания, с помощью которого руководители этого заговора могут при необходимости объявить о себе своим подчиненным. Разумеется, это лишь версия. Но если один из кружков увидит посторонний человек, его владелец всегда может в крайнем случае объяснить его ссылкой на «Английский флаг». Это преимущество работы под прикрытием полусекретной организации.

– На мой взгляд, все это отдает какой-то дешевой театральщиной.

– Заговоры действительно театральны, моя дорогая, особенно подготовленные богатыми людьми, имеющими слишком много денег и свободного времени. Посмотрите на «Cagoulards», которые проводили свои совещания в белых капюшонах. Однако это необязательно мешает их эффективности. Жаль, что не мешает. Я сильно встревожен этим и не стыжусь в этом признаться.

– Уважаемый сэр Джон! Уверена, они встревожились бы гораздо больше, узнав, что вы сидите у них на хвосте. Но, честно говоря, я в них не верю. Какое, например, у вас доказательство, что майор Кестон ввозит контрабандой оружие?

– Спросите у Найджела. Он до этого додумался. Кстати, мальчик, дай мне что-нибудь выпить, у меня от разговоров в горле пересохло.

Найджел налил всем выпить. Во время рассказа он прошелся по комнате и поставил свой бокал на первый подвернувший предмет мебели в опасной близости от края. Джорджии так и не удалось привыкнуть к этой нервирующей привычке мужа, однако тем вечером содержание истории отвлекло ее от возможного ущерба домашнему имуществу.

– Ключ к разгадке дали мне бродяги, – начал с необычной резкостью Найджел. – Очевидно, что майор занимался контрабандой. Но не станете же вы перевозить вещи – шелк, наркотики и так далее – в тяжелых ящиках. Это, предположительно, могло быть какое-то спиртное. Но если так, зачем вовлекать в это дело фальшивых бродяг? Почему бродяг? Вот что не давало спокойно спать моему любопытству. Как ты заметила, Джорджия, почему помощники майора не приехали на роскошных автомобилях? Или хотя бы на обычных? Тому было, естественно, лишь одно объяснение.

– Естественно, – передразнила Джорджия. – Не надо стоять и хитро смотреть на меня, будто я какая-то деревенская дурочка.

– Люди вырядились бродягами и тащились пешком всю дорогу до Ярнолдской фермы по одной простой причине – они местные жители, и в противном случае их могли легко узнать, а они не желали этого допустить. Никто бы не подумал, что местная верхушка с таким размахом занимается контрабандой спиртного; к сожалению, при нынешней политической ситуации их заподозрили бы в контрабанде оружия. Сомнений нет, их убедили, что следующее правительство будет ярко-красным, отберет все имущество и зарежет их в собственных постелях. Обличье бродяг обезопасило их во многих отношениях. При виде бродяги вам на ум приходят столбы на дороге, верно? Вы предполагаете, что этот человек бездомен и идет издалека.

– Но почему майор не мог открыто пригласить их на званый ужин в тот вечер?

– Если бы по дороге с партией оружия что-нибудь случилось, если бы возникли любые подозрения по части того ночного мероприятия – а вы знаете, с какой скоростью в деревне разносятся слухи, – все они попали бы в затруднительное положение. Кроме того, маскировка – вторая натура для того сорта людей в случаях, когда дело касается их респектабельности. Их совесть позволяет им предавать свою страну в белых капюшонах, но не в смокингах.

– Если они так боялись, что их узнают, почему не наняли грузчиков из какого-то другого места?

– Не так-то легко переправить группу чужаков в отдаленный район страны, не вызвав при этом пересудов. Строго говоря, это почти невозможно. Майор Кестон однажды уже проделал это, когда сооружал «пристройку» к своему дому, как назвал ее Гарри. Держу пари, пристройка эта состояла из мастерской и уютного подземелья – рабочим, вероятно, объяснили, что это винный погреб, – в котором можно хранить оружие. Тут важно и то, что заговор децентрализован – разделен на водонепроницаемые отсеки, по выражению дяди Джона. Региональная группа Кестона, если мне будет позволено так называть маленькую организацию майора, выполняет свою задачу в известных пределах. Таким образом, при любой случайности ущерб будет ограничен только этим местом, и ниточка не потянется к другим центрам заговора.

– У них наверняка уйма денег, раз они выстроили тот дом и все остальное.

– Да. Это важный момент. Особых сомнений, откуда появилось «наследство» майора Кестона, нет. Ярнолдскую ферму выбрали из-за ее стратегического расположения – рядом с морем, вдали от другого жилья. Бухта Кэтоул – пустынное место, как и дюны над ней. Там легко выгрузить партию оружия, перенести его в грузовик могут те же люди, что его доставили, разгрузить – подручные майора. Если кто-нибудь увидит грузовик на дороге в бухту Кэтоул, водитель скажет, что утомился и свернул не туда с главной дороги. Но ночью – один шанс из тысячи, что до этого дойдет. Кстати, Джорджия, номерные знаки грузовика фальшивые, следовательно, в этом направлении мы никуда не продвинулись. Безусловно, медальон принадлежит одному из главарей заговора, который приезжал в прошлом году на Ярнолдскую ферму, чтобы все организовать, и яркую вещицу каким-то образом утащила сорока. Может, тот человек загорал. Интересно, не даст ли это нам зацепку? – мечтательно проговорил Найджел.

– Проще всего взять группу вооруженных людей и взломать подвал майора, – заметила Джорджия.

– Нет-нет! – возразил сэр Джон. – Я пока не намерен их настораживать. Хочу лишь заставить прекратить выгрузку оружия.

– Как вы предлагаете это сделать? Заминировать бухту Кэтоул?

Глаза сэра Джона сверкнули.

– Ну в подобных радикальных мерах нужды нет. Я намекнул Джимми Блэру – вы знаете этого парня, он ведет колонку «Мои знакомые привидения» в «Дейли пост». Он напишет о призраке Ярнолдского перекрестка, а это привлечет на ферму толпы туристов и исследователей паранормальных явлений. Заговорщикам придется убрать своего часового, пока все это не уляжется. А к тому времени…

Сэр Джон замолчал. Джорджия ощутила, что в воздухе повисла какая-то напряженность. Найджел и его дядя старательно избегали смотреть друг на друга. «Они похожи на двух мальчишек, – подумала она, – которым известна позорная тайна». Они словно хотят сыграть с ней, Джорджией, некую шутку, но не знают, как она ее воспримет. Однако когда сэр Джон заговорил снова, его слова показались вполне безобидными.

– Настоящая проблема заключается в том, чтобы выяснить, кто является руководителями этого движения. Мелкая сошка нас пока не интересует. У молодого Найджела есть идея.

– Разумеется, это чисто теоретически, – произнес Найджел. – При условии, что это движение намеревается установить в Британии некую диктатуру. Итак, чего народ Британии не потерпит, так это диктатуры заурядных политиков. Не сомневаюсь, что заговорщики хотят вызвать кризис, беззаконие, кровопролитие и все остальное, чтобы оправдать появление у кормила власти сильной руки. Мы перестанем подчиняться ей, как только кризис будет преодолен, если только тот человек не будет популярным – не как политик, а как, скажем, свой парень. В стране есть люди, захватившие народное воображение, – англичане по-прежнему втайне симпатизируют приукрашенному образу известного авантюриста, мы ведь все-таки потомки Фрэнсиса Дрейка. Если заговорщики умны, то выберут человека, который сможет сыграть на романтизме англичан и на их склонности обожествлять героев.

– Да, – пробормотала Джорджия, – в этом что-то есть. Вдохновенный любитель. Довериться скорее любителю, чем профессионалу – одна из черт нашего национального романтизма. Но как мы его найдем?

Напряжение снова возросло. Найджел вертел в руках черную деревянную лошадку, которую Джорджия привезла из Африки. Сэр Джон набивал трубку с такой тщательностью, будто заполнял официальные бумаги. Наконец он поднял голову и отрывисто проговорил:

– Нам нужна ваша помощь, моя дорогая.

– Моя? Но я не… А почему не Найджел?

Сэр Джон продолжил:

– Из нас только вы, не считая Найджела, видели фотографию в медальоне, и этот снимок – единственная зацепка. Вы вхожи в модное общество, а центр нашего движения мы должны искать среди богатых семей. Кроме того, буду весьма откровенен с вами, вы сами немного легенда нашей страны, следовательно, данное движение радо будет использовать вас, а в равной мере вы станете великолепной пропагандой против него, когда настанет время решающей схватки.

– «Заговор раскрыт знаменитой женщиной-исследователем!» Боже, вот это заголовок! – воскликнул Найджел.

Сэр Джон раздраженно отмахнулся от него:

– Причина, по которой Найджела приходится держать в стороне, очевидна. Он мой племянник, и его связь с полицией известна. Поэтому майор Кестон и проявил такое любопытство. Найджелу они никогда не поверят.

– То же справедливо и в отношении меня. Ведь я же замужем за Найджелом, не так ли?

– Суть в том, – спокойно сказал сэр Джон, попыхивая трубкой, – что вы не будете замужем. Устройте развод – не настоящий, конечно. Просто намекните журналистам-сплетникам, будто вы решили расстаться, а они довершат остальное.

«Так вот в чем дело, – думала онемевшая от удивления и возмущения Джорджия. – Вот, значит, к чему ведет их маленькая игра!»

– Я правильно поняла? – спросила она, когда к ней наконец вернулся дар речи. – У вас хватает наглости предложить, чтобы я рассталась с Найджелом, вызвала скандал, не видела бы мужа много месяцев, а сама тем временем занималась бы охотой на неизвестного человека, который, возможно, и существует-то лишь в вашем воспаленном воображении? Вы просите меня…

– Я прошу вас сделать это ради Англии.

Голос сэра Джона прозвучал так же ровно, как если бы он попросил ее сходить и купить ему пакет ершиков для чистки трубки, и это придало его фразе убедительность. «Черт бы его побрал, – думала Джорджия, – как ему удается повернуть дело так, что мне трудно отказаться? Если бы он пытался уговорить меня или втянуть в данное предприятие обманом, или сказал бы еще хоть слово об Англии, моей Англии, я бы легко с ним справилась. Но вот он просто сидит с видом встревоженного человека и формулирует это в виде делового предложения».

Джорджия порывисто обернулась к Найджелу. Он стоял, прислонившись к каминной полке, и улыбался. Она должна была понять, что муж не попытается повлиять на нее тем или иным путем. На мгновение сердце Джорджии восстало против этого: неужели он хотя бы раз не может принять решение за нее? Нет, это было не в его привычках… Да и не в ее.

Сэр Джон подозвал Джорджию к окну. Обняв ее за плечи одной рукой, другой он показал на улицу. Был час пик. В ста ярдах от себя Джорджия видела толпы людей, торопившихся домой по одной из городских магистралей. Машинистки, продавщицы, конторские служащие, уставшие, однако сохранявшие величавую, размеренную походку. Она догадалась, что должна там увидеть, по мнению сэра Джона. Его слова эхом откликнулись на то, что подсказывало ей собственное сердце.

– Посмотрите на них, – тихо произнес он. Так он мог попросить Джорджию полюбоваться розами. – Они не так уж плохи, не правда ли? Глупые, тщеславные, дерзкие, невежественные, вульгарные – некоторые из них. Но они обладают собственным достоинством, верно? У них есть молодость, независимость и отвага. Они – это Англия. А вам известно, что говорит другая сторона: «Женщина – это отдых для воина», «Место женщины на кухне» и остальную первобытную чушь. Однако так и произойдет. Молодой человек не встретит ее сегодня вечером у кинотеатра. У него свидание с садисткой-штурмовиком в концентрационном лагере. Она уже будет ему не интересна. – Сэр Джон стиснул плечо Джорджии и опустил руку. – Вы не можете позволить этому случиться, – добавил он.

– Но я тоже не могу это остановить, – возразила она. – Это не моя роль. Вы просите слишком многого. Я…

– Что ж, обдумайте мое предложение. День или два. А пока – до свидания.

Сэр Джон взял шляпу и трубку и вышел, прежде чем Джорджия успела сказать хоть слово. Да вряд ли у нее и нашлось бы сейчас нужное слово. С уходом сэра Джона, присутствие которого успокаивало и ободряло, вся эта история показалась более гротескной, однако каким-то образом еще и неизбежной, как бред сумасшедшего.

– Найджел, – сказала она, быстро подходя к мужу и беря его за руку, – что мне делать?

– Я бы согласился. Это ненадолго. Оно того стоит.

Но даже теперь Джорджия не могла принять окончательного решения.

– Зачем тебе понадобилось затевать все это, когда я уже готовилась к тихой, уютной старости? – спросила она, стараясь говорить бесстрашно.

У Джорджии имелась привычка уходить на долгую прогулку перед принятием важного решения. Хотя она была в высшей степени цивилизованной дамой, а возможно, как раз поэтому, она считала, что в итоге решения следует принимать – женщинам, по крайней мере, – руководствуясь интуицией. Разум может и обязан обеспечить данные, ясно обозначить «за» и «против», но нечто более глубинное должно сделать выбор, утвердить его и осуществить принятое решение. Найджел называл это своего рода моральной трусостью – благовидным предлогом для отказа принимать решение. Джорджия отчасти признавала это, однако на опыте убедилась, что интуиция редко подводит. Поэтому она шла и шла, пока воюющие доводы разума не истощались настолько, чтобы прекратить сражение, и когда они удалялись с поля боя, у Джорджии в голове складывалась четкая картина действий.

На следующий день после визита сэра Джона Стрейнджуэйса Джорджия, в старом твидовом пальто, без шляпы, направилась на автобусную остановку, доехала до набережной Виктории и двинулась на восток вдоль Темзы. Морской бриз нежно шевелил ее темные волосы. От реки поднимался острый запах моря. Темза простиралась вдаль – мимо затопляемых приливом участков берега и товарных складов, – к морю, а за ним находилось множество стран, известных Джорджии. Редкие встречные пешеходы бросали любопытные взгляды на маленькую гибкую фигурку, шагавшую с видом такой обособленности, будто она была одна в пустыне и не видела перед собой ничего, кроме горизонта. Они вспоминали, миновав ее, что лицо этой женщины – несмотря на недостаток традиционной красоты, – было до странности привлекательным.

Отлив словно тянул за собой и Джорджию, унося ее сердце в дальние края, как это всегда бывало. Однако вскоре возникли мысли о делах насущных, когда она свернула прочь от реки и начала пробираться по улицам Ист-Энда. Здесь со всех сторон наступала откровенная бедность. Окаймленные зеленью холмы Девона и эти невзрачные оживленные улицы были, каждые в своем роде, частью страны, которую Джорджия любила – любила теперь с обостренным осознанием и как путешественница, повидавшая много красот, и как человек, который по возвращении домой узнает, что его любимым местам угрожает коварный и жестокий враг.

Этим утром, наложившись на уличные сценки – яркие разноцветные тележки торговцев, неряшливые лавчонки, суету и оживление толпы, – возникли иные образы: неестественные и смутные незваные гости, словно при проявлении обычной фотографии обнаружился среди стульев и столов призрак. Рядом с застывшими в испуге домами Джорджии чудились молчаливые часовые в ботинках штурмовиков; люди, которые, ползая на коленях, оттирали тротуары; дети, изгнанные со знакомых игровых площадок; слышался шепоток осведомителя в кафе. Женщина будто ощущала страх и подозрение – все привычные ухищрения современной тирании.

«Но что могу сделать я? Почему сэр Джон выбрал меня для такого дела? Меня ждет полный провал. И разлука с Найджелом. “Это ненадолго”. Легко сказать. Найджел не понимает, он по-прежнему считает, что я самодостаточна – кошка, гуляющая сама по себе. Такой я была до встречи с ним. Я не увижу, как в саду вырастут бледно-желтые нарциссы, которые я посадила в прошлом году. Однако есть гораздо более важные вещи, чем цветы. Да, я знаю, но… И сэр Джон так убедителен и основателен. Устроит этот мнимый развод во всех мучительных, мелких деталях, настолько тщательно, что он вполне покажется настоящим. Но знаешь, моя девочка, втайне тебе не терпится попробовать побороться с этим “Английским флагом”, или кто уж они там есть, окунуться в еще одно приключение, твое последнее приключение, а затем – почетный отдых. Приключение? Чушь! Вероятно, не будет ничего более страшного, чем следить за жалкими иностранцами в кафе “Лайонз”, болтать в дорогих и скучных гостиных».

И так снова и снова. Джорджия пошла быстрее, пока не утомилась настолько, что у нее не осталось сил даже для этих поверхностных мыслей. Вернувшись к обеду домой и приняв телефонный звонок от Элисон Гроув, она не сознавала, как скоро решение действительно будет принято за нее.

– Да, дорогая, я поеду, – сказала она. – В вечернем платье? А Найджел? Всего лишь девичник? Очень хорошо.

Элисон Гроув была и подругой Джорджии, и причиной ее отчаяния. Эта изящная, как статуэтка, блондинка, которая имела автомобиль, снимала квартиру с гостиничным обслуживанием и всегда была идеально одета, не располагая другими очевидными средствами к существованию, кроме своей зарплаты журналистки светской хроники, жила, по мнению Джорджии, жизнью совершенно непостижимой для женщины стольких талантов.

– Но ведь на самом деле ты не получаешь удовольствия от всех этих дурацких вечеринок и приемов, на которые ходишь? – спросила Джорджия.

И бирюзово-голубые глаза Элисон показались еще более невинными, когда она ответила:

– Ну понимаешь, я домашняя девочка, дорогая. И подумай о поживе. Ведь я бабочка, которая топнула ногой[3].

– Топнула ногой на что?

– Да на всех остальных бабочек, разумеется.

Что было совершенно справедливо. Безусловно, блестящая журналистка Элисон была незаменима для «Дейли пост», поскольку эта напористая молодая газета поддерживала свой огромный тираж за счет того, что попеременно то держала язык за зубами, то показывала его знаменитостям дня. Колонка сплетен, которую вела Элисон, – «Птичка нашептала…» – мастерски сочетала снобизм и скрытую насмешку. Хозяйки светских салонов, обладавшие достаточно хорошим чутьем, чтобы уловить эту слабую, насмешливую нотку, поначалу жаловались на Элисон редактору, затем пытались исключить ее из своего круга. Однако скоро они раскаялись, обнаружив, что эта веселая маленькая бабочка обладает острейшим жалом. После ее рассказа о предстоящем бале в честь дочери герцогини Спекской – церемонии, на которую по строжайшему приказу высокородной дамы журналистку не должны были допустить, – общество решило принять Элисон Гроув на ее условиях. Несмотря на все это, Джорджия по-прежнему придерживалась мнения, что ее подруга попусту растрачивает свои таланты.

Элисон появилась в шесть часов. Под распахнутым пальто виднелось великолепное белое, облегающее фигуру платье, которое словно родилось вместе с ней.

– Дорогая, – вздохнула Джорджия, – в твоем присутствии я всегда кажусь себе одетой с благотворительного базара.

– Скорее с восточного базара, – усмехнулась Элисон, щупая складки надетого подругой платья из тафты в яркую полоску. – Нет, ты меня превзошла. Ты – природа, я же – всего лишь искусство. «Природу я люблю, искусство – вслед за ней». Идем, а то опоздаем.

– Куда мы едем? – спросила Джорджия, когда они уселись в маленький автомобиль Элисон и помчались на запад в сторону объездной дороги.

– Ну, это нечто вроде аристократического клуба. Весьма снобистского. На Темзе. Уверена, тамошняя атмосфера будет тебе интересна. Кстати, давай воздержимся от вежливой женской борьбы по поводу того, кто оплатит счет. Платит заведение. Я о них пишу, а они в ответ подают самую изысканную еду.

– Какая же ты паразитка, дорогая!

– Я выполняю свои обязательства. Ты тоже. «В роскошном аристократическом клубе «Теймфорд», самом модном на сегодняшний день заведении, я заметила Джорджию Стрейнджуэйс. Знаменитая исследовательница была одета, разумеется, в экзотическую полосатую тафту».

– Если бы ты не истратила целое состояние на свою укладку, я растрепала бы тебе волосы.

– А ты не изменилась, девчонка-сорванец! – Смех Элисон, негромкий и, как ее фигура, хрупкий, зазвенел, подобно японским стеклянным колокольчикам. – В любом случае я ничего не тратила. Я заплатила Дженис за укладку натурой – лестным абзацем о ее салоне красоты. У меня хорошая работа, если приспособиться.

– Тебя надо вывести на чистую воду.

– Ой ладно, у нас у всех есть маленькие секреты, не так ли?

«Маленькие секреты! Если бы Элисон знала, что у меня на уме, она в обморок упала бы – хрупкая малышка. Ну возможно, не такая уж и хрупкая. Но странно думать о нас резвящихся именно сейчас – бабочки, порхающие над кратером вулкана. Завтра, полагаю, я должна буду принять решение. А сегодня вечером мы устроим такое шумное веселье, какое сможет обеспечить этот ужасный клуб…»

Однако слова «шумное веселье» как-то не вязались с клубом «Теймфорд», решила Джорджия, когда через полчаса машина подъехала к его внушительному входу. Свет прожекторов, заливавший ослепительной белизной георгианский фасад, казался не столько сиянием славы, сколько зна́ком уважения национальному памятнику и его архитектуре. Сложенное из красного кирпича, солидное, однако поражающее исключительной чистотой и стройностью линий здание с достоинством дремало, словно его вызвали к наследникам и признали подходящим.

– Безобразие, – пробормотала Джорджия, когда они вышли из автомобиля.

– Что за безобразие?

– Использовать эту… роскошную оболочку для сборищ богатых бездельников на «Бентли».

– Тихо! Мне же надо как-то зарабатывать на жизнь, – прошептала Элисон. – И потом, ты еще не видела интерьер. Кто знает, что может скрываться в скорлупе?

Двери открыл лакей в парике. Вероятно, именно в этот момент Джорджия ощутила первый укол беспокойства. Впоследствии она думала, что виной тому был, наверно, контраст между просторным холлом, сдержанной бело-зеленой отделкой времен Регентства, лестницей, которая поднималась вверх таким изящным изгибом, будто плыла в воздухе, и волной духоты, ударившей им в лицо. Жара эта была влажная, пропитанная запахом духов, – они словно попали в оранжерею.

Подруги вошли в салон. Ковер под их ногами пружинил, как мох. Здесь, за маленькими столиками, в рассеянном свете настенных ламп несколько человек пили аперитивы. Свет и голоса были одинаково сдержанными, точно приглушенными атмосферой этого помещения прекрасных пропорций, в котором ощущалось дыхание более старой, более уверенной в себе цивилизации.

– У меня скоро начнутся судороги, – пожаловалась Джорджия, потягивая херес. – Духота и жара всегда действуют мне на нервы. Почему бы им не превратить это место в котел?

– Тихо, моя дорогая. В твою жизнь входит темная женщина.

Джорджия подняла голову. Дверь открылась, и вошла дама. Владелица клуба, предположила Джорджия, хотя сидевших в салоне гостей хозяйка приветствовала наклоном головы с величавостью, намекавшей, что это она, а не прибывшие оказали честь своим присутствием здесь. Женщина была весьма статной в своем черном кружевном платье. Однако внимание Джорджии быстро переключилось на следовавшего за ней мужчину. Он выглядел очень старым. У него было узкое, изнуренное, пергаментное лицо испанского гранда – из тех лиц, на которых живут, кажется, одни глаза, что горят высокомерием из-под тяжелых век или вдруг словно подергиваются пленкой, как у ящерицы. Джорджия отметила, что в этом жарком, как теплица, доме мужчина идет в накинутой на плечи клетчатой шали.

Вскоре эта странная пара приблизилась к их столику. Джорджия почувствовала, что ей подобало бы склониться в глубоком реверансе. Она сознавала, что подернутые поволокой глаза старика устремлены на нее. Вероятно, он слепой и воспринимает ее каким-то шестым чувством.

– Я очень рада, что вы смогли приехать, мисс Гроув, – произнесла владелица клуба.

Ее голос был каким-то ненатуральным: за его богатыми, утонченными модуляциями скрывалась нотка фальши или вульгарности. Демонстрируя свои лучшие манеры, Элисон представила их друг другу:

– Мадам Альварес, наша хозяйка. Моя подруга, миссис Стрейнджуэйс.

– Рада видеть вас, – кивнула женщина. – Позвольте представить моего мужа, дона Альвареса.

Будто притянутый за ниточку, старик приблизился, взял руку Джорджии и поднес к губам. Джорджия с трудом сдержала дрожь отвращения, поскольку его ладонь оказалась сухой, тонкой и холодной, как у ящерицы.

– Сегодня вечером вы увидите здесь весьма интересных людей, мисс Гроув, – продолжила хозяйка. – Не считая вашей гостьи, разумеется. – Она наклонилась, и сразу же голова старика качнулась на тощей, черепашьей шее. – Испанский посол везет свою компанию. Мы ожидаем мистера Лиминга – банкира, вы знаете. И, полагаю, приедет леди Малкасл. Надеюсь, наше заведение вам нравится, миссис Стрейнджуэйс, – та его часть, которую вы уже увидели?

– О да, оно очаровательно. – И неожиданно Джорджия добавила: – Однако ужасно жарко, вы не находите?

В свое время ее знаменитая прямота разнесла вдребезги много масок, но на двух людей, стоявших перед ней, она не произвела никакого впечатления.

– Мой муж плохо переносит холод. Он еще не привык к нашему климату, – объяснила женщина.

После нескольких минут натянутой беседы мадам Альварес удалилась. Старик, не проронивший до сих пор ни слова, внезапно улыбнулся Джорджии – улыбка исказила его лицо, будто слишком туго натянули пергамент, – и проследовал за своей женой.

– Боже милостивый! – воскликнула Джорджия, когда пара покинула комнату. – Что это за уродливая старая марионетка?

Элисон захихикала:

– Я же говорила тебе, что атмосфера тут интересная. Он – владелец. Или я должна сказать – муж владелицы? Он потерял свои поместья в Испании. Во всяком случае так говорят, и это объяснение не хуже любого другого. Как тебе мадам?

– Смесь Севильи и Сербитона[4], – язвительно отозвалась Джорджия. – Она выглядит недовольной, несмотря на свои якобы благородные манеры.

– И ты будешь вести себя так же, если выйдешь замуж за самую старую черепаху в зоопарке. Тем не менее нас ждут свои утешения. Вероятно, сегодня сюда заглянет Питер.

– Кто он такой?

– Питер Бретуэйт.

– Никогда о нем не слышала.

Бирюзовые глаза Элисон округлились.

– Моя дорогая! Ты не читаешь газет? Питер Бретуэйт – главная опора Англии в предстоящей борьбе, блистательный молодой Д’Артаньян крытых стадионов, Мекка школьников, охотящихся за автографами…

– Объясни, о ком ты говоришь?

– О Питере Бретуэйте. Игроке в крикет. Английском бэтсмене[5].

– Ясно, – кивнула Джорджия, чувствуя себя разочарованной. – По-моему, я о нем что-то слышала. Он вроде любитель.

– Нет, Питер профессионал. Но пусть это тебя не огорчает. Он один из основных моих любимцев.

– Профессионал? Что он тогда делает в этой престижной дыре?

– Понимаешь, его приняли, – туманно ответила Элисон.

Повлияла ли на ее нервы духота или сказалась долгая утренняя прогулка, но все чувства Джорджии необычайно обострились. Еда за ужином была великолепной, а старший официант, без сомнения, проинформированный о цели пребывания здесь Элисон, – весьма внимательный. Однако было в этом клубе что-то неуловимое для Джорджии. Его атмосфера подавляла. Большинство гостей – трудно было подобрать другое слово к постоянным клиентам царственной мадам Альварес – относились к обычной беспокойной публике, ищущей удовольствий; но было несколько таких, кого Джорджия не могла отнести ни к какой категории. Например, лысый мужчина, который сидел в одиночестве за столиком в углу, чей внимательный взгляд она периодически ловила на себе. Наверняка она уже где-то видела этого человека раньше. Среди всех этих гладких, пустых лиц он выделялся, как живой человек в музее восковых фигур. Были и другие: люди, кого Джорджия не ожидала встретить в такой привилегированной компании. Она уже собралась отпустить по этому поводу замечание, когда Элисон кивнула в сторону двери и сказала:

– Вон Питер.

Популярный игрок в крикет оказался не совсем таким, каким представляла Джорджия. Коренастый, львиная грива волос, широкое лицо, казавшееся мальчишеским и энергичным, ни малейшего признака избалованности. Проходя мимо их столика, он улыбнулся Элисон, и Джорджия ощутила воздействие его обаяния, как удар электрическим током. Она почувствовала присутствие природного магнетизма. Несмотря на несколько приветственно поднятых рук, Питер Бретуйэт сел за столик в одиночестве.

– Разве он не милый? – спросила Элисон.

– Он совершенно очевидно живой, чего нельзя сказать о большинстве… Кстати, а кто это вон там?

Джорджия указала на лысого мужчину, который теперь рассеянно писал что-то на обороте меню. Элисон его не знала. И поинтересовалась у старшего официанта.

– Это профессор Стил, мадам, – подсказал тот. – Профессор Харгривз Стил.

«Боже! – подумала Джорджия. – Неудивительно, что его лицо показалось мне знакомым. Оно достаточно часто появляется в прессе». Харгривз Стил был одним из выдающихся ученых, эксперт по тропическим болезням, который также написал несколько учебников. Из-за известности, которой он пользовался, ученое сообщество склонно было считать его отчасти шарлатаном. Однако, учитывая достижения Стила, затруднительно было придерживаться подобного мнения. Снова взглянув на прославленного ученого, Джорджия увидела, что он ставит карточку меню уголком на ноготь большого пальца и вращает, как волчок, – губы поджаты с шаловливой сосредоточенностью. С тем же выражением лица он проделал этот трюк с блюдцем, стаканом воды, шестипенсовиком и надломленной спичкой. Казалось, Стил совершенно не замечал окружающих людей, и действительно, никто, кроме Джорджии, не проявлял к нему ни малейшего интереса. А жаль, подумала она, потому что прежде не видела такой ловкости рук.

Снова поймав на себе взгляд ученого, Джорджия опустила голову. И вскоре обратила свой взор на Питера Бретуйэта. На сей раз она испытала шок совсем иного рода. Сначала Джорджия подумала, что молодой человек, верно, пьян, но сообразила, что для этого он еще недостаточно долго здесь пробыл. Рот у него приоткрылся, он сжал руками стол, взгляд остекленел, как у… что же это могло быть, если не самая безумная влюбленность? Джорджии стало неприятно при виде перемены, произошедшей с этим оживленным, своеобразным лицом; ей стало еще противнее, когда она поняла, что смотрит крикетист, так недвусмысленно себя выдавая, на мадам Альварес.

Эта женщина величаво переходила от столика к столику, осведомляясь у гостей, всем ли они довольны. Муж больше не сопровождал ее. Джорджия заметила, как другие гости обменялись лукавыми усмешками, когда мадам Альварес приблизилась к столику спортсмена, и он пригласил ее сесть на свободный стул. В умоляющем взгляде Питера и в полуигривом-полусобственническом ответе этой напыщенной дамы было нечто, что испортило Джорджии весь вечер. Тем не менее она сама была женщиной, а значит, не могла не поддаться желанию узнать, что же такое в мадам Альварес влекло к ней этого молодого человека. Она лет на двадцать старше. Красота, как и голос и царственный вид, наверняка была ненатуральной. Джорджия представляла, как под воздействием страха или гнева с хозяйки клуба спадает маска, обнажая личность совершенно заурядную. Эти морщинки недовольства, опущенные уголки губ довольно просто объясняли ее поведение. Но какое объяснение могло быть у Питера Бретуэйта? А Элисон обычно не ошибается в своих суждениях.

– Это, по-моему, слишком. Не правда ли, дорогая? – прошептала Джорджия. – Я не одобряю похищения младенцев.

Элисон посмотрела на нее широко раскрытыми, невинными глазами.

– Я же сказала, что у нас будут свои утешения. Бедный Питер, уж он-то вовсю наслаждается.

– Но что он в ней находит?

– Тайну. Тайну женственности. Или, возможно, он просто добросердечный малый.

Однако подруга крепко сжимала свою золотистую театральную сумочку, отметила Джорджия. Значит, есть какие-то вещи, которые даже Элисон переносит с трудом. Что ж, если Питер Бретуэйт предпочтет эту стареющую фальшивую мадам красавице Элисон, он заслуживает того, что его ожидает.

Джорджия с радостью восприняла предложение подруги выпить кофе в салоне. Позабавил ее еще и переполох, который вызвало появление там Элисон. Честолюбцы, еще не удостоившиеся весьма сомнительного отличия в виде упоминания в ее колонке, более или менее открыто состязались за внимание журналистки. Родившиеся на вершине социальной лестницы обращались с ней с настороженной учтивостью. Сама Элисон порхала, как бабочка, от группы к группе, щебетала в своей неподражаемой манере, слушала, очаровательно наклонив голову, отчего мужчины думали – обманутые бедняжки, – какая же она умная и милая. И только когда они сели за бридж, Джорджия осознала, что веселость подруги этим вечером не вполне натуральная. На ее взгляд, играла Элисон из рук вон плохо и после двух робберов отказалась от дальнейшего участия в партии.

Джорджия тоже решила, что с нее довольно. Также ей хотелось познакомиться с профессором Харгривзом Стилом, безусловно, казавшимся здесь самым интересным посетителем. Но ни в одном из помещений нижнего этажа профессора найти не удалось. Джорджия одна поднялась наверх, восхищаясь прекрасными пропорциями лестницы и площадки, изящной лепниной на стенах. Она снова почувствовала беспокойство. Действующая на нервы жара, едва уловимая тревожность в атмосфере этого места… За дверью, выходившей на площадку лестницы, Джорджия услышала голоса. Полагая, что это еще одна комната для гостей, она едва не шагнула туда, когда сообразила, что голоса принадлежат мадам Альварес и Питеру Бретуэйту.

– …Нет, глупый вы мальчишка, я не стану. Вы слишком молоды. Кроме того, вы не можете позволить себе потерять деньги.

– Я могу выиграть. Я знаю, что выиграю. Мне всегда везет в игре. И в любви. В противном случае я не встретил бы вас, не так ли?

– Дорогой Питер! Но я вас не пущу. Я… я не смею.

– Ну, вы можете хотя бы позволить мне взглянуть. Я никогда не видел рулетки…

– Тихо! Вам даже не полагается знать…

«Так вот в чем дело, – с отвращением подумала Джорджия, отходя от двери. – Вот для чего это место. Устроенный со всеми предосторожностями шикарный игорный притон. Вероятно, там-то и исчез профессор».

Джорджия ощутила разочарование. Однако ключевой момент вечера еще был впереди. Когда через полчаса они сели в автомобиль Элисон и уже собрались уезжать, в окошко водителя просунул голову Питер Бретуэйт.

– Вы забыли это, – произнес он, протягивая Элисон ее перчатки. Затем тихо добавил: – Пока не повезло.

Джорджия непроизвольно воскликнула:

– Нет, глупый вы мальчишка! Вы слишком молоды!

В тусклом свете приборной доски стало заметно удивление на лице Питера Бретуэйта, но ни следа замешательства. Он сверкнул глазами в сторону Джорджии, вздернул подбородок и весело рассмеялся:

– Браво, миссис Стрейнджуэйс! Что ж, вы хорошо подаете мяч. Доброй ночи.

– Какой странный молодой человек, – усмехнулась Джорджия. – Что он имел в виду?

Они проехали полмили, потом Элисон остановила машину и произнесла:

– Питер – блестящий актер. Сейчас ему иначе нельзя.

– Не понимаю. Ты хочешь сказать, что он… не влюблен в эту ужасную Альварес?

– Разумеется, нет.

– Но… но к чему все это?

Элисон какое-то время молчала. Наконец, накрыв руку Джорджии ладонью, она продолжила:

– Вчера вечером у тебя состоялся разговор с сэром Джоном Стрейнджуэйсом. Нет, все нормально, не тревожься. Мы с Питером на него работаем. Мы работаем на него сегодня вечером.

Джорджия таращилась на нее, не веря своим ушам. Если бы она угадала победителя на скачках… Если бы Найджел признался ей, что он тайный наркоман… Если бы грянула сама труба Судного дня… Джорджия не была бы так ошеломлена, как этим невероятным признанием. Элисон! Веселая, хрупкая, изысканная Элисон! И Питер Бретуэйт, игрок в крикет международного класса! Вскоре она обрела дар речи и выдала сочное и отнюдь не подобающее леди ругательство.

– Ах ты, лицемерная кошка! С виду просто яркая колибри, но…

– Сейчас я не могу быть обеими! – зазвучал похожий на стеклянный перезвон смех Элисон. – Я же говорила тебе, что у журналистки светской хроники есть свои преимущества в работе. По крохам можно собрать очень многое. Поэтому сэр Джон и выбрал меня для этой работы.

– Хватит паясничать. Ты хочешь сказать, что этот клуб…

– Да. Мы подозревали, что это место использовалось как прикрытие людьми, стоявшими за движением «А.Ф.». Они умны. Их защита имеет три слоя, так сказать. Снаружи данное заведение – сплошной шик и респектабельность. Но среди завсегдатаев исподтишка распространяют слух, что в клубе действует рулетка. Все это, конечно, весьма неопределенно. Ничего не подозревающие посетители не осмеливаются передавать этот слух дальше из страха быть обвиненными в клевете. Если один из них захочет попытать счастья в игре, Альваресы заявят ему, умело изобразив праведный гнев, что он пришел не по адресу. В то же время это дает настоящим заговорщикам возможность для тайных встреч – в атмосфере секретности. Понимаешь, такова их тактика: использовать не особо тяжкие противозаконные действия для прикрытия откровенной измены. Опытные дельцы. Рулетка – лишь подачка Церберу. Питер уже довел мадам до признания, что там играют в рулетку. Мадам Альварес – слабое звено в цепи, и мы изо всех сил на него жмем.

– Но откуда вы знаете, что это не просто рулетка?

– Они играют по самым высоким ставкам, не сомневайся. Тебе придется поверить мне на слово. Однако доказательств у нас пока нет.

Несколько минут Джорджия сидела молча, анализируя услышанное. Вскоре она прямо спросила:

– Зачем ты привезла меня туда сегодня?

Крепче сжав запястье Джорджии, Элисон произнесла:

– Эта женщина вызывает у Питера омерзение. От одного прикосновения к ней его тошнит. Но он готов с этим мириться. Идти до конца, если потребуется. Ты понимаешь?

– Да. Полагаю, это была идея сэра Джона, коварного старого змея. Что ж, думаю, я все равно ответила бы согласием.

– Умница.

Подруга прибавила скорость, и они помчались в направлении Лондона.

Когда на следующее утро Джорджия проснулась, ей показалось, будто вся эта странная история с клубом «Теймфорд» ей просто привиделась. Следующие недели тоже походили на сон, но на тот, в котором слабое, неустойчивое ощущение нереальности вносит разлад в логическую последовательность образов. В такие моменты, хотя они и тревожили, Джорджия мало чувствовала суть происходящего и не опасалась за будущее. Даже ее разлука с Найджелом была не так болезненна, как она ожидала. Сэр Джон позаботился и об этом.

– Приходится все делать тщательно, – сказал он. – Если у них возникнет хотя бы малейшее подозрение в подлинности событий, у вас не будет ни малейшего шанса проникнуть в их движение. Более того, – добавил он с бодрым видом помощника садовника, дающего совет любителю, – вы подвергнете себя и мужа чрезвычайной опасности.

Планирование деталей «развода» настолько их захватило, что они проанализировали каждый шаг, каждую мельчайшую подробность, словно расставались по-настоящему. Поначалу иллюзия реальности была настолько убедительна, что Джорджии приходилось напоминать себе, что это лишь понарошку. Однако вскоре она поддалась этой иллюзии, сообразив, что так ее поведение будет более понятным для любопытных.

– До свидания, любимая. Береги себя, – произнес Найджел в их последний вечер, проведенный вместе.

Джорджия заставила себя сесть в кресло. Похоже, иного способа справиться с искушением стоять у окна и смотреть, как мужа увозит такси, не было. А так нельзя. Она не должна позволить даже самой себе заподозрить, насколько ее ранит их разлука; у нее есть своя роль. Кроме того, никогда не знаешь, не следят ли за тобой.

Найджел писал ей из коттеджа умоляющие письма. Не изменит ли она своего решения, несмотря на все, что случилось? Наверняка ее решение оставить его не окончательно? «Вспомни, как счастливы мы были когда-то!»

И Джорджия писала в ответ – нет, все кончено, их взгляды на жизнь несовместимы. Она совершила ошибку, полагая, что сможет остепениться настолько, насколько хотелось ему. Некоторое время все шло хорошо, но она мечтает возобновить свои путешествия, она намерена жить своей жизнью.

Последовали и деловые письма: о коттедже, продаже мебели, пересылке ее одежды и личного имущества. Найджелу отходил коттедж, ей – лондонская квартира. Порой Джорджию безумно раздражали все эти подробности. Все равно что скрупулезно шить костюмы для спектакля, который никогда не состоится. Но она знала, что это необходимо. Их письма могли, пусть даже предположительно, перехватывать. В любом случае все получаемые письма они сохраняли, поскольку «А.Ф.» – как теперь они понимали – обязательно наведет справки, прежде чем допустить Джорджию в свой круг.

Затем началось то, что Элисон презрительно именовала «официальными некрологами». Намеки в колонках светских сплетен, постепенно обрастающие подробностями, превращающиеся в утверждения. И затем интервью с одним из авторов сенсационных материалов из «Дейли пост», опубликованное на следующее утро под кричащим заголовком: «Известная женщина-путешественница резко критикует семейную жизнь».

После этого – самого худшего из всех суровых испытаний – шок, сочувствие, гнев, любопытство, хитрые намеки, исполненное благих намерений вмешательство друзей Найджела и ее собственных знакомых.

– Твое первое появление в качестве соломенной вдовы, – усмехнулась Элисон, – будет сложной задачей. Жаль, что ты до неприличия влюблена в своего бывшего мужа. Придется тебя натаскать.

В течение двух недель, прошедших между отъездом Найджела и первыми намеками на их раздельное проживание, Элисон постоянно дрессировала Джорджию. Она звонила и невинно интересовалась, когда вернется Найджел. Приглашала подругу на ужин или прогуляться днем по магазинам и неожиданно упоминала о Найджеле. Вскоре Джорджия научилась отвечать со смесью смущения и натянутости. Понимая, какие серьезные вещи могут зависеть от знания ею наизусть своей роли, она играла с болезненной чувствительностью актрисы на генеральной репетиции.

«Скрупулезность и терпение, – сказал тогда сэр Джон. – Вот что важно в нашей работе». Что ж, они действовали весьма методично. Два его собственных визита в эту квартиру пару недель назад следовало, если кто-то поинтересуется, объяснить тем, что как дядя и опекун Найджела он пытался восстановить их отношения. Предусмотрели вроде все. Джорджия не должна была связываться с сэром Джоном, пока не добудет важной информации, но и тогда могла сделать это с помощью шифра, который выучила наизусть. Данные ей инструкции были достаточно просты: вступить в контакт с заговорщиками из «А.Ф.» и установить владельца медальона.

В тот момент это звучало достаточно просто. Но по мере того, как неделя шла за неделей и приближался день всеобщих выборов, терпение Джорджии подвергалось жестокому испытанию. Найджел, беленый коттедж на склоне зеленого холма, живая изгородь, подстригать которую она так и не закончила, – все это было похоже на воспоминания из какой-то другой жизни. Часто, когда ее вера колебалась, Джорджию так и подмывало бросить эту сумасбродную затею и вернуться домой. Действительно, эта работа наводила уныние. Первое время восстановление старых связей, посещение приемов, концертов, светских мероприятий, исполнение роли женщины, которая вновь обрела свободу, было до определенной степени интересно и даже возбуждало. Но все это скоро набило оскомину. Хотя Джорджия роняла намеки на сочувствие фашистам, выражала страх по поводу действий будущего правительства, это, похоже, было проигнорировано или выслушано с равнодушием, и нигде она не встретила лица, напоминавшего чертами женщину в медальоне.

Когда кошмарное ощущение вечного движения в тупике почти довело Джорджию до отчаяния, дело начало сдвигаться с мертвой точки. Однажды вечером в начале апреля к ней на квартиру приехали Питер Бретуэйт и Элисон Гроув. Если Питер находился в хорошем настроении, это ни с чем нельзя было перепутать. Глаза светились веселостью, заразительная жизнерадостность вызывала желание сделать сальто, выбежать на улицу и перевернуть автобус, поведать молодому человеку свои самые интимные тайны. Он сел верхом на стул и объявил:

– Мы с Элисон считаем, что достаточно долго ходили вокруг да около. Скоро мне участвовать в крикетных матчах, поэтому пора ускорить процесс. Мы собираемся пойти в наступление, немного их побомбардировать.

– Кого? – спросила озадаченная Джорджия.

– Питер путает метафоры, – объяснила Элисон. – Суть в том, что он наконец-то нашел комнату в клубе «Теймфорд», где проходят их встречи, и считает, что в следующий четверг там состоится какое-то важное мероприятие. Мы собираемся прийти туда без приглашения.

– Мы? Но наверняка…

– Нам необходимо там быть, Джорджия, – серьезно произнес Питер. – Посмотреть на присутствующих. Неужели вы не понимаете? Там могут оказаться люди, которые не являются завсегдатаями клуба.

– Но… это же выдаст меня с головой. После такого «А.Ф.» и на милю не подпустит меня к себе. Собственно, я пока к ним и не подобралась. Однако…

– Вы не пострадаете. Просто выслушайте меня. Вот как мы намерены это сделать…

В тот четверг вечером постоянные посетители клуба «Теймфорд» не в первый раз увидели молодого Бретуэйта сильно перебравшим. При всем том большинство их способно было сохранять диктуемое хорошим воспитанием безразличие по отношению к чему угодно, за исключением массовой резни среди них. Весьма прискорбно уже то, что сюда допустили профессионального игрока в крикет – разумеется, Бретуэйт не совсем обычный профессионал, – но может же он хотя бы достойно вести себя, когда приходит в клуб. Помимо того, разразится жуткий скандал, если сеньор Альварес поймет, что происходит между его женой и молодым спортсменом. Тем не менее в интересах благопристойности и своего пищеварения завсегдатаи готовы были закрыть глаза на очень многое.

Однако сегодня вечером Питер Бретуэйт подвергал их терпение серьезному испытанию. Мадам Альварес еще не появлялась, это правда; может, и хорошо бы ей появиться, поскольку Бретуэйт совсем распоясался, и никто из его компании не в состоянии обуздать его.

Компания состояла из Элисон Гроув, Джорджии и ее кузена Рудольфа Кавендиша – респектабельного молодого члена парламента от консерваторов, которого Джорджия, отчасти из политических соображений, а отчасти из чистого озорства, пригласила четвертым в их группу. Рудольф был весьма рад возможности познакомиться с известным игроком в крикет, но теперь начал сожалеть об этом. Знаменитость наваливалась на стол, уставившись на молодого человека несфокусированным взглядом, и во весь голос отпускала замечания:

– Кавендиш! Вы же Кавендиш, верно? Да, я так и думал, у меня великолепная память на лица. Ну, Кавендиш, я вам кое-что скажу. Этот клуб нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Тут такое происходит, что вы с трудом поверите. О да, происходит. Не смейте мне возражать, Кавендиш. Щекотка здесь положенная. Пардон. Я хотел сказать, положение здесь щекотливое. Определенно щекотливое.

Рудольф в легком отчаянии взглянул на Джорджию.

– Это для меня новость, – произнес он.

– Осмелюсь заявить, Кавендиш, если бы все было известно, многое стало бы для вас неожиданностью. Прошу, позвольте мне продолжить. Я не против, если люди немного поиграют – живи и давай жить другим, вот что я говорю, – однако меня возмущают, глубоко возмущают эти тайные делишки. Если я хочу сделать ставку, мои деньги ничуть не хуже любых других. Вы согласны?

– Ну, конечно, согласен, старина.

– Не перебивайте, Кавендиш. Прекрасно известно, что в этом заведении играют в рулетку…

– Заткнись, Питер. Возьми себя в руки! – велела Элисон.

– Ага, ты ревнуешь. – Питер погрозил ей пальцем. – Моя хорошая подруга, мадам Альварес, очаровательная женщина, без упреков… безупречная, она так мне сказала.

– Сказала вам о чем? – поинтересовался Рудольф.

– Ну же, Кавендиш, возьмите себя в руки. Может, вы и член парламента – я знаю это только со слов Джорджии, – но слушатель вы отвратительный. Она сообщила мне, что здесь играют в рулетку. Вы полагаете, мой добрый друг, что мадам Альварес лгунья?

– Нет, разумеется, нет. Но…

– Вот именно, Кавендиш. Вы попали в самую точку. Может, он и не красавец, зато попал в самую точку. – Питер постучал себя по лбу, широко улыбаясь смущенному Рудольфу. – Поскольку собирались сказать: почему это всем и каждому тут позволено играть в рулетку, а мне не разрешают? Чистой воды снобизм. Я им покажу. Я не очень-то и хочу играть, однако я не потерплю снобизма. Я пожертвую собой, – заносчиво добавил Питер, – в интересах демократичности спорта.

Он дождался, пока большинство ужинавших гостей занялись кофе и бренди, прежде чем продолжить спектакль. Официанты теперь меньше сновали туда-сюда, и Питер подгадал свои наиболее яркие реплики к тому моменту, когда ни одного из них не было поблизости. Однако Джорджию терзали дурные предчувствия, как бы он не переиграл и не завалил все дело. Питер был слишком хорошим актером, чтобы переиграть пьяного, но Джорджия угадывала в нем скрытое безрассудство, которое могло подтолкнуть его к розыгрышу своих карт иными способами. Если бы она была поклонницей крикета, то знала бы, что великолепное мастерство Питера Бретуэйта как бэтсмена слегка портила склонность «увлекаться». Энергичный темперамент, который поднял его способности в крикете до таланта, сказывался также в серьезных промахах. Дурное предчувствие Джорджии в сочетании с искренней неловкостью из-за сцены, которую Питер разыгрывал, придало ей требуемый вид беспокойства, смущения и раздражения, когда настал момент совершить следующий шаг.

– Более того, – заявил Питер, – я собираюсь сделать это прямо сейчас.

Он поднялся, не совсем твердо держась на ногах. Рудольф Кавендиш схватил его за смокинг и попытался вернуть на стул, но Питер скинул его руку.

– Оставьте меня в покое, а не то я вас сильно огорчу! – угрожающе воскликнул он. Теперь уже все присутствующие смотрели на них не отрываясь.

Джорджия жестом извинилась перед другими двумя членами их компании.

– Нет. Позвольте мне. Уверена, я с ним справлюсь, – прошептала она и, взяв Питера под руку, повела к выходу. – Идемте, – произнесла она громче, – я тоже хочу повеселиться.

– Вот умница.

Даже за дверями, в пустынном холле, Питер ни на секунду не перестал играть. Хитро глядя на Джорджию с пьяной сердечностью, он сказал:

– Сколько же там пучеглазых напыщенных ничтожеств. Они мне не нравятся. А теперь следуйте за мной. Я знаю, куда идти.

Они поднялись по лестнице. Питер постучал в дверь с надписью «Управляющий». Мадам Альварес приоткрыла дверь, и он протиснулся внутрь мимо нее. Джорджия цеплялась за его руку.

– Прошу меня извинить, – сказала она, сопровождая свои слова взволнованным жестом. – Я не могу… мистер Бретуэйт немного не в себе. Пожалуйста, Питер, пойдемте и перестаньте мешать людям. Мадам Альварес занята.

– Никогда не занята настолько, чтобы повидаться со мной, правда, дорогая? – Он прислонился к отделанной панелями стене, заложив руки за спину и приветливо улыбаясь мадам Альварес. – Я хочу играть в рулетку.

В глазах женщины мелькнул страх. Уголки губ, дрожа, поползли вниз. Она бросилась к Питеру, попыталась оттащить его от стены, сильно встряхнула. Питер не поддался. Тогда она села за письменный стол, спрятав под ним трясущиеся руки.

– Нет, Питер. Прошу вас. Вы не должны.

– Я хочу поиграть в рулетку. Я хочу поиграть в рулетку. Я хочу поиграть в рулетку.

– Они не играют в рулетку, Питер, дорогой. Я заклинаю вас, уйдите. Миссис Стрейнджуэйс, не могли бы вы…

Джорджия заметила, что руки женщины шарят с обратной стороны столешницы. Попрепиравшись еще немного, Питер заявил:

– Если вы нажмете на ту вашу кнопочку, я нажму на эту кнопочку.

Он повернул выступ, являвшийся частью лепнины у него за спиной, и сдвинул его. Панель отъехала в сторону. Только это была не панель, а раздвижная дверь шести дюймов толщиной, звуконепроницаемая. Джорджия бросилась к Питеру, стараясь отвести его от стены. Он же затащил ее внутрь – в маленький холл. Там не было ничего, кроме мебели. Питер тихо открыл дверь в дальней стене.

Джорджия не знала, что она ожидала там увидеть. Длинный стол, заваленный, наверно, бумагами, вокруг сидят люди, может, даже с оружием. Длинный стол там действительно стоял, и люди вокруг сидели, но без бумаг. Неприятно разочарованная, Джорджия увидела – это на самом деле не что иное, как рулеточный стол. К вошедшим обернулись лица игроков – недоумевающие, возмущенные или испуганные. Молчание подчеркивалось клацаньем шарика из слоновой кости, который скакал, все медленнее и медленнее, по вращающемуся кругу.

Пока шарик не остановился, никто не проронил ни слова. Затем, высунув, как черепаха, голову из клетчатой шали, укрывавшей его плечи, сеньор Альварес осведомился:

– Что означает данное вторжение?

В этой короткой театральной фразе, произнесенной дрожащим, скрежещущим, однако каким-то образом начальственным тоном – Джорджия впервые услышала, чтобы этот человек говорил, – таилась угроза. Будто покойник произнес заклинание на мертвом языке. Однако Питер, ощутимо поникший рядом с ней от разочарования, теперь выпрямился во весь рост. Он игриво погрозил пальцем сеньору Альваресу и обратился ко всем присутствующим:

– Ах, негодники, негодники! Незаконный игорный дом? Ш-ш, ш-ш! Обещаю, что не сообщу полиции, если вы позволите мне поиграть.

– Выкиньте этого парня вон! – велел Альварес стоявшему рядом с ним крупье. – Надеюсь, кто-то из вас, джентльмены, поможет.

– Это что такое? – обиженно воскликнул Питер. – У меня столько же прав поиграть, как у любого другого. Денег у меня полно. А все проклятый снобизм, правда, Джорджия? – В его пьяном взгляде мелькнула хитрость. – Разумеется, если вы плохо со мной обойдетесь… ну, возможно, это заинтересует полицию.

– Это частная вечеринка. Они мои друзья. А теперь, сэр, вы ухо́дите или я должен выдворить вас силой?

Наблюдая, как головы игроков в рулетку поворачиваются, словно у зрителей теннисного матча, туда-сюда – от сеньора Альвареса к Питеру Бретуэйту, Джорджия внезапно кое-что вспомнила. Она надеялась, что снизошедшее на нее озарение никак не отразилось на ее лице. Чтобы скрыть возбуждение, она приблизилась к сеньору Альваресу и спокойно проговорила:

– Я очень сожалею обо всем этом. Прошу простить мистера Бретуэйта. Боюсь, он немного перебрал. Он еще молод. Я пыталась удержать его, но он настоял, чтобы мы пришли сюда.

– Не извиняйтесь, мадам. Это я должен извиняться за свою негостеприимность. Но вы понимаете, что мои гости…

Его старческий голос, шуршащий как шелк, потонул в учтивом жесте.

– Идемте, Питер, – сказала Джорджия. – Уверена, сеньор Альварес позволит вам поиграть в другой вечер.

– Я хочу играть сегодня. С этим прелестным шариком. Щелк-щелк, плям-плям.

Питер полагал, сообразила Джорджия, что любой ценой должен удержать завоеванный здесь плацдарм. Увидеть, как они играют в рулетку, убедиться в подлинности игры. Это была его последняя надежда. Как она могла передать ему, что в этом больше нет необходимости?

Сеньор Альварес сделал знак крупье и седоусому джентльмену, судя по выправке, военному, которые встали рядом с Питером.

– Один момент, – сказал он. – Мистер Бретуэйт, могу я спросить вас, как вы раскрыли наш безобидный маленький секрет?

– Секрет Полишинеля, старина. Все знают, что здесь играют в рулетку.

– Я не совсем ясно выразился. – Голос сеньора Альвареса по-прежнему был шелковисто-учтивым, но в нем прозвучала резкость: так потрескивает шелк, когда по нему ведут заскорузлым пальцем. – Я должен спросить, как вы нашли сюда дорогу.

Джорджия поняла, что это ловушка. Тайну раздвижной панели Питер мог узнать только от мадам Альварес, но если он слишком поспешно признает это, искренность его влюбленности в эту женщину немедленно окажется под подозрением. Джорджия не смела взглянуть на Питера. Его опьянение было настолько убедительным, что трудно было поверить, будто его мозг работает со всей ясностью. После паузы она услышала его голос:

– Я не могу вам сказать. В смысле, это произошло случайно. На днях я ковырял ту лепнину, и эта милая штучка сдвинулась у меня в руке в сторону.

От облегчения сердце у Джорджии подпрыгнуло в груди. Питер взял верный курс. В его голосе грамотно сочетались нерешительность, смущение и неубедительная откровенность.

– Моя жена случайно не…

– Что вы имеете в виду, сэр? – перебил взбешенный Питер. – Говорю вам, я обнаружил рукоятку случайно. Однажды я находился в ее кабинете, ждал ее прихода, и… Вы намекаете, что я лгу?

– Прошу вас, мистер Бретуэйт, – Альварес сделал извиняющийся жест. На туго обтянутом кожей пергаментном лице возникла улыбка, которая показалась Джорджии до странности зловещей, – поверьте мне, мы ценим ваше… благородство. Оно, если позволите мне заметить, достойно лучшего применения.

Питер стиснул кулаки:

– Я явился сюда поиграть в рулетку, а не терпеть сладкие комплименты. Джорджия, пойдемте отсюда.

– Нет. Я прошу вас остаться. Надеюсь, вы примете мое приглашение поиграть в качестве извинения за мою ненамеренную невежливость. Уверен, мои гости будут рады…

Послышался общий гул одобрения. Сохраняя собственное достоинство, слегка пострадавшее от винных паров, Питер позволил себя уговорить. Для него и его спутницы освободили место за столом. Джорджия оказалась рядом с профессором Харгривзом Стилом. Он и финансист мистер Лиминг были единственными из присутствующих, кого она видела в клубе во время предыдущих посещений. Теперь у Джорджии появилась возможность понаблюдать за ними. Седоусого мужчину представили как генерала Рэмсона. Сидел здесь человек средних лет, с меланхоличным лицом и отеками под глазами, что свойственно русской знати, – князь Орлов. Был тут и герр Шварц, с бело-розовым лицом, в тугом высоком воротничке, который врезался в его мясистую шею. Помимо мужчин играли и три дамы. Двух из них Джорджия определила как «распорядительниц благотворительных базаров». Третья, мисс Мейфилд, была моложе и более необычной женщиной. Копна льняных волос и полное отсутствие косметики на лице делали ее неуместной в данной компании. «Здоровая, крепкая, занимающаяся физическими упражнениями девушка», – подумала Джорджия, но, когда колесо снова закрутилось, эти голубые, как незабудки, глаза загорелись игорной лихорадкой.

В той мере, в какой Джорджия доверяла своим чувствам, она вынуждена была признать, что в целом члены этой компании выглядели именно теми, за кого себя выдавали – богатые, скучающие, более или менее респектабельные люди, питающие слабость к госпоже удаче. Их поглощенность игрой, стандартные ужимки, с какими они ставили фишки или делали подсчеты, напряжение, которое никогда не прорывалось сквозь вежливую маску их невозмутимых лиц, – все указывало на азартных игроков. Это обескуражило Джорджию, пока она не вспомнила, что эти люди, если ее интуиция и сведения Питера не подвели, действительно были игроками – и по более высоким ставкам, нежели те, что они делали этим вечером здесь, за столом. Гораздо больше удивлял факт, что среди этих девяти лиц не было ни одного, которое напомнило бы привлекательные, незабываемые черты лица женщины в медальоне. «Ну а почему оно должно тут быть?» – уныло спросила себя Джорджия. Если медальон действительно принадлежит кому-либо из главарей заговорщиков, вряд ли он положит в медальон фотографию человека, с кем его можно связать.

Она поймала себя на том, что разглядывает украшенные драгоценными камнями часы на запястье мисс Мейфилд. В них тоже спрятан кружок «А.Ф.»? В следующее мгновение голос рядом с ней пробормотал странные слова:

– Что обо всем этом думает Джон Стрейнджуэйс?

Джорджия вздрогнула, как от внезапного пронзительного звонка телефона в темном доме ранним утром. Вероятно, она никогда не была так близка к тому, чтобы выдать себя. Прошло несколько секунд, прежде чем Джорджия сообразила, что имеет в виду профессор Стил, и ответила:

– Я не знаю. Официально, без сомнения, не одобряет.

– Надеюсь, вы не засланный к нам полицейский шпион? – произнес ученый, неожиданно одарив Джорджию игривой улыбкой.

– Я на вас не донесу. По правде говоря, я теперь мало вижу сэра Джона.

– Вы разошлись со своим мужем? Это не просто рекламный трюк?

Озорная улыбка профессора почти лишила оскорбительности даже это замечание, но Джорджия ответила ему в том же духе:

– По-моему, не профессору Харгривзу Стилу обвинять других в жажде популярности.

– Мадам, как одна жертва прессы – другой: я приношу вам свои глубочайшие извинения.

«Вот уж таинственная личность! – подумала Джорджия. – Неужели он… Да может ли он тоже быть одним из помощников сэра Джона? Или это простая случайность, что его замечание почти попало в цель?»

Больше ничего примечательного в тот вечер не произошло. Джорджия воспользовалась кратковременным везением Питера, чтобы убедить его прекратить игру. Он ушел вместе с ней, восхитительно изображая порядочного молодого человека, который превратился в возмутителя спокойствия и чувствует себя немного пристыженным. В машине Питер сидел тихо, а когда их троица отделалась от Рудольфа и приехала на квартиру к Элисон выпить, вздохнул:

– Что ж, и так бывает. Похоже, мы от души водили себя за нос.

– Почему так мрачно? – усмехнулась Элисон.

– Эти люди просто играли в рулетку. Как подумаю, что напрасно ухлестывал за мадам… А почему вы сидите с таким довольным видом, Джорджия?

– Вы заметили, как присутствующие повернулись к двери, когда мы появились? До меня не сразу дошло.

– Ну, их предупредили. Мадам нажала кнопку звонка под столешницей, видимо, сообщая, что какие-то неприятные посетители собираются ворваться в их игровую комнату.

– Неужели вы не понимаете? Между ее звонком и нашим появлением прошло несколько минут. Если бы это была настоящая игра в рулетку, единственный смысл звонка заключался бы в том, чтобы предупредить их и дать время скрыть свидетельства игры. Однако они ничего не спрятали. Они хотели, чтобы мы поверили, будто они играли в рулетку. Но они совершили ошибку, посмотрев на нас, когда мы вошли. Настоящие игроки, какими они, конечно, все же являются, были бы настолько поглощены игрой, что не обратили бы внимания на открывшиеся двери, – вспомните, шарик еще крутился. Или звонок, в который позвонила мадам Альварес, соединен с игровой комнатой, и тогда, если рулетка подлинная, они должны были спрятать ее. Или звонок соединен с другой комнатой, и в этом случае, будь они настоящими игроками, они не уставились бы на нас, когда мы вошли. Следовательно, с какой стороны ни посмотри, игра была фиктивной.

Питер хлопнул себя по колену в приливе восторга.

– Клянусь Юпитером, вы правы! – воскликнул он и, взяв Джорджию за руки, закружил ее по комнате.

Следующий день для Джорджии тянулся медленно. Ее одолевали сомнения. Питер передаст сэру Джону информацию о присутствовавших вчера вечером в игровой комнате. Их прошлая жизнь будет изучена, за их передвижениями, вероятно, проследят. Но ведь наверняка вся эта история обман? Джорджия сознавала, насколько шатки доводы, какие она выстроила на основании прерванной игры в рулетку. Невероятно, чтобы такие люди, как мистер Лиминг и профессор Стил, личности с международной репутацией, вовлечены в мелодраматический, тайный, всецело гипотетический заговор. Ну, возможно, не гипотетический. Сэр Джон не склонен к паникерству. У Питера и Элисон, видимо, есть доказательство того, что клуб «Теймфорд» не совсем то, чем кажется, и ее собственная интуиция выступает против сеньора Альвареса. К тому же вчера вечером Элисон сообщила им, что герр Шварц является иностранным корреспондентом одной нацистской газеты, а было хорошо известно, что подобные журналисты занимаются в Англии не только своими прямыми обязанностями. Однако в личной миссии сама Джорджия никуда не продвинулась. Более того, если эти приличные игроки были членами «А.Ф.», то ей будет очень сложно попасть в их организацию. Теперь трудно было представить, что спектакль Питера мог их одурачить.

Мягким апрельским днем во время прогулки по Гайд-парку, который цвел вокруг нее тюльпанами, нежными ветками с набухшими почками и криками детей, виснувших на ограде или беспорядочно носившихся по траве, Джорджия ощутила отчаяние одиночества. Осведомленность как бы отсекла ее от всего этого неведения и веселья. Женщина чувствовала себя пророчицей, которая видит неминуемый конец, но обречена на молчание. Тяжесть этого знания давила на сердце. Задумчивость Джорджии прервал лай и прыжки у ее ног – палка, которую она рассеянно подобрала на траве и держала в руке, заинтересовала какого-то керри-блю-терьера. Джорджия уже хотела швырнуть палку, когда ее остановила владелица собаки, приближавшаяся к ней по-деревенски широким шагом. Это была мисс Мейфилд – в туфлях на низком каблуке, твидовой юбке и голубом, как барвинок, джерси. Здесь она выглядела гораздо более уместно, чем в клубе «Теймфорд».

– Хорошо, что Джип вас нашел, – сказала она.

– Вы меня искали?

– Нет, не особенно. Однако это приятное совпадение, правда?

Мисс Мейфилд покраснела, немного сердясь на себя за то, что не может предложить такой знаменитости, как Джорджия Стрейнджуэйс, ничего кроме банальностей.

– Вы ведь не живете в Лондоне? – спросила Джорджия.

– Откуда вы узнали? Ну не живу, по правде говоря. В смысле, не так много. У моего отца дом в Беркшире. Он тренер. – Она выпалила все это одним духом. Джорджия заметила, что это, наверное, увлекательно – верховая езда, открывающаяся перед тобой панорама холмов. – Мне стало скучно, надоели мужчины, которые ничего не делают, а только занимаются пустяками. Полагаю, вы недоумеваете, что я делала в том паршивом притоне прошлым вечером?

– Играли в рулетку, – сухо произнесла Джорджия.

– Вам-то хорошо! – воскликнула мисс Мейфилд, увлекая собеседницу на скамейку. – Я хочу сказать, вы можете заниматься исследованиями, вы свободны как ветер. Вы должны понимать, что такое жаждать приключений… переживаний любого рода. А мир сейчас – унылое, скучное место, правда? – Она раскинула руки, показавшись в своем порыве прекрасной, нордической богиней. – И я хочу что-нибудь делать. Но папа… ну вы знаете, каковы отцы. Он хороший, однако жутко старомодный. Он хочет, чтобы я ездила в дамском седле, а по вечерам сидела дома с книгой в руках.

– Рулетку он не одобрил бы?

– О боже, нет! Да он бы с ума сошел! Послушайте, вы ведь никому об этом не расскажете? Если это дойдет до отца, мне придется туго.

– Моя дорогая, зачем мне кому-то рассказывать? Я и сама играла. Однако это не кажется мне, – Джорджия выбирала слова с изящно замаскированным презрением, – достаточно… ну… декадентской формой переживания. Я бы решила, что вы способны на большее. Вы много играете?

Как она и надеялась, ее слова задели мисс Мейфилд. Она резким, некрасивым движением тряхнула своими льняными волосами.

– Это возбуждает, – угрюмо проговорила она.

– Возбуждает? В компании богатых повес в этом парнике? Следя, как скачет по кругу дурацкий шарик?

– Может, в этом больше приключения, чем вы предполагаете. – Мисс Мейфилд прикусила губу и быстро добавила: – В смысле, когда денег у вас немного, вы по-настоящему волнуетесь из-за выигрыша… или проигрыша. В любом случае, они не повесы, не все из них.

Джорджия подняла брови, и беседа ненадолго прервалась. «Может, в этом больше приключения, чем вы предполагаете…» Не чересчур ли мисс Мейфилд простодушна? Или она действительно настолько фанатична, насколько выглядит? Теперь Джорджия понимала, каким образом заговор «А.Ф.» может привлечь подобную девушку. Это будет казаться не столько заговором, сколько крестовым походом. Фанатики необходимы – и опасны – для любого революционного движения. Здесь легко нащупать еще одно слабое звено.

Джорджия умело повернула разговор к нацистской Германии, с притворным восхищением рассказывая о том, что там видела. И была вознаграждена блеском в глазах девушки, ее участившимся дыханием.

– Да, – кивнула мисс Мейфилд, – это чудесно. Я никогда там не была, но могу это вообразить – дух молодости, уверенности и культ героев античности. Порой я жалею, что у нас нет ничего такого в Англии – не фашизма, конечно, но чего-то приспособленного к нашему национальному характеру. Хочется избавиться от всех этих трясущихся от старости политиков, слащавых евреев и агитаторов.

– Совершенно с вами согласна. Мы дали демократии шанс, а она нас подвела. Это великий идеал, осмелюсь заметить, но в современном мире нам приходится быть реалистами. Пусть правят лучшие люди – даже Платон так говорил, – и в конечном счете остальные будут гораздо счастливее.

Джорджия настолько привыкла понапрасну забрасывать приманку такого рода, что едва не утратила душевное равновесие, когда мисс Мейфилд ее заглотила.

– Кстати, а вы не член «Английского флага»?

– «Английского флага»? Нет. А что это?

Мисс Мейфилд ей поведала. Разумеется, она говорила о безобидной организации, которую уже описал Джорджии сэр Джон; говорила с таким наивным энтузиазмом, что Джорджии трудно было поверить, будто девушка знает, для чего создана данная структура. Однако когда мисс Мейфилд пригласила ее погостить у них в Беркшире и посетить собрание «Флага», Джорджия охотно согласилась. Было в этой застенчивой, резкой, пылкой девушке нечто большее, чем казалось на первый взгляд…

На следующий день беседа под апрельскими деревьями вылетела из головы Джорджии, поскольку события приняли внезапный драматический оборот. Когда она завтракала, зазвонил телефон. Это был Питер Бретуэйт, просивший ее немедленно приехать к нему домой. Джорджия одним глотком допила кофе и взяла такси до Сент-Джонз-Вуда. Питер поджидал ее в холле многоквартирного дома; на его загорелом добродушном лице отражалась тревога.

– Объявилась мадам Альварес. Я в большом затруднении, – прошептал он. – Я немного успокоил ее… она была почти в истерике, но в десять часов мне надо быть на стадионе, тренировать мальчиков. Вы можете немного побыть с ней? Я не сумел дозвониться до Элисон.

Они поднялись наверх, в квартиру Питера. Он не преувеличил. Женщина находилась в состоянии полного упадка сил. Ее величественные манеры исчезли. Лицо без макияжа приобрело землисто-серый оттенок и осунулось; у нее был изможденный вид человека, целую ночь ехавшего в переполненном железнодорожном вагоне. Глаза ввалились и лихорадочно блестели, похоже, от страха.

– Мне жаль, мадам Альварес. Вы плохо себя чувствуете? Хотите, мы вызовем врача?

– Я туда не вернусь, – пробормотала она. – Обратно я не вернусь. Не позволяйте им забрать меня обратно.

– Что вы, конечно. Не волнуйтесь, – улыбнулась Джорджия. – Здесь вы в полной безопасности.

– Вы их не знаете, – тихо продолжила мадам Альварес. – Вчера он запер меня в моей комнате… Я не смела лечь спать. В итоге я все же заснула… Проснувшись, почувствовала себя плохо. Я связала вместе простыни и вылезла в окно. Вы не понимаете… я его боюсь.

Голова женщины моталась из стороны в сторону, глаза прищурились, словно дневной свет причинял им боль. Мадам Альварес являла собой жалкое зрелище, поникнув в кресле, как сломанная кукла; но сейчас Джорджия не имела права поддаваться жалости. Она заставила беглянку допить бренди, который налил ей Питер, потом опустилась рядом с женщиной на колени, растирая ей руки:

– Успокойтесь, моя дорогая. Просто расскажите нам все. Мы не сумеем вам помочь, если не будем знать…

– Роза говорит, ее муж очень рассердился, что она позволила нам войти в комнату с рулеткой. – Питер многозначительно взглянул на Джорджию. – Она, конечно, не виновата. Я сказал ей, что поеду и все объясню сеньору Альваресу.

– Я туда не вернусь. Я туда не вернусь, – пробормотала женщина. Джорджия сжала ее руки. Часть жизненных сил Джорджии передалась Розе Альварес. Она с усилием выпрямилась в кресле и воскликнула: – Я не должна здесь оставаться! Он догадается, что я поехала сюда. Это его автомобиль на улице?

– На улице нет никакого автомобиля, – ответила Джорджия. – Успокойтесь, дорогая. Ваш муж не может причинить вам вреда. Наверняка он не причинит вам зла только потому, что вы были немного неосторожны в отношении рулетки. Вы уверены, что он не ревнует вас… ну, к Питеру?

– Нет. Дело не в этом. Он разрешает мне жить своей жизнью. Он старый человек.

– Ну тогда дело тут в чем-то ином. – Джорджия пристально смотрела в безумные глаза женщины. Все это не лучше инквизиции, но выхода не оставалось. – Может, дело не только в рулетке? В той комнате произошло что-нибудь еще? Не так ли, дорогая? Зачем ему устраивать скандал из-за игры?

– Что-нибудь еще? Я не понимаю… Он твердил, что никто не должен заходить в комнату, пока они играют. Я же просила тебя, Питер, не делать этого. Зачем ты вошел? Я пыталась помешать Питеру, ведь правда?

Мадам Альварес периодически вздрагивала, словно лошадь, которую кусают блохи. Питер стоял у окна, засунув в карманы пальто стиснутые кулаки. Он сознавал, что Джорджия должна проявить безжалостность, однако ему невыносимо было присутствовать при этом в качестве зрителя.

– Мне уже пора идти, – произнес он. – Вернусь к ланчу. А пока Джорджия за вами присмотрит. Все будет хорошо, Роза.

Джорджия ожидала сцену, но женщина как будто впала в апатию. Питер сделал жест, который Джорджия никогда не забудет: он приблизился к мадам Альварес и нежно поцеловал ее в лоб. Любовник не смог бы сделать меньше. Иуда не смог бы сделать больше. А Питер не был ни тем, ни другим, хотя ему пришлось побывать в обоих ипостасях.

После его ухода Джорджия возобновила свои усилия, пытаясь заставить Розу Альварес выдать своих сообщников. Внутренне сжимаясь, но действуя уверенно, она перепробовала все виды женского оружия – намеки, хитрость, сочувствие, тонкий обман. В итоге никуда не продвинулась. Джорджия вынуждена была поверить – мадам Альварес ничего не знает о том, что на самом деле происходит за кулисами клуба «Теймфорд». Либо это, либо она слишком плохо себя чувствует или боится объяснить.

Джорджия решила предпринять последнюю атаку:

– Почему вы говорили, что боялись уснуть?

Не успела мадам Альварес ответить, как внизу о чем-то заспорили, кто-то стал подниматься по лестнице. В дверь просунулась голова взволнованной квартирной хозяйки.

– Простите, мэм. Я сказала им, что мистера Бретуэйта нет.

Ее оттолкнули двое вошедших мужчин – сеньор Альварес и его крупье, который был сегодня в шоферской униформе.

Роза Альварес отпрянула, коротко, почти по-звериному вскрикнув. Старик не обратил внимания на Джорджию, но заботливо наклонился над женой и погладил ее по голове. Роза Альварес зажмурилась, словно ласка была прелюдией к пытке.

– Любовь моя, ты так меня напугала, – произнес он своим старческим, шелестящим, как бумага, голосом. – Мы не знали, куда ты уехала. К счастью, я нашел в твоей книжке адрес мистера Бретуэйта. А теперь ты должна вернуться домой и лечь в кровать. Тебе нездоровится. Мы пошлем за доктором.

Однажды Джорджия видела, как кошка играет с землеройкой. Мышь забилась в угол. Кошка извлекла ее оттуда молниеносным движением лапы. Снова и снова мышь бежала, спасаясь, обратно, распластывалась в углу, верещала, как скрипевший по аспидной доске грифель, и снова и снова кошка доставала ее оттуда. Мадам Альварес вжалась в кресло. Казалось, она тоже пытается уменьшиться в размерах, притвориться мертвой. В ответ на терпеливые уговоры мужа мадам Альварес не издала ни звука – кроме того резкого, отчаянного вскрика, когда он к ней прикоснулся. Джорджия больше не могла этого терпеть.

– Одну минуту, сеньор Альварес! Ваша жена приехала сюда в истерическом состоянии, которое, боюсь, лишь усугубляется вашим присутствием. Она сказала, что весь вчерашний день провела под замком. Вы очень разозлились на нее за ту историю с рулеткой. Я не хочу вмешиваться, но она очевидно больна, и, по-моему, врача нужно пригласить немедленно. Если вы оставите ее здесь, уверяю вас, ей будет обеспечен надежный уход.

– Не сомневаюсь, мадам. Но я не могу и помыслить, чтобы доставить такие хлопоты вам и мистеру Бретуэйту. Если позволите, я бы хотел побеседовать с вами наедине. – Старик зна́ком предложил ей выйти за дверь. На его длинном, угасшем лице появилась печальная улыбка. – Вы поймете, когда я скажу вам, что моя жена страдает периодически возникающим бредом, разновидностью мании преследования. К несчастью – я никогда себе этого не прощу – я действительно грубо разговаривал с ней о той небольшой допущенной ею неосторожности, и это вызвало у нее один из таких приступов. В подобные периоды ей нужно находиться… взаперти. И требуется квалифицированная медицинская помощь. Если вас успокоит возможность проводить ее до дома вместе с нами и пообщаться с ее врачом, прошу это сделать. Я сознаю, как все это может быть для вас огорчительно.

За свою жизнь Джорджии приходилось принимать много непростых решений, но никогда еще настолько трудного. Она не доверяла изысканной учтивости сеньора Альвареса, хотела вырвать Розу из его рук. Вместе с тем, если сейчас она станет сопротивляться ему, то неизбежно сама вызовет подозрения. С одной стороны, неясная опасность для этой женщины – а Джорджия не могла быть уверена, что объяснение сеньора Альвареса не является правдой. С другой стороны, крах ее собственных шансов попасть в центр заговора. Джорджия взвесила все «за» и «против» и проговорила:

– Да, конечно, сеньор Альварес. Она должна отправиться домой с вами. Я тоже поеду, если можно. Дело не в том, что это успокоит меня, просто это немного успокоит ее.

Джорджия хотела бы забыть эту поездку в «Теймфорд», даже узнав позднее, что Розе Альварес нельзя было помочь уже до ее приезда к Питеру в то утро. Она проследила, как женщину, впавшую в беспамятство, уложили в постель, побеседовала с доктором Уилсоном, ее врачом, вернулась в Лондон и из уличной телефонной будки позвонила сэру Джону Стрейнджуэйсу. Сведения о докторе Уилсоне проверят. Доверенные люди сэра Джона понаблюдают за клубом «Теймфорд». Больше ничего сделать она не могла…

Через пару недель Питер Бретуэйт зашел к ней и сообщил, что мадам Альварес умерла.

– Грязная это игра, – вздохнул он, беспокойно вышагивая по комнате. – Мне это не нравится. Я боялся, что они это сделают, но не мог и пальцем пошевелить, чтобы помочь ей.

– Думаете, они ее убили?

– Разумеется. Доктор Уилсон выписал свидетельство о смерти. Впечатляет, как они проворачивают свои делишки. Не жалея расходов. Доктор явно один из них.

– От чего она умерла?

– От какого-то непонятного заболевания. Элисон узнавала у безутешного вдовца. Бедная Роза… ничего не скажу, я ее терпеть не мог, однако мне бы хотелось поквитаться с этим старым извергом, Альваресом.

– Но если это было заболевание… вы же не хотите сказать, что…

– Все было выполнено весьма аккуратно. Они даже вызвали специалиста. Порой они пугают меня, эти люди, против которых мы действуем. Никаких старомодных ударов тупым предметом. Просто маленькая порция микробов.

– Питер, вы позволяете своему воображению уводить вас слишком далеко.

– Никакого воображения на этот счет. Они просто следуют примеру «Людей в капюшонах». Когда их заговор был раскрыт, французская полиция обнаружила лабораторию, кишевшую болезнетворными бактериями. Один из членов «Cagoulards» признался, что их подготовили для использования против предателей внутри движения. Шутите над этим, если можете. Неудивительно, что бедная Роза опасалась заснуть в ту ночь. Она боялась укола с мерзкими микробами. Ее «мания преследования» объяснила бы любые обвинения, которые она выдвинула бы. Членам «А.Ф.» следует соблюдать осторожность.

«Что ж, если это действительно правда, мадам Альварес в итоге все-таки была членом движения, – размышляла Джорджия. – Без сомнения, ее убили не за разглашение тайны их рулетки. Они могут подозревать, что она что-то рассказала Питеру или мне об их движении. Похоже, нам тоже следует соблюдать осторожность». Однако по мере того, как неделя шла за неделей, предположение Питера казалось Джорджии все более фантастичным. И только через два месяца, когда ей наконец удалось попасть на встречи «А.Ф.», она осознала, насколько близок он был к истине. Та сцена, невинная с виду, однако ужасная по сути, врезалась ей в память…

Жаркий июньский вечер. Званый обед в доме профессора Харгривза Стила в Хэмпстеде. Лысая голова хозяина с клоками волос по бокам, которые придавали ему отдаленное сходство с мистером Пиквиком, поблескивала в свете свечей. Он поворачивался то к одному гостю, то к другому, то болтая, как чертенок, с озорным весельем, то отвергая какой-то аргумент с резкой, почти пренебрежительной логикой, то на мгновение впадая в задумчивость, когда в нем как будто не оставалось ничего живого, кроме беспокойных, проворных рук, показывавших небольшие фокусы.

Очарованная Джорджия наблюдала за ним. В ходе беседы интеллект Стила настолько доминировал в компании, что это ощущалось почти физически, словно он был одной из тех неодолимых природных сил – столь дорогих сердцу старых сочинителей историй о привидениях, – которые могут проходить сквозь запертые на висячий замок двери или расшвыривать сильных мужчин в стороны, как пучки соломы. Даже в его игривости чувствовалось нечто львиное. Однако этот груз интеллекта не подкреплялся соответствующим впечатлением от натуры Стила. Не было черт характера, за какие можно было бы зацепиться и сказать: «Вот это настоящий человек»; только череда настроений. Подобно силам природы, профессор Стил был аморфным – он стремительно и постоянно видоизменялся.

Нравственность каждого человека, думала Джорджия, является компромиссом между силой его характера и обстоятельствами. Если нет характера для регулирования этого соотношения, то получаем гения и сумасшедшего, для которых нравственность не имеет смысла. Гений – лишь сумасшедший со своей специализацией и особыми обстоятельствами. По этой причине Харгривз Стил – видимо, один из самых опасных людей в Англии: стихийная личность, обладающая огромной силой, но не имеющая ответственности.

Джорджия забавлялась, наблюдая, как женщины носятся с профессором. Образно говоря, он позволял им поглаживать его гриву, восхищаться клыками, даже немного дразнить, но если они делались слишком дерзкими, то сбивал их с ног одним ленивым, безошибочным взмахом лапы. Без сомнения, позднее они похвастаются этими царапинами перед знакомыми. Ходили бесчисленные истории о жестоких отповедях ученого – часть их рассказывали о себе сами жертвы. В качестве компенсации человек извлекал определенную славу из факта, что спесь с него сбил сам Харгривз Стил.

После обеда он пригласил гостей осмотреть его лабораторию. Здесь, среди резервуаров и микроскопов Стил будто стал другим человеком. Джорджия поняла, почему коллеги порой называют его шарлатаном или «немного шутом». Ему нравилось устраивать шоу. Войдя в лабораторию, он словно надел причудливую мантию древнего алхимика. Повел себя вдруг резко, деловито, однако своими приборами манипулировал с некой подчеркнутой артистичностью и рассеянностью, отделявшей его от аудитории. Зрители видели профессора будто через толстое стекло одного из его резервуаров. Впечатление чародея за работой усиливалось благодаря помощнику ученого – полному человечку с топорщившимися усами. В полной тишине он подавал материалы для каждой новой демонстрации, незаметно передвигался по лаборатории, словно был автоматом, контролируемым с помощью радиоволн, излучаемых массивным лбом профессора.

Одна дама, немного заскучав в ходе представления, кокетливо спросила:

– Когда вы покажете нам, где держите несчастных морских свинок, которых мучаете, профессор Стил?

– Мадам, в глазах науки вы и морская свинка – в равной мере подходящий материал для исследования. Разница в том, что вас содержать дороже.

Женщина, экстравагантные вкусы которой вынуждали мужа публично отказываться от ее долгов, издала резкий нервный смешок. Губы профессора Стила изогнулись в самодовольной улыбке, как у комика-любителя, чья шутка имела успех. Через несколько минут, когда профессор демонстрировал электрический мотор, один из гостей, важничая, спросил:

– Почему вы не используете модель Зинкессена? Я бы сказал…

– Потому что эта лучше, – рассеянно ответил он.

Стил закончил то, что Джорджия назвала «заготовками», и неожиданно взял ее за руку. Не обращая внимания на других гостей, которые потащились следом или вернулись в гостиную, он провел для нее маленькую экскурсию.

– Уверен, миссис Стрейнджуэйс, что во время своих путешествий вам доводилось видеть кое-какие явления. Подойдите и посмотрите поближе на их причины. – Поджав губы, Стил настроил мощный микроскоп. – Это холерные вибрионы. Активные, не правда ли? Взгляните.

Джорджия увидела нечто похожее на множество темных червячков, извивавшихся и метавшихся.

– А здесь бациллы туберкулеза. Довольно скучные. Большинство из нас носит их в себе… Бациллы бубонной чумы… Borrelia berbera – это паразит, вызывающий африканскую возвратную лихорадку… Далее, три разных вида малярийных паразитов – Plasmodium vivax, Plasmodium malariae, Plasmodium falciparum… Сибирская язва – заурядное на вид маленькое чудовище, правда? А вот трипаносома, провоцирующая сонную болезнь… А если вы подойдете к этому микроскопу, мы увидим голову мухи цеце – той, что распространяет сонную болезнь в Африке.

К концу демонстрации Джорджия почувствовала легкую тошноту.

– Вы, наверно, привыкли к тому, что все эти мерзкие бактерии находятся в вашем доме. Я бы постоянно вставала ночью, чтобы убедиться, что никто из них не сбежал.

Глаза профессора Стила сверкнули. Слово «сверкнули», возможно, не совсем верно передавало то промелькнувшее в них озорное, даже немного безумное выражение. Он похлопал Джорджию по плечу:

– Не волнуйтесь. Я не натравлю их на вас… если будете вести себя хорошо.

Двое других гостей, до сих пор остававшихся с ними, засмеялись. Харгривз Стил был этим вечером в ударе. Но у Джорджии кровь застыла в жилах. Она поняла, что слова ученого – угроза. Джорджия навидалась ужасов, которые причиняли эти отвратительные микроскопические существа. Возможно, смерть Розы Альварес – из этой безликой, чистой лаборатории. Сама же Джорджия, являясь теперь членом движения, получила предостережение, донесенное в невинных выражениях в присутствии двух ничего не подозревающих свидетелей, – бомбу, скрытую в хлопушке.

Именно эта сцена позволила Джорджии несколько месяцев спустя, когда руководитель заговора, человек, которого «А.Ф.» намеревался сделать диктатором, оказался в ее власти, обращаться с ним без всяких угрызений совести, как обращалась бы она с несущей болезнь вошью профессора Стила.

Та сцена в лаборатории профессора Стила ознаменовала новый этап отношений Джорджии с «А.Ф.», который начался во время ее первого визита в дом Элис Мейфилд в середине мая. Анализируя эту историю год спустя, Джорджия увидела встречу в ее истинном свете. Она напомнила ей один случай, когда Джорджия девочкой плыла на яхте подруги к Внешним Гебридам. Остров Барра, мрачная черная глыба, поднялся над горизонтом. Яхта подходила к острову, ближе и ближе, пока не возникло впечатление, что сейчас она врежется в скалы. Потом, почти мгновенно, появилось устье пролива, сначала как узкая изогнутая расселина в скалах, затем – как судоходный канал, и по нему они плавно прошли в самую глубь острова, в город Каслбэй, где, как забытая игрушка, лежал на самой дальней стороне бухты на своем крохотном островке замок Кисимул.

Так и теперь случилось с Джорджией. Несясь на всех парах на внешние стены заговора, пока не стало казаться, что она разобьется о них, Джорджия вдруг легко нашла проход.

По дороге в Беркшир она размышляла над информацией о конюшне Мейфилда, полученной от Элисон и других агентов. Джордж Мейфилд, офицер кавалерии и в свое время знаменитый наездник-любитель, теперь тренировал лошадей лорда Чилтона Кэнтелоу. Чилтон – Чилли, как с любовью называли его люди, получавшие выгоду либо от его щедрости, либо благодаря тому, что лошади оправдывали доверие делавших на них ставки, – был миллионером среднего возраста, фигурой колоритной в своем роде, наподобие великих аристократов-либералов XVIII века. Джорджия даже заметила в разговоре с подругой, наполовину в шутку, что для «А.Ф.» он стал бы идеальной кандидатурой на пост диктатора, однако Элисон возразила:

– Нет, это ложный след, моя милая. С Чилли все в порядке. Он хороший человек. Подожди, пока познакомишься с ним.

Однако Джорджии не суждено было познакомиться с ним в тот приезд. Чилли находился за границей, как сообщила ей Элис Мейфилд при встрече на станции. И несомненное восхищение, и при этом вызов, появившиеся во взгляде девушки, позволили Джорджии предположить, что перед ней еще одна легкая победа Чилтона Кэнтелоу. Возможно, не такая уж и легкая. Элис – гордое, обидчивое создание; ее голыми руками не возьмешь.

Пятиминутная поездка привела их в поместье Мейфилдов. Длинный, беспорядочно построенный дом из красного кирпича, белый штакетник, конюшни за домом – все выглядело новеньким на фоне большой холмистой гряды, уже слившейся в одно целое из-за вечерней тени. Воздух был полон звуков: приглушенный топот и цоканье лошадиных копыт, звяканье ведер, голоса, доносившиеся со двора и выгула, а над ними – отдаленный рокот, когда в небе, выстроившись косяком, как дикие гуси, пролетело звено истребителей, направлявшихся на аэродром.

– У нас теперь три аэродрома в радиусе примерно двадцати миль, – пояснила Элис. – Аттерборн, Хартгроув и Тьюбери.

– А самолеты не пугают ваших лошадей?

– Они к ним привыкли.

– Полагаю, мы все к ним привыкли. И к мысли, что смерть может явиться с воздуха.

– Значит, вы не пацифистка? – резко спросила Элис Мейфилд.

– Упаси Бог, нет. Мне не нравится идея быть убитой, не имея хотя бы возможности нанести ответный удар.

– Я хотела вступить в Гражданскую воздушную гвардию, но папа не позволил. Он считает, что летать – не женское дело.

– Тогда посоветуйте ему почитать «Жизнь пчел» Метерлинка. Особенно главу о брачном полете.

– Отец с книгой? Не смешите меня. Единственная книга, которую он открывает, – это история о лошадиных родословных.

– Что такое, моя дорогая? – раздался позади них голос. – Здравствуйте, кто к нам пожаловал?

– Миссис Стрейнджуэйс. Позвольте вам представить. Мой отец. Миссис Стрейнджуэйс – одна из наших гостей в этот уик-энд, папа, если ты забыл.

– Рад знакомству, – проворчал он, энергично пожав руку Джорджии. – Моя дочь много о вас рассказывала. Прямо-таки полюбила вас. Я немного глуховат, поэтому вам придется говорить громко. Старость, знаете ли. Почему вы не привезли мужа?

– Папа! Ты же помнишь, я тебе…

– Не следовало ей так делать, в ее-то возрасте!

Джорджия, опешив, взглянула на мистера Мейфилда. Он указывал палкой на старую женщину, которая шла по дорожке между изгородями с двумя ведрами воды. Когда она приблизилась к ним, мистер Мейфилд закричал:

– Не следовало так делать, миссис Элдер! Вы навредите себе. Как ваш ревматизм?

– Терпимо, сэр. Не могу пожаловаться. Это все из-за дождливой погоды нынешней зимой.

– Да будет вам! Вы еще и пятьдесят лет проживете. Подождите, пока дотянете до моих годков. Дело не в погоде, а в старости, вот в чем штука. Нутром это чую. Курносая уже за углом. Доброго вам дня.

Джорджии понравился шумный старик в жесткой плоской шляпе, в желтом жилете, клетчатом пальто со шлицей и бриджах для верховой езды. Но она поняла, что он подавлял личность Элис Мейфилд. Отец попеременно то баловал, то жестко подчинял себе единственную дочь – Джорджии еще предстояло узнать, что у девушки было четверо братьев. Хотел, чтобы она воплотила в себе его умершую жену, «женственную женщину», как с горечью выразилась Элис, тогда как сама она, воспитанная в этом мужском обществе, боготворящая своих братьев и в то же время завидующая их свободе, не смогла обрести ни свободы девчонки-сорванца, ни женской безмятежности.

Это впечатление надежно закрепилось в голове Джорджии на следующее утро. Проснувшись рано в маленькой, с белеными стенами комнате, она накинула плед и подошла к окну. Почти горизонтальные лучи солнца высвечивали холмы на западе с такой ослепительной ясностью, что казалось, будто видна каждая травинка. На фоне холмов, которые с двух сторон вздымались вверх гигантскими, как атлантические валы, складками, дом, конюшни и деревня представлялись крохотными и тихими в своей котловине. Вскоре на гребне холма справа появилась всадница. Гнедая лошадь горделиво выгнула шею, когда она задержала ее на самом верху в скульптурной позе. Солнце превратило льняную копну волос наездницы в неопалимую купину, маяк на этой пустынной возвышенности. Вместе с тем, несмотря на великолепие картины, которую являла собой Элис Мейфилд, девушка уныло сутулилась с видом человека, ожидающего подкрепления, которое никогда не придет. Неподвижно сидевшая на лошади, внимательно смотревшая на юг, она показалась Джорджии образом «недовольного божества».

Было в ее позе что-то и от часового. Джорджия вспомнила призрак Ярнолдской фермы, и ей вдруг пришло в голову, что здесь тоже стратегическая позиция: дом расположен между тремя военными аэродромами. Перед глазами возникла картина: эскадрильи самолетов, пикирующие и разворачивающиеся над зданием парламента, пока внутри предъявляется ультиматум. Отставка или…

Джорджия с раздражением отогнала видение. В данной ситуации это было хуже всего – начинают появляться фантазии, и ты замечаешь врага на каждом углу. Девушка на холме дернула поводья, лошадь рванула вперед – быстро, гладко, сжато, как торпеда. Она пролетела галопом по гребню холма и уже через мгновение мчалась на бешеной скорости по дорожке к сонной, ослепленной утренним солнцем деревушке.

– Ну что, доставили вы добрую весть из Гента в Аахен? – спросила через пять минут из окна своей комнаты Джорджия.

Элис Мейфилд подняла голову, ее щеки раскраснелись.

– Я отлично прокатилась. Вы видели меня там, наверху?

«Да, – подумала Джорджия, – она выглядит невинной, как этот рассвет. Я должна перестать воображать всякую чепуху». Однако девушка была в той жаркой комнате с сеньором Альваресом и его сообщниками, она не могла попасть туда случайно.

Состоявшееся вечером собрание, на котором Джорджию приняли в «Английский флаг», было столь же невинным, несмотря на всю свою странность. Присутствовал мистер Мейфилд, хотя перед этим громко бурчал обо «всех этих дурачествах Элис». Двое из его сыновей – румяные, крепко сложенные молодые мужчины; один или два соседних фермера, слегка трепещущие под внешней невозмутимостью; несколько молодых особ из «графства», проказливые и непочтительные; приходский священник; главный конюх – грубый с виду, кривоногий, жующий резинку худенький человек; еще два гостя, помимо Джорджии, – землевладелец из другой части района и его жена и несколько офицеров ВВС, с прилизанными волосами, скромные, переговаривающиеся на своем жаргоне.

Заседание началось с церемонии, которую провел старший брат Элис, Роберт, надевший ради такого дела мантию и принявший звание старшего знаменосца. На церемонии царила атмосфера комичности, наигранности и убогого мистицизма, вполне способного сойти в своем декадансе за религию или идею. Джорджию в основном беспокоило мрачное предчувствие – опасение того рода, которое испытываешь на спиритическом сеансе, переживая, как бы не ошибся медиум, или когда следишь за жалкими потугами какого-нибудь старого актера в странствующем варьете, пытающегося воспроизвести игру времен своего успеха. Эта часть церемонии завершилась принятием в организацию Джорджии.

– Верите ли вы в закон аристократии, в правление и правительство высшей личности? – спросили ее.

– Верите ли вы в наследственную линию подлинной аристократии?

– Верите ли вы в привилегии и ответственность высшей расы?

И так далее.

Джорджии удалось сохранить невозмутимый вид, и в должное время она стала членом «Английского флага». Она с интересом отметила, что кружочка, такого, как Найджел обнаружил в медальоне, она не получила. Вероятно, сэр Джон был прав, утверждая, что такие кружочки в ходу лишь среди настоящих заговорщиков. На нее вдруг обрушилась волна тоски по дому: ей хотелось поведать Найджелу об этой нелепой церемонии, услышать его взрывной смех. Все здесь казалось совершенно нереальным.

Когда церемония закончилась, началось заседание Круглого стола. За этим высокопарным названием, как обнаружила Джорджия, не скрывалось ничего, кроме сидения за круглым столом и высказывания недовольства в адрес правительства, прислуги, «критической тяжести размеров налога», социалистической партии, дурного поведения пеших туристов, спекуляций в области строительства и торговли, снижения качества современного искусства, пустых церквей, ставок на результаты футбольных матчей, химического пива и ограничения рождаемости. Все это было скучно и смешно, но в то же время становилось ясно, какую кашу заваривал «Английский флаг» для прикрытия деятельности настоящих заговорщиков.

Однако на следующее утро Элис Мейфилд взяла ее с собой на верховую прогулку до завтрака, и высоко на холмах, глядя на воскресный покой полей и деревень, Джорджия наконец была посвящена в тайну, которая так долго от нее ускользала. Они остановили лошадей, чтобы полюбоваться пейзажем, и Элис вдруг спросила, что она думает о собрании «Английского флага».

– Вы хотите от меня вежливости или честности? – уточнила Джорджия.

– Ненавижу, когда люди отвечают из вежливости.

– Что ж, хорошо. Я решила, что это было смехотворное надувательство. Не сама идея – я не присоединилась бы к «Флагу», если бы так считала. Но все эти разговоры, разговоры, разговоры… Абсолютно вздорные и ничтожные. Почему они не сделают что-нибудь вместо того, чтобы постоянно скулить. «Аристократы», жалующиеся на свои глупые мелкие обиды. Им духу не хватает? Ваши братья как будто не такие, но и они лишь болтали вместе с остальными, как пара заговорщиков из кафе. Какое жалкое зрелище мы собой представляли, жалуясь на то, как демократия губит империю, повторяя друг другу, какие мы замечательные – рожденные править, и все прочее, а затем продолжая просиживать штаны! Упаси меня Бог от такой самодовольной, ленивой самоуспокоенности.

Как Джорджия и надеялась, презрительное замечание в адрес братьев задело Элис Мейфилд за живое.

– Мы не настолько бесполезны, как вы думаете, – возразила она. – Не все из нас. Не Роберт и Деннис. Или я. Мы помогаем делать дело.

– Правда? Пишите письма в «Таймс»?

У Элис даже ноздри побелели, но она сдержалась.

– Что бы вы сказали, если бы я сообщила, что менее чем через год мы сметем демократов в Британии и утвердим истинного лидера, настоящее руководство?

– Я бы ответила, что вы грезите. Мечта, однако, приятная.

– Вы бы присоединились? Наш внутренний совет считает, что вам бы цены не было.

– Разумеется, я присоединилась бы, если бы считала, что у вас есть хоть какой-то шанс на успех. Я в безнадежных экспедициях не участвую. Кстати, кто этот лидер?

– Мне не позволили бы сказать вам, даже если бы я и знала. Его имя известно лишь полудюжине людей в движении.

– Это покупка кота в мешке, не так ли? Откуда вы знаете, способен ли он вообще на что-нибудь?

– Он спланировал все это движение. Организация просто поразительна, такое мог придумать только выдающийся человек.

«Может ли это быть правдой?» – спросила себя Джорджия. Движение, за которым стоит анонимный гений? А если Элис отвлекает ее внимание; в конце концов, маловероятно, чтобы чужаку сразу доверили столь важную информацию. И все же она готова была поклясться, что девушка говорит правду или, по крайней мере, считает правдой, будто личность будущего диктатора известна только руководителям движения. А если это правда, то она соотносится с тем, что говорил ей о конспирации сэр Джон. Это минимизирует самую большую опасность, которой подвержены подобные заговоры, – опасность пострадать от осведомителя. Однако это же делает заговор более уязвимым: если кто-нибудь узнает, кто этот предатель, то одним камнем убьет и гения, и главу организации.

Джорджия постаралась внешне сохранить скептическое отношение, но постепенно позволила себе попасть под обаяние энтузиазма Элис Мейфилд. Из ее рассказа скоро стало ясно, что движение, как и подозревал сэр Джон, разделено на множество, в его терминологии, водонепроницаемых отсеков, чтобы утечки наносили минимальный ущерб. Британия была поделена на шесть районов, каждый со своим собственным организатором. Каждый район, в свою очередь, состоял из большого числа автономных групп – подрайонов, члены которых не знали ни об именах, ни о количестве участников и особых задачах других групп. В задачу Элис Мейфилд, насколько поняла Джорджия, входило поддержание связи между беркширской группой и членами «внутреннего совета» в Лондоне. По этой-то причине она, без сомнения, и находилась в клубе сеньора Альвареса.

– Вы говорите, что внутренний совет считает, будто от меня может быть какая-то польза. Они попросили вас поговорить со мной или это была ваша идея? На мой взгляд, они должны относиться ко мне с подозрением, ведь я все же, так сказать, замужем за полицией.

– Господи, да я бы к вам не подошла, если бы мне не велели! Наше движение не поощряет самодеятельности. Вас уже тщательно проверили.

Только после завершения всей этой истории Джорджия узнала, насколько детальной была эта проверка. И самым нелепым было то, что выполнялась она по заданию сэра Джона Стрейнджуэйса. Через месяц после ее первого посещения клуба «Теймфорд» он отвел в сторонку одного из своих людей – инспектора уголовной полиции из политического отдела, которого имел все основания считать членом этой тайной организации, сказал ему конфиденциально, что в последнее время до него дошли странные сообщения о миссис Найджел Стрейнджуэйс, мол, она отказалась повидаться с ним или как-то объясниться, и попросил тактично разобраться в этих слухах. Инспектор немедленно доложил об этом своему местному организатору «А.Ф.» и получил приказ провести расследование, как и попросил сэр Джон, и передать любую полученную информацию «А.Ф.». Таким образом, сэр Джон достиг своей цели: отмежеваться от Джорджии и в то же время заинтересовать ею «А.Ф.». Ее квартиру обыскали. Были найдены письма от Найджела, подтверждающие их окончательный разрыв. И очень скоро профашистские симпатии, которые Джорджия прилежно демонстрировала, также стали известны «А.Ф.».

Ее первая беседа с Элис Мейфилд довершила остальное. Перед ними была известная, влиятельная женщина, очевидно, не у дел, недовольная своим нынешним существованием, разочаровавшаяся в демократическом правлении: Джорджия как раз представляла собой полезный для «А.Ф.» тип личности. Однако лидеры движения, хотя и обладали уверенностью людей, за которыми стоят неограниченные денежные средства, и находились под очарованием перспективы почти неограниченной власти, ничто не принимали на веру. Они все делали тщательно, и это должно было подтолкнуть Джорджию к самому краю бездны.

В то лето надолго установилась сильная жара. Питер Бретуэйт преуспевал в быстрых подачах, зачетным пробежкам не было конца, как маслу в кувшине вдовы[6].

Элисон Гроув продолжала заниматься своими делами в Эскоте и Херлингеме, на балах, на приемах в саду и торжественных церемониях. В тысячах контор, на заводах, в трущобах изнемогали от жары рабочие, с нетерпением ожидая короткого августовского отпуска. И за всей этой обыкновенной жизнью невидимо, как сражаются в крови красные и белые кровяные тельца, шла война между агентами сэра Джона Стрейнджуэйса и заговорщиками. С обеих сторон это была война без правил и пощады. Даже участники, не считая высшего руководства, ничего не знали об этой битве, кроме своего сектора. Правда, в определенном смысле битва едва только началась: в настоящее время велось маневрирование по занятию лучшей позиции, перестрелка между сторожевыми постами. Однако изолированность Джорджии заставляла ее ощущать себя воином, который защищает свой участок фронта, протянувшегося по всей Британии, и который только по слухам знает, что его товарищи тоже сражаются.

Читая газеты, она тщательно вылавливала смутные намеки, свидетельствующие о наступлении «А.Ф.». В стране постепенно умело создавалась атмосфера неуверенности. Фондовую биржу лихорадило, курс ценных бумаг колебался без видимых причин, как встревоженные воздушные массы перед грозой. Реакционные газеты, не слишком себя компрометируя, начали переходить на новый, скептический тон в отношении парламентской формы правления. Некие известные личности – во время послеобеденных речей, в клубах, в школах при вручении аттестатов, при закладке фундаментов – выступали за более тесное сотрудничество с тоталитарными режимами. Семена сомнения и разногласий сеялись, подобно плевелам из притчи, пока Англия спала[7].

Были и другие события – таинственные исчезновения, необъяснимые самоубийства – потери в ходе тайной войны. Читая между строк, Джорджия удивлялась, с каким мастерством «А.Ф.» создавал атмосферу кризиса, стремился уничтожить веру англичан в демократические институты.

Сама она, как член одной из лондонских групп этой организации, получила задание вербовать сторонников движения среди своих знакомых – задача, требовавшая всех сил ее ума, поскольку в большинстве случаев вела к вежливому отчуждению или явной враждебности. Но, зная, что «А.Ф.» таким образом испытывает ее, Джорджия делала свое дело. Ей было велено оказывать полное повиновение любому, кто предъявит ей значок «А.Ф.» – такой же кружок, какой она нашла в медальоне; он имелся лишь у шести руководителей районов, членов внутреннего совета; но никто пока к ней не обратился, и Джорджия начала терять надежду на дальнейшее проникновение в движение.

Необходимость публично носить эту отвратительную маску, страшное напряжение, возникающее, когда работаешь на одну сторону и в то же время делаешь вид, будто преданно трудишься на другую, начали сказываться на нервах Джорджии. Поэтому она обрадовалась, получив приглашение снова посетить Мейфилдов, – как может обрадоваться измученный боец, которого переводят на более спокойный участок фронта. По крайней мере предполагалось, что там будет потише…

Глаза Элис Мейфилд горели огнем, в манере держаться прорывалось сдерживаемое возбуждение, которое вскоре получило объяснение, когда она сообщила Джорджии, что одним из гостей будет лорд Чилтон Кэнтелоу. Джорджия тоже разволновалась. У нее начинало складываться мнение об этом богатом плейбое, и ей было важно проверить его.

Однако Чилли прибывал только на следующий день, и мысли о нем вылетели у Джорджии из головы из-за инцидента, произошедшего, когда они добрались до поместья.

– Вы пока пойдите и поздоровайтесь с папой, – сказала Элис. – Интересно, куда он делся?

Вскоре они нашли его в кабинете, где он выглядел не более уместно, чем одна из его лошадей. Шляпа с плоским верхом лежала рядом на письменном столе, в руке мистер Мейфилд держал карандаш и казался настолько погруженным в чтение книги в бумажной обложке, что поначалу не услышал, как вошли женщины.

– Здравствуй, папа. Я…

– Какого черта? С какой стати ты врываешься, как… Прошу прощения, миссис Стрейнджуэйс. Не заметил вас. Как дела? Чертовски жарко сегодня.

Старик поднялся, ловко сунув книгу под стопку бумаг. Пока он энергично жал руку Джорджии, та вспомнила, как в прошлый ее визит сюда Элис сказала: «Отец с книгой? Не смешите меня. Единственная книга, которую он открывает, – это история о лошадиных родословных». А эта книга, насколько она успела заметить, не напоминала упомянутый бесценный труд. Это, несомненно, были гранки. Что делало ситуацию еще более странной. Если мистер Мейфилд никогда не читал книг, то резонно предположить, что вряд ли он книгу написал.

В тот момент Джорджия от комментариев воздержалась, но позднее, когда Элис помогала ей распаковывать и раскладывать вещи, заметила:

– Не знала, что ваш отец писатель.

– Писатель? Нет! С чего вы взяли?

– Мне показалось, что сейчас он читает гранки.

Последовала секундная пауза, прежде чем Элис ответила:

– Их прислал ему какой-то издатель. Попросил составить мнение об этом произведении. Полагаю, им это надо для рекламы. Отцу периодически присылают книги – по его роду деятельности, воспоминания о скачках и тому подобное. Правда, он их практически и в руки не берет. Наверно, эту книгу написал кто-то из его друзей.

Звучало убедительно. Джорджия была знакома с привычкой издателей посылать книги перед публикацией известным людям, испрашивая их мнения и рассчитывая таким образом на небольшую бесплатную рекламу. Обычно они передавали окончательный вариант, а не гранки, но не всегда. Но почему старый мистер Мейфилд моментально убрал книгу с глаз подальше, когда они вошли? Вряд ли его грубое презрение к литературе достигло такой степени, что он испытывает стыд, когда его застают в компании с книгой?

Пока Джорджия переодевалась к ужину, это любопытное маленькое происшествие не давало ей покоя. То, что правильное объяснение пришло ей в голову не сразу, связано с тем, что прежде она не думала о Джордже Мейфилде в связи с заговором. Об Элис и ее братьях – да. Но их отец, с его любимыми лошадьми, старомодными причудами, сосредоточенностью на одной теме казался бесконечно далек от амбиций и ухищрений «А.Ф.». Однако было нечто странное в этих гранках. Они не вписывались в общую картину. А на все не вписывающееся в общую картину глаз у Джорджии был наметан. Она как раз накладывала румяна, когда ее осенило, что это, возможно, тот ключ, который она ищет. Каким восхитительным способом связи между главными заговорщиками были бы эти гранки!

Они могут ожидать, что их корреспонденцию станут вскрывать люди Джона Стрейнджуэйса. По крайней мере, было бы опасно посылать важные сообщения по почте, пусть даже и закодированные: нет такого кода, который не расшифруют в наши дни. Но кому придет в голову перехватывать книгу, посланную почтенным издателем с просьбой к получателю высказать о ней свое мнение? А в книге объемом в 100 тысяч слов найдется достаточно комбинаций, способных поставить в тупик самого опытного шифровальщика, даже если предположить, что полиция разгадает данную уловку. Сам издатель вполне может быть выше всяких подозрений. Достаточно присутствия в его конторе члена «А.Ф.», чтобы получить экземпляр гранок и отправить их, каким-то образом указав заранее нужные слова или буквы.

Едва эта мысль вспыхнула в мозгу Джорджии, как сразу возникла ответная реакция. «Какая же я глупая! В этом нет смысла. Каким бы большим и разнообразным ни был издательский список, у издателя не будет достаточного количества одновременно готовых к публикации книг на разные темы, чтобы обеспечить функционирование данного способа. Кроме того, если бы не моя нервозность, когда начинаю подозревать всех и вся, я наверняка признала бы, что лидерам «А.Ф.» нет нужды в столь замысловатых фокусах: ничто не мешает им просто встречаться друг с другом».

Нет, вся эта идея нереальна. Тем не менее Джорджией овладело желание доказать это, как очнувшийся от ночного кошмара ребенок стремится обследовать платяной шкаф, полный ужасных вещей, – просто чтобы убедиться. Джорджия решила познакомиться с гранками мистера Мейфилда.

На следующий день перед самым ланчем прибыл лорд Чилтон Кэнтелоу. Все утро над гостями поместья витало ощущение беспокойства, ожидания. Джорджии эта обстановка казалась сочетанием подавленности и взвинченности, подобно наэлектризованному воздуху перед тропическим ураганом. Гости бесцельно слонялись, переговаривались с каким-то судорожным оживлением, будто по дому гуляли легкие ветерки – предшественники бури. Элис Мейфилд была рассеянна, умолкала в середине беседы, уставившись перед собой невидящим взглядом. Слышно было, как ее отец распекает конюха за какую-то незначительную провинность. Леди Риссингтон, известная красавица, которой Элисон Гроув дала прозвище «Всегда открытая дверь», нервно прихорашивалась перед каждым попавшимся ей зеркалом. Как нелепо, думала Джорджия, что один человек способен создать это чрезвычайно атмосферное возбуждение, пусть даже он миллионер и Божий дар тоскующей женской половине человечества.

А когда все они пили коктейли в просторной гостиной, окна которой выходили на холмы, сложившие свои длинные тени вокруг себя, как крылья, и дремавшие в полуденном солнечном свете, появился Чилтон Кэнтелоу. Ему было лет сорок пять, но выглядел он моложе. У него были плотные курчавые волосы, прямой нос и маленький классический твердый рот. Красота его черт, вынужденно признала Джорджия, была совершенной и принадлежала к красоте того рода, которая никогда не стареет. Во взгляде его глубоко посаженных дерзких глаз, с интересом блуждавших по собравшимся, не было и следа высокомерия или рассеянности. «Здравствуй, Чилли!» – раздалось всеобщее приветствие, и в помещении возникло движение, и все успокоилось, словно произошли какие-то бурные процессы, очистили воздух и изменили здешние отношения. Элис Мейфилд вела его к Джорджии. Та с удивлением отметила, что походке Чилтона Кэнтелоу недостает несравненного изящества его головы и плеч: он шел немного неуклюже, наклоняясь вперед, размахивая перед собой руками, как медведь лапами; и этот изъян в его физическом совершенстве парадоксальным образом сделал лорда Кэнтелоу более реальным для нее, более простым и приятным. Во взгляде, которым он окинул Джорджию при рукопожатии, сквозили одновременно застенчивость и вызов. «Ну и что вы обо мне думаете?» – казалось, спрашивал он. На мгновение Джорджия ощутила на себе всю мощь его личности.

– Очень приятно, – произнес он. – Я всегда хотел с вами познакомиться. Я много о вас слышал.

В словах лорда Кэнтелоу не было и намека на снисходительность или общепринятую фальшь. Его улыбка, мальчишеская и вместе с тем уверенная, создала между ними атмосферу соучастия, будто они были старыми друзьями, которые встретились в комнате, полной незнакомых людей.

– Да, – кивнула Джорджия, – мы оба любим рисковать. Во всяком случае, это у нас общее.

Она заметила легкое, сдержанное движение рядом с собой. Элис Мейфилд не привыкла видеть, чтобы с ее идолом обращались столь бесцеремонно. Или, возможно, она почувствовала укол ревности, уловив в словах этих двух людей первый звон скрещенных рапир.

– Рисковать? – удивился Чилтон. – По-моему, вы прекратили активную деятельность. Планируете новую экспедицию?

– Нет. Сейчас в Англии такая волнующая обстановка, вы не находите? У меня ощущение, будто мы находимся на пороге грандиозных событий. На сей раз развлекутся домоседы.

Глядя Кэнтелоу прямо в лицо, Джорджия не увидела ни следа замешательства. А почему, собственно, оно должно быть? Нет и узнаваемого намека на черты женщины из медальона. Если она надеялась форсировать дело, ей это не удалось.

Чилтон засмеялся:

– Вы говорите так, словно собираетесь устроить революцию или нечто подобное. Из вас получилась бы отличная Жанна д’Арк.

– Что ж, если и устрою, то вам придется ее финансировать. Одних голосов избирателей сегодня недостаточно. Но, серьезно, учитывая всю эту международную напряженность, что-то же должно вскоре разразиться, как по-вашему? Какие сейчас в Германии настроения? Я не была там несколько лет.

– Они напуганы. Как и мы. Только гораздо громче кричат, чтобы скрыть это. А что вы имеете в виду, говоря, что на сей раз развлекутся домоседы?

Джорджия молча показала в окно. В небе низко летела группа бомбардировщиков.

– Я понимаю развлечения по-другому, – произнес Чилтон Кэнтелоу. Но сказал он это небрежно; и Джорджия, увидев, как заблестели его глаза, следившие за перемещением самолетов, поняла, что он действительно испытал бы грубое, детское наслаждение от взрыва, облака дыма и пыли, рассыпавшихся в прах домов – от зрелища разрушения.

– Мне бы понравилось, – промолвила Элис Мейфилд. – Да, звучит ужасно, однако подумайте об ощущении силы там, наверху. Они сражаются в воздухе, как боги. Разумеется, сама по себе бомбардировка ужасна, но…

– Элис – кровожадное дитя, – усмехнулся Чилтон. – Романтик, склонный к кровопролитию, – настоящий ужас. Ей бы работать медсестрой в больнице – вот лучшее лекарство.

Элис вспыхнула, сердито посмотрела на Джорджию, будто она, а не Чилтон произнесла эти небрежные, обидные слова. Джорджию они тоже шокировали. Чилтон, который, очевидно, был человеком воспитанным и чутким, не мог не понимать, насколько его замечание ранит девушку. Обращаясь к ней с насмешливым презрением, он демонстрировал наличие в своем характере жестокости или, по крайней мере, безответственности. Что ж, Чилтон миллионер: сложно собрать столько денег, не ранив так или иначе множество людей.

– Вы не слишком жестоко с ней поступили? – спросила Джорджия, когда Элис отошла в сторону.

Чилтон внимательно посмотрел на нее, словно прикидывая, какой ответ доставит ей наибольшее удовольствие.

– Приходится порой. В итоге для нее будет лучше, если я стану держать ее… на расстоянии.

– Когда такая девушка влюблена, отпор лишь усилит ее чувства. Она заставит себя поверить, что это лишь доказывает ваше к ней неравнодушие. Ее излечит только безразличие.

– Но, предположим, что я не безразличен?

Джорджия пожала плечами:

– Тогда больше не о чем говорить.

Позднее она размышляла, насколько странным был данный разговор для двух человек, которые прежде не встречались. Если существует любовь с первого взгляда, наверно, есть и ненависть с первого взгляда, мгновенно создающая ту же интимность отношений. Однако у нее не было причин ненавидеть Чилтона Кэнтелоу, более того, он показался ей обаятельным и благожелательным. Теперь, познакомившись с ним, Джорджия осознала, насколько идеально он подходит на роль руководителя заговора «А.Ф.». Она столкнулась с блеском его интеллекта, обаянием и силой характера и поняла, что восхищало в нем соотечественников. Однако у нее не было ни малейшей причины подозревать Чилтона в связи с заговорщиками. Тактика шока, примененная Джорджией во время их первой беседы, ни на дюйм не продвинула ее вперед. «Более того, – рассуждала она, – если те гранки, за чтением которых я застала старого мистера Мейфилда, действительно канал связи, с помощью которого руководство «А.Ф.» общается друг с другом, лорда Кэнтелоу следует исключить из него. Если бы он хотел направлять сюда приказы, не вызывая подозрения, ему достаточно было лишь разработать некий шифр, которым он пользовался бы в переписке. Нелепо предполагать, что он выбрал бы этот окольный путь с гранками».

Однако нет смысла анализировать все это, пока она не увидит книгу. Той же ночью, когда гости легли спать и дом затих, Джорджия осторожно вышла из своей комнаты. Добралась до кабинета мистера Мейфилда. Она приготовилась потратить время на поиски тайника с книгой, но та лежала на письменном столе, под документами, куда отец Элис сунул ее прошлым утром. Вернувшись к себе, Джорджия забралась в постель, снова включила ручной фонарик и начала просматривать гранки. «Пятьдесят лет на скаковом круге». Внутри обычная карточка издателя: «С наилучшими пожеланиями от “Изон, Свейн; Лтд”. Срок публикации 5 сентября».

Джорджия быстро переворачивала страницы. Если мистер Мейфилд был настолько беспечен, чтобы бросить книгу на столе, может, он еще и закладку оставил на соответствующей странице. Не повезло. И в тексте вроде никакой фальши. Миновал час, и Джорджия начала отчаиваться. Так или иначе, человек, пославший эту книгу мистеру Мейфилду, должен был передать в ней какой-то код. Однако, если цель состояла в том, чтобы избежать подозрения на тот случай, если посылка попадет не в те руки, он не осмелился бы приложить к гранкам письмо. Письмо? О, черт! Джорджия ругнулась: обычное сопроводительное письмо, издатели прилагают его к бесплатным экземплярам. «Почему я не подумала об этом?» На таком письме часто указывают регистрационный номер, с помощью которого внимание мистера Мейфилда привлекут к нужной странице. А теперь это письмо, без сомнения, уничтожено. Мистер Мейфилд мог спокойно оставлять книгу на виду: она была для него не более опасна, чем бомба с вынутым детонатором. Джорджия встала с постели, чтобы вернуть книгу в кабинет мистера Мейфилда, когда из нее выпала карточка издателя. Джорджия нагнулась за ней, и внезапно карточка показалась неестественно большой, заслонив все вокруг. 5 сентября. Издатели редко заранее готовят гранки ко дню публикации. Неужели это ключ, который она ищет?

Джорджия открыла пятую страницу, прочитала ее, тщательно изучила, посмотрела на просвет с помощью фонарика. Нет, ничего. Попробуем сентябрь. Девятый месяц года. Она открыла девятую страницу, девяностую, девяносто девятую. Все напрасно. Но у Джорджии возникло ощущение, что становится, как в игре, теплее. Умножим номер месяца на день. Девятью пять – сорок пять. И на сорок пятой странице она действительно нашла это. Под определенными буквами ощущались едва заметные впадинки, возникшие, вероятно, от нажатия на бумагу тупым металлическим стержнем. Они были незаметны глазу, однако чувствительные пальцы Джорджии нащупали их. Она произнесла буквы по порядку, и в ее голове словно начало обретать очертания жестокое преступление, о котором они говорили.

«Уайлдиопасенорганизуйнесчастныйслучайсрочно».

Этого было достаточно. Джорджия снова осторожно выбралась из комнаты, положила книгу туда, где взяла, и бесшумно вернулась в свою спальню. Удачно, что именно она напала на все это. Никто другой не в состоянии был бы понять данное сообщение. Уайлди – прозвище одного из офицеров ВВС, который присутствовал на собрании «А.Ф.» во время ее первого визита сюда. Уайлдман – широколицый, голубоглазый молодой человек, немного похожий на актера Джеймса Кэгни. Очевидно, он каким-то образом стал опасен для заговорщиков «А.Ф.», вероятно, как и несчастная Роза Альварес. Уайлдман просто был неосторожен, а может, он – еще один агент сэра Джона Стрейнджуэйса, который внедрился в движение и был разоблачен. В любом случае, из центра «А.Ф.» Мейфилду поступил приказ устроить несчастный случай. Без сомнения, у них есть связи на аэродроме. Механик на жалованье. Устроить это легко. «Организуйте несчастный случай срочно». Пока ничего не произошло. Вчера вечером Элис Мейфилд упомянула об Уайлди. Она сказала, что завтра днем Уайлди будет демонстрировать фигуры высшего пилотажа на аэродроме в Хартгроуве. Там был запланирован большой воздушный праздник, и все приехавшие к Мейфилдам гости туда собирались.

Несколько часов, пока не посветлело на востоке небо и не раздался первый птичий хор, Джорджия сидела в кровати, лихорадочно размышляя и планируя. В очередной раз она получила власть над жизнью и смертью. Предостеречь молодого Уайлдмана о грозящей опасности нетрудно, но, если она это сделает и «несчастный случай» будет предотвращен, подозрение немедленно падет на нее. Она с самого начала проявила интерес к гранкам. «А.Ф.» сделает вывод, что она прочитала их и предупредила Уайлдмана. С этого момента ее собственная жизнь не будет стоить ничего. Это Джорджию не столь уж и беспокоило, а вот что волновало до крайности, так это потеря последней возможности добраться до главного секрета «А.Ф.», к которому она была теперь так близка. Жизнь молодого летчика против жизни миллионов – жизни Англии. Жаль, что здесь нет Найджела или сэра Джона, они дали бы ей совет! Джорджия чувствовала, как ответственность давит на нее удушающей тяжестью ночного кошмара.

Когда за окном занялся рассвет, Джорджия поняла, что должна сделать. Благодаря внезапному озарению, ситуация прояснилась. Придется рискнуть. Если она ошибется и ее расчеты окажутся неверными, она станет убийцей.

С уверенностью опытного бойца, который принял решение и знает, что отменить его нельзя, Джорджия Стрейнджуэйс повернулась на бок и уснула.

Аэродром Хартгроув расположен на плато среди холмов, расстилаясь на многие акры дернового покрытия, которое положили и выровняли так, чтобы с расстояния оно напоминало поле для игры в гольф. Скорость приземления истребителей, базирующихся в Хартгроуве, настолько велика, что для обеспечения безопасности им требуется ровная взлетно-посадочная полоса. В этот воскресный день по небу плыли облака, таща свои огромные тени по раскинувшимся холмам, а проглядывавшее между ними солнце освещало ангары из красного кирпича, аккуратные домики, где жили офицеры и рядовой состав, дорогу, идущую по границе летного поля и уставленную теперь автомобилями, сверкавшими лаком и хромом. Зрители расположились у южного края поля, их голоса смешивались с гулом моторов эскадрильи серебристых самолетов, которые с крутящимися пропеллерами находились в центре летного поля, готовые подняться в воздух для полета боевым порядком. Проходили механики и летчики – в синей униформе или белых комбинезонах, придавая всему атмосферу праздника. «Никто, кроме меня, – думала Джорджия, – не обращает внимания на карету “Скорой помощи” и пожарную машину, стоящие напротив, на дальнем конце аэродрома, такие маленькие, кажущиеся игрушечными».

Она ничем не должна выдать то, что ей известно. Необходимо сосредоточить свои силы на том, чтобы сыграть роль женщины, которая приехала посмотреть воздушный парад, привычна к опасности и не ожидает смерти. За ней наблюдали – Джорджия была в этом уверена. Доказательство тому она получила утром. В любом случае, Джорджия не осмелилась бы позвонить из дома на аэродром, это было слишком рискованно. Но когда после завтрака она вышла на улицу, Роберт Мейфилд увязался за ней, предлагая отправить письмо, которое она держала в руке, и тем самым избавить ее от утомительной прогулки до деревни.

– О, спасибо, – произнесла Джорджия, – я с удовольствием пройдусь.

Роберт уставился на нее с видом озадаченным и упрямым.

– Что ж, тогда мы оба пройдемся.

Репродукторы глухо гремели над аэродромом. Шум моторов нарастал. Серебристая эскадрилья рванулась вперед, пронеслась по дерну, незаметно взмыла в воздух и круто ушла ввысь, как стайка выпущенных голубей. Набирая высоту, они резвились в небе, двигаясь все вместе, словно каждый нырок, поворот и пике направлялся, как у птиц, инстинктом. Джорджия как завороженная наблюдала за ними, на мгновение забыв о своих страхах. Затем почувствовала чью-то ладонь на своем локте. Глядя в искрящиеся голубые глаза молодого офицера, Элис Мейфилд сказала ей:

– Вы ведь в прошлый раз встречались с Уайлди, не так ли?

Несколько минут они лениво переговаривались. Джорджия обратила внимание на его сухие, сильные запястья, представила, как они напрасно тянут заклинивший руль высоты, а самолет тем временем несется, кувыркаясь, к земле. Предупредить она могла только сейчас. Другие – Чилтон, Мейфилды, леди Риссингтон – стояли группой поодаль, словно, подумалось ей, по общему согласию пожелали дать Уайлдману последний шанс. Джорджия увидела, что Чилтон с любопытством, оценивающе рассматривает ее. С усилием, потребовавшим мужества, она сохраняла бесстрастное выражение лица, поддерживала обычный поверхностный разговор. Джорджия чувствовала, что надолго ее не хватит. Затем, в тот самый момент, когда ее руки сами собой сложились в обращенный к Уайлдману умоляющий жест, оглушительный, нарастающий вой обрушился на них с неба.

Серебристая эскадрилья, все еще идущая в едином строю, вошла в пике. Самолеты с воем выпали из облаков в вышине, вот они все ниже и ниже, летят быстрее скорости падения, словно какое-то божество, рассердившись на их дерзкие игры в небесах, схватило их в кулак и швырнуло на землю, как горсть блестящих камешков. Они падали на летное поле, как метеоры. А потом, в тот момент, когда все уже вообразили, как они глубоко врезаются в землю, самолеты повернули вверх и с ревом ушли по кривой в сторону.

– Это было чудесно! – воскликнула Джорджия.

Но молодой Уайлдман уже покинул ее: она увидела, как он шагает к желтому самолету, стоявшему на бетонной площадке перед одним из ангаров.

– Приятный молодой человек, – произнесла Джорджия, обращаясь к Элис.

Та отвела глаза.

– О да. Да, приятный.

Джорджия обратила внимание, что Чилтон Кэнтелоу внимательно следил за ними обеими, и во взгляде его сквозило легкое превосходство мужчины, наблюдающего за двумя женщинами, которые в любой момент могут в ярости сцепиться. В голове у нее промелькнуло, что Чилли нельзя считать свободным от подозрений. Элис как-то сказала ей, что личность лидера «А.Ф.» известна лишь шести руководителям районных отделений организации. Это могло быть правдой. В Чилли видна была определенная бравада, мальчишеская любовь к театральным эффектам, и это могло привести его к правлению инкогнито – как молодого короля в романах, – вместе с его последователями. По мнению Джорджии, Чилли позабавила бы возможность отдать приказ убить Уайлдмана, а затем приехать и посмотреть на реакцию исполнителей.

– Вот он полетел, – сказал ей Чилтон. – Удачи ему.

Желтый самолет оторвался от земли.

– Надеюсь, с ним ничего не случится, – проговорила Джорджия, глядя в лицо Чилтону.

– А почему с ним должно что-нибудь случиться?

– Ну во время фигур высшего пилотажа самолеты испытывают страшную перегрузку, не так ли?

– Перед полетом их досконально проверяют.

Толпа ахнула. Уайлдман вел свою машину в нескольких футах над землей, опустив одно крыло, похожий на птицу, которая пытается спастись от охотников. Вскоре он выровнял самолет, стал подниматься почти на хвосте и набрал высоту. Казалось, будто самолет возится и кувыркается в небе с невидимым товарищем. Скольжение на крыле, повороты, покачивание из стороны в сторону, мертвые петли – Джорджия прежде не видела более потрясающей демонстрации сумасшедшего полета. Если что-нибудь должно случиться, это произойдет сейчас. Ужасное напряжение, которому подвергала самолет воздушная акробатика Уайлдмана, найдет слабое звено; Джорджия всем телом чувствовала это напряжение, буквально рвавшее ее на части.

– Боже! – воскликнул кто-то. – Да он просто разговаривает своим самолетом.

Леди Риссингтон – томная, скучающая красавица – тихо вскрикнула. Молодой Уайлдман вошел в штопор. Джорджия взглянула на Чилтона Кэнтелоу. Он неотрывно смотрел, но не на самолет, а на нее. Джорджия не дала себе труда расшифровывать выражение его лица: теперь она точно знала, что оно означает. Пытаясь контролировать свой голос, добавив едва заметную нотку тревоги в небрежный тон, она произнесла:

– Уверена, он успеет в самую последнюю минуту, как вам кажется?

Молодой Уайлдман, вне всякого сомнения, успел в последнюю минуту. Его самолет все еще стремительно падал вниз, беспомощный и тихий, как мертвый желтый лист, до самой последней черты безопасности. Но сердце Джорджии ликовало. Ее муки закончились. Уайлдману ничего не грозило, он ни на мгновение не подвергся опасности, разве что от собственной дерзости. Она сочла действия «А.Ф.» блефом, поставила жизнь этого блестящего летчика на то, что это блеф, и выиграла в решающем поединке. Джорджия едва услышала гром аплодисментов, когда он запустил мотор самолета и вывел его из штопора.

Возвращаясь после окончания шоу вместе с Чилтоном в его автомобиле, Джорджия в основном вспоминала напряжение на лицах Роберта и Элис Мейфилд перед выходом Уайлдмана из штопора и то, как смотрел на нее Чилтон, пока остальные взоры на летном поле были прикованы к самолету, чертившему в небе узоры. Минувшей ночью она пришла к выводу, что история с гранками – военная хитрость, направленная не против Уайлдмана, а против нее. С самого начала ее внимание к гранкам привлекли чересчур уж откровенно. Будь это настоящее послание от «А.Ф.», мистер Мейфилд не оставил бы их открыто лежать на столе. И ключ к такому дьявольскому плану не был бы столь простым, и сам план – не изложен прямым текстом. «А.Ф.» все еще подозревало ее. Мейфилды устроили так, что, будь Джорджия действительно шпионкой, она бы заинтересовалась гранками и разгадала бы их секрет. Значит, они пристально следили за ней, чтобы понять, предупредит она Уайлдмана или нет. Летчик сам мог быть в курсе происходящего. В общем, она пережила это суровое испытание, ничем не выдала, что прочитала сообщение в гранках и хотела сорвать их планы. Теперь они уже не могли сомневаться в ее верности. Но не это и не чувство облегчения от сознания того, что она не отправила человека на смерть, были причиной оживленности Джорджии за ужином в тот вечер. Она испытывала необычайный подъем, не до конца веря себе, как охотник, напавший на след какого-нибудь редкого зверя…

Уик-энд закончился, Джорджия вернулась в Лондон и встретилась с Элисон Гроув. Она в подробностях рассказала о событиях, разыгравшихся у Мейфилдов.

– Да, судя по всему, отдыхать тебе там не пришлось, – заметила подруга. – Что ж, я все передам сэру Джону. Бедняга, он по-прежнему тревожится, и, боюсь, это мало чем ему поможет.

– Боишься? У тебя, наверно, от жары мозги расплавились, дорогая.

– Что за школьные оскорбления! Ты-то чему так бурно радуешься?

– Чилли пригласил меня к себе в следующем месяце.

– А ты сложа руки не сидела. Но что нам с того?

– Похоже, Чилли – тот, кого мы ищем.

Голубые глаза Элисон округлились.

– Нет! Это уж слишком! Ты не заставишь меня поверить… ведь у него уже все есть. Деньги, власть, огромная популярность. Такой человек не станет рисковать всем этим ради…

– Когда Уайлдман проделывал свои трюки в воздухе, Чилтон не отрывал от меня взгляд, – заявила Джорджия.

– Вероятно, он в тебя влюбился.

– О боже, нет! Скорее влюбляются в Чилли, чем это делает он, и ты это знаешь. Чилли наблюдал, как я на все реагирую. Насчет подобного я не ошибаюсь. Следовательно, он знал о гранках и о плане, направленном на то, чтобы заставить меня выдать себя. Уверена, он сам состоит в «А.Ф.». Но Чилли ни в каком шоу не станет играть вторую скрипку и обладает всеми качествами, которые сэр Джон и Найджел предполагают у лидера этого движения.

– По сути своей Чилли просто плейбой.

– Да. И поэтому он добивается таких успехов и столь опасен. Вероятно, жизнь для него лишь игра, но он любит сам устанавливать правила, и деньги у него для этого есть. А теперь послушай. Ты должна мне помочь. Я хочу поставить небольшой опыт. Он абсолютно ничего не докажет ни в случае успеха, ни в случае провала, но может еще немного утвердить меня в моем мнении. Вот что надо сделать…

Званые вечера миссис Райл пользовались известностью. Она была одной из «остроумных молодых особ» двадцатых годов, и пятнадцать лет счастливого брака с Джоном Райлом, ныне членом кабинета министров, не убавили ее желания подшучивать. Больше всего миссис Райл любила пригласить заведомо несовместимых гостей, стравить их друг с другом и наблюдать за последствиями. Еще обожала заставлять самых важных людей, так сказать, прыгать через обруч. По правде говоря, она умела сделать так, чтобы они и сами почти наслаждались этим цирком.

В тот вечер, когда ужин закончился, миссис Райл безапелляционно объявила:

– Мы будем играть в Навуходоносора. Джон, вы набираете одну команду, а я возглавлю другую.

Пожилой джентльмен, руководитель отдела государственной гражданской службы, настороженно шевельнулся на стуле.

– В Навуходоносора? А что это такое, миссис Райл? Надеюсь, вы не ждете, что я начну есть траву[8]?

– Уверена, растительная диета только пошла бы вам на пользу, мой дорогой. Но на сей раз мы отпустим вас с миром. Навуходоносор – разновидность шарады. Мы постоянно играли в нее, когда я была молоденькой девушкой.

– Шарада? Миссис Райл, не будем же мы в самом деле…

– Прошу, не начинайте раздувать из мухи слона, – заявила она. – Никто не смог бы достичь вашего положения в Уайтхолле, если бы не был прирожденным актером. Кроме того, успокойтесь, вам ничего не придется говорить. Это шарада без слов. Как раз то, что надо для молчаливой гражданской службы.

Придавленный этим потоком весьма зловещих комплиментов, сэр Томас Парк позволил увести себя вместе с другими членами команды.

– Итак, – произнесла хозяйка дома, когда они покинули гостиную. – Слово будет «Абеляр». Мы закончим сценой между Абеляром и Элоизой. Что насчет «А»? Агаг? Артемида? Авессалом? Все это немного банально.

– Святой Афанасий, – предложил Чилтон Кэнтелоу.

– Мой дорогой, что вы-то знаете о святом Афанасии?

– Ничего. Но я могу с легкостью домыслить. Томас Парк может выйти в роли Афанасия, изложить свой символ веры, пока мы трое…

– Нет. По-моему, это будет совсем не исторично. И потом, епископ может возразить.

– Тогда Алкивиад. Сцена из его частной жизни. Это собьет их с толку.

– Звучит довольно рискованно, на мой взгляд. Платоническая любовь – это одно, а сократическая – совсем другое[9]. Тем не менее искусство не должно иметь границ. Остановимся на этом. Абеляр. «Б». Какие предложения?

– Браунинг, – неожиданно предложил сэр Томас. – Замечательная была пьеса. Как же, черт побери, она называлась? «Браунинги с Уимпол-стрит».

– Барреты, дорогой, Барреты. Да, это подойдет. Я, – добавила миссис Райл, – сыграю роль мистера Баррета.

После обычных пререканий распределили остальные роли. Отыграв первую сцену со значительным успехом, команда миссис Райл удалилась, чтобы подготовиться ко второй. Миссис Райл распахнула шкаф с театральным реквизитом.

– Элизабет Баррет должна надеть какой-нибудь парик, – сказала она. – Вот это, наверно, подойдет. – Она достала тяжелое, завитое сооружение и примерила его на сэра Томаса Парка. – Нет, мой дорогой. Ничто не сделает вас похожим на поэтессу-инвалида. – Она примерила его на двух женщин, потом на Чилтона Кэнтелоу. – Вот, так лучше. Вы – Элизабет Б. Идите и закутайтесь в эти кружева. Бегите. И не забудьте напудриться. Канарейка с Уимпол-стрит не была загорелой. Сэр Томас, исполните роль Роберта Браунинга, вы должны быть обходительным, но страстным, помните, что ваше второе имя – успех.

– Я всегда считал, что Браунинг был хамоват, – заметил сэр Томас.

– Оставляю проработку деталей характера на ваше усмотрение. А теперь, что до остальных…

Сцена, посвященная Барретам и Браунингу, навсегда запомнилась присутствующим как величайший триумф миссис Райл. При талантливой поддержке смертельно бледной, но миловидной Элизабет и восхитительно грубого Браунинга сэра Томаса она во всей красе представила мистера Баррета. Она высмеивала, бушевала, бранила, источала самую суть отцовской тирании. Даже служанка, заглянувшая в гостиную с запиской для хозяйки, потеряла дар речи и была настолько поражена этой сценой, что совершенно забыла передать сообщение. Не только не передала записку, но и, понаблюдав несколько минут через приоткрытую дверь, тихо удалилась, сняла наколку и фартук и покинула дом как Джорджия Стрейнджуэйс. Как бы ни восхищалась она исполнением миссис Райл, не на нее она приходила посмотреть. Джорджия явилась взглянуть на Чилтона Кэнтелоу в черном парике, разделенном на прямой пробор, с ниспадающими на плечи локонами. И увидела, как его лицо удивительным образом преобразилось в лицо женщины, чья фотография находилась в медальоне, востребованном майором Кестоном. Ошибки быть не могло. Наконец-то связующее звено было найдено. Конечно, можно предположить, что настоящим владельцем медальона был некий неизвестный Х, он случайно выбрал тот дагеротип и использовал его, чтобы спрятать значок «А.Ф.». Но в свете того, что Джорджия знала о Чилтоне, следовало признать, что для совпадения это уж чересчур.

В такси Джорджия ликовала, но и немного тревожилась. Вопрос заключался в том, не возбудил ли у Чилтона подозрений розыгрыш Памелы Райл и Томаса Парка? Не возникло ли трудностей в том, чтобы убедить его надеть парик? Элисон сообщит ей завтра. Именно Элисон предложила своей подруге, миссис Райл, план, с помощью которого обнаружилась связь между Чилтоном и медальоном. Элисон знала, что за странными капризами и эскападами Памелы Райл скрывается надежнейший друг, и та действительно с готовностью откликнулась на ее предложение, особо не вникая в причины подобной просьбы. Сэр Томас Парк хранил так много секретов, что можно было рассчитывать: он не выдаст даже самый незначительный. Миссис Райл заранее попросила его предложить историю Элизабет Баррет для одной из сцен шарады, поскольку Элисон посчитала, что таким образом данная затея предстанет более спонтанной и с меньшей вероятностью насторожит Чилтона Кэнтелоу.

Действительно, если бы не восторг леди Риссингтон, выраженный так некстати, все прошло бы гладко. Памела Райл проследила, чтобы мужчины из ее команды переодевались в кабинете мужа, где не было зеркал. Там не было ничего, что помогло бы Чилтону увидеть сходство со своей бабушкой – женщиной из медальона. Он был полностью поглощен ролью Элизабет Баррет, пока к нему из зрительного зала не бросилась леди Риссингтон и, взяв за руку, не вскричала:

– Чилли, ты выглядишь просто божественно! Посмотри же на себя. Это сногсшибательно. – И подвела его к висевшему на стене зеркалу.

Чилтон Кэнтелоу несколько секунд изучал склоненную набок кокетливую голову с ниспадающими локонами; лицо, смотревшее на него из зеркала, было чужим и вместе с тем знакомым.

– Да, эффект весьма поразительный.

Он отвернулся, с улыбкой глядя поверх головы леди Риссингтон на гостей. Вышел из комнаты своей неуклюжей, вразвалочку, как у медведя, походкой и обратился к миссис Райл:

– Не возражаете, если я воспользуюсь вашим телефоном? Перед уходом я забыл кое-что передать своему секретарю.

– Разумеется. Вы знаете, где он. В следующей сцене вы ведь не заняты?

Не снимая парика и викторианских кружев, миллионер вышел в холл, набрал номер и тихо произнес:

– Это вы, Дэвид? Говорит Кэнтелоу. Узнайте, где находилась сегодня вечером между девятью пятнадцатью и девятью тридцатью миссис Найджел Стрейнджуэйс. И ее муж тоже… Да, я знаю. Пожалуйста, не перебивайте. Сообщите об этом Бэ-двадцать и Бэ-двадцать три. Да, я хочу, чтобы они начали немедленно. До свидания.

Чилтон вернулся в кабинет, снял парик и несколько секунд разглядывал его. Затем он запустил пальцы в шелковистые черные волосы и, резко выдыхая через раздутые ноздри, потянул. Чилтон не стал выдирать волосы рывком. Он тянул ровно, словно желая продлить мучение некой женщины, чью темную голову наклонил. Вскоре Чилтон вырвал прядь волос, взял гребешок и принялся тщательно начесывать волосы на маленькую проплешину, которую сделал в парике.

– Эти двое – единственные, кто его видел, – бормотал он. – Если только Кестон не лгал. Глупо с моей стороны… однако излишняя осторожность не повредит. Черт бы побрал все эти предосторожности! Меня от них тошнит. Ну не так уж долго осталось.

Чилтон вышел в соседнюю комнату, одаривая веселой, уверенной, полной обаяния улыбкой миссис Райл и остальных членов ее команды, которые как раз возвращались, отыграв третью сцену шарады.

До сих пор Джорджия не в состоянии была во всей полноте постичь степень вовлеченности «А.Ф.». Были моменты – история с Розой Альварес, зловещая сцена в лаборатории профессора Харгривза Стила, – когда она чувствовала, как кровь стынет у нее в жилах. Однако даже эти эпизоды благодаря своей откровенной мелодраматичности сообщали атмосферу нереальности данному делу, а любительщина, дешевые сантименты, жалкая идеалистичность или просто раздражительность в отношениях рядовых членов «А.Ф.», с которыми работала она сама, мешали ей воспринимать ситуацию серьезно. Подобно многим высокоинтеллектуальным людям, Джорджия склонна была недооценивать потенциальную силу глупости. Хотя последние десять лет преподали им так много наглядных уроков на предмет того, как несколько по-настоящему решительных, беспринципных людей могут эксплуатировать эту глупость и апатию. Миллионы мужчин и женщин в Англии, как и сама Джорджия, по-прежнему повторяли: «Здесь ничего подобного случиться не может». Даже Джорджия, видевшая, что это начинает происходить, не могла до конца поверить своим глазам – настолько трудно было англичанам ее уровня стряхнуть с глаз пелену, образовавшуюся за долгий период безопасности.

– Известны случаи, когда инженеры подрывались на собственных минах, – сказала она Найджелу, когда вся эта история завершилась. – Я не представляла, что нацию можно предать из-за безупречности ее защитных механизмов.

Однако Джорджию насторожили два события, имевших место вскоре после приема у Памелы Райл. Первое было настолько банальным, что в то время она едва осознала его значение. Благодаря второму появилась, вероятно, самая большая после Первой мировой войны журналистская сенсация.

В тот день, когда у Райлов состоялся званый ужин, Джорджия вышла из такси за несколько сотен ярдов до жилого дома, в котором находилась ее квартира, тихо проскользнула в него и легла в постель. Служанку она отпустила на целый вечер. Через полчаса во входную дверь дома позвонили. Набросив халат, Джорджия пошла открыть. На улице, держа под мышкой шлем, стоял полицейский – высокий, вежливый молодой человек.

– Прошу прощения за беспокойство, мэм, – сказал он. – Я только что увидел какого-то типа, который торопливо шагал по улице, – вышел вроде бы из этого дома. Поэтому я подумал, что нужно проверить, не было ли у кого-нибудь взлома. Вы ничего подозрительного не слышали?

На лбу у этого молодого человека словно крупными буквами было написано: «небольшая привилегированная школа» и «Хендонский полицейский колледж». Джорджия сощурилась от света, провела тыльной стороной ладони по голове.

– Нет. Я лежала в кровати… голова болит, но, думаю, услышала бы, если бы он орудовал в одной из комнат.

Полицейский поинтересовался, весь ли вечер она находилась дома.

– Да, – кивнула Джорджия. – Но почему вы решили, что этот человек преступник? И разве вы не можете арестовать человека за то, что он подозрительно долго стоит на одном месте?

– Он не стоял, мэм. Напротив. Стремительно пронесся мимо меня. Правда, мне показалось, будто я его узнал. И если он тот тип, на кого я думаю, мы можем взять его в любой момент. Один из наших «клиентов». – Он улыбнулся. – Ваша прислуга, вероятно, тоже ничего не слышала?

– Я отпустила ее на вечер.

– Не возражаете, если я осмотрюсь? Так, для верности.

Полицейский торжественно обошел квартиру, заглянул даже в спальню. Наконец он удалился, всячески извиняясь за беспокойство и выражая надежду, что головная боль Джорджии скоро пройдет. Она записала номер, который заметила на его форме. Сомнений нет, это лишь совпадение, что кто-то интересуется ее передвижениями в тот самый вечер, когда важно, чтобы «А.Ф.» не узнал, что она вообще выходила из дома. Но если молодой полицейский и подозрительный тип были фальшивкой, она сумеет быстро выяснить это.

На следующее утро Дорис, принесшая ей чай, была явно возбуждена и слегка разочарована, что не нашла свою хозяйку убитой в постели. Этот полицейский обошел вчера вечером все квартиры в здании, проверяя, не украдено ли что. Дорис громко жаловалась, что всегда пропускает самое любопытное.

– А что-нибудь украли?

– Ну, нельзя сказать, что украли. Но он едва не поймал грабителей, их было двое, они убегали. Наверно, он спугнул их, прежде чем они успели что-либо стянуть.

«Просто очередной страх, – подумала Джорджия. – Если бы вежливый молодой полицейский действительно был переодетым агентом «А.Ф.», он не стал бы обходить все остальные квартиры – слишком опасно. Кроме того, кто-нибудь мог обратить внимание, что он не из местного участка, и возникли бы подозрения. Однако разве не мог он рискнуть? Чтобы выяснить, не видели ли хозяева других квартир, как я уходила и возвращалась вчера вечером?»

– Ты знаешь это полицейского, Дорис?

– Да, мэм. Красивый парень. И высокомерный. Милли, из второй квартиры – она много о себе воображает, мне даже смешно, – так вот, когда он был здесь вчера вечером, она пыталась напроситься на свидание с ним – уже не один месяц старается, ловкая проныра, – но ничего не добилась от нашего мистера Роберта.

Значит, Милли могла поручиться за этого молодого полицейского. И покончим с этим. Может, он и чересчур усердный, но не фальшивый.

Наверно, Джорджия больше не вспомнила бы о нем, если бы миссис Тинсли, которая проживала в квартире под номером один и которую Джорджия случайно встретила в коридоре, не завела разговор о вчерашнем визите. Похоже, полицейский проявил чрезвычайную настойчивость в своих расспросах. Не слышала ли миссис Тинсли какого-то движения в квартире над ней? (В квартире над ней жила Джорджия.) Не видела ли она, а может, слышала, как кто-нибудь уходил или возвращался после девяти часов?

– Разумеется, я ничего не видела и не слышала, – с раздражением сказала миссис Тинсли. – Я повторяла ему, что у вас никого не могло быть – кроме вас самой. Вы приходили ко мне одолжить аспирин, а потом легли спать. Эти молодые полицейские становятся опасны. Они готовы на что угодно, лишь бы получить повышение.

В шесть часов вечера Джорджия позвонила сэру Джону Стрейнджуэйсу из дома подруги. Ей по-прежнему немного досаждали предосторожности, какие она вынуждена была предпринимать, но Джорджия тщательно следовала его инструкциям. Когда они произнесли кодовые предложения, по которым узнали друг друга, она сообщила:

– Эксперимент прошел успешно.

– Хорошо. Теперь не отходите от него – от вас многое зависит. Выясните, каковы его планы. Вы понимаете.

– Я бы хотела, чтобы вы держали своих сотрудников подальше от меня.

Джорджия коротко описала вчерашний поздний визит и назвала личный номер полицейского.

– Я наведу справки. Не доверяйте никому, в ком не уверены. Что ж, удачи.

Вот и все. Но этого было более чем достаточно. Хотя Джорджия часто жила в местах, где не действовали никакие законы, ей трудно было освоиться с мыслью, что здесь, в Англии, под синей формой может скрываться враг. Милли признала в этом полицейском сотрудника их участка, но практически не оставалось сомнений, что он выдумал историю про убегавшего человека, желая узнать, не покидала ли Джорджия дом тем вечером. «А.Ф.» сработал быстро. Однако больше всего нервировало Джорджию то, что это проделали под прикрытием закона. Ей представлялось, что «А.Ф.» протянул свои щупальца во все места, которые она привыкла считать самыми безопасными. Сэр Джон предупреждал ее, что движение имеет опорные пункты в полиции, в армии, в Секретной службе, однако понадобился вежливый молодой констебль, чтобы Джорджия лично в этом убедилась. Отныне она не знала, кто друг, а кто враг.

У нее имелось задание. Она должна «прилипнуть» к Чилтону и «выяснить, каковы его планы». Изложенное отрывистым, деловым тоном сэра Джона это казалось не более важным, чем, например, планы летнего круиза. Но на этих планах балансировала теперь история. И каковы шансы у нее, у Джорджии, если предположить, что алиби на вчерашний вечер «А.Ф.» не убедило? Не больше, чем у букашки под кузнечным молотом. Лишь поразительная жизнерадостность и уверенность в себе, выручавшие Джорджию во множестве трудных ситуаций, помогли ей не впасть в отчаяние в следующие несколько дней.

Грандиозная новость стала известна в субботу утром, затмив тревоги и деятельность Джорджии, как захлестывает бобровую плотинку приливная волна, вызванная землетрясением. Ловушка, которую она расставила для Чилтона Кэнтелоу, чтобы отождествить его с женщиной из медальона, казалась мелкой, несопоставимой с этим впечатляющим контрударом – не прочнее веревок, которые Самсон разорвал простым напряжением мышц. Джорджия развернула газеты, и в глаза ей бросились заголовки. Пресса явно вошла в азарт.

«Миллионер планирует золотой век».

«Лекарство Кэнтелоу».

«Вызов Чилтона».

Налив себе еще кофе, Джорджия закурила и быстро прочитала несколько статей. Сводились они к следующему. Накануне вечером этот миллионер устроил ужин и пригласил на него известных промышленников, банкиров и ученых. Очевидно, что произнесенная им речь была передана в газеты заранее, поскольку они цитировали ее. В ней излагался план по искоренению безработицы в Великобритании.

Если в двух словах, то по всей Британии предстояло открыть сеть кооперативных предприятий, между которыми распределят безработных. Каждый человек должен будет заниматься ремеслом, с каким знако́м. Тех же, кто еще не получил профессии, займут пока на неквалифицированных работах. Каждый кооператив будет экономически самостоятелен, но необходимые товары, производить которые он не сможет, будут обмениваться на бартерной основе на товары, производимые другим кооперативом. План был задуман с размахом. Целые сообщества могли переселить в места, где они трудились бы в лучших условиях. Однако план необязательно включал сокращение численности населения в заброшенных районах. «Пустыня, – говорил Чилтон в своей трогательной речи, – расцветет, как роза». В земле скрывались уголь и железо, в море – рыба. Это вредная чепуха, заявлял Чилтон, будто безработные не хотят работать. Нужна только схема, по которой рыба может попасть к шахтерам, а уголь – к рыбакам.

Эта кооперативная система не повредит обычной торговле в стране, заметил он, поскольку, согласно ей, безработные превратятся в огромное, экономически независимое объединение, живущее путем обмена собственных товаров до того времени, пока мировые экономические условия не позволят им снова влиться в обычную производительную жизнь Великобритании. Схема эта применима не только к ручному труду, но и к безработным архитекторам, инженерам, врачам, учителям, служащим – все они сумеют найти себе место в кооперативных сообществах.

Чилтон Кэнтелоу подчеркнул, что таким образом заброшенные сельскохозяйственные земли можно будет снова культивировать, а значит, уменьшить опасность голода в случае войны. Более того, у каждого кооператива будет бомбоубежище на случай авианалетов, и он сможет посылать «рабочих обороны» для строительства таких убежищ в больших городах. Эти два пункта, особенно последний, очень подробно обсуждались в газетных статьях, поскольку они касались вопросов, вызывавших в последние годы обеспокоенность общественности.

Пока проект не наладят как следует, он будет субсидироваться из займа, в который сам лорд Кэнтелоу готов вложить один миллион фунтов стерлингов. Проценты будут нарастать с определенного процента от кооперативных товаров, выделяемых для продажи на внутреннем и внешнем рынках. Что касается данного займа – и теперь Джорджия начала понимать, – это должен быть правительственный заем, но, если правительство не желает принимать данный проект, Чилтон предлагал руководить им лично. Его уже поддержал ряд влиятельных лиц, присутствовавших у него тем вечером. Это не утопический план, заключил миллионер, не сумасшедшая филантропия, а проект, разработанный экспертами и одобренный здравомыслящими деловыми людьми. Серьезные болезни требуют серьезных лекарств. Нельзя, чтобы чьи-то личные интересы или предубеждение перевесили тот ужасающий факт, что два миллиона наших сограждан обречены на жалкое существование.

Джорджия обратилась к передовицам. Они оказались осторожными и уклончивыми. Нельзя было с помощью подшучивания отмахнуться в ведущей статье выпуска от проекта, подкрепленного столь весомым авторитетом. В то же время становилось ясно, что речь Чилтона заранее не передали газетам для серьезного экспертного исследования, прежде чем статьи уйдут в печать. Следовательно, преимущество проекта Чилтона заключалось в способности произвести впечатление на общественное мнение – он на шаг опережал любую критику экспертов, а преимущество, знала Джорджия, творит чудеса. Выбор Чилтоном времени для нанесения удара невольно вызвал у нее восхищение. Политический гений – это часто вопрос идеального выбора времени, и Джорджия поняла, против чего сражаются сэр Джон, она и все остальные. Ее размышления были прерваны приездом Элисон Гроув, которая была похожа на бабочку, растрепанную не по сезону штормовым ветром.

– Что ж, теперь он разоблачен, моя дорогая, – сказала она. – Думаю, даже Джон Стрейнджуэйс не знал, что разразится подобное.

– Ты считаешь, что Чилтон неискренне предлагает свой план? Ведь это не может быть просто гигантским обманом. Его спонсоры…

– Люди, спонсирующие его проект, в основном принадлежат к верхушке «А.Ф.». От этого плана требуется лишь достаточная связность, чтобы в течение нескольких недель выдержать критику, пока он воздействует на общественное мнение. Простой человек не вникает в вердикты экспертов. Предположим, нынешнее правительство отказывается принять данный проект, указывает на его слабые стороны. Простому человеку это безразлично, он скажет себе: «Вот наконец-то кто-то выдвигает конструктивные предложения по трем темам, которые больше всего меня волнуют, – безработица, продовольствие на время войны, надежное убежище на случай авианалетов. И, как всегда, правительство их отвергает. К черту правительство! Почему Чилли не может управлять страной?»

– Да, это правда. Он опытный тактик. Читая его речь, даже я почувствовала, как у меня закрадывается нечто вроде разочарования и недовольства парламентской формой правления. Чилли умело впрыскивает дозы скептицизма, добродушного, но усталого презрения к тому беспорядку, в который парламент превратил все стороны нашей жизни.

– Поверь мне, если раньше и возникали сомнения, то теперь их не осталось. Сегодня он самый популярный человек в Британии. Ты не представляешь, какую сенсацию вызвало это в нашей прессе. Всю дорогу к тебе я постоянно наталкивалась на людей, которые шли, уставившись в газету. Если «А.Ф.» когда-нибудь позволят совершить переворот, у них не появится трудностей с назначением своего диктатора.

– Да. Прежде всего за него встанет большинство из двух миллионов безработных. И в его речи нет ничего нацистского, чтобы вызвать подозрения. Никаких разговоров о трудовых лагерях и тому подобном.

– В этом его талант. Человек, изменивший себе. Это не похоже на фашизм, не звучит, как фашизм, не пахнет фашизмом. Однако… – Элисон пожала плечами.

– Странно, что Чилли вот так пошел в открытую, едва я начала собирать доказательства, что он тот человек, который стоит за «А.Ф.».

– Не льсти себе, моя дорогая. Обман это или не обман, но разработка его проекта потребовала времени. Для него ты просто приятная маленькая женщина. Или отвратительная помеха. Зависит от того, сколько он узнал. Черт бы побрал леди Риссингтон и ее зеркало!

– Из-за этого я чувствую себя Микки-Маусом, пытающимся плыть верхом на ките.

– Даже у кита есть слабое место. И твоя задача найти его. – Скрестив свои стройные ноги, Элисон продолжила: – Да, Чилли поставил политиков в безвыходную ситуацию. Нынешнее правительство не посмеет проигнорировать его проект, поскольку в подобном случае он пригрозил руководить им лично, а это ставит их в сложное положение. Оппозиция не может использовать Чилли в качестве палки для битья правительства, потому что проект, хотя и отдает до известной степени социализмом, был предложен группой капиталистов. Он у всех выбил почву из-под ног.

Джорджия подошла к окну, устремила невидящий взгляд на дома напротив, на деревья в сквере, увядающие и пыльные после летних месяцев. Знакомая картина, но сегодня ее обыденность не успокоила Джорджию. Она подумала о Найджеле, который на время переехал к другу в Оксфорд. Они жили здесь, в этой квартире, вместе и были счастливы, но сейчас она чувствовала себя изгнанницей, для которой нереальность настоящего омрачает даже былое счастье. Джорджия отвернулась от окна. «Долой маскарад, – подумала она, – долой притворство. Это не может продолжаться вечно. Или они меня разоблачат, и мерзкие бациллы Харгривза Стила сделают остальное, или мы их одолеем, и я снова стану обыкновенным человеком. О Найджел, если бы мы могли заниматься этим вместе!»

Впервые Чилтон-Эшуэлл Джорджия увидела августовским вечером. До центральных земель Англии она доехала поездом. На вокзале главной железнодорожной линии ее встретил шофер, заботливо усадил в «роллс-ройс» и быстро повез через шахтерский район, откуда проистекала часть богатств лорда Кэнтелоу. Это были образцовые деревни, возникшие в районе новых угольных месторождений за последние двадцать лет, – группы домов из красного кирпича, расставленные полумесяцем, их палисадники полыхали цветами. Ничто здесь не напоминало о том, что лежало в недрах, кроме чернолицых шахтеров, которые на велосипедах возвращались домой после дневной смены, и всюду проникающего резкого запаха, распространяемого горящими терриконами.

Преодолев восемь миль, автомобиль свернул в парковые ворота и покатил по аллее из буков, которые поднимались в вечернее небо, гладкие и серые, как трубы орга́на. Фазан, встревоженный их приближением, с криком метнулся в сторону. Кролики лениво, вприпрыжку пересекали дорогу прямо перед машиной. Затем дорога сделала изгиб, полоса деревьев и папоротника немного отступила, и Джорджия увидела западный фасад Чилтон-Эшуэлла. Его окна сияли в лучах вечернего солнца опаловым блеском. Серый, палладианский фасад выглядел бесконечно мирным: его изящество несло на себе отпечаток бесплотности, словно этот дом по-прежнему покоился в мечтательном мозгу его создателя и мог раствориться от одного прикосновения. По озеру плыли лебеди, изящно изгибая шеи. Терраса с каменной балюстрадой, парк вокруг казались безжизненными, как место, откуда давно ушли люди, где осталась только история. Невозможно было представить этот дом в каком-то ином окружении или вообразить, чтобы из этого зеленого парка открывался вид на другое здание.

«Да, – подумала Джорджия, – Чилтон-Эшуэлл именно такой, как заявлял его хозяин. Но я не должна позволить этому ослабить мою бдительность. Он не станет испытывать меня всей этой чушью насчет величественных поместий Англии». Поднимаясь по широким невысоким ступеням лестницы, она заставила себя вспомнить, что здесь, в сердце Англии, планируется уничтожение страны.

Джорджию провели в уютную комнату с высокими потолками, где собрались гости. Чилтон Кэнтелоу улыбнулся, когда появилась Джорджия. Во фланелевом костюме, взъерошенный, он более чем когда-либо походил на мальчишку. Вразвалку, как медведь, лорд пересек комнату и на несколько мгновений задержал руки Джорджии в своих.

– Как приятно вас видеть! Вы благополучно добрались? Хотите чаю?

– Нет, спасибо. Я уже пила чай. Ваш дом – само совершенство. – Джорджия обвела взглядом комнату, немного смущенная. Большинство мужчин, заметила она, были одеты во фланелевые костюмы. – Вы все будете танцевать народные танцы? – поинтересовалась она.

Чилтон громко расхохотался:

– Народные танцы! Какой же у вас причудливый ход мыслей! Вас никогда не устраивает очевидное. Мы играли в крикет.

– Для Джорджии это безразлично, – раздался знакомый голос. – Разницы она не видит.

– Питер! Вот уж не знала, что вы будете здесь. Вас выставили из команды графства?

– Сегодня у нас нет соревнований. Лорд Кэнтелоу попросил меня поиграть за его команду против одной из местных групп. Э, да они настоящие сорвиголовы, ваши шахтеры. Я весь в синяках.

– Мы здесь играем без обмана, – произнес Чилтон. – Покажи себя во всем блеске, Питер, дружище, когда тебе придется играть на настоящем поле.

Это добродушное подшучивание было таким английским, с горечью подумала Джорджия, как и атмосфера Чилтон-Эшуэлла, которая, несмотря на миллионы его владельца, являла собой парадоксальную английскую смесь идиллии и уюта. За ужином, когда они обсуждали план Чилтона для безработных, Джорджия – играя свою роль, – заметила, что, вероятно, сформулировать его помогли недавние поездки лорда в Германию и Италию. Кэнтелоу пылко ответил, что нам не следует брать за образец континентальные методы, английский дух – это совсем другое и всегда должен создавать свои формы.

Пристально следя за магнетическим взглядом его карих, с золотыми искорками глаз, которые с легкостью меняли выражение от игривости до почти тигриной, яростной сосредоточенности, Джорджия полагала, что он говорит искренне. Его вера в себя была настолько безоговорочной, что в данный момент он мог ни на секунду не сомневаться в правдивости своих слов. Чилтон занимался самообманом на широкую ногу, а именно из такого теста и лепятся диктаторы. Если человек уязвим, когда теряет уверенность в себе, то где слабое место Чилтона, спрашивала себя Джорджия.

Этим вечером она осознала, насколько он неуязвим. Среди гостей находились по крайней мере две женщины, чья красота была достойна короля: ослепительная блондинка с аристократическими чертами лица – леди Риссингтон и миссис Мэйнверинг, чье очарование сияло в освещенной свечами гостиной, как рубин или тлеющий уго ль. Было очевидно, что Чилтону достаточно поманить пальцем, и они пойдут за ним куда угодно. Однако его обращение с дамами было любезным, шутливым, без пуританской суровой сдержанности и без развратной агрессивности; они вполне могли быть его младшими сестрами, только что окончившими школу. «Неужели они этого не видят?» – думала, втайне забавляясь, Джорджия, пока наблюдала за их скрытыми или явными усилиями привлечь внимание лорда.

Еще больше она удивилась, когда после ужина начались танцы под радиолу, и Чилтон пригласил ее первую, оставив двух профессиональных обольстительниц кусать себе локти. Танцевал он превосходно, обычная неуклюжесть его походки исчезла. «Я не просто в логове льва, а непосредственно в его пасти, – сказала себе Джорджия. – Что ж, в конце концов, Чилтон всего лишь мужчина. Он воспринимается как мужчина, я чувствую тепло его пальцев на своих плечах, поэтому приободрись, моя дорогая».

Когда танец закончился, Чилтон повел Джорджию на террасу. Перед ними расстилался парк, его гладкие очертания словно шевелились в такт вселенскому ритму сна. Внизу мерцало озеро, и плывущие лебеди казались утонувшими призраками луны. За спиной у них снова зазвучала музыка.

– Почему вы так на меня смотрите? – спросила Джорджия, поворачиваясь к Чилтону.

– Как я смотрю на вас?

– Будто я уравнение нового вида, которое ваш учитель написал на доске.

– Может, вы таким и являетесь, Джорджия. Я не до конца вас понимаю.

– А вам нужно понимать людей?

– Когда они могут быть опасными для меня – да.

Джорджия ответила холодно, не выдавая, насколько его слова потрясли ее:

– Каким же образом я могу быть для вас опасна?

– Если вы не знаете, то никто не знает.

Наступила тишина, нарушаемая тревожным попискиванием внизу, в камышах, болотной курочки. Было нечто внушительное в молчании Чилтона, в его отказе давить на нее. Джорджия чувствовала, как его таинственная сила обволакивает ее, сливаясь с чарами дома и освещенного луной парка.

– Это странный разговор, если учесть, что мы встречались лишь один раз, – заметила она.

– Мы оба с вами люди неординарные. Вы считаете, что нам следует говорить о погоде?

– Это безопасная тема, особенно когда рядом с вами опасный человек.

Джорджия подчеркнула слово «опасный». В игру загадочных реплик можно играть и вдвоем.

– Я не играю ради безопасности. Как и вы, судя по сведениям.

– Сегодня путешественника подстерегает не так много риска. Только грязь и усталость. Против них я никогда особо не возражала.

– Путешествия… А мы говорим о путешествиях?

Джорджия не ответила. Ее молчание словно встало перед ним ледяным барьером. Голос Чилтона стал проникновеннее:

– Видимо, вы не представляете, какое вы возбуждающее создание. На вашем фоне Мэйнверинг и Риссингтон кажутся глупыми целлулоидными куклами. Такая женщина, как вы, могла бы…

Чилтон взял ее под руку и повел в дом. «Нет, – думала Джорджия, – это нелепо. До странности нелепо. Возможно, это и есть способ действия… единственный для меня способ действия. Вероятно, его привлекает мое сопротивление. Чилтон привык, что женщины падают к его ногам, и чувствует это сопротивление, но насколько подозревает его истинную подоплеку? Чилтон имел в виду, что я опасна для мужчины или для будущего диктатора?»

В тот вечер у нее не было возможности поговорить с Питером Бретуэйтом наедине. Однако на следующее утро, пока Чилтон совещался со своим секретарем и доверенным лицом, Питер пригласил ее сыграть с ним партию в часовой гольф.

– Я не умею играть в часовой гольф, – сказала Джорджия.

– Это не страшно. Я играю в него мастерски. Вы удивитесь.

Лужайка располагалась среди буковых зарослей, высотой около трех футов. В дальнем ее конце находилась миниатюрная мраморная беседка в виде храма, построенная в XVIII веке кем-то из Кэнтелоу, чтобы любоваться панорамой с классического наблюдательного пункта, ныне ставшего пристанищем пауков и клюшек для гольфа.

– Хорошее место для беседы, – заметил Питер. – Приближающегося человека видно издали. И всегда можно спрятаться за эту мраморную причуду, если начнут стрелять.

– Вы ожидаете, что в вас будут стрелять? По-моему, вы приехали сюда играть в крикет!

– Я и этим занимаюсь. Элисон сказала мне, что вы начали игру с крупной рыбой.

– Вас это поразило?

– После того, с чем столкнулся в эти последние месяцы, я не удивился бы, узнав, что Кэнтелоу – далай-лама из Тибета, – усмехнулся Питер, небрежно ударив по мячу и послав его по полю к краю лунки.

Джорджия последовала его примеру.

– Хорошо бы в траве не было противных маленьких выступов, – пожаловалась она. – Это несправедливо.

– В часовой гольф обычно играют на ровной площадке, а не на травянистом поле, как это. Полагаю, Кэнтелоу хотел усложнить задачу. Он считает себя знатоком разных игр. Садовник сообщил мне, что его светлость не так давно лично обустраивал это поле. Как он находит время на все это, попутно составляя проект для безработных, организовывая революцию и проходя обучение на диктатора Британии?

– Не прерывайте игры, Питер, и будьте осторожны со словами. Кто-то следит за нами с полевым биноклем из окна в восточном крыле.

– С полевым биноклем? За кого он нас принимает? За пару длиннохвостых синиц?

– Существует такая вещь, Питер, как чтение по губам. Держитесь спиной к дому, если собираетесь еще позлословить в адрес нашего хозяина.

Они разыграли оставшиеся лунки. Наблюдение за ним в бинокль было привычно молодому крикетисту, и он уверенно загонял мяч в лунку.

– Какой-то кривой круг, вы не находите? – произнесла Джорджия. Маленькие пронумерованные диски, стоя на которых они били по мячу, были выложены не в форме часового круга, как обычно для этой игры, а в беспорядке разбросаны по лужайке.

– Кэнтелоу – кривой тип человека, – усмехнулся Питер.

Когда закончили партию и Джорджия отказалась от новой, они сели отдохнуть в мраморной беседке. Входной проем поддерживали две кариатиды. Внизу как на ладони был виден Чилтон-Эшуэлл и его холмистый парк, выгоревший сейчас от летней жары. Поодаль от них, среди тенистых дубов, собралось стадо оленей, неподвижных и ярких, как деревянные игрушки.

– Кэнтелоу, похоже, влюблен в вас, – вдруг сказал Питер.

– Я не совсем понимаю, подозревает ли он меня немного или это… ну, естественный интерес. Будем надеяться, что второе. Это могло бы оказаться весьма полезным.

– Не надо, Джорджия! Вы не должны доводить до этого. Я – всего лишь парень, который может сильно ударить по крикетному мячу. Но вы – другое дело. Вы действительно чего-то стоите.

– Мой дорогой Питер, о чем вы…

– Я не могу забыть Розу Альварес. – Он вздрогнул в прохладе беседки. – Достаточно скверно было уже то, что я водил ее за нос. Ну, полагаю, она на это напрашивалась. Роза была глупой, жадной, испуганной женщиной, если хотите, а я был молодым героем из пьесы про Секретную службу, сильно рискующим ради своей страны. Хорошо. Пусть так. Но я убил эту женщину. Я несу ответственность за то, что сотворили с ней Альварес и «А.Ф.». Да, я знаю, все ради благого дела. Однако благое дело не обеляет грязные поступки. Звучит глупо, но у меня такое чувство, будто я должен каким-то образом искупить смерть Розы.

– Я хорошо вас понимаю, Питер, – мягко произнесла Джорджия. – Сложно соблюдать правила, когда сражаешься с чем-то огромным и беспринципным, как «А.Ф.». Приходится стискивать зубы и окунаться в грязь.

– Всему есть пределы. Мне бы не хотелось увидеть, как вы стелетесь перед Кэнтелоу… ну, в том смысле. Мы избежим многих неприятностей, если я застрелю его прямо сейчас.

Питер мрачно усмехнулся, как бы наполовину признавая свою наивность. Джорджия забыла, с какой головокружительной скоростью, подчиняясь темпераменту, он может переходить от веселости к глубочайшему унынию. Вот что было ужасно в этом деле – ты терял друзей, черствел и утрачивал чувствительность ко всему, кроме движений противника, как бойцы во время партизанской войны.

– Прежде чем застрелить Кэнтелоу, нам придется раздобыть его планы, – заметила она.

– Что ж, вот и он, идет со своим секретарем, у которого лживое лицо. Спросите их у него.

Они захихикали, глядя друг на друга, снова готовые к действиям, вернувшись в хрупкий, изысканный мир обмана, вибрировавший под их ногами, как тонкий лед.

– Очень хорошо, Дэвид, значит, вы за этим проследите? – произнес Кэнтелоу. Секретарь кивнул и повернул к дому; его черная визитка и лысая голова выглядели неуместно в этом лесистом окружении.

– Что вы тут вдвоем затеваете?

– Питер только что разбил меня в пух и прах. Он мастер часового гольфа. Я поставлю на него против Генри Коттона[10].

Легкое облачко раздражения набежало на лицо Чилтона Кэнтелоу. Мгновение он задумчиво смотрел на Питера, а затем предложил ему сыграть. Устроившись на подоконнике мраморной беседки, Джорджия наблюдала за ними. Оба играли с почти сверхъестественным мастерством. Но если Питер бил по мячу невозмутимо и не думал о том, победит он или проиграет, то Чилтон был напряжен и сосредоточен. Маленький белый мяч катился, нырял, сворачивал на своем пути по неровному полю. Первый раунд закончился вничью, и они решили разыграть остальные двенадцать лунок. Джорджия поймала себя на том, что отчаянно желает победы Питеру, словно от результата зависели какие-то важные дела. Чилтон обошел его на две лунки, но Питер, проявив необычайное мастерство, два раза подряд загнал мяч в лунку с одного удара и сравнял счет.

Чилтон сник. У него ничего не получалось: его мяч улетал далеко за отметку или едва дотягивал до середины этого расстояния. Через минуту Джорджия сообразила, что он не старается… или нарочно играет плохо, чтобы победа оставила у противника неприятный осадок. Этот человек, который уже контролировал столько жизней и через несколько месяцев мог бы распоряжаться судьбой империи, обижался, как капризный школьник, из-за пустяковой игры. Он не привык ни в чем проигрывать. Джорджии это показалось чрезвычайно важным: больше она не подумает о Чилтоне Кэнтелоу и «А.Ф.» как о неуязвимых и непобедимых, теперь она будет сражаться не с громадной и неодолимой, как рок, силой, а лишь с человеком, потерявшим терпение из-за партии в гольф.

В то время Джорджии не пришло в голову, что ее присутствие усугубило поражение Чилтона. Она размышляла лишь о том, насколько же велика его самовлюбленность, чтобы позволять ему так обижаться на публике. Менее уверенный в себе человек постарался бы скрыть свое дурное настроение.

Когда игра закончилась, Чилтон сухо улыбнулся и молча скрылся в беседке.

– Ему не нравится проигрывать? – прошептал Питер.

– Тихо!

Убрав клюшку, Чилтон Кэнтелоу появился между двумя кариатидами. На миг его лицо с классически правильными чертами показалось таким же нечеловеческим, как и лица статуй. Он обозревал гольф-поле, которое расстилалось в низине под беседкой. Изогнув губы в слабой улыбке, раздувая ноздри, расставив ноги, он в это мгновение казался генералом, обозревающим поле битвы, подумала Джорджия. Затем его лицо расслабилось, он несколько минут добродушно поболтал с ней и Питером и направился к дому.

– Капризуля взял себя в руки, – заметил Питер, кивая вслед уходившему Чилтону. – Джорджия, вы впадаете в транс?

Она стояла между кариатидами, разглядывая поле для часового гольфа, как только что делал Чилтон. Что вызвало на лице Кэнтелоу это надменное выражение? Джорджия таращилась на лужайку, и постепенно ее контуры начали приобретать какие-то знакомые очертания.

– Питер, подойдите сюда, – тихо позвала она. Он встал рядом с ней на верхней ступеньке миниатюрного храма. – Когда круг – не круг?

– Сдаюсь. Говорите.

– Когда он – карта. Прекрасная, неровная контурная карта. Питер, вы еще поиграете в гольф. Вам нужно попрактиковаться. Идите по кругу, играя двумя мячами. Начните с отметки «один», ударьте по мячам к лунке, затем шагайте за ними. Только ставьте ногу одну перед другой, чтобы я оценила расстояние. Если кто-нибудь наблюдает из дома, то подумает, что вы просто тренируетесь, буковые кусты заслонят ваши ноги. Вернитесь от колышка к первой площадке, затем измерьте расстояние между ней и отметкой «два». Я буду считать, а вы сосредоточьтесь на том, чтобы двигаться естественно. Мне нужно расстояние в «ступнях» между площадками по порядку и между каждой площадкой и колышком. Сделайте и несколько перекрестных замеров. Это поможет, если только я сумею хотя бы приблизительно высчитать углы.

– Хорошо. Но что все это означает?

– Может, я придумываю, но мне кажется, что эта лужайка воспроизводит карту Англии. Кочки и длинные выступы… ну посмотрите, разве вы не видите сходства с Пеннинскими горами вон там, и с Котсуолдом, и с Чилтернскими холмами? И если я права, вероятно, расположение лунок и двенадцати начальных площадок что-то нам подскажут.

– Боже правый! Неужели вы всерьез думаете, что Чилтон развернет план своих действий у всех под носом?

– Звучит безумно. Но он и сам слегка ненормален. Чилтон из тех людей, которые получают наслаждение, искушая Провидение, он безрассуден, любит привлечь к себе внимание. Мы знаем, что он обустраивал это поле лично. Только что он осматривал его… ну, словно глядя сверху на царства мира. К нему сразу же вернулось хорошее расположение духа. Чилтон снова видел вещи в перспективе. Разве нельзя представить, как он приходит сюда, размышляет над ней, как Наполеон, черпает в ней вдохновение – в карте Англии, и он человек, который собирается изменить ее? И в то же время забавляется, как школьник, что его план, который вынюхивает, выворачиваясь наизнанку, Секретная служба, расположен прямо на этом гольф-поле? Давайте, приступайте, – раздраженно добавила Джорджия. – Не исключено, это лишь очередное мое ошибочное предположение, но давайте это сделаем!

Наблюдая за Питером из окошка беседки, она набросала на бумаге примерный план лужайки и стала вписывать измерения по мере того, как Питер сообщал их. С крикетной площадки, где днем Питеру предстояло встретиться с местным талантом, доносилось похожее на жужжание насекомого завывание газонокосилки. С теннисного корта периодически долетали слабые возгласы, и раз или два павлин издал возмущенный вопль. Звуки переплетались, создавая фон для постукивания клюшки Питера, шуршания карандаша Джорджии по бумаге…

Через час она сидела, запершись, в своей комнате. Перед ней лежала развернутая карта Англии. Сначала Джорджия должна была установить, какая точка на карте соответствует лунке в центре лужайки для гольфа. Почему не сам Чилтон-Эшуэлл? Она произвела приблизительные подсчеты, определяя масштаб плана, пока он не совпал с картой. Возникло дурное предчувствие. Если только Чилтон не распланировал свое гольф-поле в точном соответствии с масштабом, она никуда не продвинется. Ну что ж, «А.Ф.» уделял огромное внимание деталям, поэтому, возможно, его руководитель поступал так же. Вопрос заключался в том, что означают пронумерованные круги-площадки на лужайке. Их было двенадцать. «А.Ф.» разделил страну на шесть районов, с организатором в каждом. Предположим, что нечетные или четные диски указывают на центры районов. Джорджия подозревала, что конюшни Мейфилда в Беркшире – один из них, и знала о существовании оружейного склада под домом майора Кестона в Девоншире. Тяжело дыша, она высчитывала расстояния, прикидывала местоположение. У нее были три данных пункта – Чилтон-Эшуэлл, Ярнолдская ферма и усадьба Мейфилдов. Да, точки на плане, приблизительно соотносимые с последними двумя местами, попадали на четные номера. Но они соотносились слишком уж приблизительно, вот в чем проблема. Например, номер шесть попадал между двадцатью и тридцатью милями к северу от Ярнолдской фермы, Мейфилд тоже располагался слишком далеко на севере. Похоже, вся эта затея неудачна. Для сэра Джона нужен гораздо более точный план, чем этот.

Хотя ее первая точка отсчета может быть неверной. Джорджия лишь предположила, что центр лужайки для гольфа означает Чилтон-Эшуэлл. Если поставить два других ее ориентира на верные точки на карте, центральная сместится к югу, между двадцатью и тридцатью милями к югу – сместится, возбужденно бормотала она, прямехонько на Ноттингем. Ноттингем, центр Англии! Да, почему нет? Нет ничего более символичного или более вероятного. Прежде всего потому, что рядом с Ноттингемом находится огромный оружейный завод.

Теперь, когда Джорджия четко зафиксировала эти три точки, можно было вычислять остальные. Четные номера, заметила она, совпадали с районами страны – Нортумберленд, Норфолк, Беркшир, Девоншир, Кармартен, Чешир. Джорджия почти ожидала, что нечетные номера выпадут на большие города Англии, но они падали куда попало, и она решила проигнорировать их. Размышляя над этим, она начала склоняться к мысли о том, что четные номера обозначают базы шести районов организации, по крайней мере, хотя бы часть их наверняка находилась в больших городах. Дом майора Кестона, безусловно, являлся складом оружия. Почему бы и остальным пяти не быть тем же – крупными хранилищами оружия, которое постепенно поступало в течение последних двух лет, размещалось по стране в стратегических пунктах, откуда – когда придет время, – его собирались переправить в центры восстания.

Джорджия спрятала свой план и со вздохом откинулась на стуле. Половину работы теперь можно наверняка считать выполненной. Хотя ее расчеты неточно указывали местонахождение оружейных хранилищ «А.Ф.», их было достаточно, чтобы сэр Джон мог выставить оцепление вокруг этих районов при первых же признаках беспорядков. Если оружие еще не распределили, то восстание обречено.

Хотя Чилтон уговаривал ее остаться подольше, а Питер надеялся, что она вместе с другими гостями приедет в среду посмотреть, как он будет играть в Трент-Бридже, во вторник Джорджия вернулась в Лондон. Ей хотелось убедиться, что ее план будет благополучно передан сэру Джону Стрейнджуэйсу. Еще она считала, что ранний отъезд усилит интерес к ней со стороны Чилтона, поскольку этот человек не привык, чтобы его настойчивые приглашения так жестко отвергали.

Уехав тогда, Джорджия пропустила страшное событие, которое – во многих аспектах – потрясло Ноттингем. Ее не было в Трент-Бридже, когда с крикетных калиток упали перекладины, хотя мяч не бросали, а ветер не дул. Если бы она осталась, то могла бы не потерять друга, но упустила бы шанс глубже проникнуть в извращенный и сложный ум Чилтона Кэнтелоу.

Во вторник утром после отъезда Джорджии безутешный Питер Бретуэйт сидел на террасе. Он чувствовал себя здесь неуютно и скучал. Питер пытался настроиться на завтрашний матч. Поле в Трент-Бридже было для него не самым удачным. Уж на сей-то раз он должен сосредоточиться и не начинать подрезать быстрые, идущие с отклонением мячи Джо Марстона, пока не настроится как следует, – Джо слишком хорошо знако́м с его маленькими слабостями. Крикет… Если «А.Ф.» победит, не будет больше крикета; все будут заняты построением в ряды и колонны и выкрикиванием друг другу приветствия «Хайль, Кэнтелоу!» Ну, надо отдать ему должное, Чилтон, наверное, не запретит крикет. Однако валять дурака с битой и мячом, когда эта проклятая адская машина тикает в сердце Англии, – это любого доконает.

Роза Альварес тоже бодрости не добавляла. Когда Джорджия находилась рядом, все казалось не так уж плохо, она вдыхала в тебя жизнь, заставляла ощущать себя во всеоружии, чувствовать, что игра стоит свеч. Подкатывание к Розе тоже представлялось тогда славной игрой. Но теперь вспоминалось лишь то раскрасневшееся, глупое, испуганное лицо – то, как ты молча вернул ее палачам, наполовину радуясь, что избавляешься от нее, обманывая себя, что ты просто выполнил свой долг и «Англия ждет», ну и прочая чепуха. Что ж, тогда сделай что-нибудь, чтобы оправдать свое место в команде, почему бы для начала не порыскать в кабинете Чилтона?

Питер встал и тихо двинулся по террасе к открытым из-за летнего дня французским окнам. Он уже давно работал на сэра Джона, но так и не избавился от ощущения, будто участвует в одной из тех шпионских драм, в которых сам играл несколько раз и где над дверями вспыхивают красные огни, из-за стенных панелей появляются руки, а документы с пометкой красными чернилами «Секретно» разбросаны повсюду на виду у зрителей.

Когда он приближался к кабинету, там зазвонил телефон. Питер замер, глядя на парк и прислушиваясь. Предполагалось, что он играет в теннис с другими гостями, поэтому Чилтон никого здесь не ожидает. Вскоре зазвучал голос Дэвида Рентона, секретаря Чилтона:

– От мистера Блэкхема. Он посылает Гольтца, сэр. Он проедет в четыре пятнадцать. Желаете поговорить с мистером Блэкхемом?

– Нет. Просто оставьте для Гольтца адрес. Предполагается, он знает, где его найти.

– Совершенно верно.

Тихо звякнула положенная на рычаг трубка. Кэнтелоу начал диктовать секретарю какое-то деловое письмо. Питер вздохнул. Придется пробраться в кабинет в другой раз, эта парочка засела там, похоже, надолго.

Питер пошел к теннисному корту и остановился, наблюдая за игроками. Для такой томной гурии эта Мэйнверинг отменно владеет ракеткой, подумал он. Стремясь выбить сильно пущенный мяч за боковую линию, дама резко ударила по нему, и он улетел за пределы корта, в кусты. Питер бросился доставать его.

– Спасибо, мистер Бретуэйт, – произнесла она, одаривая его сияющим взглядом. – Вы знаете, где его найти? По-моему, в том лавровом кусте.

Питер бросил мяч обратно на корт. Что-то мелькнуло в глубине его сознания. «Вы знаете, где его найти». Когда же кто-то сказал это раньше? Ну, конечно. Чилтон. «Оставьте адрес для Гольтца». Предполагается, он знает, где его найти. Если этот Гольтц «проедет в четыре пятнадцать» – проедет что? Деревню? На машине? Поездом? Почему просто не сообщить ему адрес? Слова «знает, где его найти» означают, что адрес каким-то образом спрятан. Странный способ вести дела.

Унылое настроение Питера исчезло, сменившись возбуждением в крови, тем ощущением бодрости духа и ясности в голове, которые для него всегда предшествовали хорошим результатам. Он решил внимательно следить за Дэвидом Рентоном. Если в этом Гольтце есть нечто сомнительное, то в поместье он не приедет, поскольку часть политики Чилтона заключалась в том, чтобы не дать агентам «А.Ф.» повода отождествить его с движением. Секретарь должен был «оставить адрес для Гольтца» подальше на нейтральной территории.

Питер должен позволить секретарю привести его к Гольтцу, затем должен сам проследить за Гольтцем. Он уложил сумку, отнес ее в свой двухместный автомобиль и за ланчем объявил, что днем покинет Чилтон-Эшуэлл: мол, вынужден присоединиться к команде в Ноттингеме, чтобы подготовиться к завтрашнему матчу.

– Подвезти вас до деревни? – спросил он у Дэвида Рентона, который перед этим говорил, что отправится за посылкой на станцию.

– Нет, спасибо. У меня нет времени возвращаться пешком, поэтому я лучше возьму одну из наших машин.

Вскоре секретарь уехал. Питер сел за руль автомобиля и последовал за ним до деревни на почтительном расстоянии в три мили. Когда они достигли первых домов Эшуэлла, Питер немного сократил расстояние. «Удачно, что это дорога как раз на Ноттингем, – подумал он, – это мой счастливый день». Преследуемый объект не остановился около почты, а поехал прямо по длинной деревенской улице и перед железнодорожным мостом, в который упиралась дорога, резко свернул направо к вокзалу.

Питер мгновенно перестроился. Изначально он собирался посмотреть, где остановится Дэвид Рентон, подождать, пока тот уедет, а затем поинтересоваться, нет ли сообщения для мистера Гольтца. Природная скромность помешала ему сообразить, что в этой любящей крикет стране Питера Бретуэйта узнают везде и он не сможет выдать себя за Гольтца. Однако теперь он это понял; на расстоянии ста ярдов, что отделяли его от машины Рентона, Питер изменил свои планы. Пропустив поворот к станции, он проехал под мост и свернул направо, к пакгаузу. На запасном пути увидел цепочку пустых угольных платформ – они заслонят его автомобиль от глаз Рентона. Питер тихо остановился, вышел из машины, встал под защитой угольной платформы и закурил.

Маленькая станция на железнодорожной ветке – ее название было выложено камнями среди узора из ярких цветов – дремала в лучах дневного солнца. От шпал пахло креозотом. С противоположной платформы раздался голос:

– Точно так, мистер Рентон. Я положил его сюда, как раз для вас. Вот в этой накладной распишитесь. Вам помочь с грузом?

Рентон и носильщик вместе прошли в зал ожидания.

– Говорят, молодой Бретуэйт приехал к вам в Чилтон-Эшуэлл. Отличный он бэтсмен. Однако, думаю, Джо Марстон завтра его одолеет. Он никогда не мог обыграть Джо. Мягковаты они, эти южные парни.

Носильщик вышел из зала ожидания. Через минуту появился Дэвид Рентон с посылкой, держа ее под мышкой. В следующий момент Питер услышал, как заработал двигатель машины Рентона, и увидел, как она чинно катит под уклон к деревне. Питер прыгнул в автомобиль и снова последовал за Рентоном. Секретарь нигде не остановился, поэтому Питер справедливо предположил, что послание, вероятно, оставили на станции.

Мистер Гольтц не появится раньше 16:15. Значит, у Питера было менее получаса передышки. Он отвез машину в местный гараж, взял сумку и пешком двинулся на станцию. Насколько он видел, Рентон нигде не задерживался, за исключением той минуты, когда он в одиночестве находился в зале ожидания. Но как, черт побери, оставить адрес в зале ожидания? Ответ Питер узнал очень скоро. Носильщик, поклонник крикета, куда-то удалился, и Питер получил свободный доступ в душную комнату с побеленными стенами, откуда Рентон забирал посылку.

Она была почти пустой. На длинном столе и на скамьях не лежало ничего, кроме пыли; в камине валялись окурки и апельсинные корки. Наверно, Рентон сообщил адрес носильщику, чтобы тот передал его Гольтцу. Нет, суть тактики «А.Ф.» состояла в том, чтобы не сделать ничего такого, что могло бы навести кого-то – даже собственных агентов – на Чилтона Кэнтелоу. Вздохнув, Питер прошел к дальней стене зала ожидания.

– Ну, будь я!.. – воскликнул он.

Адрес на стене был написан карандашом. Один из двух или трех дюжин имен и адресов, нацарапанных там вместе с надписями менее приличного характера летними туристами, которые выходили на этом вокзале ради однодневного пикника среди папоротника и мух Шервудского леса. Питера даже рассмешило крушение его надежд. С таким же успехом можно было искать какой-то определенный кусок угля в Ньюкасле.

Сомнений нет, Гольтцу точно указали, где именно искать на стене адрес. Что ж, теперь, конечно, придется его дожидаться.

Это время Питер потратил на изменение внешности, чтобы его не узнал носильщик или случайный путешественник. В сумке он всегда носил кое-что из театрального реквизита: когда дождь расстраивал игру, Питер развлекал команду искусными характерными сценками-зарисовками. Он нацепил пенсне, наклеил усы и зачесал волосы на правую сторону. Питер стал похож на профессора химии из провинциального университета или на печального, но весьма преуспевающего бакалейщика. Замаскировавшись таким образом, он купил билет первого класса до Ноттингема и вернулся в зал ожидания.

По подъездной ветке прополз длинный состав, груженный рудой, платформы вздрагивали и звякали, пока поезд набирал скорость, поднимаясь по насыпи. Затем какое-то время не раздавалось никаких звуков, кроме кудахтанья принадлежавших начальнику станции кур, бродивших по другую сторону железнодорожного полотна. Наконец провода под краем платформы завибрировали, вдалеке послышался шум. Подходил поезд в 16:15. Питер встал, открыл сумку и бросил на пол несколько своих вещей.

Мужчина в зеленой плоской шляпе с загнутыми кверху полями вошел в зал ожидания и увидел суетливого типа, который совал в сумку пижаму. Мужчина мгновение колебался. Он никого не ожидал тут застать. Быстро оглядевшись, он шагнул к двери, ведущей в смежное помещение дамского зала ожидания, и посмотрел на что-то, написанное на стене на уровне дверной ручки.

– Это удобства для мужчин? – спросил он другого путешественника.

– Удобства для мужчин? Нет. Это дальше по платформе.

Мужчина поспешно вышел. Питер выпрямился, изучил то место на стене, куда были устремлены глаза Гольтца. Да, имя и адрес. «Сэм Сильвер, 420, Истуэйт-стрит, Ноттингем».

Питер направился на платформу. Близоруко посмотрел в обе стороны. Носильщик вытаскивал ящик из товарного вагона в начале состава. Мужчина в зеленой шляпе шагал по перрону.

– Простите, – застенчиво произнес Питер. – Это поезд на Ноттингем?

Мужчина кивнул и поднялся в вагон первого класса. Питер последовал за ним, неуклюже цепляясь ногами за собственную сумку.

– Эти местные поезда такие неудобные, – пожаловался он. – Ни… э, в смысле, никаких удобств.

Мужчина уставился на него с нескрываемым презрением.

– Английские поезда! Ах!

Затем он подчеркнуто отгородился газетой. Это был плотный мужчина, примерно одного с Питером роста, с подстриженными, щетинистыми усами, которые не уменьшали впечатление лысоватости, какое производила эта прусская голова. Глядя на него, Питер изменил свои планы. Он собирался лишь проследить за Гольтцом и передать ноттингемский адрес сэру Джону. Но почему бы ему не сделаться Гольтцом, только на этот день? Времени было достаточно, чтобы сегодня сыграть Гольтца, а завтра разгромить ноттингемских парней. Наконец-то может представиться случай, которого он искал.

Питер завел светскую беседу, и вскоре Гольц уже не мог ее игнорировать, как не может человек не обращать внимания на капающую на голову воду. Питер подмечал интонации его голоса, резкие движения рук. Кто бы ни ожидал на том конце Гольтца, он, предположительно, встречался с ним раньше, хотя структура «А.Ф.», похожая на череду водонепроницаемых отсеков, делала это маловероятным.

К счастью, прежде Питер уже путешествовал по этой ветке. Он помнил, что после станции Булторп начинается крутой подъем, а вокруг насыпи простирается обширная пустошь. За пять минут до Булторпа Питер встал, чтобы взглянуть на карту, висевшую в той части купе, где сидел Гольтц.

Повернувшись, чтобы сесть на место, Питер споткнулся о ноги попутчика.

– Извините, – сказал он, наклоняясь к Гольтцу.

В следующее мгновение он нанес удар, заставший мужчину врасплох и оглушивший его. Питер связал ноги и руки Гольтца ремнями от его же чемодана, заклеил ему рот пластырем, вывернул карманы. Когда состав замедлил ход на подъезде к Булторпу, он запихнул Гольтца под сиденье.

«Будем надеяться, что никто сюда не сядет», – подумал Питер. Спрос на купе первого класса на этой линии невелик. Он встал у окна с хмурым видом, готовясь отпугнуть желающих попасть в этот вагон, но на платформе вообще не было пассажиров. Поезд тронулся, постукивая на повороте, и приблизился к трудному подъему булторпской насыпи. Питер вытащил Гольтца, который уже начал подергиваться и ворочаться. Распахнул дверь[11] и вытолкнул его из вагона: падение никто не заметит из-за высокой насыпи, по которой он катился. «Что ж, так оно лучше, упадет в пустошь и полежит там, пока мы кого-нибудь за ним не пришлем».

Встав перед зеркалом, Питер подрезал свои усы на манер усов Гольтца и изучил содержимое карманов немца. Ничего особо интересного там не было. В часы Гольтца был вклеен кружок с буквами «А.Ф.». В ежедневнике под завтрашним днем значилось: «Ноттингем, 8:30». Значит, Гольтц должен был появиться у Сэма Сильвера только завтра. Что ж, это дает Питеру больше времени; к сожалению, больше времени и на то, чтобы обнаружили настоящего Гольтца.

Сойдя с поезда в Ноттингеме, Питер направился в парикмахерскую привокзальной гостиницы и попросил коротко подстричь его. Затем нашел маленький отель, зарегистрировался под именем Х. Гольтца и, закрывшись в своем номере, принялся разбирать чемодан Гольтца. Среди прочего, в нем лежал рабочий комбинезон, темно-серый шерстяной костюм и светокопии каких-то чертежей, в которых он, не будучи инженером, ничего понять не смог. Питер вспомнил о своем автомобиле, оставленном в гараже в Эшуэлле. Когда Гольтц придет в себя, у него не будет никаких причин связать типа с вислыми усами, который напал на него в поезде, с Питером Бретуэйтом, игроком в крикет. Но все равно нужно тщательно замести следы. Питер отправился в отель, где разместилась его команда, и послал записку Фрэнку Хэскингсу, охраняющему на поле калитку, своему близкому другу. От усов Питер избавился в общественном туалете по пути в отель, но по поводу остриженных, как у преступника, волос пришлось выслушать от Фрэнка немало шуток.

– Фрэнк, мне пришлось оставить свою машину в Эшуэлле. Ты не возьмешь у кого-нибудь автомобиль и не отвезешь меня за ней? Пожалуйста, никому ничего не говори. Я… ну, одно ясно, сегодня ночью мне спать не придется.

– Девушка? Ну это твое дело. Это она велела тебе остричь волосы?

Абсолютно ни на чем не основанное заключение Фрэнка подсказало Питеру новую идею. Когда они приехали в гараж, он отвел владельца в сторонку и сунул ему фунтовую банкноту.

– Послушайте, если кто-нибудь будет обо мне расспрашивать, вы могли бы забыть о том, что сегодня днем я оставлял у вас автомобиль? Дело в том… ну, тут замешана женщина, и я не хочу…

– Все в порядке, мистер Бретуэйт. Вы приехали сегодня днем из-за мелкой поломки и через десять минут уехали. Надеюсь, завтра вы наберете сотню. Я, знаете ли, старый болельщик миддлсекской команды.

«Так, с этой стороны я себя обезопасил, – думал Питер на обратном пути в Ноттингем. – Гараж находится в самом дальнем конце деревни, и пятьдесят к одному, что никто не заметил, как я ставил туда машину или забирал ее».

В Ноттингеме он отвез автомобиль в гараж, опять изменил внешность и вернулся в гостиницу. Там Питер сочинил краткий отчет о событиях дня, который отправится к сэру Джону Стрейнджуэйсу по обычным каналам. Также он написал записку Фрэнку Хэскингсу, попросив срочно вызвать полицию к Сэму Сильверу, проживающему в доме 420 по Истуэйт-стрит. Эту записку завтра утром он отдаст посыльному и попросит отправить ее на стадион Трент-Бридж, если сам не вернется к одиннадцати часам.

Больше ничего в плане предосторожностей Питер сделать не мог. Остальное нужно предоставить везению и собственным силам. Он знал, что смертельно рискует. Но устал играть с «А.Ф.». Та же смесь дерзости и нетерпения, которая порой овладевала им на крикетном поле, чтобы оторваться от игрока противника, не дававшего ему развернуться, овладела Питером и сейчас. Они могут захватить его калитку. Что ж, пусть так. Это лучше, чем заниматься всякой ерундой…

Истуэйт-стрит – длинная, грязная, но оживленная улица – тянулась вдоль основания каменистой возвышенности, на ней стоял Ноттингемский замок. За минуту до восьми тридцати на следующее утро Питер остановился перед домом номер 420. «С. Сильвер. Торговля мебелью», – гласила вывеска над входом. Питер вошел четкой военной походкой мистера Гольтца. Из-за скопления мебели возник, как кролик из норы, низенький мужчина в фартуке. Хоть бы обошлось без паролей и всего такого, мысленно взмолился Питер, щелкнул каблуками и спросил:

– Мистер Сильвер?

– Да. Чем могу служить, сэр? Возможно, вы ищите красивый спальный гарнитур?

– Меня зовут Гольтц. Вы меня ожидаете, – резко ответил Питер.

Маленький человечек с сомнением уставился на него, почесывая лысеющую макушку. Была ли эта фраза насчет спального гарнитура паролем? И не должен ли он был произнести, например: «Нет, мне нужны буфеты красного дерева»? Посмотрев на мужчину со всем прусским высокомерием, какое мог изобразить, Питер достал часы Гольтца.

– Восемь тридцать, – сказал он. – Мы должны заняться делом.

Он нажал пружинку, и крышка часов откинулась, продемонстрировав вставленный с обратной стороны кружок с буквами «А.Ф.». Это сразу привело Сэма Сильвера в чувство. Предложив Питеру следовать за ним, он двинулся в заднюю часть магазина, провел вниз по лестнице в подвал, забитый подержанной мебелью, открыл дверь огромного гардероба, стоявшего у стены, и шагнул в него. Это было проделано так быстро, что Питер едва успел осознать странность происходящего. «Неужели местное отделение “А.Ф.” проводит встречи в гардеробе?» – спросил он себя, в полной мере ощущая интерес Алисы, находящейся в Стране чудес.

Гардероб был уникальным: у него отсутствовала задняя стенка. Или его задней стенкой была дверь в стене. Дверь, которая вела в темный, низкий переход, по которому шел сейчас Питер, ориентируясь на свет фонарика мистера Сильвера. Он вспомнил, что земля под Ноттингемом была пронизана подобными ходами, проделанными в песчанике в доисторические времена. Также Питер вспомнил, каким образом «Cagoulards» собирались использовать парижские катакомбы. Разумно было бы повернуть теперь обратно. Сейчас можно легко смыться, ведь тайну мебельного магазина он узнал. Однако смесь беспечности и фатализма, составлявшая характер Питера Бретуэйта, вела его дальше. Еще сто ярдов они прошли, согнувшись в три погибели, по проходу с низким потолком, постоянно двигаясь под уклон, – и попали в огромное помещение, ярко освещенное электричеством. Двое мужчин работали на токарном станке, обтачивая металлические детали. Третий, в дальнем конце помещения – Питеру не требовалось каких-то специфических знаний, чтобы понять это, – начинял взрывчаткой бомбы. Подземная комната была одновременно военным заводом и арсеналом.

– Это мистер Гольтц, парни, – произнес Сэм Сильвер и скрылся в переходе.

Мужчины оторвались от работы. В помещении мгновенно стало тихо. Питер не слышал ничего, кроме слабого гудения динамо-машины из углубления в дальнем конце комнаты. Один из мужчин, крупный, со слащавым лицом и нервным тиком, шагнул к Питеру и протянул ему руку.

– Рад познакомиться, мистер Гольтц. Меня зовут Тули. Нам тут туго пришлось с тех пор, как заболел мистер Хайнс. Теперь мы снова продолжим работу.

Питера охватило дурное предчувствие. Гольтца прислали руководить производством боеприпасов. Как долго теперь он сможет продолжать играть его роль? Он щелкнул каблуками, игнорируя руку Тули, и рявкнул отрывисто:

– Так. Карашо. Там наверху что?

– Не извольте беспокоиться. Мы слишком глубоко внизу, никакая опасность нам не грозит. – Мужчина поднял вверх большой палец. – Над нами пустырь и брошенный завод. А теперь пройдите, пожалуйста, сюда, сэр. Этот резец… Гарри потратил на него уже два дня. Похоже, там что-то с регулировкой.

Питер наклонился над станком. Механизмы были для него китайской грамотой. Что ж, лучшая защита – это нападение.

– Так, – сказал он. – С этим станком неправильно обращались. Я должен вернуться в отель и принести инструменты.

– Комплект мистера Хайнса здесь. Воспользуйтесь им.

Тули подвел его к скамье, заваленной чертежами, листками с неразборчиво написанными формулами, а также инструментами. Питер в отчаянии смотрел на них. Он должен отсюда выбраться. В любой момент его невежество обнаружится. Питер резко взмахнул рукой и гортанно воскликнул:

– Ах, они не есть кароший! Нам нужно… как это вы говорите? – verbinderungshaft?

«Будем надеяться, что остальные знают немецкий не лучше меня, – подумал он, – потому что я ни слова на этом языке не знаю». Он сердито двинулся прочь, чувствуя, как три пары глаз буквально сверлят его спину. Ему оставалось пять шагов до двери, ведущей в проход, когда снова возник Сэм Сильвер. Каким-то образом по выражению его кроличьей физиономии Питер понял, что это провал. Он метнулся в проход, оттолкнув человечка в сторону. Но было уже поздно. Проход был заблокирован плотной фигурой настоящего Гольтца.

Схватка была ожесточенной, однако пятеро против одного – слишком неравные силы, даже против человека, знающего, что поражение означает смерть. Они навалились на Питера, прижимая коленями к полу. Тяжело дыша, Гольтц наклонился и грубо сорвал с него усы.

– Вы видите? – воскликнул он.

– Боже! Проклятый шпион!

Затем они привязали Питера к скамье, растянув ему руки и ноги. Окружавшие его лица не сулили никакой надежды. Или они погибнут, или он. В их глазах мелькала злоба перепуганных людей, которые могут выместить свой страх на другом человеке.

– Кто ты? Кто прислал тебя сюда? Если ты скажешь нам все, мы немного облегчим твою участь, – произнес Гольтц.

– Черта с два.

– Так. – Это прозвучало, как эхо его собственного голоса. «Да, – подумал Питер, с мимолетной гордостью даже в этот момент крайней опасности, – я совершенно точно передал его интонацию».

– Зажмите пальцы этого мерзавца в тиски. Он заговорит, – предложил Тули.

Боль пронзила Питера, впиваясь в его плоть, словно клещами. Вскоре он лишился сознания. Они подождали, пока он очнется, и начали снова. Питер потерял счет времени. Для него в этом мире не осталось ничего, кроме этой му́ки и его решимости молчать. Он знал, что в итоге боль одержит верх. Позднее – через несколько часов или минут – наступило временное затишье. В голове Питера, как в тумане, мелькали невнятные слова, носились туда-сюда. Он пытался поймать их – они помогли бы ему продержаться еще немного, – и из глубины измученного сознания Питер с трудом составлял строчки…

– Заговоришь ты, черт бы тебя побрал?

Вот так, в темных переулках, в ничего не ведающих деревнях, на углах улиц, в сумрачных лавчонках и в не меньшей степени за зеркальными стеклами больших контор или элегантными фасадами загородных поместий велась необъявленная война между людьми сэра Джона Стрейнджуэйса и «А.Ф.». Ближе к осени кампания Чилтона Кэнтелоу в поддержку его плана помощи безработным стала чередоваться с известиями о европейском кризисе и слухами о нем, чтобы не давать нервам Британии расслабиться. Подобно первым симптомам чумы, по всей стране начали происходить разные инциденты. Беспорядки здесь, попытка политического убийства или неожиданный всплеск саботажа там, внезапная паника на бирже, намеки и сплетни тревожили спокойную поверхность английской жизни. Общественное мнение недоумевало, в нем нарастало возмущение. Европейские диктаторы продолжали свое триумфальное шествие. Наше правительство, думал рядовой обыватель, похоже, потеряло самообладание, за границей оно заключало договор за договором, а дома колебалось в отношении плана Чилтона, который вызвал всеобщее воодушевление. Это возмущение со знанием дела использовалось «А.Ф.», политика которого заключалась в том, чтобы, постоянно ставя нынешнее правительство в неудобное положение, дискредитировать сам принцип парламентского правления.

События осени скоро вытеснили из памяти людей то девятидневное августовское удивление, когда газеты пестрели заголовками об исчезновении знаменитого игрока в крикет. Эта сенсация низвела до уровня четверти колонки на проходной странице сейсмическую активность, ощущавшуюся на поле Трент-Бридж и в ближайшей округе. Несколько газетных юмористов отпустили шуточки по поводу сравнительной новостной ценности землетрясения и английских игроков в крикет, но никакой более тесной связи, насколько было известно публике, между двумя этими событиями не выявили. С Фрэнка Хэскингса, получившего записку Питера и направившего полицию к дому 420 по Истуэйт-стрит, взяли подписку о неразглашении тайны. Полиция обнаружила, что подвал Сэма Сильвера вместе с его мебелью как-то уж очень странно искорежен взрывом. Пробившись через заваленные переходы, они увидели достаточно, чтобы понять, что происходило в подземном помещении. Сэр Джон Стрейнджуэйс организовал сообщение, будто случайно взорвался секретный склад оружия ИРА; сам же он, вытесняя из памяти веселое лицо Питера Бретуэйта и знакомую фигуру, которую никогда больше не увидит в «Лордсе», занялся планом, полученным от Джорджии.

Хотя сэр Джон ничего ей не сообщил, Джорджия сама сопоставила эти происшествия и обо всем догадалась. Когда через неделю после ее отъезда из Чилтон-Эшуэлла лорд Кэнтелоу позвонил и пригласил ее на ланч в «Беркли», она поняла, что ей предстоит серьезное испытание. Чилтон вполне мог подозревать, что ее отношения с Питером Бретуэйтом выходили за рамки личной дружбы, хотя никаких доказательств тому у него не было. В то же время она должна вести себя как женщина, которая является членом «А.Ф.», а значит, может догадаться, что же в действительности скрывается за «ноттингемским землетрясением» и исчезновением Питера. Задача перед ней стояла деликатная.

Когда Джорджия и Чилтон вошли в ресторан отеля «Беркли», к ним повернулись многие посетители. По правде говоря, Джорджия сама с трудом сдерживалась, чтобы не вертеть головой, заметив подобострастных официантов, сгрудившихся вокруг их столика, роскошную охапку темно-красных роз, заказанных для нее Чилтоном, то внимание, с каким он позаботился об ее удобстве. Она представляла себя любимой тетушкой, которую пригласил на ланч племянник-школьник. Удовольствие Чилтона от ее компании казалось почти наивным, словно изображать хозяина было для него новой и увлекательной игрой.

Джорджия чувствовала себя польщенной и тем, что Чилтон полагался на ее мнение. В Китае у него были крупные вклады, и он интересовался китайским «черным ходом» – дорогой, недавно построенной Чан Кайши до бирманской границы. Путешествовавшая по этой стране, хотя и до строительства дороги, Джорджия подробно объяснила ему условия и потенциал, которые открывала для транспорта новая автомагистраль. Поглощенная данной темой, Джорджия была застигнута врасплох словами Чилтона:

– Кстати о путешествиях. Куда уехал Питер Бретуэйт?

– Питер? Я бы и сама хотела это знать.

– У вас не сложилось впечатление, что у него возникли какие-то неприятности или временное помрачение сознания, и он решил отправиться в путешествие?

– Нет, это невозможно. В прошлый уик-энд Питер был такой, как обычно, и он не уехал бы, оставив свою команду в сложном положении, если только не сошел с ума. Кроме того, учитывая поднятую газетами шумиху, разве его уже не нашли бы?

– Тогда что это? Самоубийство? Мне он никогда не казался способным на такое. Убийство? Похищение? А это мысль! Похитить Питера Бретуэйта и заставить Мэрилебонский крикетный клуб заплатить огромный выкуп? В Австралии они без него не обойдутся. – Чилтон заметил, что его легкомысленные слова покоробили Джорджию. – Простите, – продолжил он, – Питер был таким жизнелюбивым и остроумным, что трудно подумать, будто с ним случилось нечто серьезное. Я забываю, что он ваш большой друг.

«Лощеный красавчик, ты ничего не забываешь, – подумала Джорджия. – Тебе нравится делать операцию на чувствах людей без анестезии».

– Да, – медленно произнесла она. – Однако я не очень хорошо его знала… знаю. У меня сложилось впечатление, что Питер был не только фанатом крикетного поля. Интересно…

– Да?

– Этот склад оружия ИРА, который взорвался в Ноттингеме… Вы не думаете, что Питер как-то с этим связан?

Джорджия наблюдала за Чилтоном из-под своих длинных ресниц. В его глазах с золотыми искорками не отразилось ничего, кроме удивления и недоверчивости.

– Нет, а почему…

– Ну он мог работать на полицию. Ведь в последний раз его видели именно в Ноттингеме. В полиции сказали, что опознать тела невозможно, но, вероятно, им как раз удобно было не признать, что Питер…

– Джорджия, это нелепо! Дальше вы заявите, что это был вовсе не оружейный склад ИРА, а немецкий заговор или нечто подобное. – Чилтон одарил ее обаятельной улыбкой. – А вообще, если кто и производит впечатление человека, ведущего двойную жизнь, так это вы.

Джорджия ответила ему открытым взглядом, ее карие глаза поблескивали.

– А почему вы, сэр, пристаете с такими гнусными инсинуациями ко мне?

– Вы – женщина, любящая приключения. Это всем известно. И у вас есть способности, средства для удовлетворения своей страсти. Вместо этого мы видим, как вы посещаете скучные загородные вечеринки и обедаете со мной в «Беркли». Это очень подозрительно. За этим должно что-то стоять.

– Возможно, ланч с вами в «Беркли» – это приключение?

– Хотел бы я поверить в вашу искренность, – сказал он другим тоном, пристально глядя ей в глаза.

– Для провинциалки средних лет? Разумеется, приключение.

– Не принижайте себя, дорогая. Это не в вашем характере.

«Мы похожи на двух заклятых врагов, которые пытаются отыскать друг друга на ощупь в темной комнате», – подумала Джорджия. Была в Чилтоне осторожность, даже когда словами, интонацией голоса он выражал свою симпатию к ней. Джорджия считала, что, поддавшись ему, даже если бы этого хотела, она не решила бы проблему. За его вниманием, живым интересом скрывалось глубокое безразличие эгоиста. Справиться с Чилтоном она могла, лишь держа его на расстоянии.

Джорджия решила, что настал момент для атаки. Нападение – лучшая защита, и было необходимо рассеять любые подозрения в ее работе против него. Уткнувшись лицом в охапку подаренных ей Чилтоном роз, она произнесла:

– Хотела бы я знать, насколько могу вам доверять.

– Доверять мне? Вы говорите с таким серьезным видом.

– Вы когда-нибудь слышали об «А.Ф.»?

Чилтон крутанул бокал, держа его за ножку.

– «А.Ф.»? Звучит таинственно. Что это?

По голосу Чилтона Джорджия поняла, что он в замешательстве. Она принялась описывать безобидный мистицизм «Английского флага», совсем как несколько месяцев назад объясняла ей Элис Мейфилд. И Чилтон отпустил такое же замечание, как и она сама в том разговоре с Элис:

– Дорогая моя! Играете в Средневековье? Наверняка вас-то уж не поймаешь на столь ностальгическую чушь?

«Так, так, – с тайным весельем подумала Джорджия. – Я пытаюсь привлечь лидера “А.Ф.” в его собственное движение».

– При подобной формулировке это действительно чушь, – усмехнулась она. – И «Английский флаг» немного нелеп и странноват. Но вам не кажется, что принцип, на котором строится это движение, здравый? Принцип, гласящий, что некоторые люди рождены управлять остальными? Я всегда горой стояла за демократию, однако с недавнего времени она предстает в не самом лучшем свете. Посмотрите, какие ошибки совершила Англия в последнее время.

– Вы стали фашисткой?

– Словами вы меня не напугаете. Их методы мне не нравятся, однако дела они делают. Здесь нам такой фашизм не нужен. Но мы могли бы создать новый тип аристократии, продукт местного производства. Полагаю, вы бы это одобрили. Ваша речь, когда вы представляли план Чилтона, – в ней сквозило достаточно нетерпения по отношению к парламентскому правительству. Да и вы сами. – Впервые она посмотрела ему в лицо, ее глаза сияли. – У вас есть все качества опытного руководителя…

– Ну что вы, моя дорогая. Вы мне льстите.

– …кроме амбиций, следует добавить мне? Кроме смелости взять на себя ответственность.

– Я отвечаю уже за очень многое.

– Я не имею в виду ваши крупные финансовые операции, планы по борьбе с безработицей, филантропию и скаковых лошадей. Неужели вы не можете взглянуть шире? Вы были бы… – Джорджия замолчала, словно боясь сказать лишнее.

– И к чему все это ведет? – Взгляд у него был насмешливый. Чилтон, без сомнения, наслаждался ситуацией. Но было в его лице и сдерживаемое волнение, почти неприкрытая, рвущаяся наружу гордыня.

– К чему ведет? – промолвила она. – Это уж вам судить. Ведет к лидеру… к человеку, который мог бы стать выдающимся лидером. Если бы за ним стояла подходящая организация.

– Предположим, такая организация есть, разве она не выбрала бы… не выберет себе лидера?

– Об этом я ничего не знаю. Понимаю только, что на вершину должен подняться достойный человек.

Чилтон довольно засмеялся:

– Что ж, удачи ему. Я слишком ленив. Мне не угнаться за вами и вашими голосами, мадам Жанна Д’Арк Стрейнджуэйс. Вы не сделаете меня дофином вашей бури… Если только…

– Если только…

Он наклонился к ней через стол, взял одну из роз и коснулся цветком тонкой, смуглой руки Джорджии.

– Если бы вы любили меня, я совершил бы великие деяния. Да, я мог бы удивить сам себя.

– Нет, Чилтон. Прошу вас… Не сейчас.

Последовало короткое молчание. Затем он сказал:

– Стало быть, вы преданны делу, да?

Чилтон вернулся к своей веселой, шутливой манере. До конца ланча он подтрунивал над ней и флиртовал. Джорджия была уверена, что с его души упал груз подозрения. Однако развитие отношений между ними зашло в тупик и оставалось в таком положении в течение следующих трех месяцев. Они много бывали вместе на людях, не проходило и нескольких дней, чтобы Джорджия не получала от Чилтона подарок или цветы, приглашения на ужин, в театр или на концерт. Она, со своей стороны, сохраняла к нему сдержанную, едва уловимую симпатию. Периодически Джорджия упоминала об «А.Ф.», но Чилтон – такой же уклончивый, как она, – ни поддержки не обещал, ни своего участия в нем не признавал. Между ними шел невысказанный поединок, это помогало Джорджии лучше понять сложный характер лорда, однако не приближало к тайне «А.Ф.» – планам восстания, которые, была убеждена она, должны находиться у Чилтона.

Времени оставалось мало. Джорджию тяготило осознание того, как много от нее зависит. Сэр Джон Стрейнджуэйс мог перейти к решительным действиям против Чилтона лишь в крайнем случае. Влияние миллионера в стране было настолько велико, что, если бы сэр Джон начал наступление – перехватил корреспонденцию Чилтона, например, или послал бы агентов тайно обыскать его городской и загородный дома, – и это стало бы известно, он сам как глава Секретной службы подвергся бы серьезнейшей опасности. И потом, ему не хотелось взрывать мину преждевременно. «Дай им веревку, и они повесятся сами» – было девизом его службы. Но Джорджия боялась, что Чилтон относится к числу тех людей, которые найдут иное, нежелательное применение веревке…

Только в последнюю неделю ноября наступил прорыв. Чилтон снова пригласил Джорджию на вечеринку в свое поместье, и она летела вместе с ним до Чилтон-Эшуэлла на его личном самолете. В тот день Кэнтелоу пребывал в прекрасном расположении духа, как школьник, которого неожиданно пораньше отпустили с уроков. Он сам вел самолет. От избытка эмоций Чилтон заставлял самолет нырять, а потом поворачивал к Джорджии раскрасневшееся, с горящими глазами лицо, словно желая убедиться, что и она разделяет его веселье. Желто-зеленая шахматная доска земли плыла и накренялась под ними. Чилтон указал вниз и произнес в переговорное устройство:

– Все царства мира, Джорджия. Вы не испытываете искушения? Или предпочли бы Солнце и Луну? Смотрите, я кладу их к вашим ногам.

Он перевернул самолет, и они летели так, а бескрайнее небо расстилалось под ними. Джорджия невольно поддавалась очарованию, оживленная ухаживаниями своего врага. Он делал это с размахом. Вскоре они пролетали над широко раскинувшимся промышленным городом. Чилтон медленно спустился, чтобы Джорджия яснее разглядела паутину улиц и дома́. Ближе к окраине лежал открытый зеленый участок, по которому бегали маленькие фигурки.

– Смотрите, они играют в футбол! – воскликнула Джорджия. – Тысячу лет не была на футболе.

– Что ж, сейчас побываете.

Сначала Джорджия подумала, что Чилтон собирается полетать над игровым полем, но он выключил мотор и начал кругами снижаться. Она поняла, что Чилтон намерен приземлиться там, среди всех этих крохотных человечков, которые уже поднимали к ним лица, будто белые цветы, раскрывающиеся на солнце.

– Нет, Чилтон, не надо! Я не имела в виду… это слишком опасно. У вас будут жуткие неприятности.

– «Гроза и борьба были ее стихией». Еще одно приключение для вас, моя дорогая. Кроме того, мотор заглох. Думаю, засорился бензопровод. Лучше приземлиться здесь, чем на одну из тех крыш.

Чилтон лукаво посмотрел на Джорджию. Вот, значит, как он собирается это обставить. Притвориться, будто это вынужденная посадка. Наверно, он сумасшедший. Разумеется, сумасшедший.

– Перестаньте рисоваться, Чилтон! – крикнула она. – Это просто возмутительно.

Но он не обратил внимания на ее слова. Оставалось лишь изумляться его способности производить эффект в подобном масштабе. С таким же успехом можно было обвинять в рисовке импресарио Зигфелда.

Теперь они летели совсем низко. Футбольное поле и эти фигурки, некоторые в панике разбегающиеся во все стороны, остальные – застывшие, видимо, в ступоре на пути самолета, неслись им навстречу с нарастающей скоростью. Фигурка покрупнее метнулась в сторону, оттащив за собой две фигурки поменьше. Джорджия поняла, что это были игравшие здесь дети, и их в любой момент могла снести надвигавшаяся машина.

Когда самолет остановился и Чилтон открыл дверь самолета, перед ним предстала группа рассерженных людей. Судя по их виду, они готовы были линчевать его. При всем своем гневе, Джорджия невольно восхитилась тем, с каким сочетанием вызова и властности держался лорд Кэнтелоу. Нагнувшись в узкой двери, он все равно доминировал над этой группой людей. Чилтон спрыгнул на землю, поздоровался за руку с мужчиной, который оттащил в сторону от катившегося самолета двоих детей, извинился за вынужденную посадку, убедился, что никто не пострадал, объяснил, почему вынужден был приземлиться тут, пригласил двух детишек в самолет, поцеловал их и помог подняться на борт – все за несколько минут. Затем он приступил к починке воображаемой поломки в моторе. К тому времени, когда появился непременный полицейский, Чилтон закончил «ремонт».

– Я лорд Чилтон Кэнтелоу, – сообщил он полицейскому, и после этого проблема превратилась в обычную формальность.

«Если бы он убил полдюжины этих детей, то все равно сумел бы откупиться», – подумала Джорджия.

– Ну, теперь вы не очень на меня сердитесь? – спросил он, беря ее за руку. – Я же говорил вам, что ничего не случится.

И Джорджия, не смевшая слишком сильно отталкивать его, позволила Чилтону подвести ее к боковой линии, откуда они смотрели, как играли в футбол мальчики постарше.

– Вы могли убить некоторых из них, – произнесла она.

– Ну не убил же. Не суетитесь по пустякам, моя дорогая, это на вас не похоже, – равнодушно заметил он.

В тот момент Джорджии открылась вся глубина и тайный смысл его безответственности. Чилтон был намного опаснее человека, который просто испытывает страсть к убийству и разрушению. Такого человека рано или поздно выдает или губит его же собственная мания. Но Чилтону так или иначе было безразлично. Без злости и сожаления он сметет людей, вставших у него на дороге, как едва не сбил детей, оказавшихся на пути самолета. Чилтон относился с глубочайшим равнодушием к любой человеческой жизни, кроме своей. В сердце у него сидел осколок льда.

Но как же умело он это скрывал! Кто бы догадался, что эти дети значили для него не больше жужжавших пчел, когда он и Джорджия возвращались к самолету. Они сбегались со всего поля. Чилтон весело помахал им рукой, кому-то дал дружеского шлепка и в одну минуту убедил их разойтись в стороны, чтобы самолет мог взлететь. Дети восторгались им. Открыв записную книжку, Чилтон крикнул мальчишкам:

– Я еще раз пролечу над полем и брошу эти две банкноты по десять шиллингов из самолета. Тот, кто первым дотронется, забирает себе. Никакого грабежа, маленькие бандиты. И не тратьте все на выпивку.

Самолет поднялся под пронзительные, резкие крики. Чилтон сделал круг и вернулся, бросил банкноты. Джорджия видела, как они, порхая, стали опускаться, и как дети внизу бросались, качнувшись, то в одну сторону, то в другую, похожие на цветы с этими их белыми, поднятыми кверху лицами.

Позднее, оглядываясь назад на события того трудного года, Джорджия невольно размышляла над тем, насколько хрупки были флюгера, показывавшие ей, в какую сторону дует ветер. Неподрезанная изгородь стала ее знакомством с заговором «А.Ф.»; полуоткрытая дверь явила ей наконец правду и провела в самую напряженную и опасную неделю за всю ее жизнь. В течение этой недели все силы «А.Ф.» были подняты против Джорджии. Она была беглянкой, которая буквально несла у сердца безопасность цивилизации. Хотя Джорджия всегда это отрицала, сэр Джон был, наверно, прав, сказав впоследствии, что ни одна из ныне живущих женщин не сумела бы защитить родину при таком неравенстве сил.

Был ранний вечер, и туман начинал ложиться на дубы и побуревший папоротник Чилтон-Эшуэлла, когда они приземлились на посадочную площадку. В сером тумане дом поблек, а воды озера – потускнели. Но хорошее настроение Чилтона, состояние сдерживаемого возбуждения, которое он демонстрировал целый день, нисколько не ослабели. Позднее, когда прибыли другие гости, Джорджия догадалась о его причине. Это было собрание преступного синдиката. Мистер Лиминг, банкир, с его морщинистым лицом и непременной трубочкой с таблетками для пищеварения; Харгривз Стил, проказливый рот и глаза фанатика; крупный производитель оружия Олмейн Кеннеди, похожий на церковного служителя в фешенебельной церкви – а может, он и являлся им. Все они были здесь.

– Вы должны обращаться с ними приветливо, Джорджия. Они – главные попечители плана Чилтона. Будьте осторожны и следите за этим вашим остроумным, откровенным язычком, – сказал Чилтон. – Помните, вы станете играть роль хозяйки моего дома.

«План Чилтона, – подумала она. – Какое это для них надежное прикрытие. И я теперь хозяйка для главарей “А.Ф.” – ирония, должна заметить, перемешана с трагизмом. Похоже на то, что скоро события сдвинутся с мертвой точки».

Вечер пятницы прошел без каких-либо происшествий, если не считать того, что Чилтон и Джорджия выиграли в бридж приличную сумму у мистера Лиминга и леди Олмейн Кеннеди. Они как будто инстинктивно понимали игру друг друга.

На следующее утро Чилтон отправился на совещание со своими партнерами. Джорджия с удовольствием послушала бы у двери, но среди бела дня, в присутствии бродившей по коридору прислуги риск был слишком велик. По чистой случайности, сразу после окончания совещания она проходила мимо двери кабинета. Вышел секретарь лорда, и прежде чем он закрыл дверь, Джорджия увидела Чилтона. Тот стоял около письменного стола в профиль к ней, держа руки над большим глобусом. На губах лорда Кэнтелоу застыла та же мечтательная улыбка завоевателя, которую Джорджия видела на его лице три месяца назад, когда он остановился в проеме мраморной беседки и рассматривал поле для гольфа.

Джорджия ни на секунду не задержалась, но жест Чилтона и выражение его лица врезались ей в память. Было нечто символическое в том, как он стоял там один в комнате, простирая руки над глобусом. Но не было ли в этом и чего-то большего, чем символизм? По ассоциации Джорджия начала связывать глобус с гольф-полем. Последнее скрывало тайну. Разве не может глобус тоже содержать какой-то ключ, секрет амбиций Чилтона? В конце концов, размышляла Джорджия, планы могут быть спрятаны и где-то здесь. Человек не станет хранить подобные вещи в сейфе, потому что сейфы таких людей, как Чилтон Кэнтелоу, – очевидная цель для грабителей, а стало быть, это может грозить разоблачением либо шантажом. И еще: почему простое прикосновение пальцев к глобусу вызвало то редкое, загадочное выражение могущества на лице Чилтона?

Ее задание – добыть эти планы. Что ж, она должна откуда-то начать, и очевидно, что начать скоро. Джорджия решила попытать счастья с глобусом в ночь на понедельник, когда большинство гостей разъедется и опасность уменьшится.

Накопленный Джорджией длительный опыт путешествий говорил ей о важности деталей, готовности к любой случайности и в то же время научил не волноваться по поводу неизвестных факторов, которые могут возникнуть в любой момент и опрокинуть все расчеты. Таким фактором стал сам глобус. У нее может не получиться открыть его, или ее догадка, что в нем лежат планы, окажется ошибочной. «Предположим, я получу в свое распоряжение планы, что дальше? Первое, я должна, насколько возможно, запомнить их на случай, если “А.Ф.” удастся забрать их обратно. Второе, я должна придумать способ передать их сэру Джону. Для запоминания мне, вероятно, понадобится четыре или пять часов, следовательно, мне не надо уезжать до следующего утра. В любом случае, трудно будет уехать ночью, когда автомобили заперты в гараже, а водители спят в своих комнатах над ними. Итак, я должна уехать утром во вторник. Предположим, Чилтон обнаружит, что планы исчезли. До Лондона мне живой не добраться. Что ж, значит, нужно забрать Чилтона, попросить его переправить меня обратно самолетом. Попрошу любезно, и он все сделает для женщины. Это обеспечит мне меньшей мере безопасное прибытие в лондонский аэропорт».

Дерзость плана воодушевила ее. Джорджия немедленно пошла и спросила у Чилтона, возвращается ли он в Лондон во вторник и может ли взять ее с собой. Да, ответил Чилтон, он отвезет ее на край света, если она только скажет слово. Пока все нормально. Но это была лишь общая схема плана; наполнение его деталями, проработка запасных вариантов на случай, если что-то пойдет не так, забирало все время, остававшееся у Джорджии от общения с другими гостями и уклонения от пылких ухаживаний Чилтона. В эти два дня он направил на нее огонь всего своего обаяния, словно в безотчетном сознании того, что приближается час принятия решения. В некоторые моменты Чилтон почти убеждал Джорджию, что это реальность, а все ее подозрения в его адрес беспочвенны.

Наступила ночь понедельника. Часы внизу пробили половину первого. Джорджия встала с кровати, надела черный пиджак и юбку, потихоньку вышла из комнаты на площадку и спустилась вниз по широкой лестнице. Чилтон удалился к себе раньше обычного, чтобы хорошо выспаться перед их ранним отлетом на следующий день. Теперь Джорджия шла по большому залу. Глаза всех этих Кэнтелоу с портретов, развешенных на стенах, будто следили за ней с любопытством. Шторы в помещении были плотно задернуты. Джорджия убрала в карман фонарик и включила приглушенный свет над письменным столом Чилтона. Итак, теперь глобус.

Он стоял, обычный, блестящий. Джорджия практически все знала о странах, изображенных на его поверхности, и ничего – о нынешнем деле. Пока она возилась с глобусом, пытаясь найти секретный шарнир, пружину, способ открыть его, в ее голове мелькали подходящие по теме, но абсолютно не связанные друг с другом фразы: «Демонстрируя миру мир», «Этот темный мячик Земли», «Опытная путешественница по миру в потемках из-за глобуса», «Кубический участок сферы – это…».

Нет, так дело не пойдет. Эта проклятая штуковина монолитная. Или ее полушария запаяны слишком крепко. Однако образ Чилтона, который стоял здесь утром в субботу, поглаживая глобус, постоянно возникал перед глазами. Джорджия попыталась точно вспомнить положение его рук, как она их видела. Но с тех пор глобус могли повернуть вокруг своей оси. Однако она упорно продолжала, снова и снова мягко надавливая на гладкую поверхность, каждый раз слегка смещая пальцы, пока наконец откуда-то из глубины глобуса не донесся слабый щелчок. В ту же секунду его секция опустилась вниз под давлением ее правой руки, и Джорджия обнаружила, что может задвинуть ее внутрь, открывая углубление в десять квадратных дюймов. Подрагивая от возбуждения, она сунула туда руку, нащупала механизм из стержней и пружин, затем, глубже – бумаги. Свертки бумаг. Джорджия начала осторожно доставать их из глобуса.

– «Она пальчик втиснула и конфетку свистнула, а потом говорит, какая я плохая». – Знакомый голос заставил ее застыть на месте. – Не желаете ли получше осветить сцену, Джорджия? У вас устанут глаза от чтения всех этих документов.

Чилтон Кэнтелоу включил общее освещение. Револьвер в его руке был направлен в грудь Джорджии.

– И не вздумайте звать на помощь, – предупредил он, – потому что в этом случае оружие выстрелит, и мне придется объяснять, что я решил, будто это грабитель, и по ошибке застрелил вас. Джорджия, дорогая, ты лгунья, маленькая стерва!

К Джорджии мгновенно вернулось самообладание. Нельзя сказать, что она была совершенно не готова к подобному повороту событий. Джорджия перевернула несколько страниц документа, извлеченного из глобуса, а затем взглянула на Чилтона.

– Значит, это вы, Чилтон, – произнесла она. – Я так и знала. Была уверена, что нашим лидером должны быть вы, но хотела доказать это себе. Почему же вы не сказали? Вы могли мне довериться. Мне уже надоела эта игра в таинственность. Очень многим из нас, если честно.

Чилтон внимательно смотрел на нее. Взъерошенные волосы, стройная фигура в темно-синем шелковом домашнем халате – он выглядел лет на двадцать пять.

– Хороший спектакль, – усмехнулся он, – но вы впустую разыграли его передо мной.

Джорджия округлила глаза. Ее голос жалобно задрожал:

– Чилтон, не надо. Вы же не думаете, что я…

– Я знаю, что вы шпион. Мы подозревали это с самого начала. Затем, признаюсь, вы на время усыпили наши подозрения. Но не до конца. Поэтому я и не отпускал вас от себя. Хотел держать вас под наблюдением.

Джорджия знала, что он лжет. Чилтон был не из тех, кто признается, даже когда она в его власти, что она настолько серьезно обманула его. Джорджии требовалось время, чтобы подумать, спланировать следующий шаг.

– Вы совершаете чудовищную ошибку. Я была беззаветно предана «А.Ф.». Из-за этого потеряла большинство друзей. Но я должна была удостовериться, что во главе движения стоит достойный человек. Я пыталась заставить вас сказать мне, но вы уходили от ответа. Два дня назад я увидела вас с этим глобусом в руках и поняла…

– Джорджия, вы теряете форму, занимаетесь болтовней.

Он мило, почти с сожалением улыбнулся ей. Чилтон успокоился и вернулся к той мягкой, шутливой манере, которая пугала Джорджию больше любых угроз.

– В этом глобусе имеется маленькое устройство, – продолжил он, – от него срабатывает звонок в моей комнате, когда кто-нибудь открывает глобус. Я не такой простак, как вы полагали, моя дорогая. Однако мне жаль, что между нами встала охранная сигнализация. Я начал проникаться к вам симпатией.

– Ну и что вы собираетесь предпринять в связи с этим? Передать меня полиции?

– Нашей беспомощной полиции? Нет. Боюсь, вы попали в более серьезную переделку, чем эта. От вас придется… избавиться.

– Ясно. Что вам это даст?

Чилтон пожал плечами:

– Разве это не очевидно?

Джорджия поняла, что должна сменить тактику.

– Совсем не очевидно, – возразила она. – Джон Стрейнджуэйс знает о вас все. Я узнала вас на вечеринке с шарадами – женщина в медальоне. Также нам известно местонахождение ваших шести оружейных складов. Поле для гольфа было ошибкой. Вам следует научиться обуздывать свою привычку хвастаться.

Чилтон скрестил ноги, взял револьвер в левую руку, а правой зажег сигарету.

– Так-то лучше, – сказал он. – Теперь, когда понятно, как обстоят дела, мы сумеем проявить больше изворотливости. Какой же вред от женщин! Это означает, что мне придется сменить месторасположение своих складов, прежде чем мы начнем действовать. Что ж, такие ситуации всегда можно уладить.

– Да, с деньгами всего легко добиться. Есть, правда, одна вещь, о которой вы, эгоисты, купающиеся в деньгах, забываете. А именно – в стране полно честных людей, которые не берут взяток и смотрят на ваши богатства с презрением.

– Вполне достаточно тех, кто взятки берет, дорогая моя. Кроме того, есть много способов подкупить человека без денег. Вы можете предложить власть, месть или мечту о достойной жизни. В настоящий момент моя мечта хорошо продается.

– Ваша мечта! Это мерзкий бред, не более. Нет даже никакой надежды, что теперь она осуществится. Наш народ вас раскусит. Даже если предположить, что вы вообще начнете свое восстание… будет убито множество невиновных людей и горячих приверженцев. Затем вы падете. Чилтон Кэнтелоу сбежит, без сомнения, как и до него другие напуганные, нечистоплотные финансисты. Я представляю, как вы гниете где-нибудь в Южной Америке, несостоявшийся диктатор, жиреющий, с грязью под ногтями, начинающий вонять – жалкое зрелище вы будете собой представлять для того, у кого найдется для вас жалость… Что вы так сжимаете револьвер? У вас даже костяшки пальцев побелели.

– Как же мне хочется отвести вас в подвал и избить до полусмерти! Возможно, я это и сделаю, но…

– Послушайте-ка этого нацистского последователя! Ничего более оригинального вы придумать не сумели? Вы просто избалованный, злобный мерзавец, снедаемый тщеславием. Прекрасный принц, начавший стареть и изнашиваться. Акробат, у которого заедают суставы.

Чилтона Кэнтелоу задели за живое не столько ее слова, сколько жгучее презрение в голосе Джорджии. Не один месяц он направлял на нее свое обаяние, ожидая ее ответа. Презрительное равнодушие, которое она теперь ему продемонстрировала, поразило его. Чилтон уставился на нее, по-детски надув губы. На мгновение ей показалось, будто он собирается заплакать. Затем он произнес:

– Да, вы весьма умны. Но недостаточно. Считаете, что восстание «А.Ф» потерпит поражение. Вы совершенно правы. Я и хочу, чтобы оно провалилось. Понимаете, – добавил он, – существует различие между умом и гениальностью. Ум приспосабливается к судьбе, гениальность приспосабливает судьбу к себе. У выдающегося человека есть сила его безнравственности – он стоит над моралью.

– По-моему, все это я уже слышала раньше.

– Тот план, который вы прижимаете к груди – можете прочитать его перед смертью, это не имеет значения, – мы назовем планом А. Но существует также и план Б, о котором вы и остальные второсортные ищейки ничего не знаете. Он гораздо проще. Я мог бы изложить его на листке из записной книжки, однако предпочитаю держать в голове. Вы когда-нибудь задавались вопросом, почему рядовым членам «А.Ф.» не сообщили имя их руководителя? Наверно, нет. Вам не хватает проницательности. У вас мелкий, второсортный умишко, как у вашего наемного наблюдателя в замочную скважину, вашего мужа.

– Удивительно, насколько вы невыразительны в роли гения, – усмехнулась Джорджия.

Чилтон вскочил и ударил ее по губам.

– Как я говорил, есть план Б. Мне бы хотелось, чтобы вы осознали, против чего боролись. В последний час вам следует знать, что вы никогда и близко не подошли бы к успеху.

Сначала Джорджия подумала, что он блефует, затем – что мания величия свела его с ума. Однако по мере того, как Чилтон говорил, раскрывая план Б, она поняла, что он не блефует и не лишился рассудка. Также Джорджия постигла настоящую тайну поля для гольфа. Это был символ не столько организации «А.Ф.», сколько его собственного намерения предать ее. Чилтон не предполагал, что кто-нибудь разгадает секрет той зеленой лужайки, однако этот секрет разоблачал – возможно, невольно – его двойное предательство.

План Б, как Чилтон и сказал, был довольно простым. Кэнтелоу полагал, что восстание начнется так, как указано на плане А. Оружие из тайных складов раздадут революционерам заранее, за неделю или две, а его агенты тем временем устроят панику на бирже и распространят слухи, будто новое народное правительство вот-вот собирается вовлечь нас в войну с державами «оси»[13], отбирая у маленького человека сбережения, национализируя промышленность. Затем, когда страна будет доведена до нужного состояния растерянности, нерешительности и истерии, вспыхнет восстание. Министров правящего кабинета похитят или убьют, Дом радиовещания и отделения Би-би-си в провинции захватят, в гражданской службе воцарится неразбериха, ежедневные газеты вынуждены будут закрыться или выходить, подчиняясь приказам «А.Ф.». Когда нервные центры правительства будут парализованы, парламенту предъявят ультиматум, подкрепленный пролетом бомбардировщиков над Вестминстером. Парламент должен будет передать власть совету «А.Ф.» или парламентариев уничтожат.

– В этот момент, – произнес Чилтон с этой своей заразительной улыбкой, которую Джорджия ненавидела теперь, как чуму, – когда «А.Ф.» будет ждать выдвижения своего диктатора, вмешаюсь я. Созову конференцию руководителей «А.Ф.», сообщу, что первоначальный успех не должен вводить их в заблуждение, будто вся страна принадлежит им, и предложу компромисс. Мои ключевые фигуры во Внутреннем совете, разумеется, знают о данном маневре и составляют большинство голосов. Они проголосуют за мое назначение на пост хранителя общественной безопасности. Англичанам нравится идея опеки, при которой им не приходится выражать сыновнюю почтительность. Меня объявят в Британии сначала посредником, затем первым хранителем Комитета общественной безопасности. Политики окончательно утратят контроль над ситуацией, страна будет находится в состоянии анархии, смятение общественности и моя личная популярность довершат остальное. Средний человек не догадается и не получит доказательств, что за изначальным восстанием стоял я. Рядовые члены «А.Ф.» могут думать, что хотят – у них тоже не будет доказательств, – поэтому-то я и соблюдаю осторожность, чтобы не открыть им личности их руководителя. Большинство примет меня или как настоящего лидера, или как наилучший из компромиссов. Кое-кто возмутится, но с такими быстро разберутся. Мне следует добавить, что мои партнеры ждут этих событий с огромным интересом. Если у нас возникнет больше трудностей с подавлением оппозиции на начальной стадии, чем я ожидаю, они пообещали помочь мне.

– Ясно, – с отвращением произнесла Джорджия. – Все, что вы и ваша драгоценная «А.Ф.» представляете собой, – это своего рода пятая колонна, сначала, чтобы дать вашим друзьям со свастикой возможность напасть на Англию, а затем нанести нам удар в спину во время этого нападения. Вы даже более презренны, чем я предполагала.

Чилтон Кэнтелоу встал, зашуршав шелковым халатом; револьвер в его твердой руке был по-прежнему направлен на нее.

– Еще одно преимущество моего положения будет заключаться в том, что я смогу на законных основаниях избавиться от любых своих союзников, утративших мое доверие. Наши соотечественники не любят политических чисток, но в чрезвычайной ситуации они с готовностью спрячут головы в песок и предоставят кому-то другому выполнить за них грязную работу – при условии, что она будет сделана с соблюдением юридических формальностей, в присутствии капеллана и официальных лиц, которые подпишут документ в трех экземплярах. Да, если кто-либо разразится грубой критикой, я сумею избавиться от него самым корректным образом. Боюсь, гораздо более корректным, чем я избавлюсь от вас, Джорджия, – к Чилтону вернулось хорошее настроение. – Дорогая, какая жалость, что мне придется вас убить. По-моему, вы вдохновили бы меня на грандиозные свершения.

– Когда вы закончите говорить, можете это сделать. Или у вас духу не хватит? Считаете, что грязную работу должно выполнять доверенное лицо.

– Какая героиня! Не сдается до последнего! О вас бы книгу написать. У меня не было времени в деталях организовать вашу кончину. И я уверен, что вы хотите прочитать план А. Полчаса вас устроит? Это даст мне время проконсультироваться с Харгривзом Стилом. К счастью, он остался здесь до завтра. Не знаю, захватил ли он сюда свои личинки. Если нет, я уверен, что такой плодовитый мозг, как у него, сумеет что-нибудь придумать. А пока…

Он покачал револьвером. Джорджию так и подмывало броситься на Чилтона. Пуля будет лучше бактерий профессора Стила. Однако она сдержалась. У нее было полчаса, и теперь она знала тайну Чилтона – знала его как двойного предателя, предателя и своей страны, и самого движения «А.Ф.». Она должна дать этой информации шанс выжить. Джорджия взяла сумку и бумаги и вышла из комнаты, сопровождаемая лордом Кэнтелоу.

Под дулом револьвера она вынуждена была пройти в восточное крыло Чилтон-Эшуэлла. Это крыло было временно закрыто. Джорджия понимала, что, если позовет на помощь, никто не услышит. Они поднялись на верхний этаж, и Чилтон втолкнул ее в маленькую спальню.

– Что ж, электричество тут подключено. Вы сможете читать, – произнес он. – На кровати нет простыней, но это и хорошо – такая опасная женщина, как вы, может связать их вместе и вылезти в окно, как делают в книгах героини во время пожара. Что ж, прощайте. Вы свое приключение получили, не так ли? Еще одну минуту!

Джорджия почувствовала, как Чилтон ерошит ее волосы. Он слегка потянул их, чтобы причинить боль.

– Нет, я так и думал, что вы не пользуетесь шпильками. Но я должен был убедиться. Вы ведь изобретательная дамочка, правда? А говорят, что замо́к можно открыть шпилькой. Теперь позвольте мне заглянуть в вашу сумочку.

Не сводя с Джорджии глаз и не отводя дула револьвера, Чилтон сунул руку в ее сумочку и выложил содержимое на каминную полку.

– Ни отмычки. Ни таблетки цианида, – сказал он с легким злорадством. Победителем он был невеликодушным. – Нет, Джорджия, вы меня разочаровываете. Вы не такой опытный шпион, как я думал. Что ж, до встречи через полчаса.

Первым побуждением запертой в душной спальне Джорджии было глотнуть свежего воздуха. Открыв окно, она выглянула наружу. Была темная, туманная ночь. Стена тянулась отвесно вниз. Не было ни парапета, ни водосточной трубы, ни лепнины, способных предложить слабую надежду на спасение таким образом. Джорджия прикусила губу. Если дойдет до самого худшего, она сможет выброситься в окно – лучше уж это, чем знакомство с затеями Харгривза Стила. Вероятно, Чилтон именно это от нее и хочет. Джорджия представила, как он ждет ее падения, раздевает, переоблачает в ночную рубашку. Он может сказать, что она бродила во сне, это избавит его от многих проблем.

С усилием Джорджия отвлеклась от этих бесполезных размышлений. Посмотрела на часы на руке. Почти без четверти три. Как летит время. В десять минут четвертого… Ничего, еще есть время. Она обследовала дверной замок. Прочный, старого образца. Чилтон-Эшуэлл строился на века. И ничего не было в комнате, чтобы его взломать. Ничего, кроме пустого умывальника, маленького кресла, буфета и кровати со стопкой одеял.

От проникающего в комнату сырого воздуха Джорджия поежилась. Ей не хотелось закрывать окно. Пока оно распахнуто, не ощущаешь себя узницей. Она легла на кровать и натянула на себя одеяла. Попыталась думать о Найджеле, девонширском коттедже, очаровательном пейзаже, прорисованном теперь чистыми линиями зимы. Но между ней и этим успокаивающим видением встало улыбающееся, безжалостное лицо Чилтона Кэнтелоу. Его слова мелькали в голове женщины, как слишком поздно пришедший на ум довод в споре. «Героиня», – назвал он ее с насмешкой. «Вы свое приключение получили». «Как делают в книгах героини во время пожара».

Пожар! Сердце Джорджии подпрыгнуло в груди. Чилтон совершенно случайно предложил ей надежду на спасение. «Богом клянусь, он получит свой проклятый пожар!» Замок она взломать не сумеет, но может сжечь целиком дверь. Джорджия дотронулась до разбитой, опухшей от удара Чилтона губы. С самого детства она боялась пожаров. Что ж, всегда остается окно, если у нее ничего не получится.

Но как разжечь огонь? Нельзя же просто поднести спичку к двери. На каминной доске лежало содержимое ее сумочки, среди них пилка для ногтей и бензиновая зажигалка. Слава Богу, она заправила ее сегодня утром. Джорджия воткнула пилку в матрас, на котором только что лежала, распорола его, набрав несколько горстей набивки, и кучей сложила ее у двери. Открыла дверцы буфета. Полки были застелены бумагой. Она подсунула скомканную бумагу под матрасную набивку, отвинтила крышку зажигалки и полила бензином эту кучку. Затем поднесла к ней спичку.

Благодаря ветерку из окна огонь разгорелся. Джорджия добавляла бумагу, потом подложила ящик из умывальника, а затем навалила на него остатки матраса. Услышат ли Чилтон и Стил потрескивание? Ползущие языки пламени стали распространяться дальше, лизать деревянные панели по обе стороны от двери. Туман и дым ели глаза, в горле першило. Огонь полумесяцем рывком надвигался на Джорджию. Он полз слишком быстро. Нет, медлил. Чилтон вернется, прежде чем…

Джорджия поспешно запихнула под одежду документы, сунула в карман деньги, лежавшие на каминной полке. Дверь уже представляла собой пылающий прямоугольник, через несколько минут вся комната превратится в печь. Выход через дверь или в окно. Джорджия плотно, с головой завернулась в одеяла и бросилась на горящую дверь. Филенки поддались, но замок еще держался крепко. Плача от боли, причиненной огнем и дымом, Джорджия отпрянула, отлетела к окну, хватая ртом резкий, насыщенный туманом воздух. Затем она взяла кресло и снова устремилась на дверь, ударив в нее. На сей раз, в сопровождении снопа искр и большого выброса дыма, дверь упала.

Джорджия скинула одеяла, промчалась по лестничной площадке и вниз по узкой лестнице. Внизу находилась обитая зеленым сукном дверь, которая отделяла эту часть дома. Джорджия нащупала ручку и повернула ее. Чилтон запер дверь снаружи. Она по-прежнему была в ловушке, и скоро вся площадка над головой будет объята пламенем. Джорджия отвернулась к стене, утратив боевой дух, и закрыла лицо руками. Соприкоснувшиеся со стеной руки уперлись во что-то металлическое. Джорджия ощупала этот предмет. Огнетушитель. Пользы от него против этого ада, как от стакана воды. Однако с его помощью она, наверно, разобьет эту дверь. Джорджия сняла огнетушитель с подставки, но в этот момент услышала шаги по ту сторону двери, а затем поворот ключа.

– Вы не чувствуете дым? – раздался голос Харгривза Стила.

– Только не говорите мне, что эта маленькая сучка…

Все произошло в одно мгновение. Джорджия присела на корточки в углу у двери, надеясь, что они пройдут мимо нее в темноте. Но, шагнув в коридор следом за профессором Стилом, Чилтон включил свет. Джорджия ударила крышкой огнетушителя о стену. Вздрогнув, мужчины повернулись к ней, и Джорджия направила поток жидкости прямо в глаза Чилтону Кэнтелоу. Затем, когда он со стоном отступил, хватаясь за лицо, она окатила профессора Стила.

Джорджия проскользнула между двумя спотыкающимися фигурами, заперла дверь и побежала к главной лестнице, везде выключая за собой свет. Сначала заскочила в свою комнату, где торопливо надела шубу. Времени собирать сумку не было. Дэвид Рентон спит этажом выше, слуги – на верхнем этаже в другой части дома. Что до Чилтона и Стила – пусть сгорят, бесстрастно подумала она. Но остальных необходимо предупредить. План сам собой оформился в ее голове, его существенные детали проступили чудесным образом, как четкий пейзаж из тумана.

Покинув дом через парадный вход, Джорджия обогнула западное крыло и по гравиевой дорожке устремилась к гаражам. Дернула за цепочку большого железного колокола. Скоро в окне над гаражом появилась голова шофера Чилтона Кэнтелоу.

– Какого черта? О, прошу прощения, миссис Стрейнджуэйс.

– Быстрее! Дом горит! Восточное крыло. Мы не можем дозвониться до пожарной бригады. Что-то с телефоном. Выведите машину.

Водитель побежал вниз по лестнице. Джорджия услышала, как открывается со скрипом дверь гаража.

– Отвезти вас, мэм? Лучше поехать в Эшуэлл и вызвать пожарных оттуда.

– Нет, я справлюсь одна. Лучше разбудите всех остальных. Живо, приятель. Один из вас пусть вернется в дом, чтобы убедиться, что там все проснулись. Скажите людям, пусть передают ведра с водой по цепочке.

– У нас есть вспомогательная пожарная машина, мэм.

– Отлично. Только сначала заведите мне автомобиль.

Стартер заурчал. Джорджия прыгнула на сиденье большого «Роллс-Ройса». Она услышала перекрывавшие шум двигателя восклицания шофера и удары сигнального колокола. В любом случае, весь этот грохот заглушит на время крики Чилтона и Стила. Доберется до них первым огонь или люди, для нее в этот момент было не важно. Она вынуждена была дать им этот шанс на спасение, чтобы заполучить автомобиль.

Джорджия вывела машину со двора на главную подъездную дорожку. Перед ней плыл и струился туман, ослабляя свет фар, но благодаря фотографической памяти, которая запечатлела в ее голове карту местности, Джорджия сумела промчаться по извилистой аллее на скорости почти сорок миль в час. На подъезде к воротам парка Джорджию охватило дурное предчувствие, не спасся ли уже Чилтон из горящего крыла и не позвонил ли сторожу, чтобы ее задержали.

Массивные железные ворота были закрыты. Разумеется, их всегда запирают на ночь. Она жала кнопку звонка, пока не появился сторож.

– Быстрее! Где ключ? Дом горит. Я еду вызвать бригаду. Все наши телефоны вышли из строя.

Ничего не понимавший спросонья старик вглядывался в ее черное от сажи лицо и чесал в затылке.

– Что сделать-то, мэм? – спросил он.

– Чилтон-Эшуэлл горит! Вы должны немедленно пойти к дому. Приказ его светлости. А теперь принесите ключ.

Он его принес. Джорджия облегченно вздохнула. Старику не пришло в голову, что можно попытаться позвонить в пожарную часть по телефону в сторожке. Она услышала, как он зашлепал прочь в тумане. Отперев ворота, Джорджия выехала, закрыла их за собой, а ключ бросила в заросли папоротника. Имелись еще два выезда из парка, но ее преследователи, естественно, сразу бросятся к этому, который вел на главную дорогу.

Джорджия гнала машину по ноттингемской дороге, опустив стекло, чтобы лучше слышать сквозь туман, и обдумывая свой следующий шаг. Ясным утром она рискнула бы ехать прямо в Лондон. Но густой туман слишком замедлит ее продвижение. Если Чилтон спасется, то натравит на нее «А.Ф.», сообщит, вероятно, и в полицию, что у него угнали автомобиль, а его так легко узнать. Значит, сначала надо от него избавиться.

Джорджия остановилась около телефонной будки в Эшуэлле и позвонила в пожарную часть. Пожарная бригада хотя бы добавит неразберихи и, наверно, немного задержит Чилтона. Затем Джорджия понеслась к Ноттингему. Там она въехала во двор железнодорожного вокзала. Багаж. Без багажа в это время суток она будет бросаться в глаза. Бросаться в глаза! И ее чумазое лицо тоже. Похоже, брови и половина волос у нее обгорели. Включив на мгновение свет в салоне, она нашла зеркальце. «Боже мой, я выгляжу как после шабаша ведьм». Джорджия принялась вытирать лицо носовым платком. Неожиданно ей в голову пришла здравая мысль.

Женщина без шляпы, сильно перепачканная и прибывшая на станцию около четырех часов утра привлечет к себе внимание. «Что ж, я должна сыграть на этом. Если служащие железной дороги будут любопытствовать, не важно. Я не должна полагаться на то, что Чилтон погибнет в огне. Предположим, он выживет. Чилтон наверняка ожидает, что я направлюсь в Лондон, он человек, все делающий тщательно, поэтому пошлет следить не только за дорогами, но и за поездами. Следовательно, я не могу сесть в лондонский поезд, если только нет экспресса, который уходит отсюда очень скоро. С другой стороны, мне не повредит, если я сделаю вид, будто еду в Лондон».

Джорджия вышла из машины, открыла багажник и достала один из лежавших там чемоданов. В кассе она поинтересовалась следующим поездом до Лондона. Он отходил почти через час. Джорджия купила билет третьего класса и двинулась к платформе. Контролер уставился на ее лицо, когда она пожаловалась на плохое сообщение с Лондоном: ее автомобиль сломался, а ей нужно как можно быстрее туда попасть. Контраст между ее грязным лицом и голосом женщины из общества произвел впечатление на контролера. Он подумал, что она выпила лишнего и разбила машину. Джорджия действительно слегка пошатывалась от усталости, спускаясь по лестнице, хотя ее мозг по-прежнему был слишком взбудоражен, чтобы ощутить изнеможение.

Длинная платформа была пустой, тусклый свет фонарей пробивался сквозь туман. Джорджия умылась в дамской комнате и направилась в дальний конец платформы. Откуда-то из мрака вяло прогудела сирена, включенная из-за тумана, послышался дальний перестук колес. Оглядевшись, Джорджия поспешно сбежала по пандусу, скользнула, как привидение, через железнодорожные пути и поднялась на противоположную платформу. Поезд, грохоча, приблизился и остановился. По словам зевающего проводника, он со всеми остановками шел до Манчестера. Манчестер не хуже любого другого места, она сможет затеряться в большом городе, отдохнуть, позвонить сэру Джону, а «А.Ф.» пока будет искать ее в обратном направлении. Джорджия медленно поднялась в вагон. Сидя в тащившемся сквозь туман поезде, она начала чувствовать боль ожогов на руках. Это напомнило ей, что нынешняя ночь была реальностью, а не фантасмагорией страха и жестокости. Теперь Джорджия играла в открытую против врагов Англии.

Она верила, что пока в безопасности, однако расслабляться не следовало. Сидя одна в купе, Джорджия решила, чтобы не уснуть, прочитать план А и составить его конспект, который передаст сэру Джону Стрейнджуэйсу по телефону. Она вытащила бумаги из-под одежды и приступила к чтению. Восприимчивость притупилась, и Джорджия не испытывала гордости от того, что держала в руках тайну «А.Ф.», равно как и план Б Чилтона Кэнтелоу – в голове. С таким же успехом она могла внимательно изучать проспект какой-нибудь известной компании, если судить по испытываемому ею волнению. Действительно, из-за бесстрастного изложения Чилтоном деталей, из-за превращения людских надежд, алчности, страхов, идеализма в бесчеловечный документ план читался скорее как рекламный проспект некой фирмы.

Наконец поезд добрался до Манчестера. Джорджии пришлось оплатить свой проезд у турникета. Это напомнило ей, что она не застрахована от ошибок. Ей следовало купить билет на противоположной платформе, как и тот, до Лондона. Эти платежи привлекут к ней внимание, а когда «А.Ф.» обнаружит, что в лондонском поезде ее нет, они, естественно, начнут проверять другие поезда, которые отправились из Ноттингема в этот день рано утром.

Джорджия слишком устала, чтобы переживать из-за этого. Она донесла чемодан до привокзальной гостиницы и взяла номер под именем Аниты Клэй. К счастью, чемодан был с какими-то вещами, достаточно тяжелый, и коридорный, забравший его у Джорджии, не заподозрил, что у Аниты Клэй нет в нем вообще личных вещей. Инициалы «Ч.А.К.» – Чилтон Анструтер Кэнтелоу – почти совпадали с инициалами Аниты Клэй, чтобы не вызывать вопросов.

Оказавшись на время в убежище, Джорджия почувствовала реакцию организма на бессонную ночь. Массивная гостиничная мебель поплыла у нее перед глазами, словно сделанная из струящегося тумана, все тело болело, а ноги горели. Заперев дверь спальни и засунув под кровать чемодан, Джорджия потянулась к телефону. Если сейчас она закажет междугородный разговор с сэром Джоном, то можно будет избежать огромных неприятностей. Но Джорджия подумала: «Разговор будет долгим, я должна вести его с комфортом». Поэтому она разделась, умылась и, оставшись в белье, легла в кровать. И упругий пружинный матрас, мягкая подушка пересилили ее решительность. Когда рука Джорджии снова потянулась к телефону, веки ее опустились, и сон отгородил ее от окружающего мира.

Проснулась Джорджия после полудня. Освеженная сном, она встала, заказала кофе, тост и первый выпуск вечерних газет. Да, как она и ожидала, обо всем уже напечатали. Историческое поместье уничтожено. Популярный миллионер пострадал во время борьбы с огнем. «Только пострадал… Плохо. Мы ранили змею, однако не убили. Я становлюсь мягкотелой. Надо было прикончить его прошлой ночью. Боже, мне же необходимо позвонить сэру Джону. При живом Чилтоне, учитывая украденные планы, все мы в опасности. Но я была такой сонной… Никаких извинений, моя девочка. Ты должна связаться с сэром Джоном немедленно, пока не стало слишком поздно».

Но было уже слишком поздно. Когда Джорджия откладывала газету, на глаза ей попалась другая колонка. В ней сообщалось, что сегодня утром по дороге в Скотленд-Ярд сэр Джон Стрейнджуэйс, глава Секретной службы, был сбит автомобилем и находится в критическом состоянии. Машина не остановилась.

«Ясное дело, что не остановилась, – подумала Джорджия. – Мне следовало рискнуть и сесть в поезд до Лондона. Я так долго размышляла, как спасти собственную шкуру, а теперь сэр Джон… О, будь они все прокляты!»

Джорджия так переживала за дядю своего мужа, что не сразу сообразила, насколько ее собственное положение изменилось к худшему. Даже если предположить, что сэр Джон поправится, он выйдет из строя по меньшей мере на неделю, прикинула она. А ей что делать в течение этого времени? Сэр Джон дал ей строгий приказ, что в случае получения жизненно важной информации она должна передать ее непосредственно ему. Джорджия понятия не имела, кому из его подчиненных можно доверять, – настолько широко к этому времени распространилось влияние «А.Ф.». Она не могла даже пойти в ближайший полицейский участок, потому что не была уверена в каждом отдельном страже порядка, хотя большинство их по-прежнему были лояльны властям.

– Девочка моя, – пробормотала она, прихлебывая остывший кофе, – ты в бегах. Они будут загонять тебя. Проблемы только начинаются.

Эта мысль вопреки здравому смыслу приободрила ее. Джорджия и раньше выбиралась из серьезных переделок, и снова выберется, если удача не подведет.

Первым побуждением Джорджии было позвонить Найджелу в Оксфорд и заручиться его помощью. Она отчаянно нуждалась в нем, пусть даже ради того, чтобы просто услышать его голос. Но Джорджия понимала, что это неправильно. Наверняка Найджел уехал из Оксфорда, чтобы находиться рядом с дядей. Кроме того, ее звонок лишь подвергнет его опасности: любой человек, с которым она свяжется, может попасть на заметку «А.Ф.» и подвергнуться безжалостному нападению, как это случилось с сэром Джоном. Джорджия была как человек с заразной болезнью – она должна самоизолироваться от тех, кого любит, иначе они тоже пострадают.

Элисон Гроув – совсем другое дело. Элисон сумеет связать ее с теми, кто продолжает выполнять работу сэра Джона Стрейнджуэйса. Ободренная мыслью о разговоре с подругой, Джорджия оделась и спустилась в гостиничный ресторан пообедать. Она полагала, что «А.Ф.» еще не выследил ее, однако безопаснее будет позвонить Элисон не из гостиницы. После ланча Джорджия направилась на вокзал и нашла там телефонную будку. К счастью, Элисон была дома.

– Алло, Элисон? Это Джорджия.

– Здравствуй! Вижу, ты развлекалась поджогом, негодница.

– Я бы и убийством развлеклась, если бы у меня хватило ума… и времени. Послушай, дорогая, пожалуйста, не болтай, теперь нам придется пошевеливаться. План у меня. Ч.К. и «А.Ф.» охотятся на меня. Ты понимаешь, что это они напали на сэра Джона? Как он?

– Хорошо, насколько это возможно. Врачи говорят, что его шансы пятьдесят на пятьдесят. Джорджия, ты сказала, что получила…

– Да. Есть два плана. Один на бумаге, а другой – у меня в голове. У меня нет времени объяснять. Что мне делать дальше?

– Где ты? Нет! Подожди минутку. Ты помнишь Бурую Козу?

– Да. Но какое…

Бурая Коза была учительницей, которая лет двадцать назад учила их обеих латыни. Ее прозвали так из-за цвета лица и начинавших пробиваться на подбородке волосках. Элисон заговорила на подобии латыни:

– Ubi es nunc, amice?[14]

– In urbe castra hominis.[15]

– Джорджия понадеялась, что описала таким образом Манчестер.

– Где? Поняла. Mane ubi es. Curabo auxilium mittendum[16].

«Хорошо тебе предлагать мне оставаться на месте», – подумала Джорджия. “А.Ф.” найдет ее, прежде чем прибудет обещанная Элисон помощь. На такой же латыни она сообщила Элисон, что, если ей придется отсюда уехать, она попытается добраться до Оксфорда.

– Habesne satis pecunioe?[17]

Джорджия вспомнила, что денег у нее мало. Решено было, что подруга вышлет ей 50 фунтов, она сможет получить их в отделении банка в Манчестере. Договорились они и о месте в городе, где Джорджия встретится с сопровождением, которое направит к ней Элисон. Джорджия запомнила имена организаторов «А.Ф.» и различные центры заговора в Англии. Она уже собралась сообщить их Элисон, когда ее взгляд, устремившийся на стеклянную перегородку кабины, упал на Дэвида Рентона.

Безупречно одетый – черное пальто и брюки в тончайшую полосочку, в котелке, с безучастным выражением бледного, пухлого лица, – секретарь Чилтона Кэнтелоу расспрашивал билетного контролера у турникета. Рентон являл собой идеал респектабельности. Как и двое молодых людей, одетых словно для загородной прогулки, в плоских шляпах с загнутыми кверху полями, и отиравшихся у табачного киоска, которым Рентон, отвернувшись от турникета, незаметно сделал знак.

– Отбой, Элисон. Тут кое-кто прибыл, – произнесла Джорджия и присела, скрываясь за деревянной дверью будки.

Она радовалась, что захватила с собой бумаги «А.Ф.». В гостиницу теперь хода нет. Там Рентон будет искать первым делом и обнаружит тот проклятый чемодан. Джорджии надо было быстро решить, покинуть ли Манчестер немедленно с имеющейся у нее небольшой суммой денег или остаться до завтра, когда утром откроется банк. Оставаться опасно, но без денег она будет беспомощна. Проблема не просто в покупке билета до Оксфорда. Она должна как-то изменить внешность, если надеется благополучно добраться туда. Потихоньку выскользнув из телефонной будки, Джорджия села в такси и попросила отвезти ее в маленькую гостиницу в пригороде. По дороге она попросила остановиться и купила дешевый чемоданчик, пижаму и предметы первой необходимости. После оплаты ночлега денег у нее почти не окажется.

Вечер Джорджия провела, составляя краткий конспект плана А. и отчет о плане Б. Оригинал документа она положила в чемоданчик, чтобы «А.Ф.», если схватит ее, без труда нашла бы документы. Копию и план Б. решила спрятать на себе. Вполне возможно, что ей снова удастся сбежать от них, хотя вряд ли они оставят лазейки. Теперь перед ней встала проблема, как спрятать копию. Хорошо писателям в книгах рассуждать о том, как человек прячет на себе документы. Когда они представляют собой такую кипу, как план А., даже в виде конспекта, их не так-то легко спрятать. Джорджия не могла, например, зашить их в подкладку шубы, потому что собиралась переодеться мужчиной. Поразмыслив, она сняла корсет, засунула листки между атласной лицевой стороной и подкладкой и снова зашила его. Затем коротко остригла волосы для завтрашней смены имиджа.

На следующее утро Джорджия расплатилась по счету, уложила вещи в чемоданчик, взяла такси до центрального отделения банка и получила переведенные Элисон деньги. После этого она собиралась найти какой-нибудь маленький магазин подержанной одежды, где приобрела бы мужской комплект, нисколько не опасаясь, что эта покупка выведет на нее преследователей. Но не успела Джорджия выйти из банка, как на противоположной стороне улицы увидела молодого человека, который вчера был с Дэвидом Рентоном на станции. Он взглянул на нее, демонстративно сложил газету и помахал ею кому-то.

“А.Ф.” определенно времени даром не теряла, – подумала Джорджия. – Здесь-то все для меня и закончится. Но наверняка они не станут похищать меня тут, посреди торгового центра, когда вокруг толпы народа. Будем надеяться, что все они мужчины – те, кто следит за мной сейчас, им надо быть не робкого десятка, если они захотят последовать за мной сюда». И она повернулась к дверям огромного универмага, уже заполняющегося покупательницами.

Теплый, ароматный воздух приятно контрастировал с уличной промозглостью Манчестера. Эти практичные манчестерские домохозяйки, пришедшие по зову рекламы заранее сделать покупки к Рождеству, посмеялись бы над предположением, что за каждым входом в это большое здание наблюдают мужчины, которые ни перед чем не остановятся, лишь бы задержать невысокую, коротко стриженную женщину в шубе. Хотя Джорджия полагала, что они находятся уже и здесь. Она бросилась в универмаг, чтобы дать себе время подумать, изобрести новый план и потому еще, что здесь было безопаснее, чем на улице, где автомобили сбивают пешеходов – как сбили сэра Джона – и скрываются с места преступления.

Джорджия намеревалась зайти в мужской отдел и купить там костюм, шляпу и пальто и после где-нибудь переодеться. Но вскоре отвергла эту затею. Даже если она успешно замаскируется и пройдет мимо соглядатаев у дверей, ее покупки быстро проследят, и это поможет им снова выйти на след.

Дежурный администратор внимательно смотрел на Джорджию, когда она задержалась в отделе дамского белья. Джорджия сообразила, что держит в руке чемоданчик. «Вот будет весело, если меня схватят по подозрению в краже в магазине, – подумала она. – Странно, какое чувство вины вызывает у меня сама эта мысль, учитывая, что меня разыскивают по обвинению в поджоге, покушении на убийство миллионера и краже «Роллс-Ройса», не говоря уж о неоплаченном счете в привокзальной гостинице. Джорджия, ты попала в переделку».

Она спустилась в дамскую комнату и оставила там чемоданчик. В дальнем конце помещения Джорджия увидела дверь с надписью «Только для персонала». Она предположила, что здесь может находиться выход, не охраняемый людьми «А.Ф.», и решила произвести разведку. Дождавшись, пока никого в поле зрения не будет, Джорджия открыла дверь, за которой обнаружился длинный коридор. Подобно закулисью многих внушительных фасадов театров, ресторанов или больших магазинов, этот коридор был запущенным и плохо освещенным. Джорджия шла по нему, пока не услышала впереди голоса, скорее всего, работников магазина. Она должна сделать вид, будто заблудилась, и попросить их вывести ее из здания. Джорджия завернула за угол и столкнулась не с возмущенным контролером или хихикающими продавщицами. На скамейке сидели, перебрасываясь отрывочными фразами, полдюжины Санта-Клаусов.

От изумления Джорджия замерла. «От моих последних впечатлений у меня сдвинулись мозги. Но нет, вот они – один, два, три, четыре, пять, шесть Санта-Клаусов. Или надо говорить “шесть Сант”»? Затем она увидела сваленные в углу рекламные щиты-сандвичи. Ну конечно, это ходячая реклама. «Сделайте покупки к Рождеству заранее». «Приходите в “Хэллем и Эпплбис” за подарками к Рождеству». «О счастье! – возликовала Джорджия. – Спасибо тебе, Санта-Клаус, за твой замечательный подарок: это именно то, что я хотела. Теперь я смогу поздравить “А.Ф.” с праздником».

Она выбрала мужчину, более-менее соответствующего ей по комплекции, и завела его за угол коридора. Остальные пять рождественских дедов не обратили на нее внимания, словно дамы в дорогих шубах были обычным явлением в этом вестибюле. Может, они даже и не увидели ее. Наверно, их взоры были все еще прикованы к сточной канаве, вдоль которой они тащились в своих разбитых башмаках, к рекламному щиту на спине впереди идущего.

– Послушайте, папаша, – начала Джорджия, – будьте человеком. Мне нужно позаимствовать у вас этот полушубок и бороду.

Мужчина с подчеркнутой неторопливостью отцепил бороду, под которой оказалось сардоническое, старое обветренное лицо с толстым курносым носом.

– А в чем дело, миссис?

– Это пари. Мой друг побился об заклад, что я не пройду в рекламном параде.

– Позабавиться хотите?

– Да. Я за это заплачу.

– Когда вы меня спросили, я подумал, что вы, вероятно, из этих, из «Массовых исследований», про которые пишут в газетах.

– Нет. Я как раз одна из исследуемых. Особенно в данный момент. Сколько вам платят за день работы?

– Полкроны, миссис, и дают перекусить в полдень. Вы бы это видели. То, что с пола, наверно, собирают. Похлебка по-домашнему. Да это отвратительное варево и похлебкой-то не назовешь.

– Я дам вам соверен за то, что вы на час одолжите мне свое одеяние. Мы с вами поменяемся местами, понимаете?

– Да ни в жизнь… меня же уволят. Я не хочу иметь с этим ничего общего, миссис.

– Вас не уволят. Вы побудете тут. Нет, лучше двинетесь за парадом. Как далеко они идут?

– До «Зеленого человека», если повезет. Но я не желаю в этом участвовать.

– Вы можете добраться с нами до этого места, пойдете позади нас по тротуару и будете следить, чтобы я не сбежала с полушубком. А когда мы туда явимся, то на минутку отлучимся и снова поменяемся одеждой.

– Сдается мне, вы ненормальная, миссис. Как наша Эмми. Постоянно откалывает всякие штуки. – Старик скорбно уставился на нее. Затем по его морщинистому лицу прокатилась судорога, превратившись в озорную улыбку. – Вот уж наша мать повеселится, как пить дать, – усмехнулся он. – Да, повеселится и все такое. Два соверена.

– Хорошо, папаша.

Джорджия отдала ему деньги, надела красный, отороченный белым мехом полушубок поверх своей шубы и напялила колпак. Полушубок укрыл ее до пят, она сделалась громоздкой и бесформенной, но ничего страшного. Прежде чем передать Джорджии фальшивую бороду, старик вытер ее о рукав. Периодически старика душил смех. Джорджия засунула свою сумку под одеяние Санта-Клауса: кушак ее поддержит, а рекламный щит – прикроет.

– Ну как, ничего не видно? Юбка не торчит?

– Все нормально, миссис. Я бы не отличил вас от самого себя. Вот номер-то. Идите же, идите. Они только что вышли.

Джорджия шагнула в вестибюль и взвалила на плечи двойной рекламный щит. Процессия вяло потянулась из дверей, поплелась по мощенному булыжником проходу между высоких, закопченных зданий и, неуклюже шаркая, выбралась на главную улицу – более унылую компанию Санта-Клаусов трудно было представить. Похоже, они не вызвали интереса у пары зевак, которые последние двадцать пять минут стояли у выхода из этого переулка, высматривая невысокую, темноволосую даму без шляпы и в шубе.

Свернув налево, процессия проследовала перед огромными витринами «Хэллем и Эпплбис». Джорджия увидела, что универмаг осажден: почти у каждого входа собралась группка мужчин – «А.Ф.» рисковать не хотел. Красный рукав, отделанный мехом, который от долгого использования вместо белоснежного стал серым и засаленным, задел молодого человека с рыжими усами и в плоской шляпе с выгнутыми полями. Джорджия услышала, как он пробормотал одному из сообщников:

– Теперь мы ее запросто сцапаем.

От этих слов Джорджия вздрогнула. Находясь в магазине, она не думала ни о чем, кроме как о способе выбраться на улицу. Теперь она казалась себе кроликом в норе, за которым следили безжалостные охотники. Тащась вдоль канавы, Джорджия не поднимала головы, но косилась по сторонам, запоминая внешность агентов «А.Ф.». Она сможет узнать их впоследствии. В толпе около витрин с зеркальными стеклами они выделялись целеустремленностью и внимательностью.

Пять Санта-Клаусов медленно двигались вперед, не замечая ни детей, глазевших на них с открытыми ртами, ни охоты на человека, разворачивавшейся прямо у них под носом. Джорджия шла за ними и радовалась, что надела шубу Санта-Клауса поверх своей, потому что кожаные ремни рекламного щита-сандвича уже впивались в плечи. Вскоре они покинули опасную зону, и на душе у Джорджии полегчало. Она начала прикидывать свой следующий шаг. Период выжидания закончился, начался период мобильных военных действий. Ее безопасность зависела от быстроты передвижения. Джорджию уже раздражала неуклюжая, черепашья походка участников рекламной акции. Даже автомобиль, припаркованный у обочины, который процессии пришлось огибать, показался помехой, задержкой. Джорджия миновала его, задев переднее крыло, и вернулась в строй, растянувшийся вдоль сточной канавы. При этом высокий каблук левой туфли попал в канализационную решетку, и она споткнулась. Джорджия выпрямилась, возобновила движение, не подозревая, что некий мужчина обратил внимание на это маленькое происшествие и покинул пассажирское сиденье автомобиля.

Это была одна из машин «А.Ф.», стоявшая в стороне от универмага, готовая начать преследование, если Джорджия прорвется сквозь кордон и попытается уехать на такси. Водитель включил двигатель и держал его на холостом ходу, пока его компаньон догонял «хвост» процессии мужчин с рекламными плакатами.

Джорджия ничего не подозревала, пока через минуту с ней не поравнялся мужчина, быстро идущий по краю тротуара и перекладывающий сигареты из картонной пачки «Плейерс» в серебряный портсигар. Опередив ее на пару ярдов, он повертел портсигар в руках, и несколько сигарет упало в канаву. Мужчина нагнулся за ними. Через несколько секунд все было кончено. Джорджия уловила напряженность в его фигуре, когда он увидел ее туфли на высоких каблуках, единственную деталь туалета, которую не смог скрыть наряд Санта-Клауса.

«Черт! Моя ахиллесова пята. Почему ей надо было подвести меня именно сейчас? Теперь я снова вернулась на исходную позицию. Хуже, потому что в магазине они вряд ли посмели бы на меня напасть, но на улице…»

Джорджия слышала неторопливо едущую за спиной машину, представляла ошеломляющий удар, руки, поднимающие ее в автомобиль, который мчится прочь – но не в больницу. Почему они не применили к ней метод, использованный против сэра Джона, Джорджия так и не узнала. Наверно, хотели обыскать. При любом дорожном происшествии полицейские имели обыкновение словно вырастать из-под земли.

В любом случае, пока ничего не случилось. Автомобиль развернулся и двинулся к торговому центру; мужчина, ронявший сигареты, шагал на небольшом расстоянии за рождественскими дедами. Они добрались до паба «Зеленый человек». Оглянувшись, руководитель процессии нырнул в паб, остальные последовали за ним. Джорджия понимала, что ее единственная надежда – держаться к ним поближе: автомобиль привезет подкрепление, и паб окружат.

Рождественские деды быстренько опрокинули по одной, вытерли свои белоснежные усы и направились к двери. За стеклянной перегородкой, отделявшей бар от курительной комнаты, яростно жестикулировал старик, у которого Джорджия позаимствовала одежду, но все напрасно. Беззвучные ругательства искажали морщинистое лицо за стеклом. Джорджия притворилась, будто не видит старика, и проследовала за процессией на улицу.

Обратное шествие до универмага стало для нее сильным испытанием. Казалось, что до возвращения в магазин их руководитель желает продемонстрировать рекламные щиты на каждой улице Манчестера. Джорджии удалось пристроиться в середину процессии, когда они покинули бар, поэтому сейчас ей меньше грозила опасность быть отрезанной от остальных, но теперь каждый прохожий походил на врага, и в любой момент могло произойти нападение.

Вот бы благополучно вернуться в магазин! В голове у Джорджии складывался план – отчаянное последнее средство, но теперь – уже единственная надежда. Наконец они приблизились к переулку рядом с «Хэллем и Эпплбис». Здесь, в этом узком переулке она будет наиболее уязвима. Защитить ее могут только пять стариков, а им и невдомек. Джорджии представлялся переулок, блокированный с обеих сторон, блеск оружия, давка, старческий ступор Санта-Клаусов. Нет, в этот переулок она не пойдет.

Когда они проходили мимо отдела игрушек, Джорджия внезапно расцепила рекламные щиты, с силой ударила ими по голеням мужчину, который пытался ее перехватить, бросила их и влетела в дверь, прежде чем швейцар или люди «А.Ф.» успели прикоснуться к ней хотя бы пальцем. Администратор схватил ее за руку и сердито ругнулся, ради клиентов сохраняя на лице подобострастную улыбку.

– Эй, ты! Какого черта ты здесь делаешь? Убирайся… Нет, мадам, кожаные изделия на втором этаже… Я прослежу, чтобы тебя уволили за это, старый дурак.

– Убери свои руки, чертова кукла, – мрачно произнесла Джорджия, – а не то я дам тебе такого пинка, что у тебя позвоночник через макушку вылетит… если только у тебя есть позвоночник, ты, выродок незаконнорожденной медузы.

Администратор что-то забормотал, вытаращив глаза на этого странного Санта-Клауса, который неторопливо прохаживался по отделу игрушек, периодически останавливаясь, чтобы потрепать по голове какого-нибудь ребенка.

– Вы слышали, что он мне сказал? – воскликнул администратор, когда обрел способность говорить. – Вот благодарность за то, что мы берем с улицы безработных и предоставляем им работу. Клянусь, он узнает, что так обращаться с «Хэллем и Эпплбис» нельзя. Я доложу о нем управляющему.

– О ком доложите? – усмехнулась одна из продавщиц. – Тут полдюжины этих Санта-Клаусов. Вам понадобится волшебная палочка.

– Не твое дело!

Тем временем Джорджия шла по коридору к вестибюлю. Она сняла свой наряд, свернула его и швырнула за угол в толпу рождественских дедов. Затем, вернувшись обратно через дамскую комнату, снова начала бродить по заполненным людьми отделам. Штатный детектив, которого вскоре вызвали, чтобы последить за ней, решил, что она самая наглая и неумелая магазинная воровка, какую он когда-либо видел. Клептоманка, вероятно, сказал он себе, наблюдая, как Джорджия запихивает в сумку две пары шелковых чулок, флакон дорогих духов и журнал для записи покупок.

Детектив взял Джорджию под локоть.

– Управляющий хотел бы переговорить с вами, мадам, – произнес он.

– Управляющий? Я не понимаю. Зачем?

– Он хотел бы услышать ваше объяснение по поводу наличия в вашей сумочке кое-каких предметов.

Казалось, детектив скорее сожалеет, чем злится. Он постоянно имел дело с этими чудаковатыми дамочками, которые никак не могут держать свои руки подальше от товаров «Хэллем и Эпплбис». Пугаешь их и выпроваживаешь – судебное преследование пользы универмагу не принесет. Вполне привык он и ледяному, однако обманчивому высокомерию, с которым эта женщина ответила:

– Боюсь, я вас не понимаю. Пожалуйста, отпустите мой локоть. Это возмутительно. Вы намекаете, что я…

– Лучше не стирать грязное белье прилюдно, мадам, – посоветовал детектив, кивком указывая на любопытных покупательниц, которые уже начали поглядывать на нее. – Сюда, пожалуйста.

Джорджия последовала за ним. Они всегда это делают. Эти респектабельные дамы ничего так не боятся, как скандала. Удивительно, но многие потом даже давали ему чаевые за то, что разобрался с их маленькой оплошностью настолько тактично.

Перед дверью в кабинет управляющего Джорджия, продолжая играть свою роль, достала косметичку и зеркальце и слегка припудрилась. Пока все шло хорошо. Управляющий передаст ее полиции. Если только эти сотрудники полиции не окажутся, к несчастью, на содержании у «А.Ф.», она может рассчитывать на безопасную ночь в камере и получит время обдумать свой следующий шаг. Приходилось рисковать, поскольку выход за пределы магазина без сопровождения означал теперь гибель.

Управляющий, сидевший за письменным столом, удивил Джорджию. Она ожидала увидеть человека средних лет, одутловатого, в жестком воротничке. Однако мистер Дикон был молодым, в модном твидовом костюме, а очки в роговой оправе и густые усы делали его похожим скорее на преуспевающего писателя.

– Прошу, садитесь, – произнес он. – Миссис…

– Миссис Смит. Миссис Перси Смит. По какому праву…

– Не соблаговолите ли вы открыть свою сумочку? – спросил молодой человек. В его тоне смешались застенчивость, властность и чуточку скучающей насмешливости.

Не успела Джорджия ответить, как детектив аккуратно взял лежавшую у нее на коленях сумочку и выложил на стол украденные предметы. Затем вернул сумочку хозяйке. Бумаги с планом А зашуршали внутри.

– Понимаете, это весьма непорядочно с вашей стороны, миссис Смит.

Джорджия закрыла лицо ладонями и расплакалась… убедительно, как она надеялась. Услышала, как управляющий не без сочувствия, однако холодно произнес:

– Вы не должны огорчаться. Это лишь маленькая ошибка. Забудьте об этом. «Хэллем и Эпплбис» никогда не подает в суд на впервые оступившихся.

Джорджия выпрямилась на стуле, в ужасе глядя на управляющего. Ее план рухнул. Он не станет звонить в полицию, ей по-прежнему придется выбираться из этого магазина без посторонней помощи. Джорджия мямлила слова благодарности, размышляя, как поступить дальше. Мистер Дикон жестом отослал детектива из комнаты, улыбнулся Джорджии и спросил:

– А теперь, миссис Стрейнджуэйс, что я могу для вас сделать?

За последние сорок восемь часов Джорджия пережила немало потрясений, но ни одно из них не привело ее в такое замешательство. Она молча уставилась на молодого человека.

– Я слушал вашу лекцию в клубе путешественников пару лет назад, – объяснил он. – Я и сам немного путешествовал. Участвовал в одной из экспедиций Оксфордского университета, в Антарктиду.

– Но…

– Я знаю о вас достаточно, миссис Стрейнджуэйс, чтобы понимать: если бы вы захотели стащить отсюда какие-то вещи, вы без труда вынесли бы их из магазина. Вот я и спросил себя: зачем это ловкая миссис Стрейнджуэйс позволила схватить себя с поличным? И не получил ответа.

Джорджия молча рассматривала мистера Дикона. Сейчас все зависело от ее способности быстро определять характер человека. Если он приличный мужчина, каким выглядит, то может стать ее спасением; с другой стороны, если Дикон – член «А.Ф.», для нее все закончится прямо сейчас. То, что он, невзирая на факт задержания Джорджии за кражу, собирался отпустить ее, свидетельствовал против него. Но в глазах мистера Дикона мелькали доброжелательность и юмор, которые и убедили Джорджию довериться ему. Она указала на окно кабинета:

– Оно выходит на улицу перед зданием? Просто подойдите и посмотрите вниз. Видите группы мужчин у входов?

– Да.

– Они стоят там, чтобы схватить меня. Я работаю на Секретную службу. Контршпионаж. Мне нужно выбраться отсюда сегодня днем. Дело необычайной важности, мистер Дикон. Настолько важное, что я не смею сказать вам больше. Вероятно, я совершаю ошибку, сообщая вам так много, а в этой игре можно сделать только одну ошибку. Вы понимаете?

– Что насчет полиции?

– Ее нельзя привлекать.

– Ясно.

Мистер Дикон начертил несколько геометрических схем на листке промокательной бумаги. Он обладал поразительным свойством, которое Оксфорд прививает своим воспитанникам, – не выказывать удивления. Сердце Джорджии смягчилось по отношению к этому человеку. Он тоже был путешественником. Известие о самом причудливом феномене он встретит, лишь чуть подняв брови и тщательно скрывая ликование. Дикон не потребовал никаких объяснений, сосредоточившись на неотложном деле.

– Куда… приблизительно куда вы хотите попасть? В Лондон? – спросил он наконец.

– Скажем, подальше на запад?

Джорджия улыбнулась. Мистер Дикона нажал кнопку и заговорил по внутренней связи:

– Мебельный отдел? Какие фургоны мы отправляем сегодня днем?.. Да. Нет, ему придется выехать раньше. Подготовьте к трем часам. Кто старший? Пришлите его и водителя ко мне через пять минут. – Он посмотрел на Джорджию. – Что я могу им рассказать?

– Они абсолютно надежны?

– Да. Они верные члены профсоюза. – Он проницательно посмотрел на нее. – Полагаю, что с людьми именно такого типа вы будете чувствовать себя в наибольшей безопасности в… нынешних обстоятельствах.

– Мистер Дикон, вы, возможно, догадываетесь о большем, чем было бы для вас безопасно.

– О чем сегодня догадывается Манчестер, мадам, о том завтра догадается Англия. Ей-богу, хотел бы я поехать с вами! – по-мальчишечьи воскликнул он. Затем, снова превратившись в квалифицированного управляющего, добавил: – Хорошо бы нам провести и отвлекающий маневр. Дайте подумать… У этих людей приказ стрелять при виде вас?

– Нет. Они хотят похитить меня.

Мистер Дикон нажал другую кнопку:

– Передайте мисс Джонс, что я хочу переговорить с ней через четверть часа.

Словно во сне, Джорджия наблюдала, как он прорабатывает детали ее побега. Она должна будет сесть в мебельный фургон, выезжающий по расписанию в Плимут в середине дня. Как по волшебству, появились брюки, куртка, ботинки, белый комбинезон, матерчатая кепка, и Джорджия удалилась в специальную комнату, чтобы переодеться. Мистер Дикон открыл окно, провел ладонями по внешнему подоконнику и измазал манчестерской сажей лицо, шею и руки Джорджии.

– Мы обеспечим все ваши потребности, – сказал он, наклеивая ей черные усы-щеточку с помощью театрального клея.

Водителю и бригадиру, с которых взяли клятву держать все втайне, уже сообщили, что им предстояло сделать.

Мисс Джонс, сотрудница-клерк бухгалтерии, женщина роста и сложения Джорджии, должна была обеспечить отвлекающий маневр. За тридцать секунд до выезда фургона со двора она торопливо покинет магазин, одетая в шубу, похожую на шубу Джорджии, и в шляпку с вуалеткой. Соглядатаи «А.Ф.» перехватят ее и вскоре обнаружат свою ошибку, но их внимание будет отвлечено от отъезжающего фургона. Можно было рассчитывать, что мисс Джонс, ведущая актриса любительского театра, извлечет максимум из данной ситуации.

– А теперь, – произнес мистер Дикон, – я закажу сюда обед. Побудьте в другой комнате, пока его не принесут. Вам нужно как следует подкрепиться, если вы собираетесь помогать при погрузке мебели. Давайте посмотрим. – И он углубился в составление меню.

– Мистер Дикон, когда-нибудь я обязательно возьму вас с собой в экспедицию. Как же с вами будет спокойно.

– Договорились…

В четыре часа Джорджия сидела между водителем и старшим экспедитором в просторной кабине фургона. Они отъехали от Манчестера на двадцать миль и катили на юг в сгущающейся темноте. План А лежал в бумажнике в кармане пальто, а в кармане фланелевого комбинезона покоился револьвер, которым снабдил ее неутомимый мистер Дикон. При всех неприятных эмоциях, вызванных сложившейся ситуацией, Джорджия самым банальным образом скучала. Прежде всего, передвижение мебельного фургона не обеспечивало никаких живых развлечений, и кроме того, Джорджия не была поклонницей футбола, а два ее спутника рассуждали о достоинствах «Манчестер Сити» и «Манчестер Юнайтед». Статистические данные, детали спортивной формы, неясные намеки на махинации со стороны тренеров, менее сдержанные комментарии по поводу физической слабости судей ее не интересовали. Водитель и старший экспедитор вспоминали буквально каждое движение последних трех матчей, в которых одержала победу соответствующая команда. Неожиданно ночь разорвал вой сирены, и полицейский мотоцикл пронесся мимо фургона, затормозив ярдах в тридцати впереди. Полицейский поднял руку, приказывая остановиться.

Джорджия уже откинулась на сиденье, притворяясь спящей. Она услышала, как водитель опустил боковое стекло, и заговорил полицейский. Они останавливают все легковые машины и грузовики, объяснил констебль, ищут женщину, которую в последний раз видели в Манчестере. Она разыскивается по обвинению в краже автомобиля. Джорджия нащупала револьвер в кармане, надеясь, что воспользоваться им не придется.

– Девушек с нами в этом рейсе нет… не повезло, – произнес водитель.

– У меня приказ обыскать фургон.

– Обыскивай, командир, мешать не стану. Но тебе придется расписаться в путевом листе, что меня задерживали. Я еду по расписанию.

– Не дерзи, парень. Открывай давай.

– Распишись в путевом листе, командир, или я не открою фургон. У нас нет времени целую ночь болтать с разными въедливыми копами на тарахтелках.

После бурного, но недолгого препирательства полицейский кивнул. Затем поставил позади фургона мотоцикл так, чтобы его фара освещала внутренность грузовика, к тщательному осмотру которого он приступил. Джорджия слышала, как он спотыкается среди мебели и как старший экспедитор предлагает полицейскому выгрузить этот шкаф и взять домой для изучения на досуге.

– Что скажете, если мы запрем этого негодяя в фургоне и заберем с собой? – прошептал ей водитель.

– Лучше не надо, Джо. Я не хочу навлекать на вас неприятности.

Позднее Джорджия пожалеет, что не приняла предложения водителя. Наконец полицейский объявил, что он удовлетворен. Сунув голову в кабину, он сообщил водителю, что тот может ехать.

– А что ваш товарищ? Ничего не видел? Крепко он спит.

– И вы бы так спали, если бы наработались.

– Разбудите его!

– Слушай, командир, имей совесть.

– Разбуди его, кому говорю.

– У нас что, не свободная страна? Нельзя даже прикорнуть без разрешения полиции?

Джорджия легонько нажала на его ногу. Он понял намек.

– Ну, ладно, – сказал он, тряся ее за плечо. – Давай, юный Альберт, просыпайся.

Джорджия отвечала на вопросы полицейского хрипло, часто чихая и вытирая нос рукавом. Страж порядка вроде бы остался доволен и вскоре с ревом умчался на своем мотоцикле.

– А вы правда украли тачку, мисс? – спросил старший экспедитор, когда они снова тронулись в путь.

– Да. «Роллс-Ройс».

– Ну надо же. По мне, так нужно было дать этому фараону по башке.

– Боюсь, мы еще услышим о нем этой ночью.

Так и случилось. Их маршрут пролегал через Сток и Стаффорд на Бирмингем. Мистер Дикон выбрал этот путь, несмотря на проходившую западнее, мимо Шрусбери, дорогу, потому что здесь движение было оживленнее. Пока они ехали через эти города, темное небо периодически озарялось яркими вспышками, а Джорджия размышляла над последним происшествием. Полицейский, очевидно, был агентом «А.Ф.». Обыск фургона наводил на мысль, что, вероятно, мистер Дикон переоценил свои силы. Когда мисс Джонс совершила отвлекающий маневр и «А.Ф.» обнаружил, что она не та женщина, кого ищут агенты, их подозрения могли пасть на мебельный фургон, который тогда же выехал из двора универмага.

Они предположили, что Джорджия как-то умудрилась спрятаться среди мебели. Но полицейский на мотоцикле, не найдя никого в грузовом отсеке, естественно, заинтересовался третьим обитателем водительской кабины. Джорджия надеялась, что ее хриплый голос убедил его. А может, он не стал действовать силой в присутствии двух здоровяков, готовых за нее заступиться. Однако обыск задержал фургон на достаточно долгий срок, чтобы организовать более тщательный досмотр где-нибудь впереди на дороге.

– Да, – сказала Джорджия, – думаю, они попытаются задержать нас впереди.

– Пусть попробуют, – усмехнулся водитель. – Мы сметем их с пути. Остановить этот фургон они сумеют, если только выкопают перед ним яму.

Вскоре Джорджия предложила свернуть с основной дороги: даже «А.Ф.» вряд ли станет рыть ямы на шоссе, но вполне может набросать гвоздей. Водитель кивнул.

– Бесполезно, мисс. Нас уже преследуют. Видите те огни? Я только что оглянулся на повороте. Это маленький фургон. Он легко мог обогнать нас, если бы захотел. Пока они не будут действовать. Просто едут за нами, желая убедиться, что вы не выскочите из фургона.

Через час они должны были достичь окраин Бирмингема. Джорджия подумала, что, если она выпрыгнет из машины где-нибудь в городе, преследователи погонятся за ней, а она оторвется от них и вернется в мебельный фургон в заранее обусловленном месте, сбив таким образом «А.Ф.» с толку. Но Джорджия отбросила этот план. Риск быть отрезанной от ее нынешних товарищей был слишком велик. Вместо этого, когда они въехали в город, она велела Джо двигаться через центр, а не по объездному пути. Он пробрался по лабиринту улиц с односторонним движением с мастерством шкипера-ветерана, ведущего свой корабль среди островов архипелага. Автомобиля-преследователя больше не было. Они отделались от него.

Однако их радость оказалась преждевременной. На дороге, на другом краю города они вскоре заметили, что фары снова держат их под прицелом. Фургончик проехал напрямик по объездному пути, а может, другая машина ждала здесь, чтобы перехватить их. Ничего не оставалось, как только двигаться дальше, и они катили по широкой, извилистой дороге через Уорикшир, подкрепляясь кофе и сандвичами, которыми снабдил их предусмотрительный мистер Дикон.

Джорджия удивлялась, что «А.Ф.» довольствуется ролью выжидающего, гадала, какова может быть цель подобной тактики, когда мебельный фургон, совершив поворот, попал на более узкий участок дороги, и в этот момент они увидели перегородивший им дорогу автомобиль.

Джо ехал быстро, а теперь и вовсе втопил в пол педаль газа. Посвистывая, он нанес сильный удар по капоту стоявшей поперек машины, и грузовик накренился.

– Пригнитесь! – крикнула Джорджия. – Они будут стрелять!

Их огромный фургон ударил легковушку, отбросил ее в сторону, как пачку из-под сигарет. В свете фар возникли люди, заметались, отскочили в сторону под треск выстрелов.

– Все на месте? – смеясь, спросил Джо. – Вот это уже работка повеселее, а?

– Точно, – невозмутимо отозвался старший экспедитор. – Так вот, как я и говорил, когда «Сити» взял Спорстона защитником…

– Одну минутку, прежде чем вы вернетесь к главной теме этого вечера, – перебила Джорджия. – По-моему, самое время свернуть с шоссе. Мы не можем всю ночь таранить препятствия, не повредив фургона. Вы сумеете проехать по второстепенным дорогам, Джо?

– Могу ли я донести бутылку пива до рта, мисс! Но как быть с фургоном позади нас? Он все еще тащится за нами.

– С фургоном я разберусь. И заставлю их пожалеть, что они не сидят дома у камина. Когда вы пойдете на следующий поворот, резко затормозите, но не останавливайтесь, сбавьте скорость, затем снова набирайте.

Джорджия, которая теперь чувствовала себя в своей стихии, открыла дверцу кабины, заползла на капот, а оттуда – на крышу. Пока они огибали поворот, она переползла на кузов фургона. Почувствовала, как грузовик замедляет ход. Фургон-преследователь находился менее чем в тридцати ярдах. Джорджия достала револьвер и прицелилась в фары. Потребовалось пять выстрелов, чтобы разбить их. «Не так и плохо, – подумала она, – учитывая, что я давно не практиковалась». Последний выстрел она намеренно направила в лобовое стекло виляющего автомобиля, который свернул с дороги и опрокинулся в кювет.

Джорджия забралась обратно в кабину. Ее товарищи подмигнули ей.

– Стрельба, что ли, была?

– Да, я разбила им фары. Они свалились в кювет.

– То-то мне показалось, я что-то слышал, – прокомментировал старший экспедитор. – Так вот, говорю тебе, Джо, Спорстон сбивает его в зоне пенальти и…

– Если не возражаете, – произнесла Джорджия, – теперь мы двинемся напрямик по пересеченной местности. Разбудите меня, когда выиграете финал кубка.

В ту декабрьскую ночь многие жители деревушек, расположенных вдали от крупных дорог, слышали рокот мебельного фургона. Для Джорджии, дремавшей в кабине, эта поездка напоминала сон. Деревья, колокольни, бензозаправки, дорожные указатели, совы, кролики возникали в свете фар и непрерывной чередой будто текли сквозь ее сознание. «Каждый час сорок лошадиных сил все больше приближают меня к Найджелу. Вы хотели приключения, Джорджия? Чилтон… Эта обаятельная улыбка, ледяное сердце. “Улыбчивый с ножом”. Откуда это? Чосер. Добрый старый Чосер, он знал. Чосер, ты должен был бы жить в этот час. Чилтон Кэнтелоу. Тогда увидел я, как втайне зреет тот темный замысел. Темный. Темный. Темнее…»

– Проснитесь, мисс!

– Где я… где мы?

– В Ившеме. Скоро будем в Глостере. Только что нас остановил какой-то парень на мотоцикле. Сказал, что заблудился. Нам он не понравился.

Мебельный фургон двигался вперед. Скоро они будут в Глостере. А оттуда всего пятьдесят миль до Оксфорда. Однако Джорджия тревожилась: странно, что «А.Ф.» так легко упустил ее, она была почти разочарована. Сомнений нет, в такое непростое время они не захотят привлекать к себе больше внимания, чем необходимо, но…

– Посмотрите туда! – внезапно воскликнула Джорджия.

В конце затяжного подъема, который грузовик начал одолевать, на фоне неба, где мерцающая дорога поднималась на гребень холма, что-то чернело. На сей раз «А.Ф.» действовал безошибочно. Дорогу перекрыли в таком месте, где грузовик будет ползти медленно и не пробьется сквозь препятствие.

– Езжайте прямо, – торопливо произнесла Джорджия. – Скажите им, что высадили меня в Ившеме. Удачи.

Старший экспедитор распахнул дверцу кабины, и Джорджия выпрыгнула и приземлилась, расслабив мышцы, в кювет, где благополучно перекатилась на бок под завесой света фар мебельного фургона.

Джорджия быстро соображала именно в таких чрезвычайных ситуациях. Понимала, что должна немедленно покинуть это место, найти убежище и сменить обличье. Но следует дождаться, пока люди «А.Ф.» отвлекутся на мебельный фургон. Она слышала, как он взбирается на холм на малой скорости, затем раздался грохот, когда фургон наткнулся на препятствие, крики, шум борьбы. Водитель и старший экспедитор дали ей возможность скрыться. Джорджия украдкой перебралась через дорогу, нашла калитку и побежала по полю под защитой живой изгороди.

Ей повезло, что она держалась этого прикрытия. Джорджия уловила другой звук – работал двигатель. Сначала она подумала, что ее товарищи каким-то чудом отбили нападение и снова завели фургон. Затем вся ночь внезапно расцвела мертвенно-бледным светом, в котором на милю вокруг проступила каждая деталь пейзажа. То, что услышала Джорджия, было гулом самолета, и он пустил эту сигнальную ракету, чтобы осветить местность для людей «А.Ф.».

Джорджия застыла у изгороди – слабой защиты без летней листвы. Она не сомневалась, что ее ищут, осматривая землю из самолета. Джорджия чувствовала себя громоздкой, как стог сена. Однако, прежде чем свет погас, она успокоилась. Перед ней находился фруктовый сад, а в миле за ним возвышалась освещенная самолетом колокольня. Она должна добраться до колокольни прежде, чем кольцо преследователей сомкнется.

Это было похоже на какую-то бесконечную, безумную игру. В саду Джорджия перебегала от дерева к дереву, останавливаясь у каждого, стремительно бросаясь к следующему, надеясь не быть застигнутой на открытом месте одной из сигнальных ракет, которые периодически пускали с самолета. Она не знала, гонятся ли за ней сидевшие в засаде, потому что рокот самолета заглушал все другие звуки преследования. Приблизившись к деревне, Джорджия сообразила, как повезло ей с этими ракетами. Они не только показали ей колокольню, но и разбудили собак в округе, ставших громко лаять. Ее преследователи не могли полагаться на лай, чтобы определить, в какую сторону она направилась.

Наконец Джорджия добралась до церкви и взлетела на крыльцо, чтобы перевести дух. Еще одна сигнальная ракета осветила окрестности. Напротив, на скотном дворе, взбудораженный этой чередой фальшивых рассветов недовольно кукарекал петух. Джорджия усмехнулась: бедный петух, он так никогда и не оправится от этого нервного потрясения. В свете ракеты она увидела кладбище, железные ворота, сразу за ними – увитый плющом дом. Без сомнения, дом викария. Когда ты в беде, обратись к викарию. Она вошла в ворота и несколько минут постояла в тени стены, лихорадочно сочиняя убедительную историю.

Сигнальных ракет больше не пускали. Шум самолета стих в небе, и из окна донесся голос:

– Зимняя гроза, дорогая. Любопытный феномен. Напомни мне завтра, чтобы я написал в «Таймс». Небывалая яркость. Теперь, думаю, мы можем вернуться в постель.

– Но я уверена, что это были не молнии, дорогой, – возразил женский голос. – Это был самолет. Он пытался приземлиться, неужели не понимаешь?

– Чепуха, Агги. Поблизости нет аэродрома, ты прекрасно знаешь. В это время года феномен молний, не сопровождаемых грозой, необычен, согласен. Однако не беспрецедентен. Нет, уверяю тебя, не беспрецедентен. Прекрасно помню…

– Но это были не молнии, – произнесла Джорджия, отделяясь от стены и выходя из тени. – У меня заглох мотор, и мне пришлось пускать сигнальные ракеты. Мне удалось благополучно сесть на луг в той стороне.

– Господи помилуй! – воскликнул викарий. – Авиаторша!

В темноте белый комбинезон Джорджии вполне мог сойти за летный. Усы она содрала на церковном крыльце, а кепку спрятала под куртку. Супруга викария, любезная женщина, настояла на том, чтобы помочь Джорджии войти в дом, и приготовила для нее чашку питательного напитка, пока ее муж суетился на заднем плане, поглядывая на Джорджию отчасти с недоверием, отчасти с почтением, словно она была ангелом, сошедшим с небес к его порогу.

«На данный момент я в безопасности, – думала она, – но, если только Джо и старший экспедитор не убедят людей “А.Ф.”, что я высадилась в Ившеме, организация прочешет этот район. История о самолете помогла мне найти приют у викария, но мне придет конец, как только она достигнет ушей “А.Ф.”».

Джорджия решила, что должна рассказать миссис Фортескью часть правды. Необходимо было сломать определенный барьер, поскольку чета Фортескью приехала сюда из городского прихода, и супруга викария была знакома со всеми уловками профессиональных попрошаек, более того, она стала знатоком по разоблачению людей, пытавшихся воспользоваться наивностью и щедростью ее мужа. Поначалу миссис Фортескью просто слушала историю Джорджии. Но скоро ее усталые, добрые глаза загорелись огнем, в ней жила романтика, которую не задушили годы тяжелого монотонного труда и дел благотворительности. Романтика, приключение буквально приземлились на порог ее дома в облике маленькой, кареглазой привлекательной женщины в странной мужской одежде, и миссис Фортескью преобразилась. Она согласилась спрятать Джорджию в их доме, пока они не придумают наилучший способ отправить ее дальше. А пока она убедит мужа никому не сообщать об их полуночной гостье.

– Я только надеюсь, что его никто не спросит, – мягко улыбнулась она. – Герберт совершенно не умеет лгать. Помню, однажды у нас находился епископ, и наш песик изгрыз его подтяжки… Но я не должна тратить время на болтовню. К счастью, служанка у нас приходящая, поэтому никто, кроме нас, не мог вас услышать.

На следующий день Джорджия проснулась поздно, на чердаке, где соорудила ей постель миссис Фортескью. Она проспала появление двух мужчин во время завтрака и поражение, нанесенное им женой викария. Они представились полицейскими в штатском, разыскивающими молодую женщину, которую обвиняют в краже автомобиля и в последний раз видели в этой местности.

– Нет, – сказала миссис Фортескью, не пустив их дальше порога, – уверяю вас, минувшей ночью никто не приходил.

– Эта женщина могла проникнуть к вам, пока вы спали. Полагаю, вы не станете возражать, если мы обыщем дом?

– Разумеется, стану. Если только у вас есть ордер на обыск.

– Ну по правде говоря, мадам…

– Нет? Боюсь, в таком случае…

Мужчины начали угрожать. Миссис Фортескью их не испугалась, лишь только опасалась, как бы на их голоса не вышел из столовой муж, всецело поглощенный сейчас вареным яйцом и церковной газетой.

– Простите, – сказала она, – в дом священника приходит столько попрошаек и нежелательных личностей, что я не могу впустить вас, пока вы не подтвердите подлинность своих намерений. Доброго дня.

Миссис Фортескью пересказала это происшествие Джорджии, когда принесла ей завтрак. Похоже, деревня Низер-Чейп находилась в осаде. Джорджии сложно будет не только выбраться отсюда – она подвергнется опасности, даже попытавшись передать сообщение в Лондон или Оксфорд. Миссис Фортескью боялась оставлять Джорджию одну в доме и в то же время должна была внимательно следить за мужем, чтобы с его уст не слетело ненужное слово в присутствии посторонних.

Взглянув на газету, которую принесла миссис Фортескью, Джорджия заметила бюллетень о состоянии здоровья сэра Джона Стрейнджуэйса: он все еще находился в критическом состоянии, но теперь высказывались надежды на его выздоровление. Что ж, слава Богу, вздохнула Джорджия и задумалась о судьбе двух своих компаньонов по прошлой ночи. Наконец миссис Фортескью прервала ее размышления явно неуместным вопросом:

– Вы что-нибудь знаете об эвритмии, дорогая?

– Об эвритмии? Я занималась ею в школе. По-моему, та ее разновидность теперь уже не в моде. А что?

– Может, «Сияющие девушки» станут решением нашей проблемы, – произнесла миссис Фортескью, глядя на список покупок.

– «Сияющие девушки»? – Джорджия уже ничему не удивлялась.

– Герберт полагает, что все это сильно отдает язычеством. Но я считаю, если нравственность нашей деревни не устоит перед несколькими крепкими молодыми леди в пурпурных трусиках, плохо дело. Кроме того, выступают они бесплатно. А это такая жалость, что мы не можем с большей нагрузкой использовать сцену, которую леди Чейп подарила деревенскому клубу. Хотя вот ужас будет, если они ее сломают… Они ведь прыгают, не так ли?

«Ну уж не сравнится с тем, как ты прыгаешь от темы к теме», – подумала Джорджия. Однако позволила миссис Фортескью продолжить. Жена викария просто на глазах воодушевлялась под влиянием Джорджии и необыкновенной ситуации, в которую окунулась. Поток ее речи заставил забыть, что они в кольце опасности и что любая лазейка, вероятно, перекрыта готовыми на все людьми.

Возможно, миссис Фортескью и испытывала чье-то терпение своей дружелюбной болтовней, но в итоге высказалась вполне определенно. Джорджия поняла, что второй раз за два дня о ее безопасности заботился прирожденный организатор. По плану миссис Фортескью, Джорджия должна была поменяться местами с одной из артисток из группы «Сияющих девушек», когда завтра вечером они посетят Низер-Чейп с эвритмическим представлением… или, как предпочитала называть его глава «Сестричества сияния», «Психофизическим озарением». Сестричество пользовалось успехом в населенных пунктах, изобиловавших женщинами, которые могли похвастаться скорее свободным временем, чем сексуальной привлекательностью. Центр находился в Челтнеме, откуда отправлялись группы в сельскую местность для пропаганды своей специфической смеси теософии и гимнастики. В Низер-Чейп они приедут в маленьком частном автобусе и отбудут сразу после окончания представления.

Миссис Фортескью проинформировала Джорджию, что сестричество придает огромное значение мистическому числу – семерке: они всегда выступают группами по семь человек под руководством неутомимой мисс Лобелии Эгг-Торсби. Что может быть проще, чем внезапное недомогание одной из «Сияющих девушек», зашедшей в дом священника, и добровольное согласие Джорджии восполнить мистическое число? Мисс Эгг-Торсби, предположила жена викария, закроет глаза на ауру Джорджии, которая, без сомнения, будет не вполне удовлетворительной, если таким образом удастся сохранить в целости семерку.

Идея ускользнуть от «А.Ф.», переодевшись солнечным лучом, потрясла воображение Джорджии. Сначала она боялась, что миссис Фортескью собирается отравить одну из «Сияющих девушек», чтобы получить вакансию для нее, но миссис Фортескью заверила, что лично знакома с одной из гастролерш, женщиной, схожей с Джорджией телосложением и внешностью, и с легкостью устроит замену. Основной трудностью будет держать эту девушку подальше от посторонних глаз, пока Джорджия не уедет из Низер-Чейпа.

В течение следующих тридцати часов Джорджии пришлось упражняться в терпении. Она не смела ни покинуть чердак, ни даже много двигаться в дневное время, чтобы ее присутствие не обнаружила служанка четы Фортескью. Викарий навестил ее лишь в четверг днем и принес книгу проповедей, переплетенную подшивку журнала «Панч» и брошюру своего авторства о древностях Тьюксберийского аббатства. Периодически забегала миссис Фортескью с едой и новостями: по селу сейчас ходит множество слухов, касающихся летавшего прошлой ночью самолета, столкновения между легковой машиной и мебельным фургоном на Рутли-Хилл и присутствия большого числа любопытных чужаков в районе.

Наконец наступил вечер пятницы, и приехали «Сияющие девушки». Джорджия прежде не встречала женщины более плоской, чем их руководительница Лобелия Эгг-Торсби. Сама она определяла себя как «гибкую». Джорджия, наблюдавшая за этой бесформенной фигурой, принимавшей унылые позы, назвала ее «Изгибом без округлостей». Единственными выступающими деталями был ее тонкий торчащий нос и выпуклые глаза, которые забе́гали, когда через четверть часа после приезда мисс Блэнд объявила, что заболела и не может принять участие в демонстрации этим вечером.

В глазах мисс Эгг-Торсби отразилось страдание и возвышенное смирение, нос дернулся от менее благородных эмоций.

– Вздор, Мейбл, – сказала она. – Мы не понимаем слова «болезнь». Его нет в нашем словаре. Ваша душа немного фальшивит, дорогая, только и всего. Вздохните поглубже и погрузитесь в безграничность.

Мейбл Блэнд последовала указаниям своей руководительницы, но безрезультатно.

– Простите, – произнесла она. – Похоже, это не… в смысле, я, наверно, съела что-то не то…

Мисс Эгг-Торсби поморщилась. Миссис Фортескью, наблюдавшая за этой сценой с невозмутимым видом, заметила:

– По-моему, она выглядит несколько… фальшивой. Думаю, вам придется выступать без нее.

– Мы не выступаем, миссис Фортескью, – возразила Лобелия. – Мы интерпретируем. Мы – сосуды. Получаем и отдаем. Но об этом не может быть и речи, – продолжила она. – Нас должно быть семеро. Семиконечная звезда, вы понимаете. Однако, боюсь, вы не понимаете.

– Полагаю, моя подруга, мисс Лестрейндж, могла бы вам помочь, – отозвалась жена викария, указывая на Джорджию.

Светлые глаза мисс Эгг-Торсби медленно обратились к Джорджии, сосредоточились на ней, словно она была бесконечно далеким объектом, которому расстояние придавало лишь сомнительное очарование.

– Вы посвященная, мисс Лестрейндж? Вы одна из нас?

– Да, конечно, – храбро ответила Джорджия. – В моем кругу я известна как седьмой столп света.

Мисс Эгг-Торсби выразила удовлетворение, и вместе они удалились переодеться для репетиции. Джорджия надела костюм мисс Блэнд. Семерка выступала в струящихся оранжевых накидках, из-под которых в наименее статичные моменты выглядывали пурпурные трусики и бюстгальтеры – последний в случае с мисс Эгг-Торсби особой нагрузки не несет, подумала Джорджия. Репетиция шла замечательно, и Джорджия быстро приноровилась к движениям и позам. Однако она не огорчилась, когда позднее Лобелия подошла к ней и проворковала:

– Да, дорогая. Я вижу, что у вас есть… – ее ладони изобразили неопределенный жест, – …манера, вибрации. Но, возможно, на сей раз вам лучше остаться на заднем плане.

– Разумеется.

«Задний план – именно то место, где я хочу остаться, – подумала Джорджия. – Тем не менее миссис Фортескью была права, сказав, что я должна принять участие в представлении, чтобы заявить о себе как об одной из “Сияющих девушек” и после уехать вместе с ними. Будем надеяться, что деревенский клуб не слишком хорошо освещается».

Как выяснилось, мисс Эгг-Торсби позаботилась об этом. Она поставила на прожектора красные фильтры, чтобы «Сияющие девушки» принимали позы и двигались в тусклом розовом сиянии, благодаря которому казалось, когда они сбрасывали накидки, будто их тела покрыты тонким слоем розовой зубной пасты.

Мисс Эгг-Торсби слегка запугала деревенскую публику своими вступительными замечаниями, призвав аудиторию расслабиться, дышать глубоко и привести свои души в состояние гибкости для восприятия «Психофизического озарения», которое вот-вот начнется в исполнении Семерки. К построениям в оранжевых накидках зрители тоже отнеслись равнодушно. Но когда «Сияющие девушки» сбросили накидки и начали прыгать во всей красе пурпурных трусиков и розовых, как зубная паста, тел, психофизическое озарение, похоже, все же захватило аудиторию. Все ахнули. Наиболее отважные, свистя, улюлюкая и топая, начали демонстрировать такую душевную гибкость, что викарий счел необходимым призвать их к порядку. Тем временем один древний старик, сидевший у прохода, громко заявил, что в первом ряду резвится «такая славная штучка, лопни мои глаза, если я не прав».

«Повезло мне, – подумала перемещавшаяся по сцене Джорджия, – что эта группа занимается свободной интерпретацией, иначе не миновать мне конфуза». Старательно держась в заднем ряду, она оглядывала зрительный зал. В основном там сидели деревенские женщины с юными отпрысками. Джорджия заметила одного мужчину. Он стоял, прислонившись к боковой стене, и явно выделялся здесь из общего ряда: в бриджах для верховой езды и длинном пиджаке, лицо грубое, мрачное, а взгляд изучает зрителей – скрытно, внимательно, словно проводит молчаливую перекличку.

Когда первая интерпретация завершилась, мисс Эгг-Торсби прочитала перед закрытым занавесом несколько стихотворений собственного сочинения. Джорджия отозвала в сторонку миссис Фортескью, которая помогала за кулисами, провела на сцену и попросила посмотреть в зал через щелку в занавесе.

– Кто тот молодой человек, который стоит сбоку… в бриджах для верховой езды?

– Давайте-ка посмотрим. О, это мистер Рейнэм.

– Местный?

– Да. Он приехал сюда лет пять назад. Джентльмен-фермер. То есть это мистер Рейнэм так себя называет. По моему мнению, он никогда не был джентльменом и не будет фермером. – Миссис Фортескью хихикнула, затем явно устыдилась собственной язвительности. – Дорогая моя, это вы меня к этому подтолкнули. Уверена, он вполне достойный молодой человек.

«А я убеждена, – подумала Джорджия, – что он член «А.Ф.». Когда «Сияющие девушки» снова появились на сцене, она обратила внимание, что мистер Рейнэм внимательно разглядывает их. Через несколько минут он вышел, не пытаясь приглушить топот своих сапог по деревянному полу. «Невоспитанный молодой человек, – решила Джорджия, – но вряд ли теперь это имеет какое-то значение. Он тоже сообразительный? Заметил ли он меня? Ушел подготовиться?»

Еще двадцать минут, и представление завершилось. Викарий, смущенный, но не потерявший учтивости, произнес благодарственную речь. Группа удалилась переодеваться. Предстоял затруднительный момент. Миссис Фортескью отозвала в сторону Лобелию Эгг-Торсби и сказала, что мисс Блэнд слишком больна, чтобы куда-то ехать. Не может ли мисс Лестрейндж поехать вместо нее в автобусе? Они с Джорджией надеялись, что это хотя и рискованный, но более безопасный вариант, чем при посадке в автобус пытаться выдать себя за мисс Блэнд. Получив согласие мисс Эгг-Торсби, жена викария села рядом с Джорджией и прошептала:

– У нас дома кто-то побывал, пока мы находились здесь. Мы заперли дверь, но, когда я только что ходила туда, окно было открыто.

– А что с мисс Блэнд?

– С ней все в порядке. Я отвела ее к соседке через дорогу, как мы и договаривались. Уверена, нас никто не видел – темно, хоть глаз выколи, и соседка не из болтливых. Мы вывезем девушку из деревни через пару дней. Вам хватит этого времени?

– Миссис Фортескью, не знаю, как вас благодарить, – произнесла Джорджия, пожимая ей руку.

– Не говорите глупостей, дорогая моя. Это я должна вас благодарить. У меня не так много впечатлений, чтобы… Ничего, не обращайте внимания… Надеюсь, у вас все будет хорошо. Сообщите нам, ладно?

Лобелия Эгг-Торсби построила «Сияющих девушек» и вывела их на улицу. Несколько стоявших у дороги местных жителей молча наблюдали за ними. Молодого человека в бриджах для верховой езды нигде не было. С чемоданом, каким снабдила ее миссис Фортескью, в одежде, которую та подогнала ей по фигуре, Джорджия стремительно вскочила в маленький частный автобус. Сиденья располагались по обе стороны от прохода. Джорджия заняла место в самом дальнем от водителя углу, рядом с аварийным выходом. Это слегка успокаивало, хотя она полагала, что ни один выход не поможет в случае аварии, которую может устроить «А.Ф.».

Мисс Эгг-Торсби забралась в автобус последней, бросив через плечо прощальную реплику викарию, которого пыталась обратить в свою веру:

– Это не вопрос религии, мистер Фортескью. Это вопрос космоса.

Автобус тронулся…

В автобусе Джорджия анализировала свои шансы. Она почти не сомневалась, что «А.Ф.» остановит их, прежде чем они покинут этот район. Если ей удастся проскочить мимо них, то она вырвется из опасной зоны – или худшей ее части – и сможет поездом доехать из Челтнема до Оксфорда. Только бы ей повезло! На это будет достаточно времени, если и когда… Вопрос в том, узнал ли ее в клубе тот джентльмен-фермер, мистер Рейнэм? Если нет, осмотр автобуса будет поверхностным, и она, возможно, окажется на свободе. Если ее узнали, то… В общем, Джорджия поставила против себя три к одному. Если бы ей было известно, кто поджидает автобус через милю пути, в припаркованном на обочине автомобиле, то она заключила бы совсем другое пари.

Автобус, дребезжа, катил сквозь ночь. «Сияющие девушки» постоянно болтали. Вскоре, различив посреди дороги впереди бычий глаз фонаря, водитель снизил скорость и остановился. «Ну вот, приехали», – подумала Джорджия. Она поглубже натянула на лоб шляпку миссис Фортескью и надела пенсне, которое тоже одолжила ей жена викария. Жалкая маскировка, по большому счету.

Сдвигавшуюся в сторону переднюю дверь открыл мужчина и коротко, вполголоса переговорил с водителем. Это был мистер Рейнэм. Он окинул взглядом салон автобуса, его глаза на мгновение задержались на Джорджии. Затем он обратился к мисс Эгг-Торсби:

– Простите, что остановил вас. Я вез своего друга в Челтнем… машина сломалась. Он спешит… ему надо успеть на поезд. Вы не против взять его с собой?

Руководительница «Сияющих девушек» разволновалась, покраснела и ответила:

– Конечно.

Джорджия уже потянулась к засову аварийного выхода, но вдруг увидела на дороге позади автобуса двоих мужчин. Тактика патруля «А.Ф.» была для нее непонятной. В автобусе возникло движение, послышалось бормотание, какое бывает, когда в помещение, полное людей, входит инвалид или слепой человек. Мужчина, которому мистер Рейнэм помогал подняться в автобус, действительно был слепым. По крайней мере, он был в темных очках и держал тросточку, выставив ее перед собой. Раздались сочувственные реплики, в которых часто повторялось слово «слепой».

«Слепой! – хотелось завопить Джорджии. – Да не в этом дело, дурочки! Это вы слепы! Неужели вы не видите? Неужели не знаете, кто это? Не знаете, что это Чилтон Кэнтелоу?»

В одно мгновение, пока мистер Рейнэм заботливо провожал Чилтона по проходу к свободному месту рядом с Джорджией, ей открылась вся правда. Узнав о ее побеге в мебельном фургоне, Чилтон, видимо, поспешил в этот район, чтобы лично руководить операцией, предпочитая утратить свою анонимность как лидер «А.Ф.», нежели снова позволить ей, Джорджии, ускользнуть из их рук. Несомненно, местное отделение «А.Ф.» располагало для работы только фотографией и устным описанием Джорджии. Мистеру Рейнэму показалось, будто он узнал ее на сцене деревенского клуба, но он не был уверен. Чилтон прибыл сюда, чтобы убедиться. Ему не требовалось зрение, чтобы опознать ее.

Ему достаточно было сесть рядом с ней и прошептать:

– Добрый вечер, Джорджия.

Она поняла, что любая попытка изменить голос будет тщетной. Она могла бы немного потянуть время таким образом, но какой в этом толк?

– Добрый вечер, Чилтон, – отозвалась Джорджия. – Странно встретить вас здесь.

– И я того же мнения, – произнес он достаточно громко, чтобы услышал мистер Рейнэм, который вернулся обратно по проходу и сел рядом с водителем. Чилтон наклонился к Джорджии и продолжил:

– Вы не собираетесь устраивать шум?

– А что?

– У моего друга револьвер. Он заставит водителя свернуть на боковую дорогу. За нами поедет автомобиль, и всех выведут из автобуса и застрелят. Сейчас я просто не могу оставлять никаких концов.

Джорджия поняла, что он не блефует. В его голосе, холодном, как сталь, звучала безжалостность.

– Ясно, – кивнула она.

Автобус, дребезжа, катил дальше. «Сияющие девушки» болтали, зевали, бросали любопытные взгляды на красивого слепого мужчину, сидевшего в дальнем углу. Мотоцикл с коляской на большой скорости с ревом обогнал их и умчался вперед. Палка Чилтона со стуком упала на пол. Вероятно, это был заранее условленный сигнал. Мистер Рейнэм оглянулся, затем что-то сказал водителю. Автобус остановился, непосредственно за ним затормозил автомобиль.

– Похоже, нашу машину починили, – произнес мистер Рейнэм. – Нам лучше пересесть в него. Спасибо, что подвезли.

– Не желаете ли поехать с нами? – обратился Чилтон к Джорджии. – Водитель высадит меня у вокзала и отвезет вас, куда вам нужно.

– Большое спасибо.

Джорджии хотелось добавить «лорд Кэнтелоу», но она понимала, что это решит участь всех в автобусе. Мистер Рейнэм помог Чилтону выбраться через аварийный выход, затем предупредительно вынул чемоданчик Джорджии. Она пребывала в каком-то оцепенении, пока ее сопровождали к поджидавшему автомобилю. «Вот так, наверно, чувствуют себя люди, когда идут к месту своей казни, – отстраненно подумала она, – к падению с завязанными глазами, к испачканной кровью стене».

Джорджию посадили на заднее сиденье. Покорно, как человек, который встречает смерть, ставшую хорошо знакомой через страдания и долгое ожидание, она вдохнула хлороформ с прижатой к ее лицу подушечки. К чему вообще сопротивляться? Последнее, что Джорджия услышала, были слова Чилтона:

– Обращайтесь с ней аккуратно. Я хочу лично разобраться с ней, позднее…

Очнулась она в полной темноте. Голова болела, пары хлороформа ощущались в горле, смешиваясь со слабым запахом плесени. Темнота ужаснула Джорджию. На мгновение она подумала, что Чилтон отомстил ей, выколов глаза. Затем сообразила, насколько нелепо подобное предположение: глаза не болели… пока.

Сумку с планом А и револьвер у нее забрали. Джорджия машинально сунула руку под одежду, чтобы узнать, нашли или нет зашитую в корсет копию. Нет, она была на месте. Какая, впрочем, разница? Они не выпустят ее отсюда живой. Но все же – где она?

Джорджия начала ощупью передвигаться в темноте. Гладкий каменный пол, сырые стены, заколоченное досками окно: помещение площадью примерно двенадцать на двенадцать футов, пахнущее плесенью. Наверно, гостиная в каком-то заброшенном коттедже. На земле мистера Рейнэма, который никогда не был джентльменом и не станет фермером. Джорджия попыталась найти щелку в забитом окне, ей вдруг показалось важным узнать, по-прежнему ли снаружи ночь, но достаточно широких проемов не было. Пустота комнаты, как некая фигура в ночном кошмаре, которая шаг за шагом надвигается издалека, желая явить свои зловещие намерения, постепенно открыла истинное свое значение.

Она будет ареной ее последней схватки с Чилтоном Кэнтелоу. Нет, он не собирался оставлять ей даже малейшего шанса. Из помещения убрали все, что могло бы послужить оружием. На мгновение Джорджию охватила паника. Она подбежала к двери и замолотила по ней кулаками. И словно это было сигналом, снаружи послышались шаги. Джорджия бросилась обратно и скорчилась в дальнем углу. Чилтон Кэнтелоу говорил кому-то:

– Хорошо. Сейчас я туда войду. Можете запереть за мной дверь.

Дверь открылась и закрылась, мелькнул слабый, ложный проблеск рассвета, который сразу исчез, сделав тьму еще гуще. Джорджия слышала ровное дыхание в двенадцати футах от себя. Представила улыбку на губах Кэнтелоу.

– Ну, Джорджия, я вырвал победу в последнюю минуту, а?

Она промолчала.

– Я с нетерпением ждал нашего воссоединения. Вы почти ослепили меня в ту ночь. Однако, говорят, зрение еще может ко мне вернуться. Не хотите меня поздравить? Боюсь, свое вы вернуть не сумеете, моя дорогая. Я об этом позабочусь.

Джорджия продолжала молчать, не шевелилась, хотя чувствовала даже гулкое биение собственного сердца.

– Не хотите закричать? – вежливо поинтересовался он. – Разумеется, никто вас не услышит, но порой это приносит облегчение. Нет? Что ж, тогда, надеюсь, вам понравится наша маленькая игра в жмурки.

Чилтон начал надвигаться на нее сквозь темноту. Джорджией владела одна-единственная, продиктованная инстинктом мысль – держаться подальше от его растопыренных пальцев. Или, возможно, его руки свободно висят вдоль тела, и он по-медвежьи, вразвалочку шагает к ней этой своей походкой, которую она хорошо помнила. Джорджия ускользнула от первого броска Чилтона, удивившись, что ее ноги не производят шума на каменном полу, и впервые сообразив, что у нее забрали туфли. Ясное дело, забрали. В определенных обстоятельствах каблук может послужить оружием. Чилтон подготовился основательно.

Несколько минут она продолжала ускользать от него. Но от усилия стала дышать тяжелее и поняла, что дыхание ее выдаст. Тяжело ступая, Чилтон гонял Джорджию вдоль и поперек по комнате, его пальцы шевелились в темноте, как антенны, он никуда не торопился. Была безжалостность, ужас в этом слепом преследовании, от которого ей хотелось закричать, взывая о помощи, хотя ждать ее неоткуда. Но Джорджия была полна решимости не дать Чилтону восторжествовать еще и над ее слабостью. Встав неподвижно у стены, тяжело дыша, она ждала его приближения. Когда услышала его шаги прямо перед собой, то бросилась вперед в темноту в надежде, что собьет Чилтона с ног, что он, возможно, ударится при падении головой о каменный пол. В общем, все, что угодно, лишь бы остановить эту жестокую, смертельную игру, которую Чилтон вел с ней.

Джорджия ткнулась в его ноги чуть выше коленей. Кэнтелоу упал вперед, но при этом схватил ее за платье. Теперь она осознала его силу. Джорджия сражалась, как дикая кошка, но вскоре он подмял ее под себя, придавил коленями руки, его пальцы начали осторожно подбираться к ее глазам. Внезапно Джорджия обмякла. Она понимала, что этот холодный, как лед, тихо посмеивающийся маньяк отсрочит свою месть, если поверит, что она потеряла сознание. Он хотел, чтобы Джорджия прочувствовала все до конца.

– Нет, Джорджия, так не пойдет. Не притворяйтесь, будто вы лишились чувств, – произнес Чилтон и, подняв ее руку, сломал Джорджии мизинец. Она закусила губу, чтобы не закричать, но по ее телу пробежала судорога мучительной боли, и теперь она уже действительно потеряла сознание…

В этот момент у заброшенного коттеджа появились двое мужчин, назвали пароль охраннику у входа, и их провели к двери, за которой находились Чилтон и Джорджия.

– Сообщение для шефа. Срочное, – сказал один из мужчин.

– Он занят, – ответил охранник, кивнув в сторону двери.

Значок «А.Ф.» мелькнул у него перед глазами.

– Открывай, черт побери, или он выбьет из тебя дух!

Охранник повернулся, чтобы отпереть дверь…

Приходя в себя, Джорджия застонала. Ее несли, как мешок, перекинув через плечо. Они выходили на свежий, холодный воздух, рассвет только занимался. Она услышала, как несший ее мужчина сказал кому-то:

– Все в порядке, парни. Шеф велел нам унести эту дамочку – то, что от нее осталось, – и выкопать глубокую яму. Он занят сообщением, которое мы ему доставили, и желает, чтобы его не беспокоили в течение получаса. Пока, парни.

Мозг Джорджии заработал быстро. Значит, Чилтон хотел только напугать ее. Что ж, ему это удалось. Но ее палачами станут эти мужчины. Лучше они, в тысячу раз лучше, чем… А от них она, может, и убежит – на воле, за пределами этой дьявольской, пахнущей плесенью комнаты.

Мужчины погрузили Джорджию в машину. Быстро поехали по тряской, травянистой дороге. Джорджия все еще притворялась бесчувственной, собирая силы для решающего броска. Мужчины молчали. Минут через десять автомобиль замедлил ход. Джорджию извлекли из машины, снова взвалили на плечо и быстро понесли к высокой насыпи. Начали карабкаться на насыпь. Внезапно, испытав жуткий страх, Джорджия узнала в этой насыпи железнодорожную. Они не собирались «копать глубокую яму» для нее, а намеревались положить ее на рельсы перед поездом. Джорджия расслабленно висела на плече у мужчины, дожидаясь, пока ее положат, прежде чем проявить активность.

Ее перенесли через полотно железной дороги к маленькому сарайчику около насыпи – хижине путевых рабочих. Дверь была открыта. Внутри спиной к ним сидел мужчина в промасленной спецовке, на шее – платок, на голове – матерчатая кепка, и грел над керосиновой плиткой руки. Когда они вошли и Джорджию аккуратно поставили на ноги, он повернулся и бросился к ней, протягивая руки. Ахнув от изумления, Джорджия, спотыкаясь, устремилась в объятия сэра Джона Стрейнджуэйса…

Через несколько минут, подкрепившись бренди, она произнесла:

– Но я думала, что вы… в газете сообщалось…

– Я крепче, чем они предполагали. Вообще-то я покинул лечебницу пару дней назад, но мы решили, пусть лучше «А.Ф.» считает, будто я все еще там.

Глаза сэр Джона блестели на грязном лице.

– А у вас хулиганский вид, сэр Джон. Как человек вашего высокого положения опустится до столь странного камуфляжа? Как вы меня нашли? С Найджелом все в порядке? Где он?

– У Найджела все хорошо. Ждет вас в Оксфорде. Мне было трудно удержать его в стороне от последних событий, особенно когда мы узнали, что вы в бегах. Нашли мы вас потому, что не спускали глаз с Кэнтелоу. Понимали, что он начнет играть в открытую после вашего побега с документами. Он следил за вами, а мы – за ним. Двое парней, которые везли вас в мебельном фургоне, тоже оказались ребята не промах. Поначалу люди «А.Ф.» тащили их на буксире, но в итоге они от них сбежали и обратились в ближайший полицейский участок. К счастью, тамошний инспектор оказался честным офицером. Он дозвонился до меня, и вот так мы узнали, что вы в этом районе. После вашего звонка Элисон Гроув из Манчестера это было первым известием о вас. И даже тогда вы так ловко спрятались, что мы не могли снова обнаружить вас. Я даже волновался.

– Я и сама немного волновалась, – усмехнулась Джорджия.

– В любом случае, – продолжил сэр Джон, разглаживая усы, – мои люди, сидевшие на «хвосте» у Кэнтелоу, видели, как вчера вечером он остановил автобус, в котором находились вы. В какой странной компании вы нынче обретаетесь, Джорджия. «Сияющие девушки»! Боже! Ну они проследили за вами до коттеджа. Ничего больше они сделать не могли. Коттедж слишком тщательно охранялся. Боюсь, тут мы промедлили. Пришлось звонить двум моим сотрудникам, внедренным в «А.Ф.», и посылать их вам на выручку. Рискованное было дело, моя дорогая. Я не смел взять это место силой – понимал, что вас убьют, едва прозвучит сигнал тревоги.

– Ему не требовалось никакого сигнала тревоги, чтобы это сделать… или изо всех сил постараться, – заметила Джорджия.

Она все еще не могла называть Чилтона Кэнтелоу по имени. Сэр Джон наклонился к Джорджии, погладил по руке и, обратив внимание, как она вздрогнула, когда он ненароком коснулся ее мизинца, распорядился вправить его и прибинтовать к самодельной шине.

– Веревку Кэнтелоу больше не дадут, – сказал сэр Джон, – можете быть уверены. Позвольте же мне увидеть планы.

– Мне придется слегка раздеться. С их помощью я подправила свою тощую фигурку.

– Вы отлично справились, моя дорогая. Мы все гордимся вами. Уверен, никто другой не смог бы добиться успеха.

На глазах Джорджии выступили слезы. Она вдруг почувствовала себя слабой и уязвимой.

– Он… он хотел выдавить мне глаза, сэр Джон, – тихо произнесла она.

– Что ж, думаю, в настоящий момент он тоже не слишком хорошо себя чувствует. Глотните еще бренди, моя милая. Спасшие вас мужчины оглушили охранника ударом по голове, пока он отпирал дверь. Затем то же самое проделали с Кэнтелоу. Они оставили их обоих под замком в той комнате. Коттедж окружен. Все кончено, если не считать стрельбы.

– Вот то, что он назвал планом А. А это его обман, план Б.

– Да, – кивнул сэр Джон, просмотрев второй документ. – Я об этом даже не подозревал. Поблагодарить вас еще раз?

– Не надо! – Джорджия ласково погладила его по засаленному рукаву. – Знаете, вы весьма впечатляюще выглядите в роли путевого рабочего. Хотели стать путевым рабочим? Умеете класть плиты? Уверена, вы… знаете все. – Неожиданно она заплакала.

– Успокойтесь, дорогая, все в порядке, все позади, – улыбнулся, обнимая ее, сэр Джон…

Позднее тем утром Джорджия ехала поездом через Котсуолдские холмы. Ее купе было заперто. Один из людей сэра Джона сидел с ней, другой стоял в коридоре. Джорджия смотрела в окно, и ей казалось, будто никогда, ни в одном из своих путешествий она не видела ничего прекраснее этой страны, сложенных из камня стен и деревень, холмов, скромных в своем буро-зеленом зимнем одеянии. На одном участке к железнодорожному полотну близко подходило лондонское шоссе. По этой дороге несколько часов назад проследовала колонна бронемашин – довольно привычное теперь зрелище, только оружие в них было заряжено, а экипажи – начеку в орудийных башнях. Сэр Джон рисковать не собирался. Ничто, кроме землетрясения или армейской бригады, не помешало бы ему попасть в Лондон с планами «А.Ф.».

Взгляд Джорджии вернулся к проносившейся мимо сельской местности. Маленький состав с пыхтением продвигался вперед, торопясь поспеть к экспрессу в Кингеме. Холмы расступались, словно принимали состав в свои ласковые руки. «Спеши, поезд, спеши, – думала Джорджия. – В Оксфорде меня ждет Найджел. Мы не должны заставлять его ждать. Уже почти целый год… это большой срок, вырванный из жизни. Интересно, он выглядит все так же? Я спасена, спасена, спасена! Я забыла, что означает слово “безопасность”. Мы все спасены, все достойные, обычные, работящие люди. Люди, составляющие Англию…»

На станции в Оксфорде стоял спортивный автомобиль с включенным двигателем. В салоне сидели двое мужчин с бычьими шеями и тупым, высокомерным взглядом маленьких глазок. Один из них поигрывал предохранителем револьвера. Они приехали на станцию после полученного по телефону приказа любой ценой устранить Джорджию Стрейнджуэйс.

Сквозь оцепление, выставленное сэром Джоном вокруг заброшенного коттеджа, удалось проскользнуть одному человеку. Чилтон Кэнтелоу, придя в себя и обнаружив, что Джорджия исчезла, понял, что его песенка спета. И вся его злость от поражения сосредоточилась на Джорджии, которая обратила в прах его планы и амбиции. Она, по крайней мере, не должна жить, чтобы наслаждаться своей победой. Последним его приказом «А.Ф.» стал приказ убить Джорджию Стрейнджуэйс. Чилтон не сказал им, что убийство будет столь же бессмысленным, как гибель муравья под башмаком мальчишки, хотя способ спасения Джорджии не оставил у него сомнений, что теперь она уже наверняка передала планы в другие руки.

Мужчина с револьвером взглянул на свои часы.

– Прибудет уже с минуты на минуту, – произнес он. – Думаешь, нам удастся смыться? Народу, похоже, много собралось.

– Ты шлепнешь эту мерзавку, а я обеспечу остальное. Трусишь, или что? Они не ожидают, что здесь кто-нибудь что-нибудь сделает…

Поезд, замедляя ход, шел вдоль платформы. Стоя у окна, Джорджия просто не могла увидеть Найджела: на перроне толпилась молодежь. Должно быть, какая-то студенческая акция, решила она. Затем, протискиваясь сквозь толпу, на платформе появилась высокая фигура. Это был Найджел. Мгновение они стояли у вагона, держась за руки, сияя открытыми улыбками, не в состоянии вымолвить ни слова.

– Ну что ж, добралась ты сюда благополучно, – наконец проговорил Найджел. Не самое известное в мире высказывание, но Джорджия никогда его не забудет.

– Да. Я сюда добралась. Ты очень хорошо выглядишь. О любимый, я просто не могу поцеловать тебя в присутствии этих молодых людей. Почему они на меня таращатся? У меня шляпка съехала набок?

– Ну честно говоря, это нечто вроде торжественной встречи. Для тебя. Просто небольшой коллективный дар…

– Найджел, я категорически отказываюсь…

– Давайте, ребята!

Из толпы выкатилась плоская багажная тележка, наподобие тележки уличного торговца. Не успела Джорджия начать протестовать, как ее подхватили три пары рук и усадили на нее. Найджел стал толкать тележку к выходу.

– Найджел, я никогда тебе этого не забуду! – кричала Джорджия, но ее голос тонул в смехе веселой студенческой толпы, взявшей тележку в плотное кольцо и таким строем прошагавшей к выходу на пути, осыпав на ходу растерявшихся контролеров перонными билетами.

– Что все это значит? – воскликнул мужчина с револьвером, обращаясь к своему напарнику в красном спортивном автомобиле.

– Вон она! – ответил тот. – Это она! Давай, стреляй быстрее!

– Боже, я не могу выстрелить сквозь толпу. Они нас растерзают.

Он водил револьвером, пытаясь найти просвет в толпе, плотно окружавшей Джорджию.

Толкая тележку, несмотря на хмурые взгляды жены, Найджел вспоминал телефонный разговор со своим дядей рано утром.

«Они могут попытаться устроить что-нибудь в Оксфорде, – сказал сэр Джон. – Один из них удрал от моих людей, а Кэнтелоу чрезвычайно зол на Джорджию. Я не могу предоставить более двух телохранителей, поэтому лучше позаботься об этом ты. Джорджия знать не должна. Она почти на грани».

И Найджел об этом позаботился. Он не хотел тревожить жену. Ей и так уже досталось. Поэтому он ухватился за идею студенческой акции и попросил своего юного кузена организовать ее.

Кипевшую от злости из-за такой ужасающей рекламы, однако начинавшую заражаться безудержным весельем своего эскорта и нелепостью ситуации в целом, Джорджию провезли на тележке через пути. Она даже не подозревала об убийце. А револьвер последнего безуспешно нацеливался на толпу всего в десяти футах от Джорджии, когда они проследовали мимо красного спортивного автомобиля. Не могла она со своего места видеть и двух людей сэра Джона, сопровождавших ее в поезде, а теперь со смущенным видом замыкавших процессию и внезапно насторожившихся, когда заметили холодный блеск металла, наполовину скрытого перчаткой с крагой на руке члена «А.Ф.». Они переглянулись, немного отклонились от курса процессии и скрутили обитателей спортивного автомобиля.

Ничего этого Джорджия не видела. Они проследовали по дороге, ведущей от вокзала, пересекли канал, Корнмаркет-стрит и вышли на Броуд-стрит. Толпа увеличивалась с каждой минутой – в чинных стенах колледжа открывались окна, – кричащая, вопящая, смеющаяся толпа с маленькой кареглазой женщиной на багажной тележке, совершенно затерявшейся в гуще этой толпы. Но теперь Джорджия наслаждалась. Да, она действительно наслаждалась своим триумфом. «Благослови тебя Бог, Найджел! Благослови вас всех Бог!»

Джорджия и Найджел ехали домой в Девоншир. Миновала неделя после прохождения триумфальной процессии по улицам Оксфорда. В течение этой недели Джорджия получила сообщения от нескольких важных персон. Они желали, чтобы она явилась в Лондон и получила благодарность нации от них лично, но Джорджия сказалась больной, предпочитая побыть с Найджелом в тиши Оксфорда. В сущности, при ее необыкновенной способности быстро восстанавливать физическое и душевное состояние она стремительно преодолела последствия тех последних отчаянных дней. Весь этот год казался ей теперь кошмарным перерывом в нормальной жизни, и Джорджии не хотелось, чтобы напоминание об этом прозвучало в льстивых комплиментах политиков, чья трусость или своекорыстие стали причиной того, что все это вообще произошло. Она выполнила свою задачу и не хотела благодарности за то, без чего во всех отношениях хорошо было бы обойтись.

В течение этой недели сэр Джон Стрейнджуэйс окончательно разгромил «А.Ф.». В стране возникло несколько единичных вспышек насилия, но «А.Ф.», лишившись главаря и пребывая в замешательстве, вынужденный преждевременно поднять восстание, которое уже фактически проиграл, быстро сдался. Чилтон Кэнтелоу совершил роковую ошибку, не подняв восстание неделю назад, когда Джорджия сбежала из горящего дома. Но, выведя из игры сэра Джона и считая, что поимка Джорджии – вопрос лишь нескольких часов, он решил держать своих людей под контролем. Не завершена была и подготовка к иностранной интервенции. Подобно другим диктаторам, Чилтон был введен в заблуждение собственным тщеславием и лестью подчиненных и недооценил оппозицию.

Во время первого периода тюремного заключения у Чилтона было довольно времени для анализа своих ошибок. Это оказалось достаточно неприятным, чтобы сломать тонкую перегородку, отделявшую Кэнтелоу от безумия. Когда остальные лидеры «А.Ф.» предстали перед судом, Чилтона уже отправили в психиатрическую лечебницу, где бо́льшую часть времени он проводил, играя в механические бега игрушечным конем-качалкой…

Джорджия положила голову на плечо Найджелу. Маленький автомобиль подпрыгивал и покачивался на узкой дороге, ведущей к их коттеджу, ветки ежевики царапали его бока. Струйка дыма поднималась из трубы, которая показалась над неухоженной живой изгородью. Джорджия даже ослабла от счастья: это возвращение домой почти стоило их годичной разлуки и всего, что она перенесла. Внезапно Джорджия прикрыла рот ладонью.

– Боже, дорогой! – крикнула она. – Мы забыли…

Она махнула рукой в сторону изгороди, аккуратно подстриженной в дальнем конце, но буйной и густой вдоль всей границы их владения.

– Но я же велел Кумбсу ухаживать за садом в мое отсутствие, – сказал Найджел.

– Бедный старый Кумбс воспринимает все буквально. Если ты не упомянул про изгородь, он и не стал ею заниматься.

Они поставили машину в гараж и направились в дом. На столе лежало несколько счетов и писем. Джорджия начала вскрывать их.

– Найджел, иди сюда! Худшее случилось! – драматически воскликнула она.

– Что такое?

– Посмотри, уведомление от Совета. Оно начинается «Ввиду того, что…» От этой фразы веет чем-то нехорошим. Да, мы не удосужились подстричь свою изгородь, мы обязаны предстать перед мировым судьей, мы должны подвергнуться наказанию. Думаешь, нас упекут в тюрьму?

– Боюсь, что так, – мрачно кивнул Найджел. – Мы нарушили закон и должны заплатить.

Джорджия помахала официальным уведомлением.

– Благодарность страны! – провозгласила она. – Я всегда буду носить ее у сердца.

Сильные морозы 1940 года миновали. Наступила оттепель. Почти два месяца поля и перелески вокруг Истерхэм-Мэнор скрывались под снежным покровом. Прильнув к разукрашенному снежными узорами окну детской, десятилетние близнецы Джон и Присцилла Рестэрики смотрели, как деревушка Истерхэм в миле от их дома медленно освобождается от снежно-белого плена. В этих краях с ровными полями и петляющими, не защищенными изгородями дорогами лишь немногочисленные деревья да ряды домов могли встать на пути снежных заносов. Сугробы почти полностью покрыли Истерхэм. Сколько бы раз местные жители ни расчищали тропинки от единственной улицы и к своим калиткам, снег засыпал их снова. Сегодня Истерхэм напоминал место заброшенных археологических раскопок посреди белой пустыни. Сползая с красночерепичных крыш, оседая на вязах у дома пастора, снег начал выпускать из своих объятий знакомую детям деревушку.

Но внимание Джона и Присциллы привлекало не это, а снеговик на лужайке перед их окном.

– Королева Виктория «ликвидируется», – пробормотал Джон, любивший повторять разные словечки взрослых, переиначивая их по-своему. Он произнес это слово вполголоса, поскольку знал, что отец совсем его не одобряет. Подобно словам «чертов» и «шлюха», оно было, без сомнения, из тех, которые позволительны Шекспиру и взрослым, но для детей не подходят. И когда друг их тети Уилл Дайкс, гостивший сейчас в доме, произнес это слово за ленчем, отец Джона со вздохом закатил глаза, мол, не при детях же.

– Королева Виктория сейчас ликвидируется, – снова пробормотал Джон, буквально смакуя это слово и глядя, как еще один ком снега соскальзывает с подоконника.

– Королева Виктория обеззараживается! – воскликнула Присцилла, лишь бы брат ее не перещеголял, и потерла туманное пятнышко на стекле, оставленное ее курносым носиком.

– Дурочка, – дружелюбно отозвался Джон. – Обеззараживать надо, когда тебя полили горчичным газом. Или когда у тебя по всему телу выскочили чертовы волдыри и полопались.

– Тебе нельзя это слово говорить!

– А мне плевать. И вообще тетя Бетти всегда его говорит.

– Она взрослая. И вообще она умерла.

– Ну и что с того? Слушай, Мышка, а тебе не кажется, что случившееся жуть как странно?

– Странно? Ты о чем, Крыс?

– Ну… сама знаешь, приходили полицейские, и все домашние на уши встали.

– Никуда они не вставали. Они просто сидели с таким видом, словно поезда ждут. Да, да, совсем как когда мы в летний отпуск летом собираемся, – пояснила Присцилла. – Все то и дело садятся, потом вскакивают и куда-то бегут. Они слишком заняты, чтобы с нами поиграть, и вообще их лучше не трогать, ведь не знаешь, будут ли с тобой поласковей или голову тебе оторвут.

– Но когда мы в отпуск едем, полицейские по дому не носятся.

– А мне мистер Стрейнджуэйс понравился. Он мой любимый полицейский.

– Он не полицейский, леопарда ты пятнистая. Он частный познаватель.

– А кто это?

– Это… ну… это частный познаватель – такой человек, к кому приходят, когда что-то странное случается, а он их выслушивает и все познает. Как Шерлок Холмс. Когда полиция блуждает в потемках, он надевает фальшивую бороду и выслеживает преступника до его логова.

– А без бороды выслеживать преступника нельзя? Ненавижу бороды. Доктор Боуджен щекочется, когда меня целует.

– Не говори ерунды. Он надевает фальшивую бороду, потому что… Ну, станешь постарше, сама поймешь.

– Никогда не видела мистера Стрейнджуэйса с фальшивой бородой. И вообще мне столько же лет сколько тебе, дубина.

– Ты на десять минут позже родилась.

– Женщины всегда старше своих лет. Это всем известно.

– О, громы и молнии! Ты не женщина. Ты анфантериябль[18].

– Не передразнивай мисс Эйнсли. Она надутая вампирша.

– А вот и нет, она помогала нам с дядей Эндрю лепить снеговика.

– А вот и да! У нее кровавые ногти и острые белые зубы.

– Чтобы лучше съесть тебя. Тетя Бетти тоже красным ногти красила. Даже на ногах. Я видел их тем вечером, когда она заходила.

– Каким вечером? – переспросила Присцилла.

– Когда умерла и отправилась на небо. Она зашла, посмотрела на меня и снова вышла. Тетя Бетти думала, я сплю. Лицо у нее было белое, как смерть. Я в лунном свете ее видел. И выглядела она совсем замерзшей, как снеговик.

– Наверное, это был ее призрак.

– Не говори ерунды! – воскликнул Джон. – Как она могла быть признаком, если была немертвая?

– Что ты вообще мелешь?

– Это секрет. Я слышал, как папа и мистер Стрейнджуэйс… Ш-ш-ш, кто-то идет!

В детскую вошел Хэйуорд Рестэрик. По лицу и осанке отца близнецов сразу становилось ясно, что перед вами отставной военный и сельский сквайр. Его льняные висячие усы, пожалуй, несколько длиннее, чем предписывала мода кавалергардов, напоминали о саксонских корнях его рода. Рестэрики из Истерхэма были древнее «Книги Судного дня».

Хэйуорд обвел детскую озабоченным взглядом: вид у него был офицера, производящему смотр роте.

– Это еще что? – осведомился он, когда его взгляд уперся в гору игрушек на полу.

Джон выпятил нижнюю губу, готовясь к выволочке, зато Присциллу вопрос ничуть не тронул. Встряхнув темными кудряшками очаровательным жестом, который переняла у своей матери-американки, она ответила:

– Мы прибираемся в шкафу с игрушками, папа.

– Прибираетесь? Гм… Ну ладно, тогда пусть Джон заканчивает один. Тебе пора на урок музыки, малышка.

В последние месяцы из-за снежных заносов и карантина по причине кори школьные занятия отменили, и родители сами от случая к случаю давали им уроки. Хэйуорд Рестэрик – к немалому удивлению тех, кто видел в нем воплощение английского любителя прогулок, охоты и прочих развлечений под открытым небом, – обладал немалым музыкальным талантом.

Подбежав к отцу, Присцилла взяла его за руку и возбужденно потянула к двери. С порога он оглянулся на сына, который снова глядел в окно.

– Не отвлекайся, старина, – сказал он вполне доброжелательно, но с оттенком подавляемого раздражения, от которого мальчик немного подобрался. – Приберись в комнате. Нельзя же все утро витать в облаках.

– Мы смотрели, как тает снеговик.

– Он никуда не денется, пока ты убираешься. Твое духовое ружье ведь не заряжено? Ты уверен?

– Дядя Эндрю, когда его подарил, сказал, что мне можно стрелять из него по птицам из окна.

– Я спросил тебя, заряжено ли оно.

– Мне надо держать его наготове, вдруг я увижу птицу и…

– Я же говорил тебе, Джон, никогда не держать ружье заряженным, верно? Тебе десять лет, и пора уже научиться обращаться с огнестрельным оружием. Ладно, давай-ка посмотрим, как ты сейчас выстрелишь, не то забудешь разрядить.

Джон послушался. Он был бесстрашным парнишкой, но знал, что не стоит провоцировать приступ внезапной ярости, какую вызывало у его отца любое неповиновение. Он сознавал, что хотя обычно его отец был человеком терпеливым и добрым, но мог вспыхнуть в любой момент от мельчайшей искры. А в последнее время отец просто сам не свой. Всему виной гнетущая атмосфера, воцарившаяся в доме с самых тех пор, как умерла тетя Бетти. Перемена в отце, на взгляд Джона, вполне совпадала с прочими странностями: отмена занятий в школе, приходы и уходы полицейских, прорвавшиеся трубы, жутковатый снеговик или разговоры взрослых в полголоса, которые обычно обрывались, когда он или Присцилла входили в комнату. Иными словами, все стало с ног на голову в доме, где обычно жизнь шла заведенным чередом, отлаженным, как новенький восьмицилиндровый мотор.

Поставив в угол духовое ружье, Джон вернулся к окну. Открыв раму, он высунулся наружу. Повсюду чувствовалось влияние оттепели: снег комьями валился с елок позади теннисного корта; сырой, мягкий ветерок ласково гладил его лицо, вода булькала в сточных трубах, ручей с журчаньем перекатывался по миниатюрному водопадику в саду камней, проседал в полях снежный наст.

Только снеговик как будто сопротивлялся всеобщей оттепели. Поверхность у него стала пористой и ноздреватой, но нескладная фигура еще сохраняла прежние очертания. Джон хорошо помнил тот день несколько недель назад, когда они с дядей Эндрю, мистером Стрейнджуэйсом и Присциллой лепили снеговика. Мисс Эйнсли тоже там была: красовалась в ярко-алых шерстяных варежках и меховых сапогах, а еще сделала уйму дурацких, странных замечаний, которых он не понял. Мисс Эйнсли была из тех женщин, что только сидят и отпускают замечания. Она даже кухонный стул принесла, чтобы на него сесть, но дядя Эндрю быстренько стул опрокинул и немного повалял ее в снегу. Мисс Эйнсли много смеялась и вообще вела себя как стойкий оловянный солдатик, хотя Джон подумал, что на самом деле ей это не нравится, и она только делает вид. Потом дядя Эндрю отнес стул, чтобы посадить на него снеговика. Он сказал: это трон, а снеговик – королева Виктория. А мисс Эйнсли произнесла что-то вульгарное про то, как ее величество геморрой заработает, если будет сидеть на холоде.

Дети скатали большие шары из липкого снега, которые дядя Эндрю поставил один на другой, а потом долепливал фигуру, честное слово, похожую на королеву из учебника Джона по истории. Потом они налепили снеговику монетки по полпенни вместо глаз, а мисс Эйнсли откопала в шкафу с театральными костюмами старую вдовью шляпку, вуаль и водрузила ему на голову. Но по какой-то причине этот головной убор не понравился папе, когда он вышел посмотреть, и шляпку с вуалью пришлось вернуть на место в шкаф.

Глядя теперь на снеговика из окна, Джон испытывал странный восторг. Словно он был богом, который смотрит с небес и приказывает снеговику растаять. И вдруг из глазницы беззвучно выпала монетка.

– Это от Господа, и есть дивно в очах наших, – мечтательно пробормотал Джон слова псалма, который его заставили выучить в воскресной школе.

Он пожелал, чтобы голова у снеговика треснула и – смотрите! – в ней появилась трещина.

– Смотри, Мышка, королева Виктория треснула! – воскликнул Джон, забыв, что сестры нет в комнате.

И снова ему вспомнился сон, который он видел больше недели назад, но тот все еще казался исключительно ярким. Мальчику снилось, что он встал посреди ночи и подошел к окну. Ночь была безлунная, однако ярко светили звезды. В нескольких милях от поместья прожектора противовоздушной обороны шарили по небу, а потом вдруг застыли частоколом лучей. На лужайке под окном Джон едва различал поблескивающий в их отраженном свете кряжистый силуэт снеговика. Но в его сне снеговик то появлялся, то исчезал, точно (как он решил на следующее утро) кто-то лепил второго снеговика. Однако на следующее утро королева Виктория все же была одна, может стала чуть массивнее, поскольку ночью снова шел снег, но все еще узнаваемо величественная.

Он никому про сон, кроме Присциллы, не рассказывал и на время о нем позабыл, радуясь подаренному дядей Эндрю духовому ружью. Однако сегодня на лужайке не было пухлых, встрепанных птиц, в которых можно целиться. С наступлением оттепели они вернулись к обычной своей жизни. Джон снова вспомнил про сновидение.

Странно, рассеянно думал мальчик, ведь ему совсем не страшно, только очень интересно, а еще… У него было странное ощущение, будто он находится там внизу на лужайке и, одновременно, смотрит из окна.

Звуки фортепьяно в гостиной внизу смолкли, вероятно, закончился урок Присциллы. Воцарилась тишина, лишь было слышно, как за окном звенит капель. Внезапно из конюшни вырвался пони Джона, ударил копытами и понесся к изгороди, взметая белые фонтанчики из льдинок и снега. Раздались шаги бегущей вверх по лестнице Присциллы. Из-за дома вышла мама в резиновых сапогах и заговорила с садовником. Джон вспомнил, что хотел спросить кое-что у Присциллы.

– Эй, Мышка, – окликнул он, когда сестра вошла в детскую, – что это за чушь была с призраком?

– Сам ты чушь, Крыс. Я слышала, как они про него разговаривают. И вообще Скриблс призрака видела, так мама сказала.

– Кошки не умеют видеть призраков.

– Скриблс очень умная кошка.

– Скриблс просто старая вонючка. И где же это она его видела?

– В Епископской комнате. Вот и все, что я слышала. Взрослые, как воды в рот набрали, когда заметили, что я слушаю. Ах да, и кто-то сказал, мол странно, с чего это вдруг Скриблс на стены бросается.

– На стены бросается? Да, наверно, совсем головы лишилась! Слушай, Мышка, иди сюда, посмотри на королеву Викторию. У нее тоже голова треснула.

Дети бок о бок высунулись из окна. Прямо у них на глазах трещина в макушке снеговика становилась все шире, потом с безобразной головы плавно соскользнул вниз ком снега. Под его тяжестью должна была бы съехать вся голова целиком, но почему-то удержалась. Да, да, у приземистой, бесформенной женской фигуры все еще была голова с лицом почти таким же белым, как снег. Мертвое, человеческое лицо кого-то, кому там совсем не место.

Джон и Присцилла обменялись застывшим, полным ужасом взглядом. Потом бросились к двери и затопали вниз по лестнице.

– Папа! Папа! – орал Джон. – Иди скорей! В снеговике кто-то есть! Это…

Знакомство Найджела Стрейнджуэйса с трагичными и жуткими событиями, которые он позднее назвал «Делом о мерзком снеговике», началось за несколько недель до того, как снеговик раскрыл свою тайну – благодаря письму, которое пришло его жене Джорджии. С лукавой улыбкой она протянула его мужу за завтраком в их девонширском коттедже. Письмо было написано удивительно четким и изящным почерком на толстой кремовой бумаге, украшено шапкой «Дувр-Хаус, Истерхэм, Эссекс». Найджел прочел вслух:

Переведя дух по прочтении этого удивительного послания, Найджел заметил:

– Надо же, какие эксцентричные у тебя родственники. Кто эта фантазерка из восемнадцатого века?

– Я много лет ее не видела. С тех самых пор, как она поселилась в Истерхэме. Один мой двоюродный дед оставил Клариссе кругленькую сумму, и она купила Дувр-Хаус, поэтому ее попытались запереть в сумасшедший дом.

– Дорогая Джорджия, не надо стенографического отчета с утра пораньше. Почему за покупку Дувр-Хаус ее непременно хотели запереть в сумасшедший дом? И кто такие «они»?

– Родственники, которые рассчитывали получить наследство, конечно. И это было не потому, что кузина купила дом, а потому что после этого повела себя странно.

– Например?

– Сам поймешь, когда приедем.

– Ну пожалуйста, Джорджия. Изобретательный мистер Стрейнджуэйс не собирается тащиться в военное время в Эссекс к сумасшедшей старухе, чтобы расследовать поведение кошки, превращающейся в одержимого дервиша.

– Собирается, и она не сумасшедшая. Насколько я ее помню, она была на удивление в здравом уме и очень милой. Если она предпочитает жить в эпоху Георга III, а не королевы Виктории, как большинство старушек, это еще не значит, что у нее не все дома.

На том и порешили. Несколько дней спустя они прибыли в Челмсфорд, где, как сообщалось в телеграмме мисс Кавендиш, можно нанять «повозку, чтобы облегчить им» последнюю часть путешествия. Однако они не приняли в расчет суровую погоду тех мест, хотя и в Девоншире зима выдалась холодная. Порыв ледяного восточного ветра ударил их, едва они вышли с вокзала. Повсюду сугробами лежал снег, а сам городок под свинцовым небом казался вымершим.

– Бррр! – поежился Найджел. – Похоже, нам суждено замерзнуть насмерть еще в самом начале сумасбродных приключений с одержимой кошкой. Давай вернемся домой.

Даже Джорджия, которая в экспедициях испытала подобные тяготы и закалилась, все же с тоской вспомнила об их теплом коттедже под уютной крышей. Им все же удалось найти таксиста, который решился преодолеть препятствия истэрхемского тракта. Дорога в десять миль заняла у них более часа. За это время им пришлось пару раз выкапывать себя из-под снежных заносов и рисковать жизнью, когда машина едва не соскользнула в реку на крутом повороте. Когда они наконец достигли Истерхэма, уже сгущались сумерки.

Дувр-Хаус, вероятно, выходил на зеленую лужайку в центре деревни, и хотя вездесущий снег укрыл все кругом, он не сумел окончательно стереть очарование дома мисс Кавендиш. Благодаря симметрии окон и труб, островерхой крыши и уютных башенок, крыльца, окна над ним и кованой калитки даже под снегом это строение из красного кирпича сохраняло, подобно укутанной в меха даме, элегантную красоту.

– Что я тебе говорила? – шепнула Джорджия. – Живя в таком идеальном доме, трудно быть безумной.

Найджел про себя усомнился в логичности этого замечания. Голова у него словно заиндевела от холода, а потому в ней нашлось место только для одной застуженной мысли: в каком же огромном доме живет маленькая женщина! Ибо встретившая их в холле Кларисса Кавендиш была поистине крошечной, сущая пушинка, столь же изящная в своей филигранности, как снежинка: белые волосы уложены в высокую прическу, а фарфоровая кожа лица – настоящий триумф искусства или природы.

– Чудовищный снегопад, вы не находите? – произнесла она тонким голоском, ясным и звонким, как колокольчик, и идеально подходившим ее внешности. – Вы, верно, устали с дороги. Я покажу вам вашу комнату. А потом мы с вами почаевничаем, Джорджия. Мистер Стрейнджуэйс, без сомнения, предпочтет кларет.

Найджел запротестовал: не пьет кларет в половину пятого дня.

– Тогда бутылка придется к обеду, – откликнулась мисс Кавендиш. Смысл этого замечания Найджелу предстояло вскоре узнать.

После чая хозяйка предложила показать им дом. Найджел охотно согласился, заинтересовавшись многочисленными красивыми и ценными вещицами, какие успел заметить в гостиной – изящными креслами восемнадцатого века работы Джона Хепплуайта, гравюрой Бартолоцци, миниатюрами Косуэя, приставным столиком с эмалями Бэттерси, застекленной горкой, полной вееров, игрушек, табакерок и прочих мелочей изысканнейшей работы, шелковыми занавесями и изящным неоклассическим камином.

Дом был гораздо больше, чем он счел поначалу. Маленькая и прямая, как свечка, мисс Кавендиш вела гостей из комнаты в комнату. Каждая комната хранила красивые пропорции своей эпохи. С беспечным равнодушием к требованиям о затемнении мисс Кавендиш включала свет. Хрустальные люстры сияли водопадами искрящихся льдинок и не нарушали иллюзии прежней эпохи. Двери повсюду были красного дерева, стены были окрашены в тона зеленого, желтого, голубого и серого цветов.

– Восхитительно, – механически повторял Найджел. – Идеальная комната.

А еще он то и дело щипал себя, чтобы удостовериться, что не спит, и посматривал на жену. Ведь за исключением гостиной, маленькой утренней комнаты, спальни мисс Кавендиш и их собственной, все до единой комнаты, куда они входили, были абсолютно пусты. Ни единого предмета обстановки, ни занавески или ковра не нарушали их изысканную симметрию. Когда они вернулись в гостиную, Найджел не мог подобрать слов, чтобы воздать должное увиденному и не задеть чувства мисс Кавендиш. Однако Джорджия с обычной своей прямотой перешла сразу к сути:

– Почему вы держите все комнаты пустыми, кузина Кларисса?

– Потому что не могу позволить себе обставить их в том стиле, какого они требуют, моя дорогая, – последовал логичный ответ. – Я предпочитаю жить в части красивого дома, чем в целом безобразном. Согласитесь, старуха имеет право на фанаберии.

– Я бы назвал это весьма разумным, – вставил Найджел. – Вы можете расширять или сужать жилое пространство дома согласно колебаниям вашего дохода.

– Подозреваю, мистер Стрейнджуэйс, – объявила Кларисса Кавендиш, – мы с вами найдем общий язык.

– Можно было поставить в каждую комнату по роялю и пригласить погостить десять пианистов, и пусть играют все вместе. Резонанс при таких высоких потолках получился бы потрясающий, – мечтательно заметила Джорджия.

– Я питаю отвращение к пианино. Это инструмент, годный только для того, чтобы на нем практиковались дочки коммивояжеров. Клавесин очень даже неплох, клавикорды сойдут. Но пианино, нет, полагаю, оно издает весьма вульгарные, претенциозные звуки. Я удивлена, что Рестэрик на нем играет.

– Рестэрик?

– Хэйуорд Рестэрик – владелец Истерхэм-Мэнор. Поместье принадлежит его семье продолжительное время. Это они построили Дувр-Хаус.

– Ах да, – сказал Найджел, – это тот, чья кошка свела нас вместе, верно? Не расскажете ли про кошку, мисс Кавендиш?

– После обеда, мистер Стрейнджуэйс. Такая история должна дождаться хорошего пищеварения. Я старая женщина, и меня нельзя торопить.

Два часа спустя, переодеваясь в спальне к обеду, Джорджия сказала Найджелу:

– Надеюсь, я не совершила большой ошибки, притащив тебя сюда.

– Я ни за что бы такое не пропустил, дорогая. Но от чего она стала такой?

– Припоминаю, что Кларисса была одной из первых «синих чулков», преподавательниц в Джиртоне[19]. Сделала себе имя как историк, занималась восемнадцатым веком и насквозь им пропиталась. Потом у нее случился нервный срыв, говорили, дело в переутомлении, и, кажется, была несчастная любовь. Кларисса оправилась, но все же безвозвратно застряла в георгианской эпохе. Разумеется, ее вынудили отказаться от преподавательского поста, Клариссе пришлось несладко, и она подрабатывала гувернанткой, пока не подвернулось наследство.

Снизу донесся слабый и нежный звон, как от музыкальной шкатулки. Джорджия и Найджел спустились к обеду. Белые панели малой гостиной подчеркивали изящество и свежий цвет лица их хозяйки, чьи глаза лучились безмятежной радостью. Найджел был тронут, отметив в этой старухе острый ум и веселую независимость девушки, которой она была когда-то. При мысли о том, что ей пришлось быть гувернанткой и сносить прихоти бесцеремонных или смотревших на нее свысока нанимателей, становилось тошно на душе.

Прислуживала за столом женщина из деревни, выглядевшая на удивление театрально в накрахмаленном чепчике и коротком муслиновом фартуке. Блюда были превосходными, хотя порции – уменьшенными, исходя из потребностей мисс Кавендиш: лепесток палтуса, бугорок говяжьей вырезки, тонкие кусочки жареного картофеля.

– Нужно отпраздновать ваш первый вечер здесь, – сказала хозяйка. – Бутылку кларета, Энни.

Совершенно очевидно было, что это одна-единственная бутылка кларета в ее винном погребе. Зато это оказался превосходный «Шато Бейшевель», и Найджел не промедлил отметить его качество.

– Как мне помнится, это было любимое вино Гарри, – сказала Кларисса Кавендиш. Слабая тень какого-то чувства, которое Найджел не смог бы назвать, скользнула по ее кукольному личику. – Прошу меня простить, – продолжила она, – я буду пить шампанское. Я не могу пить иного вина, помимо шампанского.

Энни наполнила ее бокал из бутылки, явно открытой задолго до сегодняшнего вечера. Шампанское было таким же выдохшимся, как застоявшаяся вода. Кларисса Кавендиш прыснула в него содовой и с самым серьезным видом подняла тост за Найджела.

– Ваше здоровье, мистер Стрейнджуэйс.

За ставнями шумела метель, но старый дом стоял как скала. Этот вечер, безотрадный снаружи, но комфортный и уютный внутри, казался созданным для историй про призраков. Словно прочитав мысли Найджела, Кларисса Кавендиш, провела своих гостей в гостиную и сказала энергичным тоном университетского профессора, проверяющего познания студента:

– Мне желательно знать, мистер Стрейнджуэйс, верите ли вы в существование сверхъестественного?

– Думаю, есть многое на свете, друг…

– Будет вам, сэр, – решительно прервала его мисс Кавендиш, постучав кулачком по крышке приставного столика. – Не позволю вам отвертеться цитатой.

Найджел попытался снова:

– Тогда я верю, что нам еще не полностью понятны законы природы. Она сама может создавать исключения из собственных законов, но наш долг искать рациональное объяснение любым феноменам.

– Так лучше. Тогда я делаю вывод, что если бы вы увидели, как кошка пытается вышибить себе мозги о стену, то не сочли бы, что она одержима демоном или нападает на некого призрака, видимого только ее глазу. Вы скорее предположили бы, что она впала в бешенство из-за какой-то боли или недуга.

– Кошачья чумка, – легкомысленно подбросила Джорджия.

– Да, – согласился Найджел. – Вероятно, у твари припадки или ее мучают страшные боли.

– У Скриблс никогда не бывало припадков, – строго возразила мисс Кавендиш. – И уже через несколько минут после этого возмутительного спектакля она крепко заснула.

– Тогда, наверно, вам лучше начать сначала, – предложил Найджел.

Пожилая дама сложила руки на коленях. Время от времени они вспархивали, точно играли с веером. В остальном по ходу ее странного рассказа двигались только ее губы и темно-карие блестящие глаза.

– Моя история началась за четыре дня до Рождества. Я пила чай с Шарлоттой Рестэрик, женой Хэйуорда. Она… она американка…

У Найджела возникло стойкое ощущение, что мисс Кавендиш едва не сказала «она из колоний».

– …но я нахожу ее вполне воспитанной, и повсеместно она считается красивой дамой. Один Бог знает, зачем она вышла за Рестэрика, он, бедолага, сплошь усы и приличия. Но, конечно, же род Рестэриков прискорбно пострадал от обычая жениться на близких родственницах. Позже, когда общество собралось в гостиной, разговор коснулся темы о призраках. В Истерхэм-Мэнор есть одна комната, называемая Епископской, в которой, по слухам, обитает привидение, и Элизабет Рестэрик предложила собраться там как-нибудь ночью и – как она выразилась – его выкурить.

– Элизабет Рестэрик? – переспросил Найджел. – Кто это?

– Потаскушка, – бодро пояснила мисс Кавендиш. – Сестра Рестэрика, но гораздо его моложе – удивительно развязная девица. Хэйуорд унаследовал родовое состояние Рестэриков, а Элизабет – родовые пороки. Она воспитывалась в Америке, поэтому не будем судить ее слишком строго. Вам следует знать, что Гарольд Рестэрик, отец Хэйуорда, состоял при посольстве в Вашингтоне. Учитывая, что ему предстояло прожить там несколько лет, он перевез семью в Америку, поэтому дети получили лишь то рудиментарное образование, какое возможно найти в этой стране. Большая жалость. Ведь и Элизабет, и Эндрю подавали такие большие надежды.

– Эндрю? Так есть еще один брат?

– Да. Он был любимым сыном Гарри, хотя наследником, конечно, оставался Хэйуорд. Увы, Эндрю разочаровал отца. Он словно перекати-поле. Ни в чем не определился и предпочитает низкосортное общество. Однако исключительно красив, и явного порока в нем нет, если не считать неспособности выслушивать нотации брата. Они с Элизабет всегда были неразлейвода.

– Он тоже домой приехал на Рождество?

– Да. Общество дополняли: последний трофей Элизабет – некий мистер Дайкс – утомительная, дурно воспитанная личность, автор любовных романов, и мисс Эйнсли, невзрачная бездельница. Ах да, я забыла доктора Боуджена. Насколько мне известно, он – лекаришка.

– Странное собралась общество под таким традиционным кровом, – заметила Джорджия. – Потаскушка, англо-саксонский сквайр, жена-американка, перекати-поле, бездельница и лекаришка.

Кларисса Кавендиш склонила голову в кивке. Ее руки вспорхнули, потом снова чинно легли на колени.

– Гарри такого не допустил бы. Но Хэйуорд – бесхребетный. Если Шарлотта хочет кого-то пригласить, то этот – кто бы он ни был – приезжает погостить. Она, бедняжка, большая снобка и считает лебедем каждого гадкого утенка. Так вот, в ночь перед Рождеством мы собрались в Епископской комнате.

– Что вы ожидали увидеть? – прервал ее Найджел.

– Это глупая, пустая байка. В тысяча шестьсот девятом году в Истерхэм-Мэноре гостил епископ Истчестерский. Однажды утром его нашли мертвым в той самой комнате. Злые языки судачили, будто он был отравлен хозяином дома из-за какого-то скандала или большой скандал произошел потом. Но тогдашний Рестэрик утверждал, что епископ, славившийся своей невоздержанностью, накануне вечером переел оленины и от того скончался. У меня нет ни малейших сомнений, что так оно и было. Теперь, согласно суеверию, по ночам из Епископской комнаты слышатся стоны, и епископ является доверчивым душам в батистовой ночной сорочке и, прижимая к животу руки, ужасающе стонет.

– Довольно фривольная сказка о призраке, на мой взгляд, – заметила Джорджия.

– За полчаса до полуночи кануна Рождества мы все поднялись в Епископскую комнату. Это омерзительно холодное помещение, теперь его используют как малую библиотеку. Шарлотта Рестэрик сварила пунш, чтобы мы могли согреться. За обедом было выпито много вина. Учитывая его и пунш, Элизабет и мисс Эйнсли все больше хмелели. Помнится, Рестэрик упрекал Бетти, что она села на колени к мистеру Дайксу, а та возразила, что в свое время епископ видал и похуже. Ее дерзость положила начало очень странной, вульгарной сцене. Временами Элизабет бывает на удивление неистовой, сущая воительница. Но какая красавица! Что ж, в разгар ссоры – хотя кричала главным образом Элизабет, а Рестэрик старался ее утихомирить, – часы пробили двенадцать. Эндрю Рестэрик сказал: «Успокойся, Бетти, не то епископ отменит свой визит». После этого она замолчала. Его слова как будто отрезвили и остальных собравшихся. Мы сидели на стульях, полукругом напротив камина. Кто-то сказал вдруг: «Взгляните на Скриблс».

Для пущего эффекта Кларисса Кавендиш замолчала. В повисшей тишине Джорджия и Найджел услышали завывание восточного ветра за домом. Мисс Кавендиш чуть поежилась, так что камешки в ее ожерелье звякнули, как тоненькие льдинки, и возобновила рассказ:

– Пока Элизабет и Рестэрик ссорились, кошка лакала молоко из блюдца, которое принесли специально для нее. Затем она стала издавать резкие и неприятные звуки, точно животное превратилось в часы с заржавевшим механизмом, который кто-то заводил. Потом на странно негнущихся ногах она вышла на середину комнаты и выгнула спину, все еще издавая адское мурлыканье. Мы все онемели от изумления. Скриблс завладела всеобщим вниманием. Она, как тигр, припала к полу и стала царапать ковер, уставившись в дальний конец комнаты. Внезапно кошка бросилась в тот угол. Не самое приятное зрелище, скажу я вам. Скриблс прыгнула, ударилась головой об стену и отскочила, как шар жонглера. Такое жутковатое антраша кошка проделала еще три или четыре раза. Со всеми признаками животной ярости Скриблс бросалась на голые стены или книжные шкафы, пока мы не испугались, как бы она не вышибла себе мозги. Все собравшиеся были ужасно расстроены и сбиты с толку происходящим. Одна из женщин, вероятно мисс Эйнсли, разрыдалась и закатила кошачий концерт – стала визжать, что Скриблс видит какие-то ужасы, нам недоступные.

– А что подумали вы? – проницательно спросил Найджел.

– Я подумала, что кошка не напугана, а наслаждается охотой.

По какой-то причине от этого замечания мисс Кавендиш, произнесенного легким, ясным голоском, у Джорджии кровь застыла в жилах.

– Некоторое время спустя, – продолжала старая дама, – Скриблс как будто наскучила эта странная охота. Она решительно вернулась на середину комнаты, начала вдруг гоняться за собственным хвостом, кружилась, как безумный дервиш или волчок, а потом свернулась клубком и заснула.

Повисло долгое молчание. Найджел потупился, не желая встречаться глазами с пожилой дамой. Джорджия играла мундштуком, не зная, что сказать.

– Зачем вы нам это рассказали? – спросил наконец Найджел, взглянув на мисс Кавендиш.

Глаза Клариссы сияли. Они отражали возбуждение, смысла которого он не мог разгадать, и словно чего-то от него ждали. Казалось, мисс Кавендиш была учительницей, едва сдерживающийся, чтобы не подтолкнуть нерадивого ученика к верному ответу.

– Во-первых, мистер Стрейнджуэйс, каково ваше собственное мнение об этом инциденте?

– Либо кошка увидела привидение, либо нет. Будь это привидение, она была бы напугана, выгнула спину и зашипела, и, конечно, не стала бы нападать, да еще многократно. Кроме того, мы решили оставить сверхъестественное в стороне до тех пор, пока не будем уверены, что никакого рационального объяснения найти невозможно. Неистовые нападки… Кстати, а сколько лет кошке?

– Три года.

– Тогда это не игривость котенка. Предположим, ей что-то подложили в еду. Вы говорите, кошке как раз дали блюдце молока. Не знаю, какой яд способен привести к подобным симптомам, не оставив более серьезных последствий. Но предположим, перед началом сеанса кто-то подмешал что-нибудь в молоко или сделал ей укол. Зачем ему это делать? Единственный возможный ответ – чтобы напугать собравшихся. Значит, это розыгрыш или серьезное намерение напугать одного из компании. Тогда это уже другое дело.

– Для обычного розыгрыша, на мой взгляд, слишком уж сложно и жестоко, – подала голос Джорджия. – Если бы шутник нарядился в батистовую ночную сорочку, хватался за живот и стонал… но фантомного епископа как будто оттеснили за кулисы.

Энергично закивав, мисс Кавендиш, словно аплодируя, хлопнула по подлокотнику кресла.

– Если шутка была намного серьезнее, – продолжал Найджел, – и обращена против кого-то конкретного, значит, в поведении кошки было что-то, понятное жертве. Кому-то хотелось напугать ее больше остальных. Помимо мисс Эйнсли, кто-нибудь еще сильно расстроился?

– Вам знакома пьеса «Гамлет», мистер Стрейнджуэйс?

Найджел ответил, что знакома.

– Помните пьесу внутри пьесы, когда король следит за игрой актеров, а Гамлет – за королем. В канун Рождества не всех нас занимали выходки кошки. Я случайно посмотрела в сторону и заметила, как Эндрю Рестэрик, не отрываясь, глядит на другого человека.

– На кого же?

– Не могу вам сказать. Стулья были расположены полукругом. Эндрю сидел крайним слева и смотрел на кого-то на противоположном конце. Это могла быть его сестра Элизабет, а мог быть доктор Боуджен или мистер Дайкс.

– Так значит, вас пьеса не захватила, мисс Кавендиш?

– А вы весьма упрямы, сэр! – воскликнула дама с легким кокетством, не скрывшим ее смятение. – Надеюсь, я все еще сохранила рассудок. Мне ведь позволено опираться на свидетельство моих глаз?

– И кто-то из этих троих показался вам особенно расстроенным?

– Не могу утверждать наверняка. Бетти выглядела печальной, хотя я подумала, она слишком захмелела, чтобы встревожиться. Мистер Дайкс как будто чертыхался себе под нос. Доктор Боуджен сидел с чопорным видом. Но после я видела, как они с Бетти перешептывались.

– Это происшествие имело какой-то резонанс?

Мисс Кавендиш посмотрела на него так, словно это слово в ее лексиконе не значилось.

– В своем письме вы писали о дурных предчувствиях, – не унимался Найджел. – Вы боитесь, что тут кроется нечто большее, чем галлюцинации кошки? Что это только начало?

Казалось, пожилой даме почему-то не хочется отвечать. Взгляд у нее стал рассеянный, и она глядела перед собой, точно впала в прострацию. Она казалась потерянной. Наконец, поднявшись с кресла, тяжело опираясь на трость из слоновой кости с шелковой кисточкой, мисс Кавендиш отошла в дальний конец комнаты, провела пальцем по гравюре на стене и, все еще не поворачиваясь к Найджелу и Джорджии, произнесла:

– Да. Мне страшно. Говоря словами Гамлета, что-то прогнило в том доме. Не могу определить, в чем дело, но это так. У меня… – Ее голос едва заметно дрогнул. – У меня есть особые причины принимать участие в делах семьи – особенно Элизабет и Эндрю. Мои причины значения не имеют, прошу вас больше о них не упоминать. Но одно я могу вам рассказать… Уж лучше столкнуться с Люцифером и всеми его падшими ангелами, чем с тем, что творится в Истерхэм-Мэнор.

– Понимаю, – мягко сказал Найджел. – И вы хотите, чтобы я…

Кларисса Кавендиш резко повернулась от стены и ткнула в сторону Найджела тростью, словно рапирой. Теперь в ее голосе звучала такая решительность, что он невольно выпрямился в своем кресле.

– Я хочу, чтобы вы выяснили, что происходит. Узнали бы, что делает в том доме доктор Боуджен, его я считаю самой предосудительной личностью. Я хочу, чтобы вы выяснили, чего боится Хэйуорд Рестэрик. И что было той ночью на сердце у Эндрю Рестэрика, когда он не обращал внимания на кошку, а напряженно смотрел на еще кого-то в комнате. И я хочу, – добавила она шепотом, который Найджел едва разобрал, – чтобы вы спасли Элизабет от погибели.

Вернувшись в свое кресло, она выжидательно посмотрела на Найджела.

– Они все еще там? Те, кто был на сеансе?

– Приезжают и уезжают. Но в настоящий момент они все в Мэноре и, скорее всего, останутся на несколько дней. Дороги зимой непроезжие.

– Но вы же знаете, – мягко указал Найджел, – у меня нет полномочий…

– Я все устроила. Насколько мне известно, существует некое Общество психических исследований. Вы будете его членом. Я пригласила вас пожить у меня, чтобы вы могли изучить происшествие с кошкой в Епископской комнате. Обо всем условлено.

– Но я ничего не смыслю в таких исследованиях.

– Я приобрела кое-какие труды по данному вопросу в нашей книжной лавке. Вы изучите их завтра, а вечером мы приглашены отобедать в Истерхэм-Мэнор.

Найджел едва не охнул от решительного самовластия мисс Кавендиш. Он предпочел бы скептичнее отнестись к ее поразительному рассказу, но невольно подпал под его действие. Более того, она заразила Найджела острым любопытством, нетерпеливой жаждой заполнить расплывчатые силуэты персонажей, которых описала.

– А каких собственно наук доктор этот Боуджен? – поинтересовался он.

– Рискну сказать, медицинских. Не хотелось бы мне принимать какие-либо его снадобья.

– Вы не знаете, кто его пригласил?

– Элизабет привозит с собой погостить в Истерхэм-Мэнор многих неуместных людей.

– Так она сама часто сюда приезжает?

– Да. Боюсь, она прискорбно сумасбродная девушка. Но не может же Хэйуорд отказать ей от дома.

А мисс Кавендиш не спешит поделиться информацией, подумал Найджел и попытался зайти с другой стороны.

– В тот момент предлагали какие-либо объяснения поведению кошки? Кому-нибудь пришло в голову осмотреть блюдце?

– Мне неизвестно, что собравшиеся говорили позже. В тот момент Хэйуорд решительно положил конец сеансу. Он из тех людей, кто предпочитает отгородиться от того, чего не в силах понять, и готов навалить сотню матрасов вместо того, чтобы искать горошину. Я не знаю, осматривали ли блюдце.

– Вы говорили, что видели, как после инцидента доктор Боуджен и Элизабет Рестэрик шептались. Вы не слышали, что они говорили?

– Уверена, ничего существенного. Я глуховата, но умею читать по губам. Кажется, доктор Боуджен с Элизабет вспомнили бедную безумную испанскую принцессу. Но я в их лица не всматривалась и мало обращала на них внимания. А теперь, мои дорогие, у всех нас был утомительный день. С вашего позволения я удалюсь. Если захотите чашку шоколада на сон грядущий, прошу, позвоните Энни. Я счастлива, что вы приехали ко мне погостить.

Мисс Кавендиш поднялась с поразительным достоинством, поцеловала Джорджию, подала Найджелу хрупкие пальцы в тяжелый перстнях и удалилась наверх, постукивая тростью из слоновой кости.

Перед гостями, вышедшими из машины, которую послал за ними Хэйуорд Рестэрик, Истерхэм-Мэнор предстал величественным, мрачным зданием на фоне темноты ночи. Найджелу пришлось поверить Клариссе Кавендиш на слово, что дом был построен в правление королевы Елизаветы и с тех пор мало изменился. Королеве-девственнице и ее подданным, думал он, никогда не приходилось иметь дело с вынужденным затемнением. Машина почти неслышно отъехала и тут же скрылась в темноте. Парадная дверь отворилась. Истерхэм-Мэнор был, по всей очевидности, из тех домов, где парадная дверь отрывается еще до того, как постучишь молотком или позвонишь колокольчиком. Вероятно, их ожидает превосходный обед. Найджел сжал локоть жены, и они поспешили переступить порог; дворецкий тут же закрыл за ними дверь.

Горничная повела Джорджию и мисс Кавендиш наверх снять накидки. Для мисс Кавендиш это оказалось большим мероприятием. Невзирая на заботливость хозяина, пославшего за ними машину, и короткий путь от двери ее дома до двери Мэнора, она укуталась так, словно собралась в арктическую экспедицию: надела шляпку, шубу и кожаную куртку для гольфа поверх вечернего платья, а под него – шесть или семь нижних юбок, так что теперь казалась почти кругленькой.

Пока дамы избавлялись от верхней одежды, Найджелу представился случай рассмотреть холл, в котором его оставили. Холл оказался настолько просторен, что если бы его перенесли на Всемирную выставку, он занял бы заметную ее часть и был бы теплым, как утренний тост («жена-американка, центральное отопление, уйма наличности», – сказал себе Найджел). Воображение вошедшего поражала царившая там елизаветинская атмосфера: огромные сундуки из дуба и кедра, тростниковые циновки, на стенах – железные кольца для факелов и гербы. Как раз такого рода холл Шарлотта Рестэрик, вероятно, описала бы словами «ты не поверишь, какой миленький».

Нет сомнений, именно так она и говорила, подумал Найджел несколько минут спустя, когда миссис Рестэрик, облаченная в золотую парчу, спускалась вниз по лестнице приветствовать гостей. Он едва удержался от того, чтобы обратиться к ней «миссис Риттенхаус» – так она походила на статную и лукавую хозяйку, третируемую братьями Маркс в мюзикле «Укротители».

– Как мило, что вы пришли, Кларисса! – огласила она холл звучным, как рев оленя, голосом. – А это знаменитая Джорджия Стрейнджуэйс! Хэйуорд, разве я не говорила, что умираю от желания познакомиться с миссис Стрейнджуэйс?

С благовоспитанным бормотанием и дергая себя за усы, вниз спустился и Хэйуорд Рестэрик.

– Мое почтение, – пробормотал он. – Выдающаяся женщина. Читал ваши романы.

– Какие же мужчины провокаторы! – лукаво воскликнула его жена. – Миссис Стрэнжуэйс не романистка, Хэйуорд. Она – путешественница, ты же сам знаешь. Добро пожаловать в Истерхэм-Мэнор, мистер Стрейнджуэйс. Думаю, психологические исследования – это очень миленько. Хэйуорд, шерри! Бедняжки насмерть замерзли. А теперь, миссис Стрейнджуэйс, позвольте познакомить вас с мистером Дайксом. Уилл Дайкс, ну, вы сами знаете, пролетарский писатель. Уверена, у вас очень много общего. Джунис, это мистер Стрейнджуэйс, который все выяснит про нашего призрака. Мистер Стрейнджуэйс, мисс Эйнсли.

Наконец раздался звук гонга, почти такой же внушительный, как бой Биг-Бена, но не слишком успешно соперничающий с раскатами голоса миссис Рестэрик. В холл вошли еще двое: один – худощавый и загорелый – двигался походкой атлета, другой – бородатый и с желтоватым лицом – уныло, ссутулившись. Их представили как Эндрю Рестэрика и доктора Денниса Боуджена. И тут среди общего фона разговоров прозвучал, как звон сосульки, голосок Клариссы:

– Где Элизабет? Разве ее сегодня не будет?

Этот невинный вопрос вызвал неожиданную реакцию. После него на мгновение воцарилась такая тишина, от которой у Найджела по спине пробежали мурашки, словно Кларисса выдвинула непростительное обвинение. Он заметил, как обитатели поместья тайком поглядывают друг на друга, словно чтобы оценить воздействие вопроса мисс Кавендиш на соседей. На долю секунды все будто бы застыли в беспомощной нереальности кошмара. Наконец хозяйка произнесла:

– Так жаль, но Элизабет не здорова. У нее случился один из ее приступов, и сегодня она не сможет спуститься. Такое для нее разочарование. Как она, доктор Боуджен?

– Пульс еще немного учащенный. Но, надеюсь, завтра мы уже сможем ее поднять.

Голос врача звучал мягко, лился как масло на взбаламученные воды, и по праву его реплика должна была бы положить конец неприятной ситуации, но Кларисса Кавендиш сказала:

– Слишком много коктейлей. Вам бы следовало запретить ей пить их. Они подтачивают человеческий организм.

Возмутительное замечание. И вдвойне возмутительное – подумал Найджел – из уст мисс Кавендиш, которая казалась воплощением церемонности и такта. Однако члены семейства Истерхэм-Мэнор восприняли его благожелательно. Это показало, что у мисс Кавендиш более тесные отношения с ними, чем представлялось ранее. Ее замечание не усилило, а рассеяло напряжение, хотя Найджел отметил, что оно никак не соответствует характеру пожилой дамы. Кое-кто из собравшихся снисходительно рассмеялся, а Эндрю Рестэрик сказал:

– Мисс Кавендиш, вы неисправимы. Думаю, вы предпочли бы, чтобы мы накачивались шерри или кларетом, чем попивали рюмочку джина или рома с содовой.

– В мое время, – живо откликнулась мисс Кавендиш, – джин пили только самые низы. Пенни за четвертушку. Как говорилось, за пенни – на небе, за два – в могиле.

И снова у Найджела пробежал по спине холодок – так жутковато прозвучали слова «в мое время». Они свидетельствовали об эпохе двухвековой давности, столетии, пережитком которого могла быть прямая как свечка, облаченная в цветастое платье и окутанная аурой изысканной учтивости Кларисса Кавендиш.

– Пенни за четвертушку! – воскликнула мисс Эйнсли. – Вот это были деньки! Но я думала, четвертушками только хлеб продавали, четвертовали буханки. Откуда еще такое словечко?

Мисс Кавендиш с немалым презрением осмотрела через лорнетку раскрасневшуюся, нервозную молодую женщину, однако не удостоила ее ответом. Зато Уилл Дайкс бросил негромко:

– Послушать кое-кого, так Бетти алкоголичка.

– Не заводитесь, Дайкс, – запротестовал Хэйуорд Рестэрик, с еще большим пылом массируя свои усы. – На мой взгляд, никто не намекал…

– Никто ни на что не намекает. Мы просто сидим, как воспитанные леди и джентльмены, делая вид, что не замечаем вони в комнате.

– Неограненный алмаз, – шепнула Шарлотта Рестэрик на ухо Джорджии. – Но каков талант, какая врожденная честность, бедняга! Он родился буквально в канаве, да, канаве, моя дорогая. Замечательно, вы не находите?

От необходимости выразить свое мнение о чудесном рождении мистера Дайкса Джоржию избавило появление дворецкого, объявившего, что обед подан. Найджел оказался за столом подле хозяйки и увидел напротив себя Дайкса. Писатель, которого он мог теперь изучать незаметно, явно был чужим в этом обществе и не старался скрыть своей неуместности. Его напомаженная челка падала на широкий лоб, грубая кожа и выпирающая нижняя челюсть не придавали его лицу привлекательности; однако у него были живые проницательные глаза и приятный низкий голос. Найджел решил, что Дайкс не пытается выставить напоказ свое низкое происхождение, но вместе с тем и не испытывает благоговения перед высшим обществом. Было что-то милое в том, как он стал на защиту Элизабет Рестэрик. Возможно, он в нее влюблен? Чем еще объяснить его появление в этом доме, в столь чуждой ему среде? Все это навело Найджела на более интригующий вопрос: почему упоминание Элизабет вызвало у присутствующих столь острую и разнообразную реакцию? Да, за этим праздничным столом, несомненно, витал некий призрак, решил Найджел, однако он не имеет никакого отношения к галлюцинациям кошки Скриблс.

Найджел обладал даром, чаще встречающимся у женщин, чем у мужчин, – принимать активное участие в разговоре, в то время как его мысли занимает совсем иное. Вот и сейчас, внимательно слушая болтовню на другом конце стола, он вполне удовлетворительно поддерживал беседу с миссис Рестэрик. И действительно, едва отвлекшись от первого нелестного впечатления, Найджел увидел в ней приятного человека: она обладала позитивным снобизмом американки, гораздо более приемлемым, чем негативный английский, поскольку продиктован жизнелюбием и жаждой новых ощущений.

– После обеда мы все пойдем в Епископскую комнату, – объявила Шарлотта. – Уверена, вам захочется восстановить картину преступления, мистер Стрейнджуэйс.

Хотя эти слова были сказаны с легкой усмешкой, взгляд ее сапфирово-голубых глаз заставил Найджела насторожиться. Что она хочет этим сказать? Какие странные слова она выбрала, говоря о призраке и кошке.

– Боюсь, я всего лишь любитель, миссис Рестэрик. Не стоит многого от меня ожидать. Постарайтесь не разочароваться во мне, если я не сумею вывести вашего призрака на чистую воду.

– Ах да… Призрак… Полагаю, в каждом старом семействе в этой стране есть свой… – она помедлила, – свой скелет.

– По всем рассказам, епископ был весьма увесистым скелетом. Вы сами в этой комнате что-нибудь видели или слышали, миссис Рестэрик?

– Нет, боюсь, медиум из меня никудышный. – Она чуть повернула голову, вовлекая в разговор Уилла Дайкса. – Вы верите в призраков, мистер Дайкс?

Найджел невнимательно слушал задиристый догматичный ответ романиста, стараясь уловить беседу за другим концом стола, которую вели Хэйуорд Рестэрик, Эндрю, Джорджия и Кларисса. И их общение принимало любопытный оборот, к которому его, вероятно, подтолкнули слова миссис Рестэрик о «картине преступления». Хэйуорд и Джорджия обсуждали детективный роман, который оба читали, но внезапно вмешался Эндрю Рестэрик:

– Беда с авторами детективов, ведь они чураются реальной проблемы.

– Реальной проблемы? – переспросила Джорджия.

– Проблемы зла. Это – единственное, что есть интересного в преступлении. Обычные мелкие преступники, которые крадут, потому что считают кражу самым простым способом заработать на жизнь, убивают ради выгоды или из-за мести, большого интереса не представляют. А преступник в заурядном детективном романе – еще скучнее, он – просто гвоздь, на который навешивается запутанный, надуманный сюжет. Но как быть… – Тут в тихий голос Эндрю Рестэрика вкрались гипнотизирующие нотки, заставившие умолкнуть и прислушаться всех за столом. – Как быть с человеком, который упивается злом? С мужчиной или женщиной, само существование которых как бы зиждется на способности причинять боль другим или унижать их?

Воцарилась тягостная тишина. Слова «человек, который упивается злом» повергли собравшихся в шок, точно Эндрю достал из своей салфетки голову Горгоны. И снова Найджел почувствовал, как все за столом затаились; возникла напряженность еще большая, чем можно было бы ожидать в разговоре о детективном романе. Нет, даже не напряженность, а предчувствие ужаса при появлении чего-то, что они все ждали. «Чушь, – подумал, раздражаясь на себя, Найджел, – ты становишься не лучше Скриблс».

– Да будет тебе, старина, – нарушил тишину Хэйуорд. – Таких людей в реальной жизни не существует. Даже в самых худших из нас есть толика хорошего… как там говорится?

– А как насчет Гитлера? – поинтересовалась мисс Эйнсли.

– А Рестэрик прав, – вмешался Уилл Дайкс. – Слишком уж это книжно. В реальной жизни таких не встретишь. Персонажи вроде слуги или гувернантки из повести Генри Джеймса «Поворот винта» в реальности по улицам не ходят.

– А вот тут вы ошибаетесь, – возразил Эндрю Рестэрик. – Я побродил по свету и говорю вам, что встречал таких извергов. Трех, если быть точным. Одного американца в Константинополе, тот промышлял шантажом. Другой был садист-штурмовик в Бреслау. Однажды ночью он напился и поведал мне по секрету, что живет попросту ради пыток, которым подвергает узников… – Эндрю Рестэрик замолк.

– А третий? – невозмутимо подстегнула его мисс Кавендиш. – Уверена, под развязку ты приберег нечто исключительно жуткое.

– А третьего, – медленно произнес Эндрю Рестэрик, как показалось Найджелу, с болью и в глубокой растерянности, – если я не ошибаюсь… можно сегодня найти в этом доме.

– Ах ты боже мой, Эндрю! – воскликнула Кларисса Кавендиш. – Какие гнусности ты говоришь! У меня по всему телу мурашки!

– Ты просто провокатор, Эндрю! – воскликнула миссис Рестэрик, пытаясь разрядить ситуацию. – Эндрю такой мастак по части розыгрышей. Вот и сейчас он старается нагнать на нас панику перед нашим маленьким сеансом. Так не пойдет, Эндрю. Мистер Стрейнджуэйс хочет, чтобы мы проявили здравый научный подход.

– Прости, Шарлотта, у меня разыгралось воображение, – откликнулся Эндрю Рестэрик. – Но я все равно считаю, что подобные люди существуют. А вы что скажете, доктор Боуджен? У вас, вероятно, богатый опыт.

Доктор, настороженно следивший за этой перепалкой, расчесал пальцами бороду. Взгляд у него стал расплывчатым и отстраненным, словно он начал перебирать в уме истории болезней.

– Склонен с вами согласиться, Рестэрик. Разумеется, люди моей профессии не руководствуются категориями добра и зла. Есть только болезнь и здоровье. Мы никогда не судим. Но я полагаю, могут существовать неизлечимо больные личности, которые, как вы выразились, живут ради зла. Думаю, вы правы.

В этот момент хозяйка решительно положила конец зловещему разговору, предложив дамам удалиться. Когда джентльмены остались одни, Найджелу представился случай внимательнее осмотреть комнату. Столовая была достаточно просторной, чтобы именоваться залом для приемов, в дальнем конце даже имелась галерея для музыкантов. Стол освещали электрические свечи в тяжелых железных рожках, а в огромном камине полыхал большой огонь.

– Да, наверно, приятно жить в старинном доме, – вежливо сказал он Хэйуорду Рестрику.

– Могу вам его показать. На самом деле наверху сущий лабиринт из небольших комнат и переходов. Приходите завтра утром. И приводите красавицу-жену. Вам и с детишками надо познакомиться.

Представление о статной Шарлоте Рестэрик почему-то не вязалось у Найджела с детьми. Он сказал, что будет очень рад.

– Да и вот еще, Стрейнджуэйс, – продолжил хозяин с видом меланхоличного спаниеля, пойманного на каком-то проступке, – этот ваш сегодняшний сеанс. Моя жена чертовски на него настроилась, хотя я… надо сказать… учитывая, что все немного на взводе… эта война, сами понимаете… не стоит пугать женщин, вот я и подумал… а вы что скажете?

Из этой бессвязной речи Найджел заключил, что хозяин желал бы, чтобы «психические исследования» не проводили, но не хотел нести ответственность за их отмену. Найджел был бы только рад удовлетворить желание хозяина, особенно после того, как поймал пронзительный, скептический взгляд доктора Боуджена, который не сулил ничего хорошего шарлатанам. Однако происходящее в Истерхэм-Мэнор таило в себе такую загадку, что любопытство взяло верх над осторожностью. Найджел пошел на компромисс и сказал Хэйуорду Рестэрику, что, по его мнению, следует все-же попытаться, ведь хозяйка ждет сеанса, но все будет очень спокойно и без лишних сенсаций – просто «попробуем нащупать факты».

Спустя час все дружно поднялись в Епископскую комнату. Это было непритязательное помещение, унылое и промозглое, невзирая на полыхающий в камине огонь. Вдоль стен выстроились книжные шкафы, заставленные затхлыми фолиантами в кожаных переплетах и подшивками с номерами неведомых газет и журналов девятнадцатого века. Потолок был таким низким, что Найджелу пришлось пригнуться, чтобы не удариться о какую-нибудь массивную балку. Ледяные сквозняки, как мыши, шныряли по полу, забираясь в штанины и под юбки, норовя застудить щиколотки.

Ничто, однако, не укротило пыл Шарлотты Рестэрик. Поднявшись со своего места и прижав руки к внушительному бюсту, она объявила сидящим полукругом слушателям, что счастлива представить мистера Стрейнджуэйса, известного эксперта проблем психики, который с их помощью раскроет тайну Епископской комнаты.

Находясь в промозглом, унылом помещении и слушая высокопарные слова Шарлотты, Найджел чувствовал, что у него то вскипала, то стыла в жилах кровь. Он занял свое место посреди комнаты, проигнорировав вопиющее подмигивание Джорджии и, стараясь не встречаться взглядом с доктором Боудженом, начал свою речь. Миссис Рестэрик преувеличила его заслуги. Он всего лишь дилетант в вопросах психики человека. Но эпизод в канун Рождества до странности его заинтересовал… и кстати, где Скриблс?

Зардевшись, Шарлота Рестэрик сказала, что чувствует себя виноватой, ведь от волнения совершенно забыла, что надо принести кошку. Она произнесла несколько слов в телефонную трубку. Найджел ожидал увидеть дворецкого с кошкой на подносе, но к ним вошла служанка со Скриблс на руках – и была вне себя от страха, что очутилась в комнате с привидениями. Уронив свою ношу на пол, работница сбежала на кухню. Кошка тут же свернулась клубком и заснула у ног Найджела.

А Найджел, желая скрыть свое недоумение, начал опрашивать присутствующих, что они видели в ту ночь. Рассказы свидетелей мало чем отличались друг от друга. Только Джунис Эйнсли, содрогаясь, заявила, что видела, как жуткая тень мелькнула вдоль стены, о которую билась кошка.

– Самовнушение, – пробормотал доктор Боуджен, подтверждая тем самым вывод Найджела.

От Эндрю Рестэрика последовал приукрашенный рассказ о поведении Скриблс, полученный, надо полагать, из вторых рук. Ведь он (как утверждала мисс Кавендиш) следил не за виновницей переполоха в канун Рождества, а за тем, какое это произвело впечатление. Хэйуорд Рестэрик прозаично и сухо изложил историю Епископской комнаты. Все словно съежились и немного стыдились того, как бурно отреагировали на случившееся. У Найджела создалось впечатление, что не хватает чего-то существенно важного – возможно, неуловимой Элизабет Рестэрик.

– Значит, с фактами все, – подвел итог он. – Теперь нам следует рассмотреть возможность того, что вы стали жертвами розыгрыша. Кто изначально предложил вызвать призрака?

– Бетти, – откликнулась Шарлотта Рестэрик и шутя погрозила деверю пальцем. – Эндрю, ты совершенно уверен, что это не какая-нибудь из ваших с Бетти шуточек? Вы, как детки, такие проказники.

– На сей раз я ни при чем, – доброжелательно улыбнулся Эндрю.

– Но черт бы меня побрал, – вмешался Хэйуорд, – нельзя заставить кошку так себя вести! Это было просто из ряда вон. Даже меня пробрало. – Внезапно по комнате пробежал холодок, и Хэйуорд поспешно продолжил: – Конечно, ничего такого тут не было. Кошка, наверно, съела что-нибудь не то, и у нее случилось несварение желудка.

– Кто дал Скриблс молоко? – поинтересовался Найджел.

На минуту возникло общее замешательство, потом подал голос Уилл Дайкс:

– Бетти.

– Но это же нелепо! – вмешалась мисс Эйнсли. – Бетти никогда бы так не поступила. Она терпеть не может животных.

– Ничего не могу поделать. Я своими глазами это видел, – не отступался Уилл Дайкс.

– Может быть, ее кто-нибудь попросил?

Найджел вопросительно оглядел собравшихся. Все качали головами и молчали.

– Тогда мне придется спросить ее самому.

– Проклятье! – взорвался вдруг Уилл Дайкс. – Это что, полицейское расследование? Почему надо всегда во всем винить Бетти?

– Не будьте идиотом, Дайкс, – ядовито бросила мисс Эйнсли. – Только потому, что Бетти дергает вас за ниточки, вы вообразили, будто она ангел. Я могла бы вам порассказать…

– Придержи язык, дрянь! – рявкнул Уилл Дайкс.

Сцена вышла невероятная, как гром среди ясного неба. Найджел совершенно растерялся, ведь даже перепалка за обедом не подготовила его к такой буре. Нервы у всех, казалось, были настолько напряжены, что самой маленькой искры хватило, чтобы вспыхнула ссора. Однако миссис Рестэрик овладела собой и сделала вид, что ее не замечает. Гостей препроводили вниз. Дворецкий подал прощальные напитки. Шоферу Хэйуорда велели подогнать машину, чтобы отвезти домой хозяйку Дувр-Хауса и ее гостей. Найджел с Джорджией получили приглашение зайти утром.

Полчаса спустя у себя в спальне они делились впечатлениями.

– Я, пожалуй, даже жалею, что мы вообще приехали, дорогой, – говорила Джорджия. – Мне не нравится, что тут творится. Я никогда в жизни не была так напугана.

К такому признанию Джорджии, которая за тридцать пять лет жизни опасностей повидала больше, чем иные мужчины за пятьдесят, Найджел отнесся со всей серьезностью.

– Что напугало тебя больше всего?

– Эндрю Рестэрик, когда сказал, что в доме есть кто-то, кто «живет ради зла». Это было в одном из трех его примеров. Понимаешь, он говорил абсолютно искренне. Тогда Эндрю никого не разыгрывал.

– И я тоже так подумал.

– Кларисса про это знает. История с кошкой – просто предлог, чтобы тебя сюда заманить.

– Интересно, кого имел в виду Эндрю? Элизабет? Как по-твоему? Что нам вчера сказала Кларисса? «Я хочу, чтобы вы спасли Элизабет от погибели»? Думаю, все это окажется мне не по плечу.

– Ты заметил, когда мы только приехали и Кларисса спросила, будет ли на обеде Элизабет, какое странное впечатление это произвело? Как странно они стали переглядываться?

– Да. Это наводит меня на мысль, что у каждого из них есть связанный с ней секрет и каждый тайком пытался определить, догадались ли об этом остальные. Сама понимаешь, когда у нескольких человек секрет общий, их защитная реакция – постараться не встречаться с другими взглядом.

– Что исключает предположение, будто существует некий сговор с целью спрятать от нас Элизабет. Она, наверно, удивительный человек. Сегодня даже имени ее нельзя было упомянуть, чтобы кто-нибудь не повел бы себя странно или не взорвался бы.

– Нет смысла гадать, пока не узнаем побольше, что там творится. Интересно, завтра она будет достаточно здорова, чтобы познакомиться с нами? Хотелось бы мне знать, от чего ее лечит доктор Боуджен.

Назавтра Найджелу предстояло увидеть Элизабет Рестэрик, но при обстоятельствах совсем не таких, как он воображал.

Когда они с женой, с трудом преодолев сугробы, поднялись на следующее утро по ступенькам крыльца Истерхэм-Мэнор, дверь им открыл дворецкий. Его толстые побелевшие щеки сильно подрагивали.

– Миссис Рестэрик просила провести вас к ней сейчас же, – произнес он срывающимся голосом. – О, сэр, случилось ужасное. Мисс Элизабет… – Тут голос совсем ему отказал.

– Ей… ей стало хуже? – вырвалось у Джорджии.

– Умерла, мадам. Милли нашла ее сегодня утром. Она уже была мертва.

– Мне, право, очень жаль, – изумленно откликнулся Найджел. – Мы понятия не имели, что она так больна. Уверен, ваши хозяева не захотят, чтобы мы… Пожалуйста, передайте наши глубочайшие соболезнования…

– Миссис Рестэрик особо просила вас зайти. Понимаете, сэр… – Дворецкий кашлянул. – Мисс Элизабет… мисс Элизабет повесилась.

Пока они ждали в комнате миссис Рестэрик, Найджел вспомнил свое раннее дело, разгадка которого была связана с молодой ирландкой, покончившей с собой много лет назад. В начале того расследования он столь же мало знал про Джудит, как сейчас про Элизабет. Джудит была для него лишь лицом со старой фотографии. Элизабет – все еще практически тенью. Он ничего о ней не знал, кроме рассказанного третьего дня мисс Кавендиш: унаследовала худшие черты семейства Рестэриков и была красавицей. И что любопытно, вчера всякий раз, когда упоминалось ее имя, оно вызывало бурную реакцию.

Вошла Шарлотта Рестэрик. Она вела себя сдержанно и с достоинством. На ее изнуренном лице отразились потрясение и горе. Найджел подумал, что на плечи Шарлотты лег тяжкий груз семейной трагедии. Джорджия попыталась выразить соболезнования. Шарлота приняла их с пониманием, потом повернулась к Найджелу:

– У меня есть к вам просьба, мистер Стрейнджуэйс, от исполнения которой вы в полном праве отказаться. Я должна признаться, что пригласила вас вчера под ложным предлогом. Мисс Кавендиш рассказала мне, что вы частный сыщик, и я попросила ее пригласить вас погостить в Дувр-Хаус. Происшествие в Епископской комнате показалось нам отличным прикрытием. Насколько мне известно, только мы с мисс Кавендиш знаем о вашей настоящей профессии.

– Вы полагали… что-то должно случиться?

– Я не знала и была в большом смятении… но об этом мы поговорим позднее. Мне бы хотелось, чтобы вы… – Шарлотта с такой силой вцепилась в спинку кресла, что побелели костяшки пальцев, – чтобы вы поднялись и осмотрели Элизабет. Ничего больше. Я чувствую, что что-то не так, но не могу точно определить, что именно. Когда вернетесь, мы поговорим. Возможно, в последние недели у меня разыгралось воображение… все было так сумбурно… Я…

Она поняла, что ее речь бессвязна, и, стараясь овладеть собой, повернулась к Джорджии со словами:

– Не хотите подняться, составить ненадолго компанию детям? Вы оказали бы нам большую услугу. Гувернантка Присциллы в отпуске, а мисс Эйнсли им не нравится. Не хочу, чтобы они в такое время бродили по дому.

Джорджия с готовностью согласилась. Миссис Рестэрик отправила горничную доложить мужу о гостях, потом отвела Джорджию наверх. Через несколько минут спустился Хэйуорд и отвел Найджела в комнату Элизабет. По пути он невнятно извинился – за то, что они доставляют Найджелу «уйму хлопот». Случившееся подкосило Хэйуорда больше, чем жену, а он мог противопоставить трагедии лишь хорошие манеры и традиционное воспитание, которые оказались явно хрупким щитом.

– Полагаю, вы вызвали полицию? – спросил Найджел.

Хэйуорд поморщился.

– Да, боюсь, выйдет жуткий скандал. Сами знаете, какова сельская жизнь. Скандалы и сплетни. Разумеется, Диксон сделает все возможное, чтобы поскорей положить им конец. Он наш главный констебль. Мой друг, прекрасный малый. Осторожно, притолока.

Наверху, как и предостерегал вчера Хэйуорд, их ожидал сущий лабиринт. Темные узкие коридоры, извиваясь, поворачивали, пока гость совершенно не утрачивал ориентацию в пространстве. Из коридоров тут и там открывались низенькие двери и арки. Лесенки вели вверх или вниз в самых неожиданных местах.

– И за врачом тоже послали?

– Ну… я подумал, в этом нет нужды. Ведь Боуджен тут. Он ее лечил.

Хэйуорд бросил на Найджела полный сомнения взгляд: «Чертовски неловкая ситуация вышла. Совершенно чужой человек, ума не приложу, зачем Шарлотте понадобилось его впутывать». Хэйуорду явно было настолько не по себе, что Найджел попытался его выручить:

– Мой дядя – заместитель комиссара в Новом Скотленд-Ярде. У меня есть некоторый опыт в подобных делах. Возможно, я смогу быть чем-то полезен.

– Верно, верно. Вы очень добры. Ну вот и пришли. Эндрю сказал, что нам ничего нельзя тут трогать. Я… э… вас оставлю. Скоро придет Робинс, это наш констебль. Он по какому-то делу отлучился, когда я звонил. Такие трудности с этими заносами, – сказал Хэйуорд и, открыв дверь, поспешно покинул место происшествия.

А место происшествия оказалось самым необычным из всех, какие повидал на своем веку Найджел. Ведь все тут – даже сама покойница – никак не отвечало тому, что произошла трагедия. Это была просторная комната с высоким потолком. Ее оживляли красивые обои в цветочек и яркие занавески с тем же узором. Черные шторы были раздвинуты, и с заснеженной лужайки в комнату проникал яркий свет. По стульям была разбросана яркая одежда, алая туфелька валялась на ковре посреди комнаты, в зеркале туалетного столика отражалось множество хрустальных флаконов с духами и лосьонами. В комнате ощущался приятный запах сандалового дерева. Это могла быть комната юной девушки, дышащая невинностью и беззаботностью.

И Элизабет Рестэрик с тонкой веревочной петлей на шее, свисающая с балки в центре комнаты, вполне могла быть такой девушкой. Она была совершенно голой. Даже после смерти ее тело обладало такой красотой, от которой перехватывало дыханье. Ступни с ярким маникюром покачивались так близко к полу, что казалось, будто покойница просто привстала на цыпочки. Ее прекрасное тело словно бросало вызов зрителю. Немудрено, что при жизни такая девушка сеяла вокруг себя смятение и смуту.

Но это была не юная девушка, а зрелая женщина. Это читалось по ее лицу. Смерть не исказила его черты, оставив их безмятежными и хранящими легкую улыбку. Но вокруг карих глаз залегли тонкие морщинки, и кожа на висках выглядела увядшей. Несколько мгновений Найджел был так поглощен красотой покойницы, что самое странное не сразу бросилось ему в глаза. На лице у нее был макияж. И Найджел, пока проводил обычный осмотр, не оставлял мысли о таком факте. На ее лицо был наложен макияж, пусть и не идеальный, ведь помада не вполне следовала линии губ. Ну, нельзя же ожидать, чтобы в такой момент у нее ни разу не дрогнула бы рука. Подобный поступок многое мог сказать о Элизабет: она словно хотела выглядеть как можно лучше, готовилась к свиданию со смертью.

А возможно, и не хотела. Не исключено, что она вообще не сняла дневной макияж. И действительно, зачем ей это делать, если на уме у нее было такое? Нет, это не имеет большого значения, решил Найджел. Все же несоответствие между красивым, подкрашенным лицом зрелой женщины и телом, которое могло бы принадлежать невинной девушке, на мгновение выбило его из колеи.

Хэйуорд сказал, что в комнате ничего не трогали. Значит, предсмертной записки она не оставила или Хэйуорд нашел ее и, опасаясь скандала, спрятал. Хэйуорд или другое заинтересованное лицо… Предсмертная записка может навредить не только одному человеку. Бывает, что самоубийцы записок не оставляют и вешаются обнаженными, даже в такой ситуации демонстрируя красивое тело, – это вполне укладывалось в характер Элизабет. Пока не обнаружатся новые факты, Найджел ничего предпринять не мог. Прикрыв за собой дверь, он спустился вниз по лестнице.

Подходя к комнате миссис Рестэрик, он увидел, как в холле хозяин дома разговаривает с полицейским, который старается незаметно сбить налипший на ботинки снег. Если Хэйуорд был так уверен, что ему удастся уговорить главного констебля не поднимать шум, то, вероятно, и деревенский констебль на это согласится. А как насчет доктора Боуджена? Он тоже будет держать язык за зубами? Найджел предвидел немалые трудности впереди. Разумеется, у Хэйуорда пока нет причин о чем-либо умалчивать, помимо самоубийства сумасбродной родственницы. Или он хочет, чтобы все окружающие представили это как несчастный случай?

Шарлотта Рестэрик сидела за письменным столом.

– Ваша жена просто душка, – сказала она, – и дети от нее уже без ума. Садитесь же и расскажите мне, что вы обо всем этом думаете.

– Сначала можно несколько вопросов?

– Ну, разумеется.

– Кто обнаружил тело?

– Милли. Это горничная бедной Бетти. Она зашла к ней сегодня в девять утра – Бетти любила подольше поспать. Милли нашла ее такой, и мы услышали вопли.

– Что случилось затем? Вы все побежали наверх?

– Мы с Хэйуордом и Эндрю поднялись. Мы увидели… что случилось. Я хотела, чтобы бедняжку сняли, но Эндрю сказал, что ничего в комнате нельзя трогать.

– Она никому не оставила прощальной записки?

– Нет. По крайней мере мы ничего не нашли. Возможно, она где-то спрятана. Мы решили, что до прихода полиции лучше никаких ящиков не открывать.

– Вы удостоверились, что она мертва? Сразу?

– Ах, мистер Стрейнджуэйс, мы с первого взгляда поняли. Но Эндрю почти сразу велел Хэйуорду привести доктора Боуджена.

– Как Милли вошла, дверь была заперта?

– Не знаю. Разумеется, у нее есть собственный ключ. Мне ее позвать?

Несколько минут спустя появилась горничная – заплаканная и дрожащая. Она подтвердила, что дверь была заперта. Нет, она ничего в комнате не трогала, даже за сотню фунтов не посмела бы.

– Как насчет штор? Они были задернуты или нет? – спросил Найджел.

– Я была так напугана, что не заметила, сэр, – ответила Милли.

– Задернуты, – сказала миссис Рестэрик. – Мы увидели Бетти при свете из коридора, но Эндрю подошел к окну и раздвинул шторы, чтобы света было побольше.

– Значит, в комнате был полумрак? То есть, когда вы вошли, электрический свет там не горел?

И миссис Рестэрик, и Милли подтвердили – нет, не горел.

– А теперь, Милли, важный вопрос, – продолжал Найджел, – когда ты в последний раз видела мисс Рестэрик?

– Вчера в десять вечера, сэр. Я поднялась помочь ей, бедняжке, приготовиться ко сну.

– Так она была не в постели? Насколько я понял, вчера вечером ей нездоровилось.

Миссис Рестэрик бросила на него быстрый предостерегающий взгляд.

– Ей было не по силам спуститься к обеду. Но вчерашний день она провела не в постели. Она просто не выходила из комнаты. Доктор Боуджен не хотел подвергать ее перепадам температуры.

– Понятно. Ты помогла ей раздеться, Милли? Но, насколько я заметил, ее одежду не развесила?

– Она сказала, что не надо, сэр.

Найджел поднял брови.

– А точные ее слова ты помнишь?

– Она сказала: «Тебе незачем возиться с моей одеждой сегодня, Милли. А теперь беги, будь паинькой». Ну я, конечно, спустилась вниз, но подумала, странно как-то. Мисс Элизабет всегда любила, чтобы ее платья аккуратно развешивали.

– Она казалась усталой? Угнетенной?

Девушка на мгновение задумалась.

– Понимаете, сэр, это тоже странно, учитывая, что бедняжка собиралась сотворить с собой такое. Но она не казалась печальной. Я бы сказала, скорее возбужденной.

– И тогда ты видела ее в последний раз… до сегодняшнего утра? На ней была ночная сорочка, когда ты от нее уходила?

– Да, сэр. Она за туалетным столиком сидела, перед зеркалом в ночной сорочке и в пеньюаре.

Тут глаза Найджела заблестели, и он вкрадчиво спросил:

– Сидела за туалетным столиком перед зеркалом? То есть она накладывала макияж?

– Нет-нет, сэр. Она снимала макияж и накладывала кольдкрем. Мисс Элизабет каждый вечер так делала.

– Понимаю. Да, – произнес после короткой паузы Найджел. – Ты секреты хранить умеешь, Милли?

– О, да, сэр! Что бы вы…

– Я хочу, чтобы ты никому, понимаешь, совсем никому не рассказывала о том, о чем мы тут говорили.

Милли пообещала, и ее отослали. Найджел чувствовал на себе изучающий взгляд Шарлотты Рестэрик. Встав, он отошел к каменной полке и начал растерянно поглаживать стоявшую на ней стеклянную рыбку – изящное, гротескное творение Рене Лалика[20]

– Боюсь, я слишком хорошо понимаю ход ваших мыслей, – прошептала миссис Рестэрик. – Но это невозможно. Вы ошибаетесь, мистер Стрейнджуэйс, конечно, ошибаетесь.

– Насколько хорошо вы знали мисс Рестэрик? Она поверяла вам свои секреты? У вас есть хотя бы какие-то причины считать, что она могла покончить с собой?

– Я не слишком хорошо ее знала. Я ею восхищалась… Она была красавицей и так полна жизни. Но сомневаюсь, чтобы какая-либо женщина, – миссис Рестэрик едва заметно подчеркнула это слово, – могла бы близко ее узнать. Буду с вами откровенной. Ведь так или иначе вы сами это выясните. Элизабет жила ради мужчин, тянулась к ним всем своим существом. Одни женщины таковы, другие нет. Нет, тайн она мне не поверяла. Мы никогда подолгу ее не видели. Разумеется, этот дом всегда был для нее открыт, но она была сумасбродной и любила секреты, скрывала от всех свою жизнь. Она приезжала и уезжала, когда ей вздумается. По завещанию отца у нее был собственный доход, и большую часть времени она проводила в Лондоне или в путешествиях.

– Вы никогда не подозревали, что она может покончить с собой?

– В последнее время она была расстроенной и очень нервной.

– В последнее время?

– Особенно мы заметили это в последний ее приезд. Бетти приехала перед самым Рождеством и с тех пор жила у нас.

– Что у нее за болезнь?

У миссис Рестэрик немного растерялась.

– Думаю, об этом вам лучше спросить доктора Боуджена.

– Спрошу. Правильно ли я понимаю, что он официально был ее лечащим врачом? Он все это время тут находился? Вы были знакомы с ним раньше?

– Я мало что про него знаю. Элизабет никогда с нами не советовалась, привозя сюда гостей. Насколько я понимаю, он ее друг, но она обращалась к нему и за профессиональной помощью. Он – какое-то лондонское светило. С тех пор как приехала Элизабет, он навещал ее раз в неделю.

– А прочие ваши гости… они все тут с кануна Рождества?

– Эндрю приехал за неделю до остальных, Уилл Дайкс и мисс Эйнсли – в тот же день, что и Элизабет. Они собирались остаться недели на две, но теперь…

– Они все были знакомы раньше?

Встав, Шарлотта Рестэрик подошла к Найджелу. Она держалась с достоинством и не пыталась скрыть свою озабоченность и горе.

– Мистер Стрейнджуэйс, – начала она, – все эти вопросы… Давайте оставим притворство. Вы не верите, что моя золовка совершила самоубийство.

Найджел посмотрел ей прямо в глаза.

– Вы же видели тело. На лицо наложен макияж. Милли сказала, что, когда она уходила, мисс Рестэрик макияж снимала и выглядела «возбужденной». Вы можете поверить, что Элизабет, да и любая женщина, снимет макияж, а потом снова его наложит перед тем, как повеситься?

Миссис Рестэрик отступила назад к письменному столу и ухватилась за его край.

– Думаю, вам лучше произнести это вслух, – прошептала она.

– Элизабет была не угнетена, а взволнована. Она хотела, чтобы Милли поскорее ушла из комнаты, словно в любой момент ожидала посетителя. Вот почему она велела ей не убирать одежду. Она начала снимать макияж, потому что не желала, чтобы Милли догадалась, что она кого-то ждет. Когда вы нашли ее сегодня утром, макияж был наложен, но сама она была голой. Этому есть только одно объяснение. Она действительно ждала вчера гостя, и к ней действительно кто-то приходил – любовник. И кто-то ее убил.

Несколько минут спустя мистер Рестэрик повел Найджела побеседовать с остальными гостями и домочадцами. Найджелу подумал, что предстоит жутковатая пародия на вчерашний прием: те же неловкость и натянутость у собравшихся сейчас в гостиной, формальность, с которой отрекомендовала его Шарлотта Рестэрик, да и сам Найджел был почти так же смущен своим положением, как и вчера вечером. Миссис Рестэрик согласилась, что не следует даже упоминать о страшной трактовке смерти Элизабет, какую он предложил. Призвав себе на помощь врожденное достоинство и благоприобретенное самообладание, она отрекомендовала Найджела с беспечным видом, будто это было нечто среднее между экспромтом и заранее заготовленной речью. Шарлотта говорила о нем как друге, который имеет некоторый опыт в подобных делах и любезно согласился помочь им.

– Сдается, мистер Стрейнджуэйс многогранная личность, – пробормотал себе под нос Эндрю, когда миссис Рестэрик закончила, и чуть громче добавил: – Психический следователь. Друг, готовый подставить плечо. Эксперт… по части преступлений.

Поерзав в кресле, Хэйуорд сердито глянул на брата. Мисс Эйнсли неотрывно смотрела на Найджела, челюсть у нее непривлекательно отвисла, пальцы в пятнах никотина теребили нижнюю губу. Доктор Боуджен, глядя в пол, расчесывал пальцами бороду. Оглядывая собравшихся, Найджел заметил, что тяжелее всех удар воспринял Уилл Дайкс: он горестно смотрел в окно, по щекам у него бежали слезы. Остальные старательно делали вид, будто не замечают такого проявления чувств. Так значит, Дайкс был в нее влюблен, подумал Найджел, теперь в этом нет сомнений. Заставив себя отвлечься от писателя, он обратился к собравшимся:

– Надеюсь, вы не сочтете мое вмешательство неподходящим. Полицейские обязательно скоро начнут задавать вопросы, и гораздо лучше быть к ним подготовленными. Разумеется, никто не собирается выдумывать для них сказки, но дело не в том, чтобы предоставить им приемлемую версию, а в том, чтобы самим прояснить для себя важные моменты. – Найджел помолчал, осознавая, как неубедительно прозвучали его слова, потом продолжил: – Начнем вот с чего. Кто-то из вас подозревал, что подобное может случиться? Кто-нибудь слышал, как мисс Рестэрик грозилась покончить с собой? Была ли у нее причина так поступить?

Последовало неловкое, горестное молчание. Наконец, точно считая, будто долг хозяина дома требует рассеять тягостную тишину, Хэйуорд Рестэрик произнес:

– Лично у меня никогда не было ощущения… Но, конечно, Бетти была довольно… Ну, я хотел сказать, она была довольно…

– Нервозной, – закончил за него Эндрю таким резким тоном, что даже Найджел вздрогнул и посмотрел на него удивленно.

Худое загорелое лицо Эндрю казалось таким же мрачным, как зимнее небо за окном. Его слова, точно выдернутый из плотины затвор, вызвали потоп.

– Бетти была такой, какой сотворил ее мир. Она жила среди гнили, и эта гниль не могла ее не заразить. Но в глубине души она была здоровой. Говорю вам, в сердце своем Бетти была невинной. И она была слишком смелой, чтобы избрать легкий выход. Я этого не понимаю. – Уилл Дайкс говорил словно сам с собой. Его тихий голос звучал монотонно, как у человека, бормочущего в кошмарном сне. Когда он закончил свою речь, то словно пробудился ото сна. Он ошарашенно огляделся по сторонам и, внезапно почувствовав, что щеки у него мокрые, вытер их рукавом. На мгновение воцарилась напряженная тишина.

– Учитывая, что я своими ушами слышала, – сказала наконец Джунис Эйнсли, – как всего неделю назад она говорила мистеру Дайксу, что больше так продолжаться не может, я бы подумала… Но она всегда умела заставить мужчин поверить, что черное на самом деле белое.

– Хватит, милая, ты явно перенервничала, – твердо одернула ее миссис Рестэрик.

– Это правда, Дайкс? – спросил Эндрю.

Писатель напрягся. Он казался неуместным в этой чинной гостиной со своей напомаженной челкой и в плохо сшитом костюме.

– То, что подслушала у замочной скважины мисс Эйнсли, едва ли можно считать доказательством. Но Бетти действительно мне так сказала.

– Что? Господи боже! Но почему вы…? – Хэйуорд стал заикаться и замолк.

– Это не важно, – упорствовал Дайкс.

– Не важно? – переспросил Эндрю. – Может, предоставим судить об этом полиции или мистеру Стрейнджуэйсу?

– Когда Бетти сказала, что больше так продолжаться не может, она говорила не про самоубийство. Она говорила про замужество.

– Замужество? – По тону Шарлотты Рестэрик было очевидно, что она впервые о слышит о чем-то подобном.

– Да. – Уилл Дайкс с вызовом вскинул голову. – Она собиралась выйти за меня, но…

– Выйти за вас? – Голос мисс Эйнсли сорвался на судорожный вопль. – Чтобы Бетти вышла за вас?!

Дайкс чуть заметно поморщился, но продолжал смотреть с вызовом. Интересно, он правду говорит, спросил себя Найджел, или пытается защитить ее «доброе имя», подставляя себя под удар и превращаясь в предмет насмешек? Последнее было бы вполне в его характере. Внезапно в воображении Найджела изящное роскошное тело, висящее в петле наверху, возникло подле неуклюжей фигуры писателя.

– Ну, конечно, для вас… наверно… ужасный шок, Дайкс, – неуместно мямлил Хэйуорд Рестэрик. – Понятия не имел, куда ветер дует. Жуткое дельце для всех нас. Бедная Бетти…

– Теперь, когда это недоразумение прояснилось, – раздался решительный голос Эндрю, – стоит обратиться к другому вопросу. Возможно, доктор Боуджен поделится своей точкой зрения?

Врач медленно посмотрел на Эндрю Рестэрика, и его взгляд был меланхоличным и замкнутым. Найджел предположил, что пациентки доктора Боуджена по большей части принадлежат к слабому полу: меланхолия затрагивает их материнские инстинкты, а замкнутость, вероятно, пробуждает любопытство Пандоры в каждой из них.

– Мое мнение? – медленно переспросил врач.

– Вы считали, что Бетти относится к суицидальному типу женщин? – спросил Эндрю.

– Я не склонен считать, что такое понятие, как суицидальный тип, вообще существует. Если вы спрашиваете, была ли у мисс Рестэрик предрасположенность к саморазрушению и были ли у нее подобные мысли вчера, я ответил бы утвердительно.

– Вы хотите сказать, что она была больна не только телесно, но и душевно? – уточнил Найджел. – Или вы лечили ее как раз от душевной болезни?

– Вот мы и дошли до полицейских штучек, – не удержался Эндрю. – Так от чего, собственно, страдала Бетти? Или, говоря иными словами, каких таких наук доктор наш дорогой Боуджен?

Найджелу вспомнился недавний разговор, когда он сам задал тот же вопрос, а мисс Кавендиш ответила на него неопределенно. Но доктора Боуджена как будто не смутил агрессивный тон Эндрю, и он невозмутимо сообщил:

– Я специализируюсь на женских нервных болезнях.

– Ага! – возмущенно воскликнул Эндрю. – Какая прибыльная профессия! Как там говорил Лоренс Стерн: «Профессии есть на свете и хуже, чем женщинам щупать пульс»?

– Ну же, Эндрю! Доктор Боуджен гость в моем доме. Попрошу тебя об этом не забывать, – вмешалась Шарлотта Рестэрик.

– Да, да… дурной тон, – добавил ее муж. – Мы все должны постараться взять себя в руки. Никаких взаимных упреков.

– Чувства вашего брата мне вполне понятны, – терпеливо пояснил доктор Боуджен. – Он питает ко мне антипатию, которая произрастает из-за его одержимости собственной сестрой. Его возмущает мое присутствие, учитывая влияние, которое я профессионально оказывал на мисс Рестэрик. С его стороны это вполне нормальная и обычная реакция.

Эндрю Рестэрик казался совершенно выбитым из колеи. Ему явно не понравилась мысль, что какая-либо его реакция может считаться «нормальной» или «обычной».

– Нельзя ли нам немного вернуться назад? – предложил Найджел. – Не могли бы вы поточнее определить природу болезни вашей пациентки и пояснить мнение, что – как вы выразились – у нее были предпосылки для саморазрушения? Тогда вся ситуация стала бы для нас яснее.

Доктор Боуджен на минуту задумался.

– Мисс Рестэрик была не только моим другом, но и обращалась ко мне за профессиональной помощью. Она не желала раскрывать кому-либо природу ее нервного заболевания, иначе сама рассказала бы всем о нем. Следовательно, я нарушил бы обязательства друга, а также и профессиональную тайну, если бы разгласил то, что она не хотела рассказывать даже родным. Что до…

– Минутку, доктор, – прервал Найджел. – Вы давний друг мисс Рестэрик? Изначально вы познакомились с ней в Америке?

Теперь пришел черед врача испытать некоторую неловкость; его взгляд стал отстраненным и расплывчатым.

– В Америке? С чего вы взяли?

– Вы ведь американец, так? – не унимался Найджел. – Некоторые ваши обороты речи…

– Я довольно долго жил в Штатах, – признал врач. – Но я не американский гражданин. Точнее, я полукровка – наполовину ирландец, наполовину итальянец. Нет, мистер Стрейнджуэйс, Америка – большая страна, и я не был знаком с мисс Рестэрик, когда ее семья жила там. Это ведь было десять или пятнадцать лет назад.

– Понимаю. Тогда, не нарушая профессиональной этики, возможно, вы вправе подробнее рассказать нам о суицидальных наклонностях вашей пациентки.

– Я полагаю, самоубийство случается только тогда, когда временно утрачена воля к жизни… Как бы это сказать: когда она меньше тяги к смерти.

– Пустые банальности. Вымыслы Зигмунда Фрейда, – пробормотал Эндрю. Его слова не ускользнули от доктора Боуджена.

– Банальным это кажется лишь поверхностному уму, Рестэрик. Не существует ни суицидальных личностей, ни суицидальных наклонностей. Нет ничего, помимо предопределенной и нескончаемой войны между жаждой жизни и тягой к смерти. В этой войне, которая неизбежно заканчивается победой смерти, живительные силы иногда дезертируют и переходят на сторону врага еще до окончания битвы.

Доктор Боуджен – скорее благодаря звучному голосу и внушительной внешности, чем собственно словам, – завладел всеобщим вниманием. Даже Эндрю Рестэрик смотрел на него с настороженным уважением.

– Элизабет, – продолжал врач, – была женщиной сильных импульсов и эмоций. Как всем вам известно, ей было свойственно ставить людей в неудобное положение, ловя их на слове. Элизабет и себя тоже на слове ловила. Вчера вечером перед обедом она сказала то, что должно было заставить меня задуматься о том, что у нее на уме.

– Вот к чему мы… к чему Стрейнджуэйс ведет, – прервал его Хэйуорд Рестэрик. – Вы хотите сказать, она была в депрессии? Намекала на…

– Да, она намекала на самоубийство… теперь я это сознаю. Но у нее не было депрессии. Можно даже предположить, она была взволнована. Загорелась чем-то. Она сказала: «Деннис, полагаю, вы будете рады, когда на одну истеричную пациентку у вас станет меньше». Я решил, что она говорит об успехе моего лечения. Это было моей ошибкой.

– Ваше лечение давало хорошие результаты? – спросил Найджел.

– Я так считал, физически. Но не сознавал, как сильна в ней тяга к смерти. Старое клише о том, что незачем больше жить, означает больше, чем мы обычно полагаем.

– Но если она собиралась замуж?..

Едва заметным пожиманием плеч доктор Боуджен отмел возражение Шарлотты.

– Она жила, простите мне, ради того, чтобы пылать. Когда пламя начало угасать, она готова была откланяться. Ее душевное состояние, если хотите, предрасположило ее к такому поступку. Пустота жизни впереди, ощущение того, что опыт может быть теперь лишь чередой пресных повторений, – вот что позволило одержать верх тяге к смерти.

– Нет! – раздался вопль Уилла Дайкса. – Нет! Это неправда! Ей было чего ждать от жизни, иной, лучшей жизни. Я не куплюсь на ваши высокопарные глупости о воле к жизни и тяге к смерти. Говорю вам, она…

Доктор Боуджен успокаивающе поднял руку, но осечься Дайкса заставило появление дворецкого. Подойдя к хозяину дома, он торжественно склонился и прошептал что-то ему на ухо.

– Главный констебль здесь, – сказал Хэйуорд, вставая. – Боюсь, нам придется… отложить эту дискуссию… Полагаю, главный констебль захочет с вами побеседовать, Боуджен. И вы тоже пойдете, Стрейнджуэйс?

Главного констебля майора Диксона сопровождал суперинтендант полиции – массивный, крепкого телосложения мужчина по фамилии Филлипс, который выглядел так, словно родился и вырос в сельской местности. К Хэйуорду Рестэрику они оба обращались с почтением, говорившем о его влиянии в округе. Представив своих гостей полицейским, Хэйуорд повел всех наверх. Охранявший комнату Элизабет констебль отдал честь и открыл перед ними дверь.

– Боже ты мой! – воскликнул майор Диксон. Его циничная физиономия человека, много повидавшего на своем веку, побагровела, когда он увидел тело. – Господи боже, она…! Шокирующее дельце, Рестэрик. Шокирующее.

Для него «шокирующее» во многих смыслах слова, подумал Найджел. Что ж, Элизабет умудрилась своей смертью посеять такую же смуту, какую устраивала при жизни. Алые губы повесившейся женщины, казалось, тронула слабая издевательская улыбка.

– Эндрю сказал, нам лучше ничего не трогать, – извинялся тем временем Хэйуорд, – поэтому мы ее не сняли. Боуджен, разумеется, удостоверился, что надежды нет.

– Она была мертва уже по меньшей мере пять часов, когда ее нашли, – добавил врач.

– Понимаю. Да. Гм… – Майор Диксон как будто не находил слов. – Ну, Филлипс, вам лучше позвать Робинса и приниматься за дело.

Когда два полицейских взялись за работу, главный констебль начал задавать положенные вопросы, лишь с усилием отводя взгляд от безжизненного тела. Не оставила ли мисс Рестэрик записки? Не было ли признаков того, что она подумывает о самоубийстве? Кто и когда нашел тело? Кто последним видел ее живой?

Филлипс и Робинс перерезали веревку, положили тело на кровать и прикрыли его простыней. Когда они уже собирались развязать петлю, завязанную сбоку под подбородком, Найджел счел нужным вмешаться:

– Прошу прощения. Одну минутку. Прежде чем мы пойдем дальше, мне хотелось бы перемолвиться парой слов с майором Диксоном.

Главный констебль немного удивился, но в тоне Найджела прозвучала повелительная нотка, которая отмела любые возражения. Найджел сделал ему знак выйти в коридор. Закрывая дверь, он увидел, как двое полицейских у кровати выпрямились и смотрят на него с неприкрытым изумлением. Хэйуорд и доктор Боуджен казались также удивленными. За следующие несколько недель эта сценка и эти выражения лиц возникнут еще неоднократно: изумление, ощущение прерванных действий, опасливое и бессильное ожидание появления новых обстоятельств, контролировать которые невозможно.

Отведя майора Диксона на несколько шагов по коридору, Найджел вкратце изложил аргументы, которые привел Шарлотте Рестэрик.

– Поэтому вы должны понять, – заключил он, – что существуют веские указания на то, что это не самоубийство. Мне не хотелось бы вмешиваться, но я бы считал, что вскрытие будет весьма уместно… и тщательное изучение веревки под микроскопом.

– Веревки?

– Да. Вы заметили, что она была обернута вокруг шеи дважды? Разумеется, покойная сама могла ее так намотать. Но с равной вероятностью это мог сделать убийца, чтобы скрыть под двойным следом веревки синяки, которые оставил, когда душил ее. Если тело подняли, перекинув веревку через крюк в балке, изучение веревки под микроскопом выявит, что часть волокон потревожены и сейчас расположены в направлении, противоположном тому, куда ее тянули. Вы, разумеется, заметили, что веревка обмотана и вокруг крюка тоже и что она не натянута. Значит, узлы на крюке или на шее у мисс Рестэрик могут что-нибудь нам рассказать. Вот почему я вмешался, когда увидел, что ваш подчиненный собирается просто развязать узел. Сделай он так, то свел бы на нет ваше предусмотрительное распоряжение перерезать веревку.

Найджел говорил быстро и в самой бесстрастной, решительной манере, а майор Диксон взирал на него со все возрастающей растерянностью.

– Боюсь, я не расслышал вашей фамилии, – сказал главный констебль, когда снова обрел дар речи.

Это было (как сообразил с тайным весельем Найджел) вежливым вариантом вопроса: «Да кто вы такой, черт побери, что так вмешиваетесь?», – вариантом, несколько измененным из-за почтения к любому гостю в Истерхэм-Мэнор.

– Стрейнджуэйс. Мой дядя, сэр Джон, заместитель комиссара Нового Скотленд-Ярда. Мне уже случалось принимать участие в расследованиях. Мистер Рестэрик попросил меня взглянуть на комнату.

– Будь я проклят, теперь такой шум поднимется, что хлопот не оберемся, – выдавил наконец в ответ майор Диксон. – Самоубийство само по себе скверное дельце. Но убийство! Не хочу даже думать, что скажет Рестэрик. – Несколько мгновений он смотрел на Найджела с печальным и озабоченным видом, словно говоря: «А нам нельзя забыть про последние пару минут?», потом взял себя в руки, потоптался перед дверью спальни, точно у края ледяной ванны, и в конце концов ступил через порог.

– Филлипс, не развязывайте петлю, лучше разрежьте. Потом упакуйте для дальнейшего изучения. Рестэрик, на два слова. Но сначала можно воспользоваться вашим телефоном?

– Разумеется. Но…

– Робинс, позвоните доктору Энструтеру и попросите немедленно приехать сюда.

– Энструтеру? – Хэйуорд Рестэрик весь подобрался. В его голосе появились властные нотки. Теперь перед Найджелом был не бесцветный муж Шарлотты Рестэрик, которого он видел до сих пор, а влиятельный землевладелец. – Заверяю вас, Диксон, доктор Боуджен обладает достаточной квалификацией, чтобы сделать все необходимое. Подписать свидетельство о смерти и все такое. Моя сестра была его пациенткой. Не понимаю, почему…

– Простите, Рестэрик, но возникли некоторые осложнения. – Майор Диксон стойко сопротивлялся внушительному гневу, закипающему во взгляде Хэйуорда. – Вы ее лечили, доктор Боуджен? Какова была природа ее болезни?

– Она страдала от нервного расстройства, диагностировать которое мне оказалось непросто. Я не в праве раскрывать его причину, – чопорно ответил врач.

– Возможно, вам придется сделать это на дознании.

– Тогда я, вероятно, пересмотрю свою позицию.

Ни один из них не желал уступать другому. Стоявший у окна Найджел внезапно повернулся и спросил:

– Не согласитесь ли объяснить, в чем заключалось ваше лечение?

– Бога ради. Я давал ей успокоительные препараты, чтобы облегчить ее состояние во время приступов, и, разумеется, использовал гипноз, чтобы попытаться устранить…

– Что вы делали? – вскричал Хэйуорд Рестэрик. – Вы тут преспокойно говорите, что гипнотизировали мою сестру?

Он буквально затрясся от ярости, и голубые глаза засверкали от гнева. Агрессивное поведение Хэйуорда вынудило суперинтенданта Филлипса сделать шаг вперед, чтобы, если потребуется, вмешаться. Однако доктор Боуджен ничем не выдал, что испуган или сбит с толку.

– Гипноз в наше время – довольно распространенный метод лечения, – спокойно ответил он. – Тут нет никакой черной магии.

– Это преступление! – бушевал Рестэрик. – Знай я, что происходит, немедленно выставил бы его из дома.

– Мисс Рестэрик сама согласилась на такое лечение. Она была свободным человеком.

Хэйуорд вперился в него бешеным взглядом, потом с такой силой схватил главного констебля за локоть, что тот даже поморщился.

– Он ее гипнотизировал! Именно так захватывают тело и душу человека. Откуда нам знать, что этот тип не усыпил ее и не велел ей повеситься? Откуда, я вас спрашиваю?

Та сцена, которая разыгралась между Хэйуордом и доктором Боудженом, оказалась лишь первой в череде многих, в результате чего Истерхэм-Мэнор стал походить на поле боя. Еще накануне вечером, до смерти Элизабет, Найджел уловил подспудный рокот конфликта. Теперь же вспыхнула открытая война. Но, как и война, от которой в конвульсиях содрогалась Европа, эту тоже ждали длительные периоды затишья и скуки, перемежаемые внезапными и краткими спазмами яростных баталий.

Найджел и Джорджия как раз пробирались по снегу назад в Дувр-Хаус. Их сопровождал Эндрю Рестэрик, решивший купить в деревушке табак. Джорджия была в восторге от детей Рестэриков – Джона и Присциллы, которые развлекали ее почти все утро в полном неведении о том, что творится вокруг них в доме.

– На мой взгляд, миссис Рестэрик очень разумно поступила, не сообщив им, – сказала она. – Конечно, у детей нюх на неприятности, и они понимают, что случилось что-то дурное. Но они не так тяжко это воспримут, если будут узнавать о случившемся постепенно. У некоторых современных матерей есть абсурдная теория: дескать, с детьми надо обращаться как со взрослыми и равными, и они готовы все вываливать ребятишкам, как снег на голову. Рассказывать детям все без утайки – нет, не верю я в такие финты. Это взваливает на них слишком большой груз и ответственность.

– М-да, – протянул, помолчав, Эндрю. – Но стоит ли во всем облегчать малышам жизнь? Интересно, получится ли из этого что-нибудь путное? – Он подбрасывал ногами фонтанчики снега. Мысли у него приняли личный оборот. – Вот взять хотя бы нас. Идеальное детство. Родители были добры и внимательны, но не слишком нас баловали. Красивый дом, традиции. Хорошие школы. Привольная жизнь за городом на каникулах. Потом путешествия. Отец получил назначение в посольство в Вашингтоне и взял нас с собой. У нас было все, чего могут желать дети. И посмотрите на нас сейчас. Хэйуорд хиреет в глуши, возится в военных сельскохозяйственных комитетах и волосы на себе рвет, что его не пускают в его старый полк. Я – своего рода бродяга-дилетант, никчемный сын, который не сумел даже приобрести романтичной дурной славы черной овцы. А Бетти… – Его голос на мгновение пресекся. – Бетти висит на втором этаже, как копченая баранья нога.

– Вы были к ней очень привязаны, да? – ласково спросила Джорджия.

– Бетти была самой отъявленной дрянью и самым восхитительным созданием, какое я… – Голос Эндрю охрип от боли. – Проклятье, она была моей сестрой… не могу о ней говорить, слова ничего не значат, ее нельзя было описать… Для этого понадобился бы поэт, Шекспир или Джон Донн. И я ничем ей не помог. Просто дал ей умереть.

Его худощавое, жилистое тело содрогалось от неудержимых рыданий. Без единого слова Джорджия взяла его под руку. Он как будто даже не заметил ее прикосновения.

– Вы правда думаете, что она покончила с собой? – бесстрастно спросил Найджел.

Пару мгновений казалось, что его слова не возымели никакого действия. Потом Эндрю вдруг застыл как вкопанный, уставившись на собеседника.

– Повторите.

– Вы правда думаете, что она покончила с собой?

– Объяснитесь! – потребовал Эндрю, и в его голосе прозвучала едва сдерживаемая ярость.

– Я считаю, что она была убита. И убийца подстроил все так, чтобы выглядело как самоубийство.

Он почувствовал на себе взгляд Эндрю, который весь словно обратился в слух; казалось, от такой неистовой сосредоточенности на Найджела пахнуло жарким ветром. Покрытые инеем камыши у пруда, возле которого они остановились, шевельнулись на ветру, резким шорохом подчеркнув царившую тишину.

Найджел снова коротко изложил то, что объяснял Шарлотте Рестэрик и главному констеблю.

– Не сомневаюсь, вам тоже почудилось что-то неверное во всей сцене самоубийства, – завершил он. – Иначе зачем вы потребовали, чтобы никто ничего не трогал?

– Ну, это вышло как-то подсознательно. Наверно, такое вбито в нас детективными романами. Хэйуорд и остальные просто голову потеряли. Кто-то должен был их вразумить. Но у меня и мысли не возникло, что это может быть чем-то помимо самоубийства. Во всяком случае в начале. – Эндрю искоса бросал на Найджела с женой быстрые, задумчивые взгляды. – Когда я ее увидел, моей первой мыслью было: нет, это невозможно, Бетти не могла этого поступить, она никогда бы так не сбежала. А что это еще, если не бегство?

– Так значит, вы ничего подобного не ожидали?

– О чем вы? Давайте пойдем дальше? Адски холодно стоять на этой стигийской равнине. Интересно, почему христиане традиционно утверждают, будто в аду жарко, должно ведь быть холодно. Холодно, как в этих мерзких краях, как зло и бессердечность мира.

– Но вчера за обедом все были на взводе, – твердо вернул его к обсуждаемой теме Найджел. – Вот почему я спрашиваю, не ожидали ли вы чего-то.

– Вы не знали Бетти. С тех самых пор, как приехала на Рождество, она выглядела больной и издерганной. А когда она была в таком состоянии, это эхом перекидывалось и на всех вокруг. Понимаете, она была человеком, который просто лучится жизнью, а никак не кровопийцей, который тянет соки из ближних. Когда такой хрупкий инструмент расстроен, все чувствуют удушье, ну или спазм… – Его голос стих до шепота, но и тот звучал резко, как шорох камышей, мимо которых они проходили. – «Ты больна, бедняжка роза». Интересно, кто же тот червь, что «проник в твой рай укромный».

– Так вы ничего конкретного не ждали?

Эндрю резко к нему обернулся.

– Вы полагаете, будь у меня тень подозрения, что хотя бы волосок упадет с ее головы, я бы не…

– Тогда о ком вы говорили тогда за обедом? Или вы просто придумали то воплощение чистого зла? Человека, который упивается злом, как вы выразились.

– Да я просто их дурачил, – небрежно отмахнулся Эндрю. – Во всякой шутке есть доля шутки.

– Боюсь, полиция станет копаться в этой шутке, Рестэрик.

– Пусть копаются. Я вел достаточно разгульную жизнь, чтобы перестать бояться синих мундиров.

– Как знаете. – Найджел потыкал тростью в опушенный снегом указатель на краю деревни, в которую они как раз входили. – Какие симпатичные названия мест в вашем Эссексе. Почему вы так ненавидите доктора Боуджена?

Эндрю Рестэрик расхохотался – это была спонтанная вспышка веселья умелого дуэлянта при первом удачном выпаде противника.

– Ну уж нет, Стрейнджуэйс. Так вы меня не подловите. Конечно, мне очень не нравится Боуджен, потому что я считаю его претенциозным шарлатаном. Бетти от него был только вред, но из этого я не делаю вывода, что он ее убил.

Приподняв шляпу Найджелу и дерзко улыбнувшись Джорджии, он нырнул в табачную лавку.

– И что ты о нем думаешь? – спросил Найджел.

Его жена, задумавшись, молчала.

– Думаю, если он раньше полиции выяснит, кто убил его сестру, в Истерхэм-Мэнор случится второе убийство, – серьезно ответила она наконец.

– Так, по-твоему, он таков? – переспросил Найджел, который безусловно доверял суждению Джорджии о людях.

– Да. Воспитание, темперамент и жизнь, которую он вел, – все подталкивает его к тому, чтобы взять правосудие в свои руки.

– У Хэйуорда есть толика того же темперамента.

– Пожалуй. Но его главные движущие силы – тяга к респектабельности и семейные традиции. Кстати, Хэйуорд – преданный отец, слишком строгий с сыном, но близнецы его просто боготворят, и он обращается с ними очень разумно.

– А Шарлотта?

– Она немного меня озадачивает. Люди видят прежде всего фасад гранд-дамы. А под ним, я бы сказала, скрывается простой, проницательный и реалистичный ум. Впрочем, не знаю, насколько хорошо две ее половинки уживаются в одной упряжке. Надо думать, Хэйуорд женился на ней отчасти ради денег… В наши дни их требуется уйма, чтобы содержать такой дом, а его фермы, скорее всего, на дотациях. Я бы сказала, они с Хэйуордом неплохо ладят, он не из тех, кому требуются бурные страсти. У каждого из них своя сфера интересов.

– Едва ли ему нравится то, каких людей она пускает в дом. Писатели из малоимущих, гипнотизеры, всякие Джунис Эйнсли.

– Гипнотизеры?

– Доктор Боуджен прибегает в своей практике к гипнозу. – Найджел описал сцену, разыгравшуюся между Хэйуордом и врачом. – Хэйуорд довольно наивен. Для него гипноз связан с сомнительными шарлатанами в закоулках или подражателями доктора Мабузе[21], с ритуалами черной магии, имеющими цель завладеть душой и телом жертвы. В случае с Элизабет особенно телом.

– Ну, в случае с Элизабет, вероятно, это не так далеко от истины.

– Да будет тебе, Джорджия. Он же респектабельный специалист с Харли-стрит.

– И кто за это поручится?

– Он не стал бы называть себя лондонским специалистом, не будь таковым. Подобное утверждение слишком легко опровергнуть. Разумеется, мы проверим его слова.

– Ключевое слово тут «респектабельный». Ты столь же наивен, как старина Хэйуорд, если думаешь, что любой специалист такой. Я могла бы порассказать тебе…

– Хватит, хватит, Джорджия! Никаких больше рассуждений о тьме на Уимпол-стрит, удушливой викторианской респектабельности – хватит с меня Элизабет Браунинг и ее папочки.

За разговором они не заметили, как подошли к кованой калитке Дувр-Хаус.

– Кстати, мне только что пришло в голову. Кларисса, скорее всего, еще не знает. Тебе придется ей сообщить, дорогая. Ведь, что бы она ни говорила про Элизабет Рестэрик, она была к ней очень привязана.

Джорджия ушла искать кузину, а Найджел – уединения в их спальне. Жизнь в доме мисс Кавендиш может стать довольно неловкой, если придется на какое-то время задержаться в Истерхэме. Поручение миссис Рестэрик было изложено несколько туманно, но теперь Найджел понял, что уже подпал под влияние покойной и не успокоится, пока не разберется до конца в ее смерти. Нет, не в смерти. Важнее всего была ее жизнь для решения загадки. Пусть полиция ищет материальные улики. Его дело – воссоздать историю женщины, которую он видел повешенной в той надушенной сандалом комнате, с загадочной улыбкой на красных губах.

Порывшись по карманам, Найджел нашел клочок бумаги и карандаш. Когда двадцать минут спустя поднялась Джорджия, то застала мужа на широкой банкетке в оконной нише, откуда он смотрел на укутанный снегом деревенский луг. Взяв лежащий рядом с ним листок, она прочла:

1) Какую роль в происходящем играет Кларисса? Она знала или просто подозревала, что Э. грозит опасность? «Я хочу, чтобы вы спасли Элизабет от погибели». Действительно ли Шарлотта Р. просила ее пригласить меня сюда?

2) Да, она мне так сказала; она знала о моей профессии. Но чего именно ожидала и боялась К.?

3) Какова была природа «нервного расстройства» Э. и почему Боуджен так не хочет о нем говорить? (Ответ довольно очевиден. Вскрытие все прояснит.)

4) Важна ли кошка? Попросить дядю Джона разузнать у экспертов, есть ли препарат, который может на время свести кошку с ума. Если бы можно было перенестись в прошлое, я бы сказал вместе с бардом: «Хотелось бы мне быть там, лишь бы глянуть, как карта ляжет» или кошка прыгнет.

5) Почему Эндрю так ненавидит доктора Боуджена и почему тот так сдержанно воспринимает его нападки? Кто тот «человек, который упивается злом», о котором говорил Э.? Возможно, сам Э. Уверен, никакое это было не дурачество.

6) Как далеко готов зайти Хэйуорд, чтобы замять первостатейный семейный скандал, даже ценой создания скандала мелкого?

7) Уилл Дайкс. Его пригласила сюда Элизабет или миссис Р.? Как давно он знаком с Э.? Она и правда была с ним помолвлена? Ему известно о природе ее «нервного расстройства»? Как расположена его спальня относительно спальни Э. и прочих комнат в доме?

8) Почему повздорили Дайкс и эта Эйнсли? Каково ее место среди прочих действующих лиц?

9) И, возвращаясь к кошке Скриблс, кто навел Э. на мысль дать кошке блюдце молока во время сеанса в Епископской комнате?»

Размышляя после ленча над историей, рассказанной мисс Кавендиш, Найджел поймал себя на мысли, что больше всего его занимают эпизоды из детства Элизабет. В его воображении наиболее ярко виделась не светская львица последних лет и не угрюмая, опозоренная юная девушка, вернувшаяся из Америки, а девчонка-сорванец, замышлявшая с Эндрю, как бы забраться в какую-нибудь огромную каминную трубу Мэнора и вылезти на крышу, когда на лужайке внизу в разгаре садовый праздник; девчонка-сорванец, гнавшая своего пони прыгнуть через непреодолимую изгородь, и во взгляде ее читалось – по выражению Клариссы – «остановите меня, если посмеете!».

Найджел мысленно еще перебирал эти чужие воспоминания, когда пришел суперинтендант Филлипс. Из-за неторопливой походки сельского жителя и неспешной речи казалось, что времени для него не существует вовсе. И действительно, сугробы, которые с каждым днем вырастали все выше, заставляли следствие тащиться черепашьим шагом, что суперинтенданта устраивало больше, чем Найджела или Скотленд-Ярд. Но при всей своей медлительности Филлипс был весьма дотошен. Он заставил Найджела заново изложить, какова была его роль в случившемся, включая историю приезда в Мэнор под предлогом разобраться в происшествии с кошкой Скриблс. Все это время с физиономии суперинтенданта не сходила благостная улыбка учителя, ободряющего робкого ученика. Найджелу он даже пришелся по душе. Его манера общения составляла приятный контраст с нервным и непредсказуемым поведением обитателей поместья, с которыми он до сих пор имел дело.

– Пока вы нам помогли, мистер Стрейнджуэйс. Даже очень помогли, – сказал Филлипс, когда Найджел закончил. – Мы с вами добрались бы в этом деле до сути. Однако майор Диксон поговаривает, что надо вызвать ребят из Департамента уголовного розыска, ведь гости-то в Мэноре из Лондона. Я вам так скажу, мы и сами бы тут справились, но ситуация малость неловкая… Ведь мистер Рестэрик – хорошо известный в наших краях джентльмен. С ним такт нужен.

– Вы установили, что речь идет об убийстве?

– Мы не можем быть уверены, пока не получим отчет криминалиста по веревке. Но есть свидетельства. – Филлипс наградил Найджела очередной своей лучезарной улыбкой. – Свидетельства, да…

С умопомрачительной медлительностью он достал из кармана блокнот, лизнул большой палец и начал переворачивать страницы. Найдя нужную, он улыбнулся ей, как давно потерянному другу. Его рассказ последовал так же неспешно.

Во-первых, тщательное обследование заснеженных окрестностей показало, что в ночь убийства никакое неустановленное лицо в дом тайком не проникало. В комнате мисс Рестэрик нет следов борьбы. Во-вторых, в постели той ночью спали, но простыни и одеяло лишь слегка примяты. Поверх них лежала скомканная ночная сорочка. Это ничего не доказывает, поскольку нельзя ожидать от убийцы, чтобы он за собой прибрался. Одна алая туфелька была найдена на полу рядом с телом, другая – под кроватью. Найденные в комнате отпечатки пальцев сфотографировали, и их сейчас изучают. Нет никаких следов предсмертной записки, но полицейские просматривают все письма и счета, найденные в бюро и в ящиках туалетного столика. В-третьих, спальни, ближайшие к комнате покойной, занимали дети Рестэриков, горничная, которая присматривает за ними в отсутствие гувернантки, и Эндрю Рестэрик. Остальные спят в противоположном крыле дома. Ночью никто никаких подозрительных шумов или звуков не слышал.

– Вы и детей расспросили? – вставил Найджел.

– Миссис Рестэрик не хотела их расстраивать, сэр. Поэтому сама задавала вопросы в моем присутствии. По их словам, той ночью ни один из них не слышал шагов в коридоре у своей двери.

– Полагаю, обитатели дома поняли, к чему вы клоните.

– Я сказал им, что это обычная полицейская процедура, но кое-кто посмотрел на меня странно.

– Кто именно?

– Доктор Боуджен, сэр. И мисс Эйнсли. Разумеется, мистер и миссис Рестэрик уже знали, что первая версия нас не удовлетворила.

– И я рассказал Эндрю.

– Вот как, сэр, рассказали? То-то я думал. Он та еще птица. Джентльмен, но обходительный. Помню его, когда он еще пешком под стол ходил. Сущие сорванцы они с бедной мисс Бетти были.

– Как воспринял все мистер Дайкс?

– Потрясен, сэр, – ответил суперинтендант после некоторой паузы, подыскивая подходящее выражение. – Я бы даже сказал, оглушен. Он как будто не понимал, что происходит. Писатель, как мне сказали. Сам я люблю время от времени почитать хорошую книжку.

– Ну, суперинтендант, пока все идет неплохо. Но, рискну предположить, у вас еще кое-что в рукаве припрятано.

Филлипс широко ему улыбнулся.

– Может, и припрятано. Перво-наперво, сэр, сегодня утром мы получили донесение от мистера Ивса, он – фермер, а еще состоит в особых констеблях противовоздушной обороны. Он говорит, что патрулировал вчера ночью вдоль деревни и видел, как из одного окна в Истерхэм-Мэноре пробивается свет. Было это в десять минут первого ночи. Он уже хотел постучаться к господам, но, когда подошел к дому, свет погас. Учитывая, что мистер Рестэрик – важное лицо в наших краях, мистер Ивс решил, что переговорит с ним потихоньку наутро. Ну так вот, он и пришел в поместье, и я велел ему показать, в каком окне горел свет. Конечно, не надо забывать, что было довольно темно, и мы не можем быть уверены, но фермер указал на окно мисс Рестэрик.

– Будь я проклят! Это очень важно. Значит, кто-то у нее в комнате погасил свет в десять минут первого. Предположим, это была сама Элизабет, еще живая. Если она намеревалась покончить с собой, то маловероятно, что погасила свет, чтобы немного поспать напоследок. Если мисс Рестэрик собиралась сразу повеситься, то опять же, скорее всего, она свет не гасила. Крайне редко случается, чтобы люди кончали жизнь самоубийством, вешаясь в темноте, практически это трудно, а по психологическим причинам – сущая нелепица. Иными словами, велика вероятность, что свет погасила не она. Так что остается убийца. Вы проверили, есть ли на выключателе отпечатки пальцев?

– Да, проверили, сэр, – с медлительным удовлетворением ответил Филлипс. – На выключателе прикроватной лампы и на выключателе у двери отпечатков не найдено. На них обоих остались затертые следы, точно использовались перчатки.

– Вот как? Ваш убийца постарался.

– Есть еще загвоздка с дверью, мистер Стрейнджуэйс. Дверь можно запирать с обеих сторон. Ее можно было открыть ключом горничной, но внутренний ключ торчал в замке. Милли вытолкнула его утром из скважины, что наводит на мысль о самоубийстве. Но вам не хуже меня известно, что существует множество способов повернуть внутренний ключ снаружи. Неизвестный воспользовался куском бечевки и карандашом. Мы нашли отметины от бечевки на краске двери.

– Не говорите мне, что нашли и карандаш тоже. Я его даже не заметил.

– Закатился под трюмо у двери.

– На нем есть инициалы убийцы?

– Нет, сэр, – совершенно серьезно ответил суперинтендант Филлипс. – Карандаш был взят из гостиной. Там их уйма. Их держат на случай, если понадобятся гостям.

– Верно, верно. Еще что-нибудь?

– Как вы, без сомнения, сами заметили, сэр, рядом с телом не было ни перевернутого стула, ни скамеечки. Разумеется, бедная леди могла спрыгнуть с приступочки у кровати. Или даже с самой кровати. Но обычно самоубийцы используют стул.

– Да, тут у убийцы вышла оплошность. А что с веревкой?

– Миссис Рестэрик говорит, она была отрезана от запасной бельевой веревки, которая лежит в серванте. Тот стоит в коридоре позади малой столовой. Любой мог взять веревку. Я, разумеется, этим занимаюсь.

– По сути, все указывает на предумышленное убийство.

– И я того же мнения, сэр, – отозвался суперинтендант, широко улыбнувшись. – Отрезать заранее веревку, чтобы обставить дело как самоубийство. Карандаш и бечевка снаружи, чтобы повернуть ключ. Скверно выглядит, сэр. Хладнокровное дельце, если понимаете, о чем я.

– Да, понимаю. Думаю, теперь мы можем в общих чертах восстановить ход событий. В десять вечера Милли уходит от мисс Рестэрик. По словам горничной, мисс Рестэрик в ночной сорочке, сняв макияж, накладывает кольдкрем. По всей видимости, все готово ко сну. Но мисс Рестэрик возбуждена и говорит горничной, чтобы та не трудилась развешивать ее одежду. Все это наводит на мысль, что очень скоро Элизабет ждет гостя. Очевидно, гостя-мужчину, иначе она не стала бы снимать макияж, чтобы сбить с толку Милли, и потом подкрашиваться снова.

– Проблема в словах «очень скоро», сэр? Вы предполагаете, что раз она отпустила Милли, то, значит, в любой момент ждала посетителя и не хотела, чтобы девушка его видела. Но едва ли он мог прийти к ней так рано? Еще не все домочадцы легли спать. А кроме того, прошлым вечером в половине одиннадцатого или около того вы все были наверху в Епископской комнате.

– Да. И это любопытный момент. Оставим его пока. Так или иначе… Кстати, полагаю, вы выяснили, когда отправились спать остальные?

Суперинтендант снова полистал свой блокнот.

– Хозяева и гости разошлись вскоре после того, как вы отбыли. Миссис Рестэрик, мисс Эйнсли и мистер Эндрю Рестэрик поднялись наверх в одиннадцать. Доктор Боуджен и мистер Дайкс – минут десять спустя. Мистер Рестэрик задержался внизу еще немного, но, по его словам, к половине двенадцатого был в постели. Слуги легли около одиннадцати, за исключением дворецкого, который обошел первый этаж, запирая окна и двери в четверть двенадцатого, и удалился к себе спустя пять минут. Мы пока не смогли перепроверить названное время.

– Значит, к половине двенадцатого все были в своих постелях. Теоретически преступление могло произойти в любой момент между одиннадцатью и полуночью, дадим убийце десять минут на подготовку с разыгрыванием самоубийства. Но чтобы попасть в комнату Элизабет, ему пришлось бы пройти мимо комнаты Эндрю Рестэрика. Вполне возможно, Эндрю в этот момент еще не спал, так что это было рискованно. Скорее всего, наш убийца дал Эндрю по меньшей мере полчаса, чтобы тот заснул. Значит, он был в комнате Элизабет в промежуток между половиной двенадцатого и десятью минутами первого, когда особый констебль видел, как погас свет.

– Согласен, мистер Стрейнджуэйс, промежуток с одиннадцати до десяти минут первого следует изучить особо тщательно. Но у нас нет доказательств, что свет в десять минут первого погасил именно убийца. После первого у нее мог быть и второй посетитель.

– Да, такое возможно. Но тогда следует, что в доме у нее два любовника. Маловероятно, чтобы кто-то еще заходил в ее комнату среди ночи.

– Убийца не обязательно был ее любовником, сэр. Или же он мог быть брошенным любовником.

– Вы слышали про мистера Дайкса?

Суперинтендант бросил на Найджела довольный, хитрый взгляд.

– Мистер Рестэрик мне сказал, что мистер Дайкс был с ней помолвлен. Потом она…

– Она…?

– Сведения я получил от мисс Эйнсли. Она сообщила, что мисс Рестэрик разорвала помолвку со словами: больше так не может продолжаться. Мотив для преступления имеется, мистер Стрейнджуэйс, особенно если Дайкс считал, что кто-то в доме занял его место.

– Да, полагаю, это является итогом вашего расследования, до получения результатов вскрытия.

Суперинтендант снова широко улыбнулся и поднялся, чтобы уходить.

Вечер Найджел провел за чтением и игрой в пикет с мисс Кавендиш, при этом оба они были немного рассеяны.

В одиннадцать часов следующего утра знакомый голос приветствовал Найджела по телефону. Позвонил его старый друг, детектив-инспектор Блаунт из Департамента уголовного розыска Нового Скотленд-Ярда.

– Не уделите ли мне полчаса, Стрейнджуэйс? – произнес обходительный голос с легким шотландским акцентом. Блаунт никогда не тратил времени на светскую болтовню. – Я в Мэноре.

– Слушаю и повинуюсь. Я уже начал задумываться, когда вас к нам пришлют. Как вам погода? Наверно, чувствуете себя как дома.

– Отлично, – без энтузиазма ответил Блаунт. – Только что доставили результаты вскрытия. Покойная была наркоманкой. Кокаин. Можете обмозговать это по пути сюда.

– Кокаин? Да, так я и думал. Как давно…

Но Блаунт уже повесил трубку.

Когда Найджел вышел из калитки и повернул на главную улицу деревни, восточный ветер ударил в него, пронзая до костей, сковывая голову стальными обручами холода. Его ледяной дух словно высасывал саму жизнь из тела. Сразу за деревней мужчины выкапывали из заноса машину, и их дыхание паром клубилось в воздухе. Наркоманка, думал Найджел. Бедная Бетти. Но это было достаточно очевидно. Все, что ему рассказывали о ее поведении в последнее время: нервозность, перепады настроения, эмоциональные вспышки, – укладывалось в эту картину.

И тем не менее странно… Почему-то это не вписывалось в образ Элизабет Рестэрик, который начал вырисовываться у него в голове, – женщины, которая, невзирая на недюжинный жизненный опыт, сохранила своего рода невинность, была распутной, но не грешной. Такая жрица телесных удовольствий не нуждается в искусственных восторгах, какие дают наркотики.

По прибытии в Истерхэм-Мэнор Найджела сразу провели в малую гостиную, которую полиция заняла под штаб-квартиру. Невзирая на полыхающий в просторном камине огонь, комната казалась холодной и унылой. Слишком уж похожа на кабинет в привокзальном отеле, подумалось Найджелу: неудобные столы, стопки писчей бумаги и металлические пепельницы. И невзирая на огонь в камине, инспектор Блаунт сидел в вязаном ночном колпаке. Этот предмет одежды Найджел никогда не одобрял. Инспектор, как он не раз указывал, не был создан матерью-природой разыгрывать пирата или персонажа «Похождений повесы» из серии гравюр У. Хогарта. Но Блаунт настаивал, что, если голова у тебя лысая как камень-голыш, в холодную погоду она нуждается в защите, даже и в четырех стенах.

«Я головой для дела пользуюсь, – по обыкновению говаривал он. – Не могу позволить, чтобы она простудилась».

Когда прибыл Найджел, в гостиной уже находились суперинтендант Филлипс и детектив-сержант, помощник Блаунта. Передвинув письменный стол поближе к камину, Блаунт снял пенсне в золотой оправе и указал им на стул. Найджел послушно сел. Как всегда, когда удавалось отвлечься от неуместного белого ночного колпака, Найджел находил детектива похожим на управляющего банком, собравшегося учинить разнос клиенту за превышение кредита.

– Так, значит, вы опять во что-то впутались, Стрейнджуэйс, – строго сказал он.

Найджел понуро опустил голову.

– Лучше обо всем мне расскажите. Своими словами.

– Я не привык пользоваться чужими, – с достоинством сообщил Найджел и изложил Блаунту ход событий со своей точки зрения.

Детектив-сержант деловито карябал бумагу, ведя протокол.

– Гм, – произнес Блаунт, когда Найджел закончил. – Тут есть кое-что интересное. Каково… э… ваше истолкование происшествия с кошкой?

– Я склонен думать, что в молоко что-то подмешали. Нужно разузнать, есть ли препарат, способный произвести подобное действие. Про кокаиновые трясучки нам известно, но сомневаюсь, что кокаин действует сходным образом и на животных. Разумеется, это мог быть розыгрыш. Но теперь, когда мы знаем, что мисс Рестэрик была наркоманкой, можно предположить, что существует некая связь между происшествием с кошкой и убийством. Может, тем самым кто-то пытался дать понять, что он или она знают, что мисс Рестэрик наркоманка?

– Первый намек на шантаж? Или предостережение? Но почему наш неизвестный не мог сделать этого на словах? – поинтересовался Блаунт.

– Понятия не имею. Если только по какой-то причине он не хотел скрыть от нее свою осведомленность. Шантажисты всегда предпочитают анонимность.

– Это все теории, – нетерпеливым жестом отмахнулся Блаунт. – У вас есть на примете кто-нибудь конкретный?

– Мисс Кавендиш, родственница моей жены, у которой мы гостим, сказала, что во время учиненного кошкой спектакля Эндрю очень внимательно наблюдал за сестрой. Она сказала, это напомнило ей «Гамлета». Помните сцену, в которой…

– Я ходил на спектакль, – сухо прервал его Блаунт.

– Допустим, Эндрю не знал точно, наркоманка его сестра или нет. Он мог прощупывать почву.

– Предположение не выдерживает критики, Стрейнджуэйс. Оно предполагает, во-первых, что покойная распознала бы, что симптомы кошки вызваны наркотиком, и во-вторых – что Эндрю, который, как нам сказали, очень любил сестру, не решался с ней поговорить открыто. Нет, надо отыскать что-то получше. Попросите зайти доктора Боуджена.

Сержант вышел. Неохотно сняв свой колпак, Блаунт пересел на стул подальше от камина, так чтобы свет был у него за спиной, а лицо оставалось в тени. Когда вошел врач, Блаунт сделал вид, будто поглощен бумагами на своем столе. После значительной паузы, в течение которой доктор Боуджен рассеянно расчесывая пальцами бороду, Блаунт промокнул написанное промокашкой, поднял глаза и сказал:

– Вы лечили мисс Рестэрик от кокаиновой зависимости.

– Это так. – В голосе врача не слышалось ни удивления, ни обиды.

– Вы сознавали, что рано или поздно это выйдет наружу. Не понимаю, почему вчера вы предпочли промолчать.

– Во-первых, у меня вызвал сомнение статус мистера Стрейнджуэйса. А во-вторых, как у друга семьи, у меня были профессиональные и личные причины возможно дольше хранить тайну. – Врач говорил с достоинством, которое расположило к нему Найджела.

– Ваше лечение имело… э… несколько нетрадиционный характер.

Доктор Боуджен быстро улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

– Кое-какие мои коллеги называют меня шарлатаном. Пастеры изводили сходными подозрениями.

– Да, да, – несколько раздраженно согласился Блаунт. – Но гипноз…

– Кокаин вызывает привыкание. Причины привыкания коренятся в подсознательном. Я считаю, что гипноз – самое эффективное средство в этом случае. – Доктор Блаунт бросил на инспектора лукавый взгляд. – Разумеется, у меня есть документ, подписанный мисс Рестэрик, в котором она соглашается подвергнуться подобному лечению.

– Я был бы рад в свое время с ними ознакомиться, – деревянным голосом откликнулся Блаунт. – Лечение было успешным?

– Я считал, что мы на пути к успеху. Мисс Рестэрик еще ни в коей мере не вылечилась. Но мы уже экспериментировали с полным прекращением приема наркотика.

– Как по-вашему, кто-то еще в доме знал о ее пагубном пристрастии?

– Насколько мне известно, нет. Но признаки были налицо, они понятны любому, кто с ними знаком.

– Именно, именно. Да-а. – Блаунт решительно хлопнул себя несколько раз по лысой макушке. – Мне бы хотелось, чтобы вы изложили нам дело… историю болезни.

Из рассказа доктора Блаунта следовало, что Элизабет Рестэрик вверила себя на его попечение полгода назад. Он познакомился с ней за несколько недель до того на одной лондонской вечеринке. Она начала принимать кокаин незадолго до их знакомства. На первых стадиях лечения мисс Рестэрик легла в частную клинику доктора Боуджена. После месяца пребывания там она была выписана и находилась под наблюдением, а лечение продолжалось в более щадящем режиме. Элизабет всегда отказывалась сообщить, кто подсадил ее на кокаин и кто поставлял ей наркотик, и не в его компетенции вести дотошное дознание. Насколько он мог судить, после начала лечения мисс Рестэрик не получала новых порций кокаина со стороны, а принимала только уменьшенные дозы, которые он ей позволял. Но и их он перестал ей отпускать две недели назад. Именно полное прекращение приема наркотика вызвало недавнее недомогание пациентки.

– Вам известно, почему она решила избавиться от зависимости? То есть, именно в этот момент, – спросил Найджел, когда врач завершил свой рассказ.

– Доказательств у меня нет. Возможно, это как-то связано с ее помолвкой с мистером Дайксом. Конечно, если она была в него влюблена…

– Если?

– Ну… Трудно себе представить, чтобы такая женщина влюбилась в подобного человека. Он слишком отличается от обычного ее окружения.

– Возможно, именно поэтому? – предположил Найджел.

Повисла пауза. Последний вопрос Найджела как будто смутил врача. Однако, думал Найджел, рассказ Боуджена все равно представляется вполне естественным и достоверным, все факты можно проверить; врач производит приятное впечатление – поразительная личность.

Блаунт, очевидно, думал о том же.

– Полагаю, вам хочется поскорее вернуться к своей практике, – сказал он. – Мы с вами свяжемся, у нас есть ваш адрес. Ваши показания потребуются на дознании.

Когда доктор Боуджен поднялся, суперинтендант Филлипс, которого во время этой беседы вызвали из комнаты, вернулся и шепнул что-то на ухо Блаунту. И тот, задерживая врача, поднял руку.

– Одну минутку, доктор. – При всей учтивости тона в голос инспектора закрался слабый скрежет, знакомый Найджелу по прежним временам. – Не будете ли вы так добры объяснить нам, что за бумаги вы жгли сегодня утром в камине?

Бывают мгновения, когда, как говорится, время останавливается. А еще бывают мгновения, когда беззвучно поворачивается лишняя шестеренка, и время без усилий или совершает скачок вперед, или ползет еле-еле. Вопрос Блаунта вызвал такое «замедление», и для Найджела сцена в малой гостиной представилась словно происходящей во сне или в замедленном кино. В движениях людей, находящихся с ним в комнате, сквозила некая заторможенность: будто сыщики достигли того момента погони, когда добыча уже видна или, по меньшей мере, достаточно близка, чтобы взять ее на мушку.

Однако, если доктор Боуджен был добычей, сам он этого не сознавал. На лбу у него возникла и тут же исчезла легкая морщинка недоумения. Желтоватое лицо как будто чуть потемнело. Доктор быстро посмотрел на Блаунта, а потом его взгляд стал рассеянным. Подобное Найджел замечал и днем раньше. Однако голос Боуджена остался твердым:

– В лечении, которому я подверг мисс Рестэрик, есть свои трудности. Возможно, вам известен феномен, называемый «трансференция», который возникает между психоаналитиком и пациентом. Иногда с гипнозом возникает та же опасность. Говоря простыми словами, пациент влюбляется во врача.

– Вы говорите о том, что бумаги, которые вы жгли, – это… э-э… любовные письма покойной? – спросил Блаунт.

Взгляд Боуджена снова стал сосредоточенным. Усмехнувшись, доктор ответил:

– Без сомнения, вы сами скоро это выясните. Мне говорили, при помощи ваших современных научных методов можно реконструировать сожженную бумагу и проявить написанное на ней.

Последнее его замечание было сделано веским тоном и обращено ко всем собравшимся.

– Без толку, – вырвалось у суперинтенданта Филлипса. – Пепел смели…

Раздался треск, от которого все вздрогнули, как от пистолетного выстрела. Это сломался пополам карандаш в руке Блаунта, и это стало единственным проявлением его гнева на вмешательство Филлипса. Найджел глянул на Боуджена с уважением. Случайно ли вышло, что он так ловко выудил у них информацию, что бумаги не поддаются прочтению?

– Вы не ответили на мой вопрос, доктор Боуджен, – сказал Блаунт. – Так вы говорите, что жгли любовные письма?

– Прошу прощения. Меня не меньше вашего интересует содержание этих бумаг. Ведь, понимаете ли, я уже несколько дней ничего в камине не сжигал.

У детектива-сержанта глаза полезли на лоб. Филлипс издал сдавленный скрежет. Но Блаунт невозмутимо продолжал:

– Понимаю. Не могли бы вы тогда сказать, в какое время вы отсутствовали в своей комнате?

– Вчера или сегодня? Когда были найдены бумаги?

Только моргание Блаунта послужило признанием, что его маленькая ловушка не сработала.

– В утро убийства.

– Я спустился к завтраку без четверти девять. Мы все были за завтраком, когда горничная нашла тело мисс Рестэрик. Миссис Рестэрик, ее муж и деверь сразу поднялись наверх, оставив нас с Дайксом за столом. Мисс Эйнсли еще не появлялась. Приблизительно пять минут спустя, скажем, без пяти девять, меня позвали наверх. Я осмотрел тело. Потом снова спустился. Насколько мне помнится, в отведенную мне комнату я зашел только после полудня.

Блаунт наседал в ожидании дальнейших подробностей. Боуджен был уверен, что, когда он спустился к завтраку, никаких сожженных бумаг в камине не было. Шарлотта и Хэйуорд уже находились в столовой, а Эндрю и Дайкс объявились минуту спустя. Когда он вернулся после осмотра тела, Дайкс все еще был за столом, и приблизительно в двадцать минут десятого к ним присоединилась Джунис Эйнсли. Все трое оставались за столом до без четверти десять.

– Так вот, у нас есть показания горничной, которая убирает вашу комнату. Согласно этим показаниям, она поднялась туда незадолго до девяти и вымела некоторое количество пепла и клочков сожженной бумаги из вашего камина, – не унимался Блаунт. – В общей суматохе она про это забыла. Бумагу свалили в ведро, и позднее в тот же день его содержимое было высыпано на мусорную кучу. Поэтому пепел и зола фактически развеялись. Но, очевидно, они попали вчера в ваш камин между без четверти девять и девятью часами утра.

– Для меня огромное облегчение, что вы принимаете мою версию событий, – сказал Боуджен, сверкнув улыбкой.

– Мы этим займемся, – безучастно откликнулся Блаунт. – Думаю, к вам пока все, доктор Боуджен.

Он помолчал, словно ожидая, что врач скажет что-то еще, но Боуджен просто встал и вышел из малой гостиной.

– Для видного специалиста у него уйма свободного времени, – пробормотал Найджел.

– Да. Я все ждал, когда же он начнет возмущаться и спрашивать, когда ему можно вернуться в Лондон. Впрочем, уик-энд еще не закончился, если Боуджен из тех, кто предпочитает долгий отдых.

Затем Блаунт сообщил Найджелу об остальном. Найденные улики позволяли отнести время смерти к промежутку между десятью часами вечера и двумя часами ночи. Вскрытие не прояснило, была ли Элизабет задушена до того, как ее голову продели в петлю. Двойной виток веревки на шее прочертил собственные отметины поверх любых синяков, которые могли там оставаться. Иных следов насилия на теле не обнаружено. Но исследование веревки под микроскопом со всей очевидностью показало, что тело подняли на ней в то положение, в каком оно было найдено.

– Значит, это раз и навсегда избавляет нас от версии самоубийства, – сказал Найджел. – Но никаких следов насилия на теле?

– Что кое о чем нам говорит. Только человек, близкий покойной, мог войти в комнату мисс Рестэрик посреди ночи и обхватить ее руками за шею так, чтобы она не подняла тревогу и не боролась. Все говорят, что сон у нее был чуткий. Кроме того, у нас есть веская причина считать, что она кого-то ждала.

– И все же надо полагать, что она оставила какие-то отметины на нападавшем. Насколько я мог заметить, ни на ком в доме нет царапин.

– Если ее душили сзади или подушкой, нападавший мог остаться невредимым. Хотя, вероятно, могли остаться царапины на тыльной стороне ладоней или запястьях. Но не забывайте об отсутствии отпечатков пальцев на выключателях, нападавший мог быть в перчатках.

– Да, однако маловероятно, чтобы любовник, если это был он, лег с ней в постель в перчатках.

– Нет, но он мог сделать вид, что уходит, надеть перчатки и вернуться к кровати. Все это мелкие детали, Стрейнджуэйс. Важно то, что никто кроме любовника не подходит под все версии.

– Что сужает круг подозреваемых до Дайкса и Боуджена или какого-то неизвестного Икс, который проник ночью в дом? Звучит разумно. Но в ваших аргументах есть серьезный изъян.

– Изъян? Не вижу никакого изъяна.

– Логический изъян. Или, если точнее, логически-эмоциональный. Вы уже допрашивали Дайкса?

– Нет. Он следующий.

– Можно мне сперва поговорить с ним наедине четверть часа?

Блаунт наградил Найджела холодным взглядом.

– Зачем?

– Возможно, он расскажет мне то, что решит утаить от официального следствия. Вы ведь довольно пугающий тип, знаете ли.

– Могу я предположить, что в этом деле вы не выступаете от чьего-либо имени?

– В настоящий момент нет, – ответил Найджел, и в голове у него внезапно мелькнула возмутительно красивая в смерти Элизабет Рестэрик.

– Тогда ладно. Разумеется, я жду, что вы поделитесь всей важной информацией.

– Само собой разумеется.

Уилла Дайкса Найджел нашел в библиотеке и увел в сад. Со вчерашнего дня писатель как будто взял себя в руки, хотя глаза у него были красные и усталые; судя по всему, прошлой ночью он мало спал. Поскольку ветер дул пронизывающий, они поспешили уйти за дом, где ветру и снежным заносам стойко сопротивлялась небольшая березовая роща.

– Вы тут… для полиции шпионите? – напрямик спросил Дайкс, когда они отошли настолько, что их уже не было слышно из дома.

– Не любите полицию?

– Люди из моей среды никогда ее не любили. Полицейские – хранители привилегий и состоят на жаловании у богачей, и все, у кого есть толика здравого смысла, это знают.

– В общем и целом я был уверен, что вы так думаете. Вот почему решил предварительно с вами поговорить. Блаунт – тот малый, которого прислали сегодня из Департамента уголовного розыска, – до мозга костей полицейский. Он умелый и довольно чуткий, но не позволяет эмоциям мешать расследованию.

– А с чего бы ему?

– Поступай он так, возможно, был бы лучшим детективом. Но это так, между делом. Суть в том, что в разговоре с ним вы замкнетесь и, возможно, произведете худшее впечатление, чем вам нужно.

Дайкс собирался бросить что-то язвительное в ответ, но передумал. Подход Найджела задел его писательскую струнку, заинтересовал анализирующего людей наблюдателя.

– Возможно, вы правы. Да. А у вас есть голова на плечах, молодой человек. Хотя будь я проклят, если понимаю, какое вам до всего дело.

– Забудем об этом. Давайте кое-что проясним. Я не на вашей стороне. Я ни на чьей стороне. Разве только, возможно, на стороне Элизабет Рестэрик. Из того, что вы мне расскажете, я, если сочту это относящимся к расследованию, передам полицейским. Я вывел вас погулять, поскольку считаю, что кое-что вам будет рассказать легче мне, чем паре полицейских.

– А вы на слова не скупитесь. Что ж, это освежает после никчемной болтовни кое-кого из здешних. – Дайкс ткнул большим пальцем в сторону дома. – Мне, впрочем, скрывать нечего.

– Рискну лишь сказать, что я заметил, как вы краснеете.

Остановившись, Уилл Дайкс с интересом в него всмотрелся.

– А, понимаю, о чем вы. О сексе. Ну, раньше я сдерживал себя, ведь ребята из рабочего класса сквернословят почем зря, но грязь на люди не выносят, не в пример той стерве Эйнсли. Впрочем, учитывая, с какими людьми водилась Бетти, я получил основательную прививку.

– Давно вы ее знали?

– Шесть месяцев. Нет, семь. Это было в мае. Я познакомится с ней на какой-то чертовой вечеринке у издателя. Ну знаете… издатель вытащил меня всем напоказ. Мы с Бетти друг другу понравились, потому что остальные там выглядели совершенно бескровными. Вот и говори про призраков! Бетти была не ангел. Но, боже мой, кровь в ней так и кипела, и норов был адский.

– Вы говорите, она была не ангел. Вы знали, что она наркоманка?

Писатель невольно охнул, точно получил удар в самое сердце.

– Это правда? – вскинулся он, хватая Найджела за руку.

Его вчерашние слезы, сегодняшняя бурная вспышка – он был скор на эмоции, что можно назвать изъяном характера, если живешь по стандартам Рестэриков, подумал Найджел.

– Боюсь, что да. Это выяснилось на вскрытии. Кокаин.

– Так вот в чем было дело, – прошептал Дайкс. – Бедная Бетти. Грязные, хладнокровные, бессердечные сволочи!

– Так вы подозревали?

– Паскуда Эйнсли на это намекала. И еще кое-какие друзья Бетти. Тоже мне друзья! Боже! Если бы только она мне рассказала! Мы могли бы пройти через это вместе. Кто… кто ее подсадил? – с убийственной яростью во взгляде добавил Дайкс.

– Мы не знаем. Хочу сказать вам вот что, Дайкс. Полгода назад Бетти пошла лечиться к Боуджену. Она хотела избавиться от зависимости. Эта дата вам о чем-нибудь говорит?

– Говорит? Ах, вот вы о чем. Да, приблизительно полгода назад я сделал ей предложение.

– Она согласилась?

– Она сказала, что нужно подождать. Теперь я понимаю, почему. Она хотела сперва вылечиться. Помнится, она сказала… Мы тогда сидели на верхней площадке омнибуса, мы любили совершать долгие поездки по Лондону… Ну знаете, взять билет из конца в конец… Для нее ездить в омнибусе, наверно, было в диковинку… Она сказала: «Я люблю тебя, Уилли, один Бог знает почему. Но я слишком тебя люблю, чтобы позволить тебе сейчас на мне жениться». Теперь понятен смысл этих слов.

Увязая в глубоком снегу, они зашли в рощу. Странное место для разговора с глазу на глаз, подумал Найджел.

– Красивые тут деревья, правда? У нас дома одно такое росло на заднем дворе. Вечно было покрыто сажей. Красивая беляночка в черных пятнах.

– Вы были любовниками? – спросил Найджел.

– Нет. Бетти хотела, но я был против. Либо брак, либо ничего. Вот я и получил ничего.

Мало-помалу Найджел начал сознавать, что привлекало Элизабет в Уилле Дайксе. Поначалу он отнес это за счет извращенности в характере самой Элизабет. Но сейчас Найджел понял, что Уилл был для нее не просто диковинкой, а целым новым миром. Полет воображения и интуиция сочетались в нем с крепким, приземленным здравым смыслом и нравственными устоями, которых она никогда не встречала прежде. Но было и кое-что большее. Личность, в которой лояльность уживалась с отсутствием иллюзий. Он не будет обращаться с ней ни как с Клеопатрой, ни как с хористкой. Мужчины, которых она знала раньше, испытывали к ней благоговение, предшествующее слишком легкой страсти, а затем следовало презрение. В отличие от Дайкса они никогда не стали бы относиться к ней как к равной, достойной уважения. Более того, сама страстность Элизабет, ее поиски любви и готовность очертя голову броситься в новую любовь глубоко шокировали бы обычного повесу. Ее вечно подводили подобные люди, чурающиеся глубоких, как у Элизабет, страстей, ведь иначе им пришлось бы признать, что сами они мелки. Но Уилл Дайкс не был бы шокирован и испуган, хотя физически она могла бы его поработить. В глубине души он всегда оставался бы неподвластным ей, отстраненным, самодостаточным.

Да, Уилл Дайкс олицетворял собой надежность, о которой мечтают на том или ином отрезке своего пути любой сорванец, перекати-поле или распутница. Но это еще не означало, что он ее не убивал.

– Вы сознаете, – сказал после долгого молчания Найджел, – что полиция будет вас подозревать?

– В убийстве Бетти? Наверно, да. Они по любому поводу к парню из рабочего класса прицепятся.

– Не по этой причине. Они скажут, что это преступление на почве страсти; вы были ее любовником и убили из ревности, так как она бросила вас ради доктора Боуджена. Насколько мне известно, они могут быть правы.

– Что за гадкая история! – Дайкс сплюнул. – Наверно, мне никогда от ее привкуса не избавиться. Чтобы я убил Бетти! Ну и ладно, будет мне уроком держаться своих. – По безмолвному уговору они повернули назад к дому. – Вы считаете меня бесчувственным, мистер Стрейнджуэйс? Мне следует твердить, что раз Бетти мертва, моя жизнь кончена? Нет, все что угодно можно пережить. Мне повезло. Мне книги надо писать, память о Бетти поможет мне жить. Парни вроде меня привыкли, что нам несладко приходится. Мы не как те избалованные вон там, – он снова ткнул большим пальцем в сторону дома, – которые думают, что, если лампочка перегорела, настал конец света.

– Я бы не назвал Эндрю Рестэрика избалованным.

– Ну, он не так плох, но у него всегда был дом, куда можно вернуться, если станет совсем скверно. Нет, до настоящей жизни им как до луны. Посмотрите вот на это, – Дайкс подкинул ногой пласт снега. – Там, откуда я родом, снег означает, что дети будут бросаться снежками – с камешками внутри. В это время одежда у тебя недостаточно теплая, а огонь в камине – недостаточно жаркий. Возможно, работу приостановят и получка по пятницам будет меньше. Вот оно как, и песен мы про это не слагаем. Но как воспринимают снег те люди? Он же для них забава, совсем как глазурь на рождественском торте. Или досадная помеха. Стоит из-за морозов прорваться трубе, и они устраивают такой переполох, точно Ноев потоп случился, и посылают за одним из нас, чтобы все починил. Или вдруг замело рельсы, поезда немного опоздали, и дуреха Эйнсли не попадает в Лондон в косметический салон и…

– Выместит это на вас? – предположил Найджел.

– На мне? С чего бы?

– Судя по тому, что я видел третьего дня, вы двое как будто постоянно на ножах.

– Мне не нравятся ее намеки. Тогда я еще не понимал, на что она намекает. Я думал, это просто-напросто ревность.

Найджел подавил улыбку. Оказывается, этот невысокий человек с масляной челкой, неухоженной кожей и грубыми манерами может быть предметом битвы двух столь элегантных дам… К его смущению, Дайкс угадал его мысли.

– Забавляетесь, а? Да, это курам на смех. Понимаете, в обычных обстоятельствах Эйнсли на меня и не взглянула бы. «Удивительно вульгарный типчик», – поразительно точно спародировал он ее гнусавый прононс. – Но она просто извелась от того, что Бетти проявляла ко мне интерес. Никак не могла понять, что Бетти во мне нашла, и от этого на стенку лезла. Некоторое время спустя она, вероятно, решила, что я великий любовник, эдакий Рудольфо Валентино в чужом обличье. Следующим шагом она захотела меня охмурить. Недаром говорят, любопытство сгубило кошку. Вот почему она ревновала.

– Да, понимаю. Мисс Эйнсли – давняя подруга Элизабет?

– Думаю, да. Во всяком случае одна из их клики. Проблема с Бетти была в том, что она была слишком добросердечной. Такие люди любят всех без разбора, – как солнце, которое светит на правых и неправых.

Хорошая эпитафия для Элизабет Рестэрик, подумал Найджед. Что ж, будем исходить из нее.

Они вошли в дом, и Найджел повел Дайкса в малую гостиную. Он надеялся позвонить в Лондон, но Блаунт сказал, что ночью метель оборвала провода. Это предвещало промозглую и долгую поездку на станцию, а оттуда в город. Однако выбора нет, ехать необходимо. Найджел приехал в Истерхэм разобраться в непонятном поведении кошки и намеревался исполнить эту миссию.

После полудня того же дня, пока поезд Найджела через снежные заносы на рельсах и обледенелые переезды с трудом пробирался в Лондон, Джорджия, сама о том не подозревая, нашла еще одно недостающее звено в головоломке. С разрешения Клариссы она пригласила детей Рестэриков провести полдня в Дувр-Хаус. По приезде дети казались притихшими, поскольку утром им рассказали о смерти тети Бетти, но затяжной бой снежками с Джорджией в саду вскоре улучшил их настроение.

По окончании сражения все вернулись в дом. Джорджия не знала, чем занять детей в доме, три четверти которого пусты, как буфет Матушки Хаббард из детского стишка, а одна четверть заставлена бесценными и хрупкими безделушками. Однако проблема разрешилась, когда с чердака в одну пустую комнату спустили сундуки и подушки и построили из них воображаемый пиратский корабль. Ставший капитаном пиратов Джон вдосталь мог отправлять по доске Джорджию и Присциллу. Джорджия, исполняя попеременно роли жертвы и штурмана, на время забыла про нависшую на Истерхэм-Мэнором трагедию, а Присцилла как будто была вполне счастлива, подчиняясь приказам властного брата.

В один из перерывов Джорджия закурила и в шутку предложила сигарету Джону:

– Затянешься, капитан? Или предпочитаешь жевать табак?

Это безобидное замечание произвело очень странный эффект. Дети украдкой обменялись взглядами, полными то ли вины, то ли смущения, – Джорджия не смогла понять. Возможно, дома они иногда тайком покуривали. Но ей показалось, что Джон Рестэрик отшатнулся от протянутого портсигара.

– Нет, спасибо. Мы никогда не курим, – чопорно произнесла Присцилла.

– Тетя Бетти дымила как паровоз, – сказал Джон. – У нее было… пристрастие.

– Это нечестно. Почему взрослые…? То есть, она так разошлась, когда мы…

– Замолчи, Присцилла. Она мертва. Послушайте, миссис Стрейнджуэйс, а почему в доме полицейские?

Как раз этого вопроса Джорджия страшилась.

– Разве мама вам не говорила?

– Нет, кажется. Она сказала, что тетя Бетти хотела умереть и отправиться на Небеса, поэтому так поступила. Полицейские всегда приходят в дом, когда люди таким образом умирают?

– Да. Таков закон.

– А на мой взгляд, глупый закон, – возразила Присцилла. – Почему нельзя умереть, если хочется?

На это Джорджия не нашла ответа, и вообще ей подумалось, что обычные невнятные утешения или попытки сменить тему с этими детьми не пройдут. К немалому ее облегчению, они сами перевели разговор на другое. Качая ногами на бушприте пиратского корабля, Джон вдруг спросил:

– Вы верите в привидения, миссис Стрейнджуэйс?

– Сама я ни одного не видела. А ты веришь?

В глазах мальчика мелькнуло что-то хитрое и таинственное.

– Ну, в нашем доме их полно, – похвастался он.

У Джорджии возникло ощущение, что, хотя он и задал вопрос первым, но хотел бы увернуться от ответа.

– Не мели чепухи, Крыс, – вмешалась Присцилла. – Ты ни одного не видел. Если бы видел, ты бы так не хорохорился.

– Это ты так думаешь, Мышка.

– Вы про Епископскую комнату говорите? – спросила Джорджия.

На лбу Джона пролегла слабая морщинка недоумения, потом он замкнулся, и на лице у него возникла упрямая мина невинности – верный признак, предостерегающий чуткого взрослого не допытываться дальше. Заметив это, Джорджия решила, что лучше вернуться к игре.

Из Лондона Найджел возвратился почти в десять вечера. Он насквозь продрог, но испытывал гордость цивилизованного человека, превозмогшего столько непривычных трудностей.

– Поезд пришлось из снега выкапывать, – гордо сообщил он, прихлебывая виски мисс Кавендиш – «душевный стаканчик для поднятия духа», как она выразилась.

– А в Лондоне ты что-нибудь откопал? – спросила Джорджия.

– Ах вот как, нас снежные заносы не впечатляют. Нам через Анды среди зимы перевалить раз плюнуть, но…

– Не среди зимы, – возразила Джорджия.

– А другие хвастают, что проторчали часок-другой среди снежных заносов. Знаю, знаю. Но я считаю, что ученые мужи согласятся со мной, когда я скажу, что в Англии снег такой же холодный, как и в Южной Америке. Превосходный виски, Кларисса.

– Мне приятно ваше одобрение. Прошу, выпейте еще бокал.

– Спасибо, с удовольствием.

– Так ты что-то выяснил в Лондоне? У Найджела возмутительная склонность не торопиться с новостями, – объяснила мисс Кавендиш Джорджия. – Свои истории он в час по чайной ложке цедит, как заправская примадонна.

– Метафора из жизни театральных подмосток, – заметила мисс Кавендиш. – Весьма точная и уместная.

– Ну, если вам так хочется испортить мой выход, лучше мне просто заглохнуть. А впрочем, ладно. Дядя Джон направил меня к своему эксперту по ядам. А тот сразу распознал симптомы Скриблс. Кошка получила дозу гашиша.

– Гашиша? Силы небесные! – вскричала мисс Кавендиш. – Если не ошибаюсь, это наркотик, от названия которого происходит слово «ассасин».

Найджел невольно отвел глаза. Его рука, потянувшаяся к приставному столику, где стоял его виски, рассеянно взяла совсем другой предмет. Это была музыкальная шкатулка, и она начала наигрывать арию Генделя «Куда бы ты ни ступила» тоненько и звонко, точно перезвякивались сосульки. Мелодию все трое прослушали молча. Даже посреди серьезного разговора ни один не решился ее остановить.

– Тут есть какая-то связь? – спросила наконец Джорджия. – Связь между наркотиком «ассасинов» и убийством? Становится все больше и больше похоже на сцену с пьесой в «Гамлете».

– Только в том случае, если убийству еще предстояло произойти.

– И разумеется, мисс Рестэрик была убита не при помощи наркотика.

– Гашиш, – возвестила мисс Кавендиш в своей лучшей профессорской манере, – производится из индийской конопли. Сегодня его используют главным образом ради сенсорной интоксикации. Но изначальные «ассасины» были членами магометанской секты, возглавляемой человеком, носившим титул «Старец горы». В обычаях этой секты употребление наркотика как стимулирующего средства перед убийством. На более поздних стадиях он подталкивает принявшего его человека к буйству и жестокости. Не сомневаюсь, что кошка испытывала галлюцинации, сходные с теми, которые одолевали «ассасинов».

– Господи милостивый, кузина Кларисса! – воскликнула Джорджия. – Вы говорите так, словно сами были поклонницей гашиша!

– Эти факты должны быть известны любой школьнице, – чопорно парировала мисс Кавендиш.

– Проклятье! – воскликнул Найджел. – Ох, простите, пожалуйста! – Он уронил музыкальную шкатулку на пол, где она воспроизвела еще несколько нот Генделя и замолкла.

– Уверена, вы очень устали, Найджел, – сказала мисс Кавендиш. – Нет, не волнуйтесь, прошу вас. Инструмент не поврежден. Но не будем отвлекать вас от заслуженного отдыха.

Однако заслуженный отдых пришлось ненадолго отложить. Наверху в спальне Джорджия спросила мужа, почему он уронил музыкальную шкатулку.

– Клянусь, я не пытался отвлечь ваше внимание, – ответил он. – Я просто вздрогнул.

– Но от чего? Кларисса же сказала только, что факты должны быть известны любой школьнице.

– Именно, сама подумай. Она говорила о школьницах, молоденьких девушках.

– Ну, разумеется. Она же была профессором. Во всяком случае преподавала в университетском колледже. Как раз такой фразой она, наверно, осаживала юных выскочек в Джиртоне.

– Я не о том подумал. Ее слова подсказали мне связь событий, которую я пытался установить всю дорогу из Лондона. Послушай. Элизабет Рестэрик училась в американской школе. Она сбилась с пути. Так вот. Ты слышала про марихуану? Это доморощенная индийская конопля. С конца прошлой войны в Соединенных Штатах все больше озабоченно говорят о том, что торговцы наркотиками околачиваются возле школ и продают марихуану девочкам и мальчикам под видом свечек или сигарет. Марихуана порождает эротические галлюцинации. Гашиш или марихуана снова всплывают незадолго до смерти Элизабет. Не они ли тогда стояли за ее бедами? Не сомневаюсь, тут есть какая-то связь, иначе зачем травить этим кошку.

– Ты хочешь сказать, это было своего рода предостережение?

– Или шантаж? Или символ… Нет, без толку. У меня глаза слипаются, к тому же у нас пока недостаточно фактов.

Когда Найджел уже собирался лечь, Джорджия вдруг спросила:

– И наркотик продают в виде свечек или сигарет?

– Да, мерзкая торговля. Спокойной ночи, милая.

– Спокойной ночи.

На следующее утро, вызванный запиской Блаунта, Найджел снова побрел по заметенной главной улице в деревенский паб, где остановился инспектор. Его он застал за поеданием овсянки, полностью одетым и в обязательном ночном колпаке. Рядом с тарелкой красовалось блюдо холодной свинины.

– Право же, Блаунт, за окном температура бог знает насколько ниже нуля, и зрелище того, как вы поедаете холодную свинину, просто невыносимо для глаз. Для человека, который утепляется ночными колпаками, эта спартанская диета не только отвратительна, но и нелогична.

– Ах ты, надо же! – ответил Блаунт, несколько раз быстро хлопнув себя по лбу. – Ну и ладно. Первостатейная свинина. Вкуснейшая. Нельзя принижать благородную свинину. Это непочтительность, святотатство. А кроме того, я сначала ем овсянку. Она согревает нутро. – И в подтверждение своих слов он сунул в рот полную ложку каши.

– Я часто думаю, что вся суть шотландцев в овсянке, – мрачно заметил Найдежл. – Эта каша такая же пресная, как ваши кирхи, такая же жиденькая, как ваши сантиместы, так же скучная, как ваш характер, такая же…

– Узнали в Лондоне что-нибудь? – перебил его Блаунт, по своему обыкновению переходя прямо к сути.

Найджел рассказал, чем объясняется необычное поведение кошки, и предположил, что оно могло быть связано со скандалом в юности Элизабет Рестэрик.

– Убедительная идейка, – медленно протянул Блаунт. – Но не понимаю, зачем вообще такие околичности. Предположим, кто-то в Истерхэм-Мэноре знает, что некогда мисс Рестэрик употребляла марихуану и потеряла невинность, и хочет ее этим шантажировать. Тогда он, скорее всего, сообщил бы ей это по секрету, а не устраивал дурацкие фокусы с кошкой. В конце концов, потребовался бы эксперт, чтобы определить, что заставило кошку бросаться на стены. Нет причин полагать, что мисс Рестэрик распознала бы симптомы. Тот же аргумент отметает предположение, что инцидент с кошкой был предостережением или каким-то символическим спектаклем.

– Вполне логично.

– Лично я склонен к другому толкованию. Либо это был розыгрыш, никак не связанный с убийством, либо преступник старается отвлечь нас, указывая на наркотики.

– И к чему это ведет?

– Ну, если у убийцы был мотив, никак не связанный с наркозависимостью жертвы, но он о ней знал, то мог пытаться привлечь внимание к наркотикам, чтобы сбить нас со следа.

– Надо полагать, в этом что-то есть.

– У нашего убийства все признаки преступления на почве секса. А мотив в большинстве подобных преступлений – ревность.

– Ага! Так вы собираетесь всадить нож в Уилла Дайкса.

– Ну уж нет, я в людей ножиками не тычу, – оскорбленно откликнулся Блаунт. – Нет, я не говорю, что Дайкс наш человек, и он не единственный, кем могла двигать ревность. Есть мисс Эйнсли и доктор Боуджен, и даже, возможно, Эндрю Рестэрик. Не повезло бедняге писателю, – добавил он, накалывая на вилку кусок свинины, – что тесемку из кисточки от пояса его халата мы нашли в комнате покойной.

– От халата Дайкса? Когда?

– Вчера после полудня.

– Но местные полицейские уже обыскивали комнату раньше.

– Местные полицейские не так наловчились в обыске, как мы. Нет, в данном случае я их не виню. Тесемка запуталась в бахроме прикроватного коврика и цветом была почти как бахрома. Любой мог бы ее пропустить.

– Вы уже взяли Дайкса в оборот?

– Еще бы. Он говорит, тесемку туда подбросили. Намекнул, что мы сами ее туда положили, чтобы состряпать против него обвинение. У него большой зуб на полицию.

– А ведь тесемку и правда могли подбросить. Один прецедент в нашем деле уже был. Помните про бумаги в камине Боуджена? С того момента, как вы сказали домочадцам, что произошло убийство, комната охранялась?

– С прискорбием должен сказать, что нет. Вчера, после того как я допросил Боуджена и пока вы выгуливали Дайкса, Робинс признался, что оставил свой пост наверху на пять минут. Хозяин – то есть мистер Хэйуорд Рестэрик – предложил ему спуститься перекусить. Он привык здесь поступать так, как ему вздумается. Ну а к Робинсу он относится как к своему вассалу, что ли… Вот вам и пожалуйста. Но я бы не слишком напирал на обманку. По моему опыту, если мы находим улики, то они, как правило, настоящие. Это только в романах по всему дому разбросаны фальшивые улики.

– Вы выяснили, где были все в эти пять минут?

– Конечно. Все перепроверили. Миссис Рестэрик была в своем будуаре. Эндрю Рестэрик и мисс Эйнсли играли в пикет. Доктор Боуджен был в уборной, Дайкс – в саду с вами. Мистер Рестэрик был у себя в кабинете.

– А я думал, он кормил констебля.

– Нет, он велел ему спуститься вниз и взять еду на кухне.

– И констебль оставил дверь комнаты незапертой?

– Боюсь, что да. Так или иначе у мистера и миссис Рестэрик есть ключи.

– Робинс спустился за своим сандвичем по парадной лестнице или по черной?

– По всей видимости, по черной. Мистер Рестэрик спустился на пролет лестницы вместе с ним, после чего, по его словам, ушел в кабинет.

– Ну, вы, без сомнения, это перепроверите. С какой стороны теперь собираетесь подойти?

– Займемся и наркотиками, и мотивом ревности. Боюсь, придется опять взяться за вашего приятеля Дайкса. Поглубже изучить, в каких отношениях были хозяева и гости Мэнора с мисс Рестэрик, покопаться в их прошлом. Все это, конечно, обычная рутина, но она должна нам что-то дать; так мы поймем, стоит ли за преступлением секс или наркотики. То, что вы рассказали про гашиш, очень интересно, но, боюсь, на данный момент это лишь сведение, что две или три недели назад кто-то в доме имел в своем распоряжении наркотик.

Найджел признал справедливость этого утверждения, хотя вышло так, что в следующий час Джорджии предстояло раскопать сведения, которые вновь вывели на авансцену гашиш, а Найджел услышал от мисс Кавендиш кое-что, нуждавшееся лишь в верном истолковании, чтобы позволить ему на шаг приблизиться к разгадке дела.

Сняв ночной колпак, Блаунт нацепил черный котелок, позвал своего сержанта, и все трое выступили в короткий путь до Истерхэм-Мэнора, провожаемые любопытными или злорадными взглядами половины обитателей деревни.

– Ну и кислые же они тут, – заметил Блаунт, – я про местных жителей. Они что, вообще с вами не разговаривают, Лэнг?

– Не особенно, сэр, – откликнулся сержант. – Но с владельцем все путем. Он из Лондона. Да он прямо перед тем, как вы меня позвали, соловьем заливался, никак остановиться не мог.

– Э-э?

– Все про мистера Ресторика. Как его в деревне уважают и все такое. Конечно, Мэнор многим тут работу дает. Но в их уважении есть и немалая доля здорового страха, можно так сказать. Владелец бара рассказывал, как год или два назад мистер Рестэрик едва не задушил одного малого, который вздумал ему перечить. Тот еще норов у джентльмена.

Джорджия вновь подумала, что восхищается тем, как среди бедствий, обрушившихся на дом, Шарлотта Рестэрик умудряется сохранять доброжелательность и величественную элегантность. Когда Джорджия пришла в Мэнор, Шарлотта обсуждала с экономкой дела предстоящего дня. Джорджию она приняла с невозмутимым обаянием, извинилась, что заставляет ждать, и дала еще несколько указаний миссис Лейк. Ничто не осталось без внимания: мелкие прихоти гостей, трудности с доставкой продуктов из-за снега, даже полиция. Миссис Лейк должна узнать, останутся ли инспектор Блаунт и его коллеги на ленч, что бы они предпочли и в какое время удобнее этот ленч подать.

– А теперь, миссис Стрейнджуэйс, – сказала она, когда за экономкой закрылась дверь, – боюсь, я недостаточно поблагодарила вас за то, что вы занимались вчера детьми. Это было очень мило с вашей стороны. Они вернулись в полном восторге.

– У вас очаровательные дети. Я хотела спросить, может, мне стоит снова забрать их сегодня в Дувр-Хаус.

– Вы очень добры, моя дорогая. Но мне не хотелось бы излишне вас затруднять.

– Я буду рада немного облегчить вам жизнь. В настоящее время, вероятно, вам ужасно трудно. Но вы так компетентно ведете дом…

– Знаю, я могу показаться бессердечной, если беспокоюсь сейчас о мелких домашних пустяках, – ответила, бросив проницательный взгляд на гостью, миссис Рестэрик. – Но что еще нам, женщинам, остается? Я даже думаю, нам повезло, что у нас есть пустяки, чтобы отвлечься… У меня просто сердце кровью обливается, когда я вижу, как расстроен бедный Хэйуорд. Он очень тяжело это воспринял. Не знает, как сможет смотреть в глаза людям после такого факта.

Джорджия в недоумении подняла бровь. Была ли в последней фразе снисходительная насмешка, или это всего лишь наивность американки? По непроницаемому лицу Шарлотты Рестэрик ничего нельзя было прочесть.

– Есть кое-что… – начала Джорджия. – Мне не хотелось об этом расспрашивать детей. Но они знают легенду о Епископской комнате?

– Разумеется, нет. Я считаю неразумным говорить о таких вещах с детьми, особенно с впечатлительными детьми.

– Но, возможно, слуги…

– Им дано строжайшее указание не повторять эту историю, – отрезала миссис Рестэрик. – Что навело вас на такую мысль?

Джорджия повторила фразу, брошенную накануне Джоном.

– Полагаю, он просто нафантазировал разные глупости, – примирительно добавила она. – Мужская привычка похваляться перед женщинами зарождается рано. – Закурив, Джорджия осторожно перешла к другой теме: – Скажите, миссис Рестэрик, вам случалось видеть, чтобы Элизабет выходила из себя от волнения? Это будто бы связано с детским курением…

– Боже милостивый! Курение? Какая нелепая мысль! Я уверена, что мои дети не курят.

– И я тоже. Но вчера мы играли в пиратов, а все они курят, и я в шутку предложила Джону сигарету, а он отреагировал довольно странно. Сами знаете, как дети замыкаются, когда их пугает что-то, чего они не понимают. Джон сказал: «Тетя Бетти дымила как паровоз». Потом Присцилла заявила: это нечестно и тетя Бетти «ужасно разошлась», а Джон тут же велел ей замолчать. У меня возникло впечатление, что она собиралась сказать: «Когда нас поймали за курением», и это почему-то не укладывается в то, что я знаю о характере вашей золовки.

В глазах Шарлоты мелькнуло недоумение.

– Кажется, я знаю, в чем дело, – помолчав, произнесла она. – Да, теперь припоминаю.

Подстегиваемая вопросами Джорджии, она выдала всю историю. За несколько дней до смерти Элизабет, хозяева и гости играли с детьми после чая в шарады. Во время одной шарады Присцилла и Джон изображали потерявшихся в лесу детей. Эндрю в зловещей черной бороде Злого Дядюшки состроил мину дьявола-искусителя и предложил им сигареты. Сидевшая рядом с Шарлоттой среди зрителей Элизабет переполошила всех, издав сдавленный крик, и покачнулась на стуле, точно вот-вот упадет в обморок. Доктор Боуджен, который сидел по другую сторону от нее, вывел ее из комнаты и, вернувшись позднее, объяснил, что у нее был приступ. Все очень расстроились.

И не без причины, подумала Джорджия, поскольку рассказ буквально потряс ее. Похоже, это была вспышка бреда у человека, которого все считали в здравом уме.

– Само происшествие кажется ужасно бессмысленным, – заметила она пять минут спустя, когда пересказывала его мужу.

– Ужасным, но не бессмысленным, – откликнулся Найджел, и в его голубых глазах мелькнула внезапная догадка. – Мне надо это обдумать, дорогая. Попробуй, вдруг удастся расспросить детей, не сказала ли им Элизабет что-нибудь потом о происшествии. Это очень важно.

Найджел ходил взад-вперед по террасе позади дома, протаптывая дорожку в снегу. Сигареты. Марихуану сбывают в форме сигарет. Кошке скормили тот же наркотик. В каждом случае главные роли принадлежат Эндрю и Элизабет. Элизабет покуривала марихуану. Они с Эндрю посещали школу в Америке. Если все это связать, что получается? Дважды ставилась небольшая пьеска, в которой речь шла о наркотике. Можно предположить, что Элизабет распознала причину, почему кошка носилась как бешеная. Она явно увидела какой-то смысл в предлагаемых детям сигаретах. Сигареты предлагал Эндрю, и, возможно, он же добавил наркотик в молоко кошке. Зачем? Чтобы напугать Элизабет? Той ночью в Епископской комнате он внимательно следил за ее реакцией. Но зачем ему пугать любимую сестру?

Или он пытался не напугать ее, а отпугнуть? Ага, уже теплее. Отпугнуть от чего? От марихуаны? Но он мог просто поговорить с ней по душам. А кроме того, на сей раз она употребляла не марихуану, а кокаин. Но мы забываем о детях. Боже! Что, если дело в детях? В таком случае Эндрю имел в виду Бетти, когда говорил, что в доме находится человек, упивающийся злом? Возможно, она собиралась подсадить детей на наркотик, который ей самой сломал жизнь? Эндрю каким-то образом прознал о намерениях сестры и поставил эти пьески, чтобы отпугнуть ее или проверить, обоснованы ли его подозрения? Как Гамлет?

Вернувшись в дом, Найджел сообщил о своих умозаключениях инспектору Блаунту, который в малой гостиной допрашивал дворецкого.

– Все это очень интересно, – сказал, терпеливо выслушав его, Блаунт. – В этом может быть что-то ценное. Но я не понимаю, какое отношение это имеет к убийству.

– Но, черт побери…

– Не хотите же вы сказать, что Эндрю Рестэрик убил собственную сестру, чтобы помешать ей развратить племянников? Зачем ему это делать? Ему достаточно было рассказать о своих подозрениях брату, и Элизабет никогда и близко к детям не подпустили бы. У вас разыгралось воображение.

Воображение Найджела действительно часто становилось неуправляемым, учитывая, что непробиваемый здравый смысл Блаунта мог довести его до лихорадочного накала.

– Ну а как вам такое? – зашел с другого бока Найджел. – Элизабет находится под чьим-то влиянием, например, некоего человека. И он использует ее для того, чтобы завладеть детьми. Он понимает, что Эндрю догадался о его затее, и убивает ее, пока она не сломалась и не выдала его.

– И этот неизвестный – доктор Боуджен? – сухо поинтересовался Блаунт. – Или вы примеряете на эту роль Хэйуорда Рестэрика? В вашем нынешнем состоянии вы и на такое способны. Лэнг, попросите прийти сюда мисс Эйнсли.

Некоторое время спустя сержант ввел в гостиную Джунис Эйнсли. Ежась от холода в оконной нише, Найджел решил внимательнее к ней присмотреться, пока Блаунт еще раз анализировал ее предыдущие показания.

На вид Джунис было около тридцати. В ее поведении ощущалась нервозность, глаза были чуть выпуклыми. Про таких женщин можно сказать: хорошо сохранившаяся снаружи, прогнившая изнутри. Они, как правило, живут в меблированных комнатах или отелях вместе с матерями. Беспокойные, неудовлетворенные, такие женщины любят флиртовать с мужчинами – предпринимателями, инженерами или чиновниками из колоний – значительно старше себя. От мисс Эйнсли даже пахло чем-то старомодным: не духами, а тальком. Она была заядлой курильщицей, но, насколько мог определить Найджел, о наркотиках тут речи не шло. Голос у нее был грубый и хрипловатый. Она была в хорошо скроенном клетчатом твидовом костюме. Пышные густые волосы Джунис туго стянула в пучок, который совершенно ее не красил.

– Вы были близкой подругой покойной? – спрашивал тем временем Блаунт.

– Да, наверно, так. Мы вместе снимали квартиру… Это было четыре года назад. Но все это я уже говорила вам раньше.

– И она никогда не намекала, что боится… что с ней может случиться нечто подобное?

– Нет! Но, конечно, такой человек, как Бетти, вечно идет на риск.

– Идет на риск? – переспросил Блаунт. Его голос стал вкрадчивым, слова струились как шелк.

– Ну, нельзя же ожидать, что, если, как она, играешь с мужчинами, это всякий раз будет сходить тебе с рук.

– Вы хотите сказать, она вызывала ревность.

– Я видела, как двое мужчин дрались из-за нее, как дикие звери, – сказала мисс Эйнсли, поежившись и скрестив худые ноги.

– Кто-то связанный с нынешним делом?

– Нет.

Найджелу подумалось, что произнесла она это весьма неохотно.

– Нет, конечно, и тут подобное могло бы случиться. Мистер Дайкс и доктор Боуджен плясали под ее дудку. Бедная Бетти… ужасно говорить про нее такие вещи. Она ведь ничего не могла с собой поделать. То есть, она была такой, какой ее сотворили, верно?

Блаунт отказался как-либо это прокомментировать.

– Но насколько я понимаю, она была помолвлена с мистером Дайксом?

– Ах это? Да, наверно. Но она бы за него не вышла. Я сама недавно слышала, как Бетти говорила, что больше так продолжаться не может. Они даже из-за этого поссорились.

Под нажимом Блаунта мисс Эйнсли несколько смягчила последнее заявление. Нет, это была не ссора, но, судя по голосам, оба вышли из себя.

– Вам не нравится мистер Дайкс? – вмешался Найджел.

– На мой взгляд, он невыносимый субъект. А еще он пацифист.

– Возмутительно! – с самым серьезным видом откликнулся Найджел.

– У вас есть причины полагать, что мисс Рестэрик перенесла свои чувства на доктора Боуджена? – спросил Блаунт.

– Он обаятельный мужчина с интересной внешностью. А бедная Бетти любила заводить новые связи.

– Едва ли это можно считать доказательством.

– И они много времени проводили вместе. Считается, что доктор Боуджен оказывал ей лишь профессиональные услуги, и, конечно, он заботился о своей репутации… Хотя я не понимаю, что в нем такого замечательного… И вообще я знала девушку, которая к нему ходила, и говорили, что та вылечилась. Но несколько месяцев спустя она употребляла всякие гадости больше, чем когда-либо. На Харли-стрит сбывают все, что угодно.

Однако Блаунт твердо вернул ее на землю.

– Но у вас нет собственно доказательств неуместной связи между доктором Боудженом и покойной? – холодным тоном спросил он.

Джунис Эйнсли закурила снова. Ее выкрашенные светлым лаком ногти на фоне сигареты казались когтями.

– Это зависит от того, что вы называете доказательством. – Она выпустила облачко дыма. – Я случайно услышала, как пару недель назад он сказал ей: «Без толку противиться, Бетти, теперь ты моя душой и телом, навсегда».

Это заявление произвело сенсацию, на которую Джунис, очевидно, и рассчитывала. Блаунт относился к заявлениям невротичек с профессиональным скептицизмом. Но невзирая на все его попытки ее поколебать, мисс Эйнсли непреклонно настаивала, что это правда.

– Еще кто-нибудь это слышал? Вы этот случай кому-нибудь пересказывали?

– Никто больше не слышал. Но я рассказала мистеру Дайксу… конечно, он мне не нравится, но нельзя было ему не рассказать, как обстоят дела, вы не находите?

– Как он отреагировал?

– Ну… он мне не поверил, – Джунис с раздражением потушила окурок в пепельнице. – Уилл и слова против нее слышать не желал, глупый человечишка. Он повел себя крайне оскорбительно.

– И это случилось через несколько дней после того, как вы услышали, как она говорит Дайксу, что больше так продолжаться не может?

– Да.

Постучав по зубам пенсне в золотой оправе, Блаунт взглянул на Найджела и удивленно поднял бровь. Встав с банкетки в нише, Найджел подошел к Джунис Эйнсли.

– Как по-вашему, кто-нибудь в доме знал, что Элизабет принимает наркотики, или о том, какие отношения между ней и Боудженом?

– Не могу сказать. Конечно, им надо было просто глаза разуть.

– Или уши, – с тихим ехидством вставил Найджел.

В голос мисс Эйнсли закрались скулящие нотки.

– Но я же не виновата, что слышу всякое. Бетти была такой неосмотрительной… Я часто ее предупреждала, но она никогда меня не слушала.

– А вы пеклись лишь о ее интересах. Вот почему вы хотите прикончить Уилла Дайкса? Или это самая обычная ревность?

Блаунт осуждающе кашлянул. Джунис Эйнсли покраснела до корней волос.

– Неужели вы думаете, что кто-то действительно может ревновать Уилла? Это просто фантастично, – выдавила она. – Зачем на меня набрасываться? Думаю, у меня было право постараться остановить лучшую подругу от катастрофического брака.

– Ладно, оставим это. Элизабет когда-нибудь рассказывала про свои школьные годы?

– Что за странный вопрос! Нет, не особо. Насколько я поняла, ее исключили из какой-то частной школы в Штатах, но я не знаю, за что.

Глаза мисс Эйнсли даже округлились от предвкушения, что удастся узнать побольше.

– Она никогда не упоминала подробностей?

– Кажется, нет. Хотя, было кое-что… Однажды она при мне обронила кое-что странное… Бетти в тот момент была пьяна, и я решила, что она заговаривается… Бетти сказала: «Я была бы сегодня порядочной девушкой, Джунис, не будь этой злосчастной Марии-Хуаны»! Она, конечно, тогда всем испанским увлекалась, но при чем тут какая-то дурацкая принцесса, я вас спрашиваю! А может, она себе такое прозвище придумала. Наверно, некоторым мужчинам такое нравится. Уж Бетти-то знала, что любят джентльмены, бедняжка.

– В каких отношениях мистер Рестэрик был с сестрой?

– Она ему нравилась… ну, как динамитная шашка. То есть, он никогда не знал, когда она может взорваться и закатить в родовом доме скандал с воплями. Хэйуорд, конечно, по-своему очень добр, но он сущее ископаемое. Наизнанку вывернется, лишь бы не допустить пятна на семейном гербе. Но, понимаете, с Бетти он мало что мог поделать, поскольку у нее своих две тысячи в год. Что, кстати, очень даже поможет набить семейные сундуки. А Рестэрикам это было бы ох как кстати.

– Разве Хэйуорд не богат?

– Боже ты мой! – с наигранной застенчивостью воскликнула мисс Эйнсли. – Что я наделала! Забудьте. Хэйоурд слишком респектабельный… Нет, честно, я не из цинизма говорю… он о таком даже думать не станет. Но, разумеется, деньги не помешают. В наше время требуется уйма средств, чтобы содержать дом так, как привык Хэйуорд, а Шарлотта много потеряла из-за войны.

Задав еще несколько вопросов, мисс Эйнсли отпустили.

– Черт бы побрал этих женщин, – выругался Найджел, закуривая, чтобы отбить запах талька.

Блаунт пригладил воображаемые волосы на своей лысине.

– Вот уж точно не самая очаровательная представительница слабого пола. Но полезная. Она помогла упрочить одну вашу версию. Не стоит смотреть в зубы дареному коню.

– Одну мою версию?

– Да, сэр. «Мария-Хуана» – это американское выражение, и оно означает «сигарета с марихуаной».

– Боже ты мой, Блаунт, от ваших познаний дух захватывает. Это действительно так?

– Да. Но ничего не поделаешь, для мистера Дайкса все оборачивается скверно. Теперь мы знаем, что у него имелся мотив убить мисс Рестэрик. У него было больше шансов попасть в ее комнату среди ночи, чем у кого-либо еще…

– Кроме доктора Боуджена.

– …и там была найдена тесемка с его халата.

– Нет, я все еще думаю, что это неверно. С эмоциональной стороны нелогично. Вы же сами сказали: наличие тесемки доказывает, что убийство было предумышленным. Нетрудно вообразить, как Уилл Дайкс душит возлюбленную в приступе ярости, но никак не могу себе представить, что он все распланировал заранее.

– Тогда останемся каждый при своем. Вам придется подыскать мне что-то убедительнее выводов, основанных на характере человека, которого вы видели всего два или три раза в жизни.

– А вам придется найти другое основание, покрепче тесемки из кисточки на поясе от халата. Если Дайкс действительно убил в порыве страсти, то не отрезал бы кусок веревки и не принес бы его с собой. А планируя убийство, разве он рискнул бы пойти из одного крыла дома в другое до полуночи, когда по коридорам еще кто-то ходит и не все спят в своих комнатах?

– Вы забываете про результаты вскрытия, которые показали, что смерть наступила между десятью часами вечера и двумя ночи. Не стоит придавать большого значения показаниям особого констебля, который видел, как свет гасили в десять минут первого. Элизабет сама могла его погасить, а ее любовник – войти в комнату позднее. И вообще констебль мог посчитать, что после половины первого в доме все будет тихо. Но признаю, никто никаких шагов той ночью не слышал, и меня это тоже сбивает с толку.

– Всех опоили? – предположил Найджел.

– Нет. Я проверял.

– А о финансах Хэйуорда Рестэрика у нас что-нибудь есть? Он действительно на мели?

– Мы потихоньку расспрашиваем о финансовом положении всех подозреваемых. Но, как вам известно, в этом направлении расследование необходимо вести крайне тактично.

Пальцы Блаунта бодро постукивали по столу, что составляло странный контраст со степенным выражением его лица.

– От финансовых данных я многого не жду, – продолжал он. – Можете звать меня снобом, но у старых семей есть определенные традиции. В наше время они привыкли к нехватке средств и не убивают из-за денег.

– Ваша правда, хотя я при Уилле Дайксе этот аргумент не приводил бы. И про взрывной характер Хэйуорда мы тоже слышали, но то, что он едва не задушил кого-то в приступе ярости, не имеет отношения к предумышленному убийству вроде нашего. Думаю, Хэйуорд способен спланировать убийство, если бы выбор стоял между преступлением и позором семьи. Но насильственная смерть Элизабет неминуемо повлекла за собой расследование и наделала бы шума, так что не могу представить обстоятельства, которые толкнули бы Хэйуорда на убийство.

– Что ж, мне надо возвращаться к работе. – Встав, Блаунт пошел провожать Найджела до двери. – Будем исходить из того, что есть, пока не получим новых доказательств. Хватит с нас этого безумия…Какого дьявола! – воскликнул Блаунт из-за резкой боли в носу, которым врезался в плечо Найджела. Тот застыл на полпути как вкопанный. Потом Найджел вдруг развернулся к Блаунту, бормоча:

– Безумие… безумная принцесса… Мария-Хуана. Проклятье, Блаунт, я кое-что вспомнил! Мисс Кавендиш сказала, что после эпизода с кошкой слышала, как Боуджен шепнул Элизабет испанское имя Мария-Хуана. Но никакой такой принцессы никогда не существовало, понимаете? Нет, нет, слова те же самые, но мисс Кавендиш истолковала их неверно. Он прошептал «мария-хуана», т. е. понимаете, «марихуана»? Он догадался, что кошке подсыпали в молоко гашиш или марихуану, и автоматически произнес название наркотика на американский манер, как бы в два слова. Что, нечем крыть? Попробуйте теперь за мной угнаться!

– Эй, вы куда? – воскликнул Блаунт.

Но Найджел уже был таков.

От остальных жителей Истерхэм-Мэнора Эндрю Рестэрик, как уже подметил Найджел, отличался умением «заполнять время». Это было вполне удачным выражением, поскольку в те первые дни расследования время оказалось пропастью, заполненной скукой и неуверенностью. Обитатели поместья бесцельно слонялись или сидели, ерзали, брались за какие-нибудь игры, мелкую работу или беседу, но ничего никогда не заканчивали, раздражались или впадали в прострацию – как пассажиры на дальней перевалочной станции, опоздавшие на поезд и выбившиеся из ритма привычной жизни. Но Эндрю всегда казался самодостаточным и занятым. Глядя сейчас, как он раскладывает в кабинете Хэйуорда хитроумный пасьянс, можно было подумать, что ситуация для него ясна и нужен только подходящий момент, чтобы перейти к действиям. Хэйуорд же нетерпеливо покусывал ус и, когда вошел Найджел, с готовностью поднял взгляд от счетов. Он явно ждал, чтобы кто-нибудь пришел и сделал что-то нормальное – лишь бы вернуть ощущение, что еще существует мир, где землевладелец, джентльмен, человек практичный имеет некоторый вес.

– Можно с вами переговорить? – спросил Найджел у Эндрю.

Положив на нужное место игральную карту, Эндрю ответил ему обаятельной улыбкой.

– Наедине?

– Думаю, вы оба могли бы мне помочь. Да, мне хотелось поговорить с вами вместе. Вопрос непростой. Понимаете, мне нужно знать подробности той истории, из-за которой мисс Рестэрик исключили в Америке из школы.

На мгновение голубые глаза Хэйуорда сделались пустыми, потом вспыхнули гневом. Он привстал с кресла.

– Вот как! Знаю, нам следовало бы быть благодарными за вашу помощь, Стрейнджуэйс, но вытаскивать ту злосчастную историю… не понимаю…

– Я не стал бы этого делать, не будь это необходимо. Понимаю, тема болезненна для вас обоих. Но мисс Кавендиш рассказала мне, что, когда ваша сестра была там в школе, она родила ребенка…

– Решительно не ее дело…

– …и если мы не будем осторожны, это может привести к непростительной судебной ошибке.

Жестом фокусника Эндрю перевернул карту.

– Судебной ошибке? – переспросил он.

– Да. Должен признать, полиция уже почти готова арестовать Дайкса за убийство.

Найджел рассказал про найденную улику и заявление мисс Эйнсли.

– Умеет же она отравить ближним жизнь! – нахмурился Эндрю. – Подумать только, что даже после смерти Бетти будет преследовать очередная подобранная ею собачонка. Хромая сучка, было бы точнее.

– Интересно, почему она дружила с Эйнсли.

– М-да… Жизнь неласково обошлась с Джунис. Ее родители развелись, когда она была маленькой. Эйнсли жила в жутких отелях с матерью, и Бетти ее жалела. Сестра была из тех, чья жалость словами не ограничивается.

– Я так и думал. Но мы отклоняемся от темы. У меня есть предположение, что решение загадки кроется гораздо глубже, в прошлом Бетти. Давайте поговорим о марихуане.

Длинные ресницы Эндрю, напомнившие Найджелу о покойной, скрыли выражение глаз собеседника, зато его выдало тело: оно не напряглось, как мог бы ожидать Найджел, а наоборот, расслабилось, избавилось от долгого напряжения. Эндрю сгреб карты и всецело сосредоточился на беседе.

– Марихуана. Тут вы на кое-что наткнулись.

– О чем, черт побери вы двое говорите? – воскликнул Хэйуорд. – Простите, Стрейнджуэйс. Но последние пару дней я просто блуждаю во тьме…

– Как и Бетти! Как и Бетти! – печально произнес Эндрю.

– Перед тем как ваша кошка повела себя так необычно, она была отравлена марихуаной, иными словами, доморощенным гашишем.

– Боже ты мой! Вы хотите сказать, эта дрянь была выращена здесь, на моей земле? – изумился Хэйуорд.

– Нет. Мисс Эйнсли сообщила мне, что ваша сестра как-то сказала ей, что этот наркотик и стал некогда причиной ее бед. Это была грязная история. Возле американских школ под видом сладостей или сигарет продавали наркотик. Он порождает эротические галлюцинации.

– Эротические? Это уже слишком, скажу я вам! – пробормотал, багровея от смущения, Хэйуорд.

– Мой дорогой Хэйуорд, – терпеливо произнес Эндрю, – сейчас не время чураться неприглядных фактов.

– Для начала мне хотелось бы выяснить, – продолжал Найджел, – знал ли кто-либо из вас об этом?

Возникла пауза. Эндрю с насмешливой вежливостью подался к брату, предлагая ему высказаться первым.

– Очевидно, что я ничего не знал, – выдавил наконец Хэйуорд. – То есть, конечно, мне рассказали про Бетти. Но после той истории я ее какое-то время не видел. Я был тогда в армии, про марихуану я вообще ничего не слышал.

– А вы? – Найджел повернулся к Эндрю. – Вы ведь долгое время были очень близки с сестрой.

– О да, я учился с ней в одной школе, когда это произошло. Это был мой последний семестр. Я многое знал.

– Тогда вам следует поделиться с нами.

– Да, думаю так будет лучше.

Эндрю Рестэрик решительно поднялся, сделал несколько длинных шагов по кабинету и остановился у каминной полки. В костюме с Сэвил-роу, с проницательным взглядом ясных глаз в обрамлении густых черных ресниц он смотрелся не хуже, чем его чопорный брат.

По мере рассказа Эндрю Элизабет, которую Найджел видел висящей в залитой снежным отсветом комнате, понемногу превращалась в школьницу – проказливую, удивительную, юную с красной ленточкой в волосах. Она тогда была бесшабашной – говорил Эндрю – полной жизни, жаждала какого-то опыта, помимо болтовни подруг и четырех стен школы. И опыт настиг ее прямо у стен школы. Однажды утром в перемену стайка ребят дурачилась во дворе, когда к ним подошел моложавый мужчина и заговорил с подростками. Вскоре он достал портсигар и закурил. «Никто из вас, детишки, конечно, не курит». Элизабет вспыхнула от такой подначки. Она никогда не пасовала, когда ей бросали вызов. И пока остальные только смотрели, она взяла сигарету. Она важно расхаживала по тротуару прямо перед воротами школы, дымила на виду у всех прохожих.

Разумеется, сигарета была совершенно безвредной, как и конфеты, которые незнакомец раздал остальным. Но он начал появляться довольно часто, в одно и то же время, на том же месте. А некоторое время спустя отвел кое-кого из детей в сторонку и пообещал – если они поклянутся никому не говорить – кое-что особенное из курева и леденцов. Начало было положено. Он умел втираться в доверие к подросткам, обращался с ними с приятной откровенностью, как с равными. Очень скоро его жертвы пристрастились к «особым лакомствам», которые он приносил. Воздействие их было настолько необычным, что ни один мальчик и ни одна девочка не смели никому рассказать, что с ними творится.

И, конечно, за удовольствие им приходилось платить. Поначалу незнакомец ничего не требовал. Но со временем они обнаружили, что задолжали ему такие суммы, которые невозможно выплатить. Он держался очень мило и ясно дал понять, как неприятно для всех будет, если про долги узнают родители. Да его жертвы и сами все равно рассказывать не стали бы. Порок в них угнездился и разрастался со страшной силой. Они нуждались в «лакомствах» и впредь. Потом детей постарше стали приглашать на взрослые вечеринки, которые становились все более разнузданными. Элизабет никогда не забивала себе голову приличиями – и стала в них участвовать. А учитывая, что наркотики только усиливали тягу Элизабет к удовольствиям, привести это могло только к одному.

Сам Эндрю не пал жертвой «лакомств».

– Я в те дни был жутко правильным, – сказал он. – Я даже возражал против того, что Бетти курит, как мне казалось, обычные сигареты. Но на нее нельзя было сердиться, она могла железный прут на мизинец намотать.

Но когда зависимость овладела ею, она стала угрюмой и замкнутой. Все, что он рассказывает им сейчас, она поведала ему через два или три года после того, как случилась беда.

Тогда она сказала ему только, что ждет ребенка. Он решил, что отец – тот незнакомец, что приносил сигареты, и столкнувшись с ним однажды у школы, набросился на него с кулаками. Это была настоящая драка, в которой незнакомцу основательно досталось, и после происшествия его больше в городе не видели. Но вскоре Элизабет заверила брата, что незнакомец к ее положению не имеет отношения. «Это мог быть кто угодно, – устало сказала она. – Какая разница, кто?»

– Эти ее слова шокировали меня больше всего остального, – сказал Эндрю. – Боже, каким черствым ханжой я был тогда! Я так холодно с ней обошелся! Бедная милая Бетти, бедная девочка, попала в такую ловушку… а потом обнаружила, что любимый брат отвернулся от нее!

Вскоре неизбежно разразился скандал. Для Бетти подыскали клинику в соседнем штате, потом ее увезли домой в Англию. Эндрю сбежал из дома и нашел работу в лагере лесорубов, с тех пор он скитался по свету.

Такова была в общих чертах история, рассказанная Эндрю Рестэриком. В свое время Найджел выслушал немало странных повествований, но ни одно не казалось столь неподходящим для места, в котором рассказывалось. Возможно, оно было бы уместно в пабе, но никак не в кабинете сельского сквайра с гравюрами на охотничьи сюжеты, кожаными креслами, справочниками и охотничьими трофеями, запахом табака и воска и видом из окна на непритязательные эссекские дали.

Внимательно глядя на братьев, Найджел заметил, что на лице Хэйуорда отражаются недоверие, смятение и ужас, а Эндрю бьет неудержимая дрожь.

– Я впервые кому-либо это рассказываю, – как бы извиняясь, закончил Эндрю. – Признания оказывают на меня странное физическое действие.

– Боже ты мой! – выдохнул Хэйуорд. – Какая отвратительная история! Если бы я только знал… Хотелось бы мне провести десять минут с этим типом наедине. Его пытались найти?

– Конечно. Но он исчез без следа. Разумеется, Бетти и ее друзьям он назвался вымышленным именем. Наверно, у него их десяток, если он регулярно такое проделывал. Детям приходилось выплачивать огромные суммы за дрянь, которую он продавал: у одних были богатые родители и уйма карманных денег, другим приходилось красть наличные. А он продолжал твердить, будто то, что ему платили, идет в счет погашения долга, – это давало негодяю дополнительную власть над подростками.

Воцарившееся затем долгое молчание прервал Найджел:

– Не пора ли вам сказать заодно, кого вы имели в виду, когда упомянули, что в доме есть некто, упивающийся злом? Полагаю, вы подразумевали мисс Рестэрик?

Руки Эндрю стиснули подлокотник кресла, его лицо потемнело, как грозовая туча.

– Не знаю. Будьте вы прокляты! Разве не понимаете, как раз потому, что я не знаю… – Он осекся.

– Как раз поэтому вы подмешали наркотик в молоко кошки и предложили во время шарады сигареты Джону и Присцилле? – не унимался Найджел.

Лицо Хэйуорда побагровело, его исказил неподдельный ужас. Хэйуорд переводил взгляд с Найджела на Эндрю, точно следил за игрой в теннис, где мяч летает так стремительно, что за ним никак не угнаться.

– Да, – признался Эндрю. – Вы меня раскусили. Когда повидаешь мир, как я, начинаешь чуять опасность. Едва сюда приехав, я почувствовал, что тут происходит нечто дурное… это как-то связано с Бетти или с Боудженом, или с ними обоими. Забавно, у меня интуиция художника, но я не могу написать ни строчки стихов, не могу сыграть ни одной музыкальной фразы, а старик Хэйуорд, который выглядит, как ком эссекской глины, играет на рояле почище заправского гения. Ну, так или иначе опасность витала в воздухе. До того я какое-то время не виделся с Бетти и пришел в ужас, какая с ней произошла перемена. Во взгляде у нее было такое… такое выражение… даже не знаю, как описать…

– Отвращение? – повторил Найджел слово мисс Кавендиш.

Эндрю глянул на него странно.

– Возможно, вы правы. Так или иначе я ни на йоту не доверял Боуджену. Бетти отказывалась о нем говорить. Я немного покопался в его вещах.

– Проклятье, Эндрю, ты не находишь, что это чересчур? Я хочу сказать, он же мой гость! – На лице Хэйуорда отразились и возмущение, и любопытство.

– Да, боюсь, ужасно бестактно с моей стороны. Я даже вскрыл дорожный сейф, который нашел у него. За границей я наловчился открывать замки. Там лежали несколько сигарет. Обычно сигареты в сейф не запирают. Поэтому я рискнул опробовать одну на кошке. С поразительным результатом.

– Почему просто ее не выкурить?

– Потому что я хотел понаблюдать, какая будет реакция. Понимаете, я собирался дать Боуджену возможность оправдаться. Возможно, он конфисковал сигареты у Бетти, я тогда не знал, что он лечит ее от кокаиновой зависимости. Сейчас можно предположить, что она нестерпимо мучилась без кокаина и потому решила вернуться к гашишу, а доктор Боуджен прознал и отобрал у нее сигареты.

– Вы наблюдали за реакцией собравшихся. Какой она была?

– Эксперимент с кошкой мне ничего не дал. Боуджен сидел с непроницаемым лицом врача. Бетти пребывала в апатии. Не за что было уцепиться.

– А как насчет шарады?

– Приблизительно то же самое. Когда я нашел сигареты и выяснил, что в них, то сразу вспомнил ту историю в Америке. Я начал спрашивать себя, не повторяется ли она и тут. Джон и Присцилла…

Застонав, Хэйуорд обхватил голову руками.

– Поэтому я затеял игру в шарады и решил поставить ту, что мне нужно. Я даже ввернул фразочку, какую произносил у школы незнакомец, когда предлагал сигареты. Я сказал: «Никто из вас, детишек, конечно, не курит?». Этого хватило, чтобы Бетти сорвалась. Боуджен сидел с обычной своей невозмутимой миной. Теперь же я себя спрашиваю… Среагировала бы Бетти так мгновенно на фразу, которую слышала двенадцать лет назад, не витай, так сказать, марихуана в воздухе?

– Вполне логично, – прокомментировал Найджел. – Вы думали, она подбирается к детям? Но после вы рассказали ей напрямик о своих подозрениях? Не попытались призвать к ответу?

Глаза у Эндрю были такие, словно его терзает физическая мука.

– Я жалею, что не попытался, – через силу выдавил он. – Но как вы не понимаете? Она была моей сестрой. Мы были так близки, как вообще могут быть близки брат и сестра. Я даже намекнуть ей не мог о своем подозрении, что она собирается подсадить на наркотики детей. Просто не мог. Я струсил. А кроме того, для случившегося могло найтись и другое истолкование, я хотел сперва им заняться.

– Вы хотите сказать, что злым гением мог быть Боуджен, а Бетти – его вольной или невольной сообщницей?

– Кстати, – заметил Хэйуорд, – а Боуджен не может быть тем типом, который изначально подсадил Элизабет на ту дрянь? Он ведь бывал в Америке. Мне этот тип никогда не нравился.

– Жаль, но не могу сказать наверняка, – произнес Эндрю. – Я всего раз или два видел Энджелмена, так называл себя торговец. У него было желтоватое лицо и тонкие черные усики, он имел приблизительно такой же рост, как и Боуджен, но голос совершенно другой. Я просто не знаю… Да, однажды я с ним подрался. Это было двенадцать лет назад. Когда я встретил Боуджена здесь, то испытал своего рода физическую реакцию – когда дерешься с кем-то, не щадя себя, что-то в тебе непременно узнает потом врага. Но это не доказательство. Вдруг моя реакция вызвана просто естественной антипатией? Как он сам говорил, я завидовал тому, какое влияние он оказывал на Бетти. Она так изменилась, словно опять закрылась от меня.

– Совершенно верно, – согласился Найджел. – Сомневаюсь, что так уж важно в настоящий момент опознать в Боуджене того Энджелмена. Вопрос в том, мог ли он убить вашу сестру и зачем ему это делать.

– Признаю, мое мнение предвзятое. Но давайте предположим самое худшее: он дьявол во плоти и гипнозом подчинил себе Бетти.

Найджел задумался. «Без толку противиться, Бетти, ты моя душой и телом, навсегда». Не в этом ли истинный смысл подслушанной мисс Эйнсли фразы?

– Боуджен намеревался использовать ее как орудие и через нее добраться до детей Хэйуорда. Он потребовал, чтобы она уговорила их покурить сигареты с марихуаной, возможно, у него есть даже приправленные этой дрянью леденцы. Так вот, я не отрицаю, – продолжал Эндрю, – что человеческая душа может быть погублена безвозвратно. Но я не верю, что Бетти могла так ужасно измениться, стать полной противоположностью девочке, которую я знал. Не важно, прибег Боуджен к гипнозу или угрожал лишить ее кокаина, уверен, она всеми силами сопротивлялась попыткам втянуть в такое Джона и Присциллу. Бетти всегда их очень любила, верно, Хэйуорд?

Его брат только тупо кивнул.

– Теперь предположим, что Бетти решила не подчиняться его приказам, чего бы ей это ни стоило. Она, возможно, даже узнала в нем Энджелмена – но это, как вы и сказали, строго говоря, не важно. И что бы Бетти сделала тогда? Она бы притворилась, будто согласна на его дьявольскую затею, и постаралась бы собрать против него возможные улики. Не забывайте, Боуджен – видный специалист и дорожит своей незапятнанной репутацией. Собрав доказательства – скорее всего, письменные, ведь никто бы не поверил обвинениям невротичной наркоманки в адрес ее врача, – она пошла к нему. Мол, только тронь детей – я тебя разоблачу. Но Боуджен не может себе позволить жить под таким дамокловым мечом. Бетти слишком много знает. Ему надо вернуть улики… Не знаю, как обернулся их разговор, но в результате он ее убил.

Найджелу вспомнились бумаги, сожженные в камине Боуджена. После происшествия с кошкой Боуджен шепнул Бетти «Мария-Хуана». Это наводит на мысль, что между ними существовал какой-то тайный сговор.

– Все это на удивление интересно, – сказал он вслух. – Не понимаю только, почему вы не изложили этого полиции?

Эндрю поглядел на него с насмешливым лукавством.

– Мне и мою шкуру спасать надо, друг мой, сколь бы мало она ни стоила. Моя комната ближе всего к комнате Бетти. Если я скажу полиции, что у меня были основания считать, что Бетти нацелилась на детей, ваш инспектор крепко призадумается над вопросом, не я ли ее убил.

И снова на допрос вызвали доктора Боуджена. Найджел рассказал Блаунту историю, которую поведал ему Эндрю. Поначалу Блаунт скептически отнесся к ней. Он питал профессиональную неприязнь ко всему мелодраматичному. Но Блаунт был добросовестным полицейским: если, чтобы раскрыть дело, необходимо углубиться в давние события в далекой стране, он это сделает.

– Появились новые сведения, доктор, – самым обходительным тоном сказал Блаунт, – которые мне хотелось бы с вами обсудить. Вы, конечно… э… знакомы с воздействием на человеческий организм гашиша?

Не мигая глядя на Блаунта, доктор Боуджен кивнул. Инспектор выдерживал паузу целую минуту, усердно затачивая карандаш. Но на сей раз его излюбленная тактика – молчанием выкурить противника из окопа – не сработала. Пальцы Боуджена рассеянно расчесывали бороду, его тело было расслаблено, и он явно не намеревался брать на себя инициативу в дознании.

– Вот так, – протянул, осматривая карандаш, Блаунт, – так лучше. Старые бритвы еще послужат, ими очень хорошо карандаши точить.

– Не сомневаюсь, – иронично отозвался Боуджен, склоняя голову. – Это одно из преимуществ бритья.

– Верно, верно. Теперь, возможно, вы будете так добры рассказать нам, как вышло, что в вашем распоряжении оказались сигареты, содержащие гашиш?

– Если быть точным, марихуану, – со слабой улыбкой ответил врач. – Полагаю, вы имеете в виду те, что заперты в моем дорожном сейфе. У вас, разумеется, есть ордер на обыск?

– Разумеется. Но так уж получилось, что информация о сигаретах исходит из другого источника. Кстати, хотелось бы знать, почему вы не обратились в полицию, обнаружив, что одна из них пропала?

– Это было решительно невозможно, – твердо ответил врач. – Это нарушило бы врачебную тайну.

Блаунт еще какое-то время помолчал – и снова никакого эффекта.

– Я спросил, как у вас оказались… – начал он наконец несколько раздраженно.

– Конечно, конечно. Умолчал я об этом отчасти потому, что заявить об этом означало бы открыто признать свою неудачу. В день приезда я обнаружил, что их курит моя пациентка. У меня и раньше были подозрения. Я конфисковал у нее сигареты. Я ничего про них не говорил, даже когда увидел, что кошка взбесилась, – ей же совершенно очевидно подмешали наркотик. Ведь это означало бы, что мое лечение не настолько успешно, как я полагал. Кроме того, требовалось не разглашать врачебную тайну.

– Вам известно, кто взял сигарету, которой отравили кошку?

– Нет. Поначалу я решил, это розыгрыш мисс Рестэрик и она отдала мне не весь свой запас. Потом, осмотрев дорожный сейф, я обнаружил, что две сигареты пропали.

– Вы спрашивали ее, брала ли она их?

– Да, сразу после происшествия с кошкой. Она это отрицала. Но, боюсь, наркоманам нельзя доверять. С другой стороны, не вижу причин, зачем бы ей нужны столь глупые фокусы.

– Сразу после? – переспросил Найджел. – Тогда в разговоре с ней вы употребили выражение «Мария-Хуана»?

Доктор Боуджен проницательно взглянул на него.

– Да. Так она называла сигареты с марихуаной. Это американский сленг, знаете ли.

– Курить марихуану она начала недавно?

– Насколько мне известно, да.

– Фамилия Энджелмен вам ничего говорит?

Глаза доктора Боуджена на мгновение расфокусировались, что придало его лицу почти идиотское выражение.

– Энджелмен? А что-то должно сказать? Я вас не понимаю. Не знаю никого с таким именем.

– Вы когда-нибудь бывали в…? – Блаунт назвал американский городок, где Элизабет и Эндрю посещали школу.

– Нет, никогда. Надо полагать, вы считаете, что раз мисс Рестэрик употребила американское словечко для обозначения сигареты с марихуаной, ее поставщик был американцем? Боюсь, тут вы меня совсем запутали. Сигареты ей поставлял этот Энджелмен?

– Вы сами не спрашивали у нее имя поставщика?

– Спрашивал. Но она отказывалась говорить. То же было и с кокаином. Естественно, я не мог допытываться. Если создается впечатление, что вы заодно занимаетесь полицейским дознанием, то вы теряете доверие наркоманов.

Сняв пенсне, Блаунт подышал на стекла и решительно потер их о рукав.

– Что ж, спасибо, доктор. Думаю, пока все. Слушание коронера, как вам известно, состоится завтра. Без сомнения, вердикт будет отложен до дальнейшего завершения следствия, и вы сможете вернуться к своим пациентам.

Уже у двери Боуджен искоса глянул на полицейских.

– А вы, как я понимаю, всех карт на стол не выкладываете, инспектор.

– О да, у нас тоже есть профессиональные секреты, – просиял Блаунт. – Гм, докучная, однако, личность, – добавил он, когда врач вышел. – И головы не теряет. Или, может, просто говорит правду. С такими типами никогда не знаешь наверняка. Боже ты мой, теперь придется копаться в делах давно минувших дней. Хотя, американской полиции будет чем заняться.

– Вы думаете, в той истории с Энджелменом что-то есть?

– Не знаю. Я с подозрением отношусь к свидетелю, который не проявляет здорового любопытства. Мне показалось, что он изо всех сил сдерживался, когда я спросил про Энджелмена и Америку. Для невиновного было бы естественно спросить, к чему я, черт побери, клоню, как по-вашему?

И инспектор отправился со своим сержантом и одним из местных полицейских заканчивать обыск дома. Задача ему предстояла незавидная, учитывая, каким большим и запутанным был Истерхэм-Мэнор. Но Блаунт собирался исполнить ее со всей тщательностью. Если его ждут какие-нибудь улики, он их отыщет. Найджел поморщился, зная поистине ужасающие терпение и дотошность Блаунта. Его можно было сравнить с пылесосом. А кстати, вспомнилось вдруг Найджелу, ведь утром накануне того дня, когда убили Элизабет, горничная прошлась по всей комнате с пылесосом. Значит, нельзя утверждать, что Уилл Дайкс потерял там тесемку в предыдущий свой визит. Либо он побывал в ее комнате в ночь убийства, либо тесемку туда подбросили.

Найджел решил пока повременить с выводами относительно писателя. Но если предположить, что он не убивал Элизабет и тесемку подбросили, то сожженные бумаги в камине Боуджена не сулили ничего доброго врачу. Маловероятно, что убийца, то есть какое-то третье лицо, попытался бросить тень сразу на двух человек.

Скоро Найджел уже возвращался с Джорджией в Дувр-Хаус. По пути она рассказывала, как ей удалось выполнить его поручение. Поначалу Присцилла и Джон скрытничали: очевидно, случившийся у тети приступ из-за безобидной шарады глубоко их встревожил. Однако наконец Джорджия выманила у них рассказ о том, что утром в день игры в шарады тетя Бетти заходила в детскую, где они были одни. Она заставила их пообещать ни у кого не брать сигарет, пока не станут много старше. Она «так из-за этого разошлась», по выражению Присциллы, что они, не задавая вопросов, пообещали.

– Я вспомнила, что марихуану иногда кладут в конфеты, – сказала Джорджия, – поэтому спросила заодно, не говорила ли Бетти что-нибудь про сладости. Они сказали, что тетя просила сообщать ей, если кто-то даст им конфет, от которых они почувствуют себя странно. Они, естественно, ответили: «Ну, конечно, обязательно». Джон даже возбужденно спросил у нее, не думает ли она, что кто-то попытается их отравить, как Белоснежку.

– И что, кто-то пытался?

– Нет. Ни шоколада, ни сигарет.

– Элизабет предостерегала их против кого-то конкретного?

– Нет. Думаю, будь так, они бы мне сказали. А ты продвинулся?

Найджел вкратце изложил ей историю Эндрю, и за этим рассказом они подошли к калитке Дувр-Хауса.

– Что за гнусное дело! – прошептала Джорджия. – Я начинаю жалеть, что мы вообще сюда приехали. Знаешь, есть еще кое-что, чем тебе следовало бы заняться. Эндрю явно намекал, что за всем стоит Боуджен. Мне нравится Эндрю, а от Боуджена у меня мурашки по коже. Но тебе стоило бы выяснить, нет ли у Эндрю совершенно другой причины пытаться бросить подозрение на врача.

– И как мне это сделать?

– Можно спросить у Боуджена. Если он даст какое-нибудь объяснение, его нетрудно будет подтвердить или опровергнуть.

После ленча Найджел один неспешно вернулся в Истерхэм-Мэнор. Когда он сворачивал на подъездную дорожку, откуда отрывался вид на дом, его взгляду предстала веселая сценка.

Джон с Присциллой катили снежный ком, который с каждым шагом становился все больше и оставлял за собой полоски зеленой жухлой травы. Эндрю Рестэрик их подбадривал, а мисс Эйнсли стояла чуть поодаль с несколько неуверенным видом человека, которому хотелось бы присоединиться к веселью, но он сомневается, звали ли его. Ярко-синяя курточка Присциллы, алые варежки мисс Эйнсли и розовые щеки Джона, короткая коричневая дубленка Эндрю складывались в пеструю игру красок на фоне укутанного снегом Истерхэм-Мэнора. Дети визжали от восторга, и трагедия казалась очень далекой.

Найджел видел, как Эндрю ушел в дом и появился снова со стулом из кухни. На него он довольно бесцеремонно усадил мисс Эйнсли со словами:

– Мы будем ваять статую славной королевы Виктории. Ты будешь моделью.

– О, не обращайте на меня внимания, – смеясь, ответила та. – Я попросту умру от холода, ничего больше.

– Не бойся, мы не собираемся тебя замуровывать. Просто сиди и всплескивай руками – согреешься, а заодно на королеву Викторию будешь похожа.

– Так она всплескивала или махала? Она же была не птица, да? Или все-таки птица?

Замечания Джунис Эйнсли не дотягивали до острот, разве что до плоских шуток. Она слишком старалась произвести впечатление. Последнюю попытку Эндрю вовсе проигнорировал, и она обратилась к Найджелу:

– Вот и наш Шерлок. Ищите отпечатки ног в снегу? Сегодня можно собрать недурную коллекцию.

– Почему вы назвали его Шерлоком? – спросила Присцилла.

– Потому что он детектив, дурочка, – дружески откликнулся Джон.

– Совершенно верно, mon enfant[22], будешь первым в классе, – сказала мисс Эйнсли и, повернувшись к Найджелу, добавила: – Сущий анфан террибль, сами видите.

Джон, нахмурившись, отвернулся к снежному кому, из которого Эндрю теперь лепил основание статуи. Мисс Эйнсли достала сигарету и нервно закурила.

– Надеюсь, старина Хэйуорд не слишком возмутится, – протянула она.

– С чего бы?

– Он так держится приличий. А приличия как будто предписывают, что джентльмену не следует лепить снеговиков, когда их сестра только что…

– Заткнись, Джунис! – властно произнес Эндрю.

– Ты такой симпатичный, когда ругаешься, – снова попыталась подольститься она. – Профиль Рестэриков выглядит почти человеческим, когда они злятся. Как по-вашему, мистер Стрейнджуэйс?

Найджел пробормотал что-то уклончивое, а Джунис с вызовом глянула на Эндрю.

– С таким лицом, как у тебя, что угодно сойдет с рук. Какой чудесный мошенник, внушающий доверие, получился бы из Эндрю! А возможно, он такой и есть. С темными лошадками никогда не знаешь наперед.

– Ну и болтушка же ты, Джунис, – откликнулся Эндрю, деловито сгребая снег.

– Уже если я должна сидеть тут, дрожа от холода, то хотя бы говорить-то мне можно? Потрогай мои руки, просто ледяные.

– Внутри растоплены камины.

Мисс Эйнсли покраснела, что ей не шло.

– Очень жестокий типчик – этот наш Эндрю, вам не кажется? – повернулась она к Найджелу. – Наверно, это от того, что он такой самовлюбленный. Все, что нас с вами привлекло бы или обидело, для него как с гуся вода. От него все словно отскакивает. Бетти была совсем другой. Она никогда никому ни в чем не отказала бы.

В ее последней фразе слышался злобный укол от обиды. Мягко улыбнувшись, Эндрю сделал к ней шаг, опрокинул ее вместе со стулом и, набрав пригоршню снега, закрыл им ей рот. Дети завизжали от восторга и начали забрасывать всех без разбора снежками. Джунис, когда поднялась на ноги и отерла с лица снег, тоже рассмеялась – но иначе.

– Ах ты негодяй! – воскликнула она. – Ну, погоди у меня!

Она вполсилы бросила снежок в Эндрю. Что-то в ее поведении, в голосе или в укоризненном взгляде положило конец безудержному веселью детей.

– Разогнала немного кровь, да, Джунис? Тебе следует больше упражняться.

От холодного язвительного тона Эндрю Найджел даже вздрогнул.

– Думаю, стул лучше отдать королеве Виктории, – продолжал Эндрю. – Ей нужен трон.

Взяв стул, он начал облепливать его снегом, по всей видимости не замечая убийственных взглядов Джунис Эйнсли.

Снеговик понемногу вырастал. Эндрю был поистине мастером, и вскоре под его пальцами начала появляться узнаваемая фигура. Мисс Эйнсли достаточно оправилась и заявила, что королева Виктория геморрой заработает от сиденья на холодном, мокром стуле. Пока Эндрю придавал снеговику завершающие штрихи, она ушла в дом и явилась со вдовьим чепцом с длинной черной вуалью, который выкопала в шкафу с театральными принадлежностями.

Головной убор она водрузила на голову снеговика, и все отступили на шаг полюбоваться плодами своих трудов. Кряжистая, узнаваемая фигура величественно созерцала фасад Истерхэм-Мэнора, ветер развевал креповые ленты и черную вуаль. Эндрю дал Джону и Присцилле по полпенни, чтобы вставить в пустые глазницы. В этот момент к ним широким шагом подошел Хэйуорд Рестэрик.

– Привет, дети. Снеговика лепили?

– Да, папа. Классный, правда? Угадай, кто это.

– Ну давайте-ка посмотрим. Кухарка?

– Нет! – закричала Присцилла. – Это королева Виктория!

– Королева Виктория? Гм… понятно. – Тон Хэйуорда стал заметно морозным.

– Ох ты, боже мой! – пробормотала Джунис. – Мы совершили оскорбление королевского величества!

Хэйуорд дернул себя за ус.

– Простите, – сказал он. – Мне не слишком нравится траурная шляпка. Джон, будь паинькой, отнеси ее туда, где взял.

– Бедная маленькая я! Опять кругом виновата! – воскликнула Джунис. – Это я, сэр, снабдила королеву Викторию головным убором! Он и правда тебе не нравится? А я думаю, в нем вся соль. Так артистично получилось.

Эндрю насмешливо смотрел на них обоих. Наконец старший брат сказал:

– Я не художественную сторону имел в виду, Джунис.

– Да не будь ты таким старым брюзгой!

Мисс Эйнсли очень старалась, но просто не могла не перебарщивать. Хэйуорд нахмурился.

– Если я должен выразиться прямо, то считаю, что шляпка – это дурной тон. При нынешних обстоятельствах.

– Она действительно уже démodé[23], – сердито буркнула Джунис и покраснела.

Сняв головной убор, Хэйуорд бросил это яблоко раздора сыну:

– Отнеси в дом, старина. Беги с ним, Присцилла, будь хорошей девочкой. – И когда дети уже не могли его слышать, он сказал Джунис: – Думаю, ты намеренно неверно меня понимаешь. Да, конечно, я старомоден, но считаю дурным тоном нацеплять на снеговик траурную шляпку, когда Бетти лежит наверху мертвая. Теперь я ясно выразился?

– Да, предельно, Хэйуорд. – Джунис дрожащими руками прикуривала сигарету. Затем с непривычной твердостью произнесла: – Твои чувства делают тебе честь. Или шляпка тебя расстроила, что ты сам свою молодость прошляпил? Но ты забываешь, что Бетти была моей подругой. И уж я-то ее не стыдилась, пока она была жива. Не пыталась заткнуть ей рот. Или ты забыл, как она умерла?

– Перестань, Джунис, не понимаю…

– Бетти убили. Понимаю, понимаю, дурной тон, но ее убили именно в Истерхэм-Мэнор. И ничего не поделаешь.

– Должен тебе напомнить, что ты у меня в гостях.

Мисс Эйнсли сняла с языка крошку табака.

– Да, – согласилась она. – И Бетти тоже у тебя гостила.

Последовала долгая пауза. Голубые глаза Хэйуорда нервно метнулись в сторону.

– В толк не возьму, к чему ты клонишь.

– Нет? – мило переспросила она. – Тогда нам нужно как-нибудь еще раз об этом поболтать. Наедине.

И она ушла в дом. В самой ее походке чувствовался странный триумф, ее отороченные мехом сапожки игриво приминали снег.

«Есть что-то жутковатое, – размышлял Найджел, снова выхаживая по заснеженной террасе, – в том, как червяк превращается вдруг в свою противоположность. И это существо словно переворачивает с ног на голову законы мироздания, и нечто крошечное раздувается вдруг до гротескных размеров. Нет, конечно, я тоже не верю, что червяк способен превратиться в дракона, но видано ли, чтобы он поднялся на дыбы и покусал своих обидчиков? Странное дело. Вот только в нашем случае червь обернулся змеей. А Джунис Эйнсли – та еще змея, тут нет никаких сомнений. Ее придирки к Эндрю, вероятно, можно сбросить со счетов. Она испытывает к нему влечение, ее довольно неуклюжие авансы не столько отвергают, сколько игнорируют. Естественно, Джунис пытается отыграться за публичное унижение, ударив его в самое больное место – Бетти. Намеками она указывает Эндрю, что его любимая сестра была распутной дрянью, но в результате ей – вполне уместно – «промывают» рот снегом. Тут ничего противоестественного. И кстати, Эндрю так до конца и не утратил своих пуританских или идеалистических взглядов. Он перестал общаться с Бетти после того первого скандала в Америке.

Но стычка Джунис с Хэйуордом – совсем иное дело. В кои-то веки она знала, что сила на ее стороне, и не могла удержаться от того, чтобы ее не продемонстрировать. Джунис ясно намекала, что Хэйуорду известно про убийство больше, чем он говорит, и что сама она в состоянии сильно осложнить ему жизнь. Как еще истолковать ее замечание о том, что Бетти тоже гостила в его доме, и ее слова «нам нужно как-нибудь еще раз об этом поболтать»? Интересно, она уже перешла к настоящему шантажу?

Так или иначе, теперь понятно, почему у Хэйуорда был такой встревоженный вид. Не хотелось бы мне, чтобы на меня вдруг ополчилась какая-нибудь Джунис. Вот в чем беда с подобными метаморфозами. Когда у нас сильный противник, мы хотя бы знаем, с чем имеем дело и откуда ждать нападения. Но когда агрессию проявляют слабые, мы оказываемся в чертовски невыгодном положении. Как если бы на тебя вдруг напал безумец, слепой или совершенно незнакомый человек: невозможно предугадать ход его мыслей или предвосхитить следующий шаг – он, скорее всего, сам его не знает. Пожалуй, мне лучше переговорить с Хэйуордом, пока еще что-нибудь не стряслось».

Идея была хороша. Но вышло так, что Найджела задержали. Когда он вошел в дом и спросил мистера Рестэрика, дворецкий вернулся с запиской от миссис Рестэрик, в которой она просила отложить разговор на полчаса. Найджел решил скрасить себе эти свободные полчаса, поговорив начистоту с мисс Джунис Эйнсли.

Поначалу она была склонна вести себя вызывающе и угрюмо. Но терпение Найджела, его спокойствие и несгибаемая беспристрастность вскоре сломили ее сопротивление. Он осознал, насколько же она несчастна, если за его сдержанностью уловила толику сочувствия.

– Я подумал, что лучше сразу прийти к вам, – говорил Найджел. – Меня заинтересовали несколько фраз, которые вы бросили Хэйуорду.

– Вот как? – Джунис явно насторожилась.

– Да. У меня сложилось впечатление… как бы получше выразиться… что у вас в рукаве припрятан туз… что вам известно что-то про него и Бетти.

– Я очень любила Бетти, – бесстрастно откликнулась Джунис.

– Ничуть не сомневаюсь. Только не подумайте, что все и каждый против вас. Я нет. Но сомневаюсь, что Бетти понравилось бы то, что, как мне кажется, вы делаете с Хэйуордом.

– И что же, на ваш взгляд, я делаю с ним?

– Шантажируете его. – Светло-голубые глаза Найджела чуть округлились. – Это же очевидно, разве нет?

– Должна сказать, у вас очень буйное воображение. Только потому, что я сказала…

– Моя милая девочка, давайте не будем препираться. Если хотите, я выражусь иначе. Если, повторяю, у вас есть какая-то информация, заставляющая вас подозревать, что Хэйуорду известно о смерти Бетти больше, чем он рассказал полиции, вы должны ею поделиться. Предположим, – продолжал он самым незаинтересованным тоном, – предположим, Хэйуорд действительно убил Бетти…

Мисс Эйнсли охнула и прикусила губу.

– …для вас было бы крайне опасно держать эту информацию при себе. С другой стороны, если вы действуете, исходя из ложных предубеждений или злобы, вы все равно в опасности. Хэйуорд пойдет в полицию, и вы скорее всего получите тюремный срок за шантаж.

В ответ на этот благонамеренный, пусть и вымученный совет мисс Эйнсли разрыдалась. Она была не из тех женщин, кто плачет красиво: она икала и неприятно шмыгала носом, точно возмущалась на собственную слабость, что заставляет ее плакать. Наконец она кое-как взяла себя в руки.

– Да будь оно все проклято! Как всегда, я в проигрыше. Это несправедливо. Это ведь на самом деле мои деньги!

– Ваши деньги?

Путем терпеливых расспросов Найджел добился от нее следующего заявления. Не так давно Бетти пообещала в случае смерти оставить свои деньги Джунис и уже некоторое время выручала ее щедрыми суммами. Но Бетти откладывала составление завещания, а потом стало слишком поздно. Теперь в отсутствии завещания ее состояние отойдет ближайшим родственникам. После смерти Бетти Джунис пошла к Хэйуорду и рассказала об обещании Бетти, но он отказался его признавать. Небольшой доход самой Джунис значительно сократился из-за войны, и она была в отчаянии.

– Поэтому вы прижали Хэйуорда? Ну же, давайте не будем больше это скрывать. Но вы должны сказать мне: чем?

– Нет. Пожалуйста, я не могу. Вы не поймете. И вообще спросите сначала его, а если он не ответит, тогда возвращайтесь ко мне.

– Ладно. Скажите, Хэйуорд знал, еще до смерти Бетти, что она намеревалась оставить все вам? Она когда-нибудь говорила, что рассказывала ему об этом?

– Нет. Насколько мне известно, нет. Да и зачем бы ей это делать? Она же не собиралась умирать.

Найджел счел, что Джунис теперь говорит правду, но она и в лучшие времена была ненадежной свидетельницей. Он не мог забыть, как в ходе допроса у Блаунта она намекала, что мотивом убийства могли быть деньги.

Пришла пора поговорить начистоту с самим Хэйуордом. Войдя в кабинет, Найджел испытал некоторое замешательство, застав там не только хозяина дома, но и его супругу. В черном траурном платье хозяйка Истерхэм-Мэнора смотрелась еще более внушительно. Статная и уверенная в себе Шарлотта совершенно затмевала худого и ерзающего мужа. Жестом импресарио предложив Найджелу садиться, она явно собралась сделать какое-то заявление.

– Надеюсь, вы не против моего присутствия, мистер Стрейнджуэйс. Хэйуорд как раз рассказал мне, что только что произошло, и о других событиях тоже. Он хочет облегчить душу.

На лице Хэйуорда комично смешались виноватость школьника и негодование мужчины, противящегося вмешательству жены.

– Да. Э… именно. Гм-м. Боюсь, я только что вывел из себя мисс Эйнсли. Такая нервозная особа.

Он глянул на Найджела с безмолвной мольбой о сочувствии. Однако Найджел постарался принять самый что ни на есть бесстрастный вид.

– Факт в том… – неуверенно начал Хэйуорд и снова споткнулся. – Суть в том, как рискну предположить, вы уже догадались, что у нее против меня… нет, ничего компрометирующего… просто некое преимущество. Ничего такого, что нельзя было бы опровергнуть. Полнейшее недопонимание. Но скверно выглядит. Я говорю про…

Шарлотта Рестэрик поспешила ему на выручку, подобно линкору:

– Хэйуорд хочет сказать, что в распоряжении мисс Эйнсли есть некие факты, которые она неверно истолковала. В ночь, когда умерла бедная Бетти…

– Ладно, Шарлотта. Я сам могу рассказать, – раздраженно прервал жену Хэйуорд. – Боюсь, я немного ввел полицию в заблуждение относительно моих передвижений той ночью. Я сказал на допросе, что поднялся наверх в половину двенадцатого. Да, так я и сделал. Но когда пришел в гардеробную, то решил, что надо зайти пожелать Бетти доброй ночи. Как вам известно, ее комната расположена в противоположном крыле. Чтобы попасть туда, мне надо было пройти мимо двери мисс Эйнсли. По всей очевидности, она услышала мои шаги, выглянула и увидела, как я иду в сторону дальнего крыла.

– Зачем?

– Э? Что?

– Зачем она выглянула? Мисс Эйнсли выглядывает всякий раз, когда кто-то проходит мимо ее двери?

– Откуда мне знать? Действительно, теперь, когда вы спросили, это кажется немного странным. Просто совпадение, наверно.

– Ничего подобного, Хэйуорд, – вмешалась Шарлотта. – Мне очень неприятно говорить что-либо дурное о Джунис, мистер Стрейнджуэйс, но она действительно одержима болезненным любопытством. – (Как же иначе, – подумал про себя Найджел, – учитывая, сколько всего она «случайно услышала» в этом доме.) – Джунис искренне любила Бетти, но ужасно ревновала ее ко всем друзьям-мужчинам. Вот почему она не ладила с мистером Дайксом. Так вот, комната мистера Дайкса рядом с гардеробной Хэйуорда. Джунис вполне могла подумать, что в другое крыло направляется мистер Дайкс.

– Понимаю. Да, такое возможно. У всех домочадцев была привычка заходить пожелать доброй ночи Бетти?

– О нет, – откликнулся Хэйуорд. – На самом деле я в тот день немного с ней повздорил… говорил довольно резко, и мне… ну, сами понимаете, хотелось помириться.

– Поссорились? Из-за чего?

– Так, пустяки, буря в стакане воды, никакого отношения к…

– Полиция пожелает узнать.

Хэйуорд потянул себя за ус. Ему явно было неловко.

– Я не одобрял то, какие слова она употребляет при детях. Бедная Бетти ругалась как сапожник. Надеюсь, я не ханжа, но не люблю, когда дамы сквернословят. Во всяком случае не желаю, чтобы мои дети так делали, а сами знаете, как они подхватывают словечки. Но мне очень жаль, что я расстался с Бетти на такой ноте.

– Итак, вы пошли пожелать ей спокойной ночи и помириться после ссоры, а мисс Эйнсли увидела, как вы идете в то крыло, – вернулся к теме Найджел. – Вы пошли прямо в комнату Бетти?

– Да.

– И пришли туда между половиной двенадцатого и тридцатью пятью минутами двенадцатого?

– Приблизительно.

– Кого-нибудь еще вы по дороге видели?

– Нет. Я ступал как можно тише, ну, понимаете, не хотел никого будить… Рискну предположить, что это навело мисс Эйнсли на мысль… – Хэйуорд растерянно умолк.

– Оставим пока это. Вы пришли к ее комнате. Что случилось потом?

– Дверь была заперта. Я негромко постучал и окликнул ее по имени. Очень тихо, раз иди два. Ответа не было, поэтому я предположил, что Бетти спит, и вернулся к себе.

– Сколько все это заняло?

– Мужа не было минуты три, потом я услышала, как он снова входит в гардеробную, – вмешалась миссис Рестэрик.

– Полагаю, вы видели бы свет из-под двери, если бы в комнате миссис Рестэрик он еще горел?

– Да. Лампа у нее была погашена. Это совершенно точно. Обычно она читала за полночь, но, конечно же, в последнее время ей нездоровилось.

– Кто-нибудь кроме жены слышал, как вы возвращались к себе?

– Не могу сказать.

– Любопытство мисс Эйнсли не простиралось так далеко, чтобы заставить ее дождаться, когда вы вернетесь?

– Очевидно, нет. Даже в чем-то жаль. Дьявольски неловко… понимаете, у нее возникло впечатление… ну… в свете того, что случилось той ночью, в моих передвижениях было что-то подозрительное.

– Почему вы не рассказали полиции?

– Тут как раз нет ничего сложного, мистер Стрейнджуэйс, – заметила Шарлотта. Улыбка у нее была вполне дружеской, но в голос вкрались надменные нотки. Найджел пожал плечами.

– Не хотели быть замешанным? – уточнил он.

– Боюсь, что так. Теперь мне немного стыдно. Но, честно говоря, я и помыслить не мог, что эта информация чем-то поможет полиции. В конце концов я никаких звуков из ее комнаты не слышал и в коридорах никого не видел. Поэтому промолчал.

Шарлотта, которая наблюдала за мужем с любовной заботой импресарио, следящим за первым дебютом на публике юного вундеркинда, со вздохом откинулась на спинку кресла.

– И как сюда вписывается мисс Эйнсли? – спросил Найджел.

– Ну как же! Я ведь только что вам сказал. Она видела, как я иду по…

– Тогда о чем она говорила сегодня у снеговика?

Найджел перехватил взгляд Хэйуорда на Шарлотту, в котором ясно как день читался сигнал SOS. Но Шарлотта молчала, и в конечном итоге Хэйуорд промямлил:

– О, это сущие пустяки. Сами знаете, как бывает с нервными женщинами. Я про…

– Нет, Хэйуорд. – Оказывается, миссис Рестэрик просто выжидала благоприятного момента вступить в бой. – Вы, англичане, нелепо галантны, мистер Стрейнджуэйс. Хэйуорд скорее руку себе отрежет, чем скажет что-то дурное о даме.

– Э-э? Будет тебе, дорогая.

– Это правда, и ты это знаешь. Мне придется объяснить за него. После того, как нашли бедную Бетти, Джунис пришла к моему мужу и заявила, что видела, как он тайком крался в комнату Бетти незадолго до ее убийства. Джунис пообещала молчать в том случае, если он отдаст ей состояние Бетти. Разумеется, это был шантаж чистой воды, и я сказала Хэйуорду, что он не должен на него поддаваться.

– Когда вы впервые про это узнали, миссис Рестэрик?

– Мой муж пришел ко мне только что, полчаса назад, и попросил моего совета. Разумеется, в последние несколько дней я замечала, как он обеспокоен, но понятия не имела, что за этим стоит Джунис.

С минуту Найджел задумчиво смотрел на супругов.

– А с чего вдруг мисс Эйнсли пожелала, чтобы вы отдали ей состояние Бетти? То есть, почему, шантажируя вас, она выдвинула именно такие требования? Я бы ожидал, что она потребует конкретную сумму… а потом, скорее всего, вернется за новой порцией.

– Лучше всего об этом, конечно, спросить саму мисс… – начала Шарлотта, но тут ее прервал Хэйуорд с необычной для него твердостью:

– Нет, теперь нужно выложить Стрейнджуэйсу все факты. По словам Джунис, Бетти пообещала составить завещание в ее пользу, поэтому она считает, что имеет право на ее деньги.

– Вы тогда впервые услышали о намерениях Бетти?

– О, да, – ответил Хэйуорд с наигранной небрежностью, стараясь не подать виду, что сознает, насколько важен этот вопрос.

– Не понимаю, – протянул Найджел. – Откуда мисс Эйнсли могла знать, что ваша сестра не исполнила свое обещание? Ведь в доме ничего не говорилось такого, что навело бы на мысль, что завещания нет?

– На самом деле говорилось. За несколько дней до смерти Бетти зашел разговор о войне. Дело было за ленчем. Я, кажется, сказал: учитывая, что в любой момент могут начаться авианалеты, всем следовало бы написать завещание. Бетти со мной согласилась. Сказала, что повидается с поверенным, как только вернется в Лондон. Помнишь, Шарлотта?

– Да. Мистер Дайкс стал разглагольствовать насчет частной собственности и как безнравственно унаследовать деньги, которых не заработал.

– Уилл придерживается левацких взглядов, – будто извиняясь, пояснил Хэйуорд. – Однако он очень неплохой человек, когда узнаешь его поближе.

– Интересно, а кому-нибудь пришло в голову, – заметил Найджел, глядя на носки ботинок, – что Бетти могла написать завещание в пользу мистера Дайкса? В конце концов она собиралась за него замуж.

Рестэрики промолчали, поэтому Найджел добавил:

– Полагаю, раз завещания не существует, ее состояние будет разделено поровну между вами и Эндрю?

– Наверно, да, – ответил Хэйуорд. – Хотелось бы мне знать, что теперь делать. Если Бетти действительно обещала что-то Джунис, тогда, по-моему, следует отдать ей деньги. Но, скажу вам откровенно, мне эти деньги самому нужны. Фермы не приносят дохода, казначейские облигации падают в цене, а содержание дома обходится в кругленькую сумму.

– Я все говорю Хэйуорду, что он должен предложить Истерхэм-Мэнор правительству под военный госпиталь, – вмешалась Шарлотта. – Но, разумеется, правительству как будто пока не нужны больницы. Интересно, когда война начнется всерьез?

Хэйуорд широко улыбнулся.

– Шарлотта спит и видит себя в роли сестры-хозяйки. Уж у нее-то все будут ходить по струнке, верно?

– Не глупи, Хэйуорд.

На этой игривой ноте Найджел их оставил. Когда он уже собирался переступить порог, обернулся и увидел семейную чету: величественную в траурном платье статную Шарлотту, уверенную в себе, и Хэйуорда, неловко теребящего висячие усы. Представшая перед Найджелом картина навела его на мысль: а вдруг разыгрывающаяся в Истерхэме драма больше напоминает не «Гамлета», а «Макбета»?

Рестэрики были с ним на удивление откровенны, однако, возможно, их к тому вынудила мисс Эйнсли. Показания Хэйуорда выглядели достаточно бесхитростными, но вполне вероятно, их отрепетировала с ним жена. Каким бы шатким ни было финансовое положение старшего Рестэрика, трудно поверить, что Хэйуорд убил бы сестру за половину доли в собственности, которая приносила всего две тысячи в год. С другой стороны, если у Хэйуорда были какие-то иные побудительные причины, его жена смогла отвлечь от них внимание, подчеркнув, что наследство – слишком шаткий мотив. Если это так, она повела смелую игру. Но Найджел считал ее женщиной не только смелой, но и умной.

Однако кое-что еще в показаниях Хэйуорда не давало ему покоя. По пути в гостиную Найджел пытался определить, имеет ли какое-то значение тот факт, что в половине двенадцатого той ночью дверь в спальню Бетти была заперта. И задумавшись, налетел на Эндрю, который как раз выходил из гостиной.

– Какого…? Ах, это вы! – воскликнул Эндрю. – Где инспектор? Кто-то… только что пытался меня отравить.

Обвинение Эндрю прозвучало как тревожный сигнал, и в гостиной среди присутствующих поднялся шум.

– У меня что-то в молоке! – рявкнул он Найджелу. – Скриблс не хочет его пить. Пахнет горьким миндалем. Я схожу за Блаунтом.

И он стремительно помчался вверх по лестнице.

Когда Найджел нажал на ручку двери, та вдруг распахнулась изнутри, и на пороге показались Уилл Дайкс и мисс Эйнсли. Бледная как смерть Джунис вцепилась в рукав Найджела.

– Я больше этого не вынесу! – вопила она. – Вы должны это прекратить!

– Скверная история, скажу я вам, – бормотал Дайкс.

Доктор Боуджен стоял посреди гостиной с недоуменным видом, он явно лишился обычного спокойствия и был выбит из колеи. Найджел внимательно посмотрел на стол, на котором помимо обычных чайных приборов стоял стакан, на половину полный молока. Он заметил блюдце с молоком на полу и кошку Скриблс, которая обиженно глядела на него с коврика у камина.

– Что тут произошло? – спросил он.

Все трое заговорили разом и разом же осеклись. Доктор Боуджен решительно сделал шаг вперед.

– Рестэрик налил немного молока из своего стакана в блюдце для кошки. Она понюхала его и попятилась. Дайкс произнес дурацкую остроту, дескать, в наше время и кошки на молоко дуют. Рестэрик поднял блюдце и понюхал его. «Это горький миндаль, – сказал он. – Так ведь какой-то яд пахнет, верно?» Я сказал ему, что так пахнет цианистый калий. В тот момент мы, вероятно, еще не осознали, что это значит. Я тоже взял стакан и понюхал его содержимое. Это был определенно цианистый калий.

– О боже! – воскликнула Джунис. – Мы все могли отравиться.

Подбежав к камину, она неуклюже плюхнулась на коврик и, схватив в охапку кошку, прижала ее к груди.

– Сомневаюсь, что опасность грозила всем нам, – возразил Боуджен. – Жертвой, похоже, должен был стать только Рестэрик. Он никогда не пьет чай, понимаете? Специально для него всегда приносят стакан молока. Если только… – Боуджен осекся.

Словно по взаимному согласию, они с Найджелом быстро подошли к чайному столику. Доктор жестом пригласил Найджела, который склонился над изящным молочником и осторожно понюхал его, а потом и кошачье блюдце.

– Да. Боюсь, что так. И там, и там. Из молочника пахнет не так сильно, как из блюдца. Наверно, более разбавлено.

В этот момент вошли Хэйуорд и Шарлотта, и все происшествие было пересказано сызнова. На лице Хэйуорда недоумение сменилось возмущением. Он раз или два кашлянул, прочищая горло, но не успел заговорить, как вернулся Эндрю с Блаунтом и его сержантом.

Глаза у Блаунта холодно блеснули, он сразу же взял в свои руки бразды правления. Его присутствие ободрило и сплотило расстроенных домочадцев и их гостей.

– Мистер Рестэрик изложил мне факты, – отрывисто произнес он. – Прошу всех сесть. Те из вас, кто находился в комнате, сядьте там, где были, когда мистер Рестэрик наливал молоко.

Джунис и Боуджен переместились на софу подле чайного столика, Дайкс – на стул слева от них, а Эндрю сел у противоположного края стола. Блаунт осторожно понюхал блюдце и стакан.

– И молочник тоже, – негромко вставил Найджел.

– Это еще что? – воскликнул Эндрю так яростно, что Джунис вскрикнула.

– Да. Молоко в молочнике тоже отравлено. – Блаунт наморщил нос.

– Ну и Рождество, черт побери! – не выдержал Эндрю. – Не хотите же вы сказать?.. Это же массовое убийство. Да я же предположил…

– Нет, вы не были единственной мишенью, мистер Рестэрик, – сухо заметил Блаунт. Он медленно обвел собравшихся суровым взглядом, от которого даже Найджел слегка подобрался. – Это глупая затея. Неряшливая, придуманная на скорую руку. Кто-то утратил сноровку. Любой мог бы уловить запах, исходящий от чая с молоком. А значит, велика была вероятность, что вы это пить не станете. И мы вскоре выясним, у кого была возможность добавить яд в молоко. Может, этому человеку лучше признаться и избавить нас от лишних трудов?

Мертвую тишину прервал Хэйуорд, который наконец обрел дар речи:

– Я не… Это возмутительно… Вы намекаете, что один из моих гостей?.. Это все мои друзья. А как же слуги? Разве у них не было доступа?..

– Ну, конечно. Давайте на них все валить, – пробормотал Уилл Дайкс. – Леди и джентльмены друг друга не травят. Это дурной тон.

– Да заткнитесь же, Дайкс! – огрызнулся Эндрю. – Сейчас не время для вашего нелепого классового сознания.

Собравшиеся уставились на него во все глаза. Со стороны обычно уравновешенного Эндрю это была странная вспышка.

– Я этим займусь, – сказал Блаунт Хэйуорду. – А теперь прошу вас четверых повторить те действия, которые совершил каждый из вас, когда мистер Рестэрик налил молоко.

Боуджен, Дайкс и Джунис сидели неподвижно. Эндрю же, который оправился, подал голос:

– Ремарку, пожалуйста, Джунис.

– Что? А, понимаю, – слабым голосом сказала она. – Привет, киска.

ДАЙКС: Какое счастье, что у меня не девять жизней. С меня одной на этой чертовой планете достаточно.

ЭНДРЮ: Интересно, раз попавшись, кошка молоко от нас примет?

(Поднимает стакан и делает вид, будто отливает часть в воображаемое блюдце. Пауза.)

ДАЙКС: Да что вы, сами посмотрите, не в пример некоторым, она и дареному коню в зубы смотрит. Разумная, однако, кошка.

ЭНДРЮ: Как странно…

Свои реплики в этой сценке они произносили смущенно и натянуто, но вдруг голос Эндрю пугающе переменился:

– И впрямь странно. Молока у меня в стакане раньше было больше.

– Конечно, больше, – подтвердил Дайкс. – Часть попала в блюдце для кошки.

– Нет, я не про то. В моем стакане теперь меньше молока, чем было, когда я ушел за инспектором Блаунтом. Я в этом уверен. Что скажете, Боуджен? – Эндрю поднял стакан повыше, показывая его врачу.

– Ничего не скажу. Я не обратил внимания на уровень жидкости.

Но Блаунт уже дернул сонетку. На звон появилась горничная.

– Вы принесли чайный сервиз?

– Да, сэр.

– Посмотрите на молочник. Вы наполнили его до краев?

– О нет, сэр. Не сразу. Понимаете, так молоко может пролиться. Но сейчас молока в нем больше, чем было, когда я его принесла.

– Вы в этом уверены?

– Да, сэр.

Блаунт ее отпустил.

– Понимаете, что это значит? – спросил он. – Кто-то перелил часть молока из стакана в молочник, вероятно, за те несколько минут с момента, когда мистер Рестэрик обнаружил, что его молоко отравлено, и до того, когда мистер Стрейнджуэйс вошел в комнату. Зачем? Напрашивается единственное возможное объяснение: он хотел создать впечатление, что отравлено было все молоко. Попытка отравить мистера Рестэрика провалилась. Преступник надеялся нас запутать, создав видимость, будто покушался на жизнь вообще всех, кто сидел за чаем. И он… – Блаунт холодно воззрился через пенсне, – должен быть одним из тех троих, кто был в гостиной, – мисс Эйнсли, мистер Дайкс, доктор Боуджен.

Дайкс хмыкнул. Джунис вжалась в спинку софы. Доктор заметил:

– Логически ваш довод вполне верен. Но…

– Разумеется, верен. Кто-то из вас видел, как доливали молоко?

Но сколько ни пытался Блаунт, он не смог ничего установить. За короткий промежуток времени, когда жидкость могли долить в молочник, все были взбудоражены и перемещались по комнате. Ни один не мог поручиться, что все это время не спускал глаз с остальных двоих. Они были слишком сбиты с толку неожиданным поворотом событий. Найджел в глубине души был склонен поставить на Боуджена. Когда он вошел в комнату, Джунис и Дайкс находились у самой двери лицом к нему и спиной к Боуджену, который стоял у стола. Предположительно, они вышли бы из комнаты, если бы не столкнулись с Найджелом. Тогда у Боуджена был наилучший шанс.

– У вас вошло в привычку поить кошку молоком, мистер Рестэрик? – поинтересовался Блаунт.

– Нет, никогда у меня такой привычки не было. Как-то само собой возникло из разговора, который мы вели. Повезло же мне.

– Случай сыграл… э… двоякую роль в этом происшествии, – довольно педантично заметил Блаунт. – Итак, кому-нибудь известно, что в доме имеется цианистый калий?

– Да, – откликнулся Хэйуорд. – Да. У меня есть немного. Использую его в фотографии, знаете ли.

– Не будете ли вы так добры убедиться, что он все еще там, где вы его храните, сэр?

Блаунт сделал знак сержанту сопроводить Хэйуорда. Прошло меньше двух минут, которые показались часами, прежде чем они вернулись.

– Пузырек исчез, – выпучив глаза от ужаса, сообщил Хэйуорд. – Я держал его в шкафчике, что висит на стене в кабинете. Его там нет.

– Когда вы видели его в последний раз? – спросил Блаунт.

– Э-э… А, наконец понял. Дайте подумать. Ха, а ведь не далее как сегодня утром! Я отрыл шкафчик, чтобы достать средство для прочистки труб.

– Надо полагать, вы запираете шкаф?

– Нет. Нужно признаться, не запираю.

– А следовало бы. Опасно оставлять цианистый калий без присмотра.

– Но, черт побери, на пузырьке ведь было написано «ЯД». Крупными буквами и на красном ярлычке. Любой сразу понял бы…

– Вот именно, – откликнулся с оттенком веселья Блаунт. – Итак, необходимо найти пузырек и выяснить, когда появилась возможность добавить яд в стакан мистера Рестэрика. Я попрошу всех вас оставаться здесь. Сержант Филлипс, не отходите от двери и не сводите с них глаз.

– Проклятье! – воскликнул с жаром Хэйуорд. – Вы со всеми нами обращаетесь как с преступниками.

– Боюсь, кто-то тут действительно преступник, мой дорогой, – вмешалась его жена. – Наверно, вы пожелаете всех нас обыскать, инспектор?

– Если не найду пузырек где-то еще, – ответил Блаунт.

– Тогда вам, наверно, потребуется, чтобы кто-то обыскал мисс Эйнсли и меня… Я предлагаю прибегнуть к услугам моей экономки.

Блаунт неодобрительно воззрился на нее. Он не одобрял, когда свидетели брали руководство расследованием в свои руки. Но очаровательная улыбка миссис Рестэрик заставила его немного смягчиться.

– Благодарю вас, мэм. Буду иметь в виду. Мистер Стрейнджуэйс, прошу вас пройти со мной.

Найджел последовал за ним из комнаты и по коридору в помещения для слуг. Блаунт по пути бормотал:

– Абсурд! Несмышленыша бы не обмануло! Голову потерял. Или… – Он дернул плечом в сторону Найджела. – По-вашему, это был очередной розыгрыш?

– С цианистым калием? Это же Англия, а не Шотландия. По эту сторону границы мы предпочитаем шарады поизящнее.

– Ха! – отозвался Блаунт с сильным шотландским акцентом. – У этого Эндрю гаденько глаза поблескивали. Вероятно, сам себе яду в стакан подлил. Чтобы отравить мне жизнь. Каков мерзавец! Прохвост! Совпадение, как же! Случай. Выбрал как раз тот день, когда в молоке у него яд, чтобы предложить его кошке. А животных не любит. Вот и ладушки, вот и ладушки…

Блаунт говорил в телеграфном стиле, только когда пребывал в отличном расположении духа. Бодро потирая руки, он переступил порог комнаты экономки, где та пила чай с дворецким: их недоуменные лица при виде этого вторжения нисколько не смутили инспектора.

– Ага! Чай пьем? Замечательно. Великолепно. Так вот, мистер дворецкий, сэр, если позволите оторвать вас совсем ненадолго от печенья, уверен, миссис… э… Лейк вас простит. Мне нужна ваша помощь.

Выпучив глаза и приоткрыв рот, дворецкий поплелся за ним, как жестяная рыбка на ниточке за магнитом. В конечном итоге они очутились в буфетной, позади холла, где собирали чайный поднос. Снова вызвали горничную, которая накрывала к чаю, и были установлены следующие факты. Без четверти четыре она начала собирать поднос. Молоко достали из холодильника на кухне, несколько слуг добавляли его из того же бидона себе в чай, поэтому там в него ничего подлить не могли. Поднос с молочником и стаканом молока для Эндрю оставался в буфетной в промежутке времени от без десяти четыре до четверти пятого, затем горничная отнесла его в гостиную. Это, как она заявила, заведенный в доме порядок.

Найджел отметил про себя, что между без десяти четыре и четвертью пятого он разговаривал с Хэйуордом и Шарлоттой в кабинете. По крайней мере, эти двое ничего в молоко подлить не могли.

Дворецкий сообщил, что вошел в буфетную в несколько минут пятого, чтобы проинспектировать поднос.

– Вы… э… наблюдательный человек? – спросил Блаунт.

Найджел подобрался. Когда в речь Блаунта закрадывался акцент Глазго, это означало, что он напал на след.

– Надеюсь, сэр. Мои обязанности…

– Когда вы вошли в буфетную в несколько минут пятого, этот пузырек уже был тут? – Блаунт указал пенсне на маленький пузырек, стоявший у всех на виду в глубокой миске на полке выше той, на которой стоял поднос.

– Господи милосердный! – воскликнул дворецкий. И не без причины, поскольку у пузырька имелся красный ярлычок, на котором крупными буквами значилось «ЯД». – Нет, когда я вошел, пузырька тут не было…

– Вы уверены?

– Совершенно уверен, – ответил тот с укоризной, как служка в соборе, отстаивающий аутентичность средневекового витража.

Осторожно взяв пузырек через носовой платок, Блаунт выдернул пробку и понюхал.

– Да. Оно самое. Вы раньше видели этот пузырек?

После многих хмыканий и покашливаний дворецкий признал, что видел похожий в шкафчике в кабинете хозяина.

Полчаса спустя Найджела позвали в малую гостиную. За это время Блаунт, допросив домашних, установил, что между четырьмя и четвертью пятого мистер и миссис Рестэрик были в кабинете с Найджелом, а Дайкс и Джунис – в гостиной. Приблизительно в пять минут пятого Эндрю Рестэрик вошел в гостиную и находился там, пока не принесли поднос с чаем. Доктор Боуджен был единственным из всех, чье местонахождение в этот период никто не мог подтвердить. Сам он заявлял, что был наверху в своей комнате до десяти минут пятого, после чего спустился, вымыл руки в туалетной комнате при холле и вошел в гостиную прямо перед тем, как горничная принесла чай.

– Если дворецкий не ошибается, – подвел итог Блаунт, – что в течение нескольких минут пятого пузырька с ядом в буфетной еще не было – а подобные типы инстинктивно подмечают, когда что-то стоит не на своем месте, – отравить молоко могли только Эндрю Рестэрик и доктор Боуджен. В голове не укладывается, зачем Эндрю подмешивать яд в собственное молоко, а потом предлагать его кошке.

– Что и требовалось доказать? – отозвался Найджел. – А вот я не уверен. Слишком уж просто звучит. Если виноват Боуджен, то он обязательно подыскал бы себе какое-нибудь алиби. И зачем оставлять пузырек в таком приметном месте? Выглядит так, словно его специально для нас подбросили.

– У него не было времени где-то его спрятать. И я не надеюсь найти на пузырьке отпечатки пальцев: не сомневаюсь, злоумышленник, как и я, воспользовался носовым платком.

– Думаю, вы совершаете ошибку, сосредотачиваясь на промежутке между четырьмя и четвертью пятого. Дворецкий может ошибаться, и этот период времени был от без десяти четырех до четверти пятого. Кроме того, преступник мог подмешать яд еще раньше, а пузырек подложить после четверти пятого, чтобы бросить подозрение на Боуджена.

– Нет, так не пойдет. На тот момент все были у кого-нибудь на виду. Дайкс, Боуджен, Эндрю и мисс Эйсли в гостиной, мистер и миссис Рестэрик – с вами.

– Не совсем так. Прошло несколько минут между тем, как я оставил Рестэриков в кабинете, и тем, как они вошли в гостиную. Они…

– Да бросьте! Не хотите же вы предположить…? – удивленно воскликнул Блаунт.

– Я пришел к ним в кабинет не раньше четырех. Один из них мог еще до этого отравить молоко, потом по пути в гостиную завернуть в буфетную и подбросить пузырек. Хозяева лучше других знают распорядок в доме. Они знают, что дворецкий всегда заходит проинспектировать поднос с чаем за десять или пятнадцать минут до того, как его подадут: супруги могли исходить из того, что мы поверим его показаниям, дескать, в четыре часа пузырька там не было, это дало бы им основательное, но не идеальное алиби.

– Но зачем, скажите на милость, им травить Эндрю?

Найджел пересказал суть своих бесед с Джунис Эйнсли и Рестэриками.

– Теперь понимаете? – заключил он. – Если Рестэрики действительно нуждаются в деньгах, у них на удивление сильный мотив убить и Элизабет, и Эндрю. Деньги Элизабет будут поделены поровну между Эндрю и ими. А если предположить, что Эндрю умрет, не оставив завещания, или уже составил завещание в их пользу, то все его состояние плюс его доля денег Элизабет перейдут к ним. Это кругленькая сумма. Вам надо спросить у Эндрю про завещание.

– Рестэрик не отравитель, – раздраженно поморщился Блаунт. – Он просто не тот тип.

– Надо думать, у Макбета тоже был взрывной характер.

Блаунт воззрился на него с интересом.

– Гм… У вас теперь такая версия? Тогда, может, объясните, как мистер и миссис Рестэрик умудрились перелить молоко из стакана Эндрю в молочник, когда их вообще не было в гостиной?

– Ну, конечно, они этого не делали. Я бы сказал, это дело рук Боуджена. Полагаю, вы заметили, что он выбит из колеи. Если те сожженные бумаги у него в камине действительно были подброшены, он постарался бы действовать побыстрее, чтобы рассеять любые подозрения на свой счет.

– Не понимаю, как переливание отравленного молока из стакана в молочник могло бы отвести от него подозрение. Это лишь создает впечатление, что он намеревался отравить не одного Эндрю, а всех собравшихся.

– Я сказал «рассеять», а не «отвлечь». Нам известно – и он, скорее всего, это сознает – что между ним и Эндрю идет своего рода приватная дуэль. Пока неясно, имеет ли она какое-то отношение к убийству. Но ему сейчас исключительно важно затушевать все, что может навести на мысль, что он жаждет крови Эндрю.

– Сплошные фантазии, Стрейнджуэйс. И ни одна не позволяет обвинить в чем-либо Рестэриков.

– А я не хочу их ни в чем обвинять. Но меня беспокоит запертая дверь.

– Запертая дверь?

– Да. Как я вам говорил, Хэйуорд утверждает: когда в половине двенадцатого в ночь смерти Бетти он подошел к ее комнате, то обнаружил, что дверь заперта. Разве вы не замечаете противоречия? Мы предполагали, что в ту ночь она кого-то ждала – любовника или кого-то еще. Если Элизабет ожидала гостя, стала бы она запирать дверь? Если дверь действительно была заперта, значит, она никого не ждала и никто не мог бы войти внутрь без дополнительного мастер-ключа. Мастер-ключ есть у Хэйуорда. Но если дверь была не заперта, то Хэйуорд по какой-то причине лжет.

– Вы совсем запутались в своих логических построениях, – ласково улыбнулся Блаунт. – Почему бы не предположить, что, когда пришел Хэйуорд, любовник уже находился в комнате Элизабет? Это объяснило бы запертую дверь.

– Да, об этом я не подумал, – расстроился Найджел. – Но я все равно нюхом чую, в запертой двери есть что-то странное.

И в этом, как выяснилось позднее, он был, пусть и нелогично, совершенно прав.

Теперь, когда в голове у него засел сюжет «Макбета», Найджел вдруг понял, что его положение частного сыщика, ведущего расследование по просьбе Рестэриков, стало крайне затруднительным. Если он заявит о своих предположениях открыто, хозяева Истерхэм-Мэнора могут насторожиться. Поэтому Найджел предпочел уехать, сославшись на неотложные дела в Лондоне. Кроме того, как объяснил он владельцам поместья, в столице, возможно, удастся прояснить кое-какие неясности в расследовании.

«И все же “неясности” – это мягко сказано!» – думал он, пока поезд вез их с Джорджией по заснеженной равнине. Все дело превратилось в клубок из неясностей, в котором почти невозможно нащупать путеводную нить. Для Блаунта, разумеется, дело обстояло еще хуже. Его задачей было произвести арест, и казалось, всякий раз, когда он нацеливался на одного из персонажей этой мрачной пьесы, на авансцену выскакивал другой актер, словно специально, чтобы привлечь его внимание. А кроме того, как заметил Блаунт перед самым отъездом Найджела, без масла каши не сваришь. Нельзя арестовать Уилла Дайкса на основе лишь тесемки от кисточки с пояса халата и разорванной помолвки. Он не мог арестовать Боуджена только за то, что тот зловещая личность и, возможно, пятнадцать лет назад снабжал Элизабет марихуаной, и сжег в камине бумаги утром после убийства. И опять же Блаунт не мог арестовать ни Хэйуорда на основании рассказа о запертой двери, ни Джунис Эйнсли, потому что она пыталась шантажировать Хэйуорда, ни Эндрю за то, что говорил про людей, упивающихся злом.

Не отыскалось убедительного мотива, да и улик было недостаточно. Слушание коронера состоялось, и Блаунт не мог дольше задерживать подозреваемых в поместье, да и не хотел. Он знал, что время всегда на стороне полиции: рано или поздно что-нибудь выйдет на свет, кто-нибудь потеряет терпение, осторожность и выдаст себя. Блаунт надеялся на скрытое наблюдение, которое выставили у квартиры Элизабет в Лондоне. Хотя никаких относящихся к делу улик там не обнаружили, оставался шанс, что преступник, имевший склонность подбрасывать фальшивые улики, попытается проделать что-то подобное и там.

Сидя тем вечером перед камином, слушая похожий на рокот прибоя уличный шум с Блумсбери-сквер, Найджел и Джорджия обсуждали события, в которые окунулись благодаря приглашению мисс Кавендиш. Истерхэм-Мэнор и его обитатели уже казались далекими, и Найджелу думалось, что он наконец способен рассмотреть эти происшествия беспристрастно.

– Как раз неясности меня и тревожат, – сказал он после долгого молчания, рассеянно наблюдая за игрой пламени в камине. – Неясности. Сколько разных сюжетных линий может быть в одной истории?

– Не обращай внимания. Выбрось их из головы, – бодро откликнулась Джорджия.

– Хорошо тебе говорить: выбрось их из головы. Они в данном случае похожи на строительные леса: кажется, что под ними готовое здание, но убери их – и вообще ничего не останется.

– Не ничего. Есть труп Элизабет. Почему бы не начать с него? С самого начала.

– Ладно. Но…

– Почему умерла Элизабет?

– Секс, деньги, наркотики. Сама выбирай.

– Хорошо. Секс. Это подразумевает ревность, бурю в чьей-то душе.

– Дайкс или Боуджен. Скорее Дайкс.

– Или Эндрю. Нельзя его исключать.

– В некотором отношении Эндрю подходит лучше других, – заметил Найджел. – Его комната ближе всего к спальне Элизабет, и странно, что он не слышал, как Хэйуорд стучался в ее дверь или как позднее приходил настоящий убийца. Ведь спать-то он лег не раньше одиннадцати. Утром в камине Боуджена нашли сожженные бумаги, а Эндрю спустился к завтраку через несколько минут после врача, так что вполне мог их туда подбросить. Но какой у него мотив убивать Элизабет? И что могло им двигать? Мотив тут крайне важен, ведь мы знаем, что он был очень к ней привязан.

– Что могло им двигать? – отозвалась Джорджия. – Ну, это не так трудно. Просто вспомни про его прошлое. Умный, обаятельный, многосторонний молодой человек, с хорошими традициями за спиной и светлым будущим сбегает из дома, отказывается от всего. Когда это произошло? Пятнадцать лет назад, в Америке, после того как его сестра опозорила себя. Он рассказал, что сбежал и нашел работу в лагере лесорубов. С тех пор Эндрю скитался по миру. Он сам признал, что в тех обстоятельствах повел себя как бездушный ханжа. Наверно, был чересчур идеалистичен, раз так жестоко обошелся с любимой сестрой. Ну а потом…

– Кажется, я понимаю, о чем ты. Трагедия разрушила его идеалы, породила в нем ненависть к сексу. Он узнал, что у его сестры роман с Боудженом, убил ее и попытался перекинуть преступление на ее любовника. Возможно. Но у нее было так много любовников. Маловероятно, что Эндрю пытался бы избавиться от них всех. Почему именно Боуджен?

– Предположим, он узнал в нем Энджелмена, изначального виновника ее падения. Тогда для него Боуджен оказался не просто наркоторговцем, но и человеком, уничтожившим его юношеский идеализм, веру в человечество, подтолкнувшим его отказаться от успешной карьеры.

– Должен сказать, звучит очень убедительно.

– Есть еще кое-что. Если предположить, что это было преступление на почве секса, и примерить на роль преступника Эндрю, Боуджена и Уилла Дайкса, то Эндрю – единственный, кому по-настоящему «подходит» это преступление. Если Боуджен действительно был ее любовником, у него не имелось причин ее убивать. Если он не был ее любовником, то не посмел бы ее убить, потому что даже тень скандала, который бы затем последовал, повредила бы его профессиональной репутации. Уж Боуджен точно никогда не потерял бы голову от ревности к более удачливому сопернику.

– Да, согласен. А как насчет Дайкса?

– Дайкс – реалист, – ответила Джорджия. – Таковым его сделали происхождение и воспитание. Конечно, подобный человек способен убить в приступе ярости, но у нас ведь предумышленное убийство. Здравомыслящие, реалистичные люди не совершают предумышленных убийств. А его поведение после убийства как раз доказывает, что он именно таков. Уилл ужасно горевал. Но для него это не был конец света, он сам тебе так сказал. Психологически Дайкс очень уравновешен, разве ты не понимаешь? У него есть его творчество, способное компенсировать все, что может обрушить на него жизнь. Он не любви в жизни ищет. Если бы Уилл обнаружил, что Бетти затеяла шашни на стороне, он поколотил бы ее, а не разыгрывал мелодраму, как Отелло.

– Из тебя выйдет отличный детектив, Джорджия. Все это я нахожу весьма убедительным. Но как быть с тесемкой от его халата? Кто и когда ее подбросил? За те пять минут, когда это могло быть сделано… посмотрим-ка… – Найджел перелистнул стопку листков, которые достал из кармана. – Эндрю и Джунис играли в пикет, у Хэйуорда, Шарлотты и Боуджена нет алиби, Дайкс был со мной в саду. Это Хэйуорд позвал констебля вниз перекусить и увел его от двери в комнату.

– Тогда я поставила бы на Боуджена.

– Почему не на Рестэриков?

– Потому что в тот момент Рестэрики еще не попали под подозрение, а Боуджен попал – уже стало известно, что в его камине жгли бумаги. Где, по его утверждению, он был эти пять минут?

– В туалетной комнате. Сразу справа от лестницы на первом этаже.

– Хэйуорд повел констебля вниз этим путем?

– Да.

– Значит, Боуджен мог слышать, как они разговаривают, и знал, что на какое-то время путь свободен. Дайкс оставил дверь незапертой?

– Говорит, что да.

– Ладно, Боуджен вполне мог подбросить эту улику. Он уже выбит из колеи происшествием с сожженными бумагами и ищет способ бросить подозрение на кого-нибудь другого. Тогда его выбор пал бы на Дайкса, чтобы убийство выглядело как преступление на почве секса, а тайная помолвка Дайкса с Бетти уже наделала шума.

– По-твоему, история с цианистым калием была еще одной попыткой бросить подозрение на кого-то другого?

– Я бы не удивилась.

– То есть, Эндрю все сам разыграл?

– Почему бы и нет? Это вполне согласовывается с тем, что он ненавидит Боуджена и хочет взвалить вину на него.

– Верно. И Эндрю был странно удивлен и рассержен, когда вернулся и обнаружил, что отравлен не только его стакан, но и молочник.

Встав, Найджел шагнул к каминной полке и рассеянно погладил статуэтку этрусской собачки. Он посмотрел на сидевшую в кресле жену.

– Все начинает складываться, – задумчиво протянул он. – Это не мне, а тебе надо было бы вести расследование. Похоже, если это преступление на почве секса, Боуджена можно исключить.

– Думаю, да. В конце концов, Боуджен – врач. Он придумал бы какой-нибудь более аккуратный, профессиональный способ убить Бетти, чем трюк с веревкой. Например, чрезмерная доза кокаина, учитывая, что он лечил ее от наркозависимости. Тогда у него было алиби в эпизоде с отравленным молоком для Эндрю.

– Да, похоже, в самые важные моменты он вечно оказывается в туалетной комнате. Не слишком умно. Ладно, если это преступление на почве секса, Эндрю – наш человек. И если Боуджен – это Энджелмен, тогда понятно, почему Эндрю против него так настроен. А как насчет мотива – денег?

– Я бы отвела ему лишь третье место. Пока не узнаем, каково финансовое положение Рестэриков, ничто нельзя утверждать наверняка. Кстати, ты про завещание Эндрю что-нибудь выяснил?

– Ммм… Родители оставили ему две тысячи фунтов в год, как и Элизабет. По его завещанию все наследство достается Присцилле и Джону, но поступает в доверительное управление Хэйуорду, пока дети не достигнут совершеннолетия.

– Иными словами, если Рестэрики убили Бетти и пытались отравить Эндрю, то делали это ради состояния Бетти и процентов с капитала Эндрю. Предположим, они почти разорены, в чем я почему-то сомневаюсь. Можешь себе представить, что они замышляют парочку убийств?

– Шарлотта – возможно. Она женщина решительная, и к тому же никогда не знаешь, что творится за ее фасадом гранд-дамы. Я хочу сказать, когда фасад такой изощренный и убедительный, когда он настолько стал частью личности, его поддержание может быть для человека делом первостепенной важности. Если она лишится средств его поддерживать, то практически перестанет существовать. Страх бедности – сравнительной бедности – зачастую ужасает богатых настолько, что весь мир утрачивает для них реальность. А когда будущее представляется таким, то омрачает своей неопределенностью настоящее. И все это может подтолкнуть к преступлению.

– Все это очень хорошо, – вмешалась Джорджия, – но для женщины такого типа несколько тысяч фунтов в год, которые она получит от смерти Элизабет и Эндрю, ничем не лучше бедности. А как насчет Хэйуорда? Все факты указывают на то, что, если хотя бы один из них замешан в преступлениях, другой ему помогал. Можешь представить себе Хэйуорда в роли второго убийцы? Я – нет.

– На поверхностный взгляд – нет, но нам слишком мало известно об их отношениях, чтобы что-то категорически утверждать. Как далеко почитание предков способно завести безобидного, консервативного английского сквайра? Его род владеет Истерхэм-Мэнор несколько столетий. Он мог положить на одну чашу весов поместье, а на другую – двух не слишком респектабельных Рестэриков, и первая чаша перевесила. Более того, Кларисса говорила нам, что в семье часто случались родственные браки. Может, и в его личности есть какой-то изъян, как у Бетти с Эндрю. И что, если ему не нравится, как импозантная супруга вечно отодвигает его в тень? Полагаю, леди Макбет основательно поработала тайком до начала пьесы, рассказывая мужу, какой он слабак.

– Думаешь, Шарлотта готовила мужа на роль злого гения? – рассмеялась Джорджия. – Нет, не выйдет. Она не такая. С тем же успехом можно винить во всем Джунис Эйнсли.

– Джунис? Если бы Бетти не рассказала всем, что еще не составила завещание, то у Джунис был бы мотив – деньги. Но едва ли она стала бы убивать Бетти из одной только надежды, что Хэйуорд выполнит данное сестрой обещание.

– Ладно. Это приводит нас к наркотикам. Бетти умерла из-за наркотиков?

Вытянув длинные ноги, Найджел стал рассматривать потертые мыски домашних шлепанцев.

– Если причиной убийства были наркотики, то перед нами два варианта. Первый: Бетти лишили жизни, чтобы она не могла рассказать что-то важное и опасное – скорее всего, что убийца торгует наркотиками. Второй – чтобы помешать ей подсадить на наркотики кого-то еще. Ты согласна?

Джорджия задумчиво склонила голову на бок.

– Пожалуй, да. И второе можно сразу отбросить.

– Вот как?

– Единственные возможные для нее жертвы в доме, которые не способны защищаться, – это дети. Все нам говорили, как Элизабет была к ним привязана, и мы знаем, что она предостерегала их ни у кого не брать сигареты и сладости. Очевидно, до смерти боялась, что кто-то нацелился на детей, – пояснила Джорджия.

– А что, если ее потенциальная жертва вообще не из числа домочадцев?

– Мы не можем изводить себя еще и из-за этого. Пусть Блаунт себя мучает.

– Ладно. Тогда она была убита, потому что знала что-то опасное для убийцы. Что это нам дает?

– Это дает нам поставщика наркотиков, – откликнулась Джорджия, – который угрожал подсадить на наркотики детей, если Бетти не будет держать рот на замке. Этот человек имел над ней какую-то власть. Я говорю про власть помимо наркотиков, не то Бетти разоблачила бы его раньше, как только решила излечиться от зависимости.

– Да. Еще кое-что подтверждает, что этот человек имел над ней власть. Она ведь предостерегала детей в слишком общих словах. В противном случае почему бы не сказать: «Не берите сигареты у такого-то и такого-то»? Почему бы вообще не рассказать все Хэйуорду и не добиться, чтобы этого типа выставили из дома? Следующий вопрос: почему он убил ее именно в ту ночь? Что такого случилось, что сделало преступление настоятельной необходимостью?

– Той ночью ты реконструировал происшествие со Скриблс. Помимо горничной и убийцы, Боуджен последним видел Элизабет живой. Он был у нее в комнате перед обедом.

– То есть что-то всплыло – либо во время моей реконструкции сеанса, либо во время визита Боуджена в ее комнату – и толкнуло преступника на убийство? Вполне возможно. Но у него было слишком мало времени, чтобы спланировать преступление и отрезать кусок веревки, так? Ведь с начала обеда и до момента, когда все разошлись, все были друг у друга на виду.

Откинув голову на спинку кресла, Джорджия прижала пальцы к глазам.

– Пытаюсь вспомнить, – сказала она, все еще не отнимая рук. – Нет, не думаю, что что-то случилось во время твоего сеанса… разве только ты чем-то выдал злоумышленнику, что ты детектив.

– Он ждал, пока в доме не появится сыщик, чтобы совершить убийство?

– Да. Так не пойдет. Забудь. Но она могла быть убита, потому что приняла тогда наркотик, а злоумышленник сразу это обнаружил?

– Это указывало бы на Хэйуорда и Эндрю, которые убили ее, чтобы спасти семейное имя от позора. Нет, сомневаюсь, что такое возможно. Эндрю семейная честь не волнует. Хэйуорда волнует, но скандал, который вызвала бы смерть Элизабет, даже если бы ее сочли за самоубийство, показался бы ему таким же скверным, как и скандал из-за наркотиков.

– Ты прав. Значит, придется вернуться к первому варианту. Злоумышленник убил Элизабет, чтобы она его не выдала. Кто-нибудь из домашних или гостей мог снабжать ее наркотиками?

– Джунис или Боуджен. Дайкс – очень маловероятно. Хэйуорд или Шарлотта – еще невероятнее. Эндрю – невозможно, его не было в стране, когда она к ним пристрастилась.

– Тогда рассмотрим Джунис.

– Блаунт ее проверяет, – сообщил Найджел. – Он сумеет выяснить, не торгует ли она ими. Но я сомневаюсь, что у нее хватило бы решимости совершить подобное убийство. И в случае разоблачения она слишком мало теряет: например, ей не нужно дорожить профессиональной репутацией, которой у нее вообще нет. А кроме того, зачем бы Бетти выдавать ее полиции? Если наркотиками ее снабжала Джунис, а Бетти как раз лечилась от зависимости, она бы просто сказала: «Нет, спасибо, мне больше не надо». Если Джунис захотела пристрастить к ним детей, Бетти могла бы добиться, чтобы ее вышвырнули из дома. Нет, Джунис не стала бы рисковать своей шеей, просто чтобы заставить Бетти замолчать. Тут никакой логики нет.

– Так мы возвращаемся к Боуджену?

– А вот он – более вероятный кандидат. Ему надо поддерживать безупречную репутацию, и от этой репутации зависит его доход, к тому же весьма солидный. Против него легко выстроить обвинение. Бетти приходит к нему, чтобы излечиться от кокаиновой зависимости. Боуджен в нее влюбляется, она отвергает его ухаживания. Тогда он начинает оказывать на нее давление. Рычагов для этого у него предостаточно. Например, он мог угрожать сообщить о ее зависимости Дайксу или родным, вовлечь детей. Или, если он коварен, использовать гипноз, чтобы добиться как раз противоположного тому, ради чего проводилось лечение… Да, это объяснило бы фразу: «Ты моя и душой, и телом, навсегда», а также то отвращение, которое твоя родственница прочла в ее взгляде.

– Но почему Бетти не могла просто порвать с ним, когда он показал свое истинное лицо?

– Вероятно, это было не так просто. Возможно, ей приходилось сопротивляться воздействию гипноза. И, без сомнения, она была в ужасе от его угроз детям. Если он был таким негодяем, каким мы его рисуем, недостаточно было просто порвать с ним: он бы выждал и добрался до детей позднее. Поэтому ей требовалось время на сбор веских улик, чтобы его обезвредить. Кстати, все это вполне укладывается в теорию Эндрю. Теперь предположим, что Элизабет нашла доказательства и предъявила их Боуджену. Человек его положения не может себе позволить оставить ее в живых – нестабильную личность, которая способна взорваться и разоблачить его в любую минуту.

– В таком случае, – подытожила Джорджия, – мы имеем Боуджена, если за убийством стояли наркотики, и Эндрю, если это было преступление на почве секса. Рестэрики выступают в качестве слабенького третьего варианта, если мотивом явились деньги.

– Не слышу в твоем голосе энтузиазма.

– А его и нет. Уверена, во всех наших построениях есть какой-то безнадежный изъян; кажется, мы что-то упустили. Не могу себе представить, что Эндрю убил сестру – невзирая на все убедительные аргументы, какие мы придумали. А ты?

– Конечно, это довольно трудно. Тогда как насчет Боуджена?

– Не знаю… Он такой корректный, такой профессиональный и, по сути, такой бесцветный. Надо бы разузнать о нем побольше. Если он действительно наш злоумышленник, то вполне подходит под описание Эндрю злого гения, который упивается преступлением. Но…

– Забавно. Именно так я сам подумал, – прервал жену Найджел. – Я про его странную бесцветность. Расплывчатость. Он как медуза. Вполне очевидно, что Боуджен – исключительно одаренный человек. Он определенно незаурядная личность, когда соизволяет эту личность, так сказать, включить. Но первым вспоминается, когда думаешь о нем…

– Что он вроде особняка со смотрителем. Смотритель показывает тебе дом. Ты разглядываешь семейные ценности, портреты, залы и, возможно, личные спальни. Все содержится в безупречном порядке, нигде ни пятнышка. Но твои мысли блуждают. Тебя снедает неуемное любопытство, что же за семья тут живет. Особняк ничего про живых людей не рассказывает…

– А потом ты слышишь шорох колес по гравию подъездной дорожки, – подхватил Найджел, – выглядываешь в окно и видишь, как из ландо вываливаются семеро пьяных повес…

Джорджия чуть неуверенно рассмеялась, а Найджел продолжил:

– Но все эти пустые метафоры не подскажут нам, совершил ли Боуджен преступление. Ты начала говорить…

– Три вещи. Если это сделал Боуджен, то почему так непрофессионально? Он же врач.

– Да. Это и меня беспокоит.

– Во-вторых, если это сделал он, то как ему в камин попали сожженные бумаги? Ты предположил, что их подбросил туда Эндрю, чтобы мы подумали, будто это письменные улики против Боуджена, из-за которых он убил Элизабет. Предположим, так и есть, но, если их подбросил Эндрю, значит, он знал, что Боуджен совершил убийство. Почему он сразу не разоблачил Боуджена?

– Нет. Это не означает, что он знал, что Боуджен совершил убийство. Необязательно. Эндрю просто ненавидит Боуджена, знает, что тому есть что скрывать, и хочет, чтобы его арестовали за убийство.

– Хорошо, тут я с тобой соглашусь. А в-третьих, если Боуджен дьявол, каким его выставляет Эндрю, то его козни не могут ограничиваться одной только Элизабет. Ее с ним связывал кокаин, и это единственное звено, в котором мы уверены. Поищем другие кокаиновые связи, найдем других людей, которых он лечил…

Щелкнув пальцами, Найджел вскочил на ноги, подошел к телефону и нашел в справочнике номер.

– Я только что вспомнил, – сказал он жене через плечо. – Джунис упоминала одну девушку, которая пошла к нему лечиться, а через несколько месяцев ей стало хуже, чем было до лечения. Алло. Могу я поговорить с мисс Джунис Эйнсли? Это Найджел Стрейнджуэйс. Добрый вечер, не могли бы вы назвать мне фамилию и адрес…

Последовал короткий разговор. Положив трубку, Найджел повернулся и скорчил Джорджии гримаску.

– Узнал, что хотел? – спросила жена.

– Да. О да, узнал.

– Только не говори, что и ее тоже убили.

– Нет. Но Джунис сказала, что несколько дней назад Блаунт просил у нее ту же информацию.

О результатах расследования Блаунта Найджел узнал лишь неделю спустя. На это время он позволил себе забыть о деле, поскольку считал, что нельзя предпринять следующий шаг, пока не будут собраны новые сведения о докторе Боуджене и Элизабет. К тому же, зачем тратить попусту силы на розыски, произвести которые у Блаунта больше возможностей и полномочий? Телефонный разговор с инспектором утвердил его во мнении, что полиция упорно занимается кругом знакомств Элизабет и копается во врачебной практике Боуджена.

Потом, однажды утром, когда Джорджия ушла работать в Комитет по делам беженцев, а Найджел писал свой военный дневник, зазвонил телефон. Это был инспектор Блаунт. Он хотел, чтобы Найджел пригласил сегодня Эндрю Рестэрика и Уилла Дайкса на обед, но не говорил им, что позднее он и сам придет.

– Так значит, я буду вашей подсадной уткой, инспектор? – съязвил Найджел. – Вашим троянским конем? А возмещение от Департамента уголовного розыска я получу?

– Я просто подумал, что у вас на квартире было бы уютнее, – ответил Блаунт, как всегда лаконичный, и повесил трубку.

И Дайкс, и Эндрю тем вечером были свободны, поэтому Найджел перезвонил инспектору сказать, что обо всем договорился. В половине восьмого пришел Эндрю Рестэрик. Несколько минут спустя перебранка на улице внизу возвестила о прибытии Уилла Дайкса.

– Хлыщи проклятые! – воскликнул писатель, поздоровавшись с хозяевами и их гостем. – Как же они любят войну!

– Снова ввязались в неприятности с полицией? – осведомился Найджел.

– С особым констеблем. Я просто посветил фонарем на дверь, чтобы понять, тот ли это номер, а какой-то юный зануда в форме вдруг заявил мне, что я Гитлер, собственной персоной. «Молодой человек, – говорю я ему, – я был антифашистом, когда у вас еще зубы мудрости резались, если они вообще у вас появились, в чем я очень сомневаюсь».

Джорджия улыбнулась:

– Полагаю, он не слишком хорошо это воспринял.

– Заявил, что просто выполняет свой долг. А я ему на это: «Можно выполнять свой долг и повежливее, мой юный петушок», так прямо и сказал. Но сами посудите: стоит дать мелкому буржуа толику власти, и он раскомандуется почище Геринга. Да, спасибо, от стаканчика шерри не откажусь. На улице лютый холод.

– Вам вскоре предстоит новая стычка с полицией, – сказал Найджел. – После обеда зайдет инспектор Блаунт.

– Ах он… против него я ничего не имею. Даже привыкать к нему начал. Мы довольно часто виделись в последнее время.

– Вот как? Он вам что-нибудь рассказывал? Как продвигается следствие? – спросил Эндрю.

– Инспектор не выдает сведений, он их выуживает. Захотел получить список всех людей, кого я встречал в обществе Элизабет. Восхищаюсь этим малым, он хорош в своем деле. Да, Блаунт в порядке. Но хотелось бы, чтобы он наконец решился – либо арестовал меня, либо оставил в покое. Не слишком приятно, когда вокруг твоего дома крутятся полицейские в штатском. Соседи начинают судачить, сами понимаете.

– Довольно мелкобуржуазная реакция с вашей стороны, Уилл, – поддел его Эндрю, глаза у него лукаво блеснули.

Писатель задиристо выпятил нижнюю губу и с вызовом взглянул на Эндрю.

– Пора бы вам познакомиться с реальными фактами, Рестэрик. И один из них таков: нужно заполучить уйму денег, прежде чем сможешь позволить себе не быть респектабельным.

– Удар под дых.

– Там, откуда я родом, моральный кодекс довольно прост. Рискну сказать, вы назвали бы его неотесанным и грубым, но он неотъемлемая часть жизни, которой нам приходится жить. Не навязывается искусственно и не принимается лишь для проформы, как ваш.

– Если таковой вообще существует, в чем я очень сомневаюсь, – пробормотал Эндрю.

– Ну вот, видите? Вы можете себе позволить легкомысленно над ним потешаться. Я вас не виню. В каком-то смысле вам повезло. Только мне хочется сказать, что там, откуда я родом, можно либо жить по нравственному кодексу, либо его нарушать, но потешаться над ним нельзя. Либо ты прав, либо нет. А респектабельность необходимо поддерживать, потому что ты боролся, чтобы ее обрести. Но, боюсь, я слишком разболтался, – добавил Дайкс с учтивой улыбкой в сторону Джорджии. Встав, он отошел к книжным шкафам. – Сколько у вас прекрасных книг. Эй, а это что? Предисловия Генри Джеймса. Можно взять почитать?

– Конечно. Вы поклонник Джеймса?

– Пожалуй, да. Приблизительно, как работяга из доков может восхищаться Тадж-Махалом. Такой человек едва верит, что столь изысканное и сложное вообще существует в реальности. Все эти утонченные душевные состояния и сверхизысканные отношения, которые Джеймс описывает, – ну, для меня это как искать проблему на пустом месте. Да, за это я его уважаю. Сколько всего он умеет вытянуть из самого ничтожного материала. Люблю людей, которые умеют делать свою работу.

За обедом говорили о войне и о книгах. Все старались обходить стороной тему Элизабет Рестэрик, но по мере того, как обед подходил к концу, растущая рассеянность Дайкса и едва сдерживаемое возбуждение Эндрю, от которого его голос становился все тише, а движения – все ленивее, показывали, как важен для них визит Блаунта.

Инспектор появился в самом благостном расположении духа. Он причмокнул, увидев бутылку бренди, решительно похлопал себя по лысой макушке, согрел объемную пятую точку у огня камина и вообще производил впечатление бодрого Санта-Клауса в штатском. При сложившихся обстоятельствах это выглядело довольно зловеще.

– Ага, бренди. Благородный напиток. Гмм! Какой букет! Э… отлично, отлично. Надеюсь, мои ребята не слишком вам докучали, мистер Дайкс?

– Уилл как раз рассказывал, что они подмочили его репутацию у соседей, – не удержалась Джорджия.

– Ах, какая жалость, какая жалость. Надо будет им сказать, пусть убираются восвояси. А впрочем, за всеми вами, господами хорошими, надо приглядывать.

– Вы хотите сказать, что, по-вашему, убийца попробует избавиться от кого-то из нас? – спросил Эндрю.

Уилл Дайкс неприятно рассмеялся.

– Говоря «приглядывать», инспектор подразумевает «следить»!

– Да будет вам. Не всегда. Невинному человеку незачем обижаться на мелкие неудобства. Как говорится, Integer vitae, scelerisque purus[24].

Найджел незаметно переставил бутылку бренди подальше от Блаунта.

– Когда вы начинаете цитировать классиков, обычно пора расходиться. Надеюсь, вы пришли не только для того, чтобы накачаться моим бренди?

– Ну уж нет. Какое скандальное предположение! Я подумал: вам, возможно, будет интересно услышать, чем мы занимались. За последнюю неделю появилась уйма новой информации. При содействии мистера Дайкса и мисс Эйнсли я сумел связаться с большинством друзей мисс Рестэрик. А еще мы порасспрашивали о делишках и практике доктора Боуджена. – Сняв пенсне, Блаунт протер стекла, проницательно оглядел собравшихся и продолжил: – Я попросил мистера Рестэрика и мистера Дайкса прийти сюда сегодня, поскольку оба они были тесно связаны с… э… мисс Рестэрик. Позднее мне, возможно, пригодится их помощь. Разумеется, вы все понимаете, что то, что я собираюсь рассказать, предназначается только для ваших ушей. Не надо делать скоропалительных выводов, будто это непременно имеет отношение к убийству.

Все решительно закивали в знак согласия. Уилл Дайкс нервно вертел в руках машинку для сворачивания сигарет. Эндрю вальяжно откинулся на спинку кресла, но был предельно сосредоточен, как терьер у норы зверя. Шумно попыхивая сигарой Найджела, Блаунт приступил к своему повествованию.

Для начала он упомянул, что собственный рассказ Хэйуорда о финансовом положении Рестэриков оказался совершенно верным. Значительная часть капитала Шарлотты была вложена в польские облигации, поэтому вторжение Гитлера в эту страну нанесло ему серьезный урон. Собственный доход Хэйуорда, помимо выплат по все растущим налогам, пострадал мало, но поместье, вследствие его расточительности, уже некоторое время приносит убытки.

– Должен добавить, ваш брат и невестка не возражали, если я захочу предать их финансовое положение огласке, мистер Рестэрик.

«Вероятно, нет, – подумал Найджел, – но зачем разглашать информацию сейчас, перед нами?»

– Вы же не думали всерьез, что Хэйуорд и Шарлотта способны убить Бетти? За ее скромное состояние? – спросил Эндрю.

– Нам нужно было рассматривать все варианты. Ведь есть еще и ваши деньги.

– Мои деньги?

– Ну, не будете же вы отрицать, что кто-то пытался вас отравить, мистер Рестэрик?

Бесстрастный тон Блаунта заставил Найджела подобраться. Так вот почему…

– Нельзя отрицать, что у них был веский мотив избавиться от вас и вашей сестры. Нам также известно, что Хэйуорд ходил в комнату вашей сестры в ночь, когда она была убита. Более того, у обоих была возможность отравить молоко, и яд хранился в кабинете вашего брата.

На худом загорелом лице Эндрю отразилась смесь недоумения и ужаса.

– Мой дорогой инспектор, – начал он, – не хотите же вы сказать, что мой брат…

– У вас чуткий сон, Рестэрик.

– Не понимаю…

– Как у большинства людей, которые поскитались по свету и жили в опасных местах. Разумеется, я это перепроверил, а также ваше заявление, что в то время, когда у вашей сестры развилась кокаиновая зависимость, вас не было в Англии. А клоню я к следующему… Как вышло, что человек с таким чутким сном, как у вас, не проснулся от шума, когда мистер Рестэрик стучал в дверь сестры и окликал ее по имени? Даже если предположить, что вы заснули… ведь прошло всего полчаса с того момента, как вы легли.

– Вы предполагаете, что я покрываю Хэйуорда?

– Возможно. Так или иначе, я был бы рад любым сведениям, которыми вы могли бы поделиться, чтобы снять подозрения с мистера и миссис Рестэрик в убийстве вашей сестры… и в покушении на вас. – Блаунт помолчал. – Если они окажутся непричастными к покушению на вас, это также уменьшит вероятность того, что они убили вашу сестру.

От игры пламени в камине, той самой, от которого посверкивала лысая макушка Блаунта, лицо Эндрю избороздили тени. Он казался обеспокоенным и сбитым с толку.

– Хотелось бы мне чем-нибудь с вами поделиться, – произнес он наконец. – Но той ночью я не слышал Хэйуорда и ничего не могу сказать о том, кто подлил в мое молоко яд. Я бы предположил, что Шарлотта и Хэйуорд не единственные, кто мог это сделать.

– Нет. У доктора Боуджена тоже была такая возможность. Но зачем доктору Боуджену избавляться от вас?

– Не знаю, – медленно проговорил Эндрю. – Разве только он думает, что у меня имеются какие-то улики или доказательства, способные обвинить его в смерти Бетти.

– А с чего бы ему так думать? – быстро спросил Блаунт. – Ведь, по вашему утверждению, в момент убийства вы спали?

Эндрю рассмеялся – легким, возбужденным смехом фехтовальщика, признающего туше.

– Откуда мне знать? Может, в нем говорит нечистая совесть? Может, мне известно что-то, о чем я сам не подозреваю. Я приводил вам свои доводы, почему считаю, что это сделал Боуджен; будь у меня доказательства, я уж точно не стал бы их утаивать.

– Хорошо, тогда оставим это пока. А теперь я расскажу вам кое-что об этой… э… вашей… Bête noir[25]. О докторе Боуджене.

Найджел недоуменно уставился на мыски своих туфель. Необычно и непрофессионально было со стороны Блаунта так разглагольствовать перед подозреваемым, но этот ушлый шотландец редко выбалтывал что-либо, не надеясь получить взамен сторицей. Когда он «посылал свой хлеб по водам»[26], в хлебе неизменно был спрятан крючок. Найджел решил, что сейчас он пытается выудить что-нибудь у Эндрю Рестэрика, заставить его раскрыться.

По словам инспектора Блаунта, доктор Деннис Боуджен прибыл в Англию десять лет назад с медицинским дипломом университета Джона Хопкинса. У американской полиции на него ничего нет, как нет и никаких доказательств его связи с загадочным Энджелменом, сбывавшим марихуану школьникам. Сейчас американская полиция перепроверяет, чем занимался Боуджен в период, когда Энджелмен познакомился с Элизабет Рестэрик. Единственный подозрительный момент, который пока удалось установить, заключается в следующем. В годы учебы в американском университете Боуджен был относительно беден, но, когда он прибыл в Англию, стало заметно, что в средствах он уже не стеснен. Его объяснения, данные Блаунту добровольно, звучали вполне убедительно. Вскоре после того, как начал практиковать в Штатах, он получил наследство от одной своей пациентки и на эти деньги успешно играл на бирже. Разбогатев, он некоторое время путешествовал по Америке – как раз в этот период творил свои злые дела Энджелмен, – а затем приехал в Англию. Американская полиция проверяет эту часть истории, но Блаунт не испытывает большого оптимизма, поскольку след, скорее всего, давно остыл.

Перебравшись в Старый Свет, Боуджен некоторое время учился в Эдинбурге, натурализовался, затем получил гражданство и со временем был включен в реестр врачей, имеющих право практиковать. В медицинских кругах у Боуджена пока еще весьма прочная репутация, хотя необычные методы лечения, к которым он прибегает, настроили против него более консервативных коллег. Однако его профессиональный успех, особенно у богатых пациенток, вызвал резонанс. Он сумел воспользоваться случаем и создать своего рода новую моду среди клиенток определенного толка, для которых новые веяния являются смыслом жизни. В начале тридцатых годов мода на психоанализ пошла на спад, и многие богатые дамочки готовы были ухватиться за что-нибудь новенькое. Впрочем, за исключением регулярного применения гипноза, в его методах не было ничего революционного: клиенток притягивала скорее личность врача. Личность менее внушительная могла бы специализироваться на нервных заболеваниях женщин и извлекать из этого недурной доход. Однако, как сообщила Блаунту одна состоятельная пациентка Боуджена, которую он подвергал гипнозу, «ее словно бы лечил святой Лука и Распутин в одном лице». За свои деньги они получали ожидаемые ощущения и фантазии – и довольно часто заодно вылечивались.

Такова общая информация о докторе Боуджене. Ничего подозрительного нет и в том факте, что многие его пациентки были наркоманками. Но, учитывая, что наркотики играют в деле Рестэриков столь важную роль, Блаунт решил повнимательнее изучить заявление Джунис Эйнсли. Соответственно, он связался с девушкой, о которой осведомлялся и Найджел. Проявив профессиональную твердость, а также используя личное обаяние, Блаунт преодолел решительное сопротивление мисс А., как он ее назвал, и получил от нее кое-какие факты.

– Мисс А. – дочь богатого промышленника, которая обожала развлечения и сама не заметила, как в светском угаре сделалась наркоманкой. Родители о ее зависимости не подозревали. По мере того, как ее пристрастие к наркотикам становилось все сильнее, она начала бояться, что это станет очевидным даже для неопытного глаза. Узнай о ее пороке родители, последствия стали бы катастрофическими, поскольку отец был пуританином, не умеющим прощать. Мисс А., подобно нескольким ее знакомым, обратилась доктору Боуджену. На первый взгляд, лечение прошло успешно, но через несколько недель после его окончания зависимость вернулась с удвоенной силой. И это еще не самое худшее. Мисс А. начала получать письма с угрозами сообщить о ее кокаиновой зависимости родителям, если она не заплатит по неким определенным каналам крупную сумму. Она подчинилась. Но требования шантажиста стали столь чрезмерными, что их уже невозможно было удовлетворять. Измученная отчаянием и страхом мисс А. написала шантажисту, умоляя его о встрече. В ответном письме она получила соответствующие указания. Встреча должна была состояться ночью, у одного из входов в Риджентс-Парк. К удивлению мисс А., шантажистом оказалась женщина. Незнакомка была закутана в плащ, довольно элегантна и совершенно безжалостна. Мольбы мисс А. не возымели на нее ни малейшего действия.

Оказавшись в безнадежной ситуации, мисс А. сделала то, что должна была сделать с самого начала. Призналась во всем родителям. Отец закатил дочери ужасную сцену, но позднее простил. Мисс А. направили к другому врачу, которому удалось ее вылечить.

Однако это еще не все. Случилось еще кое-что, показавшееся Блаунту весьма значимым. После встречи с шантажисткой мисс А. импульсивно решила попросить помощи у доктора Боуджена. Она отправилась к нему домой. Когда до его дома оставалось около пятидесяти ярдов, в свете уличного фонаря мисс А. увидела, как распахнулась дверь, оттуда выскользнула какая-то женщина и быстро пошла по улице. Это была та сама незнакомка, с которой всего час назад она разговаривала у входа в Риджентс-Парк.

Разумеется, никаких доказательств у нее не было, но мисс А. твердо уверена, что не ошиблась. При виде безжалостной незнакомки она испытала такое потрясение, что не захотела встречаться с доктором Боудженом и на такси вернулась домой. Мисс А. была так потрясена, что поначалу даже не задумалась, что могла делать в доме врача шантажистка. Потом предположила, что доктор Боуджен тоже жертва шантажа, а значит, ничем не может ей помочь. Но позднее она вспомнила, что в разговоре таинственная женщина ненароком обмолвилась кое о чем, коснувшись отношений мисс А. с ее отцом. А узнать об этом она могла только от доктора Боуджена. В ходе лечения врач требовал рассказать самые мельчайшие подробности ее личной жизни.

– Итак, основываясь на свидетельстве мисс А., – завершил свою речь Блаунт, – мы установили, что между Боудженом и шантажисткой существует некая связь. Разумеется, в суде адвокаты разнесут эту версию в пух и прах. К тому же прошло довольно много времени, и сомневаюсь, что мисс А. сумеет опознать незнакомку, которую видела только в темноте, – даже если мы найдем ее и устроим им личную ставку. Но то, что Боуджен проделал в одном случае, он мог повторить и во многих других. Если он являлся инициатором шантажа мисс А., то подобные действия могли быть и в случае с Элизабет Рестэрик.

Эндрю тяжело вздохнул.

– Боже, какое грязное дело!

– И ловко же он все обставил, если это правда, – сказал Уилл Дайкс. – Такой человек способен выведать секреты у любой женщины. Но Боуджен мог проворачивать это под маской профессиональной респектабельности. Как по-вашему, он намеренно подстроил так, чтобы исцеление мисс А. было неполным?

– Трудно сказать наверняка. Нет сомнений в том, что многие его пациентки действительно вылечились. Теперь у нас есть все основания наведаться в его частную клинику и заняться его практикой. Скоро мы во всем разберемся. Так или иначе, подобраться к нему непросто, ведь многие из тех, кто обращался к нему за помощью, не станут об этом распространяться.

– Стоило мне подумать, что бедная Бетти оказалась во власти этого негодяя, захотелось своими руками ему шею свернуть! – воскликнул Эндрю.

Не в первый раз Найджелу пришло в голову, что самые искренние эмоции часто выплескиваются через театральные штампы.

– Полагаю, Бетти могла за себя постоять, – возразил Уилл Дайкс.

– И кто знает, не подсадил ли он кого-то из пациенток на наркотики? – продолжал Эндрю. – Неврастенички! Он сам признавал, что давал Бетти седативные препараты. Привыкнув к ним, его пациентки впоследствии становились зависимыми от морфия, и этим он их шантажировал… Да что там, Боуджен сам мог снабжать пациенток наркотиками… через какого-нибудь посредника. В общем, золотая жила.

– Мы все это расследуем.

– Уж пожалуйста! – воскликнул Эндрю. – Вы должны немедленно положить этому конец, пока он не причинил вред еще кому-то. Неужели вы его еще не арестовали?

– Этим аспектом дела занимаются наши эксперты из наркоотдела. Я расследую убийство, мистер Рестэрик.

– Конечно. Но боже ты мой, ведь…

– Нет. – Блаунт внимательно посмотрел на Эндрю. – Нет, пока я не вижу причин считать Боуджена убийцей.

Следующим утром, лежа в постели, Найджел вынужденно признался себе, что аргументы Блаунта весьма весомы. Боуджен может быть дьяволом во плоти, но это еще не значит, что он убийца. Найджел еще раз перебрал в уме доводы инспектора. Если Боуджен хотел избавиться от Элизабет, то почему именно таким способом и в доме ее брата, в присутствии ее семьи, где риск был так велик? Гораздо проще было бы создать впечатление, что она совершила самоубийство, у него в клинике или в ее лондонской квартире, скажем, при помощи чрезмерно большой дозы кокаина. Во-вторых, зачем ему вообще ее убивать? Тем более, если он успешно ее шантажировал. Но по словам Блаунта, и шантаж доказать не удалось. В ответ на полицейский запрос из банка Элизабет Рестэрик ответили, что она не снимала со своего счета крупные суммы. Единственный мотив для убийства – если она собирала улики против Боуджена. А расследование Блаунта показало, что их было немало. С другой стороны, даже дотошно допросив ее друзей и пациентов Боуджена, инспектор не нашел ничего, что указывало бы на заинтересованность Бетти в таких доказательствах. О Боуджене она говорила только как о друге и враче.

Так значит, думал Найджел, мы вернулись к исходной точке. Любой в Истерхэм-Мэнор мог убить Бетти, и у каждого был тот или иной мотив. Но ни один из этих мотивов не был по-настоящему веским, а предумышленные убийства не совершают из сиюминутной прихоти. Около часа, пока его кофе остывал, а студеный ветер терзал ветви деревьев на площади, Найджел копался в памяти в надежде, что всплывет какой-нибудь фрагмент, который прольет новый свет на трагедию. Потом потянулся за телефоном.

Четыре часа спустя он сидел за уединенным столиком в «Пуассон Д’Ор». Напротив него поигрывал зубочисткой доктор Боуджен. За ленчем они говорили на нейтральные темы, и не раз Найджел вспоминал описание, данное Боуджену Джорджией: особняк, который показывает посетителям смотритель. Какие мысли, какие тайны или пороки таятся за невыразительной маской, что скрывается в комнатах, которые хозяин дома велел сторожу держать под замком? Но в Истерхэме Джорджия сказала кое-что еще. Вспомнив об этом, Найджел внезапно спросил:

– Почему Эндрю Рестэрик так на вас взъелся?

Врач бросил зубочистку в остатки шоколадного торта.

– Возможно, фиксация на сестре, как я изначально предположил. Возможно, еще какая-то иррациональная антипатия.

– М-да, понимаю. Но подобные чувства обычно не толкают людей на то, чтобы обвинять объект антипатии в убийстве.

– Боже ты мой, он это пытается сделать?

– Вам виднее.

Длинные пальцы Боуджена снова принялись расчесывать бороду. Он задумчиво смотрел на Найджела, точно прикидывал про себя, какое лечение лучше всего подойдет данному пациенту.

– Вы про глупый фокус с сожженными бумагами?

– Не только это.

Найджел твердо решил дать Боуджену самому додумывать и говорить.

– Вы пришли к выводу, что это он положил цианистый калий в молоко.

– Вы так думаете, да?

– Но ведь, конечно, этому нет доказательств?

– Есть доказательства или нет, несущественно. Если бы вы не считали, что он отравил собственный стакан молока, чтобы очернить вас, вы не вылили бы часть его стакана в молочник.

– Будет вам, Стрейнджуэйс, вам не хуже меня известно, что это вопиющая petition prencipii[27], – откликнулся Боуджен со внезапным почти визгливым смешком. Казалось, он полностью владел ситуацией.

«Нечестивые благоденствуют в веке сем»[28], – подумал про себя Найджел.

– Я не собираюсь состязаться с вами в логике, доктор, – сказал он. – Убита молодая женщина, одна из ваших пациенток. Предпринимались попытки обвинить в этом вас. Противник преуспел хотя бы в том, что вынудил полицию заняться пристальным изучением вашей практики. В результате этого расследования профессиональная репутация может быть погублена, а вас самого может ожидать долгое тюремное заключение. Это, однако, меня не интересует. Вопрос в том, хотите ли вы, чтобы вас повесили. Если да, то вы, без сомнения, на полпути к цели.

Влажные карие глаза Боуджена расфокусировались. Это стало единственной реакцией на демарш Найджела.

– Для прославленного сыщика вы слишком наивны, – отозвался он. – Однако я пойду вам навстречу. Моя профессиональная репутация сама о себе позаботится. Но я определенно не хочу, чтобы меня повесили. Насколько я понимаю, вы клоните к следующему. Если происшествия с ядом и сожженными бумагами были попытками бросить на меня подозрение в преступлении, то их организовал сам убийца. А если никто не пытался меня обвинить, то я и есть тот злоумышленник?

– Более или менее, – улыбнулся Найджел. Его светло-голубые глаза беспристрастно изучали доктора.

– Что ж, если это чем-то вам поможет, и поскольку тут нет свидетелей, я вполне готов признаться, что именно я перелил отравленное молоко из стакана в молочник.

– Так я и думал, – бодро откликнулся Найджел. – Зачем?

– Ваше деятельное воображение должно подсказать вам ответ.

– Потому что на мгновение потеряли голову. Вы заподозрили, что яд может быть новой попыткой обвинить вас, и решили, что возникнет еще большая неразбериха, если сочтут, что яд предназначался не одному Эндрю Рестэрику. У вас появилась вполне логичная мысль, что молоко отравил сам Эндрю.

Доктор Боуджен бросил на Найджела насмешливый взгляд.

– Примите мои поздравления. Это действительно очень убедительно. Но я не терял головы. На самом деле было так. Я действовал исключительно под влиянием минуты – это была своего рода шалость, мне просто хотелось посмотреть, как поведут себя остальные. Такова правда, но я, естественно, не жду, что вы мне поверите.

– И раз уж мы с вами играем в правду, скажите мне откровенно, – напрямую спросил Найджел, не обращая внимания на проходившего мимо официанта, – это вы убили Элизабет Рестэрик?

– Поскольку мы разговариваем без свидетелей – спасибо, официант, нам ничего не надо, вам незачем слушать – могу вас заверить, что я этого не делал.

– Так это сделал Эндрю?

Активная жестикуляция доктора Боуджена красноречиво свидетельствовала о его итальянском происхождении.

– Кто знает? Пуританин. Подавленные страсти. При всем его шарме и беззаботности он преисполнен горечи. Тут нет ничего невозможного. Но зачем спрашивать меня?

– Мы же оба пришли к выводу, что если вы не убийца, то убийца тот, кто пытался обвинить вас. И мы с вами едины во мнении, что улики подбросил, скорее всего, Эндрю.

– Ну нет, так не пойдет. Не так быстро, мой дорогой. Если тень подозрения на меня пытался бросить Эндрю, что, рискну сказать, вполне возможно, это еще не означает, что он убийца. Рассуждая логически, это лишь означает, что он воспользовался сложившейся ситуацией, чтобы навлечь на меня неприятности. Он меня ненавидит. Это я признаю. Он хочет, чтобы убийцей оказался я. А для человека его темперамента от желания лишь один короткий шаг до веры в то, что он вправе превратить меня в убийцу.

– Вы с Эндрю из кожи вон лезете, стараясь быть справедливыми друг к другу, – сардонически заметил Найджел. – И это невзирая на вашу смертельную вражду.

Взяв щипцами кусочек сахара, доктор Боуджен опустил его в чашку кофе и деловито размешал. Учитывая любовь к сладкому, его белые зубы на удивление хорошо сохранились.

– Но вендетта кажется все же односторонней, – продолжал Найджел. – Я хочу сказать, в Истерхэм-Мэнор вы допустили, чтобы ему сошли с рук возмутительные инсинуации.

– Я привык к безответственному поведению невротиков, – парировал доктор Боуджен с обычной своей профессиональной невозмутимостью.

– Не сомневаюсь, – согласился Найджел. – Но надо полагать, обычно принимаете меры предосторожности.

– Не вполне понимаю, о чем вы.

– Вне зависимости от того, убийца Эндрю или нет, он исключительно для вас опасен. Я бы не стал его недооценивать. Он все еще прилагает уйму усилий к тому, чтобы повесить на вас что-нибудь – это преступление или какие-то еще. В этом я уверен.

– У меня кровь в жилах стынет, сэр.

– Могу предположить, что он еще держит про запас кое-какие сведения, пока у него не будет полного досье. Собственно, он неоднократно нам на это намекал.

– Благодарю за заботу, Стрейнджуэйс. Но, уверен, полиция предоставит мне адекватную защиту.

Любезно поблагодарив Найджела за ленч, доктор Боуджен поднялся, чтобы уйти. «Да, такой ничем себя не выдаст», – думал Найджел, глядя, как высокая сутулая фигура доктора, отражаясь в многочисленных зеркалах, направляется к выходу из ресторана.

Впрочем, наибольшее впечатление на него произвело, как совершенно спокойно воспринял доктор намек Найджела – дескать, полиция вплотную занялась его профессиональной деятельностью. Только человек невинный или гений злодейства удержался бы и не попросил больше подробностей. За ленчем перед Найджелом сидел человек, который, если только Блаунт не попал со своими выводами пальцем в небо, использовал свою профессию для сокрытия самых отвратительных злодеяний. Услышав, что их расследует полиция, он и бровью не повел. Найджел невольно поднял руку, сардонически салютуя удаляющемуся врачу.

Несколько минут спустя он уже стоял в телефонной будке. Набрав номер, он рассеянно смотрел на улицу, размышляя, как же мало война изменила Лондон… пока.

– Алло. Я хотел бы поговорить с инспектором Блаунтом… Да, по делу Рестэрика. Это Стрейнджуэйс… А, привет, Блаунт, как поживаете? Стрейнджуэйс на проводе. У меня только что был ленч с доктором Боудженом. Он говорит, что не совершал убийства… Да, это вы уже слышали и, без сомнения, еще услышите. Послушайте, у меня есть версия. – Найджел невольно понизил голос. Когда он договорил, из трубки раздался протестующий возглас.

– Нет и еще раз нет, – говорил Блаунт. – Я ни за что на это не пойду. Не хочу напрашиваться на неприятности. С меня шкуру спустят.

– Другого способа я не вижу. Надо же как-нибудь его спровоцировать. Любым способом. Ничто больше…

– Нет, – с нажимом повторил Блаунт. – Это слишком против правил. Не выйдет.

– Вы не против, если я сам попробую?

– Вам придется взять на себя всю ответственность. Я ничего про это не слышал, вам ясно?

– Ладно. Сообщу вам о результатах, если таковые будут. Вы за всеми заинтересованными сторонами приглядываете? Хорошо. Отзовите своих людей от его дома. Я буду за него в ответе.

– На вашей совести. И лучше бы ничего не случилось, – уныло отозвался Блаунт. – До скорого.

Найджел поспешил домой составить план действий и сделать новые телефонные звонки.

В результате его деятельности события будут разворачиваться стремительно: его план чересчур быстро даст плоды, которых он едва ли ожидал и никак не мог проконтролировать.

На следующее утро, приехав по настоятельному вызову Стрейнджуэйса на его квартиру, Эндрю Рестэрик застал Найджела и Джорджию в полнейшем смятении.

– Блаунт арестовал Уилла Дайкса, – без обиняков заявил Найджел.

Эндрю оцепенел.

– Дайкса? Но это же… тогда что, скажите на милость, он тут давеча разыгрывал? Я предположил, что Дайкс вне подозрений.

– Не знаю. Блаунт адски скрытен. Никогда не знаешь, что у него на уме.

– Но вы-то не думаете…

– Не могу поверить, что Дайкс – убийца. Но полиция никогда не производит арест, пока не уверена в собранных уликах. Блаунт, наверно, раздобыл что-то, о чем мы не знаем.

Не зная, чем себя занять, Эндрю неуверенно полистал книгу, которую взял со столика у кресла.

– Послушайте. Дайкс – человек не слишком состоятельный. Мне бы хотелось оплатить любые издержки… адвокатов, сами понимаете. Стоит попросить моего адвоката посетить его и…?

– Он уже вызвал собственного, чтобы готовить защиту. Но я уверен, он будет благодарен за вашу финансовую помощь. Я дам ему знать.

Найджелу требовалось любой ценой помешать Эндрю навестить Уилла Дайкса, поскольку писатель в данный момент не только не чах в тюрьме, а напротив, счастливо строчил свой новый роман в соседней комнате в квартире Стрейнджуэйса.

– Если я могу еще что-то сделать… – произнес Эндрю. – Вы готовы включиться в расследование ради Дайкса?

– Конечно.

Эндрю на минуту задумался.

– У меня есть идея. Если вы сумеете на этот уик-энд приехать в Истерхэм-Мэнор, я уговорю Шарлотту пригласить Джунис и доктора Боуджена. Уверен, есть какая-то важнейшая улика, которую полиция пропустила. У меня есть ощущение, что, если бы мы собрались все вместе… только, конечно, Дайкса там не будет. И все-таки…

Его речь стихла на неопределенной ноте – такой контраст с его обычной решительной манерой, но Найджел тотчас же ухватился за его предложение. Очень полезно было бы удалить всех действующих лиц из Лондона, чтобы они не узнали правду про Уилла Дайкса. Более того, Найджел уже был убежден, что Эндрю знает о деле больше, чем готов признать, и его идея собрать подозреваемых в Истерхэм-Мэноре выглядела так, словно он намеревался чем-то с ними поделиться.

Тем же вечером Эндрю позвонил сказать, что обо всем договорился. Найджел на сей раз тоже остановится в поместье. Джорджия просила ее извинить, отговорившись делами: на самом деле ей пришлось остаться, чтобы не бросать Дайкса одного. Блаунт тоже сделал все, чтобы он не остался без присмотра: полицейские в штатском будут наблюдать за квартирой Стрейнджуэйсов. В дополнение Блаунт поставил в известность суперинтенданта Филлипса, что в Истерхэм-Мэнор съезжаются гости, чтобы тамошняя полиция приняла меры и выставила наблюдение за особняком. Это все, что он мог сделать, пока ведется расследование махинаций Боуджена Департаментом уголовных преступлений и еще не обнаружились дальнейшие улики по делу об убийстве.

В пятницу вечером гости собрались в Истерхэм-Мэноре. Эндрю приехал туда днем раньше. Доктор Боуджен, которого в Лондоне задержали дела, прибыл поздно, уже после обеда. Однако общая сонливость помешала собравшимся обсудить дело немедленно. Если Эндрю намеревался кого-то огорошить, взорвав, так сказать, бомбу, его откровения должны были подождать до следующего утра.

А на следующее утро бомба действительно взорвалась – и ее взрыв оказался гораздо разрушительнее, чем мог вообразить Найджел.

Сквозь сон он услышал громкий стук в дверь, который усилил его головную боль. Начиналась сильнейшая мигрень.

– Войдите, – с трудом произнес он.

Это оказалась горничная с чаем. Найджел посмотрел на часы, на которых цифры и стрелки словно плавали над циферблатом. С трудом сосредоточившись, он предположил, что сейчас девять часов. Что ж, в обычаях Рестэриков давать гостям поспать подольше. Но пичкать их накануне сонным зельем, чтобы они потом головы не могли от подушки оторвать! Снотворное – эта мысль возникла, словно сквозь туман, у него в голове. Он вскочил с кровати – от внезапных резких движений ему показалось, что голова вот-вот сорвется с плеч. Горничная раздвинула занавески. Одеваясь, Найджел мельком отметил, что ночью снова выпал снег.

В столовой перед ним предстали такие же сонные лица, как и у него. Но двух не хватало.

– Где Эндрю? И доктор Боуджен? – спросил он.

– Еще не спускались, – ответила, проведя рукой по лбу, Шарлотта.

– У всех голова болит? – резко спросил Найджел.

Хэйуорд, Шарлотта и Джунис Эйнсли кивнули.

– Наверно, мы съели что-то не то за обедом. Тебе стоит поговорить с кухаркой, дорогая.

– Но Боуджен у нас не обедал. Рестэрик, ваш мастер-ключ при вас? Думаю, нам лучше просто пойти и…

– О боже! Только не опять. Пожалуйста, только не это!

Миссис Рестэрик вскочила и, пошатнувшись, ухватилась за край стола.

– Ну же, милая, – кинулся утешать ее Хэйуорд. – Не из-за чего волноваться. Успокойся. Просто два человека опоздали к завтраку, и почему…

– Бетти тогда утром тоже не вышла к завтраку.

Шарлотта проводила взглядом мужчин, которые вышли из комнаты. Она как будто даже не замечала Джунис Эйнсли, которая гладила ее по спине и бормотала что-то утешительное.

А тем временем наверху Найджел, заглянув через плечо Хэйуорда, увидел, что спальня Боуджена совершенно пуста. Там не было не только самого Боуджена – исчезли даже его одежда, туалетные принадлежности и чемодан. Там не было решительно ничего.

– Полагаю, мы не ошиблись комнатой?

– Конечно, нет, – раздраженно откликнулся Хэйуорд. – Я просто не понимаю…

– Давайте откроем комнату Эндрю, – предложил, стиснув зубы, Найджел.

Лучше сразу узнать худшее. Его план ужасающе, непростительно провалился. Хэйуорд вставил ключ в замок следующей двери. Комната Эндрю не была пустой: одежда, книги и обувь оказались повсюду разбросаны. И все его вещи, на первый взгляд, были на месте. Кроме самого Эндрю…

Хэйуорд начал нелепо заглядывать под кровать и в платяной шкаф, он даже поднял с полу подушку, точно тело Эндрю могло прятаться под ней.

– Без толку. Их нет, – сказал Найджел.

– Чушь. Это… это полный абсурд. Мы… нам, наверно, все снится.

– Хотелось бы.

Они обыскали ванные, туалетные комнаты, каждое помещение в доме. Но Боуджен и Эндрю – эта странная пара дуэлянтов – исчезли, словно сквозь землю провалились.

Неожиданная мысль, словно по волшебству, возникла в голове Найджела. Последствия сонной настойки развеялись, как накативший с гор туман. Однако было не время анализировать новый поворот событий в поместье. Он должен действовать. Сначала предстояло узнать, почему местный констебль Робинс, которому полагалось следить за домом, не поднял тревогу.

Найджел позвонил суперинтенданту Филлипсу, чтобы рассказать о случившемся. Тот заверил его, что Робинс заступил на пост в Истерхэм-Мэнор вчера ночью и с тех пор не возвращался. Он пообещал немедленно связаться с Блаунтом и затем приехать в поместье. Найджел послал за дворецким, который доложил, что прошлым вечером Робинс ужинал в доме на половине слуг. Когда все легли, дворецкий оставил его в помещении для слуг. Насколько он понял, констеблю полагалась остаться в поместье на всю ночь и периодически обходить дом и сад, пока начальство не пришлет ему утром смену.

Найджел решил незамедлительно обыскать пристройки и комнаты для слуг. Вместе с Хэйуордом они вскоре нашли пропавшего констебля. Он был умело связан куском как будто той самой бельевой веревки, на которой повесили Элизабет Рестэрик. Его спрятали в бойлерной и заткнули ему рот кляпом. На первый взгляд, он был мертв. Но когда они коснулись его лица, чтобы вытащить кляп, кожа оказалась теплой. Констебль Робинс крепко спал. Либо дым, либо кокаин убаюкали его на всю ночь, так что он даже не шелохнулся, когда слуга пришел утром, чтобы подбросить угля в топки бойлера.

Вздохнув от облегчения, Найджел с силой потряс констебля. Робинс очнулся, с недоумением огляделся по сторонам, поморщился от боли в запястьях и лодыжках, с которых только что сняли веревку. Хэйуорд поспешил за кофе. Найджел коротко ввел Робинса в курс дела. Констебль еще только приходил в себя. Его рука осторожно потянулась к голове.

– Оглушили меня, – глупо сказал он. – Ох и нагоняй же меня ждет.

– Полегче, полегче. Это не ваша вина.

Найджел осмотрел шишку на затылке у Робинса. Кость не повреждена. Констебля оглушили с той же ловкостью, с которой связали и спрятали. Нападавший даже проявил некоторую заботу, выбрав в качестве укромного места бойлерную, чтобы пленник не страдал от лютого ночного холода. Ведь Робинс, когда кофе помогло ему полностью оправиться, однозначно заявил, что напали на него вовсе не в бойлерной.

В половине первого ночи он отправился с обходом и без пяти час вернулся в дом. Он сидел у камина в помещении для слуг, когда его внимание привлек какой-то непонятный звук. Шум как будто исходил из главного холла, и констебль пошел посмотреть, в чем дело. Свой шлем он к тому времени снял. Все случилось, когда он проходил через распашные двери из кухонного коридора в главный холл. Вероятно, кто-то прятался за дверью и, как предположил Найджел, специально поднял шум, чтобы заманить констебля в это темное место. Когда Робинс нажимал кнопку электрического фонаря, он услышал какое-то шевеление за плечом и, защищаясь, поднял руку. Но опоздал. Констебль потерял сознание и теперь ничего не помнит – только как очнулся в бойлерной и увидел, что над ним склонились Найджел и владелец поместья.

– Так вы не видели нападавшего?

– Нет, сэр. Хотя погодите. Вы говорите, что доктор Боуджен сбежал? Это, наверно, он меня ударил, сэр. Теперь вспоминаю. Когда я, защищаясь, поднял руку, то коснулся пальцами его бороды. Э… верно. Забавно, как такое можно забыть!

Оставив констебля на попечение Хэйуорда, Найджел выбежал за дверь. Как он и ожидал, выпавший ночью снег стер все следы, но не занес полностью колею от шин, уходившую прочь от дома. Поспешно обогнув здание, Найджел разыскал шофера Хэйуорда и вместе с ним отправился в гараж. Машины Эндрю Рестэрика не было на месте.

– Послушайте… вы случайно не слышали вчера ночью, как она выезжает?

– Нет, сэр. Теперь я сплю в доме, так как хозяин приказал отремонтировать комнаты над гаражом.

– Какой у машины регистрационный номер?

Шофер продиктовал номер и описание машины, которые Найджел тут же передал по телефону в участок Филлипса. Сам суперинтендант уже выехал в Истерхэм-Мэнор. Найджел вернулся в гараж. Ему хотелось кое-что перепроверить. Итак, Боуджен напал на констебля; Боуджен и Эндрю исчезли. Либо они сбежали вместе, либо Боуджен убил Эндрю и где-то спрятал его тело. Если верно второе, почему Боуджен не уехал на собственной машине? Проверив уровень бензина в баке, Найджел обнаружил, что там осталось всего пара галлонов.

Когда объявился сменщик Робинса, Найджел попросил его поехать на велосипеде по следам машины Рестэрика. Если Боуджен убил Эндрю и увез тело на машине, вполне вероятно, что он бросил его недалеко от дома. Однако констебль предпочел дождаться распоряжений суперинтенданта Филлипса.

Четверть часа спустя появился суперинтендант. Ни лютый холод, ни исчезновение двух подозреваемых не смогли лишить его привычного добродушия.

– Вот мы и свиделись снова, – неспешно пророкотал он, выдыхая облачко пара и одаривая Найджела сияющей улыбкой. – Странное дельце, вы не находите? Инспектор Блаунт выразился несколько старомодно, когда я его разбудил.

– Не сомневаюсь.

– Он едет сюда. А теперь, сэр, если расскажете, что тут случилось, решим, нельзя ли пока что-нибудь предпринять. Вид у вас, с позволения сказать, не слишком здоровый.

– И у вас был бы такой же, если бы вы получили солидную дозу снотворного.

– Ну надо же, – посочувствовал суперинтендант.

Найджел ввел его в курс последних событий. После этого Филлипс отдал распоряжения сопровождавшим его полицейским и начал звонить по телефону. Потом суперинтендант вернулся в малую гостиную, где Найджел старался привести в порядок свои мысли, потер над огнем в камине руки и заметил:

– А сейчас, мистер Стрейнджуэйс, самое время нам поболтать. Может, поделитесь своими соображениями, что тут да как? Тогда мы промеж собой все обмозгуем и, может, даже преподнесем сюрприз инспектору, когда он приедет.

– Это должен быть чертовски приятный сюрприз, не то он меня самого арестует. Видите ли, это мне пришла в голову мысль снова собрать в одном месте подозреваемых. Я думал, что, если дать им знать, что мистер Дайкс арестован за убийство, мы подтолкнем Эндрю Рестэрика действовать. Мне с самого начала казалось, что он по какой-то причине о чем-то умалчивает. Но я никак не ожидал, что в первую же ночь они выкинут фокус с исчезновением…

– Они? Вы думаете, они были заодно, сэр?

– Нет, почему-то не верится… Ведь произошло вот что. Эндрю приехал позавчера, я и мисс Эйнсли – вчера до обеда, доктор Боуджен – после. Обед подали в половине восьмого. Если снотворное подсунули тогда, нас стало бы клонить в сон гораздо раньше, чем это случилось, – доза-то была немалая. Когда приехал Боуджен, миссис Рестэрик предложила ему какао. И тогда этот напиток захотели и остальные. Пока готовили какао, мы разошлись кто куда. Хэйуорд повел Боуджена наверх в его комнату, Эндрю пошел отогнать машину Боуджена в гараж. Миссис Рестэрик была в кухне и готовила какао, мы с мисс Эйнсли остались в гостиной. Через пару минут туда вернулся Хэйуорд, а вскоре после него – Эндрю, затем пришел Боуджен, потом – миссис Рестэрик и дворецкий с подносом.

– Вы хотите сказать, что подмешать снотворное мог кто угодно?

– Нет, в том-то и беда. Миссис Рестэрик клянется, что в кухне кроме них с дворецким никого не было, ведь все горничные к тому времени легли спать, и напиток все время был у нее на виду. Если она сама подмешала снотворное, то ни за что бы так не говорила. Тогда это сделали после того, как поднос был принесен в гостиную. Но какао уже было разлито по чашкам и… Проклятье! Что я за идиот! Я забыл про сахар. Сахарный песок! Его же можно было присыпать снотворным порошком. Мы все ходили с места на место и разговаривали, и я понятия не имею, у кого был шанс это сделать.

– Все клали в напиток сахар?

– Я не заметил, чтобы кто-то отказывался. Эндрю пустил сахарницу по кругу.

– Значит, ситуация не ясна, пока не получим побольше сведений.

– Очень в этом сомневаюсь. После историей со стаканом молока для Эндрю любой, кто увидел, как в сахарницу подсыпают белый порошок, тут же поднял бы шум. Но суть в том, что такое не сделаешь под влиянием минуты. Тот, кто хотел удостовериться, что ни один из нас не проснется среди ночи, не стал бы носить при себе снотворный порошок в надежде, что подвернется удачный случай его подсыпать, верно?

– Если, конечно, он не сумасшедший, – заметил суперинтендант.

– А, значит, у Боуджена такой возможности не было. С другой стороны, именно Боуджен оглушил констебля Роббинса и затем, несомненно, исчез. И что теперь? Теперь нам надо искать сообщника Боуджена – кто уже был в доме и у кого хватило времени на все приготовления, чтобы нас усыпить.

– Тогда очевидный кандидат – Эндрю Рестэрик, поскольку он тоже смылся.

– На первый взгляд, да. Это объяснило бы, почему они с Боудженом с самого начала старались создать впечатление, будто они заклятые враги. Эндрю, если уж на то пошло, немного переигрывал. Но они явно перестарались подстроить все так, чтобы никому и в голову не пришло заподозрить, что они являются сообщниками.

Суперинтендант почесал в затылке.

– Да, сэр. Возможно. Но в чем они были сообщниками? В убийстве мисс Рестэрик? Зачем им ее убивать?

– Блаунт обнаружил, что Боуджен под прикрытием врачебной практики торгует кокаином. Но мы пока не знаем, откуда он получает наркотик и кто его поставщики и распространители. Предположим, Эндрю тоже был в этом замешан и Элизабет это выяснила. Эндрю немало времени провел за границей, что может оказаться весьма важным.

– Рискну предположить, тут что-то есть, сэр. Но зачем Боуджену и Эндрю Рестэрику сбегать именно вчера?

– В Лондоне, где, как они знали, за ними следят, избавиться от сотрудников Департамента уголовного розыска опасно и трудно. Но здесь сбежать было несколько проще. Почему они исчезли именно вчера, понять сложнее. Возможно, у них имелась какая-то причина считать, что арест Уилла Дайкса для них опасен.

– Я бы предположил, что после чьего-то ареста они бы почувствовали себя в большей безопасности.

– Если только не разгадали мою затею.

– Что ж, сэр, пожалуй, мне стоит посмотреть, что обнаружили мои ребята наверху. Я велел им основательно обыскать комнату Эндрю Рестэрика.

Суперинтендант вышел, а Найджел глубоко задумался. До него понемногу доходило, какой неубедительной выглядит его версия. Следующий час он провел, опрашивая домочадцев. Шарлотта Рестэрик все еще была выбита из колеи и беспокоилась из-за того, какой оборот приняли события. Найджел подробно ее расспросил о поведении Эндрю после его приезда. По словам Шарлотты, он был очень расстроен известием об аресте Дайкса, как, собственно, и все они, но не подавал виду, что собирается что-нибудь предпринять. В сущности, всю вторую половину дня в четверг он провел с Джоном – учил его стрелять из духового ружья, которое привез племяннику из Лондона. Шарлотта заверила Найджела, что в кухне никто не мог подмешать что-либо в какао, которое она готовила.

От Хэйуорда Найджел тоже ничего нового не добился. Хэйуорд сообщил, что вчера его брат казался довольно «возбужденным», а Боуджен не сказал ничего важного, пока он провожал вчера вечером врача наверх в комнату. Первую зацепку Найджелу подбросила Джунис Эйнсли, хотя поначалу он этого не осознал. Она пересказала ему разговор, который состоялся у нее с Эндрю об Уилле Дайксе. Она тогда заявила, что с самого начала знала, что убийца Уилл: ведь он же безумно ревновал Элизабет, а эти туповатые тихони всегда оказываются преступниками. Эндрю во время беседы по большей части отмалчивался. Но наконец («Когда эта нудная курица спровоцировала его своими глупостями», – подумал Найджел) Эндрю произнес: «Не будь так стопроцентно уверена, дорогая Джунис. Боюсь, если ты думаешь, что Дайкса повесят, тебя ждет большое разочарование».

– Словно я хотела, чтобы этого бедного человечишку повесили, – добавила разобиженным тоном Джунис.

Найджел постарался отделаться от нее настолько быстро, насколько позволяла вежливость, и вышел из дома. Прохаживаясь по заснеженной террасе и совершенно не замечая ничего вокруг, он старательно обдумывал то, что узнал.

Все указывало на то, что Эндрю утаил какую-то важнейшую информацию об убийстве. Если он заявил, что Дайкса не повесят, то, значит, знал, кто настоящий преступник. Выходит, план Найджела действительно сработал. Но тогда почему исчез Эндрю? Напрашивался один-единственный логичный вывод: после того, как вчера вечером все легли спать, Эндрю обвинил кого-то в убийстве, а тот убил его и спрятал тело.

Но почему тогда сбежал Боуджен? Тут все проще простого. Любой школьник догадался бы. Потому что Боуджен и есть тот неизвестный, собственной персоной. Однако случай со снотворным этот вывод решительно опровергает. Даже если предположить, что Боуджен подмешал яд в какао, зачем ему это делать? Он же вошел в дом за каких-то четверть часа до того, как подали какао. У Эндрю просто не было времени в чем-либо его обвинить.

Нет, не обязательно. Эндрю мог намекнуть Боуджену, что проник в его тайну, пока они оба еще были в Лондоне, например, когда он приглашал врача на уик-энд в Истерхэм. «Приезжайте-ка в поместье, а не то я вас разоблачу. Шантажировать вас было забавно, но теперь веселью конец. Я не могу позволить, чтобы повесили невиновного». Да, пожалуй, только шантаж объясняет, почему Эндрю так себя вел и почему так скрытничал. Наверно, для Боуджена было в новинку самому оказаться жертвой шантажа. Он вполне мог решить, что Эндрю надо устранить, и соответственно составил план убийства.

Но если верна эта версия и Боуджен воспользовался какао, чтобы усыпить гостей и домочадцев, что из этого следует? Очевидно, он сам отказался от сахара… (Найджел записал для себя: «Надо выяснить, заметил ли кто-нибудь его отказ».) Боуджен идет в комнату Эндрю, убивает его, пока тот спит, спускается, чтобы избавиться от констебля и расчистить себе путь к бегству. Затем относит тело Эндрю в гараж и уезжает… в Буэнос-Айрес, например… а по пути сбрасывает труп в какой-нибудь глубокий сугроб.

«Ладно, ладно, – согласился воображаемый собеседник Найджела. – Ты просто чудо, истинный гений. Но если Боуджен убил Эндрю, пока тот спал, почему комната Эндрю выглядит так, словно в ней происходила потасовка?»

«Очень просто, – ответил воображаемому собеседнику Найджел. – Боуджен сам перевернул все в комнате вверх дном, чтобы удостовериться, что Эндрю не оставил никаких письменных свидетельств, которые бы его обличали».

«Как эксцентрично, однако! Боуджен из кожи вон лезет, лишь бы уничтожить любые возможные улики своего первого преступления, а после сбегает. Да при таких обстоятельствах, что его непременно обвинят во втором».

«Но он же совсем другого от нас ожидает! Он надеется, будто мы решим, что они с Эндрю сбежали вместе – живехонькие».

«И тем самым признается, что они были сообщниками в первом убийстве!»

– Да не придирайся ты так!

Найджел одернул своего «адвоката дьявола» вслух и с такой горячностью, что проходивший мимо террасы разнорабочий застыл как громом пораженный и осведомился, не желает ли джентльмен чего-нибудь.

– Да, желаю! – ответил Найджел. – Желаю всего одну неопровержимую улику. Я думаю, что не слишком многого прошу. Но никто мне ее не дает.

Разнорабочий сочувственно покачал головой и уже собрался уходить, как из-за угла дома выбежал Джон Рестэрик с духовым ружьем наперевес.

– Эгей, мастер Джон! Это не вы взяли мою лопату? Из бойлерной? Вы нигде ее не видели?! – сердито воскликнул разнорабочий.

– Нет, – ответил мальчик. – Откуда мне знать, где она. Смотри, как я ворону подстрелю!

– Вот черт, – пробормотал слуга. – Отличная была лопата. В толк не возьму, что тут творится. Засунули за мой котел мистера Робинса, а лопату забрали. Черт бы побрал этого Гитлера!

Найджел с нежностью посмотрел на удаляющегося старика. Наконец-то получен ответ на его молитвы! Но надо удостовериться, что лопату действительно забрали.

– Ну и напортачили вы на сей раз, Стрейнджуэйс. Говорил я вам, что это сумасбродная затея, и был прав. Двое наших подозреваемых пропали, и с чем мы в итоге остались?

Блаунт был в самом скверном расположении духа. Глаза за стеклами пенсне в золотой оправе буравили Найджела.

– Я бы не сказал, что ни с чем. Мы заставили их раскрыть карты. И довольно скоро вы их найдете, в нынешних обстоятельствах ведь крайне трудно покинуть страну. Полагаю, вы уже разослали их описания?

– Ага. Только работы мне добавляете. Со следующей недели начнем получать донесения со всей страны, когда все и каждый ринутся утверждать, будто видели мужчину с бородой. Уж я-то знаю.

– Зато отвлечетесь от войны. И вообще вам ведь за это платят, разве нет?

– Бывают времена, когда мне очень хочется, чтобы вас отравили. Просто потихоньку убрали с моей дороги.

– Ну раз вы так настроены, то я отказываюсь сотрудничать. И не стану рассказывать, где искать тело Эндрю Рестэрика.

– Это признание в преступлении? Мне позвать стенографиста? – кисло поинтересовался Блаунт. С минуту он играл золотым карандашиком. – Вы сказали «тело Эндрю Рестэрика»?

– Да. Тело.

– Гм! И где же оно?

– Закопано в сугробе.

– Это очень мне помогает. В котором сугробе? От вашего внимания, возможно, ускользнуло, что их тут много.

– Не надо ерничать. Из здешней бойлерной пропала лопата. Разнорабочий клянется, что вчера вечером видел ее. Местного констебля спрятали в бойлерной. Перед тем, как его ударили по голове, он случайно коснулся бороды нападавшего. Есть только одни логичный вариант реконструкции случившегося: Боуджен убил Эндрю и забрал лопату, чтобы закопать тело. Но земля глубоко промерзла. Следовательно, настоящую могилу он выкопать не мог. И, воспользовавшись лопатой, вырыл яму в сугробе. Снег, который падал вчера ночью, помог скрыть следы его трудов. «Ненавистен мне снег с тех пор, как умер Морис», сказано у Роберта Сеймура.

– Может, и так, – немного смилостивился Блаунт. – Но к телу нас это не приближает.

– Нужно дождаться, когда найдется машина, на которой он уехал. Если в ней окажутся кровь, волосы или что-то еще, вы будете знать, что Боуджен не закопал Эндрю где-то в поместье. Ваши ребята, которые идут по следу машины, уже сейчас могут прикинуть, в каком направлении он двигался.

– Неудивительно, если мы найдем в машине волосы Эндрю, – это ведь его автомобиль, – заметил Блаунт.

– Ну, нельзя же получить все и сразу. Я просто пытался помочь. Вы же знаете, я всего лишь полоумный выпускник Оксфорда.

– Вот именно. Возможно, вы сумеете также объяснить, зачем Боуджен убил Эндрю?

– С удовольствием. Предполагаемый арест Уилла Дайкса заставил Эндрю вызвать Боуджена на разговор.

– Если у Эндрю действительно были какие-то неопровержимые улики против Боуджена и он хотел добиться освобождения Дайкса, то почему, скажите на милость, он не пошел в полицию?

– Пока не знаю. И это меня беспокоит. А еще то, как Боуджен исхитрился подбросить нам в какао снотворное. Я расспросил Джунис и Рестэриков, но никто никаких фокусов с его стороны не заметил.

Достав из кармана машинку, Блаунт начал сворачивать сигарету. Закурив и сняв с языка крошки табака, он наконец сказал:

– Снотворное – интересный момент. Вы меня убедили, что подбросить его можно было только в какао. А единственным человеком, кто мог бы в любой момент спокойно добавить его в какао или в сахар, была миссис Рестэрик.

– Ага!

– Вот тут мы можем выстроить версию. Первое покушение четы Рестэриков на Эндрю проварилось. Тогда они воспользовались случаем, когда все собрались снова, чтобы попытаться еще раз. Но им надо было отвести от себя подозрение. Поэтому они убивают не только Эндрю, но и Боуджена, выносят тела в машину. Кстати, вчера вечером, после того как туда отогнали машину Боуджена, гараж заперли, поэтому я не вполне понимаю, как Хэйуорд мог его открыть… Так о чем я? Ах да, Хэйуорд увозит тела, выкапывает для них общую могилу, бросает машину и идет домой пешком, а миссис Рестэрик тем временем громит комнату Эндрю, чтобы создать видимость того, что там происходила борьба. Разумеется, к тому времени они с мужем уже спрятали вещи Боуджена, чтобы создать иллюзию, будто доктор исчез по собственной воле. Теперь Рестэрики унаследуют деньги не только Элизабет, но и Эндрю.

Найджел посмотрел Блаунту прямо в глаза.

– Думаю, – произнес он наконец, – что вы меня дурачите. Инспектор Блаунт всегда умел пошутить. Случай, достойный анналов английской полиции. Ладно, ладно. И как это ни странно, ваше неуместное ерничанье наталкивает меня на весьма интересную мысль.

Поспешно выйдя из малой гостиной, Найджел сбежал по лестнице в сад и, обогнув дом, нашел шофера Рестэриков в гараже возле семейного «даймлера». Путем несложных вопросов он выяснил, что от гаража есть три ключа: один – у шофера, второй – у хозяина поместья, а третий обыкновенно висит на крючке у задней двери дома. Найджел попросил показать ему этот крючок и вместе с шофером вернулся в дом.

– Надо же! – удивился шофер. – Ключа тут нет.

– Мистер Эндрю Рестэрик не брал у вас ключ, когда вчера вечером загонял машину доктора Боуджена в гараж?

– Нет, сэр.

Разыскав Хэйуорда, Найджел задал ему тот же вопрос. И вновь получил отрицательный ответ. Иными словами, Эндрю воспользовался третьим ключом.

– Как давно у вас работает ваш шофер?

– Э-э… Года три, наверно. Весьма надежный малый. Надеюсь, у вас нет подозрений на его счет? – откликнулся Хэйуорд.

У Найджела не нашлось времени ответить, потому что в дверь кабинета постучали, и вошел Блаунт.

– Я думал, вам следует знать, мистер Рестэрик. Только что нашли машину вашего брата, она была брошена в трех милях отсюда, на шоссе в Челмсфорд.

Хэйуорд нахмурился.

– Похоже, они не слишком далеко уехали, – грустно проговорил он. – Ничегошеньки не понимаю.

– Машину загнали в сугроб. – Блаунт внимательно наблюдал за Хэйуордом.

– Что? Загнали… вы хотите сказать, это было сделано нарочно?

– Возможно. А возможно, произошла авария.

– Скорее всего, второе, если за рулем был Боуджен. Чертовски скверный водитель, знаете ли. Вечно приходилось просить Хоуэлса или Эндрю загнать его машину в наш гараж и снова оттуда вывести. Конечно, маневрировать у нас тут бывает непросто. Мне следовало бы расширить двор.

– Понимаю. Так вот, машину отбуксируют в Челмсфорд, там ее осмотрят. Возможно, мы получим зацепку.

– А она была пуста, когда ее нашли?

– Да. То есть ни чемоданов, ни других вещей в ней не было.

– Вы сейчас едете в Челмсфорд? – Подергивая себя за светлые усы, Хэйуорд задумчиво смотрел на Блаунта. – Могу вас отвезти, если хотите.

– Был бы очень вам обязан.

Пока «даймлер» осторожно пробирался по петляющему заснеженному шоссе, Найджел, сидя на переднем сиденье рядом с Хэйуордом, усиленно размышлял. Предположим, jeu d’esprit[29] Блаунта обернется верным истолкованием фактов. Машина Эндрю брошена всего в трех милях. Тогда, чтобы вернуться в поместье, Хэйуорду пришлось совсем немного прогуляться, если это он… Бросив тайком взгляд на чопорную фигуру за рулем, закутанную в твидовое с начесом пальто, Найджел постарался вообразить, как Хэйуорд среди ночи, в метель везет куда-то пару трупов.

– Тяжело здесь, наверно, в темноте ездить, учитывая, что и фонари из-за затемнения не горят, – запустил он пробный шар.

– Да. Неудивительно, что Боуджен в сугроб угодил. Скорее уж сюрприз, что он вообще до нас добрался.

Глаза Хэйуорда были прищурены, у губ и на лбу залегли глубокие складки. Ну, это еще ничего не значит, думал Найджел. Щуриться он может и от слепящего снега, да к тому же сказывается остаточное действие снотворного, Хэйуорд или притворяется, или принял снотворное, уже вернувшись из своей маленькой вылазки с двумя трупами…

– Разве у Боуджена нет шофера?

– Кажется, есть. Но вчера он приехал без него. И знаете, что кажется мне самым странным? – продолжал Хэйуорд, выправляя машину, которую занесло на край дороги. – Как Боуджен открыл гараж вчера вечером? Ваши вопросы про ключи от гаража заставили меня задуматься.

– Вероятно, воспользовался третьим ключом. Тем, которым запер гараж Эндрю.

– Но в том-то и суть. Останавливаясь у нас, он никогда не загонял свою машину в гараж и никогда не выводил ее сам. Откуда ему было знать, где весит ключ?

– Если он планировал на вчерашнюю ночь бегство, то мог постараться выяснить заранее, – небрежно отозвался Найджел.

Найджел уже выбросил из головы вопрос о ключах. Он спрашивал себя, почему машину занесло как раз в тот момент, когда Хэйуорда спросили про шофера. Не было ли это вызвано тем, что Хэйуорд невольно вздрогнул или отвлекся от дороги?

В голове у Найджела сформировалась версия, такая же фантастическая, как шапки снега на ивах, мимо которых они проезжали. Предположим, на самом деле Боуджена привез из Лондона шофер. Если Боуджен был главной жертвой вчерашних происшествий, преступнику надо было убрать с дороги и его шофера тоже. Эндрю отгонял машину в гараж, может, он убил и шофера? Вдруг они с Хэйуордом сообщники? И вновь расстановка действующих лиц этой пьесы поменялась… Нет, это было невозможно. На то есть десяток возражений. Даже самое поверхностное расследование покажет, приезжал ли шофер со своим хозяином в Истерхэм… и где тогда окажутся Эндрю с Хэйуордом?

Вскоре они добрались до поворота, где закутанный в просторную куртку с нашивками сотрудник аварийной службы махнул рукой, приказывая им остановиться. Сразу за поворотом виднелся задний бампер машины, глубоко засевшей в сугробе на обочине. Это была машина Эндрю Рестэрика. Стоявшие рядом с ней сержант и констебль отдали честь Блаунту.

– Никаких сомнений, – сказал после краткого осмотра инспектор. – Смотрите, как глубоко она врезалась в сугроб. Ее туда загнали или в результате аварии, или намеренно, и только потом бросили.

Беглый преступник, подумал Найджел, не стал бы делать это намеренно; ведь ему пришлось несколько миль пробираться пешком сквозь сугробы до ближайшей станции. По приказу Блаунта полицейские и ремонтники из аварийной службы начали выкапывать машину. Со временем ее отбуксируют в Челмсфорд, где ею займутся эксперты.

А тем временем все, кого мог собрать Филлипс, разошлись по полю, тыча палками, шестами и лопатами в сугробы, двигаясь полукругом от застрявшей машины. Если водитель не сделал крюк, чтобы закопать тело, или не отнес его подальше от шоссе – а из-за темноты и естественного желания поторопиться это было маловероятно, – они его скоро найдут.

Дергая себя за усы, Хэйуорд молча смотрел на брошенную машину. На удивление он выглядел беспомощным, растерянным, словно тут застрял его собственный «даймлер» и поблизости нет никого, кто пришел бы ему на помощь.

– Не стоит излишне беспокоиться, мистер Рестэрик, – попробовал отвлечь его Блаунт. – Мы еще не докопались до сути. Возможно, найдется и другое объяснение. Давайте-ка отсюда поедем.

Когда они добрались до полицейского участка, Блаунта уже ожидали известия. Люди Филлипса расспросили служащих железнодорожных станций в округе. Никто из подходящих под описание Эндрю или Боуджена рано утром в поезд не садился. Но только что позвонили из Скотленд-Ярда. На конечной станции, в Лондоне один контролер, которого допрашивал следователь Департамента уголовного розыска, узнал по описанию доктора Боуджена. Бородатый сутулый мужчина с желтоватым лицом проходил через турникет на перроне, к которому подошел пассажирский поезд в 5:20. Контролер обратил на него внимание, потому что он заплатил за проезд у турникета, сказав, что не успел купить билет в Челмсфорде. Пассажиров с этого поезда было мало, и контролер, когда ему показали описание Эндрю Рестэрика, сообщил, что его среди прибывших не было.

Ознакомившись с донесением, Блаунт многозначительно посмотрел на Найджела и повернулся к телефону.

– Это еще ничего не доказывает, – поспешил возразить Найджел, скорее из-за упрямства, чем из убежденности. – Эндрю мог сойти на другой остановке. Если уж на то пошло, он мог вообще не сесть в поезд. Если они были заодно, то ни за что не объявились бы в Лондоне вместе.

– Нет, не получится. Очевидное истолкование всегда верное. Боуджен убил Эндрю Рестэрика. И убийство ему на сей раз не сойдет с рук.

Набрав номер Нового Скотленд-Ярда, Блаунт отдал распоряжения. Необходимо развернуть усиленные поиски доктора Денниса Боуджена, взять под наблюдения все порты. Теперь это только дело времени…

Но день шел за днем, миновала неделя, и все еще ни живого Боуджена, ни мертвого Эндрю Рестэрика не обнаружили. Они исчезли, словно растворились в снегу, который укрыл весь Эссекс.

Найджел был исключительно чувствителен к погоде. Позже он утверждал, что лютый холод тех двух зимних месяцев начисто парализовал его мысли, и «котелок у него, образно выражаясь, не варил как следует». Даже когда у него и возникали какие-то идеи и догадки, он был не в состоянии их проанализировать и оценить. Нет сомнений в том, что импульсом к разгадке дела Рестэриков послужила одна фраза, произнесенная однажды вечером десять дней спустя после исчезновения Эндрю и Боуджена суперинтендантом Филлипсом. Благостно закатив, как свойственно сельскому жителю, глаза, суперинтендант заметил:

– У нас погода скоро переменится, мистер Стрейнджуэйс.

Перед мысленным взором Найджела мелькнула череда картинок. Его первый приезд в Истерхэм. Красиво припорошенный снегом Дувр-Хаус. Кларисса Кавендиш, ее высокая прическа, умело подкрашенное лицо. Они с Уиллом Дайксом прогуливаются в березовой рощице. Эндрю лепит снеговика, а Джунис Эйнсли неуклюже изображает игривость. Джон Рестэрик бродит по саду с духовым ружьем. Хэйуорд глядит в окно на ровный белый ландшафт и оборачивается, чтобы мягко пожурить дочь, взявшую на фортепьяно фальшивую ноту. Шарлотта в резиновых сапогах и с корзинкой в руке отправляется в деревню с благотворительной миссией хозяйки поместья, с таким видом, словно родилась для этой роли. Доктор Боуджен отряхивает снег с воротника пальто, когда в последний свой визит входит в холл.

«Снег выпал, снег лег, снег снегу». Можно сказать, снег укутал все это странное расследуемое дело, засыпал каждый его уголок. И не только снег, но и «снежок», как называют свою отраву кокаинисты. За последнюю неделю подчиненные Блаунта не сумели разыскать пропавших, зато в ходе расследования стала очевидна вся низость Денниса Боуджена. Теперь не оставалось сомнений в том, что он годами и с преступным коварством использовал свое профессиональное положение и прикрывал сбыт кокаина и шантаж. Отдел наркотиков Департамента уголовного розыска выявил его поставщиков и распространителей. Допрашивая пациентов из длинного списка Боуджена, полицейские во всех подробностях раскрыли методы, которые он использовал. Более всего поражало умение Боуджена выбирать подходящие жертвы. Подавляющее большинство лечившихся у доктора людей действительно исцелились, и никаких подозрений против него не возникало. Но даже в этих случаях он нередко использовал для шантажа самые интимные сведения, которые выведывал в ходе лечения. Женщина, с которой встречалась у Ридженс-парк приятельница Джунис, являлась одной из подручных Боуджена, а их было не менее десятка. С равным умением он находил жертвы среди, так сказать, «неисцелившихся». Их он подбирал из тех, кто страшился разоблачения своей наркозависимости, – как правило, это были молодые женщины, дочери богатых родителей.

Но самым зловещим в поступках Боуджена была его беспричинная злоба. За профессиональные услуги он брал немалый гонорар, что делало его состоятельным человеком, не нуждающимся в противозаконном приработке. Расследование Блаунта со всей ясностью показало, что Боуджен действительно подходил под описание Эндрю человека, который упивается злом ради самого зла. Его привлекали не богатство или положение, а удовольствие, которое он получал, унижая людей и разрушая их душу и тело. За сдержанными манерами врача скрывалась сильная жажда власти и извращенная, порочная сущность.

Итак, думал Найджел, мы возвращаемся к Элизабет Рестэрик – к красивому телу женщины, висевшему в пахнущей сандалом комнате, которая была страстной, сумасбродной, тщеславной, бесстыдной, но не скупой и не трусливой. Найджел все больше узнавал о ней из долгих бесед с мисс Кавендиш и приходил к мысли: что бы ни происходило между Элизабет и Боудженом, о шантаже не могло быть и речи. Боуджену нечем было шантажировать женщину, которая не дорожила своей репутацией и никогда в жизни ни от чего не бежала.

– Когда начнется оттепель, мы сразу разыщем тело, – говорил тем временем суперинтендант.

– Наверно. Но вот что странно. Ваши люди несколько дней прочесывали местность, но все впустую. Боуджен, должно быть, нашел чрезвычайно укромное место, где спрятать тело. Полагаю, он не мог закопать его где-то далеко отсюда, а потом бросить машину рядом с Истерхэмом, лишь бы сбить нас со следа.

– Да, сэр, тут нет сомнений. У него просто не было времени. В несколько минут второго констебль потерял сознание от удара. Если вы помните, кухарка показала, что в четверть второго слышала, как из гаража выезжает машина. Самое раннее, без десяти два он смог доехать до поворота, где машину занесло. Челмсфорд, ближайшая к этому месту железнодорожная станция, находится в семи милях, а значит, ему понадобилось по меньшей мере два часа, чтобы добраться туда пешком по глубокому снегу. Получается без десяти четыре. И поезд, которым он уехал в Лондон, останавливается в Челмсфорде в пять минут пятого. Значит, чтобы закопать тело, у него было максимум пятнадцать минут. Он даже не мог далеко оттащить его от шоссе из Истерхэма на станцию.

– Зато есть большой промежуток времени между тем, как он ударил констебля, и тем, как уехал на машине Эндрю.

– Мы этим занимались, сэр. Ему нужно было в этот интервал времени убить мистера Рестэрика и обыскать его комнату… А вы сами видели, как все в ней перевернули вверх дном.

– Да, верно.

И снова повисло долгое молчание. Они сидели в пабе в Истерхэме. Часы только пробили половину шестого, и в маленьком помещении они были одни.

Да, все это очень логично, начал спорить сам с собой Найджел, но зачем Боуджену вообще сбегать? Предположим, он не сумел найти в комнате Эндрю улик, которые тот собирал против него. Ведь Эндрю, конечно же, сказал ему, что письменные свидетельства существуют. Значит, Боуджен должен был предположить, что Эндрю отдал их кому-то на хранение с указанием предъявить их, если с ним что-то случится. Но ведь их не предъявили. И ничего такого не нашлось ни в банке Эндрю, ни у его поверенных, ни в его лондонской квартире.

Полиция придерживалась версии, что Боуджен нашел улики в комнате Эндрю и забрал их с собой. Но если так, зачем ему сознаваться в убийстве Эндрю, сбегая и забирая с собой его туп? Ведь у него было несколько часов, чтобы подстроить очередное самоубийство. Полиция считала, что он сбежал с трупом, поскольку потерял самообладание. Боуджен, конечно, – отъявленный мерзавец, но на протяжении расследования он ни разу не терял головы. Даже во время ленча в лондонском ресторане, когда из замечаний Найджела ясно следовало, что полиция взялась за профессиональную деятельность Боуджена и в любой момент может докопаться до того, что скрывается за ее респектабельным фасадом, – даже тогда он не смутился.

Нет сомнений, что, подобно другим изворотливым преступникам, Боуджен был уверен в собственной неуязвимости. Он не из тех, кто теряет голову, и не сбежал после убийства Элизабет Рестэрик.

Но тогда зачем было убивать Эндрю? Вряд ли Боуджен сделал это из-за того, что у Эндрю имелись доказательства, что он торгует наркотиками и шантажирует свои жертвы. Ведь рано или поздно полиция все равно это выявила бы. Нет, Боуджен устранил Эндрю, поскольку у того были основания обвинить его в убийстве Элизабет. Но почему Эндрю тянул с предъявлением обвинений? Что это была за игра в кошки-мышки? Месть?

Месть! Вот теперь становится теплее. Если Боуджен убил Эндрю, только чтобы не позволить ему выдать какие-то сведения об убийстве Элизабет, то он бы не сбежал. Но если Боуджен понял, что игра в любом случае проиграна и Эндрю одолел его, то он действительно исчез бы, убив противника. Эта версия объясняет, почему Боуджен выжидал чего-то вроде приглашения в Истерхэм, которое давало ему возможность совершить и убийство, и побег. В Лондоне, где за всеми подозреваемыми пристально наблюдали, шансов скрыться было намного меньше.

Но оставалось несколько весьма неудобных вопросов. Как Боуджен подсунул снотворное в какао или в сахар? Если убийство было совершено исключительно из мести и не имелось необходимости переворачивать все вверх дном в комнате Эндрю в поисках обличающих улик, зачем Боуджен медлил покидать дом? И зачем оставлять беспорядок в комнате Эндрю? Ведь никакой борьбы не могло быть, поскольку, если эта версия верна, Эндрю находился под действием снотворного, как и все остальные. А если Боуджен почему-либо не сумел одурманить Эндрю и они боролись, то почему горничная и остальные в доме ничего не услышали?

Найджел застонал, и суперинтендент сочувственно посмотрел на него поверх пивной кружки.

– Плохо себя чувствуете, сэр?

– Я чувствую себя Лаокооном. Я чувствую себя как профессиональный акробат, который завязал себя семью узлами и забыл, как из них выпутаться.

Они встали и вышли из паба. На деревенской улочке Филлипс еще раз заметил, что погода вскоре переменится. Найджел, честно сказать, не увидел какой-либо перемены в окружающей его унылой белизне.

Попрощавшись с суперинтендантом, он медленно пошел в Дувр-Хаус, куда перебрался после исчезновения Эндрю Рестэрика. После обеда он уговорил Клариссу Кавендиш еще что-нибудь рассказать про Элизабет и Эндрю. За эту последнюю неделю он успел подружиться с пожилой дамой. Долгие разговоры в изящной гостиной сблизили их, и мисс Кавендиш поведала, как сильно любила младших Рестэриков. В исковерканных и поломанных судьбах Элизабет и Эндрю словно отразилась трагедия ее собственной жизни. Она никогда не вторгалась в их частную жизнь и не злоупотребляла их доверием. Они оставались ее «детьми мечты», совершенно не подозревая о любви Клариссы к своему отцу. Но в их детские годы и позднее, когда, став взрослыми, Элизабет и Эндрю порой бывали в Истерхэме, Кларисса наблюдала за ними, как любящая мать, и вместе с тем пыталась беспристрастно оценивать их жизнь.

Теперь, сидя прямо в кресле, сложив руки на рукояти трости из слоновой кости, она снова вернулась к любимой теме.

– Бедная Бетти. Она опоздала с рождением на двести лет. В мои дни… – Предваряя возражения Найджела, она подняла руку и печально улыбнулась. – В дни, которые мне нравится называть моими, ее пыл и жажда жизни обрели бы заслуженное признание. Книги по истории учат нас, что пылкость мы находили утомительной. Но мы хотя бы не стыдились своих чувств. От любви мы теряли голову или падали без чувств. Горю воздавали должное слезами, а смерти – проникновенной эпитафией. Мы пили вино, проводили время за столом, а не в исповедальне или в аптеке. Бетти могла бы стать куртизанкой, фавориткой короля. Не сомневаюсь, вам памятна история про герцогиню Мальборо. – Мисс Кавендиш игриво стрельнула в Найджела темными глазками. – Вспомните, как она сказала приятельнице: «Сегодня герцог вернулся с войны и дважды в сапогах доставил мне удовольствие». Подобное поведение я нахожу галантным и уместным, хотя, подозреваю, оно совершенно не под силу политикам нашего времени. Думаю, можно сказать, сохраняя приличия, что подобная героическая импульсивность ушла в прошлое. Мужчины, как говорится в одной лицемерной фразе, уже не мужчины.

– Вот почему Бетти тянулась к Уиллу Дайксу?

– Проницательно подмечено, мой милый Найджел. Воспитание и манеры мистера Дайкса оставляют желать лучшего, но по крайней мере он сохранил твердость духа, стойкость, присущие той среде, в которой он вырос. Он, надо думать, будет обращаться с женщиной не как с ангелом или тираном, но и не как со свиноматкой. Чем больше я смотрю на Хэйуорда и Шарлотту, тем больше склоняюсь к мысли, что, призвав сюда Новый Свет, мы разрушили равновесие Старого. Женщина может желать, чтобы ее муж был лишь партнером в спальне, и тогда по жизни она идет одна. Однако это противоестественно, и вскоре она сама это осознает. Уилл Дайкс побил бы Бетти палкой, но и тогда она предпочла бы его всем своим молодым людям, которые ведут себя как тряпки. Должна заметить: современное преклонение перед женским началом чудовищно безнравственно. Бетти нужен был мужчина с твердым характером, такой, кто поддерживал бы ее и направлял.

– И по-вашему, Эндрю – тоже анахронизм?

Кларисса печально смотрела в затухающий огонь. На глаза у нее навернулись слезы.

– История Эндрю – подлинная трагедия. У Бетти имелась хотя бы какая-то жизнь, пусть это и было бесплодное цветение. А жизнь Эндрю так и не началась. Вы можете сказать, что у него имелось все: обаяние, деньги, досуг, ум, но при этом он был абсолютно стерилен. Я ни в коей мере не преувеличиваю. С тех самых пор, как с Бетти случилась беда в Америке, его преследовали фурии.

– Вы хотите сказать, он так и не простил себе, что тогда подвел сестру?

– Это и многое другое. Подумайте, каким шоком история с бедной Бетти должна была обернуться для юноши, который до того момента никогда не сталкивался с настоящим злом. Эндрю… приходится признать, что даже у моего любимца имелись недостатки… Он всегда был немного пуританином. Говоря это, я подразумеваю, что его высокие идеалы не сформировались по мере приобретения опыта, а оказались переданы по наследству. Но даже это значило меньше, чем то, как поразительно схожи были эти дети. Как я вам говорила, они были как близнецы. Помнится, в детстве, когда Бетти снились кошмары, Эндрю приходил ее утешать. Как-то он рассказал мне, что часто знал, что ей снится кошмар. Он просыпался с таким чувством, точно кошмар привиделся ему самому. Поэтому, понимаете, в те мучительные дни в Америке Эндрю сопереживал страданиям Бетти гораздо глубже, чем просто брат.

– Вы бы сказали, что его здравый рассудок – как бы – пострадал?

– Здравый рассудок? – Голос Клариссы оживился. – Очень уж это расплывчатое выражение. Здравый рассудок, подобно многим прочим качествам, оценивается всегда субъективно. Вот вы сами, к примеру, когда впервые приехали сюда, думали, что я впала в маразм. Разве нет?

Найджел невольно улыбнулся.

– Подобно богине правосудия с весами, – откликнулся он, – я не спешу выносить суждение.

– Ха! Да, у вас прискорбная склонность к уверткам, молодой человек! – с восторгом воскликнула мисс Кавендиш. – Нет, я говорю не о здравом рассудке. Давайте скажем, что случившееся с сестрой стало для него сродни утрате собственной невинности. Это рана, от которой душа просто не способна оправиться. К тому же в нем не было эгоизма, который укрепил бы натуру более черствую. С того самого дня вся его жизнь, – тихо добавила она, – стала искуплением греха, который через Бетти совершили против него. Он был как человек, который идет по жизни импотентом.

Найджел поймал себя на том, что тронут и почти напуган словами Клариссы. В отблеске от камина ее глаза блестели черным агатом. Сложенные на трости из слоновой кости руки, напротив, были совершенно безмятежны.

– Помню, однажды, когда Бетти было десять лет… – снова начала она.

Час спустя, лежа в кровати, Найджел, закурив очередную сигарету, в который раз попытался выбросить из головы все версии, домыслы и слухи, которыми обросла смерть Элизабет Рестэрик. Понемногу он успокоился, и перед его мысленным взором возникла череда картинок. Из них, двигаясь с уверенностью дирижера, на авансцену вышла одна из сегодняшнего рассказа Клариссы Кавендиш. Найджел видел, как она потребовала тишины, подала знак инструментам-статистам и начала. Все стало на свои места: каждая картинка взяла свою ноту в симфонии и, повинуясь дирижеру, внесла свою лепту в развитие неизбежной темы. Догорев, сигарета без фильтра обожгла Найджелу губу. Он рассеянно ее потушил и закурил другую. Он и не заметил бы, даже будь это сигарета с марихуаной…

На следующее утро его разбудил шум бегущей воды. Вода булькала в стоках, стекала с балок, повсюду звенели капли. Суперинтендант Филлипс был прав. Погода переменилась.

Сразу после завтрака Найджел прошел по тающему снегу в Истерхэм-Мэнор. Там он поговорил с Хэйуордом Рестэриком, допросил слуг, перекинулся словечком с Джоном и Присциллой и осмотрел шкаф с театральными декорациями. Сразу после полудня он вернулся в Лондон и отправился к старшему инспектору Блаунту.

– У вас ужасно довольный вид, – заметил Блаунт. – Наверно, нашли разгадку?

– Да, но не рискну ставить это себе в заслугу. Мне просто пришло в голову. Вчера ночью.

– В настоящий момент я крайне занят, Стрейнджуэйс…

– Все в порядке. Честно, я не шучу. Сегодня утром я поговорил с сыном Рестэрика. У него с самого начала был ключ к нашей загадке, только он об этом не подозревал.

С подчеркнутой решимостью главный инспектор Блаунт отодвинул бумаги на столе, протер пенсне, точно хотел лучше видеть Найджела, и язвительно вопросил:

– И кого мне арестовать?

Найджел назвал имя. Лицо Блаунта перекосила недовольная гримаса. На мясистом носу задрожало золотое пенсне.

– Боже ты мой, что вы такое городите? Это невозможно. Мы уже…

Примостившись на краешке стола Блаунта, Найджел пустился в объяснения.

Когда на следующее утро Найджел, Уилл Дайкс и мисс Кавендиш подходили к Истерхэм-Мэнору, до них донеслись звуки игры на пианино, к которым примешивалось журчание воды. Одну музыкальную фразу – старательно, вымученно и фальшиво – сыграли дважды, потом наступила тишина. Потом та же фраза – уже идеальная – зазвенела снова.

– Хэйуорд дает Присцилле урок музыки, – сказала Кларисса.

– Он очень хорошо играет, верно? – спросил Дайкс. – Даже смешно, если вдуматься.

– Вы не допускаете, что мы на что-то способны?

Дайкс не ответил. Глядя на фасад здания с его островерхой крышей, с которой длинными полосами съезжал снег, он задумчиво произнес:

– Никогда бы не подумал, что вернусь в этот дом. И надеюсь, больше никогда его не увижу. Над ним висит проклятье.

Несколько минут спустя гости из Дувр-Хауса уже сидели в гостиной с Рестэриками и мисс Эйнсли. Урок музыки Присциллы сократили.

Найджел обвел взглядом собравшихся. Пальцы Хэйуорда еще безотчетно проигрывали все ту же фразу, выстукивая ее на подлокотнике кресла. Вернувшись из сада, Шарлотта забыла снять резиновые сапоги, и таявший снег стекал с них на ковер. Джунис смотрела на Найджела с некоторым вызовом. Уилл Дайкс теребил пуговицу жилета. И только Кларисса Кавендиш, чья изящная белоснежная головка смотрелась маленькой камеей на фоне объемного бесформенного пальто, в которое она закуталась, казалось, полностью владела собой.

Найджел расположился спиной к французским окнам, выходившим на террасу.

– Так или иначе, – начал он, – вы все заинтересованы в событиях, имевших место в Истерхэм-Мэноре. Поэтому я счел, что будет справедливо позволить вам всем услышать объяснение. Трудно решить, с чего начать.

Он помолчал. Присутствующие замерли в мучительном ожидании. На лице Найджела отразилось внутреннее напряжение.

– Наверно, сначала мне стоит сказать, как я натолкнулся на правду. Мне ее подсказал Джон.

Шарлотта собиралась поднести руку к губам, но опустила ее.

– Все в порядке, – успокоил ее Найджел. – Джон сам не знал смысла своих слов, да ему необязательно знать. Вчера утром я с ним поговорил. По причинам, о которых я скажу позже, я предполагал, что Джон, возможно, сумеет сообщить мне кое-что существенно важное. И он рассказал, что в ночь, когда умерла Элизабет, ее призрак приходил в его комнату.

– Опять привидения? – несколько раздраженно откликнулась мисс Кавендиш. – Не пора ли попрощаться со сверхъестественным?

– Нет. Джон предположил: это был призрак Элизабет, ведь на следующее утро он узнал, что тетя умерла, и «лицо у нее было белое, как смерть». Это его собственные слова. Я хочу, чтобы вы хорошенько это себе уяснили. В тот момент Джону не пришло в голову, что его ночная гостья не была Элизабет во плоти. Она с печальным видом зашла в его комнату, наклонилась над его кроватью – он делал вид, будто спит – и снова вышла. Так вот, для мальчика в подобных обстоятельствах нормально было бы с ней заговорить. Я спросил, почему он этого не сделал. Джон не смог объяснить словами, но у меня сложилось впечатление, что ее вид сбил его с толку и напугал. Вы сами знаете, как реагируют дети на бурные душевные переживания взрослых: они замыкаются в себе и сидят тихо как мыши. Вот почему он притворился спящим.

– Но почему мальчик не рассказал про это полиции? Вот чего я не понимаю, – подал голос Хэйуорд.

– Его спрашивали, не слышал ли он, как кто-то проходил ночью мимо его двери. Мальчик ответил теми же словами: «Не слышал, чтобы кто-то проходил мимо двери». А кроме того, как я и сказал, для него было вполне естественно умолчать о полночной гостье. Мне самому бы в голову такое не пришло, если бы моя жена не упомянула кое о чем. Дети разговаривали с ней про призраков. Присцилла как-то прослышала про Епископскую комнату и происшествие со Скриблс. Но у Джорджии возникло впечатление, что Джон, которому от этой темы стало не по себе, ничего не знал про семейного призрака, у него на уме было совершенно другое. Поэтому, когда мисс Кавендиш упомянула мне кое о чем вчера вечером, я сумел вытянуть из него историю о ночной гостье.

– Я вам что-то сказала? – В темных глазах Клариссы сквозило удивление.

– Да. Мы говорили об особой внутренней связи между Эндрю и Бетти, точно они близнецы. Вы рассказывали: когда они были детьми, если у Бетти случался кошмарный сон, то Эндрю просыпался и приходил в комнату сестры, чтобы ее утешить.

С губ Шарлотты сорвалось внезапное восклицание.

– Да? – подстегнул ее Найджел.

– Вы хотите сказать, что агония Бетти, когда ее убивали, передалась Эндрю? Он пошел к ней и нашел ее… повешенной?

– Но, черт бы все побрал, дверь была заперта, – упрямо возразил Хэйуорд.

– Да, дверь действительно была заперта. Во всяком случае в половине двенадцатого. Но Эндрю довольно неосторожно признался нам, что неплохо справляется с замками. Продолжайте, миссис Рестэрик.

Ее проницательный взгляд не отрывался от лица Найджела.

– Меня с тех самых пор это тревожило. Когда мы тем утром нашли Бетти, Эндрю повел себя очень хладнокровно и рассудительно. Он успокаивал нас, принимал решения. Я еще тогда спросила себя, как же Эндрю с этим справляется, ведь он был так предан Бетти. Можно было предположить, что шок… Но, разумеется, Эндрю уже был в ее комнате ночью и видел… и я боялась, – дрогнувшим голосом продолжила она, – что это он… но теперь вы нашли другое объяснение, почему он пошел в ее комнату.

– Вы наткнулись на крупицу истины, даже больше, чем крупицу, но это еще не все. Мне гораздо раньше следовало понять: как странно, что решения принимал Эндрю, но…

– Не всю правду? – воскликнула Шарлотта, устремляя на него молящий взгляд. – Не хотите же вы сказать, что Эндрю…

Найджел уже открыл было рот, чтобы ответить, но тут все вздрогнули от раздавшегося сверху крика и топота ног вниз по лестнице.

– Папа! Папа! – вопил Джон. – Иди скорей! В снеговике кто-то есть.

– Проклятье! – громко воскликнул Найджел. – Так вот куда его засунули! Каким я был глупцом! Прямо у нас под носом.

Хэйуорд уже выскочил за дверь, было слышно, как он приказывал детям не выходить из дома.

– Боже мой! Бедный Эндрю! – дрожащими губами прошептала Джунис Эйнсли. – И я была там, когда он его лепил. Нет, я этого больше не вынесу.

Уже у самой двери Найджел к ней повернулся:

– В снеговике не Эндрю. Там доктор Боуджен…

После ленча все снова собрались в гостиной. Полицейские приезжали и отбыли, забрав с собой тело. Лицо зловещего врача с пустыми глазницами, торчащее из подтаявшего снеговика, спутанная борода, прикрывающая веревку на шее, – эта ужасная картина еще долго будет преследовать Найджела.

– Да, – сказал он. – Эндрю убил Боуджена. Я мог бы и догадаться, где он его спрятал. Убийство было спланировало, и место хранения трупа намечено заранее. Вот почему Эндрю привез Джону из Лондона духовое ружье. Снеговик стоял под окном детской. Из этого окна Джон стрелял бы по птицам. В большие морозы птицы всегда голодны, и Эндрю хотел, чтобы их отгоняли от того, что было спрятано в снеговике.

Шарлотту Рестэрик передернуло. Ее красивое лицо потемнело от ужаса.

– Эндрю, – прошептала она. – Но почему…

– Эндрю затолкал Боуджена в снеговик, чтобы выиграть время. Он хотел уехать из страны и ловко устроил все так, чтобы мы подумали, будто убили его, и сосредоточились на поисках Боуджена.

– Как давно вам это известно? – спросил Уилл Дайкс.

– Это доходило до меня постепенно. Многое не укладывалось в версию, что Боуджен убил Эндрю. Как Боуджен мог добавить снотворное в какао или подсыпать его в сахар? Почему комната Эндрю в таком беспорядке? Разумеется, ее перевернул вверх дном сам Эндрю, чтобы бросить подозрение на Боуджена. Как Боуджен мог узнать про третий ключ от гаража, что висел возле задней двери? Вы, мистер Рестэрик, сказали мне, что Боуджен плохой водитель, вечно просил кого-то загнать машину в ваш гараж и вывести ее оттуда, поскольку маневрировать там непросто. Вчера утром я расспросил слуг. И они, и шофер со всей определенностью утверждали, что Боуджен никогда не интересовался ключом. Так как же он мог открыть дверь гаража, ведь остальные два ключа находились у вас и вашего шофера? И еще одно. Зачем Боуджен мешкал в доме с того момента, когда был оглушен констебль, и до того, как слуги услышали шум отъезжающей машины?

– Но Робинс говорил, что это Боуджен на него напал, – возразил Хэйуорд.

– Нет, не так. Он сказал, что коснулся рукой бороды нападавшего. Эта борода пропала из шкафа с театральными костюмами. Ее надевал Эндрю, когда играл Злого Дядю в шараде. Густая внушительная черная борода, которую нетрудно подстричь, чтобы она стала похожа на бородку Боуджена.

– Значит, Эндрю потратил это время на то, чтобы разобрать снеговика и снова его слепить… вокруг человека, которого он убил, – выдавила Джунис. – О нет, я не могу в это поверить! Не знаю, как он заставил себя это сделать.

– Эндрю был человеком артистичным, к тому же ему легко давалась любая работа руками. Для него это не составило труда. Следует учесть, когда прибыл Боуджен, снова пошел снег, и можно было рассчитывать, что за ночь он покроет все следы, какие останутся вокруг снеговика. Не могу сказать, планировал ли он воспользоваться снеговиком заранее. Духовое ружье, купленное для Джона, наводит на мысль, что да. Даже не будь кстати выпавшего свежего снега, слишком много людей толклось возле снеговика, и среди многочисленных старых следов новые не заметили бы.

– Ума не приложу, почему мы не заметили, что новый снеговик больше старого, – сказала Шарлотта.

– Снеговик стоял здесь так долго, что всем примелькался. Даже дети перестали с ним играть. И свежий снег опять же объяснил, почему снеговик выглядит массивнее и бесформенней. Так что теперь мы можем реконструировать передвижения Эндрю той ночью. Он заранее добавляет снотворное в какао или подсыпает его в сахарницу, так чтобы никто из спящих на втором этаже не проснулся, и устраивает беспорядок у себя в спальне. Затем надевает бороду, аккуратно оглушает констебля и прячет его в бойлерной, заходит в комнату доктора, душит его во сне веревкой, укладывает вещи Боуджена в чемодан, облепливает тело снегом, превращая его в снеговика, и уезжает.

– Зачем он загнал машину в сугроб? – вмешался Хэйуорд. – Эндрю ведь отличный водитель. Поверить не могу, что это случайность.

– Это был еще один тонкий ход, чтобы создать видимость, будто за рулем сидел Боуджен, ведь доктор – водитель скверный. В следующий раз мы встречаем «беглеца» на вокзале в Лондоне. Он покупает билет. А теперь я вас спрашиваю, будь это Боуджен, стал бы он привлекать к себе внимание таким очевидным поступком? Нет, но это нужно было Эндрю. И борода, и бронзовый загар, который в тускло освещенном здании вокзала выглядел желтоватым, и наигранная сутулость – он вполне подошел под описание Боуджена, которое полиция дала контролеру. Как раз эта история впервые натолкнула меня на мысль, а не притворяется ли кто-то Боудженом.

Уилл Дайкс нахмурился.

– Так вы считаете, что мой якобы арест вынудил Эндрю действовать? Но почему? У меня одно с другим не вяжется. Почему это должно было заставить его избавиться от Боуджена?

– Это исключительно важный момент. Видите ли, Эндрю скорее всего еще до того, как убил Боуджена, знал, что ваш арест не настоящий.

– Но я думал, вся затея зависела…

– Если бы полиция действительно вас арестовала, на следующее же утром об этом сообщили бы все газеты. Невзирая на войну, дело Рестэриков наделало бы много шума. Эндрю, надо думать, газеты читал?

– Ну да, конечно, – откликнулась Шарлотта.

– А в газетах ничего не было. Следовательно, Дайкс не арестован. Но Эндрю все равно привел в исполнение свой план убить Боуджена. Следовательно, им двигало не желание спасти от суда невинного человека. Нас с самого начала сбило с толку предположение, что у Эндрю имелись улики против Боуджена в убийстве Элизабет. Тогда как…

Его прервал голос Шарлотты Рестэрик, срывающийся и хриплый, – она отчаянно старалась овладеть собой, но все же произнесла то, что думали остальные:

– Прошу вас, мистер Стрейнджуэйс. Умоляю, не держите нас больше в неведении! Вы пытаетесь нам сказать, что на самом деле все было наоборот, да? Это у Боуджена имелись улики против Эндрю и потому он должен был умереть? Разве Эндрю убил Бетти?

В комнате воцарилась гробовая тишина. Все глядели на Найджела с мучительной тревогой, точно он пришел сообщить им о результатах серьезной операции, которой подвергся дорогой им человек. Найджел серьезно и долго смотрел на Шарлотту Рестэрик.

– Нет, – сказал он наконец. – Нет, миссис Рестэрик. Эндрю не убивал Элизабет.

Последовавшее затем напряженное молчание прервал Уилл Дайкс:

– Но это же фантастично. Вы хотите сказать, что между смертью Бетти и смертью Боуджена нет связи?

– Нет, связь как раз есть. Позвольте напомнить, что рассказал мне Джон. Как в ту ночь Элизабет заходила к нему в комнату. Она была бледна, как смерть в лунном свете, сказал он. Я очень дотошно его расспрашивал, а он повторял то же самое. Но когда мы ее нашли, на лице у нее был макияж. Разве вы не понимаете?

Собравшиеся переглянулись и покачали головами.

– Тогда подброшу вам еще зацепку. Когда горничная уходила от нее тем вечером, Бетти снимала макияж и казалась «возбужденной». Это и последующие события заставили нас поверить, что она ждала любовника и снимала макияж, чтобы обмануть горничную. Но разве вы не понимаете? Если она ждала любовника, то ни за что не пошла бы в детскую посреди ночи, не выглядела бы такой печальной, словно…

– Словно… – Слова Дайкса будто клещами тащили у него из сердца, – …словно хотела попрощаться.

– Попрощаться, – эхом повторил Найджел. – Именно затем она и пошла. Это было последнее, что она сделала перед тем, как повесилась.

Воцарилось изумленное молчание. Наконец Хэйуорд заговорил:

– Повесилась? Но вы же нам сказали… все нам говорили, что это убийство, замаскированное под самоубийство.

– Да, это было очень ловко проделано. Но правда как раз в обратном. Самоубийство, замаскированное под убийство. Даже Боуджен иногда говорил правду. Вспомните, он сообщил, что Бетти намекала ему на самоубийство… Она вроде бы сказала: «Деннис, полагаю, вы будете рады, когда на одну истерическую пациентку у вас станет меньше».

– Ни за что не поверю, что Бетти лишила себя жизни, – решительно вмешалась Кларисса. – Она не была трусихой.

– Согласен. Ради самой себя она бы так не поступила. Но на карту было поставлено много большее – дети. Вот почему она пошла с ними попрощаться и показалась горничной «возбужденной». Это было нечто большее, чем возбуждение. Это был экстаз человека, собирающегося совершить акт самопожертвования.

– Что? Самопожертвования? Ничего не понимаю, – не выдержал Хэйуорд. – Вы хотите сказать, она пожертвовала собой ради детей?

– Вот именно. Нет, конечно, она во многом дошла до грани. Теперь мы вряд ли узнаем что-либо точно. Вероятнее всего, она считала, что полностью находится во власти Боуджена: из-за его лечения гипнозом и потому, что он контролировал ее наркозависимость. Чего добивался Боуджен, мы тоже никогда не узнаем. Возможно, он хотел сделать ее своей любовницей, или ему просто нравилось издеваться над людьми. Так или иначе, лично я не сомневаюсь, что критический момент для нее наступил, когда он пригрозил пристрастить к наркотикам Джона и Присциллу. История с марихуаной довольно ясно показывает, что он затеял.

– Но я все равно не понимаю, – сказала Шарлотта. – Почему она не могла с ним порвать, рассказать, что он намерен причинить вред детям?

– Во-первых, она, вероятно, действительно верила, что из-за гипноза оказалась в его власти. Во-вторых, никто, кроме ее собственных родных – и, возможно, даже они – не поверили бы слову нервозной наркоманки против уважаемого врача. Понимаете, у нее не было вещественных доказательств против него. Если бы Элизабет попыталась его разоблачить, он сказал бы, что у нее просто бред. И главное, она страшно боялась Боуджена. Знала, что, если и сумеет дискредитировать его в глазах своей семьи, он все равно рано или поздно добьется своего.

– Теперь понимаю, – протянул Дайкс. – Ей надо было избавиться от Боуджена полностью, раз и навсегда. Поэтому она убила себя так, чтобы бросить на него тень подозрения в убийстве.

– О нет. Дело было не в этом. Вы забываете о многих материальных уликах. Она повесилась и оставила предсмертную записку, в которой вину возлагала на Боуджена. Репутация Боуджена не пошатнулась бы при любых нападках подобной пациентки, но оказалась бы запятнанной после полицейского расследования самоубийства Элизабет.

– Постойте-ка, – снова вмешался Хэйуорд. – Так, знаете ли, не пойдет. Никакой предсмертной записки не было. Никакой записки не нашли.

– Нет. Эндрю ее уничтожил… или, во всяком случае, забрал ее.

У Хэйуорда глаза вылезли на лоб.

– А, теперь понимаю, что вы имели в виду, когда говорили о симпатической связи между двумя бедными детьми, – сказала Кларисса.

– Да. Физическая агония, крайнее смятение, какое пережила Бетти, когда убивала себя, передалось Эндрю. Также передавались ее ночные кошмары, когда они были детьми. Он проснулся, пошел в ее комнату, обнаружил, что дверь заперта и никто ему не отвечает. Тогда он вскрыл замок и вошел. И увидел ее тело и предсмертную записку. Когда он прочел записку, то понял, что все его подозрения на счет Боуджена подтвердились. Так вот, мы с мисс Кавендиш вели долгие разговоры о характере Эндрю. Не стану их вам пересказывать, скажу только, что ее слова подтвердили мое предположение, что случившееся с Бетти в Америке раз и навсегда искалечило его душу. Иными словами, когда он нашел сестру мертвой и прочел ее предсмертную записку, это лишь обострило смертельную ненависть к Боуджену, которая снедала его много лет.

– Вы хотите сказать, что Боуджен – и впрямь Энджелмен, который некогда искалечил жизнь Бетти? – спросила Шарлотта.

– И разрушил жизнь самого Эндрю. Он ведь сам признался нам, что считал Боуджена торговцем марихуаной. Он с самого начала повел себя очень умно, не скрывал своих подозрений и неприязни к Боуджену, зная, что не сумеет их скрыть. Лично я убежден, что он узнал Боуджена, как только его увидел. Никогда не забываешь человека, с которым дрался, того, кто нанес тебе смертельную рану. Фокус со Скриблс и игру в шарады Эндрю устроил, желая выяснить, что за игру Боуджен затеял с Бетти, хотел выбить его из колеи. Потом, когда Бетти умерла, у Эндрю появилось основание отомстить Боуджену за зло, которое он причинил им обоим.

– Так это Эндрю обставил ее смерть как убийство? – спросил Уилл Дайкс.

– Да. Он подготовил сцену. Он снял ее тело и потом снова подвесил на веревке так, чтобы мы поверили, что убийца именно так и поступил. Он, возможно, что-то переставил в комнате. Вспомните, он ведь хотел, чтобы комната выглядела как место убийства. Самым ловким и жутковатым штрихом ко всей картине была попытка наложить на лице покойницы макияж.

– Боже милостивый! – воскликнул Хэйуорд.

– Да. Согласен, довольно мрачно. Я заметил, что помада на губах у нее чуть смазана. Тут даже у Эндрю сдали нервы, но в тот момент смазанный макияж ничего мне не подсказал. Он закрыл дверь снаружи при помощи карандаша и веревки – еще один ловкий намек на убийство – и ушел, унося с собой предсмертную записку. А после старался держаться на заднем плане, но не бездеятельно. Разумеется, это он подбросил в камин Боуджену сожженные бумаги. И все равно полиция не арестовала Боуджена. Тот, вероятно, догадался, что происходит и кто за этим стоит, и решил взять дело в свои руки. Боуджен подбросил в спальню Бетти тесемку от халата Дайкса. Ему надо было отвести от себя подозрения и посеять максимальную путаницу. Но он не осмеливался намекнуть нам, что Эндрю пытается его подставить, боялся, как бы его собственные делишки не вышли наружу. Тем временем Эндрю подбросил нам версию о любовной связи между Боудженом и Элизабет, которая была очень близка к правде. Тем самым он исподволь снабдил нас мотивом, почему Боуджен мог ее убить. А мы все никак того не арестовывали. Поэтому Эндрю подстроил довольно неуклюжую попытку отравления себя молоком. Он наделся, что мы истолкуем ее как намерение Боуджена заставить замолчать и его тоже. Но получилось не так, как он рассчитывал. На самом деле это привлекло внимание полиции к мистеру и миссис Рестэрик.

– А? Вы хотите сказать, они действительно…? – возмущенно вскинулся Хэйуорд.

– Конечно, они так подумали, дорогой, – вмешалась Шарлотта. – Продолжайте, Найджел.

– К тому времени Боуджен уже был настороже и Эндрю не мог застать его врасплох. На демарш с ядом доктор ответил, вылив немного отравленного молока в молочник. Поверьте мне, шла невидимая для всех напряженная дуэль: Боуджен пытался предугадать, каким будет следующий шаг Эндрю. А тот кружил вокруг Боуджена в поисках любого уязвимого места, и в то же время оба они уворачивались от полиции. Не сомневаюсь, Эндрю это развлекало. Но он допустил ошибку. Эндрю был слишком умен, не хотел переусердствовать в попытках возложить вину на Боуджена и в результате подбросил слишком мало подозрений. Очень скоро он начал сознавать, что не дал нам достаточно улик против Боуджена, но к тому времени придумывать и подбрасывать новые было уже слишком поздно. Проблема, разумеется, заключалась в том, что если Боуджен намеревался убить Бетти, то, будучи врачом, он мог бы придумать более надежный и безопасный для себя способ, нежели тот, на который пытался навести нас Эндрю.

– Минутку, – вмешался Уилл Дайкс. – У себя в квартире вы сказали нам с Эндрю, что полиция добралась до преступной деятельности Боуджена: шантаж, наркотики и так далее. Интересно, почему Эндрю на этом не успокоился? Боуджен, вероятно, получил бы большой срок, и вся его карьера и так оказалась бы разрушена, верно?

– Да. Но Эндрю этого было мало. Он хотел, чтобы негодяя казнили, а не просто посадили под замок. Отчасти дело было в его личной ненависти к Боуджену, а также в неподдельном и, вероятно, вполне оправданном страхе. Он опасался, если Боуджен останется в живых, он рано или поздно отомстит и выместит свою злость не только на самом Эндрю, но и на Джоне и Присцилле. Поэтому, когда стало очевидно, что Боуджена не арестуют за убийство, Эндрю решил взять правосудие в свои руки. Не сомневаюсь, что притворный арест Дайкса ускорил процесс. Но поскольку в газетах ничего про это не писали, Эндрю вскоре догадался, что слух ложный. Однако к тому времени он слишком свыкся с мыслью о личной мести, хотел убить Боуджена собственными руками, а потому не мог отступить. Как сказала мне Кларисса, Эндрю был человеком, преследуемым фуриями.

Воцарилась долгая тишина. Присутствующие молчали, с надеждой думая о том, что все наладится, и жизнь войдет в привычную колею. Они переживут этот шок, думал Найджел. Наверно, Уилл Дайкс скорее всего, поскольку в нем присутствует наиболее сильное творческое начало. В тишине было слышно, как с крыши сползает и скатывается снег, как он тает, распадаясь музыкальными ручейками. Повернувшись к французскому окну, Найджел смотрел на сельский пейзаж за террасой, на леса и поля, где некогда бродили двое неразлучных детей. Мир разлучил их, но смерть сблизила снова.

– Почему-то я рад, что это было не убийство, – словно подхватив его мысли, прошептал Уилл Дайкс. – Я рад, что Бетти не убили. Не знаю, почему. Нет, знаю. Покончить с собой – это добровольный поступок, даже если бедняжка была наполовину безумной, когда это делала. Но чтобы тебя убили, вытолкнули из жизни – нет, это не подходящий для нее конец. Это было бы совершенно неверно… как выгнать принцессу из ее дворца. Хотя я дворцы не жалую. Ну и ладно, теперь всему конец.

– Не для Эндрю, – четко и ясно произнесла Кларисса. – Что станется с Эндрю?

– Мы никогда не узнаем, – с неожиданной теплотой сказал Хэйуорд. – Он слишком для них умен. У старины Эндрю всегда были мозги.

– Да, рискну сказать, он сбежал. Эндрю обеспечил себе хорошую фору, пустив полицию по ложному следу – на поиск Боуджена. И учитывая, что он поскитался по свету, у него, верно, нашелся способ выбраться из страны даже в военное время. Но мы о нем услышим. Он не из тех, кто позволит, чтобы кого-то невинного судили за убийство Боуджена.

На самом деле так и вышло. Несколько дней спустя Блаунт получил письмо от Эндрю с испанской маркой и полным отчетом о самоубийстве Бетти и убийстве Боуджена. Найджел исключительно точно воспроизвел события, теперь это признавал даже старший инспектор.

– Ну и наломали мы дров в самом начале, – сказал он. – Ведь на теле не было признаков насилия или борьбы, если не считать отметин от веревки на шее. Нам не следовало так легко отказываться от версии самоубийства.

Подняв голову от последнего абзаца письма Эндрю, Найджел рассеянно кивнул. Потом перечитал его снова.

«Забавно, какая у мести тяга к мелодраме. Полагаю, это довольно дешево и очевидно, но не могу не испытывать живейшего удовлетворения, что этот дьявол с его холодным сердцем и его “снежком” закончил свою жизнь в снеговике, хотя и признаю, что идея поместить его туда была продиктована скорее целесообразностью, чем артистизмом… Прощайте все. Я не намерен “сдаваться в руки правосудия”, поскольку предпочитаю более эффективный конец прискорбно непродуктивной жизни. Когда вы будете читать это письмо, я буду в Германии – мне известно несколько способов туда проникнуть. Я собираюсь нанести урон этой стране, пока меня не поймают. У меня есть друзья, и они мне в этом помогут. Прощайте».