Утром Фёдор Иванович снова отправился к своим пациентам.

Чуть прихрамывая, он шёл знакомой улицей, залитой ослепительно ярким солнцем. После проливных дождей дни теперь стояли ясные, тёплые. Приветливо голубело высокое небо, над головой неторопливо проплывали пушистые белые облака. На уличных клёнах о чём-то спорили меж собой неугомонные воробьи.

Прислушиваясь к птичьему щебету, оглядывая знакомую улицу и чувствуя на лице бодрящую свежесть осеннего ветерка, Фёдор Иванович ошеломлённо пожимал плечами, будто спрашивал кого-то: да как же понять всё это? Ему, например, порой казалось, что солнце не должно и не может светить, что даже воробьи, и те должны были смолкнуть, потому что город наводнён врагами, потому что город оккупирован!

Но солнце всё-таки светило, и воробьи беззаботно щебетали как ни в чём не бывало…

Фёдор Иванович исподлобья осматривался вокруг.

Ему было больно видеть, как по улицам родного города свободно разгуливали захватчики, как мчались их комфортабельные лимузины, как грохотали неуклюжие длинные грузовики и надоедливо трещали мотоциклы. Ему было удивительно: почему с чердаков, из окон, из калиток, из-за углов не гремят выстрелы, почему не сыплются кирпичи и булыжники на головы завоевателей? Неужели так и смирились люди, объятые страхом перед оружием врага?

Фёдор Иванович спешил: нужно было обойти всех раненых И успеть вернуться домой до комендантского часа. Конечно, можно было бы сократить путь, свернув на Пионерскую улицу, но тогда ему довелось бы проходить мимо больничной ограды, мимо той ограды, которую строил сам когда-то и за которой теперь не его больница, а чужой госпиталь.

Однажды хмурым осенним днём к больничному бараку несмело подошёл молодой мужчина, одетый в потёртое бобриковое пальто. На голове у него была истрёпанная клетчатая кепка, на ногах истоптанные порыжевшие ботинки с загнутыми кверху носками. Мужчина с минуту постоял, недоверчиво оглядываясь по сторонам, затем шагнул к двери.

В коридоре первой увидела пришельца Майя. Она сперва не обратила на него внимания, по-видимому, думая, что пришёл на приём больной, а потом ахнула, узнав доктора Безродного.

— Матвей Тихонович? — испуганно воскликнула она.

— Майя? Ты здесь? А я не думал… А я не надеялся, — сбивчиво бормотал гость, боясь приблизиться к ней. — Ты не уехала?

Поражённая этой неожиданной встречей, Майя молчала, не в силах вымолвить слова.

Доктор Безродный перед войной работал в городской больнице. Молодой врач был на хорошем счету у Фёдора Ивановича как человек трудолюбивый и несомненно способный. Среди больничного персонала Безродный выделялся педантичной щеголеватостью — всегда модно и со вкусом одевался, зимой и летом ходил в перчатках, оберегая свои руки. Если кто-нибудь из больничных медиков пытался незлобиво подшучивать над безродновской щеголеватостью, Фёдор Иванович непременно вставал на защиту врача, говоря, что опрятность — это качество, которое только украшает хирурга.

В первый день войны доктор Безродный был мобилизован в армию и сразу ушёл на фронт.

И вот сейчас, почти неузнаваемый в своем непривычном одеянии, постаревший и какой-то жалкий, он стоял перед Майей.

Проходивший по коридору Фёдор Иванович, как и Майя, сперва не обратил внимания на гостя.

Его остановил Безродный.

— Фёдор Иванович, не узнаёте? — с обидой сказал он.

— Матвей Тихонович? — удивился ошеломлённый доктор Бушуев. Он шагнул было к гостю, но остановился и, строго, сдвинув широкие брови, официальным тоном проговорил: — Как прикажете понимать ваше появление здесь, коллега?

Безродный опустил голову. Было заметно, что ему невыносимо трудно отвечать на этот прямой и неприятный вопрос.

Когда-то, провожая помощника на фронт, Фёдор Иванович открыто завидовал ему, завидовал потому, что Безродный наденет халат и встанет к операционному столу то ли в полевом госпитале, то ли в медсанбате, словом, хирург найдёт своё место в ратном строю.

И вдруг не в госпитале, не в медсанбате, а здесь, в тёмном бараке, он увидел Безродного. Почему? Что привело его сюда?

— Как прикажете понимать? — с прежней суровостью повторил свой вопрос Фёдор Иванович.

Безродный поёжился.

— Судьба сыграла со мной злую шутку, — чуть слышно проронил он. — Попал в окружение…

— Так, так, — жёстко продолжал Фёдор Иванович, и что «так, так» прозвучало неумолимым осуждением. В самом деле, он сейчас не в силах был понять, как человек, имеющий свои крепкие ноги, мог возвратиться в оккупированный город?

«А как вернулась Майя, как вернулись сотни беженцев»? — спросил у себя Фёдор Иванович, но тут же внутри прозвучал протестующий голос:

«Беженцы и Майя — другое дело, они гражданские лица, а Безродный военный врач, Безродный принимал присягу, Безродный, в конце концов, имел в руках оружие!»

— И что же вы теперь намерены делать? — вслух поинтересовался Фёдор Иванович.

Безродный беспомощно пожал плечами.

— Я не знаю, я выбит из колеи и подавлен окончательно. Я видел ад боя, но он сейчас кажется мне раем по сравнению с тем, что встретил здесь… В нашей больнице немецкий госпиталь. Меня даже к воротам не подпустили. Я случайно узнал, что вы здесь, и решил проведать. Приятно снова увидеть дорогих людей…

— Да, да, приятно, — хмуро перебил Фёдор Иванович. — Приятно видеть, сказал один карась другому на горячей сковородке. А мы с вами, Матвей Тихонович, и есть те караси на горячей сковородке, — с горькой иронией продолжал он. — Уходите, бегите от этой приятности, пока ноги целы, к своим идите, туда пробирайтесь, — горячо посоветовал доктор Бушуев.

Безродный взглянул на Майю, точно обращался к ней за советом и поддержкой.

— Я понимаю, Фёдор Иванович, вы осуждаете меня. Я ожидал этого, — каким-то чужим голосом проговорил Безродный.

— А вы как же думали! Похвалу хотели заслужить? Духовой оркестр хотели бы слышать в честь возвращения в родной город?

— Зачем вы так, — вмешалась Майя. — Человек столько испытал, столько выстрадал, а вы его гоните. До того места, куда вы посылаете Матвея Тихоновича, сотни километров — и на каждом шагу смерть.

— А здесь, по-твоему, тишь, гладь да божья благодать! — запальчиво возразил Фёдор Иванович Майе.

— Здесь, по-моему, не место для подобных разговоров, давайте зайдём в приёмную, — посоветовала она.

В тесной приёмной, чуть смягчившись, Фёдор Иванович жаловался Безродному:

— Судьба сыграла злую шутку не только с вами, Матвей Тихонович, и я тоже не в восторге от своей судьбы. Собирался эвакуироваться — не успел, и вот теперь бьюсь как рыба об лёд. — Он помолчал немного, потом предложил: — Если хотите, можете пока оставаться у нас.

— У меня сейчас нет другого выбора, — с готовностью склонил голову Безродный.

На следующий день Майя сказала Фёдору Ивановичу:

— Хочу пригласить вас к одному больному.

С давних пор доктор Бушуев привык, что его куда-то вызывали, куда-то увозили. Он никогда не спрашивал, куда ехать и зачем, зная одно: кто-то нуждается в его помощи, и Бушуев спешил. Даже теперь, в дни оккупации, особенно после того, как была открыта больница, его всё чаще и чаще стали приглашать к больным. Правда, раньше, в добрые довоенные дни, он, бывало, ночь-заполночь торопился на вызов; а сейчас доктора по ночам не беспокоили: ночью по городу ходить не разрешалось.

— Я готов, — согласился он и тут же пошутил: — Машину можешь не вызывать — не люблю трястись на мягком сиденье.

— И я тоже не любительница комфорта, — улыбнулась Майя, — Только учтите, идти нам далеко, на Бабушкин хутор.

— Не беда. Место знакомое. Идём.

По дороге Майя время от времени останавливалась и сочувственно поглядывала на спутника. Трудно ходить ему на протезе.

Уловив этот сочувственный взгляд, Фёдор Иванович успокаивал сестру:

— Ничего, ничего, Майя… Давай-ка побыстрей.

Она привела его в небольшой домик, похожий на тот, в котором лежал когда-то обожжённый лётчик Казаков. У порога сестру и доктора встретила молодая миловидная женщина в цветастом переднике.

— Добрый день, Антонина Васильевна, — радушно поздоровалась Майя. — Гостей принимайте.

— Хорошим гостям всегда рады, — ответила приятным грудным голосом хозяйка. Откинув серое шерстяное одеяло, заменявшее дверь в соседнюю комнату, она сказала Фёдору Ивановичу: — Пожалуйста, сюда.

Он вошел в небольшую комнатку и там на железной кровати увидел директора МТС Зернова.

— Иван Егорович? — удивился доктор Бушуев. — Позвольте, позвольте, — в недоумении продолжал он, — а мне сказали, что вы уехали, эвакуировались.

— Представьте себе, мне о вас говорили то же самое, — чуть хрипловатым простуженным голосом ответил Зернов.

— Да, да, понимаю. Драма разыгрывалась уж слишком стремительно и было столько неожиданностей… Что с вами?

— Ранение грудной клетки, — вместо Зернова ответила Майя.

— Проникающее? — тревожно спросил доктор.

— Нет, слепое.

— Покажите-ка вашу рану, Иван Егорович. Майя, разбинтуй, — попросил он сестру.

Осматривая Зернова, Фёдор Иванович недоумевал: откуда у того свежее пулевое ранение правой лопатки?

— Где это вас? — осторожно поинтересовался он.

— Разве для врача важно «где»?

— Верно, верно, это не имеет значения. Теперь много стреляют…

— Не буду распалять вашего любопытства и не стану скрывать, — заговорил Зернов. — Теперь много стреляют. Вы правы. И вот результат — задела шальная пуля.

— Шальная так шальная, лечить всё равно придётся, — сказал Фёдор Иванович. После небольшого раздумья он распорядился: — Вот что, Иван Егорович, немедленно ложитесь-ка в нашу больницу. Шальную нужно удалить, иначе она не даст вам покоя. Майя, перевяжи, пожалуйста.

В другое время его операционная сестра была исполнительной помощницей. На этот же раз она не двинулась с места, будто не расслышала просьбу хирурга. Он хотел было повторить свои слова, но его опередил Зернов.

— Видите ли, Фёдор Иванович, — говорил он, — сейчас в городе неспокойно. Положите к себе в больницу, а там найдутся люди, которые станут допытываться — где ранен, да как. Попробуйте доказать им, что ранение случайное. К вам в больницу, должно быть, уже наведывались гестаповцы?

— Были.

— Представляете, что будет, если они увидят раненого. Чего доброго, примут за партизана и вам неприятность. А здесь, у родственников, никто не увидит, никто не знает. Как это говорится — береженого сам бог бережёт…

— Это правильно, — согласился Фёдор Иванович и подумал о лётчике, который лечился у него в больнице. Даже Майя, и та поверила, что парень в пьяном виде чуть было не сгорел в сарае. Можно что-нибудь придумать и Зернову. Ему нужна срочная операция, нужно удалить пулю, и чем быстрее, тем лучше.

«Может быть, попробовать здесь», — подумал он, оглядывая небольшую горенку.

Будто разгадав мысли доктора, Зернов сказал:

— Удаляйте здесь шальную.

— К сожалению, у меня ничего нет с собой, меня не предупредили, — ответил Фёдор Иванович. — Вам придётся повременить, пока я принесу инструменты.

— А мы народ запасливый, — Зернов перевёл взгляд на Майю.

— Для операции всё имеется и даже простерилизовано, — похвалилась она.

Надолго запомнилась доктору Бушуеву эта операция. Он делал её почти без обезболивания (у Майи оказалось всего-навсего несколько двухграммовых ампул новокаина), но Зернов во время операции не проронил ни звука. Стиснув зубы, он только шумно дышал, похрустывал пальцами, даже пытался шутить.

«Силён человек, ничего не скажешь», — восхищённо думал о нём Фёдор Иванович, торопясь поскорей закончить дело.

Домой доктор Бушуев шёл молча. Майя тоже молчала. Он раздумывал над нынешним непонятным событием. Особенно странным и загадочным показалось ему поведение операционной сестры. Как она могла узнать о ранении Зернова? Кто указал ей путь в этот домик, где надёжно упрятан раненый у родственников? Ещё более загадочным было то, что Майя всё приготовила для операции. Если бы по какой-то случайности он не пришёл к раненому, она, видимо, сама прооперировала бы Зернова…

«Да, прооперировала бы», — подтвердил свою мысль Фёдор Иванович и уважительно посмотрел на операционную сестру — с такой помощницей не пропадёшь! Ему хотелось сказать ей что-то приятное, но вместе с тем в груди росло другое чувство к ней — чувство обиды. В самом деле, разве Майя не могла откровенно сказать ему, куда и зачем приглашает?

Дома, зазвав Майю к себе в комнату, Фёдор Иванович говорил ей:

— Странно, Майя, странно и довольно-таки загадочно всё то, что произошло сегодня. Может быть, ты всё-таки объяснишь мне.

— Я вам уже объясняла.

— Объясняла… Случайно… Тому-то сказал тот-то, этому тот-то. Уж очень много случайностей в один день. Ну, хорошо, пусть ты случайно узнала о ранении Зернова, но почему оказались стерильные инструменты, почему всё было готово для операции?

— И это я вам объяснила.

— Родственница Зернова сама медицинский работник? Во-первых, я не знаю такого медика, а во-вторых, зачем же приглашали хирурга? Хитришь ты, Майя. А зачем? Разве мы мало поработали вместе, разве это не даёт нам права быть вполне откровенными, доверять друг другу?

Майя молчала. Иногда ей хотелось поведать Фёдору Ивановичу обо всём, решительно обо всём, но она не имела права. Она часто рассказывала ему о речной переправе, о том, что его семья — Лиза и Филька — благополучно успели проскочить на тот берег. И это было правдой.

Но она скрыла другое…

Ей снова припомнился тот час, когда она слёзно умоляла охрипшего, чёрного от пыли и копоти капитана, командовавшего переправой, помочь медикам перебраться на тот берег.

— Не могу, сестрица, не имею возможности. Видите, что делается, вавилонское столпотворение и только, — с досадой отвечал капитан. — А мать с ребёнком давайте, переправлю, — пообещал он.

Майя сломя голову кинулась к машине, в кабине которой сидели Филька и Лиза. Она торопила их.

— Скорей, скорей!

— А как же вы, тетя Майя? — спросил Филька.

— В самом деле, как же ты, Майечка? — забеспокоилась Лиза. Её пугала разлука с предприимчивой спутницей.

— К вечеру или в крайнем случае утром переправлюсь с больничными машинами, — ответила она. — А вы торопитесь и подальше уходите от речки.

Они условились о месте встречи на той стороне и расстались.

На берегу, у переправы, было тесно от машин и подвод. Тысячи людей — военных и гражданских — беженцев ждали своей очереди. Порою у моста вспыхивали жаркие споры, слышались крики, ругань, даже выстрелы, и тогда чёрный от пыли и копоти капитан вскакивал на первую попавшуюся машину и, размахивая наганом, что-то кричал, водворяя порядок.

Люди торопились. Кое-кто уже переправлялся вплавь, другие спешно мастерили плоты из каких-то ящиков и бревен.

Майя слышала, как лысый седой старик, набивая махоркой большую трубку из расшитого солдатского кисета, наставительно говорил молодому сержанту:

— А ты, братец мой, не петушись, а в толк возьми — не умеете воевать. Гонит он вас, а почему? Вот ты мне ответь — почему?

— Сила у него, машины, танки, — с неохотой отвечал сержант.

— Хорошо — у него сила. Согласен. Опять же ответь мне, а почему у него сила, а у нас нет силы, почему у него танки есть, а наших не видно, почему его самолёты носятся по небу, а наших опять-таки не видно?

— Мы ещё не подтянули свои силы.

— А почему не подтянули? — наступал старик на сержанта, как будто тот был в ответе за все наши фронтовые неудачи.

Вопросы старика возмущали Майю. «Язва, злопыхатель», — поругивала она про себя старикашку, а душу терзала необъяснимая мысль — в самом деле, почему наши отступают, почему у переправы такая толчея — нет лодок, нет понтонов? Почему тысячи людей должны сидеть здесь? Но она ещё верила, что скоро, очень скоро появятся и лодки, и понтоны, и она обязательно будет на том берегу.

Тот, совсем недалёкий, отчетливо различимый противоположный берег был пределом желания каждого. На том берегу было спасение и каждый стремился поскорее переправиться туда.

— Опять скопились! Приказываю рассредоточиться! Или бомбёжки ждете! — хрипло кричал капитан. И как бы в подтверждение его опасений откуда-то донеслось грозное и страшное: «Воздух!».

Люди бежали вон от переправы, прячась в кустах, в канавах, в заранее вырытых щелях. На какое-то мгновение над берегом повисала зловещая тишина, и вдруг тишина лопалась и снова сердито начинали тявкать зенитки, и снова долбили небо счетверённые пулемёты, снова землю сотрясали взрывы бомб.

Майя видела, как неподалеку от моста вырастали огромные чёрные султаны воды и грязи, и в ужасе она думала о том, что будет, если фашисты разбомбят переправу — узкий понтонный мост, который скрипел, выгибался, как живой, под тяжестью колёс.

Однако наши зенитчики работали усердно, а вражеские лётчики, видимо, не отличались смелостью и сбрасывали свой смертоносный груз мимо переправы.

После очередной бомбёжки над берегом опять на какое-то мгновение повисла обманчивая тишина. Пахло горьковатым пороховым дымом. Люди с недоверием и страхом посматривали в равнодушное небо, но в следующую минуту забывали о бомбах, и берег продолжал шуметь, бурлить, кричать…

Рано утром, когда больничные машины уже были недалеко от переправы и по Майиным подсчётам через час-другой она уже будет на том берегу, кто-то истошно закричал:

— Немцы!

И вслед за этим криком в гуще подвод и машин оглушительно грохнул первый снаряд.

Угрюмые, неразговорчивые беженцы возвращались назад к своим покинутым селениям. Они брели по бездорожью — неубранными полями, они шли туда, откуда чёрной тучей ползла орда захватчиков.

Однажды километрах в двадцати от города, уставшая и голодная, Майя сидела у лесного ручейка. Она отбилась от компании знакомых, потому что в кровь растёрла ногу и дальше идти не могла, ей нужен был хотя бы небольшой отдых.

На душе было тоскливо и жутко: что ждёт её в городе? И вообще стоит ли возвращаться туда? Не лучше ли уйти в деревню к двоюродной сестре… Но дома ли сестра? А что если та эвакуировалась, оказавшись более удачливой, а вот она, Майя, несчастная-разнесчастная…

— Майя Александровна? Вот так встреча! — неожиданно раздался за спиною голос.

Она вздрогнула, обернулась. Перед ней стоял знакомый директор МТС Иван Егорович Зернов.

Голь на выдумку хитра, говорит пословица, и смысл этой мудрой пословицы теперь стал особенно близким и понятным Фёдору Ивановичу. Хотя в больнице не хватало бинтов, лекарств, инструментов, он всё-таки отваживался оперировать в своей крохотной и совсем неудобной операционной.

Зная о бедственном положении больницы, сами пациенты старались помочь доктору Бушуеву: одни приносили порошки, таблетки, флаконы с микстурами и каплями, сохранившиеся в домашних аптечках; другие несли марлю и вату; третьи ветошь — старое выстиранное бельё. Предприимчивые Майя и Маша (соседка Маша тоже работала в больнице, санитаркой) превращали дареную ветошь в аккуратные валики бинтов. У Майи, заведовавшей больничным хозяйством, вскоре появились кое-какие запасы бинтов и лекарств.

На редкость изобретательным оказался старик Игнатов. Тот где-то раздобыл заброшенный автоклав и отремонтировал его, потом сделал стеклянный шкафчик для инструментов, похожий на тот, какой стоял когда-то в просторной операционной городской больницы.

— Ничего, Фёдор Иванович, обживемся, устроимся, — бодрился Игнатов. — Была бы кость, а мясо нарастёт, — добавлял он.

— Что же нам, век здесь работать? — заметил Бушуев.

— Век не век, а малость потерпеть придётся. Потерпим. Народ мы терпеливый, не всегда туче быть, выглянет и солнышко.

Не отставал от других и доктор Безродный. На днях он приволок огромный, как детское корыто, хромированный стерилизатор с набором хирургических инструментов.

Увидев такое богатство, Фёдор Иванович застыл от приятной неожиданности, не в силах оторвать завороженного взгляда от пинцетов, скальпелей, зажимов.

— Спасибо, Матвей Тихонович, — растроганно поблагодарил он. — Где вам удалось раздобыть этакую роскошь?

— На базаре купил. Теперь на нашем базаре можно приобрести всё, что угодно, — живо ответил Безродный и взглянул на Майю, точно хотел определить, как она относится к такому дорогому подарку больнице.

Но Майя почему-то оставалась равнодушной. После она сказала Фёдору Ивановичу.

— Я догадываюсь, откуда эти инструменты. Бывший заведующий городской аптекой припрятал, а теперь на барахолке разбазаривает государственное имущество.

— Но это возмутительно! — с гневом воскликнул Фёдор Иванович. — Нужно отобрать у него всё аптечное имущество.

— Постараемся, — заверила Майя.

Порой доктору Бушуеву казалось, что город наводнён одними больными людьми. Когда бы ни пришёл он в больницу, в тёмном барачном коридоре уже теснились пациенты, терпеливо ожидая приёма врача. Он готов был сутками не выходить из барака, лишь бы только хоть чем-нибудь помочь каждому. А помогать было трудней и трудней, потому что всё чаще ему доводилось видеть почти совсем забытые болезни — авитаминозы и дистрофии. Фёдор Иванович знал, что для лечения подобных больных лекарство известно всякому — хорошее питание.

Однако назначение такого лекарства прозвучало бы сейчас открытым издевательством, люди в городе сплошь голодали.

Особенно тяжело было принимать истощённых детей. У Фёдора Ивановича сердце ныло от боли и жалости, когда он видел сморщенных, вялых ребятишек, похожих на маленьких старичков. Дети были тихими и неразговорчивыми, а если и отвечали доброму дяденьке доктору, то только шёпотом. Дети — и вдруг шёпотом! А как зазвенели бы ребячьи голоса, если бы накормить… Если бы, например, вон тому пятилетнему мальчику, которого бабушка вновь привела на приём, да назначить бы самое обыкновенное лечение — молоко с вкусным ситным хлебом, да вдоволь дать ему полакомиться сладостями, фруктами — его болезнь, фурункулы, как рукой сняло бы. А то вторую неделю ходит с внуком бабушка в больницу, сама извелась, глядючи на малыша, а цепкая болезнь не отступает.

— Ничего, брат Миша, крепись, Михаил Сергеевич, — подбадривал мальчика Фёдор Иванович, а сам думал о том, сколько, сейчас обездоленных, голодных малышей.

Он открыл ящик стола и достал оттуда завёрнутый в бумагу свой обед — кусок хлеба, намазанный маргарином.

— Ну-ка, брат, возьми для подкрепления, — ласково сказал он, протягивая мальчику хлеб.

Миша взглянул на бабушку, точно спрашивая: можно ли взять, потом с неохотой отвернулся от доктора.

— Возьми, внучок, возьми, — разрешила бабушка.

— Экий ты, брат, нерешительный, — улыбнулся доктор.

— Учёный, — всхлипнула бабушка. — Поманил его однажды солдат немецкий куском хлеба. Побежал наш Мишенька. Ребенок ведь, что с него взять. А солдат-то хлеб себе за спину спрятал, а Мишеньку щёлкнул пальцем по носу и загоготал, как гусак.

Мальчик за обе щеки уплетал хлеб и сияющими глазёнками поглядывал на дяденьку доктора.

— Спасибо, Фёдор Иванович, и за хлеб спасибо и за добрые слова спасибо, — церемонно сказала на прощание бабушка.

Фёдор Иванович задержался на приёме дотемна. Уставший, разбитый и подавленный, он сейчас не имел сил добраться до дома — в пустую холодную комнату. В больнице тоже было холодно, но здесь он чувствовал себя лучше.

При свете лампы (лампа была заправлена бензином с солью и устрашающе попыхивала) он листал амбулаторный журнал, даже не отдавая себе отчёта, для какой цели просматривает нынешние записи. По всей вероятности, сказывалась давняя, ещё довоенная привычка. Бывало, после каждого амбулаторного приёма он задерживался в кабинете, чтобы наедине, просмотрев записи, обдумать, какие больные обращались к нему, что нового — радостного или, наоборот, тревожного — принёс ему рабочий день. Эти раздумья над амбулаторным журналом, по твёрдому убеждению Фёдора Ивановича, помогали ему своевременно оперировать, избегать ошибок.

Сейчас, невольно сравнивая те довоенные записи с нынешними, он с отчаянием замечал, как возросла заболеваемость. Виной тому, конечно, война.

Война… Каждый человек смотрит на ужасы войны своими глазами. Строитель, например, в ужасах войны в первую очередь замечает развалины — гибель творения рук своих; крестьянин-хлебороб видит израненные поля, втоптанные в землю сапогами солдат, колесами орудий и гусеницами танков несозревшие колосья хлеба… А врач? Врач прежде всего видит разрушение самого ценного, что имеют люди, — здоровья. Врач видит печальные детские глазёнки, тонкие, как спички, детские ножки, искривленные рахитом от недоедания. Врач видит кровь, раны, смерть.

Стихнет война, будут написаны о ней книги, будут воздвигнуты памятники героям, будут судимы и наказаны изменники и военные преступники. На развалины придёт строитель, возьмёт в руки мастерок, и встанут дома ещё краше и добротней разрушенных. Придёт хлебороб, распашет извилистые окопы, заровняет воронки, сотрёт с лица земли гусеничные следы, и зашумят поля хлебами… А врач? Врач будет лечить старые, часто открывающиеся раны. Но врач знает, что не бесследно проходят для человечества и для будущего потомства раны, голод, страх.

Можно с точностью до копейки подсчитать материальный ущерб, нанесённый народному хозяйству. Но как подсчитать ущерб, нанесённый войною здоровью человечества?

Нельзя учесть неисчислимое…

Мысли Бушуева прервала Майя.

— Фёдор Иванович, вы ещё не ушли домой?

— Здесь отдохну, что-то нога разболелась, — ответил он. — А тебе пора уходить. Уже темно.

— А я только маленькой темноты боялась, — улыбнулась она.

Майя отворила дверцу тумбочки и достала оттуда большое чуть желтоватое яблоко.

— Фёдор Иванович, посмотрите, какая прелесть. Для вас берегла, — весело говорила она, подбрасывая на ладони, как мячик, яблоко.

Фёдор Иванович нахмурился, упрекнул:

— Ты видела, здесь были дети, разве не могла отдать им.

— Что поделаешь, детей было много, а яблоко одно. Я не Исус Христос, чтобы накормить одним яблоком всех детей города. Давайте пить чай. Помню — вы любите с яблоком…

Что он мог возразить этой хитрой Майе, которая знала все его привычки и любимые лакомства. Но на этот раз он всё-таки от яблока отказался и посоветовал:

— Отнеси больному Казакову.

— Казаков отлично накормлен, а мы будем пить чай, — стояла на своем Майя.

— Не время чаёвничать, уже поздно. Поспеши-ка домой, — сказал Фёдор Иванович.

— Успею.

— Не будь ребёнком, — рассердился он. — Разве не знаешь, что ходить по городу очень опасно, разве не знаешь, что кругом патрули, которые стреляют даже в призраки.

Майя улыбнулась.

— Я не призрак, а человек живой.

— Прибавь — легкомысленный!

Эти слова ещё больше раззадорили Майю.

— Фёдор Иванович, что я слышу! — смеясь, воскликнула она. — Когда-то вы говорили о моей серьёзности, даже в пример другим ставили…

— Не притворяйся, Майя, — отмахнулся он. — Я вижу, тебе совсем не весело.

Майя оборвала смех.

— Да, вы правы — не очень весело. А что касается патрулей, не волнуйтесь, я им могу показать вот это. — Она достала из кармана какую-то бумажку, на которой, точно кровавое пятно, краснела немецкая печать.

— Пропуск? — удивился Фёдор Иванович.

— Как видите — пропуск. Могу ходить по городу в любое время.

— По всей вероятности, кто-то вручил тебе этот пропуск не для того, чтобы ты ходила на чаи.

— Тоже верно, — согласилась Майя. — Откровенно говоря, пришла я сюда не для того, чтобы угощать вас яблоком. Ночью в больницу из леса явится один человек. Я должна кое-что передать ему. Вы не возражаете, если встреча состоится здесь?

Фёдор Иванович покачал головой.

— А разве моё возражение помешает встрече, разве раньше ты спрашивала разрешения, а встречи-то, наверное, здесь уже были. — Фёдор Иванович подошёл к ней, заглянул в глаза. — Знай, Майя, я тебе не помеха, я твой союзник. Помнишь, я просил тебя сказать обо мне товарищам. Ты говорила?

— Извините, не успела.

— Не успела? Как же так, Майя, — с обидой продолжал он. — Я надеялся, я верил.

— Завтра кое-кто придёт к вам.

На следующий вечер Майя привела на квартиру к Фёдору Ивановичу Зернова.

— Иван Егорович? Здравствуйте! — воскликнул обрадованный и удивлённый доктор. — Как ваша рана?

Пожимая руку, гость ответил:

— Совсем зажила. Спасибо.

— Нехорошо, Иван Егорович, после операции ни разу врачу не показались, ни разу к себе не пригласили, — упрекнул он Зернова.

— Каюсь, Фёдор Иванович. Как это говорится, виноват, исправлюсь, — ответил тот.

— Рано встали, очень рано.

— Тоже грешен, — улыбнулся Зернов. — Сами знаете — время такое, не до лечения.

Доктору Бушуеву давно хотелось встретить Зернова и откровенно поговорить с ним. Сперва он только догадывался, а теперь был уверен, что бывший директор МТС играет не последнюю роль в городском подполье, что Зернов, по всей вероятности, специально остался в городе для партизанской борьбы. Поэтому сейчас Фёдор Иванович без предисловий начал:

— Я знаю, Иван Егорович, кто вы и что делаете, и хочу быть с вами. По-другому жить не могу. Прошу принять.

Обветренное небритое лицо гостя было серьёзным и сосредоточенным. Из-под сдвинутых кустистых бровей изучающе и строго смотрели острые карие глаза. Зернов не торопился с ответом, он как бы обдумывал и взвешивал каждое слово доктора.

— Это не просьба, дорогой Фёдор Иванович, это ваше законное гражданское право, — как-то по-домашнему просто заговорил Зернов. — Только вот какое дело: мы-то давно считаем вас в наших рядах. — Заметив недоумённый взгляд собеседника, он деловито пояснил: — Вы уже немало сделали за это время, и если бы немцы узнали, что вы лечили раненого красноармейца, что оперировали подпольщика, что скрыли у себя в больнице советского лётчика, они повесили бы вас незамедлительно.

— Вешать они мастера.

— Умеют. Только знаете, как говорится, кто с петлей к нам придёт, на ней и повиснет.

Они допоздна засиделись в докторской комнате, и эта пустая комната теперь не казалась Фёдору Ивановичу холодной и бесприютной. Они с Зерновым долго и откровенно беседовали, припоминая прежние дни, общих друзей и знакомых.

В этот вечер доктор Бушуев узнал многое такое, что раньше было непонятным и странным. Прежде Фёдор Иванович слышал от Елены Степановны только отрывочные вести с фронтов, а сейчас Иван Егорович сообщил ему подробную сводку Информбюро за целую неделю.

Где-то за окном, в ночи, неожиданно залаяли зенитки, и сквозь этот нервный лай послышался спокойно-уверенный гул самолёта. В следующую минуту заухали взрывы — один, второй, третий…

— Наши бомбят, слышите, Иван Егорович, наши! — возбужденно крикнул доктор Бушуев.

— Слышу, пожаловали в гости.

— А немцы горланят, будто всю нашу авиацию уничтожили.

— Пусть себе горланят, пока не охрипли.

В комнату вошла Майя.

— Иван Егорович, пора, — сказала она.

Зернов порывисто встал.

— Да, да, погостевали и хватит, пора, как говорится, и честь знать. До свидания, Фёдор Иванович.

— Куда вы на ночь глядя?

— Ночка тёмная — помощница наша. Майя Александровна проводит меня.

— Это могу сделать я, — заявил доктор.

— Ей сподручней, а потом кое-какие дела у нас есть по дороге, кое-кого навестить нужно.

Зернов и Майя ушли. Сейчас Фёдору Ивановичу хотелось быть вместе с ними, хотелось быть участником тех «кое-каких дел». Он понимал, что эти дела — неустанная подпольная борьба.

В другой раз, вот так же поздно вечером, на улице, у самого дома, визгливо заскрипели тормоза автомашины, потом послышались голоса и нетерпеливые удары в дверь.

— Фёдор Иванович, вы слышите? — с тревогой спросила вбежавшая Майя.

— Слышу. Немцы пожаловали. Иди к себе в комнату.

— Нет, нет, — запротестовала Майя.

Снаружи доносились глухие голоса:

— Доктор Бушуев, откройте!

— Это ко мне стучат. Уходи, — решительно потребовал Фёдор Иванович. В тёмном коридоре он отодвинул засов. Распахнулась дверь, и его сразу ослепили несколько фонариков.

— Доктор Бушуев? Хирург?

— Да, я хирург.

— Быстро, быстро с нами! — потребовали немцы.

И не успел он сообразить, что происходит, не успел спросить, что нужно непрошеным гостям, а его уже подхватили под руки и потащили на улицу, потом втолкнули в машину.

«Хорошо, что не её забрали, — подумал Фёдор Иванович о Майе. — А меня за что? Неужели пронюхали о лётчике Казакове?», — билась в мозгу тревожная мысль.

Подпрыгивая на выбоинах, машина с сумасшедшей скоростью мчалась но затемнённому городу, потом, взвизгнув тормозами, внезапно замерла, и в слабом свете подфарников доктор Бушуев неожиданно увидел парадный вход своей городской больницы.

— Шнель, шнель! Быстро! — подталкивали его из машины.

«Привезли в больницу, а зачем?» — терялся в догадках Фёдор Иванович. На какое-то мгновение он остановился в широком просторном коридоре. Здесь когда-то на табуретках стояли бочонки с цветами — роскошными вечно зелёными пальмами, с широколистыми развесистыми фикусами. Здесь когда-то даже в холодные зимние дни чувствовалось дыхание весны — цвели розы… А сейчас широкий больничный коридор был похож на казарму. Во всю длину у стен стояли железные койки, а на койках раненые, раненые… Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом гноя и пота.

— Шнель! Шнель! Быстро! — опять подтолкнули его сзади.

Навстречу доктору Бушуеву неумело ковылял на костылях высокий худой мужчина в госпитальном халате, похожий на арестанта; из бывшей детской палаты вышел другой человек — с перебинтованными обрубками рук. Всюду были видны перевязанные головы, забронированные в белый гипс голые волосатые тела. На какой-то миг сердце врача сострадательно сжалось — он увидел больных, искалеченных людей.

«Но это не люди, это твои враги, это те, которые пришли поработить твой народ, осквернить твою землю», — пронеслось в голове хирурга.

— Шнель! Шнель! Быстро! — торопили его.

Фёдора Ивановича повели в соседнее крыло — знакомый хирургический блок. Там он увидел десятка два-три, видимо, только что привезённых и кое-как перевязанных раненых. Они лежали на полу, на носилках, на сдвинутых стульях. Слышались крики, стоны, ругань. Между носилками бегали растерянные, испуганные немецкие медики в белых, испачканных кровью халатах. По суетливой и бестолковой беготне медиков было заметно, что этой ночью раненых в госпитале не ожидали.

«Откуда у них столько раненых? — удивлялся Фёдор Иванович. — Фронт далеко, бомбежек уже дня два не было… Наверное, партизаны», — с удовлетворением решил он.

— Сюда. Быстро, — пригласили доктора.

Вот и знакомая предоперационная, залитая ярким электрическим светом. Давно отвыкший от такого освещения Фёдор Иванович невольно щурил глаза.

Немецкий врач доктор Корф — невысокий плотный мужчина с брюшком, в больших роговых очках, в шёлковом ослепительной белизны халате, в белой шапочке — заметно обрадовался, узнав, что перед ним русский хирург Бушуев. Смешивая немецкие, русские и латинские слова, он торопливо силился объяснить коллеге, зачем его так спешно пригласили ночью в госпиталь.

«Пригласили… Хорошенькое «приглашение», — усмехнулся про себя Фёдор Иванович.

Немецкий врач продолжал говорить, и доктор Бушуев с трудом понял, что произошло нынче вечером на недалеком разъезде — там взорвался вагон снарядов.

Для борьбы с партизанами гитлеровцы завозили в город боеприпасы. Опасаясь бомбежек, они разгружали вагоны километрах в пятнадцати от города. По неосторожности немецких грузчиков произошел взрыв. Были убитые, раненые.

Фёдор Иванович понял: его привезли сюда для помощи немецким врачам, для того чтобы он встал к столу и оперировал раненых немцев.

«Нет, ни за что на свете», — твёрдо решил он, а вслух проговорил:

— К сожалению, я плохо себя чувствую и не уверен, что смогу держать в руках скальпель.

— Русский доктор отказывается? — строго спросил по-русски стоявший рядом офицер в небрежно наброшенном на плечи халате. — Русский доктор за отказ будет повешен, — пригрозил он и грубо приказал: —В операционную!

— Прошу вас, коллега, очень прошу, — торопливо сказал по-немецки доктор Корф, неодобрительно поглядывая на офицера.

Недели через две доктора Бушуева опять везли в немецкий госпиталь. Доктор Корф встретил его, как говорится, с распростёртыми объятиями, сестра-немка поднесла ему белый шёлковый халат.

Я рад, коллега, видеть вас, — мешая русские и немецкие слова, говорил доктор Корф. — Полковник Дикман загорелся желанием познакомиться с вами, чтобы выразить вам самую горячую благодарность.

«Очень я нуждаюсь в его благодарностях», — с неприязнью подумал Фёдор Иванович.

— Прошу вас, коллега, прошу, — пригласил немецкий врач, и доктору Бушуеву ничего не оставалось делать, как последовать за Корфом.

Комендант лежал в небольшой отдельной палате. Увидев доктора Бушуева, он улыбнулся и по-русски сказал:

— Я обязан вам жизнью, мой доктор, и никогда этого не забуду.

Фёдор Иванович исподлобья наблюдал за комендантом.

Ему хотелось отыскать в его лице, услышать в голосе, заметить в поведении что-то отталкивающее. Но полное, чуть бледноватое, чисто выбритое лицо Дикмана с узко расставленными голубовато-серыми глазами было даже привлекательным, в голосе слышались дружеские нотки.

— Кстати, можете проверить успешную работу вашего ножа, — продолжал Дикман и протянул ему руку.

Фёдор Иванович машинально взял её, и привычные пальцы врача сразу нащупали пульс.

— Пожалуйста, коллега. — Доктор Корф протянул ему свой фонендоскоп с длинными, похожими на макароны резиновыми трубками.

Фёдор Иванович всё так же машинально выслушивал оперированное сердце коменданта. Сердце работало уже сносно, и только чуткое ухо опытного врача улавливало едва заметное нарушение ритма.

«Фашист пошел на поправку», — невесело подумал доктор Бушуев. И опять ему припомнился раненый охотник. После операции Фёдор Иванович двое суток не уходил из больницы, он часами просиживал у постели дяди Бори, будто только от этого зависело выздоровление. А сколько было радости, когда дядя Боря впервые встал с койки и прошёл по палате.

Майя тогда стремительно подбежала к Фёдору Ивановичу и на радостях поцеловала его в щеку, потом смутилась, покраснела.

— Извините, Фёдор Иванович, я случайно, — растерянно проронила она.

— А я не случайно, — и он тоже поцеловал её. — Это за помощь в операционной, это за то, что дядя Боря у нас молодец!

Когда охотник выписывался, в больнице был настоящий праздник. Все подходили к Фёдору Ивановичу, все поздравляли его с успехом.

— Я хотел бы когда-нибудь испытать подобное, — сказал тогда доктор Безродный. — Хотя я человек независтливый, но сейчас завидую вам…

— Если завидуют хирургу, это, Матвей Тихонович, хорошо. Если завидует хирург успешной операции, это тоже хорошо, это значит, он сам думает спасать больных. А только для этого мы и живем на свете, — ответил Безродному Фёдор Иванович.

Доктора Бушуева не забыл поздравить профессор Гейманович, видимо, узнавший о редкой операции из газет.

А сейчас Фёдор Иванович совсем не радовался. С отсутствующим взглядом он сидел в душной палате, и у него было единственное желание — поскорее уйти отсюда. Он почти не слышал слов благодарности спасённого.

Глаза ослепила какая-то вспышка. Фёдор Иванович вздрогнул, поднял голову и увидел офицера-фотографа.

«Вот ещё чего не хватало», — со злостью подумал он и отвернулся. Но фотограф, по всей вероятности, был мастером своего дела, и поведение русского доктора ничуть его не смущало. По-обезьяньи прыгая, он то вставал на колени, то взбирался на стулья и щёлкал, щёлкал, озаряя палату ослепительно яркими голубоватыми вспышками.

— Я надеюсь, мы будем друзьями, — уверенно говорил доктору на прощание комендант.

Из душной палаты доктор Корф повёл гостя в свой кабинет. В кабинете, где когда-то была сестринская комната, он, снова смешивая немецкие и русские слова, говорил о том, что в госпиталь прибыл новый хирург и что этот хирург был просто потрясён операцией русского врача, что за одну такую операцию немецкое начальство не пожалело бы очередного воинского звания и железного креста. О воинском звании и награде доктор Корф говорил с мечтательным вожделением.

Дня через три Фёдора Ивановича опять пригласили в госпиталь и опять, после осмотра коменданта, они сидели вдвоём с доктором Корфом в его кабинете. На этот раз доктор Корф, видимо, считавший русского коллегу безобидным собеседником, пожаловался:

— Мы далеко от фронта, но задыхаемся от раненых. Это невозможно, это, наконец, непостижимо! Если армия вступила с оружием в руках на территорию, значит, эта территория окончательно завоевана и сопротивление бесполезно. А здесь продолжается война, продолжаются бои. Это нарушает все наши понятия о военной науке. — Доктор Корф немножко помолчал, будто обдумывая сказанное, потом спросил: — Вы, коллега, когда-нибудь интересовались военной наукой?

— Нет, я невоеннообязанный, в армии, никогда не служил.

— Вы самый счастливый человек на земле! — с фальшивой горячностью воскликнул доктор Корф. — А нам в университете преподавали военные науки. Любой наш врач должен уметь командовать батальоном. Я, коллега, всегда всё понимал во Франции, в Бельгии, в Польше, а здесь не понимаю. В городе наша власть, а на улицах каждый день убивают и ранят наших солдат, а за городом взрываются и летят под откос эшелоны — и каждый день раненые, раненые… Нам говорили, что русские покорны и гостеприимны, что они уважают силу и готовы подчиниться сильному. А мы, сильные, не видим этой покорности…

Фёдор Иванович сперва рассеянно слушал немецкого врача — пусть, мол, поболтает, если есть охота. Ему не хотелось ввязываться в этот бесполезный разговор, но последние слова оскорбили его, русского человека.

— Позвольте быть с вами откровенным, — начал он.

— О да, конечно, — закивал головой доктор Корф. Он снял роговые очки, дохнул на них, протер полой халата стёкла и опять водрузил на мясистый нос, как будто получше хотел рассмотреть собеседника. — О да, конечно, — повторил он, — мы — коллеги и можем говорить откровенно.

Фёдор Иванович продолжал:

— Вы сильны, спору нет, сила, как говорится, солому ломит. Вы говорите о гостеприимстве русских. Да, они гостеприимны, они хлебосольны. Друзей они встречают по-русски, широко, и душевно. Однако русский народ, как, впрочем, и любой другой народ, не всегда бывает гостеприимным. Знаете, кто с мечом к нам придёт…

Доктор Корф удивлённо посмотрел на русского врача.

— Да, я это выражение слышал… И вы думаете, что это когда-нибудь случится? — усмехаясь, спросил он.

— По логике вещей — да, случится, — уверенно ответил Фёдор Иванович. — Случится потому, что другого исхода быть не может.

— Но мы уверены, что битва кончится в нашу пользу, — живо перебил доктор Корф.

— Я могу повторить ваши же слова, ничего не прибавляя к ним, кроме содержания, — ответил Фёдор Иванович.

Их взгляды скрестились. За стёклами очков в серых, стального цвета, глазах немецкого врача доктор Бушуев увидел колючие злые искорки.

— Вы, коллега, забыли, что наши войска под Москвой, — горделиво заявил доктор Корф.

— Наполеон даже был в Москве, но всем известно, чем это кончилось.

— Теперь другие времена, — с досадой отмахнулся доктор Корф.

— Согласен — времена другие, — отвечал Фёдор Иванович. — Времена меняются, меняются нравы, и только любовь к Родине остается неизменной.

Однажды доктор Безродный осторожно, бочком втиснулся в тесную приёмную с газетой в руках.

— Фёдор Иванович, читали? — спросил он, показывая газету. — О вас пишут и даже портрет ваш поместили. Посмотрите.

Фёдор Иванович сразу не понял, о какой газете идет речь, и вдруг мелькнула мысль: а что, если газета каким-то чудом пришла оттуда, из-за линии франта, что, если там кто-то написал о нём… Но нет, это была местная газетенка «Городское слово». В ней на снимке Фёдор Иванович увидел себя, коменданта и доктора Корфа.

— Вот послушайте, что пишут о вас. — Безродный каким-то захлебывающимся голосом читал: — «Известный хирург Фёдор Иванович Бушуев, которого население наше знало как самого чуткого и самого отзывчивого врача, совершил достойный подражания подвиг по спасению жизни храброго офицера вооруженных сил Германии нашего уважаемого коменданта господина полковника Вальтера Дикмана. В беседе с нашим корреспондентом Фёдор Иванович Бушуев заявил: «Освободительная миссия армии фюрера…»

Не помня себя, Фёдор Иванович выхватил из рук Безродного газетенку и разорвал её в клочья. Задыхаясь, он зло предупредил:

— Я вас прошу, Матвей Тихонович, не читать в моём присутствии эти грязные листки. Очень прошу…

Вскоре о «благородном поступке» русского хирурга Фёдора Бушуева передало берлинское радио, а потом доктор Корф развернул перед ним свежую берлинскую газету, и Фёдор Иванович снова увидел себя у постели улыбающегося коменданта.

Завистливо поглядывая на русского врача, доктор Корф рассыпался в любезностях и поздравлениях.

Фёдор Иванович чувствовал себя до глубины души оскорблённым, униженным, ему казалось, будто его с ног до головы облепили несмываемой грязью, заклеймили на веки вечные позором, и это страшное клеймо видно всякому.

«Дожил, доктор Бушуев… Тебя нахваливает лютый враг, а если хвалит враг, подумай, кто ты есть», — с огорчением раздумывал он. Порою им овладевало желание взять в руки кухонный нож и, явившись в палату к Дикману, всадить его по рукоятку в заштопанное сердце коменданта. И пусть потом фашистские газеты пишут об этом, пусть печатают его портреты, пусть говорят люди… Он искупит свою вину перед ними…

Фёдор Иванович стал замкнутым, неразговорчивым. Ему совестно было смотреть в глаза сотрудникам больницы. Он даже старался избегать встреч с Майей.

К часу дня, когда начался приём, в больничном коридоре снова стало тесно. Люди, пришедшие на приём, вполголоса переговаривались, делились новостями. Слышалось чье-то болезненное оханье, доносился надсадный, с присвистом, кашель. Матери успокаивали расплакавшихся детей.

Словом, всё было, как всегда. Но проходя по коридору, Фёдор Иванович заметил, что люди осторожно жмутся к стенкам, опускают головы, словно боятся взглянуть на него. Здесь же он встретил знакомую старуху — бабушку пятилетнего Миши. Она снова привела на приём внука. Увидев доктора, малыш заулыбался, но бабушка дернула его за рукав.

— Сиди уж, нечего вертеться, — грубовато сказала она внуку.

— Заходите, пожалуйста, — пригласил Фёдор Иванович Мишину бабушку.

Старуха вскинула на доктора тёмные строгие глаза.

— Нам не к спеху, можно обождать Матвея Тихоновича. К нему пришли на приём нынче, — отчужденно сказала она и, отвернувшись, о чём-то заговорила с соседкой.

Только маленький Миша доверчиво улыбался и недоумённо посматривал на бабушку, точно спрашивая: и почему ты не ведешь меня к доброму дяденьке доктору?..

Фёдор Иванович тоже улыбнулся малышу.

«Что с тебя взять, Миша, ребенок ты… И к немецкому солдату побежал за куском хлеба, и меня ты, брат, не осуждаешь за ту злополучную операцию. Да знаешь ли ты, несмышлёныш, что для врача нет на свете более тяжкого наказания, чем то, когда больной отказывается от его помощи», — так думал доктор Бушуев, тяжело шагая к двери приёмной.

И пусть потом к нему всё-таки приходили на приём (больше ведь некуда податься больному человеку), и он оставался всё тем же внимательным, чутким врачом, но в глазах пациентов он читал молчаливое осуждение, в их словах не было прежней доверчивой откровенности. Люди стали опасаться и презирать его.

Даже Елена Степановна Соколова, та самая Елена Степановна, с которой они вместе спасали раненого красноармейца, случайно встретившись на улице, отвернулась, молча прошла мимо, как будто не заметила его, доктора Бушуева. Он окликнул её. Она не обернулась, ускорила шаги.

Только одна Майя была по-прежнему заботливой и внимательной, как будто ничего не произошло. Порою ему казалось, что она лукавит, умело скрывая свои истинные чувства. Но странное дело — и в тоне её голоса он слышал былые дружеские нотки, и в её голубых глазах он видел прежнее расположение к нему.

За это время Фёдор Иванович ни разу не видел Зернова и не знал, как тот отнёсся к его операции. Спросить об этом Майю он не решался, а сама она молчала. Но тот факт, что Зернов с тех пор ни разу не появился в его квартире, казался подозрительным.

Однажды Майя сказала доктору:

— С вами очень хочет встретиться Зернов. Он зайдёт вечером.

Фёдор Иванович настороженно взглянул на сестру, как бы спрашивая: а зачем? Впрочем, ясно зачем — Иван Егорович придёт судить его по всей строгости.

Зернов пришёл на квартиру к доктору часам к восьми. Он был в замасленной фуфайке, в такой же замасленной бобриковой кепке, старых кирзовых сапогах и сейчас походил на человека, не привыкшего следить за своей внешностью. К щекам вдобавок давно не прикасалась бритва, и они заросли буйной с проседью щетиной. Выглядел Зернов значительно старше своих лет, и только горячие карие глаза смотрели бодро и молодо.

Пожимая руку доктора, Иван Егорович с иронической улыбкой спросил:

— Ну как, Фёдор Иванович, не обременяет вас европейская известность?

Доктор Бушуев нахмурился, догадавшись, о какой известности идёт речь, и хотел было резко ответить, но гость опередил его.

— Любопытный подарочек принес я вам, — тоном заговорщика продолжал он. — Взгляните.

Зернов достал из кармана вчетверо свёрнутый лист и бережно развернул его на столе. Первое, что бросилось в глаза Фёдору Ивановичу — неуклюжий чёрный орел, державший в когтистых лапах белый кружок с чёрным крестом свастики, потом увидел себя и опять улыбающегося коменданта. Доктору Бушуеву почудилось, будто лицо коменданта растёт, увеличивается, как на экране в кино, и неотвратимо наплывает на него. Чёрные крылья орла и чёрный крест свастики с хищно загнутыми концами тоже росли, увеличивались, наплывали и охватывали его, как липкие щупальцы спрута. Фёдор Иванович содрогнулся, чувствуя, что ему не хватает воздуха.

— Любопытная вещица, — как ни в чём не бывало продолжал Зернов.

— Я понимаю — достоин презрения, — глухо проговорил Фёдор Иванович. — Мне стыдно смотреть в глаза людям, я теперь, как прокажённый, от меня шарахаются даже мои пациенты… Мне жить на свете не хочется из-за этих газет, из-за этих листовок. Ведь люди и в самом деле могут подумать и уже думают, что русский врач, советский врач продался фашистам, предал Родину. Вы понимаете?

— Понимаю, — участливо ответил Зернов. — Отлично понимаю. В жизни всякое бывает… А мне, вы думаете, легко обслуживать гараж полиции? А приходится, и машины ходят, как часы. Иной раз хочется взорвать каждую, хочется своими руками задушить каждого, кто садится в машину, а я говорю «гут, пан, гут», сдерживаю себя.

— А зачем сдерживать?! — воскликнул Фёдор Иванович.

— Поспешишь, людей насмешишь, да вдобавок пропадёшь ни за понюшку табаку. А нам погибать ещё рано, ой, как рано погибать, — говорил Зернов, прикуривая от зажигалки. — Всем уже известно, что вы сделали блестящую операцию коменданту. Я, например, лежавший когда- то у вас на операционном столе, не сомневался…

— Я проклинаю ту ночь, — вспылил Фёдор Иванович.

Зернов улыбнулся.

— Погодите, Фёдор Иванович, Давайте спокойно разберёмся в том, что произошло. После вашей операции фашисты лезут вон из кожи, чтобы и по радио, и в газетах и вот в этих листовках доказать, что русские на оккупированной территории лояльны, что они даже помогают гитлеровской армии. Как видите, прицел у них дальний… Я слышал, вас часто приглашают в немецкий госпиталь?

— Сегодня тоже приезжали — отказался. Ноги моей там больше не будет, — оживлённо ответил доктор.

— Вот это напрасно. Наоборот, нам очень нужна ваша дружба с комендантом. Как раз об этом мы вчера говорили в горкоме партии. В подпольном, разумеется. Быть может, ваша хирургическая операция поможет нашим боевым операциям. — Зернов немного помолчал, потом как бы между прочим произнёс: — Конечно, вас никто не собирается неволить, вы врач…

— Прежде всего я гражданин своей страны.

— Другого ответа мы от вас не ожидали, — обрадовался Зернов.

— Я готов выполнить любое задание горкома, — твёрдо заявил Фёдор Иванович.

— Спасибо за такую готовность, однако это не так просто. Враг силён и хитёр. А мы должны быть и сильнее и хитрее. Горком просит вас принять на работу одного очень нужного нам человека.

— И это задание горкома? — разочарованно спросил Фёдор Иванович.

Зернов рассмеялся.

— А вы что же думали — вам поручат взорвать комендатуру? — сквозь смех говорил он. — Нет, Фёдор Иванович, для таких дел у нас есть другие люди. Помните, сейчас любое, даже самое маленькое задание — очень серьёзное и очень важное, — предупредил он. — В нашей сегодняшней жизни, в нашей непримиримой борьбе нет мелочей, всё важно, всё нужно и за всё можно поплатиться жизнью. Будьте осторожны и, пожалуйста, не горячитесь, ничего не предпринимайте сами. Всё, что потребуется от вас, вы узнаете от Майи Александровны. И вот ещё что — не забудьте завтра посетить вашего высокого пациента коменданта Дикмана. Он предлагал вам свою дружбу, не отказывайтесь, больше того, сами напрашивайтесь на эту дружбу, — посоветовал на прощание Зернов.

Зима была многоснежная, лютая. Крутые сугробы, точно крепостные стены, окружили со всех сторон барак, наполовину заслонив замёрзшие окна. Вместе с первыми морозами в больничный барак непрошеной гостьей ввалилась неумолимая стужа. Санитарка Маша вместе с Игнатовым уже доломали последний бревенчатый сарайчик, ходили в соседние дворы за топливом, ездили на санках за дровами в недалёкий лес.

Дуя на озябшие руки, старик Игнатов сокрушенно говорил:

— Эх, бывало, привезут тебе в больницу уголька, подбросишь в топку — аж загудит! Душа радуется! Грейся не хочу… А теперь не то. Одна только надежда на Фёдора Ивановича. Он теперь, слышь-ка, с немцами на короткой ноге.

И Фёдор Иванович не обманул надежд старика. Вчера к бараку нежданно-негаданно с грохотом и рёвом подкатил длинный неуклюжий немецкий грузовик, гружённый берёзовыми дровами и крупным алмазно поблескивающим донецким антрацитом.

— Принимай, Игнатов, топливо, — сказал Фёдор Иванович, выйдя из кабины грузовика.

— Вот это дело, вот за это спасибо, — обрадовался старик, и всю ночь напролёт они вместе с Машей топили печи. Теперь в палатах была теплынь, окна оттаяли, повеселели.

Маша забегала то в одну, то в другую палату и, счастливая, спрашивала у больных:

— Ну как, милые, отогрелись?

— Спасибо, отогрелись, — с радостью отвечали ей.

— Не стесняйтесь, нужно — ещё подброшу, — обещала она.

Майя заглянула в оттаявшее окно и увидела доктора Безродного. Зябко горбясь и втянув голову в полинявший воротник, он торопился к девяти часам в больницу.

— Ого, у нас Африка! — обрадованно воскликнул он в приёмной, потирая закоченевшие руки. — Наконец-то можно здесь раздеться по-человечески.

Доктор снял потёртое, с обтрёпанными рукавами пальто, размотал старый, тронутый молью шерстяной платок, заменявший шарф, и прислонился спиной к печке. Всё на Безродном было старое, изношенное, потёртое. На пиджаке не хватало пуговицы, пузырились на коленках брюки, ворот рубашки словно изжёван, и сам он в свои двадцать восемь лет был похож на старика в этом затрапезном одеянии…

Впрочем, Майя не осуждала доктора Безродного. Она замечала, что люди забыли о нарядах, даже городские модницы, и те изменили своим привычкам. Они ходили по городу в чём попало, чтобы не обращать на себя внимания хамоватых немецких вояк. Сама Майя тоже по-старушечьи куталась, а кое-какие уцелевшие наряды берегла для других времен.

— Что-то Фёдор Иванович сегодня задерживается. Не заболел ли? Пора идти на обход, — сказал Безродный.

— Видно, мы с тобой пойдём вдвоём, Фёдора Ивановича опять вызвали в немецкий госпиталь, — сообщила Майя.

Безродный усмехнулся.

— И опять к раненому полковнику?

— Кажется.

Безродный метнулся к двери, чуть отворив её, выглянул в коридор и, убедившись, что их никто не подслушивает подошёл к Майе.

— Я не понимаю, решительно не понимаю, — срывающимся шёпотом начал он, — как русский врач мог оперировать немецкого коменданта…

— Фёдора Ивановича заставили силой оружия.

— И всё равно не нужно было…

— А как бы поступил ты? — в упор спросила Майя.

— По крайней мере я палец о палец не ударил бы, чтобы спасти врага.

В глазах у Майи вспыхнул живой огонек одобрения. В знак признательности она даже хотела пожать руку доктору Безродному и откровенно сказать ему, что она рада такому ответу. Но какая-то предостерегающая сила удержала её от этого.

— Пора на обход, — сказала она.

— Идём, — без всякой охоты согласился Безродный.

Он торопливо шёл от одной койки к другой, бегло осматривал больных, диктовал Майе назначения. У постели лётчика Казакова он задержался. Это насторожило Майю.

— Ну как наши дела, Сергей Дмитриевич? — поинтересовался Безродный, считая пульс.

— Маленько полегчало, господин доктор, — ответил Казаков.

Безродный наклонился над ним, и Майя услышала осторожный шёпот:

— Ну что, Сергей Дмитриевич, скоро опять туда? — спрашивал доктор.

— Куда это? — прикинулся простачком лётчик.

— К своим, за линию фронта.

— Что вы, господин доктор, мне и тут хорошо, — громко отвечал Казаков. — Самогонку жинка крепкую делает, сама она у меня молодая. Зачем же туда, там и убить могут…

Майя недовольно покосилась на Безродного: нашел время и место для такой беседы. Она знала — Безродный сразу поверил, что Казаков обгорел в сарае. Но вместе с тем он, по всей вероятности, не сомневался, что Казаков окруженец, удачно пристроившийся к хорошенькой молодой женщине, которая теперь каждый день навещает возлюбленного.

«А что, если Безродный ищет надёжного попутчика, чтобы уйти туда, за линию фронта?» — спрашивала себя Майя. И ей хотелось верить в это. Правда, одно было непонятным: почему не ушёл он раньше, когда фронт был ближе?..

Доктор Безродный выглянул в окно и снова увидел, как неподалеку от барака, в сугробах, остановилась знакомая легковая машина. Из неё вышел Фёдор Иванович.

«Везёт человеку, — завистливо подумал Безродный. — В газетах о нём пишут, по радио говорят, машину за ним присылают. И при Советской власти почёт был Бушуеву, и при немецкой тоже… Ничего не скажешь, умеет устраиваться…»

В другой раз в больнице появился сам доктор Корф и пригласил Фёдора Ивановича на какую-то консультацию. Безродный заметил, как обрадовался хирург такому приглашению, как он сразу отложил все дела и сказал немецкому врачу:

— Всегда к вашим услугам, коллега…

И опять зависть и досада подтачивали сердце доктора Безродного. Почему Бушуева, а не его приглашают на консультации? Да чем, в конце концов, лучше этот Бушуев?

Он с тоской взглянул на обтрёпанные рукава своего пиджака.

«Не умеешь ты жить, не умеешь устраиваться», — поругивал себя доктор Безродный. Настроение у него сейчас окончательно испортилось. Он рассеянно осматривал амбулаторных больных и торопился поскорее закончить это скучное занятие. Ему было душно и тесно в крохотной приёмной.

На этот раз из больницы они возвращались вдвоём с Майей.

— Наш Фёдор Иванович стал придворным врачом у немецкого коменданта, — с едкой ухмылкой сказал Безродный.

Майя вспыхнула.

— Но ведь ты отлично знаешь, что у него нет другого выхода!

— Защитница… Хотя, впрочем, ты всегда защищала его и многое прощала ему, — всё с той же ухмылкой продолжал он. И неожиданно предложил: — Давай-ка сходим к реке.

— Пойдём, — согласилась Майя.

Она думала, что он хочет поговорить с ней наедине о чём-то очень важном. Порою у неё в душе билась навязчивая мысль — откровенно рассказать Безродному правду, чтобы отвести тень подозрения, чтобы он и думать не смел о каком-то предательстве Фёдора Ивановича. Пусть пока думают другие, а он, доктор Безродный, работающий вместе с ними, не должен заблуждаться. Но это желание сдерживал строжайший приказ Зернова…

Безродный приехал в городскую больницу лет пять назад прямо из института. Он торопился, как говорится, поскорее набить руку и встать на ноги. Забывая о времени, молодой врач не отступал от более опытного хирурга Бушуева и всякий раз ассистировал ему. Порою он вообще сутками не выходил из больницы.

Ещё в те первые дни Майя каким-то своим женским чутьём заметила, что Безродный к ней неравнодушен.

Однажды, уезжая в облздрав на совещание, Фёдор Иванович сказал:

— Остаётесь, Матвей Тихонович, хозяином. Чуть что, сразу звоните или телеграфируйте. Я на недельку. Не больше.

В ту же ночь доктора Безродного вызвали в больницу: привезли тяжёлого больного. Молодой хирург не растерялся.

— Немедленно в операционную, — распорядился он.

После своевременной и удачной операции Майя не могла удержаться от похвалы.

— Ты молодец, — сказала она Безродному.

— Знаешь, Майя, у меня сейчас такое настроение, что не усну. Давай побежим на речку. Посмотрим восход солнца…

Она согласилась.

Река была окутана густым белым туманом. Казалось, кто-то вывалил сюда сказочно огромные вороха ваты. Было тихо, свежо. Безродный и Майя видели, как над рощей огоньком вспыхнул краешек облачка, будто чья-то невидимая рука подожгла его. Плывя по небу и всё больше и больше разгораясь, облачко поджигало всё на своем пути. С каждой секундой всё ярче и ярче полыхало пожаром небо, и вдруг из-за кромки горизонта выглянул огненно-яркий козырек солнца. И в тот же миг защёлкали, заговорили птахи в прибрежных кустах, заплескалась рыба в позолоченной речке.

— Хорошо, правда? — взволнованно сказала Майя.

— Майечка, — срывающимся голосом начал доктор, — ты меня должна выслушать… Я долго думал… Я хочу сказать…

— Погоди, погоди, — остановила она, — сейчас нельзя говорить, сейчас нужно смотреть, смотреть. Вон видишь — взошло солнце, радостное, молодое, новое. Не понимаю, почему на берегу так пусто, почему люди не любуются этим восходом. Прислушайся — ты слышишь, как звенят, как поют солнечные лучи. — Разведя руки в стороны, Майя пошла вдоль реки по узкой тропинке навстречу солнцу. Казалось, она вот-вот взлетит и станет недосягаемой.

Безродный догнал её и грубовато ухватил за руку.

— Не хочу, не могу больше скрывать — я люблю тебя, слышишь? Люблю! — почти крикнул он, до боли сжимая её плечи.

Она вырвалась и пошла вдоль берега.

— Это… Это пошло.

— Как? Признаваться в своих чувствах ты считаешь пошлостью? — оторопело спросил он. — Однако странные у тебя понятия о пошлости.

Ничего не видя перед собой, Майя торопливо шагала вдоль берега. В сердце у неё клокотал необъяснимый гнев на Безродного — ну зачем, зачем он говорил… Его признание обидело и возмутило её.

Сзади тяжело ступал Безродный.

— Знаю, ты влюблена в Бушуева, — ожесточенно цедил он. — Но пойми, у него семья — жена, сын. Неужели ты хочешь разбить семью?

Майя остановилась. Ей хотелось дерзко бросить в лицо доктору: нет, не хочу разбивать семью, но ты прав — я люблю Фёдора Ивановича, люблю, и никто не запретит мне любить его! Я люблю смотреть в его глаза — умные, красивые, люблю его руки — сильные, ловкие руки хирурга, люблю его голос — негромкий, уверенный, люблю его смех — заливчатый, душевный. Я люблю даже капельки пота на его широком лбу, когда он весь в белом колдует над операционным столом, и только я одна вижу, как упрямо он сражается за человеческую жизнь. Я люблю в нём всё и молчу, я никогда не скажу о своих чувствах любимому.

— Пойми, Майя, это безрассудство — любить женатого, — увещевал Безродный.

— Какое тебе дело до моих чувств. Ты мне не судья!

Все это сейчас живо припомнилось Майе, ей даже показалось, что доктор Безродный только что сказал о своей любви, и она со страхом взглянула на него. Но нет. Поёживаясь от стужи, он молча брёл протоптанной в снегу тропинкой.

Майя сперва боялась, что вернувшийся из окружения Безродный вновь станет говорить ей о своих чувствах, вновь начнет приставать со своими излияниями… Потом она с удовлетворением заметила, что железный ветер войны намертво погасил в его сердце прежние чувства.

Когда-то Майины подружки диву давались: к ней расположен такой выгодный жених, а она сторонится. Майя знала: доктор Безродный всеми уважаем в больнице, его ценил Фёдор Иванович, а ей он не нравился! Доктор Безродный отталкивал Майю своим постоянным стремлением быть на виду у всех. Он любил выступать на пятиминутках, на консилиумах. Если кто-то из персонала говорил о каких-то самых незначительных неполадках на его дежурстве, доктор Безродный вспыхивал, оправдывался и непременно оставался в кабинете главврача, чтобы доказать свою непричастность к неполадкам. Однажды машинистка случайно пропустила в праздничном приказе фамилию Безродного. Он чуть ли не до слез расстроился, а потом при всяком удобном случае мстительно говорил о нерадивости машинистки и, кажется, будь на то его воля, прогнал бы женщину с работы.

Мнение о человеке складывается из цепочки его больших и малых поступков. Перебирая порой безродновскую цепочку, Майя отмечала, что он честолюбив, мстителен, завистлив. И пусть подружки продолжали нахваливать «выгодного жениха» — она относилась к нему с недоверием.

Но всё-таки порой Майя ловила себя на мысли: «Быть может, я слишком придирчива к нему, быть может, требую невозможного — ведь каждый не без греха, каждый по-своему честолюбив…»

Кругом был снег Кругом было пусто и тоскливо По сугробистым берегам речки торчали вершинки голых кустов и даже не верилось, что летом здесь всё цветёт и зеленеет. В городе не работал водопровод, и теперь по утоптанной тропинке плелись от реки женщины, сгибаясь под тяжестью вёдер. В вёдрах плескалась маслянисто-чёрная вода.

Вдалеке над белой рекой чернели огромные арки железнодорожного моста, виднелись крохотные, похожие на оловянных солдатиков, фигурки часовых. Задрав хоботы, смотрели в небо немецкие зенитки. У самого моста, над землянками, по-мирному кудрявились дымки.

«Трудно подбираться к мосту — кругом охрана», — озабоченно думала Майя. Она знала, что этот мост, как бельмо на глазу у партизан и подпольщиков. Они уже не раз пытались подорвать его, но фашисты зорко охраняли мост, окружив его дотами и колючей проволокой.

— Ты хотел мне что-то сказать? — спросила Майя у Безродного.

— Нет, просто так, решил подышать свежим воздухом.

— Ну что ж, в таком случае вернёмся назад.

— Вернёмся, — согласился он. — Вернёмся, Майя, и ждёт меня пустая келья и единственное утешение…

— Опять бутылка самогона.

— Да, опять бутылка самогона, потому что характер у меня такой, не бушуевский; потому что немцы не припасли для меня заморские вина, потому что…

— Зачем ты пьёшь, Матвей? — с укоризной спросила она. — Ты врач и очень хорошо понимаешь…

— Алкоголь вреден, алкоголь разрушает здоровье и ведёт к белой горячке? Ты это хотела сказать? Но ответь мне — для кого и для чего беречь своё здоровье, беречь себя?

— Странно слышать от тебя такое. Да пойми ты, наконец, вернутся наши.

— Вернутся? — Безродный снисходительно улыбнулся. — Ты осталась всё той же наивной фантазеркой. Это потому, что ты не видела настоящего фронта, не видела или не хочешь видеть того, чем и как воюют немцы. Время рыцарской храбрости кануло в вечность, время звона сабель, которое мы видели на экранах в кино, тоже прошло. Сейчас побеждают моторы, а моторы на их стороне…

— Ты забываешь о народе, — горячо возразила Майя.

— Что народ, — пренебрежительно отмахнулся Безродный. — Народ вроде Бушуева — пригрози оружием, и он побежит на поклон к коменданту.

— Здорово же ты надломлен, если говоришь такое.

— Я говорю так потому, что здраво смотрю на вещи.

— Ты слепой, да, да, слепой.

— Хорошо, буду смотреть на вещи твоими «зрячими» глазами, буду мыслить по-твоему. Предположим, вернутся наши.

— И что ты скажешь первому бойцу, которого встретишь на улице?

— Ты спроси, что скажет Бушуев, а мне бояться нечего, я немецких комендантов не спасал, я в немецких легковых машинах не ездил, не позорил звание советского врача.

— Но и ничего не сделал, чтобы защитить это звание.

— Защитить? Чем?

— Ты был военным врачом, а каждый военный знает, чем защищается честь и звание воина. Кстати, в окружение попал не ты один, но другие почему-то не вернулись к своим разрушенным жилищам, а ты вернулся. Мысли твои разгадать нетрудно. Ты вернулся для того, чтобы отсидеться, — с осуждением говорила Майя. Она решила сказать ему всё, что думала о нём. — Ты спрашиваешь, — продолжала она, — чем защитить звание советского врача? Я бы, например, нашла чем, и будь я мужчиной, уже давно разыскала бы партизан и ушла к ним. А о том, что партизаны есть, ты прекрасно знаешь даже из немецких газет. Почему же ты не идёшь защищать своё, как ты говоришь, честное имя?

Безродный угрюмо молчал…

Бодро шагая к себе в больницу, Фёдор Иванович снова и снова про себя повторял:

«Можно у вас полечиться?»

«На что жалуетесь?»

«Ноют суставы, а температура нормальная».

«Какие лекарства принимали?»

«Два дня пил кальцекс. Не помогло».

Такой условленный разговор должен произойти между ним и тем человеком, которого нынче присылает горком. Фёдор Иванович пробовал представить себе этого героя-партизана, и всякий раз перед глазами вставал могучий, крепкий парень с острым взглядом, с мужественными чертами красивого лица, увешанный оружием.

Весь нынешний день доктор Бушуев чувствовал какую-то душевную приподнятость и был полон ожидания. Время тянулось медленно, очень медленно. Сейчас его даже не очень-то обижало, что многие пациенты, пришедшие на амбулаторный приём, опять старались попасть к доктору Безроднову.

Когда на днях Фёдор Иванович пожаловался Зернову, дескать, ненавидят меня люди, плюнуть в глаза готовы, тот успокаивающе ответил:

— Крепитесь, друг мой. Наш народ ненавидит предателей. Это хорошо, в этом наша сила.

Сейчас он настойчиво убеждал молодую пациентку:

— Вам нужна операция.

Женщина упрямилась.

— Нет уж, господин доктор, потерплю пока, к сестре поеду, там тоже врачи имеются.

— Зачем же ехать к сестре, — доказывал Фёдор Иванович. — В нашей больнице есть места. Ложитесь на операцию.

— Есть да не про нашу честь, — недружелюбно ответила пациентка и, не попрощавшись, вышла из кабинета.

Фёдору Ивановичу хотелось догнать её и откровенно сказать: «Милая ты моя, я не тот, за кого ты меня принимаешь. Ради тебя, ради твоих детей, ради того, чтобы мы никогда не таились друг от друга, взвалил я на плечи позорную тяжесть — хожу в немецкий госпиталь, вежливо беседую с комендантом. А знаешь ли ты, моя милая, чего стоит мне эта вежливость».

Он кивнул головой на дверь и сказал Майе:

— Видела, как сторонятся «господина доктора», даже на операционный стол к нему не хотят ложиться?

Майя сочувственно улыбнулась:

— Когда-нибудь они поймут…

Фёдор Иванович сгорал от нетерпения. Ему хотелось, чтобы скорей пришёл тот человек с острым взглядом смелых глаз. Он с надеждой присматривался к каждому пациенту, ожидая знакомых слов: «Можно у вас полечиться», а в приёмную заходили хмурые старики, согбенные охающие старухи да матери приносили больных детей.

Порою он тревожно посматривал на Майю, как бы спрашивая: неужели не придёт? «Придёт, обязательно придёт», — отвечали её голубые глаза.

Догорал короткий зимний день. Уже поплелся домой доктор Безродный, а Фёдор Иванович сидел в полумраке в приёмной и с огорчением думал, что в горкоме, по всей вероятности, решили не присылать партизана в больницу и обошлись без его, доктора Бушуева, помощи.

— Не пришёл сегодня, придёт завтра, — попыталась успокоить Майя расстроенного Фёдора Ивановича. — Сами понимаете, дорожка неблизкая и опасная.

— Понимаю.

— Пора домой, — сказала Майя.

— Нет, нет, — отказался он. — Ты иди, а я останусь ночевать здесь. — В сердце ещё продолжала теплиться надежда — а вдруг тот человек придёт вечером или ночью. Тесная приёмная стала для доктора постом, который он не имел права покидать.

Вечером и ночью никто не пришёл. Фёдор Иванович лежал на дощатой кушетке, прислушиваясь, как санитарка Маша хлопотала у печей, потом мыла полы. Рано утром он проснулся от её голоса:

— Да что это вы ни свет ни заря. Не принимает доктор в такую рань.

Мужской голос:

— Сердита ты больно. Доктор мне срочно нужен, терпения нет, как хвораю. Если ещё нет его, так я подожду.

Фёдор Иванович вскочил с кушетки, оделся.

«Нужно предупредить Машу, чтобы пускала больных в любое время. Если врач на месте, какой же может быть отказ», — подумал он и, приоткрыв дверь, распорядился:

— Маша, пропусти.

В приёмную вошел фельдшер Николаев.

— Николай Николаевич, ты? — удивился доктор. — Ну, проходи, проходи. Извини, принимаю тебя в тесноте, — суетливо говорил Фёдор Иванович. — Спасибо, что навестил, что не забыл старую дружбу. Присаживайся…

— Можно у вас полечиться? — спросил фельдшер.

— Что стряслось? Неужели и тебя хворь настигла, — забеспокоился Фёдор Иванович. — Да ты раздевайся. Плохое время выбрала твоя болезнь, прямо скажем — никудышнее время, — печально продолжал он и вдруг умолк, окидывая гостя недоумённым взглядом — тот произнёс условленную фразу. Быть может, случайно? Быть может, послышалось?

— Как ты сказал? — тихо спросил он.

— Можно у вас полечиться? — четко произнес фельдшер.

— На что жалуетесь?

— Ноют суставы, а температура нормальная.

— Николай Николаевич, неужели ты? А какие лекарства принимал?

— Два дня пил кальцекс, не помогло.

— Родной мой, значит, тебя я жду! — воскликнул Фёдор Иванович.

— Значит, меня, — улыбнулся фельдшер.

— Постой, постой, да как же… Нет, никогда не подумал бы, — развёл руками Фёдор Иванович.

Они бросились друг к другу, обнялись, радуясь этой новой и необычной встрече.

— Хитрюга ты, хитрюга, а я спрашивал тебя о партизанах. Помнишь? И что ты мне ответил?

— Извините, Фёдор Иванович, тогда не мог: дисциплина.

— Только ради дисциплины и прощаю. Ну, а каково твоё задание?

— Пока работать с вами в больнице, — ответил гость.

Доктору Бушуеву казалось, что с появлением человека из леса жизнь его сразу как-то изменится и начнут они храбро и дерзко действовать. А Николаев, точно позабыв о своем назначении, увлёкся работой в больнице. Он то раздавал больным лекарства, то расчищал дорожки у барачных дверей, то колол дрова, помогая Маше.

— Трудяга, — говорил о нём доктор Безродный. — И как вы его выкопали, Фёдор Иванович? — спрашивал он.

— Так же, как и вас: из окружения пришёл, — отвечал Бушуев.

Доктор Безродный старался держать себя с фельдшером просто, по-товарищески. Однажды он поинтересовался фронтовой жизнью фельдшера, и тот рассказал о своих приключениях.

— Что делать бедному лекпому, если окружен: хенде хох, поднял руки — и был таков. Я, Матвей Тихонович, даже работал в немецкой санчасти, раненых помогал перевязывать. а потом отпросился у врача домой. Хороший попался человек — отпустил и даже справочкой снабдил, чтобы легче жилось мне при немцах, — охотно говорил Николаев и трудно было не поверить этой выдумке.

«Дурачок дурачком, а о спасительной справке не позабыл», — думал о фельдшере Безродный. Простоватый и, по его твёрдому убеждению, недалёкий фельдшеришко был человеком безотказным и услужливым, и это нравилось доктору Безродному. Иногда, если Фёдора Ивановича надолго вызывали в немецкий госпиталь, доктор жаловался Николаеву:

— Что-то голова побаливает.

— А вы отдохните, Матвей Тихонович, — дружелюбно советовал фельдшер. — Я за вас и обход сделаю, и амбулаторный приём проведу. Не беспокойтесь, все будет в порядке.

Вот и сегодня. Сославшись на недомогание, доктор Безродный ушёл из больницы.

Фёдор Иванович торопился к амбулаторному приёму, но когда он пришёл в больницу, там было пусто: Николаев и Майя справились без врачей.

— А разве Матвей Тихонович опять ушёл? — спросил он.

— Удалился, — ответил фельдшер. — Голова, говорит, разболелась.

— Что-то часто она у него побаливать стала.

— Причина известна — сагмогонка, — сказала Майя.

Но в следующую минуту они забыли о докторе Безродном. Как всегда, Майя принесла свежую сводку Советского Информбюро, и Фёдор Иванович, сияя, восхищённо говорил:

— Вот это радость! Вот это подкрепление духа! Нет, вы только послушайте, — и он снова читал, перечитывал сообщение «В последний час» о провале немецкого плана окружения и взятия Москвы, о разгроме под Москвой войск хвалёных гитлеровских генералов Гоота, Хюпнера, Гудериана. — Ничего не скажешь — молодцы наши, — оживлённо продолжал он. — Это, друзья мои, только начало. Ты, Майя, осторожненько сообщи нашим больным о разгроме немцев. Добрая весть — хорошая помощница в лечении.

В этот же вечер выписывался из больницы лётчик Казаков. Уже давно было решено переправить его к партизанам. Наташа заранее принесла ему одежду, планшет, оружие, и сегодня сама всплакнула, бедняжка, перед разлукой. По всей вероятности, понравилось ей ходить с передачами к больному. Сперва она смущалась и краснела, когда её называли женой Казакова, а потом привыкла. Сейчас она вместе с лётчиком вошла в тесную приёмную к доктору Бушуеву.

— Покажитесь, покажитесь-ка, Сергей Дмитриевич. Молодчина! Выкарабкались мы с вами из тяжелейшего состояния. Да что там «выкарабкались», выскочили! — возбуждённо говорил Фёдор Иванович, оглядывая окрепшего статного лётчика.

— Спасибо, Фёдор Иванович, — взволнованно заговорил тот. — Хороший вы, настоящий русский человек. Я никогда не забуду вас…

— Ну, что вы, Сергей Дмитриевич… Лечение — это моя специальность, учился для этого.

Ночь стояла холодная, сырая и тёмная, но фельдшер Николаев шёл уверенно, пробираясь по каким-то дворам, развалинам, глухим переулкам. За ним бесшумно, как тень, спешил Казаков. Они благополучно — выбрались на окраину, осталось только миновать последние дома, а там — городское кладбище, за кладбищем спуск к речной пойме, а дальше спасительные кусты и лес… В лесу, в условленном месте, их должен поджидать человек из партизанского отряда.

И вдруг, как из-под земли, выросли два полицейских — патрули.

— Стой! Кто идёт?

— Не видишь, свои, — ответил Николаев.

— Кто «свои»? Куда?

— Да вон в ту хату за самогонкой. Говорят, самая лучшая…

— Знаем, за какой самогонкой. Отведём в полицию, там тебе покажут самогонку.

— Подумаешь, полицией запугал, — рассмеялся Николаев. — Да мне, может, сам начальник полиции господин Ягнёнков кум и сват, может, для него стараюсь, — Николаев говорил всё это с непринужденной беззаботностью, как будто и в самом деле начальник полиции предатель Ягнёнков с ним на короткой ноге, а в действительности мозг сверлила тревожная мысль — что делать? как быть? В полицию идти нельзя: у Казакова нет документов, а в кармане пистолет. У него, Николаева, есть надёжный пропуск, но в кармане тоже оружие. Полиция — это провал, это тюрьма и расстрел. Конечно, нужны только два выстрела, чтобы снять патрулей, но стрелять можно только в крайнем случае, когда не будет другого выхода.

Видимо, услыхав имя своего начальства, патрули заколебались.

— Ну, чего испугались, подходите, берите да ведите в полицию. Струсили? Вот я доложу господину Ягнёнкову, какие вы смелые, — с издёвкой продолжал фельдшер.

— Руки вверх! — крикнул один из полицаев.

— Ну, чего кричишь, чего людям спать мешаешь. Нужно тихо, понимаешь, тихо. Руки поднять? Пожалуйста. Какую сперва хочешь? Левую? Начну с левой.

— А я правую подниму, — отозвался понятливый лётчик.

Осмелевшие предатели подошли вплотную.

— Шагом марш, там разберёмся, там… — Но полицейский не договорил. Он рухнул от неожиданного и сильного удара, рядом повалился, как подкошенный, и его напарник.

— Порядок, — удовлетворённо шепнул Николаев. — Теперь, друг, бежим.

Через несколько минут они уже миновали кладбище.

— Ну, как? — еле переводя дыхание, спросил лётчик.

— В норме. А у тебя?

— Чистое небо.

— В отряд придёшь не с пустыми руками. Две винтовки — хороший подарок…

Теперь на руках у доктора Бушуева был пропуск, подписанный самим комендантом полковником Дикманом, и он в любое время дня и ночи мог без боязни ходить по городу. Полковник Дикман относился к своему спасителю-доктору с подчёркнутым вниманием, нередко приглашал его к себе в гости, знакомил с какими-то чопорными офицерами и гражданскими лицами. Комендант каждый раз не забывал воскликнуть:

— Русская интеллигенция душой и сердцем принимает наш новый порядок, пример тому — замечательный русский хирург Бушуев.

А замечательный русский хирург посмеивался про себя, но всё-таки поддакивал.

Порой они вдвоём с Дикманом сидели в просторной, украшенной коврами гостиной, и тогда со стороны могло показаться, будто встретились за чашкой кофе добрые знакомые и ведут непринужденную беседу о том, о сём.

Видимо, чтобы ещё больше расположить к себе хирурга, полковник Дикман заводил речь о русской литературе, читал наизусть стихи Бунина, рассказывал о том, как слушал однажды Шаляпина и был покорен русскими песнями. Порою он включал приёмник, ловил Москву, и в гостиной звучали с детства милые сердцу Фёдора Ивановича русские мелодии.

Всякий раз, подходя к дому коменданта, доктор Бушуев видел внушительную охрану — вооруженных до зубов эсэсовцев, из чердачных окон торчали дула пулемётов, а вокруг дома по цепи ходили огромные злые овчарки. Во дворе, под навесом, стоял броневик. Хотя сам полковник не прочь был поговорить о непобедимости гитлеровской армии, о незыблемой прочности «нового порядка», в его глазах Фёдору Ивановичу виделся животный страх. Уже одно то, что во время таких непринуждённых бесед комендант старался садиться подальше от окна под защиту надёжного простенка, — говорило о многом. А после того, как на улице в легковой машине был убит начальник городской полиции изменник Ягнёнков, комендант стал разъезжать по городу на броневике.

«Боишься, фашистская морда, разглагольствуешь о силе, а сам дрожишь, как паршивый щенок», — с усмешкой думал Фёдор Иванович. Дома он докладывал Зернову о визите к бывшему пациенту.

— Хорошо, Фёдор Иванович, очень хорошо, — говорил, потирая руки, Иван Егорович. — Покровитель у вас вполне надёжный, и вы должны использовать это знакомство до конца. Нам пришла в голову такая мысль — не пора ли вам изменить образ жизни…

Фёдор Иванович заинтересованно взглянул на собеседника. Изменить образ жизни? Да, он согласен, ему надоело ходить к коменданту, ему надоело слушать полковничьи речи, от которых неудержимо кипела в груди ненависть.

— Пора, Иван Егорович, — согласился он. — Я сам давно хотел просить вас об этом, потому что не могу больше наносить визиты коменданту, потому что в одно прекрасное мгновение не выдержу и…

— Погодите, погодите, — остановил его Зернов. — У нас другая мысль. Мы думаем, чтобы вы жили на широкую ногу, как и подобает прославленному на всю Европу хирургу. Не удивляйтесь, Фёдор Иванович, именно на широкую ногу. Я знаю, квартира у вас просторная. Откройте-ка вы здесь частный приём. Немцы, как вы знаете, всячески поддерживают частных предпринимателей. Сделаем вам красочную вывеску: «Доктор Бушуев Ф. И. Приём от… и до…» Машиной мы вас обеспечить не можем, а добрую лошадку найдем и возницу подберём надёжного, своего человека. Не пристало известному хирургу ходить по городу пешком, да и трудновато ходить вам. Вы теперь, Фёдор Иванович, вне всяких подозрений, а нам так нужна ваша квартира…

— Это задание горкома?

— Да.

— Я согласен.

— Приём вы будете вести настоящий. Ваши помощники — Николаев и Майя Александровна. Больницу тоже не бросайте.

— Всё ясно, Иван Егорович, кроме одного — никогда не был врачом-частником… И деньги с больных брать за визиты?

— Придётся брать, ничего не поделаешь.

Как и следовало ожидать, полковник одобрительно отнёсся к частной практике доктора Бушуева и тут же позвонил в городскую управу.

— Желаю вам удачи, мой доктор. Буду рад навестить вас в вашем домашнем кабинете. Если что понадобится из оборудования — не стесняйтесь обращаться за помощью. Я ваш вечный должник, — вежливо говорил комендант на прощание.

— Благодарю. Вы очень добры ко мне, господин полковник.

В просторной и когда-то уютной бушуевской квартире царило запустение. Теперь Фёдор Иванович жил в одной комнате, а две другие были поспешно заколочены ещё Лизой перед эвакуацией. В тех заколоченных комнатах осталась мебель, кое-что из одежды, буфет с посудой. Все это увезти не было возможности, а кроме того, у всех, кто покидал город, где-то в глубине души таилась надежда, что отъезд краткосрочный, что, быть может, с недалёкой дороги они вернутся назад к насиженным местам, и тогда оставленное, кое-как припрятанное имущество пригодится в хозяйстве. Так думала Лиза, так думал и сам Фёдор Иванович.

И вот сейчас он стоял посреди комнаты, и щемящая тоска охватила сердце, все здесь напоминало жену и сына. Всюду были заметны следы торопливых сборов: на столе лежал какой-то пакет, забытый Лизой, на подоконнике — Филькины галоши. В углу стояло трюмо. Оно так запылилось, что Фёдор Иванович, подойдя к нему, не увидел себя в зеркале. Кругом — паутина, пыль, плесень. Над буфетом от инея посеребрилась промерзшая стена. В комнате стоял сырой холод, не верилось, что здесь была когда-то их столовая, теплая, чистая, нарядная…

«Что, если бы все это — пыль, паутину, плесень — увидела Лиза. Она бы, бедняжка, наверное, разрыдалась», — подумал Фёдор Иванович. Ему вновь припомнился первый день знакомства с будущей женой… Однажды его пригласили в городской театр на первомайский вечер. В фойе были танцы. Доктор Бушуев с завистью посматривал на ровесников-кавалеров, которые без стеснения могли подойти к любой девушке и пригласить на танец. Он был лишён этой возможности. Именно тогда ему приглянулась хорошенькая черноглазая девушка, которая так вдохновенно отплясывала, что он не мог оторвать от неё восхищенного взора. И если бы не протез, Бушуев обязательно выскочил бы на круг…

Поблёскивая чёрными лучистыми глазами, девушка задорно пристукивала каблучком и плыла, плыла по кругу, выбирая себе достойного партнера, и вдруг остановилась перед ним, доктором Бушуевым. Девичья улыбка и её горячие глаза звали — дескать, выходи, кавалер, покажи, на что ты способен.

К девушке подскочила подружка и шепнула так, что Фёдор Иванович расслышал её гневные слова:

— Лизка, ты с ума сошла… Он же на протезе, без ноги…

Лиза остановилась как вкопанная, растерянно глядя то на подружку, то на того, кого хотела пригласить на танец. А Фёдор Иванович, грубовато расталкивая любопытных, уходил из круга. Лицо его пылало от обиды и неловкости. Он хотел уйти из театра, но Лиза догнала его и ухватила за руку.

— Извините, товарищ, пожалуйста, очень, очень прошу вас — извините, — виновато говорила она.

Он что-то промямлил в ответ. Нет, девушку он не винил, она просто увидела высокого представительного парня, не обратив внимания на его ноги. Потом Фёдор Иванович случайно встретил её в городском парке Лиза сидела на скамейке и что-то читала Рядом лежал раскрытый портфель с книгами и тетрадями.

«Студентка, — догадался он. — Наверное, готовится к экзаменам».

Фёдор Иванович хотел пройти мимо, чтобы не мешать девушке, но желание познакомиться с хорошенькой черноглазой плясуньей взяло верх, и он подошёл к ней. Лиза приветливо улыбнулась, они заговорили как старые знакомые.

— Извините, вы очень заняты, — спохватился он.

— Да, завтра сдавать русскую литературу.

— А как вы отмечаете день успешной сдачи экзамена?

— Никак.

— Это плохо, это, если хотите знать, не по-студенчески. Мы, например, после каждого экзамена всей группой вечером ходили в кино.

— Я не знаю, согласится ли наша группа.

— В таком случае идёмте вдвоём.

Потом они встречались почти каждый вечер в том же парке. Фёдор Иванович видел, с каким сожалением она посматривала порой на танцплощадку, и ласково говорил ей:

— Ну, идем, попрыгунья, знаю, чего тебе хочется — потанцевать.

— Да. А ты не будешь сердиться? Нет? — спрашивала она и вихрем бежала на танцевальную площадку.

Он не сердился, но завидовал танцующим. Ему тоже хотелось танцевать с любимой.

В том же году Лиза окончила библиотечный техникум и стала работать в городской библиотеке. Теперь, кроме встреч, в их распоряжении был телефон Всякий раз если доктор задерживался в больнице на операции, он звонил в библиотеку.

— Желаю удачи и жду, — говорила Лиза. — Обязательно, преобязательно приходи. Расскажешь мне о своем сражении в операционной.

И он рассказывал ей о всех своих операциях.

— Хорошая у тебя специальность, — хвалила она работу хирурга. — Я тоже хотела быть медичкой, но ужасно боюсь крови.

Недели через две после свадьбы он привёл вот в эту квартиру молодую жену. Счастливая, обрадованная тем, что у них есть своя квартира, Лиза остановилась на пороге и всплеснула руками:

— Ой, какая большая! Куда нам столько! Зачем ты просил такую.

— В надежде на то, что мы скоро будем не одни, — с улыбкой ответил он.

Лиза покраснела и топнула каблучком:

— Как тебе не совестно говорить такое!

— Но ведь никто не слышит.

— И всё равно — не смей, не смей! — Потом она по-хозяйски озабоченно рассуждала: — Ой, сколько мебели покупать нужно, чтобы обставить такую большую квартиру. Не мог попросить поменьше. Здесь же одно разорение…

Фёдор Иванович смеялся, а Лиза, махнув на него рукою, дескать, ничего ты не понимаешь, уже порхала по комнатам, расставляя ещё некупленную мебель.

Каждая вещь в этой холодной комнате напоминала ему жену и сына, каждая вещь будила в душе воспоминания о бесконечно далеких и милых днях, когда все дышало здесь миром, любовью, счастьем.

Люди называли семью Бушуевых счастливой, и они не ошибались. Фёдор Иванович и Лиза любили друг друга. Лиза была мужу хорошим заботливым товарищем. Если, бывало, доктора вызывали среди ночи в больницу на срочную операцию, она тоже просыпалась и не могла уснуть до тех пор, пока он не возвращался домой. Дома всякий раз он подробно рассказывал о том, что случилось в операционной, и она шумно радовалась любой его удаче.

Однажды больничные комсомольцы пригласили лектора — им захотелось послушать лекцию «Брак и семья». После лектора выступали сами комсомольцы, и когда зашла речь о хороших живых примерах, Майя назвала семью доктора Бушуева, и все дружно согласились, да, мол, Бушуевы могут служить примером.

Но всё разрушено войной…

«Ничего, ничего, Лиза, мы ещё встретимся, мы ещё заживем по-прежнему, — в мыслях разговаривал с женой Фёдор Иванович. — От Москвы немцев погнали, погонят и отсюда. И я, — Лиза, хоть немножко, а помогаю гнать их».

В комнату вошли уставшие, чем-то возбужденные фельдшер Николаев и старик Игнатов.

— Эх, и тяжёл, еле втащили, — сказал Игнатов, вытирая рукавом вспотевший лоб.

— Что это вы притащили? — поинтересовался Фёдор Иванович.

— Диванчик — плюшевый, с ящичками, с зеркалом.

— Зачем?

— А как же, Фёдор Иванович, у вас теперь должна быть соответствующая обстановка, вы теперь частный врач, вам иначе нельзя, — пояснил фельдшер.

Несколько дней Майя и Маша наводили порядок в просторной докторской квартире, и сейчас в ней было тепло, уютно, чисто.

— Лучше и придумать нельзя, — говорил Зернов, осматривая комнаты.

Когда Фёдор Иванович поведал о встрече с комендантом, Зернов посоветовал:

— Если обещал помочь, не отказывайтесь и вообще почаще навещайте коменданта. А теперь, чтобы жить на широкую ногу, получите-ка деньги. В расходах не стесняйтесь, партизаны ещё подбросят оккупационных марок. Этого добра у них хватает.

И Бушуев, как и положено частно практикующему и преуспевающему врачу, зажил на широкую ногу. По городу он разъезжал на доброй кобылице, запряжённой в красивые, с богатым ковром, санки. На облучке по-старомодному восседал возница — старик Игнатов, который, оказалось, понимал толк и в кучерском деле.

На дверях бушуевского дома появилась издали приметная вывеска:

Домой Майя вернулась поздно. Открыв ключом дверь, она осторожно, чтобы не разбудить всегда чутко спавшего доктора, прошла в свою комнату. Маши дома не было, та дежурила в больнице. Майя зажгла лампу. Она ещё находилась под впечатлением пережитого, в ушах ещё звучали одобрительные слова Зернова: «Молодцы, чистая работа…» Ей хотелось забежать в комнату к Фёдору Ивановичу и рассказать о том, что произошло, но поздно, он уже спит…

За дверью послышался голос:

— Вернулась, полуночница?

— Вы ещё не спите! — обрадовалась Майя. — Одну минуточку. — Набросив на плечи ситцевый халат и поправив перед зеркалом волосы, она сказала: — Заходите.

— Одни убытки с тобой.

— Какие?

— Ну как же, сколько израсходовано керосина для подогрева чая.

— Есть горячий чай! — воскликнула Майя.

— Всё время подогревал, ожидая тебя. Сейчас угощу.

— Нет, нет, — запротестовала она. — Чай разрешите разливать мне. Думаю, вы тоже не откажетесь.

Вскоре она принесла чайник и стала хозяйничать в буфете, звеня посудой. В этот поздний час Майя показалась Фёдору Ивановичу необыкновенно красивой в своём ситцевом халатике. Она была разговорчивой, сияющей, чем-то взбудораженной.

— Что вы на меня так смотрите?

— Красивая ты…

— А вы только увидели, — рассмеялась Майя.

— Красивая и весёлая очень. Я давно не видел тебя такой. Что случилось, Майя?

— Ой, Фёдор Иванович, случилось то, что было задумано. Помните, я рассказывала вам о Щербаке.

— Удалось?

— Да, оказался настоящим парнем, и сегодня в десять вечера грохнуло. Представляете?

— Поздравляю, Майя, — обрадовался Фёдор Иванович. — Ты имеешь право быть веселой. Пусть немцы локти кусают, пусть господин комендант рыщет по городу…

— А чай остывает. Пейте, Фёдор Иванович.

Они вдвоём сидели за столом, и доктор Бушуев остро вдруг почувствовал, как хорошо ему с Майей. Без неё он теперь не представлял своей жизни — девушка стала ему самой близкой и самой нужной. Он когда-то не мог входить без неё в операционную, а теперь не может садиться без неё за стол.

В следующий раз вот так же за чаем Майя впервые заговорила о лагере для военнопленных, размещенном в бывшей усадьбе МТС.

— Там, за колючей проволокой, много больных, которых никто не лечит. Иван Егорович очень просил, чтобы вы любыми путями добились у коменданта разрешения бывать в лагере. Это важно, это очень важно, Фёдор Иванович.

Просьбу Зернова Фёдор Иванович всегда воспринимал как приказ. И утром, чисто выбритый, надушенный, доктор Бушуев появился в комендатуре.

— О мой доктор, пожалуйста, пожалуйста, — с искренней радостью воскликнул полковник, выходя из-за стола и протягивая руку. Он усадил гостя в мягкое кожаное кресло и по-немецки сказал адъютанту:

— Передайте, пусть допрашивают без меня. Я занят.

Фёдор Иванович понял смысл этой фразы, и в сердце кольнула острая боль: опять гестаповцы будут кого-то допрашивать, пытать и опять в застенке, быть может, оборвётся чья-то жизнь, а он, советский врач Бушуев, сейчас вынужден делать вид, как будто все это совершенно его не касается.

— Как ваше сердце, господин комендант? — с наигранной заботливостью поинтересовался Фёдор Иванович.

— Отлично, мой доктор, — оживлённо ответил комендант. — Я, например, никогда не чувствовал в себе столько бодрости, сколько сейчас… Прошу в соседнюю комнату, там нас ждёт отличное угощение.

— Извините, не располагаю временем, — отказался Фёдор Иванович. — Врача, как вы знаете, всегда ждут больные. Я к вам с просьбой.

Полковник картинно склонил голову.

— Ходят слухи, — продолжал доктор, — будто в лагере среди пленных есть больные и им никто не оказывает помощь.

Лицо коменданта сразу посерьёзнело. В глазах на какое-то мгновение вспыхнул огонек подозрения, но тут же погас.

— Я с вами, мой доктор, всегда откровенен, — начал полковник. — Действительно, в лагере бывают больные. К сожалению, среди пленных нет врачей, а своих у нас, как вы знаете, не хватает. Фронт, сотни госпиталей, и всюду нужны врачи, врачи…

— Я это вполне понимаю, — согласился доктор Бушуев. — Но если я слышу о больных, на сердце у меня неспокойно. Я хотел бы просить вас: если позволите, я могу взять на себя труд лечить больных в лагере.

Полковник не сводил настороженного взгляда с русского врача. Он хотел проникнуть в истинный смысл этой просьбы. Коменданту было известно, что по городу разбрасываются листовки, в которых говорится о бедственном положении пленных. Это озлобляет население, это льёт воду на мельницу партизан и подпольщиков… О эти партизаны и подпольщики! От них ничего не утаишь, они способны видеть даже под землей. Конечно, трудно было скрыть, чем на самом деле занимались пленные в лагере, потому что в лагерные ворота по ночам тягачи затаскивают исковерканные пушки, танки. Мастерские должны работать во что бы то ни стало, фюрер готовит весеннее наступление.

Уловив настороженный взгляд коменданта, Фёдор Иванович с обезоруживающей улыбкой сказал:

— Я думаю, плата за мои визиты в лагерь будет вполне сносной. Если говорить откровенно — мне нужны деньги. Как и где они зарабатываются, это не имеет значения. Я подумываю о своей собственной больнице…

Полковник Дикман поощрительно заулыбался: уж если этот русский врач заговорил о деньгах, значит его можно пустить в лагерь.

Больше того, у коменданта тут же созрел, по его мнению, отличный план: он пригласит фоторепортёра, он заснимет известного хирурга на приёме в лагере военнопленных. Это будет отличная листовка, за которую можно заслужить благосклонность самого рейхскомиссара Геббельса…

— Мой доктор, один раз в неделю вас будут пускать в лагерь, если хотите, с вашей помощницей.

— Едва ли желательно появление женщины в лагере, — возразил Фёдор Иванович.

— Вы правы, — согласился комендант, — это не желательно. Помощника подберете сами, потом мне скажете. Документы вам оформят.

В следующий вторник (вторник был назначен приёмным днём в лагере) Фёдор Иванович впервые подъехал на санках к лагерным воротам. Его уже поджидал здесь, видимо, заранее предупрежденный комендантом офицер. Проверив пропуск, офицер предложил:

— Прошу.

Фёдор Иванович отпустил возницу. Он не знал, сколько времени задержится на приёме. Зачем же зря мерзнуть старику Игнатову.

— Прошу, доктор Бушуев, — опять пригласил офицер и повёл его к узкой калитке, опутанной ржавой колючей проволокой.

Фёдор Иванович увидел равнодушного часового, стоявшего с автоматом на животе под грибком, увидел огромную, как телёнок, овчарку, привязанную к собачьей будке, и вдруг почувствовал какую-то скованность, ноги будто приросли к мёрзлой земле, На какое-то мгновение ему показалось, что стоит только ступить туда, за колючую проволоку, и за спиной навсегда захлопнется эта страшная калитка… А что, если комендант, легко согласившийся пропускать врача в лагерь, сделал это специально, чтобы навсегда упрятать его за колючей проволокой?

Заметив нерешительность доктора, офицер усмехнулся.

— Прошу, — опять предложил он.

Косясь то на часового, то на овчарку, Фёдор Иванович неуверенно шёл вслед за офицером. Теперь он увидел здание бывшей конторы МТС — побеленное, нарядное. Неподалеку от конторы стоял знакомый весёлый домик с палисадником и голубыми ставнями — там когда-то жил Зернов. А дальше, метрах в двухстах от конторы, был просторный эмтээсовский клуб, куда порой приглашали доктора Бушуева с лекциями. Сейчас на широких окнах — решётки, клуб обнесён колючей проволокой.

Всё здесь Фёдору Ивановичу было знакомым и вместе с тем чужим, враждебным.

Он думал, что увидит в лагере виселицы, чёрные бугры могил, услышит выстрелы, истошные крики истязаемых людей. Ничего этого здесь не было. Наоборот — его ошеломили гнетущая тишина и безлюдье. Было непонятно, для какой цели все опутано здесь колючей проволокой и зачем торчат неуклюжие сторожевые вышки, похожие на гнездовья чудовищных птиц.

От конторы во все стороны вели аккуратные, ровные, расчищенные от снега дорожки. Перед клубом, сквозь проволоку, чернела большая площадка.

То там, то здесь можно было увидеть аккуратные дощечки с надписями на русском и немецком языках: «Запрещается», «Стреляю без предупреждения».

Офицер ввёл Фёдора Ивановича в бывшую контору и показал ему небольшую чистую комнатку, где, по мнению охранников, все было готово для врачебного приёма: стол, покрытый газетой, у стены широкая скамейка. В довершение ко всему у стола красовалось мягкое кресло с точеными ножками, с красными бархатными подлокотниками, с такой же красной, в виде сердца, спинкой.

— Здесь вы будете принимать, — тоном, не допускающим возражений, сказал офицер.

Высокий, долговязый, с большущей кобурой на животе унтер-офицер втолкнул первого больного — хмурого, заросшего щетиной мужчину в засаленной красноармейской гимнастерке, в стоптанных, без обмоток солдатских ботинках.

— На что жалуетесь, голубчик? — тихо спросил Фёдор Иванович, стараясь заглянуть в глаза первому пациенту. Ему казалось, что тот, увидев такого же русского, который пришёл с единственной целью — помочь, обрадуется этой встрече.

Но мужчина был строг и молчалив.

— На что жалуетесь? — чуть громче повторил Фёдор Иванович.

Пациент пожал плечами и недружелюбно ответил:

— Ни на что. Здоров.

К нему кинулся унтер-офицер и резко дёрнул за руку.

Фёдор Иванович заметил, как лицо пленного передёрнулось от боли.

— Ага! — обрадованно завопил охранник и сам засучил рукав гимнастерки пленного. — Смотрите, доктор.

На предплечье был виден нагноившийся ожог.

— Как же, голубчик, а говорите здоровы, — с легким укором сказал Фёдор Иванович, и глаза его встретились с глазами пленного — суровыми, непокорными и злыми. Но почему, почему он так смотрит на него, доктора?

Он перевязал пленному рану и сказал:

— В следующий вторник жду вас.

И других больных приводили с ожогами, с нагноившимися ссадинами, и другие больные ни на что не жаловались, и глаза у них были такие же суровые, непокорные и злые, как у первого.

Последним на приём явился какой-то белобрысый субъект в новом измятом красноармейском обмундировании. Он подошёл к доктору и щёлкнул каблуками.

Фёдор Иванович подозрительно взглянул на этого странного пациента.

— На что жалуетесь? — спросил он.

Субъект стал торопливо раздеваться.

Все пленные, приходившие на приём, были худые кожа да кости, а этот полнотелый, откормленный.

— На что жалуетесь? — опять спросил Фёдор Иванович.

Субъект бессмысленно улыбался.

— Да вы что, не понимаете по-русски, — рассердился Фёдор Иванович и только теперь заметил знакомого фоторепортера, который, опять по-обезьяньи прыгая, щелкал фотоаппаратом.

Унтер-офицер подал какую-то команду, и субъект вышколенным шагом вышел из приёмной.

— Данке шён, — поблагодарил доктора фоторепортер.

Выйдя после приёма за лагерные ворота, Фёдор Иванович почувствовал себя разбитым и окончательно обессиленным. Как на грех, снова огнём запылала натруженная культя, будто с неё сдирали кожу раскалёнными щипцами. Вот так всегда: стоит ему разволноваться — загорается культя…

Превозмогая жгучую боль, он едва плёлся по наезженной дороге. Порой останавливался, черпал пригоршнями жёсткий, как битое стекло, снег и жадно глотал его, точно хотел погасить боль в ноге.

Крепчал мороз. Лицо жалил колючий ветер.

Белыми змеями переползала через дорогу позёмка.

Дома, увидев доктора, Майя ахнула:

— Фёдор Иванович, что с вами? На вас лица нет.

Он молча сел на диван.

Вечером пришёл Зернов.

— Ну как ваш поход в лагерь, Фёдор Иванович? — спросил он.

— Не поход, а пытка. Меня снова фотографировали с каким-то субъектом, который изображал откормленного пленного.

— Старая песня, — махнул рукой Зернов. — Не встретили знакомых?

— Нет, никого. Мне кажется, что я совершенно бессилен и ничем не смогу помочь пленным.

— Рано складываете оружие, Фёдор Иванович, — сказал Зернов. — Помочь им можно и нужно.

— Но я не вижу никакой возможности.

— Есть одна возможность: освободить пленных, — с жаром вставила Майя.

— Я не расположен к шуткам, — отмахнулся Фёдор Иванович.

— Мы тоже не расположены шутить, — подхватил Зернов. — Принято решение разрушить лагерь и освободить пленных.

Фёдор Иванович изумлённо посматривал то на Майю, то на Зернова, не веря своим ушам. Да что они в самом деле, смеются над ним? Да знают ли они, что такое лагерь и какая там охрана?

— Знаем — будет трудно, может быть, очень трудно, — продолжал Зернов. — Но не для испытания ваших нервов поручили вам, Фёдор Иванович, проникнуть за колючую проволоку. Могу посвятить вас в наши планы. Вот что мы придумали…

С недавних пор доктор Безродный решил зажить по-иному. Он видел, как разъезжает по городу в санках Бушуев, видел заманчивую вывеску на бушуевском доме: «Приём с 3 часов дня до 6 часов вечера». Частный приём… Ему тоже захотелось иметь свой домашний кабинетик, свои санки, своего кучера. В самом деле, если можно Бушуеву, почему нельзя ему? Если Бушуев живёт на широкую ногу и даже хвалится этим, то почему не может жить так же и он, доктор Безродный? Может и должен! Сперва частный приём, а там, глядишь, и своя больничка… Но одному ему трудно — нужен помощник, а ещё лучше — хорошая помощница, хозяйка. Не станет же он приглашать в помощники придурковатого фельдшера Николаева. Впрочем, Николаев человек исполнительный и без особых претензий, можно потом и его перетащить к себе, пусть работает, такому пообещать больше, чем платит Бушуев, и он переметнётся…

Доктор Безродный уже облюбовал себе уютный домик, пока можно его снять под квартиру, а потом этот домик купить по сходной цене.

Дело только за помощницей. А разве найдёшь помощницу лучше, чем операционная сестра Майя? Всё-таки они с ней были когда-то дружны. Правда, она отвергла его признание, но то было тогда, ещё до войны, с тех пор много воды утекло. Нужно поговорить с Майей, может быть, она одумалась.

Доктор Безродный так размечтался, что уже видел себя в большой собственной больнице, где все относятся к нему с почтительным уважением. Сегодня он был даже рад, что Бушуева опять пригласили в немецкий госпиталь. Безродному хотелось наедине поговорить с Майей. Ещё находясь под впечатлением заманчивых грёз о собственной больнице, он тихо сказал ей:

— Только ты одна можешь понять душу человека.

— Чужая душа — потёмки, — неопределенно сказала она.

— Верно — потёмки! — подхватил он. — Но если осветить душу откровенным признанием, если открыто поведать о том, что задумано, всё будет ясно и понятно. — Он вплотную подошёл к ней и заглянул в глаза. — Я хочу последовать примеру Фёдора Ивановича, я всё обдумал, всё рассчитал и даже кое-что сделал. Я открываю частный приём и предлагаю тебе, Майечка, быть моей помощницей.

— Какой приём? — не поняла она.

— Обыкновенный, частный врачебный приём. Я уже подыскал домик. Ты будешь в нём хозяйкой. Хватит нам работать в этом тёмном бараке. Мы жить можем красивее, лучше…

— Я тронута твоим предложением, но вынуждена отказаться.

— Почему, Майя? Ты только подумай, ты только представь себе, что мы можем сделать вдвоём, — торопливо уговаривал Безродный.

— Мы с тобой никогда не поймём друг друга. До свидания, доктор, извини, у меня нет времени.

Ещё не веря в своё поражение, он ухватил её за руку.

— Майя, не принимай поспешных решений, подумай.

— У меня нет желания продолжать этот бесполезный разговор, доктор Безродный!

— Ага, нет времени… А для Бушуева время находишь? Да? Находишь, потому что он больше платит, потому что тебя устраивает быть его любовницей…

Майя вздрогнула, но, сдерживая гнев, тихо сказала:

— Я не думала, что ты такой. Уйди.

Поругивая несговорчивую Майю, доктор Безродный пустынными переулками пробирался домой. Было ветрено и скользко.

Неподалёку от своего дома он услышал какие-то выстрелы и в страхе прижался к забору. Вскоре всё стихло. Продрогший Безродный долго стоял под забором, не решаясь двинуться дальше, и вдруг рядом послышались шаги и немецкая речь. Не помня себя, он метнулся в сторону.

— Хальт! — раздался грозный окрик и устрашающий щёлк затвора.

Дальше всё произошло, как в кошмарном сне. Безродного схватили, быстро скрутили ему руки и поволокли куда-то, потом бросили в кузов машины, потом ударил в глаза ослепительно яркий, словно близкая вспышка молнии, электрический свет, и Безродный увидел перед собой немецкого офицера.

— Партизан? — спросил офицер.

— Нет, я не партизан, не партизан, — с дрожью в голосе пролепетал Безродный.

— Только правда может спасти вам жизнь, — резко бросил офицер.

— Я говорю правду, правду говорю, я врач, я работаю в больнице у Бушуева, у доктора Бушуева, который оперировал вашего господина коменданта. Можете спросить у доктора Бушуева, он подтвердит, он знает меня, давно знает.

— Что вам известно о партизанах? — опять резко спросил офицер.

— Ничего неизвестно, честное слово, ничего неизвестно, я врач, я работаю в больнице у доктора Бушуева.

— У вас будет много времени, чтобы подумать над своей судьбой. Повторяю — только откровенное признание может спасти вам жизнь, — сказал офицер и кивнул конвоирам. Те подхватили Безродного и втолкнули его в какую-то тёмную холодную комнату.

Он рухнул на пол и разрыдался. Порою ему хотелось вскочить и забарабанить ногами в дверь (руки были по-прежнему связаны), чтобы снова и снова повторять офицеру, что он говорил правду, что он знать ничего не знает о каких-то партизанах.

У доктора Безродного действительно оказалось много времени для того, чтобы поразмыслить над своей судьбой. Ему всё чудилось: вот-вот заскрипит дверь и войдут конвоиры и снова поволокут его, бросят в кузов машины и увезут на расстрел. Он слышал, что именно так увозили заключённых и убивали за городам в противотанковом рву…

Но за что? За что его должны расстрелять? Нет, не могут, не могут они расстреливать совсем невиновного…

Сейчас доктору Безродному вспомнились полные ужаса и страха фронтовые дни — с бомбёжками, с обстрелами… Но те далёкие дни казались ему детской забавой, потому что тогда он мог схитрить, потому что тогда он до некоторой степени был хозяином своей судьбы. Даже в тот час, когда гитлеровцы, прорвав оборону, появились в расположении полкового медицинского пункта, он сумел уцелеть… А теперь? Что будет с ним теперь?..

— Я не хочу умирать, не хочу, — сквозь рыдания вслух говорил Безродный.

Но никто не слышал его.

Ему почему-то вспомнился старший врач полка, прибывший из Военно-медицинской академии имени Кирова. Это был невысокий молодой человек с огненно-рыжей вьющейся шевелюрой, весёлый, общительный и, по твёрдому убеждению доктора Безродного, совсем бесхарактерный парень. Безродный порой диву давался, почему старшим врачом полка назначили не его, уже довольно опытного хирурга, а Абрама Соломоновича Бурштейна, который постоянно обращался к нему за советами и даже к рядовым санитарам относился просто, по-товарищески.

Однажды Бурштейн сказал ему:

— Матвей Тихонович, в первом батальоне есть раненые, сходите туда и организуйте эвакуацию.

Безродный отправился в батальон, занимавший оборону километрах в трёх от полкового медицинского пункта. Вдоль дороги время от времени взлетали султаны земли от взрывов вражеских мин и снарядов. Безродный юркнул в окопчик и просидел там чуть ли не до самого вечера. Когда он вернулся и доложил старшему врачу о том, что, дескать, не мог отыскать батальонный медицинский пункт, Бурштейн махнул рукой.

— Ладно. Я уже сам побывал там.

В тот миг, когда появились вражеские автоматчики, старший врач схватил винтовку и крикнул Безродному:

— Немедленно эвакуируйте раненых! Мы занимаем оборону!

Безродный кинулся к повозке, на которой уже лежали раненые, вскочил к ним и приказал ездовому трогать.

— Погодите, товарищ военврач, вот отгоним автоматчиков, а потом поедем лечиться, — сказал один из раненых и, поддерживая перевязанную руку, соскочил с повозки. Вслед за ним сошли и другие раненые. Безродный видел, как они залегли с винтовками, как подбежал к ним с ручным пулемётом ездовой. Доктор тоже соскочил с повозки и плюхнулся рядом с колёсами.

Где-то совсем рядом трещали автоматы, слышались хлопающие взрывы гранат, противно посвистывали пули. А вдали бесновались пушки, землю сотрясали сильные взрывы.

Безродный приподнял голову и увидел старшего врача полка. Бурштейн с колена стрелял из винтовки, потом поднялся во весь рост и стал швырять гранаты — одну, вторую. Вдруг, взмахнув руками, он шагнул вперёд и в следующее мгновение рухнул на землю.

«Убит, убит», — с ужасом прошептал Безродный. Позабыв обо всём на свете, он снова вскочил на повозку и остервенело стал хлестать кнутом лошадь. Повозка тряслась, подпрыгивала, а он исступленно хлестал и хлестал кнутом…

Когда загнанная лошадь замертво упала, Безродный бросился бегом в недалёкий лес. Он продирался сквозь густые заросли терновника. Ветки цеплялись игольчато-острыми колючками за сукно шинели, словно хотели удержать его, ломались, похрустывали, царапали в кровь лицо и руки. Но он упрямо спешил вперёд, в лесную чащу. Время от времени останавливался, настороженно к чему-то прислушиваясь, пугливо озирался по сторонам и, ничего подозрительного не обнаружив, уходил всё дальше и дальше в колючие заросли.

Пулемётной очередью застрекотала сорока. Безродный, будто споткнувшись, припал грудью к земле и замер. Ему, вероятно, было известно, что сорочий стрекот предупреждает об опасности: значит, рядом кто-то есть — или зверь, или человек. Ни зверя, ни человека он встречать не хотел.

Тяжело дыша, Безродный лежал на животе, уткнувшись носом в сухую листву От земли пахло гнилью и сыростью. Совсем рядом, метрах в двух или трех, из узкой норки выглянула острая мордочка лесной мышки. Мышка уставилась чёрными дробинками глаз на человека, удивлённо дернула коротенькими усиками и тут же скрылась в норке.

«Счастливая, — с завистью подумал о ней Безродный. — Вот и мне бы так в норку, пока жив…»

Вокруг было тихо, только неудержимо громко стучало сердце да слышалось тонкое жалобное жужжание мухи, попавшей в паутину.

Безродный осторожно приподнял голову, осмотрелся по сторонам, потом встал и снова, пригибаясь к земле, двинулся в путь. Он с трудом продирался сквозь густой подлесок и свободней вздохнул, когда над головой важно зашумели деревья, ещё не успевшие полностью сбросить опалённую красками осени листву. Здесь, среди леса, он почувствовал себя в безопасности и даже остановился, прижавшись спиной к шершавой коре старой осины.

Где-то над головой стучал трудолюбивый дятел, пискнула какая-то пичужка, по вершинам деревьев пробежал тревожный ветер, и листья отозвались беспокойным позваниванием. Достав из кармана грязный кусок сахара и каменно-твёрдый сухарь, Безродный торопливо заработал крепкими челюстями, точно боялся, что кто-то помешает его трапезе. На грязной ладони остались крошки сухаря, он ловко вбросил их в рот, достал из-под шинели флягу и выпил несколько глотков тепловатой воды.

Откуда-то из недосягаемой дали доносился гул фронта, похожий на сердитый бесконечный рокот грома. Но Безродный сейчас не прислушивался к этому далёкому и совсем безопасному грому. Здесь, в лесу, царила тишина и всё было объято мирным покоем. Доктору даже не верилось, что ещё совсем недавно — несколько часов назад — он слышал треск автоматов, противный свист пуль и взрывы гранат.

По всей вероятности, на полковом пункте в неравной схватке погибли все — и медики, и раненые, а он уцелел.

Безродный хотел было попытаться отыскать остатки своего полка, но когда ползком подобрался к шоссейной дороге, увидел немецкие войска…

Боясь показаться на глаза людям, доктор несколько недель скрывался в лесу. Питался он грибами, ягодами кое-когда ему удавалось встречать на пути неубранные кукурузные поля, и он набивал карманы увесистыми початками. Днём Безродный обычно лежал где-нибудь в чащобе, а ночью по-волчьи осторожно пробирался в сторону города, в котором прежде работал вместе с Фёдором Ивановичем в больнице.

Как-то днём он выполз на опушку леса и километрах в двух увидел небольшую деревеньку. Его удивило, что люди в ней были заняты обычным мирным трудом — уборкой огородов.

«Значит, можно жить и при немцах, — подумалось доктору. — Нужно только сбросить армейскую форму…»

Шинель его изорвалась, диагоналевые синие шаровары с красными кантами протёрлись на коленках, когда-то аккуратные хромовые сапоги, как говорится, просили каши…

Однажды, подгоняемый нестерпимым голодом, он всё-таки решился зайти в дом к леснику. Старый лесник оказался человеком добрым и хлебосольным. Он накормил гостя, истопил баньку, дал вполне приличную одежду и на прощание указал путь к верным людям — к партизанам.

К партизанам доктор Безродный не пошёл.

Всё это припомнилось ему сейчас в холодной и тёмной комнате под замком у гестаповцев. Он всю ночь пролежал на полу, не смыкая глаз.

На следующий день доктора Безродного снова повели на допрос. В светлой просторной комнате он увидел коменданта полковника Дикмана. Заложив руки за спину, тот неторопливо расхаживал по ковровой дорожке, даже не обращая внимания на пленника. Комендант что-то приказал конвоирам, один из них подбежал к Безродному и развязал ему руки.

— Садитесь, господин доктор, — сказал по-русски Дикман.

Безродный сел, с мольбой и страхом глядя на полковника. Через какую-то минуту ему подали солдатский котелок и ложку.

— Не стесняйтесь, завтракайте, — предложил комендант.

С недоверием косясь на Дикмана, Безродный взял ложку. Затёкшие руки плохо повиновались ему.

Комендант и солдаты-конвоиры куда-то вышли, оставив Безродного наедине с солдатским котелком и смутно-тревожными мыслями. На какое-то мгновение в сознании сверкнула крохотная искорка надежды — если полковник повёл себя с ним так непонятно вежливо, значит опасность миновала. Видимо, Дикман уже успел поговорить с Бушуевым, и Фёдор Иванович, добрейший и всемогущий Фёдор Иванович замолвил словечко. Ведь он к нему, доктору Безродному, всегда хорошо относился и в эти страшные минуты пришёл на выручку. Эх, и зачем, зачем он вчера вгорячах назвал Майю любовницей… Ему-то какое дело.

Вернулся полковник Дикман. Он заглянул в котелок и с удовлетворением сказал:

— У вас отличный аппетит.

— Спасибо, — поблагодарил доктор.

— А теперь давайте поговорим, — мягко продолжал полковник. — Я лично, как вы знаете, хорошо отношусь к русским врачам, один из них мне спас жизнь. Вы догадываетесь, о ком я говорю?

— Догадываюсь.

— Тем лучше. И я жду от вас, господин доктор, откровенного признания. Вчера вечером наша полицейская машина подверглась нападению. С нашей стороны были жертвы. Бандитов задержать не удалось, но в том районе оказались вы…

— Я случайно, я возвращался из больницы…

— Вполне возможно. Однако подозрения падают на вас, вы были соучастником бандитов, а за это — расстрел.

Безродный вздрогнул, втянул голову в плечи.

— Я не виноват, господин комендант, я возвращался из больницы, это может подтвердить наша операционная сестра, — и он рассказал всё, как было.

Слушая торопливый и сбивчивый рассказ доктора, Дикман серыми чуть прищуренными глазами как бы ощупывал собеседника. Видимо, чутьё и опыт подсказали ему, с кем он имеет дело. Полковнику было известно, что в ночных уличных стычках несут потери не только немцы, бывают убитые и раненые среди партизан. Правда, ни убитого, ни раненого захватить пока не удалось, но раненые, по всей вероятности, обращаются за медицинской помощью к русским медикам. По мнению коменданта, к доктору Бушуеву они за помощью не обратятся, потому что (это тоже было известно Дикману) русские ненавидят всех, кто сотрудничает с оккупантами. Уже были случаи уничтожения старост, полицейских. При встречах с доктором Бушуевым комендант поглядывал на него и думал, что и этому не долго ходить по земле, и этого убьют из-за угла свои же русские. Теперь в его руки попал второй врач, и если его припугнуть, он может сослужить хорошую службу, помочь в поисках партизан.

— Я вам верю, господин доктор, — сказал комендант.

Безродный облегчённо вздохнул.

— Да, да, верю и готов отпустить вас.

— Благодарю, господин комендант, благодарю, — радостно пролепетал Безродный.

Комендант усмехнулся.

— Приятно слышать слова благодарности, только за возвращённую жизнь одного слова «благодарю» мало, нужна более веская благодарность. Как это говорят у вас, у русских, — комендант защелкал пальцами, подбирая нужную русскую пословицу и, не подобрав ничего подходящего, повторил: — Да, более веская благодарность.

— Если нужна моя помощь как врача, я всегда готов, — склонил голову доктор Безродный.

— Именно ваша помощь нужна.

Теперь доктор Безродный был твёрдо уверен, что опасность миновала, что скоро он покинет этот всё-таки неприятный дом.

— Нам известно, что в городе орудует шайка разбойников, — продолжал Дикман. — Мы их, конечно, вполне успешно ловим и обезвреживаем, однако для установления полного спокойствия и безопасности населения нам нужна помощь самого населения. Мы пользуемся поддержкой большинства жителей. Я хотел бы, господин доктор, предложить вам быть моим личным осведомителем. Если вы что-либо узнаете о партизанах или о лицах с ними связанных, прошу вас немедленно доложить мне.

Безродный оторопело посмотрел на коменданта.

— Услуга за услугу — я вам оставляю самое дорогое — жизнь, а вы мне будете сообщать сведения о партизанах.

— Но, господин комендант, я ничего, не знаю, — умоляюще пробормотал доктор.

— А вы постарайтесь узнать. У вас большой круг знакомств. — Комендант откинулся на спинку кресла и как бы между прочим спросил: — Или вы желаете, чтобы я применил к вам высшую меру…

— Нет, я…

— Согласны? — в упор спросил полковник.

— Я… Я… Согласен…

— Отлично. Жду ваших сведений, господин доктор. — Идите.

Безродный рванулся к двери, но его остановил грозный окрик полковника.

— Стойте! Вы забыли подписать одну бумажку. Вот она, подпишите. Живо! — Теперь Дикман не просил, не пояснял, а приказывал.

Не читая, Безродный подписал какую-то бумагу.

— Только не вздумайте шутить со мною, доктор, — предупредил на прощание комендант.

Как ошпаренный. Безродный выскочил от коменданта и быстро зашагал по улице, жадно глотая сырой, холодный воздух. Всё-таки удачно он выкрутился из такого, казалось бы, безвыходного положения. Уцелел! Значит, родился под счастливой звездой. Вот только партизаны… Даже слепому видно — они есть, они действуют, они сожгли мельницу в Райгородке, они уничтожили склад горючего. Но как он, Безродный, сможет найти их? А может быть, не искать? И если комендант спросит, он ответит: пока не смог, пока ничего не узнал… А там видно будет… Может быть, самого коменданта ухлопают партизаны или немецкое начальство переведёт его в другой город и он, Безродный, освободится от этого неприятного обязательства. Да мало ли ещё есть спасительных комбинаций.

Дней через пять полковник Дикман снова пригласил к себе доктора Безродного.

— Как ваши успехи, господин доктор? — поинтересовался он.

— Извините, господин комендант, — лепетал доктор, — мои старания…

— Я не вижу ваших стараний! — грубо оборвал его комендант. — Вы мало цените мою доброту к вам, а главное— забываете о своей голове, я не намерен долго ждать!

В маленькое оконце перевязочной заглянуло яркое, но ещё негреющее зимнее солнце. Майя прищурила глаза.

— Николай Николаевич, — обратилась она к фельдшеру, — у тебя бывает такое: увидишь, как всходит солнце, и на минутку забываешь о войне.

— Бывает, Майечка. Между прочим, я каждый раз во сне вижу мирную жизнь. Всё тороплюсь, тороплюсь куда-то на вызов к больному. Сельскому фельдшеру, если хочешь знать, почти никогда не удавалось вдоволь выспаться. Беспокойная должность, — отвечал Николаев. Он говорил это таким тоном, что Майя понимала, как истосковался Николай Николаевич по той беспокойной должности, как хочется ему вернуться в родное село.

— Нас тоже не баловали с Фёдором Ивановичем и часто вызывали по ночам на операции в больницу.

— Значит, ничего у нас с тобой не изменилось — раньше по ночам в больницу вызывали, а теперь… Правда, есть всё же изменение — жена моя спокойна. А то, бывало, этак с ехидцей спросит: а не зазнобушка ли тебя ночью вызывала? Пойди проверь, кого ты лечить ушёл. А я ей в ответ: Клавочка, буду очень рад, если ты станешь ходить со мной на вызовы — контроль осуществишь и поможешь при случае. От ночных походов отказалась. Верю, говорит, потому что без доверия и жизни-то нормальной нет.

— Видно, соскучился ты по жене.

— Не так по жене, как по дочкам. Их у меня троица: Шура, Нюра и Галочка — шумная семейка За неделю до войны уехали погостить к бабушке в Челябинскую область да там и задержались. Оно и лучше — ничего не видят, не знают.

Утром в больницу пришёл Зернов.

— Николай Николаевич, вы знали такого человека — Григория Коренева? — спросил он, пожимая руку фельдшеру.

— Ну как же! Мой односельчанин, вместе охотились! — воскликнул Николаев. — Да вот только… погиб на фронте.

— Нет, не погиб, — возразил Зернов. — Ходят слухи, что он в лагере, что ему каким-то чудом удалось передать жене записку. Вам нужно побывать в селе у Кореневой и всё выяснить. Если он действительно в лагере, это облегчит нам связь с пленными. Он, этот Коренев, парень надёжный?

— Думаю, вполне надёжный.

— В таком случае зайдите к старику, он вам оформит пропуск и в путь.

— Слушаюсь, Иван Егорович.

Однажды на обходе в больнице Майя была удивлена тем, что доктор Безродный, присев на постель к одному больному, приехавшему на лечение из деревни, как бы между прочим завёл речь о партизанах. Говорил он шёпотом, но, Майя расслышала, как Безродный жаловался на свою жизнь, говорил, что он с удовольствием ушёл бы к партизанам, если бы нашёлся надёжный человек, который проводил бы его.

Майя делала вид, будто очень занята историей болезни и что этот разговор её совсем не интересует. А на самом деле в тот же вечер она сообщила о нём Зернову.

— Было бы хорошо переправить доктора Безродного к партизанам, — говорил Зернов. — Сами знаете, врачи им нужны, а тут вдобавок приближается весна — пора жарких схваток.

— Но Безродный мечтает открыть частную больницу, — возразила Майя. Она продолжала относиться к Безродному с недоверием.

— Нашла дурь, вот и взбрело на ум, — ответил Зернов. — А что касается верного человека, который укажет доктору дорожку к партизанам, — пришлём.

Такое доктору Безродному даже не снилось. Как-то утром он брился и вдруг увидел в зеркале, как отворилась дверь и в комнату вошел незнакомый мужчина в дублёном полушубке, в барашковой шапке-ушанке. Нежданный гость прислонился к двери, словно поддерживал её.

Доктор повернулся и дрогнувшим голосом спросил:

— Кто вы? Что вам нужно?

Мужчина ответил:

— Я партизан.

— Партизан? — оторопело переспросил Безродный. Он широко раскрытыми глазами смотрел на мужчину, в мозгу сразу вспыхнула страшная догадка: а что, если партизаны каким-то чудом узнали, что он, доктор Безродный, уже давно ищет их по приказу коменданта, и теперь, прислав к нему домой мужчину в дубленом полушубке, решили учинить расправу? От этой мысли у доктора похолодело в груди.

— Я к вам, доктор, по очень важному делу, — говорил мужчина. — У нас в городе есть раненые, и мы просили бы вас…

— Нет, нет я дома не принимаю.

Будто не расслышав этих слов, партизан продолжал:

— И мы просили бы вас помочь. Ночью ранены мои товарищи и командир партизанского отряда. Мы не успели их вывезти в лес и вынуждены обратиться к вам. Вы врач и не должны отказать…

Только теперь доктор Безродный понял, зачем пришёл к нему домой партизан, и облегчённо вздохнул, чувствуя, как холодный пот смывал мыльную пену с недобритых щек.

«Так, так, я понадобился раненым партизанам. Очень хорошо», — быстро пронеслось в голове доктора. Он вытер полотенцем лицо и осторожно шагнул к партизану.

— Говорите, раненые?

— Так точно, доктор, мы вас очень просим и не останемся в долгу. Раненые ждут вашей помощи.

— Хорошо. Вы правы, я не имею права отказывать. Где лежат ваши раненые?

— Вы сами понимаете, доктор, я не должен говорить вам этого.

Безродный обиделся.

— Дорогой мой, вы пришли ко мне за помощью и не доверяете? Это по крайней мере странно.

— Извините, доктор, мы вам вполне доверяем. Раненые лежат в подвале разрушенной школы номер два по Пушкинской улице.

— Отлично знаю эту школу. — обрадовался Безродный. — Однако для раненых вы избрали не очень-то удачное место.

— Да, конечно, — согласился партизан. — Мы очень торопились. У нас было слишком мало времени.

— Сейчас я не смогу пойти, — заявил доктор.

— Хорошо. Я буду ждать вас на перекрёстке улиц Пушкинской и Первомайской в три часа дня. По моему сигналу, я распахну полушубок, вы подойдёте ко мне и мы вместе отправимся к раненым. Если меня не будет на перекрёстке, идите вверх по Первомайской до бывшего писчебумажного магазина.

— Ясно, ясно, — торопливо сказал Безродный.

— Вы всё поняли, доктор?

— Всё, решительно всё.

— Мы будем очень обязаны вам. До свидания, доктор.

— До встречи на перекрёстке.

Выпроводив партизана, Безродный снова подбежал к зеркалу добриваться. В спешке он в трёх местах порезался и стал прижигать лицо каким-то вонючим эрзац-одеколоном, купленным в немецкой лавчонке.

На улице, воровато озираясь по сторонам, он долго петлял переулками и вскоре шмыгнул в ворота военной комендатуры.

Полковник Дикман немедленно принял Безродного и, выслушав его, поощрительно говорил:

— Браво, браво, доктор. Я не ошибся — партизаны сами пришли к вам.

— Господин комендант, я теперь свободен? — робко спросил Безродный. — Я всё сделал, что обещал.

Комендант усмехнулся.

— Вы слишком дешево цените свою жизнь, доктор. У русских есть отличная пословица — аппетит приходит во время обеда. Мы с вами только начинаем.

— Но я…

— Идите, — грубо оборвал его полковник. — И помните, что вам говорил этот партизан. В три часа вы должны встретиться с ним на перекрёстке, а дальше дело моё.

Полковник Дикман был отлично настроен. Ещё бы! Не каждый день бывают такие удачи. Наконец-то в его руках окажется богатая добыча — несколько партизан во главе с командиром отряда. Уж он постарается выколотить из раненых такие сведения, что даже там, в Берлине, ахнут. Он, полковник Дикман, сколотит приличный карательный отряд и сам поведёт его на уничтожение партизанского гнезда. Наконец-то он возьмёт реванш за неудачи, которые за последнее время причинили ему массу неприятностей.

С тех пор, когда полковник Дикман был спасен русским хирургом, о нём заговорила пресса, его здоровьем поинтересовался даже сам фюрер, и Дикман рассчитывал на повышение. Но потом на комендантову голову как из рога изобилия посыпались неприятности. Именно в его районе всё чаще и чаще стали появляться партизаны. Дикман пообещал начальству, что в самый короткий срок восстановит макаронную фабрику, и однажды он уже приготовил донесение — фабрика, мол, готова к пуску. Но по какой-то причине случился пожар, и всё пошло насмарку. Пришлось начинать заново, везти из Италии оборудование. После пожара на монтаже фабрики работали итальянские специалисты, но чьи-то невидимые сильные руки портили оборудование. Дикман приказал расстрелять итальянского инженера и вместо него был поставлен немец. Но результат тот же — фабрика до сих пор не работала. Дикман прежде гордился, что снабжает мукой чуть ли не две дивизии, а теперь мельница уничтожена и мельник скрылся. Дикман должен бы быть полновластным и единственным хозяином в городе, но он вынужден прятаться, ездить в броневике, потому что всё настойчивей заявлял свои права другой хозяин — партизаны.

Как-то в городе остановился старый приятель Дикмана — тоже полковник, командовавший полком на фронте и ехавший домой в отпуск. На следующий день этот приятель сказал:

— Слушай, Вальтер, на фронте, в землянке, под обстрелом русских батарей я чувствовал себя в большей безопасности, чем у тебя в городе.

Дикман молча проглотил эту пилюлю. Он понимал, что его карьера пошла под уклон. И вот сегодня случай поможет ему доказать обратное, о нём ещё заговорят, чёрт побери!

Комендант нажал кнопку. В дверях появился адъютант.

— Майора Брандта и оберлейтенанта Фогеля ко мне, — приказал полковник. Он думал разработать с офицерами хитроумный план захвата партизан. Надо, чтобы на доктора Безродного не упала и тень подозрения. Партизаны знают, кого пригласили к раненым, и могут потом расправиться с Безродным. А тот коменданту ещё пригодится.

Как-то утром, подъезжая к больничному бараку, Фёдор Иванович неожиданно услышал песнь жаворонка.

— Слышишь, Кузьмич, поёт, — обратился он к старику Игнатову.

— Запел сердешный. Ишь, как заливается, — одобрительно говорил возница. — Это, Фёдор Иванович, сама весна голосок подаёт.

— Весна… Скоро за подснежниками можно идти.

Бывало, у Фёдора Ивановича первого в городе появлялись дома и в больничном кабинете свежие подснежники. Он любил ходить за ними в рощицу вместе с Филькой. Правда, самому Фильке больше нравилось бывать весной на речке. Ему всё хотелось посмотреть, как тронется лед. Однажды им с отцом удалось-таки увидеть это ни с чем не сравнимое зрелище — начало ледохода.

Чуть зеленоватый и крепкий лед лежал ещё уверенно. По краям, у самого берега, струилась тёмная полая вода. Лёд, казалось, не обращал на неё внимания, продолжая сдерживать своим могучим панцирем вешний поток. И вдруг, словно чёрная молния пробежала по зеленоватому льду, раздался оглушительный треск, и пенистая вода напористо хлынула в расщелину.

— Папа, посмотри, посмотри, пошёл! — ликующим голоском закричал Филька, хлопая в ладоши.

Огромные льдины сталкивались, вставали торчмя, будто мерясь силами, отважно ныряли в бурлящую пучину, с грохотом трескались, а потом, как бы смирившись, покорно поплыли к далёкому-предалёкому морю.

Фёдор Иванович и этой весной пошёл бы с сыном за подснежниками, показал бы ему ледоход, но их разлучила война.

Когда-то он мечтал о том, как ясным сентябрьским утром поведёт Фильку в школу. Будут они, два Бушуева, торжественно идти по улице с букетами цветов, и встретит их молоденькая учительница, первая Филькина учительница…

Но не удалось ему пережить ту незабываемую минуту, когда сын впервые садится за парту. Да и самого Фёдора Ивановича никто не провожал в школу. Отец не вернулся домой с первой мировой войны, а мать, обременённая семьёй и хозяйством, не выкроила свободной минутки для сына, она только перекрестила его и тихо сказала:

— Ну, беги с богом, Феденька, надежда ты моя, опора ты моя.

И Феденька побежал…

Федя Бушуев был мечтательным пареньком. Он зачитывался книгами о далёких морских путешествиях, о сказочных тропических странах. Страсть к морским путешествиям привил ему старик-сосед, бывший матрос, объехавший чуть ли не весь белый свет. Попыхивая какой-то необыкновенной трубкой, он часто говаривал.

— Земной шар, Федя, он такой, что много на нём интересного, и человек должен побывать всюду. Ты вот читаешь про этих самых папуасов с берега Маклая, а я с ними, можно сказать, как с тобой сидел…

Мальчик восхищёнными глазами смотрел на словоохотливого старого матроса и уже тогда твёрдо решил пойти в морское училище, чтобы стать капитаном дальнего плавания. Может быть, и осуществилась бы мечта Фёдора Бушуева, но в пятнадцать лет с ним стряслась беда — попал под поезд. Шёл он однажды вдоль железной дороги и вдруг увидел, как семи- восьмилетняя девчушка гналась по полотну за козой. Сзади громыхал поезд. Увлечённая погоней, девочка, наверное, не слышала паровозного свистка. Не раздумывая, Бушуев бросился к девочке, столкнул её и в тот же миг почувствовал, как что-то огромное обрушилось на него…

Очнулся он в больнице, без ноги.

Как-то раз ковыляя на костылях по больничному коридору, он услышал сердитый голос доктора из кабинета.

Доктор говорил кому-то:

— Вы, коллега, поторопились, Бушуеву можно было бы сохранить ногу, ну прихрамывал бы немножко, а всё-таки ходил бы на своей.

Это так поразило Фёдора, что он с обидой крикнул:

— А вот я выучусь на врача и не буду отрезать ноги!

Видимо, этот случай и решил его судьбу — он стал врачом-хирургом.

Сейчас Фёдор Иванович думал о Фильке.

«Какие отметки у тебя, сынок? Пятёрки? Молодец… Ты, Филька, всегда был молодцом… Мог бы теперь сам письмо написать папе милыми каракулями…» От этих мыслей у Фёдора Ивановича даже слёзы выступили на глазах.

В больнице Николаев сказал:

— Фёдор Иванович, а вам привет, — он широко развёл руки в стороны, — вот такой большущий.

— Это кто же так щедр на приветы?

— Казаков. Наш лётчик.

— Казаков? Вот спасибо! Обрадовал ты меня. Как он там?

— Герой парень! — Известное дело — сокол. Вот только… — начал фельдшер и умолк.

— Что? Что «только»? — не на шутку забеспокоился доктор, знавший, что Казаков — голова отчаянная.

— Женился.

— Тьфу ты, Николай Николаевич, и до чего же ты, братец, подшутить над человеком любишь.

— Но вы не дослушали, — весело продолжал фельдшер. — Женился-то он с вашей лёгкой руки на Наташе. Помните такую? Ежели, говорит, Фёдор Иванович нарёк нас мужем и женой, значит быть по сему. И Наташа согласилась. Теперь они вместе в партизанской разведке.

Фёдор Иванович улыбнулся — вот она, жизнь… Война, смерть крутом, а любовь цветёт, она, как те подснежники, что не ждут буйного таяния снегов, а расцветают даже на крохотных проталинах.

— Фёдор Иванович, может быть и Машу обвенчаете с каким-нибудь танкистом. Лётчика она не желает. Высоко, говорит, забирается, не достанешь, — балагурил фельдшер.

Маша засмущалась.

— Вот ещё выдумщик, — краснея, сказала она.

— А что? Пожалуй, моей соседушке пора к бережку приставать, — говорил Фёдор Иванович, поддавшись общему весёлому настроению. И вдруг умолк, сдвинул широкие брови, посуровел, как будто на лицо упала тень. В окно он увидел подходившего к больнице доктора Безродного.

С того вечера, когда Фёдор Иванович узнал об измене врача, он не мог скрыть чувства омерзения к Безродному.

Зернов убеждал Бушуева:

— Если известны карты врага, его легче бить. Если мы заведомо знаем, что в больнице работает гестаповский осведомитель, значит — больница вне подозрений, значит гестаповцы уверены, что в больнице всё в порядке.

— Но как работать рядом с предателем? Я на него смотреть не могу, — горячо говорил Фёдор Иванович.

— Зрелище, конечно, не из приятных. Но умеете же вы скрывать свои чувства у коменданта, умеете обводить его вокруг пальца…

Да, Фёдор Иванович научился скрывать свои истинные чувства, но ведь комендант совсем другое дело — он захватчик, поработитель, а Безродный был когда-то его помощником, своим человеком. Как же не плюнуть ему в глаза?

— Потерпите, Фёдор Иванович, — опять советовал Зернов. — Предатель будет сурово наказан. А ваше дело — лагерь, не забывайте о нём ни на минуту.

В первые дни в лагере доктор Бушуев смотрел на пленных с чувством острой жалости и замечал только их страдания, а теперь он видел другое — мужественные лица и глаза, горящие жаждой борьбы и свободы. Теперь он знал, что Александр Васильевич Самарин — связной руководства лагерным подпольем, что подпольем руководит бывший секретарь райкома из оренбургских степей.

На одном из приёмов в лагере, когда унтер-офицер вышел из приёмной, доктор встретился с Самариным.

— Здравствуйте, Фёдор Иванович, — сердечно сказал он, пожимая руку доктору.

— Здравствуйте, здравствуйте, Александр Васильевич, — радушно отвечал доктор глядя в глаза Самарину. Глаза у него были совсем не злые, они смотрели сейчас по-дружески ласково.

— Принесли? — спросил Самарин.

— Сказано — сделано, — ответил Фёдор Иванович. Понизив голос, он пояснил. — Мы перевязали Коренева. На бинте подробный план, по которому вы можете найти оружие.

— Спасибо, от всех спасибо, — горячо поблагодарил Самарин.

— В горкоме интересуются, нельзя ли использовать отремонтированные танки, когда начнётся операция но разгрому лагеря?

— Передайте, Фёдор Иванович, никак нельзя, — ответил Самарин. — Мы сами думали, но в моторах нет горючего. Отремонтированные танки но ночам утаскиваются из мастерских буксирами под очень сильной охраной.

— Н-да, значит, не выйдет.

— К сожалению. Передайте товарищам нашу просьбу — нужны патроны и как можно больше.

— Патроны будут, — заверил доктор.

Недели через три в лагере произошло событие, которое не на шутку всполошило охранников. Однажды, выходя из бывшей конторы МТС, где Фёдор Иванович по-прежнему проводил приём, Самарин случайно обронил винтовочный патрон. Это заметил рядом стоявший солдат, похожий на карлика, и сразу поднял тревогу.

Самарина схватили.

Оба коменданта — и лагеря, и города — сами присутствовали на допросе пленного.

— Валялся на дороге, вот я и поднял, — как по заученному отвечал Самарин.

— А как же эта штучка могла оказаться на дороге? — спросил полковник Дикман, подбрасывая на ладони патрон.

— Не знаю, наверное, из-под снега вытаял, — пожал плечами Самарин.

— Из-под снега? Но патрон совсем новенький, он только что вынут из обоймы. Как вы это объясните?

— Не знаю, — последовал ответ.

— Если бы он лежал под снегом и, как вы утверждаете, вытаял, патрон позеленел бы. Вы разве не разбираетесь в элементарных вещах из химии?

— Я малограмотный.

— Где взяли патрон?

— Валялся на дороге.

Теряя самообладание, полковник Дикман крикнул:

— Отвечай, где взял патрон?

— Валялся… — Не договорив, Самарин рухнул от неожиданного удара.

Коменданты были в тревоге: если у пленных есть патроны, значит, могут оказаться и винтовки. Эти русские на всё способны.

Из клуба-казармы были выведены все пленные.

Начался обыск.

Ничего этого не знал доктор Бушуев. Вечером, за чаем, он рассказывал Зернову, что всё в лагере идёт нормально, оружие найдено и товарищи за колючей проволокой готовы по первому зову ринуться в бой, что каждый из них уверен в победе.

— Бдительность охранников несколько усыплена мнимой покорностью пленных, — заключил Фёдор Иванович.

— Хорошо, очень хорошо, — потирая руки, говорил Зернов. — Нам тоже нужно подготовиться как следует, чтобы задать фашистам жару. — Он с сожалением добавил: — Плохо, конечно, что нельзя воспользоваться хотя бы одним танком. Горючего нет… Знал бы такое дело, оставил бы в укромном месте бочку с горючим, пригодилась бы сейчас.

В следующий раз, как только доктор Бушуев и фельдшер Николаев прошли знакомую лагерную калитку, опутанную ржавой колючей проволокой, к ним подбежал, видимо, давно ожидавший их унтер-офицер и приказал следовать в кабинет к коменданту.

Фёдор Иванович и Николаев в недоумении переглянулись.

— Быстро, быстро, — торопил унтер-офицер.

Смутная тревога охватила сердце. В кабинете лагерного коменданта Фёдор Иванович увидел несколько гестаповцев.

— Обыскать! — по-немецки приказал офицер, видимо, старший из всех.

У доктора и фельдшера вырвали из рук чемоданчики и их содержимое — бинты, порошки, таблетки, пузырьки, баночки, ножницы, пинцеты — всё это было вывалено на широкий письменный стол и глаза эсэсовцев жадно впились в каждую вещь врачебных принадлежностей.

Ловкие, привычные к обыскам, руки быстро обшарили карманы, полы одежды медиков, проверили каждую складку.

Фёдор Иванович стоял посреди кабинета с вывороченными, торчавшими в стороны карманами, чувствуя, как леденеет в груди сердце. Он видел, с какой внимательностью осматривали эсэсовцы каждый свёрнутый бинт, ощупывали каждый порошок, пробовали даже остроту ножниц, заглядывали в бутылочки с лекарствами, потом долго и дотошно ковыряли ножами в чемоданчиках.

Фёдор Иванович еле стоял на ногах, уже стала покалывать культя, холодная испарина выступила на лбу, а эсэсовцы продолжали своё дело. Он краешком глаза взглянул на фельдшера — тот стоял внешне спокойный и невозмутимый, он даже чуть насмешливо смотрел на увлечённых обыском фашистов. Но было заметно, как от напряжения пульсировали бугорки желваков на лице у Николаева.

— Забирайте! — крикнул офицер. Разочарованный неудачным обыском, он отошел к окну, прикуривая от зажигалки.

Фельдшер стал бережно укладывать в чемоданчики их содержимое. У него хватило мужества подмигнуть унтер-офицеру, дескать, напрасно старались, ошибочка вышла…

Фёдор Иванович не заметил, когда появился в кабинете комендант лагеря, он только услышал его хриплый голос:

— Извините, доктор, служба…

— Да, да, служба, — машинально ответил он, ещё не веря в то, что опасность миновала, что в их чемоданчиках ничего не нашли.

«Почему нас обыскивали? Неужели охранникам стало что-то известно? А может быть, это предосторожность?» — терялся в догадках Бушуев.

— Пожалуйста, идите и продолжайте приём, — любезно предложил комендант. А когда медики ушли, он схватил телефонную трубку. — Вы были правы, полковник, доктор Бушуев и его помощник не причастны к этому злополучному патрону, — сообщил он Дикману. — Мы проверили у них всё до ниточки и ничего не обнаружили.

— Вы хоть извинились перед доктором Бушуевым? — прозвучал в трубке голос Дикмана.

— О да, полковник, я не мог не извиниться.

— И всё-таки, что вы думаете о патроне? — спросила трубка.

— Ума не приложу, полковник, мы перевернули в казарме всё кверху дном, проверили каждую щель и ничего не нашли.

— Странно, очень странно, майор, — удивлялась трубка. — Всё-таки будьте более бдительны.

В этот день унтер-офицер с большущей кобурой на животе вообще не появлялся в приёмной.

Фёдор Иванович взглянул на фельдшера.

— Ну как, Николай Николаевич? — спросил он.

— В норме, — с улыбкой ответил фельдшер. — Сегодня мы приняли самое настоящее боевое крещение. Без этого боец не бывает бойцом.

Фёдор Иванович кивнул головой.

— Да, приняли крещение. Нелёгкое это дело — быть бойцом.

— Нелёгкое, — согласился Николаев. — Ну что ж, Фёдор Иванович, начнем наш очередной приём.

Первым пришёл Коренев. По его виду было заметно — в лагере что-то произошло.

— Самарина расстреляли, — глухим голосом сообщил он.

— За что? — спросил ошеломлённый этой вестью Фёдор Иванович.

— Неизвестно. Других никого не тронули. Самарину мы верили. Он человек твёрдый.

— Нас обыскивали, — сообщил Фёдор Иванович.

Коренев с тревогой посмотрел на доктора.

— Не беспокойтесь, ничего не нашли.

— У нас тоже был обыск и тоже ничего не нашли. Командир просил передать товарищам, чтобы ускорили операцию.

— Хорошо, передам.

Это был, пожалуй, самый тяжёлый приём в жизни Фёдора Ивановича. Он думал о Самарине, о твёрдом и смелом человеке, который умер, но не выдал товарищей.

Отбушевали, отговорили вешние воды; пролетели на север караваны перелётных птиц; брызнули упрямой зеленью набухшие почки ветвей, пробуждённая земля примеряла свои наряды, как невеста перед свадьбой.

Оживлённей стало на просохших дорогах. Днём и ночью весеннюю тишину разрывали сердитые моторы, гусеничный лязг — это гитлеровцы колоннами подтягивали войска к фронту для нового летнего наступления. Но часто вдалеке от фронта внезапно вспыхивали жаркие схватки. Останавливалась колонна, фашисты очумело прыгали с машин, прятались в неглубоких кюветах и отстреливались.

— Партизанен! Партизанен! — слышались истошные крики.

Огромными чадящими факелами пылали на дорогах подожжённые машины. И пока гитлеровцы приходили в себя, пока их командиры кое-как собирали перепуганных солдат, чтобы отбить нападение, партизаны исчезали, чтобы снова нанести удар из другой удобной засады.

В эти дни доктор Корф плаксиво жаловался Фёдору Ивановичу:

— У нас, коллега, не хватает мест в госпитале, мы задыхаемся от раненых.

Доктор Бушуев с нарочитым удивлением спрашивал:

— Откуда могут быть раненые? Фронт далеко.

— Партизаны, партизаны, — говорил доктор Корф. — Они всюду, и я не вижу места, где бы их не было.

— Но позвольте, я внимательно слушал радио, читал газеты и верил, что армии фюрера удалось-таки зимой уничтожить всех партизан.

— Да, мне тоже хотелось верить в это, — вздыхал немецкий врач — Но факты, факты… Нет, мы не можем так воевать, мои нервы натянуты, как струна, и я порой чувствую, что не выдержу, — признавался он.

«Погоди, ещё не то будет», — радовался русский врач.

Однажды Зернов явился на приём к Фёдору Ивановичу в домашний кабинет. Он подождал в коридоре, пока доктор отпустит больных и, оставшись с ним наедине, озабоченно спросил:

— Как в лагере? Охранники ничего не подозревают?

— Нет, нет, Иван Егорович, всё, как выражается Николаев, пока в норме, — уверенно ответил Фёдор Иванович. После того безрезультатного обыска он действительно чувствовал себя в лагере прочно. Да и сами пленные делали всё, чтобы не подвести доктора Бушуева.

— Партизаны уже понемножку подтягивают силы, — сообщил Зернов. — Правда, силёнок у нас пока маловато, но представляете, какой будет отрядище, когда все наши товарищи из-за колючей проволоки перейдут к партизанам. Вы, Фёдор Иванович, тоже готовьтесь уходить. После того, как лагерь будет разгромлен, вам в городе делать нечего.

— Я понимаю, — согласился доктор Бушуев.

Опять неудержимо бушевала весна и опять земля, как невеста перед свадьбой, примеряла свои новые наряды.

Всякий раз, когда генерал Казаков приезжал с женой Наташей в отпуск, чтобы отдохнуть среди тех лесов, где партизанил когда-то, он не забывал заглянуть в городскую больницу. Вот и сегодня. В просторном больничном коридоре он попросил нянечку, чтобы та позвала операционную сестру Майю Александровну.

— Подождите немножечко, она сейчас на операции с Филиппом Фёдоровичем, — ответила нянечка.

Генерал Казаков знал, что Филипп Фёдорович — это Филька, сын доктора Бушуева.

Когда-то суровой осенью сорок первого года мальчик остался один у разбитой бомбой машины. Сражённая осколком, недвижно лежала в запылённой придорожной траве его мама. Незнакомые добрые люди увезли мальчика на Урал в детский дом.

Однажды туда нежданно приехала тетя Майя и рассказала мальчику о гибели отца — расстреляли его на следующий день после того, как лагерь был разгромлен восставшими пленными. Двенадцатилетний мальчик плакал, он долго плакал, и тетя Майя плакала вместе с ним.

— А тот фашист, что убил папу, жив? — спрашивал Филька.

— Нет, мой мальчик, мы отомстили коменданту Дикману. Гниют его кости в нашей земле.

Потом Фильку пригласила к себе воспитательница, добрая и ласковая Зоя Александровна. В учительской стояла чем-то встревоженная тетя Майя.

— Ну вот, Филя, теперь есть у тебя мама, — тихо сказала Зоя Александровна и указала глазами на тетю Майю.

— Мама? Вы будете моей мамой, тетя Майя? — недоверчиво спросил он.

— Да, сынок, я всегда буду твоей мамой, — взволнованно ответила она.

Дня через два Майя увезла приёмного сына в родной освобождённый город.

Сейчас генерал Казаков нетерпеливо посматривал на стеклянную дверь, откуда вот-вот должна была показаться Майя. Они с Наташей уже договорились пригласить её в лес на речку. Сегодня суббота, короткий рабочий день, значит, можно заночевать на берегу, разжечь костер, сварить вкусную уху, а потом весь воскресный день проплескаться в реке.

— Сергей Дмитриевич! Наташенька! — услышал Казаков и увидел Майю. Она подошла к ним в белом халате, уставшая, но чём-то взбудораженная.

— Здравствуйте, родные, — говорила она, целуя гостей.

В сорок пять лет Майя ещё была хороша собой. Она только чуть располнела, а красивое лицо, голубые глаза остались прежними, годы бережно щадили их.

— Няня сказала нам о вашем приезде, но мы не могли выйти сразу, — точно оправдываясь, говорила Майя. — Была очень сложная операция, но мой сынок отлично справился, — с нескрываемой гордостью добавила она.

На ходу снимая халат, к гостям вышел Филипп Фёдорович.

— Вот здорово, что вы приехали! — радостным баском воскликнул он. — Мама, что же вы стоите, снимайте халат и приглашайте гостей домой, а я сейчас позвоню Ларисе, чтобы не задерживалась у себя на фабрике.

— Решение принято правильное, — поддержал генерал. — Горю нетерпением поскорей взглянуть на твою молодую жену, говорят — красавица-раскрасавица.

— Нужно было приезжать на свадьбу, — с улыбкой погрозил пальцем Филипп Фёдорович.

— Извини, друг, не смогли, сам знаешь — служба…

Генерал Казаков смотрел на молодого хирурга. Филипп Фёдорович Бушуев был похож на отца — такой же высокий, широколобый, порывистый в движениях. Он даже говорил и смеялся так же, как отец, только глаза у него были чёрные — материнские.

— Лариска будет ко времени, — сообщил Филипп Фёдорович.

— И тестя не забудь пригласить, Ивана Егоровича, — попросила Майя.

— Как? Вы породнились с Зерновым! — воскликнул генерал.

— Нас породнила с ним война, подполье, — ответила Майя.

— Я на минутку забегу в ординаторскую, и отправимся домой, — сказал Филипп Фёдорович.

— Поторопись, сынок, гости ждут.

— Тороплюсь, мама, я только скажу Николаевой, чтобы продолжала пенициллин, — сказал Филипп Фёдорович и по-хозяйски широко зашагал к стеклянной двери.

— Он сказал — Николаевой? Не дочь ли это фельдшера Николаева? — спросил Казаков.

— Самая младшая, пошла по стопам отца, — ответила Майя. — Дети идут по стопам родителей. И знаете, Сергей Дмитриевич, о чем я иногда думаю, — продолжала она, — дед моего Фильки погиб в первую мировую войну, отец — во вторую, а для него, для молодого талантливого хирурга, человеконенавистники готовят третью… Да неужели ему суждено разделить судьбу отца и деда? А разве мало на земле вот таких Бушуевых, чьи отцы и деды сложили головы? Вы человек военный, носите на плечах генеральские погоны, скажите, зачем же каждому поколению испытывать, ужасы войны?

— Дорогая Майя Александровна, — отвечал Казаков, — я генерал, я вожу в небе грозные машины, обгоняющие звук, но, поверьте, мне хочется, очень хочется на борту скоростного самолёта возить не бомбы, а ящики с клубникой для варенья. Пусть соглашаются другие, и мы с радостью загрузим бомбовые люки фруктами.

Вернулся Филипп Фёдорович.

— Вот я и готов.

Вчетвером они шли по сиреневой аллейке больничного сада и вдруг, как по команде, замедлили шаги, остановились. Перед ними на гранитном постаменте стоял бронзовый бюст Фёдора Ивановича Бушуева.

Выпрямился и подтянулся Филипп Фёдорович. Каждое утро, проходя мимо этого памятника, он, как с живым, здоровался с отцом, он приходил к нему в минуты раздумий за советом, он прибегал сюда после каждой удачной операции, чтобы поделиться с отцом своей радостью. Вот и сейчас он как бы говорил ему:

«Отец, я оказался прав, я настоял на операции, и человек жив».

И сыну чудилось, будто бронзовые губы отца одобрительно шептали: «Молодец, сынок».

Обнажил седеющую голову генерал Казаков.

Неизменная печальная любовь была в голубых глазах Майи.

«Милый Фёдор Иванович, мы скоро будем с вами дедушкой и бабушкой, — неслышно говорила она. — Если внук родится, назовём Феденькой, а внучку — Лизой…»

А доктор Бушуев, задумчивый и строгий, смотрел немигающими глазами на буйную зелень листвы, на пёстрый ковёр цветов, на чистое синее небо, на живых людей, и казалось, он вот-вот произнесёт: «Я любил тебя, жизнь, и в схватках за твое цветение не щадил себя. В этом — счастье…»

В больничном саду ласково шелестела буйная листва тополей, посаженных когда-то умными руками хирурга Фёдора Ивановича Бушуева.