Куликовскую битву по ее размаху и последствиям можно отнести к величайшим международным сражениям средневековья. Для русского народа то была крупнейшая освободительная битва. Ее не сравнишь с обычными схватками феодальной поры с их зачастую сиюминутными целями и эфемерными результатами. На Куликовом поле в открытом противоборстве решалась судьба народа, столкнулись угнетенные и их поработители, силы складывающегося государства и ордынской знати.

Долгие десятилетия столь крупное сражение было невозможно: слишком неравны были силы, слишком подавляющим было монголо-татарское войско, не знавшее поражений в наступлении и полевом бою. Со времен Батыева похода каждое поколение русских людей надеялось и ожидало своего освобождения. Но прошло почти 150 лет татарской[1] неволи, прежде чем положение стало меняться. На месте феодально разобщенных и поэтому часто слабосильных земель и княжений возникла средневековая федерация, способная оказать отпор даже самому сильному противнику. При всем этом выступление в 1380 г. объединенного русского войска против векового врага вызвало изумление даже в среде русских князей. По словам одного из действующих лиц Куликовской эпопеи, князя Олега Ивановича Рязанского: «Аз чаях по преднему, яко не подобаеть русским князем противу въсточнаго царя стояти»[2].

Куликовская битва показала, что, казалось, навеки обессиленный и порабощенный народ способен не только на разрозненный отпор, но и на наступление, невиданное по размаху и широте организации. Куликовская битва оказалась самым выдающимся общенародным сражением Руси эпохи зрелого средневековья. Но ее победоносный исход заранее не был предопределен и зависел от многих переменчивых обстоятельств. Смелое выступление русских войск для решающего генерального сражения с опаснейшим врагом было, однако, закономерно и подготовлено всем ходом русской истории.

Ни одно сочинение по истории средневековой Руси не обходится без упоминаний о Куликовской битве. Ей посвящены статьи, разделы, книги историков, литературоведов, лингвистов, краеведов, археологов, писателей начиная с 1680 г. Специальные работы по интересующей теме созданы в последнее время М. Н. Тихомировым, Л. В. Черепниным, В. Т. Пашуто, Д. С. Лихачевым, Л. А. Дмитриевым, Ю. К. Бегуновым, С. Н. Азбелевым, М. А. Салминой, И. Б. Грековым и др.[3] В этих исследованиях изложен ход великой битвы, раскрыто ее историческое значение, установлена степень достоверности источников и предложена их датировка, прослежены судьбы участников сражения, мобилизован круг источников Куликовского цикла[4]. Издаются лицевые рукописи. Военные историки определили этапы сражения и новизну некоторых тактических приемов[5].

В общей, воссозданной многими специалистами картине Мамаева побоища, однако, все еще остаются непрорисованные места. Углубленное знание исторической обстановки еще не соответствует военной изученности события. Не повторяя того, что уже сделано, остановимся на недостаточно разработанных вопросах. Речь преимущественно пойдет о военной обстановке XIV в., организации, составе, численности, мобилизационных возможностях, боевом и походном построении войска времени Дмитрия Донского. Будут затронуты также стратегия, тактика боя, вооружение, предложен реконструированный по источникам ход битвы. Попытка исследования военной стороны Куликовской эпопеи базируется на приведенных в систему знаниях о русском военном деле и вооружении периода зрелого феодализма[6].

Написать настоящую Книгу посоветовал мне акад. Б. А. Рыбаков. Посвящаю ее 600-летнему юбилею великого сражения, который в 1980 г. широко отмечался в нашей стране. Это событие сопровождалось изданием книг, статей, альбомов, устройством выставок, научных конференций, открытием на Куликовом поле интересного музея. Здесь уместно упомянуть ряд исследователей, посвятивших Куликовской эпопее свои новые труды: Д. С. Лихачева, Б. А. Рыбакова, В. Т. Пашуто, Л. А. Дмитриева, В. А. Кучкина, В. В. Мавродина, А. А. Зимина, В. В. Каргалова, Г. А. Федорова-Давыдова, А. Д. Горского, С. 3. Зарембу, А. Я. Дегтярева, И. В. Дубова, Л. Г. Бескровного, В. И. Буганова, Р. Г. Скрынникова, И. Б. Грекова, Б. Н. Флорю, В. Л. Егорова, Л. Н. Пушкарева, О. И. Подобедову, О. П. Лихачеву, Т. В. Дианову, А. А. Амосова, А. И. Клибанова, М. Г. Рабиновича, А. Л. Хорошкевич, В. Н. Ашуркова. Этот перечень заведомо неполон, часть работ еще печатается. При всем различии произведениям о Куликовской битве присуща одна общая черта — в них заново рассмотрено историческое, нравственное, патриотическое значение Куликовской эпопеи, изменившей ход русской истории.

Куликовская битва была воспринята как наиболее выдающееся событие своей эпохи, как первая решающая победа над монголо-татарами со времен неудачной битвы на р. Калке в 1223 г. Куликовская эпопея оказалась свершением общерусского масштаба, она возродила страну после долгих десятилетий погромов и ограблений. С новой силой ожили воспоминания о домонгольском «золотом веке» независимости и свободы, когда процветающая Русская земля была «слышима и видама» во всех концах мира. Народ связал Куликовскую битву с надеждами на полное освобождение от татарской неволи, с правом самостоятельной жизни; Нет поэтому удивительного в том, что Куликовская битва вызвала поток летописных записей, сказаний, легенд. Участники ее почитались как герои, убитые записывались в синодики и поминались во многих храмах. Ни одно сражение русского средневековья не было описано столь подробно. Документальные и поэтические произведения, посвященные войне 1380 г., писались и переписывались, передавались из поколения в поколение как свидетельство человеческой стойкости, массового героизма. Быть может, поэтому они сохранили немеркнущие краски живого события.

Источники, освещающие Куликовскую битву, по общему мнению, историчны и базируются на подлинных фактах. Однако последовательность их создания, состав, поздние переработки, обогащение устными преданиями, датировка вызывают споры. Один из основных вопросов изучения, намеченных текстологами, — создавались ли памятники Куликовского цикла в период, близкий к 1380 г., или это в отдельных случаях произошло много позже[7]. Некоторые исследователи отстаивают современность произведений Куликовского цикла самому событию, их широкую достоверность. Есть и более сдержанные мнения. Не вдаваясь в подробности текстологических дискуссий, отмечу, что позиция первой группы ученых подкрепляется новыми источниковедческими разысканиями.

Первоначальные известия о Куликовской битве, судя по всему, рассказывались и записывались современниками по свежим следам события, во всяком случае при жизни многих участников похода 1380 г. При этом были зафиксированы редкостные подробности марша войск и сражения, понесенные жертвы; отмечены сопровождавшие обоз армии купцы-сурожане, конкретные участники боя: разведчики, бояре, князья и даже ремесленники. Рукопашная схватка враждующих ратей расписана по часам. Характерно, что в сообщениях о событиях 1380 г. упомянуты те дети великого князя, которые имелись у него в период похода на Дон. Поздние добавления и проработка источников в первую очередь связаны с политическими пристрастиями летописцев и древнерусских книжников и вычленяются подчас, не затрагивая военно-тактических перипетий события. Военная сторона битвы, разумеется, привлекала летописца и переписчика, но не настолько, чтобы в угоду той или иной политической ориентации заметно ее переосмыслить или изменить. Для нас это источниковедческое наблюдение имеет принципиальное значение, ибо позволяет привлечь к исследованию максимум военных сведений, даже таких, чья изначальность и достоверность вызывают определенные сомнения.

Разумеется, не все происшествия, связанные с Куликовской эпопеей, обладают равноценной истинностью. Разного рода оговорки здесь необходимы и неизбежны (например, о численности войск). При всей подробности записей имеются умолчания относительно некоторых важнейших поворотов сражения. Не всегда ясной представляется тактика боя, не раз менявшаяся в ходе сближения ратей и последующих рукопашных схваток. В целом, однако, запас письменных свидетельств о Мамаевом побоище совершенно исключителен, а в ряде тактических деталей и вовсе уникален. Для нас драгоценны даже отдельные, отрывочные замечания о ходе битвы, которые летописцем обычно при описании других сражений считались излишними и опускались. Все это позволяет с большей или меньшей правдоподобностью представить и частично реконструировать такие традиционно трудные и спорные для специалиста сюжеты, как построение, вооружение, мобилизация и численность войск, ход битвы.

Небесполезно перечислить источники Куликовского цикла,[8] Летописный рассказ «О великом побоищи иже на Дону» дошел в составе Симеоновской — Троицкой летописей. В нем говорится о необходимости военной борьбы Русской земли против внешних врагов: татар и литовцев. Битва обрисована схематично, без подробностей. Считают, что повествование этих летописей содержит черты старейшей записи, которая, по мнению одних исследователей, была сделана еще при жизни Дмитрия Донского, других — несколько позднее[9].

Летописная повесть о Куликовской битве в своих старейших текстах представлена в Новгородской 4-й и Софийской 1-й летописях под 1380 г. В повести изложена широкая программа, связанная с объединением под эгидой Москвы всех русских земель, в том числе и Литовской Руси. Отмечены ход и подробности битвы, отсутствующие в рассказе «О великом побоищи». По мнению одних ученых, повесть написана в 1386 г. или начале 90-х гг. XIV в.; других — в конце XIV — начале XV в.; третьих — в конце 30–40-х гг. XV в.[10]

Не вдаваясь в споры о дате Летописной повести, коснусь одной, имеющей датирующее значение архивной находки. В приведенном в повести списке убитых на Куликовом поле значатся князья Федор Тарусский и его брат Мстислав. Доказательства их участия в битве, равно. как и невымышленность, отсутствовали. Далее выяснилось, что соименный Федору Тарусскому князь погиб в 1437 г. под Белевым. Было высказано убеждение, что именно этот Федор и упомянут в Летописной повести; значит, последняя создана не ранее 1437 г. Таким образом, присутствие в повести имени Федора Тарусского стало серьезным аргументом в пользу ее отнесения к 40-м гг. XV в. Мне удалось отыскать роспись и выписки из родословной князей Волконских,[11] поданные в 1686 г. в связи с обновлением росписей родов служилых людей. В этом документе на основании домашнего родословца Волконские удостоверяют подлинное существование погибших в 1380 г. князей Федора и Мстислава — сыновей князя Ивана Юрьевича, основателей особых княжеских ветвей. Волконские были в родстве с Тарусскими и возводили свой род к черниговским князьям. Против такой генеалогии выступили князья И. Б. Репнин, М. И. Лыков, К. О. Щербатов, не желавшие признавать Волконских своими однородцами по тем же черниговским князьям. Возник спор. Волконские предъявили родовое дерево и выписку из «старой летописной книги» Троице-Сергиева монастыря. Для нас важно, что во время распри фигурировал подлинный частный родословец[12]. Тогда и вспомнили о тарусских князьях — реальных участниках Куликовской битвы. Этим данным не противоречит существование еще одного Федора Тарусского, погибшего в 1437 г.

Описанное архивное разыскание — один, может быть, эпизодический факт, подтверждающий, однако, документальность Летописной повести и ее приближенность к описанному в ней событию.

Задонщина — поэтическое произведение, возникшее до 1392 г., возможно, даже в 1380 или 1381 г.[13] Автор его воспользовался не дошедшим до нас сочинением Софония рязанца (похвала князьям Дмитрию Ивановичу и Владимиру Серпуховскому, написанная «гуслеными словесы»)[14] и Словом о полку Игореве. В Задонщине отмечены действия отряда во главе с князем Владимиром Андреевичем и упомянут поединок Пересвета с татарским богатырем. Особенность Задонщины — подробное упоминание разнообразного вооружения русских и их противников. В отношении номенклатуры военной техники, использованной в великой битве, сведения данного источника являются основными. Следует заметить, что в списках Задонщины, содержащих поздние добавления, первоначальные наименования вооружения частично менялись, приспосабливаясь к фразеологии своего времени[15].

Сказание о Мамаевом побоище — воинская повесть в нескольких редакциях, древнейшая из которых (основная), по мнению ряда авторов, восходит ко времени, близкому битве[16]. Cлова Сказания: «Се же слышахом от вернаго самовидца, иже бе от плъку Володимера Андреевича»[17] — показывают, что при его создании были использованы рассказы участников и очевидцев битвы. Автор Сказания пользовался достоверными источниками, в том числе какими-то документальными записями и Задонщиной. В Сказании имеются строки (уход князя Дмитрия Ивановича с поля боя, вымышленное пребывание митрополита Киприана в Москве), навеянные послекуликовским периодом. В то же время в нем приведены основные подробности о Куликовской битве, ее участниках и героях. Из Сказания мы узнаем, что исход сражения решило выступление засадного полка[18].

Чрезвычайный интерес в одном из вариантов основной редакции Сказания о Мамаевом побоище представляет перечисление воинов, видевших великого князя во время боя: Юрки-сапожника, Васюка Сухоборца, Сеньки Быкова, Гриди Хрульца. «Перед нами имена безвестных героев Куликовской битвы, а в их числе ремесленник-сапожник. Нельзя лучше представить себе всенародность ополчения, бившегося с татарами на Куликовом поле, чем назвав эти имена»[19]. В целом сведения, приведенные в Сказании, имеют бесспорную историческую ценность и основаны на ряде не дошедших до нас записей[20].

Особое место среди источников о Куликовской битве занимает уникальное своими подробностями повествование Никоновской летописи, вобравшее Летописную повесть, Сказание о Мамаевом побоище и некоторые сведения неизвестного происхождения[21]. Комплекс никоновских записей компилятивен. Он складывался в течение XV— первой половины XVI в., что отнюдь не отрицает его исторической ценности. Так, только в Никоновской летописи есть заслуживающие доверия известия о пришедшей на Куликово поле русской пехоте и татарском строе, ощетинившемся копьями, в котором можно тоже предполагать пехоту. Представление о том, что татары воевали только конными, следовательно, не подтверждается.

Нужно, наконец, назвать труд В. Н. Татищева «История Российская». Его известия в научной литературе, посвященной рассматриваемой теме, обычно не используются[22]. Между тем в нем приводятся очень интересные, неизвестные по другим источникам детали сражения, такие как поведение полков на поле боя. Автор не всегда точно воспроизводит имена участников события,[23] но указанная им численность русских войск (60 000 человек), по-видимому, более истинная, чем во всех других источниках. Конкретные сведения о ходе битвы заслуживают внимания и находят, в частности, подтверждение в приблизительно современных Куликовской эпопее среднеазиатских источниках (см. с. 53 сл.). Эти сведения, таким образом, не придуманы в XVIII в. и не являются следствием авторской интерпретации или произвольного прочтения каких-то древних текстов. Сопоставляя записи Татищева, повествующие о сражениях средневековой Руси, с летописным изложением, можно в большинстве случаев убедиться, что первые иногда содержат неточности в написании имен, терминов, но не переосмысливают фактов[24].

Сохранились лицевые рукописи Сказания о Мамаевом побоище в списках XVII–XVIII вв., часть из которых восходит к значительно более раннему времени[25]. Для нас интересны военные архаизмы, указывающие на более глубокую, чем XVII в., древность изображений, и самостоятельная сверхтекстовая информативность миниатюр. Характерны изображенные там тесные поотрядные конные построения, каждое под своим стягом, сшибки на копьях, князья и воеводы в шапках (знак ранга) в отличие от воинов в шлемах[26]. Обо всем этом сопровождающий миниатюры текст молчит. Эпохе зрелого средневековья на упомянутых рисунках соответствуют доспехи из пластин, круглые щиты[27].

Для иллюстрации настоящей работы привлечены миниатюры Лондонского списка Сказания о Мамаевом побоище, а также Лицевого свода XVI в.[28] Последние являются древнейшими оригинальными изобразительными свидетельствами о Куликовской битве. При всей условности и определенной трафаретности они правдоподобно, в деталях, передают картину боя, сечу сплоченных конных отрядов, боевой строй полков, тесную рукопашную схватку, обилие жертв. Сюжеты воспроизведены в таком виде, как они представлялись художнику XVI в. (изобразительные прототипы здесь, по моему мнению, не всегда обязательны), обладавшему навыком не только точного прочтения летописи, но и образного ее истолкования. Благодаря этому обстоятельству яснее представляется ряд эпизодов сражения, переданных человеком, хотя и не современником 1380 г., но окруженным незабытым миром понятий того отошедшего времени.

И в итоге обзора источников приходим к следующим основным заключениям. Большинство фактов, связанных с военной стороной Куликовской эпопеи, документально. При изучении этого события важно использовать весь комплекс источников, что необходимо для уяснения не только бесспорных ситуаций, но и «темных» или неразгаданных. Исследование обстоятельств и фактов, относящихся к Куликовской битве, имеет ключевое значение для понимания гражданской и особенно военной истории Руси периода зрелого средневековья.

В истории русских земель зрелого средневековья настойчиво прокладывали себе дорогу две прогрессивные тенденции: необходимость борьбы с агрессией извне и политическое объединение областей. Эти тенденции определяющим образом повлияли на формирование государства и великорусской народности. Русь XIV в. насчитывала не менее 10 крупных земель и княжеств с 20 уделами. Политическое и военное соперничество этих полугосударственных образований и некоторые областные различия не отрицают того, что они существовали в условиях этнического, языкового, культурного, религиозного и технического единства. Сходным был и общественно-экономический уровень. Борьба с внешними врагами отвлекала много сил и средств, но одновременно сплачивала составные части Северо-Восточной и Северо-Западной Руси, ускоряла их федеративное объединение. Путь преодоления феодальной раздробленности не был, однако, прямолинейным. Случались здесь поражения и задержки развития.

Крупные политические деятели XIV в. в той или иной мере понимали общенародный характер освободительной миссии Руси, стремившейся сбросить монгольское иго. Такая программа направляла их к усилению своего княжения и своих вооруженных сил. Ордынцы со своей стороны зорко следили за «русским улусом», не позволяя укрепиться его частям, сталкивая интересы князей, натравливая их друг на друга, поборами и погромами ослабляя отдельные города и земли. Эти действия приносили успех, но не предотвратили выдвижения антиордынского лидера, каким оказалось Московское княжество. Значение Москвы особенно обозначилось после погрома карательной экспедицией, посланной в 1327 г. ханом Узбеком, усилившегося в начале XIV в. Тверского княжества. Все более отчетливо доминирующее влияние Московского княжества проявилось в период правления Ивана Калиты (1325–1340 гг.), проводившего расчетливую политику расширения границ своей территории и одновременно откупавшегося от Золотой Орды исправными выплатами дани. Тогда впервые со времен «Батыева пленения» на Руси установилась длительная и желанная военная передышка:

«И бысть оттоле тишина велика на 40 лет, и престаша погании воевати Русскую землю и закалати христиан, и отдохнуша и упочинуша христиане от великыя истомы и многыя тягости и от насилия татарьскаго, и бысть оттоле тишина велика по всей земли»[29]. Миротворческая деятельность Калиты в этих словах несколько преувеличена, но по сути верна. Целое поколение людей получило возможность трудиться, почти не зная военных напастей. Обозначилось хозяйственное и культурное возрождение всего Северо-Востока страны. В малонаселенных местностях основываются новые города и села. Расширяются ремесленные посады, оживляются торговые, в том числе международные, связи. При Иване Калите, существенно расширившем территорию княжества, были Заложены, на первый взгляд малозаметные, долговременные основы успехов Московского княжества. В 1326 г. Москва стала церковной столицей — местом, где постоянно проживал митрополит — влиятельный союзник светской власти. Получив в 1328 г. владимирский стол, московские князья начинают титуловать себя великими[30].

Поистине блестящего подъема русские земли достигли при Дмитрии Ивановиче Донском (1359–1389 гг.). То был период, когда за Москвой окончательно закрепилось положение центра формирующегося Русского государства и великорусской народности. Символом растущего военного могущества Москвы стал каменный кремль, сооруженный в 1367 г. Строительство каменной крепости, первой в «монгольское время» в Низовской земле, было этапным. Недаром летописец усмотрел в данном факте нечто символическое: «Почали ставити город камен, надеяся на свою, на великую силу, князи русьскыи начаша приводити в свою волю»[31].

В 1360–1370 гг. московское правительство смогло осуществить небывалый по размаху комплекс сложных внешнеполитических задача Эти два десятилетия можно назвать переломными, когда московский князь «укрепил добре под собою великое княжение, а враги своя посрамил»[32]. Основное внимание было сосредоточено на последовательной борьбе с крупнейшими соседями и соперниками Москвы: Литвой (1368, 1370, 1372 и 1379, гг.; здесь и далее — годы военных столкновений), Тверью (1368, 1370, 1371, 1372 и 1375 гг.), Рязанью (1371 г.), нижегородским князем (1362–1363 гг.)[33]. Перечень военных и дипломатических событий того времени оказался весьма насыщенным, словно правительство спешило наверстать упущенное. К середине 70-х гг. XIV в. оно добилось военной победы над Тверью, зависимости Суздальско-Нижегородского княжества, лояльности Рязани, сдерживания Литвы. В жизни и положении складывающегося государства происходили новые сдвиги. Многие князья Северо-Восточной Руси становятся служебниками московского князя, а сам он берет в свои руки руководство общерусской политикой и превращается в фактического главу собиравшегося для походов общерусского войска. В Московской области расселяется и укрепляется военно-служилое сословие, ставшее прочной опорой центральной власти.

Это позволило Дмитрию Донскому в интересах обороны посылать свои отряды на помощь соседним княжествам (например, в 1377 г. — в Нижегородско-Суздальское, в 1378 г. — в Рязанское).

Растущая мощь Руси сопровождается пересмотром прежних, но стойких представлений о непобедимости Золотой Орды. В государственных документах того времени впервые записывается договоренность о совместных наступательных антиордынских действиях. Так, в «докончании», заключенном в 1375 г. Дмитрием Ивановичем с тверским князем, сказано: «А пойдут на нас татарове или на тебе, битися нам и тобе с единого всем противу их. Или мы пойдем на них, и тобе с нами с одиного поити на них»[34].

Выступлению Московской Руси против векового угнетателя способствовало прогрессирующее ослабление Улуса, Джучи, в котором с 1359 по 1379 г. сменились более 25 ханов[35]. В 1361 г. произошло распадение золотоордынского государства, из состава которого выделилась западноволжская Мамаева орда. Под 1379 г. летописец многозначительно записал: «Помале оскудеваше Орда от великиа силы своея»[36]. Характерно, что в этот период монголо-татары, возобновившие свои, походы на Северо-Восточную Русь, не отваживались на сколько-нибудь крупные операции. Они предпочитали «изгоном» грабить окраинные земли, иногда нападая на такие города, как Нижний Новгород (в 1367, 1375, 1377 и 1378 гг.), Переяславль-Рязанский (1365, 1373 и 1378 гг.), Новосилъ (1375 г.). Не все из этих набегов кончались победоносно. Летописи впервые за долгие годы стали часто отмечать случаи поражения татар в стычках с отдельными русскими отрядами. Так, ордынский князь Тагай был в 1365 г. разбит в Рязанской земле «и едва в мале дружине убежа»[37]. Два года спустя суздальско-нижегородское войско громит отряд Булат-Темира и многих «избиша, а инии во Пияне истопоша»[38].

Начиная с 1373 г. столкновения с ордынцами следуют почти ежегодно. «Малая война», развернувшаяся в пограничных районах, велась с переменным успехом. Ее результаты, казалось, почти не подтачивали всесилие Орды. «Русский улус» продолжал оставаться ее вассалом. Князья по-прежнему получали в Сарае ярлыки на княжение, а московский и владимирский великий князь собирал и отправлял в Орду общерусский «выход». Притом во второй половине XIV в. все ощутимее определяется растущая независимость русских земель от Орды, накапливается военный опыт, повышается боеспособность войск. исчезает страх перед неотразимостью монгольской конницы. Времена, когда ханские баскаки действовали безнаказанно, ушли в прошлое.

В 1371 г. князь Дмитрий решается на дерзкий поступок. Он не пускает во Владимир на великое княжение своего соперника — тверского князя Михаила, поддержанного Ордой. В ответ на требование явиться к ханскому ярлыку московский князь заявляет: «Не еду, а в землю на княжение Владимирское не пущу»[39]. В результате претендент на великокняжеский стол ни с чем вернулся в Тверь. В 1374 г. был порван мир с правившим через подставных ханов темником Мамаем. Очевидно, тогда же прекратилась и выплата дани. В 1373 и 1376 гг. русская рать «все лето» стерегла берег Оки — «татар не пустиша»[40]. Эти заградительные операции предвосхитили создание будущей засечной черты. «Стояние» на Оке показало эффективность превентивного выступления войск. Достигнутый опыт вскоре будет использован князем Дмитрием для выработки наступательной, упреждающей действия противника стратегии.

Новостью своего времени явились походы в Поволжье. В 1360 г. отмечен первый такой поход новгородских ушкуйников в низовья Камы. В 1274 г. отряд новгородской вольницы достиг низовий Волги. По справедливому замечанию Б. А. Рыбакова, это были первые дерзкие рейды в глубь вражеской территории, которые в какой-то мере ослабляли военную мощь Золотой Орды[41]. Ушкуйники, ходившие на Волгу, а также на Каму и Вятку, не брезговали пиратскими набегами и нападали на русские города. Иным, государственным по замыслу, был организованный в 1377 г. поход низовской рати на вассальный Мамаю г. Булгар, окончившийся установлением временного русского контроля над волжским торговым судоходством.

Военные успехи Москвы все более ожесточали Мамая. Стороны понимали, что надвигается решающая схватка. Ее прологом явилась происшедшая в 1378 г. битва на р. Воже в Рязанской земле[42]. Здесь московские конные полки ударом с трех сторон нанесли поражение татарской рати: «В той чяс татарове побежаша за реку, за Вожу, повръгше копьа своя, а наши вслед их гоняюще, биюще, секуще, колюще и наполы розсецающе и убиша их множество, а инии в реце истопоша»[43]. По словам К. Маркса, битва на Воже — «первое правильное сражение с монголами, выигранное русскими»[44]. Конечный результат боя, как видно из летописи, определился сшибкой отрядов копейщиков. Подобный тактический прием, принятый на Руси еще в XII в., вероятно, оставался действенным и два столетия спустя. В данном случае сплоченный строй копьеносцев показал свои преимущества в таранном столкновении с восточным противником.

В битве на Воже проявился полководческий талант князя Дмитрия, командовавшего центральным полком и по-рыцарски сражавшегося «в лице» с перешедшим реку неприятелем. Центральный полк принял первый удар татар — «ста противу их крепко». В ходе завязавшегося сражения внезапные удары во фланги татарам нанесли полки левой и правой руки, что и предрешило его исход. Осуществить такой удар могли подразделения, находившиеся, очевидно, в засаде. Если последнее верно, то речь идет о действии скрытых в окрестностях поля боя резервах. Сходная военная хитрость будет успешно применена русским командованием на Куликовом поле. Следовательно, в 1378 г. был опробован военный прием, которому суждено многообещающее будущее. В итоге можно сказать, что в сражении на Воже проявилось тактическое превосходство русских войск над татарскими. Его с полным основанием можно считать генеральной репетицией Куликовского[45].

Узнав о поражении своих войск, Мамай, по словам летописца, воскликнул: «Увы мне! Что створили русстии князи надо мною? Како мя срамоте и студу предали… како могу избыта сего поношения и безчестиа?»[46]. Как бы ни оценивать достоверность этих слов, они верно связывали поражение на поле боя с общим падением престижа Орды. Битва на Воже не только продемонстрировала возросшую воинскую силу русской рати, но и показала, что Москва от отдельных выступлений и обороны перешла к наступательным действиям. «Не одержав Вожской победы, Дмитрий не спас бы России на поле Куликовом»[47].

В период зрелого средневековья войско собиралось и организовывалось по феодально-иерархическому и территориальному принципу. Сюзерен в случае военной необходимости созывал под свое знамя живших на его земле вассалов и их слуг. Набор людей на военную службу осуществлялся по княжествам, уделам, вотчинам, городам. Воины подчинялись своим командирам, строились под местные знамена, носили, возможно, особенные по цвету одежды или знаки отличия.

Войско того времени состояло из феодальных отрядов, включавших дворян, детей боярских, вольных слуг, городских ополченцев, дворы бояр и князей. Руководящее положение занимали крупные и средние феодалы. Сословные ограничения воинской службы не были такими жесткими, какими они станут в XVI в. В тревожный период армия пополнялась холопами, челядью, а также представителями посадского населения («черными людьми»), купцами и ремесленниками.

Со времен Ивана Калиты костяком армии выступают дворяне, дети боярские и слуги вольные. По своему характеру такое войско можно назвать служебным. Окончательно отошли в прошлое времена, когда княжеско-дружинные отношения строились в большой мере на «вассалитете без ленов». Обычным пожалованием мелких и средних командиров в XIV в. была земля, полученная на условном поместном, а также и вотчинном праве[48]. Инициатором наделения феодалов землей во временное условное держание выступало государство, заинтересованное в расширении зависимого от него класса служилых землевладельцев.

Древнейший случай, связанный с условным владением, приведен в духовной грамоте Ивана Калиты примерно 1339 г.: «А что есмь купил село в Ростове Богородичское, а дал есмь Бориску Воръкову, аже иметь сыну моему, которому служити, село будет за нимь, не иметь ли служити детям моим, село отоимут»[49]. Служилые люди — помещики составят в последней четверти XV в. кадровое ядро общерусской армии. Приведенный (очевидно, далеко не единичный) случай фиксирует землеустройство представителя того военно-служилого сословия, которому будет принадлежать большое будущее. При условии служебной зависимости нередко получали земли не только мелкие, но и крупные феодалы. Последние вошли в состав боярской верхушки армии. Численное увеличение всех этих в той или иной мере зависимых от государственной власти землевладельцев явилось важным фактором создания войска, лично преданного своему полководцу. Заботясь о расширении руководящего состава общества и войска, московское правительство не отменило древнего права свободного отъезда бояр и слуг вольных. Благодаря этому московские князья приобретали более чужих слуг, чем теряли своих. Столица привлекала людей из других уделов. Шло интенсивное формирование класса местных служилых феодалов. Достаточно сказать, что вокруг Дмитрия Донского собралось до 35 сильных родов, за небольшим исключением, стоявших во главе Московского государства и в XV–XVI вв.[50]

При всей социальной пестроте войско XIV в. не являлось сборищем как попало снаряженных людей. Простые ратники имели все необходимое, нередко запасных коней и полные доспехи. Челядь и «черные люди» наряду со знатью выступали как в конных, так и в пеших полках. Рядовые воины обучались умению сражаться и, судя по примерам XVI в., были экипированы иногда не хуже своего командира, очевидно, чтобы надежнее защитить его на поле боя. Характерно, что летописцы, десятки раз описывающие военные события XIV в., ни разу не сообщают о недостатке или плохом качестве использовавшегося вооружения.

Воинские формирования XIV в. по сравнению с дружинниками предшествующей поры отличались обязательностью службы, большей дисциплинированностью, более строгим подчинением мелких тактических единиц отрядному командиру, в свою очередь находившемуся «под рукой» воеводы и князя. Своеволие отдельных подразделений и соперничество полководцев, известные иногда по событиям XII и XVI вв., для XIV в. источниками не отмечаются.

В военном деле русских земель и княжеств зрелого средневековья имелись некоторые региональные особенности, но преобладало завещанное еще Киевской державой выраженное сходство в развитии военной тактики, техники и фортификации. Это сходство не распалось в период тягчайших военных катастроф XIII в., а столетие спустя явно усилилось. Недаром шведы, венгры, поляки — очевидцы событий того времени — единодушно отмечали почти национальное своеобразие боевых приемов и вооружения, называя их «русским боем», «русским обычаем», «русским ладом». Проявится этот «русский бой» и на Куликовом поле. Что же касалось особенностей военного дела отдельных районов Руси, то они были прежде всего связаны с географией обороны и несходными приемами боя западных и юго-восточных противников Руси. К примеру, низовские полки с их конным войском и сабельным боем несколько отличались от новгородско-псковской рати, где пехота и воины, вооруженные мечами, являлись первейшей силой.

Различия областных войск не следует преувеличивать. Беспрестанные военные столкновения, участие в коалиционной борьбе, отпор агрессии извне, общие походы были лучшей школой, взаимообогащающей ратников, объединяющей военное дело разных земель. С моей точки зрения, ныне результативно установить черты, не столько разъединяющие военное искусство Руси, сколько его сплачивающие. Нельзя механически переносить политические факторы феодальной разъединенности на военное дело, всегда очень чуткое к новшествам и тактико-техническому прогрессу. Если бы страна не знала определенного единства в развитии ее военного дела, вряд ли русскими на Куликовом поле был бы достигнут военный успех.

По своей организационной структуре русское войско эпохи зрелого феодализма состояло из разновеликих по численности подразделений. Их наименования в различных странах звучали по-разному, но тактическая необходимость организации всюду была единообразной. В письменных источниках строй отечественного средневековою войска подробно не пояснен. Небесполезно привлечь цетрально- и западноевропейские аналогии. Данный сюжет требует специальной разработки. Здесь же изложим результаты предварительных наблюдений. Самыми мелкими ячейками войска были «копья» (Lance Spie, Gleve), включавшие господина с несколькими комбатантами. Сообщения XVI в. указывают, что в России младший командир руководил не более 10 конными и пешими[51]. Такая численность «копья» встречается и в более раннее время, но типичным для Средней и Западной Европы считается группа, состоящая из тяжеловооруженного копейщика, лучника или арбалетчика и оруженосца — всех конных[52]. Судя по летописям, членение русского войска на «копья» восходит ко второй половине XII в.,[53] а в середине XIV в. во многих странах Европы (не исключая и Русь) использование этой единицы приобрело регулярный характер[54].

«Копья» были слишком малы. чтобы выполнять самостоятельные боевые задания, поэтому они по владельческому и территориальному принципу группировались в более крупные отряды — «стяги», находившиеся под командованием бояр, мелких князей, городской старшины. «Стяги» в качестве отдельных отрядов русского войска стали использоваться не позже второй половины XII в. По «стягам» строились воинские люди еще и в начале XVI в. Из них состояли русские полки в Куликовской битве. И в этом случае мы имеем дело с международно распространенным тактическим подразделением, называвшимся, к примеру, в Польше (иногда и на Руси) хоругвью, а в ряде романских стран — Banner. Наименование рассматриваемого отряда выдает его отличительную особенность — наличие знамени, которое в схватках возвышалось над боевым порядком и было по своим геральдическим начертаниям и цвету характерно только для данного подразделения[55]. «Стяг» мог выполнять и общие, и самостоятельные боевые задачи. В битве под Грюнвальдом в 1410 г. у Ордена насчитывалась 51 хоругвь, у поляков — 50, у литовцев — 40. В составе польских и литовских хоругвей находились украинские, белорусские и русские[56]. Эти отряды выставлялись городами, большей частью находившимися под властью Польши и Литвы. Я. Длугош упоминает Полоцк, Гродно, Витебск, Пинск, Лиду, Новогрудок, Брест, Волковыск, Дрогичин, Мельницу, Кременец, Стародуб, Киев, Львов, Перемышль, Холм, Галич[57]. Cудя по именам литовских князей, в ополчении участвовали также отряды из Новгорода-Северского и Новгорода Великого[58]. Некоторые города выставляли более одного отряда. Так, Длугошем отмечены три смоленские хоругви. Известия, связанные с Грюнвальдской битвой, о сборе войска достаточно подробны и указывают, каким путем набиралась состоящая большей частью из городских хоругвей славяно-литовская армия. Нечто подобное в отношении созыва «ознамененных» городских отрядов имело место в XIV–XV вв. и на Руси.

По западноевропейским данным, «знамя» включало обычно от 20 до 80 рыцарей. Помноженные по меньшей мере на три (имеется в виду окружение рыцаря), эти цифры дают схематическое представление об общей численности данного подразделения[59]. Впрочем, в экстраординарных случаях численность последних возрастала. Так, в битве при Грюнвальде принимавшие в ней участие орденские хоругви насчитывали, по сведениям Я. Длугоша, 60–100 «копий». Для точного исчисления личного состава подразделения простое (на основании обычного состава «копья») утроение приведенных цифр вряд ли приемлемо. Общий характер битвы мог отразиться на большем, чем обычно, количестве «копий» в одном отряде. Польскому историку С. М. Кучинскому удалось прояснить, что некоторые орденские хоругви в 1410 г. насчитывали от 157 до 359 «копий». В Грюнвальдской битве такого рода подразделения включали в среднем не 70 (как можно думать на основании данных Длугоша), а 150 «копий»[60]. Исходя из этого подсчета города Тевтонского ордена выставили в 1410 г. контингенты, в 4.5–8 раз крупнее обычных[61]. Состав хоругвей славянской армии, сражавшейся при Грюнвальде, источниками не освящен. Как отмечает Кучинский, в польском войске могли быть большие хоругви: в каждой не менее 500–600 «копий»[62].

Данные о составе и численности хоругвей 1410 г. в какой-то мере приложимы к русским «стягам», участвовавшим в войне 1380 г. Последние, учитывая особый характер Куликовской битвы, вряд ли были меньше средних орденских Banner, включавших 150 «копий». В свою очередь «стяги» объединялись в полки во главе с князьями и воеводами. Полк являлся в средневековый период самым крупным тактическим подразделением и мог состоять из нескольких (обычно от трех до пяти) «стягов». В полк входили отряды из разных мест или собранные в одной земле или области. Для сравнения отмечу, что аналогичные полку формирования (bataille)[63] в Западной Европе включали ряд расположенных друг возле друга «знамен». Численность таких отрядов могла меняться в зависимости от обстоятельств и количества «ознамененных» подразделений. По примерам XIV в. число последних, образующих: одну bataille, колебалось от шести до 30[64].

Приведенные выше сопоставления частей средневекового русского войска и современных ему европейских армий выявляют (с учетом возможных отличий в отношении социального состава, воинского убора, эмблематики) определенное сходство их структурных подразделений. Оно заключалось в разделении на непостоянные по составу и нарастающие по численности тактические единицы: по древнерусской терминологии — «копье» —  «стяг» — полк, боевые достоинства которых были хорошо известны[65].

Возвращаясь к характеристике русско-московского войска XIV в., следует подчеркнуть ряд в большой мере новых явлений в его созыве и организации.

Борьба русских людей с монголо-татарами не прекращалась со времен Батыева нашествия, однако долгое время разбивалась о военное превосходство противника и носила разрозненный, стихийный характер. В XIV в. положение стало меняться. Осуществление антиордынской наступательной программы потребовало от московского правительства объединения вооруженных сил страны, что находилось в прямой связи с увеличением численности войск и расширением района их мобилизации. Комплектованию армии были приданы юридические основы. Система нередко перезаключавшихся, содержащих военные статьи договоров стала нормой взаимоотношений столицы сначала с уделами, а затем и с формально независимыми княжествами и землями. Эти «докончания» обязывали князей Русской земли, которые были под властью великого князя московского, к совместным действиям против, общих врагов. Так, из документа 1350–1351 гг. до нас дошла следующая, в дальнейшем неоднократно повторявшаяся формула: «А кто будеть брату нашему старейшему (т. е. великому московскому князю. — А. К.) недруг, то и нам недруг, а кто будеть брату нашему старейшему друг, то и нам друг»[66]. В случае войны предписывалось, «будеть ми вас послати, всести вы на конь без ослушанья».

В договоре 1367 г., заключенном между Дмитрием Донским и князем Владимиром Андреевичем Серпуховско-Боровским, было уточнено подчинение призванных к военным действиям бояр и слуг: «Где кто ни живет, тем быти под твоим (удельного князя. — А. К.) стягом»[67]. Иными словами, под стяг сюзерена стягивались люди, проживавшие как в его уделе, так и за пределами последнего. Такой порядок держался в течение всего периода правления Дмитрия Донского. Однако, судя по договору 1389 г., вольные слуги и бояре выступали в поход независимо от служебной подчиненности с войсками тех уделов, где были расположены их владения. В дальнейшем прежний порядок, при котором, например, московские феодалы, жившие в чужих уделах, должны были служить в войсках центрального правительства, был восстановлен[68]. Участие этих людей в великокняжеских полках облегчало, видимо, Москве руководство своими людьми, находившимися в других землях. В «докончании» 1375 г. между московским и тверским князьями правило о совместных боевых действиях против татар и литовцев было распространено на отношения между двумя независимыми княжествами. При этом предусматривалось не только личное участие в походах глав этих княжений, но и взаимная посылка воевод[69].

Есть основания думать, что подобные оборонительно-наступательные договоры, узаконивающие фактическое существование федеративной армии, были в предкуликовское время заключены и с другими независимыми соседями Москвы, например с Новгородом[70] и Рязанью[71]. В ходе подготовки к решающему сражению с Ордой князь Дмитрий сумел, по-видимому, заключить серию союзных договоров, что в критический момент обеспечило сбор представительного по численности общерусского войска.

Создание общерусской междукняжеской армии — важнейшее достижение правительства Дмитрия Донского[72]. При этом был применен давний опыт сбора и использования коалиционных вооруженных сил. Если иметь в виду послебатыево время, то такие начинания отмечены в Новгородской земле, а под 1284, 1321, 1335 и 1340 гг. летописи сообщают о выступлении нередко с союзниками сил всей Низовской земли. В этих походах крепла идея единения областных ратей, действовавших в интересах великих князей владимирских и московских. Разделение русских земель на «верхние» (Новгородская и Смоленская)[73] и «нижние» восходит ко времени Киевской державы, В дальнейшем под Низовской землей понимались области Северо-Восточной Руси, и в первую очередь Московское княжество. Одно летописное известие 1285 г. включает в это понятие тверичей, москвичей, волочан, новоторжковцев, дмитровцев, зубчан, ржевцев[74]. По мере расширения московских владений термин Низовская земля для обозначения военной коалиции потерял свою конкретность и был в середине XIV в. заменен такими понятиями, как «вой многи», «все князи русские и все города»[75].

Дипломатические усилия московского правительства, направленные на создание военного союза земель, принесли существенные результаты. Знаменательным в этом отношении был поход объединенного русского войска на Тверь в 1375 г., когда Дмитрий Иванович «собрав всю силу русских городов и с всеми князми русскими совокупяся»[76]. Участниками войны 1375 г. были следующие князья («коиждо ис своих градов с своими полки служачи великому князю»):[77] Cерпуховско-Боровский, Суздальские, Ярославские, Ростовские, Кашинский, Городецкий, Стародубский, Белозерский, Моложский, Тарусский, Новосильский, Оболенский, Брянский, Смоленский. Пришла и рать новгородцев. Всего собралось не менее 22 отрядов (летописец не привел полного списка, ограничившись припиской «и инии князи со всеми силами своими»[78]), сгруппированных, очевидно, в несколько полков.

Сосредоточение объединенной армии у Волока, по сообщению Никоновской летописи, происходило где-то между 14 июля и 21 августа (здесь и далее — даты по старому стилю) 1375 г. Другие летописи указывают более конкретно — 29 июля,[79] т. е. на сбор войска ушло менее 15 дней. Для своего времени это являлось своеобразным рекордом. Опыт мобильного сбора вооруженных сил был использован в войне 1380 г.

По перечню военачальников можно судить о районе мобилизации 1375 г. Он охватил огромное пространство (720×600 км) от Смоленска на западе до Городца на востоке и от Тарусы на юге до Белоозера на севере[80]. В составе войска находились отряды нескольких формально независимых (Ярославского, Ростовского, Смоленского, Суздальско-Нижегородского) княжеств, а также Новгорода Великого. Численный перевес наступающих был, видимо, подавляющим. После 4-недельной осады тверскому князю пришлось подчиниться, его политическая самостоятельность, по заключенному мирному договору, оказалась сильно урезанной[81]. Поход на Тверь, по своему размаху и характеру подлинно общерусский, во многом подготовил последующее событие — Куликовскую битву.

Создание федеративной армии, по-видимому, потребовало ряда нововведений, сделавших ее более организованной и боеспособной. Толчком к такой реорганизации (о чем мы можем только догадываться) послужили тяжелые неудачи, постигшие русские рати в ходе военных столкновений с литовцами и татарами. В 1367 г. литовскому князю Ольгерду удалось подойти к Москве, разбив по частям отряды великого князя. Готовясь к отпору, Дмитрий Иванович разослал мобилизационные грамоты, но дальние «вои» не успели собраться[82]. К тому же Ольгерд подоспел к границам Московского княжества «в таинстве». «Никто же не ведаше его, — записал удивленный летописец, — куды мысляше ратью ити или на что събирает воиньства много… да не изыдеть весть в землю, на неяже хощет ити ратью, и, таковою хитростию изкрадываше, многи земли поймал, и многи грады и страны попленил, не толико силою, елико мудростию воеваше»[83]. Памятным осталось и поражение, которое нижегородцы потерпели на р. Пьяне от татар в 1377 г. Нападающие захватили ратников врасплох, «а доспехи своя на телеги и в сумы скуташа, рогатины и сулицы и копья не приготовлены, а инии еще и не насажени быша, такоже и щиты и шоломы; и ездиша, порты своя с плечь спущающе»[84]. Воспользовавшись такой беспечностью, татары ударили на рать с тыла. Войско русских бежало, даже не оказав сопротивления.

Уроки 1367 и 1377 гг. не прошли бесследно. Была, очевидно, улучшена служба связи и сбора войска, усилена войсковая разведка — в нее в качестве командиров отбирались наиболее смелые и находчивые оружники, т. е. тяжеловооруженные воины. Тогда же, возможно, помимо сторожевых полков выделились специальные разведывательные части — «сторожа крепкая». За отдельными военными новшествами вырисовывались и более общие.

Для общерусской междукняжеской армии эпохи Дмитрия Донского характерно общепризнанное единоначалие верховного главнокомандующего, по велению которого и собирались областные войска. По предположению Б. А. Рыбакова, в тот же период возникли войсковые росписи — «разряды»[85]. Эти списки угадываются в подробных летописных перечнях выступающих сил (походы на Тверь, Новгород и др.). «Разряды» регламентировали количество отрядов, их построение, воевод. Установившаяся обязательность сезонной военной службы предполагала заданное количество мобилизуемых людей, а также их определенное вооружение и снаряжение. Таким путем разрозненные войсковые соединения превращались в слаженное и дисциплинированное целое. Недаром многое из того, что в области военного дела было достигнуто при Дмитрии Донском, будет сохранено и унаследовано Россией XVI в.

Все упомянутые меры по созданию и укреплению войска подготовили успех Куликовской битвы, в которой, повторяя слова летописца, «не толико силою, елико мудростию воеваше». Эта битва потребовала величайшего напряжения народных сил и в свете общерусской последовательной подготовки к решающей схватке с главным врагом не являлась случайной.

Растущая самостоятельность Руси и ее открытое неподчинение Орде вызвали в 1380 г. поход монголо-татар на Москву. Поход замышлялся как крупнейшая карательная операция. Он предусматривал уничтожение русского войска, захват и разграбление Москвы и других городов. Среди целей ордынцев было отмщение за поражение на р. Боже и принуждение московских властей к выплатам дани, какой она была при хане Джанибеке (1342–1357 гг.). По словам Сказания о Мамаевом побоище, Мамай в ожидании военных действий отдал приказ не сеять хлеб, «будите готовы на русскыа хлебы». Здесь характерный пример того, как золотоордынская аристократия из-за стремления к агрессивным войнам тормозила социальное и экономическое развитие не только подвластных народов, но и своих частью оседлых земледельческих племен. В целом военные планы ордынцев были для них шаблонны: грабеж, захват добычи, убийства, погром областей. Подготовляя свою акцию, Мамай заручился поддержкой литовского князя Ягайло Ольгердовича и рязанского — Олега Ивановича.

Кроме ордынской конницы в армию Мамая входили бесермены (камские булгары), армяне, фряги (крымские итальянцы), черкасы (черкесы), ясы (осетины), буртасы. К оружию были созваны, очевидно, основные силы Мамаевой орды, включавшие, по сообщению Задонщины, девять орд и 70 князей. К ним примкнули и наемники, набранные среди народов Поволжья, Северного Кавказа и Крыма. Над Северо-Восточной Русью нависла реальная угроза разгрома, как это периодически осуществлялось монголо-татарами в Восточной Европе со времен Неврюевой (в 1253 г.) и Дюденевой рати (1293 г.). Ставилось под удар все, чего достигли низовские княжества в течение нескольких десятилетии. Московское правительство пыталось предотвратить войну мирным путем. Однако начатые переговоры после отказа Москвы повысить «ордынский выход» были прерваны.

Сообщение о выступлении ордынцев достигло Москвы в конце июля — начале августа 1380 г.[86] Сразу же был объявлен сбор войска, а 5 августа разосланы грамоты «по все люди». Эти грамоты, содержавшие, очевидно, ссылку на союзные обязательства, были направлены и удельным князьям, и независимым федератам. Рати должны были сойтись в Коломне 15 августа; следовательно, на сбор войска отводилось не менее 10 дней[87]. Русское командование в тот период как бы примеривалось к своему противнику, пытаясь предугадать последующие события.

Для Москвы разразившаяся война была справедливой, направленной против иноземного владычества. Освободительные цели борьбы не могли не привлечь к ней широкие народные массы; уже в начальный период она для русских людей из оборонительной стала перерастать в наступательную. Это коренным образом отличало принятый в Москве замысел военной кампании от неприятельского.

Спешно собиравшиеся силы Руси готовились встретить подвижную татарскую конницу. Однако посланные в поле отряды разведчиков сообщили, что выступившее ордынское войско не спешит, «ждет осени», чтобы 1 сентября соединиться с литовцами и рязанцами на Оке. Стало ясным, что монголо-татары не отваживались совершить вторжение в одиночку. Подошедшая к южным границам Рязанского княжества Мамаева армия остановилась в районе устья р. Воронежа. На бесполезное выжидание ушли три недели. Время для внезапного нашествия было упущено. Русские же рати успели собраться.

Несмотря на то что в Восточной Европе в связи с усилением Руси сложилась новая расстановка сил, ордынцы были, по-видимому, уверены в привычной оборонительной тактике своих данников, не выдвигавшихся южнее Оки, а то и вовсе под защитой своих городов избегавших крупного полевого сражения. Этим можно объяснить и необычно длительную, трехнедельную остановку Мамая «в поле у Дона», и бездействие его разведки, которая оказалась плохо осведомленной о приготовлениях другой стороны. То были явные просчеты наступающих, позволившие русской рати приготовиться к отпору. К тому же с приближением к Дону все действия Мамая находились под наблюдением русской «сторожи», что позволило воеводам разгадать намерения противника и навязать ему время и место сражения. Ордынцы, кроме того, переоценили военную мобильность своих союзников, в особенности Олега Рязанского. В попытке спасти от очередного разорения свою землю он готов был, по словам Сказания о Мамаевом побоище, примкнуть к сильнейшему: «Которому их господь поможет, тому и аз приложуся».

Совершенно необычным для монголо-татар оказался русский план кампании: он предусматривал не пассивное выжидание, а решительное выступление войск навстречу противнику для завязки генерального сражения. Очевидно, этот план был окончательно выработан в Москве, после того как стало известно о намерении Мамая нанести удар монголо-литовскими силами (ожидаемый контингент рязанцев был, видимо, невелик) после их объединения 1 сентября на Оке. Целью русского командования было, предприняв упреждающие действия, помешать соединению союзников на Оке и демонстрацией своей силы оказать давление на колеблющихся рязанцев, а возможно, и литовцев. Этот замысел, как показали разворачивающиеся события, был успешно осуществлен.

Частично собранное в Москве войско «в борзе» двинулось в Коломну, которая была избрана главным местом сбора всех федеративных сил. Необычные действия русских воевод как бы подчеркивали, что прошли те времена, когда монголо-татары разбивали отряды княжеств порознь, грабя «в загонах» целые области. Армия Дмитрия Донского готовилась не только встретить врага на границе Залесской земли, но и углубиться на территорию вражеской коалиции. Выдвижение русских войск в Коломну и далее к устью р. Лопасни за неделю до назначенного Мамаем срока объединения его сил смешало планы наступающих. Позиция союзников Мамая становилась все более выжидательной. Ордынцы, узнав о движении русских к Дону и так и. не дождавшись войск Олега и Ягайлы, решились, наконец, выступить навстречу Дмитрию. Так в ходе начавшейся кампании монголо-татарская армия растеряла инициативу и пошла на поводу навязанных ей действий.

Следовательно, следя за разворачивающейся войной. можно обнаружить две противоположные военные позиции. Первая — ордынская исходила из традиционной предпосылки пассивности русских вооруженных сил и неотразимости действии своей конницы; вторая — русская — основывалась на встречной наступательной операции. Нужен был стратегический талант, уверенность в собственных вооруженных силах, трезвая оценка противника, чтобы впервые за истекшие почти 150 лет монголо-татарского ига выдвинуть и осуществить столь смелый, не исключавший серьезного риска, военный план. Соотношение сил, сложившееся к 1380 г., показывало, что объединенные русские земли могущественнее Орды. Приблизился исторический момент, казалось, навсегда сбросить вековое угнетение, мешавшее поступательному развитию молодого государства. Выразителем прогрессивных чаяний этого государства был князь Дмитрий, который сочетал в себе незаурядные способности выдающегося полководца и расчетливого политика.

Князя Дмитрия поддержала церковь. Популярный церковный деятель того времени Сергей Радонежский предрек ему победу и, нарушив монастырский устав,[88] отправил в поход двух «смысленых зело к воиньственному делу»[89] иноков — Пересвета и Ослабю. Присутствие этих людей, героически встретивших смерть на Куликовом поле, было глубоко символичным. Участие в военных делах «христовых воинов» придавало войне против «неверных» священный характер.

Выступление Дмитрия Донского опиралось на общий патриотический подъем народных масс и отличалось качественно новым общерусским подходом к решению внешнеполитических задач. В известной мере эти действия были «рывком вперед», что, несмотря на последующие трудности и поражения, ускорило создание Московского государства и его полное освобождение от вековой неволи. В данном отношении эпоха Дмитрия Донского была вершиной развития тогдашней Руси в период, предшествующий образованию единой России.

Источники Куликовского цикла позволяют с редкостной для русского средневековья, почти уникальной полнотой определить последовательность сбора войска, его состав, район мобилизации, построение и численность. По призыву разосланных во все концы страны гонцов с грамотами сбор войска, объявленный на 15 августа 1380 г. в Коломне, фактически начался еще раньше в Москве. В середине августа в дополнение к, по-видимому, уже съехавшимся московским «воям» туда прибыли во главе своих отрядов князья Белозерские (Федор Романович и Семен Михайлович),[90] Андрей Кемский (удел в районе р. Кеми к северу от Белого озера), Глеб Карголомский (с. Карголома в 3 км к юго-востоку от Белоозера), Андожские (или Андомские; волость Андога на р. Суде к югу от Белого озера), Ярославские (Андрей Ярославский и Роман Прозоровский; с. Прозорово на р. Редьме, впадающей в р. Мологу), Лев Курбский (с. Курба в 25 км от Ярославля),[91] а также Дмитрий Ростовский. Никоновская летопись добавляет к этому списку посланца великого тверского князя Ивана Всеволодовича Холмского, князя Владимира Андреевича Серпуховско-Боровского,[92] устюжских князей и других не названных по именам военачальников[93].

Карта первых мобилизованных контингентов обнаруживает характерную «звездчатую» систему их сбора. Вассальные дружины из городов и сел съезжались в стольный город под стяг своего князя. Из областных столиц собранные «вои» двигались в Москву. Белозерско-ярославские и ростовский отряды прибыли в столицу, пройдя расстояние 150–600 км. Учитывая короткие сроки сбора и то, что путь дальних «воев» занял не менее 7–10 дней, они проходили в сутки 60–85 км, что в 2–3 раза превышало обычную норму дневного перехода[94]. Такой темп марша соответствовал авральности сбора. Как сообщалось в мобилизационной грамоте: «Вы бы чяса того лезли воедин день и нощь, а других бы есте грамот не дожидалися»[95].

Был ясный тихий день,[96] когда прибывшие в Москву отряды выступили из города тремя колоннами по трем дорогам, ведущим в Коломну, «яко не вместитися им единою дорогою»[97]. Впервые со времен «светлых» киевских князей в «поле незнаемое» выходило столь представительное войско. С особой теплотой древние книжники вспоминали о смелой белозерской дружине: «Велми бо доспешно и конно войско их»[98]. На поле брани эта рать, потеряв чуть ли не всех главных командиров, понесет губительные потери. Движение армии в Коломну, где уже дожидались другие отряды, заняло, по-видимому, не менее четырех дней. Войско, нагруженное обозом, подбирая встретившиеся по дороге части, проходило примерно 25 км в день.

Общевойсковое походное построение армии произошло на Девичьем поле в Коломне. «Князь же великий, выехав на высоко место з братом своим, с князем Владимером Андреевичем, видяще множество людей урядных и възрадовашяся, и урядиша коемуждо плъку въеводу»[99]. Для эпохи зрелого русского средневековья коломенский «разряд» полков по его подробности — древнейший документ своего рода. Он интересен в отношении организационного членения крупного войска, состоявшего из пяти полков (схема 1). Приведен перечень полковых командиров (два — семь), что позволяет судить о составе самих боевых подразделений. Дело в том, что каждому поименованному военачальнику соответствовал особый, так сказать, внутриполковой отряд[100]. Следовательно, число командиров отражало в данном случае число составлявших полк «стягов».

В росписи полков, которую приводят источники, вкралась одна описка — выпало наименование «сторожевой полк». К счастью, данный пробел удается исправить. Наименование полка сохранилось в тексте Сказания о Мамаевом побоище по списку Михайловского[101]. Именно в этот полк, по своему положению авангардный, входили возглавляемые московскими воеводами отряды из Коломны, Юрьева, Костромы, Переяславля и Владимира[102]. Следующий за сторожевым полк, передовой, был поручен смоленским княжатам Всеволожам[103]. В полку правой руки под командованием князя Владимира Андреевича находились его воеводы Данило Белоус[104] и Константин Кононович, а также отряды из Ельца, Мурома, Мещеры и Ярославского княжества. В большом (или великом) полку были отряды из Белоозера и Москвы под главенством самого Дмитрия Ивановича. Полком левой руки руководил Глеб Брянский. Имя этого военачальника вызывает сомнения[105]. В исправных списках Сказания о Мамаевом побоище назван Глеб Друцкий — личность вполне историческая[106]. В целом состав воевод отражал доминирующее положение московской знати, включавшей и вельмож, перешедших на службу великого князя, вассальных княжат, представителей столичного боярства.

^{Схема 1. Походное построение полков в Коломне}

По данным распространенной редакции Сказания о Мамаевом побоище, в Коломне к армии Дмитрия присоединились «мужи новгородцы». «Чюдно быша воинство их, и паче меры чюдно уряжено конми и портищем, и доспехом». В одном из вариантов Сказания снаряжение новгородцев описано более подробно: «Все люди нарядные, пансири, доспехи давали з города»,[107] т. е. из государственного арсенала. Это сообщение, на мои взгляд, вполне достоверно и указывает, каким путем экипировались городовые отряды[108]. Речь в данном случае идет о тяжеловооруженных воинах, многим из которых оружие вручалось, видимо, лишь временно, на срок похода.

В коломенском походном построении «мужики новгородские» занимали место в полку левой руки[109]. Участие новгородцев в Куликовской битве оспаривалось, но ныне убедительно доказано С. Н. Азбелевым[110]. Он прояснил реальные подробности новгородской помощи. Так, новгородский контингент, если верить распространенной редакции Сказания, возглавляли шесть командиров, что соответствовало принятой во второй половине XIV в. практике отправки в поход новгородской рати, выставляемой пятью городскими концами, иногда под общим руководством степенного посадника. К тому же имена двух посланных на Дон военачальников удалось опознать как достоверные. Далее, новгородские посадники упомянуты в списке боярских потерь на Куликовом поле, воспроизведенном Сказанием и Задонщиной. Этот факт проверяется записью о павших в битве новгородцах, которая сохранилась в рукописном синодике XVI в. новгородской Борисоглебской церкви (в Плотниках)[111].

Новгородская сила откликнулась на призыв Москвы о помощи не случайно. Как раз в год Куликовской битвы великий князь Дмитрий перезаключил с новгородцами союзный договор о совместной борьбе с врагами Московской Руси. Эти обязательства северный союзник Москвы как в 1375, так и в 1380 г., видимо, точно выполнил. Характерно, что сообщение о битве на Дону приведено новгородским летописцем в подчеркнуто торжественном тоне, как общерусское свершение. Именно в 1380 г. «по завету о победе на Мамая» была заложена на Славковой улице церковь Святого Дмитрия[112].

Возвращаясь к коломенскому «уряжению» полков, отметим, что примененное там пятичастное построение основных тактических подразделений в русском военном деле было известно с XII в. и удержалось четыре столетия спустя. В XIV–XV вв. такая разбивка постепенно вытеснила традиционное разделение войска на три полка; она позволила усложнить бой, шире осуществлять глубокий маневр, выставлять значительное дальнее сторожевое охранение, создавать более эффективный, эшелонированный в глубину и по фронту боевой порядок, лучше прикрывать главный полк — обычно ставку командующего. Увеличение числа основных боевых подразделений сверх шести-семи затрудняло единое руководство ими в бою, а малое число полков (один-два) снижало способность войска к маневру и, как правило, являлось показателем незначительности сил одной из враждующих сторон. Количество полков, участвовавших в коломенском смотре, напротив, отражало многочисленность собранной армии.

Войско, разделенное на полки, согласно заслуживающей доверия Летописной повести о Куликовской битве, выступило из Коломны 20 августа[113]. Оно было готово к внезапному нападению и встречному бою. В связи с этим понятно формирование передового полка сразу из четырех несущих боевое охранение отрядов. Вскоре после 20 августа войско достигло устья р. Лопасни. Тем самым оно вышло к месту предполагаемого соединения Мамая, литовцев и рязанцев и перерезало главный Муравский шлях, которым татары обычно ходили на Москву. Задача начального этапа похода, заключавшаяся в упреждающем выдвижении к месту объединения вражеских сил на Оке, была выполнена. Последующая переправа войска через Оку и его движение в глубь Рязанской земли произвели на участников антимосковской коалиции деморализующее действие.

Олег Рязанский, до последнего момента надеявшийся, что великий князь уйдет от ордынских полчищ на Двину или в Новгород Великий, «устрашися и возтрепета зело». А князь Ягайло, уже подошедший к Одоеву, «слышав, яко Олег убоася, и пребысть ту оттоле неподвижным»[114]. Формулировки летописцев не вполне точны. Литовское войско продолжало свое движение для соединения с Мамаем. Однако Ягайло, направив свою армию вместо Оки к Дону, явно не торопился. В литовском войске, как выяснил В. Т. Пашуто, кроме восточно-аукштайских, не было надежных сил[115]. Характерно, что в составе этого воинства отсутствовали белорусы и украинцы[116]. Русское население Литвы поход явно не поддерживало; более того, отдельные литовские и славянские выходцы (из Полоцка, Друцка, Брянска), как мы увидим ниже, дрались на Куликовом поле на стороне Москвы.

После переправы через Оку пришла весть о том, что Мамай все еще «в поле стояща и ждуща к собе Ягайла на помочь рати литовскыя»[117]. Русское командование тогда, вероятно, приняло решение очередной раз упредить соединение частей противников и идти навстречу Мамаю к верховьям Дона. Во время кратковременной остановки у устья р. Лопасни к русскому войску присоединились «остаточные вои. После выступления армии на этом месте был оставлен Тимофей Васильевич Вельяминов, «да егда пешиа рати или конныа поидет за ним (князем Дмитрием. — А. К.), да проводит их безблазно (непоколебимо. — А. К.)»[118]. По словам Никоновской летописи, великий князь в то время печалился, «яко мало пешиа рати». Эта рать, видимо, не поспевала за конницей и догнала основные силы уже у Дона.

Войско, вступившее 25 августа в пределы Рязанской земли, вероятно, сошло с Муравского шляха и уклонилось в юго-восточном направлении. Очередная остановка была сделана у г. Березуя, находившегося в 23 поприщах (около 30 км) от истока Дона[119]. В Березуе к основным силам присоединились князья Ольгердовичи: Андрей с псковичами и Дмитрий с брянцами[120]. Приведенная ими «кованая рать» (тяжеловооруженные воины) усилила армию как раз накануне решающей схватки. В Березуе она пробыла несколько дней,[121] поджидая отставших и «перенимая вестей». Разведчики сообщили о движении Мамая, не знавшего о местонахождении русского войска, к верховьям Дона, «доколе приспеет нам Ягайло»[122]. 6 сентября московская рать подошла к Дону в месте впадения в него р. Непрядвы. И на этой заключительной стадии похода соединения литовцев и татар так и не произошло. Инициативу прочно удерживало русское командование. На берегу Дона к армии присоединилась пехота. «И ту приидоша много пешаго воиньства, и житейстии мнози людие, и купци со всех земель и градов»[123]. Это сообщение указывает на участие в войске «черного люда» и использование (кроме сохранявшей решающее значение конницы) значительных масс пехоты, видимо необходимой в широком антитатарском походе. Не следует представлять пехотинцев как обязательно обездоленных, нищих людей. В их ряды рекрутировались состоятельные горожане: купцы и ремесленники. С XIII в. пехота оказалась родом войск, влиявшим на исход сражения, в том числе и с конными степняками[124]. Продемонстрировала она свои качества и на Куликовом поле. Пехотные части были, видимо, и в ордынском войске.

В русской рати сошлись люди разного социального положения. Источники Куликовского цикла — случай довольно редкий — отмечают «простых», «молодых» (в смысле имущественного положения) людей,[125] но не обязательно пехотинцев. Все эти факты раскрывают великий общенародный размах, который приняла во времена Дмитрия Донского борьба русских людей за освобождение и независимость своей земли.

Итак, за 20 дней похода русская рать прошла 300 км. С учетом остановок в Коломне, у устья р. Лопасни, в Березуе путь к Дону занял 12–13 дней. Движение русского войска можно назвать маршем-мобилизацией. На каждой остановке в его состав вливались новые пополнения. Следование к Дону не отличалось особой быстротой. Зато оно позволило подтянуть отставших и осуществить планомерный сбор не только ближних, но и дальних «воев». История Руси XIV в. не знает столь широкой по масштабу походной операции, характеризовавшейся наращиванием вооруженных сил по мере их наступательного движения навстречу противнику. Боевой дух подошедшего к Дону войска подняла грамота, полученная от Сергея

Радонежского, еще ранее предсказавшего победу Дмитрию. Приведенная в Летописной повести о Куликовской битве, она звучит с подкупающей достоверностью: «Чтобы еси господине таки пошел, а поможет ти бог и святая Богородица»[126]. На военном совете после споров было принято бесповоротное мужественное решение начать переправу через Дон.

Имеющиеся источники позволяют представить итоговый состав подошедшей к Дону общерусской федеративной армии и территорию ее мобилизации (рис. 1). Для определения района сбора войска небесполезно указать города — источники контингентов. Эти места устанавливаются по именам военачальников или самих ополчений. Учтем при этом, что за каждым городом нередко кроются округа, области, целые земли, а также многочисленные села, вотчины и пожалования с тем же названием.

^{Рис. 1. Районы мобилизации войск Дмитрия Донского в 1380 г. 1 — сбор войск в Москву; 2 — города, чьи отряды, присоединились к войску в Коломне; 4 — то же в Березуе; 5 — то же на берегу Дона; 6 — то же в нелокализованном месте}

В Москву, как упоминалось выше, пришли рати из Белоозера, Ярославля, Ростова, Холма (Тверского), Серпухова, Боровска, Устюга. В Коломне к ним прибавились воины из Москвы, Владимира, Переяславля-Залесского, Юрьева, Костромы, Новгорода Великого, Ельца, Городца Мещерского, Мурома, Друцка и самой Коломны. К Березую подошли люди из Пскова, Брянска и, возможно, некоторых русско-литовских городов, например Полоцка. К Дону, о чем свидетельствует список полков, сохранившийся в Новгородской 4-й летописи по списку Дубровского, сошлись отряды из Оболенска, Тарусы, Новосиля, Смоленска, Мологи, Стародуба и Кашина. Согласно списку боярских потерь на Куликовом поле, помещенному в Сказании о Мамаевом побоище, и упоминаниям в других источниках, в битве сражались выходцы из Дмитрова, Можайска, Звенигорода, Углича, Галича, Ржевы, Дорогобужа[127], а также приведенные, видимо, братьями Ольгердовичами литовские паны.

Допустимо расширение названного перечня. Так, участие в Куликовской битве контингентов из Суздаля и Нижнего Новгорода обычно не учитывается. Действительно, в 1370-х гг. это княжение подвергалось неоднократным татарским погромам и вряд ли могло выставить в 1380 г. многочисленный отряд. Однако какое-то присутствие нижегородских и суздальских воинов в Донской армии возможно. В разных списках Сказания о Мамаевом побоище среди убитых упомянуты 50 бояр из Суздаля и от 50 до 100 — из Нижнего Новгорода. Под погибшими в данном случае можно понимать не только бояр, но и детей боярских, и слуг вольных. В упоминавшемся списке боярских потерь разумелись скорее всего младшие и средние командиры. Их перечень раскрывает наименование тех ополчений, в которых они находились во время битвы. Список боярских потерь, думаю, имеет реальную основу и на примере суздальцев и нижегородцев. В. Н. Татищев, пользовавшийся какими-то несохранившимися документами, отметил в составе засадного полка князя Дмитрия Нижегородского[128]. Среди сражавшихся на Куликовом поле 58-летнего Дмитрия Константиновича Нижегородского не было. Однако, являясь союзником Москвы, он мог оказать ей какую-то военную поддержку. Косвенным подтверждением участия отрядов из Суздаля и Нижнего Новгорода в войне 1380 г. служит их присутствие в крупных общерусских походах 1375 и 1386 гг.

Итак, территория сбора войск охватывала основной массив великорусских земель от Верховских княжеств на юге до Пскова, Новгорода и Белоозера на севере. В посылке ратей участвовало, по суммарным подсчетам, не менее 36 городов. Сбор такого войска занял в общей сложности около 30 дней. Это при растянутости путей и скорости передвижения для своего времени было своеобразным рекордом. Дальние «вои», чтобы попасть на Дон, должны были преодолеть 750–900 км. К Дону сошлись ратники не только великого князя московского и подручных ему князей, но и формально независимых Ярославского, Ростовскою, Тверского, Смоленского, Тарусского, Елецкого, возможно, Суздальско-Нижогородского княжеств, а также Белоозера, Новгорода Великого, Пскова, Верховских и некоторых русско-литовских областей[129]. С учетом того что в данном собрании отсутствовали рязанцы, а некоторые области, по-видимому, прислали лишь часть своих сил (например, тверичи), войско Дмитрия Ивановича было собрано не со всей, но заведомо большей части территории тогдашней Руси. Эта армия, хотя и не исчерпала всех мобилизационных возможностей русских земель, однако по территориальному охвату и представительности состава была небывалой. Она демонстрировала силы складывающейся русской народности, объединившиеся в едином общенародном деле[130]. Мобилизация 1380 г. продемонстрировала великое сплочение Руси на решающем повороте ее истории.

Перед битвой сначала на берегу Дона,[131] а затем еще раз на Куликовом поле армия была построена в боевой порядок,[132] заметно отличавшийся от походного. Затягивать построение подошедшего к месту битвы войска было бы рискованно. Согласно Сказанию о Мамаевом побоище, один из разведчиков, Семен Мелик, прискакавший с вестью о приближении Мамая, советовал командующему заранее «исплъчитися, да не предварять погании»[133]. В случае внезапного, нападения на «неуряженное» войско (как это, например, случилось на р. Пьяне) оно не могло оказать организованное сопротивление. Поэтому полки были заранее построены опытным воеводой Дмитрием Боброком Волынским.

Во время этого построения были определены расположение полков, их состав, расставлены пехота и конница, окончательно подсчитаны ратники, установлено взаимодействие отрядов. Подразделениям, очевидно, сообщили порядок ведения боя и тактические правила, которым они неуклонно должны были следовать. Каждый полк и отряд имели свои особые стяги: «Полци же идоша, елико как кому повелеша по поучению»[134].

Как реально происходило «поучение» полков, можно раскрыть на примере тактически и хронологически близкого событиям 1380 г. описания, связанного с Грюнвальдской битвой: «Великий князь Литвы (Витовт. — А. К.) в этот день (6 июля 1410 г. — А. К.) занимался построением литовского войска, разделив его по стародавнему обычаю предков по клиньям и отрядам[135] (per cuneos et turmas)… Такие клинья, сомкнутые и скученные, не допускали разряженности рядов, но один клин держался раздельно от другого… Под конец великий князь Литвы предоставил этим клиньям сорок знамен, которые мы называем хоругвями (banderia), и велел каждому клину и отряду следовать под своим знаменем и подчиняться своему начальнику»[136].

Как при Грюнвальде, так и на Куликовом поле кроме знамен отдельных подразделений развевалось и общевойсковое, великокняжеское. Оно находилось в большом полку, было красным, с изображением нерукотворного Спаса[137]. Это знамя в сражении располагалось в зоне видимости всех полков и служило для них своеобразным ориентиром во время боя и маневра. Местонахождение главнокомандующего и главного знамени определяло центральное местоположение большого полка. Но заслуживающему признания сообщению В. Н. Татищева: «Тогда (утром в день битвы на Куликовом поле. — А. К.) князь великий созва вся князи и уложиша, яко князю великому быти в средине и смотрети на вся полки, камо потребно будет помогати»[138]. Действительно, как свидетельствовали источники, Дмитрий Иванович в начале сражения был в большом полку. Известие Татищева не расходится с приемами полковождения того времени, заключавшимися в посылке находящимся в боевых порядках полководцем подкреплений на помощь отрядам, уже вступившим в сражение. Например, в Грюнвальдской битве, по тактическим деталям близкой Куликовской, один из главных предводителей союзной армии, Витовт, в ходе боя «действовал среди польских отрядов и клиньев, посылая взамен усталых и измученных воинов новых и свежих и тщательно следя за успехами той и другой (воюющей. — А. К.) стороны»[139]. Своевременное введение в дело резервов сыграло немалую роль в победоносном для славян исходе исторической битвы. Скрытые резервы (о чем пойдет речь ниже) были выделены русским командованием и на Куликовом поле. Не был ли этот опыт в какой-то мере учтен польско-литовской коалицией 30 лет спустя?

Объезжая выстроившиеся в боевом порядке полки, Дмитрий Иванович давал воинские наставления. Сказание о Мамаевом побоище сохранило подробности, которые обычно опускались при описании других военных эпизодов средневековья. Ободряя за день до битвы ратников, полководец говорил о главнейшем правиле успешного боя: нерушимости и строгом порядке строя. «Зде пребудите, братие, на местех своих немятущеся. Койждо вас ныне учредитеся, утре (т. е. 8 сентября. — А. К.) бо неудобь мощно так учредитися;[140] уже бо гости наши приближаются»[141]. Сам вид подготовившегося к схватке войска вселял в бойцов уверенность к ратному подвигу, которого Русь ждала «за многа дни»[142].

Драгоценные подробности построения войска сохранились в росписи «уряженных» перед битвой полков, находившейся в составе Новгородской 4-й летописи по списку Дубровского[143]. Источник дошел в рукописи, относящейся к 40 м гг. XVI в., но по своим сведениям восходит к более раннему времени. Составитель этой летописи, как считает С. Н. Азбелев, пользовался материалами не только новгородского происхождения, но и московского государственного архива,[144] и, уточню, записями военного делопроизводства, которые для XIV в. вполне допустимы[145]. В пользу достоверности «разряда» полков по списку Дубровского, как будет показано ниже, следует отнести его соответствие с имевшей место после сражения записью о потерях полковых командиров. Полки рассматриваемой росписи по описанию, правда, совершенно не совпадают с теми, что эпизодически упомянуты при описании битвы в Сказании о Мамаевом побоище. Это расхождение, по-видимому, объясняется тем, что в Сказании использована только роспись полков коломенского смотра, перенесенная, да и то частично, на перипетии самой битвы. Упомянутые в Сказании имена военачальников и названия ратей знакомы нам по Коломне, но почти не дополнены таковыми подоспевших позже пополнений[146]. Между тем на берегу Дона произошло перестроение армии из походного в боевой порядок. Изменились ее состав и численность, на передний план выдвинулись, видимо, иные формирования и их новые командиры. Умолчание списка Дубровского о некоторых известных по Коломне отрядах не должно смущать. Областные рати были разновеликими. Мелкие отряды объединялись с другими, укрупнялись. Вполне закономерно, что на месте исчезнувших старых могли появиться новые соединения. Общая компоновка армии подверглась переоформлению.

В росписи полков донского смотра отмечены военачальники, в большинстве участвовавшие в походе на Тверь 1375 г. (13 из 23)[147]. Их имена исторически реальны и по большей части удостоверяются по другим источникам. Все это современники Дмитрия Донского, судя по всему, опытные воины. Среди них оказались московские воеводы, подручные князья, выходцы из Литвы — Ольгердовичи, владетели, по разным причинам оставившие свои, к примеру, отошедшие к Литве города[148]. Подытоживая все наблюдения, «вряд ли стоит сомневаться в том, что летопись Дубровского сохранила нам подлинное "уряжение" полков»,[149] подошедших к Куликову полю.

Согласно росписи полков по списку Дубровского, на берегу Дона было построено не пять, как в Коломне, а шесть полков (схема 2). Шестой — засадный («западный»), как известно, выступил в критический момент сражения, что и предрешило его исход. Во главе каждого подразделения названо от трех до пяти командиров. Обращает внимание определенное «уставное» распределение полковых начальников. Их число с несомненностью указывает на наличие внутри полков нескольких самостоятельных отрядов. В сторожевом, передовом, большом полках их было по четыре, на крыльях — по три, в засадном полку — сразу пять. В общей сложности в войске насчитывались 23 отряда. Речь несомненно идет об отдельных формированиях — «стягах», появившихся в боевой практике, как упоминалось, не позже второй половины XII в.

^{Схема 2. Боевое построение полков на Куликовом поле}

В Сказании о Мамаевом побоище (основная редакция) стяги упомянуты в качестве и воинских знамен, и войсковых подразделений. И то и другое соответствует истине. Войско представлено в Сказании строем богатырей с поднятыми и развевающимися знаменами. Затем говорится о подсечении знамен во время битвы. В последнем случае добавлено с намеком на воинское упорство: «Не истребишася божиею милостию, нъипаче укрепишася»[150]. Уничтожение в бою знамени было равноценно крушению воинского строя и бегству всего отряда. Не исключено, что в таких случаях предусмотрительные командиры вместо «подсеченного» стремились развернуть запасное знамя. Сохранение же стяга во время рукопашной вселяло уверенность в видевших его бойцов. Знамя олицетворяло строгий боевой порядок, что описано в Сказании о Мамаевом побоище в эпизоде выступления русских утром 8 сентября, когда «койждо въин идеть под своим (отряда. — А. К.) знаменем»[151]. Даже увлекшись преследованием и нарушив строй, воин, как это и отмечено в источнике, должен был вернуться к своему стягу. Наконец, ясное указание на стяг как отдельный отряд приурочено в Сказании к выступлению засадного полка: «А стязи их (русского воинства. — А. К.) направлены крепкым въеводою Дмитрием Волынцем»[152]. Речь идет здесь не о знаменосцах, а об отрядах, внезапно атаковавших татар из-за лесного укрытия. Все приведенные свидетельства о «стягах» лишний раз подтверждают то, как точно отображены в источнике достоверные воинские детали, почему-то до сих пор должным образом не оцененные специалистами.

О строгом соответствии внутриполковых «стягов» всем явившимся на битву городовым и областным ополчениям говорить не приходится. Первых насчитывалось 23, а вторых не менее 40[153]. Возможно, что ряд мелких контингентов был поглощен более крупными. Лишь некоторые отряды состояли из нескольких монолитных по месту жительства групп воинов. Так, в передовом полку оказались псковичи, брянцы. белозерцы и коломенцы. Состав других полков был, очевидно, более пестрым. В большом и засадном полках находились москвичи, включая двор великого князя, но они не были там единственными.

Мелкие тактические единицы, состоящие из господина и его слуг, ни в списке Дубровского, ни в других рассматриваемых документах не упомянуты. Однако такие единицы, судя по списку убитых в битве «бояр» — в большинстве мелких и средних командиров, существовали и входили в состав отрядов, образуя их первичные ячейки. Численность подобной группы — 10 человек — один раз приведена в Забелинском списке Сказания о Мамаевом побоище[154]. В какой степени это исчисление приложимо к другим мелким подразделениям, судить трудно. Средняя цифра окажется здесь, вероятно, несколько меньшей.

Участие в боевом построении шести полков — 23 отрядов — нуждается в еще одном пояснении (в литературе оно не дано). Привлечем для этого близкие по времени рассматриваемым событиям данные о военном устройстве армии Тимура[155]. Они очень подробны, по многим деталям международны и (с долей вероятности) помогают раскрыть тактический смысл построения собравшейся на Дону армии.

Военные Установления, приписываемые среднеазиатскому полководцу, предусматривали для конной армии до 40 тыс.[156] ее членение на шесть корпусов (полков) и 14 отрядов. Полк насчитывал до трех отрядов и строился в два эшелона: один отряд впереди, два — сзади. Стоящие сзади отряды следили за положением переднего и в критический момент вместе или поодиночке выдвигались к нему на помощь. Такое построение корпуса, чем-то напоминающее клин, обеспечивало весьма эффективное взаимодействие отряда во время боя, последовательные атаки отрядов, их подтягивание к линии боя, фланговые удары, отходы и перестроения. Что касается строя всей армии, то он с учетом конкретных условий расположения полков на местности приобретал расчлененный по фронту и эшелонированный в глубину характер.

Тактические правила тимуровской армии, ее упомянутая выше численность, членение на отряды и корпуса (полки) — все это в определенной мере напоминает русское полковождение и пригодно для детальной расшифровки ряда слишком кратко или отрывочно описанных подробностей Куликовской битвы. В перечне военно-тактических совпадений обращает внимание прием последовательных атак вступившего в битву войска. Реальность этого приема доказывается летописью. С 1323 г. при описании сражений упоминаются суимы (соступы или схватки)[157]. Наиболее кровопролитным был первый суим, нередко предрешавший участь всего сражения. За первой схваткой, если она не достигала конечного результата, волнообразно следовали следующие. Теоретически атака последнего отряда оканчивалась победой или поражением. На практике же развязка чаще всего наступала раньше, особенно когда противники в надежде добиться успеха бросали в бой одновременно несколько подразделений или даже все силы. В таком случае сражение, начавшееся с серии сшибок, могло уже в своей первой фазе перерасти в решающую общую рукопашную.

^{Рис. 2. Построение полков и отрядов на берегу Дона. Схема-реконструкция. Цифры — номера отрядов (даны в предполагаемой последовательности их выдвижения к линии боя)}

С редкой документальностью поотрядный бой в Куликовской битве описал немецкий историк конца XV в. А. Кранц. Имея в виду русских и их противников, он сообщал, что «и тот и другой народ не сражается стоя (в позиции) крупными отрядами, а, набегая этими отрядами, по обыкновению бросает метательные орудия, поражает (копьями и мечами), а затем отступает назад»[158].

Именно этой системе возможных последовательных схваток и отвечало построение полков армии великого князя Дмитрия, расположенных не менее чем шестью эшелонами (рис. 2).

Итак, роспись полков русской армии позволяет (конечно, с долей гипотетичности) уловить тактический смысл ее построения. За перечислением командиров угадывается разделение войска на полковые отряды, которые были готовы к выполнению разных по сложности боевых задач. Осуществляя эти задачи, основные части армии вовсе не обязательно должны были располагаться так, как это было записано в названии самих полков. Сообразуясь с условиями, подразделения могли менять позицию и не составлять того вытянутого линейного фронта, который обычно представляется при чтении источников. В целом перед нами, хотя, может быть, не полностью раскрытый, пример, показывающий, какого тактического усложнения достигло военное искусство XIV в.

Приготовления к бою русского войска показательны. Они обнаруживают, что русские командиры, как ни влияли на них привычные условия мелких полевых стычек и обороны в городах, сумели овладеть передовыми международными приемами боя, смогли организовать невиданную по масштабам операцию и при этом выдвинули собственные новации. К числу последних следует отнести выделение общего и частного тактических резервов: засадного полка и подразделения, стоявшего сзади большого полка[159]. Действия этих отрядов были рассчитаны на внезапный удар во фланг и тыл вклинившегося в русские боевые построения противника.

Засадный полк был скрыт в дубраве. Окрестности Куликова поля позволили осуществить эту воинскую хитрость, как известно, решающим образом повлиявшую на исход дела. Несомненно, что место сражения, предоставлявшее русскому командованию определенные преимущества, было намечено заранее и учтено при построении войск и планировании их будущих действий. Выбор поля битвы и предрешил намеченную утром 8 сентября переправу армии через Дон. Это решение отрезало ей пути к отступлению, но зато обеспечивало удобное для «русского боя» Куликово поле.

Источники Куликовского цикла единогласно называют место битвы «за Доном на усть Непрядве»[160]. В Задонщине Куликово поле многократно связывается с р. Непрядвой. Местоположение этого поля сомнений не вызывает[161]. Оно вполне определенно описано еще в конце средневековья. В писцовой книге 1670 г. в пределах Куликова поля и на его окраинах упомянуты Татинский брод (у с. Татинки), села Богородицкое и Буйцы (оба на левом берегу р. Непрядвы), р. Смолкач (Смолка), Донковская дорога, Дубенскшг и Ситенский отвершники (развилины рек Дубика и Ситки)[162]. Все приведенные топонимы локализуются на местности и оконтуривают пространство в поперечнике, равное примерно 20 км (считая от устья Смолки до Ситки). На территории поля, особенно в районе предполагаемой ставки Мамая на Красном холме, найдены при распашке подтверждающие факт битвы предметы вооружения, энколпионы, образки. Здесь же находятся возникшие, правда, в позднее время поселения с такими названиями, как с. Куликовка, сельцо Куликово, хут. Сабуров, а также остатки зеленой дубравы, древние захоронения[163]. Все эти данные позволили еще в 1821 г. не только опознать примерное место сражения, но и составить план местности[164].

Расположенное между Доном и Непрядвой Куликово поле было в древности пересечено оврагами, покрыто кустарником, рощами, а по берегам протекавших здесь рек Смолки, Курцы, Нижнего, Среднего и Верхнего Дубика — густыми лесными зарослями[165]. До второй половины XVI в. это место, находившееся «с приходу крымских людей», было безлюдным, а отдельные непрядвинские дубравы тянулись примерно на 7 км[166]. В настоящее время рассматриваемая местность несколько изменилась. Дубравы вырублены, речки частью пересохли, распашка сгладила неровности, образовались, возможно, новые овраги[167]. Ныне, по словам старожила, здесь голая степь, а тогда, в 1380 г., она была окаймлена лесами и площадь, где дрались, была меньше, чем кажется теперь[168].

^{Рис. 3. Куликово поле с предполагаемым обозначением места битвы. План-реконструкция. На врезке схема движения войск к Куликову полю в 1380 г. 1 — место битвы; 2 — лесные заросли; 4 — населённые пункты 19 в. (внесены для ориентации); 5 — путь войск Дмитрия Донского; 6 — путь войск Ягайло; 7 — путь войск Мамая}

В результате топографического изучения местности была примерно обозначена территория (в зоне Богородицкое — Рожествено — Ивановка — Даниловка, размером 8×10 км), на которой и следовало искать место сражения. По заключению Д. Масловского, «местность, наиболее удобная для действия конницы, будет около сходящихся верховьев речек Смолки и Нижнего Дубика на протяжении 4 верст»[169]. Это в общем убедительное определение не исключает дальнейших уточнений. С такой целью удалось составить план Куликова поля, учитывающий ряд вековых изменений местности (рис. 3). На него нанесены речки, какими они были в начале XIX в., т. е. до того как начали пересыхать, а также вырубленные ныне дубравы[170]. Точности ради отметим, что долины частью пересохших речек сохранились и указывают места растительности, особенно густой в этих влажных низинах. В итоге доступное для битвы пространство представляется приблизительно равным в ширину не более 2.5–3 км при длине (между удобными для наблюдения за ходом боя возвышенностями) около 4 км[171].

Предполагаемое поле битвы, стесненное с востока и запада лесистыми речными долинами, представляло своеобразный, замкнутый с трех сторон и открытый только с юго-востока тупик. Как в 1881 г. писал Д. Масловский, «маневрирование кавалерии вправо и влево от помянутой центральной местности в настоящее время затруднительно и в некоторых случаях совершенно невозможно». И далее: «Операции на обширном Куликовом поле в положении рати 1380 г. имеет все невыгоды действия в мешке»[172]. Но именно это обстоятельство обернулось преимуществом русской рати. В таком месте татарская конница лишалась обычных наступательных достоинств, ей нельзя было развернуть свои силы, в том числе лучников, для охвата и окружения, и она была вынуждена, утратив часть маневренности, принимать фронтальный бой. А в таком бою русские, как правило, были увереннее и упорнее своих восточных противников. Исход Куликовской битвы это лишь подтвердил.

Во время боевого построения рати был произведен ее окончательный подсчет. Численность войск, согласно источникам, 150–400 тыс. человек: «Бе видети русьскаа сила неизреченна многа… такоже и татарьскаа сила многа зело»[173]. При всей грандиозности общерусской мобилизации 1380 г. приведенные цифры многократно преувеличены. Историки склоняются определить силы каждой из враждующих сторон в 100–150 тыс. человек[174]. Однако и эти исчисления нуждаются в корректировке.

Достоверные сведения о количественном составе русской армии сохранились от конца XV–XVI в. По данным заслуживающих доверия источников, ее обычная численность в первые сто лет существования единого Русского государства составляла 96–120 тыс. человек[175]. В экстренных случаях московское правительство могло выставить и 150–180 тыс. человек[176]. Столь внушительное для своего времени войско нередко предназначалось для действий на одном или нескольких протяженных фронтах войны. Порядки XVI в. с их законодательно регламентированной системой набора живой силы вряд ли возможно полностью перенести на более раннее время. Мобилизация в XIV в. по сравнению с XVI в. происходила на меньшей территории. Разным был и потенциал людских ресурсов[177]. В эпоху Дмитрия Донского не устоялась еще характерная с последней трети XV в. система поместного комплектования войска, хотя все признаки ее сложения были уже налицо. Механически приравнять армии Дмитрия Донского и Ивана III невозможно. Поэтому уже одно определение войска 1380 г., по численности будто бы не меньшего, чем вся государственная армия Московского царства конца XV–XVI в., заставляет осторожно отнестись к цифрам, приведенным в источниках Куликовского цикла и повторенным в научной литературе.

Вопрос о численности древнерусского войска на разных исторических этапах не разработан. Однозначного ответа здесь ожидать не приходится. Допустимые решения, однако, возможны, если строятся с учетом разнородных факторов. Поясню это следующими замечаниями. При определении участников сражения следует учитывать, что число и состав отрядов и полков были связаны с их управляемостью на поле сражения одним или несколькими командирами. Бойцы этих подразделений должны были не терять из виду знамя своего отряда и главное знамя армии, следить за действиями соседей, слышать команды — словом, сообща выполнять задание. Полк насчитывал несколько отрядов, которые, действуя совместно, сближались с противником и вступали в бой в определенном порядке. Вследствие этого величина войска не должна была переступать того предела, за которым оно превращается в неуправляемую толпу только мешающих друг другу людей. Излишняя численность сконцентрированных в одном месте сил могла принести больше вреда, чем пользы: воины задних рядов не могли бы протиснуться к месту схватки и давили бы своих соседей, еще не вступив в противоборство.

Далее, численность тактических единиц средневековых армий была непостоянной и менялась в зависимости от обстоятельств. Коснемся в связи с этим величины самых крупных воинских подразделений — полков. Сведения об их численности относятся к XVI в. Так, полки, участвовавшие в 1563 г. в походе на Полоцк, насчитывали примерно от 2000 до 6700 вооруженных людей[178]. Во время крупных операций, таких как походы на Казань в 1524 и 1552 гг., в каждом из полков (их было до шести) числилось от 5–7 тыс. до 20 тыс. человек[179]. Возможно, что эти сведения под влиянием летописной традиции несколько завышены, что в данном случае, однако, не исключает большую, чем обычно, численность полков, связанную с особенностями осадной войны. В полевых сражениях и в обстановке, не требовавшей чрезвычайного напряжения, состав полка и в XVI в., и столетие спустя колебался в пределах нескольких тысяч человек[180]. Примерно аналогичная численность корпусов-кулов (до 3 тыс. человек) была, кстати сказать, присуща и армии Тимура. С учетом всех приведенных сведений, а также необычайно широкой мобилизации 1380 г. полки (равно и отряды) Куликовского сражения можно представить как численно превышающие обычные подразделения такого рода.

Возвращаясь к оценке численности русского войска 1380 г., допустим, в 100–150 тыс. человек, сталкиваемся с тем, что его нельзя было бы в боеспособном виде уместить на Куликовом поле. Предполагаемые размеры удобного для битвы поля (2.5-3×4 км) не позволили бы развернуть такие силы. По сведениям, относящимся к древнеримскому времени и XIX в., концентрация на поле боя в 24–25 га не более 6000 человек позволяла им нормально осуществлять свои боевые задачи[181]. Следуя этому расчету, примерно на половине Куликова поля можно было бы разместить 120 тыс. человек одной воюющей стороны. Такой расчет в данном случае не может считаться приемлемым. В средневековье поле сражения избегали полностью занимать войсками, которым требовалось свободное место для маневра и атак. Например, на Куликовом поле, как явствует из источников, полки и кулы могли сближаться и расходиться. Между крупными и средними подразделениями существовали определенные дистанции и интервалы, разные, очевидно, для пехоты и конницы.

Во время боя образовывалось заполненное борющимися людьми пространство, где происходила рукопашная, но оно не покрывало всей площади битвы. Особая скученность людей, надо полагать, наблюдалась в месте соприкосновения враждующих сил. Протяжение фронта такого соприкосновения на Куликовом поле — 2.5–3 км, думаю, было недостаточным для одновременной схватки сразу всех занятых в битве сил обеих сторон, равных, как принято считать, не менее 200 тыс. человек. Для сравнения можно привести два наиболее близких по времени примера крупных сражений.

В битве на Косовом поле в 1389 г. 16 тыс. находившихся в боевых порядках сербов выступали на фронте протяженностью около 3 км против 25 тыс. турок. При этом глубина турецкого построения достигала 300 м[182]. В Грюнвалъдском сражении на местности, равной в поперечнике 2.5–3 км, с обеих сторон, по наиболее аргументированным подсчетам С. М. Кучинского, участвовало около 60 тыс. конных и пеших[183]. Исходя из приведенных данных, на каждые 500 м фронта в период завязки и развертывания боя приходилось с каждой стороны около 2600–5500 бойцов. С учетом колебаний цифровых оценок эти величины усредненно распределяются от 3000 до 5000 (иногда и более), что дает некоторое представление о насыщенности средневековых полей сражений живой силой при крупных операциях[184].

Все сопоставления лишний раз убеждают в том, что принятая в литературе численность русского и татарского войска вряд ли достоверна. Между тем высказано не беспочвенное мнение, что сражавшаяся на Куликовом поле русская армия достигала 50–60 тыс. человек[185]. Как предварительные названные цифры заслуживают внимания и источниковедческого обоснования. В этой связи обратимся к сведениям о численности войска Дмитрия Донского и его потерях, которые содержатся в некоторых источниках. Так, в передаче В. Н. Татищева в Куликовской битве погибло 20 тыс. русских — треть их первоначального состава (60 тыс. человек, по данным того же автора)[186]. Обе приведенные величины находят некоторое подтверждение. В современной Куликовской битве немецкой хронике Иоганна Пошильге указывается, что в 1380 г. «с обеих сторон было убито около 40 тыс. человек»[187]. Никоновская летопись исчисляет уцелевших после побоища русских в 40 тыс. человек. Правда, эта цифра в летописи сопоставляется с первоначальной численностью армии Дмитрия Донского, составлявшей будто бы 400 тыс. воинов[188].

Итак, некоторые названные источниками цифры совпадают друг с другом, что, видимо, не случайно. В этом ряду оказалось и сообщение о 20-тысячных потерях русского войска. Для сравнения отмечу, что армии даже крупных западноевропейских государств редко превышали 10 тыс.,[189] а их потери на поле боя (например, в таких крупных сражениях Столетней войны, как при Креси в 1346 г., Пуатье в 1356 г., Азенкуре в 1415 г.) составляли примерно от 1/10 до 1/3 для одной из сражающихся сторон[190]. Лишь в редких случаях эта доля оказывалась больше[191]. Если в относительном плане цифра потерь в Куликовской битве с чем-то сопоставима, то в абсолютном плане по масштабам зрелого средневековья она — своего рода рекорд кровопролития[192] и превышает все, что было известно современникам о других европейских сражениях XIV в.

Приведенные данные, и среди них о потерях и уцелевшей в сражении части войска, в сопоставлении с количеством участвовавших в бою полков позволяют предположить, что численность воинов, составлявших армию Дмитрия Донского, вряд ли превышала 50–60 тыс. человек. Если из этого количества исключить обозных и фуражиров, то численность тактических единиц, непосредственно участвовавших в битве, предположительно 40–45 тыс. человек[193]. Не меньшим, а, вероятно, большим было количество бившихся с русскими на поле брани ордынцев и их союзников[194].

Предложенные цифры, какими бы умеренными ни казались они по сравнению с упомянутыми в летописях и сказаниях, для своего времени необычайно велики. Вспоминая о «русских сынах», собравшихся на «последний» бой на Куликовом поле, современник с удивлением записал: «Не бывала такова сила руских князей, якоже при сем князи»[195], «и бе видети зело страшно, многое множество людей събрашяся, грядуще в поле противу татар»[196].

Образцы боевой техники рассматриваемого времени, за редчайшим исключением, к сожалению, не сохранились. Поэтому воинский убор русской рати фактически неизвестен и в большой мере загадочен. Пробел в наших знаниях, однако, в какой-то мере восполним. Привлекая произведения Куликовского цикла, миниатюры, сравнительный материал, можно попытаться представить, как и чем были оснащены наши далекие предки в тревожную пору великой битвы.

Письменные источники не оставляют сомнения в том, что и вооружение русского воина, и использование боевой техники в эпоху Куликовской битвы были в большой мере традиционными. Здесь важно отметить прочную и живительную связь военного дела XIV в. с предшествующим временем. Так, еще в XII в. выработалась определенная очередность применения в бою «орудий войны». Схематично эта очередность (по мере сближения враждующих ратей) проявлялась в переходе от лука и стрел, иногда сулиц, к таранному удару на копьях, а затем к рукопашной с мечами, саблями, реже — топорами, булавами и шестоперами. Такая же последовательность использования боевых средств отражена в Сказании о Мамаевом побоище в сцене схождения враждующих войск: «И бысть труск и звук велик от копейнаго ломления и от мечнаго сечения»[197]. За этой фразой угадывается удар строя копейщиков, перешедших затем к поражению мечами. В более развернутом виде столкновение противников передается в следующих драматических, впрочем вполне соответствующих своему моменту, словах: «Удариша кождо по коню своему и крикнуша вои единогласно… и крепко ступишася. Треснуша копия харалужная, звенят доспехи злаченыя, стучат щиты черленыя, гремят мечи булатныя и блистаются саблей булатныя… и трепетали силнии молние от облистания мечнаго и от сабель булатных, и бысть яко гром от копейнаго сломления»[198]. Описания Куликовской битвы подчас настолько выразительны и эмоциональны, что читатель как бы сам становится невольным участником события, когда «щепляются щиты богатырьския от вострых копеец, ломаются рогатины булатныя о злаченыя доспехи. Льется кровь богатырская по седельцам, по кованым. Сверкают сабли булатныя около голов богатырских. Катятся шеломы злаченые с личинами добрым конем под копыта»[199].

Передавая внешние эффекты борьбы (здесь нельзя отрицать элементов определенной трафаретности), летописцы и древние книжники верно обрисовывали типичную картину боя, когда крики идущих в атаку бойцов, стоны раненых, ржание и топот лошадей, звон и треск оружия свидетельствовали о неимоверном напряжении воюющих сторон. Что же касается Куликовской битвы, то ожесточение ее участников, судя по подробным записям, превосходило таковое в других сражениях: «От ржания же и топота конска и стенания язвенных не слышати было никоего речения, и яко князи и воеводы, ездясче по полком, не можаху ничто устрояти, зане не можаху слышати»[200].

Описание снаряжения «русских сынов», помещенное в Сказании о Мамаевом побоище, относится к одному из самых образных мест древнерусской литературы: «Доспехы же русскых сынов аки вода в вся ветры колыбашеся. Шеломы злаченыя на главах их аки заря утренняа в время ведра светящися. Яловци же шеломов их аки пламя огньное пашется»[201]. Блеск («горение») доспеха всегда поражал очевидцев и для XIV в. вполне реален. В течение этого столетия кольчуга постепенно заменялась или дополнялась всякого рода пластинчатыми прикрытиями корпуса, рук и ног. Такое прикрытие в бою выставлялось напоказ. Сверкавшие металлом ряды воинов производили сильное психологическое впечатление, в этом выражалась готовность войска померяться силами с противником. Лишь в XVI в. воины в боевой обстановке стали прикрывать металлические части своего снаряжения мягкими цветными одеяниями[202].

В сиянии своего предохранительного вооружения русская рать утром 8 сентября вступила на Куликово поле. Одновременно с другой его стороны к месту побоища подходили полки Мамая. «Татарьскаа бяше сила видета мрачна потемнена, а русскаа сила видети в светлых доспехех, аки некаа великаа река лиющися или море колеблющеся, и солнцу светло сияющу на них, и луча испущающи, и аки светилницы издалече зряхуся»[203]. Противопоставление двух сил по их «свечению» навеяно отнюдь не только тем, что солнце в момент сближения войск освещало русские полки, а татары шли с противоположной стороны. В этом угадывается определенное техническое различие двух военных миров. Известно, что монголо-татары испытывали хронический недостаток в металлическом снаряжении и часто применяли пропитанный в смоле кожаный доспех или такой же, состоящий из нескольких рядов кожи, войлока, ткани. Прикрытия из кожи, естественно, не отличались тем блеском, который так выделял русский строй. Было бы неверным истолковывать подмеченное различие как признак неполноценного оснащения ордынского войска. Часть ордынцев, и прежде всего командиры, несомненно располагала пластинчатым доспехом, который блестел так, что человек мог увидеть в нем свое лицо[204]. Во всяком случае отечественные источники, упоминая крепкие татарские доспехи и шлемы, пишут о них как о металлических, звенящих от ударов в бою.

Выше уже говорилось, что, за исключением случайно встреченных при раскопках на Куликовом поле наконечников копий,[205] пик, стрел, кольчуги,[206] мы доподлинно не знаем, как детально выглядело вооружение воинов Дмитрия Донского. В распоряжении оружиеведа имеется, однако, богатый перечень военных изделий, названных в письменных источниках, главным образом в современной событию Задонщипе. Основываясь на этом перечислении, можно высказать следующие наблюдения.

Выше упоминался золоченый доспех. В XIV в. он представлял определенно пластинчатую наборную конструкцию[207]. Пластины-доски поддавались золочению или серебрению (новгородцы свои доспехи, например, лудили), что для кольчатой брани не практиковалось. О жесткой основе защитного снаряжения можно судить по следующему факту. Согласно Сказанию о Мамаевом побоище, в ходе битвы доспех великого князя Дмитрия Ивановича был «весь избит и язвен зело, на телеси же его нигдеже смертныа раны обретеся»[208]. Значит, боевое прикрытие в данном случае было «дощатым», так как на кольчуге вмятины от ударов были бы не заметны.

Понятие о рассматриваемой защитной одежде дает миниатюра Лицевого свода XVI в., иллюстрирующая переход русской армии через Дон для сосредоточения на Куликовом поле. Мы видим воинов, которые обряжаются в доспехи, вынимая их из ящиков (рис. 4). Это безрукавные, закрывающие корпус одеяния с подолом, похоже, пластинчатого устройства. Сопровождающий текст гласит: «И тако (великий князь. — А. К.) повеле коемуждо полку чрез Дон мосты устраати, а самем в доспехи наряжатися притча ради всякиа»[209]. Рисунок, следовательно, содержит о защитном снаряжении особую, сверхтекстовую информацию.

^{Рис. 4. Устройство мостов через Дон и обряжение воинов в доспехи. Миниатюра Лицевого свода XVI в.}

Пластинчатые доспехи при всей их ценности вовсе не были привилегией избранных воинов. В связи с этим привлекает содержащееся в произведениях Куликовского цикла новое для своего времени обозначение — «кованая рать». Источники используют его, говоря как о московском войске, так и о его союзниках — новгородцах и литовских князьях Ольгердовичах. Понимание термина, очевидно, следует искать в том, что соответствующие доспехи прикрывали с головы до ног людей целого подразделения. Ушли в прошлое времена, когда ноги и руки одетого в кольчугу бойца были открыты. Такое наблюдение подтверждается европейскими аналогиями.

В Западной Европе «век кольчуги», бывшей у воинов часто единственной боевой одеждой, закончился примерно в 1250 г. и дальнейшее развитие шло по линии изготовления все более полного пластинчатого прикрытия, нередко сочетавшегося с кольчугой. Эволюция доспеха в сторону всесторонней защиты воина происходила и на Руси, что вызвало появление обозначения «кованая рать». В дальнейшем, в XV в., оно неоднократно использовалось в летописи для указания на тяжеловооруженных воинов, которые в тот период составляли ядро армии, ее главную ударную силу, и в Сказании о Мамаевом побоище особо названы известным с XIII в. словом «оружники». Документ конца XIV в. так представляет оружников: «От глав их и до ногу все железно»[210]. Трудно, конечно, вообразить, что состоящее из пехоты, конницы и разных по своему социальному положению слоев войско 1380 г. было сплошь одетым в дорогостоящий полный доспех[211]. Речь скорее идет о внешнем впечатлении. Конный строй железоносцев-оружников более всего бросался в глаза и поэтому определял общий вид построенной к бою армии.

Используя наиболее полные списки Задонщины (Синодальный, № 790; извода Ундольского; Кирилло-Белозерский) и другие источники, рассмотрим номенклатуру вооружения «Орудия войны», упомянутые в указанных произведениях, различаются по происхождению, материалу изготовления, внешнему виду и боевым качествам[212]. Характеристика этих боевых средств по одному признаку поэтому невозможна. К примеру, одинаковые изделия адресуются разным народам, однако в данном ряду оказываются и особенные, типологически характерные для определенной страны или даже города.

В связи с войском Дмитрия Донского перечислены копья харалужные,[213] мечи русские, литовские, булатные, кончары фряжские,[214] топоры легкие, кинжалы фряжские, мисюрские, стрелы каленые, сулицы немецкие,[215] шеломы злаченые, черкасские, немецкие, шишаки московские, доспехи и калантари злаченые, щиты червленые[216]. К этому списку варианты основной редакции Сказания о Мамаевом побоище, заимствовавшего многие выражения из Задонщнны, прибавляют копья злаченые, рогатины, сабли и баиданы булатные, палицы железные,[217] корды ляцкие, доспехи твердые, шеломы злаченые с личинами[218]. Вооружение татар и их союзников в Задонщпне по сравнению с русским дано менее подробно. Это сабли и шеломы татарские, хиновские (в значении басурманские), боданы (баиданы — испорч. «бонады», «боеданы») басурманские, доспехи крепкие.

Знакомясь с названными выше отдельными видами вооружения русских и татар, можно утверждать, что они для своего времени вполне реальны. Вычленяются, правда, воинские изделия, заимствованные Задонщиной из Слова о полку Игореве, такие как мечи литовские, копья харалужные, шеломы злаченые, щиты червленые. Словом о полку Игореве навеяны такие наименования, как сабли татарские, шеломы хиновские (вспомним сабли половецкие, стрелки хиновскне). Впрочем, оружейная терминология, взятая из Слова о полку Игореве, за немногим исключением, оказалась приложимой и к XIV в. Обнаруживается лишь изменение понятий, обозначающих сталь. Ее прежнее наименование — харалуг — во времена Куликовской битвы вытеснилось новым — булат.

Основной набор вооружения, использовавшегося на Куликовом поле, не нов, он был принят еще во времена Киевской державы. Характерны в этом отношении русские мечи, противопоставленные татарской сабле. Эмир Мамай, согласно Летописной повести о Куликовской битве, сокрушался о своих мечами «пресекаемых» воинах[219]. Установлено, что вплоть до последней четверти XV в. мечи широко использовались в конной рубке. Их полное вытеснение саблями произойдет в период образования единого Московского государства[220]. Традиционными, очевидно, являлись листовидные копья и пики,[221] рогатины, красные щиты, легкие (т. е. боевые) топоры-чеканы, стрелы, шлемы с высоким шпилем для еловца (флажка), принятые еще в XII в., шлемы с личинами. Найденная на Куликовом поле кольчуга[222] изготовлена из попеременно сваренных и склепанных колец (одно склепанное продевается в четыре сваренных) средним диаметром 10–12 мм. Такая техника изготовления колец вплоть до 1400 г. господствовала во всей Европе.

Один из видов предохранительной одежды наименован боданой, байданой. Речь идет о короткорукавной кольчуге из крупных плоских колец. На Руси этот вид защитной одежды фиксируется в находках, относящихся к первой половине XIII в. В составе снаряжения знати байданы удержались вплоть до конца XVII в.,[223] что объясняется их оригинальными защитными качествами. Брони из плоских колец по сравнению с обычными круглопроволочными примерно в 1.5–2 раза расширяли железное поле защиты, прикрывавшей человека, при этом вес доспеха не увеличивался[224]. В русском языке слово «бодана» (байдана) считается тюркским заимствованием[225]. Специалистам еще предстоит выяснить, где и когда, очевидно, на мусульманском Востоке возникло столь особенное кольчужное плетение.

^{Рис. 5. Засадный полк в дубраве. Миниатюра Лондонского лицевого списка Сказания о Мамаевом побоище. XVII в.}

На миниатюрах Лондонского лицевого списка Сказания о Мамаевом побоище, датированного XVII в., у русских и татар наряду с копьями и боевыми топорами изображены крюки на длинном древке. Из 64 рисунков эти крюки обозначены на 22[226]. Обычно они вместе с другим древковым оружием и стягами возвышаются над конным войском (рис. 5). В одном случае таким крюком пытаются зацепить за плечо преследуемого воина (рис. 6)[227]. Сопровождающая надпись гласит: «Прибеже Мелик с дружиною своею, по них же гониша татарове». О самом приспособлении запись источника умалчивает.

^{Рис. 6. Татары преследуют дружину разведчиков Семена Медика. Миниатюра Лондонского лицевого списка Сказания о Мамаевом побоище. XVII в.}

Рассматриваемые крюки и их использование против всадников — не выдумка художника XVII в. Еще в 1246 г. крюк, сочлененный с копьем, видел у монголов Плано Карпини. Подобное устройство известный путешественник рекомендовал тем, кто боролся с монголами, «чтобы иметь возможность стаскивать их с седла, так как они весьма легко падают с него»[228]. В Европе XIII–XVI вв. разновидность этого оружия применяли для подсечки ног коня; по-немецки его так и называли «конский живодер» — Robschinder[229]. Наряду с ним в Х–XV вв. спорадически использовался для стаскивания всадников укрепленный на древке серпообразный крюк[230]. Об устройстве таких крюков, применявшихся также в осадной и военно-морской практике (например, для вырывания щитов),[231] можно составить представление по сохранившимся швейцарским и итальянским образцам, относящимся к XIII–XIV вв.[232].

В свете приведенных примеров изображение боевых крюков на отечественных миниатюрах XVII в. отражает довольно древнюю традицию использования данного приспособления. Очевидно, сами рисунки следовали каким-то не дошедшим до нас оригиналам, так как в XVI–XVII вв. во всяком случае в русской боевой практике «сваливающие крюки», сколько известно, не применялись.

Теперь коснемся названных в наших источниках некоторых новых для второй половины XIV в. технических средств. К их числу относятся кончары фряжские. Этот древнейший по упоминаниям в Европе клинок — предшественник шпаги, — распространившийся в конце XIV–XV в., в разных странах имел свои наименования (пол. concerz; чеш. concir; нем. Panzerstecher; фр. estoc), но всюду был сходен по функциям. Речь идет об узколезвийном колющем лезвии, квадратном или треугольном в поперечном сечении, длина которого превосходила 1 м. Рукоять не отличалась от мечевой[233]. Кончар предназначался для укола неприятеля, закрытого трудноуязвимой для рубки пластинчатой или кольчатой защитой, и закономерно распространился в пору внедрения всякого рода усиливающих доспех деталей. Активное развитие во второй половине XIV в. пластинчатой брони вполне согласуется с возможностью использования кончаров в Куликовской битве. Считают, что в дальнейшем эти клинки в России заметного распространения не получили, в документах XVI–XVII вв. они не отысканы[234]. Следует, однако, учесть показания иностранцев, побывавших в России в начале XVII в. Один из них писал, что у дворян «с боку у седла висит топор, некоторые возят между ногами и седлом длинный кончар (stockade) без ножен на польский манер»[235]. Так могли носить рассматриваемые клинки и в более раннее время. Наименование оружия считают заимствованным из тюркского языка[236]. Восточные образцы (тур., крым.-тат. xandzar — «кривой кинжал») по устройству, похоже, отличались от европейских. Не случайно кончары времен Куликовской битвы обозначены как фряжские, т. е. итальянские.

Географически разнородны упомянутые в древнейших списках Задонщины кинжалы, в одном случае фряжские, в другом — мисюрские (Миср — арабское название Египта). Считается, что сам термин представляет, возможно, персидское заимствование (первоисточник — араб.-перс. chandzar)[237] и проник на Русь через тюркские языки Кавказа и Малой Азии не ранее XVI в.[238] Оснований для столь поздней датировки появления как самого оружия, так и термина нет. Отмеченные в Задонщине кинжалы, судя по всему, соответствуют времени описываемых событий. К тому же, как показывают находки, кинжалы употреблялись у нас начиная с XIII в. в формах, сходных с западноевропейскими[239]. Со второй четверти XIV в. обоюдоострые кинжалы в качестве регулярной, дополняющей меч принадлежности носили воины в разных концах Европы. Представители кованой рати, вероятно, не были исключением.

В числе неизвестного ранее оружия упомянуты боевые ножи— корды ляцкие. Это оружие замечено и изучено в Польше, Югославии (Дубровник), ГДР, ФРГ и Швейцарии. Сохранились образцы преимущественно XV в. Они представляют однолезвийные прямые или слегка искривленные клинки, снабженные ножевыми рукоятями[240]. Различают образцы двух размеров: 28.5–30 (тяготеют по дате к раннему средневековью) и 40–85 см (при ширине лезвия 2.2–4.1 см)[241]. Корд использовался не только рыцарем и его слугами, но и купцами, холопами, крестьянами и вообще признается плебейским оружием. В какой-то степени он заменял меч, но стоил в 6–8 раз дешевле последнего[242] и был удобен в ношении. Наименование оружия восходит к перс. kard и в сербохорватский, чешский, словацкий, польский, украинский языки перешло через тюркские или, возможно, венгерский[243].

Лингвистические наблюдения наш пример подтверждают. Для XIV в. корд, как и кончар, судя по сопровождающим их определениям «ляцкие» и «фряжские», были оружием, попавшим на Русь не с Востока, а из Центральной Европы и генуэзских колоний Крыма.

Одним из древнейших списков Задонщины (Синодальный, № 790) отмечены «обышаки московские». Здесь описка исказила первоначальное правильное чтение: «Гремели князей русских доспехи и мечи булатныя и шишаки московския»[244].  Слово «шишак», как полагают, — турецкое или венгерское заимствование. Впервые оно встречено в духовном завещании великого князя Ивана Ивановича примерно 1358 г. и, возможно, обозначало парадный военный головной убор (либо его деталь)[245]. Если о назначении чечаков высказаны различные точки зрения, то родственные ему, названные в Задонщине «шишаки московские» — бесспорно древнейшее в Европе упоминание несомненно боевого наголовья, которое в середине XVI в в связи с турецким военным влиянием распространилось у кавалеристов Венгрии, Польши, Сербии и Германии.

Старейшие русские археологически найденные шишаки датируются примерно 1500 г. Типичные образцы представляли полусферическую, реже — пирамидальную каску с назатыльником, наушами, козырьком и пропущенной сквозь него носовой стрелкой. Шишаки по высоте (20–25 см) были в 2 раза ниже сферического шлема — шелома, несомненно также применявшегося воинами в 1380 г. Представление о рассматриваемом боевом наголовье дает миниатюра Сказания о Мамаевом побоище XVII в (собр ГБЛ, рис. 8). Мы видим ратников, имеющих только шишаки. Очевидное предпочтение, отдаваемое художником этому роду прикрытия головы, навеяно современной ему действительностью. Ведь шишак как солдатская принадлежность удержался в снаряжении войска вплоть до конца XVII в.[246]

^{Рис. 8. Великий князь Дмитрий Иванович осматривает полки, построенные на Куликовом поле. Миниатюра Сказания о Мамаевом побоище. XVII в.}

И в Задонщине, и в Сказании о Мамаевом побоище (в печатном варианте) впервые в отечественных источниках отмечены «калантыри злачены». Доспех этот в точности неизвестен. Считают, что он состоял из двух застегивающихся на боках и плечах безрукавных половин. Каждая половина в свою очередь имела несколько рядов крупных соединенных кольцами пластин. Наспинные доски делались мельче[247]. Калантари (колонтари) использовались в позолоченном виде в России и в середине XVI в.[248]

По мнению В. Л. Виноградовой, в обоих упомянутых произведениях о Куликовской битве «злаченые калантыри» — термины, не соответствовавшие оружию XIV в., а навеянные поздней эпохой — XVI–XVII вв.[249] С этим справедливо не согласился Л. А. Дмитриев, указавший, что Кирилло-Белозерский список Задонщины (где интересующее нас слово присутствует) заставляет говорить о более раннем возникновении термина — во всяком случае не позже середины XV в.[250] С моей точки зрения, нет препятствий соотнести калантари с эпохой Дмитрия Донского. В данной связи следует отметить, что происхождение рассматриваемого термина указывает на Среднюю Азию. Имеется, например, в виду встреченное в «Книге побед» Шереф ад-Дина Йезди под 1395–1396 гг. название административного чина «калантар» (старшина)[251]. Видимо, с этим персидским и таджикским словом и следует связывать обозначение одноименного защитного прикрытия.

Итак, перечисленное в произведениях Куликовского цикла вооружение русского войска характеризуется как евразийское по своему составу и происхождению. Оно включало изделия Запада (мечи, шлемы, сулицы, кончары, корды, кинжалы), Востока (шлемы, байданы, калантари) и собственные (мечи, сабли, щиты, шишаки, стрелы, пластинчатые доспехи). Номенклатура вооружения произведений Куликовского цикла указывает на широкую осведомленность московских оружейников о военных новинках Запада и Востока. Здесь угадывается активность русских торговых и технических связей со Средней Азией, Кавказом, Крымом, Литвой и Ливонией.

Судя по таким наименованиям, как шишак, байдана, калантарь, еловец, булат, в русскую военную лексику проник ряд восточных наименований, впрочем не всегда непременно указывающих свой географический первоисточник. Некоторые из них (корд, кинжал, кончар) в Восточной Европе появились, видимо, не с Востока, а с Запада или генуэзского юга.

Было бы неверным представлять вооружение армии Дмитрия Донского эклектически набранным со всего мира. Привозные образцы приспосабливались к местным условиям и сами обогащали местное военное дело. Такие наименования, как «байданы булатные», «калантари злаченые», «шишаки московские», предполагают местное изготовление этих вещей по привозным образцам.

Удивительно само разнообразие «орудий войны». Несмотря на изнурительные сражения, постоянное разрушение городов и мастерских, традиционный военный арсенал Руси предстает к моменту Куликовской битвы пополненным техническими произведениями международного класса. О какой-то отсталости или односторонней ориентации на татарские военные обычаи говорить не приходится. На Руси XIV в., видимо, осуществлялся широкий и самостоятельный отбор наиболее приемлемого западного и восточного воинского снаряжения. Характерно, что именно в XIV в. деятельность того или иного политического и военного руководителя оценивалась в зависимости от того, насколько он «ратное художество отвсюду навыщаше и в сих искусен бываше, и мужествен, и крепок, и страшен супостатом»[252].

Полностью воссоздать международный по своему составу боевой арсенал Руси XIV в., к сожалению, затруднительно. Произведения Куликовского цикла высветили лишь отдельные факты. Действительное развитие военного производства было много богаче. Показатель возросшей активности военного ремесла эпохи Дмитрия Донского — освоение пороха и пушек, новых форм щитов,[253] шлемов, защитной одежды, колющего оружия, все возрастающее производство доспеха и белого оружия из булата.

Русское военное дело в XIV в. переживало период возрождения. Оно при этом вовсе не находилось в европейской изоляции или вследствие татарского ига — под подавляющим влиянием Востока. Русь Дмитрия Донского сохранила и приумножила завещанное Киевской державой сочетание собственного и международного оружейного мастерства. Победа на Куликовом поле была достигнута благодаря использованию не столько восточных, сколько общеевропейских боевых средств и приемов ведения ближнего боя.

По Сказанию о Мамаевом побоище, русские войска расположились на Куликовом поле накануне битвы. В день сражения эти силы были построены в боевой порядок где-то до 6 ч дня[254]. Далее упоминается высокое место, откуда русское командование наблюдало за готовыми к бою отрядами и их поднятыми стягами. Сказание приводит и другие детали пребывания войск на Куликовом поле. Здесь в обращении к войску великий князь призывал воинов сохранять нерушимость строя. А в ночь перед битвой он вместе с воеводой Дмитрием Боброком, находясь между двумя враждующими силами, «испытывал приметы». «В рассказе о гадании сказалась душа русского народа, грозного и в то же время жалостливого к своим врагам: "Земля плачет" чужеземным языком о детях своих. Эта печаль о погибших детях и неутешных матерях — высокая народная правда, вечная жажда мира и справедливости»[255].

Начало дня великого сражения последовательно, в отличие от Сказания, с конкретным указанием времени переправы через Дон, отображено в Летописной повести о Куликовской битве. Согласно ей, 8 сентября 1380 г. на рассвете русская армия в боевом порядке по наведенным накануне мостам и разведанным бродам перешла Дон. По Никоновской летописи, после перехода через реку мосты были разрушены. Этим предотвращалась возможность глубокого обхода и удара татар, а также литовцев с тыла.

День встречи враждующих войск был выбран не случайно. Он совпал со «светоносным» праздником рождества Богородицы. Туман задержал сближение двух армий, поэтому оно произошло с опозданием: «Бе же и мъгла тогда велика, потом же мъгла уступи, тогда преидоша вси за Дон… и выидоша в поле чисто на усть реки Непрядвы исполчився. И яко бысть в 6 час дни, начаша появливатися оканнии татарове в поле чисте и исполчишася противу хрестьян»[256].

«Исполчение» русских войск, которое, по свидетельству источников, произошло непосредственно на Куликовом поле, действительно имело место, но, очевидно, в основном повторяло принятое во время остановки у Дона 6–7 сентября 1380 г. Сообразно топографии местности и другим особенностям новой позиции взаимное расположение полков могло быть изменено. Как бы то ни было, войска, выстроившиеся на Куликовом поле, в любой момент могли принять ближний бой: «Ужо бо русскые кони окрепишася от гласа трубънаго, и койждо въинидеть под своим знаменем. И видети добре урядно плъки установлены поучением крепкаго въеводы Дмитреа Боброкова Волынца»[257]. В дубраву вверх по Дону был выдвинут засадный полк под руководством князя Владимира Серпуховского. Ход боя показал, что татары ничего не знали об этом скрытом резерве. Дубрава, о которой шла речь, судя по старинным описаниям и планам Куликова поля, примыкала к левому крылу русских войск и частично находилась в его тылу на берегу р. Непрядвы.

Главнокомандующий русской армией в последний раз объехал полки. Он по дружинной традиции призвал воинов не бояться смерти «за братию нашу, за все православное христианство». Если доверять свидетельству Никоновской летописи, то в своей речи великий князь явно имел в виду пестрый, сборный состав областных ратей, напоминал об общерусском единстве рода, племени и веры. «И слышавше сие… мужествени быша, яко орли летающе и яко лвы рыкающе на татарьские полки»[258]. В передаче В. Н. Татищева, воины «всюду отвесчеваху ему (князю Дмитрию.— А. К.), еже готови есми помрети или победити»[259]. Осознание борьбы за правое дело и единодушный патриотический подъем придали войску в то грозное утро новые моральные силы. Так на Куликовом поле рождался подвиг, которому суждено будет стать в веках примером беззаветного служения Родине.

В большом полку у главного знамени князь Дмитрий Иванович отдал «царскую приволоку», коня и знаки власти своему любимцу Михаилу Андреевичу Бренко. В ходе битвы боярин Бренко, которого прорвавшиеся к главному знамени татары приняли за великого князя, погиб как герой. Во время боя противники стремились достичь и опрокинуть главное знамя и захватить или уничтожить самого командующего. Знал это правило и князь Дмитрий. Однако, возлагая свою одежду на любимца, он по верному замечанию Д. Иловайского, никоим образом не мог предвидеть все случайности предстоящего боя, предвидеть, что боярина непременно убьют вместо него самого[260]. Эпизод с переодеванием объясняется не трусостью предводителя, а его военной предусмотрительностью. В. Н. Татищев сообщал, что великий князь «сам хотя полки управляти и, где потреба, явится помосчь подавати»[261]. Об этом среди воевод шла речь еще при «уряжении» полков накануне битвы. Тогда местом пребывания главнокомандующего был определен большой полк. В предвидении переменчивых событий данное намерение оказалось изменено. Дмитрий Иванович сам решил выезжать в «горячие точки» сражения. Между тем главнокомандующий был весьма приметен. В Никоновской летописи сохранился его словесный портрет: «Беаше же сам крепок зело и мужествен, и телом велик и широк, и плечист, и чреват велми, и тяжек собою зело, брадою же и власы черн, взором же дивен зело»[262]. Выделяясь своим видом и одеянием, в бою он бы наверняка привлек внимание врага и послужил ему верной мишенью. Оставляя постоянно находившегося при знамени двойника и сам будучи замаскирован под обычного воина, князь мог безопаснее скакать от полка к полку, на ходу следить за боем и в нужный момент давать распоряжения о посылке подкреплений. Необходимость разъездов диктовалась как масштабами сражения, затруднявшими единое руководство, так и отсутствием на русской части Куликова поля возвышенности, достаточно высокой, чтобы просматривать всю татарскую его сторону. В этом отношении позиция Мамая была предпочтительнее. Он в окружении свиты наблюдал сражение с господствующего над местностью холма. Все сказанное поясним сведениями источников.

В начале сражения Дмитрий Иванович ездил в сторожевой полк, т. е. на переднюю линию завязавшейся борьбы, «и, мало тамо пребыв, возвратися паки в великий полк»[263]. Разгадку такого выдвижения находим на примере среднеазиатского военного наставления, где предводителю войска рекомендовалось распознать, нападет ли неприятель всеми силами или отдельными отрядами[264]. Находясь впереди, Дмитрий Иванович действительно мог разглядеть и оценить выступавшие навстречу силы Мамая.

Наведя противника на ложный след, полководец в ходе сражения отбросил дальнейшую осторожность. Захваченный страстью борьбы и рискуя жизнью, он принял непосредственное участие в сече. В момент схватки главных сил Дмитрий Иванович «бися в лице с татары на пръвом суиме… многа ударения прият по главе и по всеему телу», был весь «обит» его доспех,[265] пали две лошади, не уцелела свита. Немногочисленные свидетели видели князя бьющимся в окружении татар. В конце концов оглушенный ударами, он, чудом избежав смерти, выбыл из боя[266].

Одно из правил тимуровского полковождения гласило, что если главнокомандующий будет вынужден принять личное участие в битве, то пусть делает это не слишком рискуя собой, так как его смерть произведет на войско самое гибельное впечатление[267]. О такой же заповеди напоминали Дмитрию Ивановичу и воеводы. Они просили его не выезжать вперед, но стоять «назади или на криле, или негде в опришном месте»[268]. На что он отвечал: «Братья моя, да потягнем вси съодиного, а сам лице свое почну крыти или хоронитися назади? Не могу в том быти, но хощу якоже словом, такожде и делом напереди всех и пред всими главу свою положит за свою братью и за вся крестьяны, да и прочий, то видевше, приимуть с усердием дерзновение». В приведенных словах отважного воителя нет недостоверного. Заметил это еще летописец, записавший: «Да якоже рече, тако и сътвори»[269].

Феодалы XII–XV вв. — воины, зачастую любившие лихие схватки и звон оружия. Они первыми врубались в гущу врагов, увлекая за собой бойцов. Эти качества унаследовал и Дмитрий Иванович. Он командовал центральным полком в битве на Воже в 1378 г. и как рядовой воин доблестно рубился на Куликовом поле. Позже, в год свержения монгольского ига (1480 г.), архиепископ Вассиан, призывая Ивана III на новую битву с татарами, вспоминал Дмитрия Донского, который «скочи на подвиг и напред выеха и в лице став против»[270] Мамая. Иван III, осторожный политик и создатель могучего государства, в отличие от своего храброго предшественника не любил сечи и избегал посещать полки[271]. Век единоборцев-князей остался позади, но их подвиги всякий раз с новой силой воодушевляли потомков.

Обратимся теперь к ходу битвы, которая, по достоверному показанию Летописной повести, продолжалась около 4 ч (от 6 до 10 ч; в переводе на современный счет времени— от 11 ч 35 мин до 15 ч 35 мин) и вызвала горестное восклицание древнерусского книжника: «О горький час! О година крови исполнена»[272].

Бой завязали сторожевые полки, что скорее всего означало разведку боем, обоюдное «прощупывание» сил. «Сам же князь великий наперед в сторожевых полцех ездяше и, мало тамо пребыв, возвратися паки в великий полк»[273]. По-видимому, во время пребывания впереди было распознано намерение татар произвести схватку всеми силами. К этому же приготовились и русские части. Спускаясь с возвышенностей («с шеломяни»), противники начали сходиться. «И удари всяк въин по своему коню, и кликнуша единогласно "С нами бог!", и пакы: "Боже христианский, помози нам!". Погании же… свои богы начаша призывати»[274]. Русские шли не торопясь, ордынцы— «борзо». Неожиданно произошла заминка. Татары «не поступающе сташа… и тако сташа, копиа покладше, стена у стены, кождо их на плещу предних своих имуще, преднии краче, а задний должае»[275]. Перед нами довольно редкий в монгольской тактике случай применения пешего ощетинившегося копьями строя. Насколько известно, ордынцы в походах на Русь не использовали пехоту. Не обратились ли они к этому роду войск, убедившись в его эффективности и популярности в русских землях? Симптоматично, что в 90-е гг. XIV в. пехота была подобающе оценена и широко применена Тимуром.

Внезапная остановка татарской конницы под прикрытием пеших копейщиков в самый, казалось бы, неподходящий момент сближения ратей точно объяснена Никоновской летописью: «Ибо несть места, где им разступитися». Очевидно, поле боя оказалось для ордынцев слишком тесным, и они задержались, чтобы перегруппировать силы, видимо, только тогда обнаружив всю невыгоду предложенного им места сражения.

Во время упомянутой задержки состоялся поединок инока Пересвета и татарского богатыря. Оба храбреца сшиблись на копьях, поразив друг друга. Исход поединка рассматривался обычно как предсказание победы какой-то одной стороны; здесь же обе воюющие стороны оказались перед неизвестностью, как бы в равном положении. Сразу же после поединка (в 7 ч дня) рати пошли на бой всеми силами.

^{Рис. 9. Построение полков на Куликовом поле в период сближения и завязки сражения. Схема-реконструкция. 1 — сторожевой полк; 2 — передовой полк; 3 — полк правой руки, 4 — полк левой руки, 5 — большой полк; 6 — засадный полк; 7 — резерв большого}

Развернувшуюся затем на Куликовом поле картину боя историки представляют как одновременное столкновение трех расположенных по фронту длиной 5, 5.5 и даже 10 км[276] русских полков с татарскими (строй последних неизвестен). На исследователей влияет сама трехчастная схема линейной разбивки войска (на чело и два крыла). При этом не учитывается и топография поля битвы. Полки помещают перед холмами, реками, долинами, а то и на месте вырубленных в XIX в. дубрав. Такие реконструкции вряд ли убедительны. Растянутость подразделений на поле брани делала бы их плохо управляемыми. Построенные в боевой порядок полки имели перед собой не пересеченную местность, а открытое ровное пространство (по словам Никоновской летописи: «Поле чисто и место твердо»). Кроме того, как сами полки, так и составляющие их отряды могли выдвигаться на передовую позицию не все сразу, а, как подсказывают примеры международного полковождения, последовательно, сообразуясь с подходящими силами противоположной стороны. В рассматриваемом случае источники указывают на первоочередное выдвижение к фронту боя не трех, а двух подразделений, а именно полков передового и правой руки (рис. 9). О двух вступивших в бой полках сообщают летописная и распространенная редакции Сказания о Мамаевом побоище, а также точная в деталях Никоновская летопись[277] Сказание основной редакции называет, правда, три встретивших татар русских полка, но тут же добавляет, что отряды «поганых» двигались навстречу «обапол», т е. по обеим сторонам поля[278]. В период сближения противников поле сражения было, возможно, разделено продольно на две части по числу занимающих его по фронту подразделений Объяснить все это можно только относительной узостью места сражения, на котором как русские, так и татары не могли развернуть крупные силы.

В ходе завязавшегося сражения первоначальный боевой порядок изменился, во всяком случае был уплотнен Татары старались ввести в бой одновременно как можно больше войск. В дело были брошены главные силы: «И о часе седьмом соступишась обоюду крепце всеми силами и надолзе бишася»[279]. Ожесточение боя нарастало. Вместе с этим усиливалась ставшая неимоверной теснота. С неотразимой документальностью воспроизводит картину рукопашной Никоновская летопись: «И паде татарьское тело на христьаньском, а христианьское тело на татарьском, и смесися кровь татарскаа с христианьскою, всюду бо множество мертвых лежаху, и не можаху кони ступати по мертвым не токмо же оружием убивахуся, но сами себя бьюще и под коньскыми ногами умираху, от великиа тесноты задыхахуся, яко немощно бе вместитися на поле Куликове… множества ради многых сил сошедшеся»[280]. Характерно, что источники не упоминают о пленных.

В период рукопашной происходили схватки отдельных единоборцев. С редкой подробностью сообщает об этом Летописная повесть о Куликовской битве: «Инде бяше видети русин за татарином гоняшеся, а татарин сии настигаше, смятоша бо ся и размесиша, кийждо до своего супротивника искаше победити»[281]. Источники сохранили описание волнующих эпизодов схваток этих людей. Так, Стефан Новосильский рассказывал, что, увидев уже пешего великого князя, бившегося против четырех врагов, пытался ему помочь, но не сумел из-за множества убитых быстро подъехать. Едва смог поразить одного из наступавших на Дмитрия Ивановича, как на него самого наехало трое. От верной гибели Новосильского спасла случайность — он сорвался с коня и «пребых… во трупу мертвом»[282].

^{Рис. 10. Начало битвы. «Соступление» войск. Миниатюра Лицевого свода. XVI в.}

В описаниях Сказания о Мамаевом побоище отчетливо угадывается, что организованная борьба велась не отдельными храбрецами, а сплоченными подразделениями. Во время рукопашной из строя выбывало в некоторых случаях сразу несколько находившихся рядом воинов. Иногда это были князья и бояре с их окружением, люди одного города или вотчины, родственники, бойцы малой тактической единицы. После окончания битвы на поле боя нашли павших рядом белозерских, угличских, дорогобужских князей. Рядом лежали слуга и господин. Люди, судя по всему, умирали примерно на тех же местах, где сражались и держали строй бок о бок друг с другом.

Тесный бой слитных подразделений весьма точно передают миниатюры Лицевого свода XVI в. (рис. 10). В ходе побоища массовые потери понесла русская пехота: «Аки древеса сломишася и аки сено посечено лежаху»[283]. Cудя по этой записи, полегли целые ряды бойцов. Сопровождая текст миниатюра Лицевого свода довольно реалистически передает избиение «пешцев» всадниками с саблями (рис. 11). Все свидетельства о битве достоверно раскрывают важнейшее тактическое правило средневековья, заключавшееся в том, что результативный бой велся слитными построениями. Как только они разрушались, организованное сопротивление прекращалось, а уцелевшие обращались в бегство.

Сражения XIV в., как удается установить, отличались от таковых же, например, XII в. применением последовательных многократных атак и большей самостоятельностью действий отдельных подразделений. Относится это и к рассматриваемой битве. К финальной ее фазе принадлежит сообщение В. Н. Татищева о том, что «татаре бо въезжаху в руские полки, а руские в полки татарские»[284]. Указанный прием реален и связан с глубоким вклиниванием тактических единиц в ряды друг друга В параллель приведем слова Шереф ад-Дина Йезди, относящиеся к битве Тимура и Тохтамыша в 1391 г., о том, что один из противников прошел сквозь строй другого и, остановившись, построил свои ряды в его тылу[285]. Сопоставление русских и среднеазиатских источников, касающихся военного дела, в данном случае лишний раз убеждает в международном сходстве ряда тактических правил конца XIV в.

^{Рис. 11. Татары наступают на русскую пехоту. Миниатюра Лицевого свода. XVI в.}

Если начальная стадия битвы описана в источниках с подробностями, то ее середина и финал были почти полностью заслонены эмоциональной стороной события. Тем более ценны уникальные сведения, приведенные В. Н. Татищевым, о действиях полков в разгар битвы, что отнюдь не расходится с отдельными, подчас случайными замечаниями на эту же тему других источников Куликовского цикла. Остановимся на выяснении этих недостаточно установленных событий.

Общая рукопашная, развернувшаяся на Куликовом поле в разгар битвы, перемалывала силы враждующих, но не давала им перевеса. Убедившись в том, что обойти русских невозможно, татары сконцентрировали свой удар в центре русского построения. Им, очевидно, удалось прорвать фронт выдвинутых вперед русских полков и подойти к большому полку. По словам В. Н. Татищева, это подразделение (включавшее владимирцев и суздальцев), «бияся на едином месте, не можаше одолети татар… ни татары могусче я сломити». Активную поддержку центру оказали отряды правого крыла. Там князь Андрей Ольгердович неоднократно атаковывал татар, «но не смеяше вдаль гнатися, видя большой полк недвижусчийся, и яко вся сила татарская паде на середину (этого полка. — А. К.)… хотяху разорвати»[286]. Очевидно, имелся в виду разрыв строя главного подразделения на изолированные группы в целях их последующего уничтожения. Одновременно ордынцы начали теснить левое крыло русских.

На исходе 8 ч дня татары захватили инициативу в свои руки. Настал кризисный момент сражения. Казалось, что они «от всюду заидоша, оступиша около христьян»[287]. Множились общие потери. Сеча затронула не только рядовых бойцов, но и командиров. «Начаша татарове одолевати и уже много от… князей, бояр и воевод аки древеса склоняхуся на землю»[288]. Выбыл из строя главнокомандующий — князь Дмитрий Иванович — и был убит его двойник — боярин Михаил Андреевич Бренко. Положение усугублялось тем, что русским «солнце бе во очи и ветр»[289]. Древние считали такое положение крайне невыгодным для боя.

Неприятелю удалось вклиниться в боевые порядки русских и в большом полку подсечь главное знамя войска. Обычно в сражении это вело к незамедлительному бегству. Однако произошло почти невероятное. Несмотря на зловещие признаки разъединения строя и частичного нарушения боевого порядка, русские части, проявив беспримерное упорство, стойко сопротивлялись. Паника коснулась лишь неких московских «небывальцев», которые «на бег обратишася»[290]. Но отступать было некуда. В тылу протекали Непрядва и сложный для переправы Дон. Между тем поле битвы превратилось в огромное побоище:

«Бывшу же яко девяти часом, и бысть такая смятня, яко не можаху разбирати своих»[291]. Ордынцы, судя по тому что они «всюду одоляюще», ввели в дело, видимо, все свои силы, не оставив резерва. Это был роковой просчет. Увлекшись преследованием полка левой руки, татары миновали дубраву. В это время с фланга и тыла на них внезапно обрушился засадный полк. В. Н. Татищев прибавляет здесь еще одну неизвестную подробность: «А князь Дмитрий Ольгердович созади большаго полку вступи на то место, где оторвася левый полк, и нападе с северяны[292] и псковичи на большой полк татарский»[293]. Речь идет о частном резерве великокняжеского большого полка. Назначение подобного подразделения обрисовано в «Книге побед» Шереф ад-Дина Йезди. Его, по словам восточного историка, ставили позади главного корпуса, с тем чтобы «во время самого разгара сражения, когда сходятся храбрецы с обеих сторон, схватиться друг с другом; если у одной из частей его (Тимура. — А. К.) победоносного войска будет нужда в подкреплении», эти люди будут готовы прийти на помощь[294]. Приведенная подробность военной тактики Тимура лишний раз подтверждает правдоподобность и невыдуманность татищевских известий о перепитиях Куликовской битвы.

Удар засадного полка и выступление тылового резерва радикально изменили ход битвы (рис. 12). Момент броска этих частей был выбран удачно: солнце и ветер переменились и были теперь направлены в лицо неприятелю. Отряды Мамая, прорвавшиеся к Непрядве, как бы попали в мешок — были атакованы с флангов и тыла и первые подвеглись уничтожению[295].

^{Рис. 12. Выступление засадного полка. Миниатюра Лицевого свода. XVI в.}

В стремительном кавалерийском бою всадники быстро устают. Истекшие два часа рукопашной предельно измотали обе стороны. Встречный удар, который нанесли свежие силы русских, татары выдержать не смогли. Согласно Никоновской летописи, беспощадная оценка сложившейся тогда новой обстановки была дана самими ордынцами: «Наши же руки ослабеша и плещи усташа, и колени оцепенеша, и кони наши утомлены суть зело»[296]. При появлении новых полков татарское войско охватила паника. Первым, как можно догадаться, побежал вклинившийся в расположение русских частей большой татарский полк. Наступательный порыв московских войск был настолько велик, что даже раненые, кто мог, снова вступили в бой. Мамай пробовал организовать сопротивление в глубине своих войск. «И ту вскоре сломите и вся таборы их (татар. — А. К.) вземше, богатства их разнесоша и гнаша до реки Мечи (Красивой. — А. К.)»[297]. Имея в виду полное разрушение боевого порядка и рассыпавшихся по полю беглецов, Задонщина прибавляет: «Туто поганые разлучишася розно и побегше неуготованными дорогами»[298].

Разгром ордынцев был полный. Вооруженное преследование продолжалось всю вторую половину дня. К вечеру ратники возвратились каждый под свое знамя[299]. Боевое состояние войска вызывалось ожиданием литовской армии. Было еще неизвестно, что находившийся в одном переходе от Куликова поля князь Ягайло, узнав о поражении своего союзника Мамая, повернул армию и «побежа назад с великою скоростию, никим же гоним»[300].

Так закончилась Куликовская битва — одно из величайших сражений русской истории, в котором с беспримерной силой проявились мужество русских воинов и полководческий талант их командиров.

После битвы все Куликово поле было завалено телами погибших и раненых. Вид побоища поразил с трудом разысканного и едва пришедшего в себя великого князя. При объезде поля главнокомандующий увидел, как сообщают источники, драматическую картину гибели многих своих виднейших сподвижников. Их останки в колодах были отправлены в родные места для погребения. Что касалось рядовых воинов, то их даже невозможно было точно сосчитать: «Зане телеса христианстии и бесурманстии лежаху грудами ... никто всех можаше познавати, и токо погребаху вкупе»[301]. Похоронами занимались шесть дней — все время, пока войско, находясь на поле битвы, «стояло на костях» (рис. 13): «Повеле ямы копати великие на превысоцем месте»[302]. По достоверному преданию, братские могилы были устроены на месте д. Монастырщины[303]. Судя по названию, здесь раньше стоял монастырь, получивший имя в честь рождества Богородицы, ежегодно праздновавшегося 8 сентября[304]. Источники Куликовского цикла дают редкую возможность представить, какое количество русских людей пало в великой битве.

^{Рис. 13 Погребение воинов Миниатюра Лицевого свода XVI в.}

В историю Руси 1380 г. вошел как год торжества победителей и скорби по массовым жертвам Донского побоища. Тогда во многих местах страны поминали убитых, а участники битвы были воспеты как национальные герои: «Тем воеводам при животе честь, а по смерти вечная память». Ряд имен погибших сподвижников Дмитрия Донского был помещен в государственный пергаменный синодик, другие были сохранены летописцами и древнерусскими книжниками и оказались в местных записях и родовых преданиях. В Ермолинской летописи после списка погибших в битве предводителей добавлено, что «их же имена писана в книгах животных, зде же токмо написах князей, бояр старейших, воевод, а прочих оставих множества ради»[305]. Для уточнения состава главных, точнее — полковых командиров, участвовавших в великой битве, приведем их имена в том порядке, как они следуют в синодике и некоторых других источниках.

В государственном пергаменном синодике,[306] древнейшая часть которого датируется XIV–XV вв., среди «убиенных от безбожного Мамая» оказались записаны из командиров передового полка[307] князь Федор Белозерский и сын его Иван, командир того же полка воевода коломенцев Микула Васильевич Вельяминов, воевода владимирцев и юрьевцев Тимофей Васильевич Волуй, один из командиров сторожевого полка воевода переяславцев Андрей Иванович Серкизов, также один из командиров сторожевого полка Михаил Иванович Акинфович, один из командиров большого полка боярин Михаил Андреевич Бренко, полка левой руки — Лев Морозов, командир разведчиков Семен Малик Приведенный список по записи почти современен Куликовской битве и соответствует такому же перечню близких к рассматриваемым событиям Симеоновской — Троицкой летописей, добавляющих в этот ряд еще и Александра Пересвета[308].

Характерен состав названных выше лиц. Почти все они являлись полковыми командирами, назначенными во время построения на берегу Дона накануне сражения. Поэтому они и были по иерархическому признаку первыми внесены в синодик и летописи. Исключение составляет окольничий Тимофей Васильевич Волуй, не числящийся среди полковых начальников. Согласно В. Н. Татищеву, в критическую фазу боя, когда враги врезались в большой полк, в котором к тому времени отсутствовали два командира: великий князь и погибший Михаил Бренко, именно Тимофей Васильевич и Глеб Друцкий (у Татищева, видимо, неточно — Брянский) «зело крепце бишеся и не даюсче татаром одолевати»[309]. Совершенно очевидно, что оба этих человека в тот момент действовали как вставшие на место выбывших новые полковые руководители. Таким образом, первоначальные записи коснулись в первую очередь главных войсковых предводителей. Из 23 таких предводителей, назначенных на донском смотре, шесть, а вместе с Т. В. Волуем семь погибли в сражении; это составляло почти треть высшего командного состава русской армии.

К приведенному списку убитых в различных произведениях Куликовского цикла добавлены и другие военачальники: князья Федор Тарусский и брат его Мстислав, Владимир Дорогобужский, Угличские, Белозерские, Дорогобужские, Ярославские, Иван Михайлович Моложский, Юрий Мещерский, воеводы Константин Кононович, Иван Иванович Акинфович[310]. Не продолжая перечня (это требует специальных разысканий), отметим, что из 44 упомянутых источниками в качестве участников Куликовской битвы князей погибли 24[311]. Речь идет о войсковых командирах разных, преимущественно весьма высоких рангов. Приведенные данные можно дополнить еще одним списком — так называемых боярских потерь. Думаю, что в этот более массовый и безымянный список включали не только бояр, но и детей боярских, и слуг вольных. Все они являлись по большей части начальниками мелких тактических единиц.

Список боярских потерь содержится в Задонщине и Сказании о Мамаевом побоище и несомненно составлен по записям, произведенным на самом Куликовом поле. Он включает людей, находившихся в 20 из 40 (подсчет наш) собравшихся на битву ополчений. Список поэтому неполон (по-видимому, обобщен), но учитывает основные контингенты оказавшейся на Дону русской армии, в особенности ее московскую часть.

Данные о количестве обозначенных в списке бояр, новгородских посадников, литовских панов[312] в сравнении с неправдоподобно громадными цифрами источников о численности русского войска кажутся вполне «умеренными» и, видимо, не лишены достоверности. Здесь перечислены бояре московские, белозерские, коломенские, серпуховские, переяславльские, костромские владимирские, суздальские, муромские, ростовские, дмитровские, можайские, звенигородские, угличские, из Нижнего Новгорода, галичские, посадники из Великого Новгорода, литовские паны. В некоторых списках Сказания о Мамаевом побоище добавлены бояре ярославские и тверские[313]. Общее число жертв в разных источниках (и их редакциях) колеблется от 543 до 604. Если же иметь в виду составленный нами с учетом пропусков и дополнений и некоторого различия в цифрах сводный список потерь, то общее число составит от 697 до 873 человек. Привлекая же наиболее правдоподобные цифры, содержащиеся в Задонщине и основной редакции Сказания о Мамаевом побоище, мы получим общий итог, приближающийся к 800 человек.

В какой мере выведенное число отражает общее количество людей, погибших в битве? Из источников европейского средневековья явствует, что командира мелкой тактической единицы («копья») окружало несколько (три и более) человек. Один раз в Сказании о Мамаевом побоище упомянут такой отряд, состоящий из 10 воинов[314]. Учитывая, что численность мелких тактических единиц была непостоянной, а в Куликовской битве больше обычной, можно допустить, — что павшие в 1380 г. военачальники руководили 5–8 тыс. бойцов. Названные цифры неравноценны общевойсковым потерям. Вряд ли во всех случаях будет точным утверждение о том, что смерть командира обязательно сопровождалась поголовным истреблением его свиты или тем более всего подразделения. Сопоставление вышедших из строя начальников и рядовых в нашем случае, думаю, не подчинено прямой зависимости. Из всего сказанного можно сделать следующие заключения. Судя по списку боярских потерь, они полностью или частично затронули не одну сотню мелких тактических единиц и тяжелейшим образом отразились на 20 главнейших контингентах сражавшейся на Куликовом поле русской армии. Далее, если верно соотношение 800 учтенных в списке «бояр» с 5–8 тыс. воинов, а непосредственно находившаяся на поле боя армия включала (как можно предположить) не менее 40 тыс. (с обозными 50–60 тыс.; см. с. 65–66) человек, то доля командирских потерь составляла пятую или восьмую часть всего ее «офицерского» состава.

Приведенные выше расчеты, разумеется, гипотетичны и могут, пожалуй, измениться в сторону более значительных цифр. Источники называют число убитых с русской стороны на Куликовом поле от 253 тыс. до 360 тыс. Цифры, что и говорить, фантастические и невероятно преувеличенные. Общее количество русских потерь, если доверять В. Н. Татищеву, — 20 тыс. человек, т. е. примерно треть всей армии. Некоторое подтверждение эти данные находят в том, что на поле боя 8 сентября 1380 г. погибла треть всех высших командиров. Каким бы ни было истинное число жертв Куликовского побоища, оно значительно сократило воинские силы страны. Летописец горестно записал: «Оскуде бо отнюдь вся земля Рускаа воеводами и слугами, и всеми воиньствы, и о сем велий страх бысть на всей земле Рустей»[315].

Обращаясь вновь к характеристике Куликовской битвы, скажем о возвращении победителей. Нагруженная обозом с ранеными и сильно поредевшая русская армия 14 сентября, в день воздвижения креста, перешла Дон и 21 сентября прибыла в Коломну. 1 октября войскам была устроена торжественная встреча в Москве. Обратный путь, включая остановки в Коломне и Коломенском, занял около 11 дней, как и путь к Дону. Роспуск отрядов по домам происходил по мере приближения к Москве. По пути домой на некоторые из них нападали рязанцы и литовцы. Дмитрий Иванович хотел уже было послать рать на Олега Рязанского, но тот оставил свою столицу, а рязанские бояре приняли московских наместников. Едва ускакавший с Донского побоища Мамай стал собирать «остаточную рать», чтобы «изгоном» вновь идти на Русскую землю, но сокрушенный ханом Тохтамышем бежал в Кафу, где и был убит.

Так закончилась продолжавшаяся почти два месяца Куликовская эпопея. Летописец оценил ее в следующих, исполненных глубокого смысла словах: «Князь же великий Дмитрий Иванович с прочими князи русскыми и с воеводами, и с бояры, и с велможами, и со остаточными плъки русскыми, став на костех, благодари бога и похвали похвалами дружину свою, нже крепко бишася с инопленникы и твердо за нь брашася, и мужьски храброваша, и дръзнуша по бозе за веру христианьскую, и возвратися оттуда (с Куликова поля. — А. К.) на Москву, в свою отчину, с победою великою, одоле ратным, победив врагы своя»[316].

Битва на Куликовом поле необычна по результатам и последствиям. Некоторые из этих последствий имели временный характер; другие по своему воздействию оказались обширными и длительными; третьи, сразу назовем их морально-патриотическими, живы и сегодня. Куликовская битва явила собой крутой перелом в исторических судьбах русских земель, всколыхнула широкие общественные слои, вызвала подъем национального самосознания. Куликовская эпопея оказалась выдающейся по своему народно-освободительному характеру. Она открыла новый период русской истории, когда весь народ поднялся к решительной и открытой борьбе против поработителей.

Исход Куликовской битвы оказал глубокое воздействие на политическое, общественное и культурное развитие страны. Возник новый преобразующий фактор — фактор победы, который способствовал освобождению Руси от монголо-татарского ига, ускорил преодоление феодальной раздробленности и создание единого общерусского государства. Недаром год битвы послужил для летописцев и древних книжников новой вехой отсчета исторических событий[317]. Каким бы сложным и трудным ни показалось развитие Руси в XV в., оно во многом происходило под влиянием военного успеха, достигнутого в 1380 г.

На Куликовом поле была одержана военная победа и во всем блеске продемонстрированы достижения русского военного дела[318]. Это прежде всего касалось сбора и организации единого сплоченного войска. В событиях 1380 г. общерусская федеративная армия обнаружила свою жизнестойкость и боеспособность. Такая армия могла решать задачи государственного масштаба. Опережавшее политическое объединение русских земель создание общерусского войска со всей очевидностью показало, что победа в генеральном сражении может быть достигнута только объединенными усилиями всех частей Руси.

Война 1380 г. основывалась на применении русскими наступательной стратегии, связанной с последовательным упреждением действий противника, и концентрировании сил на главном направлении удара для завязки генерального сражения. Такой подход к военным операциям был новостью XIV в., он опрокидывал укоренившиеся представления о военной слабости «русского улуса», его безысходной подчиненности Золотой Орде Доктрина извечного военного превосходства монголо-татар над их соседями исповедывалась и Мамаем. В результате ордынское командование допустило недооценку боеспособности и мобильности русских сил, что повлекло серию роковых просчетов и ошибок. Ордынцам было навязано тактически невыгодное для них место сражения. В отношении службы охранения, разведки, выделения общего и частного резервов русские превзошли своего противника.

Действия воинов Дмитрия Донского отличались сплоченностью, упорством, убежденностью в правоте своего дела. Во главе тактических подразделений были поставлены умелые, опытные командиры. Большое значение придавалось моральному фактору. Войско было воодушевлено идеями борьбы за спасение Родины. Оно не дрогнуло в критический момент сражения. Здесь с небывалой силой проявился массовый героизм и простых людей, и их командиров. Не случайно Куликовская битва воспета в веках как пример общенародного подвига.

Успех сражения 1380 г. был достигнут благодаря использованию международных по распространению, технически передовых военных средств. Это вооружение не оказалось бы столь эффективным, если бы не соответствовало глубоким традициям местного оружейного мастерства, вековому умению владеть разнообразными средствами ближнего боя.

Война 1380 г. обогатила стратегический и тактический опыт прежде всего самих победителей. Уроки сражения на Дону не были забыты и повлияли на дальнейшее развитие военного искусства как русских, так и их соседей. Стремление разбить противника по частям, использование крупных сил в одном месте, созыв ратей по городам и областям, комплектование полков несколькими отдельными отрядами — «стягами», определенное построение этих подразделений, марши-мобилизации, применение конницы совместно с пехотой, тщательная оценка обстановки и подготовка боя, глубокая разведка, охранение войска с помощью передовых отрядов, выделение резервов, создание лично преданных полководцу тяжеловооруженных соединений, воспитание у бойцов стойкости и дисциплины, знание неприятельских приемов боя и его арсенала — все это было известно и до Куликовской битвы, но в ней отточено, преобразовано и удержалось в последующем полковождении.

Победа на Куликовом поле впервые после поражения в битве на Калке (1223 г.) нанесла тяжелый удар по самому грозному врагу Руси, она вернула народу веру в свои силы и вдохновила его на дальнейшую борьбу за свободу и независимость. На берегах Дона была разгромлена крупнейшая, существовавшая более 15 лет в качестве государственного образования западноволжская татарская орда[319]. Поражение агрессора свидетельствовало о возросшей мощи русского оружия. Русские отряды в 1380 г. оказались сильнее своего самого опасного противника, ибо смогли одолеть его в открытом генеральном сражении. На Куликовом поле был окончательно развеян миф о непобедимости ордынской конной армии.

В результате Куликовской битвы на «повестку дня» был поставлен вопрос о полной ликвидации монголо-татарского ига. Многие поколения русских людей мечтали и надеялись, что дождутся своего освобождения. Однако только в эпоху Дмитрия Донского эти ожидания стали сбываться. Освобождение от татарской неволи казалось тогда уже делом ближайшего будущего. Недаром в своем духовном завещании 1389 г. князь Дмитрий Иванович, обращаясь к наследникам, с надеждой писал: «Переменит бог Орду, дети мои не имут давати выхода в Орду, и который сын мой возмет дань на своем уделе, то тому и есть»[320].

Разгром Мамаевой орды, однако, не привел к немедленному и полному свержению монголо-татарского гнета. В тот период у Руси для этого еще не хватило сил. Борьба потребовала большего времени и напряжения, чем можно было предположить. Пройдет еще столетие, прежде чем навсегда будет свергнуто ненавистное чужеземное господство. Куликовская битва, таким образом, ознаменовала начало грядущего освобождения страны.

В 1382 г. хану Тохтамышу, собравшему общеордынское войско, удалось захватить и сжечь Москву. Русь не была готова к новому отпору. Слишком дорогой ценой досталась Куликовская победа, унесшая цвет русского воинства. Среди князей, узнавших о новом походе татар, возникло «неединачество и неимоверьство»[321]. Они не смогли созвать достаточного войска и уклонились от генерального сражения. О скромной численности их отрядов можно судить по тому, что пришедший на Волок князь Владимир Андреевич Серпуховский собрал 8 тыс. конных и пеших, а у Дмитрия Ивановича, укрывшегося в Костроме, оказалось только 2 тыс. воинов[322].

«Тохтамышево пленение» побудило историков обратить внимание на отрицательные для Руси последствия Куликовской битвы. Были даже высказаны мнения о том, что это была «одна из тех побед, что близко граничат с поражением», что это военное событие привело к временному ослаблению великокняжеской власти[323]. Думается, что такие заключения даны излишне жестко и не учитывают всей сложности создавшейся обстановки, в том числе и ряда факторов, вступивших в действие после 1380 г.

Нет спора о том, что нашествие Тохтамыша на Москву затормозило дело объединения страны и оживило сепаратизм некоторых соперничающих с великим князем местных правителей[324]. Однако и после похода-реванша 1382 г. в самой Орде стали относиться к Москве более осторожно и осмотрительно. Легитимные права Дмитрия Ивановича на великое княжение были признаны как неоспоримые. Не претендентам из Твери и Нижнего Новгорода, а победителю Мамая достался в конце 1382 г. ярлык на великое владимирское княжение. В 1389 г. Дмитрий Иванович передал великое княжение сыну Василию как свою «отчину» уже без санкции ордынского хана.

В Куликовской битве было серьезно подорвано долговременное военное могущество ордынцев. Грабительский поход Тохтамыша на практически беззащитную тогда страну не может заслонить того факта, что Куликовская битва в отношении людских ресурсов на какое-то время ослабила не только победителей, но и побежденных. Именно это обстоятельство способствовало тотальному разгрому Золотой Орды в 1391–1395 гг. Тимуром[325] и ускорило ее окончательный распад на несколько отдельных образований. Воспоминание об исходе Куликовской битвы было, видимо, свежо в 1395 г., когда, громя Тохтамыша, Тимур вторгся в пределы Рязанской земли и захватил г. Елец. Далее замышлялся поход на Москву.

Создавшаяся ситуация чем-то напоминала времена Куликовской битвы. Не знавшая поражений армия среднеазиатского завоевателя 15 дней в нерешительности стояла у Дона. Очевидно, рассказы о разгроме Мамая пугали Тимура[326]. Узнав, что великий князь Василий Дмитриевич подошел к Коломне и занял берег Оки, победитель ордынцев отказался от дальнейших наступательных операций и повернул свое войско на юг, хотя и обладал в тот период огромным численным перевесом.

Менее всего Тимур считал себя союзником Москвы. Между тем его успешные боевые действия объективно были на пользу Руси. По невольному стечению обстоятельств последовавшие друг за другом разгромы ордынцев в 1380 г. Дмитрием Донским и в 1391–1395 гг. Тимуром положили конец великодержавию Золотой Орды и низвели эту державу на уровень второстепенных[327].

Успех войны 1380 г. усилил влияние Москвы в украинских и белорусских землях, находившихся в то время под властью Литвы. Для православных горожан и духовенства этого государства Дмитрий Донской олицетворял программу консолидации русских земель[328] и их воссоединения в древних незабытых границах. После Куликовской победы московское правительство потребовало от Литвы возвращения Витебского, Полоцкого и Киевского княжеств[329]. По остроумной догадке А. В. Соловьева, у Дмитрия Донского имелся план осторожного, постепенного освобождения недавно захваченных Литвой русских областей путем договоров о вассалитете (по образцу таких же «докончаний» с Тверью и Рязанью)[330]. В 1384 г. великому князю удалось заключить с руководителями Литвы договор, предусматривающий зависимость литовских князей от Москвы и их союзное объединение против Тохтамышевой орды[331]. В дальнейшем, однако, названные дипломатические достижения не были реализованы, что надолго задержало освобождение западнорусских земель. Эту задачу разрешит после полного свержения татарского ига лишь единое Русское государство.

Куликовская битва явилась крупнейшей освободительной битвой европейского средневековья. «И Европа, и Азия очутились перед совершившимся событием и поставлены были в необходимость серьезно считаться с новым фактом мирового значения»[332]. По словам Задонщины, весть о битве дошла до Устюга, за Волгу, до чехов и ляхов, а слава русской военной победы «шибла» к Ургенчу (Орначу), Кафе, Железным Воротам (может быть, не на Кавказе, а на Дунае), Тырнову, Царьграду, Риму[333].

Особое значение побоище на Дону имело для стран Черноморского бассейна и Балканского полуострова, боровшихся с османской агрессией. Успешное выступление Руси против «неверных» вдохновляло славянские народы Южной и Центральной Европы в борьбе с турецкими и немецкими захватчиками[334]. Недаром Куликовская битва воспета в сербском народном эпосе, где она вплетается в тему борьбы славянства с османским игом[335]. Сербские народные песни о героях-мучениках, погибших в 1389 г. на Косовом поле (в результате этой кровопролитной битвы Сербия признала себя вассалом султана), очень напоминают некоторые произведения Куликовского цикла[336].

Как военный успех русских над татарами отметили Куликовскую битву немецкие хронисты и писатели. Из вестия о ней проникли на Запад необычайно быстро. Их, возможно, распространили на съезде в Любеке в 1381 г. побывавшие на Руси ганзейские купцы[337].

Опыт Куликовской битвы прямо или косвенно был использован польско-литовско-русским войском при разгроме сил Тевтонского ордена при Грюнвальде в 1410 г. В отношении наступательной стратегии, операции по упреждению действий противника, использования в критический момент боя резервов, применения пехоты и конницы, навязывания неприятелю выбранного места сражения, привлечения городских и областных ополчений, состоящих из шляхты, мещан и холопов, роли морального фактора Грюнвальдская эпопея поразительно напоминает Куликовскую[338].

Куликовская битва, по меткому выражению М. И. Карамзина, «еще не прекратила бедствий России, но доказала возрождение сил ее»[339]. Победа на Дону, несмотря на все последующие неудачи и отступления, резко укрепила авторитет Москвы как общерусского военного и политического лидера. Примечателен следующий факт. 1 ноября 1380 г., т. е. сразу после битвы, в Москве состоялся съезд князей, смысл которого раскрыт в труде В. Н. Татищева: «Вся князи рустии сославшеся межи собою, учиниша межи собою любовь и закляшася всип друг под другом ничего не искати, татаром не клеветати и на Русь не наводити, и асче на кого будет беда от татар, всем заедин стояти»[340]. На этом съезде было, как видим, подтверждено и узаконено то федеративное сообщество, которое московское правительство в интересах борьбы с внешней опасностью успешно укрепляло в 1360–1370 гг. Этот порядок, обеспечивавший широкое единение сил, получил отныне новое общерусское признание.

В свете провозглашенного на съезде единства антиордынских действий становится понятной загадочная фраза, записанная в Слове о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича: «Ты (великий князь. — А. К.) столп нечестья раздрушил, еси в Руской земли, и не примеси себе к безумным странам на крестианьскую погибель»[341]. «Столпом нечестья» иносказательно обозначен сепаратный сговор с врагом, приглашение ему вмешаться во внутренние дела страны. Этот старый порок «наводить паганые» осуждался со времен Киевской державы, но в 1380 г. такое осуждение сопровождалось союзной клятвой и поэтому проведено, пожалуй, наиболее последовательно.

Куликовская победа укрепила престиж и влияние ее главного организатора — Дмитрия Донского, которого стали именовать в документах князем великим «всея Русии»,[342] «царем русским». События 1380 г. как бы соединили порванную связь времен между Московской и Киевской Русью. В исторических воспоминаниях ожили образы собирателей и охранителей земли. В Задонщине и Слове о житии князь Дмитрий Иванович был сравнен с великими основателями Руси Владимиром Киевским и Ярославом Мудрым. Такое сопоставление подчеркивало единство русской истории, политическую преемственность ее наиболее выдающихся династов и сопровождалось многозначительными словами: «Стреляй, князь великий, но всем землям»[343].

Со времен Куликовской битвы окончательно утвердился во внутрикняжеских отношениях, по выражению С. М. Соловьева, «новый порядок вещей»[344]. Великий князь выступал по отношению к членам федерации — независимым соседям и удельным властителям — как признанный глава Русской земли — брат старейший. Окружавшие его как сюзерена «братья молодшие» оказались на положении подручных князей. Эта система феодально-иерархического соподчинения сложилась с помощью, как упоминалось выше, двусторонних вассальных договоров еще в предкуликовскую пору. Последующие события ее более укрепили. Таким путем создавалось крепнущее политическое и военное единство русских земель.

В процессе единения частей Руси послекуликовские годы характеризовались переходом московского правительства от борьбы с правителями других княжеств за великокняжеский стол к подчинению их своей власти[345]. Несмотря на временное оживление в начале 80-х гг. XIV в. сепаратистских тенденций, правители Рязани и Твери признали себя по отношению к великому князю «молодшими братьями». Москве удалось порвать связи Рязани и Твери с Литвой и в конце концов привести их к признанию великокняжеской власти. Усилилась зависимость от великорусского политического центра и Нижегородского княжества[346]. В итоге главные политические соперники Москвы постепенно сходили с исторической сцены.

Потери 1380 г. и поражение 1382 г., казалось бы, непоправимым образом должны были нарушить механизм сбора общерусской армии. Однако уже в 1386 г. Дмитрию Донскому удалось привлечь для похода на Новгород Великий внушительное число участников — 29 ратей. Свои отряды выставили крупнейшие города Северо-Восточной Руси[347]. 24 из них знакомы нам по Куликовской битве. Мобилизация 1386 г. не достигла уровня 1380 г., но с очевидностью свидетельствовала о воссоздании в кратчайший по тому времени срок — четыре года — боеспособного федеративного войска.

Куликовская битва явилась результатом величайшего подъема общенародных сил средневековой Руси. Она не только выявила мужество и стойкость народа, но и сплотила его вокруг идеи единства всей Русской земли. Ободряя воинов, Дмитрий Донской говорил им на Куликовом поле: «Вси бо есмы от мала и до велика братиа едини… род и племя едино, едино крещение, едина вера христианская»[348].

Призыв к национальному единению страны родился отнюдь не на Куликовом поле. Исторически он не забывался с момента возникновения Древнерусского государства, и новый интерес к нему пробудился в предкуликовское время. В этот же период ширится духовное обновление Руси, что нашло отражение в искусстве, литературе, архитектуре. Культурный подъем страны выдвинул таких знаменовавших собой художественное становление нации людей, как художники Феофан Грек, Андрей Рублев, Даниил Черный, писатель Епифаний Премудрый[349]. Война 1380 г. не остановила наметившегося ранее подъема монументального строительства, что всегда точно отражало восстановление экономики, распространение инженерных знаний, появление выполнявших правительственные заказы мастеров каменного дела. В 80–90-х гг. XIV в. в северорусских областях становится обычным сооружение каменных крепостей. В Москве, Коломне, Серпухове и других городах Великороссии строятся каменные храмы. Эти постройки, «освещая освободительную борьбу, напоминали языком камня, что настало время решительной схватки "за землю Русскую, за веру христианскую" против "безбожных агарян"»[350]. В области литературы национальный подъем отмечен созданием обширных московских летописных сводов. Повышается интерес к произведениям домонгольской письменности и былинному эпосу. Образы киевского князя Владимира Святославича и защитников Русской земли от половцев символизировали борьбу страны за независимость и единство. В подражание Слову о полку Игореве создается Задонщина, в которой поражение на р. Калке обернулось победой на Куликовом поле. Стремление к духовному обогащению породило переводы с греческого и южнославянских языков. Характерно, что «ни в это, ни в предшествующее время ненависть к чужеземному игу как таковому никогда не переходила в русской литературе в чувство расового или национального превосходства над любым из народов, входивших в государственное объединение Золотой Орды»[351].

Веротерпимость и отсутствие расовой исключительности вообще были присущи русскому обществу эпохи зрелого средневековья. Иноземное порабощение духовно не ожесточило парод, что в сравнительном плане представляет своеобразный исторический феномен. Летописцы и книжники не один раз призывали к борьбе с неприятелем, сокрушались о «русских сынах», что шли «на острые копья», высмеивали заносчивых воителей, но они ни разу не призвали к уничтожению и гибели враждующих с Русью стран и их народов. Русским людям Куликовская победа не принесла ни пяди чужой земли, не поработила никакого народа или государства. Это судьбоносное свершение утвердило право народа-победителя на жизнь и самостоятельное развитие. Именно поэтому Куликовскую битву поколения людей вспоминали без чувства шовинизма, с преклонением и гордостью за великий подвиг, выпавший на долю их мужественных предков.

Войны 1380 и 1382 гг., временно ослабив страну, не прекратили ее поступательного развития. Возрождение Руси оттеняет могучая фигура передового деятеля своей эпохи, талантливого полководца и умелого строителя общерусского государства Дмитрия Ивановича, после Куликовской победы прозванного Донским. Не считаясь с кастовыми предрассудками, великий князь в решающий момент правления обратился к помощи широких народных масс и собрал общенародное войско. В качестве главнокомандующего Дмитрий Иванович считался с традицией, тщательно оценивал обстановку; одновременно он был чужд шаблону и выступил как творец новой военной наступательной доктрины. Глава Руси, человек недюжинного ума и неукротимой воинской отваги, был мудрецом в одежде воина. Он понимал насущные задачи страны, ценил не только звон оружия, но и мирные дни. Чувствуя достаточную силу, князь Дмитрий тем не менее предлагал мир Мамаю, а во время похода к Дону, отдал войску приказ не разорять Рязанскую землю, считался с мнением политических соперников, избегал ненужного кровопролития и казней. Итог его усилий, превративших Русь в подчиненное единой воле государственное сообщество земель и княжений, был осознан не далекими потомками, а уже современниками и выражен в следующих справедливых словах: «Противным страшен бых в бранех и поганыа низложих божиею помощью, враги покорих, княжение укрепих, и мир и тишину земли створих»[352].

В 1980 г. Куликовской битве исполнилось 600 лет. Это событие священно для русской истории, оно незабываемо и принадлежит вечности. Куликовская эпопея воскрешает великую историческую истину о том, что, несмотря ни на какие страдания и террор, невозможно сломить народ, поднявшийся к борьбе за свое освобождение. Недаром в трудное для нашей страны время — осенью 1941 г. — Дмитрий Донской был назван в числе великих предков, которые своим мужественным примером вдохновляли воинов в Великой Отечественной войне. В этой войне как частица огромного целого напомнили о себе и жители окрестностей Куликова поля. Из ушедших на фронт мужчин д. Монастырщины не вернулся почти никто, и из 600 домов деревни уцелело лишь 150[353]. Герои Куликовской битвы как бы передали своим потомкам эстафету мужества. Образы защитников Родины всегда будут звать к подвигу и напоминать о том, какой ценой нашему народу приходилось отстаивать мир и независимость.

Уместно вспомнить, что 600-летие Куликовской битвы совпало с 500-летием еще одного памятного события — окончательного свержения в октябре — ноябре 1480 г. монголо-татарского ига. В тот год хан Большой орды Ахмат в ответ на прекращение Иваном III выплаты дани предпринял большой поход на Москву. 8 октября татарская конница была встречена у впадения р. Угры в р. Оку сыном великого князя Иваном Ивановичем и братом Андреем Васильевичем Меньшим. Четыре дня продолжалась перестрелка ратей, стоявших по обоим берегам реки: «И многих побиша татар стрелами и пищалями, и отбиша их от брега»[354]. Данный эпизод знаменателен еще и тем, что представляет первый, зафиксированный летописью массовый случай применения огнестрельного оружия в своеобразном полевом бою. Татары были вынуждены отойти от реки. Тем временем русское войско пополнялось новыми подкреплениями. «Стояние» на Угре окончилось 11 ноября отступлением, почти бегством татарской орды. В бессильной злобе Ахмат послал Ивану III ярлык с угрозой нового похода: «А минет сердце зимы 90 дней, и яз опять на тебя буду, а пить ти у меня вода мутная»[355]. Обещанное не сбылось. Орда уже не могла военным путем сломить единую Русь. Да и сам автор ярлыка вскоре погиб в придонских степях. Так завершилось великое дело освобождения страны, начало которому было положено 8 сентября 1380 г. на Куликовом поле: «И тогда великая наша Русская земля освободися от ярма и покорения бусурманского, и начат обновлятися, яко от зимы, и на тихую весну прелагатися»[356].

По поводу «стояния» на Угре летописец записал следующие, полные глубокого смысла слова: «О храбрии, мужествении сынове Русстии! Подщитеся съхранити свое Отчьство, Русскую землю, от поганых, не пощадите своих голов, да не узрять очи ваши пленения и грабления святым церквам и домом вашим, и убиение чад ваших, и поругания женам и дщерям вашим»[357]. Таков отмечающий крупнейшее освободительное событие завет русской истории, обращенной к грядущим поколениям.

БАНРО — Библиотека Академий наук СССР, Рукописный отдел.

ВИ — Вопросы истории.

ВОИДР — Временник Общества истории и древностей российских.

ГБЛ — Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина.

ГИМ — Государственный Исторический музей.

ГПБРО — Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Рукописный отдел.

ДДГ — Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950.

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения.

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей.

СА — Советская археология.

ТОДРЛ — Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский Дом).

ЧОИДР — Чтения в Обществе истории и древностей российских. 

Татары русских источников — термин условный. В военное объединение Золотой Орды, включавшей Крым, Северный Кавказ, Нижнее и Среднее Поволжье, Северный Хорезм, входили различные оседлые и кочевые племена. Сами монголы (татары) в этих землях никогда не образовывали большинства даже в составе кочевников. Они составляли ядро правящего класса, что и способствовало распространению этнонима «татары» в качестве определяющего этногеографического понятия.

Повести о Куликовской битве. М., 1959, с. 57.

Сноски см. с. 12 сл.

Повести..; Слово о полку Игореве и памятники Куликовского цикла. М.; Л., 1966.

Бочкарев В. Н. Борьба русского народа с монголо-татарскими завоевателями и Дмитрий Донской. М., 1946; Карасев А. В., Оськин Г. И. Дмитрий Донской. М., 1950; Строков А. А. История военного искусства. М., 1955, т. 1, с. 281 сл.; Разин Е. А. История военного искусства. М., 1957, т. 2, с. 260 сл.

Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси в XIII–XV вв. Л., 1976, — В настоящей работе уточнены некоторые высказанные ранее замечания о событиях второй половины XIV в. Автор глубоко благодарен Д. С. Лихачеву, Л. А. Дмитриеву, А. Б. Стерлигову, способствовавшим написанию и изданию этой книги.

Лебедев С. Н. Об устных источниках летописных текстов (на материале Куликовского цикла). — В кн.: Хроники и летописи. М., 1976, с. 78–101; Салмина М. А. Еще раз о датировке «Летописной повести» о Куликовской битве. — ТОДРЛ, Л., 1977, т. 32 с. 3–39.

Подробнее см.: Дмитриев Л. А. Куликовская битва 1380 года в литературных памятниках Древней Руси. — Рус. лит., 1980, № 3. — Высказано небезосновательное мнение о том, что отдельные произведения Куликовского цикла восходят к современным событию, но не дошедшим до нас источникам, в том числе к гипотетическому Слову о Мамаевом побоище.

Салмина. М. А. «Летописная повесть» о Куликовской битве и «Задонщина». — В кн.: Слово о полку Игореве и памятники Куликовского цикла. М.; Л., 1966, с. 355–364; Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975, с. 442.

Азбелев С. Н. Указ. соч., с. 81 сл.; Греков И. Б. Указ. соч., с. 412; Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960, с. 597; Салмина. М. А. «Летописная повесть»…, с. 344 сл.

Объяснение о роде Волконских. — ГПБРО, Эрм., № 470, л. 7 сл. — Это дело, включающее документы 1686–1688 гг., находится в рукописном сборнике XVIII в. «Разные пьесы, касающиеся до российской истории».

О достоверности частных родословцев см.: Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969, с. 21 (ср. с. 14).

Соловьев А. В. Автор Задонщины и его политические идеи. — ТОДРЛ, М.; Л., 1958, т. 14, с. 89; Моисеева. Г. Н. К вопросу о датировке Задонщины. — ТОДРЛ, Л., 1979, т. 34, с. 227.

Дмитриева Р. П. Был ли Софоний рязанец автором Задонщины? — ТОДРЛ, Л., 1979, т. 34, с. 24.

Тексты Задонщины см.: Слово о полку Игореве…, с. 533 сл.

Тексты Сказания о Мамаевом побоище см.: Повести о Куликовской битве. М., 1979, с. 41 сл. — По мнению Л. А. Дмитриева, Сказание возникло в первой четверти XV в. (Дмитриев Л. А. Обзор редакций Сказания о Мамаевом побоище. — В кн.: Повести… с. 423); Ю. К. Бегунова — во второй половине XV в. (Бегунов Ю. К. Об исторической основе «Сказания о Мамаевом побоище». — В кн.: Слово о полку Игореве., с. 505–506); М. А. Салминой — в середине XV — начале XVI в. (Салмина М. А. К вопросу о датировке «Сказания о Мамаевом побоище». — ТОДРЛ, Л., 1974, т. 29, с. 124); И. Б. Грекова — в 1396–1398 гг. (Греков И. Б. Указ. соч., с. 401).

Повести…, с. 70.

Бегунов Ю. К. Указ. соч., с. 486 сл.; История русской литературы Х–ХVII веков. М., 1980, с. 236–237.

Тихомиров М. Н. Средневековая Москва XIV–XV веков. М., 1957, с. 264.

Тихомиров М. Н. Куликовская битва. — В кн.: Повести…, с. 347.

Никоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1807, т. 11, е. 46–69.

Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1965, т. 5, с. 138–150. — Сведения В. Н. Татищева привлек широко лишь Д. Иловайский (Иловайский Д. История России. М., 1884, т. 2, с. 548–549).

К примеру, Михаил Андреевич Бренко ошибочно назван Михаилом Александровичем Брянским.

Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. М.; Л., 1966, вып. 1, с. 16.

Дмитриев Л. А. Лондонский Лицевой список «Сказания о Мамаевом побоище». — ТОДРЛ, Л., 1974, т. 28, с. 155 сл.; Белоброва О. А. О миниатюрах Куликовского цикла в Житии Сергия Радонежского. — ТОДРЛ, Л., 1979, т. 34, с. 243 cл.

Приведенная суммарная характеристика миниатюр основывается: Шамбинаго С. К. Сказание о Мамаевом побоище. СПб., 1907, табл. I–XXIV. — Специальное изучение миниатюр не входит в нашу задачу.

Часто соседствуют с миндалевидными, в боевой практике в основном исчезнувшими еще в XIII в.

БАНРО, 31.7.30, т. 2, л. 19–121.

Рогожский летописец. — ПСРЛ, Пг., 1922, т. 15, вып. 1, с. 44.

Бочкарев В. И. Борьба русского народа с монголо-татарскими завоевателями и Дмитрий Донской. М., 1946, с. 10–11.

Рогожский летописец, с. 84.

Никоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1897, т. 11, с. 16.

Рыбаков Б. А. Военное искусство. — В кн.: Очерки русской культуры XIII–XV веков. М., 1969, ч. 1, с. 375 cл.; Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960, с. 545 cл. 6

ДДГ, с. 26.

Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск, 1960, с. 111–112.

Никоновская летопись, с. 44.

Там же, с. 6.

Львовская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1910, т. 20, 1-я пол., с. 192.

Никоновская летопись, с. 15.

Там же, с. 19, 25.

Рыбаков Б. А. Указ. соч., с. 372.

Назаров В. Д. Русь накануне куликовской битвы 1978, № 8., с 98–114

Никоновская летопись, с. 42.

Маркс К. Хронологические выписки, [тетрадь] IV — арх. Маркса и Энгельса, т. VIII, с. 151

Назаров В. Д. Указ. соч., с. 110–114.

Никоновская летопись, с. 46.

Марков М. Н. Село Рожественно — Монастырщина и поле Куликово. М., 1826, с.32.

Тихомиров М. Н. Средневековая Россия на международных путях. М., 1966, с. 128; Зимин А. А. Из истории поместного землевладения на Руси. — ВИ, 1959, № 11, с. 130 cл.

ДДР, с. 10.

Павлов-Сильванский Н. П. Государевы служилые люди. СПб, 1909, с. 37; Веселовский С. Б. феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М.; Л., 1947, т. 1, с. 85.

Ср.: Ерлезунда. Петр Петрей. История о Великом княжестве Московском. — ЧОИДР, М., 1867, кн. 2, с. 374.

Ekdahl S. «Die Banderia Prutenorum» des Jan Diugosz eine Quelle zur Schlacht bei Tannenberg. Gottingen, 1976, S. 141. — Оруженосцев и лучников, в особенности у богатых феодалов, могло быть и более двух. В «копье» часто имелись четвертый конь, свободный или с поклажей, и обозный слуга.

Рыбаков В. А. Военное дело. — В кн.: История культуры Древней Руси. М.; Л., 1948, т. 1, с. 404.

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. М., 1933, т. 3, с. 151 cл.

Войсковые знамена средневековья подразделялись на несколько видов: от копейного значка до главного знамени всей армии.

Хоругвей, происходящих с отторгнутых к Польше и Литве русских земель, Я. Длугош называет не менее 21. По мнению С. М. Кучинского, они не были этнически чистыми. Западнорусское население в некоторых из них, возможно, составляло не менее половины их численности (Kuczynski S. М. Wielka wojna z zakonem krzyzackim w latach 1409–1411. Warszawa, 1966, р. 266–271).

Длугош Я. Грюнвальдская битва. М.; Л., 1962, с. 89, 91; Пашуто В., Ючас М. 550-летие Грюпвальдской битвы. — Военно-ист. журн., 1960, № 7, с. 84.

Барбашев А. Танненбергская битва. — ЖМНП, 1887, дек., с. 170–171. — Отрядом новгородцев, возможно, командовал их «служилый» князь Семен Лингвен (Лугвень — по Новгородской летописи). В тот период он владел рядом северо-западных городов Новгородской земли.

Ekdahl S. Op. cit, S. 12 sq.

Следуя подсчету С. М. Кучинского, в 51 орденской хоругви было 7650 «копий», что в утроенном виде составляет 22 950 вооруженных людей. По сведениям Я. Длугоша, орденские хоругви в 1431 г. составлялись из 100–300 «копий», т. е. из 300–900 человек.

Kucaynski S. М. Spor о Gmnwald.. Warszawa, 1972, p. 86–87.

Kuszynski S. М. Wielka wojna…, p. 260 sq.

В Польше такая единица называлась «хуф».

Verbraggen J. F. De Rrijgskunst in West-Europe in de Middeleeuwen. Bmssel, 1954, S. 152, 158 sq., 555.

Излагается общее представление о строении феодального войска периода зрелого средневековья. В конкретных случаях стройность этой системы могла видоизменяться (ср.: Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси в XIII–XV вв. Л., 1976, с. 13).

ДДГ, с. 11.

ДДГ, с. 21.

ДДГ, с. 40.

ДДГ, с. 26.

Исследователи датируют этот договор 1371–1372, 1372–1373, 1374, 1375 гг. (Янин В. Д. Новгородские посадники. М., 1962, с. 205–209; ср.: Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960, с. 579, прим. 1).

Шахмагонов Ф. Кого же предал рязанский князь Олег? — В кн.: Тайны веков. М., 1977, с. 393; Надиров А. Н. Старым — повесть, а молодым — память. — Там же, с. 404–414.

В одной дилетантской рецензии (СА, 1978, № 3, с. 294, 301) на мою книгу «Военное дело на Руси в XIII–XV вв.» данное этапное достижение отрицается. Этим рецензент обнаружил элементарное незнание источников и литературы.

Ср.: Ипатьевская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1908, т. 2, 2-е изд., стб. 359.

Львовская летопись. СПб., 1910, т. 20, ч. 1, с. 170; ср.: Новгородская 1-я летопись старшего и младшего изводов, М.; Л., 1950, с. 326.

Ср.: Рогожский летописец. — ПСРЛ, Пг., 1922, т. 15, вып. 1, с. 60, 72.

Там же, с. 110.

Вологодско-Пермская летопись. — ПСРЛ, М., 1959, т. 26,

Никоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1897, т. 11, с. 23.

Львовская летопись, с. 195–196.

Рыбаков Б. А. Указ. соч., с. 385 (карта).

Подробнее см.: Черепнин Л. В. Указ. соч., с. 577–581.

Подробнее см.: Рыбаков Б. А. Указ. соч., с. 379.

Никоновская летопись, с. 10–11.

Там же, с. 27.

 Рыбаков Б. А. Указ. соч., с. 381.

Согласно Никоновской летописи, известие о выступлении Мамая было получено в Москве в июле, а сбор поиска был назначен на 31 июля в Коломне (Никоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1896, т. 11, с. 52). Предпочтение здесь отдается августовским датам, приведенным в Ермолинской, Львовской и других летописях (Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960, с. 604).

В ряде редакций Сказания о Мамаевом побоище время сбора войск в Коломне определено «на мясопуст святыа Богородица», т. е. 1–14 августа. Более точной представляется дата 15 августа — успение святой Богородицы, — указанная в распространенной редакции Сказания (Повести о Куликовской битве. М.; Л., 1959, с. 50, 124–125, 174; Никоновская летопись, с. 52).

На это обстоятельство мое внимание обратил Д. С. Лихачев (см.: Лихачев Д. С. Мир Куликова поля. — Лит. газ., 1980, июль, № 28, с. 2).

Никоновская летопись, с. 60.

В Сказании о Мамаевом побоище упомянуты князья Федор Семенович и Семен Михайлович. По мнению Ю. К. Бегунова, Федор Семенович в данном тексте перепутан с Федором Романовичем, который сражался и погиб на Куликовом поло вместе с сыном Иваном. Что касается Семена Михайловича, то он в действительности был убит еще в 1377 г. на р. Пьяне (Бегунов Ю. К. Об исторической основе «Сказания о Мамаевом побоище». — В кн.: Слово о полку Игореве и памятники Куликовского цикла. М.; Л., 1966, с. 493–494).

Достоверность названных здесь мелких князей Белозерско-Ярославского края заподозрена на том основании, что обособление связанных с ними уделов, по сохранившимся данным, происходило будто бы не древнее начала XV в. (Бегунов Ю. К. Указ. соч., с. 495–497). «Историчность» приведенных имен отстаивают Л. А. Дмитриев и особенно И. Б. Греков, резонно указывающие, что отсутствие сведений XIV в. о ряде мелких удельных владетелей еще не является доказательством появления их родов лишь в середине XV в. (подробнее см.: Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975, с. 387–391).

Известие Летописной повести о Куликовской битве, что князь Владимир Андреевич присоединился к главным силам лишь на р. Лопасне, опровергается сообщениями других источников, в том числе росписью полков в Коломне, согласно которой он командовал правым крылом.

Никоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1897, т. 11, с. 49, 52.

Дневной переход в начале похода равнялся обычно примерно 25 км (Иванин М. И. О военном искусстве и завоеваниях монголо-татар и среднеазиатских народов при Чингис-хане и Тамерлане. СПб., 1875, с. 165). Форсированная скорость суточного марша, равная 68–78 км, отмечается в военных действиях русских войск в XIII и XIV вв. (Рыбаков Б. А. Военное искусство. — В кн.: Очерки русской культуры XIII–XV веков. М., 1969, ч. 1, с. 354, 384).

Повести о Куликовской битве. М., 1959, с. 124; Шамбинаго С. К. Повести о Мамаевом побоище. СПб., 1906, с. 89–90 (прил.).

Время выхода армии из Москвы разные источники приурочивают к 9, 18, 19, 22, 27 и 28 августа 1380 г. В попытке определить дату выступления обратимся к более поздним календарным числам марша войск к Дону. Наиболее надежными здесь признаны показания Летописной повести о Куликовской битве, называющей 20 августа днем выступления армии из Коломны (Тихомиров М. Н. Куликовская битва. — В кн.: Повести…, с. 364–365). Учитывая протяженность пути Москва — Коломна и примерную скорость марша (см. с. 38), нужно думать, что войска вышли из Москвы или в середине августа, или в его четвертой пятидневке.

Повести…, с. 55. — В дальнейшем, продвигаясь к Коломне, рати соединились вместе.

Там же, с. 86.

Там же, с. 56.

Заметим, что полковой отряд мог быть сформирован из нескольких территориальных войсковых контингентов. Значит, отряд не всегда обязательно состоял из какого-либо одного ополчения или городовой дружины.

Бегунов Ю. К. Указ. соч., с. 492.

В составе полка, согласно Сказанию о Мамаевом побоище по списку Миайловского, помечены Микула Васильевич с коломенцами, Тимофей Волуевич с владимирцами и Юрьевцами, Иван Родионович Квашня с костромичами. Судя по контексту, в этом же полку был и Андрей Серкизович с переяславцами. Приведенное в одном из списков Сказания упоминание о Романе Прозоровском как воеводе Владимирского полка в других источниках отсутствует (Моисеева Г. Н. К вопросу о датировке Задонщины. — ТОДРЛ, Л., 1979, т. 34, с. 235).

Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969, с. 331–333.

В большинстве текстов, за исключением Никоновской летописи, Белоус заменен на Белеут. Однако такая замена ошибочна и вкралась из-за созвучия двух фамилий, одна из которых (Белеутовы) связана с московским боярским родом (Веселовский С. Б. Указ соч., с. 292–294, 490).

Бегунов Ю. К. Указ соч., с. 492–493.

Повести…, с. 90. — Глеб Друцкий погиб в 1411 г. (Древняя Российская вивлиофика. СПб., 1896, ч. 8, с. 23).

 Азбелев С. Н. Сказание о помощи новгородцев Дмитрию Донскому. — В кн.: Русский фольклор. Л., 1972, т. 13, с. 87.

Вооружение горожан из княжеских арсеналов летописи отмечают с XI в. Оружие и конь давались также младшему феодалу как служебное или наградное пожалование.

Повести…, с. 134–135.

Азбелев С. Н. Указ. соч., с. 88 cл. — Выскажем одно дополнение. Говоря о соединении против татар русского воинства, книжник упоминает «всю Русь и словены», разумея в последних несомненно новгородцев (Повести…, с. 58).

Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. М., 1977, с. 131.

Новгородская 1-я летопись старшего и младшего изводов. М.-, Л., 1950, с. 377; Азбелев С. Н. Указ. соч., с. 96.

 В других источниках это выступление приурочено ко дню Моисея Мурина, т. е. к 28 августа.

Повести…, с. 58; Никоновская летопись, с. 55.

Пашуто В. Т. «И въскипе земля Руская…». — Ист. СССР, 1980, № 4, с. 86.

Князь Ягайло «совокупил литвы много, и варяг, и жемоти, и прочаа» (Никоновская летопись, с. 55).

Симеоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1913, т. 18, с. 129.

Никоновская летопись, с. 54.

Березуй (Береза, Березай, Берестей) находился в 4 км южнее г. Венева, на месте с. Березова, где сохранилось городище (Сахаров И. П. Памятники Тульской губернии. СПб., 1851, с. 12).

В 1379 г. Дмитрий Ольгердович лишился Трубчевска, перешел на сторону Москвы и получил «в кормлением Переяславль-Залесский. Однако в 1380 г. переяславцамя командовал не он, а А. Серкизов. Возможно, что Дмитрий Ольгердович, вплоть до своей смерти в 1399 г. носивший титул князя Брянского, был связан с Брянском, оказавшимся в составе Литвы (ср.: Соловьев А. В. Автор Задонщины и его политические идеи. — ТОДРЛ, М.; Л., 1958, т. 14, с. 184–185).

Согласно В. Н. Татищеву, к Березую войска подошли 1 сентября (см.: Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1965, т. 5, с. 144). 5 сентября из этого места были направлены под Мамаеву орду «избранные свои» разведчики.

Ермолинская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1910, т. 23, с. 125.

Никоновская летопись, с. 56.

Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси в XIII–XV вв. Л., 1976, с. 7 cл.

Повести…, с. 61, 75.

Там же, с. 33.

Относительно контингентов из Дорогобужа и Углича см.: Повести о Куликовской битве. М., 1959, с. 457.

Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1965, т. 5, с. 145.

На долю этих земель приходилось около 20 городов из 36.

Тихомиров М. Н. Куликовская битва. — В кн.: Повести…, с. 357.

Мы, говоря о построении полков до перехода через Дон, основываемся на показании Летописной повести о Куликовской битве (Повести…, с. 34). Сказание о Мамаевом побоище упоминает о построении полков на Куликовом поле до 6 ч дня 8 сентября. Далее, однако, сообщается об «учреждении» войск на Куликовом поле за день накануне битвы (там же, с. 62–63). По-видимому, в Сказании отразились два построения полков, имевших место перед битвой. В отношении последовательности разворачивавшихся событий чтение Летописной повести кажется мне более предпочтительным.

Из двух построений перед битвой основополагающее несомненно произошло на берегу Дона. Сформированный там боевой строй был, очевидно, рассчитан на перемещение на поле битвы. Предпринимать главное, требовавшее времени и инструкций построение на открытом для нападения Куликовом поле вряд ли было безопасно.

Повести…, с. 62.

Вологодско-Пермская летопись. — ПСРЛ, М., 1959, т. 26, с. 139.

Для обозначений тактических подразделений Я. Длугош употреблял несколько частью явно равнозначных терминов: cuneus=turma, cohors, signum=banderium. Последние можно перевести как «хоругвь», что соответствует русскому «стягу». Что касается cuneus — «клина», то в данном контексте он понимался как тактическая единица, а не вид боевого построения (Joannis DIugossh seu longini cononici cracoviensis historia polonicae. Cracoviae, 1877, libri XII, t. 4, p. 19, 20, 37, 62, 63). Благодарю А. И. Зайцева за консультацию относительно латинской военной терминологии.

Длугош Я. Грюнвальдская битва, М.; Л., 1962, с. 72.

Повести…, с. 96. — В большинстве списков Сказания знамя названо черным. Это явная ошибка переписчика, связанная с утратой буквы «м». Первоначальное слово, судя по всему, — чермное, т. е. красное. Характерно, что красные полотнища стягов были излюбленными на миниатюрах XVI в. (Рабинович М. Г. Древнерусские знамена Х–XV вв. по изображениям на миниатюрах. — В кн.: Новое в археологии. М., 1972, с. 180). Вполне реалистично знамя Дмитрия Донского с нерукотворным Спасом изображено на миниатюрах XVII в. (Шамбинаго С. К. Сказание о Мамаевом побоище. СПб., 1907, табл. XXIII cл.). В 1552 г. Иван Грозный привез под Казань и приказал в начале осады развернуть знамя; на нем «образ господа нашего Иесуса Христа нерукотворный, и наверх (древка. — А. К.) водружен животворящий крест, иже бе у прародителя его… великого князя Дмитрия на Дону» (Никоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1904, т. 13, 1-я пол., с. 499). Это знамя, по-видимому, в подновленном виде сохранилось в собрании Оружейной палаты Московского Кремля. Таким образом, можно относить появление общевойскового государственного знамени (равно как и обычая его развертывания «на исхождение ратным») ко времени не позднее второй половины XIV в.

Татищев В. П. Указ. соч., с. 145.

Длугош Я. Указ. соч., с. 110.

Повести…, с. 63. — Эти слова, согласно Сказанию о Мамаевом побоище, были произнесены главнокомандующим на Куликовом поле. Однако их можно отнести и к моменту боевого построения войска на берегу Дона.

Повести…, с. 63.

Там же, с. 97.

Новгородская 4-я летопись. — ПСРЛ, Л., 1925, 2-е изд., т. 4, ч. 1, вып. 2, с. 486. — М. А. Салмина обратила внимание на вставной характер росписи полков. Эта роспись приурочена летописцем к 8 сентября 1380 г., но, видимо, должна соотноситься с днем накануне битвы (см.: Салмина М. А. Еще раз о датировке «Летописной повести» о Куликовской битве. — ТОДРЛ, Л., 1977, т. 32, с. 3 cл.).

Азбелев С. Н. Повесть о Куликовской битве в Новгородской летописи Дубровского. — В кн.: Летописи и хроники. М., 1974, с. 169.

По мнению М. А. Салминой, известие об «уряжении» полков в Новгородской 4-й летописи по списку Дубровского «могло быть сложено задним числом», поэтому подходить к нему «как документу, восходящему чуть ли не к XIV в, в высшей степени рискованно» (Салмина М. А. Указ. соч., с. 21, прим. 97). С таким заключением трудно согласиться. Второе после Коломны «уряжение» полков, с моей точки зрения, вполне согласуется с тактической необходимостью перестройки подошедшей к Дону армии Дмитрия. Как в факте построения полков, так и в отражающем его «разряде» нет, как думается, ничего сомнительного.

Исключение представляет сообщение Сказания о выделении засадного полка под командованием Владимира Серпуховского. Это совпадает с таким же известием Новгородской 4-й летописи по списку Дубровского.

Князья Семен Константинович Оболенский, Иван Константинович Тарусский, Федор Романович Белозерский, Василий Васильевич Ярославский, Федор Михайлович Моложский, Иван Васильевич Смоленский, Андрей Федорович Ростовский, Андрей Федорович Стародубский, Владимир Андреевич Серпуховский, Роман Михайлович Брянский, Василий Михайлович Кашинский, Роман Семенович Новосильский, наконец, сам Дмитрий Иванович.

В войсках Дмитрия находился Роман Брянский, в то время как брянцами командовал Дмитрий Ольгердович.

 Бегунов Ю. К. Об исторической основе Сказания о Мамаевом побоище. — В кн.: Слово о полку Игореве и памятники Куликовского цикла. М.; Л., 1966, с. 502.

Повести…, с. 70.

Там же, с. 66.

Там же, с. 71. — О Д. М. Волынском-Боброке см.: Янин В. Л. К вопросу о происхождении Михаила Клопского. — В кн.: Археографический ежегодник за 1978 г. М., 1979, с. 52 cл.

В это число входят 36 упомянутых выше городовых и земельных ополчений и четыре «вотчинных» отряда белозерских и ярославских князей.

Повести…, с. 198.

Происхождение военных «Установлений планов и предприятий» Тимура (Тузук-и-Тимури) не выяснено. Персидский перевод с тюркского оригинала выполнен как будто в 1637–1638 гг. Абу Талибом Хусайни в Индии (Стори Ч. А. Персидская литература. Биобиблиографический обзор. М., 1972, ч. 2, с. 792–796). Источник считается недостоверным, особенно в отношении автобиографичности изложения. Первый английский перевод Установлений опубликован б 1783 г., французский — в 1787, русский — в 1894 г. (Остроумов Н. Уложение Тимура. Казань, 1894), Русский перевод сделан с упоминавшегося французского, а последний в свою очередь — с английского 1783 г. Французским переводом Установлений пользовался и М. И. Иванин, который в своей книге «О военном искусстве и завоеваниях монголо-татар и среднеазиатских пародов при Чингис-хане и Тамерлане» (СПб., 1875) внимательно рассмотрел тактические правила Тимура. Он же, между прочим, подметил, что при усовершенствовании боевых порядков армии Наполеон Бонапарт, читавший французский перевод 1787 г., многое из него заимствовал. Несмотря на многочисленные переводы Установлений, они фактически не исследованы и несомненно содержат подлинные, частью уникальные сведения о военном деле средневековой Средней Азии и других стран Востока. Установления отнюдь не созданы в XVII в. Характерно, что между военными порядками, зафиксированными в них, и теми, что были присущи современной их переводу на персидский язык великомогольской Индии, не замечается прямых соответствий (ср.: Бернье Ф. История последних политических переворотов в государстве Великого Могола. М.; Л., 1936). Далее, Установления не противоречат тому, что известно о походах и тактике боя Тимура по достоверным историческим источникам. Замечу следующие совпадения. Исторические произведения описывают сражения, состоящие из серии атак; отмечаются наличие скрытого резерва, посылка находившихся в боевом порядке отрядов на помощь уже вступившим в тесный бой. Войска Тимура, по этим же данным, подразделялись на крупные и мелкие тактические единицы. Укажем те, что напоминают основные подразделения русской армии эпохи Дмитрия Донского: корпус (кул — наш полк) численностью примерно до 3000 человек; отряды (кошуны, кушуны), насчитывающие 50— 300 человек (ср.: Гийясаддин Али. Дневник похода Тимура в Индию. М., 1958, с. 177; Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. М.; Л., 1941, т. 2, с. 167 cл.). Уже отдельные сопоставления позволяют, по моему мнению, впредь до будущего подробного исследования ссылаться на Установления, разумеется, предпослав этому необходимые источниковедческие оговорки. Зерно исторической правды Установления бесспорно содержат. Так, представляет интерес описанный в них боевой порядок копной армии, разделенной на корпуса и отряды. Нечто похожее в отношении членения на крупные и средние тактические единицы мы замечаем и у русских на Куликовом поле. Нельзя не сказать, что летопись под 1395 г. в полном соответствии с источниками тимуровской поры описывает бой между Тохтамышем и Тимуром, состоявший из серии схваток-суимов (Никоновская летопись, — ПСРЛ, СПб., 1897, т. 11, с. 159). Указания Установлений о нерушимости боевого порядка (всадники должны были ехать вровень друг с другом; ср; Гийясаддин Али. Указ. соч., с. 111) войска, которое должно строиться накануне сражения и в дальнейшем сохранять свое построение при подходе и сближении с противником, полностью совпадают с приведенными выше наставлениями, которые давал Дмитрий Донской своим воинам, также заблаговременно построенным накануне генерального сражения.

За ряд ценных консультаций о среднеазиатском военном деле сердечно благодарю О. Ф. Акнмушкина, Б. И. Маршака и особенно А. М. Беленицкого, любезно ознакомившего меня со своей работой о военном искусстве Тимура и его преемников.

В Установлениях Тимура упомянуты разные по численности армии. Избранный пример, по моему мнению, наиболее близок к рассматриваемой теме о войске Дмитрия Донского.

Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси в XIII–XV вв. Л., 1976, с. 14.

Бегунов Ю. К. Указ. соч., с. 508. — Перевод уточнен А. И. Зайцевым, которому выражаю свою признательность.

О резерве большого полка сообщает В. Н. Татищев. Скорее всего это подразделение было выделено уже во время появления войска на месте сражения.

Летопись по Лаврентиевскому списку. СПб., 1872, с. 508.

По данным Книги Большому Чертежу, Куликово поле в позднем средневековье понимали и в расширенном значении. Оно определялось в междуречье Оки и Дона на пространстве протяженностью около 80 км (Книга Большому Чертежу. М.; Л., 1950, с. 59 cл.).

Иванчин-Писарвв Н. Прогулка по древнему Коломенскому уезду. М., 1843, с. 155.

Троицкий Н. И. Берега Непрядвы в историко-археологическом отношении. — В кн.: Тр. VII археол. съезда в Ярославле. М., 1890, т. 1, с. 80 cл.

Нечаев С. Д. Некоторые замечания о месте Мамаева побоища. — Вестн. Европы, СПб., 1821, № 14, с. 125–129 и план Куликова поля.

Иловайский Д. История России. М., 1884, т. 2, с. 126.

Калачев Н. В. Писцовые книги XVI века. СПб., 1877, отд. II, с. 1588, 1595. — Еще в начале XIX в. жители с. Рожествена (или Монастырщины) «согласно все утверждают, что дубрава их простиралась прежде на несколько верст к обеим рекам», Непрядве и Дону (Нечаев С. Д. Указ. соч., с. 126).

Колебания европейского климата, связанные, например, с похолоданием 1600–1850 гг., не могли заметным образом сказаться на рельефе Куликова поля.

Оболенский Д. Д. Куликово поле. — Ист. вестн., СПб., 1903, авг., с. 592.

Масловский Д. Из истории военного искусства в России. — Воен. сб., СПб., 1881, авг., № 8, с. 231.

Ср.: Нечаев С. Д. Указ. соч., план Куликова поля; Афремов И. Куликово поле с реставрированным планом Куликовской битвы в 8 день сентября 1380 года. М., 1849, план; Голицын Н. С. Русская военная история. СПб., 1877, т. 1, план местности и битвы на Куликовом поле; Масловский Д. Указ. соч., с. 212 (план).

Летописцы, писавшие, что Куликово поле в момент битвы было покрыто воями на 10 и даже 13 верст, явно преувеличивали, что, впрочем, соответствовало приводимой ими громадной численности войск обеих сражающихся армий. Размеры зоны битвы на Куликовом поле завышаются и в современной литературе по сравнению с приведенными выше в 2–2.5 раза.

Масловский Д. Указ. соч., с. 229–230.

Никоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1897, т. 11, с. 59.

Тихомиров М. И. Куликовская битва 1380 года. — ВИ, 1955, № 8, с. 16; Строков А. А. История военного искусства. М., 1955, т. 1, с. 287; Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960, с. 607.

Середонин С. М. Известия иностранцев о вооруженных силах Московского государства в конце XVI века. СПб., 1891, с. 13; Флетчер Д. О государстве Русском. СПб., 1906, с. 62–64; Анненский С. А. Франческо Тьеполо, Рассуждение о делах Московии. — Ист. арх., М.; Л., 1940, т. 3, с. 340.

Герберштейн С. Записки о московитских делах. СПб., 1908, с. 156, 274.

Численность населения России примерно 1500 г. определяется в 5.8 млн человек (Урланис Б. Ц. Рост населения в Европе. М., 1941, с. 190–191). С учетом размера территории русских земель 1380 г. (не менее 930 тыс. км²) и плотности от 1 до 5 человек на 1 км² в тогдашней Руси (конечно, без отторгнутых территорий) жило 3–3.5 млн человек. Мобилизационный процент в средневековой Европе был равен в среднем 5–10. Однако высчитывать на основании этого процента численность русского войска было бы рискованно. В условиях феодального дробления земель численность собиравшихся на военную службу людей в зависимости от места н обстоятельств, видимо, заметно колебалась. Думаю поэтому, что русская армия, подошедшая к Куликову полю, хотя и была необычайно велика, не исчерпывала всех «призывных» возможностей страны.

Епифанов П. П. Войско и военная организация. — В кн.: Очерки русской культуры XVI века. М., 1977, ч. 1, с. 368.

Курбский А. М. История о великом князе московском. — Соч. СПб., 1914, т. 1, с. 181 cл.; Казанская история. М.; Л., 1954, в. 67.

Ерлезунда. Петр Петрей. История о Великом княжестве Московском. — ЧОИДР, М., 1867, кн. 2, с. 379–380; ср.: Бескровный Л. Г. Очерки по источниковедению военной истории России. М., 1957, с. 67. — В росписи войск 1604 г. численность полков, а их было пять, составляла от 2631 до 8148 человек (Боярские списки последней четверти XVI — начала XVII в. и роспись русского войска 1604 г. М., 1979, ч. 2, с. 35 cл.).

Verbruggen J. F. De Krijgskunst in West-Europa in de Middeleeuwen. Brussel, 1954, S. 547.

Шкриванич Г. А. Косовска битка. Цетинье, 1956, с. 59.

О численности войск, встретившихся на Грюнвальдском поле, ведутся споры. Сведения источников (у славян от 100 тыс. до 6 млн человек, у немцев от 80 тыс. до 159 тыс, человек) явно преувеличены. Расходятся и оценки ученых. Они называют в польско-литовско-русской армии от 16.5 тыс. до 163 тыс. человек, в немецкой — от 11 тыс. до 83 тыс. По мнению С. М. Кучинского, вооруженные силы славян, литовцев, а также татар исчислялись примерно в 33 тыс. человек, немцев и их союзников — 27 тыс. В это число не входят челядь, находившаяся в обозах враждующих армий, и артиллеристы с польско-литовско-русской стороны (Kuczynski S. М. 1) Spor о Grunwald. Warszawa, 1972, p. 72 sq.; 2) Wielka wojna s zakonem krzyzackim w latach 1409–1411. Warszawa, 1966, p. 263 sq.).

Приведенные подсчеты не претендуют на универсальность. Они предполагают равномерное распределение живой силы по всему фронту сражения. На практике же сражения зависели от множества переменчивых обстоятельств и могли происходить путем как одновременного противоборства главных контингентов, так и постепенного их ввода в бой. Без проведения конкретных исследований весьма затруднительно изыскать предельную плотность конных и пеших войск на поле боя, за пределами которой бойцы оказывались в беспорядочной давке. Подобная ситуация, впрочем, нередко возникала стихийно в случае бегства одного из сражающихся.

Разин Е. А. История военного искусства. М., 1957, т. 2. с. 272.

Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1965, т. 5, с. 149, 291 (прим.), ср. с. 144.

Бегунов Ю. К. Об исторической основе «Сказания о Мамаевом побоище». — В кн.: Слово о полку Игореве и памятники Куликовского цикла. М.; Л., 1966, с. 507–508.

Никоновская летопись, с. 65.

Verbruggen J. F. Op. cit., У. 546.

Ср.: Разин Е. А. Указ. соч., с. 454 cл.

На Грюнвальдском поле полегло, как считают, 60 % тевтонского войска, 5 % обратилось в бегство, 35 % было пленено (Kyczynski S. М. Spor о Grunwald, p. 85).

За иную, меньшую цифру потерь русских в Куликовской битве высказался Б. Ц. Урланис. Исходя из того что число убитых рядовых примерно в 15 раз больше 700 погибших командиров (о списке убитых военачальников см. с. 104 cл.), автор считает, что количество жертв вряд ли превышало 10 тыс. (Урланис Б. Ц. Войны и народонаселение Европы. М., 1960, с. 39). По мнению Е. А. Разина, потери русских полков вместе с умершими от ран составляли 25–30 тыс. человек (Разин Е. А. Указ. соч., с. 287–288).

На примере Грюнвальдской битвы подсчитано, что 27 тыс. воинам Ордена крестоносцев соответствовало примерно 5 тыс. находившейся в обозе челяди. Теоретически на каждое «копье» в рыцарских армиях Европы приходился один обозный служка. Обоз сопровождал и армию Дмитрия Донского. Известно, что вместе с ней шли 10 купцов-сурожан, ведавших, вероятно, ее продовольственным снабжением и выступавших как проводники.

 Численность и устройство армии Мамая неизвестны. Судя по упоминанию Сказания о Мамаевом побоище, что предводитель татар наблюдал сражение с холма в окружении больших князей, по-видимому командиров крупных подразделений (их число в источниках колеблется от трех до пяти), его войско могло состоять из нескольких кулов-полков.

Повести о Куликовской битве. М., 1959, с. 31.

Никоновская летопись, с. 56.

Повести о Куликовской битве. М.; Л., 1959, с. 69.

Дмитриев Л. А. Вставки из «Задонщины» в «Сказании о Мамаевом побоище» как показатели по истории текста этих произведений. — В кн.: Слово о полку Игореве и памятники Куликовского цикла. М.; Л., 1966, с. 413–414.

Там же, с. 436.

Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1965, т. 5, с. 146.

Повести…, с. 62–63.

Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси в XIII–XV вв. Л., 1976, с. 34.

Никоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1897, т. 11, с. 59.

 Плано Карпини И. История монголов. СПб., 1911, с. 29.

В последние годы на Куликовом поле, в русле р. Средний Дубик и близ д. Хворостянки, найдены наконечники копий удлиненно-треугольной (определенно XIV в.), листовидной и двушипной форм. Они хранятся в музеях Тулы и Куликова поля. Рисунки находок любезно предоставлены нам М. В. Фехнер.

На Куликовом поле произошло еще одно столкновение русских и татар — в 1542 г. К этому или более позднему времени относятся найденные здесь мисюрка, бердыши, а также пистолет с кремневым замком (Нечаев С. Д. 1) Описание вещей, найденных на Куликовом поле. — Вестн. Европы, СПб., 1821, № 24, с. 348–350, рис. 1; 2) О найденных на Куликовом поле двух старинных оружиях. — Там же, 1823, № 8, с. 307–311, рис. А, В; Марков А. Татарский шлем, найденный на Куликовом поле. — Вестн. археол. и ист., СПб., 1885, выл. 3, с. 63–66).

Кирпичников А. Н. Военное дело…, с. 33–34.

Никоновская летопись, с. 63.

БАНРО, 31.7.30, т. 2, л. 75.

Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Л., 1971, вып. 3, с. 60.

В Сказании о Мамаевом побоище говорится о А. Пересвете, вступившем в поединок с татарским богатырем: «На главе его шелом архангельскаго образа, въоружен скимою повелением игумена Сергия» (Повести…, с. 69). Это дало повод считать, что Пересвет сражался в поединке лишь в монашеской одежде, беззащитным. Думаем, что такое заключение неверно. Судя по многочисленным средневековым примерам, конный витязь, на всем скаку направлявший свое копье в противника (что было и в данном случае), как правило, был снабжен защитной одеждой, иначе он первым обрекал себя на верную гибель. Вступив на Куликово поле, Пересвет, похоже, не знал о предстоящем поединке, но как «ведомый ратник… полки умеюща рядити» (Никоновская летопись, с. 53, 145) был несомненно снаряжен так, чтобы принять ближний бой. Сомнения разрешает Задонщина, упоминающая, что Пересвет на поле боя скакал на борзом коне, «злаченым доспехом посвечиваше» (см.; Слово о полку Игореве…, с. 538, 543, 554). Выйдя на поединок, герой поверх предохранительного вооружения был, видимо, облачен в куколь с 5–10 крестами и мантию (Повести…, с. 195).

Творогов О. В. «Слово о полку Игореве» и «Задонщина». — В кн.: Слово о полку Игореве…, с. 339.

В реконструированном В. П. Адриановой-Перетц тексте Задонщины помещены копья фряжские, а следует на этом месте читать «кончары фряжские» (ср.: Воинские повести Древней Руси. М.; Л., 1949, с. 37, 271).

Слово подвергалось постоянной порче, его писали как «чары», «кафыи», «колчары», «колчаны».

Применение немцами сулиц как обычное отмечено и в Грюнвальдской битве (Барбашев А. Танненбергская битва, — ЖМНП, 1887, дек., с. 179).

Тексты Задонщины см.: Слово о полку Игореве… с. 535 сл.

Железная палица вместе с копьем упомянута в Сказании в руках князя Дмитрия Ивановича (Повести…, с. 67). У всадника, выезжающего на бой, источники обычно называют копье, меч или саблю. Указание в данном случае на палицу, видимо, навеяно былинными образами.

Дмитриев Д. А. Вставки из «Задонщины»…, с. 399, 436; Моисеева Г. Н. К вопросу о датировке Задонщины. — ТОДРЛ, Л., 1979, т. 34, с. 274.

Повести…, с. 36.

Кирпичников А. Н. Военное дело…, с. 26–27.

Нечаев С. Д. Описание вещей…, с. 348–349.

Кольчуга, по сведениям, любезно предоставленным Ю. В. Шокаревым, имеет запах на груди длиной 23 см. Ширина с рукавами (они ниже локтя) 133 см, ширина в подоле и подмышках 74 см, длина от плеча до подола 89 см. Клепаные кольца кольчуги в сечении уплощены, соединены сквозной заклепкой. Толщина колец 1–1.5 мм. Вес имеющей повреждения кольчуги 10 кг 300 г (ГИМ, инв. № 85687/11501). В литературе в качестве кольчуги, найденной на Куликовом поле (данные М. М. Денисовой), фигурирует другая, из собрания РИМ; изготовлена она в той же технике, что и описанная выше (ср.: Кирпичников А. Н. Военное дело…, табл. XVII).

Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. М., 1953, с. 60.

Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие, вып. 3, с. 14.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1964, т. 1, с. 103.

Ср.: Дмитриев Л. А. Лондонский лицевой список Сказания о Мамаевом побоище. — ТОДРЛ, Л., 1974, т. 28, с. 179, рис. 7, 8. — Благодарю Л. А. Дмитриева за предоставление полной серии этих только частично опубликованных миниатюр.

Использование крюка показано еще на одной миниатюре другого списка Сказания о Мамаевом побоище, также XVII в. (см.: Сказание о Мамаевом побоище/ Сост. Л. А. Дмитриев. Л., 1980, рис. 19).

Плано Карпини И. Указ, соч., с. 29, 40.

Seitz Н. Blankwaffen I. Wurzburg, 1965, S. 232–234, Abb. 144, H.

Ellehauge M. Certain phases in the origin and development of the glaive. Copenhagen, 1945, fig. 4; Wagner E., Drobna Z., Durdik J. Kroja, zbroja a zbrane doby predhusitske a husitske. Praha. 1956, с. V, tab. 35, 6.

Cp.: Der Konigsspiegel. Leipzig; Weimar, 1978, S. 133, 136.

Puricelli-Guerra A. The glaive and the bill. — In: Art, arms and armour. An international anthology, 1979–1980. Chiasso, 1979 vol. 1, p. 8–11, fig. 21–25.

Seitz H. Op. cit, S. 171–172, Abb. 108; Zygulski Z. Bron w dawnej Polsce. Warszawa, 1975, p. Ill, fig. 37, h; 55.

Денисова M. M.; Портнов M. Э., Денисов E. H. Указ, соч., с. 25–26.

Danckaert J. Reyse, ofte voygie gedaen door Moscovien ofte Bus-Landt. Tot Dordecht, 1652, s. 151; cp.: Висковатов А. В. Историческое описание одежды и вооружения российских войск. СПб., 1841, ч. 1, с. 113.

 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1967, т. 2, с. 316.

Преображенский А. Г. Этимологический словарь русского языка. М., 1959, т. 1, с. 308; Фасмер М. Этимологический словарь… т. 2, с. 234.

Виноградова В. Л. Некоторые замечания о лексике «Задонщины». — ТОДРЛ, Л., 1958, т. 14, с. 199; Селимов А. А. Кинжал. — Рус. речь, 1970. № 4, с. 85–91.

Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. М.; Л., 1966, выл. 1, с. 72–73; cp.: Seitz Н. Op. cit., Abb. 128.

Seitz Н. Op. cit., S. 217, 220, Abb. 125, 129, 29, 30.

 Bron sredniowieczna z ziem polskich. Lodz, 1978, p. 39, tab. 24, 102–104, 111.

Nadolski A. Polska bron. Bron biala. Warszawa, 1974, p. 60–61.

Фасмер M. Этимологический словарь…, т. 2, с. 324.

Слово о полку Игореве…, с. 553; ср.: Виноградова В. Л. Указ, соч., с. 200.

«Чечак золот с каменьем с женчуги» (ДДГ, с. 16). Высказано мнение, что чечак обозначал не шлем, а драгоценное украшение, прикрепляемое к макушке или челу головного убора высшего феодала (Яковлева О. А. Термин чичак (чечак), встречающийся в древнерусских документах; ошибочное толкование этого термина нашими историками и истинное его значение. — Зал. Морд, науч. — исслед. ин-та яз., лит. и ист., Саранск, 1951, выл. 12, с. 146–150). Термин, заинтересовавший языковедов, видимо, тюркский. По мере странствования он менял свои содержание и фонетический склад. Корень слов «чечак» и «шишак», похоже, общий, что свидетельствует о первоначальной связи двух понятий. Так, в венгерском языке sisak изначально, как думают, — женский головной убор, а затем (фиксируется с 1405 г.) — шлем (Киш Л. Происхождение слов бекеша, кучма, шалаш и шишак. — Этимол. исслед. по рус. яз., М., 1963, выл. 4, с. 63–65). Возможно, что в русском языке объединения двух понятий не произошло и родственные термины существовали раздельно как обозначения разных наголовных принадлежностей. Шишаки, отмеченные в Задонщине, доказывают, что этим словом уже примерно в 1380 г. называли воинское наголовье.

Кирпичников А. Н. Военное дело…, с. 31–33.

Висковатов А. В. Указ соч., с. 45–46. — С рассматриваемым доспехом можно сопоставить одно изображение, опубликованное Э. Ленцем (см.: Ленц Э. Опись оружия графа С. Д. Шереметева. СПб., 1895, с. 6, табл. 1, 88).

Кирпичников А. Н. Военное дело…. с. 40.

Виноградова В. Л. Указ, соч., с. 199.

Дмитриев Л. А. Вставки из «Задонщины»…, с. 395.

Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. М.; Л., 1941, т. 2, с. 186. — На этот термин мое внимание обратил Б. П. Маршак.

 Из повести о житии великого князя Михаила Александровича Тверского (Никоновская летопись, с. 176).

Кирпичников А. Н. Военное дело… с. 46 сл.

Часы дня, как известно, в средневековье отсчитывались от восхода солнца. 6 ч дня — полдень. Согласно сегодняшнему счету времени, эти 6 ч могут быть приравнены к 11 ч 35 мин (Каменцева Е. Н. Хронология. М., 1967, с. 108).

Тихомиров М. Н. Куликовская битва. — В кн.: Повести о Куликовской битве. М., 1959, с. 368. — В настоящем разделе предпринята попытка проследить ход сражения на основании заслуживающих доверия известий источников о тактике боя.

Ермолинская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1910, т. 23, с. 125.

Повести…, с. 66.

Никоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1897, т. 11, с. 58.

Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1965, т. 5, с. 146.

Иловайский Д. История России. М., 1884, т. 2, с. 549. — Здесь же упомянутый автор приводит пример создания ложной цели (переодетый человек) в одном сражении XVIII в.

Татищев В. Н. Указ. соч., с. 146.

Никоновская летопись, т. 11, с. 63.

Там же, с. 59.

Остроумов Н. Уложение Тимура. Казань, 1894, с. 81 cл.

Ермолинская летопись, с. 126.

После битвы контуженного князя якобы нашли под деревом. Трудно представить, как оглушенный и будто бы раненый в бою человек смог выбраться из сечи и добраться до дубравы. Это сообщение Сказания о Мамаевом побоище вызывает недоверие, тем более что о «язвении» князя Дмитрия (который «на телеси же его нигдеже смертныа раны обретеся»; см.: Никоновская летопись, т. 11, с. 63) в дальнейшем не упоминается. В позднем источнике этот эпизод расцвечен басней о том, что великого князя нашли в версте от боя «ранена велми кровава, во единой срачице сидяша» (Устюжинский летописный свод. М.; Л., 1950, с. 60). Скорее всего полководец упал под ударами врагов на поле боя и в беспамятстве пролежал среди тел погибших и раненых до конца сражения. Иллюстрирующие данный эпизод миниатюры Лицевого свода XVI в. именно так его и трактуют (БАНРО, 31.7.30, т. 2, л. 92 об.). На них мы видим великого князя лежащим в беспамятстве на месте побоища.

Остроумов Н. Указ. соч., с. 82.

Повести…, с. 37.

Там же.

Никоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1901, т. 12, с. 212.

Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969, с. 76.

Повести…, с. 145.

Никоновская летопись, т. 11, с. 59.

Повести…, с. 69, 148. — Боевой клич «С нами бог!» восходит к византийскому полковождению и зарегистрирован в Стратегиконе Псевдо-Маврикия конца VI — начала VII в. (Кучма В. В. Византийские военные трактаты VI–Х вв. как исторический источник. — Визант. временник, М., 1979, т. 40, с. 74).

Никоновская летопись, т. 11, с. 59.

Голицын, Н. С. Русская военная история. СПб., 1877, ч. 1, план местности и битвы на Куликовом поле; Масловский Д. Из истории военного искусства в России. — Воен. сб., СПб., 1881, авг., № 8, план местности Куликовской битвы; Луцкий Е. Куликово поле. — Ист. журн., 1940, № 9, рис. 51; Караеве А. В., Оськин Г. И. Дмитрий Донской. М., 1950, схема 4; Строков А. А. История военного искусства. М., 1955, т. 1, схема 54; Разин Е. А. История военного искусства. М., 1957, т. 2, с. 279 (рис.); Ашурков В. Н. На Куликовом поле. Тула, 1967, с. 39 (схема).

Повести…, с. 101, 147; Никоновская летопись, т. 11, с. 59.

Повести…, с. 68.

Татищев В. Н. Указ. соч., с. 146.

Никоновская летопись, т. 11, с. 60.

Повести…, с. 35.

Дмитриев Л. А. Обзор редакций Сказания о Мамаевом побоище. — В кн.: Повести…, с. 459.

Никоновская летопись, т. 11, с. 60.

Татищев В. Н. Указ. соч., с. 146.

Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. М.; Л., 1941, т. 2, с. 170.

Татищев В. Н. Указ. соч., с. 146.

Повести…, с. 102.

Никоновская летопись, т. 11, с. 60.

Татищев В. Н. Указ. соч., с. 146.

Повести…, с. 36.

Татищев В. Н. Указ. соч., с. 146.

Имеется в виду, вероятно, трубчевская дружина из Северской земли, которую князь Дмитрий Ольгердович, перейдя на службу в Москву, сохранил за собой.

Татищев В. Н. Указ. соч., с. 146.

Тизенгаузен В. Г. Указ. соч., с. 168.

После окончания битвы Непрядва была заполнена телами убитых ордынцев (Повести…, с. 150, ср. с. 36).

Никоновская летопись, т. 11, с. 61.

Татищев В. Н. Указ. соч., с. 147.

Повести…, с. 15.

Там же, с. 72.

Никоновская летопись, т. 11, с. 66.

Татищев В. Н. Указ. соч., с. 149.

Повести…, с. 202.

И по сей день жители Монастырщины при случайных работах натыкаются на человеческие кости (Крупин В. Здравствуй, поле Куликово. — Правда, 1979, 25 окт., с. 3).

Тихомиров М. Н. Куликовская битва. — В кн.: Повести…, с. 372–373.

Ермолинская летопись, с. 126. — Эта же фраза повторяется в ряде других источников.

Древняя Российская вивлиофика. СПб., 1896, ч. 8, с. 22; Шамбинаго С. К. Повести о Мамаевом побоище. СПб., 1906, с. 72–73; Тихомиров М. Н. Средневековая Москва в XIV–XV веках. М., 1957, с. 281–282; Повести…, с. 241; Салмина М. А. «Летописная повесть» о Куликовской битве и «Задонщина». — В кн.: Слово о полку Игореве и памятники Куликовского цикла. М.; Л., 1966, с. 370–372. — Исследователи обратили внимание, что упомянутый в синодике князь Семен Михайлович погиб, видимо, не в 1380, а в 1377 г.

Обозначение командных постов здесь и далее приведено нами в соответствии с росписью полков, построенных на берегу Дона.

Салмина М. А. Указ соч., с. 370–371.

Татищев В. Н. Указ. соч., с. 146.

Повести…, с. 457; Родословная книга. — ВОИДР, М., 1851, кн. 10, с. 73; Никоновская летопись, т. 11, с. 65; Никаноровская летопись. — ПСРЛ, М.; Л., 1962, т. 27, с. 75; Веселовский С. Б. Указ. соч., с. 497–499. — Некоторые лица, перечисленные в списках погибшей в 1380 г. знати, такие как Дмитрий Минин, Акинф Шуба, Дмитрий Монастырев, были в действительности убиты в сражениях 1368 и 1378 гг.

Ср.: Каратеев М. Участники Куликовской битвы. — Воен. быль, Париж, 1967, № 85, с. 9–15. — Приведенный автором общий список убитых насчитывает 162 имени. Список требует проверки, он завышен, ибо включает недостоверные, искаженные, а порой и раздвоившиеся имена.

Подразумевается полоцкая, трубчевская, брянская дружины, а точнее — личные дворы братьев Ольгердовичей, с которыми они, видимо, не расставались и в случае переселения из города в город.

В Задонщине упоминается 70 «бояринов рязанских», что, вероятно, является ошибкой, так как рязанцы участия в Куликовской битве не принимали.

Повести…, с. 198.

Никоновская летопись, т. 11, с. 69.

Симеоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1913, т. 18, с. 130.

Слово о полку Игореве и памятники Куликовского цикла. М.; Л, 1966, с. 550.

Ср.: Разин Е. А. История военного искусства. М., 1957, т. 2, с. 288–291.

Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск, 1960, с. 136.

ДДГ, № 12, с. 36.

Никоновская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1897, т. 11, с. 72.

Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1965, т. 5, с. 152, ср. с. 156.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1880, т. 3, с. 340; Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918, с. 329.

Подробнее см.: Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960, с. 647–652.

 Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М.; Л., 1950, с. 374.

Там же, с. 370.

Там же, с. 373. — Характерно, что с 1390 до 1408 г. князь Василий Дмитриевич не ездил в Орду и не платил дани. Только после нашествия Едигея выплаты были возобновлены, и в 1412 г. пришлось поехать в Орду.

Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975, с. 137.

Соловьев А. В. Автор «Задонщины» и его политические идеи. — ТОДРЛ, М.; Л., 1958, т. 14, с. 186.

Там же, с. 187.

Там же, с. 187; Греков И. Б. Указ. соч., с. 174.

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Указ соч., с. 243.

Моисеева Г. Н. К датировке Задонщины. — ТОДРЛ, Л., 1979, т. 34, с. 224 (рис.).

Тихомиров М. Н. Куликовская битва. — В кн.: Повести о Куликовской битве. М., 1959, с. 375; Соловьев А. В. Епифаний Премудрый как автор «Слова о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго». — ТОДРЛ, Л., 1961, т. 17, с. 103 cл.

Пашуто В. Т. «И въскипе земля Руская…». — Ист. СССР, 1980, № 4, с. 89.

Cр.: Флоринский Т. В память пятисотлетия Косовской битвы. — Унив. изв., 1889, XXIX, ноябрь, № 11, с. 73–100.

Бегунов Ю. К. Об исторической основе «Сказания о Мамаевом побоище». — В кн.: Слово о полку Игореве и памятники Куликовского никла. М.; Л., 1966, с. 507–509.

Ср.: Kaczynski S. М. Wielka wojna z zakonem krzyzackim w latach 1409–1411. Warszawa, 1966, p. 371.

Карамзин М. П. История государства Российского. СПб., 1836, т. 5, с. 70.

Татищев В. Н. История Российская, с. 151; ср.: Никоновская летопись, с. 69. — Высказано мнение, что съезд князей состоялся не в 1380, а в 1381 г. (Греков И. Б. Указ. соч., с. 148).

Ср.: Салмина М. А. «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго». — ТОДРЛ, М.; Л., 1970, т. 25, с. 102–103.

Соловьев А. В. Автор «Задонщины»…, с. 196.

Повести о Куликовской битве. М., 1959, с. 16.

Соловьев С. М. Указ. соч., с. 340.

Черепнин Л. В. Указ. соч., с. 660.

Пресняков А. Е. Указ. соч., с. 323–324; ДДГ, № 10, с. 29–30. — После 1382 г. союз Москвы и Нижнего Новгорода распался, но в 1392 г. Суздальско-Нижегородское княжество утратило свою независимость.

Приводим список ратей: коломенская, звенигородская, можайская, «волоческая», ржевская, серпуховская, боровская, дмитровская, переяславльская, владимирская, юрьевская, муромская, мещерская, стародубская, суздальская, городецкая, нижегородская, костромская, угличская, ростовская, ярославская, модожская, галичская, бежецкая, белозерская, вологодская, устюжская, новоторжская, московская (Вологодско-Пермская летопись. — ПСРЛ, М., 1959, т. 26, с. 153–154).

Никоновская летопись, с. 58.

Тихомиров М. Н. Андрей Рублев и его эпоха. — ВИ, 1961, № 1, с. 3 cл.; Вагнер Г. К. О некоторых чертах старого и нового в московской архитектуре эпохи Андрея Рублева. — В кн.: Культура средневековой Руси. Л., 1974, с. 119 cл.

Воронин Н. Н. Андрей Рублев и его время (к 600-летию художника). — Ист. СССР, 1960, № 4, с. 55–56.

Лихачев Д. С. Куликовская битва в истории русской культуры. — В кн.: Памятники Отечества. М., 1979, кн. 4, с. 256.

Новгородская 4-я летопись. — ПСРЛ, Л., 1925, 2-е изд т. 4, вып. 2, с. 357.

Крупин В. Здравствуй, поле Куликово. — Правда, 1979, 25 окт.

Московский летописный свод конца XV в. — ПСРЛ, М.; Л., 1949, т. 25, с. 328.

Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства. М., 1952, с. 165.

Казанская история. М.; Л., 1954, с. 57.

Львовская летопись. — ПСРЛ, СПб., 1910, т. 20, 1-я пол., с. 347.