Принц Джарвис — наследник престола Меналии, древнего островного государства долгоживущей расы, диктующего свою волю остальному миру. Власть долгоживущих держится на магии, являющейся их прирожденным свойством. Джарвис же не обрел ее в той мере, в какой это необходимо для принятия власти. И не только он один — магия постепенно начинает покидать его народ. В надежде как-то приостановить процесс Джарвис отправляется на континент, странствуя по землям смертных, интересуясь их верованиями и обычаями, — вдруг удастся найти ключ к тайне?
Когда Фродо миновал могилу Турина Турамбара — седьмую и последнюю на этой дороге…
Солнце начало клониться к закату, а лошадь — подавать первые признаки усталости. Джарвис обернулся и еще раз окинул взглядом скромный обелиск из местного сероватого камня, торчавший чуть в стороне от дороги. Десятая или все-таки одиннадцатая? Если одиннадцатая, то это очень хорошо — значит, до Шайр-дэ уже рукой подать. А вот если только десятая, придется ночевать в чистом поле, ибо лаумарцы имели обыкновение закрывать ворота своих городов с последним лучом солнца. И то, что зимой и летом день имеет разную длину, их нисколечко не волновало — «порядок быть должон», как любили они приговаривать по поводу и без повода.
Джарвис глубоко вздохнул. Он провел в Лаумаре два месяца и успел не только узнать многие из его обычаев, но и привыкнуть к ним, однако от этого они не казались ему менее нелепыми. В самом деле, ну что может быть нелепее, чем отмечать дорожные расстояния не верстовыми столбами, а ритуальными гробницами блаженного Мешнека? Наверное, только ежедневно каяться в грехе, совершенном давным-давно и не тобой. Ибо истинно благочестивому верующему полагалось не просто миновать такую гробницу, но обязательно остановиться, посыпать голову песком (часто заранее заготовленным), помолиться и попросить у святого прощения за его мученическое убиение хрен знает сколько лет назад, а также за развеивание праха по ветру, лишившее великомученика возможности обрести подлинное место последнего упокоения. То, что это сильно удлиняло любую дорогу, лаумарцев волновало очень мало — трудностей они не боялись и любую экономию усилий считали признаком лени, а лень, как известно, первейший союзник Хаоса…
У Джарвиса с трудом укладывалось в голове, что такое показное благочестие и неукоснительное исполнение обрядов способно обеспечить реальную поддержку божественной силы. Однако факт оставался фактом. Если верить хроникам и старикам-очевидцам, еще пятьдесят лет назад Лаумар был всего лишь одной из провинций великой Вайлэзской империи, и молились там не только своему местному святому, якобы давным-давно замученному магами из Солетт в богомерзких целях, но и общему для всей Вайлэзии Единому Отцу. Разумеется, лаумарцы всегда осознавали свои отличия от вайлэзцев, но сорок пять лет назад в измученной налогами северной провинции случился взрыв национального самосознания. Трудолюбивые и благочестивые бюргеры вышвырнули прочь вайлэзскую знать и объявили себя независимой страной, управляемой даже не королем — это еще можно было бы как-то пережить, — а каким-то, спаси и сохрани небеса, Народным собранием! Незадолго до этих событий кафедру в Кильседе как раз занял новый архиепископ, который вроде бы даже не проводил никакой церковной реформы — вот только алтари Единого Отца начали приходить все в большее и большее небрежение, а прихожане перенаправили свою истовость исключительно на блаженного Мешнека.
Само собой, Вайлэзия попыталась как-то вразумить обнаглевшую провинцию, но очень быстро стало ясно, что мощь Лаумара растет с каждым днем и он попросту не по зубам стареющей империи. Исходя из этого, Джарвису оставалось признать, что молитвы, возносимые местночтимому великомученику, обладают немалой эффективностью.
Однако если весь секрет данной эффективности заключался в каждодневном бытовом подвижничестве, то Джарвису это решительно не подходило. Даже если бы он согласился вести такой образ жизни ради обретения своей полной силы — не пристало наследному принцу Драконьих островов усердием и мольбами выкупать то, что является его прирожденным правом…
Словно в ответ на эти его мысли, из-за поворота выехал крестьянин на испачканной телеге — наверное, навоз возил на поля. Джарвис поспешно надвинул ниже широкий капюшон с оплечьем, пытаясь скрыть снежно-белые волосы и продолговатые, косо поставленные глаза ярко-фиалкового цвета — главное, что отличало его от простых смертных. При таком национальном характере, да еще принимая во внимание недавние исторические события, было бы наивно ждать от лаумарцев излишнего благоволения к чужестранцам — особенно к таким, чья внешность так и кричала о принадлежности к морской расе. Живущий тысячи лет, любимое творение и верный слуга Хаоса…
Усилия Джарвиса оказались тщетными. Когда телега приблизилась, холодный порыв апрельского ветра, как будто в насмешку, снова отбросил капюшон ему на плечи. Крестьянин аж вздрогнул, когда его взгляду открылось удлиненное лицо с тонкими скулами и острым подбородком, бледная кожа с заметным сероватым отливом… Он ничего не сказал, но торопливо сделал какой-то охранительный жест и плюнул в сторону Джарвиса, едва не попав тому на плащ.
Джарвис лишь невесело усмехнулся в ответ. Сказал бы кто его царственному отцу те же пятьдесят лет назад, что настанет день, когда его наследник не от хорошей жизни будет скитаться по континенту, как простой странствующий рыцарь, в том числе по землям, где за одну лишь меналийскую внешность можно получить в зубы… Пожалуй, отец милостиво бросил бы такого не в меру говорливого предсказателя на забаву серебряным тиграм. Сила Непостижимых давно уже иссякла, словно родник в сухой степи, но потомки Менаэ и Налана отказывались признавать это, пока их прирожденная сила оставалась с ними. Отказывались, пока…
Ему было всего двадцать пять — не слишком много даже по меркам обычных людей. И пять последних лет он скитался по континенту, возвращаясь в родную Меналию — «землю Менаэ» — лишь изредка, в основном для рытья в библиотеке и бесед со старым Сехеджем.
Когда он понял, что что-то не так? Когда восстал из летхи, где два года пролежал в ритуальном сне, окинул взором место своего заточения, жадно поел белого хлеба, оставленного в изголовье, запил водой и удивился не тому, как изменился мир, — а тому, что он совершенно не изменился? Или позже, когда Йесса метнула в него волну огня, а он стоял, неловко растопырив пальцы, не зная, как быть, и лишь в последний момент сделал над собой какое-то непонятное усилие — и навстречу волне Йессы встала другая волна, но настолько неубедительная, что лучше бы он вообще ничего не делал… Или лишь тогда, когда Миранна, низко склонившись перед его отцом и пряча глаза, выговорила: «Шесть процентов от положенного прямым потомкам Менаэ… меньше, чем у дворцовой прислуги», — а Йесса ничего не сказала, но так посмотрела на него, что он сразу осознал — она дочь венчанной императрицы, а он всего лишь сын наложницы…
Пять дней он не смел показаться на глаза отцу, ожидая официального объявления о своей незаконности. А потом из своего летхи вышла Зелиттар, дочь лорда Амала и славной своим могуществом принцессы Миранны, — и показала еще худший результат, чем сам Джарвис. Точнее, не обрела силы ВООБЩЕ.
Потом он долго сидел в Священном Доме Менаэ и ее двух Рук, глядя на алтарь, засыпанный окаменевшим пеплом, где больше не горело пламя, не нуждающееся в пище. Сехедж, хранитель алтаря, впустил его туда, нарушив все установления, согласно которым бывать в этом месте дозволялось лишь ему да еще нескольким специально отобранным женщинам. «Что толку в пустых ритуалах, когда Непостижимые ушли от нас? — сказал он грустно. — Совсем ушли, и никто не ведает, куда — и Менаэ, и Налан, и Индесса, и даже те, кто не интересовался нами. А мы долгое время жили в угасающем эхе их мощи, слабея и не замечая собственной слабости, теряя оплот за оплотом и тут же забывая об этом, пока не отказало вернейшее из верного — сон-смерть, в котором наш народ обретал свою силу… Но чем мы будем отличаться от простых смертных без нашего могущества? И как долго устоим против их неуемной жажды распространить себя на все, что зримо глазом и доступно уму?» Джарвис не знал ответа на эти вопросы и ничем не мог помочь старому жрецу.
И наконец, состоялся тот тяжелый разговор с отцом… Он так и не смог заставить себя поверить, что приходится сыном, плотью от плоти этому воплощенному божеству, земному образу Налана с глазами из морского льда. После пробуждения в летхи он должен был стать таким же, как все они — отец, Йесса, Миранна, лорд Амал, прочие лорды и леди, снежными призраками скользящие по бесконечным залам Змеиного дворца… Таким же неживым. Да вот на счастье, на беду ли — не стал.
«Ты — мой единственный сын, — прозвучал голос отца. — Ты — наследник меналийского престола. Но не имеющий всей полноты силы потомков Менаэ не может быть королем. И что толку мне зачинать новых детей, если и они не обретут силы в летхи?»
«Вы еще долго будете править, мой повелитель», — ответил Джарвис, не чувствуя при этом вообще ничего. Совершенное лицо отца едва заметно скривилось, и Джарвису не пришлось даже напрягать вновь обретенные невеликие способности, чтобы прочитать эту его мысль: увы, ты так и остался ближе к смертным, чем к нам, и несколько сотен лет для тебя — долго…
«Все однажды кончается, — только и сказал король. — Кончится и моя жизнь, и я уйду в печали, что не оставил себе достойной смены».
И тогда принца осенило:
«Непостижимые покинули нас, отец. Но, может быть, они не покинули людей на континенте? Вдруг кто-то из тех, кто отрекся от нас с самого начала, взял под свою руку короткоживущих и теперь посылает силу им? А если так — я отыщу этого бога и возьму у него то, что принадлежит мне по праву как твоему сыну!»
Сказал — и увидел, как надежда, словно отблеск луча, озаряет отцовское лицо.
«Что ж, иди, принц Джарвис. Если ты совершишь это, твой подвиг будет равен деяниям древних героев, и я буду гордиться, что сумел породить такого сына!»
Так начались его странствия по континенту. Алмьяр и Анатаормина, Лурраг и Вайлэзия, теперь вот Лаумар… Везде люди молились кому-то — и везде эти «кто-то» не были Непостижимыми. В Священном Доме Меналии витал лишь слабый отголосок, почти умолкшее эхо их присутствия — на континенте не было даже эха. А что было, Джарвис и сам не умел назвать. Но он поклялся вырвать свою силу у какого угодно бога — и теперь уже не мог отступить от своей клятвы…
Ветер, слишком холодный для апреля, опять налетел, растрепал волосы. Заныло в правом ухе, и Джарвис снова поспешно набросил капюшон. Наверное, лаумарцы сейчас, как один, сидят по садам и жгут костры, окуривая дымом цветущие сливовые деревья. Принц вполне сочувствовал им — сливовое вино, основной предмет лаумарского экспорта, ценилось на всем континенте, и Джарвису тоже случалось отдавать должное этому напитку.
Впрочем, заботы лаумарцев никогда не были заботами Джарвиса. Не найдя в этой земле того, что искал, он готовился покинуть ее — а для этого надо было достигнуть Шайр-дэ, купеческого городка, расположенного в верхнем течении реки Та’ркэ, по-лаумарски именуемой Таарха. Сейчас, по весенней высокой воде, здесь наверняка не сложно было сесть на торговое судно, идущее вниз по течению, до самого Афрара, столицы Алмьяра — ближайшего из мест, откуда время от времени ходили корабли на Драконьи острова.
Собственно, причина плыть на родину у Джарвиса была только одна — его поиски в очередной раз зашли в тупик, и ему снова требовалось посовещаться с Сехеджем или древними манускриптами. В остальном же… раз от разу, возвращаясь домой, принц ощущал, насколько проще ему с людьми на континенте. Те куда-то стремились, чего-то хотели и добивались, и пусть далеко не все из этого вызывало сочувствие у Джарвиса — с людьми ему было интересно. Долгоживущие же раз и навсегда застыли в своей красивой возвышенной скуке, не желая менять ничего вокруг и словно не замечая окружающего мира. С каждым днем Джарвис яснее осознавал, что совершенно не желает когда бы то ни было принимать власть над своим народом. Пока что Драконьи острова защищал ореол мистической силы — но в самом деле, а что будет, когда люди узнают, что этой силы больше нет?
Вопрос этот беспокоил Джарвиса чрезвычайно. Ибо, хотя на континенте ему было не в пример интереснее, он не мог остаться здесь навсегда, ибо люди никогда не согласятся считать чистокровного меналиэ одним из таких, как они сами. Даже в местах, где власть Хаоса преобладала над властью Порядка — в том же Алмьяре, — ему простили бы сероватую кожу и раскосые глаза, но не то, что все вокруг стареют, а он нет. А уж здесь, в Лаумаре, даже длинный меч не прибавлял Джарвису уважения в глазах местных жителей. Любой из них и сам не расставался с оружием — горожане с короткими клинками, селяне с топорами, не слишком похожими на плотницкие. Времена вайлэзских вразумляющих походов еще не изгладились из народной памяти, и не было ни малейшего основания считать, что они уже окончательно миновали.
Однообразный пейзаж пообочь дороги несколько изменился — распаханные пшеничные поля сменились пустошами в засохшей траве, сквозь которую уже рвалась к солнцу молодая зелень. Впереди показались приречные холмы. Джарвис облегченно вздохнул — значит, гробница все-таки была одиннадцатой, и самое большее через полтора часа его ждет жареный бараний бок с чесноком и бутыль доброй лаумарской сливянки.
Дорога поднялась на холм, и глазам Джарвиса предстал живописный вид на долину Таархи. В косых лучах заходящего солнца река изгибалась золотым полумесяцем, со склонов к ней спускались аккуратно расчерченные ленты полей, а в самой излучине приютился городишко Шайр-дэ — постыло-аккуратный, словно проектный план ученика архитектора.
— Порядок быть должон! — почти радостно воскликнул Джарвис, спускаясь с холма к распахнутым городским воротам и двенадцатой гробнице, расположенной прямо перед ними. Он был уверен, что сегодня с ним уже не случится ничего серьезнее трактирного скандала.
Как вскоре выяснилось, он жестоко ошибался.
Джарвис был абсолютно не знаком с городком и понятия не имел, где искать постоялый двор или иное место ночлега. Однако опыт путешественника подсказывал, что в прибрежных городах заведения подобного рода, как правило, располагаются недалеко от воды, в районе набережной или порта. К тому же с холма принц разглядел, что большинство улиц радиально стягивается к большой площади, расположенной довольно близко от реки, а на самой площади имеется большое здание, увенчанное шпилем с позолотой — то ли культовое сооружение, то ли городская управа, архитектура этих зданий была в Лаумаре сходной. Так что самым разумным было держать направление на шпиль, а достигнув площади, начать задавать вопросы местным жителям.
Джарвис проехал по улице какое-то расстояние и вдруг с изумлением осознал, что вокруг него уже более чем достаточно тех, кому можно задавать вопросы, мало того, все они движутся в том же направлении, что и он сам. И это невзирая на довольно поздний час и почти полное отсутствие уличного освещения!
Приглядевшись к местным повнимательнее, Джарвис отметил: большая их часть одета в то, что считается в Лаумаре праздничными нарядами — мужчины в темные кафтаны с яркими шейными платками, женщины в черно-белые или бело-синие одеяния с разноцветной богатой вышивкой и кружевные наколки. При этом начисто отсутствовали иные признаки, характерные для праздника, — ни у кого в руках не было первых весенних цветов, не слышалось песен или других громких проявлений веселья. Впрочем, напомнил себе Джарвис, лаумарское благочестие требовало сдержанности в выражении любых чувств. Даже пять или шесть детей, влекомых за руки родителями, имели вид чинный и весьма серьезный, видимо осознавая всю важность и значимость предстоящего события. Джарвис был заинтригован не на шутку.
Чем меньше оставалось до золотого шпиля, тем плотнее делалась толпа. Правда, всадник с длинным мечом вроде бы вызывал у местных некий минимум почтения, потому что до сих пор принц продвигался вперед без особого труда.
Наконец улица вынесла его на площадь, до краев заполненную народом. Здание со шпилем все-таки оказалось храмом, сурово взирающим узкими провалами окон на толпу у своего подножия. Высота и массивность каменных стен внушали невольное уважение и заставляли предположить, что изначально — очень давно — храм возводился в старовайлэзской традиции, был посвящен Единому Отцу и лишь совсем недавно подвергся легкой перестройке. На эту же мысль наводило и почти полное отсутствие украшений, кроме разве что жутких зверюг, больше всего похожих на крылатых крокодилов, скаливших клыки по углам портала (Джарвис припомнил, что в Вайлэзии этих очаровательных тварей зовут «gargol»). Да еще вдоль карниза шел странный ряд хрустальных шаров, доселе встречавшийся принцу лишь на кафедральном соборе Кильседа. Шпиль, служивший ориентиром для Джарвиса, пламенел в последних лучах солнца, и это создавало пронзительный контраст с полумраком площади, накрытой тенью величественного здания.
То, что творилось у стен древнего храма, подозрительно напоминало подготовку к публичной казни. Перед главными вратами высился помост, затянутый багрянцем, из середины которого торчал толстый столб. Вокруг прохаживалась пара дородных мужчин в черных с красным одеяниях — очевидно, должностные лица. На багрянце тут и там темнели влажные пятна — похоже, помост был основательно полит водой.
Толпа все сгущалась, уже затрудняя движение конного. Джарвис натянул поводья и как можно вежливее обратился к одному из лаумарцев — бюргеру с осанкой и выправкой, выдающими знакомство с военной службой:
— Скажите, почтеннейший, что здесь будет происходить?
Бюргер обернулся к Джарвису и смерил его внимательным взглядом — высокомерным и полным уверенности в себе, невзирая даже на то, что он был брошен снизу вверх. Эта лаумарская манера каждый раз решать, достойно ли порождение Хаоса хотя бы ответа на свой вопрос, всегда выводила принца из себя. «Потерпи! — сказал он сам себе. — Уже недолго осталось…»
— Здесь, в присутствии самого владыки Кильседа, будет свершен обряд сожжения ведьмы ради очищения города от скверны и нечистоты, в кои ввергло его присутствие демонских сил! — прозвучал наконец ответ. — Если чужестранец решил лицезреть это аутодафе, сие служит к его чести, кем бы он ни был.
Джарвис не ожидал от местного не только столь явно выраженной благосклонности, но даже простой общительности, а потому решил использовать удачу до конца:
— А не просветите ли меня, почтеннейший, что это за ведьма и в каких преступлениях ее обвиняют?
Лицо бюргера сразу же приобрело назидательный вид:
— Запомните, чужестранец, — если доказано, что женщина ведьма, ее уже нет нужды обвинять в чем-то еще! Суд матери нашей Церкви именем блаженного Мешнека лишь оглашает вердикт Святого Дознания и передает отступницу от пути Господа в руки городских властей для милостивого умерщвления без пролития крови…
— И все же какое деяние навлекло на ведьму столь суровую кару? — снова попытался уточнить Джарвис.
Назидательность на лице лаумарца изрядно разбавилась недовольством.
— Любая ведьма является ведьмой в силу того, что сошлась с Повелителем Хаоса, продала ему тело и душу, а взамен получила ведовское могущество. В глазах Господа и матери-Церкви это само по себе является преступлением. Самое суровое воздаяние за него будет только справедливым! — в подтверждение серьезности своих слов бюргер тряхнул окладистой лопатообразной бородой. Из бороды посыпался песок.
— Тогда почему столь важное деяние производится в столь позднее время? — поинтересовался Джарвис. — Не лучше ли было осуществить его днем, при свете солнца?
— Зимой или в середине лета было бы так, — снисходительно бросил горожанин, слегка оттаяв. — Но сейчас весна, а весенний день год кормит. Не посеянное сегодня не взойдет послезавтра. А лицезреть столь благочестивое действо стремится каждый.
— Спасибо, почтеннейший. Прошу у вас прощения за отнятое время, — полностью ошеломленный лаумарской логикой, Джарвис постарался произнести это как можно более кротко. Затем, дав лошади шенкеля, он отъехал в сторону — ближе к домам люди теснились не столь плотно, а с лошади вид на помост был хорош из любой точки.
Над площадью повисло мрачное напряжение — толпа, как серебряный меналийский тигр, ждала, когда жертву бросят ей на забаву. Ни огонька — ни в самой толпе, ни в окнах домов на площади, за которыми тоже ощущалось присутствие нетерпеливых наблюдателей. Лишь последний луч солнца одиноко горел на позолоченном шпиле.
Мало-помалу напряжение передалось и Джарвису — сначала как неясное ощущение нависающей угрозы, как вибрация незримой мощи, пронизывающей толпу. В какой-то момент оно стало почти материальным, протяни руку — коснешься… А затем клинок на боку у принца ответил на эту вибрацию едва уловимой дрожью принюхивающегося пса, который предвкушает добрую драку.
Джарвис закусил губу. В последний раз меч Индессы
«Ну что тебе не сидится в ножнах, сумасшедшая железка? — с тоской мысленно обратился к мечу принц. — Жрать хочешь? Или просто свербит… где там у тебя может свербеть, под гардой, что ли?» Меч, разумеется, не ответил, да Джарвис и не рассчитывал на ответ.
У меча было свое имя — Зеркало. Согласно поверью, когда-то в незапамятные времена он принадлежал Непостижимому по имени Индесса — Левой руке Менаэ, воплощению хитрости, в то время как Правая рука, Налан, олицетворял силу, и меч его был одним из атрибутов королевской власти Меналии. Мечом же Индессы по традиции владел наследник престола. По официальной версии, сей клинок обладал тремя свойствами: не мог сломаться в руке истинного владельца, не позволял нанести тому смертельную рану, а также в определенной ситуации мог подать умный совет. В первых двух достоинствах Зеркала Джарвис убеждался неоднократно и именно поэтому не хотел менять его ни на что другое. Третье же свойство, похоже, являлось выдумкой от начала и до конца. Но было еще нечто, о чем не говорила ни одна легенда, и даже старый Сехедж, узнав об этом, лишь развел руками в полном недоумении. А именно — время от времени меч ни с того ни с сего начинал проявлять явные признаки свободы воли. Джарвис замечал за ним такое дважды, плюс еще один случай, в котором он был уверен не до конца.
Сегодня же, судя по всему, вполне мог случиться четвертый раз, и от одной мысли об этом принцу стало тошно. Он дорого дал бы за то, чтоб оказаться как можно дальше от вожделеющей толпы, но было поздно — людское море уже сомкнулось за ним, и пройти по нему, аки посуху, не представлялось возможным.
Внезапно главные врата храма распахнулись, пропуская процессию. Четыре воина, с головой закованные в черную сталь доспехов, между ними — вереница монахов в длинных серых хламидах, с факелами в руках. За ними шли трое в одеждах побогаче. Голову одного из них венчала золотая двойная митра, усыпанная крупными драгоценными камнями, и в полумраке эти камни словно светились сами собой. Пурпурная ряса с черно-серебряным шитьем на фоне серых одежд свиты казалась отсветом пламени. Джарвис понял, что видит перед собой самого архиепископа Кильседского, легендарную личность новейшей истории Лаумара. Видимо, дело было и вправду значительным, раз столь важная персона почтила своим присутствием заштатный Шайр-дэ…
Замыкали процессию два стражника с лицами, скрытыми глухими капюшонами. Они-то и вели ведьму. Точнее, тащили, потому что несчастная упиралась изо всех сил, яростно билась в руках конвойных. Низкий тягучий вопль ворвался Джарвису в уши:
— Не виновата я, люди добрые! Слышите? Не ви-но-ва-та-а-а!!!
Она была довольно молода — угадать возраст точнее не позволяли следы побоев, спутанная масса темных волос, кое-где слипшихся от крови, и бесформенный балахон из грубой грязной мешковины. Ноги ее были босы и тоже грязны. Пронзительный весенний ветер без всякой жалости трогал ледяными пальцами обнаженную плоть под драной рогожей.
Но Джарвис почти не замечал этих деталей, ибо видел лишь ее глаза. Темные, огромные — почти на половину бледного лица, — они были странно тверды и спокойны, словно совсем не она, а кто-то посторонний исходил сейчас криком в руках стражей. И в какой-то миг Джарвис осознал, что глаза эти глядят — на него. На него одного из всей посыпанной песком толпы, жаждущей ее боли.
Холод, исходящий от Зеркала, стал почти невыносим. А затем Джарвис испытал уже знакомое ощущение, словно энергии, пронизывающие мир, неотвратимо скручиваются в водоворот — и в этот водоворот затягивает его сознание. Вот только сегодня это было намного сильнее, чем когда бы то ни было. Принц из последних сил удерживал себя на краю черной воронки, где бесновались волны безумия. И со дна этой воронки глядели, глядели на него темно-серые, цвета воды северных морей, глаза ведьмы…
Архиепископ ступил на помост, воздел руки к меркнущим небесам — и хрустальные шары на фасаде храма вспыхнули ослепительно-белым, режущим глаза колдовским светом. Толпа в едином благоговейном порыве рухнула на колени. Архиепископ начал размеренную молитву на языке, неизвестном Джарвису, — не лаумарском и не вайлэзском. Голос его звучал жестко и неожиданно сильно, произносимые слова наполнили пространство между каменными стенами, их ритм постепенно подчинил себе все вокруг — и меч Индессы словно беззвучно взвыл, пытаясь противостоять этому ритму.
Рука в плотной кожаной перчатке с накладками из серебряной чешуи легла на эфес Зеркала. Джарвис уже не воспринимал эту руку своей. Снова, как тогда, на Анатаормине, а еще раньше — в Лурраге, меч вел его туда, куда считал нужным. Расчищая дорогу грудью коня, принц против воли начал пробиваться к помосту. Люди уворачивались, грозили кулаками, кое-кто даже обругал святотатца гневным шепотом, но возвысить голос во время молитвы архиепископа не посмел ни один.
Едва глава лаумарской церкви умолк и отступил в сторону, стражи с закрытыми лицами вытолкнули вперед ведьму. Та продолжала молча упираться, но стражи, не обращая на это внимания, стали неторопливо и основательно привязывать ее мокрыми веревками к столбу. Тут же засуетились более мелкие служки, выволакивая откуда-то дрова и вязанки хвороста. Гаснущим сознанием Джарвис отметил, что настил вокруг столба весь обит листами железа, как пол перед камином, чтобы пламя не перекинулось на доски помоста.
Закончив свое дело, служители расступились, оставив ведьму выгибаться на веревках. Один из двух значительных спутников архиепископа взял факел из рук какого-то монаха и поднес огонь к дровам. Толпа, снова в едином порыве, исторгла пронзительный вопль — крик ужаса или радости, а скорее всего, ритуальные слова…
Джарвис был уже совсем рядом с эшафотом. И в тот момент, когда пламя, раздутое очередным порывом ветра, лизнуло хворост у ног ведьмы, меч Индессы, рванув руку хозяина, покинул ножны.
Этот случай и вправду оказался ошеломительнее прочих — еще ни разу доселе меч не пытался полностью подчинить тело принца. Замирая от ужаса, в последний момент Джарвис чудом уцепился за край черной чаши, в которую превратился водоворот, уносящий его сознание, и повис на этом краю. Он мог видеть и слышать, а вскоре вернулась и способность соображать, но тело больше ему не подчинялось — он даже моргнуть не мог по своей воле. Оставалось наблюдать за происходящим и молить неизвестно кого из Непостижимых, чтобы воля Зеркала не наделала с телом хозяина ничего непоправимого.
Как во сне, Джарвис смотрел на одного из стражников, которого сбил лошадью, на другого, который замахнулся было алебардой и сразу же получил в голову меч Индессы, с легкостью разрубивший и шлем, и череп. Тут в грудь коню ткнулось лезвие второй алебарды. Ее владелец, не имея возможности как следует размахнуться в такой толпе, просто упер древко в землю, ожидая, когда лошадь противника сама наденется на лезвие, а тем временем тащил из ножен короткий широкий клинок-кошкодер.
Руки в чешуйчатых перчатках натянули поводья — и совершенно обезумевшая лошадь Джарвиса с диким ржанием взвилась на дыбы, обрушивая копыта на голову стражника. Это был последний подвиг несчастного животного, ибо в следующий миг алебарда вошла ему глубоко под ребра. Но ноги принца уже освободились от стремян, тело пушинкой перелетело через круп лошади и прыгнуло на помост. Джарвис прекрасно понимал, что, не будучи уличным акробатом или луррагским наездником, вряд ли сумеет повторить такое по своей воле. Не понимал он другого — зачем мечу Индессы понадобилась ведьма? Откуда в нем взялся этот порыв абстрактного человеколюбия?
Свет колдовских шаров слепил всех находящихся на помосте, поэтому на появление противника они отреагировали с большим запозданием. Костер под ведьмой разгорался медленно — видимо, лаумарцам не пришло в голову пропитать поленья смолой. Так что Зеркалу не составило никакого труда перерезать ведьмины веревки парой точных движений, прежде чем на Джарвиса кинулись четыре черных латника с обнаженными мечами.
Джарвис усмехнулся бы, если б мог — на нем-то доспехов не было, так что он обладал куда большей свободой маневра, чем его противники. А тут еще и монахи сочли нужным лично броситься на святотатца, создав на помосте восхитительную неразбериху. Послышалась отборная брань. Это позволило левой руке Джарвиса подхватить девушку (довольно, кстати, тяжелую), в то время как меч Индессы в правой раздавал удары не глядя, как говорится, на кого ветром принесет. Таким образом ему удалось отступить к дальнему краю помоста — так, чтобы никто из врагов не оказался за спиной.
В этот момент жертва лаумарского Святого Дознания зашевелилась и проявила способность к самостоятельному передвижению. Более того, кинжал, обнаруженный ею на поясе принца, был воспринят с большим воодушевлением.
Тем временем двое латников одновременно ринулись в атаку. Однако традиционные лаумарские клинки оказались значительно короче Зеркала, а доспехи все так же сковывали движения. К тому же никакая броня смертных не была надежной защитой от меча, откованного в древней Меналии, так что через пару мгновений по помосту покатилась голова в черном шлеме, а рука второго латника оказалась отсечена у самого плеча.
Остальные противники начали растягиваться в цепь, охватывая Джарвиса и ведьму широким полукругом. Вдобавок — и это понравилось принцу меньше всего — архиепископ за спинами монахов и стражи воздел руки к небесам и затянул новую молитву, веющую мощной заклинательной властью.
Внезапно погасли колдовские огни на фасаде храма, и теперь поле битвы освещали лишь скудные сполохи так и не разгоревшегося по-настоящему костра. Если бы Джарвис сам вел этот бой, то решил бы, что вот он, шанс — существа его расы видели в темноте куда лучше простых смертных. Впрочем, меч Индессы явно пришел к аналогичному выводу, ибо, не дожидаясь нападения сразу со всех сторон, атаковал левый, наиболее слабый фланг противника, где столпились монахи. Из оружия у них были только два классических палаческих топора, извлеченных непонятно откуда, которыми они к тому же совершенно не умели орудовать. Джарвис прошел сквозь этих вояк, как нож сквозь масло, ужасаясь тому, какие разрушения оставляет за собой Зеркало. Да, не миновать ему в этом городке прозвания Меналийский Мясник…
Остальные противники кое-как перегруппировались — и, к изумлению Джарвиса, бросились не на него, а на временно покинутую им ведьму. Секунда — и у нее выбили кинжал принца, еще секунда — один из мечей с какой-то небрежной вежливостью коснулся ее груди. Ведьма поднесла ладонь к лицу, словно пытаясь закрыться от неизбежного, и вдруг резко махнула ею в лицо противникам.
Оба оставшихся латника будто ослепли на миг — дернулись, отшатнулись и почти одновременно неловко взмахнули мечами. Клинки со звоном столкнулись. Один из латников попытался удержать равновесие, не смог и с оглушительным лязгом рухнул на помост. Второй латник споткнулся о первого и с еще более громким лязгом упал поверх. Джарвис только диву давался, глядя на эту кучу-малу — слишком уж удачно для простого совпадения! Или ведьма в самом деле что-то умела?
Меч Индессы отвесил еще несколько ударов во все стороны и подтащил принца к девушке. Весьма вовремя — на поле боя образовался позиционный тупик, и у недосожженной ведьмы вместе с ее спасителем появилась возможность прикинуть, как быть дальше. Поверженные латники явно не могли встать самостоятельно и служили отличной естественной баррикадой. Однако в тылу противника происходила новая перегруппировка сил — от ворот храма торопился отряд солдат. До Джарвиса донеслись короткие деловые команды, и он понял, что следующая атака, не в пример всем прежним, будет организованной, и шансы выстоять против нее исчезающе малы.
«Ну и сволочь же ты, Зеркало! — подумал он в отчаянии. — Зачем только я отказался менять тебя на клинок Сонкайля в знак вечного побратимства!»
Необходимо было срочно изыскивать пути к отступлению. Собственно, вариант был только один — прыгать с помоста и сделать попытку прорваться через дверь в боковом приделе храма. Ступени у главных врат были забиты вооруженными людьми, а продираться сквозь разъяренную толпу, которая растерзает исчадия Хаоса в клочья, невзирая ни на какой меч… спаси и сохрани!
Ведьма словно прочитала его мысли, рванувшись в нужном направлении, и меч Индессы, словно поклявшись неотступно следовать за ней, повлек Джарвиса туда же. Противники, похоже, не ожидали ничего подобного, ибо, когда они сумели выстроиться, чтобы взять в кольцо безумную пару, было уже слишком поздно. Еще несколько ударов куда попало — и Джарвис осознал, что его тело группируется в воздухе, готовясь соприкоснуться с землей с наименьшими потерями. Он упал на булыжник, ощутил боль в ушибленном левом локте и неожиданно понял, что чужая воля исчезла — он снова стал хозяином своего тела. Но не успел он насладиться этим хотя бы миг, как с коротким проклятием на него обрушилась ведьма.
Внизу было почти темно — пока меч Индессы таскал своего хозяина туда-сюда по эшафоту, солнце село. Джарвис очень обрадовался этому — лично ему света хватало, а вот деятели с мечами явно не были способны разглядеть беглецов сверху. Вряд ли кто-то из них решится сигануть в неизвестность — может быть, прямо на острие Зеркала…
Принц по-прежнему не понимал, на кой ему сдалась эта женщина, но сделанного его своевольным мечом было уже не разделать. Теперь… только бы дверь бокового придела не оказалась запертой!!!
Джарвис еле сумел продрать глаза и долго силился понять, где находится. До сей поры ему ни разу не доводилось страдать похмельем — морская раса безболезненно переносила алкоголь в любых дозах. Но если верить рассказам Сонкайля и иных смертных, то происходящее с принцем в данный момент именно похмельем и являлось, причем тяжелейшим. Не иначе реакция на те невозможные вещи, которые вчера пришлось вытворять своим телом по милости его дорогого меча!
Тихий плеск воды о борт, легкое покачивание поверхности, на которой покоилось тело Джарвиса, и всепроникающий запах копченого в конце концов прояснили память: он на неуправляемой барже, влекомой течением вниз по Таархе. Постепенно в разгорающееся сознание возвратились и иные подробности вчерашних безобразий…
…Дверь бокового придела, не запертая, но тяжелая, как смертный грех, с трудом отодвинутая в сторону при помощи ведьмы, которая оказалась достаточно крепкой девицей. Судорожные метания по комнатам, заставленным какой-то культовой утварью, крики стражи за спиной, крышка люка в полу, о которую он обязательно сломал бы любой меч, кроме Зеркала, и полная тьма, наступившая, когда эта крышка задвинулась вновь — уже над их с ведьмой головами.
Потом они долго плутали по хозяйственным помещениям, спотыкаясь о бочонки и какие-то жерди, пока Джарвис не пришел в себя настолько, чтобы зажечь в ладони крохотный синеватый магический огонек, с трудом разгоняющий мрак. При свете огонька удалось разглядеть низкий сводчатый коридор с покатым полом, ведущий неизвестно куда. Вероятно, по нему переправляли в храмовые кладовые бочонки с вином и прочую снедь. Поскольку другого выхода из подвала не наблюдалось, беглецы рванулись в этот коридор. Джарвис бежал следом за ведьмой и видел перед собой лишь тугое светлое бедро, то и дело мелькающее из-под разодранной по шву мешковины.
Им повезло трижды. Во-первых, подземный ход вывел их не куда-нибудь, а прямо к грузовым причалам на Таархе. Во-вторых, на этих причалах не было ни единой души — сторожа и грузчики, будучи не менее благочестивы, чем прочие лаумарцы, ушли смотреть на аутодафе. И в-третьих, у причала чернела громада баржи, явно только сегодня пришедшей с низовьев реки. В одну секунду приняв решение, Джарвис перепрыгнул на баржу — ведьма последовала за ним и на этот раз — и со всей силы рубанул Зеркалом по швартовочному канату. С одного раза толстенная лохматая веревка не поддалась, пришлось использовать меч как пилу, потом выяснилось, что есть еще и второй швартов… Когда баржа наконец-то стронулась с места, принц вспомнил о своей спутнице и заглянул в крошечную надстройку на носу. Ведьма как ни в чем не бывало лежала, завернувшись в какую-то ветошь, и сладко посапывала. Джарвису оставалось лишь вернуться на палубу и устроить себе постель из своего плаща и драной подстилки, чьим прежним владельцем явно был сторожевой пес…
Потянувшись, наследник меналийского престола сел и осмотрелся. Гнусный городишко Шайр-дэ за ночь остался далеко позади, и теперь баржа проплывала мимо нежно зеленеющих весенних лугов и распаханных полей, на которых изредка мелькали одинокие фигурки сеятелей. Кстати, погода за ночь тоже резко изменилась — если вчерашний порывистый ветер заставлял плотнее кутаться в плащ, то сегодня солнце припекало так, что впору было сбросить куртку. Недолго думая, Джарвис так и поступил.
Первым делом он осторожно заглянул в носовую надстройку, но тело, завернутое в лоскутное одеяло, не подавало признаков жизни. Тогда принц занялся более подробным осмотром плавсредства, на которое попал. Выяснилось, что баржу не успели разгрузить, и соблазнительный запах исходил от цельнокопченых туш — в основном оленьих, но попадались вроде бы и медвежьи. Должно быть, предположил Джарвис, ниже по течению есть коптильня, которая скупает мясо у охотников, а потом по весенней воде переправляет монахам. Из других припасов обнаружился небольшой бочонок питьевой воды, полтора каравая изрядно подсохшего хлеба и — вот сюрприз! — два непочатых бурдюка превосходной сливянки под рулевой скамьей на корме. Кто и зачем припрятал их там, Джарвиса нимало не интересовало. Плохоньким ножом, обнаруженным под той же скамейкой, он отрезал себе изрядный кусок того, что посчитал медвежьим окороком, нацедил сливянки в помятую оловянную кружку и устроился завтракать на корме.
Лениво глядя, как кильватерная струя заплетает в косичку воды Таархи, принц подбивал итоги неожиданного приключения. Итак, в конечном счете его планы оказались даже не слишком нарушены — он сидел на судне, и судно это двигалось в сторону Афрара, то есть туда, куда и надо было Джарвису. Еды на барже было предостаточно, а что до питья, то, когда кончатся вода и вино, никто не помешает черпать его прямо из-за борта. На этом достоинства ситуации кончались и начинались ее недостатки.
Во-первых, баржа двигалась слишком медленно — ее скорость вряд ли превышала скорость хорошего пешехода. Во-вторых, была практически неуправляемой. То есть с рулевым веслом Джарвис мог справиться без особого труда, но он не собирался сидеть на этой скамье круглые сутки — надо же ему было когда-то и спать! А значит, шанс влететь на мель или чего-то в этом роде был достаточно велик. И наконец, вчера Джарвис наследил за собой так, как не доводилось ему даже в анатаорминской Долине Царей, после чего уже вряд ли имел право рассчитывать на хорошее отношение лаумарцев.
Не то чтобы принц опасался погони — поразмыслив, он пришел к выводу, что всадник скачет куда быстрее, чем движется его плавучее корыто, а до сих пор не обнаружить пропажу баржи с копченостями хозяйственные монахи просто не могли. Значит, если погоня не объявилась до сих пор, то уже и не объявится. Но все равно высадка на лаумарский берег была чревата многими неприятностями. Поэтому разумнее всего было, молясь, чтобы за это время не случилось никакой беды, миновать на плавсредстве Алмьярский хребет — границу Лаумара, естественную и почти неприступную стену, воздвигнутую природой меж владениями Порядка и землями Хаоса — и лишь за хребтом, где Таарха превратится в Та’ркэ, вылезти на берег в поисках способа ускорить продвижение к Афрару.
Приняв решение, Джарвис глубоко вздохнул и набил рот хлебом с копченым мясом. Медвежатина оказалась выше всяких похвал — куда лучше того бараньего бока, о котором принц мечтал вчера на подступах к Шайр-дэ, и это послужило ему некоторым утешением. А уж кружка ароматного сливового вина и вовсе привела в хорошее расположение духа, разом избавив от похмельного состояния.
Принц покосился на ножны, из которых как ни в чем не бывало торчала рукоять Зеркала. Разве подумаешь, что этот кусок железа способен откалывать такие номера, как вчера?
— Что, стыдно, зараза божественная? — благодушно произнес Джарвис, наливая себе вторую кружку. — А я вот сижу и думаю: может, сбыть тебя с рук в Алмьяре да обзавестись чем-нибудь попроще? Или все-таки оставить при себе до следующей выходки? Ну объясни ты мне, зачем понадобилось спасать эту девицу! Что она, сама Менаэ во плоти? Конечно, нехорошо, когда симпатичную девушку суют на костер только за то, что она владеет завалящей магией, но жизнь-то хозяина зачем такому риску подвергать?
— Но ведь на вас нет ни царапины, мой рыцарь, — неожиданно раздался из-за спины Джарвиса низкий женский голос. — Так ли велик был риск, о котором вы говорите?
Принц резко, как от удара, обернулся. За его спиной в ореоле послеполуденного солнца по-кошачьи потягивалась вчерашняя ведьма. За размышлениями под сливянку с копченым медведем он совсем позабыл о ее наличии на барже.
— Конечно же, прошу прощения, что втянула вас в свои дела против вашей воли, — продолжала ведьма. — Но знаете, когда речь идет о жизни и смерти, как-то не задумываешься о таких мелочах, как вежливость.
— Что вы хотите этим сказать? — сухо поинтересовался Джарвис.
— Только то, что это моя сила вела ваш меч вчера вечером, — девушка закинула руки за голову, откровенно демонстрируя собеседнику, как обольстительно ее тело. — Он ведь создание Хаоса и с радостью подчиняется тому, кто способен направлять хаотическую силу. Кстати, я забыла представиться. Мое имя Ломенархик, а ваше, мой рыцарь?
— Джарвис, — уронил принц еще суше. Он хотел добавить «и я не ваш рыцарь», но в последний момент промолчал. За пять с лишним лет странствий он твердо уяснил, что на континенте быть одиноким бродячим рыцарем, авантюристом и даже гробокопателем не в пример спокойнее, чем наследником меналийского престола. Никто не знал его настоящего титула, даже Сонкайль, и ничего страшного не случится, если не будет знать и впредь.
Ломенархик прищурилась и откинулась назад, отчего ее роскошные темно-русые волосы в беспорядке рассыпались по деревянному борту. Упругая грудь натянула рубашку из тонкого льна, черная юбка, вышитая мальвами, соблазнительно заколыхалась…
Черти морские, какая юбка?! Еще вчера на ведьме был бесформенный балахон из драной мешковины, обычное одеяние казнимой! Откуда она взяла на этой посудине праздничное платье лаумарской горожанки, да еще сшитое не из самых дешевых тканей?
— До сих пор я считал, что силу долгоживущего у смертных может превзойти либо сила опытного мага из Солетт, либо мощь жреца, — начал Джарвис осторожно. — Однако вы явно не жрица и вряд ли обучались в Солетт…
— Жрица? Вот еще! — Девушка капризно сморщила очаровательный носик. — Того не делай, сюда не ходи, этого не ешь — и все это ради обладания силой, которую совершенно некуда применить при таком раскладе? Ску-учно! По-моему, сила нужна только для того, чтобы получать удовольствие с ее помощью!
Старое ведро без ручки, валявшееся неподалеку на палубе, внезапно взлетело в воздух, описало плавную дугу и опустилось в реку. Наполнившись водой, оно проделало обратный путь, аккуратно встав на доски настила рядом с Ломенархик. Та с невозмутимым видом наклонилась к ведру, зачерпнула оттуда пригоршню воды и умылась, а затем игриво ударила по воде рукой, отчего брызги полетели прямо в Джарвиса.
— Вот так-то! — победоносно усмехнулась девушка. — И ничего я за это не плачу! Больше слушайте этих монахов! Никому я не продавала ни тела, ни души. Единственное, чего требует от тебя Хаос, — быть собой, то есть делать то, чего тебе и так больше всего хочется. А уж тех, кто ему понравится, он одаривает силой просто за то, что они такие, а не иные. Впрочем, что я вам это объясняю? Вы же с Драконьих островов, а все их жители — любимые творения Хаоса!
— Однако мои способности уступают вашим, — произнес Джарвис еще более осторожно. — Я бы мог вот так зачерпнуть воды из реки, но переменить драный мешок на роскошный наряд одной лишь силой мысли… — конец его фразы утонул в смехе Ломенархик.
— Роскошный наряд? — еле выговорила она. — Вы видали празднества своего народа, мой рыцарь, — и называете роскошью наши лаумарские тряпки? Да это всего лишь та малость, которая нужна, чтобы не стыдно было высунуться наружу!
На это Джарвис даже не знал, что ответить. Меж тем Ломенархик опустилась на колени и взяла в ладони мятую кружку, из которой принц только что допил сливянку.
— Вы говорите, мои способности превосходят ваши, хоть вы и с Драконьих островов? Что ж, значит, вы чем-то не нравитесь Повелителю Хаоса, — она снова сощурилась, как кошка. — Всего лишь быть собой, жить, как хочешь, и делать, что можешь… Вот только одни творят чудеса, а другие придумывают правила и запреты, ибо ничего другого сотворить не могут! Мелкие людишки всегда завидуют тем, кто способен на большее, чем они с их мелочными желаниями. Потому и отдают столь охотно власть над собой разным дубоголовым монахам. Они им понятнее и роднее, чем чудотворец, наделенный умом и искусством, — с этими словами ведьма разжала ладони. Вместо оловянной кружки в них сверкал серебряный бокал, украшенный тончайшей филигранью.
— Вообще-то я предпочитаю пить из тонкого стекла, — бросила она, наливая себе из бурдюка. — Но здесь, на корабле, его так легко разбить… М-м-м… восхитительно! Честное слово, когда пьешь такое вино, то прощаешь родной стране даже святошу архиепископа с его постной рожей. А уж я-то, смею думать, разбираюсь в винах!
— Кстати, об архиепископе, — прервал Джарвис самоупоенный монолог Ломенархик. — Если вы так сильны, то как же позволили монахам втащить себя на эшафот?
Ведьма скривилась.
— Сила архиепископа тоже весьма велика. Но Лаумар — земля Порядка. Его силу она умножает, мою же гасит. К тому же меня застали врасплох… Последние три года я жила в Алмьяре — там мне даже дышать было легче, — и лишь узнав о смерти батюшки, вернулась проводить его в последний путь. В конце концов разве я хотела так уж много? Мне нужны были только батюшкины деньги, а дом, сады и давильня для слив — законная доля моего брата. Разве наследство не должно делиться поровну между обоими детьми? Но… но был один молодой человек, которого я любила, еще живя в Лаумаре… за эти три года он успел уйти в монахи. И там из него вытравили даже память о нашей любви. — Джарвису показалось, что Ломенархик всхлипнула. — Он-то и выдал меня Святому Дознанию. Скажите, мой рыцарь, неужели я могла ожидать такого предательства от того, кто познал мое тело не раз и не два? А ведь когда-то я даже собиралась поделиться с ним своей силой…
Джарвис почувствовал, что ему становится жалко девушку. Взбалмошное, капризное и обворожительное создание, виновное, по большому счету, лишь в том, что родилось не в самой подходящей стране…
— Не переживай. — Он обнял ее за плечи, сам не заметив, как перешел на «ты». Ведьма немедленно уткнулась головой в грудь принцу, и тот не удержался от того, чтобы погладить чудные густые волосы. — Шайр-дэ с архиепископом давно позади, а мы плывем в твой любимый Алмьяр. И доплывем, если только на мель не сядем.
— А если даже и сядем, — вскинулась Ломенархик, — моей магии хватит, чтобы стащить с нее корабль. Да и вообще, я же еще не отблагодарила вас за свое спасение, мой рыцарь!
— О какой благодарности может идти речь, если ты сама взяла мой меч под контроль? — удивился Джарвис. — Все равно, что кошке, удирающей от пса, благодарить дерево за то, что оказалось на ее пути!
— Не все так просто, — сверкнула глазами ведьма. — Вы не переставали думать, и меч пользовался тем, что читал у вас в сознании… а через него отчасти и я. Сама бы я ни за что не догадалась, что можно уйти через боковой придел, — она бросила в рот последний ломтик, оставшийся от куска медвежатины. — Ох ты, да это еще вкуснее вина! Вот зачем монахам такая вкуснота, если им положено смирять плоть? Пусть запивают водой ячневую кашу, а это и без них найдется, кому съесть!
— Хочешь, принесу еще? — привстал Джарвис, но Ломенархик силой усадила его обратно на скамью.
— Я сама принесу, мой рыцарь, дайте только чем отрезать. — Она снова обольстительно потянулась, выставляя грудь. — Вчера вы послужили мне — позвольте сегодня мне послужить вам!
Подхватив нож, она исчезла в трюме баржи. Джарвис повертел в руках кубок с филигранью и усмехнулся. Похоже, не все в этой истории было так плохо, как показалось ему вначале…
Ломенархик не было довольно долго, и принц снова принялся разглядывать окружающие пейзажи. Мало-помалу распаханные земли начали исчезать, местность приобрела безлюдный и диковатый вид. С правой стороны подступили каменистые увалы, на которых тут и там серели выходы гранита. Река несколько сузилась, ход баржи ускорился — сейчас ее несло по самой стремнине. Впрочем, глубина была приличная, и никакой опасности не ожидалось. Солнце медленно ползло на запад, свет его словно сгустился и приобрел явственный золотой оттенок.
— Простите за задержку, мой рыцарь…
Джарвис повернулся к ведьме — и остолбенел. В глаза ему плеснуло синим, черным и серебряным, да так, что он не сразу начал различать детали. Держа в руках серебряный поднос искусной работы с двумя рядами аккуратно нарезанных ломтей мяса, перед ним стояла… стояла…
На ней было платье из темно-синего переливающегося бархата, сплошь затканное тончайшим серебряным — нет, скорее даже алмазным узором. Тонкие ломаные искрящиеся линии вызывали в памяти изморозь на зимнем окне и первые звезды на вечереющем небе. Платье плотно облегало стройную фигуру до самых бедер — руки, грудь, талию, — а от бедер стекало вниз неширокими складками, и в длинных боковых разрезах мелькал жемчужно-белый шелк нижней юбки. Низкий вырез приоткрывал грудь, но, будучи оторочен пышным мехом черно-серебристой лисы, все равно не позволял разглядеть ничего существенного. Такая же меховая оторочка была и на манжетах, а талию перехватывал тонкий витой серебряный пояс со свисающими кистями.
Украшений на этом видении снов почти не имелось, да они и не нужны были к такому великолепию. Лишь темно-синяя, в тон платью, бархотка на шее оттеняла сияющую белизну кожи. Гриву пышных темных волос, которые девушка не потрудилась собрать в прическу, охватывало через лоб нечто вроде тонкой алмазной нити, от которой к переносице спускалась большая сверкающая капля ярко-синего сапфира, и цвет его точь-в-точь повторялся на длинных блестящих ногтях красавицы.
Словом, выглядела она так, как удается далеко не любой аристократке Вайлэзии или Таканы в день торжественного приема при дворе, и уж вовсе не как смертница, попавшая на убогое плавучее корыто прямо с костра Святого Дознания. С непередаваемой грацией Ломенархик склонилась перед Джарвисом, опуская на скамью поднос с угощением.
— Нравится вам такое платье, мой рыцарь? — произнесла она негромко, с какой-то преувеличенной кротостью. — Еще раз прошу простить меня… но вы сказали «роскошный наряд»… и мне захотелось показать вам, что такое настоящая роскошь в моем понимании.
— Невероятно! — едва выговорил Джарвис. — Как это тебе удается?
— Хотите, мой рыцарь, я замолвлю за вас словечко Повелителю Хаоса? Тогда это будет удаваться и вам, — улыбнулась ведьма, присаживаясь на скамью рядом с принцем. — Думаю, что он будет благодарен за мое спасение и не откажется увеличить вашу силу до подобающего уровня.
— Даже так? — Джарвис очень заинтересовался. — А кто он такой, ваш Повелитель Хаоса, и где с ним можно встретиться?
Ломенархик игриво прижала к его губам палец с сапфировым ногтем.
— Всему свое время, мой рыцарь. Придет срок, и вы встретитесь. Но сегодняшний вечер — только для нас двоих! Мне так хотелось сделать для вас хоть что-нибудь… Увы, моя сила тоже не безгранична — я могла бы превратить это мясо в полсотни изысканных кушаний, но, опустившись с языка в желудок, они снова стали бы тем же мясом, а это совсем не полезно. А впрочем, разве эти оленина с медвежатиной не хороши сами по себе? Да еще под прекрасное вино моей родины… — Она как бы невзначай склонила голову на плечо Джарвиса.
— Спасибо, Ломенархик. — От аромата ее духов у принца закружилась голова. Словно во сне, он осторожно взял в ладони темноволосую головку и коснулся своими губами ярких пухлых губ девушки. Та ответила на поцелуй с лихорадочной готовностью, словно после трехдневного перехода по пустыне припала к роднику со свежей водой.
— Ломенна, — выдохнула она, с трудом отрываясь от губ Джарвиса. — Для тебя просто Ломенна, мой прекрасный рыцарь.
— Прекрасный? — слегка удивился Джарвис. — Я думал, что девушке из Лаумара мой облик должен казаться почти уродливым…
— О, ничуть! — горячо возразила девушка, но неожиданно принц каким-то двадцать девятым чувством ощутил: это ложь. В глазах Ломенархик он действительно некрасив — но почему-то эта некрасивость возбуждает ее больше, чем красота любого из простых смертных. Неужели только потому, что его сородичей в Лаумаре считают порождениями Хаоса?
— Я еще никогда в жизни не была ни с кем из долгоживущих, — почти прошептала ведьма. — Поэтому считай, что ты у меня первый. Пусть это будет наша первая прекрасная ночь!
Кстати, внешность самой Ломенархик тоже была не совсем во вкусе Джарвиса — довольно крупные черты ее лица отмечала печать грубоватой чувственности, и это в немалой степени противоречило утонченности наряда. Но сейчас принца на удивление мало заботили эти тонкости. В постели девушка, несомненно, была очень даже хороша, а ничего другого от нее и не требовалось. Доплыв до Алмьяра, он оставит ее, как оставлял до того многих…
— Но сначала, — ослепительно улыбнулась Ломенархик, — насладимся в полной мере прекрасным угощением! Надеюсь, тебя не затруднит наполнить наши бокалы?
Джарвис с готовностью кивнул. Бокалов и в самом деле уже было два — он даже не заметил, когда ведьма успела наколдовать второй. Янтарно-золотой напиток бросал на серебро пламенные отсветы.
— За нас с тобой! — выдавил улыбку Джарвис и поднял свой бокал.
…Солнце клонилось к закату. Один из бурдюков полностью опустел, от мяса осталась лишь пахучая шкурка. Джарвису было хорошо и весело, и он больше ни на миг не жалел о выходке Зеркала. Ломенархик уселась на борт, как корабельная носовая фигура — хотя это был вовсе не нос, а наоборот, корма, — и болтала ногами. Вместо полупрозрачной нижней юбки в разрезе ее платья белело уже знакомое Джарвису тугое бедро, причем когда и как эта юбка исчезла, принц не смог бы сказать даже под угрозой пыток. Чувствуя себя в полном праве, он опустил ладонь на гладкую кожу и почувствовал, как содрогается под его пальцами спелая плоть.
— Все-таки я не понимаю, — выговорил он, глядя в большие темно-серые глаза. — Ладно, силу твою связали… Но ведь такой потрясающей женщине, как ты, ничего не стоило соблазнить кого-нибудь из монахов!
— Еще чего! — Девушка презрительно фыркнула. — Соблазнять эти кадушки с вареным ячменем! Если уж совсем невмочь, пусть рукоблудием занимаются. А я… — Она свесилась с борта, обвила Джарвиса руками за шею и прошептала ему в самое ухо: — Я предпочитаю соблазнять тебя…
Вместо ответа Джарвис подхватил девушку на руки и уверенно направился к открытой двери носовой надстройки.
Войдя в крохотную каюту, он остолбенел в который раз за сегодняшний день. Откуда взялись пурпурные шелка и золотая парча, которыми были задрапированы стены? Или великолепный бронзовый канделябр на девять свечей, украшенный хрустальными подвесками? Или роскошная шкура на полу, вроде бы медвежья, но белая как снег и нежная как пух?
Впрочем, это уже не имело никакого значения. Джарвис опустил девушку на роскошный мех и, пристроившись рядом, потянул за шнуровку на спине ее платья. Ломенархик шевельнула плечами и начала выбираться из своего наряда, как змея из старой кожи. Вот на виду оказалась одна пышная грудь, затем вторая. Рука с ярко-синими ногтями протянулась к принцу и начала медленно расстегивать его рубашку…
Сильный удар до основания сотряс хлипкий деревянный корпус баржи. Если бы Джарвис спал на койке, то навернулся бы с нее вниз головой. Но с пола не упадешь, поэтому принц лишь отлетел к стенке, ударился о деревянную перегородку, выругался и высунул голову наружу.
Снаружи едва рассвело — солнце еще не встало, — и плотной стеной стоял туман консистенции «теплое молоко». Из-под его завесы до Джарвиса донеслись рокот бьющейся о камни воды, далекие отрывистые голоса, а затем ритмичный плеск, какой могут издавать лишь шлепающие весла.
Стоило поторопиться. Джарвис одним прыжком взлетел с грязного соломенного тюфяка, в который превратилась за ночь белоснежная шкура, и начал лихорадочно одеваться, не попадая в рукава и сапоги. Прошло не менее пяти минут, прежде чем он выскочил на палубу баржи с мечом на изготовку. За это время Ломенархик даже не пошевелилась. Джарвис уже успел заметить, что если девушка спит, то разбудить ее не так-то просто…
Прямо по носу из воды выступало нагромождение камней, сквозь пелену тумана похожее на спинной гребень гигантского дракона, приползшего напиться. На один из камней этой гряды, торчащей почти из середины реки, и налетела только что баржа, об управлении которой всю ночь никто не заботился. И между прочим, совершенно зря — течение взвихрялось перед камнями и стремительно уносилось влево, туда, где на расстоянии всего в несколько шагов, судя по шуму воды, проходил фарватер.
Джарвис мысленно обругал себя последними словами. Он твердо знал, что Таарха-Та’ркэ полностью судоходна от Шайр-дэ до Афрара, но умудрился упустить из виду, что судоходность не всегда предполагает возможность свободного сплава. А ведь можно было предвидеть — проход по Железной теснине, прорезающей Алмьярский хребет, не слишком прост и требует неусыпного внимания…
Поздно! Теперь носовая часть баржи прочно села на скальные обломки, а корму развернуло течением, да так, что судно встало почти поперек стремнины. Джарвис с первого взгляда понял, что даже если Ломенархик своей магией за пять минут снимет баржу с камней — а в это верилось с трудом, все-таки с приложением энергии принц был знаком не понаслышке, — то повреждения корпуса вряд ли позволят ей продолжить плавание.
Однако все это было, как любил выражаться Сонкайль, «бедой, но не задницей». А истинная задница заключалась в том, что лаумарцы, в отличие от Джарвиса, прекрасно помнили о свойствах Железной теснины и вместо того, чтобы гнаться за баржей по берегу, постреливая в ее сторону из арбалетов, просто послали вперед отряд для перехвата. Тому оставалось только сидеть на скалах и ждать, пока добыча сама свалится ему в руки. Тысяча морских чертей!
Туман, в отличие от темноты, не давал Джарвису никаких преимуществ перед смертными. В дрожащем молочном мареве принц различал лишь смутные тени, не сразу понимая, какие из них движутся, а какие нет. Поэтому он более полагался на свой слух — а тот ясно говорил, что противник приближается: плеск весел, редкие отрывистые команды и лязг металла становились все отчетливее. Добраться посуху до камней, ставших роковыми для Джарвиса, было заведомо невозможно, поэтому устроители засады заранее позаботились о лодках.
— Вот только на абордаж меня еще и не брали, — выговорил принц еле слышно, но оттого с неменьшим отчаянием. — Все в моей жизни было, только морского сражения на пресной воде до сих пор не было!
Самое утомительное в бою — ожидание схватки. Поэтому Джарвис даже обрадовался, когда из-под туманной завесы по левому борту выступили силуэты двух лодок. Это были обычные для здешних мест рыбацкие плоскодонки, неповоротливые и валкие. Памятуя о том, что вытворял меч Индессы на площади перед храмом, противник явно решил перестраховаться — в первой лодке находилось, по крайней мере, полдюжины человек, и часть их была облачена в кожаные доспехи. От этого суденышко осело почти по самые борта и шло медленно, рыская из стороны в сторону и плохо подчиняясь усилиям двоих гребцов.
Видимость оставалась омерзительной, но Джарвис уже различал силуэты людей в традиционных для Лаумара скругленных шлемах. Как и он сам, они держали оружие на изготовку. Принцу осталось уповать лишь на то, что сам он не только выспался, но и успел прийти в себя после сна, а кто-то из его противников мог не спать всю ночь, поджидая добычу. Хотя маловероятно — в чем в чем, а в умении считать лаумарцам не было равных на всем континенте.
Джарвис прислушался к Зеркалу. Но скверная железка сейчас была самым обычным мечом и не подавала ни малейших признаков свободы воли. Рассчитывать можно было только на себя — на чуть более быструю, чем у смертных, реакцию, на интуицию, порой позволяющую предугадать движение противника, на умение ориентироваться по слуху…
Тем временем лодка с солдатами подошла совсем близко. За ней след в след шла вторая, столь же перегруженная. Обе они двигались к корме, предполагая причалить к барже совсем недалеко от того места, где стоял Джарвис. Принц понял, что враги еще не видят его, а различают только темный силуэт плавсредства на фоне голых мокрых камней. Он шагнул в сторону, уходя в тень, отбрасываемую надстройкой. «Зря Ломенну не разбудил, — пронеслось у него в голове. — Хреново будет, если вояки застанут ее врасплох!» Однако времени не оставалось уже ни на что — первая лодка глухо стукнулась о борт.
После удара о камни палуба баржи дала сильный крен, и двоим солдатам не составило никакого труда перемахнуть на нее с лодки. Двигались они на удивление тихо и ловко. Если бы позавчера на площади дрались такие же мастера своего дела, еще неизвестно, выстоял бы против них меч Индессы или нет… Первый из солдат подхватил с лодки канат и захлестнул его вокруг деревянной стойки у борта. Второй почти бесшумно скользнул к каюте. Безоружные гребцы втащили весла в лодку и посторонились, давая возможность двум другим солдатам перебраться с кормы на нос.
Это был невероятно удобный момент, и Джарвис не мог его упустить. Когда один из солдат шагнул мимо него, а другой еще не успел выпрямиться, возясь с веревкой, принц выступил из тени и с силой ударил второго солдата сапогом в живот. Тот, не успев не только крикнуть, но даже разогнуться, с плеском рухнул в реку. Коротким взмахом меча Джарвис перерезал канат, и течение тут же дернуло лодку кормой вперед. От неожиданного толчка один из тех, кто перебирался на нос, неловко взмахнул руками и, потеряв равновесие, тоже оказался в бурлящей воде. Второй невнятно выругался, схватился за плечо гребца, свалил его на дно и сам упал сверху. Лишенную управления лодку развернуло и потащило течением то ли в бег по фарватеру, то ли на ближайший камень. То и другое равно устраивало Джарвиса. Он развернулся к оставшемуся противнику — и с трудом успел парировать его удар.
На этот раз судьба послала ему опытного врага. Солдат не только мгновенно сориентировался в обстановке, но и полностью использовал свои преимущества: из-за крена палубы Джарвис стоял ниже и вдобавок на мокрых досках, по которым скользили сапоги.
Следующим ударом клинок врага едва не зацепил полу куртки принца. До реальной опасности пока было далеко, однако затягивание поединка было чревато иной опасностью — каждый миг число противников могло увеличиться во много раз. Вторая лодка была уже совсем рядом.
Пользуясь тем, что Джарвис отвлекся на изучение обстановки, противник вновь атаковал его и на этот раз сумел оцарапать принцу запястье. Пустяковая рана — но в Шайр-дэ Джарвис избежал и этого… Неимоверным усилием он потеснил противника, чтобы уйти с мокрой палубы, и заработал Зеркалом в бешеном темпе, на одних навыках, не позволяя мозгу оценивать каждый выпад и финт.
Он бы обескровил врага, которому уже сумел нанести серьезную рану в плечо, — если бы имел время на это… Но вот времени-то у Джарвиса как раз и не было! А враг, как назло, оказался одним из лучших фехтовальщиков, с которыми принц когда-либо имел дело.
И тут пришла совершенно неожиданная подмога.
Когда противник Джарвиса отступил на шаг, отражая новую отчаянную атаку, за его спиной отворилась дверь надстройки. Неуловимое движение, блеск металла — и мастер клинка с удивленным выражением на лице выронил меч и медленно осел на палубу. В его спине, аккурат под левой лопаткой, торчала рукоять кинжала. А над поверженным телом, гордо откинув назад растрепанную гриву, стояла Ломенархик.
Джарвис уже не удивлялся тому, что на ней опять новое одеяние. Куда больше его изумил брошенный кинжал. Она что, превратила в него тупой нож, которым они вчера кромсали мясо?
Сейчас стройное тело ведьмы обтягивал плотный темный костюм из чего-то больше всего напоминающего исчерна-бронзовую драконью чешую. Открытыми оставались только лицо и волосы, а руки почти до локтя были упрятаны в черные кожаные перчатки с широкими раструбами. Талию — точнее, весь торс между грудью и бедрами — охватывал широкий пояс из той же кожи, что и перчатки, ноги были обуты в высокие, до колена, сапоги. В довершение всего нигде на этом наряде не было видно хоть какого-то намека на застежки, так что оставалось непонятным, каким образом Ломенархик влезала в него и как будет снимать…
Впрочем, времени на удивление у принца не было. Его едва хватило на то, чтобы перевести дух. А потом кому-то на второй лодке пришло в голову повторить подвиг девушки. Джарвис успел заметить лишь блеск стремительно летящего метательного ножа. Но Ломенархик, шагнув вперед, с презрительным выражением на лице выставила плечо. Нож лязгнул о черную бронзу и упал к ее ногам, не причинив никакого вреда. Джарвис прикусил губу — похоже, новый наряд ведьмы напоминал драконью чешую не только на вид, но и по свойствам…
С той же презрительной улыбкой ведьма перешагнула через тело и подобрала с досок клинок убитого. Взвесила его в руке — и приняла вполне грамотную боевую стойку.
Вовремя — двое солдат со второй лодки уже приближались к ним. Джарвис стоял чуть позади девушки, и первый удар ей пришлось принять на себя. Тонкий клинок скрестился сразу с двумя широкими мечами и почти мгновенно распорол куртку одному из нападающих. Видно, солдаты не ожидали встретиться с таким странным противником, тем более что касания их мечей не причиняли девушке ни малейшего вреда. Замешательство оказалось роковым — Джарвис сумел достать обоих. Но на смену им явились еще четверо.
Джарвис не смог разобрать, что скомандовал один из этих четверых — явно офицер, на что указывали не только манеры, но и удобная кольчуга мелкого плетения. Подчиняясь команде, пара солдат в кожаных доспехах встала в центре и решительно двинулась на принца и его спутницу. Офицер с напарником в такой же кольчуге заняли места на флангах — и закипела такая битва, что все предыдущее показалось Джарвису простой разминкой. Ломенархик, уверенная в своей неуязвимости, рвалась в бой, как герийская колесница, и тем создавала принцу дополнительные трудности, вынуждая прикрывать ее. В отличие от девушки, Джарвис имел достаточный боевой опыт и знал, что никакая чешуя не убережет от мощного удара, ломающего кости — особенно если это кости женщины, а удар наносит сильный мужчина.
Все сильнее давала знать о себе усталость. А ведь эти две лодки, скорее всего, были лишь малой частью отряда, засевшего в скалах…
«Может, повторить позавчерашний трюк? — отчаянно соображал Джарвис. — Прорваться к лодке, выйти на фарватер и попытаться уйти? Риск, конечно, огромный, но баржу мы все равно не удержим, даже вдвоем… Тем более что Ломенна — не боец, что бы там о себе ни мнила». По ходу боя Джарвис просто не мог не присматриваться, что там творится с его напарницей, и довольно быстро определил, где ведьма выучилась держать в руках оружие. Это был стиль работы алмьярских «поединщиц», разыгрывающих бои во славу богини-воительницы Атайнет, — довольно эффектный для зрителя, но мало пригодный для схватки с настоящим профессионалом. Ломенархик до сих пор держалась лишь благодаря Джарвису, отвлекавшему на себя самых сложных противников, да еще костюму из драконьей чешуи.
С огромным трудом им удалось сократить число противников до трех, затем серьезно ранить еще одного. Джарвис опять переместился к надстройке, готовясь отражать очередную атаку…
Но ее не последовало. Раненый офицер негромко отдал новый приказ — и все трое отступили к борту. Словно прочитав мысли Джарвиса, лаумарцы спрыгнули в лодку, обрубили веревку и по собственной воле покинули поле боя.
— За подмогой поплыли, — простонал Джарвис, утирая пот со лба. — Вот теперь нам точно крышка!
Он огляделся по сторонам и только сейчас осознал, что пока они с Ломенархик вели свой безнадежный бой, туман над Таархой рассеялся без следа. Солнце едва поднялось над левобережными, менее высокими скалами, и лучи его озарили Железную теснину во всем ее великолепии. Справа же над водой нависала огромная гора, похожая отнюдь не на дракона, как сначала показалось Джарвису, а скорее на пьющую из реки лошадь. Склоны ее, поросшие чем-то темнохвойным, выглядели строго, почти торжественно.
Однако Джарвис оглядывал Железную теснину, не имея сил любоваться ее красотами и интересуясь лишь одним — где засели главные силы неприятеля? Откуда имеет смысл ждать следующего удара?
Ответ на второй вопрос нашелся очень быстро. На середине белого известнякового обрыва Пьющую Лошадь перепоясывал карниз, и даже отсюда на этом карнизе отчетливо различались три человеческие фигуры. Джарвис со своим острым зрением сразу же определил, что арбалетчиков среди них нет. Однако что-то вдруг заставило его насторожиться. Он пригляделся повнимательнее…
Две тысячи морских чертей!
Один из стоящих на скале был облачен в темно-красное одеяние с уже знакомым Джарвису узором в виде черных четырехлистников с серебряной каймой. Сейчас его голова была не покрыта, и легкий утренний ветер отбрасывал назад длинные седые волосы, отливающие светлой сталью. Сам архиепископ!
Джарвис понимал, что это неспроста. В настоящее время архиепископ Кильседский был фактическим правителем Лаумара, незримо стоящим за всеми решениями Народного собрания — как во внешней, так и во внутренней политике. Однако и помимо этого про него ходило множество странных и разноречивых слухов, причем не только в Лаумаре, но и за его пределами. Утверждали, что своей личной мощью он заткнет за пояс любого солеттского мага, что он способен призывать себе на помощь странные силы… мало того, что клириков, способных овладеть этими силами, становится в Лаумаре все больше и больше! Правда, ничего конкретного в этих разговорах не содержалось, ибо служители блаженного Мешнека были еще более неразговорчивы, чем простые лаумарцы. Однако сейчас все эти сплетни пришли Джарвису на ум — и его спине стало холодно.
Ломенархик тоже узнала своего врага: из-за спины Джарвиса послышался сдавленный стон, в котором смешались ненависть и страх — непонятный страх перед абсолютно безоружным стариком, который к тому же находился далеко и вряд ли мог принести какой-либо вред. Однако девушка, не очень хорошо осознавая, что делает, крепко вцепилась в запястье «своего рыцаря».
Архиепископ медленно поднял правую руку, будто приветствуя издалека своих врагов. В следующий момент с раскрытой ладони священника сорвался шар из бледного огня и метнулся вниз со скоростью несколько меньшей, чем у снаряда катапульты, — прямиком к Джарвису и ведьме.
Ломенархик еще крепче сжала пальцы на запястье Джарвиса, а свободную левую ладонь поднесла к глазам, будто пытаясь заслониться от яркого света. В тот же момент огненный шар, не пролетев и половины расстояния до баржи, взорвался желтыми искрами, которые с шипением осыпались в воду.
Выпустив руку Джарвиса, ведьма выкрикнула что-то длинное и непонятное, показавшееся принцу бессмысленным набором слогов, и отступила на шаг. С удивлением и страхом Джарвис увидел, как стройную фигуру, затянутую в металл, очерчивает по силуэту холодное серебристое сияние. Оно разгоралось все ярче, постепенно превращаясь из серебристого в синее. В ответ архиепископ на скале выставил перед собой обе руки, сложенные крест-накрест. Вспышка — и Ломенархик окутал мерцающий синий свет, почти скрывший ее от глаз. Тогда архиепископ соединил ладонями вытянутые руки. Между ними и световым коконом ведьмы протянулась пульсирующая нить света, постепенно становящаяся все толще. Джарвис почувствовал, как бешено пляшут в пространстве вокруг него магические энергии, как растет напряжение — словно сжимается тугая пружина метательной машины…
А затем пружина распрямилась и разлетелась на тысячу кусочков. Световая нить лопнула с грохотом, подобным хорошему раскату грома, ведьма отлетела к ногам Джарвиса, и тот еле успел подхватить отяжелевшее тело. Глаза девушки были закрыты, руки безвольно упали вдоль туловища. Сияние погасло, словно перелившись в скалу, вокруг которой еще некоторое время дрожал синеватый ореол. Ломенархик слабо пошевелилась, что-то простонала, затем открыла глаза и, вцепившись рукой в плечо своего спасителя, кое-как выпрямилась.
Однако архиепископу тоже пришлось несладко — Джарвис видел, что теперь двое спутников поддерживают его под обе руки.
Ломенархик окончательно утвердилась на ногах и бросила ненавидящий взгляд на скалу. Затем сдернула перчатки с обеих рук, оглянулась, подобрала с палубы один из метательных ножей и полоснула себя по левой ладони.
— Что ты делаешь? — удивился Джарвис.
— Уходим! — крикнула она в ответ. — А то он нас и без костра зажарит, как куропаток! Дай руку!
Принц не успел ничего понять, как ведьма схватила его за раненую руку и, надавив на запястье, выпустила немного крови себе на правую, неповрежденную ладонь. А затем воздела руки — на правой кровь Джарвиса, на левой своя, — но не к архиепископу, а прямо в зенит, в голубое, без единого облачка, утреннее небо.
С губ ее сорвался новый странный крик. Джарвис с изумлением осознал, что фраза вроде бы меналийская, но произнесена так, словно говорящий совсем не знает языка и выговаривает слова как бессмысленный набор слогов. Что-то вроде «возьми нас в свой оплот», а дальше — совсем невнятица…
А затем принц почувствовал, что призрачное сияние вновь сгущается — но на этот раз вокруг них обоих. Панорама Железной теснины едва проступала сквозь уплотняющуюся сиреневую дымку. Потом раздался тонкий мелодичный звон, словно оборвалась серебряная струна, и все вокруг погрузилось в ослепительно сверкающую тьму.
Сколько времени прошло с момента битвы у Пьющей Лошади? Несколько мгновений, день, месяц, год? И где он находился все это время?
Джарвис не знал этого. Пелена, которой Ломенархик окутала его сознание, была сродни сну или даже смерти, а миг, когда она рассеялась, стал его пробуждением или воскрешением.
Сначала был только полумрак. Кое-как окинув пространство все еще мутным взором, Джарвис осознал, что стоит в темном и широком коридоре с полом, выложенным цветной мозаикой. Неподалеку от него в кольцо на стене был вставлен факел, горящий странным сиреневым пламенем, и пламя это рвалось клочьями, словно под ветром, — вот только Джарвис не ощущал ни малейшего шевеления воздуха. Принц подошел ближе и протянул руку к пламени — невсерьез, сам не зная, зачем, но неожиданно лепесток холодного сиреневого огня сам лег в его ладонь.
Только теперь до него дошло, что он совсем один в этом таинственном коридоре — Ломенархик исчезла, как будто ее не было вовсе.
Покачивая лепесток огня на ладони, Джарвис двинулся по коридору — не на розыски ведьмы, а просто потому, что не век же стоять под факелом. Да и любопытно было, куда зашвырнуло его колдовство Ломенархик.
Коридор, освещаемый лишь огоньком в ладони Джарвиса да редкими сиреневыми факелами, прихотливо изгибался. В неровном мерцающем свете сложно было разглядеть, что именно изображает мозаика на полу — переплетенные стебли растений, водоросли, а может, змей, сплетенных в брачной игре. Или, возможно, все это сразу, ало-зелено-золотое на бело-желтом фоне. Стены, в отличие от мозаики, были темных тонов — то отполированные до зеркального блеска, то усыпанные блестками, похожими на слюду, а то и покрытые, как сырые своды глубокого подземелья, чем-то вроде сбегающих капель воды, сверкающих, подобно алмазам.
Нигде не было видно ни души, даже присутствия чего-то живого не ощущалось в загадочном лабиринте. И никакого намека на иное освещение, кроме странных факелов, — ни пустых канделябров, ни подвесок для ламп. Но тогда к чему такое великолепие, если его почти невозможно разглядеть во тьме? Была в этом месте какая-то подчеркнутая алогичность, придуманность, и мало-помалу она начала раздражать Джарвиса.
То и дело от коридора отходили какие-то боковые проходы. Джарвис пробовал сворачивать в некоторые из них, отличавшиеся от основного лишь шириной, но после нескольких поворотов непонятно как снова попадал в главный коридор. Нигде не было заметно ни единой двери, но Джарвис откуда-то знал, что на самом деле они есть, только прячутся от глаз незваного гостя. Подсознательно принц угадывал во всей обстановке странную готовность вылепить из себя что угодно, повинуясь своей или чужой минутной прихоти.
Из одного прохода тонко и приторно повеяло чем-то, похожим на духи Ломенархик. Подойдя ближе, Джарвис увидел, что стены и потолок этого коридора сплошь оплетены вьющимися растениями с темными глянцевыми листьями. Цветы — фарфоровые колокольчики, тонкие чашечки с бледными зубчатыми краями. Ближе к донышку внутренние стенки чашечек становились розовыми, а на самом донышке каждого цветка словно посверкивала капля крови. Джарвис наклонился ниже, желая вдохнуть аромат растения. В следующую секунду лепестки нежно скользнули по его губам, и принц ощутил, что его целуют. Что-то ткнулось в губы, пытаясь раздвинуть их, как это делает ласкающий язык… Джарвис отпрянул с легкой гадливостью, быстро облизнул губы и ощутил на них соленый привкус крови. Алый, кровавого цвета, пестик быстро уползал назад в чашечку цветка, а розоватый оттенок на стенках вроде бы стал чуть ярче. Отойдя на несколько шагов от этой мерзости, Джарвис не выдержал, невольно обернулся — и увидел, как гибкая плеть с цветами и глянцевыми листьями пытается ползти за ним следом, словно змея. Принц выругался и ускорил шаги.
Неожиданно откуда-то донесся отдаленный гул голосов и отзвуки музыки. Завернув за очередной угол, Джарвис увидел отблеск обычного золотого пламени, падающий на темно-багровые в блестках стены. Там, впереди, явно кто-то был… Еще немного — и нескончаемый коридор, как река в море, влился в огромный зал. Лепесток сиреневого огня в ладони принца несколько раз дрогнул и погас. Джарвис остановился у самого входа, вжимаясь боком в стену, и удивленно огляделся, пытаясь понять, куда же его наконец вынесло.
Зал был озарен множеством свечей, пламя которых отражалось в черном полированном мраморе стен, но все равно казался погруженным в полумрак. Высокий потолок, каскадами уходя вверх, терялся в темно-туманной полумгле. Стены и галереи были увешаны серебряными драпировками, в нишах стояли причудливые статуи или огромные, в человеческий рост, вазы с редкими цветами. В воздухе витал сладковатый, слегка дурманящий аромат, словно здесь жгли благовония… или что-нибудь покрепче. А по залу в звуках тягучей чарующей мелодии кружились… люди, сородичи Джарвиса, демоны? Кем были эти существа?
Происходящее походило на какой-то странный карнавал. Все, и женщины, и мужчины, были одеты в вычурные наряды самого немыслимого цвета и покроя, но одинаково яркие и усыпанные блестками — на грани безвкусия, а временами и перебираясь за нее. И ни одного открытого лица — каждое закрыто если не маской, то вуалью или хотя бы плотным слоем грима. Джарвис попытался разглядывать детали и подробности, но сразу понял, что танцующие фигуры в поле его зрения меняются слишком быстро. Желающий как следует рассмотреть это действо должен был сам войти в зал и смешаться с толпой. Но Джарвиса удерживало чувство неловкости, смешанной с брезгливостью, — неожиданно сходное с отвращением, вызванным целующими цветами-кровососами.
Некоторое время неловкость боролась в нем с любопытством, но в конце концов любопытство победило — Джарвис, зачем-то нервно тронув эфес Зеркала, шагнул из темноты в пестроту, блеск и кружение.
Принц обошел зал по периметру, не решаясь ступить в самую гущу народа. Избегая встречаться глазами с кем бы то ни было, он рассматривал существа в масках. И вдруг, скользнув по себе мимолетным взглядом, Джарвис осознал, что его одежда тоже изменилась. В замешательстве он остановился у массивной черной колонны и бросил взгляд в полированный мрамор, отражавший все не хуже зеркала.
Вместо привычного черного, на котором не видна дорожная грязь, — белое, каноничное меналийское белое с головы до ног… Рубашка навыпуск, со сложно присобранными на вайлэзский лад рукавами, и узкие штаны — льдисто-блестящий атлас; камзол без рукавов и застежки, распахнутый и прихваченный поясом, и высокие сапоги — тонкая белая кожа; сверху — невесомый белый плащ. Меч покоился в белых эмалевых ножнах, серебряный пояс капельками крови усыпали мелкие рубины. Такой же рубин, только гораздо крупнее, пылал в охватившем голову тонком серебряном венце, отсвет его придавал глазам пурпурный оттенок герийского аметиста. При этом зажим, стягивавший волосы на затылке, исчез без следа — отросшие пряди рассыпались по плечам и спине, облаком легли вокруг лица, оставшегося открытым. Джарвис невольно подумал, что в этом снежном обрамлении его внешность не может не казаться простым смертным еще более странной и пугающей… Так он не одевался даже дома, где изощренность считалась условием хорошего тона!
Снова, еще острее, принца обожгло ощущением, что это место дразнит его, играет, как кот с мышью, неслышно смеясь в черную мохнатую лапу (интересно, какой длины могут быть когти на этой лапе?). Не зная, как отнестись к неожиданной перемене, Джарвис прислонился спиной к колонне и продолжил наблюдение за странным залом с этой позиции.
Похоже, бал то ли начинался, то ли уже шел к концу — не было того блеска и шума, что сопровождает любое веселье в самом разгаре. Все словно ждали чего-то, причем сами толком не зная, чего ждут. Многие не танцевали, а прогуливались меж колонн и по галереям — по двое, реже по трое, редко-редко группками по четыре человека, — но ни один не пребывал в одиночестве. Несколько раз пары проскальзывали мимо Джарвиса в коридор, из которого он пришел. При этом никто не обращал на принца ни малейшего внимания — взгляды скользили по нему, не задерживаясь, словно он был пустым местом. Хотя не исключено, что этот эффект создавала неподвижность масок…
Разные маски вызывали у принца разные ощущения. Звериные головы на плечах людей пугали тем, что будили полузабытые неприятные воспоминания — то ли о росписях на стенах древних гробниц Анатаормины, то ли о видениях священного сна, в котором он провел два года… В масках из перьев, оставлявших открытыми нижнюю часть лица, наоборот, было что-то притягательное — может быть, оттого, что носили их в основном женщины. А вот от тонких прекрасных неподвижных лиц из золота и серебра веяло необъяснимой, завораживающей жутью, сходной с той, какую рождает свет ущербной луны в огромной пустой комнате…
Постепенно по трудноуловимым признакам, в основном по манере двигаться, Джарвис начал понимать, что большинство в этом зале — простые смертные. Большинство — но не все! Здесь явно были и такие же долгоживущие, как он сам, и совсем странные создания.
А музыка все плыла, кружила над залом, и ее сочетание с дразнящим ароматом не то цветов, не то незримых курильниц затягивало в состояние меж сном и явью, когда глаза души повернуты внутрь, в глубины сознания. Джарвису чудилось, что его потаенные, плохо осознаваемые желания потихоньку вплетаются в узор чужих прихотей, помогая лепить здешние образы. И все это по-прежнему было приправлено жгучей смесью страха, отвращения и любопытства.
Для гостей на балу он уже не был пустым местом — все чаще Джарвис ловил на себе заинтересованные взгляды, причем не только женские. Потом ему показалось, что его ушей достиг обрывок разговора о нем самом. Его заметили и восприняли — и вроде бы благожелательно, невзирая даже на то, что он не прятал лица. Но эта благожелательность отчего-то усилила неловкость Джарвиса до немыслимых пределов. Как ни старался он постигнуть здешние законы и правила поведения — понимание пока не приходило.
Повернув голову, принц неожиданно увидел, что у соседней колонны, где еще пару секунд назад никого не было, стоит стройная женщина. Сначала он по привычке вновь начал отмечать детали — платье без рукавов, из оливково-зеленой парчи с тисненым золотым узором, золотые браслеты поверх длинных черных перчаток, рассыпанные по плечам волосы удивительного изумрудно-пепельного цвета… А потом осознал, что взгляд ее обращен прямо на него, хотя под неподвижной черно-золотой маской понять это было непросто. Нет, она ничего не говорила, просто разглядывала его в упор, надежно укрытая своей маской, — и Джарвису, непонятно отчего, стало страшно.
Она шагнула к нему. Он сделал попытку отойти в сторону — но тонкая рука в черном бархате легла ему на рукав, уверенно сжав на запястье сильные пальцы. На миг Джарвису показалось, что глаза в прорезях маски вспыхнули зеленым огнем. Неожиданно тонкие металлические губы чуть дрогнули, словно произнося беззвучно какое-то слово… может быть, имя? Джарвис понял, что черной маской прикрыта лишь верхняя часть лица женщины, нижняя же просто накрашена золотом. Казалось, что незнакомка хочет что-то сказать ему, но никак не может решиться — или надеется, что тот поймет и без слов?
Тут зазвучала новая мелодия, и Джарвис поспешно склонился перед дамой с изумрудными волосами, приглашая ее на танец. Не то чтобы он так хотел танцевать, но это был единственный способ удержать слова, рвущиеся с золотых губ. Отчего-то Джарвис понял, что очень не хочет их услышать.
Музыка словно сама несла их по залу. Да и женщина оказалась прекрасной партнершей — вести ее в танце не составляло никакого труда. Она покоилась в объятиях принца, все так же глядя в упор и что-то пытаясь сказать этим взглядом. Джарвис же предпочитал смотреть за ее плечо, в пространство, но в круговерти танца невозможно было разглядеть хоть что-то. Все слилось в один калейдоскоп радужных бликов, размазанного блеска…
И вдруг, властно раздвигая танцующих, совсем рядом с ними оказалась еще одна женщина. Платье на ней было совершенно фантастическим: зеленая искрящаяся ткань юбки и пышных рукавов, такая же, но серебряная — корсажа, и поверх всего — черный газ, приглушающий блеск. Шаг — и юбка из зеленой делалась алой, шаг — теперь алыми были и рукава, еще один — и снова возвращалась травяная зелень… Волосы ее, убранные в сложную высокую прическу, были украшены теми самыми цветами из бокового коридора. Черная тонкая вуаль придавала лицу серебристый оттенок, но позволяла различить черты — и Джарвис вздрогнул, как от удара, узнав Ломенну.
Словно заметив это, ведьма улыбнулась ему и приветственно махнула рукой в перчатке — снова мерцание серебра под черной прозрачной тканью. Джарвис попытался улыбнуться в ответ, но Ломенархик уже не смотрела в его сторону, удаляясь в направлении, известном ей одной. Принц заметил, что многие из танцующих провожают ее восхищенными взглядами.
— Надо же, а сама-то еще здесь… — Джарвис не сразу понял, что этот ядовитый шепот слетел с золотых губ его партнерши.
— Что ты говоришь? — переспросил он, почему-то понимая, что к ней правильнее обращаться на «ты». — Кто это — «сама»?
— Очередная госпожа, — из прорезей снова блеснуло зеленым. — А это значит, что наш повелитель либо сидит неподалеку, либо нашел себе еще кого-то. Оч-чень интересно…
— Какой еще повелитель? — Ни с того ни с сего Джарвис ощутил, что меч Индессы дрогнул у его бедра. Или он просто неудачно задел кого-то длинными торчащими ножнами?
— Как какой? — со странной дрожью в голосе ответила женщина. — Элори Вил’айэн, Повелитель Снов. Хозяин замка… — Неожиданно лицо ее исказило странное чувство, которое показалось Джарвису испугом. Даже маска не сумела полностью скрыть этой вспышки. — Но раз ты спрашиваешь об этом, значит, ты… ты даже не из Высоких?
Джарвис замялся, не зная, что ответить, — и после некоторого колебания решил сказать правду, чем бы это ему ни грозило:
— Не знаю, из тех ли я, кого вы зовете Высокими, но здесь я впервые. Здешние порядки неведомы мне.
Лицо женщины вдруг снова стало непроницаемой маской.
— Потрясающе! С самого первого раза так выглядеть… ты далеко пойдешь! Между прочим, я… — она нервно сглотнула, — я сначала даже решила, что ты — это он сам. Он любит иногда вот так стоять и смотреть, не привлекая внимания, да и весь твой облик выдержан в лучшем его стиле. Потом поняла — не он, он с оружием на бал никогда не придет. Значит, кто-то из Высоких, то есть из его приближенных, которым он дарует силу. Это немногим хуже, чем он сам… А ты, оказывается, вообще в первый раз. — Она тонко улыбнулась. — Ничего, если повелитель наш Элори не уничтожит тебя сразу, то, вероятнее всего, очень быстро приблизит. Ему по вкусу такая дерзость. Может быть, вспомнишь тогда, что меня зовут Тайах?
Джарвис на всякий случай кивнул, хотя слова зеленоволосой Тайах чем-то очень ему не понравились, а еще больше не понравилась ее попытка спрятать свои эмоции. Чувствовался за всем этим некий неприятный подтекст. Приблизит, значит. За дерзость. Хотелось бы еще знать, в чем она заключается. Да еще Ломенархик здесь, оказывается, «госпожа», и «сама», и при этом «очередная». Совсем весело.
— А ты тоже Высокая? — на всякий случай спросил он, откуда-то зная, что ответ будет отрицательным, невзирая на всю самоуверенность Тайах.
Она снова усмехнулась:
— Я из тех, кого здесь называют Ювелирами. Нас очень, очень мало, и наш удел — умения, а не власть. Мы можем не так уж много, зато неподсудны даже Повелителю. Потому-то и подошла к тебе именно я, а другие смели лишь шептаться… — неожиданно голос самой Тайах тоже снизился до завораживающего шепота: — Кровь на снегу, кровь запеклась на твоих губах… Не знаю, каков ты на самом деле, но ТАКИМ ты очень красив!
Окончательно запутавшись, Джарвис решил ничего на это не отвечать. Тем более что вскоре музыка оборвалась. Тайах, привстав на цыпочки, коснулась губами его лба и почти мгновенно затерялась в пестрой толпе.
Следующий танец Джарвис пропустил. Он уже понял, что мог бы пригласить почти любую женщину, и та не откажет ему — мог, да только не хотел. В Тайах странным образом чувствовалось что-то настоящее, может быть, просто хороший вкус, но остальные казались ему насквозь фальшивыми. Сама же подойти не решилась более ни одна.
А потом раздался торжественный и непонятный звук — словно пение труб, но намного нежнее, с какими-то странно тревожащими душу переливами. Спускающаяся в зал лестница, которую Джарвис успел заметить немного раньше, осветилась холодным белым светом… «Последний танец, последний выход!» — пролетел по залу шепоток.
На верхней площадке лестницы стояла Ломенархик все в том же меняющем цвет платье. Ее держало под руку изящное существо (у Джарвиса язык не повернулся назвать его «молодым человеком», ибо, совершенно очевидно, человеком оно не являлось) поразительной красоты. Лестница была слишком далеко от Джарвиса, и тот отчетливо видел лишь ореол пышных темных волос и длинный золотой плащ — но весь облик этого создания оставлял ощущение слепящей вспышки и необъяснимым образом притягивал взгляды.
Неожиданно принц почувствовал, что меч Индессы тянется к деятелю в золотом плаще всей своей душой — если, конечно, у этой идиотской железки имелась хоть какая-то душа. Повелитель Снов (было очевидно, что это он и есть) и без того-то совсем не понравился Джарвису, но, уловив порыв Зеркала, он невзлюбил здешнего господина еще сильнее.
«А ну цыц! — мысленно прикрикнул он на свой меч. — Хочешь к нему в руки? Так это мы мигом! Вот подарю тебя ему в знак глубокого почтения, и дело с концом!» Угроза подействовала — меч мгновенно затих, притворившись самым обычным оружием безо всяких чудесных свойств.
Все так же держа ведьму под руку, Элори Вил’айэн направился вниз по лестнице. Как только они сошли с последней ступеньки, музыка грянула с новой силой. Повелитель Снов обнял талию Ломенны и закружил девушку в медленном и прекрасном танце. Сначала все лишь смотрели на них, затем наиболее отважные пары осмелились присоединиться. Вскоре уже кружился почти весь зал, а в зеркальных стенах кружились, кружились отражения танцующих…
Джарвис не участвовал и в этом танце. В нем поднялось и окрепло предчувствие, что две схватки, в которые он ввязался по милости Ломенархик, не то что не цветочки, но даже не бутончики — так, едва пробившиеся побеги тех неприятностей, которые ждут его в самом ближайшем времени.
Музыка смолкла, будто отсеченная ударом кинжала, и пары замерли в тех позах, в каких их застал обрыв мелодии. Несколько мгновений зал напоминал штормовое море, которое внезапно сковала льдом чья-то могучая магия. Затем толпа вновь ожила, и Джарвис заметил, что многие торопятся покинуть зал. Однако часть народу снова рассыпалась по галереям и периметру зала, болтая и отхлебывая из непонятно откуда взявшихся бокалов. Принц подумал, что и сам не отказался бы от чего-нибудь прохладительного, и направился к гостям, желая выяснить, где они раздобыли свои напитки.
Но не успел он сделать и пяти шагов, как кто-то тронул его за плечо. Повернувшись, Джарвис снова увидел Ломенархик. В отличие от масок большинства участников бала, черная вуаль почти не скрывала ведьминого лица, и принц прекрасно видел его выражение. Точно таким же оно бывало у девиц, которых они с Сонкайлем поили пальмовой бражкой, после третьей или четвертой кружки сего веселящего зелья. Губы ее блестели от коралловой помады, а глаза были слишком сильно подкрашены черным, что еще больше огрубляло и без того крупные черты.
— Как тебе наш замок, мой рыцарь? — спросила она с чувством превосходства и рассмеялась. Джарвис не ожидал от нее такого тона, но решил, что не совсем трезвой женщине можно его простить. Секунды три он придумывал нейтральный ответ, не желая ничем задеть Ломенархик, и наконец вежливо произнес:
— Воистину тут есть на что посмотреть, моя прекрасная госпожа. Многое напоминает балы у меня на родине, но кое-каких чудес я более нигде не встречал… — «Особенно цветов-кровопийц», — едва не сорвалось с языка принца, но он вовремя бросил взгляд на прическу Ломенны и решил не договаривать.
— Очень хорошо, что тебе здесь понравилось, — Ломенархик улыбнулась с претензией на величие, и Джарвис как-то сразу вспомнил, что в Лаумаре никогда не было своей аристократии — только вайлэзская. — Тогда идем. Ты ведь так хотел быть представленным Повелителю Хаоса!
Не утруждая себя более никакими церемониями, она схватила Джарвиса за руку и потащила, как такса дохлую крысу, к странно мерцающему просвету меж колоннами, откуда доносился тихий плеск воды.
Там была площадка, на четыре ступени выше остального зала, залитая все тем же холодным белым светом. В центре ее имелся небольшой бассейн, окруженный малахитовым бордюром, а в бассейне — фонтан: золотая змея с агатовыми глазами и изумрудным гребнем плясала на хвосте, запрокинув голову и извергая струю в зеленую, сверкающую бликами воду. Колонны были оплетены цветущими лианами, а в больших вазонах благоухали голубые тропические сейи.
Красивый нелюдь по имени Элори Вил’айэн сидел на краю малахитовой чаши с водой, и блеск его золотого плаща соперничал с блеском змеиной чешуи. Теперь Джарвис разглядел, что остальная одежда Повелителя Снов была из черного шелка с лиловым блеском, а на ногах — высокие сапоги из черной замши. Изящные пальцы, обтянутые тускло-золотой перчаткой, — принц уже обратил внимание, что руки здесь у всех скрыты едва ли не тщательнее, чем лица, — рассеянно теребили жемчужную нить, лежащую на груди поверх наглухо застегнутого камзола. Темные волосы, тоже с лиловым отливом, были подрезаны рваными прядями, обрамляя маску из тех, что в бальном зале навевали на Джарвиса завораживающий страх. Здесь этот эффект был выражен еще сильнее, ибо маска Элори была белой как снег и казалась такой же холодной.
Почувствовав их приближение, демон оторвал задумчивый взор от золотистых бликов на изумрудном шелке воды и поднял его на меналийского принца.
Джарвис невольно вздрогнул — в прорезях маски совсем не было видно глаз. Черные провалы завораживали своей глубиной, будто увлекая в бездну, и в то же время были странно зрячими. Даже более чем зрячими — Джарвис понял, что хозяину здешних мест не надо представляться. Он и без того знает, кто пришел к нему, причем, что самое мерзкое, знает не только имя, но и титул!
Принц с трудом смог удержать на лице спокойное выражение и почтительно склониться перед тем, кого Тайах назвала Повелителем Снов, а Ломенархик — Повелителем Хаоса. Что делать дальше, он понятия не имел. Элори тоже молчал, пристально разглядывая своего гостя. В конце концов Ломенна, видимо смущенная затянувшейся паузой, вмешалась:
— Мой лорд, это и есть рыцарь, о котором я упомянула в свой первый сегодняшний приход сюда. Тот самый, что вырвал меня из грязных лап Дознания.
— О да. — Голос Элори Вил’айэна был мелодичен, но так же бесстрастен, как и его маска. — Приятно видеть человека… точнее, нечеловека, который наступил на хвост самому архиепископу Кильседа. Представляю, как перекосило старого ханжу…
В этот миг Джарвис, не в силах долее смотреть в неподвижный снежный лик, перевел взгляд на Ломенархик. На лице той, прямо как в открытой книге, было написано: «Ну что же ты медлишь, идиот? Опустись на одно колено и проси у господина то, за чем пришел!»
Джарвис знал, что так и будет, — он вообще умел понимать многое, не спрашивая, и это не имело никакого касательства к способностям его расы. Стоит ему попросить — и он получит, получит больше, чем Ломенна с ее нехитрыми запросами простой смертной, и вполне достаточно для того, чтобы стать наследником Меналии не только на словах, но и на деле. Для этого достаточно лишь поклониться Элори, как своему господину…
Поклониться?! Этой твари?!!
Миллион морских чертей! Менаэ и ее Руки, если вдуматься, тоже были теми еще тварями, но, по крайней мере, они никого не вынуждали падать перед ними на колени! А ведь этот Элори даже не был одним из Непостижимых, ибо настоящие Непостижимые плевать хотели на такие категории, как Порядок и Хаос!
— Вам нравится в моих владениях? — Джарвису показалось, что вопрос этот задан лишь из вежливости. Элори по-прежнему изучал гостя и, вне всякого сомнения, ждал от него того же, что и Ломенархик. Между ними явно был какой-то предварительный разговор, иначе ведьма не вела бы себя столь нагло.
— Мне задали тот же вопрос… несколько минут назад… — Джарвис уже не знал, куда деться от проницательного взгляда пустых глазниц. А тут еще сволочь Зеркало снова завибрировал от еле сдерживаемого стремления…
«Спасай, Ломенна!» — мысленно взмолился принц. Он понимал, что все это представление устроено исключительно по ее инициативе. Неважно, хотела она похвастаться постоянному господину новым поклонником или, наоборот, показать Джарвису свое высокое положение при здешнем дворе. Скорее всего, то и другое сразу. Но теперь найти выход из сложившегося положения было под силу ей одной.
Он снова бросил взгляд на ведьму — и едва не раскрыл рот от неожиданности. Все красно-зеленое в ее платье растаяло без следа, остался лишь прозрачный черный газ и под ним — сочное тело во всей своей красе, искрящееся серебром. Сейчас, когда она стояла боком, Джарвис разглядел, что это серебряное свечение — лишь странная иллюзия, создаваемая тканью платья, вуали и перчаток. Там же, где он видел шею ведьмы не сквозь вуаль, никакого серебра не было.
Игриво изгибаясь, Ломенархик подошла к Элори и по-кошачьи устроилась у его ног. Кажется, даже потерлась щекой о колено. Рука в золотой перчатке небрежно и как-то снисходительно скользнула по волосам, украшенным цветами. Ведьма тут же обхватила ногу своего повелителя и, уже ничего не стесняясь, прижалась грудью к его бедру, запрокинув голову в ожидании дальнейшей ласки. Но теперь Элори ее проигнорировал. Черные провалы глаз снова поднялись к Джарвису, и принцу почудилось, что за бесстрастной маской прячется непонятное удовлетворение.
— Что ж, мой нежданный гость, — снова прозвучал холодный мелодичный голос, — ступайте с миром. Жаль, что вы застали лишь самый конец сегодняшнего празднества. Я вижу, что гордость, приличествующая вашему высокому рангу, не позволяет вам просить у меня то, чего вы так страстно хотите. Однако надеюсь, что это ваш первый, но отнюдь не последний визит в мой замок.
Джарвис воспользовался разрешением намного более поспешно, чем диктовали правила хорошего тона. Отвесив Элори торопливый поклон, более похожий на кивок, он повернулся и сбежал по ступеням в зал, где потихоньку гасли огни.
На душе у принца было кисло, как в бочке с капустой. Элори Вил’айэн оставался для него полнейшей загадкой: кто он, если не один из Непостижимых, откуда взялся и почему обладает таким могуществом? Зато Ломенархик стала окончательно понятна — и совершенно неинтересна. Порочная и себялюбивая стервочка, которую не потрудились обучить хорошим манерам, такая же, как все гости на этом балу, с таким же пристрастием к блестящей мишуре… За какие только заслуги Элори приблизил ее к себе? Не за то же, что отменно хороша в постели! Теперь Джарвис окончательно уверился в том, что меч Индессы подставил его по всем статьям, и дал себе твердое обещание избавиться от Зеркала сразу же по возвращении в Меналию. Однако сделанного было уже не разделать никаким способом. А самое поганое — принц не имел ни малейшего понятия, как выбираться из этого зачарованного замка без помощи Ломенны! Оставалось лишь бродить по местным лабиринтам и надеяться, что ведьма снова вернется к нему или выход каким-то чудом отыщется сам собой…
С этими невеселыми мыслями Джарвис поднялся на широкую галерею, идущую вдоль всей правой стороны зала. Очень хотелось выпить, но откуда здесь берутся бокалы с вином, он так и не понял, а спросить почему-то не решался. Мало-помалу гости расходились. Зал внизу совсем опустел, а из свечей горела только каждая пятая.
И вдруг сердце Джарвиса радостно забилось: прямо перед собой он увидел Тайах, сидящую в большой нише. Горшок с камелией, ранее занимавший это место, был энергично сдвинут в сторону без малейшей заботы о целости листьев и веток. Завернувшись в черный шелковый плащ, странная знакомая принца болтала не достающими до пола ногами в золотых туфельках и ела пирожное со взбитыми сливками. В другой руке у нее был бокал с вином, а еще пяток пирожных лежал в салфетке на коленях. Джарвис посмотрел на сладости и вдруг осознал, до какой степени голоден.
Увидев его, Тайах вздрогнула, но быстро совладала с собой и усмехнулась.
— Снова ты? — бросила она, засовывая в рот последний кусок. — Вижу, уже осваиваешься. Как, кстати, тебе местные владыки?
Джарвис еще раз окинул взглядом нишу, затем решительно взял горшок с камелией, поставил на пол и уселся на освободившееся место рядом с Тайах.
— Выругаться можно? — спросил он, уже поняв, что, невзирая на всю внешнюю изысканность зеленоволосой красавицы, с ней надо общаться без принятых здесь церемоний.
— Можно, — милостиво кивнула Тайах. — Только чтоб никто, кроме меня, не слышал, а то еще поймут неправильно.
Джарвис набрал в грудь побольше воздуху и свистящим шепотом выдал длинный период с упоминанием различных гнусных демонов Хаоса, не менее мерзких богов Порядка, их извращенных взаимоотношений и порочных наклонностей, а также Непостижимого по имени Индесса и его не в меру самостоятельных игрушек, которые неплохо бы засунуть в одно место кое-кому из вышеупомянутых персон. Тайах только языком прицокивала от восхищения, забыв про пирожные.
— Ну и сука эта ваша очередная госпожа! — завершил принц свою тираду. — А Повелитель Снов… режьте меня, пытайте, все равно не пойму, за что это отродье змеи нравится женщинам! На него и взглянуть-то страшно…
— Значит, он так хотел, — спокойно возразила Тайах. — Он всегда кажется таким, каким хочет казаться. Отродье змеи — еще слабо сказано, но вот что до умения нравиться и соблазнять — это ты его в деле не видал. Если попасться ему под настроение, он способен устроить незабываемую ночь… или год, — она опять усмехнулась, и Джарвису показалось, что в этот раз не слишком весело. — Так что тут я к тебе не присоединяюсь, хоть и знаю цену этой дряни до последней монетки. А госпожа — воистину сука, здесь ты совершенно прав. Впрочем, иные к власти и не рвутся. Только мало тут этих иных. — Тайах вздохнула. — А ему что — позабавится и забудет. Я здесь уже лет тринадцать, так на моей памяти ни одна дольше года не продержалась. Ищут, как бы ему угодить, а он не угодливость любит, а воображение и… как бы это сказать… полную самоотдачу в игре. У меня-то воображения — хоть на хлеб намазывай, а вот с самоотдачей с некоторых пор весьма паршиво. Оттого и отираюсь здесь на вторых ролях. Хотя… из задних рядов зачастую видишь гораздо больше, чем из толпы на сцене и возле нее… — Она тонко улыбнулась и сделала большой глоток из своего бокала.
— Кстати, где тут берут питье и прочие радости? — Джарвис настолько проникся доверием к этой женщине, что даже перестал обращать внимание на ее маску. В конце концов, раз она зачем-то считала нужным находиться в этом месте, то была обязана соблюдать правила здешних игр.
Вместо ответа Тайах сделала неуловимое движение свободной рукой — и вынула из воздуха такой же бокал, как в другой ее руке, только полный. Джарвис взял бокал, отхлебнул…
— Так это же вишневый сок, — протянул он разочарованно.
— Так и у меня не вино, — отозвалась Тайах. — Тут в вино иногда такое подмешивают — сам не заметишь, как остатки контроля над собой потеряешь. Мне это надо? Вот и тебе, наверное, не надо.
Сок, как ни странно, оказался вкусным, с тонкой миндальной ноткой, и Джарвис допил его до конца. Снова взглянув на Тайах, он совсем было собрался попросить у нее еще и съестного, но вместо этого с его губ сам собой слетел иной вопрос:
— Слушай, а ты не можешь мне объяснить, как отсюда выбираются?
На этот раз зеленый свет в прорезях ее маски вспыхнул до того ярко, что Джарвис отчетливо увидел два луча, протянувшихся сквозь плавающий дым курильниц.
— Да-а… Этого вопроса мне здесь еще никто не задавал! Не то чтобы ты первый из новичков, кому хочется свалить отсюда своей волей, не дожидаясь пробуждения, но обычно всем начинает нравиться тут еще до того, как они попадают мне в руки… — Она подперла золотой подбородок черным бархатным кулачком. — На самом деле есть, конечно, способы. Первый — побегать по коридорам, найти витраж с голубой цаплей и пройти сквозь него. Только еще вопрос, как скоро он захочет открыться и захочет ли вообще. Проще другое, хотя и труднее — сосредоточиться надо… В общем, отходишь в сторону, закрываешь глаза, отстраняешься от всего, что тут творится, и повторяешь про себя некие девять слов. Если кто-то отвлечет, начинаешь сначала, и так до тех пор, пока не осознаешь себя в собственной постели. Я так сколько раз уже свою душу в тело возвращала — минут за десять, не больше…
— Какую душу? — удивленно переспросил Джарвис. — В какое тело? Ты совсем не похожа на призрак.
Тайах невесело рассмеялась.
— Радость моя, а как мы все сюда попадаем? Разумеется, во сне. И пока твоя душа развлекается здесь в этом потрясающем облике, тело твое лежит дома и ждет, чтобы тебя кто-нибудь разбудил. Ничего, со временем ты научишься просыпаться по собственной воле. Насколько мне известно, обычно на привыкание уходит от месяца до трех — в зависимости от того, как часто тебя сюда заносит…
Теперь замялся Джарвис.
— Не знаю, может быть, все они, — он обвел рукой галерею с немногими оставшимися гостями, — и в самом деле где-то спят. Но лично я попал сюда с плавучего корыта, где до меня и Ломенны догребались сначала солдаты архиепископа Кильседского, а потом и архиепископ собственной персоной. Когда стало ясно, что положение более чем безнадежное, здешняя госпожа заорала «уходим!» и неведомым мне способом перенесла нас сюда.
— То есть ты хочешь сказать, что находишься в замке ВО ПЛОТИ?! — Удивление Тайах перешагнуло пределы, отпущенные природой. — Да на такое и из Высоких почти никто не способен — и те по высочайшему разрешению Элори! Постой… — Неожиданно голос ее сорвался. — Значит, и облик твой —
— Лицо и тело — да, — коротко бросил Джарвис, которого эта тема почему-то очень напрягала. — Одежда — нет.
Тайах поспешно отвела взгляд, и Джарвис снова уловил ее попытку спрятать какие-то эмоции.
— Уж прости мне мелкий эгоизм, — глухо произнесла она, — но даже жалко помогать тебе выбраться отсюда. Когда еще на моем пути попадется такое…
— Так ты все-таки поможешь мне или как? — переспросил Джарвис. Похоже, его случайная знакомая наконец-то определилась с тем, как к нему относиться, но принц совсем не был уверен, что эта определенность пойдет ему на благо.
— Помогу, куда я денусь, — мрачно ответила Тайах. — Знать бы еще, как… Тут уже витражом с цаплей не обойдешься, да и не пройдешь ты сквозь него в плотном теле. И метод «антракта» тоже, само собой, не годится… Вот незадача, и из Ювелиров я сейчас здесь одна — даже посоветоваться не с кем, да и времени у меня нет советы устраивать! А впрочем, погоди… говорил мне что-то Берри про некий жезл Ар’тайи с раухтопазом в навершии. Вроде бы с его помощью Элори, если ему очень надо, ненадолго вылезает в дневной мир…
— Вот и славно! — кивнул Джарвис. — А где я могу отыскать этот самый жезл? Трудно ли вообще до него добраться?
Тайах задумалась. Она, несомненно, имела в голове какие-то расклады, совершенно непонятные принцу. И безусловно, у нее не было никакой причины делать для первого встречного что-то, за что можно было навлечь на себя серьезное недовольство Повелителя Снов…
— Что ж, так тому и быть, — вдруг произнесла она с глубокой грустью. — Сделаю для тебя хотя бы это. Очень надеюсь, что мы успеем до колокола и что господин наш не догадается о моей роли в сей истории… Ладно, доблестный рыцарь, некогда нам считать ворон! Давай снимай меня отсюда!
Джарвис радостно кивнул, спрыгнул на пол и, бережно подхватив Тайах за талию, вынул ее из ниши. Та с готовностью обвила руками шею принца и прильнула к нему всем телом — тонким, гибким и неожиданно влекущим. В прорезях черной маски вновь зажглись зеленые звезды — и погасли без следа, стоило Джарвису поставить свою ношу на мраморный пол. Тайах отстранилась и, взмахнув рукой, поманила принца за собой.
Галерея кончалась аркой, за которой оказалась широкая, слабо освещенная лестница, накрытая мягким ворсистым ковром. Джарвис вслед за Тайах поднялся по ступеням, краем глаза заметив в тени за боковым столбиком обнимающуюся парочку. Наверху был длинный проход, устланный таким же заглушающим шаги ковром и освещенный уже знакомыми принцу редкими сиреневыми факелами. Приторный дурманящий запах, почти развеявшийся внизу, в зале, здесь опять стал ясно различим. В отличие от коридора, который привел Джарвиса в бальный зал, этот проход был гораздо шире, и стены его разрывались не коридорами-ответвлениями, а нишами с утопленными в них дверями комнат. Две или три из этих дверей были приоткрыты, из-под других пробивался приглушенный свет, а из-за одной доносились вовсе не приглушенные сладострастные стоны.
Сориентировавшись по приметам, известным ей одной, Тайах дернула Джарвиса за рукав и увлекла в одну из таких ниш. Однако вместо комнаты за дверью обнаружилась узкая и крутая лестница, уводящая в темноту, где беспорядочно мерцали зеленоватые огоньки, похожие на светлячков. Лестница вывела их в большую комнату с низким потолком, освещенную лишь падающим с дальнего конца призрачным светом. Приглядевшись, Джарвис различил в полумраке фрагменты скульптурных групп, изображающих переплетенные нагие тела. Пару раз под ноги ему попались странные мягкие предметы. Поддев ногой один из них, принц понял, что это всего-навсего обтянутая бархатом подушка. Наконец они добрались до источника мерцающего света, который оказался выходом на галерею еще одного зала.
Зал этот тоже был освещен очень слабо — синеватое, слегка мерцающее сияние лилось откуда-то снизу. Подойдя к каменной балюстраде галереи и взглянув вниз, Джарвис увидел, что свет исходит от воды, заполняющей огромный бассейн. На фоне мягкого синеватого свечения в воде извивались темные силуэты обнаженных тел — причем людям принадлежали далеко не все из них. Однако Тайах не позволила Джарвису остановиться, чтобы разглядеть подробности, — вновь схватила за руку и торопливо увлекла дальше. Может, и правильно, поскольку принц снова ощутил, как на него накатывает сильнейшее, почти до тошноты, отвращение.
Теперь они почти бежали — Тайах словно боялась куда-то не успеть. Джарвис ни о чем ее не спрашивал. Они на хорошей скорости миновали галерею, нырнули под арку, бегом скатились по еще одной узенькой лесенке и выскочили в новую галерею. Внезапно Тайах остановилась на полном скаку, прислонилась к балюстраде и словно прислушалась к чему-то внутри себя.
— Колокол! — произнесла она со странной торжественной печалью. — Мне осталась буквально пара минут. Дальше ты пойдешь сам. Покои Элори в дальнем конце галереи, за дверями из розового дерева. Я все-таки успела довести тебя почти до самой цели…
— А что будет с тобой? — тревожно спросил Джарвис. — И как можно будет выбраться отсюда?
— Элементарно, — без улыбки уронила Тайах. — Разумеется, если ты заполучишь жезл. Если же нет — извини, но тут я тебе уже ничем помочь не в состоянии. Еще полминуты — и я обязана проснуться у себя на кровати.
Джарвис приобнял ее за плечи в знак прощания, но Тайах недовольно вырвалась.
— Да не беспокойся ты обо мне, долгоживущий, — отчаянно и торопливо произнесла она. — Уж кто-кто, а я отсюда путь вниз всегда найду…
За этими словами Джарвису снова почудился какой-то скрытый смысл, но выяснять что-либо уже не было времени — фигура Тайах задрожала и начала медленно растворяться.
— Упаси тебя небеса отвлечься на полпути — вниз глянуть или еще как-то, — быстро-быстро заговорила она. — Упустишь двери из виду — рискуешь потом просто не отыскать. Жезл Ар’тайи бронзовый, в виде миртовой ветки, с большим дымчатым раухтопазом в навершии… Смею надеяться, что когда-нибудь мы еще свидимся! — Эти слова прилетели уже откуда-то издалека.
— Постой! А с жезлом-то мне что делать! — воскликнул принц, но в воздухе уже погасла тень ее последней улыбки — отчаянно яркой, раздвинувшей золото белизной зубов… Джарвис вздохнул, поправил ножны и рванулся по галерее вперед, к указанным дверям.
Помня слова Тайах, он старался не смотреть не только вниз, но и по сторонам, однако краем глаза разглядел в стене галереи темные проемы — проходы, ниши с дверями? Неважно! В темноте проемов что-то шевелилось, из мрака завороженно глядели неподвижные глаза, слышалось что-то похожее на причмокивание и скрежет… Мимо! Джарвису казалось, что он бежит мимо этих окон в кошмар уже больше часа — но на самом деле он достиг дверей из розового дерева за каких-то три минуты. Нашарил позолоченную ручку, рывком распахнул правую створку… Яркий свет ворвался в галерею и мгновенно стер всех призраков за спиной, оставив обычную темную стену с нишами.
Перед Джарвисом открылась приличных размеров комната с зеркальными стенами и потолком, освещенная растущими из пола светильниками в виде белых лилий на золотых стеблях. У дальней ее стены высилось сооружение, в котором не сразу можно было признать огромное ложе, заваленное покрывалами и подушками темно-красных тонов — от пурпура через кровь к коричневой вишне. А рядом с ложем, опираясь рукой о столик с яшмовой столешницей, стоял и улыбался Элори Вил’айэн — без маски и совсем в ином облике, чем был внизу. Лишь ощущение слепящей притягательности оставалось тем же. Но теперь Джарвис смог бы узнать эту тварь в любом обличье.
Сейчас его волосы вылиняли до бледного оттенка сиреневой розы из дворцовых садов Меналии, а глаза стали вполне человеческими, бархатисто-карими, словно ласкающими своей влажной глубиной. Однако лицо его было красивым совершенно не по-человечески — такого не может быть даже у самой прекрасной женщины, только у демона. Серовато-бледная, как у самого Джарвиса, кожа — не только на лице, но и на видимых участках тела — казалось, подернута перламутровой пленкой. Из одежды на нем была лишь тонкая жемчужно-белая рубашка, завязанная узлом на груди, узкие темно-зеленые штаны и все те же неизменные перчатки, на этот раз цвета стали. Когда Элори чуть повернул голову на шум распахнутой двери, в пышной гриве блеснули яркие бирюзовые искры.
— А я ждал тебя, — мягко произнес хозяин здешних мест, скрестив руки на груди и улыбаясь одними уголками рта. Голос его показался принцу звоном серебряных колокольчиков смерти. — Я рад, что не ошибся в тебе, Джарвис Меналиэ. Ты все-таки решился… попросить?
Принц невольно содрогнулся. От мягких слов, от плавных, словно все еще длился танец, движений Повелителя Снов на него повеяло… не смертью, но чем-то более страшным, чем сама смерть. Сладковатый аромат даже не разлагающейся плоти — нет, бледно-серебристых цветов-посмертников, что, по луррагскому поверью, вырастают из могил грешников…
Джарвис вспомнил Сонкайля, жадно пьющего из бурдюка после разбора очередной древней кладки, и капли пота, текущие по его гладкой смуглой коже. Вспомнил Сехеджа, бережно кладущего лучшие тюльпаны из своего садика на давно мертвый алтарь. Вспомнил, с каким удовольствием Тайах слизывала взбитые сливки с пирожного-корзиночки. Вспомнил — и рванул Зеркало из ножен.
Острие меча нацелилось прямо в горло Элори, продолжавшего все так же неподвижно стоять в изысканной позе. Ударить наотмашь или сделать глубокий выпад — и с демоном будет покончено. Но Джарвис просто не был способен вонзить клинок в противника, не делающего даже попытки к сопротивлению. В нерешительности он шагнул вперед, желая приставить острие Зеркала к выемке между ключицами, не скрытой распахнутым воротником, чтобы предложить противнику сдаться. И лишь тогда Элори мгновенным, почти незаметным движением ускользнул от надвигающегося клинка, нырнул в сторону и оказался по другую сторону огромного ложа.
— Хочешь полюбоваться, Жайма? — бросил он в сторону постели.
Только сейчас Джарвис увидел, что роскошное ложе отнюдь не пустует. Гора темно-красных шелков зашевелилась, и из ее недр появилось миловидное личико с огромными ресницами и пухлыми губками, в обрамлении ярко-розовых волос, остриженных в каре, как у мальчика-пажа. Девушка недоуменно моргнула, но, вопреки ожиданиям, не завизжала и вообще не выказала испуга — наоборот, высунулась из-под одеяла и с любопытством уставилась на происходящее, не придавая значения тому, что совершенно обнажена. В другое время Джарвис не упустил бы возможности полюбоваться роскошной грудью девушки — но только не сейчас.
Элори взмахнул рукой, и в ней неведомо откуда появился тонкий меч с алмазным эфесом. Демон сделал глубокий выпад прямо через постель, Джарвис отшагнул назад — и в этот миг его противник легко вспрыгнул на ложе. Девушка по имени Жайма испуганно поджала колени. Ноги демона по щиколотку утонули в мягком ложе, и Джарвис невольно обрадовался, что Элори сам влез в положение, сковывающее маневр. Принц взмахнул Зеркалом, целясь в живот противника — но тут Элори пушинкой взлетел над грудой шелка, сделал сальто над головой Джарвиса и мягко приземлился у него за спиной. Джарвису стоило немалых усилий вовремя парировать молниеносную атаку: его великолепные белые сапоги отчаянно скользили по стеклянному полу, а Элори был босиком, что позволяло ему двигаться легко и точно. Словом, силы противников были откровенно неравны. Джарвиса могло спасти лишь то, что Повелитель Снов явно не собирался кончать с ним сразу, видимо получая наслаждение от игры с беззащитной и растерянной жертвой.
Джарвис отчаянно бросился вперед, рассчитывая в безумной атаке дотянуться до врага, однако Элори отскочил в сторону, предоставляя потерявшему равновесие принцу возможность проскользить по полу до самой зеркальной стены. Затормозить не получилось, и Джарвис со всего маху влетел в зеркало, которое взорвалось градом осколков. Жайма заверещала от восторга и попыталась подпрыгнуть на своих подушках, уронив на пол покрывало и окончательно обнажившись. Элори рассмеялся и присел рядом с ней, легонько провел кончиками пальцев по затылку ниже линии волос…
Джарвис стряхнул с себя осколки. Ничего острого за шиворот не провалилось, спасибо и на том… Элори с легкой усмешкой следил за перемещениями принца, одной рукой придерживая клинок, а другой поглаживая Жайму. Ему ничего не стоило подпустить противника почти вплотную, чтобы в последний момент снова грациозно ускользнуть. Но Джарвис направлялся совсем не к демону, а самую малость правее — к яшмовому столику, на котором среди брошенных в беспорядке украшений, коробочек и флакончиков лежала вожделенная бронзовая ветка с прозрачным дымчатым камнем.
Демон слишком поздно догадался, какова истинная цель Джарвиса — тот метнулся вперед и выхватил жезл Ар’тайи из-под массивного ожерелья, усыпанного бериллами. Элори бело-зеленой молнией перелетел через комнату, но принц вовремя посторонился, и на этот раз скользкий пол сыграл дурную шутку уже с хозяином комнаты. Повелитель Снов изогнулся в движении, стремясь не удариться о тяжелую каменную столешницу, но в результате инерция повела его в сторону, он потерял равновесие и сам поцеловался с зеркальной стеной, вызвав новый дождь звенящих осколков.
Девушка на кровати хохотала в полный голос и хлопала в ладоши. Зато на лице Элори, когда он поднялся на ноги, не осталось и намека на улыбку: точеные губы сжались в жесткую линию, а бездонные глаза из карих превратились в угольно-черные. Он больше не собирался играть — Джарвис понял, что сейчас его начнут убивать по-настоящему.
Надо было срочно рвать когти, но Джарвис не имел ни малейшего представления, как правильно использовать свою добычу. Тайах успела все, кроме одного — объяснить самое главное! В отчаянии принц с размаху ударил жезлом по той зеркальной стене, что еще оставалась целой.
Сначала ему показалось, что она тоже разлетелась вдребезги. Однако на этот раз осколки не обрушились со звоном на пол, а закружились в блистательном танце, словно неистовая метель. За этой зеркальной метелью уже не было видно ни Элори, ни комнаты, ни девушки — все заволокла пелена холодных серебряных вспышек. Постепенно они становились все меньше и меньше, не то удаляясь, не то сливаясь в странный сверкающий туман. В этом тумане одно за другим проскользнули размытые лица — Жайма, Ломенархик, Элори, прекрасный даже в неистовом гневе… Затем почему-то появился и пропал сам архиепископ Кильседский, потом мастер клинка, убитый Ломенной на барже. И наконец в странном золотистом отсвете явилась Тайах, а рядом с ней — лицо в обрамлении белоснежных волос, которое показалось Джарвису его собственным, но почему-то наполовину скрытое черной маской с серебряной каймой.
Постепенно лица слились в неразличимый поток. Принц почувствовал, как твердь уходит у него из-под ног и он проваливается в не имеющую названия бездну…
В следующий миг сверкающий туман улетучился, будто никогда не был. Джарвис почувствовал, что его ноги прочно стоят на неровном булыжнике мостовой, а рука все еще сжимает обнаженный меч. Он торопливо вбросил Зеркало в ножны и огляделся.
Над треугольными крышами, золотое и жаркое, пылало утреннее солнце. В створе улицы, меж глухими стенами домов, высилась тонкая высокая башня лишь самую малость ярче нежной голубизны утреннего неба, с куполом цвета меда, за который зацепился маленький, как пушинка, клочок облака. Золотисто-коричневая черепица на крышах казалась дочиста отмытой — видимо, перед рассветом прошел небольшой дождь. Налетел легкий ветерок, принеся с собой запах цветущих деревьев, йода и подгнивших водорослей…
Это был Афрар, столица Алмьяра — одна из его припортовых улочек и стройная башня храма Морской Девы, милосердной ипостаси Атайнет. И все вокруг было настоящее, реальное, а не сотканное загадочной магией из призраков и иллюзий!
Джарвис облегченно вздохнул, словно расправляя легкие свежим воздухом, для порядка испробовал твердость мостовой каблуком сапога и уже хотел направиться в сторону порта — но тут его взгляд упал на собственный рукав. Разорванный от локтя до плеча и вдобавок закопченный непонятно откуда взявшейся гарью, присборенный рукав был БЕЛЫМ! И узкие атласные штаны, столь же грязные и продранные на левом колене, тоже были белыми! Меч Индессы по-прежнему покоился в эмалевых ножнах, а с серебряного пояса осыпались не все рубины. Зато вместительный кошель, обычно висевший справа, исчез вместе со старой одеждой и прежним поясом.
Джарвис помянул тысячу морских чертей, подробно обрисовал, что они должны сделать с Элори Вил’айэном… потом неожиданно замолчал и пристально уставился на Зеркало.
— Что ж, ты сам не оставил мне другого выхода! — наконец произнес он с нескрываемым злорадством. — Ты эту историю начал — ты за все и ответишь!
В последний раз положив руку на эфес, принц повернулся и вместо порта зашагал к известной на весь Афрар оружейной лавке «Ширави и сыновья».
— Если кому-нибудь из руми доведется увидеть во сне Замок, то еще немало дней после того он смиряет свою плоть молитвой и постом…
Пальцы достойнейшего Анхорайни мало-помалу добрались до большой бусины. Он перехватил четки и сунул куда-то в широкий рукав своего длинного одеяния, чего-то среднего между халатом и рясой, затем взял со стола чашу и вновь отхлебнул вина. Джарвис терпеливо ждал продолжения речей мудреца. Он уже не впервые общался с Анхорайни и знал, до какой степени бесполезно его торопить, а также перебивать.
Поставив чашу на стол, достойнейший утер губы и столь же неспешно продолжил:
— Как я уже говорил, замок демона сновидений, которого иногда зовут Элори Вил’айэном, является очень многим людям, хотя мало кто признается, что видел его хотя бы раз. Но увидеть во сне — одно, а перенестись туда, пусть даже в иллюзорной плоти — совсем иное. Попавший туда и побывавший на балу у Повелителя Сновидений, как правило, обречен. Единственный шанс — отвернуться, уйти, раскаяться… но люди не используют его. Тот же, кто побывал на балу дважды и трижды, будет являться в замок так часто, как сможет, — Анхорайни горестно развел руками. — Эти люди скорее умрут, чем признаются вам, что нога их ступала по полу Зала Зеркальных Колонн, а ноздри вдыхали дым дремотника, горящего в ароматических лампах. Новичка же, который по неопытности осмелится рассказать о своих ночных видениях, они будут порицать и презирать. Но взгляните внимательнее в их глаза! По маслянистому блеску, по чуть расширившимся зрачкам, по взгляду, на миг застывающему и уходящему внутрь себя, вы отличите постоянного участника празднеств во владениях демона снов. Если и есть какое-то средство прекратить это, не губя самого человека — как губит Святое Дознание в Лаумаре, — то мне оно неизвестно, благородный оль-Меналиэй.
Анхорайни опять замолк и сделал еще один большой глоток из своей чаши. Когда он опустил ее на стол, Джарвис обнаружил, что емкость опустела. Подхватив глиняный кувшин, принц вновь наполнил чашу собеседника. Без вина старый руми — наполовину ученый, наполовину мистик, член ордена, уходящего корнями в глубокую древность, — принципиально не общался на столь сложные темы, поэтому приходилось отбрасывать гордость и исполнять работу виночерпия. Анхорайни добродушно улыбался в пегую клочковатую бороду, глядя, как струя похожей на кровь жидкости наполняет его сосуд мудрости.
Джарвис тоже отхлебнул из своей чаши, наслаждаясь вкусом напитка. Честно говоря, сам он предпочитал золотые и розовые сорта. Но терпкий аромат и крепкость, разливающая огонь по жилам, придавали ощущение подлинности всему окружающему миру, делали его живым и вещественным, изгоняя из тела завораживающий ужас, испы-танный в призрачных владениях Повелителя Снов…
— Если бы мы сейчас сидели у меня, а не в этом приличном заведении, то я показал бы вам весьма занимательный труд одного лаумарского монаха, — снова заговорил мудрец. — Монах этот лет восемьдесят назад был исповедником в одном из крупных храмов Кильседа. Ему удалось собрать и записать — разумеется, без упоминания имен, чтобы не нарушать тайну исповеди, — довольно много разнообразных сведений о свойствах и особенностях Замка. На данный момент мой экземпляр — единственный, который не находится в распоряжении Святого Дознания, — горделиво добавил ученый. — Конечно, свидетельства эти весьма неполны, а главное, сильно искажены. Но соотносясь с другими существующими источниками, нетрудно установить, что именно меняют в своих воспоминаниях те, кто все же решился покаяться. Удивительно, но практически всегда приходится делать однотипные поправки, так что я склоняюсь к мысли, что рассказы очевидцев искажает не их личная воля, а некий постоянно действующий фактор…
Мудрец сделал еще пару глотков и внимательно посмотрел в окно. Джарвис проследил направление его взгляда и увидел, что на востоке, за башнями дворца Сурры, тьма приобрела слабый синеватый оттенок. Будто забеспокоившись, что солнце вот-вот выкатится из своего укрытия — хотя до рассвета оставался еще, по крайней мере, час, — Анхорайни поднял чашу и опустошил ее залпом.
Джарвис поморщился. Учение, исповедуемое руми, запрещало им употреблять что-либо крепче местного слабого пива, «пока зеленую нить можно отличить от серой». А это значило, что через час, с восходом солнца, Анхорайни с сокрушенным видом произнесет «воля неба превыше воли земли» и побредет домой отсыпаться. Продолжить же мудрую беседу следующей ночью означало потерять деньги, уплаченные за проезд на «Черном лебеде», который отплывал сегодня днем, и вдобавок проторчать в Афраре лишних двенадцать или пятнадцать дней — корабли к Драконьим островам ходили не так уж часто, ибо родина Джарвиса давно уже не вела интенсивной торговли на алмьярско-герийском направлении. А деньги, вырученные от продажи Зеркала, имело смысл поберечь на то, чтобы заказать кому-нибудь из меналийских оружейников точную копию меча Индессы, — иначе отец оторвет ему голову за утрату одной из священных реликвий долгоживущих…
Словно подслушав невеселые размышления принца, достойнейший Анхорайни хитро усмехнулся:
— Впрочем, из всех противоречивых описаний Замка складывается единая картина: происходящее там — нечто вроде карнавала, где настоящее лицо прячется за придуманной маской, то, каков человек на самом деле, — за тем, каким он хотел бы быть… Каждому, попавшему в Замок, дано создавать эту маску простым усилием воли. Но даже одну и ту же личину не позволено носить слишком долго — Замок с легкостью меняет обличье и требует того же от своих гостей. Недаром его так и зовут — Замок Тысячи Лиц. И за переменой масок настоящее лицо и вовсе исчезает… — Анхорайни, не дожидаясь принца, плеснул себе еще вина, и Джарвис поразился: сколько же влезает в этого деда? Но невзирая на выпитое, взгляд мудреца оставался ясным и проницательным, а речь — связной и отчетливой.
— В странах Порядка принято считать, что в Замок Тысячи Лиц приходят за развратом — но на деле все сложнее… Как правило, туда попадают люди, которым не хватает праздника в обыденной жизни, для кого мечты и сны гораздо важнее, чем дневной вещественный мир. Герийский философ Кунар-эд-Видар в трактате «О природе снов», закончить который помешала его таинственная смерть, писал: «Но земному телу нет дороги в Замок. Лишь спящая душа проникает сюда, облекаясь здесь новой плотью и новым обликом, которые творит по своей или чужой воле. Поэтому-то достичь места сего может лишь человек с богатым воображением и безумной фантазией! Все, что можно представить себе, будет к твоим услугам — кушанья и напитки, наряды и танцы, радость же любви тела превосходит все мыслимое, ибо здесь нет боли. Но даже из тех, кто легко проникает сюда, лишь немногие могут вспомнить днем, что происходило с ними в стенах Замка». Превосходное описание, однако почтенный эд-Видар, к сожалению, так и не сумел понять главного — в Замок действительно попадают лишь спящие души. Надеюсь, благородный оль-Меналиэй, вам ведомо древнее изречение вашего народа — «Сон разума творит чудовищ»? А теперь попытайтесь представить, каких невероятных чудищ способен породить сон человеческой
Окончив свой монолог, Анхорайни опрокинул в себя последнюю чашу вина и решительно встал — небо над башнями Сурры уже заметно посветлело. Но сделав всего пару шагов, он споткнулся и едва не рухнул на пол, лишь в последний момент уцепившись за край стола.
— Воистину права была великая Кирана даль-Хейви, когда сказала: «Глупца вино бьет по голове, мудрого же — по ногам», — произнес он сокрушенно. — Не будет ли благородный оль-Меналиэй столь любезен, чтобы помочь старому руми добраться до дому?
— Конечно-конечно! — вскочил Джарвис. — Вот моя рука, достойнейший Анхорайни, обопритесь на нее. Держитесь? Вот и отлично, идемте… Только осторожнее — здесь порог…
Когда Джарвис с огромным трудом, несколько раз подняв Анхорайни из уличной грязи, дотащил-таки старого пьяницу до его дома в двух переулках от гавани, солнце совсем поднялось. У ворот их уже ожидал слуга, смотрящий на хозяина с привычной, почти ласковой укоризной. Он принял мудреца из рук Джарвиса и уверенно — видимо, эта процедура была давно отработана — потащил к дому. Но на крыльце Анхорайни вдруг вырвался, обернулся и отчетливо произнес:
— Да, благородный оль-Меналиэй! Доселе я не слыхал ни о ком, кто попал бы в Замок Тысячи Лиц во плоти и против своего желания! Сие само по себе весьма удивительно и заставляет задуматься. Но я скажу больше: это посещение Замка в чем-то определило всю вашу дальнейшую судьбу. Не знаю, отчего я столь в этом уверен, но оно ни в коем случае не будет последним, как бы плохо вы ни относились к этому месту… — Мистик хотел сказать еще что-то, но потом махнул рукой и сдался на милость слуги, который невозмутимо увлек хозяина в дом.
— …я бы мог вас испепелить, превратить в прах, но я не стану тратить на вас магическую энергию — вы сего недостойны. Я поступлю проще — я сдам вас в участок. А потом вас там публично выпорют, как бродяг, и отправят в Сибирь, убирать снег!
— Как, весь?
— Весь. Снега там много…
— В принципе мне давно уже ясно, как все произошло. Ты попыталась увести его тем же способом, что и привела, но поняла, что ничего не выйдет, — и тогда сказала ему про жезл.
— Мой лорд, я знать ничего не знаю ни про какой жезл! — Ломенархик, забывшись, рванулась к Элори Вил’айэну и тут же придушенно захрипела.
Ах, до чего же он был привлекателен даже в своем гневе! Глаза как звезды, длинные и густые черные волосы уложены в традиционную прическу — зачесаны наверх, собраны на макушке и оттуда падают на спину роскошным каскадом; темно-синяя куртка, расшитая тусклым металлом, выгодно оттеняет матовую смуглость кожи. Лицо открыто, хотя разрез глаз явно стилизован (а если приглядеться, и не только он). Актер «новой оперы» в роли Юного Любовника — или знатный молодой человек, дерзко одевшийся в похожем стиле…
Когда Элори возник в центре пентаграммы, начертанной прославленной в Афраре чародейкой Ломенной даль-Лаумари, дыхание перехватило не у нее одной — у всех, кто присутствовал на том блестящем сеансе вызывания духов. Но торжеству Ломенны, сначала даже не узнавшей своего господина (до сих пор ей ни разу не доводилось видеть его в алмьярском облике), не суждено было длиться дольше мгновения. Вместо того чтобы предсказывать судьбу потрясенным клиентам прорицательницы, прекрасный демон протянул руку за пределы магической границы, будто так и надо, схватил чародейку за пояс-шарф и втянул в пентаграмму. В следующий миг оба они исчезли в яркой вспышке, по крайней мере на полгода обеспечив пересудами афрарский высший свет.
Когда глаза Ломенархик снова смогли видеть, вокруг нее была до боли знакомая комната с зеркальными стенами и великолепным ложем. Правда, застлано это ложе было не вишневым шелком, а покрывалом неброского кофейного цвета — видимо, для большего контраста с черно-синим, словно грозовым, силуэтом Элори. Легкое движение изящной руки — и волосы Ломенны захлестнулись вокруг одной из ножек ложа, а затем петлей обвили горло ведьмы. Любая попытка освободиться лишь затянула бы эту петлю еще туже…
Ломенархик знала, что Элори не только избегает причинять боль, но и терпеть не может игр в «усмирение раба», считая их самым большим дурновкусием, какое бывает на свете. «Лишь до тех пор, пока у человека сохраняется хотя бы иллюзия свободы воли, он способен на что-то интересное», — любил повторять он. Его издевательства над попавшими в когти мышками отличались куда большей утонченностью: не ломка, а скорее переделка, изменение свойств. Эта же страсть отличала и многих его доверенных лиц — правда, в отличие от господина, их методы были куда грубее, а временами так и попросту тошнотворны… В общем, ведьма всегда была готова заплатить такой монетой за полученные дары — любой из стоящих рядом прекрасно знал, сколь непредсказуем Повелитель Снов, и легкость, с которой его вчерашняя любовница могла превратиться в объект малопристойных забав, давно никого не поражала.
Однако то, что творилось сейчас, выходило за любые рамки — обычная насмешливая улыбка то и дело пропадала с губ Элори, а в звездных глазах сверкала пока еще сдерживаемая ярость. Таким Ломенархик не видела хозяина Замка ни разу доселе, и ей сделалось по-настоящему страшно.
Распростертая на мраморном полу у ног Элори, она глядела на своего повелителя снизу вверх, немыслимо выворачивая шею. А тот даже головы не поворачивал в ее сторону, вперив неподвижный черный взгляд в зеркальную стену — снова целую, будто и не осыпавшуюся никогда дождем осколков, вот только в иных местах странно мутную. Таким бывает зеркало, если его амальгама повреждена водой. Но, приглядевшись, можно было заметить, что туман в зеркале колеблется и плывет, то и дело сгущаясь в неопределенные тени, а раз даже вполне отчетливо промелькнули глаза на стебельках и большая клешня…
— В любом случае ты соврала мне, так или иначе. Если правда, что ты не знаешь про жезл, значит, то, что долгоживущий не был знаком здесь ни с кем, кроме тебя, — ложь. А я очень не люблю, когда мне лгут. Скажи уж сразу — он понравился тебе в качестве любовника, и ты раздумала отдавать его в мою власть!
— В вашу власть, повелитель? — Страх на лице Ломенархик поневоле уступил место изумлению.
— А как еще ты представляла себе его дальнейшую участь? Разве ты не знаешь, что попавшему сюда в плотном теле не выйти наружу без моей воли? В то, что ты непроходимо глупа, я уже не поверю — полные дуры попросту не допускаются до этого ложа. Значит, остается сознательное…
— Да я вообще не думала о том, что будет после! — отчаянно выкрикнула Ломенна, даже не сообразив, что посмела перебить своего господина. — Когда от смерти спасаешься, тут не до раздумий!
Одним прыжком Элори вскочил на ноги и наклонился к поверженной любовнице — так низко, что Ломенархик могла различить каждую ресничку, каждую крапинку золота на радужке глаз…
— Тогда почему же ты больше месяца не смела показаться мне на глаза, если считаешь себя ни в чем не виноватой?
Если уж совсем начистоту, все это время Повелителю Снов было совершенно не до Ломенархик. После того как Берри подтвердил, что жезл не просто утрачен, а разрушился, все свободное время Элори было поглощено поисками иных методов выхода в дневной мир — и разумеется, все эти методы и вполовину не были так надежны, как проверенная веками магия жезла. В результате иметь разговор с кем-то из жриц или «черных цветов» он теперь мог только по их вызову, Горицвета же приходилось приглашать непосредственно в Замок — а тот слишком уставал от подобного времяпровождения за день, чтобы получать от него удовольствие еще и ночью. Кто знает, сколько важных деталей ускользнуло из-под контроля за эти полтора месяца… Плюс возня с восстановлением конденсаторных зеркал в покоях, пролом в которых, как назло, открылся не куда-нибудь, а в Залы Кошмаров. Так что, если бы не тот опрометчивый сеанс вызывания духов, Элори вряд ли смог бы столь легко добраться до Ломенны, даже задайся он специальной целью наказать свою неосторожную любовницу.
— Я… Я просто боялась попасть вам под горячую руку, мой лорд, — всхлипнула ведьма. — Как только узнала, что меналийский рыцарь устроил погром в ваших покоях, так сразу поняла, что…
— Достаточно. — Элори брезгливо отстранился. — Мне надоели твои оправдания. Честно говоря, когда я наделял тебя нынешними возможностями, то был о тебе лучшего мнения. Сейчас же выяснилось, что ты отличаешься от последней здешней шлюхи лишь размерами своих притязаний. Так что ты заслужила наказание хотя бы потому, что я до такой степени обманулся в тебе.
— Смилуйся, повелитель! — взвыла Ломенархик и снова рванулась — и снова была остановлена волосяной петлей у горла. Элори, больше не глядя на нее, оперся рукой о стену из мутноватого зеркала.
— Что бы такого с тобой придумать? Отдать мальчикам из нижних пещер, чтобы пустили по кругу? Но ты, скорее всего, даже не воспримешь это как наказание, — он недобро усмехнулся. — Сделать, что ли, подарочек клубу Гирота и Лаффиэ, пусть обработают тебя по полной программе…
Элори осекся на полуслове, словно прислушиваясь к чему-то. Ломенна застыла в немыслимом напряжении: неужто обойдется? Да хоть в нижние пещеры, хоть в бассейн с жидкой грязью, хоть в шутовской наряд — лишь бы не вздумал наказать
Руки, его изящные руки — против обыкновения не скрытые перчатками… О, Ломенархик как никто другой знала,
Неожиданно Элори отпихнул ногой Ломенархик, тихо-тихо подкрался к двери на галерею и распахнул ее резким рывком.
Взору его предстало лишь стремительно уносящееся прочь облако мелкозавитых сиреневых волос. Из-под облака мелькали пунцовая юбочка-колокол намного выше колена и две стройные ножки в черных в красную клетку чулках. Подслушивавшая с той стороны девчонка — Элори был уверен, что это Жайма, ибо кому еще торчать под дверью его покоев? — явно рассчитывала избегнуть таким образом справедливого наказания. Прямо скажем, это был на редкость ошибочный расчет…
Элори нахмурился и небрежно тряхнул кистью вослед убегавшей. Пять тонких струек голубого пламени сорвались с его пальцев и с шипением помчались вдогонку девчонке. Совсем распустились подданные! До бала еще пара часов, а они уже отираются в Замке, и ладно бы просто отирались, а то имеют наглость…
Реакция девчонки была неожиданной — услышав за своей спиной шипение, она с ходу кинулась на пол, рискуя разбить лицо. Пять струек пламени пронеслись в ладони от ее головы и умчались дальше по галерее. Через некоторое время где-то вдалеке раздался серебристый звук сыплющихся стеклянных осколков.
Девчонка поднялась не без некоторого усилия, обернулась к Элори — и тот невольно вздрогнул.
Это была совсем не Жайма. Конечно, лица под черной бархатной полумаской различить было невозможно, но Элори и не интересовало лицо. Ему хватило нежной кожи, жемчужно сверкающей среди черного и красного в свежей дыре на круглом колене. А значит, Замок Тысячи Лиц, чьими камнями были сны, а раствором — желания, ОБЛАДАЛ ПЛОТЬЮ для этой поганки!..
— Коз-зел! — выкрикнула девчонка низким, чуть хрипловатым голосом, совсем не совместимым с образом шаловливого подростка. — Из-за тебя такие чулки порвала, да еще и ногу ссадила! Я тебе этого так не оставлю! — и, подкрепив свою угрозу непристойным жестом, унеслась в один из боковых коридоров. А Элори остался стоять, опершись о балюстраду и потихоньку окончательно осознавая, какую глупость сотворил только что.
Ну разве под силу какой-то Жайме найти дорогу к его покоям в вечно меняющемся лабиринте Замковых коридоров, даже если она уже несколько раз лежала в постели Повелителя Снов? Сделать это могли лишь шестеро людей, бывших плотью среди плоти Замка, и среди этих шести имелись лишь две женщины. Причем догадаться, кто из двоих только что нахамил Элори, не составляло никакого труда — разумеется, Крошка Нис-Нис. У другой был слишком хороший вкус, чтобы носиться по коридорам в обличье живой куклы. Впрочем, особой разницы Элори не видел — эти две были закадычными подругами, если не любовницами.
А главное, обе они были Ювелирами. Голубое пламя, которое любого другого всего лишь выбросит из Замка до конца текущего сна, могло серьезно ранить, если не убить Крошку. Таким образом, Элори не просто попытался покарать ту, над кем по нерушимому договору не имел никакой власти, но и совершил самое настоящее покушение. А значит, сам дал Ювелирам законное право на ответный ход. И было весьма сомнительно, что Нис-Нис сама воспользуется этим правом — скорее всего, передаст его кому-то из друзей, прекрасно понимая, что в их неразлучной троице она слабейшая…
И тут на Элори снизошло еще одно озарение.
Ломенархик привела в замок наследника престола Островов. Ломенархик могла разболтать ему о жезле Ар’тайи, хоть и орет, что до сих пор ничего о нем не знала. Но Ломенархик ни под каким видом не могла указать долгоживущему дорогу в Зеркальные покои, ибо Элори не желал сводить ее с Жаймой, зная, что обе они не из тех, кому по вкусу слоеные пирожки. А кто такая ведьма из Шайр-дэ, чтобы переступить через его нежелание?
Значит, провести долгоживущего мог лишь кто-то из шестерых. Причем, если вдуматься, мотив для этого имелся только у одного, точнее, одной из всей шестерки. Только у…
В этом месте размышления Элори прервал свист летящего тяжелого предмета, сопровождаемый радостным воплем: «Получай, пират, ядро!» Он едва успел отшатнуться — увесистый цветочный горшок разбился о колонну аккурат над его головой, осыпав землей и черепками его волнистую черную гриву. С галереи этажом выше прилетел издевательский хохот, а затем стук каблучков.
Крошка Нис-Нис использовала свое право ответного хода просто и незамысловато. А Элори даже выругать ее не посмел, понимая, что еще легко отделался. По крайней мере, одной проблемой сразу стало меньше.
— Настроение у нее, что ли, хорошее? — еле слышно пробормотал Элори, вытряхивая землю из прически. — Подобной любезности от этой троицы в жизни не дождешься…
Сломанный цветок, королевская бегония со стеблем чуть не в руку толщиной, как-то очень жалостливо выглядел на мозаичном полу. Элори щелкнул пальцами, и бегония вместе с черепками тут же растаяла, словно была простым миражом. Повелитель Снов в последний раз тряхнул волосами и взялся за ручку двери.
Кто бы ни провел рыцаря с Островов в Зеркальный покой — вины с Ломенархик это не снимало. Но выходка Нис-Нис неожиданно навела его на мысль, показавшуюся удачной…
Ломенархик могла лишь гадать, что там произошло в коридоре, но когда Элори вернулся, выражение его лица не сулило ведьме ничего хорошего.
— Значит, так… — начал он, пристально глядя в глаза Ломенне. При этом он еще раз машинально провел рукой по волосам, и на мраморный пол рядом с ведьмой упало несколько крохотных комочков земли. Неожиданно это напомнило Ломенархик песок, вечно сыплющийся с лаумарских бюргеров, и она невольно рассмеялась, на секунду забыв о своем положении.
Услышав этот смех, Элори окончательно разозлился. Холодная ярость так исказила его лицо, что ведьма поняла — пощады не будет. Подумать только, когда-то она считала, что страшнее его насмешливого спокойствия не может быть ничего…
— Ты еще смеешься, дрянь? — прошипел Элори сквозь зубы. — Ладно, теперь я знаю, что с тобой делать. Зачем самому руки пачкать, когда и без меня очередь стоит?
На этот раз Повелитель Снов обошелся без красивых жестов. Один бешеный взгляд — и вместо золотого корсажа и широкой юбки-брюк, обычных для алмьярской дамы полусвета, Ломенархик ощутила на себе уже знакомую мешковину смертницы.
— Пойдем, — Элори нагнулся к ней, наматывая на руку длинные волосы. — Вовремя я вспомнил, что заполучил тебя во плоти…
— Что вы хотите сделать со мной, повелитель? — спросила Ломенархик, уже угадывая ответ, и ее догадка не замедлила подтвердиться:
— Восстановить статус-кво — пусть архиепископ делает с тобой, что ему заблагорассудится. А мне ты больше не нужна.
Пол в этом месте был из темно-серого гладкого камня, холодного даже на вид, а стены то ли тонули в тумане, то ли их вообще не было. В Замке Элори подобное место вряд ли вызвало бы удивление — но в том-то и дело, что оно не принадлежало Замку. Откуда-то Ломенархик очень хорошо это знала. Тем не менее они по-прежнему находились не в дневном мире, а в местах, куда попадают лишь во сне… раньше Ломенархик была убеждена, что Замок — единственное такое место.
Прямо перед ними чернел круг из полированного базальта, возвышающийся над полом на ладонь или две. Все так же держа ведьму за волосы, Элори другой рукой извлек откуда-то из-под куртки маленький медный шарик и кинул на базальтовое зеркало. Раздался такой звон, словно шарик ударился не о камень, а по меньшей мере о диск гонга.
Прошло минут пять, прежде чем по другую сторону круга из тумана выступил человек. Ломенархик видела его впервые, так что это очевидно был не архиепископ. Да и не пристало архиепископу быть облаченным в жесткий камзол цвета прошлогодней листвы с потайной застежкой, который почему-то очень хотелось назвать мундиром. Хотя для настоящего мундира, даже по лаумарским меркам, это одеяние было чересчур скромным — господин напоминал совсем не военного, а скорее столичного нотариуса или вайлэзского налогового агента. Гладко зачесанные волосы над высоким лбом с залысинами, сдержанные, чтобы не сказать скованные, движения и выражение лица, навевающее нестерпимую скуку…
— Зачем ты вызвал меня, Изменчивый? — Человек с той стороны круга бросил на Элори и его пленницу лишь один быстрый, как молния, взгляд и тут же вновь опустил глаза. Но по мелькнувшей из-под век вспышке тьмы Ломенархик мгновенно опознала в пришельце кого-то, равного самому Повелителю Снов.
— Не желаем, значит, здороваться с Хаосом, так, ваше степенство? — Элори усмехнулся, но как-то кривовато — видно, еще не вполне овладел собой. — Впрочем, я не в обиде. А чтобы и вы на меня не слишком обижались, хочу уладить миром некое недоразумение между нами. Это ведь ваше, или я что-то путаю?
С этими словами он резким и сильным движением швырнул Ломенархик на базальтовый постамент. Больно ударившись коленями и локтями, она вскрикнула и хотела вскочить, но неожиданно словно свинцовая плита придавила ее к черному камню, с трудом позволяя даже дышать…
— А это еще что такое? — раздался над ней голос человека в камзоле с потайной застежкой. Такая интонация могла бы принадлежать перекупщику лошадей, к которому вместе с тремя заказанными парами луррагских кобыл доставили старую клячу с выпирающими ребрами и лишаями в гриве.
— Месяц с лишним назад один молодой нахал уволок сию даму прямо с костра у вашего верного адепта, архиепископа Кильседа. В знак своей доброй воли я решил вернуть Порядку его законную добычу. — В голосе Элори, почти против его желания, промелькнула обычная легкая насмешливость. — А с нахалом, забравшимся на чужую территорию, обещаю разобраться сам. Смею думать, что заслужил этим право на небольшое ответное снисхождение с твоей стороны, Бесцветный.
— Какого же снисхождения ты ждешь от меня, Изменчивый? — Тот, кого Элори назвал Бесцветным, особо выделил голосом слово «снисхождение». — Хочешь обменять жизнь на жизнь?
— О, ничего особенного. Просто право на ответный ход, — небрежно уронил Элори. — С разрешением использовать его тогда, когда это действительно мне понадобится.
— Я бы дал тебе такое право. — Теперь голос человека с той стороны и вправду был абсолютно бесцветным. — Но есть одно небольшое «но», а именно: архиепископ Кильседский вовсе не является моим, как ты выразился, верным адептом, и я не вижу особого смысла возвращать ему эту женщину.
— То есть как?! — наигранное ироничное спокойствие разом слетело с Элори, и в голосе прорвалось неподдельное изумление. — Что ты хочешь этим сказать?
Наверное, свинцовое давление на Ломенархик несколько ослабло, так как ей удалось немного повернуть голову. Впрочем, выражение лица Элори в этом полумраке она все равно не сумела разобрать. А жаль — это была редкая возможность хотя бы мельком увидеть его вообще без маски.
Владыка Хаоса и Господин Порядка — лицом к лицу… Легкость и изящество, искристое мерцание синих одежд, волосы, как черный сверкающий водопад, — и напротив спокойная, словно неживая, неподвижность, прямая спина и благостно сложенные руки.
— В силу некоторых обстоятельств… — Бесцветный на секунду замялся, — архиепископ, формально будучи приверженцем Порядка, тем не менее не принадлежит к моей конфессии.
— С каких это пор? Разве блаженный Мешнек и ты — не одно лицо? — услышав такое, Ломенархик тихонько ойкнула.
— К моему величайшему прискорбию, сей недостойный пастырь посмел поставить между людьми и своим Господом этого выскочку, которого лаумарцы по невежеству своему почитают за святого. Причем сделал это столь умело, что сей лжесвятой совершенно заслонил Господа в глазах верующих! — Снова взгляд-вспышка. — Очень надеюсь, что он не избегнет кары за это…
— А кто в таком случае этот ваш Мешнек? — перебил его Элори без всякой почтительности. — Не Дирам же?
— Разумеется, не Дирам, — сухо ответил Бесцветный. — Блаженного Мешнека вообще не существует.
— Ох ты! — Элори даже присвистнул. — Теперь понятно… Хорошо устроился этот святоша, ничего не скажешь!
Некоторое время оба молчали. Ломенархик, лежащая в кругу, окончательно перестала понимать, что происходит и чем это ей грозит. Наконец Элори задумчиво выговорил:
— Что ж, ваше степенство, сегодня я услышал нечто новое и весьма любопытное. Поэтому с моей стороны было бы нечестно никак не расплатиться с вами за эти сведения. Забирайте девушку, она ваша.
— Мне совершенно не нужна эта женщина… — начал было Бесцветный, но Элори, отвесив собеседнику прощальный поклон, быстро сделал шаг назад и растворился в тумане.
В ту же секунду давление на Ломенархик совершенно исчезло. Она осторожно приподнялась на руках, осматриваясь. Субъект, похожий на лаумарского нотариуса, отступил от круга на пару шагов и взирал на нее, как ей показалось, с брезгливым недоумением. Но шестым, десятым или семьдесят третьим чувством, которое по традиции относят в область седалища, Ломенна поняла, что главная опасность уже позади.
Убедившись в заведомой неагрессивности Господина Порядка, она наконец решилась встать. Но стоило ей сделать один шаг от базальтового постамента, как снова раздался ровный бесцветный голос:
— Ведьма, значит?
— Ведьма, ваше степенство, — ответила оробевшая Ломенархик, сама не заметив, что скопировала обращение, использованное Элори. — Но клянусь чем угодно, что выпросила этот дар у Повелителя Снов, единственно желая излечить слепоту любимой матушки…
Не слушая ее, Бесцветный положил руку ей на плечо, удерживая, а пальцем другой несколько раз чувствительно нажал где-то в районе затылка.
— Все. Больше не ведьма, — уронил он так же сухо. — Теперь иди вперед, не оборачиваясь, пока не увидишь свет. Он будет разного цвета, можешь выйти в любой, — и, не интересуясь больше девушкой, отступил в туман, как перед тем Элори.
Ломенархик, вконец растерянная, не посмела противиться приказу и тоже шагнула в туман. Зрение отключилось почти сразу. Затем, через сто или сто двадцать шагов, впереди замерцал рубиновый отсвет, похожий на зарево огромной печи. Почему-то он внушил девушке неизъяснимый ужас, и она резко изменила направление, только бы не шагнуть в пугающий багрянец… Еще через пятнадцать шагов показались сразу два просвета — один зеленовато-серый, наводящий на мысль о пасмурном дне, другой слепяще-лазурный. Ломенархик остановилась и не глядя повела друг к другу указательные пальцы — если сойдутся, значит, лазурь…
Пальцы не сошлись. Со вздохом бывшая любовница Элори Вил’айэна направила свои стопы в зеленовато-пасмурное свечение.
Сделав еще пяток шагов, она вдруг поняла, что стоит на большом тракте, ведущем из Алмьяра на запад, примерно в дне пути от Афрара, алмьярской столицы. Вон вдалеке тот самый раскидистый одинокий платан, под которым полгода назад она останавливалась на отдых — вот только полгода назад она проезжала по этой дороге в роскошной повозке, разодетая в золото и лучшие анатаорминские шелка.
Ломенархик сосредоточилась, попытавшись представить на себе другое одеяние… здесь, на большой дороге, ни к чему изощренность высших каст, поэтому пусть будет обычный наряд алмьярской горожанки. Юбка-брюки с набивным узором понизу, лилово-серая верхняя рубашка немного выше колен и кожаный корсаж — разумеется, все строго по фигуре… Но и пятая, и двадцать пятая попытка ничего не дала — на девушке была все та же рубаха из мешковины, в которую обрядила ее ярость Повелителя Снов.
Значит… значит…
Она неистово, в несколько этажей, выругала сначала Бесцветного, затем Элори, затем меналийского рыцаря по имени Джарвис, затем архиепископа Кильседского и наконец попросту упала в пыльную траву и от души разрыдалась. Впереди у двадцатидвухлетней дочери винодела, последние шесть лет живущей исключительно за счет своей магии и за то давно проклятой родными, была жизнь самой обычной женщины, с очень большой вероятностью — городской шлюхи.
Честное слово, уж лучше бы Повелитель Снов прикоснулся к ней обнаженной рукой!
По крайней мере, в одном Элори ошибся — настроение у Нисады Лорш, более известной в Замке как Крошка Нис-Нис, было препоганейшее. Даже полет горшка с королевской бегонией улучшил его лишь на самую малость.
Попетляв по коридорам, Нисада подошла к стене с заветной плоской нишей — проем арки, затянутый фреской с изображением цветущего дерева. Оглянулась воровато — не подглядывает ли кто? — и шагнула в стену прямо сквозь фреску.
До начала бала оставалось еще немало времени, однако и Тай, и Берри уже сидели в красной комнате. Тай перед зеркалом изобретала себе прическу, а Берри, как обычно, грыз фрукты, растянувшись на малиновом покрывале ложа. Нисада знала, что там, где ее любимый находится днем, ему дают в лучшем случае вареную капусту, и не осуждала его за маленькую слабость.
— Привет, — улыбнулся Берри. — Где была, чего видела?
— И почему с такой рани сегодня? — добавила Тай, не отрываясь от зеркала.
— Поздравьте меня, — мрачно уронила Нисада, забираясь с ногами в кресло и потирая коленку. Дырка на черно-красном чулке уже затянулась, но разбитое колено под ним саднило по-прежнему. — Я скинула на Элори цветочный горшок.
— Лихо! — Берри запустил в потолок огрызком груши и тут же достал из воздуха новую. — За что это ты его?
— А он первый начал. Я всего-то под дверью подслушивала от нечего делать, а он в меня нестабильностью плеснул.
— Зря, — осудила Тай сквозь зубы, в которых держала заколки. — Я имею в виду горшок. Было бы у нас право ответного хода…
— Разумеется, на своего поганого дядюшку я уронила бы этот горшок с куда большим удовольствием! — Нисада ожесточенно дернула головой, облако сиреневых кудряшек взлетело в воздух и снова опустилось ей на плечи. — Но его тут не бывает. А так хоть зло сорвала. Видели бы вы, как наш дорогой повелитель землю из волос вытряхивал! — она коротко и зло рассмеялась.
Тай отбросила локон, который никак не желал укладываться кольцом на виске, подошла к подруге и мягко обняла ее за плечи:
— Так… Что еще учинил твой дядя?
Нисада ткнулась головой в колени.
— А догадайтесь с трех раз, почему я сегодня так рано!
Тай ничего на это не ответила, выжидая. Обычно Нисада вываливала свои домашние горести без всяких вопросов, но торопить ее не стоило.
Вот и сейчас Нисада, пару раз шмыгнув носом, подняла на друзей абсолютно сухие бешеные глаза.
— Он Марде в овес какой-то дряни подсыпал, тут уж ни к бабке, ни к дедке не ходи! Я на нее еще при жизни отца первый раз села, три с лишним года назад, и послушней лошади в целом свете не было! Я на ней барьеры брала! А тут выехали погулять — дядя и я с Танраем… насилу упросила этого мерзавца… как только до Заячьей балки доехали, так Марда и понесла. Да и то мне полбеды, я ведь привязанная, это ж не дикого жеребца укрощать, чтоб по земле катался с всадником или на дыбы вставал! Я бы и сама как-нибудь потихоньку да помаленьку, зря меня, что ли, отец учил? А этот сукина кота сын Танраю командует: «Спасай госпожу!» Я кричу: «Танрай, ни с места, я сама», — да уж понимаю, что не послушает. Марда же еще пуще испугалась, ломанулась без дороги сквозь дубняк, я к самой гриве прижалась, чтоб веткой в лоб не схлопотать… Танрай на поводьях повис, я ору, а Марда шар-рах через бурелом, да Танрая с размаху животом на острый сук. — Нисада закусила губу. — Я как кишки его увидела, так в обморок и грохнулась, что дальше было — просто не знаю… Очнулась уже на лужайке возле дома, вокруг меня слуги хоровод выплясывают, маменька рыдает, сестрица стоит белая, как бумага. А дядя им: «Я говорил!» Сказал, что Марде пришлось арбалетный болт между глаз загнать, а я же вижу, что врет, врет в глаза — если бы он ее скопытил на полном скаку, я бы точно жива не осталась! И причитают на два голоса с маменькой, что больше ни под каким видом не позволят мне на лошадь сесть, им, видите ли, моя жизнь дорога! А мне теперь так и так не сесть — Марды нет, да и Танрай вряд ли выживет… дядюшка мой траханый его же подставил откровенно! Только для того, чтобы меня в замке запереть насовсем — на костылях я дальше парка не уйду. Да и не по всякой нашей лестнице можно на костылях, а на руках снести больше некому, ни отца, ни братьев, ни Танрая! Не Гислен же, женишок сестрицын, меня таскать будет — этому дохляку кошку не поднять, не то что меня!
Нисада судорожным движением сдернула маску, и друзья увидели темные круги, залегшие под ее нездорово блестящими глазами. Берри подошел, встал с другой стороны кресла и прижал голову девушки к своему камзолу.
— В общем, влили они в меня маковый отвар да в кровать уложили, — закончила свой рассказ Нисада. — Говорят, дай-то Единый мне оправиться от потрясения к помолвке Калларды… Вот и оказалась в Замке на четыре часа раньше вас.
— Помолвка по-прежнему через три дня? — спросила Тай, тихонько гладя подругу по плечу.
— А кто ее перенесет? Не дядя же. И не мать, она против него слова никогда не вымолвит. А Лар… она же еще совсем ребенок, она до смерти замуж идти боится, да только дядюшка наш класть на это хотел.
— Действительно сукина кота сын. А свадьба когда?
— Сразу же после того, как Лар достигнет брачного возраста, то есть закровоточит во второй раз. Слава небесам, она пока даже в первый раз этого не делала, хоть ей и четырнадцать через три дня.
— А почему во второй? — недоуменно спросил Берри.
— Потому что моя маменька — хоть на это ее хватило! — сумела внушить своему паскудному братцу, что первый раз у женщины еще ничего не значит. У меня самой первый раз был в середине октября, где-то за полмесяца до тринадцатилетия, а второй — только в самом конце мая.
— Значит, в твоем распоряжении еще около полугода, — уточнила Тай.
— А что я смогу за эти полгода, сидя в комнате? Этот родственничек наш долбаный то и дело приговаривает — мол, делает он все это только ради защиты трех беспомощных женщин. Мол, не отнимись у меня ноги в раннем детстве, он не пожелал бы княжеству лучшей госпожи, а так я не то что правящей княгиней — женой князя быть не могу… — Нисаду аж передернуло. — Да ходи я днем, как в Замке — этих Веннановских отродий в доме моего отца и духу бы не было! Ни дядюшки, ни сыночка его недоделанного, за которого не то что Лар — никакая девушка в здравом уме не пойдет! Уж я бы им живенько показала, где у них чего! А так… разве что ты, Тай, из своего монастыря удерешь да отравишь их втихую.
И снова Тай ничего не ответила. Однако не будь Берри так поглощен утешением Нисады, он понял бы, что их предводительница что-то напряженно обдумывает.
В таком напряженном молчании прошло минут двадцать. Наконец Нисада потянулась, слезла с кресла и снова пристроила на лицо черную полумаску.
— Знаешь что, Берри… давай никуда сегодня не пойдем, а? Посидим в убежище, любовью позанимаемся, о всяких разностях поболтаем… Тебе ведь сегодня не надо работать на Элори, я права?
— Уже не надо, — кивнул тот. — Зеркала я восстановил, как мог, а большего ему не сделает никто — по крайней мере, из тех, кто остался сейчас.
— Вот и славно. Не тянет меня сегодня танцевать, да и ногу я ушибла, от Элори удирая.
— Как скажешь, так и будет. — Берри коснулся губами руки Нисады, тонкой полоски жемчужной кожи между кружевной перчаткой и рукавом пунцового платьица.
— Тогда, народ, я вас брошу, — Тай снова повернулась к зеркалу и занялась пристройкой на место непослушного локона. — Прическу доделаю и сразу же брошу. Ты, Нис, уже наприключалась сегодня, а мне тоже хочется. Равно как и потанцевать.
Оставив Нисаду и Берри в убежище, Тай и в самом деле направилась в бальный зал — вот только вовсе не за тем, чтобы «приключаться».
Как и следовало ожидать, тот, кто был ей нужен, отыскался не сразу — Тай три раза обошла зал по кругу, прежде чем обнаружила его у темных полированных колонн в глубине под галереей.
Высокий, стройный человек — именно человек, ибо ничто в нем не напоминало о нелюдском изяществе Элори или Тиндалла. Не гибкость — ломкость, угловатость, присущие большинству худощавых людей. Длинные пальцы с выпирающими суставами, не скрытые перчаткой, небрежно поигрывали концом пояса-цепочки. Впрочем, слово «длинный» шло не только к его пальцам, но и к нему самому в целом. Одежда его выглядела возмутительно ярко даже на фоне общей Замковой пестроты — изумрудно-зеленое с желто-красно-оранжевым узором из ромбов и зигзагов. Падающие на плечи темно-каштановые волосы были заплетены во множество тонких косичек, перевитых ало-золотой нитью и украшенных золотыми колокольчиками. По этим колокольчикам понимающий человек без труда мог угадать уроженца восточной Анатаормины — а Тай, хотя почти не знала дневного мира, имела основания считать себя понимающим человеком. Золотистая маска скрывала его лицо не полностью — нижний край, вырезанный полукругом, оставлял открытыми губы и подбородок, достаточно широкие прорези позволяли разглядеть карие насмешливые глаза — недобро насмешливые, как почему-то всегда казалось Тай. Кожа на руках и той части лица, которую не прятала маска, была кофейно-смуглой — еще один несомненный признак юго-восточного происхождения.
Женщина (или скорее девушка), опиравшаяся на его руку, выглядела как-то неожиданно невинно и скромно для Замка — голубое платье всего с тремя оборками, аккуратная прическа, украшенная белыми розами, простенькая кружевная маска… Однако вся эта скромность и невинность ничуть не помешали продравшейся сквозь толпу Тай бесцеремонно оттереть девушку плечом, чтобы дернуть за рукав ее спутника:
— Привет, Арзаль, есть разговор. И не для ушей, так что пошли либо в круг, либо куда подальше.
Высокий человек — он был почти на голову выше Тай, а ведь и ее никто не назвал бы низкой — неторопливо обернулся. В карих глазах полыхнул и угас яркий свет — на этот раз розовато-огненное свечение закатного неба.
— Канда, сердце мое, следующий танец я танцую с госпожой Тайах. Не скучай в мое отсутствие…
— Разумеется, теоретически это вполне мне под силу…
— Арзаль, — нервно перебила его Тай, — ты знаешь, что я практик, а не теоретик. Теорией ты будешь заниматься с Берри и Крейдом.
Сказать, что Тай терпеть не могла Арзаля, старейшего из оставшихся Ювелиров, было бы неправильно, однако общаться с ним казалось ей почти непереносимым. Причем чувство это являлось совершенно односторонним — сам Арзаль относился к ней скорее с теплой снисходительностью. Верно будет и то, что Тай прекрасно понимала — у ее неприязни нет никаких разумных причин, однако ничего с собой поделать не могла. Но сейчас у нее не оставалось выбора, ибо после исчезновения Тиндалла в Замке, помимо Берри, Нис и ее самой, осталось всего трое Ювелиров. При этом Крейд в последнее время стал редким гостем здешних лабиринтов, а Ланшен был вычеркнут из сообщества раз и навсегда — в глаза его звали не иначе как придворным шутом Элори, а за глаза еще хуже. Оставался Арзаль.
Тай раздражали не его чересчур броские одеяния, не подчеркнутая верность скромнице Канде и даже не то, что не одни Ювелиры, но и многие в свите Элори знали, кто таков этот человек в дневном мире. В свое время Тиндалл рассказал Тай, что на самом деле Арзалю уже за триста, что раньше он заведовал кафедрой демонологии в знаменитой магической школе Солетт, но полтора десятка лет назад ни с того ни с сего вышел в отставку и удалился в башню на одном из островков родной Анатаормины, где занялся созданием наиболее полной классификации водных, воздушных, лесных и иных прочих стихийных и магических существ.
Похоже, Замок интересовал Арзаля исключительно как исследователя, ибо, если верить ему, на острове он не имел недостатка ни в любвеобильных сиренах, приплывавших к его башне на зов витой раковины, ни в хорошеньких туземочках. Он неоднократно хвастался, что мамаши порой сами приводят к нему юных дочерей, дабы те, испытав приятный вкус известной стороны замужества, не боялись идти под венец, — и обиженной до сих пор не ушла ни одна. Тай нисколько не сомневалась, что отставной солеттский маг не врет. Однако, словно уравновешивая дневные безобразия, в Замке Арзаль всегда был верен одной любовнице — по крайней мере, до тех пор, пока смерть, старость или иная причина не отлучали ее от Замка окончательно. Тогда он обзаводился новой, причем всегда такой же неброской, как предыдущая.
По мнению Тай, Арзалю, как и любому его коллеге, попросту нравилось издеваться над общественным мнением всеми доступными способами. Против этого она ничего не имела. Но ее злило то, что все издевательства солеттского мага были какими-то наигранными. Ничто в мире не заставило бы его пойти против Элори, и уж разумеется, он даже не заикался о статусе Ювелира для Канды — похоже, ему вовсе не нужна была любовница, уравненная в правах с ним самим. Тай и ее друзья, с виду куда более типичные для Замка, всегда были настоящей оппозицией Элори, а не играли в оппозицию — и не хотели прощать тем, кто играл…
Но Арзаль был магом, и магом весьма могущественным — ради этого имело смысл забыть про свою неприязнь.
— …А практически, чтобы осуществить такое воздействие, мне необходимо одно заклятие из Аметистовой книги Лорнен Свейзо. А книга сия, к величайшему моему сожалению, хранится в Черном храме на Скалистом острове в северной части нашего архипелага. И извлечь ее оттуда не под силу не только вам, прекрасная Тайах, но и мне самому, так как божество этого храма не терпит на сем острове ничьей магии, кроме своей собственной. Вопросы есть?
— Вопросов нет, — мрачно бросила Тай.
Под внешней нескладностью Арзаля скрывался весьма искусный танцор, и Тай не могла не признать, что ей очень даже нравится быть с ним в кругу. Но почему-то это злило ее еще больше.
— Ох, зараза, — вздохнула она. — Видно, чтобы Нисада ногами пошла, только одно мне и остается — опять к Элори в хомут лезть. А до чего не хочется… Крокодил меня задери, ну почему я не прекрасная дама и у меня нет какого-нибудь благородного рыцаря, который ради меня потащился бы добывать эту Аметистовую книгу?!
Дорога обогнула скалистый уступ и желтой лентой заструилась вниз, в долину Скодера. Монастырь открылся сразу же за поворотом, такой беззащитно-розовый на фоне мрачно-серых утесов и рыжеватых склонов. Окруженный аккуратно расчерченными грядочками и рядами кустов, сверху он производил странное впечатление — сахарный домик, зачем-то поставленный на пестрые деревенские половики.
Джарвис вздохнул. Солнце едва начало клониться к закату, но он хорошо знал, что монахини-неролики, служительницы Белой Леди, ложатся рано, поскольку встают до свету. Если он не поторопится, то ужин и ночлег, разумеется, получит, а вот содержательную беседу придется отложить до утра…
Когда-то давным-давно — давно даже по меркам столь долго живущей расы — его народ пришел на эту гористую, сожженную солнцем землю, сам не очень хорошо представляя, чего хочет — то ли нести истинное знание отсталым короткоживущим людям, то ли обратить этих людей в своих слуг. Скорее всего, оба этих мотива действовали в равной степени. Вскоре страна без затей стала именоваться Новой Меналией, родной язык местных жителей был вытеснен меналийским, а сами они, искренне и глубоко почитая своих долгоживущих наставников, создали собственную цивилизацию — могущественную и роскошную по людским меркам, но для сородичей Джарвиса выглядевшую лишь бледной и не всегда удачной копией Драконьих островов.
Со снисходительной усмешкой взирали они на те алтари, что возводили Непостижимым их послушные ученики, на статуи Менаэ и Налана с глазами из драгоценных камней… Те, кто считал себя происходящими от богов, не видели нужды воздвигать капища своим предкам, но охотно прощали короткоживущим их маленькую слабость.
А потом сила Непостижимых иссякла — и вслед за ней иссякла слава Меналии старой и мощь Меналии новой. Наставники затворились на своих островах, показываясь на континенте все реже и реже. Новая же Меналия, почти без боя уступив южную часть долины Та’ркэ лукавым людям Атайнет, два с лишним века терпела посрамление от них, от Анатаормины и в особенности от Герийского царства — пока однажды с заката не явился какой-то молодой, энергичный и очень обстоятельный народ, именующий себя салнирами. Сначала этот народ стер герийцев в пыль, а после смешал свою кровь с остывающей кровью новоменалийцев, попутно отменив служение Непостижимым, давно ставшее пустым формальным ритуалом, и утвердив взамен него поклонение своей богине Неролин, покровительнице всего живого.
Как бы то ни было, Новая Меналия до сих пор оставалась местом, где к народу Джарвиса относились не просто без неприязни, как в известном своей терпимостью Алмьяре, но и с искренним почтением. Несмотря на то что чистые новоменалийцы без салнирской примеси остались разве что в горных пастушьих селениях, а столица из приморского Менаэ-Соланна перебралась в глубь континента, в Дану, жители этой страны по-прежнему не забывали, кому обязаны своей древней культурой. И Джарвис, что греха таить, бесстыдно пользовался их хорошей памятью, когда оказывался в этих землях. Если не можешь рассчитывать на нормальное человеческое отношение, лучше уж быть высшим существом, чем «нелюдем».
В долине ударил колокол, мягкие, глубокие, обволакивающие звуки поплыли над садами и грядками. Джарвис посмотрел на солнце — совсем ведь еще высоко! Куда они торопятся? А на спуске скорость не то чтобы совершенно не прибавишь, но значительно повышается риск, что лошадь наступит не на тот камень, и тогда плохо будет и ей, и всаднику…
— Увы, лорд Джарвис, я никогда не интересовалась памятниками предыдущей культуры в здешних горах. Я ведь не местная уроженка, а управление таким сложным хозяйством, как наше, отнимает столь много времени, что его уже не остается ни на что, кроме искренних молитв Белой Леди.
Прежде Джарвис уже бывал проездом в этом монастыре, одном из самых значительных в Новой Меналии, но тогда его настоятельницей была шустрая, улыбчивая и необыкновенно умная старушка по имени Лореммин. Сейчас же ее сменила крепкая ширококостная женщина лет сорока пяти — смуглая, как земля, на которой стоял монастырь, и кряжистая, как деревья на склонах гор. Черные глаза-маслины пристально глядели из-под густых нависающих бровей, и Джарвису казалось, что они видят даже недостачу пары крючков на его камзоле — прямо сквозь широкий пояс, маскирующий этот дефект. Платок, повязанный на голове, и наброшенное сверху покрывало надежно прятали волосы, но Джарвис нисколько не сомневался: они тоже черны как смоль, причем до сей поры без единой седой прядки. Салнирка, чистейшая салнирка, с меналийцами ее предки и рядом не сидели…
— В таком случае позволено ли мне будет переговорить с кем-нибудь из старых монахинь? Я думаю, кто-нибудь из ровесниц матери Лореммин был дружен с ней и может знать о летхи…
— Думаю, об этом может знать сестра Радгимиль. Она действительно была близка с прежней настоятельницей, а кроме того, она чистокровная горянка и прекрасно знает эти места.
Даже на меналийском, общем для всего континента языке науки и культуры, подхваченном и новой религией, эта женщина говорила с сильнейшим салнирским акцентом. Джарвис невольно поморщился, когда с ее губ слетело меналийское имя старой горянки — на ее и Джарвиса родном языке это должно было звучать как Раджамайла, Крылатая Олениха…
— К сожалению, разговор с ней будет возможен только завтра утром. Сегодня она целый день руководила сушкой целебных трав и, без сомнения, легла спать сразу же после вечерних молитв. Ваше дело ведь не настолько срочное, чтобы поднимать с постели пожилую женщину?
— Разумеется, не настолько, — в тон ей ответил Джарвис. — Впрочем, моя дорога была достаточно трудной, так что, пожалуй, мне не составит труда подчиниться вашему распорядку — уснуть сейчас, чтобы встать на заре.
— Тогда пойдемте, я провожу вас в приют для странников. Сестра Сетеклиа, — окликнула настоятельница пробегавшую мимо молоденькую монахиню, — будьте добры заглянуть на кухню и распорядиться об ужине для нашего гостя.
Путь к странноприимному домику лежал через большой задний двор монастыря, вдоль стены, увитой глициниями. Джарвису уже доводилось ночевать в нем когда-то, и он нашел бы дорогу и сам, но настоятельница сочла своим долгом лично проводить гостя. Видимо, она и в самом деле была великолепной хозяйкой… но все равно принц предпочел бы видеть на ее месте ехидную мать Лореммин, мир ее праху. Увы, тогда, в прошлый визит, Джарвису было абсолютно не о чем ее спрашивать — земля бывших вассалов его народа представлялась ему таким же пересохшим колодцем силы, как и родные острова…
Несмотря на поздний по монастырским меркам час — солнце уже скрылось за дальним хребтом с той стороны долины, — у стены стояла высокая женщина в голубом монашеском одеянии, обрывая цветы глицинии и складывая их в привязанную к поясу корзиночку. Джарвис мимоходом отметил, что она не носит покрывала поверх традиционного платка, прячущего волосы, а платье ее спереди прикрыто плотным кожаным передником. Когда настоятельница с гостем поравнялись с ней, она вскинула голову — и что-то странно дрогнуло в ее лице.
— Хорошо, что я увидела вас, мать Файял, — произнесла женщина на столь безукоризненном меналийском, которому мог бы позавидовать и сам Джарвис. — Считаю нужным предупредить, что с завтрашнего дня моя так называемая помощница Синбель вместе со всеми выйдет работать на огороды. Если девчонка считает, что я взяла ее к себе лишь для того, чтобы испытывать на ней новые притирания, то у меня и без нее целый монастырь добровольцев.
— Чем она тебе не угодила? — поинтересовалась настоятельница. — Опрокинула какую-нибудь редкую эссенцию?
— Я прощаю безрукость, если мозги на месте, — спокойно отозвалась сборщица глициний. Пальцы ее при этом двигались словно сами по себе, подобно неким механическим устройствам, обрывая венчики бережно, но вместе с тем поразительно быстро. — Однако Синбель глупа и ленива. Сегодня я убедилась, что за целый год она даже не выучила, какие эфирные масла являются успокаивающими, а какие — расслабляющими и чем одни отличаются от других. При этом она постоянно не выполняет заданные ей уроки, отговариваясь тем, что слишком загружена. Но даже если она не увиливает от работы, а просто не умеет распределять свое время, не понимаю, почему от этого должны страдать заказы наших клиентов.
— Ладно, если так, завтра я вместе с другими девочками отправлю ее на сбор земляничного листа, — кивнула настоятельница. — Но таким образом в лаборатории станет на одного человека меньше. А заказы и в самом деле не должны страдать.
— Даю вам слово, что в ближайшие дни подберу ей замену из новеньких, — пообещала монахиня без покрывала, и в голосе ее прозвучала нотка странного упорства.
— Кто это такая? — поинтересовался Джарвис у матери Файял, когда они отошли от стены.
— Сестра Тайбэллин, глава нашей алхимической лаборатории. По большому счету, третий человек в монастыре после меня и матери казначеи, — настоятельница вздохнула. — А может быть, даже и первый. Она все время изобретает какие-то новые составы — лекарства, мази, косметику… безумно влюбленный в свою работу человек. Благодаря ей одной доходы нашего монастыря возросли едва ли не вдвое — нет отбоя от желающих испробовать ее чудесные рецепты.
— Странная женщина, — заметил Джарвис. — На вид ей не более двадцати пяти. Не слишком ли она молода для такой должности?
— Тоже чистокровная горянка, как и сестра Радгимиль, — без всякого выражения уронила мать Файял. — Горцы всем кажутся странными. Поневоле поверишь, что в них есть примесь крови вашего народа, лорд Джарвис. А что до молодости, то поверьте мне, она в полной мере искупается талантом и трудолюбием. Не человек, а сокровище…
Тихая девушка в голубом поставила перед Джарвисом поднос и удалилась. Свежий хлеб, свежий сыр, миска овощного салата со сметаной, густая овсянка с яблоком и молотыми орехами, кувшин грушевого сидра — в монастырях Белой Леди был нерушим запрет на поедание живой плоти, но добрые неролики и без этого умели накормить своих гостей до отвала.
Джарвис резал сыр, подцеплял двузубой вилочкой огурцы и сладкий перец, копался ложкой в каше… а мысли его против воли возвращались к странной женщине по имени Тайбэллин. Она в самом деле была чистокровной новоменалийкой — наверное, из какой-нибудь реликтовой деревни, почти не имеющей связи с внешним миром. Большие темно-зеленые глаза и аккуратные брови той формы и густоты, что именуется «беличьим хвостиком», составляли странный контраст с упрямыми острыми скулами и тонкими губами, придававшими ее лицу своеобразное холодно-недоверчивое выражение. Она ни в коем случае не обладала классической красотой, но чувствовалась в ней, несмотря на сдержанность манер и отнюдь не украшающий монашеский наряд, какая-то нутряная, властная притягательность. Почти одного роста с Джарвисом, сильная, с крепкими запястьями и не по-женски широкими плечами, она тем не менее двигалась так легко и точно, как будто на самом деле была хрупкой и изящной танцовщицей. И самое главное — Джарвис осознал это только что — разговаривая с матерью Файял, — она даже не глянула в ее сторону, а все время не сводила глаз с принца!
От грушевого сидра в сочетании с усталостью начало клонить в сон. Джарвис, не противясь, разделся и нырнул под одеяло из козьего пуха, решив, что незачем ломать голову над загадкой женщины, которую никогда раньше не видел и вряд ли когда-нибудь увидит снова…
Он ошибался — причем столь серьезно, как не случалось ему ни разу до этой встречи.
…Очнувшись, принц долго силился понять, где находится. То, на чем покоились его бока, своей мягкостью сильно отличалось от незатейливой лежанки в странноприимном доме, а щека вместо льна скользнула по шелку. Чуть приоткрыв глаза, Джарвис с немалым изумлением обнаружил, что шелк под его щекой вдобавок имеет ярко-розовый оттенок лепестков фуксии.
— Получилось! — воскликнул над его ухом звонкий, хотя и чуточку грубоватый женский голос. — Я всегда знала, что ты гений, Берри!
— Работа у меня такая, — с ноткой довольства отозвался мужской голос. — Желания красивых женщин должно выполнять любой ценой.
Джарвис распахнул глаза и увидел, что находится в комнате со стенами, обитыми темно-красным бархатом. Вызывающая роскошь этой комнаты прямо-таки била в глаза — зеркала в золотых рамах, стол, накрытый скатертью из золотой парчи, светильники с хрустальными подвесками, пурпурное покрывало на кровати…
Прямо перед ним стояло странное существо — нижняя часть его лица была почти человеческой, верхняя же принадлежала большому черному коту, причем сочетание кошачьих черт с человеческими выглядело настолько естественным, что Джарвису невольно подумалось: это лицо соотносится с кошачьей мордой ровно так же, как лицо обычного человека — с мордой обезьяны. Темно-серый камзол вайлэзского покроя с отделкой из тусклого витого металла выгодно оттенял смоляную черноту котовьей шерсти. Человекокота обнимала за шею, счастливо улыбаясь, девушка с пышными синими локонами, разбросанными по плечам, и сильно накрашенными малиновыми губами, которые ярким пятном выделялись на ее фарфоровом лице. Платье на ней было не менее ярким — лиловое, расшитое пурпурными блестками.
— Кто вы? — ошарашенно спросил Джарвис, во все глаза глядя на удивительную парочку.
— Очнулся? — раздался из-за его плеча смутно знакомый голос, и в поле зрения принца вступила еще одна женщина, которую он мгновенно узнал, несмотря на полумаску с вуалью, скрывающую лицо. Эти пепельно-зеленые волосы, мягко струящиеся по спине, оливковое с золотом платье и черные бархатные перчатки, оставляющие руку выше локтя обнаженной…
— Ты, Тайах?! — воскликнул Джарвис. — Значит, я опять в Замке Тысячи Лиц? Но как это случилось?
— Вижу, узнал, — одобрительно кивнула Тайах. — Память хорошая, что отрадно. А теперь давай узнай еще раз, — с этими словами она сдернула маску, и на Джарвиса глянули большие темно-зеленые глаза под «беличьими хвостиками», а на тонких губах расцвела такая же тонкая, ироничная улыбка.
— Тай… — Принц даже запнулся. — Тайбэллин-алхимик, неролики из монастыря… Как такое может быть?
— Тупо и примитивно, — вздохнула Тайах-Тайбэллин. — В настоящий момент я, как уже объясняла тебе в прошлый раз, лежу и дрыхну в своей келье, а здесь пребывает моя бесплотная составляющая — душа и дух, создавшая себе новое тело по своему вкусу. Обрати внимание, что моя здешняя фигура несколько отличается от того, что ты видел днем. Лицо же я оставила дневным только для того, чтобы ты его вспомнил.
Джарвис пригляделся. В самом деле, тело под оливковым платьем бесспорно принадлежало Тайах из Замка — тонкое, с изящными руками, небольшой грудью и достаточно узкими бедрами.
— То же самое произошло и с тобой, — продолжала его странная знакомая тем же спокойным тоном, каким объясняла настоятельнице, почему хочет выгнать подручную. — Тело твое вкушает законный отдых в странноприимном доме, а душа валяется на кровати Берри и смотрит на меня, уж прости, как баран на новые ворота. Кстати, прошу прощения, что не представила сразу: это Берри, — она повела рукой в сторону человекокота, — а это Нисада, — в сторону синеволосой красотки. — Оба, как и я, Ювелиры и мои лучшие друзья.
— Очень приятно. — Джарвис сел на кровати, осознав, что валяется одетым поверх пурпурного покрывала, причем одетым, судя по беглому осмотру, опять во все белое. — Но это совершенно не объясняет,
— О, это было весьма нетривиально. — Она снова усмехнулась одними губами. — Не вдаваясь в подробности, скажу, что Берри обладает редким даром — перемещать душу не только из тела в Замок, но и из Замка в любое другое подходящее вместилище, причем вне зависимости, есть там уже кто-то или нет. По моей наводке он переместился в твое тело в монастыре, а затем вернулся сюда уже вместе с тобой. Действие на грани полного шарлатанства, я сама не верила, что у него выйдет.
— Теперь я понял, почему ты так пристально смотрела на меня у стены с глициниями, — протянул Джарвис. — Я-то, в отличие от тебя, был в вашем Замке таким, какой есть, и ты меня узнала. Одного не пойму — зачем ты меня сюда вытащила? Неужели только потому, что хотела поговорить, но не умела иначе доказать, что ты — это ты?
— Затем, что это самый простой способ сделать так, чтобы о нашем разговоре не знала ни одна живая душа в монастыре, — отрезала девушка. — Если наши поймут, что я каждую ночь хожу в Замок… убить, конечно, не убьют, но мало мне не покажется. А без упоминания Замка крайне сложно объяснить, кто такие Берри и Нисада, кто они для меня, почему я обязана им помочь, и самое главное — почему ради этого должна смотаться из монастыря, в котором являюсь основным достоянием.
— А я-то тут при чем? — все еще не мог понять Джарвис.
— При том, — тяжело вздохнула Тайах, — что ты — мой единственный шанс осуществить этот план. Мы уже все как следует обдумали. Конечно, я могла бы исхитриться и сбежать во время очередной вылазки в Дану за алхимическими снадобьями. А дальше-то что? Я же никогда не жила во внешнем мире! Меня поймают и вернут назад еще до того, как я доберусь до ближайшего из островов Анатаормины.
— Дай я объясню нашему гостю все с самого начала, — вмешался Берри. — Начнем с того, что вот это очаровательное существо, — он указал на Нисаду, — в дневной жизни не умеет ходить из-за последствий детского паралича. Исцелить ее можно только магией, причем обстоятельства сложились так, что надо обязательно уложиться в ближайшие полгода. Есть человек, который берется это сделать, но для этого ему нужна некая книга заклятий. Надеюсь, тебе известно, что такое храм Черного бога на Скалистом острове?
Джарвис кивнул. Эта главнейшая святыня Анатаормины давно уже значилась в его исследовательских планах, но он до сих пор не знал, как к ней подступиться — представителям его расы полагалась немедленная смерть за осквернение священного места одним своим присутствием.
— Так вот, именно там эта книга и имеет несчастье храниться. Тай — женщина, обладающая многими достоинствами, поэтому берется найти способ добыть эту книгу. От тебя же требуется малое — ты должен помочь ей добраться до Скалистого острова, потому что она действительно совсем не знает внешнего мира. Все, что она видела за пределами своего монастыря, — дорога до Даны Меналийской и лавка аптекаря, где она запасается теми снадобьями, которые не растут на монастырском огороде.
— А почему я это должен? — спросил Джарвис, окончательно запутавшись и слегка разозлившись на бесцеремонность своих похитителей.
— Да ты нам вообще должен, по жизни! — возмущенно воскликнула синеволосая Нисада. — Тай тебя во плоти отсюда вывела? Вывела, хотя из-за тебя едва колокол монастырской побудки не проспала! Это раз. Погром ты у Элори в Зеркальных покоях учинил, так Берри два месяца угробил, пока хоть как-то отремонтировал. Это два…
— Нисада, заткнись, — оборвала ее Тайах. — Лично я не считаю, что ты мне что-то должен. Но за оказанную помощь я готова расплатиться сполна, и уверяю, что ты внакладе не останешься.
— Это чем же? — усмехнулся Джарвис.
— Собой, — просто сказала Тайах. — Каждую ночь, пока ты мне помогаешь, я буду отдавать тебе все, что умею. А умею я немало, можешь мне поверить. Тринадцать лет в Замке Тысячи Лиц дорогого стоят.
Воцарилось молчание. Джарвис был столь ошарашен этим предложением, что не мог выговорить ни слова. Ему сразу же вспомнилась другая женщина — тоже имевшая отношение к Замку, тоже использовавшая его, потому что он кстати подвернулся, и тоже расплатившаяся своим телом… Но Тайах истолковала его молчание по-своему:
— Не веришь? Что ж, могу и показать.
Она схватила принца за руку и стремительно потащила к одному из зеркал. Джарвис даже понять ничего не успел — голова его закружилась, когда Тайах провела его сквозь зеркало. Когда мир снова обрел четкость, они стояли в другой комнате, вполовину меньше первой и отделанной зеленым бархатом и бронзой. Так же, как и первая, эта комната была лишена окон и украшена зеркалами, а главным предметом обстановки в ней было огромное ложе с покрывалом цвета древесного мха.
— Мои покои, — пояснила Тайах. — Та комната — общая, поэтому отделана в цвета Нисады, а эта — моя личная. — Тут голос ее понизился и сделался вкрадчиво-зовущим. — Теперь дай попробую угадать, в каком обличье я буду для тебя наиболее желанна…
Она отвернулась, устремив взор в одно из зеркал.
— Может быть, в таком? — неожиданно фигура ее словно расплылась на миг перед глазами Джарвиса. Он снова не успел ничего понять — а перед ним уже стояла совсем другая женщина.
Женщина его народа.
Белые, как снег, спиральные локоны, ниспадающие на грудь, едва-едва прикрытую платьем цвета «рассвет над зимним морем», раскосые глаза, подведенные фиолетовым, общая стилизация черт под «лик Менаэ»…
Джарвис никогда в жизни не любил ни одну женщину своей расы и не спал ни с одной из них — он попросту их боялся. Рядом с этими холодными, как статуи, красавицами, чья красота была в равной степени нарочитой и шаблонной, он каждый раз впадал в острейший комплекс неполноценности. С веселыми и румяными короткоживущими женщинами, от судомоек до аристократок, было не в пример проще — те из них, кому приходилась по вкусу его экзотическая внешность, прощали за нее и незнание этикета, и неловкое обхождение. Не особо напрягаясь, Джарвис получал от них и удовольствие на одну ночь, и любовную интрижку на месяц-другой…
— Нравлюсь я тебе, мой лорд? — тихо спросила снежноволосая женщина голосом Тайах. Сделав шаг, она медленно опустила руки Джарвису на плечи, слегка лаская их кончиками пальцев сквозь тонкую рубашку. Властная притягательность, что затаенно мерцала в сборщице глициний, как огонек лампы под сеткой, теперь поднялась, расцвела и обрушилась на Джарвиса ослепительным пламенем. Меналийская красавица приблизила лицо и коснулась губ принца своими, еще более яркими, чем даже у Нисады…
Джарвис высвободился из ее объятий не без усилия.
— Не унижайся так, — выговорил он еле слышно. — Будь Тайах, или Тайбэллин, или кем хочешь — но
Женщина отдернула руки, словно обжегшись. Идеально правильную маску сломало странное неловкое выражение, и Джарвис вздохнул с облегчением, когда «лик Менаэ» снова стал лицом монахини-алхимика. Впрочем, его он тоже созерцал лишь несколько мгновений — девушка торопливо вернула на лицо болтавшуюся на шее полумаску с вуалью.
— По-моему, ты очень хороший человек, — продолжил Джарвис чуть увереннее. — И раз ты готова пойти на такое, чтобы расплатиться со случайным знакомым, значит, тебе действительно до зарезу нужно добыть эту книгу. Я буду с тобой до конца, без всякой платы. Что от меня требуется, Тайбэллин?
— Просто Тай, — глухо отозвалась она, садясь на кровать. — Так меня зовут друзья. Тайбэллин — имя для дня, Тайах — имя, рожденное в Замке, а Тай — просто мое имя. Так и зови.
— Хорошо, Тай, — Джарвис присел рядом и осторожно коснулся ее пальцев, обтянутых черным бархатом. — Что я должен сделать?
— Раз ты знаешь, что я алхимик, значит, мать Файял уже похвасталась перед тобой моими умениями. — Эту фразу Тай произнесла с какой-то мрачной иронией. — Сие упрощает процедуру. Завтра утром, когда снова будешь разговаривать с ней, ты скажешь, что тебе позарез нужен человек, умеющий определять и обезвреживать различные яды — а в нашем монастыре это умею заведомо я одна. Моя предшественница на занимаемой должности, сестра Рогрет, не в счет — она уже пять лет как ослепла на оба глаза. Этот довод будет для нашей настоятельницы покрепче скипидарной клизмы, и девять против одного за то, что она все-таки меня отпустит. А дальше я под твоим конвоем проследую туда, откуда можно отплыть на Скалистый остров.
— То есть, скорее всего, в Менаэ-Соланн, — уточнил Джарвис.
— В Менаэ-Соланн так в Менаэ-Соланн. Тебе виднее.
— Но чем я объясню свою потребность в специалисте по ядам?
— А это придумай сам, — с завидным спокойствием бросила Тай. — Я же не знаю, ни куда ты ехал до того, как мы сбили тебя с пути, ни что поведал об этом матери Файял. Ладно, пошли к Берри и Нисаде, сообщим им, что дело выгорело…
Остаток ночи Джарвис проворочался без сна, тщетно пытаясь придумать, зачем ему нужно определять и обезвреживать яды, но так ничего стоящего и не придумал. Осталось уповать все на то же извечное новоменалийское почтение к его расе, которым как-то незаметно пропитались даже салниры.
«Прав был старый Анхорайни, — тоскливо подумал он. — Замок и в самом деле что-то вроде драконьего помета: достаточно один раз вступить — и уже ни в жизнь не отскребешься от этой дряни. Не путем, так через левое ухо, как говорят в Лурраге, — но достанет все равно!»
А в это время в сотне шагов от него в своей келье точно так же ворочалась без сна молодая монахиня…
…Опять в обличье морской расы, тварь ненавистная. Таится за колонной, стараясь не привлекать к себе внимания, но белые одежды льдисто и загадочно сияют в полумраке, снова и снова притягивая взор. Наблюдает. Его внимание, кажется, можно рукой потрогать. Решил поразвлечься, выбирает очередную жертву из новеньких? Похоже на то. Могла бы — вот прямо сейчас подошла бы и, спокойно глядя в глаза, перерезала глотку. Как жаль, что этому моему желанию никогда не исполниться…
Она подошла еще ближе, уговаривая себя, что понаблюдает за своим врагом самую малость, только до тех пор, пока остается незамеченной, а потом просто покажет язык и сбежит.
Странно, сегодня он не носит маски. Конечно, столь блистательный и несходный с человеческим облик — сам по себе маска, но все-таки не хватает в его красоте некого безумия, не поставлена печать, удостоверяющая окончательную принадлежность к Замку. Например, пара серебряных цепочек, петлями свисающих с украшенного рубином обруча и обрамляющих глаза, скрадывая остальные черты лица… да и сами черты, если постараться, можно было бы дорисовать до окончательного блеска. Зато рука в белой перчатке, покоящаяся на затейливом эфесе меча в эмалевых ножнах, — само совершенство…
На эфесе меча?!
Элори не носил с собой оружия
В этот миг он повернулся прямо к ней, смотря на нее — и не видя, надежно укрытую тенью колонны. Эмоции неуловимыми тенями пробегали по незащищенному лицу, и преобладающей была настороженность, недоверие к этому месту. Все, буквально все обличало в нем человека, попавшего в Замок впервые. Но тогда откуда эта отточенность избранного облика, откуда почти безошибочное попадание в то, что считается здесь совершенством? Неужели… она задохнулась, боясь даже мысленно развернуть догадку, молнией блеснувшую в ее сознании… неужели тот, кого она не устает ждать все эти три года, снова вернулся к ней?!
Разумеется, в первые пять минут он притворится, что не знаком с нею. Вот сейчас она сделает шаг к нему, а он повернется и с чуть смущенной улыбкой скажет: «Простите, госпожа, я здесь впервые и просто теряюсь…» — и лишь смех в раскосых фиалковых глазах выдаст ей радость от встречи после трехлетней разлуки. И тогда она увлечет его в круг, и когда весь мир превратится в бешено вращающийся калейдоскоп, и только его глаза напротив останутся неподвижными, произнесет лишь одно слово: «Ты?» — и услышит в ответ: «Ну конечно, я! Здравствуй, Тайах!»
Она не шагнула — перетекла из тени в свет и встретилась с ним взглядом. Ну же, ну!..
Он молчал, глядя на нее — и не узнавая. Никакой искры не промелькнуло в удивительных глазах, а с лица не сходило выражение настороженности.
— Тиндалл! — произнесла она одними губами в последней тающей надежде, что это все-таки он, просто почему-то переигрывает. Прекрасное лицо дрогнуло, но не в узнавании, а лишь в мучительной попытке понять.
Тут зазвучала музыка, и он, как за соломинку, ухватился за ее руку, увлекая в водоворот танца — по-прежнему не только ничем не выдав узнавания, но даже не пытаясь вступить с ней в разговор. И в конце концов, осознав, что страх не позволяет ему произнести ни слова, она заговорила с ним первая…
Она приняла его сначала за врага, потом за любовника — а он действительно был всего лишь неофитом, да еще попавшим в Замок не по своей воле и отнюдь не пришедшим от него в восторг.
«Кровь на снегу, кровь запеклась на твоих губах… Не знаю, каков ты на самом деле, но ТАКИМ ты очень красив!» — кажется, так она тогда сказала ему, почти обезумев от горечи разочарования?
Да нет, не только таким — теперь-то я знаю… Ты был безумно красив в черной коже с металлической «звездной россыпью», когда стоял у стены рядом с матерью Файял, и последний луч заката окрашивал твои волосы в розовый цвет. И уж несомненно, ты был красив только что, в наших покоях, в том обличье, которым без спросу наделила тебя я сама — семь рубинов легли тебе на высокий лоб цепочкой кровавых капель, образовав потрясающую диадему прямо на твоей коже, без всякого обруча. Но ты даже не взглянул ни разу в зеркало, а когда ты отверг мою плату, сказав «не унижайся», я была готова разрыдаться… Ты, рыцарь с Островов — не любовник, не враг, пустое место, орудие моих замыслов! Просто наделенный внешностью, чарам которой я не способна противиться…
Будь прокляты твои предки, которым мой народ понадобился в качестве преданных собак, впечатавшие любовь к себе в нашу плоть и кровь! И я, в ком эта кровь чище, чем спирт тройной перегонки, не виновата, что любить для меня — значит желать, значит стремиться все время прикоснуться к неистовому огню, и иной любви я не ведаю!
Как ты красив, проклятый! Как я хочу тебя!
Выехать из монастыря удалось лишь часа в три пополудни. Поднялись в горы, какое-то расстояние проехали, прикрываясь гребнем, и лишь потом снова спустились на равнину, по которой протекал Скодер — монахиням было вовсе незачем знать, что заезжий рыцарь-долгоживущий повез их главное достояние вовсе не к летхи в горах, а в прямо противоположную сторону.
У Джарвиса не было сил даже оглянуться на монастырь — сегодняшнее утро вымотало его до предела, заставив напрячь все невеликие актерские способности. Сначала пришлось выдержать долгий разговор с сестрой Радгимиль, оказавшейся редкой занудой, и тщательно зарисовать дорогу к предполагаемому месту расположения летхи, прекрасно понимая, что раньше чем через год эти кроки все равно не понадобятся. Потом — вступить в схватку с настоятельницей, которая даже слышать не хотела о том, чтобы отпустить куда-то Тай, и задала Джарвису именно тот вопрос, на который он так и не придумал ответа за целую ночь. Пришлось прибегнуть к последнему из средств, пускаемому в ход лишь в самых крайних случаях. А именно — сделать каменное лицо, показать брошь в виде кобры со звездой на челе и высокомерно заявить, что вассалитета Новой Меналии формально никто не отменял, так что представитель правящего дома Меналии старой вовсе не обязан докладывать о делах государственной важности первому встречному, пусть даже облеченному духовной властью. Потом Тай лихорадочно утрясала дела и оставляла распоряжения на время своего отсутствия — под вздохи слепой сестры Рогрет, которая оказалась вынуждена вернуться в лабораторию, пока ее лучшая ученица лазает по горам с «этим авантюристом»…
«В седле держаться умеешь?» — недоверчиво спросил Джарвис, пока Тай седлала свою конягу, куда более привычную к оглоблям телеги, чем к всаднику. На это настоятельница, вышедшая их проводить, заверила принца, что если кто в монастыре и умеет ездить верхом, то именно сестра Тайбэллин, которая никогда не упускает случая прогуляться в горы на сбор грецких орехов и кизила.
Слава всем богам, живым и ушедшим, все это наконец осталось позади, и теперь две лошади — Джарвисова серая в яблоках и рыженькая лошадка Тай — бок о бок шли по разбитой дороге, ведущей в Дану Меналийскую. Ехали молча. Джарвис все никак не мог оправиться от ночного натиска, который в одночасье поменял его планы. Зарекся же после истории с Ломенархик совершать такие вот рыцарские поступки — но стоило красивой женщине с надеждой взглянуть на него и заверить, что только он может ей помочь, как он снова все бросил и теперь тащится на этот несчастный Скалистый остров… Тай тоже отмалчивалась, стараясь не глядеть в сторону спутника, — то ли стыдилась своей ночной выходки, то ли просто не знала, как начать разговор, будучи не слишком общительной от природы.
От монастыря до новоменалийской столицы был ровно день пути, но для этого требовалось выехать затемно, чтобы прибыть в город уже после захода солнца. К тому же лошадь Тай, привыкшая неспешно тащить телегу, нагруженную снадобьями, ни в какую не желала ускорять шаг. (Джарвис уже твердо решил, что в Дане купит своей спутнице настоящего коня, а это несчастное животное отошлет обратно в монастырь.) Так что за первый день принц и монахиня не сумели одолеть и половины пути. Едва-едва начало смеркаться, когда показалась небольшая тополевая рощица у излучины Скодера, и Джарвис решил, что это место ничем не хуже любого другого для того, чтобы встать на ночь. Он сообщил об этом Тай — и получил в ответ короткий кивок.
На опушке девушка сразу же взяла на себя все заботы по обустройству — расседлала лошадей, расстелила на траве одеяла, затем скрылась в рощице и вскоре вернулась с охапкой веток. Джарвис, убедившись, что Тай управляется не только быстрее, но и более ловко, чем он сам, спустился к воде — как ни вкусны были монастырские припасы, принц считал настоящей едой только мясо и рыбу, все же остальное лишь гарниром к ним.
Меч — не острога, даже полуторный, и чтобы бить им речную рыбу, надо обладать реакцией и глазомером долгоживущего. Даже здесь, в тростнике, куда заплывали на кормежку большие ленивые сазаны, Джарвис изрядно помучился, прежде чем набил столько, сколько считал нужным. Двух себе, двух Тай — на ужин и на завтрак, больше не надо. Хотя Тай же неролики и не должна есть живую плоть… Ладно, ему, в общем, не составит труда умять двойную порцию.
Когда Джарвис вернулся к стоянке, там уже пылал яркий костер, но не было ни девушки, ни лошадей — от отмели на самом изгибе донеслось фырканье, затем короткий оклик, и Джарвис понял, что Тай увела коней на водопой и чистку. На минуту принца даже охватила неловкость от такого усердия — его спутница словно боялась, что если не окажется полезной в пути, то это будет нечестно по отношению к тому, кого она припрягла для решения своих проблем. Джарвис достал нож, почистил сазанов, нанизал на длинные прутья и сунул в огонь.
Вскоре вернулась Тай, таща за собой лошадей. Пустив их пастись на всхолмье, она нерешительно подошла к костру.
— Слушай, даже просить неловко… — раскрыла она рот впервые за то время, как они покинули монастырь. — У тебя во вьюках случайно не найдется запасных штанов и какой-нибудь рубахи? А то эта голубая ряса и так-то неудобная, а я еще и весь подол измочила, как ни подтыкала — противно… Мы с тобой почти одного роста, да и кость у тебя нелюдская, а у меня, наоборот, широкая для женщины, так что размеры должны совпадать…
Джарвис задумался.
— Рубашка-то найдется, а вот штаны… Не уверен, что ты захочешь надеть кожу на голое тело.
— Если мягкая, то все равно, — без всяких эмоций ответила Тай. — Уж всяко лучше, чем таскать за собой тяжеленную мокрую тряпку и собирать на нее всю грязь, какая встретится на пути.
— Тогда ладно. — Джарвис порылся в укладке и извлек оттуда льняную рубаху со шнуровкой на груди и штаны — значительно более потасканные, чем те, что на нем, давно утратившие глянцевую черноту и с грубой латкой на левом бедре. Тай как ни в чем не бывало подхватила вещи и скрылась в кустах.
Когда она вернулась, о ее монашеском звании напоминал лишь голубовато-серый платок, плотно повязанный на голове. Впрочем, новоменалийские погонщики мулов частенько носили похожие платки, и в полутьме, не видя лица и очертания груди под рубашкой, крепкую Тай нетрудно было принять за одного из них. Она развесила свое облачение на ветвях для просушки и только потом снова подошла к огню.
— Знаешь, а тебе идет, — нарушил молчание Джарвис. — Вот только платок лишний. Сняла бы ты и его, а?
— Не могу, — ответила Тай. — Меня остригли всего пять дней назад.
— Как остригли? — не понял Джарвис.
— Коротко, — бросила Тай с уже знакомой мрачноватой иронией. — Зачем иметь волосы, если все равно всю жизнь ходишь в платке? Только голове жарко да забот по уходу прибавляется. Все неролики под платками — коротко стриженные. Если хочешь, покажу, но потом снова замотаюсь.
Она распустила узел на затылке. Кусок льняной ткани упал ей на колени, и девушка сразу сделалась беззащитно-трогательной — волосы длиной не больше одного ногтя торчали на ее голове серебристым ежиком. За всю свою жизнь Джарвис лишь однажды видел женщину, остриженную столь коротко, — служанку на одном из постоялых дворов, только что перенесшую тиф. С тех пор в его сознании такая прическа накрепко связалась с болезнью и страданием…
— Посмотрел? — уронила Тай все с тем же спокойствием. — Тогда я опять завязываюсь.
— Погоди. — Джарвис, не смея прикоснуться к самой Тай, прижал рукой край платка, упавший на траву. — Хочешь, я тебе их отращу?
— Что значит отрастишь? — Она пристально взглянула на Джарвиса, приподняв брови в холодноватом удивлении.
— Заклятие такое есть, — попытался объяснить Джарвис. — Понимаешь, у нас на Драконьих островах женщины порой красят волосы в самые немыслимые цвета — почти как у вас в Замке Тысячи Лиц, а уж кто у кого эту моду перенял, понятия не имею… Когда же цвет надоедает, они просто состригают все очень коротко и используют это заклятие, чтобы отрастить новую гриву, которую можно еще раз перекрасить. А я, совершенно случайно, помню, как производится данное воздействие. Оно низкоэнергетическое, так что даже моих сил должно хватить.
— Я как-то упустила из виду, что любое существо твоей расы владеет магией… — Тай внезапно вскинулась. — Слушай, а исцелять ты умеешь?
— Мой предел — неопасная рана типа глубокой царапины. Ну, головную боль снять могу, опухоль после вправленного вывиха… Во-первых, я уже говорил, что у меня низкая энергетика, а во-вторых, тот, кто хоть раз убил, испытывает большие трудности с направлением этого потока. А мне приходилось убивать не раз и не два.
— Очень-очень жаль, — она глубоко вздохнула. — А то у меня на секунду появилась надежда, что мы управимся и без Аметистовой книги… Ладно, если хочешь, попробуй отрастить. Не получится так не получится, я не обижусь.
— Тогда сядь на одеяло.
Тай исполнила просьбу. Джарвис зашел сзади, слегка встряхнул кистями рук и аккуратно возложил их по бокам стриженой головки. Затем представил тонкий луч, выходящий из его точки, именуемой «третьим глазом», и упирающийся девушке в макушку, глубоко вдохнул и четко один за другим произнес десять слогов.
Волосы начали удлиняться очень медленно — прошло не меньше минуты, прежде чем они выросли еще на один ноготь. Когда серебристая щетина превратилась в короткую шерстку холодного светло-пепельного тона, он опустил руки и позволил своей спутнице свободно ворочать головой.
— Щекотно, — растерянно произнесла Тай. — Причем не чешется, а именно слегка щекотно…
— Теперь сами полезут, без моих усилий. — Джарвис опустился рядом с ней на одеяло. — Захочешь, отрастут хоть до середины спины, но это надо час ждать. А вообще, на какой длине скажешь, на такой и остановлю. Так что давай пока поужинаем. Рыбу ты, наверное, есть не будешь…
— Почему это не буду? Я ее очень даже люблю. — Тай потянулась к костру и хмыкнула. — Правда, не такую, как эта твоя… Уж прости, но готовкой это можно назвать с очень большим приближением.
— Готовь сама, — обиделся Джарвис. — Разборчива ты не в меру, сестра Тайбэллин.
— Кто из нас простолюдин, ты или я? — огрызнулась она в ответ. — Не беспокойся, в следующий раз сготовлю, как положено, а сейчас съем то, что испортил ты.
— Откуда ты в этом разбираешься? — поинтересовался принц. — Вам же вроде запрещено употреблять в пищу живую плоть…
— А я плевать хотела на этот запрет, — невозмутимо ответила Тай. — В конце концов, я принесла обет не по своему выбору, а только потому, что живу с монахинями едва ли не с рождения. И алхимией увлеклась очень рано, а потом поняла, что таких возможностей, как в монастыре, у меня нигде не будет. Мужчины порой еще смиряются с тем, что женщина занимается делом вместо того, чтобы рожать и штопать, а вот другие женщины — никогда! Так что где я могу не блюсти запреты, там и не блюду — аптекарь мой знакомый мясо к столу подает, я и его ем. Он знает, что я неправильная неролики. А сазанов скодерских я уже давно выучилась самодельным копьем бить, а то скучно в дороге жевать одни гречишные лепешки с медом, — она сняла с огня палочки с рыбой. — Если можно, мне вот эту. Она с краешку пеклась, так что даже не подгорела. Да, в следующий раз сыпанешь этой кошмарной приправы — вырву руки, воткну в задницу и скажу, что так и было!
Следующие полчаса прошли в молчании. Тай, словно и не обругала только что стряпню Джарвиса, с наслаждением вгрызлась в рыбу, заедая ее хлебом и сладким перцем из запасов, данных в дорогу. Джарвис тоже жевал, впрочем, без особого удовольствия — вредная Тай подсунула ему самую неудачную рыбину, не только подгоревшую, но и плохо пропеченную. А серебристо-пепельные волосы тем временем удлинились до шеи, скользнули на плечи…
— Все, останавливай на этой длине, — неожиданно скомандовала Тай. — Длиннее не надо.
— Нашла момент! — раздраженно откликнулся Джарвис. — Все руки в рыбе!
— Оботри об траву и останавливай. В крайнем случае, завтра утром вымою в реке. И поскорее, а то перерастут. Ниже плеч больше чем на три ногтя — уже роскошь.
Прошипев что-то сквозь зубы, Джарвис кое-как вытер ладони, затем собрал в горсть самые кончики отросшей гривы и произнес те же десять слогов в обратном порядке.
— А до плеч что, еще не роскошь? — не удержался он от мелкого ехидства.
— Длина, оптимальная для человека, не желающего лишний раз беспокоиться о внешнем виде, — отрезала Тай без намека на улыбку. — Сам же и носишь так, ну может, чуть-чуть длиннее…
Неожиданно она замерла, прислушиваясь к своим ощущениям.
— Знаешь, это так странно… Да, в Замке у меня длинные волосы, и я знаю, как они щекочут шею или треплются по плечам, здесь ничего нового. Но я впервые с волосами на открытом воздухе, и когда их шевелит ветер, это… это приятнее, чем когда гладит рука любимого… — Тай осеклась. — Я глупости говорю?
— Да нет, наверное, — ответил Джарвис, чуть подумав. — Ладно, давай готовиться ко сну. Ночь теплая, так что шатер ставить ни к чему — поспим просто так, завернувшись в одеяла.
— Правильно, не ставь, — кивнула Тай. — Никогда в жизни не спала под открытым небом, надо и это испытать…
На следующий день тронулись в путь рано, лишь наскоро перекусив. Тай все так же отмалчивалась, но теперь ее молчание было каким-то иным — Джарвис не умел этого объяснить, однако почему-то ему казалось, что спутница не так напряжена, как вчера. Сейчас, с расшнурованным воротом рубахи и вьющимися по ветру пепельными волосами, она снова заставила ощутить свою глубинную притягательность, нечто острое и весьма желанное. Джарвис знал, что если в женщине нет этого свойства, то не спасет ее никакая внешняя красота — в Тай же его было хоть отбавляй.
Принц поймал себя на откровенном любовании девушкой — и снова испытал неловкость. После эпизода в Замке он больше всего боялся, что любой его интерес, выходящий за рамки дружеского, будет расценен как готовность получить-таки предложенную оплату за свои услуги. Поэтому он заговорил первым — исключительно ради того, чтобы рассеять собственное напряжение.
— Слушай, верно ли я понял вчера, что ты находишься в монастыре только ради возможности заниматься любимым делом?
— Истинно так, — кивнула Тай. — Я алхимик, но не монахиня ни разу. Что такое милосердие, я знаю только умозрительно. А что такое наша Белая Леди, я даже умозрительно не знаю. Может, ее и вовсе нет. Сестры рассказывают о том, как ощущают ее проявления, но лично я почему-то никогда не чувствовала ничего подобного. Ощутила бы сама — возможно, и поверила бы, а так…
— Однако, насколько я знаю, ваш устав разрешает покинуть монастырь ради брака и даже дает приданое. Неужели перед тобой никогда не стоял выбор между делом и мужчиной?
— Днем я видела слишком мало мужчин, чтобы выбирать. — Тай произнесла это так же невозмутимо, как обычно, но Джарвису почудилось в ее интонации нечто странное — словно в мягком меналийском говоре вдруг прорезались металлические нотки вайлэзского акцента. — А ночью у меня есть Замок. Уверяю тебя, близость, случившаяся там, дает телу разрядку не хуже настоящей.
— Да, конечно. — Джарвис смутился еще сильнее. — Но я имел в виду не совсем это. Не знаю, может быть, ты действительно иная, но обычно, когда подруги выходят замуж, женщина начинает ощущать свое одиночество еще острее. Разве ты не завидовала тем, кого женихи увозили из монастыря к брачному алтарю?
— Знаешь что, благородный рыцарь? — Впервые принц услышал в голосе своей спутницы столь явное раздражение. — У меня создалось впечатление, что на твоих Драконьих островах тебя недоучили хорошим манерам. Я же не спрашиваю, как ты обходишься без постоянной спутницы жизни, странствуя по рыцарским делам! И вообще я договаривалась с тобой о том, чтобы ты помог мне добраться до Анатаормины, а не о том, чтобы лез в душу!
— Прости, — растерянно пробормотал Джарвис. — Я и подумать не мог, что для тебя это столь болезненно. В конце концов, каждый выбирает сам и сам несет ответственность за свой выбор…
— Если б дело было только в моем выборе! — уронила Тай уже с чуть меньшей жесткостью.
Несколько минут прошли в сильнейшем напряжении — каждый боялся встретиться взглядом с другим, понятия не имея, до какой степени задел партнера своими словами. В конце концов Тай вздохнула так глубоко, словно желала вобрать в легкие весь воздух над долиной Скодера, и неловко произнесла:
— Знаешь, пожалуй, ты прав… Если мы хотим действовать вместе, ты должен знать обо мне столь важные вещи. Только сразу предупреждаю: кое-что в моем рассказе весьма тебя шокирует.
— Попробую пережить. — Джарвис попытался смягчить неловкость вымученной улыбкой. — Это что, тоже связано с Замком?
— Ну разумеется. Даже не знаю, как к этому подступиться. — Тай глянула Джарвису в глаза. — Пойми, очень многое, что кажется вполне естественным в Замке, здесь, днем, просто не идет с языка — стесняешься, причем зачастую неизвестно почему… В общем, впервые я провалилась туда в пятнадцать лет, если даже не в четырнадцать — где-то через год после того, как впервые закровоточила. Поначалу забавно было… или нет, «забавно» — неудачное слово. Не просто полная противоположность нашему распорядку и благонравию, но и уверенность, что никто ни за что тебя здесь не обидит и не осудит. А я тогда взрослела и впервые в жизни хотела быть не только алхимиком, но и женщиной: чтобы платья красивые, чтобы мужчины ухаживали, руку целовали… и не только руку… Вполне простительные желания для юной девушки, не так ли?
Джарвис кивнул.
— Там я все это нашла, да только не одно это. И не в разврате дело — меня он даже тогда не трогал, а сейчас и вовсе не трогает. Если это нравится в равной степени тебе и партнеру — хоть с козлом ложись, а если противно на такое смотреть, можно и отвернуться… Нет, прежде всего эта постоянная фальшь, это вечное желание быть не собой, а кем-то еще — и непонимание, что если под твоей маской пустота, то и кем-то еще ты быть толком не сумеешь. Надо что-то из себя представлять, чтобы уметь сыграть иное… То есть это я сейчас так складно выражаюсь, тогда же была как зверек ручной — все понимала, да сказать не умела. По сравнению с этим мелочь даже то, что одни приходят в Замок повелевать, а другие подчиняться. Там ведь у каждого давнего и постоянного гостя есть свое место в сложной иерархии, которую к тому же не видно простым глазом. Вот это все, а вовсе не оргии в бассейнах, я и воспринимаю как грязное и порочное. А тогда воспринимала еще острее… Может быть, годам к восемнадцати-двадцати я нашла бы силы вовсе отказаться от Замка — мало-помалу отвращение начало забивать удовольствие. Но тут-то на моем пути и попался Тиндалл…
Произнеся это имя, Тай умолкла, нервно сглотнув, словно стесняясь рассказывать дальше.
— Извини, — наконец выговорила она торопливо и смущенно, окончательно растеряв свою невозмутимость. — Ты — первый человек из дня, с которым я осмелилась заговорить о Тинде, и мне тяжело подбирать слова — настолько все это было сокровенно.
— Он был твоим возлюбленным? — осторожно спросил Джарвис.
— Не знаю. — Тай опустила глаза. — По-моему, в дневном мире в принципе невозможны такие отношения, какие были между ним и мной. Потому и слов для них не придумано… Чистое соприкосновение обнаженных душ, когда не знаешь о человеке не только, кто он и откуда, но даже как он выглядит на самом деле — он менял маски, как хотел. Даже имя это — Тиндалл — придумала я сама. Я-то ему сразу представилась, в самую первую встречу, а он в ответ — называй меня так, как сама захочешь…
Невнимательному человеку легко было спутать его с самим Элори, что многие и делали. Оба они придерживались того стиля, который в Замке считается образцом, поэтому многое было похоже — линии прически, пластика движений, подбор цветов в одежде… Мне, правда, повезло — мы познакомились на балу, когда Элори не прятался в толпе, а вышел в открытую, поэтому спутать их я никак не могла, однако сходство уловила сразу же. И только потом до меня дошло — воистину надо быть одним из гостей Замка, чтобы не отличать Тиндалла от Элори! Тинд мог появиться в любом обличье, сыграть кого угодно, но одно не менялось — глаза. Ты же сам видел Элори — у того глаза мертвые, словно стекло, ничего по ним нельзя прочитать. А Тиндалл словно все время говорил взглядом: не бойся, я просто притворяюсь, чтобы доставить удовольствие тебе и себе, а на самом деле я — это всего лишь я… — Тай опять судорожно сглотнула. — Ни разу не встречала днем таких, как он — уверенных и при этом неожиданно добрых. От него словно исходило странное искрящееся тепло… или не искрящееся, а скорее игристое, как афрарское вино с пузырьками. И никем он никогда не пытался повелевать, хотя мог бы делать это с той же легкостью, с какой вел в танце…
— Тогда что он вообще делал в Замке? — осмелился спросить Джарвис.
— А что там делаю я? — невесело рассмеялась Тай. — Но Тиндалл там не то чтобы развлекался — скорее Замок был для него чем-то вроде глины для ваятеля или красок для художника. Он постоянно творил — образы, характеры, ситуации, творил из других и из себя, и не только сам придумывал, но и чужой выдумке мог блестяще подыграть… моей, например. Только игры в иерархию его совершенно не интересовали — никогда никого не подчинял, как подчиняет Элори, завораживая, и сам тоже никому не подчинялся.
Маску он сбрасывал только наедине со мной, и то не с лица — тут он мне так и не открылся, — а с души. Становился таким, каков на самом деле, сначала часто, потом немного реже, когда нашу близость уже никакой игрой было не разрушить. Тогда делалось так хорошо… Частенько он просто валялся на ложе в той зеленой комнате, которую ты помнишь, а я сидела рядом с ним на полу и играла ему на флейте наши меналийские напевы… — Тай резко отвернулась, и Джарвису показалось, что она хочет скрыть предательские слезы.
— Можешь не продолжать, если тебе так трудно этим делиться, — сказал он поспешно.
— Нет, ничего. — Тай снова повернулась, и глаза ее были сухими. — Для меня это как присохший бинт с раны отдирать: больно, но надо. Не зря же люди придумали ритуал исповеди… Знаешь, тогда, в первый раз, Тинд слово в слово сказал мне то же, что и ты в первую нашу встречу: я буду с тобой, потому что ты настоящая, а все остальные — нет. Но самое главное — он учил меня самым разным вещам, которые могут пригодиться в Замке… Кстати, и сам Замок он знал не хуже Повелителя Снов. Берри уже потом заподозрил, что, может быть, Тиндалл был не просто одним из Ювелиров, а самым первым из тех, кто создавал это место для Элори, или хотя бы одним из первых. Мы ведь не знали о нем абсолютно ничего дневного, даже не ведали, человек он или… — она на секунду запнулась, — или иной расы. И играть тоже учил, буквально всему: как самой лепить облик, управляя воображением, как двигаться, говорить, держаться… и все это — как бы между делом, в процессе. Я очень многим ему обязана — интересный облик мне придумать несложно, а вот наполнить его кем-то, кто не вполне я, поначалу стоило такого труда! Хотя зачастую Тинду было достаточно лишь слегка подтолкнуть меня, а уже дальше я все делала сама…
Тай снова прервалась, и довольно долго они ехали молча. Джарвис понимал, что его спутница одновременно хочет наконец-то поделиться наболевшим — и не решается вдаваться в подробности перед непривычным к Замку человеком.
— Говори, если считаешь нужным, — подбодрил он ее. — В конце концов, я ведь уже был в этом вашем Замке и сам видел…
— Ты видел очень немного, — возразила Тай со своей прежней невозмутимостью. — А мы с Тиндом были, прямо скажем, ни вот настолько не святыми… В конце концов, все игры в Замке подчинены одной цели — сам знаешь какой. Хотя для Тиндалла даже близость не была самоцелью, он часто играл просто ради игры… За вечер мог с половиной зала перетанцевать, но в покои уходил со мной, и только со мной.
Какое-то время мы играли только вдвоем, а потом Тиндалл все чаще стал заговаривать о том, что неплохо бы дополнить нашу пару еще одним мужчиной и одной женщиной — и чтоб каждый с каждым… Я не очень понимала, зачем ему это нужно, но решила — почему бы и нет? И тогда он привел Берри, который уже в то время был Ювелиром, а потом, на одном из балов, указал мне девушку — не то чтобы совсем новенькую, но явно недавно в Замке — и поручил соблазнить. Это и была Нисада. Правда, идея «каждого с каждым» сдохла на корню почти мгновенно — вместе мы только играли, но в постели четко распались на две самостоятельные пары, даже занимались этим всегда в разных комнатах. Но все равно вскоре наша четверка стала неразлучна.
Потом уже, когда Берри и Нисада влюбились друг в друга не на шутку, я поняла: Тиндалл специально подстроил, чтобы эти двое оказались вместе. Но откуда он знал, что они настолько идеально подойдут друг другу? Кстати, они оба из Вайлэзии и в общем-то могли быть вместе даже днем, если бы…
— Если бы что? — поторопил Джарвис замешкавшуюся девушку.
— Если бы Нисада умела ходить, а Берри не отбывал пожизненное заключение, — отчеканила Тай. — Теперь понимаешь?
— Кое-что понимаю, — кивнул Джарвис. — В частности, наконец-то понял, почему за этой книгой заклятий тащимся мы с тобой, а не сам Берри.
— Ничего, он еще присоединится к нам ближе к цели, — усмехнулась Тай. — В мою голову влезет или в твою. Ему же по части планирования равных нет. Собственно, и тобой воспользоваться предложил он, а я только сообщила, что случилось чудо и тебя каким-то ветром занесло в наш монастырь.
Словно отозвавшись на произнесенное девушкой слово, налетел порыв ветра с реки, растрепав волосы обоим путникам. Тай резким движением ладони отбросила с глаз пепельные, как и положено чистокровной новоменалийке, пряди и преувеличенно спокойно закончила:
— В общем, мы с Тиндаллом были вместе девять лет — каждую ночь, без изъятия. Днем у меня было любимое дело, а ночью — он, друзья и изысканные развлечения. Я считала себя совершенно счастливой и ничего больше не хотела от жизни… пока три года назад не настала ночь, когда Тиндалл попросту не явился в наши общие покои. С тех пор его больше ни разу не видели в Замке. Он исчез без следа, и у нас нет ни малейшей догадки, кем он был, куда пропал, кто в этом виновен и можно ли его вернуть. А я, как идиотка, жду его все эти три года, потому что иначе не умею.
— Теперь я и в самом деле многое понял, — произнес Джарвис в наступившей тишине. — Я уже осознал, что облик моей расы ценится у вас в Замке очень высоко. Не знаю, как Элори, но твой Тиндалл явно использовал его особенности, ибо не мог не знать, что это простейший способ понравиться женщине твоего народа — так уж мои предки когда-то закляли твоих. Поэтому, когда меня затащила в Замок эта стерва Ломенна, никто не решался подойти ко мне, поскольку это мог быть сам Элори, и лишь ты одна осмелилась, решив, что вернулся…
— Ни слова больше! — рука Тай стремительно метнулась и зажала рот принцу, так что серая в яблоках лошадь даже дернулась в испуге. — Все-то ты понимаешь правильно, благородный рыцарь! Вот только не все, что понимаешь, следует говорить вслух, крокодил тебя задери!
…у зеркальной колонны в глубине зала стояла девушка лет шестнадцати, за год с небольшим пребывания в Замке так и не назвавшая никому своего имени. Ее взгляд представлялся ей раскаленной вибрирующей струной, протянутой над всем огромным залом к возвышению, где в легком кресле, закинув ногу на ногу, сидел Он, хозяин этого места. Черный старинный камзол с аппликациями из серебряной парчи, кружевной шарф в вырезе, сколотый эмалевым цветком каллы, и неподвижная серебряная маска в обрамлении лавины черных, как сама ночь, волос… И пара девиц подле него — одна, блондинка в светло-алом платье, устроилась у ног господина, другая, брюнетка в короткой юбке из лиловой блескучей ткани, с вызывающим видом присела на подлокотник кресла, закинув на колени Повелителю Снов стройную ножку в просвечивающем черном чулке.
Впервые в жизни девушка, которой до сих пор хватало самого праздника, жгуче, до злых слез завидовала этим двоим, допущенным под руку повелителя. Полчаса назад он, покинув красотку в короткой юбке, сошел в зал, и толпа почтительно расступалась перед ним, а он легкими уверенными шагами двигался… прямо к ней, как показалось в тот миг девушке, и она уже замерла, понимая, что не найдет в себе сил отказать Ему, с его немыслимой грацией демона… Он встретился с нею взглядом, опалил ее темным огнем из прорезей маски — и положил руку на плечо стоявшей рядом блондинки в алом.
Ярость, чистейшая, ничем не замутненная, как вода горной реки, и столь же неистово клокочущая, затопила ее всю, от макушки до каблуков. К тому же каким-то немыслимым изгибом сознания она понимала, что именно такой вспышки и ждал от нее Повелитель Снов — и от того досада была еще сильнее. Сволочь!!! Если бы девушка могла, она убила бы Элори одним своим взглядом. Но увы, это было не в ее власти, и ей оставалось лишь стоять, неприкаянно теребя конец пояса…
Неожиданно музыка замерла, оборвавшись чуть ли не на полутакте, и вместе с ней, как всегда в таких случаях, замерли пары. Пауза длилась целых десять невыносимо долгих ударов сердца. А затем к потолку взлетел одинокий голос скрипки, словно вибрация взгляда-струны наконец-то стала слышна простому уху — и тогда, плохо понимая, что делает, словно по зову невидимого партнера, девушка ступила в толпу, раздвигая ее уверенными движениями.
Вступление к «Демайну и Целлере». Мелодия, услышанная пару лет назад на площади в Дане, где давал представление уличный театр, и сразу же ставшая любимой — до дрожи, до холодка в спине! Покорная ее ходу, она протянула руку вперед, повела ею, словно распахивая незримую штору. Вот, сейчас… Взвыли рожки, ударил бубен, и она понеслась по залу в неистовой пляске, выплескивая в отчаянных движениях все, что скопилось на душе.
Мимо скользнула гибкая фигура, затянутая в золото с красным — сквозь круговерть танца девушка смутно припомнила, что сегодня вроде бы уже видела в толпе этого парня, шныряющего туда-сюда с таинственным видом. Снова плохо отдавая отчет в своих действиях, влекомая лишь сиюминутным порывом, она ухватилась за роскошный вьющийся хвост, доходивший почти до лопаток, и властно рванула к себе его обладателя. Уж ты-то не посмеешь отказать мне!!!
Он повернул к ней лицо — и на какой-то миг не стало музыки, зала, толпы, даже самого Элори… Она видела лишь необыкновенное свечение цвета кожуры лимона, затопившее и радужку, и белки, в контуре пронзительно-черных ресниц. На тонких бледно-золотых губах расцвела совершенно непередаваемая улыбка — лукавая, даже чуть насмешливая, и в то же время бесконечно изумленная…
Впервые за год, проведенный в Замке, ее глазам предстал человек, который не прятался, как в скорлупе, под маской, призванной скрывать не только облик, но и чувства. Она привыкла, танцуя, видеть перед собой звериные морды или пугающе неподвижные лики странных цветов… А здесь, по большому счету, и маски-то не было — лоб закрыт широкой золотой лентой, пропущенной под волосами, и от нее отходят, обрамляя глаза, две петли с подвесками в виде мелких золотых капель. Оттенок кожи, изысканно именуемый «матовым», то есть смуглый и бледный одновременно… говорят, по ту сторону моря он широко распространен, на ее же родине его дает лишь смесь алмьярской и старой меналийской крови, встречающаяся весьма нечасто. И, разумеется, краска на лице, куда же без нее в Замке, но самая малость — темная растушевка вокруг глаз на алмьярский лад да золото на губах, ничего общего с вызывающей разрисовкой «черных цветов». Она сама поразилась, как успела разглядеть все это за какую-то секунду…
В следующее мгновение сильные руки, словно пушинку, подняли девушку в воздух, вознося над толпой. Всплеснув рукавами, как крыльями, ибо это и в самом деле походило на полет, она рассмеялась, почти оскалилась прямо в неподвижную маску Элори, ощущая, как ее неистовство, ничуть не уменьшив своего накала, переплавляется из ярости — в радость, из досады — в торжество.
Затем она соскользнула вниз, каждый миг чувствуя своим телом тело партнера — и мир закружился вокруг них двоих ослепительным калейдоскопом, не успевая за темпом их танца. Прежде она никогда не считала себя способной на такое — но искусство этого человека было столь велико, что рядом с ним умения самой девушки уже ничего не значили. Он вел ее уверенно и ловко, ей оставалось лишь покориться и полностью отдаться стихии движения.
Однако рано или поздно всему приходит конец. Растаяла в воздухе последняя скрипичная нота, и юноша в ало-золотом отступил на шаг, отвесил небрежный поклон и поспешил затеряться в толпе, а девушка так и осталась обессиленно сидеть на полу, глотая воздух и счастливо смеясь.
Следующие два танца она пропустила без всякого сожаления — это были вайлэзские придворные «балеты» с поклонами и плавным вышагиванием, которые тот, кто рожден в Меналии, и танцами-то не считает. В ожидании новой достойной музыки девушка решила обойти зал по кругу, желая поразглядывать толпу. Но не успела она проделать и трети пути, как снова увидела перед собой хвост роскошных темных волос, слева от которых горел огненно-красный шелк, а справа загадочно мерцал золотой.
Припомнив свои детские проделки, она пристроилась за спиной странного партнера, неслышно ступая за ним шаг в шаг. В конце концов он, словно почувствовав ее присутствие лопатками, обернулся — и снова на девушку глянули два озера ярко-лимонного огня. Умом она понимала, что такие пронзительно светящиеся глаза должны пугать, но глаза юноши ничуть не пугали — наоборот, притягивали странной теплотой и обещанием радости.
— Снова ты? — только и произнес он; это были первые слова, слетевшие с его губ. Интонация, выражение лица — все отчетливо говорило, до какой степени он потрясен ее настойчивостью.
— А ты надеялся остаться для меня лишь мимолетной тенью? — отозвалась она с торжествующей усмешкой.
Теперь она могла рассмотреть его подробнее. На первый взгляд он казался не старше ее самой, однако девушка хорошо знала, сколь обманчива может быть внешность обитателя Замка. Его вьющиеся темные волосы, едва ли не более великолепные, чем у самого Элори, на свету явственно отливали медью, и этот такой человеческий, безыскусный оттенок казался еще теплее рядом с немыслимой гладкостью кожи. Двухцветный камзол оказался таканским не только по «гербовому» делению, но и по покрою — узкий, длиной до середины бедра, с пышными рукавами, да и черные штаны, обтягивающие, как вторая кожа, тоже пришли из таканской моды. Мягкие сапожки повторяли цвета камзола — левый алый, правый золотой. И ни перстней, ни даже усыпанного каменьями пояса, который так и просился к его наряду; единственное украшение — звезда о восьми лучах из дымчатого топаза, подвешенная на цепь с «алмазной гранью» звеньев…
Первый раз девушка поймала себя на желании узнать, кто таков ее партнер в дневной жизни. Вроде бы ничто в нем не выходило за обычные человеческие рамки, однако эта открытость сама по себе выглядела необычно, чтобы не сказать — невозможно для Замка. Кто же он такой, если
— Ты в выборе уверена ль своем? — неожиданно спросил он, снова озаряясь своей неподражаемой лукавой улыбкой. Услышав из его уст эту реплику, достойную героя классической пьесы — да хоть тех же «Демайна и Целлеры»! — девушка растерялась, не зная, что ответить, и осознавая, что и ее собственная реплика рядом с этим дерзким ответом превратилась в слова из пьесы… Как хорошо, что под полумаской с вуалью не видно жаркого румянца, залившего ее лицо от сильнейшего смущения!
— Уверена, — бросила она, стараясь не обращать внимания на то, как дрожит ее голос. — Идем же в круг, — она потянула его за руку и прибавила: — И впредь не смей дразниться!
Да что же это такое — снова попадание в проклятый классический размер, и снова совершенно случайно! Что это с ней сегодня происходит? Она и смотрела-то эти пьесы всего два или три раза в жизни, отлучаясь из монастыря в город!
— Спаси и сохрани — дразнить тебя! — он уже откровенно смеялся, но смех этот был не обидным, а немыслимо радостным, словно искрящимся в уголках губ. Одной рукой чуть приобняв девушку за плечи, другой он обвел зал с парами, выстроившимися друг за другом для «ручейка». — Вот их дразнить намного интересней!
— О да! Они назвали танцем то, что у нас зовется строевою подготовкой! — втянувшись в игру, эту фразу она уже сознательно попыталась затолкать в размер. Вышло не идеально, но, в общем, приемлемо — особенно для человека, никогда не писавшего стихов и даже на сон грядущий вместо сборника трогательных баллад листающего трактаты по алхимии.
По его лицу снова пробежала тень изумления. Теперь, казалось, настала его очередь гадать, кто такая эта девушка в черных кружевах, сквозь которые призывно мерцает обнаженное тело. Многие ли в этом зале способны так достойно ответить на его откровенную попытку сбить с толку собеседника?
— Что ж, в круг! — теперь уже он потянул ее за руку. — И помешаем их параду!
Впоследствии ей понадобилось несколько дней, чтобы наедине с собой, чистя ягоды шиповника от жестких волосков или снимая с куста спелые орехи, разложить в голове по полочкам все, что случилось в эти несколько сверкающих часов. Держась за руки, словно двое проказливых детей, они носились по залу и издевались над гостями Элори, как хотели. Вот они встают в общий «ручеек»… и вдруг резко присаживаются на пути у пары, пробегающей под сводом рук, так что той приходится перешагивать через внезапно образовавшуюся преграду. Вот он поднимает ее над головой на вытянутых руках — откуда столько силы в этом гибком, изящном, почти мальчишеском теле, ни на миг не способном остаться в покое? Или это она сама ничего не весит, ибо готова летать от счастья? Вот она почти в ужасе хватается за платье на груди, откуда бесследно исчезла шнуровка, и кружева распахнулись, почти обнажив левую грудь. «Этот?» — спрашивает он и, смеясь одними глазами, извлекает шнурок из рукава. Подобрал или сам выдернул в пылу танца? А впрочем, какое это имеет значение?!
Вот его губы осторожно, словно не смея, касаются ее шеи; вот его руки скользят вдоль ее тела, невесомо оглаживая талию и бедра; вот он замирает перед ней на коленях, приобняв за ноги и прижимаясь лицом к черным кружевам…
Как бы ни пытался он притворяться обычным человеком, его выдавала пластика — такой изумительной отшлифованности в каждом жесте, такого неподдельного изящества не бывает у простых смертных, разве что после долгих лет упорных тренировок… И было еще что-то, чего она поначалу не понимала, но когда поняла — восхитилась. А именно — ни одно из его откровенно чувственных движений не было призвано до срока возбудить в ней желание, поскорее увлечь ее прочь из зала в одну из комнат для двоих. Ей и раньше доводилось танцевать в столь тесном контакте с партнером, когда тела расходятся буквально на миг и снова льнут друг к другу, и она прекрасно знала, как быстро мужчина заводится от такого танца и как старательно начинает заводить женщину. Здесь же… чувственность была разлита в воздухе вокруг нее, словно облако дорогих духов, но ни одна капелька не смела проникнуть под кожу и зажечь в ней пламя. Пока не смела…
Глаза в глаза — он был лишь самую малость выше девушки, и ни ей, ни ему не хотелось отводить взгляда. Невидимая нить натянулась между этими двоими, и хотя за время танцев оба почти не говорили, лишь изредка обмениваясь такими же наигранными репликами, уложенными в размер — за них беседовали глаза. Наверное, ни разу в жизни девушка не ощущала себя пьяной от счастья в самом прямом смысле слова. Сквозь ее вуаль он не мог видеть, как счастливо она смеется, но, похоже, угадывал это и отвечал ей таким же беззвучным смехом.
В конце концов она заявила, что хочет пить, и он повел ее на смотровую галерею над залом, где во время бала обычно подавали прохладительные напитки. Но стоило им оказаться наедине на лестнице, как она торопливо обвила руками шею юноши в ало-золотом и, откинув вуаль, поцеловала его в точеные губы. Он невольно отпрянул, однако тут же ответил на поцелуй, да так, что у девушки закружилась голова.
— Спасибо тебе, — негромко произнес он, когда их губы наконец разъединились. — Ты прекрасна, я вижу это даже сквозь твою маску. И великолепно танцуешь, наверное, лучше любой в этом зале… Быть избранным тобой — большая честь для кого бы то ни было.
— Ты можешь звать меня Тай, — отозвалась она, склоняя голову ему на плечо. Именно так было принято представляться в Замке. Обычно девушка, как и прочие, называлась первым звукосочетанием, которое приходило ей в голову — но сейчас кусок дневного имени сам слетел с ее губ. — А как мне звать тебя?
Он снова улыбнулся.
— «Любое имя дай рассвету…» Я в твоей власти, как хочешь, так и зови. Неужели
— Тогда… — она ненадолго задумалась. — Можно — Тиндалл? — «Тинд» на ее родном языке означало «лимон», так что все имя должно было переводиться приблизительно как «лимонноокий».
— Что ж, пусть будет так, — легко согласился он и кончиками пальцев провел по ее волосам. — Тай…
Имя девушки прозвучало из его уст с каким-то странным придыханием — получилось нечто вроде «Тай-ах».
Потом было еще несколько танцев, таких же безумных и безудержных. А потом… они оказались в коридоре, и Тиндалл снял шнурок с хвоста, освобождая волосы из плена — и Тай вдруг, словно лишь с этой секунды стало дозволено, поняла, до какой же степени красив ее партнер и как сильно она его желает. Постель, смятое покрывало, одежда, раскиданная по всей комнате, сброшенная маска с вуалью — «позволь мне видеть твое лицо в этот миг»… И близость, неистовая, как перед тем танцы, когда не помнишь, где руки, где губы и сколько раз уже сходились и распадались, не в силах насытиться друг другом.
Наконец, утомившись, она заснула, точнее, потеряла сознание прямо поперек ложа, овеянная теплым дыханием Тиндалла — и пришла в себя уже в своей келье, на грубой льняной простыне, а за окном вовсю звонил монастырский колокол, призывающий монахинь и послушниц к вседневным трудам…
Днем, за приготовлением лекарств или сбором розовых лепестков воскрешая в памяти случившееся, Тай с грустью думала, что сам Элори не сумел бы доставить ей большего удовольствия. И вряд ли оно когда-нибудь повторится: любые знакомства в Замке — на одну ночь и только ради нее.
Так зарождается любовь… в дневном мире. А Замок — слишком бедная почва, чтобы на ней могло укорениться столь прихотливое растение.
Тай лихорадочно пыталась вспомнить, видела ли она прежде в толпе танцующих эту стройную и гибкую фигуру в эффектном наряде. Видела, бесспорно… но ведь и многие приближенные Элори таковы, если не глядеть им в глаза. Да и сам Повелитель Снов — Тай уже знала это — далеко не всегда является хозяином на свои балы, имея обыкновение прикидываться одним из гостей и в таком виде искать себе новую жертву.
Вот такой бесстрашной и искренней улыбки, как у Тиндалла, она точно ни разу не встречала. Но улыбку могла скрывать маска, а глаза в прорезях поди рассмотри издалека!
Однако в одном Тай была уверена — теперь, если что, она легко узнает это странное создание именно по его неповторимой пластике.
Правда, она сильно сомневалась, захочет ли узнать ее сам Тиндалл. Ведь поначалу он попытался уклониться от продолжения знакомства, да и вообще, как ни крути, а любое узнавание было не в традициях Замка… На всякий случай, чтобы облегчить ему задачу, на следующем балу она появилась в похожем наряде — черная полумаска с кружевной вуалью и зеленое газовое платье, сквозь которое просвечивало тело. Однако ее усилия оказались напрасными — Тиндалл не показался. Не пожелал или и в самом деле не было его в зале — этого Тай узнать не могла.
Впрочем, поразмыслив, она решила, что рано впадать в панику: скорее всего, ее избранник просто не из тех, кто, как она, посещает Замок почти каждую ночь. Мало ли по какой причине человек не может позволить себе восьмичасовой беспробудный сон — работа, путешествие, война… Надо всего лишь подождать — вдруг он появится через месяц?
Правда, это тут же создало новую проблему: наряд, знакомый Тиндаллу, можно было использовать пару раз, в крайнем случае, пять-шесть дней, но уж никак не целый месяц подряд — Замок, прихотливо изменчивый, мог попросту отказаться раз за разом воспроизводить одно и то же. Но после некоторых раздумий Тай решила и эту задачу, постановив изменять лишь цвет платья и волос — сегодня фиолетовый, завтра белый, послезавтра красный, а через некоторое время снова фиолетовый или зеленый… Этот изыск силы Замка не смогут не оценить!..
Тягучим медово-золотым вечером они прибыли в Дану Меналийскую. Почти сразу же выяснилось, что «Старая корона», любимый постоялый двор Джарвиса, находится в трех кварталах от лавки знакомого аптекаря Тайбэллин, а потому во время своих визитов за снадобьями девушка тоже останавливалась именно на нем.
— Аптекарь-то не выдаст, он человек надежный, а вот в «Короне» меня даже крысы в углах прекрасно знают, — скептически заметила монахиня-алхимик. — Поэтому не хочу я туда соваться без рясы, да еще в компании с тобой. Не нужны мне лишние приключения ни на какую часть тела. А вот до аптекаря дойти придется так или иначе — у меня с собой есть кое-что на продажу, хочу загнать это ему и купить нормальную одежду.
— Лучше давай так, — предложил Джарвис. — Завтра я дам тебе немного денег, ты купишь все, что пожелаешь, а я тем временем присмотрю тебе правильную лошадь. Потом ты пойдешь к аптекарю, продашь свое кое-что, вернешь мне долг — а заодно отведешь к нему монастырскую клячу и попросишь, прежде чем возвращать монастырю, подержать ее у себя хотя бы месяц. Ибо есть у меня подозрение, что как только эта зверюга вернется в родную конюшню без тебя, добрая мать Файял сразу же объявит твой розыск. А тебе это надо?
— Совершенно не надо, — кивнула Тай. — Спасибо за удачную идею.
Попетляв по улицам, путники соблазнились вывеской небольшой гостиницы под названием «Тихий дворик». И не пожалели — постояльцев там почти не оказалось, зато комнатки были небольшими и уютными, цены — не выше, чем в «Старой короне», а кухня — великолепной даже на взыскательный вкус Тай. Уничтожив изрядный кусок свиной вырезки с грибами в сметане, ломоть рыбы с яйцом и большой кубик сливочного желе — Джарвис только диву давался, как в нее влезает! — девушка ослабила пояс на штанах, пробормотала себе под нос: «Отяжелела я, нельзя так…» — и удалилась в свою комнату, вместо вина прихватив с собой кувшин абрикосового сока с мякотью. «Не иначе торопится в Замок с отчетом», — неожиданно мелькнуло в голове у принца.
Сам же Джарвис еще долго сидел у гаснущего очага в маленьком зале, потягивая знаменитый новоменалийский грушевый сидр, раз за разом прокручивая в голове исповедь Тай и пытаясь разобраться в своих ощущениях. Он испытывал неожиданное огорчение и желал понять, откуда оно взялось.
Неужели из-за осознания, что к близости Тай относится так же, как и к еде — лишь бы вкусно было, а как это вмещается в рамки неписаных людских установлений, плевать она хотела с высокой башни? Тогда, три месяца назад, принц решил, что зеленоволосая красавица прониклась к нему некой особой симпатией, душевным расположением — теперь же оказалось, что он всего-навсего был возведен в почетный статус вырезки с грибами из-за внешнего сходства с ее мистическим любовником.
Вот только после того, как Тай с придыханием выговорила «от него словно исходило странное искрящееся тепло», Джарвис уже никак не мог поверить в ее сугубую прагматичность. Как бы ни пыталась эта женщина уверить его в том, что от жизни ей надо лишь полезно поработать, вкусно поесть, удобно отдохнуть, красиво нарядиться и сладко сойтись с кем-нибудь из Замка… Нечто таилось в самой глубине ее души, надежно прячась за невозмутимостью и иронией, и Тай скорее умерла бы, чем выпустила на свободу это нечто.
Внезапно Джарвис осознал, что это такое. Тоска — ледяная, тяжелейшая, разъедающая тоска, которой нет утоления. Наверное, знай Тай достоверно, что ее любовник мертв, эта тоска не была бы столь сильной, но все эти три года она не переставала надеяться… По сравнению с этой надеждой и этой тоской все остальное не имело ни малейшего значения — в том числе и то, с кем спать, если тело просит своего. Потеряв главное, она сочла, что потеряла все, и ничем более не дорожила — разве что двумя друзьями да своей работой.
Джарвису вдруг безумно захотелось сделать для Тай что-нибудь приятное, как-то ее порадовать. Но он понятия не имел, чему может обрадоваться это столь гордое и столь ранимое существо…
Наутро Тай вышла к завтраку как ни в чем не бывало, с блеском в глазах и энергией, бьющей изо всех пор. Похоже, ночные бдения в Замке никак не сказывались на качестве отдыха, получаемого ее спящим телом. Джарвис невольно позавидовал девушке — таким образом у нее не пропадал зря ни единый час за целые сутки.
Расстались они сразу же за порогом «Тихого дворика» — Тай, снабженная деньгами, направилась в сторону лавок, торгующих готовым платьем, а принц двинулся на окраину города, где все лето действовала конская ярмарка.
Протолкавшись там часа три и сорвав голос, торгуясь — салнирские коневоды почему-то были искренне уверены, что долгоживущие берут деньги прямо из воздуха, а потому способны заплатить любую несусветную цену — принц выбрал для Тай мышастую кобылу с черной гривой, не красавицу, зато легкую на ногу, выносливую и очень спокойную. Расплатившись и намотав на руку поводья, Джарвис подумал, что лошадь и ее будущая всадница чем-то неуловимо похожи, и улыбнулся этому сравнению.
Ему по-прежнему хотелось порадовать Тай какой-нибудь мелочью, скажем, купить что-нибудь в подарок. Но за два предыдущих дня он убедился, что во-первых, его спутница разбирается как в красоте, так и в добротности вещей куда лучше него самого, а во-вторых, достаточно равнодушна к украшениям и прочим безделушкам — «здесь не Замок». Может, костяной гребешок, чтобы расчесывать отросшие волосы? Да нет, она наверняка купит его сама, вместе с одеждой. Может, какой-нибудь редкий фрукт, из тех, что не растут в Новой Меналии? Увы, здесь не портовый Менаэ-Соланн, с этим сложнее…
До сих пор Джарвису приходилось делать подарки только на Драконьих островах — своей родне или кому-то из аристократов. В таком случае он, нимало не раздумывая, просто шел к ювелиру и заказывал ему очередную брошь в виде птицы с сапфировыми крыльями или ириса, покрытого росой из алмазов. Эти подарки были пустой формальностью и для него, и для тех, кто их получал. Сейчас же принц с немалым ошеломлением понял, что просто не умеет что-то подарить человеку, к которому расположен — и ему стало ужасно стыдно.
— …Поосторожнее, благородный господин! Вы мне чуть лоток не своротили своей лошадью!
Задумавшись, Джарвис сам не заметил, как вместо нужного переулка свернул на набережную Скодера, по традиции, уставленную лотками с изделиями городских ремесленников. Деревянная и глиняная посуда, сбруя и пояса из тисненой кожи, платки, вручную расписанные пестрыми цветами, пряжки и пуговицы, выточенные из раковин, блестящие лаком дудочки…
Дудочки? Стоп! Тай же вчера упоминала, что любила играть на флейте своему Тиндаллу! Вот и сыскался подарок!
Обрадованный сверх всякой меры, Джарвис склонился над лотком с инструментами.
— Что-то приглянулось, господин? — тут же проявил к нему интерес старик-торговец.
— Да вот, ищу подарок, совершенно не разбираясь, — усмехнулся Джарвис. — Может, подскажете, почтенный? Вот эта у вас какая-то странная…
Среди деревянных трубочек разной длины и формы, крытых коричневым, вишневым и золотистым лаком, она единственная была ярко-зеленой, с едва уловимым тепло-травяным отливом, а когда Джарвис осторожно взял ее в руки, оказалась еще и совершенно невесомой.
— Если господин взаправду не разбирается, то у него удивительное чутье, — старик, обрадованный обращением на «вы», да еще и с прибавлением «почтенного», засиял, как блин в масле. — Это тростниковая флейта, такая, какие делали в прежней Меналии. Вот только чистокровные меналийцы уже не селятся по берегам Скодера, а в горах тростник не растет, так что секрет почти утерян, — он развел руками. — Сам-то я салнир, господин, но сделал жалкую попытку возродить утраченное по обрывкам и слухам. Увы, сколько я ни бился, сколько тростника ни перепортил, удалась мне лишь эта — причем я даже не понял, как это случилось, и не могу повторить. Зато какая красавица вышла! Вы только полюбуйтесь!
Старик легко поднес флейту к губам. Узловатые пальцы с пожелтевшими ногтями забегали по дырочкам, и воздух наполнился удивительно чистым и чуточку печальным звуком. Джарвис узнал напев — старик играл «Полет орла», известный и на Драконьих островах.
— Слышали, как она поет, господин? — горделиво произнес старик, отнимая от губ зеленую глянцевую палочку. — Прямо жаворонок! Так что берите, лучшего подарка вам не найти, для кого бы он ни предназначался.
Джарвис, не торгуясь, отсчитал монеты. И уже засунув подарок за пазуху и двинувшись прочь, услышал за спиной шепоток какой-то из соседних торговок:
— Совсем стыд потерял, старый! Сколько тут стою — всегда у него на лотке лежит одна зеленая, и всегда он покупателям втирает, что она у него случайно получилась. Уж десятка два, поди, так продал и не боится, что добрые люди побьют…
Демоны его знают, почему, но это уточнение совсем не расстроило Джарвиса. Он все равно считал, что приобрел для Тай вещь, за которую никаких денег не жалко.
— Ты, Джарвис? Входи, — раздался голос Тай, когда принц постучал в дверь ее комнаты. Джарвис вошел — и замер в изумлении.
Из прежней одежды на девушке оставались лишь сапоги, в которых она выехала из монастыря. Но сейчас в них были заправлены узкие штаны из шерсти песочного цвета, а из-под такой же куртки белела шнурованная рубашка из очень хорошего льна. Однако Джарвиса потрясло отнюдь не это, а то, что по кровати было разложено еще две или три таких рубашки и в придачу две кремовых из дешевого неокрашенного шелка, камзол из тончайшей кожи шоколадного цвета, с рукавами, не доходящими до локтя, серовато-зеленое, как листья ивы, верхнее платье, плетеный пояс и еще что-то, трудноразличимое под тем, что лежало сверху…
— Откуда ЭТО? — наконец удалось выговорить изумленному принцу. — Я тебе столько денег не давал!
— Ты их считать не умеешь, — усмехнулась Тай. — Прежде всего, ни за одну вещь я не платила больше, чем она стоит. Что касается камзола, то он с изъяном — видишь, вот здесь, сбоку, небольшая дырочка? А то, что я могу такое повреждение намертво заклеить, лавочнику знать незачем. Кроме того, я решила обойтись своим старым плащом — он теплый, удобный, а голубизна давно отстиралась до серого, так что никому и в голову не придет, что это вещь неролики… Вот и уложилась. Даже еще пара монет осталась на пообедать.
— Преклоняюсь, — Джарвис и в самом деле склонил голову. — Я так не умею.
— Нисколько не сомневаюсь, — снова усмехнулась Тай.
— Можно глянуть поближе? — принц осторожно приподнял край зеленоватого платья, из-под которого тут же с шуршанием стекла на пол черная нижняя юбка. — Ух ты, да тут узор проткан в гобеленовой технике — черный и серебристый, а вместе выходит серый… Тай, у тебя потрясающий вкус!
— А также цвет и запах, — отозвалась девушка мрачно. — Напомнил мне, что я жрать хочу, как двадцать семь крокодилов. Пошли, что ли, в здешнюю едальню? Да поскорее, а то я боюсь не успеть к аптекарю до темноты.
— Погоди. Я тоже кое-что тебе купил, — Джарвис сунул руку за вырез камзола и достал свой подарок. — Вот, держи. Ты вчера обмолвилась, что умеешь играть на флейте, вот я и решил… — он осекся, поняв, что происходит что-то странное. Глаза Тай расширились до размеров вайлэзского золотого старой чеканки.
— Где ты это взял?! — не выговорила, выдохнула она, осторожно, словно боясь обжечься, принимая флейту кончиками пальцев.
— На лотке у одного деда, на набережной. Он сказал, что это попытка воссоздать то, что когда-то делал твой народ. А в чем дело?
Вместо ответа Тай приложила флейту к губам и заиграла — сначала все тот же «Полет орла», потом перешла на «Пастушку в горах», потом еще на что-то, прежде Джарвисом не слыханное, снова на «Орла»… и вдруг не опустила, а почти уронила руку с инструментом и во все глаза уставилась на Джарвиса.
— Я ни разу в жизни не играла на флейте днем, — выговорила она тихо, но от того не менее отчетливо.
— Что-о? — не понял Джарвис.
— До сих пор я играла на флейте только в Замке, — произнесла Тай так же отчетливо, но чуть громче. — На флейте Тиндалла. На точно такой же зеленой флейте!
Джарвис, потрясенный до глубины души, привалился к дверному косяку.
— Он же меня и научил, — продолжила Тай, как во сне. — А я… а я раньше не верила, что навык, освоенный в Замке, можно использовать и днем! Понимаешь или нет?!
У броненосных крейсеров любовное чувство легче всего выражается залпами главного калибра…
После Даны Меналийской дела у принца и беглой монахини пошли веселее — в том числе и в прямом смысле, ибо мышастая кобыла, которую Тай без затей обозвала Тучкой, перебирала ногами не в пример энергичнее, чем рыжая монастырская лошадка.
Сама Тай тоже выглядела весьма повеселевшей. Сделка с аптекарем, судя по всему, оказалась более чем удачной — девушка не только полностью рассчиталась с Джарвисом за купленные наряды, но и спрятала в мешочек на шее немаленькую сумму. Зеленая флейта сейчас торчала из-за отворота ее нового камзола. Тай не торопилась прикоснуться губами к подарку, лишь смотрела на него необыкновенно сияющим, завороженным взором, а потом поднимала глаза — и Джарвис получал свою долю этого сияния. Как бы то ни было, но теперь лед между наследником меналийского престола и его странной спутницей если и не был совсем сломан, то дал хорошую трещину.
Джарвис уже привык, что Тай начинает разговор первая, только если у нее есть какое-то дело к собеседнику. Однако сейчас она неожиданно повернулась к нему:
— Твоя очередь рассказывать о себе, рыцарь. Главную священную тайну, как я, можешь не выдавать — просто расскажи, кто ты и чего тебе не сидится на ваших прекрасных островах. Я тоже имею право знать, с кем иду делать дело, — прибавила она со своей обычной усмешкой — тонкой, загадочной и самую чуточку мрачной.
Джарвис начал говорить — и не заметил, как увлекся. Только сейчас он понял, насколько истосковался по живому огоньку в глазах собеседника, по неподдельному интересу к себе как к личности, а не заморской диковине…
— Друг? Пожалуй, был один человек, которого я и в самом деле мог назвать другом. Очень своеобразный тип… В ту пору, когда я с ним сошелся, он зарабатывал на жизнь тем, что грабил древние могилы в анатаорминской Долине Царей. А я, как ты уже знаешь, весьма интересуюсь любыми следами прежних богов, вот и взял его в подручные. Его звали Сонкайль.
— Красивое имя, — протянула Тай. — Может, расскажешь мне о нем поподробнее?
На секунду перед глазами Джарвиса, как наяву, возникло темнокожее смеющееся лицо, обрамленное тяжелой массой смоляных волос, заплетенных, по островному обычаю, во множество косичек. Возникло — и исчезло без следа, не бросив ни упрека, ни даже грустного взгляда…
— Очень своеобразный тип, — повторил Джарвис. — Мамаша у него была ретнийская анатао, а папаша — матрос с заезжего таканского корабля. И эти две крови в нем, если можно так выразиться, легли слоями. Снаружи — ничего континентального, сплошной Ретни: вывороченные губы и склонность к полноте. Такому только сидеть под пальмой, прихлебывать бражку и время от времени подзывать к себе девочек. Зато внутри — таканская легкость на подъем и таканские же бешеные чувства: мгновенно заведется, даст кому-нибудь в морду, а через пять минут, глядишь, уже обнимает очередную девчонку. Девчонки, кстати, на него гроздьями вешались… ну и мне, как другу, всегда перепадало не самое худшее.
— Я как-то всегда думала, что анатао и без таканской крови не промах по части бешенства, — хмыкнула Тай.
— Только не ретнийские, — возразил Джарвис. — Про них соотечественники так и говорят — «на Ретни пахать не любят», — принц попытался усмехнуться, но вышло совсем не весело. — И еще мы с ним родились в один и тот же день одного и того же года — как-то подсчитали по пьяной лавочке. А подсчитав, решили, что это неспроста, и, не успев протрезветь, поклялись друг другу в вечном побратимстве.
— В один и тот же день? — недоверчиво переспросила Тай. — Так, значит, сколько же тебе лет?
— Двадцать пять, — вздохнул Джарвис. — Если совсем точно, двадцать пять лет и восемь месяцев.
— Крокодил меня задери! — Тай окинула его таким взглядом, словно впервые увидела. — Я-то думала, тебе лет сто или сто пятьдесят… Видно, что ты еще молод, но я считала — это молодость по вашим, долгоживущим меркам. А ты, оказывается, на два с лишним года младше меня самой! — неожиданно она весело рассмеялась. — Все-таки ты чудо. Сколько я тебя знаю, ты непрерывно меня поражаешь. А поразить меня, к твоему сведению, не так просто… Ладно, я отвлеклась. Так где он теперь, твой Сонкайль?
Лицо Джарвиса отвердело.
— Убит, — бросил он коротко и жестко. — Скоро полтора года будет, как убит.
— Как? — с лица Тай моментально сбежало все веселье.
— Боевым посохом в сердце, — снова вздохнул Джарвис. — Черные жрецы-воины выследили нас, когда мы взломали могилу царицы Ведаар. Может, мы и отбились бы спина к спине, но тут мой меч, — принц скрипнул зубами, — решил, что он умнее меня, и вынудил вести бой без оглядки на напарника, только чтобы уцелеть мне самому… А Сонкайль был всего лишь человеком и не смог выстоять, когда в него вцепились сразу трое. Я потом месяц в себя прийти не мог — пьянствовал в прибрежных кабаках, а что орал, напившись, даже пересказывать не хочу…
— Ужас какой, — Тай боязливо скосила глаза на меч, висящий на левом боку принца. — Так он у тебя, получается, заклятый? И не страшно тебе владеть такой вещью?
— В конце концов стало страшно, — признался Джарвис. — Потому-то я и продал его сразу после погрома в покоях вашего Элори. Сбыл алмьярским оружейникам по цене обычного старинного клинка нашей работы, ни словом ни упомянув про дополнительные свойства. А то, на что ты смотришь сейчас — всего лишь точная копия. Отец бы из меня рагу сделал, узнай, что я поступил с мечом Индессы, как наемник с трофейным ковыряльником, вот и пришлось заказать имитацию.
— Индесса… — Тай наморщила лоб. — Это какое-то ваше древнее божество, я ничего не путаю? Я не очень хорошо знаю нашу древнюю историю, но вроде бы мы заимствовали от вас только Менаэ и Налана…
— Совершенно верно, — кивнул Джарвис. — Менаэ и Налан считаются родоначальниками нашего правящего дома. А Индесса, если верить легенде, был еще одним из Непостижимых, кому нравилась Менаэ. Но он знал, что никогда не одолеет Налана в честном поединке, поэтому подсыпал ему в вино сонного зелья и прокрался к Менаэ тайно. Однако, когда Менаэ закричала от наслаждения, Налан проснулся, и Индессе все же пришлось вступить с ним в поединок. Само собой, Налан победил и хотел совсем убить Индессу, но за него вступилась Менаэ, сказав, что не хотела бы утратить столь умного советчика. Тогда Налан отсек ему мужское достоинство — мол, советовать советуй, а детей Менаэ буду делать только я — и оставил в живых. С тех пор Индесса олицетворяет хитрость, а также ребенка, который еще не вошел в возраст и как бы не имеет пола. Поэтому мечом, который Индесса бросил после того поединка, доверено владеть наследнику меналийского престола. То есть было доверено, пока я не сплавил его Ширави и сыновьям… — тут Джарвис осекся и сам себе зажал рот, поняв, что проговорился.
— Так-так-та-ак… — Тай, резко натянув поводья, остановилась, и принц был вынужден сделать то же самое. — Интересно, какая это зараза три дня назад уверяла меня, что магической силы у нее чуть-чуть да немножко?
— Чего? — не понял Джарвис.
— Раз ты владел мечом Индессы, значит, ты и есть наследник, — произнесла Тай, сощурившись. — Мне, по большому счету, на это плевать — ты долгоживущий, этого достаточно, чтобы быть для меня высшим существом. Но наследник вашей короны не может быть наследником, не владея такой мощью, рядом с которой весь Солетт — лишь детская хлопушка. Значит, или ты мне солгал, или…
— Что — «или»?! — Джарвис развернул коня поперек дороги и пристально глянул в глаза своей спутнице. — Давай, договаривай!
— Или я совсем ничего не понимаю в том, как устроен мир, — договорила Тай с несколько меньшим напором. Внезапная вспышка принца не могла не смутить ее.
— Последний ответ верен, но неполон, — холодно уронил Джарвис. — И это как раз та главная священная тайна, которую ты сама разрешила мне не выдавать. Тем более, что эта тайна не только моя.
— Нет, постой… — подбородок Тай упрямо выдвинулся вперед. — Чувствую, что правильный ответ где-то близко… Тебе всего двадцать пять, но ты интересуешься прежними богами, как старик-ученый — видимо, неспроста… о небо! Ты хочешь сказать, что ваши летхи дали на тебе осечку?!!
— Я ничего не хочу сказать, — бросил Джарвис со всем мыслимым высокомерием долгоживущего, хлестнул лошадь и быстрым шагом двинулся по мосту через какую-то речушку, впадавшую в Скодер. Кровь отлила от его лица, и он мимолетно порадовался, что существу с таким цветом кожи, как у него, почти невозможно выдать себя бледностью.
— Постой, дурак! — Тай ударила Тучку каблуками в бока, в три прыжка догнала принца и на этот раз сама перегородила ему дорогу. — Если ты еще не понял: самая главная вещь в моей жизни — это долг. Долг перед друзьями и перед теми, кто помогает мне. Поэтому сначала я не разглашу твоей тайны, ибо ты мне необходим, а потом — из благодарности за содействие. Все очень просто, ты только подумай немного своей красивой головой!
Они стояли на мосту, возвышаясь над плоской долиной, ветер трепал их волосы — его снежно-белые и ее пепельные. И тишина была такая, что оба ясно различали доносящийся откуда-то из камышей клекот скопы-рыболова.
— А кроме того, — Тай первая отвела взгляд, — рекомендую вспомнить, что человек моей крови в принципе не способен предать одного из вас. Вы же сами и сделали нас такими. Пусть ты забыл это или не знал никогда — но я-то помню…
Пальцы ее с такой силой вцепились в лошадиную гриву, что Тучка забеспокоилась, запереступала копытами по мостовым камням. Джарвис еще раз глянул в мрачноватое большеглазое лицо — и внезапно почувствовал, как тяжесть, давившая на его плечи с самого дня восстания из летхи, вдруг проваливается куда-то под мост, под воду, под землю…
— Все намного хуже, Тайбэллин Неролики, — тихо-тихо, чтобы слышала одна она, выговорил он. — Непостижимые ушли, и сила наша стала иссякать. Уходит то, чем мы отличались от вас. И если я не найду здесь, на континенте, кого-то из тех, кого вы зовете прежними богами, и не вырву у него нашу силу — Меналии не будет. Просто не будет. Вы, смертные, сметете нас, как приливная волна. Да, я наследник, десять тысяч морских чертей, но мне в наследство достались лишь обломки былого величия! Какой интерес править обломками? Уж лучше грабить могилы или возглавлять какую-нибудь армию, которая согласится на то, чтобы ею руководил нелюдь…
Тай протянула руку и взяла его за запястье — совсем как тогда, в Замке, и Джарвис снова поразился, какая сила может таиться в женской руке с нежной кожей и аккуратными розовыми ноготками.
— Ты чудо, — снова произнесла она чуть нараспев. — Пошли вниз с моста, устроим привал. Ты любишь полукопченую колбасу с чесноком и оливками? Я прикупила немного в Дане. А потом, если хочешь, я поиграю тебе на твоем подарке.
Наверное, весной, когда в горах начинали таять снега, эта речушка разливалась бурлящим потоком — иначе непонятно было, зачем через нее переброшен мощный каменный мост в три пролета. Но сейчас, в конце июля, речка обмелела настолько, что вода едва покрывала колени коню Джарвиса, вздумавшему напиться.
Солнце стояло в зените, в траве звенели кузнечики. Джарвис, разомлевший от сытного обеда, подсунул камзол под голову, вытянулся и зажмурился, как кот. Тай присела на пригорок в двух шагах от принца и извлекла из-за пазухи зеленую флейту. Несколько минут она нерешительно вертела ее в руках, потом несмело приложила к губам. Медленный напев, печальный и проникновенный, поплыл в знойном воздухе над сохнущей травой, над камышами и солнечными бликами на воде…
— Красивая мелодия, — произнес Джарвис, не открывая глаз. — Никогда прежде не слыхал. Это ты в Замке выучила?
— Да нет, это наша старая песня, — отозвалась Тай. — Мне ее монахини в детстве пели вместо колыбельной, когда спать укладывали… «Золотом листья падают с бесчисленных, словно звезды, голубых ветвей, а ветер их уносит прочь… Неролин погасила солнце, и тогда в море, за которым Острова, спустилась мгла, спустилась ночь. Знаю, что навеки потеряна любовь, знаю — но с надеждой увидеть тебя вновь я не прощаюсь, милый мой…» — тихонько пропела она. Потом снова поднесла флейту к губам и заиграла то же самое, но на этот раз уже смелее, ярче, постепенно убыстряя темп…
Оглушительный двойной всплеск прервал ее игру. Джарвис и Тай подпрыгнули, как ужаленные, и обернулись к речке. Взорам их предстало ошеломляющее зрелище.
Центральный каменный блок среднего пролета моста, именуемый строителями «замковым», вывалился со своего места и рухнул в реку, расплескав неглубокую воду и забрызгав опоры до самого верха. Одна из верхних плит вымостки свалилась вслед за ним, другая же подрагивала над образовавшейся пустотой, словно раздумывая: тоже рухнуть или все же воздержаться?
— С ума сойти! — протянула Тай. — Будь моя воля, развела бы большой костер и на нем подрядчика… кострировала бы! Это ж надо было использовать такой дерьмовый цемент! Один песок с водой, небось…
— Это ж как нам повезло, что не под нами обвалилось! — перебил ее Джарвис. — Мы ведь аккурат на этом месте топтались, когда выясняли отношения!
— Если цемент такой хреновый, как я думаю, то мы же там наверняка все и расшатали, — мрачно разъяснила Тай. — Не были эти плиты рассчитаны на то, чтобы Тучка на них «хэй, топни ногой» плясала.
— Да, скверно вышло, — кивнул Джарвис. — Сделали подарочек местным селянам… Мост-то совсем новый, как я погляжу.
— Селяне сами себе злобные недруги, — Тай поднялась с травы. — Приглядывали бы за строителями, не было бы и подарочка. Но ты прав — все равно нехорошо получилось.
Не успели наши герои собрать вещи, как на берегу появился один из вышеупомянутых селян. Судя по овчинной безрукавке на голое тело и палке с крюком на конце, это был пастух-салнир, карауливший отару где-то неподалеку и примчавшийся на шумный плеск. Увидев разрушения, он воздел руки к небу и начал причитать:
— Ай, все деньги за позапрошлогоднюю шерсть прахом пошли! Вот что значит солеттского мага нанимать! Говорил, паучий сын, сто разливов эта кладка выдержит, а она и трех лет не простояла! Да не разливом снесло — сама упала, при ясном небе!
— А при чем тут солеттский маг, почтеннейший? — заинтересовался Джарвис.
Пастух с готовностью повернулся к путешественникам:
— У нас река, добрые люди, такие камни с гор таскает в каждый разлив, что никакая деревянная свая не выдержит. А без моста в половодье до пастбищ не доберешься. Всем селом на каменный копили, да все равно боязно: а вдруг и он не устоит? Вот и порешили нанять вдобавок мага, чтоб замковый камень, как в старину, заклял сто лет стоять, — пастух сплюнул. — Вон оно, его заклятье, в воде мокнет! Лучше б на эти деньги ребятишкам обновки справили!
— Мне очень жаль вас, почтеннейший, — Тай запустила руку в мешочек на шее и достала несколько крупных монет. — Вот, возьмите. Этого, конечно, не хватит на ремонт, но все-таки вам будет полегче. А на будущее запомните два правила. Первое: все заклятия солеттских магов всегда имеют двойное дно. И второе: на мага надейся, а за строителями приглядывай. Есть у меня подозрение, что при плохом качестве раствора кладку не спасет никакое заклятие.
…Только когда они отъехали на достаточное расстояние от рассыпавшегося в благодарностях салнира, Джарвис осмелился спросить:
— Какого демона, Тай?!
— Я сама из пастушеской семьи, — спокойно ответила та. — Хоть меня и подкинули в монастырь в месячном возрасте, все равно что-то там внутри срабатывает. Мужик говорит чистейшую правду про отрезанные пастбища. А то, что доля нашей вины тут есть, отрицать невозможно.
— Но откуда у тебя такие деньги? Ты что, столько выручила за свои притирания?
— За притирания — нет, — усмехнулась Тай. — Но кроме них, я загнала аптекарю еще и рыжую лошадь. Смею думать, что наш монастырь без нее не обеднеет.
— У меня уже слов нет, — Джарвис только рукой махнул. — Монахиня, называется! Мало того, что мясо ест, так еще и никакого уважения к чужому имуществу не испытывает!
— А Аметистовую книгу мы с тобой, по-твоему, в подарок получать идем? — тут же отпарировала Тай. — Молчал бы лучше, бывший гробокопатель! Кстати, о чужом имуществе… у нас есть еще непотопляемый резерв. Вот, гляди, — она просунула два пальца куда-то за подкладку, долго там копалась и наконец извлекла серебряную налобную цепочку с россыпью мелких алмазов и пятью крупными сапфирами.
— Этой вещью распорядиться уж и вовсе не зазорно, — пояснила девушка. — Прошлой весной к нам какая-то госпожа заехала богине помолиться и взяла у меня по случаю два флакончика с лавандовым маслом. А расплатиться-то и нечем: экстракт такой чистоты — штука не из дешевых. Сняла она тогда с головы вот эту побрякушку и говорит: если через год не выкуплю, оставьте себе. И так как прошло уже больше года, цепочка моя по праву. Хорошо я тогда сделала, что не сказала о ней настоятельнице!
К селу с постоялым двором они подъехали засветло — и тут их везение кончилось. Мест не было — все занял большой торговый обоз из Менаэ-Соланна в Дану. Хозяйка постоялого двора, кривоногая вдова лет пятидесяти с лишком, решительно заявила, что у нее даже лишней охапки соломы в сарае не найдется. Разве что почтенные господа заплатят больше, чем караванщики — тогда, может быть, она сумеет заставить кого-то потесниться… Джарвис прикинул в уме сумму этого «больше» и решительно тронул лошадь прочь со двора.
— Поставим шатер на выгоне за селом, — объяснил он Тай. — Не впервой. Ишь чего захотела старая вешалка — плати ей за угол в сарае как за номер в «Тихом дворике»!
— А не промокнем? — Тай с опаской покосилась на небо. — Вон тучи какие ползут с запада. Я как чуяла — не к добру такая духотища…
— Ничего, — беспечно махнул рукой Джарвис, — у нас на Островах ткань для шатров пропитывают особым составом, который отталкивает воду. Не беспокойся, останемся сухими.
Однако на деле все оказалось отнюдь не так просто. Пока Джарвис строгал колышки для растяжек, тучи подползли совсем близко. Они с Тай едва успели растянуть шатер — кое-как, на двух опорных стойках вместо положенных трех — и затащить в него вещи, как на землю стеной обрушился июльский ливень. Почти сразу же с нижнего края одной из стенок проступило влажное пятно. Джарвис, поминая всех морских чертей, оттащил вьюки в противоположный угол. Снаружи ржали лошади — платаны на краю выгона, к которым их привязали, оказались скверной защитой от потока с небес.
— Надо было лопатку в деревне попросить, — проронила Тай, глядя на мокрую стенку шатра. Слава небесам, внутрь подтекло самую малость, не распространяясь дальше по полу.
— Все равно не успели бы окопаться, — буркнул в ответ Джарвис. Самому ему было не привыкать, но вот Тай… А с другой стороны, уж лучше мокнуть сейчас, чем оказаться без денег там, где они будут нужны позарез.
Поужинав лепешками, вином и остатками колбасы, стали стелиться на ночь. Джарвис устроил Тай в середине шатра, рядом с вьюками, а сам, как честный человек, улегся близ подмокшей стенки.
Июльский дождь — редкость для засушливого лета Новой Меналии, и если уж случается, то подобен детским слезам: неистов, но быстро проходит. Принц лежал и слушал, как барабанят капли по натянутой ткани — все тише, все осторожней. Дождавшись, пока их стук совсем смолкнет, он вылез наружу и в угасающем свете дня зашлепал босыми ногами по мокрой траве — надо было обтереть лошадей… ну, и сделать некое дело, которое никак невозможно перепоручить другому. Возился он достаточно долго и был уверен, что Тай за это время успела уснуть. Однако, когда Джарвис вернулся в шатер, из-под плаща неролики раздался шорох.
— Знобко, — пожаловалась девушка. — Даже не холод, а сырость эта проклятая… до самых костей пробирает.
— Все, что могу предложить — лечь рядом и греть тебя своим телом, — замялся Джарвис. — Но не знаю, как ты к этому отнесешься…
— Прекрасно отнесусь, — уронила Тай с едва заметной ноткой раздражения. — Когда так дрожишь, что даже в Замок уйти не получается, уже не до приличий.
Ни слова больше не говоря, Джарвис подтащил свое одеяло поближе к Тай, бросил черный плащ поверх голубовато-серого и нырнул под них, прижавшись к своей спутнице. Ах, вот в чем дело — Тай лежала в одной рубашке. Куртка-то ее — шерстяная, а не кожаная, как у него самого — подмокла в полураскрытой укладке, пока крепили последние растяжки, да так и не высохла. Застынешь тут, ничего удивительного…
Так прошел час или даже больше. Тай лежала, не шевелясь, дышала ровно и спокойно — наверное, согрелась и ушла-таки в свой Замок. От Джарвиса же сон отлетел начисто. Снова и снова перед его внутренним взором вставала не Тайах, но Тайбэллин — живая, дневная, на чьей коже горьковатый запах благовоний смешивался с ее собственным запахом. Вот она откинулась в седле, поправляя волосы, и тень покинула ложбинку меж ее ключицами… А вот примеряет новое платье — не ради того, чтобы похвастаться перед Джарвисом, а просто для собственного удовольствия… кружится по комнате, делает танцевальные движения, и черная кайма мелькает из-под серебристо-зеленого подола. Принц в который раз поразился, как экономны — иначе и не скажешь — все движения этой крупной и сильной женщины. Словно она знала секрет, как, затратив одинаковое с Джарвисом усилие, достичь результата в три раза большего. И этот секрет она явно выучила не в Замке — нет, она родилась с этой тайной, которая влекла к ней сильнее, чем влечет к иным красоткам их пышная грудь и мастерское покачивание бедрами.
Как бы счастлив он стал, если бы она отдалась ему — не по любви, Джарвис сам не был уверен, что понимает смысл этого слова в отрыве от глагола «заниматься», но по взаимному влечению! Но увы, она слишком ясно дала понять, что с охотой ляжет под него лишь потому, что он долгоживущий — и с точно таким же удовольствием пойдет в постель к любому другому мужчине морской расы…
Джарвис вдруг осознал, что до сих пор не имел со смертными женщинами иных дел, кроме постельных — в крайнем случае, как с луррагской Саарчил-икень, иные дела прилагались к постельным. Неужели он просто не в состоянии несколько дней путешествовать бок о бок с женщиной, видеть, как она усмехается, опоясывает камзол, режет колбасу — и не завалить ее на плащ?
Да кто он такой, чтобы она хотела быть с ним лишь ради него самого, а не потому, что в такое же обличье любил облекаться ее прежний любовник?
Тай по-прежнему дышала ровно и спокойно. Тысяча морских чертей, да она же не здесь, она в этом своем Замке — танцует, небось, с каким-нибудь смазливым мальчишкой или болтает с Нисадой! А значит, если он позволит себе чуть-чуть вольности, даже не узнает об этом…
Медленно-медленно, словно приручая охотничью птицу или дикого котенка, он повел свою руку вдоль плеча спящей девушки. Скользнул по ключице, осторожно тронул грудь сквозь рубашку, а потом, сам сходя с ума от собственной наглости, пробрался пальцами под шнуровку. Тай оставалась все так же недвижна. Осмелев, Джарвис приподнялся над ней, задевая прядями длинных волос ее щеку и горло, и осторожно, словно росинку с цветка снимал, коснулся ее губ своими.
Сначала он даже не понял, что произошло, потом осознал — на его поцелуй ответили. Он вздрогнул, отшатнулся было, но глаза девушки оставались все так же закрыты, а дыхание лишь чуть участилось. Спит… Кто ласкает тебя там, в Замке? Кому ты отвечаешь на поцелуй, не ведая, что отвечаешь — мне? А я — вор, я краду твою ласку у другого, как любовник из алмьярской газеллы. И, две тысячи морских чертей, я украду еще немало!
Он зашел уже слишком далеко, когда окончательно понял, что спящая не может отвечать
Извращенцы не увековечивают!
— Прости, Тайбэллин, — он ткнулся лицом в сложенный под головой камзол, не в силах поднять глаза от жгучего стыда. — Я твердо знал, что ты опытная женщина — и совсем забыл, что весь твой опыт из Замка, а тело так и осталось нетронутым, в монастыре-то…
— Я сама забыла, что у меня между ног натянута эта дурацкая штуковина, — так же глухо отозвалась Тай. — Казалось, что если она у меня и была, то сгинула давным-давно, вот и не береглась, все делала, как в Замке… Это ты прости, что я тебя в ловушку заманила — целый час лежала бревном и ждала, решишься или нет, — неожиданно она всхлипнула, перепугав Джарвиса до полусмерти. — Какое же ты все-таки чудо, крокодил тебя задери! Я… я думала, ударишь магией сквозь кожу, как эта тварь… думала, вы, долгоживущие, не умеете или не желаете по-другому. А ты был со мной, как простой смертный, на равных… Спасибо тебе.
— Что значит — «как простой смертный»? — Джарвис недоуменно приподнялся. — Разве можно как-то иначе?
— Тиндалл рассказывал, как вы, меналиэ, в древние времена делали это с нашими женщинами, — еле слышно выговорила Тай. — Вы дарили немыслимое наслаждение, но вашим чарам нельзя было противиться, вы полностью отнимали волю к сопротивлению. Вам даже принцессы не отказывали, даже невесты, выхваченные из-под венца…
— Открою тебе еще одну тайну, Тай, — тяжело вздохнул Джарвис. — На моей родине у меня не было ничего и никогда, ни с принцессой, ни со служанкой. Все — только на континенте, со смертными. Может быть, я и не знаю каких-то секретов своей расы. Но скорее всего, это ваша мифология — насчет отнятой воли и невест. Мы ведь не соприкасаемся с вами уже несколько сотен лет…
— Может, и мифология, — выговорила Тай еще тише, еле слышным шелестом. — Только я эту мифологию на своей шкуре испытала. Как жива осталась, до сих пор понять не могу.
— Кто? Кто посмел? — Джарвис вскинулся, словно пытаясь разглядеть эту сволочь во мраке шатра. — Неужели…
— Не спрашивай! — отчаянно вскрикнула Тай. — Я этого даже Берри с Нисадой не рассказывала! Это… это как самой себе кишки выпустить!
Несколько секунд — или минут? — прошло в напряженном молчании: недавние любовники лишь дышали тяжело, больше смерти боясь неловкости по отношению друг к другу. Наконец, Тай отчаянно выговорила:
— Рассказать не могу, словно заклята на это. Но… говорят, вы, долгоживущие, умеете заглядывать прямо в душу. Так вот, если умеешь — загляни и увидь сам. Вот я, открываюсь, бери все, что захочешь. Должен же хоть кто-нибудь знать правду! — она снова тихонько всхлипнула.
Джарвис даже оторопел от такого предложения.
— Слушай, а если я попаду не туда и не пойму, о чем речь? Я ведь и этого никогда раньше не делал…
— Я тебя направлю, — отозвалась Тай уже в своей обычной манере. — Буду правильно вспоминать. Ну, бери же!
Осторожно, припомнив все, чему когда-то учила его леди Миранна, Джарвис направил в сторону Тай считывающий импульс. Эффект превзошел все его ожидания — голова закружилась, и он почувствовал, как земля уходит у него даже не из-под ног, а из-под всего тела. Комната… знакомая комната, обитая темно-красным бархатом, и три знакомых фигуры в ней…
— Мы должны сделать это, — повторила Тай еще раз, понимая, что одно дело сказать, а другое — выполнить. В конце концов, Замок для того и существует, чтобы быть в нем тем, кем хочешь, а не тем, кто ты на самом деле… Кто решится первым?
И тогда, когда тишина уже начала давить всем троим на плечи, словно каменный свод, Нис решительно шагнула через комнату и опустилась в кресло. На несколько секунд облик ее расплылся, словно в мареве над костром, а когда снова обрел резкость, вместо блондинки кукольного вида в кресле сидела крепкая шатенка в темно-красном тяжелом платье с золотой каймой, с не менее тяжелым черным плащом, наброшенным на колени. Каштановые локоны падали ей на плечи крупными непокорными завитками, круглое лицо с вздернутым носиком покрывал легкий загар, на фоне которого двумя льдинками сияли большие серые глаза. «Неудивительно, что она решилась первой, — пронеслось в голове у Тай, — днем она едва ли не красивее, чем в Замке».
— Я Нисада, старшая дочь князя Лорша, — с расстановкой проговорила сероглазая девушка. — Мне восемнадцать лет, и в четыре года у меня отнялись ноги. Я умею ходить только здесь, в Замке, — и замолчала, выжидающе глядя на друзей.
Берри посмотрел на нее и вздохнул, словно набирая воздуха перед прыжком в воду. Затем медленно провел рукой вдоль лица, груди и ниже…
Те же мягкие густые черные волосы, но отросшие сильно ниже плеч и свалявшиеся, кое-как подрезанная борода, нездоровая полнота человека, которому почти не приходится двигаться, рубаха и штаны из грубой холстины — и беззащитно прищуренные глаза удивительного орехового цвета…
— Беррел анта Эйеме, когда-то прозывавшийся Книжником. Ближайший друг принца Далькрая Вайлэзского и участник его так называемой попытки переворота. Из королевской милости не казнен вместе с принцем, а пожизненно заключен в крепости Идвэл.
Он не назвал возраста — его и так нетрудно было вычислить любому, кто хоть немного знал текущую историю Вайлэзии. Даже с поправкой на то, что тюремное заключение никого не красит — не меньше тридцати.
— Восемь лет… — прошептала потрясенная Нисада. — Тогда же, когда угодил в опалу мой отец… Небось и камера без окна?
— С оконцем, но очень небольшим и на северную сторону. Только кусок неба. Читать, впрочем, можно… если бы было чего. Кстати, я не слыхал имени Лорш в деле Далькрая…
— Так отец и не участвовал ни в чем. Просто высказал сочувствие, — глаза Нисады метнули две молнии.
— Погодите с воспоминаниями, — тихо, но твердо перебила их Тай. — Теперь моя очередь.
Словно мгновенная судорога пронизала все ее тело — она не думала, что это будет так трудно и неприятно — и вот она уже стоит перед друзьями в своем голубом монастырском облачении, в платке и кожаном переднике.
— Меня зовут Тайбэллин, что по-меналийски означает «миндаль», — еще тише произнесла она. — Это потому, что меня выкормили миндальным молоком — мать умерла, рожая меня, а козье молоко я почему-то не могла переварить. Поэтому трех декад от роду отец отнес меня в приют при монастыре Белой богини Неролин, где я и осталась на всю свою жизнь. В одиннадцать лет, заметив за мной способности к алхимии, меня взяла в обучение сестра Рогрет, которая заведовала монастырской лабораторией. Сейчас мне двадцать пять, и лекарства моего приготовления — основа благополучия монастыря, так что покинуть его мне позволят только мертвой, — Тай замолчала на полминуты, а затем, вспомнив, поспешно сдернула с головы платок, обнажая почти наголо остриженную голову. — Вот… никогда в жизни они у меня не были длиннее пяти ногтей. Я только в Замке узнала, что такое прическа.
И снова повисла тишина — трое приходили в себя, впервые увидев друг друга без масок.
— Теперь вы понимаете, почему Тиндалл собрал нас вместе? — наконец задал Берри вопрос, ответ на который был очевиден. Но Тай все-таки сочла нужным озвучить этот ответ:
— Потому что для каждого из нас Замок — единственная возможность жить, как все люди. Потому что, кроме друг друга, у любого из нас в общем-то никого нет, — и не зная, что тут еще можно сказать, просто протянула руку ладонью вверх. В следующий миг ее накрыла крепкая ладошка Нисады, а затем сверху опустилась большая мягкая лапа Берри.
— Вместе до конца света! — воскликнула Нисада с юношеской горячностью. Тай и Берри, как старшие и более сдержанные, лишь улыбнулись друг другу и ей…
— Где смотришь? — внезапно разорвал видение преувеличенно спокойный голос реальной Тай.
— Там, где вы открылись друг другу, — растерянно ответил Джарвис. — Явно не то.
— Да нет, почти попал. Это было дней через двадцать или двадцать пять после исчезновения Тиндалла. Началось все с рассуждений, что знай мы, кто таков Тинд в дневном мире, то могли бы попытаться как-то его разыскать, а так все концы сгинули… кончилось же — сам видел чем. А аккурат на следующий день Элори догребся до меня. В общем, пора было — я уже на весь Замок орала, что, скорее всего, сам Элори Тиндалла и угробил. Избавился, так сказать, от конкурента…
…Ореол белых с серебром волос, словно взметнувшаяся метель — такой ослепительно белой не бывает даже седина. Стразы на искристо-черном шелке наряда — как звезды в ночи; плечи камзола расширены и приподняты жесткой прокладкой, формируя треугольный силуэт, плащ за ними обретает особенное сходство со сложенными крыльями дракона или иной ночной твари. Меналийское одеяние, которое пристало лишь знатнейшим из знатных…
Тай судорожно сглотнула. Обличье, выбранное специально ради нее — в таком наряде не потанцуешь, слишком уж сковывает движения, в нем только на прием к императору ходить… Знает, сволочь, что
— Если я скажу, что абсолютно не причастен к исчезновению Тысячеликого, ты мне поверишь? — эмалевая маска, белая с черно-серебряной росписью, неподвижна, голос ровно спокоен. Невозможно поверить, что это существо именуется Лордом Соблазна.
— Нет, конечно, — сквозь зубы бросила Тай, косясь сквозь перила вниз, туда, где, как обычно, кружились пары. — Разве тебе вообще можно верить хоть в чем-нибудь?
— Твое право, — он рассматривал монахиню-алхимика и ее более чем откровенный наряд совершенно бесстрастно, как давно принадлежащую ему вещь. Но после девяти лет с Тиндом Тай знала и умела достаточно, чтобы не поддаться на провокацию.
— Ты меня позвал только для того, чтобы объясниться? — бросила она с нарочитой грубостью, поигрывая коленом в разрезе. — Или все же хочешь сказать что-то поважнее? Если хочешь, то не тяни, а то у меня задница мерзнет на этом сквозняке.
— Что ж, — Элори изящно оперся рукой о балюстраду балкона. — Меня очень заинтересовало последнее творение Тысячеликого, и я желаю испробовать, так ли оно хорошо, как утверждают слухи. В принципе я мог бы попытаться соблазнить тебя, как любую в этом зале, но почему-то думаю, что напрямую скорее добьюсь своего. Вечной любви не предлагаю, ты достаточно умна для этого, предлагаю пока год, а там видно будет. Уверяю тебя, это будет самый незабываемый год твоей жизни, — он снова окинул девушку оценивающим взглядом покупателя на конской ярмарке.
Тай закусила губу, но вовремя вспомнила, что вуаль не маска и скрадывает черты лица, но не его движение. Выбора нет — Повелитель Снов возьмет свое так или иначе. Кто в силах противостоять ему? Единственное, что она может — продаться подороже. Так дорого, чтобы не только ей самой, но и друзьям хватило!
Неестественно рассмеявшись, она приняла вызывающую позу, вполне подходящую для девушки из дома простых радостей:
— Приглянулась, да? Отрадно слышать, крокодил меня задери — не успела постель от одного любовника остыть, как уже другой лапы тянет! Вот только чем платить собираешься, повелитель мой? Я ведь шлюха дорогая, Тиндова выучка немалого стоит! — и с нескрываемым удовольствием увидела, как дернулись в мгновенном порыве гнева треугольные плечи-крылья.
— Ты еще смеешь говорить о плате? Да любая женщина в Замке обезумела бы, услышав мое предложение! Разве быть со мной не есть уже наивысшая награда для каждой из вас?
— Вот с каждой и спи в таком случае, — Тай говорила уже почти от чистого сердца, а вовсе не по принятой на себя роли. — А я не каждая. Я Тайах.
Если бы после таких слов Элори ударил ее, она бы ничуть не удивилась. Но вместо этого он подошел и, словно в танце, обнял ее за талию — Тай невольно дрогнула, ощутив сквозь тонкую кожу перчаток неожиданное тепло его рук.
— Хорошо, называй свои условия, упрямая девчонка. Надеюсь, что ты не запросишь невыполнимого.
— Статус Ювелира мне и Нисаде, — отчеканила Тай в лицо Повелителю Снов. — Сегодня и сейчас.
— Ты умеешь просить, — в голосе Элори послышалась легкая усмешка. — Вообще-то тебе я и сам собирался дать этот статус. Не люблю давать его женщинам, но нельзя не признать — ты его уже более чем отработала. Но Нисаде-то он зачем?
— А это тебя не касается, повелитель мой, — снова с издевкой рассмеялась Тай. — На самом деле затем, чтобы ты раз и навсегда отстал от них с Берри. Со мной делай, что хочешь, а то, что между ними, больше и тебя, и меня, и всего твоего Замка.
— Ладно, будь по-твоему. Идем, — Элори протянул руку, приглашая Тай опереться на нее.
Они шли довольно долго — Тай заподозрила, что Элори нарочно приказывает Замку путать дорогу, чтобы она не узнавала знакомых мест.
— Слушай, может, хоть ты скажешь мне, кто такой был Тинд? — спросила она неожиданно даже для самой себя. — Ты-то всех своих гостей должен знать…
— Если даже он сам не пожелал открыться тебе, почему это обязан делать я? — ответил Элори с непонятным раздражением. — Пусть его тайна остается тайной.
И почти сразу же после этих слов коридор, по которому они шли, распахнулся в обе стороны большим темным помещением, в центре которого стояло что-то вроде алтаря, а на алтаре этом пылал белый огонь, ничего не освещавший, но столь ослепительно яркий, что Тай непроизвольно вскинула руки — закрыться…
— Не смей! — ударил сзади голос Элори. — Если тебе действительно хочется этого, смотри не отрываясь!
Тай покорно уронила руки и приковала к пламени мгновенно воспалившиеся глаза. Вот уже невозможно терпеть, прямо сейчас она моргнет… но именно в этот миг пламя вдруг утратило всю свою ослепительность, став обычным для Замка магическим огнем, и погнало из углов тени, осветив алтарь, резьбу на стенах, статуи у дальней стены…
— Теперь взгляни, — рука Элори протянулась из-за плеча Тай с зеркалом в две ее ладони. В стекле отразилось лицо под вуалью и горящие, как два огонька лампад, глаза — зеленые, как у Берри, однако не малахитового, а скорее травяного, теплого оттенка.
— Отлично, — довольно выговорила Тай. — Теперь, как только я увижу, что у Нисады тоже светятся глаза — наш договор вступит в силу.
— Ты все еще не веришь, что я способен держать обещание, — Тай резко обернулась, ударенная даже не самими словами, а голосом, который произнес их, напевным и вкрадчивым.
Элори стоял перед ней без маски, и парадный плащ медленно, как во сне, соскальзывал с его плеч. Лицо его… лицо его было именно таким, как боялась Тай: бледное, неестественно красивое, но не изысканной, почти женственной красотой, привычной для Замка, а резкой и высокомерной, способной скорее напугать, чем восхитить. Долгоживущий, увиденный глазами простого смертного, существо, имеющее над нею власть по праву рождения…
— Почему бы нашему договору не вступить в силу прямо сегодня? — с этими словами он сделал к ней неторопливый шаг. Тонкий аромат горькой зелени, смешанной с пряностями, коснулся ноздрей девушки и мгновенно заставил стены плыть перед ее глазами. — Прямо здесь? Прямо сейчас?
Тай попыталась отступить, но Повелитель Снов уже стоял рядом, приобнимая ее за плечи. Одно неуловимое движение — и его пальцы сжали грудь девушки. Тай едва устояла на ногах, и лишь то, что Тиндалл порой дарил ей «волну» и посильнее, помогло ей не обвиснуть без сил на руках Элори. Но это было только первое прикосновение, а что будет дальше? Тай не питала иллюзий насчет возможности устоять против хозяина Замка. Рано или поздно этот поток снесет все ее жалкие плотины… Не проще ли сразу расслабиться и отдаться на волю судьбы?
Пальцы, затянутые в черное, сжались еще сильнее, уводя за ту грань, где наслаждение уже нельзя отличить от боли — то и другое равно непереносимо. Не отпуская ее груди, Элори подхватил Тай на руки и легко, как пушинку, понес прочь из святилища — куда, уже не имело никакого значения. Тай едва зацепила краем сознания роскошный белый мех перед горящим камином, на который опустил ее Повелитель Снов.
— Не отвергай моих даров, горький Миндаль. Пусть твоя жажда станет столь же сильна, как моя, — снова вполз в уши вкрадчивый голос. А затем Тай увидела, как Элори медленно, одну за другой, стягивает с рук перчатки, и поняла, что будет сломлена в ближайшие две минуты.
«А чего я, собственно, боюсь? — вдруг с неожиданной холодностью пронеслось в мозгу. — Того, что будет больно? Так не будет — это все-таки Замок, а я уже, как ни крути, Ювелир, и договор на меня распространяется. Того, что он заставит делать нечто не свойственное мне? Смею думать, что нужна ему не для этого, для таких игр у него и без меня девиц хватает. Того, что я потом не смогу жить без его рук, как алмьярский курильщик без опиума?
Она еще успела усмехнуться собственным мыслям перед тем, как обнаженные руки Элори разодрали надвое ее прозрачное платье и коснулись кожи. Что он делал с нею дальше, Тай уже не осознавала — наслаждение стало столь нестерпимо острым, что сознание просто отключилось, остались лишь оголенные нервы.
Долго или нет длилась эта сладостная пытка, она не знала. Не сразу до нее дошло, что Элори уже не склоняется над нею, а стоит чуть поодаль, полностью одетый. Да он вообще не раздевался, поняла Тай, и не овладевал мною до конца — просто показал, на что способен, и отпустил…
— Теперь ты знаешь, что я мог получить тебя без всякого договора, — на этот раз голос Элори был на удивление мягок, в интонации сквозило уже не высокомерие, а снисхождение, даже сочувствие. — А ведь я дал тебе не больше, чем когда-то давали долгоживущие женщинам твоей крови.
— Тварь… — с трудом смогла выдавить из себя Тай. — Какая же ты все-таки тварь, повелитель мой…
— Не беспокойся, Нисада получит статус Ювелира, — поспешно прибавил Элори, увидев, как исказилось лицо девушки. — Но вовсе не в обмен на какие-то твои услуги, а лишь потому, что я обещал тебе. Счастливо оставаться, госпожа Тайах, — он стремительно склонился, коснулся губами безвольно упавшей руки Тай, столь же стремительно выпрямился и покинул комнату с камином.
Тай еще немного полежала, приходя в себя, затем встала и потянулась за обрывками платья. Прозрачная ткань послушно соединилась в ее руках, словно платье никогда не рвали.
Формально она не давала согласия на то, чтобы Элори ее ласкал, тем не менее язык не поворачивался назвать произошедшее насилием — впрочем, и обольщением тоже. Как ни странно, но, похоже, это действительно был подарок с его стороны — провести ее по самой грани того, что способен испытать смертный… Он же демон, нелюдь, почему она ждет от него человеческой логики и человеческого поведения?
— Вот и славно, — проронила она, надевая платье через голову. — Будем получать подарки. Дареному коню в зубы не смотрят и тем более не дают. Зато теперь мы с Нисадой сами себе хозяйки…
— М-да… — выдавил из себя Джарвис. — Даже не знаю, что тут можно сказать, кроме самого очевидного. Миллион морских чертей, ведь мог же проткнуть горло этой мрази, когда за жезлом Ар’тайи ходил, так нет же — рука, видите ли, на безоружного не поднялась!
— Не проткнулось бы, — уронила Тай, как всегда, небрежно-невозмутимо. — Ничего, ты ему и без того перчику в жизнь подсыпал, как редко кому удавалось. Если хочешь, гордись.
— Одного не понимаю, — вздохнул принц после паузы. — Ты сама сказала, что Элори ни в чем нельзя верить — и в то же время поверила в его россказни о моих и твоих предках. Сама себе противоречишь. Похоже, он просто использовал вашу мифологию, чтобы привязать тебя покрепче. Чтобы ты и мысли не допускала о сопротивлении.
— Меня за мое… хм… достояние не привяжешь. Хотя бы потому, что привязь накинуть не на что, — Тай коротко и цинично рассмеялась. — Я вообще зверушка редкостно упрямая, куда там иному ослу! А кроме того, одним людям — или нелюдям, неважно — в близости естественнее быть внизу, а другим вверху, и я слишком уж явно из вторых. Если меня разложить и начать обрабатывать, но при этом не позволить даже руки поднять, я к такому обработчику привяжусь не сильнее, чем к повару, подавшему мне вкусный обед.
— Любопытный подход, — ответно усмехнулся Джарвис. — Но тогда, согласно твоей же логике, ничто не мешало тебе разорвать ваш договор сразу после того, как у Нисады засветились глаза.
— Кроме одной маленькой малости, — голос Тай отвердел. — Я, видишь ли, дала слово.
— Ерунда. Слово, данное врагу, позволительно не считать словом. Иначе никакие войны были бы невозможны.
— В том-то и дело, что три года назад я Элори не любила и не уважала, но еще не числила в своих врагах. Не помню, как это правильно называется, когда, если не имеешь доказательства вины, значит, человек не виноват…
— Презумпция невиновности, — подсказал Джарвис неожиданно всплывшее в памяти слово.
— Вот-вот. А я этих доказательств тогда не имела, они потом появились… Ну что, будешь смотреть дальше, или тебя и без того выворачивает?
— Выворачивает, — честно признался принц. — Именно поэтому буду смотреть дальше. Слишком уж хочется понять, где у этого самозваного божества уязвимое место…
— Я уже говорил тебе сегодня, что ты прекрасна?
Элори раскинулся на своем великолепном ложе, как всегда, в нарочито эффектной позе, согнув одну ногу в колене и закинув за голову руки в просторных рукавах и непременных перчатках. Изумрудный бархат, черный шелк, искусная роспись на точеном лице, с успехом заменяющая неподвижную маску, пышные каштановые волосы свободно вьются по атласной подушке. Изящное, капризное создание из тех, которых мечтаешь встретить в дубовой роще при лунном свете, одушевленная сила природы со старинной таканской фрески… Как нарочно! А впрочем, почему — «как»? Именно что нарочно.
«И мне задаст вопрос — кто Тиндалла убил? И доведет меня до слез — не я ведь это был…» Тай опустила флейту — не ту зеленую, к которой привыкла, а из какого-то драгоценного, очень темного дерева. На черном лаке остался серебряный отпечаток ее губ. Такими вот мелкими деталями она постоянно вскользь подчеркивала свое превосходство над теми, кого Элори допускал в свои покои помимо нее, да и над ним самим тоже. В который раз Тай подумала, что главная беда Повелителя Снов — страсть к красивостям при отсутствии безупречного вкуса. Рано или поздно он сам себе подгадит этой эффектностью без эффективности…
Ни разу после того, первого сближения Элори не дразнил свою избранницу обликом и властью долгоживущего, и в конце концов Тай даже притерпелась к нему. В общем, такая отработка полученных возможностей была ничуть не хуже, чем придумывание разнообразных действ или новых таинственных мест в Замке — а это время от времени делал для Элори каждый из Ювелиров. Вчера Тай превратила ониксовые бусы на своей шее в ожерелье из ягод винограда и позволила Элори слизывать капельки сока, текущие по ее коже. А позавчера заставила ожить ящерку, нарисованную на ее предплечье, и пробежать по ним обоим своими шершавыми лапками. Почему бы и не позабавиться, раз можно?
А кроме всего прочего, пребывание рядом с Элори давало ей отличный от нуля шанс все-таки разузнать что-нибудь о судьбе исчезнувшего любовника…
— Говорил, — устало бросила Тай, выдержав подобающую паузу. — В самом начале, когда на мне еще было платье.
— В мужском костюме ты намного великолепнее, — легкая улыбка раздвинула тонкие губы. — Лэни буквально на коленях умоляет, чтобы я разрешил ей лечь с тобой, хотя прекрасно знает, что ты женщина.
— Передай этой Лэни — пусть обломится с хрустом, — Тай слегка переменила позу, устраиваясь поудобнее в ногах у Элори. — Я, знаешь ли, никогда не рвалась стать прослойкой масла в бутерброде из тебя и твоей очередной наложницы. Жри свою добычу всухую.
Элори ничего не ответил, с напускной холодностью любуясь девушкой. Кстати, сама Тай вовсе не считала свое одеяние мужским, ибо не является мужской одежда, скроенная по линиям женской фигуры, с вытачками на груди и присадкой на талии. Обычный наряд для прогулок верхом, разве что чересчур непрактичный — жемчужная вышивка в виде ландышей на темно-зеленом камзоле, слишком светлые лосины, тонкие острые каблуки сапожек. Слава Хаосу, о вайлэзском пыточном инструменте под названием «дамское седло» к западу от моря знали только понаслышке!
Однако в Замке (что никогда не переставало бесить Тай) почему-то господствовал прямо противоположный подход: женщина в штанах считалась как бы отчасти мужчиной, двуполым существом, вплоть до того, что не имела права быть приглашенной на танец, а должна была сама приглашать другую женщину. Раньше, при Тиндалле, Тай и сама изредка поигрывала этим двусмысленным очарованием, но сейчас предпочитала штаны совсем из других соображений: это помогало отмежеваться от пестрой, как рой бабочек, толпы девиц Элори. Я не главная фаворитка господина, я нечто иное, а что именно — не вашего ума дело!
Вот прическа ее — та действительно была не вполне женской: нигде в дневном мире женщины не подрезали волосы меналийской «лесенкой», когда несколько длинных прядей падает на грудь и спину, а остальное обрамляет лицо пышным нимбом. Но прическа была памятью о Тинде — ему почему-то очень нравилось, когда Тай укладывала волосы именно так. В такие минуты его глаза затуманивались легкой грустью — может, в этом виде она напоминала ему кого-то иного, близкого? Лишний аргумент в пользу мнения Берри, что ее таинственный любовник не играл в долгоживущего, а был им на самом деле…
Поначалу Элори тоже делал поползновения вмешаться в ее облик. Не сильно — добавлял лишние линии краски на лицо, менял цвет волос и тому подобное. Но все равно Тай быстро это прекратила, заявив, что для игры в куклы у него есть Лэни и остальные.
Продолжая глядеть на девушку все с той же холодностью, Элори неожиданно выбросил вперед руку — Тай едва успела увидеть, как из перчатки выдвигаются тонкие острые когти — и полоснул по незащищенному запястью, выглядывающему из кружевного манжета. Боли Тай не почувствовала, но порезы быстро закровоточили. Ее передернуло. Неужели он не понимает, что нельзя быть одновременно существом власти и взбалмошной жертвой, что его изысканные позы сводят на нет эффект, производимый выражением лица? Не опасная тварь, которой можно и нужно бояться — скучающий эстет, решивший поиграть в опасную тварь…
Склонившись к руке Тай, Элори быстро слизал выступившую кровь, и там, где скользил его язык, не оставалось и следа царапины. Девушке стоило большого труда удержаться и не вцепиться ему в ухо — она знала, что именно этого от нее и ожидают.
— Верю, верю. Ужас полуночи, — произнесла она со своей обычной язвительностью. — Видел бы ты себя со стороны! Посмотришь на тебя такого — поневоле решишь, что за близость с тобой женщины каждый раз жизнью платят.
— Я и это пробовал, — спокойно отозвался Элори, словно не замечая насмешки. — Правда, очень давно, когда все только начиналось. Но ты же знаешь, я не люблю жестокости ради самой жестокости… в конце концов я сохранил жизнь той, которая особенно мне понравилась, желая насладиться ею еще несколько раз. Это получило огласку, и… в общем, репутация была испорчена. Зачем продолжать убивать, если уже знают, что могу и не убить? Некрасиво как-то…
— Сволочь, — уронила Тай столь же спокойно. — Был, есть и будешь есть.
— Буду, — согласился Элори. — Сыграй мне еще что-нибудь.
Тай снова поднесла к губам флейту и завела медленный, окрашенный светлой печалью мотив… «И с этих пор не сплю я по ночам — чужие сны замучили меня. Снятся мне то Берри, то Нисада — и лимонный взор незабываемый…»
Когда она завершила игру, несколько минут прошло в молчании. Элори лежал, прикрыв глаза, и Тай невольно задумалась, какие мысли навеяла ее музыка Повелителю Снов.
— Ну иди уже ко мне, — наконец позвал Элори. Именно позвал, не приказал. Отложив флейту, Тай со вздохом вытянулась рядом с ним. Элори расстегнул ее камзол, медленно распустил шнуровку на ее рубашке, открывая грудь — не стремясь раздеть, просто для того, чтобы придать девушке более чувственный вид. Помедлив, осторожно провел кончиками пальцев по ноге, затянутой в серебристый шелк, но, не дойдя и до середины бедра, убрал руку.
— Ты прекрасна, — снова шепнул он, и в этот раз Тай неожиданно уловила на дне его слов неизбывную тоску, мучительную, как зубная боль…
Джарвис открыл глаза, расслабился и пристально глянул на Тай, не произнося ни слова. Снова повисла долгая пауза…
— Вот так мы в ту пору и жили, — наконец подала голос Тай, поворачиваясь на бок и подтягивая колени к груди — видно, снова начала мерзнуть. — Понятия не имею, чем бы все это могло кончиться, но как раз тогда в Вайлэзию пришло то, что мы зовем кровавой лихорадкой, а они именуют просто Поветрием…
— У нас на Островах это называется кровяной чумой, — помедлив, произнес Джарвис. — Помню, как же — мелкие жилки под кожей лопаются, и кровь сочится изо всех пор, даже из глаз… Мы-то этим не болеем, само собой, но я в ту пору был на континенте и кое-что видел своими глазами… жуткое зрелище!
— В ту пору вайлэзцев в Замковой толпе нетрудно было опознать под любой маской — по чересчур лихорадочному веселью, — продолжала Тай. — И вот в один отнюдь не прекрасный день эта мерзость добралась до замка Лорш…
— Тай, беда, — не успела она протиснуться из зеленой комнаты в красную, как слова Берри обрушились на нее подобно кузнечному молоту. — У Нисады умер отец.
Из угла доносились сдавленные рыдания. Тай подошла к ложу с ярко-розовым покрывалом — Нисада лежала ничком, в своем дневном обличье, и подушка под ее лицом заметно потемнела от слез.
— Как же так, Нис? — в полной растерянности произнесла Тай. — Я же говорила — пейте настой очного цвета, заболеть заболеете, но в более легкой форме, сумеете выздороветь…
— Откуда мы знали, что придет Поветрие? — голос Нисады едва прорывался сквозь рыдания. — Сколько мать насушила, столько и было, а другой в середине марта где взять? Отец зашел в кладовку, пересчитал пучки и приказал в первую очередь пить мне и слугам, а настоящий дворянин, мол, обязан уметь рискнуть своей жизнью не только на военной службе… А я об этом даже не подозревала, мне только сегодня Сидан сказал… сквозь закрытую дверь… Господи, как хорошо, что мать с Каллардой у дяди гостят! Хотя бы за них не тревожиться…
— Ты так и сидишь взаперти со своей Биндой? — Тай мимолетно поразилась тому, что помнит имя Нисадиной служанки.
— Так и сижу. Да только все равно разве скроешь такую новость? Как раз, когда я из окна на веревке поднос с грязной посудой спускала, отца и выносили. Я Бинде говорю — держи за ноги — и высунулась из окна больше чем наполовину, едва не упала со второго этажа. Господи, господи… Без гроба несли, как простолюдина, только в холстину завернули, а лицо — одна запекшаяся кровавая корка! А братец Ронтри то и дело поудобнее перехватывает — тяжело нести, и от рук на холсте красные отпечатки! — Нисада снова зашлась рыданием. — Чует мое сердце — не сегодня-завтра за отцом вслед пойдет. Даже могилы у них не будет, бросят в огонь, как падаль…
— Это как раз наименьшая из бед, — Тай осторожно провела рукой по вздрагивающей спине. — У нас в Меналии мы всех умерших огню отдаем, и ничего — помним их не хуже, чем вы со своими надгробными камнями. Ладно, поплачь, дай выход бессилию… Хочешь, я целую ночь с тобой сидеть буду, чтоб тебе было легче?
— А как же Элори? — выговорила Нисада в промежутке между двумя всхлипами.
— А пошел он крокодилу в задницу, этот Элори! — отрезала Тай. — Из-за какого-то урода я, значит, лучшую подругу в горе брошу!
…Тай быстрым шагом прошла по коридору, выскочила на галерею над бассейном, в котором уже резвились две парочки, и долго стояла там, бездумно вцепившись в перила, глотая воздух, напоенный ароматами кедра, сандала и роз. Уже восемь дней она не была у Элори — и за эти дни кровавая лихорадка вслед за отцом унесла всех трех братьев Нисады, которые тоже поделились со слугами настоем очного цвета, укрепляющим стенки кровеносных сосудов. Нисада больше не могла даже плакать — сидела закаменевшая, глядя в одну точку, и слабым пожатием руки отвечала на неловкие утешения Тай и Берри. В конце концов Тай просто не выдержала и сбежала куда глаза глядят, лишь бы побыть немного в одиночестве.
— Эй, красавица! — окликнули ее с противоположной стороны галереи. Тай без труда узнала этот высокий, чуть дребезжащий голос. Ланшен, тоже Ювелир, как всегда, разряженный в пух и прах: белые атласные складки на пышных рукавах, словно сливочный крем на торте, штаны такие широкие, что талия по контрасту с ними кажется затянутой в вайлэзский корсет.
— Чего тебе, петушиная душа? — неприветливо отозвалась девушка.
— Ты почему это столько времени у Элори не показываешься? Забыла, что ли — год еще не прошел!
— Передай своему Элори, что на нем свет клином не сошелся. Понял? — Тай демонстративно отвернулась от Ланшена и медленно пошла прочь.
— Я-то передам, — толкнул ее в спину все тот же голос. — А ты не боишься, что тебе после этого мало не покажется? Наш повелитель в гневе ох как изобретателен!
Эту реплику Тай не удостоила ответом. С дураками препираться — себя не уважать. Хотя Ланшен, безусловно, лишь притворяется дураком, иначе не стал бы Ювелиром.
Поплутав по коридорам, она добралась до зимнего сада — еще одного места, куда гости Замка попадали лишь по приглашению Элори, но для Ювелиров запретных мест не существовало. Здесь покой был ей почти гарантирован. В полной отрешенности Тай шла по узенькой дорожке мимо странных тропических растений с бахромой воздушных корешков…
— Здравствуй, госпожа моя, — вдруг коснулся ее ушей голос, от которого все в ней так и обмерло. Голос, которого она не слышала уже целых восемь месяцев. Из-за веерной пальмы выступила стройная фигура в знакомом обличье: облако белых с золотым отливом волос, черная полумаска с серебряной каймой и трехцветный — алый, изжелта-зеленый и малиновый — камзол под просторным черным плащом. Именно таким она увидела его, когда впервые проснулась в его покоях, именно этот его облик в глубине себя считала
— Тиндалл… — еле выговорила Тай мгновенно пересохшими губами. — Ты вернулся, Тиндалл?
Вместо ответа он опустился перед девушкой на одно колено. Голова его склонилась, волосы упали на лицо… но Тай успела перехватить пронзительный взгляд стальных глаз, в котором не было и следа той заветной теплоты!
— Ах ты… ты! Сволочь!!! — она побледнела и со всей силы, на какую была способна, хлестнула Элори по лицу, на которое он посмел надеть лучшую маску Тинда. По-прежнему ни говоря ни слова, Повелитель Снов взял руку, ударившую его, и удивительно нежно поцеловал.
— Госпожа моя…
Тай вырвала руку, содрала с нее перчатку, которой коснулись его губы, и отшвырнула в гущу листвы. Вместе с перчаткой с руки слетело кольцо, но она даже не нагнулась, чтобы его поднять.
Элори медленно поднимался с колен — а за стеклянной дверью зимнего сада уже затихал перестук каблучков.
— С ума сойти! — выдохнул Джарвис. — Ну скажи мне, зачем ему это понадобилось? Неужели он не понимал, что ты опознаешь его самое большее через минуту, и это вернейший способ поссориться с тобой навсегда?
— Мы с Берри тоже долго ломали голову, — кивнула Тай. — Единственное сколько-нибудь правдоподобное объяснение — это действительно было сделано для того, чтобы мне стало очень больно. Такое вот необычное возмездие за непослушание.
— И чем все это кончилось? Я так понимаю, что после этой истории ваш с Элори договор утратил силу.
— А вот и не угадал, — горько усмехнулась Тай. — Я честно отпахала оставшиеся четыре месяца, хотя видеть не могла эту смазливую рожу.
— Тебя так сильно держит данное слово? Или ты была настолько уверена, что сопротивляться бесполезно? Совсем не понимаю…
— Сейчас поймешь. На следующий же день меня поймал еще один из Ювелиров, Крейд, и сообщил, что как следует набил Ланшену морду за то, что он выследил меня для Элори, и вдобавок пересказал сию историю Арзалю. Так этот прилипала был изгнан из нашего сообщества. А после Крейд поведал мне, что незадолго до моего появления в Замке среди Ювелиров был паренек по имени Рахдис. Приходился ли он Тиндаллу просто близким другом или все-таки любовником, Крейд понятия не имел, считал, что это совершенно не его дело… И вот однажды между Элори и этим Рахдисом состоялся очень продолжительный разговор на повышенных тонах. Самого разговора Крейд не слышал, но видел, как Рахдис на балконе стоит перед Элори насмерть, как еретик перед лаумарским Святым Дознанием, а затем выбегает оттуда весь взмокший. Пяток следующих декад Элори ходил, будто палкой стукнутый, и срывал зло на любом, кто подвернется. А потом Рахдис исчез — так же бесследно, как Тиндалл, после чего настроение у Повелителя Снов резко улучшилось. Насчет исчезновения Тинда Крейд ничего не знал, но в том, что Рахдиса убрал именно Элори — за сопротивление, — не сомневался ни на миг. Так что и мне следовало быть поосторожнее. А я такие намеки никогда мимо ушей не пропускаю.
— И что дальше? Никогда не поверю, что ты покорно сносила выходки этой твари еще четыре месяца!
— Слышал алмьярское выражение «работа по-меналийски»? — мрачно ответила Тай. — Это когда делают только то, что входит в обязанности, и ни капельки сверх. Вот этим я и занималась. Приходила к нему в таком же платье, как и прочие девицы, специально сочиняла дешевку с кучей блесток. Никаких тебе больше флейт и ожерелий из крыжовника. Ложилась под него, получала очередной подарочек, а потом изо всех сил изображала, что это он меня обслужил, а вовсе не я его. То еще развлечение было… К концу срока он стал совершенно беспощаден, но я все еще питала какие-то иллюзии — что, мол, взять с демона? И только в последний раз словно глаза открылись — я поняла, что он самым натуральным образом убивает меня. Это я тебе даже показать не сумею — у меня сознание почти все время гасло, иначе бы я с ума сошла. Понятия не имею, как я тогда выстояла, разве что на одном своем знаменитом упрямстве. На прощание я ему сказала: «Считай, что тебе объявлена война». А у него вдруг плечи поникли, и он произнес так глухо: «Я эту войну уже проиграл по всем статьям. Будь свободна, горькая хризантема». Вышла я от него, изумленная по самые уши, и с тех пор вот… живу свободно. Вот и сказка вся.
— А мне почему-то кажется, что еще не вся, — задумчиво проронил Джарвис. — Эта история настолько нелогична, что похоже, в твоей картине мира недостает нескольких важных кусков.
— Ничуть не сомневаюсь, — согласилась Тай. — Но знаешь ли, я не тот человек, который готов жизнь положить на их поиски. Найдутся — славно, не найдутся — тоже не помру. Все страшное, что могло со мной случиться, уже случилось, — последние слова она произнесла с такой твердой убежденностью, что Джарвис даже вздрогнул. — Ладно, давай спать. Ложись ближе и грей, как обещал, а то народ в Замке уже волнуется, куда я запропала.
Принц покорно исполнил просьбу девушки, снова ощутив запах ее кожи. Горькая хризантема… Этот сукин сын Элори промахнулся совсем чуть-чуть.
— Тай, а ты знаешь, что пахнешь своим именем? — шепнул ей на ухо Джарвис. — Горьким миндалем…
В ответ раздалось сдавленное, но от того не менее гнусное хихиканье.
— Да вы поэт, мой рыцарь! — насилу выговорила Тай, отсмеявшись. — Знаешь, какое вещество дает этот запах? Синильная кислота! — и, видимо, всем телом ощутив недоумение Джарвиса, пояснила: — Сильнейший яд. Три раза вдохнул ее пары — и все, тушите свет!
Не все то древнее золото, что редко блестит.
Еще через несколько дней Джарвис и Тай без особых приключений добрались до Менаэ-Соланна, главных морских ворот Новой Меналии.
Та исповедальная ночь в подмокшем шатре сблизила их, но как-то странно — с людьми, живущими более рассудком, чем сердцем, такое бывает. Теперь они подолгу болтали на самые различные темы — от обычаев разных народов до тонкостей ремесла Тай и алмьярских философских трактатов. Но все это были темы отвлеченные, а личного они, словно сговорившись, касаться избегали.
Тела их, единожды слившись, разом потеряли друг для друга ауру запретности — когда за шиворот Тай провалилась древесная гусеница-шерстянка, она, ни секунды не раздумывая, попросила помощи у Джарвиса, — но к новой близости это не привело. Джарвис, правда, на первом же постоялом дворе сделал попытку повторить однажды пройденное, однако Тай без малейшего смущения отстранила его: «Извини, но у меня до сих пор между ног болит. Девственность — ее в семнадцать лет терять хорошо, а к двадцати восьми там все уже толще крокодильей шкуры. Да вдобавок верхом каждый день… Так что или пошли в Замок, или дождись, пока заживет.»
Идти в Замок Джарвису категорически не хотелось, пришлось ждать. Поэтому, чтобы не дразнить себя лишний раз, они с Тай пока что свели телесный контакт к соединению рук, лишь изредка позволяя приласкать другого легким поглаживанием. Впрочем, как любым людям рассудка, связь разумов позволяла им обходиться без связи тел, почти не страдая.
К Менаэ-Соланну они подъехали в час предвечерья, когда солнечный свет едва-едва начал наливаться вязким закатным золотом. Горы остались далеко позади. Древняя столица Новой Меналии стояла на плоской равнине, покрытой виноградниками и оливковыми рощами, так что маяк Двух Богов, по праву считавшийся одним из чудес света, был виден издалека. Вход в устье Скодера наполовину перегораживал большой мол, и на этом молу, плечом к плечу, высились две огромные фигуры из розоватого камня — мужчина держал факел левой рукой, женщина правой. Этот-то факел и освещал путь кораблям, ищущим дорогу в тумане…
— Менаэ и Налан, — выдохнула Тай, испытывая почтение не к ушедшим богам, но лишь к величественному творению человеческих рук. — Воистину лучше один раз увидеть, чем сколько хочешь раз услышать. Жалко, лица к морю обращены…
— Увидишь и лица, когда отплывем, — пообещал Джарвис. — Ты знаешь, что хоть маяк и строили в основном мои сородичи, но у обеих статуй лица простых смертных?
— Читала, — кивнула Тай. — Причем у Налана лицо Кедаона Триумфатора, тогдашнего великого князя. Я, когда маленькая была, спрашивала мать Лореммин — почему так? А та сказала, что боги всегда выглядят как жители той земли, которую взяли под свою руку, поэтому на Драконьих островах Менаэ и Налан были подобны долгоживущим, у нас же — прекраснейшим из смертных. Кстати, а по кому из двоих служители добираются до факела? — прибавила она уже своим обычным тоном. — Небось по Налану, чтобы не осквернять чистоту богини?
— Точно не знаю, но вроде бы можно по обоим, — замялся Джарвис. — В те времена мой народ думал о надежности как минимум не меньше, чем о святости. Может, потому и процветал…
Произнеся это, принц отвел взгляд. Оба почувствовали, что разговор соскальзывает в запретную плоскость, и продолжили путь молча.
Город, совсем не похожий на шумную столичную Дану, встретил их прохладой садов и теплыми золотыми отсветами на стенах домов из желтоватого песчаника. Копыта лошадей звонко цокали по булыжнику. Тай заикнулась о том, чтобы поискать гостиницу, но Джарвис решительно направил коня в сторону порта.
— Если не отплывем сегодня, найти ночлег всегда успеем, — объяснил он своей спутнице. — А если отплывем, то никакая гостиница не понадобится.
Ближе к морю становилось оживленнее, улицы шли слегка под уклон. Крыши и зелень деревьев застилали обзор, поэтому море распахнулось перед ними лишь за последним поворотом улочки, откуда уже начинались портовые сооружения. Тай издала сдавленный возглас. Еще несколько лошадиных шагов, еще немного — и вот она, гладь, что синее неба, вся в блестках солнечного золота, а лица овевает ветер, напоенный одновременно свежестью и разложением, извечным круговоротом жизни…
— Сейчас выедем на набережную, и почти сразу же… — начал Джарвис, но Тай перебила его:
— Помолчи и дай посмотреть. Это ты у моря вырос, а я… — не договорив то, что было и так понятно, она ударила Тучку каблуками и немного обогнала принца, стремясь оказаться один на один с чудом много чудеснее маяка Двух Богов.
Если бы не следы, оставленные годами, и не вислые седые усы, то правильностью рубленых черт лица Ихо Заглар мог бы поспорить с каменным Наланом. Такие лица, как правило, бывают у людей одновременно сильных и кристально честных. Неудивительно, что в качестве начальника таможни Менаэ-Соланнского порта Ихо вот уже восемнадцать лет действовал на нервы куче самого разного народу. Четыре года назад Джарвис совершенно случайно спас этого человека от шестерых типов с куда менее приятными лицами, которым, видимо, вышла боком его честность. Придя в себя, Заглар заявил, что отныне вечный должник меналийского рыцаря и готов сделать для него все, что не противоречит служебному долгу.
Джарвис знал, что люди такого склада помнят добро до самой смерти. Знал он и то, что Заглар — едва ли не самый осведомленный человек в порту.
— Да, лорд Джарвис, хорошую задачку вы мне задали, — начальник таможни поскреб жесткий ежик волос, в отличие от усов, почти не тронутый сединой. — Анатао, конечно, в порту полным-полно — торговый сезон в разгаре. Даму вашу кто-то из них мог бы взять на борт, но вот вас — ни за что и никогда. Вы для них тварь Хаоса, нечего вам делать в храме их Черного бога.
— Сам знаю, — с досадой бросил Джарвис. — Но одну я ее не отпущу. Она женщина практичная, но совершенно не знает мира за пределами своего замка и Даны, — лишь произнеся это, принц осознал,
— А если б даже и знала, все равно негоже благородной даме без мужского пригляду, — назидательно произнес он. — Значит, остаются наши. А они в северную часть архипелага, почитай, и не ходят — грузы-то сюда идут через Итанку. Из тех, кто сейчас разгружается, разве что «Сатрил» в те края заглядывает. Он у восьмого пирса стоит. Побеседуйте с его капитаном, может быть, договоритесь. Но если не он — тогда уж и не знаю, кто.
— Хорошо, — кивнул Джарвис. — Тогда мы с Тай прямо сейчас дойдем до восьмого пирса и пообщаемся с ним.
— Пожалейте даму, лорд Джарвис! — Заглар поднялся из-за конторского стола и приподнял плетеную штору. За окном Тай все так же сидела на парапете набережной, полностью отрешившись от окружающего мира и беседуя с морем о чем-то своем на недоступном Джарвису языке ощущений. — Она, поди, с дороги устала, проголодалась, а вы ее хотите тащить с собой черт знает куда. Вы ступайте на «Сатрил», а о ней моя жена позаботится. Да и ночевать оставайтесь у нас — после того, как дочки замуж вышли, свободных комнат в доме много…
Тени удлинились, свет из золотого стал красноватым. Джарвис свернул в переулок. По старинной салнирской традиции дом Заглара был двусторонним: вход в контору, где начальник таможни принимал посетителей — со стороны набережной, а в жилую часть — с узкой параллельной улочки.
Разговор на восьмом пирсе окончился ничем. Капитан «Сатрила» даже слушать не стал о деньгах. Мрачно глянув на Джарвиса, он заявил, что доставил бы их с дамой на Скалистый остров без всякой платы, но увы, во время последнего перехода в трюме открылась течь, а потому по окончании разгрузки «Сатрил» встает на ремонт. Джарвис поинтересовался, сколько времени это займет. Капитан помрачнел еще больше и сказал, что раз корабль так и так придется кренговать, он заодно произведет плановую чистку днища от морской дряни. Опять же такелаж давно уже переборки требует… Так что если уложится дней в десять, можно будет считать, что очень повезло. В этом месте помрачнел уже Джарвис. Увидев это, капитан вздохнул и прибавил, что если благородного лорда так сильно поджимает время, то он мог бы обратиться к Лумтаю, капитану «Девы-птицы», которая сейчас стоит в Малой гавани. Тот, правда, обдерет благородного лорда, как липку, зато есть шанс отплыть в ближайшие два дня.
В Малую гавань Джарвис уже не потащился — это было далековато, а он тоже устал с дороги и проголодался. Да и совет Заглара явно не помешал бы.
Толкнув зеленую калитку, принц вошел в просторный двор, вымощенный каменными плитами. Плиты были уложены неплотно, между ними виднелись полоски земли толщиной в палец, кое-где проросшие травкой. Из-за ограды сада свешивались ветви абрикосовых деревьев, усыпанные желтеющими плодами. Сама ограда была оплетена вьюнком, пронзительный цвет его лиловых и розовых колокольчиков неожиданно вызвал в памяти Нисаду — ее ярко-розовую постель и платье, в которое она была одета тогда, в Замке…
В центре двора имелся традиционный маленький бассейн с сильно позеленевшей водой. На его каменной облицовке сидела Тай в чистой рубашке, с распущенными после мытья волосами. Рядом с ней торчал какой-то молодой человек — издалека Джарвис разглядел лишь фигуру, еще не успевшую отяжелеть, вышитую безрукавку и короткие светлые волосы. Видно, не родственник хозяев — Заглар черный, как все салниры, — но кто тогда? Служащий?
— И снова неправильно, — донесся голос Тай. — С лезвия нож надо ронять, а не бросать.
— Ну я и роняю! — услышав ответную реплику молодого человека, Джарвис вздрогнул. Это были слова измученного ребенка, произнесенные почти на всхлипе — но звучным юношеским баритоном. Неужели слабоумный? Тогда зачем Тай с ним связалась?
— Нет, ты именно бросаешь. Не хнычь, не надо. Дай лучше руку, я тебе покажу, в чем разница, — Тай крепко ухватила юношу за предплечье. — Теперь расслабь все, что ниже локтя, пусть болтается как тряпка… Хорошо. Видишь, я шевелю твоей рукой, и ладонь сама мотается туда-сюда?
— Ага, — слезы исчезли из голоса юноши, но интонация по-прежнему оставалась совершенно детской. — Как собачий хвост.
— Правильно. А знаешь, почему? Именно потому, что ты маленький. Взрослые много работают, и вот это место, запястье, у них становится жестким, ладонь уже не может болтаться под своей тяжестью. Так рука ходит или у маленьких, или у женщин, которые не делают тяжелой работы.
Неожиданно из-под розовых кустов, росших в углу двора, вылез пыльный павлин с полинявшим хвостом и вальяжно направился к бассейну. Ни юноша, ни Тай не обратили на него ни малейшего внимания.
— Смотри на меня, — Тай перехватила правую руку левой и продемонстрировала гибкость своего запястья, почти неестественную при столь широкой кости. — А теперь смотри, что такое «уронить».
Длинный нож с наборной рукояткой выскользнул из ее пальцев, словно рыбка, и с убийственной точностью вонзился в узкую полоску земли меж плитами.
— Видишь, я совсем не напрягаю руку, все движение идет от локтя, а ладонь падает под тяжестью ножа. Когда я его выпустила, он перевернулся в воздухе и воткнулся как раз так, как надо. Хочешь еще раз попробовать?
— Хочу! — с жаром отозвался непонятный юноша-ребенок.
— Тогда бери за лезвие вот так, кончиками пальцев. А теперь сделай движение, будто капли с руки стряхиваешь. Почувствовал? Но нож, конечно же, потяжелее капель будет. Еще раз встряхни и теперь вырони лезвие.
Нож неуклюже вылетел из пальцев юноши, кое-как перевернулся, но все же самым кончиком вошел в полоску земли, несколько секунд подрожал — и упал, звякнув о камень.
— Получилось! — радостно воскликнул юноша-ребенок, но вдруг осекся: — Или, раз потом упал, не считается?
— Не знаю, как у вас. У нас — да, не считалось. Но главное ты понял. И если еще немножко потренируешься, то будешь выигрывать у мальчишек именно за счет свободного запястья. Они-то все уже рыбачат, значит, рука жесткая…
— А у меня свободная! — рассмеялся юноша ребяческим смехом. — Можно, я еще раз… Ой, а кто это там у калитки?
Тай вскинула голову.
— Все в порядке, это мой друг вернулся. Иди сюда, Джарвис, чего стоишь?
Принц покорно подошел к бассейну.
— А я тут, пока ты ходишь, учу Тано в ножички играть. Познакомьтесь, кстати — это Тано, приемный сын Заглара. А это Джарвис, мой друг и телохранитель.
Глаза у Тано были светло-золотистые, как разбавленный чай, и тоже совершенно детские. С комичной серьезностью он протянул вперед мягкую ладонь, какой не может быть у взрослого мужчины, и принц, еще раз содрогнувшись, был вынужден ее пожать.
— Не бойся, дядя Джарвис, — сказал Тано, словно угадав его испуг. — Все говорят, что я сумасшедший, а я на самом деле просто маленький. Правда, тетя Тай?
— Конечно, правда, — Тай энергично тряхнула распущенными волосами.
В этот момент павлин, видимо, разобиженный, что никому нет до него дела, неожиданно встряхнулся, развернул веером облезлый хвост и издал пронзительный крик — нечто среднее между кошачьим мявом и скрипом несмазанной двери. Но даже после этого люди не пожелали уделить его персоне хоть какое-то внимание. Тогда он снова свернул хвост и грустно начал скрести лапой в травке, проросшей меж плит — курица курицей…
— Тано, вот ты где! Я ж тебя по всему дому ищу! — на крыльцо вышла немолодая женщина в салнирском пестром платке, завязанном надо лбом. — Немедленно иди ужинать! А вы, госпожа Тай, подождите еще самую малость — сначала горюшко свое обихожу, а потом и до вас с лордом Джарвисом дело дойдет.
Тано с видимой неохотой поднялся и поплелся к дому, то и дело оглядываясь на Тай и Джарвиса.
— Тысяча морских демонов! — выдохнул Джарвис, когда за юношей захлопнулась дверь. — Сколько ему лет на самом деле?!
— На самом деле пять, — голос Тай отвердел. — А прожитых — двадцать. Ненавижу солеттских магов!
Джарвис недоуменно воззрился на нее.
— Он действительно не слабоумный, — пояснила девушка. — Он заклятый.
Чуть позже, за ужином, Джарвис узнал подробности от женщины в пестром платке — жены Заглара, госпожи Калин.
— Отиралась тут в порту какая-то нищенка с годовалым мальчишкой, — говорила она, быстро и ловко накрывая на стол. — Потом исчезла невесть куда, а мальчонку нашли на пирсе, где он едва в воду не свалился. А у нас с Ихо тогда было три дочки и ни одного сына. Я даже в храм Белой Леди ходила, а там сказали — и не будет сыновей, судьба твоя такая — рожать одних девочек. Но Ихо уж очень не хотелось, чтобы все на сторону, зятьям ушло, вот и взяли мы мальчонку к себе приемышем. Назвали Тано — в честь брата Ихо, растили, как своего, ни в чем не обделяли. Да только дочки почувствовали, что он главнее их стал, и начали дразниться: мол, скоро надоешь ты нашим папе с мамой, и они тебя назад на помойку выкинут. Ну, знаете небось, какие дети злые бывают — совсем замучили малыша. И вот как-то раз прибежал он к Ихо в контору, а там солеттский маг сидит. И, на свою беду, объяснил Ихо малышу, кто это такой. А потом… — госпожа Калин всхлипнула. — Не уследили мы… Потом поймал наш Тано мага на улице и спрашивает: раз ты колдун, значит, все можешь? Тот ему — не все, но кое-что могу. Тогда Тано и говорит: сделай так, чтобы мама никогда меня не выгнала и всегда обо мне заботилась! Тот усмехнулся, пробормотал чего-то — и с тех пор Тано так и остался, как пятилетний ребенок. Тело растет, душа — нет. Сначала-то не замечали… Потом в школу пошел, даже грамоте выучился, а понятия о распорядке — никакого. Мог встать и с урока уйти — надоело, мол, хочу ракушки собирать. Годам к двенадцати… мальчишки по развалинам старой крепости лазают, на лодках за устье Скодера на рыбалку ходят, а наш все с малышней в камушки играет. А в пятнадцать уже все знали — дурачок Тано у Загларов, и весь сказ, — она снова всхлипнула и утерла глаза уголком передника. — Девки мои давно раскаялись, что от их дразнилок такое горе вышло, а толку-то!
— Теперь понял, за что я их терпеть не могу? — мрачно проронила Тай, когда госпожа Калин умолкла. — Как там Арзаль говорил — «при выполнении просьб смертных непричинение вреда не является для нас граничным условием»! Сколько раз увижу, столько раз убью!
Джарвис только кивнул, не зная, что ответить — разговор был ему довольно-таки неприятен. Неожиданно он осознал, что отношение его сородичей к недолго живущим людям, по сути, мало чем отличается от вышеозначенного. Именно так — «непричинение вреда не является граничным условием». Сам Джарвис не знал за собой ни одной подобной выходки, но все равно, непонятно почему, ему сделалось очень стыдно.
К счастью, в этот момент в столовую вошел сам Заглар и несколько разрядил обстановку.
— Добрый вечер, почтенные гости! — произнес он, присаживаясь за стол напротив них. — Как ваши успехи, лорд Джарвис? Удалось до чего-нибудь договориться?
— Не удалось, — ответил принц, накладывая себе рыбы с тушеными овощами. — «Сатрил» встает на ремонт, и надолго. Перенаправили меня к какому-то капитану Лумтаю, который стоит аж в Малой гавани. Не просветите ли, кто это такой?
На лице Заглара отразилось отчетливое недовольство.
— Одна из самых болезненных заноз в моей заднице… ох, простите, госпожа Тай! Бьюсь об заклад — едва ли не половина тех пряностей, что попадают в страну беспошлинно, ввезена на его «Деве-птице». При этом ни разу не оставил никаких улик, кроме косвенных, а их к делу не подошьешь. Когда-нибудь я все равно до него доберусь, но пока что… не пойман, значит, не вор.
— Капитан «Сатрила» предупредил, что Лумтай обдерет меня, как липку, — проговорил Джарвис с набитым ртом. Рыба госпожи Калин была удивительно вкусна.
— Правильно предупредил, — кивнул Заглар, наливая анисовки из высокого запотевшего графина. — За деньги эта рожа маму родную продаст. Дрянь-человечишко, лорд Джарвис, не хотел бы я, чтоб вы с ним связывались.
— А что, у меня есть выбор? — невесело отозвался Джарвис. — Или общаться с этой, как вы выразились, рожей, или сидеть и ждать, пока «Сатрил» выйдет из ремонта. А в августе погода уже потихоньку начнет портиться…
— Видно, и в самом деле выбора нет, — согласился Заглар. — Ладно, завтра сходите, побеседуете с ним, посмотрите, сколько он затребует. От спросу всяко вреда не будет… Ваше здоровье, почтенные гости! — он опрокинул в себя чарку с анисовкой и тоже потянулся к рыбе.
Джарвис вылил на голову последний ковш чистой воды и начал энергично растирать волосы льняным полотенцем, положенным в уголке заботливой госпожой Калин. И тут его, словно иглой, уколола внезапная мысль. Поначалу Джарвис отнесся к ней с изрядной долей недоверия, но чем дольше мысль пребывала в его голове, тем больше нравилась ему. В конце концов, принц еще прекрасно помнил, как его тело, порабощенное мечом Индессы, перестало ему подчиняться, и отнюдь не стремился к повторению этого…
Вытершись и одевшись, Джарвис поднялся по узкой лесенке наверх, где им с девушкой отвели по комнате. Только бы Тай, успевшая вымыться, пока он ходил на восьмой пирс, еще не ушла в Замок! Принц остановился у двери с вырезом в виде сердечка и тихонько, но отчетливо постучал.
— Кто там? — не сразу донесся голос Тай, уже сонный. — Вы, госпожа Калин?
— Нет, Тай, это я, — отозвался Джарвис полушепотом. — Можно на пару слов?
— Заходи, — милостиво разрешил сонный голос. — Только имей в виду, любовью здесь заниматься негде. Я на этой девичьей постельке еле одна помещаюсь.
— Тысяча демонов, да я и не думал об этом! — проворчал Джарвис, входя. Спаленка действительно была крошечной: узкая кровать, сундук и два столика — один совсем маленький, прикроватный, другой немного побольше, с ящичками и зеркалом — заполняли весь ее объем. Тай лежала в постели, натянув одеяло до подбородка, ее одежда занимала единственный стул, поэтому Джарвис был вынужден усесться на пол рядом с кроватью.
— У меня есть идея, — начал он без предисловий. — Если Берри должен присоединиться к нам на Скалистом острове, почему бы ему не использовать как вместилище для своей души тело Тано?
— Да ты с ума сошел! — протянула Тай, не выказав, впрочем, особого возбуждения. — С какой это стати?
— Очень просто, — начал объяснять Джарвис. — Не говоря уже о том, что мне весьма неприятно терять контроль над собой — существам моей расы вход на остров закрыт. Значит, я отпадаю. Остаешься ты. Но может случиться, что одного тела на двоих, да еще женского, вам окажется мало. А подчинять кого-то постороннего — лишние проблемы, лишние следы, да и захочет ли этот посторонний подчиниться? Так не проще ли притащить запасное тело с собой?
— И чем мы тогда будем лучше солеттских магов? — холодно уронила Тай.
— Да всем! — взорвался Джарвис. — Хуже, чем есть, мы Тано уже не сделаем, но с нами он хоть мир посмотрит. Зато, если Берри его уговорит, никакого конфликта двух сознаний в одной голове не будет — Тано парень послушный. И самое главное — Берри сможет находиться в этом теле столько, сколько понадобится.
Тай задумалась.
— Знаешь, некое здравое зерно в твоей идее есть, — наконец произнесла она. — Тано ведь действительно не слабоумный, у него нормальная неповрежденная голова, и значит, Берри мог бы залезть в нее без особых проблем. Уж кто-кто, а я-то слабоумных навидалась — вечно их к нам в монастырь таскают в надежде, что Белая Леди явит чудо и исцелит. Да что-то на моей памяти не являла ни разу… Так вот, в норме такого урода очень трудно чему-то научить. А Тано учится, как обычный маленький ребенок — несобранный, капризный, но тянется к новому и схватывает на лету. Думаешь, я просто так, от нечего делать ему показывала, как нож правильно бросают? Нет, я его проверяла…
— Ты-то сама откуда это умеешь? — перебил ее Джарвис. — Не женская ведь игра.
— А ты считаешь, что только мужчине может прийти в голову позабавиться ножом, которым он работает? — ответила Тай вопросом на вопрос. — Странный ты какой-то. Мы с девушками из монастыря, когда нас на заготовку трав посылают, порой целые турниры устраиваем по игре в ножички, и скажу не хвастаясь, я в них не последняя… Ладно. Может, ты и прав — Тано в самом деле неплохое вместилище для Берри. Но как мы выпросим его у родителей? Я уж не говорю о том, что в дороге пятилетний ребенок будет для нас такой обузой…
— Знаешь что, — произнес Джарвис, — сходи-ка ты в Замок и спроси самого Берри. Если моя идея покажется ему удачной, то уговорить Загларов всяко будет не труднее, чем твою матьнастоятельницу.
— Тоже верно, — вздохнула Тай. — Хорошо, так я и сделаю. А ты тогда ступай к себе и не мешай. Или, если хочешь, пошли вместе! — и звонко расхохоталась, глядя, как Джарвис после этого предложения стрелой вылетает за дверь.
— Ты не поверишь, но Берри даже подпрыгнул, когда я изложила твою идею! — произнесла Тай с несколько ошеломленным видом.
Они шли по набережной в сторону Малой гавани. Ночью прошел небольшой дождь, и булыжник под ногами влажно поблескивал — невысоко поднявшееся солнце еще не успело осушить мостовую. Ветер трепал волосы, оставляя на губах привкус соли и йода, утренний холодок заползал в открытые вороты рубашек.
— Говорит, что готов всю дорогу возиться с Тано за одну возможность чувствовать на лице свежий ветер, а на языке свежее мясо, — прибавила Тай. — А потом доставит до дома и сдаст родителям почти с рук на руки.
— После десяти лет в одиночном заключении я бы тоже согласился на любые условия, — усмехнулся Джарвис. — Да и ты, я думаю…
В Малой гавани и корабли стояли небольшие — мелкие торговцы да рыбаки. Большинство — потрепанные, потемневшие от времени, некоторые вообще непонятно как держались на плаву. Впрочем, к двухмачтовому суденышку, чей форштевень украшала поясная женская фигура в венце и с развернутыми крыльями, это, слава небесам, не относилось — посудина выглядела грязноватой и запущенной, но при этом вполне крепкой, способной выдержать любые передряги.
Грудь у деревянной особы, давшей название кораблю, была весьма выдающаяся, а глаза — по-коровьи большие и нахальные. «Не дева, а девка», — с усмешкой подумал Джарвис. Одно это уже немало говорило о владельце корабля. Но, как известно, на бесптичье и лягушка — жаворонок…
— Эй, на «Деве-птице»! — крикнул он, приложив ладони ко рту.
— Чего надо? — через борт перевесилась лохматая голова с мусором в волосах и неугасимой жаждой во взоре — той самой, которая обычно бывает после жажды вчерашней.
— Капитан Лумтай на борту?
— На борту, — кивнула голова. — Только дрыхнет. Три часа назад из борделя пришел и сразу завалился, как суслик в нору.
— Плевать, — решительно заявил Джарвис. — Буди. У нас к нему дело.
— Денежное? — ухмыльнулся матрос.
— А это будет зависеть от того, насколько он в состоянии соображать, — неожиданно подала голос Тай.
Им пришлось подождать с четверть часа, а то и больше. Наконец по сходням, слегка пошатываясь, сошел человек, чей возраст совершенно не определялся — это могли быть и сильно подержанные двадцать пять, и крепкие сорок. Национальность его определялась еще труднее — немыслимая смесь самых разных кровей. Желтоватый отлив смуглой кожи и характерная складка век даже вызвали у Джарвиса предположение, что в родословной капитана не обошлось без луррагских кочевников. Но это предположение было отброшено сразу же в силу его очевидной нелепости.
— Итак, вы меня все-таки подняли, — произнес капитан вместо приветствия. — Теперь давайте объясняйте, зачем вы это сделали и что я с этого буду иметь.
— Пассажиров берешь? — отрывисто бросил Джарвис, сам собой подстраиваясь под моряцкий стиль общения — лаконичный и бесцеремонный.
— А зачем вам именно я? — сощурился Лумтай. — В порту до хрена кораблей с куда большими удобствами.
— Затем, что нам до Скалистого острова, — сразу выложил суть дела Джарвис. — Проникся?
— Эге! — Лумтай отступил на шаг и окинул гостей цепким взглядом темно-карих блестящих глаз. Он был на полголовы ниже рослых Тай и Джарвиса, поэтому смотреть пришлось слегка снизу вверх, но было ясно, что это совершенно не добавляет капитану уважения к нежданным посетителям.
— У вас нет таких денег, — наконец уронил он с напускным равнодушием. — И даже не переспрашивайте, сколько мне надо. Все равно ходку на острова с пустым брюхом не оплатите.
— А если оплатим? — небрежно возразил Джарвис.
Лумтай в ответ только рукой махнул:
— Ребятки, я же вас насквозь вижу! Не знаю, какое непотребство вы собираетесь там учинить, но у тех, кто подписывается на подобное дело, в кармане обычно не более чем блоха на аркане. А если среди них есть беломордый, значит, дело совсем гниль.
— Почему бы вам не допустить, — сказал Джарвис, медленно закипая, — что благородная госпожа со своим телохранителем просто желает помолиться…
— Кому? — хохотнул Лумтай.
— Разумеется, Владыке Смерти, — принц уже еле сдерживался. — Отчаявшись вымолить у Белой Леди исцеления для своего несчастного брата, обратила она взор на Черного Лорда, дабы отвратил он от него карающую длань…
— Почтенные мореходы из Большой гавани охотно вам поверят, — скривился контрабандист. — Но, уж простите, не я. Не знаю, какой ты там телохранитель, но твоя подружка — такая же благородная госпожа, как я морской конек. Думает, раз в цвет песка оделась, значит, уже…
— А ты предлагаешь мне скакать по горам в алом бархате, или в зеленом с золотом? Может быть, еще и со шлейфом?! — Тай резко вышагнула из-за плеча Джарвиса, и принц прямо-таки кожей ощутил, как сквозь обличье молчаливой, хорошо воспитанной дамы рвется ее ночная ипостась, та, что дала пощечину самому Повелителю Хаоса. — Я, между прочим, не расспрашиваю тебя о твоем происхождении, хотя думаю, что рассказ о нем заменил бы мне полдесятка романов. Откуда про цвет песка знаешь, а, мужик? — она чуть усмехнулась и неожиданно подмигнула капитану со странно заговорщицким видом.
Лумтай отступил еще на шаг и воззрился на девушку с безмерным удивлением. Джарвис и сам поразился тому, как переменилась Тай за какой-то миг. Чуть хриплый голос, неуловимо иное выражение лица — но сейчас перед ним стояла женщина, которую госпожа Калин, пожалуй, остереглась бы пускать на свой порог.
— Кстати, мы с тобой почти тезки, — спокойно продолжала Тай тем же вызывающим тоном. — Ты — Твердый орешек, я — Миндальный. Тайбэллин, — она по-мужски протянула руку ладонью вверх, вынудив Лумтая пожать ее. — Так что давай разговаривать как умный человек с умным человеком. С мужиками будешь меряться, у кого инструмент длиннее, а со мной не стоит. Для начала скажи, сколько тебе все-таки надо, а потом вместе подумаем, где это можно добыть.
— Хорошо, без понтов так без понтов, — кивнул Лумтай. — Чуть меньше половины закупочной цены полного груза гвоздики и корицы в Сейя-ранга. Иначе я в полном пролете.
— Посредник подставил? — понимающе кивнула Тай.
— Хуже. Налетел на патруль, пришлось все спускать в воду. Давно уже так не попадал, если совсем начистоту.
— Значит, по закону вероятности это должно было когда-то случиться, — уронила Тай без малейшего сострадания и повернулась к принцу: — Джарвис, сколько ты можешь выложить, не выпадая из бюджета?
— Сотню здешним серебром, пожалуй, могу, — нерешительно протянул Джарвис. — Больше — уже нет.
— Вы круче, чем я думал, ребятки, — на этот раз Лумтай посмотрел на странную пару с боязливым уважением. — Но мне-то надо двести пятьдесят!
— В таком случае мы попробуем добыть остальное прямо на Скалистом острове, — спокойно произнесла Тай, будто на упомянутом острове ее уже поджидал нотариус, потрясающий завещанием безвременно усопшей тетушки.
— Каким это образом? — хмыкнул капитан.
— Откровенность за откровенность, — Тай понизила голос. — Нас подписали стянуть из тамошнего храма одну священную книгу. Но помимо книги, мы можем прихватить и еще кое-что, — она снова подмигнула Лумтаю. — Например, какую-нибудь ма-аленькую реликвию с большими камушками. Потом сплавим эти камушки перекупщику в Сейя-ранга — и закупай на эти деньги что угодно, хоть розовое масло. Идет?
— А где гарантии? — Лумтай разглядывал свою «тезку» все с большим интересом.
Тай рассмеялась.
— Э, мужик, если б тебе были так нужны гарантии, ты бы зарабатывал на жизнь честным фрахтом, а не гвоздикой, подмоченной во всех отношениях. Рискни, крокодил тебя задери! Рыцарь удачи ты или так, погулять вышел? Все равно ведь с неба на тебя эти двести пятьдесят не свалятся!
— Не свалятся, — подтвердил Лумтай. — Ладно. Когда тебе прямо в рот кладут сладкую булку, грех жаловаться, что она без масла. Была не была — сто сейчас, остальное в Сейе!
— И завтра же отплываем, — с нажимом прибавила Тай.
— По рукам! — они ударили ладонью о ладонь.
— Да, — вспомнила Тай, — скорее всего, нас будет трое, а не двое. Еще тот самый несчастный братец, за здоровье которого мы едем молиться. Нужно же нам какое-то прикрытие!
— Это уж как хотите, — снова махнул рукой Лумтай. — Все равно больше одной каюты я вам выделить не могу при всем желании. Третьему придется спать на полу.
— Ладно, разберемся. До завтра, капитан, — Тай отвесила ему небрежный воздушный поцелуй и как ни в чем не бывало направилась прочь. Джарвис тронулся было за ней, но был остановлен Лумтаем.
— Слышь, парень, — произнес он еле слышно, — она что, в самом деле из дома Каллиура?
— Понятия не имею, — таким же шепотом отозвался Джарвис. — Я сам с ней не так давно. Чистокровная горянка — это да, без малейшей салнирской примеси.
— Значит, похоже, и вправду Каллиура, — Лумтай бросил восхищенный взгляд в сторону удаляющейся девушки. — Крута!
На следующее утро они снова стояли на причале в Малой гавани, но уже втроем. Тано, в своей лучшей одежде, жался к «тете Тай» и с опаской разглядывал деву-птицу на форштевне. Восторг перед предстоящим путешествием сделал приемного сына Заглара неожиданно тихим, и Джарвис втайне радовался этому.
Вчера Тай повторила госпоже Калин его же собственный довод, на ходу изобретенный для Лумтая: если Белая Леди не в силах помочь юноше, может быть, Черный Лорд окажется могущественнее? И прибавила, что якобы видела вещий сон. К удивлению обоих, дальше давить не пришлось — Калин тут же начала собирать Тано в дорогу, то и дело смахивая с ресниц слезы. Неужели отчаяние женщины было так велико, что она готова ухватиться за любую соломинку?
Разумеется, Тай пообещала, что, исцеленный или нет, Тано обязательно вернется домой. Госпожа Калин слушала и кивала, но когда сегодня на рассвете они покидали гостеприимный дом Загларов, Джарвис прочел в глазах хозяйки четкое осознание: она видит приемного сына в последний раз. Ему стало сильно не по себе, и лишь спокойствие Тай, почти нарочитое, помогло сдержаться и ему…
— А, вы уже здесь! — раздался с корабля голос Лумтая. — Прошу на борт, дорогие гости!
Тай взошла на «Деву-птицу» последней, пропустив вперед Джарвиса и Тано. Отведя Лумтая в сторону, она произнесла негромко, но внушительно:
— Сразу прими к сведению: иногда наш «несчастный братец» будет вести себя как нормальный парень своих лет, а иногда — как пятилетний ребенок. Но если он хоть раз пожалуется нам, что кто-то назвал его двинутым, чокнутым или еще в этом роде — тебе придется восполнять убыль в команде на Скалистом острове. Я не шучу, — она сделала выразительный жест в сторону Джарвиса. — Уяснил?
— Уяснил, — против воли почтительно ответил Лумтай. — Постараюсь объяснить своим уродам, что смертному с беломордым не тягаться…
Но Джарвису сейчас было не до того, чтобы запугивать команду Лумтая. Весь вчерашний день он пытался вспомнить, где ему доводилось слышать имя Каллиура. И лишь сегодня утром память выдала ответ: это последняя новоменалийская династия великих князей, свергнутая салнирами.
За кого же контрабандист принял его спутницу? И какие последствия могут из этого проистечь?
Йари, подавальщица в плавучем ресторане раги Конолле, притаилась за занавеской, отделяющей кухню от зала, и из этой удобной позиции разглядывала троих чужеземцев, вошедших в ресторан. Точнее, не столько всех троих, сколько единственную среди них женщину — высокую, светловолосую, как и оба ее спутника, одетую по-мужски и, вне всякого сомнения, главную в этой троице. Безусловно, оба мужчины тоже были весьма примечательными личностями — особенно красавец долгоживущий в черном кожаном камзоле, отделанном заклепками из светлого металла в форме звездочек. Но женщина…
С самого детства Йари страшно завидовала независимым женщинам, к чьим словам мужчины прислушиваются, как к своим собственным. Такими на ее родном островке были добытчицы жемчуга, умеющие задерживать дыхание в воде так долго, как не дано ни одному мужчине. Они горделиво носили на поясе острые ножи для вскрывания раковин и сами выбирали себе мужей, не зная отказа — создать семью с добытчицей жемчуга считалось очень почетным, ибо такие женщины рожали сильных детей. Но самой недосягаемой высотой, на которую только можно подняться, были «черные кошки» — стражницы храмов, именуемые в народе Невестами Смерти. Эти вообще жили, как хотели, подчиняясь лишь храмовой дисциплине, и спали, с кем хотели — «Смерти не отказывают». Всегда при оружии, всегда в черных мужских рубашках и штанах, с ремешками сандалий, унизанными перламутром и халцедоном, с золотыми колечками в ноздрях и драгоценными ожерельями на стройных шеях, сильные, гордые и высокомерные, берущие у мужчин три схватки из пяти… Вот это была жизнь! Не то что весь свой век рожать, стряпать, шить, никогда не уходить далеко от дома, никогда не заговаривать первой в присутствии мужа, никогда не перечить ни единому его слову…
Но на Анатаормине существовал непреложный закон: хочешь такой жизни — докажи своими поступками, что достойна ее. Никто не сделает тебя капитаном собственной судьбы, кроме тебя самой.
Увы, для того, чтобы нырять за жемчугом, у Йари оказались слишком слабые легкие. Когда же в тринадцать лет она наконец-то набралась смелости, чтобы удрать из дому, и заявилась в храм, десятница «черных кошек» насмешливо заявила ей, что истинная Невеста Смерти начинает свое обучение с шести лет, а в тринадцать обязана уметь в одиночку справиться с бойцовым псом. «Посмотри на свою спину! У тебя же вообще нет спины!» — эти слова добили Йари окончательно. Несколько месяцев бродяжничала она по храмовому комплексу, пуще смерти боясь позорного возвращения в родной поселок, пока в конце концов ее не подобрал Конолле. Если не считать постоянных домогательств поварят, работа в его ресторане все же была лучше бесконечной возни на огороде и тоскливого ожидания «настоящей жизни» — замужества.
Однако светловолосая чужеземка, державшаяся с редким достоинством, не носила не только никакого оружия, но даже никаких драгоценностей. Украшал ее лишь двойной гребень из черепахового панциря с жемчугом, явно купленный на этом же лангане, в лавке раги Садалу. Одежда ее была крайне проста по цвету и покрою, однако ее камзол — тоже кожаный, как у долгоживущего, но цвета горького шоколада — был столь тонко выделан и искусно сшит, что сразу становилось ясно, кто здесь госпожа, а кто всего лишь телохранитель. Впрочем, та, что могла позволить себе телохранителя из долгоживущих, не нуждалась в нарядах и украшениях, дабы явить свое достоинство. Отточенность же ее движений была такова, что любая Невеста Смерти рядом с ней и вправду смотрелась бы не больше, чем драной кошкой — во всяком случае, так казалось Йари, сгоравшей от зависти к чужой свободе.
За два года работы у Конолле она навидалась аристократок-анатао — в многослойных алых юбках, расшитых фуксиями, с искусственными цветами в прическах, под зонтиками с бахромой из стекляруса. Иные в ресторан и не заходили — не случайно особой гордостью раги была большая мореная доска у входа, на которой хозяин каждое утро выписывал мелом сегодняшнее меню. Подразумевалось, что тот, кто не может этого прочитать, не имеет и денег, достаточных, чтобы оплатить обед в столь достойном месте… Но высокий статус этой чужеземки был иным, непривычным — он являл себя именно через простоту.
Йари в который раз напомнила себе, что эти трое — всего лишь жалкие отродья Хаоса. Здесь, в ресторане, она и раньше встречала людей из стран, где не уважают Порядок… но никогда доселе — женщин. И если верить слухам, что в землях Хаоса все знатные дамы таковы, как эта, с гребнем в пепельных волосах…
— Вот ты где, бездельница! — толстые пальцы-сардельки безжалостно выкрутили ухо Йари. — Живо беги принимать заказ у гостей, а то я уже сам готов был этим заняться!
— Прошу прощения, раги! — пискнула Йари, вылетая в зал. С трудом затормозив у столика светловолосой троицы, она почтительно склонила голову:
— Что будет угодно госпоже и ее спутникам?
Женщина в мужской одежде усмехнулась и что-то коротко бросила долгоживущему на родном языке.
— К моему телохранителю, — произнесла она затем на анатаоре с сильным неприятным акцентом. — Он лучше знает ваш язык и вашу еду.
— Здешнего традиционного омара с пятью приправами, — в отличие от госпожи, долгоживущий говорил совершенно чисто. Впрочем, не секрет, что эти создания способны мгновенно овладеть любым языком, каким только пожелают. — Это — на всех троих. Два риса «ати» с курицей и бананом, одного морского окуня в пряном соусе… что еще? — он оглянулся на спутников. — Еще две морских капусты по-южному, точнее, одну целую и одну половинку, и двое, нет, трое холодных сливок с тертым шоколадом. Вроде все.
— Кофе? Вино? — Йари заученно улыбнулась.
— Никакого вина, упаси небеса! Один кофе с корицей мне, один гранатовый сок даме и апельсиновый сок непрерывно.
— Будет исполнено! — Йари поклонилась в пояс, как полагается слуге перед важными господами, и умчалась на кухню, передавать заказ поварятам. Собственно, за память Конолле ее и пригрел — знание грамоты полагалось клиентам раги, но отнюдь не его слугам, Йари же могла без ошибки запоминать длиннейшие перечни блюд и ни разу не перепутала, что на какой столик нести.
Какие же все-таки красивые волосы у этих отродий Хаоса — все светлые, и все разные! У госпожи — как седой пепел, у долгоживущего — как морская пена, а у застенчивого юноши в короткой синей куртке — как свежая, чуть золотистая солома. Ну почему наши боги решили, что их народу полагаются волосы лишь одного цвета — черного? Это же так скучно!
Джарвис отхлебнул еще глоток из своего бокала, откинулся на спинку плетеного креслица и расслабился в ожидании омара. Рядом Тай и Берри с азартом пробовали друг у друга из тарелок — Тай тащила в рот кусок окуня в пряном соусе, а Берри копался в порции риса «ати», пытаясь подцепить одновременно ломтик банана, орех и кусочек курятины. При этом оба они как-то умудрялись болтать с полными ртами. Но Джарвис не прислушивался к их болтовне, полностью уйдя в свои ощущения.
Существу его расы полагалась немедленная смерть, едва оно ступит на освященную землю Скалистого острова. Люди же, прибывшие из земель, подвластных Хаосу, обязаны были пройти специальное пятидневное очищение, заключавшееся в воздержании от спиртного и других веществ, помрачающих разум, а также от плотской близости и злых мыслей. К счастью, поститься в эти пять дней было совсем не обязательно. И к еще большему счастью, ланганы — большие лодки-дома, в изобилии курсировавшие вокруг острова — никоим образом не считались землей. Так что Джарвис, которому уже доводилось однажды бывать в этих местах, знакомил товарищей со здешней экзотикой и попутно пытался раздобыть хоть какие-то сведения, способные помочь в их безнадежном предприятии. Но если с экзотикой все обстояло более чем отлично — и Тай, и Берри, и тем более Тано были от нее в полном восторге, — то с добычей сведений дела шли неважно, а еще точнее, вообще никак не шли. Наступил пятый день «очищения» Тай и Тано, а у них все еще не было никакого плана действий.
Но вяжущий, как дубовая кора, привкус шафранового риса был настолько изыскан, апельсиновый сок так приятно холодил язык, а ветер с моря, свободно разгуливавший по ресторану с крышей, но без стен, так ласково овевал лицо, что хотелось не думать ни о каком плане, а просто наслаждаться жизнью и благодарить богов за все, что они создали на радость людям.
Впрочем, у этой отстраненности была и еще одна причина: когда Берри входил в тело Тано и они с Тай, как сейчас, начинали дружескую болтовню, Джарвис порой чувствовал себя лишним. Телохранителем и переводчиком, но не любовником и тем более не другом… Как он тогда терзался в Дане Меналийской, желая сделать подарок Тай! Берри же без всяких терзаний просто подвел ее к прилавку, ткнул пальцем в разложенные гребни и сказал: «Выбирай», — а потом оплатил покупку из денег, которые дала Тано с собой заботливая госпожа Калин. Джарвис любил смотреть, как летит по ветру пепельная грива Тай, но ему и в голову не приходило, что временами длинные распущенные волосы доставляют девушке неудобство. Неужели он просто не способен сблизиться с кем-то до такой степени, чтобы начать понимать его потребности?
Тай с Берри тем временем перешли к морской капусте, причем Тай, не переставая жевать, одновременно хвасталась Берри своей добычей — какой-то необыкновенной расческой с полыми зубьями из игл морского ежа:
— Представляешь, как удобно такой штуковиной распределять по волосам всякие лечебные бальзамы! Наливаешь немного вот в эту полость в несущей части — и просто расчесываешься, оно само на волосы перейдет…
Омара все не несли. Не зная, чем занять себя, Джарвис отвернулся к перилам, которыми был обнесен открытый ресторан, и стал любоваться морем и лодчонками, снующими туда-сюда между большими ланганами.
Неожиданно откуда-то донесся переливчатый звук винары — анатаорминского струнного инструмента с двумя резонаторами. Вот он приблизился, вот в него вплелся перезвон колокольчиков — и наконец из-за соседнего лангана показалась прогулочная лодка с шестью гребцами. На носу ее сидели две юные, не старше Йари, музыкантши — одна перебирала струны винары, другая потряхивала обручем с колокольчиками. Однако Джарвис глянул на них лишь мельком, ибо на корме лодки, под полосатым шелковым тентом, имелось нечто куда более примечательное.
На миг принцу показалось, что ночь перепуталась с днем и подданные Элори Вил’айена получили полную свободу разгуливать при солнечном свете — ибо облик создания под полосатым тентом был абсолютно невозможным для дневного мира, но вполне традиционным для Замка. Как и у гостей Повелителя Снов, черты этой женщины скрывала нарисованная маска — бледное почти до голубизны лицо, огромные глаза в кругах темных теней и яркое пурпурное пятно губ. Голову ее вместо волос покрывала какая-то волнистая корка, присыпанная золотым порошком. Простое платье из черного атласа обнажало левую грудь, тоже присыпанную золотом, а на правом плече было сколото брошью в виде серебряного черепа. Довершали облик этого ночного кошмара многочисленные украшения — ожерелья, серьги, браслеты, кольца — и ногти неимоверной длины, пурпурные с золотом на левой руке, на правой же — черные с серебром.
Первой реакцией Джарвиса на это видение, разумеется, был испуг. Однако мало-помалу его сменило недоумение: почему эта совершенно очевидная подданная Хаоса спокойно плывет с видом главного здешнего достояния, и никто из приверженцев Порядка не кидается переворачивать ее лодку? Значит, у нее есть несомненное, всеми признанное право вот так здесь прогуливаться — но на чем оно основано?
Ответ пришел почти сразу же.
— Лучше пригнитесь, господин, — раздался за его плечом звонкий голосок девчушки-подавальщицы. — А то, если она заметит, что ее разглядывает создание Хаоса, смерть ваша не будет легкой.
— Кто — «она»? — переспросил Джарвис, прекрасно понимая, что они с девчушкой имеют в виду одну и ту же особу.
— Супруга Смерти, — почтительно отозвалась подавальщица, подливая апельсиновый сок в кувшин. — Для такого, как вы, ее морская прогулка — единственная возможность увидеть ее и при том остаться в живых.
— Ты лучше скажи мне, где наш омар? — поинтересовался Джарвис, отодвигаясь, впрочем, в тень легкой плетеной шторки.
— Сию минуту будет! — заверила девчонка и снова умчалась на кухню.
Супруга Смерти, верховная служительница Черного Лорда… Это объясняло многое, но не самое главное — почему от этой женщины несет Замком, словно несвежей солониной из трюма?!
Еще несколько секунд Джарвис колебался — лодка тем временем подходила все ближе к их лангану — и наконец решился. Демоны морские, бывают ситуации, когда без риска обойтись невозможно! И пусть Владыка Смерть не терпит на своем острове ничьей магии, кроме собственной — здесь еще не остров!
Мягко, нежно, со всей мыслимой деликатностью принц направил на Супругу Смерти считывающий импульс. Видимо, он уже отработал этот прием на Тай — контакт произошел столь легко и безболезненно, будто странная женщина сама выплеснулась ему навстречу. Торопливо, пока она не ощутила его присутствия, принц начал выхватывать из ее сознания все самое основное — и чем больше подробностей ему доставалось, тем сильнее росло в нем понимание, что им наконец-то выпала нужная карта в крапленой колоде судьбы.
Когда контакт наконец был прерван, лоб Джарвиса, несмотря на освежающий морской ветер, покрылся испариной. А она так и не поняла, что в ее сознание кто-то лазил, и продолжала все так же восседать под своим балдахином, недвижная и странная, как древний идол из Долины Царей.
— …Да проще простого это делается, — Тай и Берри, само собой, тоже заметили порождение Замка и теперь вовсю его обсуждали. — Берется хорошая глина, лучше зеленая, накладывается на голову, волны и прочие загогулины формируются лопаткой по сырой массе, а потом, пока не высохло, заливается черной краской и засыпается золотом. Я другого не пойму: неужели ей ради этого изврата собственных волос не жалко? Во-первых, остричь надо до весьма небольшой длины, а во-вторых, при размачивании такого произведения половина волос в нем и останется…
— А ей нечего жалеть, — негромко произнес Джарвис. Тай и Берри мгновенно замолчали и повернулись к нему. — Когда ей было лет пятнадцать или шестнадцать, кошка опрокинула ей на голову горшок с кипятком. Волосы у нее после этого растут, но очень так себе. И на лице следы ожога, оттого и краску накладывает в три слоя.
— Ты что…
— Если ты четыре года отирался в Солетт, это еще не повод называть себя магом, — пренебрежительно бросил Джарвис. — Типичная волшебница-недоучка из сказок, к тому же актриса по жизни, из тех, каких у вас в Замке двенадцать на дюжину. Иного простого смертного с хорошей выдержкой, наверное, труднее просмотреть, чем такую вот красавицу со склонностью к самовыражению.
— И что тебе еще удалось узнать? — жадно поинтересовался Берри.
— Самое главное. А именно — что интересующую нас Аметистовую книгу стянула из Солетт как раз эта особа. И вряд ли кто-то знает о ее нынешнем местонахождении лучше, чем она.
В этот момент наконец-то откинулась кухонная занавеска, и две девушки в одинаковых ярко-синих передниках поднесли к столу блюдо с вожделенным омаром.
— Доскажешь в лодке, когда никого вокруг не будет, — быстро бросил Берри, косясь на блюдо. — Не приведи небеса, кто-нибудь тут владеет меналийским!
— Правильно, — кивнула Тай. — Омар важнее.
…Ее звали Урано, что на анатаоре означало просто «первая». Назвали ее так всего-навсего потому, что ее отец, судовладелец с Западного предела Итанки, был весьма недоволен, когда вместо долгожданного первенца-сына ему принесли девчонку, и поленился придумывать ей имя. Однако она всегда упрямо верила, что имя — знак судьбы, а значит, в чем-то ей уготовано первенство. Может быть, она даже станет королевой…
С самого детства она росла худенькой и голенастой, и даже войдя в возраст женской крови, почти не прибавила в теле, что лишь усилило презрительное отношение отца. Как все приверженцы Порядка, анатао ценили сочное женское мясо, а значит, шанс на удачное замужество для Урано был весьма невелик. Разве что дать за ней роскошное приданое — да только где ж его взять, если вслед за неудачной «первой» появились еще два сына и две вполне пухленьких дочки? Из всех детей судовладельца Урано росла самой заброшенной и все детство только и делала, что копила обиды — на родителей, на братьев и сестер, на соседских ребятишек, дразнивших ее Палкой и Скелетиной, и на весь мир. Единственной ее гордостью были роскошные черные волосы — но и их она лишилась после того трагического мытья головы, а к обидам на людей добавилась обида на всех в мире кошек.
Неудивительно, что вскоре после этого она услышала знаменитый солеттский Зов. Из года в год посылали руководители школы этот мощный мысленный призыв, рассчитанный на всех обиженных, обделенных, несогласных и просто недовольных подростков. Иди к нам, обещал этот зов, и тебя оценят по достоинству! Здесь ты получишь все то, о чем мечтал — только учись!
В шестнадцать лет Урано стащила у брата рубаху и штаны, перетянула платком свою и без того небольшую грудь и села на корабль, идущий к мысу Солетт. Если ее судьба стать первой, она станет первой в магии!
Однако в школе Солетт всегда соблюдался принцип «много званых, но мало избранных» — помимо ущемленного честолюбия, дающего возможность работать на энергетическом экстремуме, кандидату в ученики требовалось обладать способностями. У Урано, в общем, имелись кое-какие магические задатки, иначе она не продержалась бы четыре года, но не было ни крупицы терпения. Ей хотелось всего и сразу, а в результате получалось даже меньше, чем возможно. На беду или на счастье, ей достался весьма благожелательный учитель — любой другой маг вышвырнул бы ее из школы много раньше, убедившись в ее плохой обучаемости и не дожидаясь, пока произойдет то, что в конце концов произошло. Но ее учитель продолжал биться с ней, утешая себя тем, что уже появились кое-какие сдвиги — научилась же она привлекать к себе молодых людей, невзирая на все недостатки внешности!
Он понятия не имел, что является не единственным ее учителем. Впервые Урано попала в Замок еще до того, как лишилась волос, а к двадцати годами добилась своей заветной цели — возлегла с Элори. Она была достаточно неглупа, чтобы не требовать от него любви на всю жизнь, поэтому в придачу к семи ночам Повелитель Хаоса оделил ее еще и советом.
Через месяц Урано выпросила разрешение поработать в Потаенном Зале солеттской библиотеки, где хранились пять книг заклятий, написанных в древности великим чародеем Лорнен Свейзо — Рубиновая, Изумрудная, Топазовая, Сапфировая и Аметистовая. На следующий день нерадивая ученица исчезла, и далеко не сразу выяснилось, что вместе с нею исчезла вторая по значению книга — Гримуар Жизни и Смерти, Болезни и Здоровья.
А спустя еще месяц, ровно через три дня после того, как Супруга Смерти сбросила свое одряхлевшее тело, в храм на Скалистом острове вошла странная девушка — худая, коротко стриженая, в мужской одежде. Она даже не заявила, что является новым воплощением Черной Леди, которая, как известно, едина и лишь меняет тела — просто убила привратника одним прикосновением, и этого оказалось достаточно. Владыка Смерть и его служители признали ее.
Судьба, вложенная в имя, исполнилась — она действительно стала первой.
Отныне Урано могла получить любого мужчину, какого пожелает, кроме разве что верховного жреца. Но, как почти любой женщине, отмеченной хозяином Замка, ни один мужчина уже не мог заменить ей Элори. Она презирала их всех оптом и в розницу.
Раньше в храме существовала традиция каждый праздник приносить в жертву Владыке Смерти черного пса. Именно она заменила пса черной кошкой, причем обязательно сваренной живьем в кипятке.
Через пять лет после воцарения главным ее врагом стала скука. Одиночество же было ее врагом всю жизнь…
— Да-а, — выдохнул Берри, когда Джарвис закончил свой рассказ. — Вот и думай после этого хорошо о человечестве…
— Ты хочешь сказать, что ваша вайлэзская Вороная Кобылица — меньшая мразь? — язвительно спросила Тай. Она сидела на корме шлюпки с «Девы-птицы», прижимая к себе большой пакет сладостей для Тано и флакончик с ламповым маслом — без светильника кто-нибудь постоянно натыкался в темноте каюты на гамак Берри и обрывал его.
— Не хочу, — Берри неловко ввел весло в воду, подняв тучу брызг. — Но она хотя бы кошек в кипятке не варит.
— Мне всегда плохо давалось определение характеров через цветы по нашей Ювелирской системе… но такое ощущение, что эта Урано — «гиацинт», — Тай посмотрела на Берри. — Я права?
Тот кивнул.
— А «гиацинт» — это не характер, а диагноз, сам знаешь, — вздохнула Тай. — И еще сдается мне, что зря мы вытащили Тано из его Менаэ-Соланна. Все идет к тому, что мне придется работать в одиночку.
— Это почему же? — Джарвис на миг выпустил свое весло, утирая пот со лба.
— Потому что, если я правильно тебя поняла, мужчине рядом с этой стервой ловить нечего. Еще убьет ненароком из минутного каприза. А вот женщина с головой могла бы попытаться. У меня уже есть кое-какие соображения на этот счет… Кстати, не одолжишь ли мне на завтра свои сапоги?
— Зачем они тебе? — удивился принц.
— Затем, что они очень хорошо сшиты, но на размер больше моих.
— Не понимаю…
— Ничего, завтра увидишь меня в них — сразу поймешь.
Выработка плана действий затянулась за полночь, а потом продолжилась в Замке — у Нисады тоже была своя задача. Джарвис отказался идти в Замок и на этот раз, но уже через пару часов, ворочаясь на полу без сна, глубоко пожалел об этом.
Завтра Тай отправлялась на берег. В середине дня Берри должен был тенью войти в ее сознание — для подстраховки, для связи, а также, если повезет, для выполнения одной специфической части плана. Джарвису же оставалось только сидеть на корабле, присматривать за Тано и ждать известий. Помочь он не мог ничем, более того, он уже и так неимоверно помог, просмотрев сознание Урано — но от этого было не легче. Отпустить Тай одну, без защиты, даже почти без знания языка, ибо умение прочесть трактат по специальности еще не предполагает разговорного навыка…
Утром Тай выставила Берри с Джарвисом из каюты, заявив, что будет приводить себя в надлежащий вид. Возилась она довольно долго, а когда все-таки вылезла наружу — результат ошеломил всех, включая Лумтая.
Она ухитрилась начисто спрятать все, что делало ее женски притягательной, оставив на поверхности лишь силу и упрямство. Пепельные волосы, любимая забава ветра, потемнели и повисли неопрятными тонкими прядками. (Что она с ними сделала, Джарвис понял лишь потом, когда обнаружил на столике в каюте ту самую расческу с капельками лампового масла на полых зубьях.) Сапоги, которые были ей чуть велики, моментально сделали походку тяжелой, а движения скованными, и серо-зеленое верхнее платье, надетое из соображения приличий, — анатао не потерпели бы на своем священном острове паломницу в штанах — только усиливало эффект. Рубашка из кремового шелка в сочетании с пыльной зеленью платья пригасила краски лица, сделав его усталым и тоже каким-то тяжелым… Ничего общего с тем, что было вчера в ресторане!
— Умно, — наконец произнес вслух Берри. — Теперь она не будет воспринимать тебя как соперницу, а значит, есть шанс, что отнесется благожелательно.
— Очень надеюсь, что она будет достаточно глупа и примет хризантему за георгин, — непонятно ответила Тай и повернулась к Лумтаю: — А еще очень надеюсь, что у нее есть милая дамская привычка разбрасывать свои висюльки где ни попадя.
— Удачи тебе, — наконец выговорил Джарвис, с трудом проглотив подступивший к горлу ком. Тай в ответ только махнула рукой и направилась к трапу, спускающемуся в шлюпку. Сегодня везти ее на остров должны были двое матросов Лумтая.
Ухватившись за борт, она снова оглянулась на провожающих:
— Ну, где там ваша Марджолин-отшельница, у которой надо отобрать три сундука алмазов?
Джарвис, припомнив этот малопристойный анекдот, против воли рассмеялся, Берри и Лумтай — тоже. Сама же Тай, как всегда, даже не улыбнулась, перемахнула через борт и спустилась в шлюпку.
Лумтай оторопело повернулся к Джарвису и Берри.
— Что она хотела этим сказать?
— Видимо, то, что дракона уже изнасиловала, — совершенно серьезно ответил принц.
Не пожалей тела ради общего дела!
Солнце давно перевалило за полдень. Тай ужасно взмокла в своем платье, покрой которого не был рассчитан на местную влажную жару, саднила натертая косточка на левой ноге — великоватые сапоги Джарвиса ездили туда-сюда по ступне, невзирая даже на обрывки упаковочной рогожки, набитые им в носки. А процессия все еще была далеко…
Раз то ли в десять, то ли в пятнадцать дней Супруга Смерти торжественно обходила свои владения, и каждый паломник стремился попасть под ее благословляющую руку. Все в Анатаормине знали: если тебя коснулась Черная Леди, значит, сам Черный Лорд не коснется еще долго. Потому-то и были так забиты народом узкие улочки храмового комплекса, потому-то и не могла никак процессия дойти до места, где Тай поджидала свою добычу. Впрочем, Тай от этого было не легче.
Пихнув локтем в бок кого-то, кто возжелал потеснить ее из первого ряда, она в который раз подумала, стиснув зубы: «Если для того, чтобы добыть книгу, мне придется отыметь эту дрянь с глиной на голове — я ее отымею!»
«Можешь переложить на меня эту неприятную обязанность», — неожиданно произнес у нее в мозгу голос Берри, до того ничем не выдававшего своего присутствия в ее сознании.
«Еще чего! — раздраженно ответила Тай, но сразу же поняла, как двусмысленно прозвучал ответ, и торопливо добавила: — Я грязную работу на других не перекладываю. Но если будет совсем мерзко — так и быть, передам тебе контроль над телом.»
Наконец издали, перекрывая ропот толпы, донесся гнусавый рев каких-то дудок, возвещающий о том, что Супруга Смерти уже близко. Тай подобралась, как хищник перед прыжком.
Ее несли в носилках четыре дюжих парня, а с каждой стороны носилок шли шестеро «черных кошек» с мечами наголо, теснящие толпу. Лишь немногие счастливцы, которым удавалось прорваться сквозь заслон или просунуть руку над головами охранниц, удостаивались небрежного прикосновения тонких пальцев с непомерно длинными ногтями. Тай обратила внимание, что этим жестом Урано то ли сознательно, то ли случайно копирует хорошо знакомую ей манеру Элори.
Сегодня вместо глиняной прически на голове Супруги Смерти был роскошный черный парик, прорезанный несколькими ярко-синими прядями. Черное платье на этот раз закрывало обе груди, но было сшито из полупрозрачной ткани, под которой проступали очертания тела, и вместо бретелек удерживалось на плечах двумя нитками черного жемчуга. Да, заслать свою креатуру в самое средоточие Порядка — по крайней мере, в одно из средоточий — было весьма дерзкой выходкой Повелителя Снов…
И тут Тай ясно осознала, что ее изначальная идея — броситься под ноги Урано с мольбой, а затем в суматохе шепнуть ей имя Элори — полностью отпадает. Охранницы с мечами оттеснят ее от носилок раньше, чем она успеет раскрыть рот.
Посоветоваться с Берри?
Поздно! Носилки приближались медленно, но неуклонно. Вот сейчас всколыхнется та часть толпы, что окружает Тай, все кинутся к благословляющей руке, и останется лишь работать локтями — уже не ради того, чтобы пробиться, а просто чтобы не быть смятой людским напором…
Непроизвольно Тай выступила из толпы на шаг вперед, в узкий проход, по которому двигались носилки. Урано повернулась, и ее взгляд на миг встретился со взглядом Тай.
Идея пришла мгновенно и ослепительно — словно солнечный луч прорвался сквозь толщу грозы. По-прежнему глядя прямо в непроницаемо-черные, как у большинства анатао, глаза Урано, Тай медленно простерла перед собой правую руку, а затем словно рванула за невидимые нити, притягивая к себе Супругу Смерти.
Еще один жест, свойственный Элори — им он обычно подзывал очередную избранницу-жертву в сутолоке перерыва между танцами или на закрытых сборищах Высших. Конечно, сейчас день, а она, Тай — не Элори, не в ее власти притянуть к себе человека против его воли. Но Урано была близка с Повелителем Снов и обязана узнать этот жест…
Нарисованные черты Супруги Смерти внезапно исказились — Тай даже не думала, что это возможно при таком количестве краски на лице. А в следующий миг две рослых девицы в черном уже выкручивали ей руки, подталкивая к носилкам рукоятями мечей.
Снова глаза в глаза — но на этот раз совсем близко…
— Кто ты, дерзкая? — голос низкий, звучный, прямо-таки завораживающий. Голос самой Тай тоже никто не назвал бы высоким, но куда ему было до этой чарующей глубины!
Главное — не отводить взгляда… Переиграть ее в гляделки! Она же «гиацинт», а значит, в душе была и осталась жертвой…
— Простите, могущественная, я увидела вас и забылась… Я всего лишь та, кто делит с вами ночную жизнь… (Крокодил меня задери, кажется, я запуталась во временах анатаоре! «Тэ-лоа» — это не «делит», а «делила когда-то давно»!)
Вздрогнув всем телом, Супруга Смерти торопливо опустила ресницы.
— Отведите эту белокожую дрянь к себе в караульную и стерегите, — приказала она охране недрогнувшим голосом. Но Тай все равно уже знала, что выиграла первую схватку. — Когда шествие завершится, я разберусь с ней сама.
За два с лишним часа, проведенных в караульной у «кошек», Тай не то чтобы перепугалась, но здорово извелась. Монастырская жизнь и занятия алхимией приучили ее к терпению, однако это испытание неопределенностью было чрезмерным даже для нее. Стражницы связали ей руки, примотали другой конец веревки к кольцу для факела, затем расстелили на полу циновку и уселись играть в какую-то азартную игру, бросая горстью раскрашенные кусочки дерева, а потом пальцами измеряя расстояние от одного до другого.
Когда Тай попросила напиться, одна из стражниц без всяких пререканий принесла ей тепловатой воды, но рук не развязала, а сама поднесла чашку ко рту Тай и держала, пока девушка не выпила все. Приняв ее нервную дрожь за трепет страха, «кошка» усмехнулась и произнесла несколько длинных фраз, из которых Тай уяснила лишь то, что если ей не снесли голову прямо на месте, то, скорее всего, уже не убьют и даже не подвергнут серьезной пытке. Она попыталась усмехнуться в ответ — и кажется, у нее получилось.
Наконец дверь в караульную распахнулась, и уже знакомый глубокий голос скомандовал:
— Все вон, ждите во дворе. Я хочу говорить с ней наедине.
Девицы в черном испарились тут же, не заставляя повторять дважды, вместе с циновкой и кусочками дерева. Урано тщательно закрыла дверь, подошла и остановилась в трех шагах от Тай — черная свеча с синими сполохами в пламени.
— Значит, ты тоже проводишь ночи во владениях Повелителя Снов, — Тай поняла в этой фразе каждое слово, но интонация оставляла в недоумении, вопрос это или констатация факта. А впрочем, неважно!
— Я из Новой Меналии, могущественная, — произнесла она заранее заготовленную реплику. — Ваш язык слишком труден для меня.
— Можешь говорить на своем родном языке, — ответ Урано был именно тем, на какой и рассчитывала монахиня-алхимик. — Так даже лучше — никто не подслушает.
— О, вы знаете меналийский! — демонстративно удивилась Тай. На самом деле удивляться тут было нечему: мыс Солетт пользовался экстерриториальностью, но все-таки считался частью земель Новой Меналии, и обучение в магической школе велось именно на этом языке — основном языке науки не только к западу, но даже к востоку от моря. Было бы очень странно, если бы Урано им не владела.
— В ранней юности мне пришлось несколько лет жить в вашей стране, — то, что Супруга Смерти сочла нужным давать объяснения неизвестной нарушительнице спокойствия, яснее ясного показывало, насколько она в ней заинтересована. Тай мысленно записала на свой счет и вторую схватку, хотя она, по большому счету, лишь начиналась.
Она постепенно успокаивалась. Снова, как во время торга с Лумтаем, она вдруг ощутила себя в своей стихии.
Это была их с Тиндаллом любимая игра — «словесные поединки» или попросту «словески». С совершенно детским азартом они выдумывали самых разных персонажей и проигрывали ситуацию их первого контакта. Правда, лишь зеленая флейта, подаренная Джарвисом, навела Тай на мысль, что и этот опыт можно с успехом применять в дневной жизни. Но, уговорив Лумтая принять их на борт, она неожиданно поняла, какое удовольствие доставляет ей одержать верх над человеком всего лишь с помощью правильных слов, рассчитанных на него и ни на кого другого!
Вот и теперь она чувствовала, как разгорается в ней тот полузабытый азарт. Не будь она Тайах, если эта выдра в парике сегодня ночью не ляжет под нее… во всех отношениях! (На этот раз Берри в ее голове лишь усмехнулся ехидно.)
Урано тем временем приблизилась еще на шаг, протянула было руку к привязи, удерживающей Тай — но вдруг снова отдернула, точно обожглась.
— Это… это Он послал тебя ко мне? Зачем? Говори, и горе тебе, если ты скажешь неправду!
На секунду Тай снова содрогнулась. Доступны ли чары видения правды этой волшебнице-недоучке, как презрительно обозвал ее Джарвис?
Однако отступать было уже поздно. Тай мысленно выругалась, затем в нарочитом смущении опустила взгляд и произнесла, стараясь, чтобы голос ее звучал почтительно, но со скрытой дерзостью:
— Увы, могущественная, наш общий господин тут совсем ни при чем. Просто… да простится мне… не так давно я услышала рассказ паломников, посещавших ваш остров. В числе прочего они говорили и о вас, могущественная — и я поняла, нутром почуяла, что вы тоже… тоже одна из тех, кто бывает в Замке Тысячи Лиц. А я всегда так мечтала встретить днем кого-то, кто проводит ночи так же, как я… И вот я бросила все и отправилась в далекий и трудный путь — лишь для того, чтобы встретиться лицом к лицу с вами, моя госпожа, и понять, что не ошиблась…
— Если ты хотела всего лишь лицезреть меня, то во время моего шествия это было нетрудно, — проницательно заметила Супруга Смерти. — Но ты осмелилась привлечь мое внимание, причем сделала это весьма дерзким образом. Так чего же ты хочешь на самом деле?
В этом месте голос Урано предательски дрогнул — возможно, решила Тай, ей снова припомнилось, как не смогла она воспротивиться завораживающей силе знака Элори…
— Прежде я хочу знать, — проинесла Тай несколько более твердо, — сохраню ли я жизнь в случае, если мое желание не придется вам по душе?
— Клянусь, что в любом случае ты не изведаешь ничего страшнее быстрой и легкой смерти, — Урано едва заметно поморщилась, несомненно, от нетерпения.
— В таком случае, могущественная, все, чего я хочу — стать вашей подругой и спутницей до конца дней. Чтобы ночью узнавать вас в Замке в любом обличье, а утром, просыпаясь, встречать ваш взгляд и читать в нем тайну, известную лишь нам двоим, — Тай чуть понизила голос. — Я знаю многое о Замке, я провожу свои ночи так, как и не снилось простым смертным в их вседневной грязи… но я хочу большего. Если б вы знали, могущественная, как устала я сходиться и снова расставаться, не имея возможности даже возлечь повторно с тем, кто был дивно хорош! А я умею быть верной, всю свою жизнь я жаждала лишь одного — постоянства…
На накрашенной маске не отразилось ничего — во всяком случае, ничего, понятного Тай, — но под черно-синим париком явно шла какая-то внутренняя работа. Монахиня-алхимик хорошо знала, как сладка приманка, брошенная ею Урано. Вполне естественное человеческое желание — разделить удовольствие с другим; порой оно посещает даже отъявленных эгоистов. Увы, в Замке роскошь узнавать и быть узнанным, кроме Ювелиров, была доступна лишь приближенным Элори. На долю остальных оставалось вечное одиночество в толпе.
Разумеется, большинство давних посетителей Замка знало, что если возлечь вместе, а потом уснуть, не размыкая объятий, то старый гость Элори без труда может утянуть за собой неофита. Не меньше половины именно так и попали в Замок в свой первый раз. Но в дальнейшем его пестрая круговерть почти неизбежно разносила пару в разные стороны, лишая возможности узнать друг друга, не говоря уже о том, что близость с целью завлечения в Замок редко предполагает продолжение дневных отношений… А вот обзавестись приятелем того же пола, что и ты сам, да к тому же, как и ты, не новичком в Замке… о, это было небезынтересно и даже в чем-то пикантно!
Особенно для этой женщины, навеки заледеневшей в своем высокомерном одиночестве, а внутри — все той же никем не любимой девочки…
— Ты многого хочешь, — чуть усмехнулась Урано. — Тебе что, ведом какой-то иной способ совместного проникновения в Замок, кроме обычного? Тогда почему я сама ничего о нем не знаю?
«Молчать в шестом застенке!» — мысленно прикрикнула Тай на Берри, хотя тот и так скромненько помалкивал — и снова решительно взглянула в глаза Супруге Смерти.
— А чем вам не нравится обычный способ, могущественная? О да, понимаю — это вас невозможно не желать, а я… я не столь счастлива, как вы — никогда при свете дня я не смогу явиться в том облике, какой ношу ночью. Как вы прекрасны, моя госпожа, как я вам завидую!
Все. Вот теперь нажаты все рычажки до единого. Остается лишь поддерживать их в этом положении и ждать реакции. Сильная женщина — после знака Элори иной она меня счесть не способна, — но при этом полностью покорная ее власти и, что немаловажно, отнюдь не затмевающая красотой ту, с кем желает стоять рядом… Ну думай же ты быстрее, а то у меня уже руки затекли! Чем я тебя, крокодил вас всех задери во главе с Арзалем, ласкать буду, если они у меня отсохнут?
— Поклянись моим супругом, коего не избегнет ничто из живущего, что не имеешь намерения покуситься на мою жизнь или причинить мне иной вред, — торжественно произнесла Урано. — И знай, что, если ты нарушишь эту клятву, не пройдет и часа, как гниющая плоть сама стечет с твоих костей!
«Клянись! — мысленно велел Берри. — За час ты успеешь вернуться на корабль, где их бог не властен, и пусть она хоть все локти себе изгрызет!»
— Клянусь с великою охотою, могущественная, — произнесла Тай с жаром. Чем бы это ни грозило, отступать было уже некуда. — Но и без того разве могла бы я причинить вред такой восхитительной женщине, как вы!
Новая порция лести наконец-то возымела эффект. Урано вытащила из складок платья длинный нож откровенно ритуального вида, с зазубринами на верхней части клинка, и через пару минут Тай ощутила, что ее затекшие руки наконец-то свободны.
— Благодарю вас, могущественная, — произнесла она столь же пылко.
— Так и быть, зови меня просто Урано, — величаво кивнула Супруга Смерти. — Кстати, я ведь до сих пор не знаю твоего имени.
«Гиацинт! — злорадно подумала Тай. — А еще позже спохватиться ты не могла?»
— Какое из имен интересует вас, госпожа? — кротко переспросила она, растирая запястья. — Днем меня зовут Кииль, в Замке же я обычно представляюсь как Нэрта.
— Я выбираю второе имя. И еще раз повторяю — не зови меня госпожой. Будем друг для друга просто Нэрта и Урано, — тонкие пальцы с фантастическими ногтями коснулись рук Тай, синяков, оставленных веревками. — Больно? Проклятье, я бы исцелила тебя вмиг, но эта толпа грязных простолюдинов забирает так много сил — сейчас я пуста, как разбитая скорлупа… Какие сильные руки у тебя, Нэрта! Не завидуй мне — ты хороша по-своему…
Тай мысленно разразилась самыми грязными ругательствами, какие ей когда-либо доводилось слышать. Лишь теперь она осознала, до какой степени влипла. Похоже, мысль о близости с женщиной, прежде ни разу не приходившая в голову Урано — как-никак Анатаормина всегда считалась одной из стран Порядка, и подобные безобразия не были свойственны ее жителям — с каждой минутой вызывала у Супруги Смерти все больший энтузиазм…
Горели свечи, расставленные в чашечки из разноцветного стекла. Пахло благовониями. На низеньком столике, на подушках, на полу валялись гранатовые корки и персиковые косточки. Было душно, так что Тай давно уже сбросила верхнее платье, оставшись в нижней юбке и рубашке, которую завязала узлом на груди на анатаорминский манер.
«И все-таки, несомненно, Нэрта — еще один Его подарок мне, — раздумывала Урано, глядя, как новая подруга мелкими глотками прихлебывает оранжевое плодовое вино. — Даже если она сама и не подозревает о том… Просто потому, что мы подходим друг к другу, как ключ и замок. Разве такой женщине, которая сильнее любого мужчины, нужна грязная свинья, утоляющая похоть за ее счет?»
Берри в недрах сознания Тай уже давно поставил диагноз Супруге Смерти: подростковый внутренний склад, не претерпевший изменений до тридцати шести лет. Возраст души, когда девочки обзаводятся «лучшими подругами» — страх перед мужчинами еще не ушел, но потребность излить свои чувства уже бьет через край. Именно из таких, не желающих взрослеть — так когда-то объяснял Тиндалл — и получаются самые верные адептки «нежнейшей из любовей», искренне верящие, что лишь женщина может ласкать другую женщину ради нее самой, а не ради себя, ибо не насыщает этими ласками свою похоть. Во все времена подобные вечные девы составляли немалую часть гостей Замка. Неудивительно, что стервозная и вечно подозрительная Урано поверила Тай почти мгновенно — всю свою жизнь она подсознательно ждала кого-то подобного. По сути, «Нэрта» явила собой единственную форму, в которую только и способен отлиться в дневном мире вожделенный принц на белом коне…
Однако Тай, как ни любила она Тиндалла, сейчас менее всего была настроена припоминать его уроки. Перед ней стояла простая и ясная задача — увлечь Урано в Замок и тем самым обеспечить себе свободу маневра. А уж о том, чтобы она не покидала его как можно дольше, позаботятся другие.
— Представь, стражницы уже поговаривают, что ты — моя прежняя любовница времен юности, — полностью отбросив остатки своего патриархального воспитания, Урано кончиком указательного пальца провела по оголенному животу Тай, а затем и вовсе положила ладонь ей на талию. — Выясню, кто пустил этот слух, и прикажу выдрать язык грязной твари!
— Оставь ее, пусть живет, — Тай ответно приобняла Урано за плечи, мысленно дивясь, какой эффект возымела неправильно употребленная ею на людях глагольная форма. — Разве эти грязные брызги способны осквернить ту высоту, на которой ты пребываешь?
— Пожалуй, ты права. Не к лицу мне снисходить до подобных сплетен, — Урано с готовностью склонила голову на грудь «подруге». — Однако… я ждала от тебя большей смелости, Нэрта! Ты так осторожна, что можно подумать — прежде тебе тоже ни разу не доводилось ложиться с женщиной!
— Горький опыт удерживает мою руку против воли, — Тай постаралась вздохнуть как можно убедительнее. — До сих пор ни одна из тех, кого я ласкала, не желала этой ласки, а лишь терпела ее. Ни одна из моих привязанностей, увы, не была взаимной.
— Даже в Замке? — недоверчиво переспросила Урано.
— Замок — одно, день — совсем иное, — Тай вздохнула еще раз. — Мне всегда хватало осторожности не путать одно с другим.
На самом деле, что греха таить, подобный опыт у Тай имелся. В первые дни знакомства они с Нисадой честно попытались осуществить на практике идею «каждого с каждым», да и после исчезновения Тиндалла изредка развлекались подобным образом. Но во-первых, кроме Нис, ни одна женщина во всем дневном и ночном мире не рождала в теле Тай ни малейшего трепета, а во-вторых, это была единственная форма близости, в которой она бывала абсолютно пассивной стороной. Во всех случаях инициатива полностью принадлежала Нисаде, которая называла сие безобразие «пусть старшая сестра позволит младшей сестренке послужить ей». А потому, невзирая на декларацию, что если потребуется отыметь Урано, она ее отымеет, Тай совершенно не представляла, как осуществит это на практике.
— А ты вообрази, что здесь Замок, — чувственно шепнула Урано. Когда хотела, она умела сделать свой голос весьма проникновенным. — Разве мои покои менее роскошны, чем Замковые комнаты для свиданий? Или мое ложе недостаточно широкое и мягкое?
К ложу претензий действительно быть не могло. Как все анатао, Урано спала прямо на полу, подстелив тонкий тюфячок, набитый соломой — но поверх этого тюфячка было набросано столько подушек и покрывал, что ее постель могла бы сделать честь самому Элори.
— Я постараюсь, моя госпожа, — выдохнула Тай в самое ухо Урано, хотя ее уже почти выворачивало от омерзения. — Постараюсь изо всех сил.
Крокодил меня задери, так и инициативу упустить недолго! Стиснув зубы, Тай обняла Супругу Смерти, притянула себе на колени — весьма рискованный маневр, учитывая, что обе они сидели на полу, прямо на подушках ложа — а потом запрокинулась на спину, увлекая за собой Урано.
В принципе, ничего отталкивающего в этой женщине вроде бы не было. Невзирая на то, что она родилась восемью годами раньше Тай, тело ее оставалось стройным, а кожа — гладкой, как у юной девушки. Явно магия, вот только чья — солеттская или Черного Лорда? И кстати, почему она бессильна перед теми давними следами ожогов, изуродовавшими лицо Урано? Возможно, решила Тай, эта магия не имеет обратной силы, как законы Новой Меналии, и властна лишь над теми повреждениями, которые получены после обретения могущества… Пахло от нее тоже приятно, хотя и чересчур сладко на придирчивый вкус алхимика. Но все же лучше ваниль с мускусной розой, чем несвежее тело и тяжелый запах изо рта. Даже пресловутая худоба Урано не выглядела изможденностью, а по меркам Замка с его любовью к фигурам «общего рода» так и вовсе смотрелась вполне приемлемо. И все равно не могла Тай пожелать ее, как ни старалась. Впрочем, будь она из тех, кому дано желать как мужчин, так и женщин, у нее давно имелась бы «сердечная подруга» в монастыре, где на такие вещи в общем-то смотрели сквозь пальцы.
— Закрой глаза, — снова прошептала Тай, на этот раз вполне сознательно подражая интонациям Элори. — Пусть в целом свете для тебя останутся лишь мои руки… мои пальцы… — с этими словами она спустила нити черного жемчуга с плеч Урано, и та с готовностью высвободила руки, позволив черному платью соскользнуть к ногам. Под платьем на ней не было ничего, даже традиционной косынки, прикрывающей бедра — она явно считала себя выше подобных условностей. Только ожерелья и браслеты, изысканно мерцающие на смуглой коже, составляющей резкий контраст с белилами на лице…
Тай снова приобняла Урано за плечи, поворачивая спиной к себе, чтоб хотя бы не смотреть в это раскрашенное по-Замковому лицо, и положила руки ей на грудь. Супруга Смерти с готовностью застонала, хотя Тай еще даже не думала прикасаться к ее соскам. Из последних сил преодолевая себя, невольная соблазнительница раздвинула черно-синие пряди и поцеловала Урано в затылок, вложив в этот поцелуй куда больше умения, чем чувства.
— Ох, как сладко… — протянула ее партнерша в полном экстазе. — Еще, Нэрта, еще…
Пришлось повторить, одновременно стискивая косточками пальцев маленькие твердые соски. Урано выгнулась и даже не простонала — выдохнула с силой… и вдруг резко обмякла в руках Тай, словно вместе с этим вздохом душа покинула ее тело. Одновременно от Берри донеслось что-то вроде мгновенной ослепительной вспышки — а затем ощущение внимательно следящих глаз, не оставлявшее Тай с момента, когда она в первый раз услышала в мозгу голос друга, растаяло без следа. Прошло не менее минуты, прежде чем она поняла, что случилось — Берри избавил ее от необходимости доигрывать до конца сей пошлый фарс и увлек Урано в Замок, воспользовавшись первой же вспышкой ее наслаждения.
— Большое спасибо, Берри, — устало проинесла Тай в пустоту, прекрасно понимая, что друг не может услышать ее. — Я всегда знала, что на тебя можно положиться… — и почти выронила из рук безвольное тело Урано, скрученная мгновенным позывом к тошноте.
Из последних сил она придвинула к себе блюдо из-под персиков, не желая осквернять рвотой роскошную постель, несколько минут просидела над ним, согнувшись — но ее так и не вырвало, наоборот, тошнота разжала свои цепкие когти. Тогда Тай, не глядя, плеснула в чашу еще плодового вина и осушила ее в несколько судорожных глотков.
Окончательно придя в себя, она вскинула глаза к узкому слуховому оконцу под потолком, пробитому лишь ради доступа воздуха. Темно-синяя щель почти терялась в сгустившемся вечернем полумраке — значит, на улице уже стемнело. По меркам ее монастыря так вообще самая что ни на есть ночь, но анатао — поздние пташки…
Ну и ладно. Полежу еще минут двадцать, или даже полчасика — и за дело. А наша госпожа Гиацинт, в сущности, ничего не прогадала — там, в Замке, Нисада обойдется с ней куда более профессионально…
Острое удовольствие пронзило Урано не копьем, как прежде — серебряной иглой. Одновременно с этим голова ее вдруг закружилась, и ее неудержимо повлекло в бездну, где, как раз или два за всю жизнь виденная метель, кружились осколки зеркал…
Когда головокружение прошло, Урано осознала, что лежит совсем на другой постели — обычном Замковом ложе на четырех ножках, накрытом черными шелками. Рядом, чуть усмехаясь, сидела высокая женщина с ярко-алой гривой волос, одетая по-мужски — в кожаные обтягивающие штаны для верховой езды и высокие сапоги на каблуке. Талию стягивал ремень с заклепками, какие обычно носят скодерские речные пираты; усиливая сходство, на нем болтался изящный кинжал в ножнах, с рукоятью слоновой кости. Выше талии на женщине была лишь рубашка с коротким рукавом, прикрывающая грудь, но не живот — из такой же глянцево-черной кожи, как и штаны. И из той же кожи была скрывающая лицо полумаска — ее сложно вырезанные края языками черного пламени выплескивались на лоб и щеки.
— Ты… Нэрта? — потрясенно выговорила Урано.
— А кто же еще? Вот такая я и есть, — задорно произнесла женщина в разбойничьей одежде. — Приветствую тебя в Замке, подруга!
— Я должна была сразу догадаться… — выдохнула Урано. — Там, днем, я весь вечер думала, какое платье тебе заказать… И лишь сейчас поняла, что лишь в мужском костюме ты можешь быть хороша по-настоящему!
— Если я оденусь так днем, меня ваши анатао на мясо продадут, — хмыкнула та, что отозвалась на имя Нэрта. — А мне моя жизнь пока еще дорога.
— Ну, может, не совсем так — на наш манер, вроде храмовой стражи… И вообще моей власти хватит, чтобы скормить гиенам Владыки Смерти любого, кто скажет хоть слово против тебя!
На это женщина в черной коже лишь пробормотала что-то неопределенное.
В отличие от Тай, Нисада изначально ничего не имела против возложенного на нее поручения. Получая огромное удовольствие от пребывания в постели с Тай, а также два или три раза ложившись с какими-то совершенно посторонними девочками из Замка, она искренне считала, что способна одинаково любить как мужчин, так и женщин, а уж этой Урано ради дела закатит такую ночь, какую та не забудет до скончания жизни! Но сейчас, взглянув на то, что возлежало перед ней на ее же кровати (по такому случаю приведенной, как и сама Нисада, в совершенно нехарактерный для себя вид), княжна Лорш внезапно осознала, что даже у ее полнейшей небрезгливости есть какие-то пределы. Черт возьми, ни Берри, ни Тай не соизволили предупредить, что ей предстоит — а ночной вид Урано отличался от дневного лишь в деталях — употреблять ТАКОЕ!
Ох, если б тут был Берри! Но он, оказавшись на постели вместе с Урано, тут же молнией вылетел из комнаты прямо сквозь одно из зеркал, дабы не обнаруживать своего присутствия, и успел лишь коротко бросить на бегу: «Все по плану».
Придется как-то изворачиваться… А впрочем, есть у нее в запасе одно фирменное блюдо, которое должно прийтись по вкусу этой мымре!
— Иди же ко мне, любимая, — томно произнесла Супруга Смерти и приняла позу, которая ей самой казалась весьма призывной.
— Куда нам спешить? — на ярко-алых, под цвет волос, губах Нисады расцвела ослепительная улыбка. — Ночь только началась! Не говоря уже о том, что это первая из бесконечной череды ночей, которые теперь будут у нас. Так что давай пока пойдем прогуляемся по Замку. Я тебе тут такое покажу — закачаешься!
Если у меня есть хоть какие-то духовные заслуги (в чем лично я глубоко сомневаюсь)…
Синева в слуховом оконце-щели под крышей сменилась непроницаемой чернотой. Урано, из жалости прикрытая шелковым покрывалом, не подавала признаков жизни — во всяком случае, не больше, чем любой крепко и глубоко спящий человек.
Джарвис заранее предупредил Тай, что вожделенная Аметистовая книга, как правило, хранится не в покоях Урано, а в храмовой сокровищнице, откуда Супруга Смерти лишь время от времени ненадолго берет ее. Сие было более чем разумно, учитывая постельную неразборчивость Урано — в этих покоях перебывали сотни мужчин, от младших жрецов до симпатичных молодых людей неизвестного происхождения, подобранных на улице. Даже учитывая, что за ночь с верховной служительницей Черного бога многие расплачивались жизнью — все равно столь опасную вещь лучше было держать подальше от случайных людей.
Тем не менее Тай для начала придирчиво обшарила обе комнаты, принадлежащие волшебнице-недоучке. Это было не так уж и трудно — анатао, даже самые знатные, обычно обходились минимумом мебели. Низенькие столики, пара таких же низеньких скамеечек, обитых дорогим шелком, ковры на полу и на стенах, занавеси, подушки, сундуки с многочисленными нарядами, полки с драгоценными безделушками… Нигде ни следа запоров и замков, большая часть вещей вообще разбросана как попало. Единственный тайничок, обнаруженный в одной из стен и взломанный с третьей попытки, скрывал в себе лишь несколько склянок с разноцветными жидкостями и порошками — наверное, какие-нибудь яды или их компоненты, не без основания предположила Тай.
Последним досмотру подвергся туалетный столик, сделанный по таканским образцам, но столь же низенький, как и остальная мебель в комнате, с расчетом, что за ним будут сидеть на одной из маленьких скамеечек… Ничего.
Значит, придется с немалым риском для жизни прорываться в сокровищницу, которую, если верить слухам, не обчищал еще никто и никогда. Возможно, она, Тай, станет первой… или одной из многих, кто пытался и не сумел.
Что ж, ей и без того до сих пор редкостно, просто сказочно везло. Включая то, что Урано в предвкушении изысканных удовольствий приказала не беспокоить ее до двух часов после восхода солнца — и тем самым предоставила достаточно времени и пространства для любой деятельности «Нэрты».
Тай еще раз окинула взглядом тело, затихшее под рубиновым шелком, затем ворох разнообразной одежды, вываленной из сундуков. Да, маловаты мне будут ее наряды — у меня кость едва ли не в полтора раза шире, да и ростом я, пожалуй, повыше буду. Ладно, моя нижняя юбка тоже черная и без всякого кружева, сгодится в качестве анатаорминской, а выше пояса что-нибудь сообразим…
В конце концов среди тряпок Урано отыскался черный атласный нагрудник, отороченный бахромой из черного и серебряного стекляруса. Он завязывался на спине, так что размер его не имел никакого значения.
Тай сбросила свою рубашку и надела нагрудник, перетянула талию пояском в виде змейки с изумрудными глазами, а поверх набросила большую бордовую шаль из тонкой шерсти. Какая удача, что в хозяйстве Урано нашлась подобная вещь — она хорошо подходила к роли простуженной, которую предстояло сыграть Тай, ибо точно воспроизвести голос Урано она не была способна при всем желании. Да и светлые, совсем не анатаорминские плечи и спину ни в коем случае нельзя оставлять неприкрытыми…
Да, еще украшения. Без них никак — на Урано этого добра столько, что так и позвякивает при каждом шаге. Обирать спящую Тай не стала — в большом ларце с инкрустацией в виде райской птицы, стоявшем на туалетном столике, и без того хватало вещиц на все вкусы. Пара ожерелий, браслеты, несколько колечек — хотя нет, лучше прятать руки под шалью, это же главное, что может выдать ее. Еще булавка, чтобы шаль не распахивалась лишний раз. А вот ножных браслетов не надо — и без того ремешки сандалий в ноги врезаются. Слава небесам, обычно анатао носят сандалии, а не сапоги, иначе ее ногу, весьма приличных размеров для женщины, нипочем не удалось бы вбить в столь маленькую обувь.
Теперь — самое главное. То, что, собственно, и подтолкнуло Тай к ее безумному плану. Тоже не слишком приятно, но и вполовину не так противно, как ласкать самовлюбленную и бессердечную стерву, изображая, что втрескалась в нее по самые кончики ушей…
Решительно нагнувшись над спящей, Тай стащила с ее головы парик с синими прядями. Под ним оказались редкие, коротко остриженные волосы с несколькими заметными проплешинами. На секунду жалость снова мягкой лапкой толкнулась в сердце Тай, но она тут же отринула ее, опускаясь на скамеечку перед туалетным столиком. Второй ларец, с точно такой же райской птицей на крышке, а внутри — баночки, коробочки, флакончики, щеточки, кисточки, белое и красное, черное и золотое, сыпучее и жирное… Кое-что — уже не первой свежести, с неприятным прогорклым запахом, в порошках для подводки глаз ясно выделяются неопрятные комочки. Да, без сомнения, сама Тай могла бы приготовить не в пример лучше…
Ладно. Что выдали со склада, с тем и будем работать. За одну ночь не облезу, а если даже и облезу — для дела не жалко.
Белила… куда больше заслуживающие обозначения «побелка». Хорошо хоть румянами она не пользуется! Тени синие, тени серые, черный контур глаза и этим же — линия брови. Красная помада, нет, лучше ярко-малиновая, в тон шали, серебряные блестки… Вроде все. Можно надевать парик. Нет, постой, еще серьги…
Уши у Тай не были проколоты, однако крючки серег оказались достаточно велики, чтобы зацепиться просто за край ушной раковины, а парик и вовсе покрыл все — видны были лишь длинные подвески в виде все тех же змеиных голов. Тай бросила придирчивый взгляд в зеркало, обозревая полученный результат.
То, что отражалось в зеркале, больше не было ею, Тайбэллин Неролики. Там было Замковое обличье, пусть и созданное грубыми дневными средствами, маска, под которой с равным успехом могла укрыться как женщина-анатао, так и светлокожая меналийка…
«Тебе нравится быть не собой? — внезапно вплыл в ее сознание голос, ни разу не посмевший произнести эти слова в яви Замка. — Нравится тебе быть гиацинтом, горькая хризантема?»
— Еще чего! — возмущенно прошептала Тай. — Не дождешься!
«Тогда почему же ты так завороженно глядишь в зеркало?» — в знакомом голосе промелькнула едва уловимая насмешливая нотка, и Тай внезапно ощутила, что комната Урано плывет у нее перед глазами. Единственным, что осталось четким, было ее — не ее? — отражение в зеркале, но и у него за плечом, в зеркальной завораживающей глубине, промелькнул чей-то светлый силуэт, показавшийся странно знакомым. А вслед за тем на нее накатила такая мощная волна желания, что Тай стиснула зубы и впилась ногтями в ладони, пытаясь не застонать. Резко вскочив, так что опрокинулась скамеечка, она отвернулась прочь от зеркала, к противоположной стене…
Синий, расшитый золотом занавес сам собой скользнул прочь, открывая еще одно зеркало, которого — Тай сама осматривала эти покои час назад! — прежде тут не было. Отражение женщины с накрашенным лицом дрогнуло и расплылось, зеркало подернулось рябью бликов, но светлый силуэт в глубине, наоборот, стал отчетливее, приблизился — и Тай поняла, что это вовсе не Джарвис. Да, он был так же одет во все белое и, пожалуй, не менее красив, но это был анатао, в традиционной одежде, с волосами, заплетенными во множество косичек, и фигура его была ниже и тяжелее, чем у долгоживущего. В распахнутом вороте белоснежной рубахи сверкало ожерелье из трех переплетенных змей с такими же изумрудными глазами, что украшали сейчас пояс и уши Тай, а ниже алела рубиновая брошь. У виска на смоляных волосах светилась лилия, но не желтая или кремовая, какую, по словам Джарвиса, вплетают в волосы парни-анатао, ищущие девчонку на одну ночь, а белая, как снег, как одежды незнакомца… Новая волна желания захлестнула Тай с головой, и она почувствовала, что у нее подламываются колени.
Незнакомец в белом подошел совсем близко, приветливо улыбнулся — ослепительно-белые зубы сверкнули на темном лице, и неожиданно Тай осознала, что рубиновое пятно на его одежде — вовсе не драгоценный камень, а свежая кровь. Против воли у нее в голове всплыло: «Мой друг был убит боевым посохом в сердце…»
Сонкайль! Но… почему — он… и откуда…?
На этот раз знакомого голоса не было, но Тай не сомневалась — ответ, родившийся в ее голове, вложен туда именно им.
Могила царицы Ведаар… Сонкайль взломал ее, нарушив покой древней Силы, о коей не ведал, и извлек оттуда украшения в виде змей, служанок этой силы. Это ожерелье было на его шее в час гибели, и кровь его брызнула на серьги и браслеты, валявшиеся на земле… которые впоследствии, пройдя много рук, легли в ларец Урано. Та, кто носит эти украшения, имеет полную власть над тенью того, кто снова выпустил в мир их силу.
Кому он послан — ей или Супруге Смерти? Тай было уже почти все равно. Как во сне, она протянула руки к неведомо откуда взявшемуся стеклу, тронула его кончиками пальцев. Тот, в зеркале, в ответ положил ладони на стекло — изнутри…
«Нравится? — снова прозвучал в голове знакомый голос, насмешливый и завораживающий одновременно. — Уверяю тебя, Черный Лорд не так уж часто делает смертным подобные подарки. Разве что его хорошенько попросит об этом… кое-кто посильнее! Хочешь выпустить из стекла это сокровище?»
Сонкайль, Сонкэ, прекрасная тень, жаркий южный полдень в человеческом образе… Ладони его скользнули по стеклу — снова изнутри, бессильные преодолеть преграду меж жизнью и ее отсутствием, полные губы чуть приоткрылись, взгляд стал умоляющим. Тай потянулась к нему рукой, но пальцы не соприкоснулись — стекло лежало меж ними несокрушимым препятствием.
Шаль сползла с ее плеч — она даже не заметила. Грудь… почему ее грудь закрыта, если она так желает того, кто стучится к ней изнутри? Скорее… кажется, среди вещей Урано она видела правильный корсаж в Замковом стиле. Если прижаться обнаженной грудью к стеклу… Она уже готова была потянуться к завязкам на спине — но вместо этого из последних сил вцепилась руками в край синего с золотом занавеса.
Другой бы на ее месте взмолился богам — Тай не верила никому из них, и ей было не к кому воззвать.
— Тиндалл!!! — отчаянно воскликнула она, уже почти теряя рассудок. — Где бы ты ни был, спаси меня, Тинд! Ты же можешь все!
На миг сознание ее затопила ослепительная вспышка — почти такая же, какой возвестил о своем уходе Берри, разве что сильнее… И все кончилось. Тай стояла на коленях, комкая в руках занавес, и отчетливо видела, что под ним нет никакого зеркала, не говоря уже о каких-то призраках. Сквозь плотный слой краски на лице проступила испарина, но мир снова обрел устойчивость, и никакие вкрадчивые голоса из-за грани больше не манили ее в запредельное.
Тай с трудом поднялась на ноги, снова повернулась к зеркалу Урано и показала своему отражению язык так, как умела она одна — свернутый в трубочку. Отражение с готовностью ответило ей тем же. У существа, скрытого под Замковым обличьем, больше не было никакой самостоятельной жизни.
— Что это было? — растерянно спросила Тай неведомо кого. Никто и не ответил, ибо было некому, но на мгновение Тай показалось, что, невзирая на ночную тьму в оконце и горящие свечи, лица и рук ее коснулся самый настоящий солнечный луч.
И с этим прикосновением пришло странное спокойствие и непоколебимая уверенность в своих силах. Да если даже призраки в стекле принимают меня за Урано, простых смертных я тем более обману! Особенно в этом ночном полусвете…
Тай подняла с пола шаль, уверенным движением завернулась в нее, застегнула булавку и шагнула к двери.
Препятствия? Плевать я хотела на все в мире препятствия!
Еще один коридор, обрывающийся крутой неосвещенной лесенкой. Наплутали они тут, в подземелье, соединяющем храмовые строения — не хуже, чем Замковые лабиринты.
И кстати, где все эти обещанные Арзалем незримые стражи, ожившие скелеты и прочие прелести? Единственные, кто попался на глаза Тай во время блужданий по здешним закоулкам — несколько молодых то ли жрецов, то ли послушников, которые, едва завидев хорошо различимую в темноте белую маску, почтительно кланялись и поспешно прибавляли шаг. Такое ощущение, что запутанные коридоры подземелья были единственной защитой здешних сокровищ. Впрочем, и этого было вполне достаточно — не вызубри Тай точную схему пути, извлеченную Джарвисом из сознания Урано, давно бы заблудилась.
Она шагала, не оглядываясь и не прислушиваясь — если начнут есть заживо, этого не пропустишь, а остальное неважно. Снова лесенка, опять коридор — и неожиданно прямо перед Тай выросла тяжелая двустворчатая дверь, украшенная медной чеканкой в виде каких-то то ли демонов, то ли чудовищ, пляшущих и изрыгающих языки пламени. Что… и все?
Да нет, не все. Рядом с дверью стояла на страже рослая девица в мужской рубахе и штанах, вооруженная парой клинков — одна из тех, что сопровождали Урано во время шествия. Или не из тех, а просто из «кошек» — разницы, в сущности, никакой. Это человек, а не незримый демон, значит, ее можно уболтать.
— Кто на часах? Ты, Пини? — громким шепотом произнесла Тай. Называя первое пришедшее ей в голову анатаорминское имя, она отнюдь не рисковала, наоборот — Урано никогда не утруждала себя запоминанием имен тех, кто ей прислуживал.
— Хара, госпожа, — почтительно отозвалась охранница, складывая ладони и кланяясь в пояс.
— Изволь открыть дверь, Хара. Не мне же самой ногти ломать!
Про ногти придумалось хорошо. Тай знала, что дверь в сокровищницу открывается нажатием на один из элементов чеканки, но сделать это самой означало показать охраннице свою руку, весьма отличающуюся от руки Урано. Да и кто знает здешнюю магию — вдруг от прикосновения к рычажку незнакомых пальцев медные черти поднимут крик или случится еще какая-нибудь сверхъестественная пакость? Арзаль — не тот человек, чьими предупреждениями можно пренебрегать.
— Да простится мне мое любопытство, могущественная госпожа, но что у вас с голосом? — поинтересовалась часовая, не меняя позы.
— Похоже, простыла, — эти несколько фраз Тай заучила и отрепетировала заранее, так что получилось почти без акцента. — Какой только демон погнал меня на морскую прогулку при таком ветре! Уже с утра горло ломило, а сейчас дышать тяжело, не то что говорить… Ты открываешь или спишь? — резко прибавила она, подражая Урано.
— Так вы за своей целительной Книгой! — Хара поспешно зашарила пальцами по шипам на хвосте морского дракона, отыскивая нужный. — Сейчас, сейчас, госпожа, не извольте гневаться…
Раздался мелодичный звон, и створки двери стали медленно, с натугой поворачиваться. Тай дождалась, пока они распахнутся на достаточную ширину, и торопливо скользнула внутрь.
В другое время она с интересом рассмотрела бы золотые и серебряные статуи древних богов, полулюдей-полузверей, которым поклонялся тот народ, что жил на этих островах до анатао и чьи гробницы грабили когда-то Джарвис с Сонкайлем. Не отказалась бы она и заглянуть под крышки тяжелых сундуков, украшенные теми же демонами и монстрами, но на этот раз вырезанными в темном дереве. Что под ними — золотые монеты, драгоценные камни, иные дары верующих?
В другое время. Сейчас же ее интересовала лишь статуя богини с козьей головой.
Вот и она. Теперь нажать на ее правый глаз…
Украшавшая каменный постамент золотая пластина, вся в древних полустертых письменах, с резким щелчком прыгнула вперед, оказавшись передней стенкой выдвижного ящика. А в ящике, завернутая в кусок черного шелка… Выхватив
Снова замотав книгу в черный шелк, Тай поспешно подхватила ее на руки и охнула — тяжеленная, зараза! Интересно, что имела в виду эта Хара, говоря о «целительной книге»? Неужели то, что Урано имеет обыкновение лечиться, читая заклятья оттуда? Что ж, тем проще будет дотащить ее до покоев Супруги Смерти.
«Рано радуешься, — одернула себя монахиня-алхимик. — Если все удается слишком легко, значит, скорее всего, ты не знаешь чего-то самого главного. Так что не расслабляйся до тех пор, пока этот, крокодил его раздери, Гримуар Жизни и Смерти не окажется на борту „Девы-Птицы“. Да и тогда погоди радоваться…»
Надавив на левый глаз богини-козы, чтобы вернуть назад опустевший ящик, Тай поудобнее перехватила свою добычу и столь же торопливо направилась назад.
Когда она проходила в двери с медной чеканкой, стражница Хара снова согнулась в глубоком поклоне и почтительно проинесла: «Да исцелится ваше горло с легкостью, могущественная госпожа!» Но эти слова уже прилетели в спину поспешно удаляющейся Тай — предупреждением Урано о плоти, коей должно стечь с ее костей по прошествии часа, она тоже не была намерена пренебрегать. А значит, с этого мгновения счет пошел на минуты.
Жаль, что из сокровищницы нельзя было вынести ничего, кроме самой Аметистовой книги — с Лумтаем ведь тоже надо как-то расплачиваться… Ладно, остаются еще драгоценности Урано. А уж как вынести их… о, на этот счет есть одна идея, не лишенная благородного безумия!
Вернувшись в покои Урано, Тай первым делом сорвала с себя парик и прочие принадлежности маскарада, снова переодевшись в свои вещи, купленные в Дане Меналийской. Оттереть лицо оказалось труднее — почти все свечи догорели, и в зеркале ничего не было видно. Да и среди банок-склянок на туалетном столике не нашлось никакого крема, способного быстро и надежно справиться с жирными красками для лица. В отчаянии Тай подключила к делу знаменитые анатаорминские взбитые сливки, которые они с Урано не доели с вечера. Сливки помогли, и, умывшись из таза, где плавали лепестки роз и сейи, Тай решила, что в первом приближении сойдет.
Времени после этой процедуры осталось до обидного мало. Тай поспешно схватила ларец с драгоценностями Урано, приложила к книге — точно, по размеру как раз совпадают. Кое-как замотала в черный шелк обе эти вещи, на всякий случай сунула за корсаж один из жутковатых зазубренных ножей Урано, последний раз бросила взгляд на спящую — та все так же не подавала признаков жизни. «Нисада свое дело знает», — усмехнулась Тай и покинула комнату почти бегом.
Только бы не наткнуться на одну из охранниц! Даже если удастся выхватить оружие, не выронив при этом свою ношу — неизвестно, сможет ли она воспользоваться им по назначению против хорошо обученного воина…
Но ей в очередной раз повезло — первый же человек, встреченный ею в коридоре, оказался мужчиной, молодым жрецом в развевающемся черном одеянии. Однако прежде, чем он успел хоть как-то отреагировать на незнакомую женщину в меналийском платье и со свертком под мышкой, Тай кинулась к нему чуть ли не с распростертыми объятиями:
— Слава небесам! Как хорошо, что я встретила вас, святой брат! Вы один можете помочь мне беспрепятственно выйти отсюда с этими, крокодил их задери, подарочками!
— С какими еще подарочками? — жрец говорил по-меналийски с еще более чудовищным акцентом, чем Тай на анатаоре, но явно был способен ее понять.
— Да с теми, которых насовала мне ваша Супруга Смерти! Слышали уже, наверное, что сегодня она удалилась в свои покои с женщиной?
— Что-то слышал, — коротко бросил жрец, отнюдь не придя в восторг по этому поводу.
— Вот я та самая женщина и есть. И открою вам маленькую тайну: это было подстроено. Мне несколько влиятельных людей на острове специально заплатили. Узнали совершенно случайно, что я женщинами в постели не брезгую, и подговорили: осчастливь, мол, нашу Супругу Смерти, да так, чтоб она о мужчинах и думать забыла! А то, мол, проходу от нее парням на острове нет, а у них сыновья подрастают, и уж больно не хочется им в один прекрасный день выловить их из моря с ритуальным ножом в груди… Пусть, мол, переключится на своих «кошек», а от мальчиков отстанет!
На лице жреца отразилась весьма сложная гамма чувств. Тай опять угадала правильно: молодой человек явно побывал на ложе Урано и явно не получил от этого ни капли удовольствия.
— Ты грешница, женщина, — произнес он наставительно. — Но иной раз и грех способен послужить ко благу. Покажи, что у тебя в свертке.
— Две шкатулки со всякой женской дребеденью, — Тай охотно распахнула перед жрецом крышку ларца, лежащего сверху. — В том-то и дело, что там есть весьма дорогие вещицы, да и сами ларцы денег стоят. А я женщина небогатая, грех бросать, раз дадено, а не крадено. Да только поди объясни это вашей страже!
— Может, ты и не лжешь. Воровка распихала бы золото в сапоги и за пазуху, а не мучилась бы с неудобными ящиками, — жрец заглянул под крышку и неожиданно усмехнулся. — Во втором ларце то же самое?
— В общем, да, — потупилась Тай, внутренне содрогаясь. А ну как этот жрец — заядлый книжник и даже в полумраке не способен спутать дорогой фолиант со шкатулкой?
— Заверни свое добро, и идем, — лицо молодого жреца стало чуть менее жестким, и Тай поняла, что выиграла и на этот раз. — Как твое имя, женщина?
— Кииль, святой брат, — девушка почтительно склонила голову, изо всех сил изображая уважение к сану собеседника. Хотя, если разобраться, по своему духовному званию она была как минимум равна ему.
— Если твой поступок возымеет нужное действие, я буду молить Черного Лорда, чтобы он как можно дольше не возлагал свою длань на Кииль, — жрец снова усмехнулся. — И наверное, не я один.
Пока они пробирались по храмовому комплексу, Тай несколько раз успела умереть от страха, ибо после изъятия книги из сокровищницы прошло заведомо больше часа. Однако плоть пока что не думала спадать с ее костей, земля под ногами тоже вроде бы не горела, и постепенно Тай пришла к выводу, что все выспренние угрозы Урано — не более чем ритуальные проклятия, не имеющие настоящей силы.
Всякий раз, когда на их пути кто-то попадался, жрец бросал несколько резких слов, и интересующийся отставал от них, не успев пристать. Они беспрепятственно дошли до набережной, где молодой жрец с рук на руки сдал ее матросам Лумтая, дремавшим в шлюпке, да еще и благословил на прощание.
Над морем занимался розовый рассвет, дул утренний бриз. Ежась от пронизывающего холодка, Тай обеими руками прижимала к себе сверток с добычей и до сих пор не могла поверить, что все прошло так неправдоподобно гладко. Интересно, чего же главного она до сих пор не знает?
Они не спали, дожидаясь ее. Все трое — и Джарвис, и Тано, в теле которого сейчас пребывал Берри, и даже Лумтай.
— Неужели добыла? — выдохнул Джарвис, во все глаза глядя на сверток в руках Тай.
— Сам, что ли, не видишь? — огрызнулась та. — Только не спрашивай, как — у меня самой это еще не до конца в голове уложилось.
— И драгоценности на продажу? — уточнил Лумтай.
— И их тоже. Внакладе не останешься. Но если хочешь подержать в руках то, чего они стоят, снимайся с якоря сей же миг и дуй отсюда полным ходом. А то мне так везло всю ночь, что, того и гляди, крупно не повезет нам всем.
Лумтай более не задал ни одного вопроса. Взглянув на Тай с нескрываемым уважением, он двинулся на ют, и вскоре оттуда донеслись энергичные команды, для пущей доходчивости подкрепленные красочной руганью. Тай же в сопровождении двоих друзей отправилась в свою каюту, то и дело прихрамывая — сапоги Джарвиса стерли косточку ее левой ноги в кровавое мясо.
В каюте она с наслаждением сбросила ненавистную обувь и растянулась на койке.
— Все рассказы потом. Сначала — в Замок, пока бал не кончился, доложу Арзалю об успешно проведенной операции, — выговорила она, зевая. — Заодно и тело отдохнет после бессонной ночи…
— В какой Замок? — всплеснул руками Берри. — Там сейчас Урано с Нисадой колобродят вовсю!
— Тогда идем со мной. Я останусь в наших комнатах, а ты найдешь Арзаля и приведешь его туда.
— Что, прямо в убежище? — засомневался Берри.
— А у тебя есть другой способ пообщаться с ним, не попавшись на глаза кому не надо? Только не говори, пожалуйста, про зимний сад — нам только Элори сейчас недоставало для полного счастья.
— Ладно, идем, — перестал спорить Берри. — Дай только полюбуюсь на твои трофеи…
Джарвис раскрыл застежки переплета, осторожно развернул книгу. Староменалийские руны, выведенные чуть угловатым, резким почерком на желтоватом пергаменте, ничуть не потускнели за сотни лет, прошедших с момента, когда Лорнен Свейзо начертал их. Значит, вот это и есть Гримуар Жизни и Смерти, одна из основ солеттской магии?
Как и все долгоживущие, по праву рождения наделенные Силой — пусть даже такой невеликой, как у Джарвиса, — наследник меналийского престола относился к так называемой «научной магии» с легким презрением. Солеттские маги низводили запредельное могущество до роли простого инструмента, вроде лопаты или долота. Все эти дожди в нужный срок над обывательскими огородами, разбитые горшки и порванные штаны, становящиеся целыми по слову мага, и прочая бытовая ерунда… Небольшой силы Джарвиса вполне хватало на многие из подобных штучек, но он брезговал тратить ее так глупо и вместо того, чтобы поднять ведро с водой на палубу силой магии — как когда-то сделала Ломенна, хвастаясь перед ним, — предпочитал, словно простой смертный, привязать к нему веревку.
Вот и теперь он перелистывал страницы Аметистовой книги с насмешливым равнодушием. «Болезни кожи», «Опухоли», «Душевное нездоровье»… Суть любой болезни — нарушение либо целостности, либо регулярности. Правильно сфокусированный поток силы с одинаковым успехом заживит гнойную рану и язву желудка. А тот, кто считает, что маг должен лечить эти две вещи двумя разными способами — либо невежда, либо обманщик.
Впрочем, не ему судить. Когда его личных сил хватит на то, чтобы исцелить ноги, парализованные с четырех лет, тогда и можно будет рассуждать о том, кто шарлатан, а кто не совсем…
Тем временем Берри поднял крышку ларца с драгоценностями — и вдруг громко расхохотался.
— Ну ты даешь, Тай! — еле выговорил он в промежутке между двумя взрывами смеха. — На такое способна только ты! Воистину, профессия — великая сила! Мастерство не пропьешь!
Тай, уже начавшая дремать, приподнялась на локте, глянула в ларец, любезно пододвинутый Берри — и резко залилась краской. Так вот почему усмехнулся молодой жрец Черного Лорда, вот почему он не стал обыскивать ее дальше… Миллион морских чертей, как выражается в таких случаях Джарвис!
— Смеешься?! — произнесла Тай таким голосом, что Берри едва не подавился. — Я бы на твоем месте плакала горькими слезами! Чем мы Лумтаю платить будем? Мое налобье столько не стоит, а это единственное, что у нас есть! И я ведь уже обнадежила его, крокодил меня задери!
Оторвавшись от книги, Джарвис тоже заглянул под крышку с райской птицей — и увидел баночки, коробочки, флакончики, щеточки, кисточки, белое и красное, черное и золотое, сыпучее и жирное…
— Там было две одинаковых шкатулки, Тай? — спросил он скорее для порядка, мгновенно поняв все. — Одна с украшениями, другая с косметикой?
— Там было темно! — никогда прежде принц не видел свою спутницу такой растерянной — она чуть не плакала и тщетно пыталась скрыть это за злостью. — А я удирала, теряя подметки, потому что Урано пригрозила, что если я причиню ей какой-либо вред, то сгнию заживо за час!
— И что же нам теперь делать? — ошеломленно выговорил Джарвис.
— Тебе — снять штаны и бегать! — отрезала Тай. — А мне — тем более идти в Замок, пока Арзаль еще там. Может, хоть он что-нибудь придумает! — она со стуком захлопнула крышку злополучного ларца. — Берри, хватай меня, как хватал Урано, и тащи в наше убежище, а то крокодил меня задери, если я сейчас смогу уснуть нормальным образом! И упаси тебя небеса еще раз хихикнуть — сразу же получишь в глаз!
— Ладно, — махнул рукой Арзаль, отчего колокольчики в его волосах вразнобой зазвенели. — Что с вами поделаешь, воры на доверии… Так и быть, вынимайте аметисты из переплета. В конце концов, нам нужен балдахин или нам нужно ехать? А если в Солетт решат, что без балдахина тоже никак — пусть вставляют новые. У Высокой коллегии для этого вполне достаточно средств.
— А этих денег точно хватит, чтобы расплатиться? — не поверила Тай.
Они с Берри сидели на постели Нисады, уже принявшей свой привычный ярко-розовый цвет. Арзаль же как ни в чем не бывало развалился в любимом кресле Берри, вытянув длинные ноги, и с наслаждением вдыхал дым от горящей сандаловой палочки.
— Уважаемые коллеги, копи, где брали такие аметисты, выработались досуха еще тогда, когда ваших прадедов даже в проекте не было, а я сам худо-бедно заклял своего первого демона, — протянул он с чуть высокомерной снисходительностью. — Так что считайте сами: одних только темных камней в переплете, чтобы не соврать, десятка три будет. В Сейе каждый из них тянет, в зависимости от размера, от трех до восьми золотых, возьмем в среднем по пять. Значит, учитывая, что курс нашего золота по отношению к вашему серебру уже давно держится где-то один к трем, дюжины камешков вам хватит за глаза и за уши. А остальное можете взять себе на дорожные расходы.
— Большое спасибо. Понятия не имею, что бы мы без тебя делали, — на этот раз в голосе Тай не было и тени ее обычной мрачноватой иронии, хотя, как правило, манера солеттского мага подчеркивать разницу в годах между собой и собеседником доводила девушку до тихого бешенства.
— А, ерунда, — Арзаль небрежно стряхнул пепел с сандаловой палочки. — Чужим добром разбрасываться легко. Меня, прекрасная Тайах, куда больше беспокоят ваши видения в покоях этой, как ее… Урано?
— Да чего тут беспокоиться? — процедила Тай. — Показала я Элори козью морду, вот он и пытается до меня догрестись при каждом удобном случае.
— Видите ли, — солеттский маг даже подался вперед, — по всему тому, что я знаю об Элори, ваша версия не то чтобы невозможна, но, скажем так, не слишком вероятна. Я скорее готов поверить, что это действительно работа так называемого Черного Лорда. Проще говоря — самая первая полоса препятствий на вашем пути к сокровищнице.
— Так ведь потом-то никаких препятствий не было! — воскликнула Тай. — Лабиринт переходов, полтора жреца и девица из охраны — вот и все.
— Вот это меня и смущает. По-хорошему вам полагалось или попасть под раздачу по полной программе, или уж если не заметить, то не заметить вообще ничего. А вы… Попробуйте еще раз вспомнить, после чего все-таки отступило ваше наваждение.
— Не знаю… Я уже почти совсем в зеркало полезла, чуть из платья не выпрыгнула, а потом как-то в голове промелькнуло: уж больно красив этот деятель, если даже и Сонкайль, то явно подправленный… Я же того парня ни разу живьем не видела, только из рассказов Джарвиса о нем и знаю. В общем, на миг просветлело у меня в мозгу, и я крикнула какую-то ерунду, чуть ли не позвала Тинда, чтобы он спас меня. И сразу все ушло, как не было никогда.
— Так… — Арзаль задумался. — Ваш крик явно не имел особого значения — большинство людей в такой ситуации зовет мать, ну, а у вас в этой жизни просто не было никого ближе Тысячеликого. Похоже, все дело заключается именно в вашем доверии и недоверии. Все образы, явленные вам, были извлечены из вашего подсознания. Пока вы им доверяли, они имели над вами полную власть, но стоило вам усомниться — и все пропало. Считайте, прекрасная Тайах, что вам несказанно повезло.
— Я так и считаю, — Тай вздохнула не без облегчения. — А то я уже извелась: если до сих пор все шло так гладко, какая же задница ждет меня впереди?
— Думаю, что уже никакая. У вас был очень маленький, но шанс, и вы смогли им воспользоваться. Преклоняюсь перед силой вашей личности. Жаль, что нельзя вызвать сюда вашего телохранителя, я бы и ему задал парочку вопросов.
— Увы, нельзя, — подтвердила Тай. — А то Тано без присмотра останется.
— Тогда на досуге сами расспросите поподробнее, как выглядел этот его убитый товарищ. Возможно, выяснятся кое-какие интересные детали… А теперь самое главное: каковы ваши дальнейшие планы?
— Дойти до Сейя-ранга, продать камни и рассчитаться с Лумтаем, — отозвался Берри. — После чего Тай и Джарвис, наверное, повезут книгу на твой остров, а я…
— В этом нет нужды, — перебил его Арзаль. — К моему острову все равно не пристают крупные корабли — там просто нет подходящих гаваней. Так что сегодня же я вышлю на Сейю гонца, который окажется там одновременно с вами или, в крайнем случае, на день позже. Он будет ждать вас за городом, в маленькой бухточке у мыса Алый рог, и назовет вам мое имя. Вы передадите книгу ему — таким образом она попадет ко мне быстрее, чем на любом корабле. Когда она окажется у меня, я сразу же вам сообщу.
— А как ваш гонец узнает нас? — прищурилась Тай.
— Ему будет вполне достаточно того, что один из вас долгоживущий, — усмехнулся Арзаль. — Смею думать, вряд ли сейчас на Анатаормине так уж много представителей морской расы — все-таки это земля Порядка.
С этими словами он встал с кресла и направился к выходу, но, не успев пройти сквозь стену, был остановлен вопросом, заданным с некоторой заминкой:
— Слушай… А что могло случиться, если бы я все-таки прижалась грудью к стеклу?
— Точно не могу сказать, но в любом случае ничего хорошего, — солеттский маг искривил губы. — С очень высокой вероятностью призрак утянул бы вас к себе в зазеркальное небытие, оставив валяться на полу бренное тело. Или даже не оставив — допускаю и такой вариант…
— Знаешь, Тай, я не решусь сказать, что Сонкайль был красив. Обаятелен — да, сверх всякой меры, но что касается чисто внешних данных…
Скалистый остров давно скрылся за горизонтом, и «Дева-птица», подгоняемая ровным ветром, с каждой минутой увеличивала расстояние между добычей Тай и сокровищницей Черного храма. Лумтай сам стоял у штурвала, Тано, накормленный завтраком, дремал в гамаке, что же касается Берри, то он отказался уходить из Замка до возвращения Нисады. Тай и Джарвис, укрывшись в каюте от любопытных глаз, ковыряли переплет кинжалом принца и стянутым у Урано листовидным ножом с зазубринами, стараясь при этом не повредить камни. Получалось плохо — за последний час лишь пять аметистов согласились расстаться со своими гнездами в серебре.
— …Во-первых, я уже говорил, что внешне континентальная кровь сказывалась в нем очень мало; а что такое выходцы с Ретни и прилегающих островков, я показывал тебе на ланганах — широкие ноздри, выступающие челюсти, в общем, совсем не то, что считаешь красивым ты, — Джарвис чуть улыбнулся. — И во-вторых, ему столько раз доводилось получать в лицо кулаком, а то и клинком, что даже такие черты давно перестали быть правильными. Одна рассеченная губа чего стоила… Я уж не говорю о том, что рубахи, которые завязываются узлом на животе, носят только на севере и западе архипелага. У южан совсем другой покрой — цельная, свободная, с большим вырезом на груди. Но одно они угадали совершенно точно: у Сонкайля действительно была привычка надевать только что найденные ожерелья и браслеты вместо того, чтобы совать их за пазуху. Так, говорил, надежнее, не выпадет случайно. И смеялся: хоть полдня похожу, как лорд…
— Сволочи, — Тай оскалилась, как кошка. — Не знаю, кто из них, не знаю, угадали или вправду он явился к Владыке Смерти с этим ожерельем на шее — все равно сволочи! Ненавижу!
— Сволочи, — согласился Джарвис, с усилием отгибая кинжалом тонкую витую проволочку, мертвой хваткой державшую в гнезде крайний аметист в руне L. — У меня самого мороз по спине прошел, когда ты рассказала,
— Какой же? — недоверчиво хмыкнула Тай.
— Элори, уж прости, знает твои вкусы как свои пять пальцев. Думаю, он подсунул бы тебе иного мужчину… — Джарвис на миг осекся, но все же продолжил: — Я не себя имею в виду, но что это было бы существо моей расы — не сомневаюсь.
— Мне это и в голову не пришло… — протянула Тай и, более ничего не прибавив к сказанному, снова заработала ножом. Ее усилия увенчались успехом — еще один камень с негромким щелчком выскочил из переплета.
— Ну вот, уже что-то, — Джарвис аккуратно присоединил аметист к общей кучке. — Половину платы за проезд вроде бы наковыряли.
Тай в который раз подумала, что цвет этих камней лишь самую малость темнее цвета раскосых глаз Джарвиса — и снова не решилась высказать вслух свою мысль. К чему лишний раз дразнить друг друга разными красивостями, если все равно, пока не сойдем с корабля, ни о какой близости не может быть и речи — не при Тано же этим заниматься!
— Слушай, — проинесла она вместо этого, — как часто можно отращивать волосы магией, чтобы их не истощить?
— А что? — повернулся к ней Джарвис.
— Да понимаешь ли, противно сидеть с грязной головой… Я же волосы маслом смазала, чтоб Урано не дразнить, теперь бы их вымыть надо, а до Сейи, сам понимаешь, об этом и думать нечего — ставлю девять против одного, что пресной воды на «Деве-птице», мягко скажем, не переизбыток. Вот мне и пришло в голову: что, если отрастить их вдвое длиннее, а потом просто отрезать то, что выпачкано в масле?
— Думаю, если мы сейчас отрастим их, большой беды не будет. Ты же не собираешься делать это каждые две-три декады, — Джарвис отложил кинжал и уже привычным жестом опустил ладони на голову Тай. На этот раз луч силы сфокусировался неожиданно легко — ему даже не пришлось выговаривать десять слогов, хватило произнесения их в уме. Неужели у него прибавилось силы, а он и не заметил? — Все, процесс пошел. Когда захочешь остановить, скажешь.
Они снова занялись изъятием аметистов из переплета, но теперь уже молча. Так прошло еще около получаса, пока Тано не зашевелился в своем гамаке.
— Я вам скажу, это было что-то с чем-то! — произнес он с хорошо узнаваемой интонацией Берри, и Тай, уже готовая заняться мальчиком, расслабилась. — Конечно, ты сама велела Нисаде принять такой облик, чтоб было совсем не похоже ни на ее, ни на твой обычный стиль. Но видела бы ты,
— Еще увижу. Неужели она подруге не покажет? — равнодушно уронила Тай. — Ты лучше скажи: эта выдра и в самом деле не поняла, что днем с ней была одна женщина, а ночью — совсем другая? Мы же и держимся, и говорим настолько по-разному, что этого никакой игрой не скроешь!
— Даже если у нее возникли какие-то подозрения, то перед Нисадой она ничем их не проявила, — усмехнулся Берри. — Но лично мне кажется, что она все съела и не поперхнулась. Умение играть чужими эмоциями еще не предполагает умения разбираться в людях.
— Не стану спорить, — Тай отложила нож и потянулась. — Ну и как Нисаде лежалось с ней в одной постели?
— В том-то и дело, что никак! Ты же знаешь Нис — это на словах она у нас боевая, а на деле ей проще сто раз заставить сто человек, чем один раз переломить свои капризы. Поэтому вместо постели она устроила Урано экскурсию по Замку в своей коронной манере — с песнями, плясками, битыми стеклами и чуть ли не со стрельбой. Сначала они облазили половину так называемых скрытых уровней, они же уголки Ювелирской славы, на которые непосвященным полагается натыкаться лишь случайно. Потом довели до истерики бальный зал, протанцевав дуэтом несколько анатаорминских танцев, потом ужрались вином, которое подают на галерее, и полезли в бассейн бить морду русалке, потом их самих кто-то побил, потом они вылезли на балкон над залом и орали, что хотят спасти человечество от сил Порядка, пока это не надоело даже Элори и он не отрядил туда команду своих сладких мальчиков. В общем, в конце концов Нисада ее потеряла. Последний раз она видела ее под каким-то явным пленником Замка в полной раскраске Таинственного Помощника, но поскольку в тот момент сама тащила за угол другого демоненыша, отнеслась к данному факту наплевательски…
— Славный дебош. Рада за них обеих, — мрачно прервала его Тай. — Но это сейчас совершенно неважно. А важно то, что таким образом мы не знаем, когда конкретно Урано покинула Замок.
— Во всяком случае, она сделала это достаточно поздно, чтобы ты ушла с книгой, а Лумтай поднял паруса и дал деру, — вставил Джарвис. — Беспокоиться нечего.
— Может, ты и прав, — протянула Тай и обернулась, окидывая взглядом свои отросшие волосы. За прошедший час они дотянулись почти до пояса. Она уже открыла рот, чтобы попросить Джарвиса остановить их рост — но тут неожиданно ударил корабельный колокол и зашелся в частом, тревожном, почти набатном перезвоне.
— Боевая тревога! — так и вскинулся Джарвис. — Только этого нам еще не хватало! Пираты, что ли?
Тай похолодела. Принц одним прыжком выскочил на палубу и вгляделся в морскую даль, благо глаза его видели куда дальше человеческих.
— Вряд ли пираты, — сообщил он оставшимся в каюте. — Галера вроде вайлэзских королевских, но явно анатаорминской постройки и почему-то с темно-фиолетовыми парусами. Даже не с черными — это бы я еще понял, стандартный морской траур…
— А что тут непонятного? — абсолютно спокойным голосом произнесла Тай. — Это за нами. Из храма. В общем, тушите свечи и вызывайте похоронную команду.
Урано очнулась на рассвете — резко, как от пинка в бок. Только что она стонала от наслаждения под большеглазым юношей с волосами, похожими на черный шелк — и вот лежит у себя на ложе, бессмысленно уставившись в складки занавеса на стене…
Не будучи Ювелиром, Урано понятия не имела, что целью младших демонов являлось отнюдь не доставить наслаждение двум буйным во хмелю девицам, а попросту убрать дебоширок из Замка до конца ночи. С Нисадой у них этот номер не прошел — они не имели права трогать ту, для которой удар кинжалом в Замке означал не временный выход из игры, а настоящую смерть. С Урано же все вышло как по-писаному — на вершине экстаза она даже не ощутила, как сталь входит ей под ребро.
Ничего не понимая, она машинально позвала: «Нэрта!» — и пошарила рядом с собой. Но вместо теплого и сильного тела подруги рука встретила пустоту. Тревога ледяной иглой уколола в затылок Супругу Смерти, и, еще не совсем придя в себя, она вскинулась на ложе и осмотрелась.
Никакой Нэрты не было и в помине. Пошарив рукой по покрывалам, Урано убедилась, что постель давно остыла. Пальцы наткнулись на парик, видимо, упавший с головы во сне.
— Нэрта! — еще раз окликнула Урано, холодея от понимания, что зовет зря. Кровь и пепел, но ведь самое большее полчаса назад Нэрта еще была в Замке! Куда она могла деться?! Урано не знала этого, но всем сердцем чувствовала, что случилось нечто неправильное, нехорошее, недопустимое… непоправимое…
Вскочив на ноги, она кинулась осматривать комнату. Никого и ничего. И все вещи на месте, если в здешнем обычном беспорядке вообще можно было говорить о каком-то месте для вещей. Даже из ларца с драгоценностями не пропала ни одна мелочь. И все-таки что-то было неуловимо не так…
В зеркале отразилась жуткая маска чудовища — краска вокруг глаз размазалась в темные круги, растекшаяся губная помада казалась кровью, выпачкавшей рот. Выругавшись, Урано сняла с полки бутылочку — раствор мыльного корня с ароматическими маслами — и направилась к умывальному тазу. Холодная вода не изгнала беспокойства, но разбудила сознание и помогла взять себя в руки. Утерев лицо, Урано вернулась к зеркалу, желая восстановить свой грим — и только тут поняла, что же было не так.
Второй ларец — с косметическими принадлежностями — исчез бесследно. Лишь щепотка рассыпанной пудры слегка поблескивала на темном дереве туалетного столика.
Пытаясь уверить себя, что всего лишь сама зачем-то переставила ларец в другое место, Урано еще раз обшарила всю комнату — разумеется, совершенно безрезультатно. Яды, амулеты и дорогие украшения были на месте, а ларец с красками для лица, не имеющий особой цены, сгинул, как не было его.
Вот именно — не имеющий цены! Как на люди-то теперь показаться, господин мой Смерть? Вуаль скрывает не все, давно проверено — во всяком случае, такая, сквозь которую хоть что-то видно.
Ярость захлестнула Урано, лишив остатков способности рассуждать — ярость, подстегиваемая страхом. Кем подослана эта Нэрта? Кто задумал поиздеваться над нею столь изощренно?!
Ничего, есть еще последнее средство, о котором не знает никто, кроме нее самой — изготовивший эту вещь поплатился жизнью за право исполнить прихоть Супруги Смерти.
Кинувшись к сундуку, Урано пошарила под платьями и вытащила на свет маску в классическом Замковом стиле — из тонкой белой кожи, с подковообразным вырезом для губ и черно-золотой росписью. Когда-то ей просто захотелось иметь такую вещь днем — так, низачем, ну, может, для того, чтобы дразнить случайных любовников… Кто бы мог подумать, что однажды маска окажется ее последним спасением!
Через четверть часа весь храмовый комплекс был поднят на ноги. Еще через полчаса нашли и привели того самого жреца, который провожал Тай до шлюпки, и он подтвердил, что видел ларец с косметикой в руках меналийки. Час спустя Урано уже знала, что единственным кораблем, снявшимся с якоря до рассвета, была небольшая посудина под названием «Дева-птица», которая взяла курс не на запад, к Меналии, что было бы вполне логично, а на юг — видимо, к Сейя-ранга.
Матросы, поднимавшие паруса на храмовой галере, делали это без особого рвения — слухи о пропаже косметики уже проникли и сюда, а взбалмошные требования Супруги Смерти давно успели надоесть всей храмовой обслуге. Что правда, то правда — новый ларец с красками Урано вполне могла заказать прямо на Скалистом острове, причем получила бы свой заказ самое большее через три дня. Но это уже не имело для нее никакого значения. Главным было — догнать и предать мучительной смерти гадину, которая посмела так злоупотребить ее, Урано, возвышенными чувствами!!!
Арбалетный болт с треском вонзился в дерево рядом с рулевым — тот едва успел отшатнуться. Впрочем, Джарвис заподозрил, что выстрел был чисто предупредительным, и если бы стрелок с галеры в самом деле желал попасть в матроса, то, без сомнения, не промахнулся бы.
— Вот же дерьмо, — сквозь зубы процедил Лумтай, против обыкновения, не прибавив к этому ничего более крепкого.
— У тебя есть чем отстреливаться? — поинтересовался Джарвис, косясь на галеру, над которой тем временем взвился флаг, сшитый из двух полотнищ — красного и белого.
— Как не быть, — Лумтай тоже оглянулся на галеру. — Одна из этих новомодных штуковин, что огнем плюются. Я ее так и зову — «Драконья глотка». Только ее, сволочь, еще в боевое положение привести надо — грешен, не рассчитывал на драку в этом походе… Нет, ты только глянь — «кровь и снег» подняли, в дрейф ложиться приказывают!
— Значит, хотят переговоров, — заметил Джарвис. — Это еще не самое страшное.
— Или на абордаж собираются, — вставил Берри. — Какой резон им нас топить, если вместе с кораблем утонет и книга?
— Правильно мыслишь, парень, — Лумтай глубоко вздохнул. — Вот что, ребятки: свои денежки я, конечно, без драки не отдам, но до определенного предела. А если дело до резни дойдет, уж простите — сдам вас со всеми потрохами. Мне моя шкура еще не надоела.
— Справедливо, — кивнул Джарвис. — Ты за нас умирать не нанимался.
— Только не уверена, что это тебя спасет, — подала голос Тай, доселе молчавшая. — Урано — тварь мстительная, от нее всего можно ожидать.
— Ладно, нечего помирать раньше смерти, — Джарвис повернулся к друзьям. — Переговоры так переговоры. Идем, потянем время, пока Лумтай готовит свою плевательницу.
Вырвав у одного из моряков подзорную трубу, Урано жадно впилась взглядом в троих, стоящих у борта меналийского корабля. Да, вот она, эта дрянь, в той же кремовой рубашке, что была на ней вечером — стоит, зубы стиснула, взгляд нехороший… Ничего, ты у меня еще запоешь! Только… только почему ее волосы так взлетают на ветру, как серебряное покрывало, если еще вчера они едва-едва спускались ей ниже шеи?! А рядом, чуть приобнимая ее за плечи…
Долгоживущий. Разрез глаз — как на старинных гравюрах, волосы белее соли небрежно стянуты в хвост, так что несколько более коротких прядей на висках тоже треплются по ветру. Одет на удивление просто, в какой-то потасканный кожаный камзол, рука уверенно лежит на эфесе меча… Телохранитель? Маг?
Какая разница, если он — ее любовник! Урано безошибочно поняла это по особой бережности объятия, по быстрому взгляду, то и дело бросаемому на меналийку.
За долгие годы в постели Супруги Смерти бывали меналийцы — как старой, так и салнирской крови, — алмьярцы, таканцы, несколько вайлэзцев и даже один кочевник из Луррага, а уж анатао — всех оттенков кожи, с каких угодно островов… Долгоживущих — не было. Она и видела-то их всего два или три раза в жизни, и то еще в юности, в годы учебы. Замок, разумеется, не в счет — там любой может нацепить на себя любое обличье, и поди разберись, кто он таков на самом деле…
Замок, ха-ха! Урано зло прикусила губу. К этой красоте ничего не добавит никакой шитый золотом наряд, а уж прятать ТАКОЕ лицо под маской — вообще преступление. Такие в Замке просто не водятся!
Вне себя от досады, она перевела взгляд на другого спутника меналийки. Этот был обычным человеком, к тому же явно ее соотечественником — волосы как солома, да и таких курток с двумя рядами латунных пуговиц не носит никто, кроме салниров. Совсем юноша, с любопытными глазами и упрямым подбородком. Вот этот — не любовник… скорее, какой-то ее родственник, но вряд ли родной брат — слишком уж непохож. Однако, судя по решимости во взгляде, тоже готов драться за эту дрянь до последней капли крови.
Сокровища древних храмов, колдовская сила, власть, поклонение толпы, безнаказанность, близость с самим Элори… А у женщины в кремовой рубашке были только серебряные волосы, летящие по ветру, и два человека, готовых умереть за нее лишь потому, что она — это она. Даже если один из этих двоих — не вполне человек…
— Ненавижу! — еле слышно прошептала Урано, чуть не плача от бессильной злости.
За какую-то четверть часа галера нагнала «Деву-птицу» и теперь шла с нею бок о бок, неуклонно сокращая расстояние. Весла взмахивали все реже, вот-вот капитан скомандует их убрать — и тогда на палубу меналийца полетят абордажные крючья.
Лумтай и не пытался уклониться от атаки. Если переговоры провалятся, рассчитывать оставалось лишь на «Драконью глотку». Эх, будь таких штук пять или семь, тогда точно отбились бы, а так — смелые надежды, скажем прямо…
На кормовой и носовой надстройках галеры уже толпились солдаты, готовые к абордажу, среди них Джарвис насчитал не менее десятка арбалетчиков. Смуглые лица анатао, черные храмовые одежды — и на этом темном фоне особенно зловещей казалась белизна маски, похожей на раскрашенный золотом череп… Урано, собственной персоной!
— Лично приперлась… — вполголоса уронила Тай, вложив в это замечание изрядное количество яду. И не имея больше сил длить напряженное ожидание, крикнула: — Чего тебе от нас надо?
— Твоей смерти! — последовал немедленный ответ. — Но сначала верни косметичку, сука!!!
Почти против воли Джарвис и Берри рассмеялись нервным смехом. На самой галере тоже послышались сдавленные смешки. Одна Тай даже не улыбнулась. Ни слова не говоря, она скрылась в надстройке и через минуту снова появилась на палубе, держа в руках ларец с райской птицей на крышке. Размахнувшись изо всех сил, она кинула злополучную шкатулку в сторону анатаорминского корабля. Ударившись об одно из весел, ларец упал в воду, но от удара раскрылся, и зрители с обеих сторон успели заметить, что он абсолютно пуст.
— А где содержимое? — взвыла Урано не своим голосом.
— О нем речь не шла, — отозвалась Тай своим обычным мрачно-ироническим тоном. — Ты просила вернуть только косметичку. А содержимое я буду исследовать. Всесторонне, с применением специального оборудования. Работа у меня такая.
— А потом мы продадим строительной гильдии Менаэ-Соланна рецепт самой стойкой в мире штукатурки! — подхватил Берри. — И обогатимся на всю жизнь!
— Тварь поганая! Будь ты проклята! — Урано топнула ногой и — видно, не зная, чем бы еще подкрепить свои слова для пущего веса — метнула в сторону «Девы-птицы» огненный шар, мгновенно выросший в ее ладони. Тот стремительно помчался к кораблю Лумтая, но аккурат на полпути неожиданно замедлил скорость, на глазах начал тускнеть и наконец, уже изрядно померкший, с шипением рухнул в море, так и не достигнув борта.
— Неубедительно, — с показным равнодушием бросила Тай. — Меня не впечатлило, а тебя, братец?
— Абсолютно неубедительно, — с воодушевлением согласился Берри. — Кто ж с такого разворота носовыми стреляет?
Словно для того, чтобы опровергнуть его слова, раздался свист арбалетных болтов. Как всегда, Джарвис мгновенно отреагировал на опасность и рухнул за фальшборт, увлекая за собой Тай и Берри. В этот момент «Дева-птица» вильнула в сторону. Обернувшись через плечо, принц увидел, как на юте одиноко высится «Драконья глотка» — матросы попрыгали в люк, едва увидели вскинутые арбалеты, Лумтай же укрылся за мачтой, и незакрепленный штурвал со скрипом проворачивался. Когда Джарвис снова перевел взгляд на галеру, весла уже были убраны. Между бортами кораблей оставалось не более двадцати шагов. Абордажная команда держала крюки наготове, а арбалетчики без лишней суеты готовились ко второму залпу. Миллион морских чертей!!!
Единственным, кто среди этого кошмара не утратил способности соображать, был Берри — может быть, оттого, что лично ему ничего не грозило, ведь он в любой момент мог покинуть тело Тано. Его-то и осенила спасительная идея.
— Джарвис! — позвал он хриплым шепотом. — Есть же у тебя какая-то магия! Попробуй остановить их стрелы!
Джарвис машинально кивнул и, стараясь не думать о том, что делает, поднялся навстречу новому залпу. Шансов все равно нет — Лумтай же предупредил, что не будет держаться до последнего. Лучше уж так, чем от пыток, которые измыслит эта стерва в маске…
Он вскинул ладони навстречу летящим болтам — совсем так же, как когда-то отражал атаку Йессы — и больше всех удивился, когда те, словно наткнувшись на незримый щит, с плеском осыпались в воду.
Впрочем, нет — абордажные группы на галере пришли в еще большее замешательство. Во всяком случае, готовности прыгать на палубу «Девы-птицы» у них явно поубавилось. Многие начали оглядываться на Урано — несомненно, желая обрести в ней какой-то противовес вражеской магии.
Зато Берри, похоже, воспринял все происходящее как должное.
— Что, съели? — довольно проорал он. — Здесь вам не ваш Скалистый остров!
И тут его посетила новая идея.
— Слушай, Джарвис… а на полный бортовой залп тебя хватит? В смысле — так же, как эта зараза носовым?
Джарвис хотел было сказать, что на такое его сил не достало бы и в лучшие времена… но неожиданно почувствовал, что энергия так и переполняет его, словно он оказался над каким-то странным источником и теперь пил из него каждой клеточкой своего тела, если такое сравнение уместно. Сколько у Лумтая встает пушек вдоль борта, семь? На семь огненных шаров этой силы вполне хватит. Даже на восемь!
И снова ему не потребовалось произносить вслух направляющие слоги. Он лишь вздохнул полной грудью, сделал легкое движение кистью руки — и восемь шаров из ярко пылающего белого огня с еле заметным зеленоватым отливом закачались вдоль борта «Девы-птицы».
— Давай, Джарвис, преподадим им науку побеждать! — завопил Берри в полном восторге. — Товьсь! — он зажмурил один глаз, явно имея в виду знаменитого вайлэзского флотоводца Сенрива, ведущего свою эскадру в бой против флота мятежной Таканы. Принц мог бы поклясться, что сейчас друг Тай и пятилетний меналийский мальчишка управляют телом Тано абсолютно на равных правах. — Цельсь! Пли-и!
Джарвис взмахнул рукой, и зеленовато-белые огненные шары жизнерадостно устремились к галере. Урано выбросила вперед ладони, копируя защитный жест долгоживущего, но это не возымело никакого эффекта — комки энергии беспрепятственно достигли цели. Пять тех, что шли посередине, угодили на гребную палубу и не столько привели к каким-то разрушениям, сколько вызвали панику — гребцы в страхе кинулись прочь от колдовского огня, отчего галера заметно осела на противоположный борт. Зато два левых потрудились на славу — огонь разом объял кормовую надстройку, мачта на ней вспыхнула, как сухое дерево в грозу. Крайний же правый огненный шар врезался в бушприт, переломив его не хуже ядра из катапульты, а оттуда пламя перекинулось на снасти, приводя их в полный беспорядок.
Галеру мгновенно охватил ужас. Люди в черном заметались по кораблю, разом потеряв интерес к троим с «Девы-птицы». Сквозь огонь и дым Джарвис разглядел Урано, которую волок куда-то за руку один из моряков. На гребной палубе пламя весело пожирало весла правого борта.
— Как мы их! Здорово, правда, Тай? — Берри хохотал во все горло и разве что не прыгал. Тай тоже усмехалась, удовлетворенно глядя на ущерб, причиненный магическим «бортовым залпом».
— Ну вы даете, ребятки! — подошел к ним Лумтай. — Я едва не обделался со страху, когда они пальнули первый раз. Это ж тебе не меналийский патруль. А вы… Круты, слов нет!
— Ты знал, что у тебя на корабле долгоживущий, — как ни в чем не бывало обернулась к нему Тай. — Чему тут удивляться? Я так понимаю, теперь эту галеру можно списывать со счета.
— Истинно так, — кивнул Лумтай. — Пусть возносят молитвы своему черному богу, если вообще сумеют добраться до берега…
…прошла одна декада, доползла до середины вторая. И мы погрешим против истины, если скажем, что Тай провела их сплошь в напряженном ожидании — юная монахиня прекрасно умела в предвкушении лучшего жить сегодняшним днем, и каждую ночь ее ласкали новые руки.
На шестнадцатый день она оделась в цвета огня — костер оранжевых вуалей вокруг тонкого тела, в ярко-оранжевой копне волос тут и там блестят золотые нити. Однако привычная маска Тай с этим нарядом не сочеталась никак — скорее уж сюда просилась броская роспись с глазами на пол-лица. Девушка долго смотрелась в ручное зеркальце… и наконец, плюнув, принесла возможность быть узнанной в жертву своим представлениям о гармонии. В конце концов, в Замок ходят развлекаться, а не ждать и надеяться!
Она протанцевала четыре танца, причем все четыре с разными партнерами, а затем, решив передохнуть, поднялась на галерею. Взяв с подноса у разносчика, похожего на пеструю голенастую птицу, бокал с миндальным молочком, Тай облокотилась на широкие перила и принялась изучать кипящую внизу разноцветную толпу.
Внимание ее привлек мужчина, одиноко стоящий у ближней колонны — высокий и сильный, с широким разворотом плеч… и в совершенно непривычном для Замка наряде.
Мужчины традиционно более консервативны в одежде, чем дамы, и посетители Замка, по большому счету, не были исключением. Все их изыски и извраты основывались на континентальном типе мужского костюма — рубаха, штаны и камзол или куртка. Форма обуви и головных уборов, ширина рукавов и штанин, длина верхней одежды и волос — все это могло быть самым разным, но в конечном счете неизбежно оказывалось меналийским, алмьярским, такано-вайлэзским либо причудливым смешением этих трех традиций.
Незнакомец же был одет в расширяющиеся книзу синие штаны с богатой золотой вышивкой и такую же расшитую безрукавку на два пальца выше талии, без застежки на груди. Кроме безрукавки, тело его выше пояса прикрывали лишь падающие на грудь нити бисера, гладкая смуглая кожа рук и плеч в полумраке бального зала отливала темным золотом. Лицо его, как показалось Тай, было покрыто чем-то вроде зелено-золотой паутины, а голову венчала причудливая, почти женская прическа из сложных узлов и петель, делавшая его еще выше. Но невзирая на эту прическу, на бисерное ожерелье и витые браслеты на обнаженных руках, в незнакомце не было и намека на женственную изнеженность, порой свойственную прислужникам Элори — напротив, его сила была столь несомненна, что могла позволить себе быть и мягкой, и чувственной без малейшего ущерба своему достоинству. И экзотическое одеяние обрамляло эту странную красоту столь утонченно, что Тай прямо-таки глаз отвести не могла.
Взгляды, которые бросал на толпу незнакомец в синем, были оценивающими, словно у многоопытного человека, который тем не менее впервые видит это безобразие. Вот он отошел от колонны, видимо, решив переменить место наблюдения, и на миг скрылся под нависающей галереей… Желая не упустить из виду странного чужака, Тай навалилась на перила, вытягивая шею — и черный кружевной веер, лежавший рядом с ее локтем, соскользнул вниз и полетел в толпу, сверкая золотыми блестками. Тай ойкнула и, совершенно позабыв, что может за пару секунд сотворить себе новый, точно такой же, кинулась вниз по лестнице за своей безделушкой.
Она выскочила в зал — и тут же нос к носу столкнулась с предметом своих наблюдений, на чьей ладони лежал ее веер.
— Это… это мое… — выдохнула она, совершенно растерявшись.
— Держите, драгоценнейшая, — с легким поклоном незнакомец протянул ей вещицу. — Ваш веер так же красив, как и вы сами, и думаю, что вам было бы неприятно лишиться столь изысканного украшения.
Вблизи ему оказалось лет тридцать, никак не меньше, а зеленая с золотом паутина на его лице распалась на отдельные штрихи и точки, почти не скрывающие крупных черт незнакомца. Эти две яркие краски как нельзя лучше перекликались с мягким золотым оттенком его кожи и необыкновенными светло-зелеными, как морская вода на мелководье, пронзительными глазами. Чувственные полные губы чуть дрогнули в приветливой улыбке — и Тай внезапно поняла, что конец ночи застанет ее на одном ложе с этим чужаком, причем вне всякой зависимости от того, хочет она этого или нет. А она хотела… даже очень хотела!
— Я давно уже наблюдаю за вами, — выговорила она, не пытаясь противиться неизбежному. — Ваш наряд весьма необычен, и вы держитесь так, словно никак не можете решиться пригласить кого-то в круг…
— Как раз для меня весьма необычны здешние платья и танцы, — он снова отвесил ей легкий полупоклон-кивок. — А что до наряда, то на мне обычная мужская одежда моей страны. То есть, разумеется, не вполне обычная — это придворное одеяние для больших празднеств…
— Никогда не слыхала о стране, где мужчинам позволено одеваться столь изящно, — Тай, словно невзначай, задела локтем сильное запястье с витым браслетом.
— Странно, что есть места, где никто не слыхал об Ониксовой Земле, — от незнакомца не ускользнул жест Тай, и, судя по всему, он понял его совершенно правильно. — Но я уже понял, драгоценнейшая, что попал именно в такое место, и не удивляюсь ничему.
— Значит, вы тут впервые? — это был уже не столько вопрос, сколько констатация факта.
— Истинно так, и готов просить вас о милости стать моей провожатой по этим зачарованным залам. Кстати, если угодно, можете звать меня Дэйр.
— А вы меня… — начала Тай, но он шутливо приложил ладонь к ее губам.
— О нет, драгоценнейшая! Смертный, владеющий именем огненной феи, владеет и всей ее силой, а я пока ничем не заслужил такого подарка.
В это время зазвучала новая мелодия, неторопливая и переливающаяся, словно плеск водопада, и Дэйр улыбнулся еще шире:
— Между прочим, эта музыка вполне подходит для того, что танцуют у меня на родине. Хотите, я научу вас, драгоценнейшая? — он протянул руку Тай, приглашая в круг, и она с радостью оперлась на нее.
Этот танец тоже был великолепен — но совсем в ином роде, не тот неистовый вихрь, круживший ее по залу, хотя искусство партнера на этот раз оказалось ничуть не меньшим. Движения, которым он учил Тай, были столь же изысканно-чувственны, как и он сам. О столь тесном контакте, как тогда, и речи не шло, но даже случайные осторожно-вкрадчивые прикосновения рождали в ней хорошо знакомый трепет. Мало-помалу огонек разгорался все сильнее, и Тай не противилась этому. Это было в своем роде так же правильно и нисколько не порочно, как легкие и уверенные поддержки Тиндалла…
Похоже, Замок действительно был в новинку Дэйру — он то и дело задавал Тай вопросы, и она отвечала, как умела. Иногда ее ответ не удовлетворял партнера, он уточнял, переспрашивал — и Тай не раз и не два получила повод упрекнуть себя в невнимательности и неумении делать выводы. Но все равно с Дэйром ей было как-то на удивление легко — пожалуй, даже легче, чем с Тиндаллом, ибо веселая дерзость того все время держала ее в некотором напряжении. А чужестранец из загадочной Ониксовой Земли вел себя с ней как старший и сильный, чей долг — оберегать и защищать очаровательное юное существо, попавшееся ему на пути. Рядом с ним Тай, считавшая себя уже взрослой и опытной, как-то сразу вспомнила, что ей пока всего лишь шестнадцать…
К середине ночи она уже сгорала от желания узнать, каковы же будут эти теплые и сильные руки, когда получат полную свободу на ложе. И словно читая ее мысли, Дэйр наконец-то предложил ей покинуть зал и поискать место для уединения.
Двигаясь по темному коридору, Тай чувствовала на талии тепло руки, унизанной браслетами, и думала, что при всем несходстве с Тиндаллом между ним и этим чужеземцем все-таки есть что-то общее. Хотя бы теплота взгляда и то, насколько они отличаются от большей части завсегдатаев Замка…
И тут, как молния, ее ударила догадка. Она резко остановилась и, схватив за плечи, развернула Дэйра лицом к себе.
— Тиндалл… Мне чудится, или это действительно ты?
— Мне незнакомо это имя, драгоценнейшая, — тут же ответил ее спутник, спокойно… но уж слишком быстро. И Тай не могла не почувствовать этого.
— Возможно, я ошибаюсь, ведь вы не похожи на Тиндалла ни фигурой, ни манерами, — торопливо заговорила она. — Но вы сами сказали, что того, кому достанет воображения, Замок может изменить как угодно. И в то же время очень трудно поверить, что за полмесяца я встретила сразу двоих мужчин, которые так умело обращаются с краской на лице, которые лепят облик не по одному из стандартов, не прячут чувства под маской…
Он крепко прижал девушку к себе.
— …а главное, не считают, что уронят свое достоинство, если будут добры с женщиной! — завершила она, уже поняв, что не ошиблась.
— Ты действительно на редкость догадлива, Тайах, — прозвучал над ней голос Дэйра — вот только Дэйру она так и не назвала этого имени, ибо он сам не позволил. — Это и в самом деле я.
— Тогда почему же ты таился весь вечер? — воскликнула она с легкой обидой. — Прикидывался новеньким, вопросы задавал…
— Ты застала меня врасплох. В первый момент я вообще не признал тебя, а когда наконец сообразил, кто ты такая, решил доиграть свою роль до конца. Смею думать, она того стоила, — объяснил он с интонацией прежнего дерзкого Тиндалла. — Надеюсь, ты не слишком сердишься на меня?
— Разве на тебя можно сердиться? — вопросом на вопрос ответила Тай. — Ты оба раза был просто великолепен. За тот год, что я здесь, никто больше так не умел, словно все они подделки, и только ты — настоящий…
Больше всего восхитило Тай то, что, даже раскрывшись, Тиндалл так и не вышел из образа загадочного чужеземца, и близость их была совсем иной — долгой, искусной, томительной. Если страсть прежнего Тиндалла была словно неистовая кобылица, летящая, не разбирая дорог и снося все преграды, то теперь этим неистовством правила железная рука, отмеряющая ласку точными порциями, как драгоценный эликсир — то проводя по самой грани, то с головой погружая в омут наслаждения… Таким он нравился Тай едва ли не больше, и она снова против воли задумалась — кто же он на самом деле?
Прощаясь, Тай спросила, когда они встретятся в следующий раз. Вздохнув, Тиндалл сказал, что это зависит не только от него, так что если его не будет в течение дней этак сорока, то пусть Тай не обижается.
— Но рано или поздно я все равно появлюсь. Ты веришь мне?
— Разве можно не верить человеку, у которого такие глаза? — ответила Тай.
Ей сразу стало легко и радостно. Она вполне готова была ждать и сорок дней, и даже немного дольше — хорошего понемногу, в конце-то концов. С этого дня Тай снова начала наряжаться, руководствуясь лишь собственным вкусом и прихотью — теперь она почему-то не сомневалась, что уж кто-кто, а Тиндалл узнает ее в любом виде. Она же не умеет менять фигуру и походку…
До сезона штормов оставалось еще достаточно времени. Всю дорогу до Сейя-ранга небо было чистым и ясным, а ветерок, и так-то не слишком бойко гнавший «Деву-птицу» к югу, то и дело норовил совсем утихнуть. Поэтому остаток плавания оказался долгим и скучным. После того, как Джарвис разделался с храмовой галерой, никакой новой погони на горизонте больше не показывалось. Берри заходил в тело Тано часа на два в день, не больше, а в остальное время мальчик, предоставленный самому себе, лазил по всему кораблю и втягивал в свои игры членов команды, попадающихся ему на пути. Матросы Лумтая на удивление быстро привыкли к нему и теперь обращались с заклятым юношей как с обычным ребенком, причем безошибочно определяли, когда имеют дело со своим любимцем, а когда — со взрослым и рассудительным человеком.
Часть аметистов в переплете Гримуара Жизни и Смерти оказалась насажена на специальные штырьки и не поддавалась извлечению, пока Лумтай, кровно заинтересованный в этих камешках, не снабдил Тай и Джарвиса какими-то хитрыми кусачками. После этого менее чем за сутки переплет был полностью очищен от камней, и единственным занятием, которым монахиня-алхимик и ее телохранитель могли скрасить скуку, остались долгие беседы обо всем на свете.
Обоим хотелось близости до помутнения в глазах, до нервной дрожи — и оба, словно сговорившись, даже не затрагивали эту тему, безумно стесняясь и Берри, и Тано, и команды «Девы-птицы», и самих себя. При этом каждый втайне рассчитывал, что другой предложит это первым, и тогда ответственность можно будет переложить на него… Отправиться же в Замок Джарвис по-прежнему отказывался наотрез. Так что, невзирая на спокойное плавание, к концу пути нервы у обоих были натянуты до предела.
Наконец ветерок донес издалека едва уловимую терпкую сладость диковинных цветов. До Цветка Сейи, главного острова Анатаормины и одноименной с ним столицы этого государства, оставалось меньше суток пути. Вечер, ночь — а утро уже застанет их в шумной, пестрой, оживленной гавани Сейя-ранга…
— Джарвис, мы влипли!
Меналийский принц с трудом открыл глаза. Сквозь оконце сочились первые серые лучи рассвета. Тай, скатившись с койки, в кое-как зашнурованной рубахе и босая, сидела рядом с ним на корточках и трясла за плечо.
— Ты что в такую рань не в Замке? — хрипловатым со сна голосом выговорил Джарвис. — Или мы уже дошлепали до Сейи?
— До Сейи еще три часа ходу, — Тай с шипением втянула воздух сквозь зубы. — Хоть сама в паруса дуй, чтобы эта лохань быстрее бежала!
— Тогда в чем дело? — принц приподнялся на локте. Тано дрых без задних ног в своем гамаке, и Джарвис испугался, что Тай ненароком может разбудить и его.
— В том, что Калларда закровоточила. И оно бы еще полбеды — но ее тут же на этом поймали.
— Неужели Нисада не могла научить ее, как замести следы?
— А вот это и называется — удар судьбы. Калларда спрятала грязную ветошку в корзинке для рукоделья, чтобы зайти к Нисаде и там ее оставить — а уж та выдала бы это за собственную кровь. Да только по дороге попался ей навстречу ее женишок, и не один, а с охотничьим псом. Который тут же учуял запах. Девочка и ойкнуть не успела, как кобель выбил у нее из рук корзинку и мигом дорылся до ветошки. Теперь у них там такое творится — мамаша орет на любимую дочку, та плачет, а дядюшка их зломерзкий еще и маслица в огонь подливает. Как мы можем знать, говорит, что этот раз у нее в самом деле первый? Если она пыталась скрыть эту кровь, чем докажете, что она не скрыла предыдущую?
— И после этого мне еще будут что-то говорить о вайлэзских приличиях, — вздохнул Джарвис. — Ему что, так не терпится заграбастать княжество, что даже плевать на девичью стыдливость будущей снохи? Ему же с ней жить!
— Именно что плевать, — энергично кивнула Тай. — Лар у них существо безответное, это тебе не Нисада. Что прикажут, то и сделает, а чувства ее никого не волнуют. Нис, разумеется, вмешалась — высказалась в том смысле, что дядюшка ведет себя как полковой фельдшер, поймавший рекрута на том, что его строевая негодность мнимая. В общем, получила Лар отсрочку до следующей крови, но теперь за ней будет глаз да глаз. У Нисады в Замке аж руки тряслись, а какими словами она дядюшку честит, я при Тано, даже при спящем, и повторять не рискну, чтобы ребенка плохому не учить.
— Так зачем ты меня разбудила, когда у нас в запасе по крайней мере месяц? — недовольно проворчал Джарвис. — Если гонец Арзаля уже ждет нас, то сегодня же мы передадим книгу ему, а дальше от нас ничего не зависит. И в любом случае отсюда до любого из восточных островов заведомо меньше месяца пути…
— Вот то-то и оно, что ничего не зависит! — Тай стиснула кулаки. — Сиди и жди, пока Арзаль сообщит, что книга у него. А сезон штормов уже не за горами, и что с ней в дороге случится, боюсь, никому из богов не ведомо!
— Сама же учила меня, что где ты ничего не можешь, там ты не должен ничего хотеть, — Джарвис потянулся и зевнул. — Вооружись этой мудростью… и дай мне доспать пару часов! А то впереди у нас, чувствую, тот еще денек…
Солнце палило нещадно, рубашка на спине, в том месте, где к ней прижимался заплечный мешок с книгой, насквозь промокла от пота, и даже ветер с моря не разгонял духоты. Джарвис остановился, чтобы глотнуть воды из фляги, поправил ножны, утер пот со лба и продолжил путь. Ничего, уже недолго осталось — срезать у основания мыс Алый рог, и сразу за ним будет та самая бухточка… Интересно, этот гонец от Арзаля там что, палатку разбил? Наверняка ведь поджидает их уже день или даже два…
Нетерпение мучало не одну Тай — Лумтай тоже стремился как можно скорее получить свои денежки, принять груз на борт и полным ходом рвануть назад в Менаэ-Соланн до сезона штормов. «Сначала расплатитесь, а уж потом обстряпывайте ваши дела дальше!» — категорически потребовал он. В конце концов было решено, что сразу после швартовки Тай с капитаном пойдут в город продавать аметисты, а Джарвис тем временем отправится на место встречи один — если посланник Арзаля ждет долгоживущего, так ли важно, придет ли с ним еще кто-то? Что до Тано и Берри, то они оба, разумеется, выказали желание увязаться за Тай.
Джарвиса снова кольнуло что-то, отдаленно напоминающее ревность. Как и тогда, в ресторане, возникло нехорошее чувство, что он — третий лишний для двух старых друзей, которым, в общем-то, все равно, кто будет сопровождать их в походе по городским удовольствиям. Да, сегодняшний расклад продиктован исключительно здравым смыслом — и все же, все же…
Бухточка за мысом действительно оказалась совсем небольшой. С одной стороны ее ограждала черная скала, у подножия которой, как в воде, так и на суше, громоздились большие камни, частично отполированные волнами. Чуть сероватый песок, одинокое дерево с глянцевыми листьями и гроздьями мелких желтых цветочков — и никаких следов палатки или кострища. Неужели еще не прибыл? Это было бы очень скверно. Или расположился в рыбачьей деревеньке на мысу, а сюда лишь заглядывает время от времени? Тысяча морских чертей, надо было получше договариваться с Арзалем! И винить теперь некого — сам же отказался идти в Замок, свалив все на Тай.
В конце концов Джарвис решил немного передохнуть после утомительной дороги по жаре, а потом поискать на берегу выброшенный пл<а>вник и развести костерок самому — возможно, гонец мага явится, привлеченный дымом из условленного места. Перебравшись на один из камней в тени скалы, достаточно плоский, чтобы на нем было удобно сидеть, принц с наслаждением сбросил с плеч ненавистный мешок, уселся так, чтобы ветер обдувал мокрую спину, и снова потянулся за флягой…
— Эй, ты и есть тот долгоживущий, у которого книга?
Голос, произнесший эту фразу, был женским, звонким, словно колокольчик. Но не это заставило Джарвиса подскочить, как от укола в спину, а то, что фраза была произнесена по-меналийски, лишь с небольшим акцентом, ничуть не похожим на анатаорминский.
Обернувшись, он увидел, как на соседний камень, мокрый от захлестывающего прибоя, вылезает из воды существо, которое ему прежде доводилось видеть либо на картинке, либо в открытом море с изрядного расстояния.
Она была в чем мать родила, если не считать большого ранца из черной глянцевой кожи, похожей на акулью, и широкого ножа в ножнах из той же кожи, пристегнутого к левой ноге двумя ремешками — на щиколотке и под коленом. Да еще в ушах у нее болтались простенькие серебряные сережки в виде колечек, украшенных крохотными бабочками — такие носит каждая вторая деревенская девчонка-анатао. Однако из-за зеленоватого оттенка светлой кожи и серебристо-голубой чешуи, покрывающей ее предплечья, икры и низ живота, она странным образом казалась менее нагой, чем любая другая женщина. Ее волосы не имели ничего общего с теми роскошными зелеными или синими локонами, которые изображают книжные миниатюристы — прямые, жесткие, к тому же прилипшие к голове от влаги, они более всего напоминали охапку бурых водорослей. Пальцы на ее ногах были столь же длинны, как и на руках, и между ними поблескивала жемчужным отливом пленка-перепонка. В остальном же это была вполне аппетитная женщина, с тугой грудью изрядных размеров и крутыми бедрами. Разве что излишне широкоплечая и мускулистая, как и положено пловчихе высочайшего класса — впрочем, анатаорминские ныряльщицы за жемчугом тоже имеют подобное телосложение, и никто не считает, что это их портит. Существо, прекрасно приспособленное для обитания в своей стихии, идеальное равновесие мышц и жировой прослойки…
Морская сирена. Представительница народа, о котором даже долгоживущим было известно не так уж много. Во всяком случае, мужчину этой расы не доводилось видеть никому из обитающих на суше, поговаривали даже, что мужские особи сирен лишены разума и более всего похожи на огромных лягушек. А еще поговаривали, что вся эта раса развилась не естественным путем, а искусственно выведена в непонятных целях какими-то древними магами, едва ли не сородичами Джарвиса — сами они, впрочем, всегда отрекались от этой сомнительной чести.
Как бы то ни было, лучшего гонца Арзаль не смог бы найти при всем желании. Теперь принц понял, что имел в виду солеттский маг, говоря, что получит книгу быстрее, чем с любым кораблем. Для его посланницы не были преградой ни зоны рифов между Сейей и восточными островами, которые корабли обходили по большой дуге, ни пресловутый сезон штормов — имея не только легкие, но и жабры, сирена всегда могла уйти на глубину, где шторм не страшен.
— Ну, чего уставился? — бросила она Джарвису, который и в самом деле, пожалуй, разглядывал ее чересчур пристально. — Никогда в жизни голых баб не видел, что ли? Смотри, будешь приставать, ножик в ход пущу, у меня это мигом. Один здешний тут вчера клеился, да я ему так ногу располосовала, что теперь целую декаду на своей скорлупке в море не сунется… А твоя-то собственная баба где? Арзаль сказал, вы вдвоем будете или даже втроем, а я гляжу — ты один…
То, как она обозначила Тай, неприятно задело Джарвиса — и он не сразу понял, что главным цепляющим словом для него является не «баба», а «твоя».
Тай — не «его». И никогда не будет его.
— Моя спутница, — он особо выделил голосом последнее слово, — имеет право приказывать мне. Поэтому она в торговом квартале Сейя-ранга, а я здесь.
— Ну и ладно, мне-то что за дело, — сирена, повернувшись, сбросила с плеч ранец, и Джарвис увидел, что спина ее тоже покрыта чешуей, цвет которой к позвоночнику сгущается до синего. — Ты, главное, книгу давай, да я поплыву. А то торчу тут уже три дня, жрать нечего, кроме ракушек — рыбаки здешние мало того, что пристают, так еще и всю рыбу распугали!
Расстегнув ранец — между пальцами рук у нее тоже имелась перепонка, но лишь до второй фаланги, так что кончики пальцев оставались свободными, — сирена извлекла из него пакет, сделанный из какой-то странной радужной пленки, и минут пять распутывала на нем сложную систему шнуровки.
— Вот сюда и клади, — наконец велела она.
— Как у тебя все хитро, — Джарвис развязал свой вещмешок и извлек оттуда Аметистовую книгу. Впрочем, того, что в ее переплете не осталось ни единого аметиста, видно не было — Лумтай, привычный предохранять ценные грузы от морской воды, завернул Гримуар Жизни и Смерти в промасленную кожу и тщательно залил швы смолой. — Знали бы, не мучились бы так с упаковкой.
— Больше — не меньше, лучше — не хуже, — сирена ловко обернула посылку радужной пленкой и снова занялась шнуровкой. — Арзаль сказал: доставлю быстро и без потерь — подарит в придачу к сережкам еще и цепочку. Так что сейчас запакую, да сразу в путь.
Закончив упаковку и затянув ремни на ранце, сирена хотела было вскинуть его на плечи, но Джарвис оказался проворнее и сам надел груз ей на спину. Сделал он это совершенно механически, в следующий миг сам застеснявшись своей неуместной галантности. Однако сирена, похоже, была достаточно умна, чтобы не путать приставание с обычной вежливостью, и поблагодарила его наклоном головы, приспустив ресницы над большими светло-серыми глазами — совсем как обычная, в меру кокетливая женщина за поданный плащ.
— Ну пока, долгоживущий, — улыбнулась она, обнажив удлиненные клыки, и направилась к воде. — Как хоть звать тебя, скажи на прощанье!
— Джарвис, — выговорил принц с непонятной неловкостью.
— А меня… — она произнесла два певучих слога, прозвучавших как что-то вроде «И-тее». — Пока-пока! — и, сделав еще несколько шагов, с маху кинулась в воду. Когда ее голова снова показалась на поверхности, сирена уже отплыла от берега на изрядное расстояние. Высунувшись из воды с возгласом: «А тяжелая поклажа, однако», она еще раз махнула рукой и, не дожидаясь ответного взмаха, опять ушла на глубину — на этот раз окончательно.
Джарвис выждал для приличия еще минут десять и только тогда начал снимать с себя одежду. Раз уж оказался у моря, грех не искупаться перед обратной дорогой. Тай строго-настрого запретила ему лезть в воду, пока книга у него, но теперь ценный груз у И-тее, а сама И-тее далеко в море, и ничто больше не мешает получить удовольствие.
Сирена давно уплыла, однако мысли Джарвиса все время возвращались к ней. Чем-то она напомнила ему Тай — такая же крупная, сильная и независимая, диктующая мужчинам собственные правила игры. Вот только Тай крупная скорее в силу роста и широкой кости — грудь у нее не слишком большая, а бедра, если вдуматься, достаточно узкие, чтобы вполне прилично выглядеть в штанах. Да и голос куда более приятный — в среднем регистре, но с легкой хрипотцой, придающей ему мрачноватую насмешливость. И самое главное — Тай ни при каких обстоятельствах не станет трещать без умолку, не давая собеседнику и слова вставить, она из тех, кого молчание совершенно не смущает. Нет, все-таки различий куда больше, чем сходства. И надо сказать, большая их часть — не в пользу И-тее…
На обратном пути, проголодавшись после купания и долгой прогулки, Джарвис зашел в прибрежную харчевню, откуда доносился сводящий с ума аромат жареной рыбы. Налив себе светлого, с прозеленью, местного вина, он облокотился спиной на опору навеса над входом — сидеть здесь можно было только на земле, подстелив плетеный из соломки коврик — и стал смотреть, как неподалеку, в тени магнолий, водит хоровод стайка девочек-подростков из рыбачьей деревни. Старшая, уже почти на выданье, с яркими цветами клематиса в черных локонах, запевала, а остальные после каждой строчки подхватывали: «Хэйя-хэй!»
Сколько раз уже было так — море, вино, песни и смуглые красотки с цветами в волосах! Только тогда рядом был Сонкайль с его безудержным жизнелюбием, плоть от плоти всего лучшего, что есть в Анатаормине, и любое удовольствие казалось вдвое слаще оттого, что было разделено с другом…
С другом. Вот чего он хочет от Тай на самом деле. То есть и тела ее тоже, но тел на свете много, а друзей… Просто сидеть вот так рядом, прихлебывать что-нибудь и не стесняться говорить о самом сокровенном.
Вот только Тай — не Сонкэ, и вовсе не потому, что женщина. Легких, ни к чему не обязывающих отношений с ней не получится. Для нее в этой жизни главное — долг, а не удовольствие. А значит, если остаться с ней, очень может получиться, что больше не будет ни цветов, ни песен, ни смуглых девушек… Нужно ли тебе это, Джарвис Меналиэ? Готов ли ты заплатить такую цену за то, чтобы…
«Кто мой сад возродит, кто посадит цветы — я прогнала быка!» — повинуясь запевале, хоровод кружился все быстрее, летали ленты, мелькали из-под пестрых юбок босые ноги с дешевыми медными браслетами…
А почему, собственно, не будет девушек? Не брак же я с нею собираюсь заключить, тысяча морских чертей!
А что, есть какая-то разница? Выбирай сам, чего тебе больше надо. Это тебе не Саарчил-икень, чтобы покувыркаться на ложе два месяца, а потом расстаться полюбовно — эта женщина настроена только на устойчивые отношения, а уж чем они скреплены, неважно. Сколько она пробыла в Замке со своим Тиндаллом, девять лет? Так зачем связывать себя еще и этим?
Неожиданно хоровод замер, словно остановленный неведомой магией, и девушка-запевала воскликнула пронзительно, как ночная птица:
«Хэйя-хэй!» — совсем не с девчоночьей силой в последний раз отозвался хор.
Вроде и посидел совсем чуть-чуть — а к пирсу, у которого была ошвартована «Дева-птица», подошел, когда солнце уже поцеловало огненными губами темнеющую синеву моря.
И тем не менее ни Тай с Берри, ни самого капитана на борту еще не было. Однако не прошло и получаса, как они вышли на причал — нагруженные какими-то свертками и такие довольные, что, казалось, слабо светятся в наползающих сумерках. Лумтай, тот вообще выглядел как кот, обожравшийся сметаны.
— Ну, как успехи? — первой бросила Тай, взбираясь по трапу. — Передал?
— С рук на руки, — кивнул Джарвис. — И знаешь, кому? Не поверишь — морской сирене!
— Еще как поверю, — отозвалась Тай с легкой усмешкой. — Арзаль хвастался, что спит с ними. Причем, похоже, для них это большая честь… Теперь я не то чтобы совсем спокойна, но на душе полегче стало. Сирена и впрямь быстрее и надежнее любого корабля. Так что дней через десять, надеюсь, уже…
— У вас-то как дела? — перебил ее Джарвис, не желая в сотый раз выслушивать одно и то же. — Судя по вашему виду, камешки ушли за достойную цену.
— За достойную — это хорошо сказано! — Лумтай поднялся на борт последним, пропустив вперед Берри. — Пусть старый Заглар поймает меня с поличным, как щенка, если я когда-нибудь видел женщину, которая умеет ТАК торговаться! Ювелир еще пытался трепыхаться — сверленые, мол, камни, — а она усмехнулась вот этак, как только она и может, и говорит: «Вам же работы меньше!» Что за женщина, клянусь всеми богами!
— От твоих комплиментов так и хочется под койку забиться, — Тай повернулась к капитану, чуть пригасив довольную усмешку. — Я всего лишь честно дралась за твои деньги. Так же честно, как ты встал за нас против храмовой галеры. Уже тогда я решила, что не дать тебе премию за риск было бы просто недостойно. А что до благодарности, то ты в полной мере проявил ее, показав нам лавки с тканями. Уверяю тебя, для меня это имеет куда больше значения, чем все твои словеса.
— Ладно, вы пока идите к себе, но через час жду всех у трапа, — Лумтай повел рукой в сторону набережной. — Тут прямо в двух шагах есть славный кабачок — пойдем, отметим удачную сделку. Я угощаю!
— Думаешь, о какой сделке он говорит? — произнес Берри, протискиваясь в каюту вслед за Джарвисом. — Завтра он уже на погрузку встает! Пока мы с Тай рылись в местных шелках, этот проходимец успел заскочить к посреднику и перехватить партию корицы прямо из-под носа у другого закупщика! И только потому, что тот обещал рассчитаться через своего агента, а у Лумтая вся сумма имелась на руках живыми деньгами. Теперь понимаешь, почему он нашей Тай готов ковриком под ноги стелиться? Она же его, считай, своими руками из задницы вытащила!
— Берри, не выражайся при ребенке, — уронила Тай, так и сияя ехидной ухмылкой. — А теперь всем сидеть, я буду хвастаться своей добычей.
С этими словами она развернула самый большой из трех свертков — и Джарвис против воли обомлел.
Шелка с Анатаормины ценились на континенте едва ли не больше, чем местные пряности, в особенности два сорта, которые не умели выделывать более ни в одном месте, — «кожаный шелк» и «переливка». Даже на Драконьих островах эти ткани считались верхом роскоши, и был налажен их регулярный ввоз в обмен на драгоценные камни-кристаллы, которые анатао весьма ценили, даже не подозревая об их искусственном происхождении. То же, что торговые контакты между одной из стран Порядка и главной цитаделью Хаоса не слишком поощрялись, лишь увеличивало ценность товара в глазах обеих сторон.
Неудивительно, что Тай не смогла пройти мимо такой безумной красоты, перед которой отступили все прагматичные соображения типа «куда я это надену» и «сколько это стоит». А стоило это, судя по всему, действительно немало. Во всяком случае, такой плащ, который сейчас, струясь, мерцал в ее руках вороненой сталью, сам Джарвис поостерегся бы надевать за пределами родных островов, не желая напрашиваться на попытку ограбления.
Драгоценная ткань взлетела над плечами Тай, как невиданные крылья, и когда «кожаный шелк» окутал ее водопадом от шеи до пят, Джарвис поймал себя на том, что его тянет опуститься на одно колено — сейчас девушка и в самом деле выглядела наследницей древнего великокняжеского рода.
— Ох ты! — выдохнул Берри, любуясь подругой. — Ты и в Замке так потрясающе не смотришься!
— Еще не все, — уронила Тай со своим обычным спокойствием, но сейчас оно вдруг показалось Джарвису в немалой степени наигранным. — Вы вот на это полюбуйтесь.
«Это» оказалось двумя мужскими рубашками стандартного для южной Анатаормины кроя — без шнуровки и пуговиц, надеваемыми через голову, с широкими рукавами, не собранными у кисти. И обе переливались, как хвосты невиданных павлинов — одна, серовато-сиреневая, на свету загоралась ярким золотом, другая, малахитово-зеленая, таила в складках густую пурпурную тень.
— Выбирай, какая больше нравится, — кивнула Тай.
— В каком смысле? — не понял Джарвис.
— В самом прямом. Я же твои вещи меряла и знаю, что они велики мне на самую малость. С таким расчетом и брала. Ну, выбирай же, которая твоя?
— Тай, ты с ума сошла! — воскликнул принц. — Я просто не имею права принимать от тебя такие подарки. У тебя же своих денег почитай что и нет! Как-то неловко…
— А по-моему, как раз наоборот, — невозмутимо отозвалась девушка. — Если бы я, имея в кармане только то, что даешь мне ты, накупила себе всякой всячины, а о тебе и не вспомнила — вот это было бы неловко. А так все справедливо. Поэтому давай выбирай. И сразу примерь, а то вдруг я не угадала с размером.
В полной растерянности Джарвис принял из ее рук фиалково-золотую вещь и начал расшнуровывать свою старую рубашку, насквозь просоленную сегодняшним походом.
— И все-таки где ты взяла деньги на такую роскошь? — поинтересовался он. — Я тебя ни в чем не упрекаю — просто любопытно.
— Сам же слышал, как Лумтай восторгался, — голос Тай, как всегда, был ровно-невозмутим. Джарвис в это время влезал в новую рубашку и потому не мог видеть, как девушка изо всех сил моргает Берри сразу обоими глазами. — По шесть я отдала только те камни, которые мы не смогли снять, не поцарапав — меньше десятка. Остальные ушли по восемь, а те, что были в углах пентаграммы — даже по девять. Так что если я и залезла к кому в карман, чтобы купить эти тряпки, то исключительно к ювелиру… Слушай, а ты правильно выбрал — этот фиолетовый отлив как раз под цвет твоих глаз. Может, не будешь снимать, а прямо в ней пойдешь в кабак?
Он — не мой. И никогда не будет моим.
Ибо все, что нам осталось на двоих — это обратный путь до Даны Меналийской. Дело сделано, теперь в игру вступает Арзаль, от меня же больше ничего не требуется. Только вернуться назад в монастырь, к своим лекарствам и притираниям, крокодил их раздери… в уютную клетку…
С твоей внешностью ты обязан быть богом или демоном — так почему же ты всего-навсего человек? Как так получилось? Даже твоя неверная и невеликая магия ничего не меняет, у того же Арзаля ее куда больше. И как, как ты смеешь, будучи человеком, быть еще и наследником меналийского престола?!
Будучи человеком, ты мог бы быть моим другом, как Берри… если бы от одного взгляда на твое лицо, твои точеные пальцы, пряди твоих волос, летящие по ветру, меня не бросало в дрожь. Когда я вспоминаю нашу единственную ночь, мне хочется впиться зубами себе в вену.
Каким ты бываешь там, у себя на островах, когда тебя заставляют быть божеством, во что облекаешься? В фиолетовое, как твои глаза? В любимое твоим народом розовато-серое? В серебристо-зеленое? Или так и остаешься звездной россыпью на черноте ночи, лишь меняя кожу и металл на шелк и стразы? А эти ваши пресловутые Оковы Силы — диадема, ожерелье и браслеты — надеваешь ли ты их когда-нибудь, хотя бы по официальному поводу? Наверное, на твоих руках эти браслеты и в самом деле выглядят оковами. Элори, тварь такая, наверняка сказал бы, что это лишь придает их красоте особо утонченный оттенок…
За то, чтобы увидеть тебя таким наяву, я отдала свое алмазное налобье, о котором ты, должно быть, уже забыл. То, что сейчас переливается на твоих плечах — отнюдь не деньги, выгаданные на аметистах. Я делала вид, что беру эти вещи для себя, потому что никогда не посмею подарить их тебе в открытую. Слава небесам, что ты согласился принять хоть что-то из них!
Ты предпочитаешь быть человеком — ибо ты и есть человек. Так почему же ту маску, в которой я впервые увидела тебя в Замке, невозможно снять даже днем?!
Будь долгоживущим и убей меня своим желанием — или будь человеком и иди рядом со мной по жизни и дальше!
Но гибелью ты быть не умеешь и не хочешь, а другом — не имеешь права. И нигде на всей земле нет такого куска жизни, где мы могли бы остаться вместе. Мне нет ходу на твои острова, тебе — в мой монастырь. А в Замок, который не только средоточие мерзости, но и единственное место для тех, кому в этом мире вообще нет места — в Замок я так и не смогла тебя затащить.
«Будь ты проклят!» — хочется мне выкрикнуть, но я вижу белые пряди, лежащие на фиалковом золоте, и проклятье умирает на моих губах…
Проснувшись среди ночи, Джарвис понял, что вряд ли уснет снова. Ночь не принесла облегчения — духота была такая, какая возможна только перед грозой. Но сгущающиеся тучи хотя бы дают надежду, что вскоре посвежеет. А здешнее небо, ясное от края до края, сплошь усыпанное на диво крупными звездами, избавляло от любых иллюзий.
От любых…
Он упустил момент, когда простое сотрясение воздуха оформилось в твердое решение. А ведь стоило сообразить, что Тано за всю свою жизнь если и пил вино, то очень понемногу и сильно разбавленное водой, и значит, Берри в его теле рискует моментально упиться до полного изумления.
Но тому, похоже, море было по колено — он от всей души наслаждался украденной свободой и налегал на пальмовую бражку, памятную ему еще по дням юности, когда он сопровождал принца Далькрая в дипломатическом визите на Сейю. Видимо, в какой-то момент количество перешло в качество, и все то, что у трезвого лишь хранится на уме, выкатилось ему на язык.
— Слушай, Тай, давай рванем отсюда в Вайлэзию! — выговорил он со странным блеском в глазах. — Что, у тебя в твоей Новой Меналии дети малые плачут? Про Тано я уж и не говорю.
— А там-то мы что забыли? — мрачно отозвалась Тай. Но Джарвис моментально всей кожей ощутил, что эта реплика упала на ее собственные размышления, как дрожжи в тесто.
— Кое-что забыли. Посуди сама: ну встанет утром Нисада исцеленная и пойдет ногами… а дальше? Думаешь, дядя ее от одного этого утухнет, как селедка, и вручит ей княжество, перевязанное розовой ленточкой? Он тут же придумает что-нибудь еще. А Нисада, получив свободу, пустится во все тяжкие. Ты же ее знаешь — она у нас всегда впереди, на лихом коне, а думать и просчитывать предоставляет нам с тобой. Можешь вообразить, каких дров она наломает, если нас не будет рядом!
— И чем, интересно, сможет помочь княжне Лорш пара проходимцев хрен знает откуда? — возразила Тай, однако в ее глазах тоже появился странный огонек. — Ладно, тебе достаточно сменить одежду, чтобы никто не усомнился в твоем вайлэзском происхождении — но я-то столь очевидная подданная Хаоса, что пробы ставить негде!
— Зато ты неролики, — заявил Берри с таким пылом, словно додумался до этого секунду назад. — Заявишься к ним и скажешь — мол, богиня послала тебя сюда, дабы исцелить невинную деву. Устроишь там какой-нибудь балаган, как ты это умеешь, а тем временем Арзаль под шумок проведет настоящее исцеление. Это будет выглядеть куда более весомо, чем если Нисада просто встанет и пойдет.
— На твоей родине мою Белую Леди с кашей ели, — раздумчиво произнесла девушка. — Думаешь, божество Хаоса имеет какой-то авторитет для людей Единого?
— Все равно огласка, — Берри с маху плеснул себе еще бражки, и Джарвис заметил, насколько уже неточны его движения. — Так хотя бы будет уверенность, что Нисада, исцелившись, не скатится в тот же день с лестницы и не повредит спину. Подстроить это легче легкого — и все, никто даже не узнает, что было какое-то исцеление…
Эти слова Джарвис услышал уже за спиной, вставая, чтобы выйти глотнуть свежего воздуха — в кабаке плотной пеленой висел табачный дым. Принц с трудом выносил даже то почти благовоние, которое когда-то покуривал Сонкайль, от дряни же, тлеющей в трубках здешних моряков, у него уже щипало в глазах. Если б не Лумтай, он по доброй воле ни за что не зашел бы в подобное заведение, сколь бы ни была хороша тамошняя кухня.
Тому, что говорил Берри, он не придал никакого значения — разумеется, узнику Идвэла не хотелось расставаться с чужим телом, взятым взаймы. Но вот того, что Тай тоже не слишком-то рвется так быстро потерять нежданную свободу, он не учел…
И кто потянул его за язык по возвращении, когда он сообщил этим двоим, что если они отправятся в Вайлэзию, то к сроку, за который сирена доберется до Арзаля, надо будет прибавить еще декаду, если не полторы? А главное, к чему было попрекать Тай ее утренним страхом не успеть?
Как холодны были ее глаза в тот миг, когда она произносила: «Мы уже все решили, и тебя с собой не тянем. В конце концов, я просила тебя послужить моему долгу, а не моей прихоти, долг же был выполнен сегодня».
Если тебе столь откровенно говорят, что больше не нуждаются в твоих услугах, убеждать и доказывать — значит, набивать себе цену. Он сам сказал, что пойдет с ними без всякой платы, так не будет ли любая его инициатива воспринята как желание все переиграть и получить-таки обещанное?
Миллион морских чертей! Это их последняя ночь на «Деве-птице». Завтра дружная команда авантюристов распадется — Лумтай встанет на погрузку, Тай и Берри пойдут искать корабль, отходящий на восток… а он сделал свое дело и может уйти. На все четыре стороны.
Значит, теперь — или никогда…
Окликать Тай, которая наверняка в Замке, не имело смысла, поэтому Джарвис приподнялся и протянул руку, желая коснуться девушки — но вместо теплой плоти обнаружил пустоту. Не веря себе, он пошарил еще раз, однако все, на что наткнулась его рука — подушка, хранящая вдавленный след головы, и одеяло, по случаю жары скатанное и лежащее в ногах.
Ей — и не спится?!
Тревога мгновенно, словно удар молнии, согнала с Джарвиса остатки дремоты. Стараясь не задеть гамак, где мешком лежал Тано, оглушенный тем, что выпил Берри, он вскочил на ноги и тенью выскользнул из каюты.
С правого борта сполохами падал неверный свет, какой бывает от дрожащего пламени. Оттуда же доносился голос Тай, негромкий и размеренный, но слов Джарвис разобрать не мог. Тревога отступила, однако взамен явилось любопытство. Стараясь не выходить из тени кормовой надстройки и ступать как можно бесшумнее — что долгоживущему было не так уж трудно, — он стал подбираться поближе.
— Да не в сырье все упирается, а в процесс переработки, — такова была первая реплика Тай, которую ему удалось разобрать. Джарвис невольно усмехнулся: на любимую тему монахиня-алхимик была готова рассуждать часами, сразу делаясь невероятно разговорчивой. — Что, по-твоему, розы реже апельсинов в мире встречаются, или их растить труднее? Нет, просто апельсиновую кожуру сунул под пресс — вот тебе и эфирное масло. А из иных цветов его вспотеешь, пока получишь. У нас это чаще всего делается путем перегонки с водяным паром, так называемая дистилляция. Однако для этого специальное устройство нужно, а поскольку изобрели его в Алмьяре, то метод этот, почитай, только у нас да у них и применяется.
— Известное дело, — отозвался голос Лумтая. — В странах Порядка любую вещь с нашей стороны моря сначала на всякий случай обзовут искушением Хаоса, а потом уже будут смотреть, на что она годна. Анатао, те еще вменяемые, а вот таканцы с вайлэзцами — ух-х!
Осторожно выглянув из-за мачты, Джарвис увидел Тай и Лумтая, сидящих на огромной бухте каната, лицом к носу корабля и спиной к нему самому. У ног их, рядом с бутылкой розоватого вина, явно прихваченной из кабака, горел корабельный переносной фонарь со свечой внутри.
— Но дистилляция тоже не всегда оправдана, — продолжала рассуждать Тай. — Иные масла просто не желают отходить этим способом, иные от нагрева разрушаются — тонкое, в общем, дело. Для таких случаев существует экстракция, это когда масло отнимается без нагрева, через летучий растворитель…
— Ты по-простому объясняй, — перебил ее капитан. — Все равно я твои умные слова не запомню.
— А если по-простому, то на Анатаормине ароматы как получали из жира, который запахом пропитывается, так и до сих пор получают. Это самый древний способ из всех известных, но до чего же медленный! Если с во-от такой плантации той же сейи, — Тай развела руки в стороны, как рыбак, хвастающийся уловом, — пара кувшинов за год набегает, то это, считай, еще очень высокая продуктивность. К западу от моря, да похоже, что и к востоку, никто уже так не возится, но анатао — им своего времени никогда жалко не было.
— Это точно, — кивнул Лумтай. — Слыхала наверняка их присказку: «В гости к смерти опозданий не бывает»?
— Слыхала, — ответно кивнула Тай. — Однако вся штука в том, что такие масла обладают самой высокой степенью чистоты. А потому понимающие люди готовы платить за них то, чего они стоят. Будь иначе, те, кто на островах промышляет этим делом, давно бы уже разорились. Так что мой тебе совет: ищи, кто здесь, на юге, снимает туберозу. Жасмин, иланг и сейя тоже годятся, но тубероза ценнее всего, потому что у нас ее не снимают вообще никак. Тот человек из Даны, о котором я тебе говорила, возьмет это дело в любом количестве. Поначалу, конечно, придется вложиться, но ходки за три ты свои денежки сполна отобьешь. Зато никакой конкуренции — анатао, насколько я знаю, сейчас отдают свой продукт только на восток. Я уж не говорю о таможне — именно потому, что у нас получают ароматы более дешевыми способами, людей, которые сумеют отличить абсолют в оливковом масле от экстракта, разведенного не пойми чем, можно по пальцам пересчитать. И половина из них, смею думать, обитает в монастырях Белой Леди.
Джарвис утратил интерес к разговору. Тай всего лишь не может уснуть из-за духоты, как и он сам, и теперь, подцепив капитана на наживку выгоды, болтает о том, в чем разбирается лучше всего. Ничего более. Он уже сделал шаг назад, чтобы так же незаметно вернуться в каюту… И тут на него камнем с ясного неба обрушились слова Лумтая:
— Эй, Миндальный Орешек, а что ты скажешь, если я возьму да позову тебя замуж?
Джарвис застыл, как пригвожденный к месту, его словно кипятком обдало. Вот оно как, значит…
— Ты, конечно, уже не девочка, так и я не мальчишка, — продолжал капитан. — Тридцать пять лет носит меня по свету, а такой женщины ни разу не встречал — и руки на месте, и голова, и язык, и вдобавок собой не уродина. А уж чтобы человек честным был да при этом своего не упускал — таких и среди мужиков один на тысячу. Может, потому и не женился я до сих пор, что всю жизнь искал такое сокровище, как ты.
Тай ничего не ответила, но Джарвис ясно видел, как напряглась ее спина и закаменели плечи. Самому же ему хотелось провалиться сквозь палубу.
— Думаешь, под замок посажу да детей тебе делать буду, а сам в море, и поминай как звали? — по-своему расценил ее напряженность Лумтай. — Не бойся. Как была ты сама себе госпожой, так и останешься. Все дела тебе без страха доверю, люди тебя, как меня, слушаться будут. Купим дом, захочешь — устраивай там свою лабораторию, найми слуг в помощь. И сама при деле будешь, и доход от этого, как вижу, немалый. А может, когда и в плаванье тебя возьму, мир поглядеть… Что скажешь?
— Скажу, капитан Лумтай, что это весьма заманчивое предложение, — медленно произнесла Тай, и Джарвиса из жара бросило в холод. — Однако несколько запоздавшее.
— Так раньше, если честно, я тебя неровней себе считал, — снова понял все по-своему ее собеседник. — Тогда, в Малой гавани, ты так заговорила, словно повелеваешь людьми всю жизнь. Вот я и решил… только не смейся… есть в старой столице легенда, что род Каллиура после прихода салниров не сгинул, а все еще таится где-то в горах, и прямая линия до сих пор не пресеклась. Якобы растут великие князья среди простого народа, нет у них ни золота, ни роскоши, а есть лишь прирожденная власть. И приходят на помощь, когда меньше всего ждешь этого. К тому же одета ты была в цвет песка, излюбленный у старой знати, да вдобавок телохранитель из беломордых — вот я и посмел вообразить, старый дурак…
— Я и не подозревала, что у тебя такое богатое воображение, — по голосу Тай Джарвис понял, что та усмехается, но совсем невесело. — Так мне не льстил никто и никогда. Даже неловко… Только не потому опоздал ты со своим предложением. Поздно было уже тогда, в Малой гавани…
— Это беломордый? — перебил ее капитан. — Или этот твой, с позволения сказать, братец?
Принца снова обдало жаром.
— Тано тут ни при чем, — с расстановкой, словно гвозди вбивая, выговорила Тай. — И ты сам это понимаешь.
— Значит, беломордый, — сделал вывод Лумтай. — Тянет вас, баб, на смазливые рожи да красивые речи. Даже таких умных, как ты. Я ж тебе судьбу устроить предлагаю — а он что предложит? Что у него есть такого, чего я тебе не дам? Да и в постели в грязь лицом не ударю, опыт у меня немалый.
— Думаю, не ошибусь, если скажу, что побольше, чем у него, — мрачно проронила девушка.
— Тогда почему же мне через него не переступить?
А в самом деле, почему? Прав ведь капитан, до последней точки прав!
Неожиданно Тай, утратив какой-то внутренний стержень, уронила голову на прижатые к груди руки, и даже свет фонаря у ее ног словно сделался на миг тусклым, зеленоватым…
— Наверное, потому, — глухо произнесла она, — что однажды ночью, в промокшем шатре, я открыла ему самую грязную страницу своей жизни — и загадала. Девятьсот девяносто девять из тысячи назвали бы меня после этого шлюхой, а он… он признал за мной право поступать так, как я тогда поступила.
— Невелика доблесть, — отозвался контрабандист с легкой усмешкой в голосе, относящейся, впрочем, не к собеседнице. — Мало ли за что вам приходится платить раздвиганием ног, так что ж, не жить после этого? Весло, оно для гребли, а девушка… сама понимаешь, для чего. Если мужик умный, он не первым у бабы быть хочет, а последним…
— Ты, увы, не понял, — оборвала его Тай. — Он не простил мне, что когда-то я поступила так, а не иначе — он признал за мной право и впредь поступить так, если понадобится.
— Ну если так, то я ему и впрямь не соперник, — Лумтай потянулся за бутылкой и сделал большой глоток прямо из горла. — То-то я гляжу — ни разу вы вместе в койку не улеглись, всю дорогу спит на полу, словно и в самом деле ты княжна, а он твой дружинник. Это или пуще жизни тебя любить надо, или совсем святым быть. А я не святой и не рыцарь из сказок, я простой моряк…
Теперь Джарвису не было ни холодно, ни жарко, зато ноги напрочь отказывались держать его. Больше всего на свете в этот миг ему хотелось найти такую же бухту каната по левому борту, упасть на нее и как следует переварить все услышанное. И тут же приливной волной накатил страх, что сейчас Тай встанет, пойдет спать — и не обнаружит своего телохранителя на месте. Что она подумает?
— А вот интересно, может ли княжна и сама не знать, кто она такая? — протянул Лумтай. — Ибо что ты там о себе ни думай, а не простой ты человек, Миндаль. И власть твоя над людьми — неотъемлемая. Понять бы еще, в чем она заключается…
Но этой реплики Джарвис уже не услышал, поскольку спешил назад в каюту на подкашивающихся ногах, прилагая неимоверные усилия, чтобы ни за что не зацепиться. Однако стоило ему распахнуть дверь и заглянуть во мрак их общей спальни, как ноги его снова обрели твердость, а все посторонние мысли словно ветром выдуло.
— Тай! — окликнул он, уже ничего не стесняясь. — Тай, где ты? Куда ты подевалась?
— Здесь, — тут же отозвалась девушка с таким спокойствием, словно и не было никакого разговора о замужестве и всем остальном. — Два часа проворочалась в духоте, да так и не смогла уйти в За… в сон. Вылезла вот воздуха глотнуть — и заболталась с капитаном…
— Пока ты там болтаешь, Тано совсем плохо сделалось! — против воли Джарвиса в этой фразе прозвучал упрек.
Через полминуты Тай уже была рядом. Что характерно, Лумтай за ней не последовал. В свете фонаря, который она держала в поднятой руке, взорам предстали пол, испачканный рвотой, и Тано, полусидящий в своем гамаке и тихонько поскуливающий, как больной щенок.
— Ах он котина-скотина! — произнесла Тай с чувством. — Доберусь в Замке до этого Берри — всю шерсть на ушах вырву!
— Простим коту котовье, — невольно усмехнулся Джарвис. — Его тоже можно понять: сидел человек в своем заключении, и вот — дорвался…
— А совесть в заключении иметь не обязательно? — взвилась Тай. — Сам ужрался — сам и принимай последствия. А то ишь как ловко устроился: пил он, а тошнит ребенка! Сходи-ка ты к матросам за ведром и шваброй, а я пока Тано займусь да посмотрю, что у меня с собой есть от похмелья…
Анатаормина…
Сейя-ранга, Итанка, Эссеа, Ретни, Лайне-лири, Скалистый остров и россыпь островков поменьше — это не считая континентальных факторий южнее Таканы, откуда идет большая часть риса и лес для постройки кораблей… Земля цветов и моря, шелков и пряностей, ярких одежд и неистовых танцев, земля, где лучше всех на свете знают, что такое радоваться жизни — и может быть, только поэтому избрали своим богом Смерть. Земля людей с золотисто-медной кожей, живших здесь в давние времена, от которых остались лишь древние гробницы, статуи неведомых богов со звериными головами да характерные черты внешности тех, кто родился на северных островах — и людей с кожей цвета черной бронзы, которые приплыли из неведомого далека, принеся с собой странные предания и изысканно-причудливые обычаи, чтобы сделать эту землю своей.
Даже теперь, когда каждый глоток здешнего вина и каждая улыбка здешней девушки напоминали ему о Сонкайле, Джарвис ловил себя на том, что очень не хочет покидать эти сверкающие под солнцем острова — особенно ради Вайлэзии. Задержаться здесь еще хотя бы на два-три дня, побродить с Тай по шумным улочкам и прохладным паркам Сейя-ранга, показать ей королевский дворец из розового мрамора, с лестницей, сбегающей прямо в море, посидеть ночью в какой-нибудь кофейне среди цветущего белого алоэ, встать в круг и вместе со всеми хлопать юноше и девушке, пляшущим знаменитый «поединок»…
Всем известно, что у Анатаормины два лика — один обращен к землям Хаоса, Меналии и Алмьяру, другой — к законопослушному Востоку. Один — купеческий, другой — аристократический. Один — преисполненный храмовой строгости, другой — сияющий безудержным весельем и потаенной чувственностью. Один Тай в полной мере разглядела на Скалистом острове, второй же, лишь мельком улыбнувшись ей, скоро скроется за кормой корабля, плывущего в Кинтану, главный порт южной Вайлэзии.
Если они хотят к сроку успеть в замок Лорш, у них нет этих двух-трех дней.
Они простились с Лумтаем около полудня, ибо после бессонной ночи проспали все утро, как убитые. Джарвис ничем не выдал, что слышал ночной разговор своей спутницы с капитаном «Девы-птицы», но теперь ему было нетрудно заявить тоном, не допускающим возражений: «Я иду с вами», — он уже был уверен, что его не оттолкнут. Берри в теле Тано, очевидно, получивший в Замке нешуточную выволочку от Тай, держался тихо, как мышь под веником, но в остальном выглядел, словно вчера ничего не произошло, успев на скорую руку опохмелиться у Лумтая.
Найти корабль, идущий на восток, оказалось совсем несложно — сообщение между двумя странами Порядка всегда отличалось регулярностью. Корабль был анатаорминский, что порадовало Джарвиса — анатао относились к долгоживущим с некоторым нездоровым любопытством, но и только, вайлэзцы же порой проявляли откровенную враждебность. Уже с сегодняшним вечерним приливом троим искателям приключений предстояло покинуть Сейя-ранга.
…Они доедали свой последний обед на этой земле — не во вчерашнем прокуренном кабачке, а на открытой веранде прибрежного ресторанчика, продуваемой всеми ветрами, — когда Анатаормина на прощание решила-таки ненадолго повернуться к Тай своим юго-восточным ликом.
— Ты только глянь! — Тай легонько толкнула Джарвиса в бок. — Черный бриллиант! Даже не надеялась, что увижу это вживе. Такое и в Замке-то нечасто попадается…
— Нисколько не сомневаюсь, — с усмешкой кивнул тот, бросив взгляд в указанном направлении. — Такое не подделаешь. Интересно, тут-то он что забыл? Военная гавань совсем с другой стороны от города…
Действительно, все указывало на то, что перед ними — один из аристократов, тех, кто до сих пор горделиво именует себя «люди кораблей», ибо издревле их владением считались корабли, а не земли. Лишь они могли позволить себе носить такое количество украшений, сплошь усыпанных сверкающими камнями — кольца, ожерелье, две застежки в виде морских звезд, удерживающие на плечах легкий плащ, роскошный пояс со свисающими цепочками. И, разумеется, знаменитый «ромб», четыре алмазных искры, словно заключающие лицо в грань необыкновенного кристалла — в ушах, под нижней губой и над бровями, на тонкой цепочке из бронзы, сливающейся с кожей. Оттененная темной кожей и еще более темной, очень простой одеждой, вся эта россыпь смотрелась на редкость изысканно, без малейшего намека на крикливую роскошь.
Рубашка из шелка с иссиня-зеленым, как морская волна, отблеском — не «переливка», но тоже довольно дорогой сорт, «лепесток лилии». Зато штаны, заправленные в короткие сапожки в таканском стиле — из «кожаного шелка». Штаны, обувь, плащ — все черное, исключение, по традиции, сделано только для рубашки, ибо черное с ног до головы — привилегия жреца. В роскошной массе смоляных косичек, ниспадающих на плечи, одна переплетена серебристо-белым и выглядит как росчерк молнии в черной ночи гривы. И в придачу ко всему — отточенность каждого движения, вгоняющее в дрожь сочетание силы и гибкости, выдающее искусное владение длинным ножом странной формы, висящим на поясе…
Безупречность на грани вызова. Совершенный стиль, а отнюдь не высокомерие — вот что считалось среди анатао признаком истинного аристократизма. Именно потому этот образ, по притягательности вплотную подходящий к долгоживущему, крайне редко встречался в Замке — напускную холодность и надменность изобразить не в пример проще, чем такую вот изящную безупречность, силу, которая не страшится подобрать себе достойную оправу.
С виду он казался чуть старше Тай. Звания его Джарвис определить не смог, как ни напрягал память — морской конек вроде бы означал адмирала одного из флотов, а вот что значит морская звезда… К тому же, помимо особой, собранной манеры держаться, эти знаки были единственным, что выдавало в нем военного — имея до тонкостей разработанный язык украшений, анатао прекрасно обходились без самого понятия военной формы.
Он опустился за соседний столик, спросил вина и, скосив глаза, принялся с интересом разглядывать необычную для здешних мест светловолосую компанию из земель Хаоса. Неожиданно встретившись со столь же изучающим взглядом Тай, аристократ сощурился с оценивающим видом, затем повернул голову к Джарвису и, коротко блеснув усмешкой, произнес довольно длинную фразу.
— Что он тебе сказал? — тут же вскинулась Тай.
— Не стоит переводить, — помрачнел принц. — Ты уверена, что в самом деле хочешь этого?
— Уверена. А после такого твоего заявления — вдвойне.
— Что ж… — Джарвис в который раз порадовался, что не способен краснеть. — Он сказал, что не будь у него столь серьезного соперника, как я, он отдал бы треть годового дохода за то, чтобы увидеть тебя в своей постели.
Тай резко повернулась к носителю «ромба» — и снова Джарвису почудилась зеленая вспышка, словно между девушкой и южанином сверкнула изумрудная молния.
— Ты командуешь эскадрой — и готов предлагать мне деньги, словно купец, у которого, кроме них, ничего нет? — неожиданно выговорила она на анатаоре, с запинками и кошмарным акцентом, но это не помешало Джарвису услышать в ее словах звон стали. Снова, как когда-то в Малой гавани Менаэ-Соланна, на миг проступила Тай ночная, Тайах из Замка — и принц невольно вздрогнул от потрясения. — Как низко ты себя ценишь!
По лицу аристократа пробежала мгновенная судорога, словно слова Тай были плетью, ударившей его наотмашь. На несколько секунд их взгляды скрестились. Казалось, что сам воздух между ними потрескивает, как перед грозой. Затем губы анатао шевельнулись, еле слышно выговаривая: «Я тень твоей тени, госпожа». Поднявшись, он сдернул с руки одно из колец, украшенное светящимся лимонным кристаллом, почтительно опустил на поднос перед Тай и, приложив руку к сердцу, чуть поклонился ей — а затем торопливо переместился за дальний столик в самом углу.
— Браво! — негромко произнес Берри, пожимая руку Тай. — Узнаю школу Тинда! Этот поединок он долго не забудет.
— Я сама его долго не забуду, — проронила Тай тем глуховатым тоном, который, как уже выучил Джарвис, означал, что она озвучивает то, о чем предпочла бы молчать. — Кто бы мог подумать, что он меня удостоит… Еще и камень в кольце, как нарочно — точь-в-точь глаза Тинда…
— Откуда ты про эскадру знаешь? — наконец смог выговорить потрясенный Джарвис. — Я сам-то еле вспомнил, что значат морские звезды!
— Разве непонятно? — Тай опустила глаза. — Берри тебе уже сказал. И хватит об этом.
Джарвис понял только одно — нечто самое главное в произошедшем так от него и ускользнуло. «Красиво» было неправильным словом, «ритуал» — еще более неправильным… И чего во всем этом эпизоде было больше — Анатаормины или Замка?
Резко отодвинув тарелку, на которой осталось еще две-три ложки еды, Тай подхватила кольцо южанина, встала и направилась прочь из ресторанчика. Джарвис и Берри были вынуждены последовать за ней. Никто больше не обменялся ни словом. Лишь выйдя на пирс, у которого стоял высокий корабль, выкрашенный в красный цвет, Тай замерла, глядя на волны, толкающиеся в каменную облицовку.
— Так ни разу и не искупалась в настоящем море, — вздохнула она. — А впрочем, все равно я плавать не умею, в верховьях Скодера этому не научишься… Только позориться перед здешними.
— Пойдем через Анатаормину на обратном пути — обязательно научу тебя, — горячо пообещал Джарвис, радуясь, что странное наваждение отступило. — И вообще ты еще получишь вдосталь этой земли. Даю тебе слово долгоживущего!
— Как все-таки прекрасен мир, крокодил нас всех задери! — вдруг произнесла Тай с воодушевлением, прежде совершенно ей не свойственным. Помолчала и после паузы добавила куда более мрачным тоном: — Только люди вместо того, чтобы радоваться, что боги поселили их в таком замечательном месте, почему-то все время портят его. Или страдают какой-нибудь непонятной ерундой… как мы, например…
Вайлэзия…
Некогда — империя, теперь же, утратившая вслед за Таканой еще и Лаумар — с трудом смирившаяся и куда чаще зовущая своего владыку просто королем. Все еще огромная и могущественная — но словно подтачиваемая изнутри незримой болезнью, название которой неведомо ни врачам, ни даже магам-целителям. Исконная земля Единого Отца, не имеющего имени и не воплощенного в лике, главная цитадель Порядка — вот только даже лаумарская истовая набожность казалась приятнее здешнего вседневного ханжества. Вера здесь не мешала ни убивать, ни обманывать, ни блудить — на все был ответ «я потом покаюсь».
Земля тенистых широколиственных лесов, напоенных горькими ароматами, и бескрайних полей, на которых гнут спину крестьяне, долгих осенних дождей и короткой чарующей зимы, спускающейся на землю, как серебристый сон. Земля, вот уже одиннадцать лет безраздельно лежащая под властью королевы-матери, в родном Лурраге носившей имя Зивакут, здесь же почтительно именуемой Вороной Кобылицей. Земля, чьей всеобъемлющей осенью хотелось упиваться, как дорогим вином, если бы оно не горчило так сильно…
В первый же день в Кинтане синяя двубортная куртка Тано сменилась камзолом из дешевого бархата с кожаными перетяжками на рукавах, а салнирские башмаки на высокой шнуровке — замшевыми сапогами для верховой езды. Впрочем, о Тано речь уже не шла — теперь Берри покидал его тело лишь ночью, ради Замка, и Джарвис как-то даже поймал себя на том, что скучает по мальчику. Но иначе было никак нельзя. Лишь близость истинного вайлэзца, прекрасно знающего как язык, так и обычаи, удерживала местных жителей от враждебности по отношению к женщине в
От остановок на постоялых дворах пришлось отказаться. В придорожных трактирах лишь закупались едой и другими нужными вещами, вроде приобретенного Тай в последнем городишке бруска самодельного мыла. На ночлег же останавливались где-нибудь на лесной поляне — в шатре Джарвиса вполне хватало места для троих. Хорошо хоть погода раздобрилась на излете августа — дни стояли солнечные, но не слишком жаркие, тягучий мед лучей сочился сквозь листву, и вся земля была как щедрая женщина, готовая поделиться зрелостью своих плодов с любым, кому захочется их вкусить…
— Книга у меня, — сообщил Арзаль прошлой ночью, вызвав троих друзей-Ювелиров в одно из мест категории «секретный уровень», некогда оборудованное им самим — просторную комнату с небольшим бассейном, в котором вместо воды бурлил серебряный порошок, более тонкий, чем любая пудра мельчайшего помола. Среди тех, кому удавалось тут побывать, это именовалось «ванна с лунной пылью». — В принципе, прекрасная Нисада, если вас так серьезно поджимает время, я мог бы заняться вашим исцелением уже следующей ночью.
Нисада оскалилась.
— Больше не поджимает. Вчера до нас королевский особый гонец доскакал, ну, знаете — «всем князьям, суверенам и иным держателям доменов»… Королишка наш наконец-то дорос до совершеннолетия, поэтому милейшая королева-мать Зиваада слагает с себя регентство и соизволит передать всю власть в его руки, по какому поводу созывает Генеральные Штаты для подтверждения законности прав государя и принесения ему присяги. Словно они уже не проделывали все это одиннадцать лет назад!
— И какую связь это имеет с вашим временем? — не понял Арзаль.
— Очень простую. Лорш — крупнейший домен юга, князь Лорша — один из четырех Верховных Держателей. А князя-то у нас, как такового, и нет, даже какого-нибудь племянника из младшей ветви — отец мой был единственным сыном в семье. Есть только три женщины — маменька моя, безутешная вдовица, я и Калларда, которая еще ребенок. В общем, по закону представителем мог бы стать жених Калларды, раз они уже обручены, да только этому мозгляку самому еще год до совершеннолетия остался. Вот дядюшка и начал крыльями звенеть — кроме него, мол, некому, как брат нашей матери, он просто не имеет права не подставить свое плечо… Так что завтра он сваливает в Сэ’диль, а свадьба моей сестры естественным образом откладывается до его возвращения. Тай и Берри в любом случае успеют к нам раньше. Может, стоит подождать до их прибытия?
— Дело в том, что в мои интересы тоже входит не затягивать с этим действом, — Арзаль нервно намотал на палец конец пояса. — Сколько вам еще дней пути до Лорша, прекрасная Тайах?
— Пять или шесть, — вместо нее ответил Берри. — Но у меня есть план получше. Нисада, сможешь ты, уже ходя, несколько дней притворяться, что все по-прежнему?
— А зачем? — недоуменно вскинулась Нисада.
— Затем, что тогда Тай сможет разыграть свою комедию днем, на глазах у всех. Помашет руками, побормочет чего-нибудь, а ты раз — встанешь и пойдешь. Это будет очень сильно. А чтобы еще убедительнее вышло, за эти дни будешь понемногу ноги разрабатывать, пока никто не видит.
— Тогда, пожалуй, смогу, — улыбнулась девушка. — Ради дела можно и потерпеть чуть-чуть.
— Значит, завтрашней ночью попросите подежурить в вашей комнате кого-нибудь, кому всецело доверяете, — снова вмешался Арзаль. — Какую-нибудь преданную служанку, или даже вашу сестру. То, что я буду творить здесь, отзовется в дневном мире, и кто-то должен проследить, чтобы вы ненароком чем-нибудь себе не повредили.
— Сделаем, — кивнула Нисада.
— И есть еще такой аспект… — Арзаль чуть замялся. — Заклятие, которое я собираюсь применять, выражаясь грубым профанным языком, довольно темное. Попросту, чтобы убрать недуг Нисады, я обязан перекинуть его на кого-то еще.
— Это как? — не поняла Тай.
— Образно говоря, на того, кто это воспримет, падет проклятие, и самое позднее через несколько дней он получит повреждения, которые приведут к такой же неподвижности ног, как у нашей княжны.
— А раньше об этом предупредить ты никак не мог? — помрачнела Тай. — Так я и знала, что твое солеттское колдовство окажется с изрядным подвохом!
— Да что тут сопли в клубок мотать! — зло рассмеялась Нисада. — Скидывай на моего дорогого дядюшку, и дело с концом! Пусть с лошади упадет и до столицы не доедет!
— Увы, прекрасная Нисада, ваш дядя не годится по одной простой причине: воздействие я буду производить здесь, в Замке, и затащить его сюда вряд ли представляется возможным. Объект же обязан принять то, что я сниму с вас, непосредственно из моих рук.
— Еще того не легче! — теперь помрачнел уже и Берри.
— Успокойтесь, коллеги, — Арзаль поднял ладонь. — Я успел обдумать этот вопрос и, кажется, нашел кандидатуру, которая устроит даже вас. Что вы скажете насчет самой Урано, которая, по вашим словам, бывает здесь каждую ночь?
На минуту повисло молчание.
— А давай! — наконец отрезала Тай, и глаза ее полыхнули зеленой вспышкой. — Будет знать, как кошек в кипятке варить! Только как ты собираешься подманить ее к месту воздействия?
— И это я тоже обдумал. Если не ошибаюсь, уважаемый Берри как-то обмолвился, что эта женщина прямо-таки обожает всяческие эффекты в духе плохого театра…
Памятуя о важности предстоящей ночи, устраиваться на стоянку начали еще засветло, тем более что в стороне от дороги обнаружилась небольшая уютная полянка на берегу лесного озерца.
Едва управились с разбивкой шатра и разведением костра, Берри ускользнул в Замок, не имея больше сил ждать. Тано, впервые за несколько дней получивший свободу, начал было капризничать, однако, предельно утомленный долгой верховой ездой, к которой у его тела не было привычки, довольно быстро уполз в шатер и свернулся калачиком на одеялах. Тай тоже попыталась уснуть — но, как оно часто бывает во взбудораженном состоянии, сон бежал от нее.
Джарвис расседлал всех трех лошадей и повел к озерцу на водопой. И там, у воды, его настигли звуки флейты. Вернувшись к шатру, он обнаружил, что Тай сидит у костра с его подарком у губ. Свой дорожный плащ она подстелила под себя, а поскольку от воды ощутимо тянуло холодом, вытащила и набросила на плечи тот, что был куплен в Сейя-ранга.
Снова, как и тогда, когда она впервые примерила эту вещь, у Джарвиса прямо-таки дыхание перехватило. Сейчас, в сумерках, две Тай, дневная и ночная, непостижимым образом слились в одну, которая казалась даже не женщиной, а неким странным существом, пребывающим выше такой условности, как мужские или женские наряд и прическа.
Увидев принца, Тай отложила флейту и встала навстречу ему. Пламя костра с готовностью заиграло на бегущих с ее плеч складках «кожаного шелка».
— Ты необыкновенно выглядишь, — не удержался Джарвис, замирая с другой стороны от костра, чтобы полюбоваться своей спутницей в отсветах огня.
— Знаешь, я до сих пор не могу к этому привыкнуть, — растерянно выговорила Тай, поправляя волосы, которые в последнее время носила стянутыми в хвост — тоже по-мужски, во всяком случае, с точки зрения вайлэзцев. — Всю жизнь жила с убеждением, что природа не оделила меня ничем особенным, и о какой-то моей красоте можно говорить лишь в Замке, где я творю ее сама… И вдруг — Лумтай… потом этот южанин… да и раньше пару раз ловила, как люди оборачиваются мне вслед. И Берри тоже уверяет, что в таком виде я смотрюсь лучше, чем в Замке… Что это со мной? Словно с того дня, как мы вместе, кто-то заколдовал меня…
— Просто раньше некому было говорить тебе все эти слова, — Джарвис на секунду замялся. — Но Берри прав — в этом плаще ты действительно словно вышла в день из Замка. Только закрытого лица не хватает.
Тай неожиданно усмехнулась.
— А тебе хотелось бы?
— Даже не знаю… — Джарвис почувствовал, как в воздухе сгущается непонятное напряжение, сродни тому, что он ощутил тогда, когда к ним подошел анатао с морскими звездами на плечах. — Еще вчера, наверное, сказал бы «нет». А сейчас… словно стоишь над бездной — и страшно, и манит… Ты точно не владеешь никакими чарами?
Плечи Тай странно дернулись. Она тоже была напряжена — и сейчас Джарвис довел это напряжение до последней грани.
— Если хочешь испытать, какими чарами я владею, — произнесла она чуть дрогнувшим, каким-то не своим голосом, — отойди за шатер и не смотри в мою сторону. Когда будет можно, я тебя окликну.
Джарвиса уже подхватило непонятной волной, и он, не говоря ни слова, лишь коротко кивнув, исполнил ее требование.
Что это с ним, отчего по его телу словно пробегают искры? От желания?
Глупости. Разве он не желал ее раньше? Это было просто, понятно и естественно. Сейчас же творилось нечто такое, что он даже не умел обозначить — если и желание, то желание чего-то странного…
Так он и стоял, изнемогая от напряжения, пока не услышал призывный оклик.
Когда Джарвис снова вышел к костру, Тай неподвижно замерла на границе света и тени. Плащ цвета стали был отброшен за плечи, и под ним пурпуром и зеленью переливалась анатаорминская рубашка, заправленная в узкие штаны… на миг Джарвису показалось, что из такого же «кожаного шелка», как у южанина, но нет, просто из тонко выделанной черной кожи. Он и не знал, что у нее есть эта вещь — не иначе, купила в Кинтане вместе с новой одеждой для Берри. Волосы ее рассыпались по плечам, лицо закрывал пропущенный под ними черный газовый шарф (тоже взявшийся непонятно откуда), и сквозь тонкую ткань проступало бледное лицо с ярко обведенными глазами и лепестком малиновых губ. По крайней мере, тут Джарвису не пришлось теряться в догадках — неподалеку на траве под деревьями были кучей свалены знакомые баночки Урано.
Медленно, томительно медленно поднялась изящная рука, чуть приоткрылись блестящие губы, в глубоком вырезе рубашки сверкнуло кольцо с лимонным кристаллом, подвешенное на простенькую цепочку… Порождение ночи подзывало его к себе — не имея желания подчинить, но завораживая, ибо это было для него естественно, как дыхание.
Лишь сейчас, в темнеющем лесу у костра, Джарвис вдруг осознал, насколько красивым может быть Замковое обличье — просто так, без всяких задних мыслей. Даже преобразившаяся, даже с закрытым лицом, Тай ничуть не прятала себя, как большинство гостей Элори — наоборот, раскрылась какой-то доселе неведомой гранью, которой в дневном мире просто нет места. Только теперь принц начал смутно понимать, что у Замка существует и положительная сторона. Одно дело — пытаться быть тем, кем не можешь по сути своей, и совсем иное — тем, кем всего лишь не положено по той или иной причине…
Он сделал шаг к ночному созданию, однако оно легко отшатнулось в тень, ускользая и дразня. Тогда он, повинуясь какому-то наитию, протянул руку, указывая пальцем на кристалл в кольце — и тот, словно магический хрустальный шар на храме в Шайр-дэ, вспыхнул пронзительно-желтым огоньком. Не ожидавший такого эффекта, Джарвис застыл на миг, но тут же нашелся.
— Видишь, у меня тоже есть свои чары, — рассмеялся он, делая еще один шаг. — Теперь не уйдешь — я тебя где угодно найду по этой метке.
Тай снова попыталась отступить, но споткнулась о корень, потеряла равновесие и сумела лишь упасть на колени, не теряя достоинства. Плащ взвился за ее плечами и снова опал, укрывая стройную фигуру мерцающим водопадом. Джарвис в два шага оказался рядом с ней и тоже опустился на колени, заглядывая в лицо. Удивительно, но в зыбком свете костра, да еще из-под вуали, грубые краски Урано не выглядели вульгарно даже вот так, вплотную. Тай запрокинула голову, шарф немного сдвинулся с ее лица, приоткрывая жгучий рот, к которому Джарвис тут же припал губами — долго и сильно, наслаждаясь тем, как умело и с какой готовностью девушка отвечает на поцелуй. Когда он наконец смог оторваться, на языке у него остался горьковатый привкус краски.
В следующий миг Тай уже была на руках у Джарвиса, он ощущал сквозь шелк рубашки тепло ее тела, рассыпавшиеся пепельные волосы щекотали ему шею и плечо. Принц пронес вокруг костра свою драгоценную ношу и уже приготовился опустить ее на расстеленный плащ, но тут Тай неожиданно вывернулась из его рук и встала на землю. Ее ладонь легла на грудь Джарвису:
— Подожди…
Неуловимое движение — и шарф уже у нее в руках, и ничто не мешает огоньку на горле отражаться в глазах, окруженных путаницей черных, серебряных и лиловых линий…
— Говорят, что существа твоей крови не могут насладиться близостью до конца, если их глаза открыты, — Тай свернула шарф втрое по ширине, чтобы получилась узкая, не слишком прозрачная лента.
Джарвис не противился, когда она завязала ему глаза и выпустила волосы поверх повязки, полностью покорный той самой таинственной силе, о которой говорил еще Лумтай. Если сегодня Тай решила испытать ее на нем — значит, так надо. Открыв глаза под повязкой, Джарвис, стоявший лицом к костру, смог различить лишь желтый огонек на фоне темного силуэта… и вдруг чуть повыше него вспыхнули еще два, но на этот раз зеленых!
— Тай, — одними губами шепнул Джарвис, — у тебя глаза горят.
— Что? — не поняла она.
— Глаза, говорю, светятся. Как в Замке.
— Потому что я призвала его сюда, — так же еле слышно ответила Тай, нисколько не удивленная. — Ты не желал идти во владения Повелителя Снов, но здесь и сейчас повелеваю только я!
Джарвис зарылся лицом в пепельные волосы. Действительно, с исчезновением зрения все остальное стало не в пример четче. Запахи Тай мягко коснулись его ноздрей — дым, пропитавший волосы, теплый запах тела, мятный холодок мыла, терпкая нотка неношеной кожаной одежды…
Последней мыслью, отчетливо промелькнувшей в сознании принца, было: «Какие же мы дураки, что все эти дни так стеснялись Тано! Спит ведь — из „Драконьей глотки“ не разбудишь!»
Узкая сильная рука скользнула по его шее, спустилась к груди в поисках шнуровки… до того это было, как они опустились на плащ, или уже после? Он не помнил. Темная вода лесного озера сомкнулась над ними, заставляя платить памятью за утонченное наслаждение…
Итрен, молодой монах из монастыря близ Рилгаты, был не на шутку обеспокоен. Если бы он выехал с рассветом, сразу же после первой из положенных дневных молитв, то сейчас уже входил бы на постоялый двор в Виринке. Но когда утром в Хасне он спустился в конюшню, выяснилось, что подкова на левой передней ноге его кобылы до сих пор не отвалилась лишь милостью Единого. Пока нашел кузнеца, пока тот сделал свою работу, подошло время второго завтрака. А в результате… уже почти стемнело, а до Виринка еще ехать и ехать. Если очень повезет, к полуночи он туда доберется, но это если очень повезет — если не пропустит в безлунной ночи развилку дороги, если не встретится со зверем или с человеком хуже зверя… Ладно, уснуть он способен и на земле, завернувшись в плащ, но ведь поужинать тоже хочется, а хлеб, сыр и яблоки, купленные в дорогу, съедены еще в полдень!
Конечно, истинный служитель Единого Отца обязан встречать подобные испытания с отрешенностью и спокойной душой — на все воля Божья. И все-таки до чего обидно сознавать, что голодать и спать на голой земле придется исключительно по своей глупости! Что ему стоило проверить подковы накануне вечером? А как известно, в подвижничестве без смысла нет никакой заслуги…
Сумерки наполняли лес жизнью — кто-то прошуршал по кустам, где-то невдалеке жалобно вскрикнул не то зверь, не то птица. Тени меж шевелящихся кустов играли в какие-то свои, одним им понятные игры. Итрен невольно поежился — как все искренние адепты Порядка, он очень не любил эту пору.
Показалось, или в самом деле слева от дороги сквозь листву пробивается отсвет костра? Да нет, вот же он, ярче, ярче… Итрен вздохнул с облегчением. Как говорится, если истинно верующий как следует попросит своего Бога… Наверное, такие же путники, которые за день не одолели расстояние от Хасны до Виринка, не пожалеют для него места у костра и куска хлеба, а то и миски горячей похлебки.
За поворотом между деревьями отчетливо мелькнуло пламя. Итрен оставил лошадь на дороге и углубился в кусты.
Внезапно его слуха коснулась короткая фраза, произнесенная на меналийском. Разумеется, Итрен не понял сказанного, но само звучание языка с характерным выпеванием гласных разной длины, время от времени слышанное из уст врачей или переписчиков в скриптории, узнал безошибочно.
По какому праву здесь, в чаще, говорят на основном языке Хаоса, если на этой земле им положено владеть только людям науки? Не исключено, конечно, что там, в кустах, общаются на свои профессиональные темы студенты-медики… и все-таки было в этом что-то, заставляющее насторожиться.
Изо всех сил стараясь не шуметь, Итрен подкрался к кусту боярышника на самом краю поляны с костром и осторожно отвел ветку.
У коричневато-зеленого, под цвет леса, шатра вполоборота к монаху стоял мужчина, затянутый в черную кожу, с длинными белоснежными волосами. А напротив, в свете костра… Итрен бросил в ту сторону лишь один взгляд, и сердце его с размаху провалилось куда-то в сапоги. Только мысленно прочитав молитву, он решился еще раз посмотреть на этого… эту… черт, да выглядеть так непозволительно ни мужчине, ни женщине, только демону! Лицо существа было прикрыто тонкой тканью, сквозь которую проступали огромные удлиненные глаза и губы, словно покрытые засохшей кровью, а одежда переливалась всеми цветами радуги — так, во всяком случае, показалось молодому монаху…
Он был грешен, невыразимо грешен, ибо прежде ему уже доводилось видеть таких созданий — там, на балу, куда попадают во сне, где хрупкая девушка в маске из перьев поманила восемнадцатилетнего послушника Итрена в приоткрытую дверь, а затем позволила насладиться своим телом… Целых три месяца он не смел признаться в такой неслыханной мерзости даже на обязательной исповеди, ибо для того, кто посвятил жизнь Единому Отцу, нет ничего гнуснее и порочнее, чем побывать в презренном Замке Тысячи Лиц и согрешить с тварью Хаоса! А потом была истерика в келье приора, так как больше не осталось сил держать в себе ЭТО, и за ней — декады и месяцы хлеба и воды, бичеваний и сна на холодном камне, а главное — молчаливого презрения наставников, что казалось страшнее любой епитимьи…
Беловолосый вскинул руку, указывая на существо в переливающейся одежде — на горле у того вспыхнула ослепительная желтая точка, и оно упало на колени перед своим повелителем. Смеясь, беловолосый снова что-то сказал по-меналийски, а затем подошел к коленопреклоненному и склонился над ним… Итрен поспешно отвернулся, боясь и желая увидеть то, что произойдет дальше — и больше всего боясь собственного желания.
Совершенно очевидно эти двое не были людьми — после того, как меж ключиц греховно прекрасного создания засветился огонек, Итрен был неколебимо убежден в этом. Да и какой человек посмеет играть в дневном мире с такими вещами, о которых и сказать-то вслух — невыразимо стыдно и неловко?
Но неужели так слаба стала вера адептов Порядка, что порождения Хаоса смеют открыто вершить свои бесовские обряды на земле, освященной самим Единым?!
Когда Итрен снова посмел взглянуть на двоих у костра, роли поменялись. Теперь спиной к костру стояло существо в переливающихся одеждах, а лицо беловолосого было ярко освещено пламенем. В следующий миг другой-другая (разумеется, «другая», несмотря на высокий рост, широкие плечи и мужскую одежду, но монах даже себе не решался в этом признаться) завязал глаза беловолосому темной лентой. Однако Итрен успел разглядеть удлинненный овал неестественно бледного лица, большие раскосые глаза и острый подбородок… Нелюдь!
Да не просто нелюдь — перед глазами, словно и не было четырех лет смирения плоти, воочию предстал облик того, кто под руку со смуглой красавицей открывал бал в замке снов!
Не помня себя от ужаса, Итрен кинулся сквозь кусты, вскочил на лошадь и рванул по дороге диким галопом — лишь бы случайно не попасться под горячую руку господину Хаоса и его любовнице… любовнику… в общем, Хаос их разберет!
— Вкусно было? — эти слова Тай, произнесенные ее обычным, чуть насмешливым тоном, мгновенно разбили чары, как метко пущенный камень — тончайшее стекло. Но Джарвис и тут полностью признал ее правоту. Длить эту странную игру после близости было нелепо и не нужно. — А уж мне-то как вкусно…
— Не то слово, — согласился Джарвис, сдергивая с лица шарф. — Не скажу, что это самый безумный раз в моей жизни, но один из самых потрясающих — несомненно.
— Лесные звери, и те полюбоваться пришли, — рассмеялась девушка. — Слышал, может быть — какой-то лось в кустах шумнул, а потом как припустил по дороге!
— Вряд ли лось, — возразил Джарвис. — Косуля, наверное — лось так не испугается двоих безоружных людей.
— Знаешь, после этого, кажется, я и в Замок уйду без особого труда. Сбросила напряжение — и сразу в сон начало клонить, — Тай аккуратно свернула нарядные вещи и потянулась под полог шатра за повседневной одеждой. — Сейчас сразу и лягу, только схожу умоюсь по-быстрому, а то не оставлять же эту дрянь на всю ночь! Крокодил меня задери, ну что такого можно положить в краску для лица, чтобы каждый раз настолько стягивало кожу?! Да, это тебе не Замковая роспись — той на лице словно и нет вообще…
В попытках оттереть с лица грим при помощи одной лишь озерной воды и остатков мыла Тай провела больше получаса — Джарвис за это время успел поужинать. Когда она нырнула под одеяла в шатре, сон пришел почти сразу — и все равно, очнувшись в комнате, обитой темно-зеленым, Тай испугалась, что опаздывает к началу действа, обещанного Арзалем.
Соскочив с ложа, она подбежала к зеркалу. Придумывать обличье было решительно некогда, поэтому Тай одним взмахом руки облачилась в платье латунного цвета, которое было на ней прошлой ночью, и кинулась в зал.
Музыка раздалась, едва девушка выскочила из коридора, словно нарочно дожидалась именно ее. Ввинтившись в толпу, Тай начала ловко и осторожно пробиваться к небольшому возвышению у основания лестницы, обычно служившему сценой для «вставных номеров», которыми Элори время от времени вносил разнообразие в танцы на балу. Вне всякого сомнения, то, что собирался учинить Арзаль, будет принято всеми за один из таких номеров.
Солеттский маг уже стоял на возвышении. Узнать его можно было только по росту — сегодня он поменял облик столь же радикально, как Нисада в ту ночь, когда ей пришлось выгуливать Урано. Его наряд был выдержан в сдержанных зеленых и малиновых тонах, да и по покрою скорее походил на старинный вайлэзский, весьма распространенный среди гостей Замка. Широкие рукава плавно стекали к кистям, упрятанным в черные перчатки, пышные волосы цвета красного дерева небрежно схвачены на затылке золотым зажимом — словом, ничто не выдавало его анатаорминского происхождения. Лицо же… Лица не было совсем, даже маски — темный зеркальный овал, вызывающий в памяти таинственные глубины ночного озера в лесу. Впрочем, прагматичной Тай на ум пришел скорее щиток из жаропрочного стекла, которым она сама закрывала лицо при работе с парами ядовитых веществ.
Широкий рукав, точно крыло, взлетел в такт музыке, и, покорная его движению, на сцену ступила женщина, затянутая в серебро с черными зигзагами, с волосами, собранными на макушке в роскошный хвост. Фигура ее была почти мальчишеской, без малейшего намека на роскошную грудь, и только простая бархатная полумаска и ярко-лиловый цвет волос обличали в ней княжну Лорш.
Тай завороженно следила, как Нисада опускается на колени перед Арзалем, как тот медленно, словно лаская, проводит руками вдоль ее тела, и оно на глазах превращается в клубящийся дымчатый туман, заключенный в контуры стройной фигурки. Реальность сохранили лишь голова, шея, ступни и кисти Нисады — то, чего не обтягивал серебряный костюм. Когда рука Арзаля насквозь пронизала это туманное тело в районе плеча, Тай невольно ахнула.
Арзаль раскинул руки, словно желая объять все пространство, предназначенное Нисаде — и тогда, повинуясь этим рукам и медленному, чарующему извиву мелодии, туманная фигура начала красивый, но жутковатый танец, изгибаясь так, как никогда не изогнуться никакому человеческому телу. Тай могла лишь гадать, какое сплетение сил, разбуженных в дневном мире, отразилось здесь в этом танце. Под зеркальным овалом было невозможно разглядеть лицо Арзаля, но Тай видела, как напряжены его плечи, как еле заметно вздрагивают кончики пальцев — солеттский маг выкладывался до конца.
Неожиданно то тут, то там в контурах туманного тела начали вспыхивать разноцветные искры — сначала в районе щиколоток, затем выше по ногам, бедрам, еще выше… но тут клубящийся туман неожиданно сгустился, налился кровью и скрыл мерцание искр от посторонних глаз.
Нисада выгнулась, вставая на мостик, губы ее раздвинула не улыбка — оскал. Тай знала, в том числе и по собственному опыту, что подруга сейчас бьется в когтях запредельного наслаждения. Но об этом догадывались и прочие зрители, однако лишь Тай могла понять — наслаждение это совсем иного свойства, чем то, сквозь которое не однажды проводил ее Элори, изматывающее, на грани переносимости, порой умело приправленное небольшой болью, словно еда щепоткой перца. Нет, то, что испытывала Нисада, было чистой воды обезболиванием, ибо там, в дневном мире, тело ее сотрясали жесточайшие судороги. Арзаль принимал на себя все ее напряжение, до последней капли. Отсюда и зеркало на лице, внезапно догадалась Тай — не столько ради пугающе-загадочного вида, сколько для сокрытия от толпы того, что сейчас на сцене творится отнюдь не заранее отрепетированный номер.
Рука Арзаля опустилась, скользнула вдоль ноги Нисады, вошла в красный туман — и вот уже на ладони, затянутой в черную перчатку, сверкает яркий голубой самоцвет…
В замке Лорш Калларда сидела, вцепившись в спинку кровати, и зачарованно смотрела, как на этой самой кровати бьется в корчах ее сестра. Если бы у нее остались силы, она, забыв свое обещание и даже то, ради чего оно давалось, бросилась бы вон с душераздирающим криком. Но ужас приковал ее к месту и запечатал уста. В висках покалывало — она и понятия не имела, что это одно из побочных воздействий магического поля. И тут она внезапно увидела, как зашевелились пальцы на левой ноге Нисады…
Голубой самоцвет повис в воздухе рядом с головой Арзаля. Еще одно движение — и к нему прибавился бледно-оранжевый…
…нога сестры медленно согнулась в колене…
В руках Арзаля уже была целая горсть драгоценных камней, извлеченных из тела Нисады — бриллиантов, голубых сапфиров, розовых герийских аметистов, топазов, подобных отсветам огня. Он жонглировал ими, и, взлетая в воздух, они стали превращаться в цветы — розы, ландыши, лилии. Один за другим Арзаль бросал эти цветы в толпу. Стоило кому-нибудь их схватить, как они исчезали, но тем не менее из зала тянулись новые и новые женские руки. Тай тоже рискнула схватить цветок — голубую сейю, которая не таяла в ее руках целых пять секунд, успев овеять лицо сладким ароматом…
Внезапно Нисада выпрямилась и замерла, вытянувшись в струнку, с вскинутыми над головой руками. Замерла и музыка. В навалившейся тишине руки Арзаля вошли ей в спину напротив сердца… нет, в том-то и дело, Тай видела и поняла — вошли чуть ниже, а внутри спустились еще ниже, почти к пояснице! Через минуту в черных перчатках пульсировал ярко-алый рубин размером как раз с человеческое сердце. Тело Нисады снова стало реальным телом девушки в обтягивающем серебре — и это тело беззвучно осело к ногам Арзаля, а потом медленно-медленно начало растворяться…
…Нисада повернулась, потерла кулаком глаза, села на постели… а потом на глазах у ошеломленной Лар резким движением свесила с кровати свои мертвые ноги и встала! Чуть не упала с непривычки, но устояла, сделала шаг, другой — и рухнула в объятия Калларды.
— Получилось, сестренка!!! Даже мышцы кое-как слушаются — все, как мне обещали! Конечно, разрабатывать их надо изо всех сил, но ведь хожу! Хожу!
— Тише! — Лар проворно зажала ей рот ладошкой. — Всех перебудишь, а тебе еще четыре дня скрываться! Значит, и в самом деле бывают на свете чудеса…
Арзаль резко подбросил рубин вверх, к потолку. Дойдя до верхней точки своего полета, камень исчез в ослепительной вспышке, а на ладонь мага упал золотисто-оранжевый персик с коричневым бочком, сочный даже на вид. Все зрители как-то сразу осознали, что, в отличие от цветов, этот плод, будучи брошен в толпу, не растает.
И лишь сейчас Тай, до того поглощенная невиданным представлением, буквально в трех шагах от себя заметила Урано — на этот раз одетую в лиловое с серебром, но вполне узнаваемую. Арзаль оказался абсолютно прав — захватывающее действо не могло не привести охочую до любой театральности Супругу Смерти в первые ряды зрителей.
Тай боялась, что знаний, которые Урано получила в Солетт, хватит ей, чтобы понять суть творящегося на сцене — но, судя по выражению лица волшебницы-недоучки, это было не так. Вот и замечательно…
Теперь все глаза были прикованы к золотистому плоду, такому соблазнительному… Кому он достанется?
Арзаль поднял персик в руке, неторопливо обвел взглядом толпу — это было понятно даже под зеркалом — и уверенным движением бросил волшебный плод прямо в ладони Урано. Тай могла бы поклясться, что в этот миг глаза под темным стеклом вспыхнули закатным светом.
Урано, словно не веря своему счастью, покачала персик в ладонях, поднесла к лицу, улыбнулась Арзалю с претензией на обворожительность — и жадно вонзила зубы в сочную мякоть.
Солеттский маг поклонился (одна Тай видела, сколько усталости в этом поклоне) и стал растворяться в воздухе так же медленно, как перед тем Нисада.
— Я и не ожидала, что будет так великолепно! Мы, конечно, все обговорили, я знала, куда иду, но то, что ты устроишь настолько красивое зрелище…
Через двадцать минут после окончания представления Арзаль нагнал Тай в полутемном коридоре. Маска-зеркало была у него в руке, открыв смуглое широкоскулое лицо с каплями пота на лбу, освобожденные от зажима волосы повисли слипшимися прядями, снятые перчатки торчали из-за пояса.
— Прав был Тиндалл, когда говорил, что ты — искуснейший из Ювелиров…
— Козел я горный обыкновенный, — устало перебил ее Арзаль. — Так выложиться из одной любви к искусству, ради принципа…
— Сейчас я готова сделать для тебя все, что в моих силах! — заверила его Тай. — Что хочешь, то и проси — заработал!
— В самом деле? — Арзаль усмехнулся, но как-то вполсилы — настолько был вымотан. — Тогда, прекрасная Тайах, позвольте еще раз воспользоваться вашим убежищем. Да не дергайтесь вы так, мне ваши тайны совершенно не интересны. Просто если я не усну здесь, в Замке, хотя бы часа на три, для восстановления сил, то не сумею даже выйти отсюда без чужой помощи… собственно, уже не сумел.
— Тогда идем, — кивнула Тай, в этот момент начисто забывшая о своей неприязни к солеттским магам вообще и Арзалю в частности. — Воистину ни одно доброе дело не остается безнаказанным.
Когда они прошли сквозь фреску с цветущим деревом и оказались в красной комнате, та была пуста. В том, что после представления Нисада выпала в дневной мир и этой ночью в Замок уже не вернется, Тай нисколько не сомневалась. Но вот куда подевался Берри? Вроде бы даже в толпе у сцены не было видно его кошачьей морды. Хотя не исключено, что он попросту облекся в какой-то иной, более человеческий образ… Так или иначе, распоряжаться кроватью друзей Тай не посмела и через зеркало провела Арзаля в зеленую комнату.
— Ложись, — указала она на покрывало цвета древесного мха. — Хочешь, принесу чего-нибудь выпить?
— Не откажусь, — Арзаль присел на ложе и начал расстегивать пряжки на башмаках.
Тай принесла из соседней комнаты кувшин с вишневым соком, который они с друзьями обычно пили в Замке вместо вина, поставила его на мраморный столик и, усевшись на пол рядом с ложем, стала смотреть, как Арзаль мелкими глотками прихлебывает багрово-красную жидкость. По-хорошему, стоило бы уйти и не беспокоить гостя… но она отчего-то медлила. Больше трех лет прошло с той ночи, когда она последний раз вот так сидела в этой комнате и наблюдала за тем, кто лежит на ложе.
Тогда, в последнюю ночь, Тиндалл избрал облик одного из лордов ее собственного народа, какими те были до прихода салниров: одежда в бежево-золотистой гамме, длинные белокурые волосы с темными корнями, выдающими, что они осветлены в подражание властителям Драконьих островов… Этот образ до сих пор то и дело вставал перед глазами Тай — чуть склоненная к плечу голова, теплый взгляд внимательных глаз из-под серебристой маски, — и тоска, которой нет и не будет утоления, снова поднималась со дна души тяжелой вязкой мутью…
— Да, это я перестарался, — рассеянно проговорил Арзаль, обращаясь вроде бы даже не к Тай, а к самому себе. — Я-то думал пуститься в путь следующим же утром, но, похоже, придется выждать еще день-два. Куда я поплыву такой обессиленный…
— А куда ты собирался плыть? — спросила Тай просто из вежливости — надо же поддержать разговор, если собеседник начал первым.
— В Солетт, куда же еще? Да только сезон штормов уже на подходе. Одна надежда, что в этом году он слегка задержится — все вроде на это указывает, но мало ли…
— Так пережди его и пускайся в путь зимой, — посоветовала Тай. — Ждала твоя Высокая коллегия эту Аметистовую книгу шестнадцать лет, подождет и еще полгода.
— Высокая коллегия, может быть, и подождет, — Арзаль прищурился. — Вот только я не намерен гнить в этой башне лишние полгода — теперь, когда полностью реабилитировал себя! Хватит, насиделся на исторической родине!
— Что значит — «реабилитировал»? — не поняла Тай.
— То и значит, прекрасная Тайах, что я загремел в отставку из-за кражи этой книги и даже не надеялся как-то это исправить, поскольку Урано отлично знала меня в лицо, а моя магия в пределах Скалистого острова вообще не работает. Так что еще неизвестно, кто кого должен сильнее благодарить — вы меня или я вас.
— Это что же получается… — Тай потребовался добрый десяток секунд, чтобы переварить услышанное. — Получается тогда, что Урано…
— Совершенно верно, я и был ее наставником, — подтвердил Арзаль. — Как же я клял себя все эти годы за излишнюю благожелательность! Вот и верь после такого в людей…
— Что ж ты сразу не сказал нам?! — Тай вскочила на ноги и нависла над лежащим Арзалем. — Ведь если бы Джарвису не показалась подозрительной ее Замковая морда и он не додумался покопаться у нее в мозгах, мы бы и концов не нашли! Так и отирались бы до сих пор вокруг Черного храма, не зная, с какой стороны зайти!
— Ох ты! — вскинулся Арзаль. — Вот это и в самом деле был серьезный просчет. Подумать только, на каком волоске все висело… А я, идиот, был настолько озабочен тем, как создать вам личную мотивацию, что даже не подумал…
— Какую еще мотивацию? — жестко и отрывисто спросила Тай. Заслышав такой ее голос, нерадивые помощницы в лаборатории начинали дрожать, гадая, куда бы спрятаться от неминуемой грозы.
— А это уже была подача Канды. Где-то за полгода до первого нашего разговора пожаловался я ей на жизнь, а она, умнейшая женщина, возьми и скажи, что если кому из Ювелиров и по плечу сей подвиг, то только вам, прекрасная Тайах — ничьего другого упрямства на это не хватит. Но я имел представление о том, что обстоятельства вашей дневной жизни близки к непреодолимым. Значит, чтобы преодолеть их, вы должны были сами захотеть добыть эту книгу. Очень сильно захотеть. Поэтому, когда зашла речь о недуге Нисады, я понял, что грех упускать такой шанс…
— Но я же шла за книгой ради Нис! И знай, что тебе она нужна не меньше, все равно пошла бы…
— В этом-то все и дело, — вздохнул Арзаль. — Вам она была совершенно не нужна. Неужели, прекрасная Тайах, вы считаете, что за триста лет я не имел достаточной практики? Да, не спорю, воздействие было тяжелейшее — одно расстояние сколько сил съело, — но вполне стереотипное. Все формулы для него я давно могу воспроизвести, будучи разбужен посреди ночи. Так что, если бы ваша попытка не увенчалась успехом, я исцелил бы Нисаду и без книги. Потом сочлись бы как-нибудь…
— И на кого бы ты скинул проклятье? — в голосе Тай зазвенела сталь. — Мы ведь отдали тебе Урано лишь потому, что знали, какая это мразь!
— Отдали? Я сам ее взял! — нехорошо рассмеялся Арзаль. — Хотя, впрочем, действительно отдали. Без вас я и не подозревал, что она бывает в Замке, где властен Элори, а не Черный Лорд, и мне под силу до нее дотянуться. Но вообще это входило в мои обязанности — не просто вернуть украденное, но и покарать воровку. Есть вещи, которых Солетт не прощает. Однако я почему-то вообразил, что совместить это с исцелением нашей коллеги будет и удобно, и справедливо. Признаю — был неправ. Кучу сил дополнительно сжег на весь этот антураж. Надо было сделать дело где-нибудь в тихом уголке, а с Урано разбираться уже потом, по-свойски…
— Получается, ты послал меня почти на верную гибель, только чтобы вернуть себе утраченное положение?! — не помня себя от ярости, Тай замахнулась, чтобы отвесить солеттскому магу пощечину. — Ах ты, сволочь! Так вот что за двойное дно было на самом деле у твоей магии!
— Стой, сумасшедшая! — Арзаль еле успел перехватить ее руку, от волнения утратив свое снисходительное обхождение. — Какая верная гибель? Ну потолкались бы вы в стены храма и ушли ни с чем — только и всего.
— А Сонкайль в зеркале? — Тай рванулась, пытаясь освободиться из захвата. — А плоть, которая должна была стечь с моих костей?
— Да не стекла бы с твоих костей никакая плоть! Тебе и того убитого парня не полагалось видеть, до сих пор гадаю, откуда он там взялся! Ты же Ювелир! Потому я и послал именно тебя, а не нанял какого-нибудь знаменитого вора…
— При чем тут Ювелиры? Я же не в Замке эту книгу похищала, а вполне себе в дневном мире!
От неожиданности Арзаль разжал захват.
— Так ты даже не знаешь, что на любого, кто ходил с Элори к алтарю, не действует сила ни одного из живых богов?!
Рука Тай, уже почти коснувшаяся щеки Арзаля, замерла в полете, а потом и вовсе безвольно упала.
— Потому-то и сам Элори над нами не властен, а отнюдь не по какому-то договору! — торопливо добавил Арзаль, еще не веря, что гроза миновала.
— Тиндалл мне об этом не говорил, — выдохнула девушка.
— И имел на это полное право. Ты же тогда еще не была Ювелиром…
Отступив к стене, Тай долго смотрела на мужчину, лежащего на покрывале цвета мха, и мало-помалу ненависть в ее взгляде сменялась отвращением.
— По крайней мере, теперь я это знаю, — наконец произнесла она. — А сейчас подведем итог. Как бы там ни было, но то, чего я от тебя хотела, ты исполнил. Поэтому, во-первых, от своего слова я не отказываюсь: сейчас я уйду, и спи, сколько понадобится, а потом убирайся. Во-вторых, крокодил меня задери, если я еще когда-нибудь свяжусь с тобой! И в-третьих, за то, что посмел меня обмануть, ты выполнишь одно мое требование.
— Чего же вам угодно потребовать, прекрасная Тайах? — Арзаль тоже успел вернуть себе душевное равновесие.
— Не бойся, лишнего не запрошу. Всего лишь найди мне ублюдка, который пятнадцать лет назад наложил заклятие на сына таможенника Заглара из Менаэ-Соланна. Где хочешь, найди — и по возможности принеси мне голову этого гада. Только тогда я поверю, что ты меньшая дрянь, чем остальные солеттские маги.
Джарвис проснулся от голоса Тай, громко и недовольно прозвучавшего прямо у стенки шатра:
— Где тебя демоны носили всю ночь, морда котовья?!
— Извини, Тай, — донесся в ответ виноватый голос Берри. — Очень неудобно получилось. Я, как всегда перед Замком, зашел в свое основное тело — надо же его кормить время от времени. Поел, сходил куда надо… и тут такая головная боль навалилась, что хоть кричи. Прямо в глазах потемнело. Ни уснуть не дает, ни сосредоточиться, чтобы рывком назад в Замок выскользнуть. Я уж перепугался, что так насовсем и застряну в основном теле… Только когда в оконце посветлело, все-таки прорвался. Смотрю — в Замке никого из вас уже нет, в убежище тоже, а на столике записка лежит, анатаорминским угловым письмом: «Прости, если сумеешь. Арзаль». Тут у меня совсем сердце в пятки ушло — неужели исцеление сорвалось?!
— Не беспокойся, — мрачно уронила Тай. — Исцеление прошло по высшему разряду. Ты много потерял, пропустив это зрелище.
— Тогда за что он просит прощения? И почему у тебя такой вид, словно ты семь дней подряд вставала с левой ноги?
— Ты мне лучше вот что скажи, жертва монаршего произвола, — произнесла Тай с издевкой. — Было ли тебе известно, что на Ювелиров не действует сила ни одного из богов?
— Что-о? — изумление в голосе Берри было не только безмерным, но и совершенно неподдельным. — Первый раз об этом слышу! Где ты такое узнала?
— В Луррагской Орде! — отрезала Тай. — Арзаль и сообщил, причем с таким видом, будто изумлен, что я не знала этого раньше. Но если Тинд, по его же словам, имел право не ставить меня в известность, пока я не ходила к алтарю, то от кого еще я могла бы это узнать? По всему выходит — только от тебя. Не от Крейда же, я с ним и общалась-то всего раза четыре, и уж тем более не от Ланшена. Оч-чень интересно получается…
— Погоди… — перебил ее Берри. — Элори посвятил меня где-то за год до того, как я познакомился с Тиндом. И весь этот год я думал, что нас таких всего двое — я и Ланшен. Ты же знаешь, Элори обычно не привлекает к работе на себя более одного человека за раз, и только Ланшен постоянно отирается среди его свиты… Но Тиндалл-то мог не знать, что я до сих пор не в курсе, вот и не говорил ничего — решил, что мне и до него все разъяснили!
— Похоже на правду, — протянула Тай. — Ланшен охотно сообщает только разные гадости, вроде того случая с Ранасьет. А остальные думали, что за год кто-нибудь уж наверняка успел тебя просветить, и потому молчали. Но до чего же хреново, что мы не знали этого раньше!
— А в чем дело?
— В том, что Арзаль поимел нас всех, как петух куриный выводок. А потом еще взял и признался в этом от полноты души.
Эти слова Джарвис услышал, уже натягивая сапоги и вылезая из шатра.
— Давай-ка излагай по порядку, — потребовал он у Тай, которая возилась у костра. И та, не переставая пошевеливать палочкой пекущиеся в золе коренья, принялась излагать все, что случилось этой ночью в Замке…
— Вы, очевидно, думаете, что произошло какое-то чудо. Да, так оно и есть, но с одной поправкой: это чудо создал я, у которого, как можете судить по результатам, неплохо варит голова.
Казалось бы, после ночи исцеления Нисады у всех участников этого безумного похода должно было прибавиться воодушевления — на деле же вышло как раз наоборот. Как ни убеждали Джарвис и Берри свою предводительницу, что, если вдуматься, двойная игра Арзаля не причинила никому из их компании никакого вреда, удар по ее самолюбию оказался слишком силен. Тай замкнулась в себе и все оставшееся время пути до замка Лорш лишь односложно отвечала на вопросы.
Берри держался более приподнято, но на дне его глаз затаилась какая-то странная тревога. Джарвис, попытавшийся расспросить о ее причинах, получил в ответ лишь невнятное: «Сам не знаю, в чем дело, просто навалились дурные предчувствия. И не по поводу Нисады, упаси небеса… а по какому, не могу сказать».
Выждав, когда Тано уснет покрепче, Джарвис и Тай сближались еще дважды, однако после вечера у лесного озерца это было как миска свинины с тушеной капустой по сравнению с ужином в анатаорминском кабачке — вполне съедобно и более чем сытно, но и только…
И наконец, настал день, когда за излучиной реки Лорше, по которой и получило свое имя Великое Держание юга, взорам путников открылась очередная вайлэзская деревня (разве что с виду почище и побогаче иных), а за ней, на высоком холме, поросшем кленами и вязами — темно-серая громада старинного замка с горделивой башней-донжоном. Даже отсюда можно было разглядеть, что на ее втором этаже, там, где полагается быть в лучшем случае паре-тройке бойниц, отблескивает на солнце застекленное окно.
— Гляньте, вон там
Тай ничего не ответила. С самого утра, с того момента, как она вышла из-за шатра в серо-голубом одеянии неролики, заплела волосы в две тугие косы, обернула их вокруг головы и сверху повязала платок, ею, казалось, овладел какой-то транс. Лицо ее сделалось строгим и вдохновенным, а взгляд — каким-то отсутствующим, расфокусированным. Хотя Тай и любила повторять, что она «всего лишь алхимик, но не монахиня ни разу», сейчас никто — особенно человек, никогда прежде не знавший эту женщину — не усомнился бы, что перед ним воистину служительница богини. Однако Джарвис прямо-таки кожей чувствовал, как неуютно его спутнице, как давит ей на плечи постылое облачение. По сравнению с тем, что предстояло ей сегодня, все прежнее — Лумтай, аристократ с «ромбом», даже Урано — было лишь пробой сил.
Главная трудность заключалась в том, что вайлэзский язык Тай знала еще хуже, чем анатаоре — читала, и то со словарем, говорить же не могла вовсе, ибо в вайлэзском почти ни одно слово не произносится так, как пишется. Поэтому разговор предстояло вести через официального переводчика, роль которого досталась Берри — а значит, основное значение приобретало не
Впрочем, сам принц дергался не меньше, хотя его-то роль была вообще без слов — верный телохранитель, не спускающий руки с рукояти меча и все время держащийся за спиной госпожи. Ничем другим он быть и не мог, однако уже одно его присутствие придавало миссии Тай некую сомнительность — угодно ли Единому такое исцеление, если за спиной у целительницы стоит самое настоящее отродье Хаоса?
Анатао, если Джарвис не нарушал их священных запретов, бывали вполне терпимы к нему, и даже в Лаумаре его пусть не любили, но и не боялись, ибо обе эти страны были сильны. Сила же Вайлэзии медленно, но верно клонилась к упадку, поэтому рассчитывать на терпимость ее жителей не приходилось.
Но Берри словно не замечал, как напряжены его товарищи, ибо мыслями уже давно был там, в замке на холме, и впервые за всю жизнь обнимал настоящую, дневную Нисаду. Из них троих он смотрелся наиболее обыденно: младший сын мелкого дворянина, не рассчитывающий прожить на невеликое наследство, а потому поступивший в университет Кинтаны для овладения одной из профессий, которые не позорят благородного звания — врача, юриста или архитектора. Волосы его еще раньше пришлось отрастить до линии подбородка, поскольку короткая салнирская стрижка Тано в Вайлэзии была уделом крестьян и городских низов. И мягкие пряди, ниспадающие вдоль щек, неожиданно выявили в довольно обычном лице заклятого юноши своеобразную задумчивую притягательность, лишний раз подтвердив мнение Тай, что порой длинная прическа облагораживает даже самые заурядные черты.
Само собой, пока они проезжали через деревеньку, те, кто не был в поле — в основном старики и ребятня, да несколько женщин — таращились на них во все глаза. Тай сидела в седле с каменным лицом, Джарвис же испытывал невероятное смущение. К счастью, деревню они миновали очень быстро, выехав на то ли узкую дорогу, то ли широкую тропу, взбегавшую к замку на холме.
Нисада знала, что раньше обеда гости не явятся, но все равно успела известись. Отказавшись от десерта из черной смородины (ненавидимого ею, зато обожаемого этим мозгляком Гисленом Веннаном!), она подхватила костыли и, привычно волоча ноги, потащилась назад в свою башню.
Лишь заперев за собой дверь комнаты, она отбросила деревянные подпорки и торопливыми шагами подошла к окну. Восемь лет назад, когда она перебралась в башню из их с Лар общей детской, отец приказал пробить это окно специально для того, чтобы его любимица с высоты первая видела все, что творится вокруг. Тем более, что оборонного значения их замок не имел с тех пор, как к его южной стене была пристроена усадьба — то есть лет сто, не меньше…
От окна — назад к двери, и снова к окну. Ноги уже слушались вполне приемлемо, хотя хромота, разумеется, все еще была заметна.
Тогда, перед действом в Замке Тысячи Лиц, Арзаль объяснил ей, насколько удачно сложились для нее обстоятельства. Сначала, попав туда несмышленым подростком, она ходила там, как до этого ходила в своих детских снах — не чуя под собой пола и не задумываясь о том, как она это делает. Но потом, когда Элори сделал Нис Ювелиром и Замок обрел для нее плоть, ходьба в нем, как выразился солеттский маг, «начала идти ей в зачет». Сложись иначе, ей пришлось бы учиться ходить с нуля — а так она всего лишь вгоняла уже имеющийся навык в слабые и непослушные мышцы («эффект будет приблизительно как после тяжелого перелома; мышечный тонус я вам сделаю, но вот наращивать массу придется самой»).
Ничего, чтобы добраться до имперского наместника в Рилгате, ей хватит и таких ног! А мышечная масса — по-простому она называется мясом, мясу же свойственно нарастать, если имеются кости. Куда хуже, что более длинными ее ногам, недоразвитым с детства, уже не сделаться.
Нисада еще раз прижалась спиной к дверному косяку, на котором Калларда две ночи назад замерила ее рост. Да, полтора метра, ни на ноготь больше. Лар, и та выше нее. Ладно, нарастим мышечную массу — будем осваивать высокие каблуки. А пока… каждую ночь десять раз пройти туда и назад по коридору от своей комнаты до комнаты Лар; пять раз взобраться по лестнице на третий этаж, где живут Бинда и Хольран, и снова спуститься на второй. А утром — растирать ноющие ноги до онемения в руках. Хорошо, Калларда раздобыла в деревне пузырек рекомендованной Арзалем бычьей желчи — с ней дело и впрямь пошло веселее.
Она снова выглянула в окно — и, не веря глазам, увидала, как по склону взбираются трое всадников. Волосы двоих были белокурыми — немалая редкость для здешних мест, — голову же третьего покрывал плотно повязанный платок с концами, по-крестьянски упрятанными под налобье.
Впервые в жизни Нисада поняла, что «сердце вот-вот выскочит из груди» — не пустая выдумка сочинителей романов. Целых две минуты она напряженно размышляла, как лучше поступить — подождать у себя или сразу кинуться в столовую, где все еще сидит ее родня и куда наверняка проведут гостей? В конце концов она выбрала нечто промежуточное — дойти до проходной комнаты в маменькиных покоях и встать у окна, распахнутого по случаю августовской жары. Того, что творится на крыльце, оттуда не видно, но слышно все просто прекрасно, и если потребуется ее вмешательство, она успеет это понять.
Стены усадьбы были сплошь укрыты ковром дикого винограда, а белокаменное крыльцо по сравнению с мрачно-серой громадой древнего замка казалось особенно ярким и немного ненастоящим.
На этом крыльце им пришлось простоять целых полчаса. Заявив, что они желают видеть княжну Нисаду Лорш, Берри вогнал слуг в полное замешательство. Однако Джарвис заметил, что двое вертлявых подростков, крутившихся на крыльце с самого начала, исчезли и больше не показываются, и сделал вывод, что уж кого-кого, а Нисаду здесь в неведении не оставят. Похоже, «княжна-безноженька» и в самом деле пользовалась у слуг особой любовью.
Наконец, наружу высунулся важный седоватый усач лет пятидесяти, в наспех наброшенной тунике с гербом — то ли что-то вроде дворецкого, то ли личный лакей мамаши Лорш — и провозгласил, что «княгиня Эмалинда изволит принять вас в своих покоях». Из просторного холла две лестницы, как два крыла, вели на второй этаж. Поднявшись по правой следом за пожилым слугой, Джарвис, Тай и Берри очутились в столовой, стены которой были обиты тканью — некогда синей, но уже изрядно полинявшей от яркого солнца.
У большого дубового стола, накрытого льняной скатертью, хлопотала служанка в переднике, собирая на поднос чайник, вазочку с медом, молочник и иные остатки послеобеденного чаепития. Ближе к окну, в старинном кресле с высокой прямой спинкой застыла, уронив пяльца на колени, дама с пронзительными черными глазами, из тех, о ком говорят — «со следами былой красоты на лице». Платье на ней было безыскусно-серым, хотя и из дорогой ткани, а голову покрывал белый вдовий плат, прихваченный тонким обручем. Рядом, на низеньком стульчике, сидела девочка с книгой на коленях, выглядевшая куда моложе своих четырнадцати. На дне ее глаз, столь же черных и выразительных, как у матери, застыла какая-то извечная, непреходящая тревога. Великолепные черные кудри водопадом стекали по ее спине, а сквозь кожу, белоснежную и полупрозрачную, как старинный алмьярский фарфор, проступал румянец беспокойства.
Больше в комнате никого не было, если не считать тощего юноши в ярко-синем камзоле, сидевшего в дальнем углу и вскочившего при виде гостей. Джарвис догадался, что если девочка в белом платье — Калларда, сестра Нисады, то юноша в синем — тот самый двоюродный брат… как его звать-то? В памяти всплыло только родовое имя — Веннан. Сходство кузенов бросалось в глаза, ибо пресловутый дядя приходился матери Нисады не просто братом, но братом-близнецом. Однако прозрачная кожа с нежным румянцем, так украшавшая Лар, придавала ее жениху слащаво-девичий вид, а черные крутые завитки на голове невольно вызывали в памяти породистого барашка. К тому же и взгляд, и манера двигаться, и общая вялость выдавали в нем человека, за которого всю жизнь принимали решения другие.
— Я приветствую вас, проделавших столь долгий путь ради моей несчастной дочери… — начала с величавым видом княгиня Эмалинда. Джарвис различил, как рядом Тай одними губами шепнула на ухо Берри: «Надо же, еще один „гиацинт“! Везет нам на них!»
И в этот миг за дверью, противоположной той, в которую вошли гости, раздался ритмичный перестук дерева о дерево и заглушающий его громкий оживленный голос:
— Маменька, а почему о том, что ко мне пришли гости, я опять узнаю последней? Так трудно было послать за мной, да?
С этими словами Нисада ввалилась в комнату, сразу наполнив ее ощущением жизни, бьющей через край. Даже костыли, на которых она обвисла, подметая пол длинным подолом, не умаляли этого задорного ощущения.
Если Калларда удалась в родню со стороны матери, то Нисада совершенно явно была отцова дочь — истинная Лорш во всех своих проявлениях и безудержности этих проявлений. Ее каштановые волосы были кое-как схвачены на затылке гребнем — не двойным, а самым что ни на есть обычным — но, не желая покоряться ему, все равно торчали во все стороны. Винно-красный цвет ее шелкового платья, слишком насыщенный для незамужней девушки, яснее ясного показывал, насколько Нисада готова плевать на любые приличия. В том, каким взглядом она окинула гостей и домочадцев, было нечто от полководца, озирающего поле предстоящей битвы. Отыскав глазами Берри, она, нисколько не стесняясь, подмигнула ему, словно кокетничая, но на самом деле сообщая: «Я узнала тебя в этом теле».
— Дочь моя, эта женщина родом из земель Хаоса, — Эмалинда повернулась к Нисаде. Весь ее облик ясно выражал: «Вы видите, какой крест мне приходится нести, но я давно уже смирилась». — Прежде чем пропускать ее к тебе, я желала убедиться, что сие не противно Единому и не введет тебя во грех.
— Вот при мне и убеждайся, — Нисада проковыляла через комнату и рухнула в другое кресло, с более отлогой спинкой, прислонив костыли к подлокотникам. — Говорите, госпожа из Меналии, мы вас внимательно слушаем.
— Я вынуждена просить прощения за ужасающие манеры моей дочери, — Эмалинда почти непритворно вздохнула. — Здесь, в глуши, ей негде было научиться обходительности, к тому же отец ужасно разбаловал ее…
— Давай, — не слушая княгиню, коротко бросил Берри по-меналийски. Тай решительно шагнула вперед и звучным, чистым голосом начала свою речь.
— Госпожа Миндаль говорит, — начал переводить Берри, — что глаза не обманывают ее — княжна Нисада и есть та девица, что явилась ей во сне. Ибо полгода назад Белая Леди Неролин, коей госпожа Миндаль преданно служит, показала ей сию девицу, рыдающую над убитым конем, и сказала: «Вот одна из малых мира сего, на которых держится этот мир, и если не исцелить ее, то не пройдет и года, как он пошатнется, ибо сместится Равновесие».
Как и предсказывал Берри, упоминание «коня» оказалось сильным ходом — лицо Эмалинды дрогнуло, а рот юноши в синем камзоле сам собой открылся от изумления. Калларда, в общих чертах посвященная в то, чему предстояло случиться, нервно затеребила тканую закладку в книге. Служанка у стола бросила возиться с посудой и замерла, прислушиваясь. Скосив глаза к входной двери, Джарвис разглядел носы еще трех или четырех слуг, любопытствующих, но не смеющих войти без приказа.
Очень замечательно. Чем больше свидетелей — тем лучше для Нисады!
— А потому, — продолжал Берри, вторя размеренному, звенящему голосу Тай, — бросила она все и отправилась в долгий путь, чтобы омыть силой Белой Леди несчастную княжну и не позволить свершиться беде. И вот она здесь, и ждет лишь вашего согласия, госпожа Нисада, ибо без него не вольна вершить свое дело.
— Значит,
— Неужели мать может не желать исцеления своей дочери? — вопросом на вопрос ответил Берри, не дожидаясь реакции Тай.
— Истинно любящая мать — та, что прежде здравия телесного печется о духовном благополучии своих детей, — жестко произнесла Эмалинда. — Ваша Белая богиня — один из демонов Хаоса. Могу ли я предать в ее власть свое дитя, возросшее в лоне Единого?
— Ну, маменька, ты и заговорила! — расхохоталась Нисада, пока Берри переводил для Тай тираду княгини. — Прямо как преподобный отец Эринто на проповеди! А я-то по наивности думала, что взрастала в твоем лоне…
Эмалинда уже открыла рот, чтобы выругать дочь за богохульство, но тут опять раздался голос Тай. Брови ее приподнялись, лицо стало необыкновенно одухотворенным.
— Госпожа Миндаль говорит, — перевел Берри, — что Белая Леди — это сама Жизнь. Неужели госпожа княгиня хочет сказать, что ее бог враждебен жизни? Ей кажется более правильной мысль, что если Единый действительно всеобъемлющ и абсолютен, как учат его священники, то Белая Леди — лишь одно из его проявлений, а потому в исцелении ее силой нет и не может быть греха.
Снова верный ход. Хороший богослов, без сомнения, нашел бы, чем парировать довод Тай, но госпожа Эмалинда явно не была хорошим богословом.
— Матушка, ну пусть она попробует! — взмолилась Калларда, которая тоже изнемогла от ожидания. — Тебе что, совсем Нис не жалко?
Нисада бросила на нее восторженный взгляд, в котором ясно читалось: «Браво, сестренка, вот уж от кого не ожидала!»
— Ты действительно можешь сделать то, о чем говоришь? — повернулась она к Тай.
Кто бы мог подумать, что настанет день, когда она сможет общаться с лучшей подругой лишь через переводчика! В Замке каждый слышит из уст других тот язык, который является для него родным, но здесь, в дневном мире, она не знает меналийского — а Тай не говорит по-вайлэзски…
— Если бы она не могла, то не пустилась бы в путь через все Внутреннее море, — перевел Берри ответную реплику Тай, причем не столько для Нисады, сколько для всех остальных. Этот обмен дежурными фразами был обговорен в Замке еще прошлой ночью, ибо Нисада ужасно боялась выдать себя какой-либо неловкостью.
Эмалинда снова сделала попытку что-то сказать, но дочь сделала резкий жест в ее сторону, и та на секунду осеклась.
Нисаде хватило этой секунды.
— Тогда попытайся, жрица из чужих земель, — произнесла она, невольно подделываясь под торжественный тон самой Тай. — Единый всесилен, и если мое исцеление противно его воле, оно просто не свершится.
Берри едва успел перевести слова Нисады на меналийский, прежде чем Тай, сделав три решительных шага к креслу княжны, опустилась перед ней на колени.
Джарвис знал, что девушки заранее отрепетировали в Замке дальнейшее действо — и все равно не смог не восхититься красотой этого жеста. Ладони Тай, не прикасаясь, скользнули вдоль ног Нисады, от ступней до самого верха, затем сблизились на уровне груди… Принц узнал прием сосредоточения энергии, именуемый «комок силы». Он понятия не имел, откуда Тай известен этот прием — оттуда же, откуда и все остальное? — но почти видел, как этот самый комок пульсирует меж ее ладоней.
Монахиня-алхимик приблизила ладони к своему лицу — и вдруг, молниеносным движением опытной танцовщицы перекатившись с колен на пятки (и при этом чудом не наступив на подол своего одеяния), снова поднялась на ноги и отступила на шаг.
— Встань и иди! — произнесла она, воздевая левую руку вверх, а правую протягивая к Нисаде. — Иди! Ты можешь это.
Глаза Нисады расширились. Казалось, она прислушивается к чему-то внутри себя. Осторожно, придерживаясь за подлокотник кресла, она поднялась на ноги, несколько секунд постояла так, словно в нерешительности, затем выпустила подлокотник — и шагнула.
В дверях ахнули слуги. Двоюродный братец вцепился в край льняной скатерти, едва не сдернув ее на пол вместе с полным подносом посуды. Эмалинда еле слышно выдохнула сквозь зубы. А Нисада шаг за шагом следовала за манящей рукой — и каждый новый шаг был более уверенным, чем предыдущий. Тай уронила руки и отступила в сторону. Нисада вполне самостоятельно прошла еще пару шагов, затем вдруг резко развернулась на одной пятке (Джарвис мысленно поаплодировал тому, как девушка продвинулась в управлении своим телом за каких-то четыре дня) и устремила на родственников огромные невидящие глаза.
— Вы все видели? — произнесла она с видом глубочайшей растерянности. — Я в самом деле хожу, или мне опять это снится?
— Не снится! — воскликнула Калларда с совершенно искренней радостью. — Ты правда ходишь, сестренка! Ходишь ногами!
— Чудо! — раздался в дверях вопль кого-то из слуг. Джарвис не сомневался, что обладатель этого мальчишеского ломающегося голоса — один из друзей Нисады.
— Смотрите, чудо! Наша молодая хозяюшка пошла! — поддержала его служанка у стола с посудой.
Дальше словно плотина прорвалась. Слуги с радостными возгласами торопливо ринулись в комнату — каждый хотел первым прикоснуться к Нисаде и убедиться, что чудеса все-таки бывают. Но тут девушка взмахнула рукой еще более резко и властно, чем прежде, усмиряя народное ликование. Смеясь, она подошла к юноше в синем камзоле и замерла перед ним, уперев руки в бока.
— Ну что, братец Гислен? — выговорила она с нескрываемым злорадством. — Труба тебе настала!
— Какая труба? — впервые за все время подал голос дядюшкин сын. Голос у него оказался под стать внешности — неприятно высокий.
— Каминная. Или, если больше нравится, водосточная. В какую хочешь, в такую и вылетай на хрен из Лорша! — в этой реплике Джарвису почудилось отчетливое влияние изощренной язвительности Тай.
— Нисада, что ты себе позволяешь! — вскинулась Эмалинда, видимо, по привычке — похоже, подобные выходки ее старшей дочери имели место и раньше.
Нисада повернулась к матери, на этот раз с несколько большим усилием. Было уму непостижимо, как ей удается выглядеть столь победительно при таком малом росте.
— Вы что, еще не поняли? — вопросила она тоном деревенского задиры. — Теперь я — правящая княгиня! Я старшая из оставшихся в живых детей Эллака Лорша, я совершеннолетняя, я способна зачать — и я, черт возьми, хожу! Вон сколько у меня свидетелей! Так что подвинься, маменька, держание теперь мое! А дядюшке Тарме и его сыночку — во!!! — она сделала непристойный крестьянский жест «отруби по локоть». — Я им все припомню — и Марду, и Танрая, и унижение Лар, и золотые лилии в нашем гербе!
— В кои-то веки удалось принять участие в удачном государственном перевороте, — довольно шепнул друзьям Берри, пока обитатели замка Лорш захлебывались криками — кто восторженными, а кто и возмущенными…
На Скалистом острове в этот день тоже стояла ужасающая жара. До обеда Урано отсиживалась в своих покоях, прихлебывая холодные напитки и скучая, а после обеда решительно приказала готовить прогулочную лодку.
Суденышко миновало полосу ланганов и шло вдоль голого и неприветливого мыса Трех Жертвенников, когда с востока потянуло ветерком — слабо, затем все сильнее.
— Идет шквал, могущественная госпожа, — обратился к Урано один из гребцов. — Неплохо бы переждать его на берегу.
— Отлично, — бросила Урано со своим обычным высокомерием. — Обогнем вот эти скалы и высадимся. Я не желаю лезть вверх по голому отвесному камню.
Гребцы были полностью с ней согласны. Однако у бури имелось на этот счет свое мнение. Они не успели миновать скальную оконечность мыса, как огромная волна ударила в борт лодки так, что та едва не опрокинулась. За первой волной последовала вторая, третья… Которая из них смыла ее за борт, Урано уже не считала.
Как все анатао, она очень неплохо плавала, к тому же двое гребцов мгновенно кинулись ей на помощь. Но было поздно. Новая волна, выше всех предыдущих, подхватила Супругу Смерти, как щепку, и с размаху швырнула спиной на острый обломок скалы.
Лейтенант хотел сказать что-то грозное и многозначительное, но выдавил только два слова: «задолбали» и «застрелюсь».
— Мне очень не понравилось представление, которое ты устроил несколько дней назад.
Арзаль чуть наклонил голову, пряча усмешку, тихо звякнули колокольчики в волосах.
— Смею думать, мой господин, что это исключительно ваши проблемы. Никак не мои.
— Ты начал позволять себе слишком много, — голос Элори был так же ровно спокоен, как его неподвижная золотая маска.
За триста лет Арзаль изучил Повелителя Снов вдоль и поперек и знал, что чувство, скрываемое за этим спокойствием, вряд ли можно назвать гневом. Если гнев и был, то сразу же после случившегося, но с тех пор минуло уже пять ночей, в течение которых Арзалю было не до Замка. Лишь сегодня, уснув в каюте корабля, идущего с Лайне-лири на Итанку, солеттский маг смог выбраться сюда — и сразу же был приглашен в зимний сад для разговора…
— А что, пламя на алтаре уже погасло, раз я стал подотчетен вам, повелитель? — только и сказал он.
— Ты знаешь не хуже меня, что пламя не погаснет, пока жив хоть один из вас, — Элори отвернулся, делая вид, что разглядывает изящно и причудливо вырезанный лист монстерыплакальщицы.
— Тогда, мой господин, потрудитесь объяснить, чем именно вызвано ваше неудовольствие. То, что я причинил боль этой маленькой мерзавке Урано — наше с нею внутреннее дело, которое лишь по стечению обстоятельств пришлось решать в Замке…
— Урано — пыль под ногами, — отмахнулся Элори. — Меня волнует совершенно другое. А именно — то, что это действо было устроено по приказу Тайах.
Арзаль рассмеялся:
— Во-первых, не по приказу, а по просьбе. Во-вторых, у меня в этом деле был свой собственный интерес. И в-третьих… я всегда считал, что паранойя как-то больше к лицу Владыкам Порядка. Неужели вы до сих пор не поняли, что Тай абсолютно не интересуется властью? Даже после того, как целый год продержали ее при себе?
— Она была любовницей Тысячеликого! — отрезал Элори. — Она унаследовала его свиту и убежище, и кому, как не ей, попытаться собрать Ювелиров вокруг себя…
— И что с того? — удивился Арзаль. — Даже если бы она действительно этого хотела, всех ей не собрать никогда. Слишком уж мы разные.
— Двое всегда были при ней. А теперь и ты готов выполнять ее… просьбы, и это при том, что ты способен сделать с ней все, а она с тобой, по идее — ничего!
— Скажем так: я могу сделать с Тайах несколько больше, чем она со мной, — уточнил Арзаль. — Девочка она одаренная, и ей под силу управиться очень и очень со многими, но я сильнее хотя бы из-за того, что в десять раз старше и во столько же раз опытнее. Именно потому я вообще ввязался в это дело — Тай оказалась превосходным орудием для моих целей. Кстати, их пресловутое убежище я тоже видел — всего лишь две комнаты, куда никто не может войти без их разрешения, одна обита красным, другая зеленым… Я в их годы, кстати, тоже не любил решать свои проблемы в домах свиданий — ужасно бесила мысль, что до нас в этой комнате бывали сотни и сотни будут после нас. Тоже мне, крамола — свой угол для занятий любовью…
— Да при чем тут любовь! — Элори даже вскочил со скамьи, на которой сидел. — Убежище — это место, где они совершенно мне неподконтрольны! Один Мертвый бог знает, о чем они там секретничают…
— Они тоже его жрецы, — усмешка сбежала с лица Арзаля. — А значит, имеют право и на это.
Неожиданно глаза его полыхнули закатом.
— Сколько я с вами знаком, мой господин, столько вы боитесь нас — тех, над кем не имеет власти ни один из живых богов. Даже несмотря на то, что за все эти века никто из нас не сделал и попытки отобрать у вас Замок — хотя, если совсем начистоту, вы давно уже прямо-таки напрашиваетесь на такую попытку. Мало вам подхалимства Ланшена, мало нашей с Крейдом лояльности — стоило исчезнуть Тысячеликому, как вы тут же прибрали к рукам Тайах. А когда та всего лишь не пожелала последовать примеру Ланшена, объявили ее чуть ли не заговорщицей… И все-таки к алтарю ее отвели именно вы. И любого из нас отводили именно вы. А ведь от нас так просто избавиться — всего лишь не посвящать новых, все мы смертны, а с уходом последнего из нас не станет и самого алтаря… Значит ли это, что мы зачем-то нужны вам… даже больше, чем вы нам, повелитель?
Ответом Арзалю было молчание. Элори сорвал с монстеры лист и теперь один за другим обрывал его зубцы.
— Но все-таки ваша боязнь Тайах — это уже что-то совсем за рамками разумного. Тысячеликий, не отрицаю, был сильнейшим из нас, но его любовница и даже наследница — не он сам.
— Ты тоже знаешь не все, маг, — вот теперь в голосе Элори действительно проступил гнев. — Если уж на то пошло, поход Тайах — точнее, Тайбэллин — к алтарю был пустой формальностью. Тысячеликий и без меня сделал с нею все, что мог, а мог он многое.
— Однако почему-то его самого вы и вполовину так не боялись, мой господин, — снова усмехнулся Арзаль. — Кстати, у меня сложилось впечатление, что Тайах вообще ничего не знает про Мертвого бога. Тысячеликий не дал себе труда что-то ей объяснить — это понятно, для него она была всего-навсего мрамором, из коего он высекал шедевр. Но и вы, повелитель, готов спорить на Канду, тоже не вдавались в подробности, стоя с нею у алтаря… Или и в самом деле есть что-то, чего я не знаю, потому что мне не положено?
— А ты в этом сомневался, заклинатель демонов?
— Да нет вроде бы, — пожал плечами Арзаль. — Просто в таком случае непонятно, зачем вы затеяли этот разговор и вообще вызвали меня в зимний сад.
— Ты прав, — кивнул Элори. — Во всем, кроме одного — ты переоценил мою потребность в вашем обществе. И поэтому с сегодняшнего дня новых Ювелиров не будет. Тайбэллин Неролики и Нисада Лорш были последними.
Шаги старейшего из Ювелиров давно замерли вдалеке, а Повелитель Снов все так же сидел на серебристой скамье под монстерой, неподвижно глядя в никуда сквозь прорези золотой маски. Именно здесь, в зимнем саду, все и посыпалось два с половиной года тому назад…
Хотя нет, сыпаться все начало намного раньше — еще тогда, когда он явился ей в облике долгоживущего, зная, что против
Наверное, потому, что уже долгие столетия не встречал воли, способной противиться его чарам. Обычно волевой человек стремится властвовать не столько собой, сколько другими — и тем проще бывает прибрать его к рукам. Но такая мощь обороны при полном отсутствии нападения… В это невозможно было поверить, и он не верил довольно долго — все ждал, когда же она проявит себя во всей красе.
Как бы то ни было, мало-помалу она притерпелась к нему — тем более, что он изо всех сил старался не давать ей скучать, подбрасывая на растерзание особо самодовольных персонажей из своей свиты. Привычка, подкрепленная интересом — не самая худшая привязь. В какой-то миг она вроде бы даже поверила, что он любит ее, по-своему, по-демонски, но любит.
А потом взяла и просто не явилась в его покои. Ночь, другую, третью…
Он искал ее по всему Замку, облазил все «секретные уровни», спустился в «пещеры», они же «казармы», где обитали младшие демоны, сунулся даже в давно заброшенную Зону Сражений. Ее не было нигде — и все же пульс Замка бился как-то особенно четко и уверенно, выдавая, что наследница Тысячеликого находится в его пределах. Это могло означать только одно — она отсиживается в убежище. Но что она делает там ночи напролет? Неужели завела какого-то нового любовника и никак не может насытиться?
Да почему бы и нет, собственно? Что, в Замке мало долгоживущих? Или подцепила какого-нибудь алмьярского мальчика с оленьими глазами и душистой кожей, который не только хорошо натаскан в постели, но и имеет достаточно мозгов, чтобы играть в ее игры и вести по-настоящему умные беседы…
К седьмой ночи им полностью завладела одна-единственная мысль: «Я ее теряю».
Когда Ланшен принес весть, что она вышла наружу, Элори, не помня себя, кинулся наперехват. Надо было срочно доказать ей, что он представляет большую ценность, чем какой-то мальчишка для удовольствий! Но как?
Был только один беспроигрышный путь. Во всяком случае, так тогда показалось ему, объятому страхом утратить контроль над этой женщиной. Поманить ее призраком былого…
И лишь когда его лицо обожгла пощечина, он осознал, в чем ошибся, и ошибся смертельно — надо было копировать только манеры, но уж никак не
Он потерял ее именно потому, что до дрожи боялся потерять.
То, что творилось в его покоях следующие четыре месяца, до сих пор являлось ему в кошмарных видениях.
Больше никаких вуалей, никаких масок, только краска. Так надежнее всего. Любую маску можно сорвать — кроме той, что нарисована. Здесь не дневной мир, где любая роспись без особого труда смывается сливками, здесь краску можно убрать с лица только вместе с кожей, если можно вообще.
Иногда — мужской костюм, стилизованный под наряды самого Элори, и холодная чувственность серебряного грима: удлинненные глаза, тонкий высокомерный рот. Но куда чаще — вызывающе откровенное платье, полностью обнаженная налитая грудь и лицо, превращенное в фарфоровую маску насмешливого равнодушия. Изгиб бровей, усмешка на кровавых губах с атласным блеском — все нарисованное, подчеркнуто ненастоящее. И блестки, блестки, блестки… Элори воспринимал это обличье как что-то отдельное от нее, и знал, что сама Тай воспринимает его точно так же.
Эти ее маски приводили Повелителя Снов в полнейшее исступление. Хотелось броситься на девушку, в клочья порвать безвкусное платье и просто взять ее — долго, сильно, без всякой жалости, чтобы сорвать с накрашенных губ стон — все равно какой, «еще!» или «пощади!», лишь бы неподдельный. Хотелось любой ценой сломать броню, в которую она себя одела, чтобы Тайбэллин Неролики выступила из Тайах, как лава из трещины в земле или кровь из лопнувшей корки на ране.
Пробить ее душевным теплом не удавалось — она не желала верить в искренность этого тепла и, прямо скажем, была права. Боль… да, настоящая сильная боль, без сомнения, сломала бы ее накрашенную маску. Но в Замке об этом нечего было и мечтать — боль здесь дозволялась лишь как изысканная приправа к наслаждению и не только не превышала того, что способен вытерпеть человек, но даже не подбиралась к этому пределу, держа планку дозволенного весьма низко. Разумеется, Элори мог заставить испытать максимум возможного для Замка не только того, кто сам искал этой боли, но и вообще любого, заставить его полюбить эту боль и уже не мыслить наслаждения без нее… Но женщина, которую в детстве пороли за невыученные уроки и прочие девчачьи провинности, которая не раз обваривалась паром и обжигалась кислотой, терпела этот дозволенный предел без особого труда и оставалась так же холодна и насмешлива.
О, если бы она наложила запрет на то, чтобы наслаждаться близостью с ним, отстранялась, замыкалась в себе! Тем легче было бы Элори сломать ее своими ласками — на грани того, что под силу вынести смертному, до обморока, до судорог, до полной потери власти над собой… Но Тай не сопротивлялась, однако и не отдавалась — всегда лишь брала сама, активно и с готовностью, а потом, оправляя платье, снисходительно роняла: «Что ж, очень даже неплохо. Порадовал от души, что и говорить».
Раз за разом собирал он все свое умение в попытках хоть на миг заполучить настоящую, живую Тай. Ту, чьи изумрудно-пепельные волосы шелковой травой рассыпались по подушкам, чьи стройные ноги с алмазными браслетами на щиколотках скрещивались на шее ласкавшего ее Тысячеликого, чьи губы, мерцающие золотом, шептали в полузабытьи: «Возлюбленный мой, бери меня, мое безумие…» Будь она Ювелиром уже тогда, наверное, зеленый огонь в ее глазах не угасал бы ни на мгновение.
Элори же не удавалось увидеть в ее глазах ни единой вспышки — даже гневной. В начале их связи она позволяла этому чувству прорываться на поверхность — теперь же не снисходила даже до него. Лишь нарисованная красивая маска, лишь наигранно-равнодушная насмешка и холодное презрение под плотным слоем красок.
С непередаваемым изяществом она сумела обратить все, на чем держалась власть Элори, против него самого. Он мог придать ей любое обличье, заменить ее маску на какую угодно другую — но сам порядок вещей, заведенный здесь, не позволял ему сорвать эту маску совсем.
Только с кожей — но это стало бы нарушением договора над белым огнем, что был превыше самого Элори, и Повелитель Снов прекрасно понимал, чем это может кончиться для него.
Проклятая наследница Тысячеликого связала его по рукам и ногам его же собственными путами, и ему оставалось лишь стискивать зубы в бессилии, глядя на гибкое тело, замершее в зовущей позе. И все сильнее нарастало осознание: Тайбэллин Неролики не должна жить. Само существование женщины, прошедшей через руки Тысячеликого, было угрозой его могуществу — даже если эта женщина не имела ни малейшего представления, в чем заключается ее сила и ее опасность…
И снова — но как? Это тебе не Рахдис. Та проблема решилась на удивление просто — достаточно было отыскать в Замке подходящего человека родом из этого самого Синедолья и кое-что ему пообещать. А потом в дневном мире разбойники напали на купеческий обоз, указанная персона получила кистенем в висок и более не беспокоила Элори своим фанатизмом и слишком многими знаниями.
Однако Тай находится под защитой обители, да еще женской, куда не так просто попасть лихому человеку с тяжелым предметом. А кроме того, это не та женщина, которая позволит за милую душу взять и осчастливить себя по голове. Ее пришлось бы убить — а в данном случае убийство пойдет только во вред Элори.
Оставался последний способ: свести с ума, выжечь мозги накалом наслаждения, как выжигал он их многим другим — когда-то ради забавы, потом в наказание. Правда, в самом начале Элори уже испытал ее таким способом, и она устояла, но тогда он вложил в свое прикосновение едва ли половину настоящей мощи. Обычным женщинам, правда, хватало и этого — ну, а ей, видимо, придется дать двойную или даже тройную норму. Ничего, ему есть откуда черпать силы, он справится…
На следующую ночь, когда Тай вошла в покои Элори, ее ждал долгоживущий, высший из высших, на чьих руках переливались ногти, словно выточенные из перламутра…
Все последние десять дней он прикасался к ней только руками без перчаток. Другая бы уже давно простилась с рассудком от невозможности выносить ТАКОЕ и сейчас пускала бы слюни где-нибудь в тихом уголке дневного мира или бегала по Замку забывшей себя пленницей. Элори больше устраивал первый вариант — однако не реализовался даже второй. Он не добился ничего большего, чем закушенная губа и нервная дрожь в коленях.
В последнюю ночь он не отпускал ее все отведенное время, овладев ею семь раз. Впрочем, он уже давно сомневался, что глагол «овладеть» имеет по отношению к Тай хоть какой-то смысл.
Когда она встала и принялась трясущимися руками натягивать на себя платье, он еще надеялся, что ее разум дал трещину. И тут она посмотрела ему прямо в глаза и произнесла с еле сдерживаемой яростью: «Считай, что тебе объявлена война».
«Я эту войну уже проиграл по всем статьям, — ответил он, отводя взгляд, ибо это было совершенно очевидно. — Будь свободна, горькая хризантема».
Тысячеликий добился своего, оставив в Замке наместницу, которую нельзя уничтожить ничем. Теперь оставалось лишь надеяться, что умрет она от старости, и до самой смерти никто так и не объяснит ей, в чем заключается ее опасность не только для Элори, но и для его извечного оппонента из лагеря Порядка.
Однако Элори лучше, чем кто бы то ни было, знал, насколько зыбка и призрачна такая надежда. Хотя бы потому, что в результате своих похождений эта женщина изрядно сократила себе шансы умереть естественной смертью…
Распахнулась дверь, и две «черных кошки» втолкнули в покои третью, растрепанную и испуганную. Урано с трудом припомнила ее имя — Хана, кажется… нет, Хара. Следом за ними в покои вошел мужчина с виду лет сорока (хотя на самом деле ему было за пятьдесят), в черном атласном облачении, перепоясанном простым узким ремешком, тоже черным.
— Ждите за дверью, — коротко бросил он стражницам. Те поклонились и бесшумно скользнули прочь. Подойдя к подушкам, в которых полусидела укрытая шелками Урано, вошедший знаком приказал Харе опуститься на колени, сам же придвинул одну из низеньких скамеечек и сел.
— Что ж, возлюбленная господина моего, — произнес он ритуальное обращение, в котором, однако, не только не чувствовалось трепета, но и сквозило откровенное презрение, — для начала еще раз повтори, когда ты в последний раз спускалась в сокровищницу храма.
— Я уже сказала, — хрипло проронила Урано. — Это было в первые дни июля, сразу после Праздника Кораблей.
— И сколько обходов своих владений ты совершила после этого?
— Три, не считая того, который должен быть сегодня, — Урано облизнула пересохшие губы. — Или здесь кто-то разучился считать?
— Теперь говори ты, — Верховный жрец Черного Лорда слегка ткнул в спину коленопреклоненную «кошку».
— Свидетель мне господин наш Смерть, — начала та торопливо, — что в ночь после вашего, госпожа, предпоследнего шествия по своим владениям я стояла на посту у сокровищницы. Вы, госпожа, подошли ко мне, кутаясь в шаль, и приказали открыть дверь. Когда я спросила, что у вас с голосом, вы, госпожа, сказали, что простудились и потому пришли за своей книгой. Через несколько минут вы, как всегда, вышли с книгой в руках и удалились к себе.
— Ты хорошо помнишь, что это было именно в ночь после предпоследнего шествия? — ровным голосом уточнил Верховный жрец.
— Еще бы мне не помнить, могущественный господин, — снова зачастила Хара. — Как раз на следующее утро госпожа приказала снарядить галеру в погоню за женщиной, которая ее оскорбила, а потом вернулась только через два дня и на обгорелом корабле. Такого не забудешь.
— Что ты скажешь на это, возлюбленная господина моего? — Верховный повернулся к Урано.
— Скажу, что эта подлая тварь лжет! — яростно бросила Урано. — Ту ночь я проспала в своих покоях.
— Однако же свидетелей этому нет, — холодно произнес Верховный. — Все слуги в один голос твердят, что в ту ночь ты приказала им не беспокоить себя до двух часов после рассвета. Так что одна из вас, безусловно, лжет — вот только которая? И не может ли быть так, что правду говорите вы обе? Значит, госпожа в ту ночь сказала тебе, что простужена? — снова обратился он к Харе.
— Истинно так, могущественный господин, — закивала та. — Дескать, продуло ее на морской прогулке.
— Вижу, возлюбленная господина моего, что морские прогулки не идут тебе на пользу, — издевательски заметил Верховный. — Тебе следовало бы раньше отказаться от них — тогда, полагаю, не случилось бы того, что случилось, — с этими словами он извлек из широкого рукава тонкий шнурок и молниеносным движением набросил на горло Харе. Урано, побледнев под своей маской, следила, как посинело лицо девушки, как выкатились из орбит глаза и вывалился язык. Через пару минут все было кончено. Бедная «кошка» даже пискнуть не успела — Верховный был мастером своего дела.
Выпустив жертву, которая тяжело осела к его ногам, он громко, словно кастаньетами, щелкнул правой ладонью.
— Унесите это и сожгите на Очищающем алтаре, — приказал он явившимся стражницам и замолчал, дожидаясь, пока распоряжение будет выполнено. Лишь когда дверь за ними закрылась, он снова повернулся к Урано.
— Теперь мне все ясно. То есть не все, но вполне достаточно для принятия решения. Думаю, не надо тебе объяснять, каким оно будет.
— Эта дрянь лгала, — снова выговорила Урано, холодея от страха. — Не знаю, чего она хотела добиться своей ложью, но ты достойно воздал ей за грязный язык.
— Это ты зря. Девочка всего лишь чересчур много знала, но язык у нее был чистый. Ибо есть еще трое младших жрецов, которые видели, как ты разгуливала той ночью. Очную ставку с ними я тебе устраивать не буду, иначе пришлось бы убрать и их, а это ни к чему. Но смею думать, ты уже сама поняла, что из этого следует.
— Представь себе, нет, — бросила Урано, собирая в комок все свое самообладание. — Изволь объяснить, Йахелле.
Верховный придвинул скамеечку поближе к постели Урано и снял с головы тонкий золотой обруч, знак своего сана, чтобы утереть пот со лба. Тряхнув роскошной черной гривой, которую, как подобает жрецу, носил незаплетенной, он снова надел обруч, и вставленный в него черный полированный агат блеснул, словно птичий глаз. Вообще для анатао, с их сорочьим пристрастием ко всему, что блестит, Верховный носил на удивление мало украшений, хотя его сан не запрещал этого. Кроме обруча, на нем были только скромные серьги, сверкающие в ушах двумя капельками крови. Да и то Урано всегда подозревала, что он носит их лишь затем, чтобы окончательно не заросли проколы.
— А следует из этого, что в ту ночь, когда ты, куча падали, потеряла стыд до такой степени, что удалилась к себе с женщиной, кто-то, приняв твой облик, но не сумев подделать голос, вошел в сокровищницу, забрал оттуда твою расчудесную книгу и сделал ноги. Исчезновение же ларца с красками было великолепным отвлекающим маневром. На первый взгляд, куда логичнее было бы взять драгоценности, но, похоже, тот, кто провернул эту операцию, очень хорошо тебя знал — из-за камешков ты, мешок с дерьмом, никогда не закатила бы такой всеобъемлющей истерики.
— Как ты смеешь так обращаться ко мне! — в голосе Урано на миг прорезались прежние властные нотки. — Раньше ты никогда не позволял себе такого!
— Так раньше ты ногами ходила, а теперь валяешься тут с перебитым хребтом. Куча падали и есть, — Йахелле поморщился. — А Супруга Смерти, да будет тебе известно, имеет право либо ходить по земле, либо лежать и не шевелиться. Если же она может только сидеть — она уже не Супруга Смерти, а сплошное недоразумение.
— Ты с самого начала знал,
— Устраивало, — кивнул Верховный. — Все твои выходки, твоя непрерывная течка и даже то, что ты ничего не могла без своей книги, искупалось одним — тебя боялись. Ты была вседневным напоминанием о том, что смерть — это страшно. С твоей помощью храм очень неплохо поправил свои дела. Увы, все это уже в прошедшем времени. Однако сейчас оно волнует меня куда меньше, чем то, что в сокровищнице побывал человек, на которого не действует сила Черного Лорда. Ибо там, где любой вор обратился бы в лужу слизи, стекающую с костей, эта женщина прошла, как по прибрежному песочку, и ушла невредимой. Только не надо говорить мне про «руку Солетт» — ты сама прекрасно знаешь, что их умения на этой земле ничего не стоят. Даже ты, возлюбленная господина моего, со своей книгой могла здесь лишь то, на что я дал свою санкцию, и ни каплей больше.
— У нее мог быть в сообщниках кто-то из жрецов. Я сразу же сказала тебе об этом, Йахелле, но ты не пожелал меня услышать. Иначе как бы она узнала, где именно спрятана книга? Сокровищница — она большая!
— Я бы охотно поверил в это, — скривился Верховный, — если б не одна маленькая деталь. Сначала, когда мне описали, как твой огненный шар не долетел до меналийского корабля, я списал это на твое неумение, но теперь, сопоставив кое-что, прихожу к весьма нехорошим выводам. Конечно, это может быть и простым совпадением, да что-то плохо верю я в такие совпадения. К тому же, насколько я выяснил, утечка сведений о том, что ты вообще пользовалась какой-то книгой, имела место лишь среди стражниц. Из жречества об этом знали только те, кому позволил я сам. Утаить такое невозможно, под смертной клятвой не лгут.
— Значит, книгу ты искать не собираешься? — переспросила Урано.
— А зачем? Новую Супругу Смерти найти на порядок проще.
На это волшебница-недоучка не нашла, что возразить. Собственно, все было ясно уже тогда, когда ящик, выдвинутый из постамента под статуей богини-козы, оказался пуст. Ей оставалось лишь тянуть время и рассчитывать на жалость Йахелле — прекрасно зная, что жалостью этот жесткий, расчетливый и властолюбивый уроженец северных островов никогда не отличался.
— Итак, в своем нынешнем состоянии ты для меня не только бесполезна, но и вредна, ибо компрометируешь меня, — снова прозвучал бесстрастный голос Верховного. — Ты не исцелилась за несколько дней, по острову уже пошли пересуды. Поэтому имеет смысл как можно скорее перевести тебя в лежачее и неподвижное состояние, в котором ты снова обретешь некоторую ценность, — с этими словами он уверенно подошел к тайнику, где хранились яды Урано, достал бутылочку из темного стекла, плеснул из нее несколько капель в чашу и долил водой из стоящего рядом кувшина. — Пей. До шествия осталось всего пять часов, а тебя надо предъявить народу в подобающем виде — не в том, так в другом. Думаю, версия, что господин наш покарал тебя за мерзостные сношения с другой женщиной, устроит всех.
— Смилуйся! — одними губами прошептала Урано, невольно отшатываясь от чаши в руке черного жреца.
Йахелле чуть улыбнулся.
— Разве я не милостив? Я смешал для тебя тот самый состав, которым ты убивала наиболее угодивших тебе мальчиков. Ты не хуже меня знаешь, что умирали они без всяких мучений — просто засыпали и напоследок видели хорошие сны. У тебя, правда, обойдется без снов, я даю тебе слишком сильную дозу. А в порядке утешения скажу, что, хотя твою книгу мне искать совершенно незачем, но ее похитительницу я постараюсь вырыть из-под земли… и по возможности снова под землю и отправить. Если ее не берут проклятья, то, может быть, возьмет меч или костер…
Эмалинда отложила вышивку, к которой за эти дни добавилось лишь несколько стежков, и выглянула в окно. У крыльца суетились слуги, укладывая вещи Нисады в багажный ящик старенькой кареты, которая уже больше десяти лет совершала путешествия только из Лорша в Веннан и обратно. Как-то эта развалина выдержит долгий путь до Сэ’дили, столицы Вайлэзии?
А пусть как хочет, так и выдерживает!
Княгиня зло задернула штору.
Разумеется, Тарме, когда вернется, обвинит во всем именно ее — не пресекла, не воспрепятствовала, не проявила материнскую власть… Можно подумать, в ее материнской власти было что-то пресечь и чему-то воспрепятствовать! Обретя возможность ходить, Нисада как с цепи сорвалась, и если и прислушивалась к кому-то, то исключительно к этому Танберну Истье из Кинтаны, переводчику меналийской жрицы…
От нее, Эмалинды, никогда ничего не зависело. С самого детства, так рано, как только себя помнила, она всегда следовала за Тарме, как хвост за лошадью, и разделяла все его мнения. Они были похожи не только внешне и очень гордились своим сходством. Вот только… Княгиня снова бросила взгляд на неоконченную вышивку — великолепный букет фиалок с лепестками, переливающимися лиловым и сиреневым. Так и они с Тарме: он всегда был лиловой ниткой, а она — только сиреневой. Один цвет, но разная насыщенность. Она была лишь тенью, отголоском, подтоном для своего брата и ничуть не роптала на судьбу — пока в один прекрасный день блистательный Эллак Лорш, единственный наследник Великого Держания юга, не заявил, что умрет, но добьется руки и сердца неприступной Эмалинды.
Конечно же, он добился — он всегда добивался своего. Наследникам великих держаний не отказывают, к тому же поначалу Эллак приглянулся ей и сам по себе — своим жизнелюбием, порывистой властностью, сияющими серыми глазами и непокорной каштановой гривой. Лишь прожив с ним несколько лет и родив ему двоих первых детей, Эмалинда поняла, что так и осталась сиреневой ниткой, в то время как Эллак — ярко-красная. Брат оттенял и усиливал ее — муж, сам того не желая, подавлял одним своим существованием. Тарме она подчинялась потому, что и сама не хотела иного, подчиняясь же Эллаку, она каждый миг теряла собственное значение. Во всяком случае, так ей казалось…
Она родила ему семерых. Двоих, мальчика и девочку, совсем маленькими унесли детские болезни. А из оставшейся пятерки лишь самая младшая, Калларда, была ее отрадой. Все остальные вышли до обидного похожими на Эллака.
Это не слишком сильно задевало ее, пока они жили в Сэ’дили — там она была принята при дворе, блистала на балах, ездила в гости к подругам и снисходительно выслушивала комплименты светских кавалеров. И вдруг, как гром с ясного неба — странная смерть короля, которого хоронили в закрытом гробу, потом потрясшая всю столицу казнь наследного принца… И, после того, как Эллак посмел публично заявить, что в тот день обезглавлен был не только Далькрай, но и вся Вайлэзия — опала, приказ вернуться в Лорш и не выезжать оттуда без особого соизволения королевы.
Последний ее ребенок, проживший всего два с половиной года, появился на свет уже в замке, вдобавок княгине пришлось самой выкармливать его грудью — в деревне не нашлось женщины, родившей не более полумесяца назад и имеющей достаточно молока. После этого Эмалинда, не простившая мужу изгнания, под тем или иным предлогом старалась уклоняться от близости. Сначала Эллак ласково уговаривал ее, потом начал скандалить — и в конце концов махнул рукой со словами: «У вас, Веннанов, всегда была рыбья кровь».
Именно тогда она жгуче осознала, что за все эти годы так и не стала по-настоящему Лорш, не сроднилась с мужем. Зато у ее детей кровь кипела, как глинтвейн на жарком огне. Даже Нисада с ее бездействующими ногами не отставала от братьев — на охоте, привязанная к дамскому седлу специальным креплением, сломя голову неслась за лисой, а при желании могла неплохо метнуть нож. И само собой, строила глазки всем сверстникам мужского пола, какие попадали в ее поле зрения — от сыновей соседних мелких держателей до симпатичных крестьянских парней. Эллак безмерно гордился тем, что его дочь отказывается считать себя калекой, и позволял ей все, что только можно.
Эмалинда же как раз этого и не могла ей простить. Если бы Нис коротала свои дни за вышивкой и молитвами, если бы не лезла затычкой в каждую бочку и покорилась своей участи, ее можно было бы жалеть. Но как пожалеешь того, кто не желает быть жалким?!
От тоски она пристрастилась гостить в родном Веннане, где теперь стал хозяином Тарме, и частенько брала с собой Калларду. Там их и застала весть о том, что в Лорш пришло Поветрие…
Тарме не отпускал ее домой пять месяцев — боялся, как бы не заразилась. По счастью, земли Веннанов Поветрие обошло стороной. Когда же она вернулась в Лорш, то нашла лишь слуг с бурыми пятнами на лицах (которые, если человек переболел и выздоровел, держатся еще несколько лет), большое кострище на внутреннем дворе замка и серую от горя, чудом уцелевшую Нисаду. Не было даже могил, на которых Эмалинда могла бы поплакать — все четыре тела ушли в огонь.
Тогда она решила: это кара Единого за то, что она недостаточно любила мужа и детей.
Она покрыла голову вдовьим платом и не сняла его даже спустя положенный траурный год. На ее прикроватном столике вместо томика стихов и мешочка с сухими розовыми лепестками поселилось Священное Писание. Однако три раза в день молиться за души мужа и сыновей оказалось неизмеримо проще, чем одарить своей любовью оставшуюся в живых дочь.
К тому же она очень быстро заметила: если ей слуги повинуются потому, что такова их обязанность, то Нисаде — охотно и с радостью. Ее ни в чем не упрекали, но в каждом взгляде читалось одно и то же: «Нис перенесла Поветрие вместе с нами, а где была ты, княгинюшка?» Лишь через полгода она случайно узнала: среди них так много выживших лишь потому, что они пили настой очного цвета, а пить его приказала Нисада, невесть откуда узнавшая о целительном действии этой травы…
И тогда она возненавидела старшую дочь. Точнее, умудрялась одновременно ненавидеть — ту, что вышла в мир из ее чрева, жалеть — человека, который никогда не сдается, и бояться — калеку с парализованными ногами.
Вскоре Тарме сделался частым гостем в лишившемся хозяина Лорше, а потом начал откровенно точить на него зубы. Эмалинда прекрасно понимала, что все слова о защите трех одиноких женщин — не более чем дымовая завеса, кое-как маскирующая жгучее желание брата самому стать князем. Понимала — однако, как в детстве, была полностью согласна. Действительно, лучше уж родной брат, который смотрит на все так же, как ты, чем какой-нибудь совсем чужой человек. О том, что свято место пусто, уже прослышали многие, и Калларду до сих пор не сватали лишь потому, что все еще считали ребенком.
Значит, надо было их опередить. Конечно, двоюродные брат и сестра — слишком близкая родня, но в особом случае священник имеет право разрешить их брак. Тарме без труда убедил епископа Рилгаты, что здесь как раз такой особый случай…
Но тут взбунтовалась Нисада, искусно используя страх Калларды перед ранним замужеством и поддержку слуг. Одна мысль о том, что родовой замок отца перейдет в руки каких-то Веннанов, доводила ее до бешенства.
Наверное, во всем, что случилось далее, была доля и их вины. Нельзя было загонять Нисаду в угол — слишком сильно сдавленный пороховой заряд имеет свойство взрываться. Не отбери Тарме у своей племянницы лошадь и слугу, не вынуди ее почти все лето просидеть дома, без возможности преодолеть лестницу вниз… может, сейчас она была бы мягче. А теперь…
На другой же день после исцеления она верхом умчалась в Рилгату, сопровождаемая только Хольраном, сыном служанки Бинды, и Танберном Истье. Вернулись они уже к обеду следующего дня, потрясая пергаментом с позолоченными уголками и витиеватой подписью имперского наместника провинции. Выше подписи киноварными чернилами было выведено, что в силу чудесного исцеления девицы Нисады, старшей из дочерей князя Эллака Лорша, не оставившего после себя сыновей, совершеннолетней и способной к зачатию, она, по закону Вайлэзии, объявляется правящей княгиней и обязана в течение двух ближайших лет выйти замуж, дабы произвести на свет потомка мужеска пола, который унаследует родовое имя, земли и владетельные права. Правда, Танберн слегка умерил ее радость напоминанием, что без заверения королевской печатью полной силы этот документ не имеет. На это Нисада ответила, что, коли так, она доберется и до столицы, а заодно вытащит дядюшку за штаны из Генеральных Штатов, куда он влез не с большим правом, чем пес безумного короля Шаллиза — в коронный совет.
Еще через день с помощью тех же Хольрана и Танберна в замок был под локотки доставлен отец Эринто, вынужденный расторгнуть помолвку Гислена и Калларды, «ибо невеста принуждаема была отцом жениха, что противно воле Божией и добродетели человеческой». Эмалинду же опять никто и спрашивать не стал. После чего на двор был выведен оседланный конь Гислена, а когда юноша выказал нежелание сесть на него и убраться куда угодно, только подальше от Лорша, Нисада своей рукой надавала ему оплеух. То, что рука у нее от постоянного обращения с костылями стала весьма крепкой, Эмалинда знала всегда и не удивилась тому, что бедный мальчик даже не попытался защититься.
Вечером того же дня княгиня застала дочь на внешней галерее замка, взасос целующуюся с Танберном. На материнский упрек в том, что она совсем потеряла стыд, Нисада, нимало не смущаясь, ответила: «А что тут непристойного? Он же дворянин, а не быдло какое-нибудь! Вот возьму и выйду за него прямо завтра — во-первых, умный, во-вторых, собой тоже ничего, а что нищий, так оно и к лучшему: будет помнить, кто его в жизни приподнял!» Справедливости ради стоило заметить, что самого Танберна этот эпизод немало смутил, и он пытался вежливо осадить зарвавшуюся девушку. Да и вообще этот белокурый кинтанец вел себя достаточно скромно и сдержанно — Эмалинда была вынуждена признать, что в данном случае инициатива полностью принадлежит Нисаде.
В общем, ничего удивительного, если после стольких лет вынужденного одиночества пылкая девушка начала пробовать свои чары на первом же привлекательном мужчине, попавшемся ей под руку. Однако княгиню не оставляло странное ощущение, что отношения этой парочки слишком уж интимны для людей, знающих друг друга всего три дня — и не на уровне плоти, но на каком-то ином, более тонком. Такое было у нее самой с Тарме, но никогда — с Эллаком…
В отличие от Танберна, жрица по имени Миндаль и ее нелюдь-телохранитель, который так и не представился, особого участия в событиях не принимали — вероятно, чувствуя себя неловко в чужой и недружелюбной стране. Нисада объявила их своими личными гостями и поселила на третьем этаже в башне, выставив Бинду и Хольрана в комнаты для слуг на первом этаже дома. Пару раз Эмалинда обнаруживала двоих меналийцев в саду, а однажды из окна увидела, как они прогуливаются вдоль берега Лорше.
Глядя на них, княгиня снова и снова мысленно возвращалась к главному, что беспокоило ее в этой истории.
Так называемое исцеление Нисады очень сильно смахивало на фарс, какие устраивают на площадях больших городов разнообразные бродячие лжепророки. Слишком уж много было во всем этом нарочитой эффектности, рассчитанной даже не на нее самое, а — Эмалинда внезапно поняла это — на слуг, способных широко разнести весть об исцелении. Случись такое с кем-то другим, княгиня ни на миг не усомнилась бы, что исцеленный — подставное лицо, работающее в одной команде с остальными мошенниками.
Но это случилось с нею самой. А то, что ее старшая дочь в четыре года потеряла способность ходить, она знала так же непреложно, как то, что небо голубое, а ее зовут Эмалиндой. Скольких лекарей она вызывала к ней, сколько слез пролила над кроваткой девочки, когда стало ясно — спасения ждать неоткуда!
И в том, что до сего дня дочь ни разу не встречалась ни с кем из этой странной троицы, она была уверена столь же непреложно. Светлые волосы — редкость для южных держаний, и сообщения о белокурых чужаках, отирающихся в окрестностях Лорша, она не пропустила бы.
Тогда в чем же дело? Что тут не так?
Она не понимала. Если и в самом деле все случилось по их горячей мольбе Единому, как уверяет Лар — радостная, однако ничуть не изумленная, — тогда почему ответ на эти мольбы был получен только сейчас, а не семнадцать лет назад?
Может быть, потому, что те, давние ее мольбы были не вполне искренними?
Ну уж нет! Она-то ни в чем не виновата! В чем вообще может быть виновна женщина, схоронившая пятерых детей? Виноват лишь Эллак, который распустил язык при свидетелях и тем самым сломал ей жизнь. Да и вообще он оказался не тем благородным рыцарем, «львом в бою и любви», которого она вообразила себе, идя под венец, а слишком земным и любящим все земное человеком, не способным понять ее возвышенную душу. Став достигнутой целью, она потеряла для него всякий интерес. Всю жизнь никому, кроме Тарме, не было дела до ее внутреннего мира — так почему же они удивляются, что она стоит за брата стеной?
Вчера госпожа Миндаль и ее свита наконец-то покинули Лорш, удалившись в сторону Рилгаты. А сегодня и Нисада отбывает в Сэ’диль — ставить королевскую печать на свой пергамент.
Пусть, пусть катится! Посмотрим, что она сможет против многоопытного мастера интриг Тарме. И вообще еще неизвестно, снизойдет ли государыня Зиваада до разговора с дочерью опального вассала!
Сидя на козлах, Хольран довольно мелодично распевал крестьянскую песенку про пастушку Адельхаду и трех таканцев, которые пришли к ней свататься, в нужных местах восполняя проигрыш собственным свистом. Настроение у него было лучше некуда. Еще бы, ведь его госпожа чудесно исцелилась и теперь едет в столицу, где отомстит своему мерзкому дяде за все! В том числе и за убийство Танрая — его, Хольрана, отца, который когда-то впервые вложил вожжи в его руки. И пусть сейчас эти руки еще не так сильны, как отцовские — но ведь и смирные лошади из личной запряжки старой княгини совсем не чета тем норовистым коням, на которых любили носиться князь Эллак и его сыновья. Править ими не составляло особого труда, и дорога была семнадцатилетнему Хольрану только в радость.
Других слуг, кроме него, Нисада с собой не взяла. Ни в телохранителях, ни в женщине, которая поможет зашнуровать платье, она не нуждалась, поскольку в Рилгате воссоединилась с тремя друзьями, нарочно покинувшими Лорш чуть раньше, дабы не вызывать лишних вопросов. В дороге Берри то и дело подсаживался в экипаж к возлюбленной, чтобы поболтать, а то и предаться ласкам.
Тай же предпочитала сопровождать карету верхом и лишь в населенной местности пряталась в нее от излишне любопытных глаз. Облачение неролики она сбросила еще по пути в Рилгату, снова надев штаны и камзол, однако мрачность ее, так контрастирующая с весельем Хольрана, от перемены наряда никуда не делась. Она по-прежнему отмалчивалась, односложно отвечая на вопросы, а если и вступала в разговор, то в основном с Джарвисом.
— Теперь я поняла, как была неправа, — проронила она как-то, хлопоча у лесного костра, где жарился на всю компанию купленный у охотников дикий подсвинок. — На Анатаормине было хорошо, как в сказке, и я вообразила, что в Вайлэзии будет так же. А на самом деле вышло, что нужен здесь только Берри, а мы с тобой не только не нужны, но и вредны.
Джарвис кивнул, соглашаясь. Те же самые мысли уже приходили в голову и ему. Они с Тай ехали сюда, чтобы защитить Нисаду от происков дядюшки, но этот хитрец в очередной раз обвел всех вокруг пальца — удрал в столицу и обеспечил племяннице полную свободу маневра. При таком раскладе, пожалуй, было бы лучше, если б Нисада в одно прекрасное утро просто встала и пошла. Тогда чудо оказалось бы не столь эффектным, зато его не приписали бы богине Хаоса, что давало возможность опротестовать случившееся. И без сомнения, дядюшка не преминет воспользоваться этой возможностью.
Казалось, сама земля Единого готова отторгнуть двоих, рожденных во власти Хаоса. Хотя нет, земля как раз была к ним щедра — неизменно хорошей погодой, тихими и теплыми лесными ночами, водой родников, ягодами на кустах и цветами на обочинах. Отторгали их только люди, населяющие землю.
Постоялые дворы по-прежнему приходилось объезжать стороной, ночуя в лесу. Сиденья кареты, рассчитанной на большую семью, можно было разложить так, что получались два спальных места. Однако разместиться «по парам» не удалось, ибо той паре, что ляжет в шатре, пришлось бы пускать к себе Хольрана. Поэтому Нисада «княжеской властью» постановила, что карета — для дам, шатер — для мужчин. Впрочем, так было даже лучше: Джарвис уже привык успокаивать хнычущего во сне Тано, а вот что станет с Нисадой, если она внезапно обнаружит в этом юном и красивом теле не своего любовника, а пятилетнего мальчишку… об этом принц предпочитал не думать.
Разумеется, Нисада знала, что Берри явился ей не в настоящем теле. Из них четверых, наконец-то сошедшихся вместе днем, лишь он продолжал скрываться под маской — и княжна Лорш ловила себя на том, что с каждым днем влюбляется в эту маску все сильнее, мало того, уже не хочет представлять возлюбленного иным. Ну не может же быть на самом деле, что ему никак не меньше тридцати пяти, а заключение сделало его и вовсе почти стариком! Даже если он получит свободу таким же чудом, каким она получила ноги — сумеет ли она без содрогания обнять то оплывшее тело, которое является истинным вместилищем его души? Это же просто нечестно! Неужели никак нельзя оставить ему облик Танберна Истье насовсем?
(«Почему Танберн? — это был ее первый вопрос, как только им удалось на миг остаться наедине. — Почему не Беррел?» — «Потому что никого не удивит, если к человеку по имени Танберн будут обращаться то Берри, то Тано», — последовал ответ. Сейчас ей уже казалось, что и новое имя его красивее, чем данное ему при рождении…)
Тай в дневном обличье отличалась от себя ночной лишь большей массивностью да цветом волос, поэтому с восприятием ее у Нисады не было никаких проблем. Зато спутник ее, нелюдь Джарвис, оказался вовсе не так прост. Прежде Нисада видела его лишь однажды — в Замке, на своей кровати — и теперь ясно понимала, что тогда все они смотрели на него глазами Тай. В дневном мире он вовсе не был столь безумно прекрасным, но оставался по-своему привлекателен — теплым, человеческим очарованием. И именно в этом заключалось его главное отличие от Элори: тот, принимая облик долгоживущего, казался Нисаде попросту страшным. Куда больше Повелитель Снов нравился ей в обличье таканского рыцаря или в одном из традиционных алмьярских образов — Юного Любовника либо Благородного Соперника…
Да, с Элори у меналийского лорда не было ни малейшего сходства — а вот с Тиндом, как ни странно, было, и немалое. Эти широко распахнутые глаза мальчишки, который так и не стал по-настоящему взрослым, все время словно чем-то удивленные — и бесконечно добрые… Нисаде то и дело казалось, что они вот-вот вспыхнут знакомым сиянием цвета лимонной кожуры. И всегда, когда эти глаза не были устремлены на собеседника или не вбирали красоты окружающего мира, они смотрели только и исключительно на Тай.
«Да очнись же ты, дуреха! — так и хотела крикнуть подруге Нисада. — Неужели не видишь, что он втрескался в тебя по самую макушку и играет в твоего телохранителя не потому, что так надо, а потому, что ему это нравится? Или ты даже слова-то такого не знаешь — „любовь“, и все на свете для тебя сводится только к дружбе, постели, служению и учебе?»
Но Тай почти не понимала по-вайлэзски, а передавать эти слова через Берри Нисаде почему-то не хотелось. В Замок же у нее не получалось уйти с того самого дня, как они пустились в путь — дорожные неудобства и сильные переживания не давали ей уснуть по-настоящему. Она лишь задремывала ненадолго, просыпалась, долго лежала, уставив глаза в ночную тьму, и снова на короткое время проваливалась в забытье…
Тай не слишком-то задумывалась, почему вот уже третью ночь не видит в Замке ни Берри, ни Нисады. Не исключено, что, пока она спит, эти двое вылезают со спальных мест и тихонько обнимаются в кустах. В конце концов, поговорить с ними она могла и днем.
Но тоска, так придавившая ее в дневном мире, не желала отпускать и здесь. Все чаще она ловила себя на мысли, что любовники, которых она по привычке цепляет на одну ночь, не слишком-то ей и нужны, по крайней мере, не веселят сердца так, как раньше… Не потому ли, что с ними она изменяет Джарвису?
Да нет, ерунда. Изменить можно тому, с кем заключил союз, а они его не заключали. Он волен уйти в любой миг, его служба кончилась, она его не держит и ничем ему не обязана. А что несколько раз спали вместе — так мало ли с кем он спал до нее? С анатаорминскими девчонками, да с той же Ломенной… И судя по всему, это не накладывает на него никаких обязательств.
Когда Тай вышла в бальный зал, играли кайну с прихлопами, которую, как и прочие танцы с «фигурами» и переменой партнеров, она тоже причисляла к разряду «строевой подготовки». Поэтому она поднялась на галерею, чтобы посмотреть на море танцующих сверху…
— Вот вы где, прекрасная Тайах! Как хорошо, что я вас отыскал!
Она обернулась — перед ней стоял Арзаль в своем обычном пестром наряде, но с выражением огромной неловкости, которого не могла скрыть даже маска.
— Ну что тебе еще надо? — бросила она недовольно. — Или ты уже нашел мне того урода, который заклял Тано?
— Урода я вам обязательно найду, но сейчас речь не о нем. Похоже, коллега, я, сам того не желая, очень сильно вас подставил.
— Что случилось? — у Тай моментально похолодела спина.
— Вчера корабль, на котором я в данный момент плыву, сделал остановку в Сейя-ранга. И там я узнал, что женщина с вашими приметами именем Черного Лорда объявлена в розыск по всей Анатаормине. Со Скалистого острова пришла голубиная почта, в которой вы, прекрасная Тайах, названы причиной гибели Супруги Смерти Урано.
— Какой гибели? — тупо спросила Тай. — Ты же ее вроде не убивал, только позвоночник повредил…
— Дорезали ее свои же, это ясно, как день. Но похоже, перед ее смертью им удалось свести воедино кое-какие факты. Подчеркиваю — Аметистовую книгу никто не ищет, только вас. К тому же в послании есть упоминание обоих ваших спутников — оба светловолосые, один морской расы — и корабля «Дева-птица». Именно как компанию вас опознали несколько хозяев прибрежных едален, то есть о том, что вы были в Сейе, уже известно. Не знаю, известно ли, что отбыли на восток. Но опять же подчеркиваю — какие-то претензии есть только к вам, остальные проходят по категории «неопасные соучастники».
— И что из этого следует?
— Боюсь, то, что путь домой через Анатаормину для вас теперь закрыт, если вы не хотите умереть раньше срока.
— По-моему, это все очень условно, — с недоверием протянула Тай. — Имен наших они не знают, на острове я назвалась Кииль. А волосы в крайнем случае можно и перекрасить. И вообще как-то странно это выглядит — искать того, не знаю кого…
— Чтобы выяснить, кого искать, им достаточно названия «Девы-птицы». Ее капитан известен многим, и в следующий заход в Сейю выбить из него ваши имена будет совсем не трудно. А что до перекрашенных волос, то боюсь, ваш телохранитель — куда более верная и опасная примета. Порознь вам не грозит почти ничего, согласен, но вот группой…
— А порознь мы не пойдем, — мрачно заключила Тай. — Ладно, это еще не самое страшное, что могло случиться. Как-нибудь выберемся кружным путем через Лаумар и Алмьяр. Крокодил меня задери, но как же все-таки жалко…
— Чего именно? — участливо склонился к ней Арзаль.
— Нет, ничего, — Тай передернула плечами. — В любом случае спасибо за предупреждение.
Верхом они уже давно добрались бы до столицы, но тяжелая карета, влекомая лишь парой вместо положенной четверки, тащилась не слишком-то быстро. Да еще Нисада всякий раз, когда дорога проходила по глухим местам, вылезала из экипажа и не меньше часа шла, точнее, ковыляла пешком. Всем остальным приходилось примеряться к ее скорости. Упрекать девушку никто не смел — ей требовалось разрабатывать ноги, — но все-таки пришлось убедить ее совершать эти переходы не чаще раза в день.
Сейчас был как раз такой переход. Нисада шла рядом с лошадью Тай, для надежности придерживаясь за стремя подруги, а Берри, ради уважения, тоже спешился и шел чуть позади.
— Объясни мне наконец как следует, из-за чего оттяпали голову твоему Далькраю, — неожиданно подала голос Тай, оборачиваясь к Берри. — Я ведь так и не знаю подробностей…
— По большому счету, лишь из-за того, что у него не было братьев и сестер, — невесело усмехнулся Берри.
— Как не было? — не поняла Тай. — А нынешний король тогда откуда взялся? Да еще и принцесса там, по слухам, какая-то имеется…
— Это отродья Зивакут, — в уголках рта Берри резко обозначились складки, сразу сделавшие юное лицо Тано старше лет на семь. — А Далькрая родила первая жена короля Ансалио. Остальные их дети не выжили, потом умерла и сама королева. И тогда король вбил себе в голову, что одного наследника маловато будет. Вдруг и с ним что-то случится, как быть тогда? У Луррага же в ту пору на южной границе назревала война, вот он и кинулся изо всех сил подтверждать союз с Вайлэзией. А такие союзы очень удобно скреплять браком. Ансалио и обернуться не успел, как оказался под венцом с дочерью кагана, да не какой-нибудь, а от вайлэзской наложницы.
— Тогда ясно, — кивнула Тай. — Она сразу поняла, что пока жив Далькрай, ее детям престол не светит. Я-то думала, Далькрай тоже ее сын, и она своего же ребенка под топор пристроила…
— Ты еще луррагские обычаи не учитываешь, — добавил Берри. — Она ведь по их меркам получалась — вторая жена, мать ненаследных, а для дочери кагана это почти позор. Не говоря уже о том, что ей и самой хотелось у кормила постоять. Родила она Ансейра, потом Гленду, а потом решила, что Ансалио ей больше не нужен, и самое время обеспечивать престол себе и детям. Для начала эта дрянь отравила короля, а затем, когда поползли слухи, подбросила улики Далькраю. Он-то сразу понял, что это ее работа, но пока собирал доказательства, она нанесла упреждающий удар. Заодно и я под раздачу попал, как его лучший друг, — Берри тяжело вздохнул. — В результате наследником стал ее Ансейр, которому было всего семь, и она одиннадцать лет невозбранно творила, что в голову придет. И похоже, собирается творить и дальше. Ансейр-то у нее такой же слизняк, как дядюшкин сынок Гислен. Тоже, кажется, «мимоза». А Зива — «тюльпан», едва ли не самый властный характер из всех существующих, так что будет вертеть им до смерти. Потому и права ему отдает с таким шумом и созывом Генеральных Штатов — пусть страна поверит, что у нее и впрямь новый король, а не старая сука…
— Постой! — перебила его Тай. — Так ты говоришь, Зива — «тюльпан»?
— Ну да, — кивнул Берри. — Я тогда этой системы еще не знал, но тут и задним числом не ошибешься. Такой «тюльпан», что хоть в рамку вставляй и на стену вешай, как образец.
— Так Нис же у нас «сейя»! А у «тюльпана» с «сейей» какие отношения?
— Демон мне в глотку, как я об этом раньше не подумал! — Берри хлопнул себя по лбу. — Неравноправные у них отношения! «Тюльпан» — Дознаватель, «сейя» — Еретик! Получается, что Нис, со всем ее даром влюблять в себя людей, тут нечего ловить!
— Да ты что, меня не знаешь? — возмутилась Нисада, которая давно уже, устав слушать непонятный язык, попросила поработать переводчиком Джарвиса. — С кем и когда я не могла договориться?!
— Со своим дядей, — отрезала Тай, когда Берри перевел эту реплику. — Кстати, ты его определять не пыталась?
— А чего тут пытаться? Если моя маменька, как вы говорите, «гиацинт», то и он тоже. Абсолютно два сапога пара.
— И что мы имеем в результате? — вопросила Тай, хотя и сама знала ответ.
— Имеем пару Любовников — «гиацинт» и «тюльпан», — отозвался Берри. — Идеальное взаимопонимание и самые лучшие отношения во всем цветнике. Такие же, как у нас с Нис, — он подмигнул возлюбленной. — И имеем «сейю», для которой королева — Дознаватель, а дядюшка — Суверен, в то время как она для него — Наемник. В общем, более гнилой расклад тяжело придумать при всем желании — двое неравноправных отношений, и в обоих Нисада подчиненная. Хрен собачий, с такими картами вообще не играют!
— И что вы мне предлагаете?! — взвилась Нисада, дослушав перевод. — Вернуться домой?! Да я им там все снесу, будь они мне хоть Суверены, хоть Дознаватели, хоть Кровные Мстители! Вы меня еще не знаете!
— Мы тебя знаем, — спокойно отозвалась Тай, поняв смысл самых последних слов и без перевода. — А скоро узнают и они, потому что у тебя есть кое-что, чего у них нет, а именно — навыки Ювелира. Поэтому для начала тебе придется забыть о том, что ты «сейя», и перестать сносить что бы то ни было. Помнишь, как Тинд давал нам упражнения на вживание?
— Еще бы, — кивнула Нисада. — Только в кого?
— Ну, например… да хотя бы в твою сестру Лар. Она «мимоза» и при всей ее слабости имеет для них куда больший вес, чем «сейя». Берри, ты не в курсе, нравились ли вашей Зивакут всякие поэмы, где чувствительная героиня льет слезы над могилой любимого?
— В общем, да, — хмыкнул Берри. — Только скорее про несчастных пленниц, которых рыцарь спасает из заточения. Она предпочитала счастливые концы.
— Вот это нам и надо! — обрадовалась Тай. — «Мимоза» для такого персонажа — самое оно. Итак, Нис, представь, что тобой управляет твоя сестренка. Дядюшка принуждал ее к браку, публично унизил, когда выяснил, что та скрыла свое кровотечение, да еще есть догадка, что собирался пользовать ее сам, вместо сынка. А если нет догадки, значит, будет. Что сделает Лар? С плачем кинется в ноги всесильной королеве, умоляя избавить ее от тирана. И при этом в должной мере проявит пресловутую девичью стыдливость, чтобы не обзывать дядю в лицо козлом безрогим и другими словами, которых он заслуживает. Как, сыграешь?
— Если другого выхода нет, придется играть, — вздохнула Нисада. — Только дядюшка все равно знает, что я не такая.
— Пусть знает. Твоя цель — не он, а королева-мать. Кстати, у тебя светлое платье с собой есть?
— Есть, — неохотно выдавила Нисада. — То, которое мне сшили для свадьбы Лар. Зачем я его взяла, и сама не знаю. Разве потому, что после траура по отцу у меня всего-то было два новых платья, и одно из них — это…
— Давай показывай, — распорядилась Тай.
Нисада приказала Хольрану остановиться, долго рылась в багажном ящике и наконец извлекла на свет бледно-розовое платье столь теплого оттенка, что он казался почти кремовым.
— Совершенно поросячий цвет! — выговорила она с отвращением. — Видеть его не могу!
— Зато это единственный оттенок розового, который идет к твоему дневному цвету волос! — отрезала Тай. — Недостатков у твоей маменьки, что блох на бродячей собаке, но отсутствие вкуса в их число явно не входит. Получишь печать на свой пергамент — можешь хоть сжечь это платье, но пока не получишь, в лиловом и красном показываться не смей! Волосы расчешешь и распустишь, все равно они у тебя под гребень не ложатся. Жаль, с лицом ничего сделать нельзя — здесь не Меналия, краска почти под запретом. У нас я бы тебе ресницы слегка усилила, я это и днем умею делать — похлопала бы ты ими перед Вороной Кобылицей, она бы тебя еще больше полюбила…
— Обойдусь как-нибудь без ее любви! — Нисада горделиво вскинула голову. — Мне с ней не спать. Я не из тех, кому нравится делать это с лошадьми!
— Вот только перед королевой не брякни чего-то подобного, — без улыбки бросила Тай. — И вообще не вздумай отколоть один из тех номеров, которыми ты прославилась в Замке. Ювелир и днем остается Ювелиром, это да, но если ночью это звание дает тебе неприкосновенность, то днем подобный статус только предстоит заработать!
…минуло еще дней десять, когда Тай вдруг начала ловить на себе чьи-то пристальные взгляды, пугающие своей настойчивостью. Сначала она предположила, что Тиндалл следит за ней, пытаясь угадать, она это или нет. Но сколько раз Тай ни оборачивалась (стараясь делать это как можно более внезапно), она всегда натыкалась лишь на лица, наглухо скрытые масками. Ни один из тех, кто попадался ей на глаза в эти дни, не выходил за рамки обычных Замковых типажей, и Тай решила, что Тиндалл здесь совершенно ни при чем, тем более, что означенное им время еще не миновало.
Но кто тогда, если не он?
Трудно поверить, но Тай не слишком-то задавалась этим вопросом. «Где ты ничего не можешь, там ты не должен ничего хотеть», — учила ее мать Лореммин, и девушка сочла, что данная мудрость справедлива и для Замка. Если на нее положил глаз кто-то из приближенных Элори, вряд ли с этим можно что-то поделать.
…В тот день она придумала себе платье с корсажем-сеткой, сплетенной из усаженных жемчужинами серебряных нитей. Тело между ячейками этой сетки по контрасту обретало кремовую притягательную теплоту. Рукава и юбка, легкие и широкие, были бледно-синими, с серебряным узором-инеем, крупные кольца высоко уложенных волос тоже отливали пепельным серебром. Но вот раскраска, нанесенная, как водится, в полумраке коридоров, на ярком свету оказалась неприятно жесткой, в особенности губы, обведенные четким контуром и покрытые синевато-стальным тоном, да и темно-синие, остро положенные тени не добавляли облику мягкости.
На нее то и дело оборачивались, и Тай окончательно поняла всю глубину своего промаха — получившийся резко-холодный образ идеально вписался в один из излюбленных Замковых канонов. В результате от желающих пригласить ее на танец прямо-таки не было отбоя, но ни один из этих желающих не показался ей даже забавным — томные юноши, мечтающие отдаться во власть «жестокой королевы», всегда вызывали у нее лишь презрение. Да и танцы, как назло, были все больше из тех, которые не доставляли ей никакого удовольствия. В конце концов бальный зал вымотал Тай до предела — не физически, ибо в Замке не было ни боли, ни усталости, а душевно.
Краем уха она уловила чей-то шепот, приглашающий принять участие в оргии с участием русалок и морского ящера. Приглашали, разумеется, не ее, однако Тай давно было любопытно, как именно происходит близость с русалкой — у них же совсем другая анатомия! Поэтому с тоски она решила развлечься подглядыванием, благо в малом зале с бассейном, где намечалось сие действо, у нее имелось укромное местечко, откуда можно было видеть все и при этом не попасться на глаза никому.
Отказав очередному партнеру, Тай скользнула в коридор, ведущий к месту намеченной оргии. Проход был скупо освещен мертвенно-белыми факелами и совершенно пуст — до оргии, видимо, было еще далеко, а парочки, ищущие уединения, пока не спешили покидать зал. Тай неторопливо шла, подхватив широкую юбку, как вдруг навстречу из темной ниши шагнула высокая фигура — и упала перед нею на колени, почтительно прикасаясь губами к затканному серебром подолу.
— Кто вы? — вырвалось у изумленной до испуга Тай. В ответ послышался глуховатый голос:
— Прости за дерзость, госпожа… Ты запретна для меня, но более не в моих силах лишь глядеть на тебя издали — столь ты прекрасна и желанна, хотя и прячешься зачем-то под этим мертвенным обличьем… Неужели тебе нравится, когда тебя боятся?
Свет факела падал на него со спины, поэтому Тай могла различить лишь водопад длинных, бесплотно-белых волос, стекающих на плечи и прячущих лицо, да то, что на нем плащ цвета стали, а остальная одежда — светлая и украшена россыпью стразов.
— Что ж, будь такой, как тебе угодно, — голос его казался голосом человека, который, преодолевая леденящий страх, обернулся и заглянул в лицо своей смерти. — И все же молю тебя — стань сегодня моей, и тогда мне не будет страшна никакая кара!
— Но почему я запретна для тебя? — спросила Тай, машинально переходя на «ты», изрядно ошарашенная этим странным обращением.
— Потому что ты приглянулась не только мне, но и господину моему Элори, — последовал печальный ответ. — В любую ночь, даже в эту, ты можешь сделаться его собственностью — и нет прощения тому, кто посмеет перехватить его добычу…
Неожиданно голос незнакомца дрогнул:
— Или… или ты уже принадлежала ему, и это ОН заковал тебя в снег и лед? Неужели я опоздал?
— Думаю, что если бы я была с Элори, то знала бы об этом. Значит, пока еще не была, — голос Тай тоже дрогнул. Да и неудивительно — такая новость не могла оставить равнодушной ни одну гостью Замка. — Откуда тебе вообще известно, что Элори положил на меня глаз? И что было бы, покинь я сегодня бальный зал не одна?
— Я Шиповник, менестрель Повелителя Снов, — незнакомец вскинул голову, и в отблесках факела Тай разглядела, что его лицо полностью закрыто эмалевой маской, точеным черно-белым ликом с чуть раздвинутыми в усмешке губами. — А для тех, кто рядом, у моего господина совсем не те законы, что для толпы в зале — неведение освобождает от ответа.
— Вот что, — решилась Тай, — пойдем отсюда в какую-нибудь комнату для двоих, а то, не ровен час, пройдет кто по коридору да услышит лишнее. Такие разговоры лучше говорить без чужих ушей.
— Да, госпожа, уйдем отсюда, — назвавший себя Шиповником поднялся с колен. — Ты и не догадываешься, как пугает твое лицо в этом неживом свете…
Движения его были изящны, однако совершенно лишены той сверхъестественной плавности и гибкости, которая отличает истинных долгоживущих. Всего лишь образ, к тому же явно избранный в подражание хозяину, не способный скрыть смертной уязвимости, даже хрупкости менестреля… И все же, когда он вскинул руку в черной перчатке, поправляя снежно-белую прядь, Тай укололо иголочкой желания. Так уж она была устроена — все, что исходит с Драконьих островов, рождало в ней трепет почти помимо ее воли.
Они торопливо свернули в первый попавшийся боковой проход. Встречая кого-нибудь на своем пути, оба быстро отступали в тень — впрочем, это пришлось делать всего раза два или три. Наконец Тай первая заметила приоткрытую дверь одной из бесчисленных комнат свиданий, и они с Шиповником проскользнули в нее.
В свете обычных ламп выяснилось, что в манере одеваться ее неожиданный спутник тоже подражает Повелителю Снов — его серебристо-жемчужный с зеленоватым отливом камзол словно перенесся в Замок с какой-нибудь миниатюры в древней книге, написанной еще до салнирского завоевания. На левой руке поверх перчатки блестел перстень с куском молочного янтаря, а пряжки на сапогах были в виде серебряных роз тончайшей работы.
Тай осторожно присела на край огромного мягкого ложа и жестом указала Шиповнику на место рядом. Однако тот предпочел опуститься на пол у ее ног и склонить голову на колени девушке.
— Десять дней назад заметил я тебя — но при этом имел неосторожность привлечь к тебе внимание моего господина, — глухой и печальный голос в сочетании с неподвижной улыбкой производил на Тай жутковатое впечатление. — А потому все эти десять дней я прячу свою страсть под маской и не свожу с тебя глаз, госпожа… Ты меняешь обличья — но есть что-то, недоступное изменениям, какой-то внутренний свет, что отличает тебя от иных женщин…
— У тебя наметанный глаз, — заметила Тай, хмыкнув.
— Рядом с Элори поневоле учишься многому, — со вздохом ответил Шиповник. — Но сегодня я понял, что буду проклинать себя всю жизнь, если уступлю тебя Повелителю Снов! Ты еще не знаешь, госпожа, как он делает женщину своей любовницей — но я знаю… Он будет ласкать тебя, долго-долго, так что ты будешь молить его, чтобы он скорее взял тебя. Вместо этого он позовет своих рабынь, духов Замка, и они начнут менять твой облик… не знаю как, но во-первых, это станешь совершенно не ты. Если ты кротка, то сделаешься воплощением агрессии, если, наоборот, сильна — превратишься в куклу, игрушку, забаву… И во-вторых, кем бы ты ни стала, в тебе не останется красоты, радующей любой взор, но появится та притягательность, что заставит мужчину, не думая, порвать на тебе платье и взять прямо там, где стоишь, хоть в грязи. Тогда он подведет тебя к зеркалу и, не переставая ласкать, спросит: «Ты нравишься себе? Тебе доставляет удовольствие быть не собой?» — и ты, как бы ни крепилась, рано или поздно ответишь «да». И лишь после этого он овладеет тобой окончательно, это будет длиться так долго, что ты взмолишься о пощаде, а потом потеряешь сознание… Когда же очнешься, он снова подведет тебя к зеркалу, и ты отразишься в нем, вся — в том же чужом и безмерно желанном обличье, но вместо глаз у тебя будет та же пустота, что чернеет в глазницах его обычной маски. «Измени облик!» — прикажет он тебе. Ты попытаешься, но не сумеешь, и поймешь, что это — навсегда, что на самом деле ты именно такая, какой он тебя сделал, что ты всегда хотела быть такой, но почему-то не разрешала себе… И в этот миг, когда в сердце ты назовешь чужое своим, что-то умрет в тебе навеки. После этого, даже если ты прикроешь лицо простой вуалью — все равно между ним и людьми будет стоять эта маска, через которую больше не проникнет никакое чувство… Так он отбирает у людей лица — из простого развлечения, и люди делаются такими же, как он. А я могу лишь надеяться, что наша близость хоть как-то отвратит от тебя подобную участь — вдруг после меня он побрезгует тобой? Лишь эта надежда, и ничто иное, бросила меня тебе под ноги, светлая госпожа…
— И что тогда будет с тобой? — Тай едва сумела прошептать эти слова, ибо рассказ Шиповника сковал ее запредельным ужасом.
— О, в конце концов у меня всегда есть последний выход — уйти из Замка после нашей близости и более ни разу не вернуться. Хотя не знаю, что было бы страшнее для меня — кара Элори или это отлучение… — он отыскал ее руку и слегка коснулся ее губами маски, обведенными серебристым перламутром.
В ответ Тай легко соскользнула с ложа, опустившись на пол рядом с Шиповником, и крепко прижала менестреля к себе.
— А вот крокодил меня задери, если я позволю ему хоть как-то изменить меня без моего согласия! — яростно прошептала она. — Для этого ему придется мне руки сковать, а то и вообще по голове стукнуть — а это против правил, он же гордится, что покоряет одной лаской! Спасибо, что предупредил!
Она зарылась лицом в его шелковистые волосы, от которых веяло легким и терпким запахом, как от древесного мха на дубовых стволах в роще за монастырем. Только сейчас она поняла, что именно человеческая уязвимость, проступающая из-под нелюдского обличья, и делает его таким влекущим. Здесь не было мистической неотвратимости, в ее власти сделать выбор самой — и она сделала его.
— А ты… я понимаю, что страшно, но если бы ты подошел, как все, и пригласил на танец, я бы тебе не отказала. И не только в танце, но и во всем остальном. Ты ведь не просто красив, есть в тебе какая-то притягательность безумия… — торопливо, так что отлетела пара жемчужин, Тай рванула застежки на лифе, обнажая грудь. — Возьми меня, возьми прямо сейчас — ты же так этого хотел…
Не снимая маски, Шиповник наклонился к ее груди, так что она почувствовала холодок эмали… а затем ощутила теплое и влажное, ласкающее кончик груди, и тихо простонала, поняв, что он просунул язык в раздвинутый улыбкой перламутр.
— А теперь в губы, так же! — и сама прижалась щекой к его маске, сама проникла языком за эмаль и растаяла от счастья, когда их плоть соприкоснулась.
— Госпожа моя, — прошептал Шиповник, с трудом отрываясь от ее губ. — Ты так же добра, как и прекрасна… Ради тебя я пошел наперекор всему — так разве остановит меня еще одно правило?!
С этими словами он отчаянным жестом сорвал и отшвырнул черно-белую маску, открывая тонкое, выразительное, серебристо-бледное лицо и огромные глаза, словно две капли талой весенней воды…
— Она только мешает мне любить тебя…
…и на Тай, до того охваченную огнем желания с головы до ног, словно водой плеснули. Ибо хрустально-серые глаза, взиравшие на нее с таким обожанием, были искусно подрисованы для придания им раскосого разреза морской расы.
— Та-ак, Тиндалл, — протянула она голосом, не предвещающим ничего хорошего. — В постель с тобой я, безусловно, влезу, но не раньше, чем ты объяснишь мне, что из нагороженного тобой правда.
На его лице отразилось такое искреннее изумление, что на секунду Тай даже усомнилась в своих выводах.
— Что с тобой, госпожа? Я кого-то напоминаю тебе?
— Я могу поверить в то, что приближенный Элори имеет возможность узнать меня в любом виде, — начала перечислять Тай. — Я допускаю, что в здешнем гадюшнике можно найти мужчину, способного пожертвовать собой ради сильных чувств. Я даже могу предположить, что это просто его излюбленная ласка — сквозь приоткрытые губы. В общем, я верю, что ты не единственная незаурядная личность в Замке. Но если у человека под глухой маской еще и глаза подведены — значит, он заранее знает, что снимет ее при свете! До сих пор все, кто уводил меня с бала, либо вообще обходились без поцелуев, либо занимались любовью в полной темноте — если, конечно, на них была маска именно такого вида, когда губы не свободны. Что ты скажешь на это? — она торжествующе прищурилась.
Виноватая улыбка расцвела на губах лже-менестреля.
— Прости меня, госпожа — я испытывал тебя. Но ты выдержала это испытание так, как я и надеяться не мог, и я безумно рад этому.
— Но чего ради? — недоуменно взглянула на него девушка. — Зачем нужны все эти сложности?
— Еще раз прости… этого я пока не могу сказать. Скажу лишь, что был потрясен, когда ты угадала меня в Дэйре из Ониксовой Земли. Ты вызвала у меня интерес, и я решил проверить, на что ты еще способна. Как выясняется — на многое.
— Убила бы тебя на месте, — вздохнула Тай, — да рука не подымется на этакое сокровище. Надо же, каких ужасов нарассказывал — я чуть было сама не решила бросить Замок на веки вечные! Ты и в самом деле менестрель Элори?
— Нет. К его свите я не имею ни малейшего отношения.
— А к нему самому? — проницательно глянула ему в глаза Тай.
— Это я тоже объясню тебе потом — сейчас не имею права. Но надеюсь, что к нашей следующей встрече уже буду иметь.
— Значит, и то, что я ему приглянулась — твоя выдумка?
— Даже если эта выдумка вдруг окажется правдой, — Тиндалл взял ладонь Тай и приложил к своей щеке, — одно могу обещать тебе с полной уверенностью: того, что я рассказывал, он не проделает с тобой никогда. Просто не сумеет!
И снова Тиндалл остался до конца верен принятой роли — руки, что ласкали Тай в этот раз, были руками менестреля Шиповника, нервного и безумного, одного из тех, чьей жажде вовеки не знать утоления…
На вопрос о следующей встрече он ответил: все, что он сейчас может сказать — она непременно состоится. «Снова заставишь тебя в толпе угадывать?» — спросила Тай. Он лишь улыбнулся тонко и загадочно.
Теперь Тай уже была настороже, хотя и понимала, что от ее настороженности вряд ли есть какой-то прок — Тиндалл оказался значительно более разносторонней личностью, чем она могла вообразить. Однако юная монахиня не отчаивалась: какую бы маску ни надел ее странный любовник, она не скрывала его доброты и искренности. И если он не оставит ей других примет, она всегда угадает его по теплому взгляду — такое не подделаешь!
Но, видимо, для Тиндалла мысли Тай были открытой книгой — как раз того, чего от него ждали, он никогда и не делал…
Итак, у церкви стояла карета.
Правда, церковь эта была не просто церковью, а старинным собором, который триста лет считался кафедральным, пока в царствие Ротери VI, деда Ансалио и прадеда нынешнего короля Ансейра, не был возведен новый, еще больше и величественнее.
Карета, в общем, была под стать собору — сделанная лет пятнадцать тому назад и в ту пору весьма роскошная, сейчас она выглядела изрядно потрепанной и ободранной. Ее украшения давно вышли из моды, а большой размер, рассчитанный на такую же большую семью, делал ее особо нелепой и неуклюжей в сравнении с новенькими экипажами, сгрудившимися с другой стороны площади — у огромного, многооконного, увенчанного стрельчатыми башенками здания Генеральных Штатов.
Эта развалина на колесах, явно принадлежащая какому-то обедневшему провинциалу, ни у кого не вызывала особого интереса. Но если бы кто-нибудь любопытствующий все же подошел к ней и заглянул в щелку меж плотно задернутыми занавесями, то обнаружил бы внутри весьма своеобразную пару.
Женщина, откинувшаяся на спинку сиденья, была одета по неожиданной для здешних мест новоменалийской моде — в тускло-зеленое платье без каркаса, с коротким рукавом, поверх тонкой льняной рубашки. Светлые волосы, туго собранные на затылке под двойной гребень, прикрывал черный полупрозрачный шарф, который в сочетании с полным отсутствием украшений заставлял заподозрить, что женщина в трауре. Спутник же ее, невзирая на жару, не снимал низко надвинутого капюшона, полностью затеняющего ему лицо. Лишь сбоку выбивалась тонкая прядь волос, еще более светлых, чем у женщины — точнее, снежно-белых. Такой ослепительно белой не бывает даже седина…
— Эй, Джарвис, — неожиданно произнесла женщина хрипловатым полушепотом, видимо, опасаясь, не отирается ли рядом какой-нибудь умник, владеющий ее родным языком. — Есть ли у тебя такая магия, чтобы посмотреть, как там у них дела? А то никаких сил уже не осталось!
— Попробую, — так же вполголоса отозвался мужчина. — Правда, для этого неплохо бы иметь какую-то вещь, которая долго принадлежала одному из них…
— Нет ничего проще, — хмыкнула женщина. — Поройся в углу за своей спиной, там должна валяться шаль, в которую Нис заворачивалась в дороге.
— Шаль — это хорошо, — мужчина извлек на свет большой лоскут тонкой красновато-коричневой шерсти с узенькой золотой волной по краю. — Возьмись за другой конец и закрой глаза, тогда ты тоже сможешь все увидеть.
— Даже так? — женщина с готовностью вцепилась в угол шали.
— Разумеется, если я вообще дотянусь до них, — уточнил мужчина, тоже стискивая в ладони шерстяную ткань. — Меня этому учили, но, если честно, дольше трех минут я контакт не удерживал ни разу…
Джарвис уже не удивился тому мощному потоку, который накатил откуда-то изнутри, сметая все сомнения. Неужели его чувство к Тай и есть тот самый ключик, который отпирает двери магической силе? Стоит ей попросить, как он сразу же забывает слова «не могу» и может все!
Ладно, об этом можно подумать и после. А сейчас…
…сейчас его взгляд переместился в крохотную, еле различимую искорку, кружащую, как муха, возле Нисады. Такой метод отнимал несколько больше сил, зато давал лучшую свободу обзора, чем если бы они смотрели на мир глазами самой княжны.
— Стойте, госпожа! Вы не имеете…
Воспользовавшись тем, что страж потянул на себя тяжелую дубовую дверь зала заседаний, пропуская кого-то — Джарвис успел разглядеть лишь несколько свернутых в трубки пергаментов в руках у выходящего, — Нисада схватила за руку Берри-Танберна и устремилась в зал. Другой страж попытался удержать неистовую девицу, но получил от Берри пинок аккурат в коленную чашечку и на полминуты вышел из строя. Этой половины минуты Нисаде вполне хватило, чтобы прорваться внутрь.
Взгляду открылось возвышение, на котором бок о бок стояли два трона. На том, что был больше и роскошнее, со слегка потерянным видом сидел молодой человек в белом одеянии, сплошь затканном серебром, и с массивной золотой короной на голове — Ансейр Третий, благополучно введенный в права несколько дней назад. Трон поскромнее занимала величественная женщина лет сорока, выглядевшая куда более по-королевски, хотя на ее голове не было ничего, кроме тяжелого узла из пышных черных волос и легкого газового покрывала, приколотого к нему парой шпилек. Ее наглухо застегнутое платье из дорогого бархата, темно-коричневое с тусклым золотым отливом, являло собой резкий контраст с одеянием юного короля. Конечно, по вайлэзским обычаям вдове, даже утратившей мужа столь давно, не приличествуют яркие цвета и золотое шитье, но все-таки не покидало ощущение, что в этот контраст заложена определенная символика — светлая юность, идущая на смену мрачному прошлому, или что-то в этом роде. Интересно, верят ли в это сами вайлэзцы?
— Так вот ты какая, Вороная Кобылица… — прошелестели откуда-то из неощутимой дали слова Тай.
Впрочем, рвущаяся вперед Нисада удостоила королеву Зивакут лишь мимолетным взглядом, сразу же переведя глаза по левую руку от государыни. Как слева, так и справа по сторонам королевского возвышения имелись ряды кресел, занятых роскошно одетыми людьми, среди которых было всего четыре или пять женщин. За каждым из кресел стоял мальчик-паж в белой тунике, какие носили лет четыреста назад, с ярким вышитым гербом. Джарвису не составило труда понять, кого высматривает Нис — ему уже были знакомы и сочетание вьющихся смоляных волос с ослепительно-белой кожей, родовая черта Веннанов, и зеленый щит с вертикальной синей полосой, украшенной тремя лилиями. Вот только на тунике пажа лилии были не серебряными, как над парадными воротами замка Лорш, а ярко, вызывающе золотыми.
В мозгу, как по заказу, всплыл раздраженный голос Нисады: «За что я всегда любила наш герб, так это за то, что в нем нет никакой дурацкой символики, всяких там Недреманных Стражей и Вестников Мужества. Все просто: зеленая земля, синяя полоса — река Лорше, а в ней кувшинки, по которым она и называется. Но дядюшка мой — редкостный козел! Думает, золотые лилии почетнее серебряных — а к реке он последний раз когда подходил? Иначе знал бы, чем белая кувшинка отличается от желтой!»
Тем временем реальная Нисада стрелой промчалась по залу меж кресел, провожаемая ошеломленными взглядами держателей доменов. Не только Берри, но даже искра взгляда Джарвиса едва поспевала за ней. В двух шагах от возвышения ноги ее, все еще недостаточно ловкие, подломились — падая на колени, она не удержалась и ткнулась лицом в пол. Каштановые кудри разметались по вечерней синеве ковровой дорожки, бледно-розовое платье опало вокруг, как венчик цветка.
— Отдаюсь под вашу руку, милостивые владыки! — выговорила Нисада, поднимая голову, полузадохнувшаяся и неподдельно взволнованная. Форма обращения была утверждена заранее, поскольку друзья так и не решили, к кому будет выгоднее воззвать — к матери или сыну. — Нижайше прошу простить меня за столь непочтительное вторжение, но дело мое из тех, которые не терпят отлагательства.
На несколько секунд зал застыл в оцепенении. Король Ансейр открыл рот, желая сказать что-то, как подобает монарху, но явно не смог придумать ничего подходящего и нервно оглянулся на мать.
— Поднимись, дитя мое, и объясни, кто ты и в чем твоя нужда, — спокойно произнесла Зивакут. Наслушавшись в дороге о ее властности и коварстве, Джарвис ожидал от королевы большей строгости, каких-то претензий по поводу прерванного заседания — однако та оказалась на удивление сдержанной.
Из кресла по левую руку государыни донесся какой-то сдавленный звук. Переведя взгляд на дядю Нисады, Джарвис понял, что выражение лица Тарме Веннана невозможно описать даже любимым присловьем Берри «словно семь дней подряд вставал с левой ноги». Это был не просто ошеломленный человек, но само Ошеломление во плоти — он явно отказывался верить своим глазам.
— Мое имя Нисада, — со всей мыслимой кротостью произнесла девушка, когда Берри помог ей подняться. — Я прямая наследница держания Лорш. Точнее, стану ею, если на то будет соизволение ваших величеств.
— Бесстыдная ложь, — раздался звучный голос из правого угла, где сидели несколько высших церковных иерархов в лиловых и черно-белых парадных облачениях. — Все знают, что у Нисады Лорш еще в раннем детстве отнялись ноги. Ты не можешь быть ею, девица.
— Потому-то я и взываю к вашему покровительству, милостивые владыки, — с этими словами Нис извлекла из шелковой сумочки, висящей у нее на запястье, свернутую в трубку и перевязанную голубой ленточкой бумагу за подписью имперского наместника из Рилгаты. — Будьте так снисходительны, взгляните вот на этот документ. Юношу же, стоящего рядом со мной, зовут Танберн Истье, он готов свидетельствовать, что все, написанное в сем документе — истинная правда и ничего, кроме правды.
Старательно потупившись, она преодолела последние три шага, разделяющие ее и владык, и, почтительно присев, протянула документ юному королю. Тот снова затравленно оглянулся в сторону Зивакут, но, призванный к порядку одним движением тонко очерченных губ, был вынужден развязать ленточку и углубиться в чтение — или сделать вид, что углубился, выжидая положенное время, чтобы передать бумагу матери.
— Здесь не хватает лишь вашей печати, милостивые владыки, — снова подала голос Нисада. — Смиренно взываю к вашей защите и покровительству, дабы никто более не смел посягнуть на то, что принадлежит мне по праву.
По залу прокатилась волна шепотков. То, что в кресле Великого Держания юга сидит представитель незначительного рода Веннан, уже стало предметом оживленного обсуждения за дверями зала. А теперь вдобавок выяснилось, что у сей истории имеется продолжение…
Наконец бумага перешла в руки королевы, которая, в отличие от сына, цепко пробежала ее глазами менее чем за минуту. Брови ее поползли вверх в удивлении, но это было именно удивление, а не всеобъемлющее изумление. Затем ее взгляд тоже обратился к креслу, стоящему по левую руку.
— Тарме анта Веннан, — южане имели привычку опускать частицу притязания перед родовыми владениями, но сейчас королева произнесла дядюшкино имя по всем правилам, и от этого оно обрело какую-то особую значимость. — Признаешь ли ты в этой девице дочь своей сестры, вернувшую себе способность ходить в результате чудесного исцеления?
Судя по всему, тех минут, пока владыки изучали пергамент Нисады, дядюшке вполне хватило на то, чтобы взять себя в руки и даже прикинуть дальнейшую тактику. Его выразительное лицо снова сделалось невозмутимым, и единственное, что было возможно прочитать на нем — легкое презрительное отвращение.
— Конечно же, нет, ваше величество, — отозвался он хорошо поставленным, ни разу не дрогнувшим голосом. — Как абсолютно верно заметил его преосвященство Лаймарт, у моей племянницы с детства отнялись ноги, и исцелить ее, увы, невозможно ничем. Эта девушка — самозванка, даже не слишком похожая на Нисаду, и притязания ее смешны.
— Теперь вы поняли, ваше величество, почему я посмела ворваться прямо на заседание Генеральных Штатов, а не обратилась к вам, как полагается по закону честной подданной? Почему взываю к вашему заступничеству? — Нисада подняла на Зивакут огромные глаза, в которых очень удачно дрожали самые настоящие слезы, навернувшиеся, когда она ткнулась носом об пол. — Взгляните, государыня! Пусть мой отец некогда и навлек на себя ваше неудовольствие, но не помнить его вы не можете. Скажите сами, разве не похожа я на Эллака Лорша?
Берри едва заметно скривился — на его взгляд, напоминать королеве об опальном Эллаке было не лучшей идеей Нис. Однако на лице Зивы не отразилось никаких неприятных эмоций. Похоже, она изо всех сил старалась быть беспристрастной, не желая отягощать начало якобы самостоятельного правления Ансейра темными делами одиннадцатилетней давности.
— Действительно, анта Веннан, сходство этой девушки с князем Лорша налицо, — холодно произнесла она. — Ты будешь и дальше отрицать это?
— А разве я это отрицал? — невозмутимо бросил Тарме, скрещивая руки на груди. В отличие от Эмалинды, время оказалось милосердно к нему — в волнистых смоляных волосах, свободно падающих на плечи, не было ни одной седой нити, черные глаза живо блестели, а светлый оттенок кожи, особенно в сочетании с темной зеленью элегантного камзола, смотрелся аристократической бледностью. Черты его лица были слегка неправильными, но это лишь добавляло ему выразительности. Давно не молод и даже не слишком красив, но очень, оч-чень интересный мужчина… Да, к этому человеку Зива вряд ли совсем равнодушна — умных сильных женщин часто тянет к таким вот эффектным персонажам, прекрасно умеющим подать себя.
— Я всего лишь сказал, что она не слишком похожа на Нисаду, — уверенно продолжил Тарме. — Кровь Лоршей в ней чувствуется, спорить не стану. Но прошу заметить, ваше величество, что мой покойный зять всегда отличался, если можно так выразиться, отменным темпераментом. Эта особа вполне может быть его бастардом от какой-нибудь селянки, либо даже потомком его отца, который тоже не славился строгостью нрава. Однако при наличии законных детей Эллака от моей бедной сестры это не дает ей ни малейших прав на какое-либо владение. Я скажу больше — именно из-за сходства с Лоршами девочка и взяла на себя эту некрасивую роль. Нисколько не сомневаюсь: тот, кто знал лишь отца Нисады, а саму ее в лучшем случае видел ребенком, легко поверит этой самозванке. Но для меня старшая дочь Эллака все равно что родное дитя, и меня не обманешь.
— Это я-то тебе родное дитя?! — Нисада в бешенстве повернулась к Тарме. — Как только у тебя язык не отсохнет, ты…!
В этом месте Берри незаметно для окружающих слегка дернул ее за оборку, и княжна Лорш поняла, что едва не выпала из образа. Торопясь загладить невольное упущение, она сделала в сторону дяди какой-то патетический жест и отчаянно воскликнула:
— Свидетель мне бог, которому я принадлежу душой и телом! Ты отказываешься признавать меня лишь потому, что желаешь сам править Лоршем через своего сына, с которым помолвил мою сестру Лар против ее воли! Но от небес не укроешься, и случилось чудо — ноги были возвращены мне, чтобы не дать свершиться беззаконию. Да буду я проклята при жизни и забыта после смерти, если это не так!
Зал ахнул. Такими клятвами не бросаются, и даже если девушка в самом деле была самозванкой, сейчас она пошла ва-банк. И Зивакут не могла не понимать этого.
— Твое обвинение серьезно, дитя мое, — произнесла она неожиданно дрогнувшим голосом. Этой секундной заминки Джарвису хватило, чтобы понять, насколько попали в точку слова Нисады. Теперь, если Зива примет сторону дяди, то тем самым косвенно подтвердит, что и для нее собственный сын — лишь ширма. А ей это крайне невыгодно. — Но обвинение владетельного Веннана не менее серьезно. Чем ты докажешь, что в самом деле та, чьим именем назвалась?
— Вы видели подпись на пергаменте, ваше величество, — Нисада снова повернулась к королеве. — Неужели вы считаете, что назначенный вами наместник не знает в лицо дочь своего князя?
— Наместника могли подкупить, — снова раздался голос Тарме. — Или он попросту один из тех, кто стоит за этой юной особой, преследуя собственные цели.
— Какие еще цели? — недоверчиво переспросила Зивакут.
— Все очень просто, — дядя Нисады тонко улыбнулся. — Если девушка будет признана правящей княгиней Лорш, то в ее обязанность входит как можно скорее выйти замуж для рождения наследника. Мужем ее становится нужный человек… который и прибирает к рукам Великое Держание. А вам, милочка, стоило бы подумать, прежде чем бросать мне такое обвинение, — он отвесил Нисаде легкий издевательский полупоклон. — Таким образом вы лишь приоткрыли завесу над собственными планами.
Теперь Джарвис до конца осознал, почему Нисада не может говорить о своем дяде без бранных слов — и в то же время невольно восхитился самообладанием Тарме и красотой его игры.
— Ваше величество, я привела с собой свидетеля, — не сдавалась Нисада. — Почему бы не предоставить слово ему?
— А какой в этом смысл? — легко парировал Тарме. — Кто из нас знает этого молодого человека? Он такой же проходимец, как и вы.
Берри и Нисада растерянно переглянулись. На их стороне было чудо, но даже искренне и истово верующий знает, что чудеса на этом свете редки. На стороне же дядюшки — самый обыкновенный здравый смысл. Теперь их могло бы спасти лишь материальное доказательство, которое можно потрогать руками — оно перевесило бы любые слова…
И тут Нисаду обдало жаром, когда она поняла, что такое доказательство у нее есть!
— Значит, мне остается только одно! — звонко выкрикнула она и уже ухватилась руками за подол, чтобы задрать его перед всем благородным собранием… и осеклась, как наяву услышав язвительный голос Тай: «Не вздумай отколоть один из тех номеров, которыми ты прославилась в Замке».
— Простите, ваше величество, женская стыдливость не позволяет мне сделать это перед мужчинами, — тихо выговорила Нисада, роняя чуть приподнятый подол. — Но вы, государыня, тоже женщина, и если бы мы удалились в уединенное место, то я смогла бы показать вам… Будете ли вы свидетельствовать в мою пользу, если сочтете мое доказательство весомым?
— Что ж, дитя мое, в такой просьбе невозможно отказать. Я готова пройти с тобой в одну из комнат, — Зивакут поднялась с трона. Встав на ноги, она оказалась грузной, как многие луррагские женщины в ее возрасте, однако ее величия это ничуть не умаляло.
— Не верьте ей, ваше величество! — вскинулся Тарме. — Эти слова о женской стыдливости — дымовая завеса. Не стремится ли она остаться наедине с вами, дабы совершить покушение?
Джарвис тут же понял, какую ошибку совершил дядя Нисады. Что ж, он был всего лишь вайлэзцем и не знал, что по луррагским обычаям, вообразив Зивакут не способной отстоять свою жизнь перед хрупкой девушкой, тем самым обвинил ее в неспособности править.
— Кажется, ты считаешь, что умнее меня, анта Веннан? — холодно уронила королева. — Не забывай, обвинение, брошенное тебе, еще не снято. Идем, дитя мое, но твой свидетель пусть останется здесь. А с нами пойдет… — она окинула взглядом зал и остановила его на худощавой женщине лет тридцати пяти, тоже облаченной в темные вдовьи одежды. Как и у многих в этом зале, на лице ее выделялись уже поблекшие, но еще вполне различимые пятна, оставленные Поветрием. — Владетельная Аэссет, следуй за нами, дабы свидетельство было достоверным.
Будучи привязан к Нисаде искоркой взгляда, Джарвис не имел выбора, остаться в зале заседаний или последовать за королевой и княжной. Поэтому он не мог видеть, как собрание за спиной трех удалившихся женщин загудело не хуже растревоженного улья. Держатели доменов вскакивали с мест, обмениваясь взволнованными замечаниями. Вокруг Берри образовалась отчужденная пустота. Многие подходили к Тарме, желая ободрить его или высказать возмущение.
В числе прочих рядом с ним оказался церковник в сиреневой рясе под плащом цвета стали, которого дядюшка Нис назвал его преосвященством Лаймартом. Склонившись к уху Тарме, он торопливо шепнул:
— Еще ничего не потеряно. Если ваша племянница в самом деле сумеет склонить королеву на свою сторону — требуйте испытания молнией Единого, а в остальном положитесь на меня.
— Почему вы столь уверены, что эта девушка — моя племянница? — еле слышно отозвался Тарме. — Полчаса назад вы публично заявили совсем иное.
— Не будьте идиотом, Веннан, — раздраженно отозвался Лаймарт. — Я же видел, как вас перекосило еще до того, как она представилась. Это действительно Нисада, которая каким-то чудом научилась ходить, и передо мной не имеет смысла отрицать этого.
— Иными словами, вы меня покупаете, — с нервной усмешкой проронил Тарме.
— Я спасаю вас, болван! — прошипел Лаймарт. — Другие формулировки тут неуместны. А из каких соображений — это уж, простите, мое дело.
— Здесь мы одни, дитя мое, — произнесла Зивакут, едва за тремя женщинами захлопнулась дверь небольшой комнатки, где, судя по пятнам чернил на столах, обычно работали переписчики документов. — Так что же ты хотела мне показать?
Неловко приподняв подол ненавистного «поросячьего» платья, Нисада зажала его между грудью и подбородком, затем распустила завязки еще более ненавистной нижней юбки на обручах, надетой исключительно по необходимости, и позволила ей опасть к ногам.
— Смотрите, ваше величество! — выговорила она, опуская ресницы и жалея, что не способна по своей воле вызвать краску стыда на щеках. — Смотрите на мои несчастные ножки, которые снова ходят, но уже никогда не вырастут до своей настоящей длины! Разве могут так выглядеть ноги женщины, которая всю жизнь свободно ходила ими?
— Боже Единый! — невольно воскликнула дама Аэссет. Зивакут промолчала, но по лицу ее пробежала какая-то дрожь, словно ей хотелось поскорее отвести взгляд от чужого уродства. Джарвис и сам поймал себя на том же чувстве. Действительно, ноги Нисады были словно приставлены ей от совсем другого человеческого существа — короткие, особенно по сравнению с длинными ловкими руками, и тонкие, как веточки. На икрах мускулатура уже более-менее развилась, но бедра были так болезненно худы, особенно с внутренней стороны, что ноги вдобавок казались еще и кривоватыми.
— Анта Аэссет, прикажи срочно послать за доктором Ренном, — наконец выдавила из себя королева-мать. — Я желаю услышать заключение сведущего лица.
— Будет исполнено, ваше величество, — дама Аэссет поклонилась и торопливо выскользнула за дверь. Нисада еще несколько секунд постояла с задранным подолом, затем уронила его и опустилась на один из стульев, не дожидаясь разрешения королевы. Впрочем, Зивакут была так потрясена, что не обратила никакого внимания на это несоблюдение этикета.
— Значит, владетельный Веннан посмел лгать мне в лицо, — выговорила она в пространство, словно не замечая девушки. — А ведь казался таким достойным человеком…
— Не хочу ни о ком говорить плохо, ваше величество, но казаться он умеет прекрасно, — не сдержалась Нисада.
— О да, дитя мое, — вздохнула королева. — Вот что, покуда мы ждем врача, расскажи-ка мне по порядку, как случилось с тобой это чудо.
Нисада откинулась на спинку стула и начала свой рассказ…
Прошло почти три четверти часа, прежде чем дверь комнаты переписчиков снова распахнулась, пропуская даму Аэссет и пожилого толстяка в черном простом камзоле недворянского покроя.
— К вашим услугам, государыня, — поклонился он неожиданно легко для своих лет и комплекции. — Мне сказали, что ничего с собой брать не надо, и я слегка в недоумении…
— Здравствуй, Ренн, — кивнула королева. — Ты прав, на этот раз никого спасать не придется. Надо освидетельствовать вот эту девицу, которая уверяет, что вернула себе способность ходить менее месяца назад. Подними платье еще раз, дитя мое. И не смущайся — врач мужчиной не считается, кроме того, почтенный Ренн уже в летах.
Не вставая со стула, Нисада снова задрала подол — и снова увидела, как меняется в лице человек, увидевший ее ноги.
— Разрешите, сударыня, — врач проворно опустился на колени и начал ощупывать голени девушки. — Так… поднимите-ка юбку еще чуть-чуть повыше… Невероятно!
— Каково твое мнение? — нетерпеливо произнесла королева. — Это врожденное уродство или что-то иное?
— Невероятно! — повторил Ренн, вставая с колен. — Ноги действительно недоразвиты, но при этом костная система в полном порядке. Значит, то, что мы видим — последствия паралича, причем очень давнего, еще детского, иначе конечности успели бы сформироваться должным образом. Однако, судя по обследованию, чувствительность в них имеется в полной мере… Встаньте и пройдитесь немного, госпожа, — приказал он Нисаде.
Та встала со стула и с готовностью пересекла комнату туда и обратно.
— В общем, ваше величество, если вам угодно знать мое мнение, подвижность ног этой девушки действительно восстановилась менее месяца назад. Сложно сказать, из-за чего это произошло — случай редкий, но не невозможный. Иногда чувствительность может вернуться в результате сильного потрясения, например, во время пожара или иного бедствия. Иногда того же удается достичь простой силой внушения, если внушающий достаточно авторитетен для больного — именно так порой совершают свои исцеления неграмотные сельские знахари. Теоретически возможен и третий путь, но только не у нас, в богоспасаемой Вайлэзии, — он быстро провел сложенными в щепоть пятью пальцами от лба до живота. — Воздействие целительской магии школы Солетт… храни нас Единый!
— Не пугайся, Ренн, это явно не наш случай, — чуть улыбнулась королева. — Скорее уж то, что ты сказал о силе внушения. Все, можешь идти. За вознаграждением подойдешь завтра, раньше я вряд ли успею распорядиться. Анта Аэссет, не поможешь ли княжне Нисаде привести платье в порядок, чтобы не звать слуг?
Королева и девушка, назвавшая себя Нисадой Лорш, отсутствовали уже больше часа. Что они там делают так долго? О чем разговаривают? С каждой утекающей минутой Лаймарт, личный секретарь его святейшества патриарха Вайлэзского, находил складывающееся положение все более зыбким.
Едва эта Нисада приблизилась к королевскому возвышению, как он отчетливо уловил лежащий на ней отсвет магии Хаоса — совсем слабый, как запах духов, задержавшийся на плохо выстиранной рубашке, но тем не менее несомненный. Лаймарт не брался даже определить, какого профиля эта магия — впрочем, это у Солетт воздействия четко делятся на группы, сила же чистого Хаоса нерасчлененно едина по самой сути своей, и все зависит лишь от того, кто и куда ее направляет…
Тем временем Тарме Веннан, тоже истомленный ожиданием, подозвал к себе светловолосого юношу по имени Танберн Истье и о чем-то спросил у него. Тот ответил, чуть блеснув улыбкой, после чего лицо Тарме сделалось необыкновенно кислым. Сейчас выразительность черт Веннана явно оказывала ему дурную услугу.
Нет, Тарме винить не в чем — он, Лаймарт, сам дал ему неправильную подсказку. Но в тот миг просто, по-житейски отречься от Нисады показалось удобнее, чем начать долгое малоосмысленное разбирательство о применении запретной магии. Теперь же, судя по всему…
Лаймарт не успел додумать. В зал заседаний вплыла Зивакут, неся перед собой пергамент, на котором пламенела видимая даже издалека капля пурпурного воска. За ней следовала Нисада, и было видно, какого труда ей стоит не расплыться в ухмылке до самых ушей. Замыкала торжественное шествие Аэссет, избранная в свидетельницы. Увидев этих троих, держатели доменов с видом застигнутых врасплох школьников начали поспешно рассаживаться по местам.
— Я, Зиваада Луррагская, королева и мать короля Вайлэзии, своим словом удостоверяю, что сия девица — истинно Нисада, дочь Эллака анта Лорш и наследница Великого Держания юга, исцеленная с попущения Единого жрицей из Новой Меналии, — торжественно произнесла королева.
— Я, Геринда анта Аэссет из владетелей Запада, подтверждаю сие, — с достоинством добавила свидетельница.
— А потому, — продолжила Зивакут, — я прошу его величество короля Ансейра скрепить эту бумагу своей личной печатью, дабы на законных основаниях объявить сию девицу правящей княгиней Лорш.
Молодой король, все это время просидевший в не меньшей растерянности, чем Тарме и Лаймарт, торопливо потянул с пальца кольцо с печатью, радуясь, что может хоть в чем-то проявить свою королевскую власть. Зивакут услужливо придвинула пергамент с каплей разогретого воска…
— Остановитесь! — вскричал Лаймарт. — Не дайте свершиться непоправимому!
Рука Ансейра с печатью застыла в двух пальцах от пурпурной капли.
— Кто знает, истинно ли чудом исцелилась сия девица? — торопливо продолжил Лаймарт, боясь упустить инициативу. — Вы сами сказали, что исцелила ее нечестивая жрица из земель Хаоса, и я чую на ней отсвет этой магии…
— Так почему же вы лишь сейчас заявили об этом, ваше преосвященство? — сурово бросила Зивакут. — Не потому ли, что лишь сейчас услышали из моих уст слова «Новая Меналия»? Мое мнение таково: кем бы ни была та жрица, княжну Лорш исцелила единственно искренняя вера в то, что ничто в мире не творится без руки Единого. Сын мой, делайте, что намеревались, и не слушайте более ничьих слов.
— Вы рискуете впасть в ересь… — начал было Лаймарт — но Ансейр уже вдавил печать в горячий пурпур, оттискивая на нем литеру А, переплетенную с цифрой 3, в венке из дубовых листьев.
— Сим девица Нисада объявляется правящей княгиней Лорш и в таковом качестве приглашается на заседание Генеральных Штатов, кое будет продолжено завтра в десять утра, — провозгласила Зивакут, передавая пергамент Нисаде. — Тебя же, Тарме анта Веннан, прошу покинуть этот зал отныне и навсегда, — глаза ее метнули две молнии, ясно договаривая то, чего не произнесли уста: «И молись о том, чтоб не принять из моих рук никакой дополнительной кары!»
Тарме встал с кресла и бестрепетно встретил взгляд королевы.
— Ваше величество, как бы глубоко я ни чтил вас — вы не облечены священным саном, чтобы обладать непогрешимостью в делах веры. А потому… — неожиданно для всех, кроме Лаймарта, он вскинул руку и возвысил свой хорошо поставленный голос: — Я требую испытания молнией Единого для себя и этой девицы, и пусть Высший Судия скажет, кто из нас лжет!
Теперь зал не смог даже ахнуть. С того дня, как в Вайлэзии в последний раз осмелились вот так воззвать к небесному правосудию, прошло немало лет — это было еще при деде нынешнего короля. И пусть почти не осталось живых свидетелей, но о том, как молния Единого испепелила Сайора анта Медани, пособника Таканы, было известно всем.
Помнила об этом и Нисада — и колени ее невольно подогнулись, так что пришлось вцепиться в спинку королевского трона, дабы не упасть. Она лучше, чем кто бы то ни было, знала, кому и какой магии обязана своим исцелением — как и то, что любому, причастному к искусствам Солетт, на вайлэзской земле полагается костер. Невольно ее глаза в поисках поддержки натолкнулись на Берри, одиноко стоящего у возвышения среди недружелюбной толпы…
И вдруг зал заседаний словно отдалился куда-то в небытие, а в сознании девушки прозвучал отчетливый голос Джарвиса:
— Вспомни, что узнала от Арзаля Тай: на вас, Ювелиров, не действует сила ни одного из богов. Не бойся испытания!
Не задумываясь особо, почудился ей этот голос или нет, Нисада расправила плечи и бросила на дядю хорошо знакомый тому победный взгляд.
— Да будет так! — произнесла она уже своим голосом, больше не пытаясь подражать Калларде. — Я принимаю этот вызов. Если Единому было угодно явить чудо однажды, он явит его и во второй раз!
— Она тебя услышала! — Тай, бледная, как бумага, выронила шаль и вцепилась в рукав Джарвиса. — Услышала! А ты не верил, что получится!
— Вот это меня и смущает, — Джарвис снова надвинул капюшон, упавший с его головы во время судорожной попытки достучаться до Нис. — Каждый раз, когда ты меня просишь, у меня получается то, что я считаю невозможным.
— Не знаю, — скептически протянула Тай. — Когда мы разделались с галерой Урано, ты тоже говорил, что совершил невозможное. А тогда-то я тебя ни о чем не просила — я от страха чуть не померла, где уж мне было соображать! Да и саму Урано ты прочитал без всякой просьбы, по своей инициативе…
— Да, над этим еще надо думать… — протянул Джарвис. — Пока что мне очень интересно, с чего это так взвился Нисадин дядюшка. Держу пари, у него имеется какой-то козырь в рукаве.
— Очень может быть, — кивнула Тай. — Мне интересно другое: каким образом я понимала все, что они там говорили, если почти не знаю вайлэзского? Или перевод как-то шел через твое сознание?
— Во всяком случае, я для этого ничего специально не делал, — развел руками Джарвис. — Загадка природы…
В этот час главные врата кафедрального собора, разумеется, были крепко заперты. Заперта была и служебная дверь в заалтарной части, но стоило Лаймарту провести ладонью над замком, как тот с тихим щелчком открылся. Толкнув дверь, секретарь патриарха вошел в комнату для облачения служителей и в изнеможении опустился на низенькую скамеечку у самого входа. Сегодняшний день выжал его досуха, как апельсин под прессом.
Ах, эта Зива… Если бы она хоть раз пошла на открытый конфликт со слугами Единого — тем проще было бы убрать ее! Но эта мужеубийца и узурпаторша не ссорилась с церковью, а просто использовала ее в своих нуждах, как… как, прости Единый, ветошь в нечистые дни, начисто забывая о ней, когда нужда миновала. И совершеннолетие Ансейра ничего не изменит — сегодняшнее заседание Генеральных Штатов показало это ясно, как никогда.
Каких трудов стоило убедить упрямую луррагскую лошадь, что испытание никак нельзя устроить прямо сейчас, не сходя с места! И что до его начала следует взять под стражу не только княжну, но и ее товарища! А то мало ли куда тот пойдет и что устроит за ночь — слишком уж уверенно приняла вызов девица…
Конечно, «под стражу» было не более чем фигурой речи — Нисаде и Танберну просто отвели по комнатке во дворце, обеспечив всеми удобствами, но приставив к дверям охрану. Час назад Лаймарт лично посетил княжну под предлогом того, что перед столь важным испытанием требуется очистить душу исповедью. Должным образом потупившись, девица призналась в том, что была непочтительна с матерью и двоюродным братом, а также в неудержимом плотском влечении к своему спутнику. Но Лаймарта не покидало ощущение, что все это для нее — лишь пустая формальность. Если для королевы церковные установления были тем самым законом, что подобен дышлу, то для княжны Лорш они, похоже, вообще не имели ни малейшего значения.
И в то же время от нее больше не тянуло даже тем слабым отголоском магии Хаоса, который Лаймарт уловил в зале заседаний. Обычная девушка, которую если и можно в чем-то упрекнуть, то лишь в подмене истинной духовной веры мертвым обрядом…
Закрылась?
Глупости! Разве может хоть кто-то, ступивший на эту землю, закрыться от
Тяжело вздохнув, Лаймарт зажег свечу и вышел из заалтарной комнатки во тьму и дышащую тишину собора. Поставив свечу на алтарь, он не без труда опустился на колени и ясным, отчетливым голосом начал читать молитву, в которой по сравнению с обычной было изменено несколько слов. Когда он умолк, в соборе снова сгустилась тревожная тишина…
— Встань, — разорвал ее ровный голос, невыразительный, как стертая монета. — Так и знал, что сегодня ты меня позовешь.
Из тьмы выступила фигура среднего роста, облаченная в обычную серую монашескую рясу, подпоясанную веревкой. Свет свечи выхватил из тьмы гладко зачесанные волосы над высоким лбом с залысинами, тонкие поджатые губы, идеально прямой нос, но глаза на этом лице так и остались двумя провалами, тонущими в тени.
— Да воссияет мощь твоя над землями, Господи, — Лаймарт торопливо коснулся пола лбом и лишь после этого встал.
— Если тебя интересуют сведения о Нисаде Лорш, то сразу предупреждаю — у меня их нет, — произнес монах, не дожидаясь вопроса. — Эта девица перешла под власть Хаоса еще восемь лет назад и с тех пор выпала из моей компетенции.
— Я так и знал, Господи, что исцелил ее не ты, — только и смог выдохнуть потрясенный Лаймарт. — Восемь лет назад… это ж сколько лет ей было?
— Тринадцать, — спокойно отозвался Господин Порядка, не имеющий имени. — Порок с самого детства свил гнездо в ее душе. Зачем тебе весь этот фарс? Отправил бы ее на костер, и дело с концом. Ты ведь не хуже меня знаешь, что по закону молния обязана поразить обоих.
— Если б все было так просто, Господи! — Лаймарт еще раз тяжело вздохнул. — Как я мотивирую это перед другими иерархами, если от нее не веет Хаосом?
— Что, вообще? — если Господин Порядка и был удивлен, то никак не выразил этого интонационно. — Как же тогда ты ее вычислил?
— Днем в зале заседаний веяло, но совсем чуть-чуть, — пояснил секретарь патриарха. — Другой бы даже не уловил, только я. А теперь и того не осталось. И напарник ее, Танберн Истье, чист как стекло. Кстати, а про него что ты можешь сказать, Господи?
— Ничего, — сухо бросил монах. — Этот человек родился не в Вайлэзии и никогда не отпадал от меня, потому что никогда не был предан в мои руки. Он вне моей юрисдикции.
— Еще того не легче! — простонал Лаймарт. В чем-в чем, а уж в чужеземном происхождении он этого юношу никогда бы не заподозрил. Можно сменить одежду, добиться идеального произношения, усвоить обычаи — и проколоться на одной из сотен мелочей, которые не под силу запомнить даже шпионам. А Танберн, хоть и назвался студентом из Кинтаны, во всех этих мелочах был истинно столичным жителем. Светлые волосы… рожден в Лаумаре, принят в лоно церкви по тамошнему канону и ребенком привезен сюда? Никакой другой комбинации Лаймарту просто не приходило в голову…
— Ладно, — в конце концов устало произнес секретарь патриарха. — С этим Истье я буду разбираться потом, а сейчас надо одним ударом покончить с проблемой Лорша. Поэтому, Господи, прошу у тебя защиты для Тарме анта Веннана.
— Понятно. Уж лучше иметь на держании своего человека, пусть подлеца и интригана, чем не поймешь кого в союзе с еще одной темной лошадкой, — без улыбки произнес монах.
— Веннан — не просто более удобная фигура на юге, Господи, — возразил Лаймарт, глядя в лицо своему повелителю. — Это еще и возможный рычаг влияния на королеву, которая в последнее время позволяет себе лишнее. Смею думать, после того, как не станет Нисады, размолвка между этими двоими быстро сойдет на нет.
— Убедил, — кивнул Господин Порядка. — Однократную защиту я ему дам. Для такого, прямо скажем, не святого человека и этого много, но чего не сделаешь ради государственной необходимости, — впервые за все время разговора он позволил себе дежурную усмешку.
— Благодарю тебя, Господи Единый, — Лаймарт низко склонился перед собеседником, а когда выпрямился, в соборе уже не было никого и ничего, кроме него самого и догорающей свечи на алтаре.
Сделав ритуальный жест в пустоту, он подхватил свечу и побрел прочь, размышляя, почему тем, кому дозволено лично говорить с самим Единым, всегда становится один из влиятельных людей, приближенных к патриарху, но никогда не сам патриарх. Не для того ли, чтобы предоставлять им возможность всегда выходить сухими из воды, если дела пойдут как-то не так? Или наоборот, чтобы в сложных случаях поступаться ими без всякой жалости и потрясения устоев власти?
Что ж, по крайней мере, его господин всегда избирает своим представителем одного из верхушки клира. А вот у Повелителя Хаоса, спаси и сохрани нас тот, с кем Лаймарт только что беседовал, в проводниках воли ходит ТАКОЕ…
На этот раз карета стояла не у церкви — в такой день к кафедральному собору лучше было не приближаться, — а в том месте, где в Имперскую площадь, как река в озеро, впадала Львиная улица.
За ночь слух об испытании успел широко разнестись, и сейчас у собора собралась изрядная толпа. Минут за двадцать до полудня в храм торжественно прошествовали король, королева и патриарх, приветствуемые криками народа, которому, как известно, сгодится любой повод покричать. И почти сразу же с противоположного конца площади появилась процессия.
Впереди, с зажженными свечами в руках, шли десятка два монахов в белом и пели молитвы. Джарвис неожиданно понял, что это даже не раздражает его ушей: хор мужских голосов был стройным и слаженным, а звучащая в нем вера — неподдельной. За ними, тоже в окружении монахов, но уже в бледно-лиловом, шествовал сначала Тарме Веннан, а потом Нисада, рядом с которой, не касаясь ее, двигался Берри. От кающейся грешницы девушку отличал лишь наряд — вместо длинной полотняной рубахи на ней было то же розовое платье, что и вчера. Тарме же оделся в строгий черный камзол без всяких украшений, подобающий человеку, который готовится предать себя в руки Единого — и одновременно выставляющий его внешность в самом выгодном свете. Чистота и юность Нисады по производимому эффекту явно не дотягивали до этой мрачной внушительности. Замыкали процессию несколько церковных иерархов, среди которых был и Лаймарт.
Толпа расступилась, пропуская процессию в собор — и Джарвис снова стиснул в кулаке красновато-коричневую шаль.
Оказавшись в соборе, Нисада, повинуясь указующей руке Лаймарта, отступила налево, Тарме — направо. Обоих по-прежнему плотным кольцом окружали монахи. Берри оттеснили от девушки, но тот с тихим упрямством держался в первом ряду зрителей, не стесняясь отпихивать локтями высокородных держателей доменов.
Патриарх уже стоял у алтаря, и все с замиранием глядели на большой кусок горного хрусталя, венчающий длинный посох, знак его сана. Верховный служитель Единого был стар и, не имея сил возвысить голос над собранием, ждал, когда народ умолкнет сам по себе. К чести собравшихся, ждать ему пришлось недолго.
— Во имя Единого, да воссияет мощь его над землями! — провозгласил патриарх. Казалось, сами стены собора подхватывают его голос, без труда донося сказанное до всех. — Да свершится истинное правосудие над теми, кто воззвал к нему! Тарме, владетель Веннана, ты первый призвал на себя суд Единого Отца — тебе и проходить испытание первым.
— В руки твои предаю себя, Господи, — сильный отчетливый голос Тарме чуть дрогнул, но и это прозвучало ноткой священного трепета. Все взгляды устремились в его сторону, и слишком уж во многих из них было сочувствие. Сделав несколько уверенных шагов, дядя Нисады вышел в центр собора и опустился на колени в круг, выложенный на полу черным мрамором. Сложив руки у лица и опустив голову, он казался олицетворением смиренной мольбы честного человека, просящего оправдания у своего бога.
Патриарх прочитал молитву, приподнял посох и с силой ударил им о мраморный пол. Горный хрусталь в его навершии начал наливаться светом, все ярче, все ослепительнее… и вдруг из камня вырвалась жгучая бесцветно-белая молния и стремительно понеслась к Тарме Веннану. Однако стоило ей достигнуть границы черного круга, как она словно наткнулась на незримую преграду. На несколько секунд замерев у невидимой границы, белое пламя мало-помалу начало растекаться вдоль нее, заключая преклонившего колени в пылающее кольцо. Сомкнувшись, это кольцо почти минуту горело вокруг Тарме, слепя глаза собравшимся — и вдруг, словно обессилев, упало на пол, на миг обвело черный мраморный круг огненной каймой и погасло.
Зрители ахнули.
— Ты знаешь, Господи, что я чист пред тобою, теперь же это ведомо и людям, — снова разнесся по собору голос Тарме, и на этот раз Нисада уловила в нем явное облегчение. Против воли колени ее снова затряслись.
«А ну, смирно! — мысленно прикрикнула она на саму себя. — Можешь сколько угодно подсуживать моему дядюшке, Единый, но надо мной у тебя власти нет!»
— Нужны ли еще доказательства? — меж тем опять зазвучал голос Тарме, поднявшегося с колен и отошедшего на свою сторону собора. — Если Единый подтвердил мою правоту — значит, на девице, назвавшей себя Нисадой Лорш, правоты нет…
— А это мы еще поглядим! — звонко, словно в гонг ударила, воскликнула Нисада. — Теперь моя очередь, ваше святейшество, и знайте, что рука небес была и пребудет надо мной!
Многие посмотрели на нее с неодобрением. Не дожидаясь приглашения, Нисада сама отважно ступила в черный круг. Опустилась на колени — куда менее эффектно, чем дядя, это движение все еще было для нее одним из самых непростых, — но не склонила голову, а устремила бесстрашный взор на патриарха.
И в этот миг Лаймарт опять почуял еле уловимый аромат Хаоса, исходящий от девушки. Он мог поклясться чем угодно, что когда та переступала порог собора, этого аромата и в помине не было!
Патриарх уже снова читал молитву, ничуть не изменившись в лице — сама беспристрастность. Снова приподнялся посох, снова послышался четкий удар о мрамор… Хрусталь опять начал разгораться — но на этот раз как-то неуверенно, и свет в нем имел не то розоватый, не то бледно-сиреневый отлив. Наконец молния все же вырвалась из камня, но, не пролетев и трети расстояния до Нисады, померкла на лету и расточилась в воздухе.
Лаймарта словно кипятком обдало. В три прыжка он оказался рядом с патриархом. Тот, видимо, не поняв, что случилось, снова грянул посохом об пол. На этот раз искра света в хрустале, еще более отчетливо окрашенная пурпуром, затеплилась всего секунд на пять и угасла, так и не вырвавшись на свободу.
— Опять осечка… — растерянно произнес патриарх, глядя на секретаря в поисках поддержки. — Дай-ка попробую еще раз…
— Какая осечка? Это вам что, пушка?! — еле слышно прошипел взбешенный Лаймарт. — Да простит меня Единый, но как были вы в юности наемником, ваше святейшество, так и до сих пор мыслите теми же категориями!
— Так в чем же тогда дело? — еще более растерянно выговорил патриарх, давно уже привыкший к тому, что для секретаря пути Единого несколько более постижимы, чем даже для него, живого оплота веры в глазах людей.
— В том, что мы по-крупному влипли… — одними губами начал Лаймарт, проклиная великолепную акустику собора. Но его так и так никто бы не услышал, ибо неожиданно над изумленной толпой, вдохнувшей и не сумевшей выдохнуть, взлетел еще один мужской голос:
— А теперь скажите, господа, какой случай больше похож на магическую защиту? По-моему, первый! Анта Веннана молния не тронула, а княжну Лорш
Выкрик Берри словно прорвал плотину. Людям, не знавшим, что и подумать — если тому, как молния Единого поражает виновного, имелись старики-свидетели, то того, как она милует невинного, даже теоретически никто не представлял, — дали подсказку. И теперь со всех сторон полетели возмущенные возгласы:
— Истинно так!
— Не могла королева ошибиться!
— Девушка невиновна!
Лаймарт понял, что проиграл. Танберн Истье, кем бы он ни был, оказался чертовски умен и успел раньше. В отчаянии он устремился внутренним зрением к Нисаде, желая использовать свой последний шанс — и остолбенел. Отсвет магии Хаоса снова исчез, как не был, видимо, сыграв свою роль.
Личный представитель Господина Порядка понятия не имел, что в этот миг Джарвис и Тай, выронив шаль, на радостях кинулись друг другу в объятия с воплями: «А ведь не соврал Арзаль, сукин сын! Все так и есть!»
— И я даже знаю, в чем дело! — снова воскликнул Берри, окрыленный внезапной идеей. — Это магия, полученная из Таканы! Не иначе, ценой прихода к власти этого человека стало бы негласное разрешение на колдовство в южных землях. А то и, сохрани Единый, переход Лорша под руку короля Синтайо!
Эти его слова предназначались уже непосредственно Зивакут. Зная, что «тюльпаны» плохо умеют оценивать, на что способен тот или иной человек, а потому на всякий случай подозревают всех и каждого, он решил сыграть на этом — и попал прямо в яблочко.
— Взять его! — тут же раскатился по собору громовой голос королевы. — На допросе он ответит, таканская это была магия или чья-то еще!
Только тут до Тарме окончательно дошло, насколько плохи его дела. Настаивать на своем и требовать повторного испытания не имело смысла — Лаймарт предупредил его утром, что защита однократная. Или… или лучше быстрая смерть от молнии, чем медленная — в застенках королевы? Насчет того, как добывают в Вайлэзии правду — или то, что считает правдой Вороная Кобылица, — у Веннана иллюзий не было.
Так требовать нового испытания или нет?
Поздно! На его плечи уже легли руки солдат в ярко-синих мундирах, личной стражи короля Ансейра.
— Предатель! — негромко бросил Тарме подошедшему Лаймарту. — Если бы не ты, я потерял бы только честь, но сохранил жизнь.
— Бог отвернулся от тебя, грешник, — желчно отозвался секретарь патриарха, которого в данный момент заботило совсем другое.
Он не мог понять, как вообще могла случиться эта, выражаясь словами патриарха, осечка! Не бывает такого! Здесь, в кафедральном соборе, не властно ни солеттское чародейство, ни сила Хаоса. Противное означало, что мощь Единого полностью выдохлась, как спирт в плохо закрытой бутыли, и самое время поискать себе другого покровителя.
Выйдя на ступени, ведущие к главным вратам собора, Лаймарт, словно в трансе, наблюдал, как Нисада и Танберн пробиваются сквозь ликующую толпу. Девушка, выдержавшая испытание, представлялась народу чем-то вроде святой, и каждый норовил коснуться ее волос или платья. Танберн пытался расчищать ей дорогу, но в одиночку мало что мог.
Неизвестно, чем бы это закончилось, но тут от Львиной улицы решительным шагом приблизились двое — светловолосая женщина в меналийском платье и вооруженный мечом стройный мужчина в черной кожаной одежде и низко надвинутом солдатском капюшоне с оплечьем. Они уверенно вонзились в толпу, и вскоре невысокая Нисада, словно девчонка, с визгом повисла на шее у рослой крупнокостной меналийки.
Значит, пресловутая жрица из Новой Меналии все это время была в двух шагах от своей подопечной?
Лаймарт торопливо устремил на женщину внутренний взор.
И… ничего. Совсем ничего! Ни малейших следов какой-либо силы, запретной в Вайлэзии — ни хаотической, ни солеттской. Просто человек, разве что рожденный по ту сторону моря… Уже не надеясь ни на что, Лаймарт перевел внутреннее зрение на мужчину в капюшоне — и обомлел в который раз за сегодняшний день.
Долгоживущий!
Защиты у него не было никакой — впрочем, здесь, на ступенях собора, Лаймарт плевать хотел на любую защиту. Торопливо, пока эти четверо не скрылись из виду, он прощупал меченосца и вскоре был вынужден признать, что снова вытянул пустышку. Как и все существа его расы, молодой человек обладал врожденной Силой, являющейся таким же неотъемлемым его свойством, как рост, цвет волос или невероятная скорость реакции… вот только сила эта была весьма и весьма невелика. Неудивительно, что он опустился до того, чтобы пойти в телохранители к простой смертной. С такой силой костер без кресала на разожжешь, не говоря уже о том, чтобы исцелить ноги княжны и тем более прикрыть ее от молнии Единого.
Источник хаотического отсвета на Нисаде стал более-менее понятен, но это лишь породило новую проблему. Отблеск чужой силы, к тому же от существа, для которого эта сила естественна — увы, еще не повод для костра. А значит, исчезла последняя зацепка, позволяющая хоть как-то прибрать к рукам странную девушку.
Загадочная четверка тем временем окончательно растолкала толпу и теперь удалялась в сторону Львиной улицы. Меналийка с пепельными волосами шагала широко, по-мужски, так что Нисада на своих коротких ногах еле поспевала за ней. Невольно на ум Лаймарту пришло, что походка этой женщины выдает куда большую привычку к штанам, чем к женской одежде…
И тут у него в голове словно что-то щелкнуло, молниеносно вставая на свое место. Мгновенно перед глазами возник анатао с незаплетенными волосами, вызвавший к каменному гонгу своего союзника по лагерю Порядка — Йахелле, верховный жрец и проводник воли Черного Лорда.
«Мне донесли, Серый, что эта женщина сошла с корабля в Кинтане. Значит, сейчас она где-то на твоей территории. Срочно оповести своих подчиненных на юге, пусть глядят во все глаза. Запомни: меналийка, высокая, волосы отливают серебром, из тех, кому идет мужская одежда. И телохранитель из морской расы. У нас на островах такую бы не упустили, но вы у себя в Вайлэзии имеете привычку всех стричь под одну гребенку…» — Йахелле усмехнулся. Как и любой из его народа, он не мог спокойно воспринимать женщину, которая делом доказала свое право стоять вровень с мужчинами.
Этот их разговор в месте, расположенном вне времени и пространства, состоялся дней десять тому назад. Тогда Лаймарт не нашел ничего умнее, чем разозлиться на высокомерие младшего союзника. В конце концов, анатаорминский Владыка Смерть — лишь креатура Единого, так какое право имеет этот наглец с серьгами в ушах указывать старшему, каких женщин его народу надо уважать, а каких нет?!
И лишь сейчас он понял, окончательно понял — не мозгами, а какой-то другой частью тела, может быть, печенкой. Слишком уж много совпадений. Особенно если учесть, что светлые от природы волосы в Новой Меналии встречаются не слишком часто — во всяком случае, реже, чем в Вайлэзии…
Женщина, на которую не действует сила Черного Лорда! А теперь выясняется, что и сила Единого тоже, мало того, она как-то умеет распространять эту неуязвимость на других. Он наплевательски отнесся к тому, что она перебежала дорогу Черным — пока вдруг не настала его собственная очередь.
Да, Лаймарт сильно заблуждался, думая, что дела его плохи. Дела его были — хуже некуда. И самое обидное, он даже приблизительно не знал, что предпринять в такой ситуации…
Приходит в себя Джульетта и видит: лежит мертвый Ромео, а над ним стоит Николай Цискаридзе в белых штанах.
— Ты… кто?!!
— Я — ВАША — СМЕРТЬ!
— Что ж ты такая… нелепая?!
На обратном пути Нисада на радостях выпросила у Джарвиса денег — своих у нее было в обрез — и несколько раз приказала Хольрану остановить карету у различных мест, где торговали съестным. Когда друзья вернулись на постоялый двор, и добыча Нис оказалась на столе, шокирована была не только Тай, но даже привычные ко многому Джарвис и Берри. Огромный торт с начинкой из протертых фисташек, шоколадный пудинг, вафельные корзиночки со взбитыми сливками, головка хаусатского сыра, апельсины, оливки и — апофеоз всего — шесть копченых селедок в вощеной бумаге! Ну и, чтобы не скучно было, ящик легкого розового вина.
Сейчас ящик был пуст на две трети, причем большую часть вина уничтожила лично Нис, заявив, что при жизни отца пила и покрепче. Но то ли трехлетний перерыв со спиртным не пошел девушке на пользу, то ли его все-таки оказалось чуточку слишком… А может быть, и не в вине было дело, а в сочетании копченой рыбы со взбитыми сливками, как предположила Тай. Так или иначе, но стошнило новоиспеченную княгиню Лорш аккурат тогда, когда она высунулась в распахнутое окно, оглашая притихшие окрестности раздольными звуками «Возвращения в Такану» — и, судя по донесшейся снизу ругани, прямо кому-то на голову.
Розовое платье, верно служившее хозяйке два дня, валялось на полу, испещренное следами туфелек. Потоптав ненавистное одеяние — теперь полученный статус и без замужества давал ей право на более насыщенные цвета одежды, — Нис уже нацелилась вспороть его ножом, но потом вдруг отвела занесенную руку и заявила, что в общем-то, если отвлечься от цвета, платье вполне ее устраивает, а потому лучше уж она прикажет перекрасить его.
Недоеденная селедка торчала прямо из недоеденного же торта, на полу валялись косточки от оливок, апельсиновая кожура и глиняные черепки, а сама Нис, завернувшись в халат, мелкими глотками пила холодную воду. Привести в чувство ее смогло лишь напоминание Тай о том, что новый статус означает не только права, но и обязанности, а значит, завтра в десять утра ей предстоит явиться в Генеральные Штаты вместо дяди.
Джарвис был потрясен даже не столько разгулом Нисады, сколько тем, как философски отнеслись к нему Тай и Берри. Но те давно уже привыкли к выходкам своей подруги. В Замке она откалывала и не такое, а то, что творилось сейчас, даже дебошем назвать было нельзя — так, милая пьянка в узком кругу.
В конце концов Тай приказала всем спать и выгнала Джарвиса с Берри в их комнату. Нисада умылась, вычесала из волос попавшие туда сливки и свернулась клубочком на постели, предвкушая продолжение в Замке. Вскоре все затихло…
— А теперь пошли на «секретный уровень» Арзаля, — потребовала Нис, едва проявившись на своем ложе рядом с Берри. — Хочу, чтобы ты искупал меня в лунной пыли.
— Нис, имей же совесть, наконец! — вмешалась Тай, подкрашивая глаза у зеркала. — Берри последнюю пару дней вообще не выходил из тела Тано, чтобы не оставлять тебя одну против королевы и всех этих церковников. А у его основного тела тоже есть какие-то потребности. Так что оставь его — пусть ненадолго вернется к себе в заточение и что-нибудь съест.
— Ох, Тай, — протянул Берри, нерешительно садясь на ложе. — В том-то все и дело…
— В чем? — мгновенно вскинулась та.
— Я не могу вернуться в основное тело уже дней семь или восемь. Бьюсь, бьюсь — и никак… Собственно, затруднения начались еще перед тем, как мы прибыли в замок Лорш — то вернуться не получается, то, наоборот, выйти из основного тела… Потом, где-то на полпути от Лорша до Сэ’дили, вроде наладилось — и вдруг как ножом отрезало. Не могу попасть назад, и все тут.
— И ты все это время молчал?! — Тай уронила кисточку с тушью. — Но почему, крокодил тебя задери?!!
— У нас и без того дел хватало, — Берри опустил глаза. — Не хотел загружать Нис своими проблемами, пока все не образуется. Ей надо было не обо мне думать, а о том, как…
— Нет, вы только посмотрите на этого деятеля! — взорвалась Нисада. — Мы тебе друзья или так просто?!
— Проблемами он нас, видите ли, загружать не хотел, — подхватила Тай. — Вот возьму и повешусь…
— А чем бы вы мне помогли? — резонно возразил Берри. — Техникой перемещения сознания не владеет никто из Ювелиров, кроме меня. Сам Элори, и тот не владеет, иначе не мучил бы меня так с проклятым жезлом Ар’тайи.
— Есть у меня нездоровое подозрение, — мрачно протянула Тай, снова берясь за кисточку — не оставлять же второй глаз ненакрашенным. — Помню, в ночь исцеления Нис ты жаловался на головные боли… Они у тебя потом еще бывали?
— Они у меня бывали и до того, — столь же невесело отозвался Берри. — А после этого… лицо слева стало какое-то тяжелое, глаз плохо закрывается. И еще пальцы на левой руке немеют.
Тай непечатно выругалась. При всем ее нарочитом цинизме Берри с Нисадой ни разу не слышали от нее ничего крепче «крокодил задери» и «какого хрена», а потому воззрились на монахиню-алхимика в крайнем изумлении.
— Есть такая очень нехорошая вещь — апоплексический удар, — наконец пояснила Тай. — Молись кому хочешь, чтобы она не имела к тебе никакого отношения…
Наутро, когда Нисада очнулась, ее уже поджидал крепкий травяной отвар, снимающий похмелье — та же смесь, которой Тай пользовала Тано на «Деве-птице». Сжевав единственный апельсин (после вчерашнего о еде даже думать было тошно) и облачившись в винно-красное платье, княгиня Лорш со стоном уселась в карету и отправилась в Генеральные Штаты — на этот раз одна, ибо у Берри имелись какие-то свои планы.
Тай тоже чувствовала себя скверно, ее подташнивало, и она даже не знала, на что из вчерашнего грешить — на пресловутую селедку или на пудинг, показавшийся ей не очень свежим. Поэтому мужчины отправились гулять по Сэ’дили вдвоем. Джарвис уже был в курсе проблем Берри, но поначалу не придал им особого значения, пока…
— Кстати, тут, через две улицы, наш старый особняк, где я родился, — заметил Берри, когда они вышли к башне Леонирры — единственному остатку укреплений полуторатысячелетней давности, самому древнему строению в столице. — Хочешь, сходим, взглянем?
Принц кивнул, прекрасно понимая, что это нужно не столько ему, сколько самому Берри.
Особняк анта Эйеме выделялся издалека не только роскошью, но и тем, с каким вкусом выстроен — двухэтажный, выкрашенный в малахитовую зелень, с белой и золотой отделкой. Однако Джарвис сразу же обратил внимание, что вид у дома несколько запущенный — впрочем, каким еще быть дому человека, удалившегося от двора одиннадцать лет назад?
— Да, тяжко там сейчас отцу, — вздохнул Берри, невольно ускоряя шаг. — Я позавчера в собрании успел перемолвиться кое с кем парой слов… Всю нашу семью Поветрие выкосило — и матушку, и сестру с мужем, и их детей. Только отец и выжил, да и тот не иначе как чудом. Один остался… — и тут он неожиданно умолк, словно подавившись последним словом, и застыл, как вкопанный.
Обе изящные кованые створки ворот были перетянуты сверху вниз узкими полотнищами из черного крепа.
— Д-демоны с рогами, — выдавил Берри сквозь зубы. — До последнего надеялся, что этого не увижу…
— Отец? — Джарвис невольно опустил руку на предплечье друга.
— Если бы отец! — горько усмехнулся Берри. — Будь в доме покойник, все окна завесили бы белым, а сейчас в них обычные шторы. Нет, это траур по тому, кто умер совсем в другом месте.
— Значит, кто-то из родственников?
— Какие родственники? Близких уже три года как нет, а по дальним траура не вешают, — Берри взглянул в глаза Джарвису, что при надвинутом капюшоне было не так просто. — Это ПО МНЕ тряпки натянуты. То есть… то есть ему уже сообщили. Уже есть, о чем сообщать.
Сказать, что Джарвис был потрясен — значит, не сказать ничего. Его пронизал леденящий холод, словно это не Берри, а он сам ходил, ел, разговаривал, целовал любимую женщину, спорил с ее недругами — и вдруг осознал, что уже восемь дней как мертв.
Неожиданно Берри рассмеялся, и от этого смеха принцу стало еще страшнее:
— Нет, только со мной такое и могло случиться — забегаться и помереть в свое собственное отсутствие! Всю жизнь что-то важное происходило за моей спиной, а меня только ставили в известность — но чтоб до такой степени…
Нисада влетела в комнату на постоялом дворе, не чуя под собой ног от счастья.
— Вы знаете, как они все теперь ко мне относятся?! Только и разговоров о том, какой подлец был дядюшка, как мне тяжело жилось под его гнетом и как замечательно, что свершилось правосудие! Скукотища, конечно, сидеть и слушать все эти рассуждения о церковных наделах и ассигнованиях на флот — зато у пажа на тунике лилии уже серебряные, все, как положено! — она рассмеялась. — Даже и не мечтала, чтобы дядюшку вот так, одним ударом! Пусть погниет в Идвэле, а то не одним же честным людям там сидеть, вроде Берри… — в этот миг она подняла взгляд на друзей и осеклась. Лица всех троих были настолько серьезными, что княжне стало по-настоящему жутко.
— Берри
— Постойте, я не поняла… — Нисада ошарашенно опустилась на стул. — Почему бесплотный, когда вот же он сидит? — она повела рукой в сторону светловолосого юноши, боявшегося поднять глаза.
— Ты действительно не поняла, — отрезала Тай, услышав перевод. — ЭТО тело принадлежит мальчику по имени Тано Заглар, а Берри лишь временно пользуется им по необходимости. И между прочим, вчера эта необходимость миновала. Ты получила все, чего хотела — здоровье, княжество и дядю за решеткой. А Тано я обязалась вернуть его родителям.
— И какая радость его родителям всю жизнь возиться с ребенком в теле мужчины? Он же никогда не вырастет, а они скоро станут стариками! — воскликнула Нисада. — Берри, ну почему ты не можешь совсем забрать себе это тело?
— Потому что я не позволю, — глаза Тай на миг полыхнули зеленью — наверное, в них отразился колеблющийся свет свечи. — Существуют вещи, противные человеческой природе. Если и есть на свете что-то, заслуживающее названия «грех», то две души в одном теле — как раз из этой области. До недавнего времени ты любила Берри только ночью и была счастлива. Что тебе мешает делать это и впредь?
— А быть пленником Замка, значит, не противно человеческой природе и не грешно? — Нисада вскочила со стула. — Как долго он продержится там, не перерождаясь в демона? Ты же сама знаешь, ЧТО бывает с теми, кого Элори заполучил в полное распоряжение!
— Он Ювелир, — возразила Тай, но в голосе ее не было стопроцентной уверенности — и Нис прекрасно это расслышала. — Над ним не властен ни один из богов.
— При жизни, — упорствовала Нисада. — А что бывает после смерти, нам неизвестно. Откуда ты знаешь, что ни у кого из обслуги Элори не горели когда-то глаза? Не можешь ты этого знать!
— В любом случае тело с двумя душами можно допустить временно и по необходимости, но не навсегда, — Тай тоже не желала уступать. — А если совсем избавиться от Тано — это будет нечто, весьма близкое к понятию «убийство». Ты хочешь, чтобы твой возлюбленный запятнял себя убийством ребенка?!
— Я хочу, чтобы он был со мной! — от крика Нисады зазвенело стекло в окошке. — Я хочу, чтобы он просто — БЫЛ!!! Так же, как ты сама хочешь, чтобы был Тиндалл!
— И ведь мне с самого начала не нравилась затея с умыканием мальчика! — Тай, мрачнее тучи, тоже поднялась со стула. — Так и знала, что из нее не выйдет ровным счетом ничего хорошего. Вот что, Берри, это твоя проблема — ты и объясняй Нис, на каком свете все мы находимся. А у меня уже вот где эта ругань через переводчика! Пойдем, Джарвис, поужинаем в общем зале, — она резко прошла через комнату и вышла, хлопнув дверью.
Джарвис окинул вайлэзских любовников укоризненным взглядом и последовал за Тай. Он не мог не сочувствовать им — и в то же время прекрасно понимал, что сейчас Нисада применила в споре запрещенный прием.
За все это время Берри не проронил ни звука. Он сидел у стола, подперев голову рукой, и по его лицу невозможно было прочесть ничего, кроме тоски, вызванной необходимостью выбирать меньшее из двух зол.
Нисада подошла к любимому и опустилась перед ним на колени, обняв его ноги.
— Берри, — тихонько сказала она. — Тай все говорит правильно, но теперь выслушай меня, Берри, счастье мое…
Он перевел на нее глаза — лишь глаза, голова осталась в прежнем положении.
— Берри, ты помнишь, на каких условиях женщина в нашей стране становится правящей княгиней? Я не могу остаться безбрачницей, как королевские сестры — я обязана выйти замуж и родить наследника. И если в ближайшие два года я не изберу супруга своей волей, за меня это сделает королева. Или король, неважно, — она скрипнула зубами. — Какое-то постороннее рыло, которое будет вмешиваться в дела Лорша — и ради чего тогда была вся наша борьба? И с этим рылом мне придется спать в одной постели, и терпеть его ласки — без любви, и рожать ему детей, в то время как ему будет омерзителен уже один вид моих несчастных ног! Берри, неужели тебе не противна сама мысль о том, чтобы делить меня с другим человеком? Неужели ты так легко отдашь меня?
Берри ничего не ответил, но Нисада почувствовала, как он вздрогнул всем телом.
— А ведь все это может быть твоим! Только решись! Решись — и мы назовем именем Тано нашего первенца! Этот мальчик возродится в нем и проживет нормальную жизнь, которой лишила его солеттская сволочь!
— С чего это ты взяла? — наконец разомкнул губы Берри, слегка удивленный ее доводами.
— Потому что я так хочу! — с жаром произнесла Нис. — Ты же знаешь, как я умею хотеть — так, что рано или поздно все сбывается! Даже невозможное!
«Сбылось же, что ты избавлен от старого некрасивого тела!» — хотела добавить она, но вовремя прикусила язычок.
— Будь ты жив, я бросилась бы королеве в ноги и добилась помилования для тебя, или мы с тобой еще что-нибудь придумали бы, — продолжала она. — Но теперь поздно — твоего прежнего тела больше нет. Ты можешь обладать мной, только окончательно став Танберном Истье, так не отказывайся же от этого! Или я решу, что ты не так уж и любишь меня, — Нисада уткнулась лицом в колени Берри и беззвучно заплакала. Даже в детстве она делала это крайне редко и никогда в жизни не унизилась бы до того, чтобы громко рыдать и причитать, как Калларда — но сейчас слезы сами так и хлынули из ее глаз.
Берри знал, что слезы этой девушки стоят дороже алмазов — она была «сейя», а не какая-то там «мимоза» или «гиацинт». И он не мог спокойно вынести упрек в том, что недостаточно любит ее.
— Ладно, Нис, только не реви, — он осторожно накрыл ладонью ее макушку. — Ночью, когда все уснут, я попытаюсь. Мне самому совершенно не хочется навеки застревать в Замке, но без тебя я, наверное, так и не решился бы… не посмел…
Он даже не понял, что произошло. За последний месяц он привык пребывать в полудреме, глядя на что-то лишь тогда, когда ему специально на это указывали — без особого желания, как любое действие, совершаемое по прихоти взрослых. И вдруг — резкий рывок, его словно подхватили на руки, пронесли три шага или тысячу, а затем выронили куда-то во тьму, обволакивающую, подобно теплой воде. Когда он пришел в себя, вокруг стояла абсолютная, непроницаемая темнота и тишина. Он пошарил вокруг рукой, которую тоже не мог разглядеть, но не нащупал даже опоры под ногами. Он просто висел в этой теплой неподвижной тьме, как… как… он не нашел, с чем можно сравнить это состояние. Тогда он свернулся в клубочек, как звереныш, и заплакал.
А ведь как все замечательно начиналось! Большой корабль с парусами, моряки, которые позволяют лазить по мачтам, волны, ветер! И манящие, разноцветные, шумные берега, где живут люди с темной кожей и волосами, смешно заплетенными во много косичек, цветы, пение птиц, запахи… И сладости, купленные на рынке, и деревянная свистулька в виде непонятной зверушки с умными глазами, и тетя Тай, которая с виду строгая, а на самом деле очень добрая. Тот, другой, и тогда время от времени завладевал его телом, но ненадолго, и все равно в это время можно было смотреть и слушать. А как они с
А потом они приплыли в какую-то другую страну, где у людей злые глаза, и
Пробуждение наступило — но там, где для чувств не было ни малейшей зацепки. Ему оставалось только плакать, и он плакал, маленький и потерянный, уткнув голову в колени.
— А зачем ты плачешь? — неожиданно раздался над ним мамин голос… или все же не совсем мамин?
Он вскинулся. Конечно же, это была не мама, но она понравилась ему с первого взгляда — красивее, чем красивая тетя, и добрее, чем тетя Тай, без ее напускной строгости. У нее были большие голубые глаза, как незабудки с черной серединкой, и две длинных белых косы, падающих на грудь. И еще нежно-розовое платье, перехваченное под грудью тонким пояском с кисточками, и длинное белое покрывало на голове, удерживаемое налобной лентой, совсем как на картинках в храме.
— Не надо плакать, — снова повторила тетя с косами. — С тобой ничего страшного не случилось.
— Меня выкинули, — отозвался он, хлюпая носом. — И я потерялся.
— Да, понимаю, это не очень приятно, — кивнула розовая тетя. — Но знаешь, малыш, иначе было никак нельзя исправить то, что с тобой сделали. Ты же маленький, а тело у тебя выросло большое. Как ты сам считаешь, кому оно больше подходит — тебе или папе?
— Наверное, папе, — нерешительно произнес он. — А что… это был мой папа?
— Да, твой настоящий папа, — улыбнулась тетя. — А та, с кем он обнимался — твоя настоящая мама. Ты ведь знаешь, что мама Калин и папа Ихо только взяли тебя к себе, а настоящие твои родители совсем другие?
— А тогда чего они меня выкинули, если настоящие? — произнес он с истинно детским упрямством. — Настоящие так не делают!
— Просто ты у них еще не родился, — объяснила тетя. — Всему свое время. Сначала они должны пожениться, потом мама вырастит для тебя новое тело у себя в животике. А потом ты родишься, и они будут тебя любить.
— Честно-честно? — переспросил он. — Без косточек и без палочек?
— И без косточек, и без палочек, — рассмеялась тетя. — А пока ты еще не родился, поживешь немного у меня. Идем, я познакомлю тебя со своим сыночком, и вы будете вместе играть.
— Идем! — радостно воскликнул он и ухватил тетю за руку.
Они сделали всего шаг или два — и вдруг очутились в цветущем яблоневом саду, где под деревьями стоял столик, накрытый к чаю, а в траве цвели большие синие цветы, которым он не знал названия. А за бело-розовой пеленой лепестков угадывался дом из тяжелого серого камня, словно принесенного с развалин старой крепости Менаэ-Соланна.
— Вот здесь мы и живем, — тетя в розовом выпустила его руку и присела на плетеный стульчик. — Я, мой сыночек и дядя Дирам. Нравится?
Он кивнул и, запнувшись об имя «Дирам», сообразил, что не задал одного важного вопроса.
— А как тебя зовут, тетя?
Она снова рассмеялась — так весело, словно солнечные лучики вспыхнули прямо у нее на лице:
— Разве ты не узнал меня? Меня зовут Неролин.
— …В общем, ты решился, — прервала Тай излияния Берри. — Переступил.
Вся четверка сидела в общем зале постоялого двора и с аппетитом завтракала отбивными с гречневой кашей. Отменное чутье на места, где вкусно кормят, не подвело Тай и при выборе этого заведения. Вчера Генеральные Штаты завершили свою работу, приняв все должные постановления, поэтому сегодня Нисада была свободна от просиживания юбки в зале заседаний.
— Я сделал это ради Нис, — Берри зачерпнул ложкой каши. — Ради себя не стал бы. Но как представил ее под каким-нибудь, с позволения сказать, муфлоном, которого навяжет ей Зива…
— Мудрая женщина была мать Лореммин, — вздохнула Тай. — Многим полезным вещам меня научила. В том числе правилу, что этически нехорошее при внимательном рассмотрении всегда бывает логически невыгодным. И в твоем случае это правило работает, как хорошо смазанный арбалет.
— Поясни, — бросил Берри с полным ртом.
— А сам еще не понял? — усмехнулась Тай. — Теперь ты — Танберн Истье. Человек, которого никогда не существовало. У которого нет ни дома, ни каких-либо доходов, ни связей в обществе. По большому счету, у тебя хватит знаний, чтобы зарабатывать на жизнь трудом писца или переводчика. Но подтвердить свое дворянство тебе нечем. А без этого никто тебя с Нис не обвенчает. Так что все, на что ты решился, было зря.
Повисло молчание. Берри, опустив глаза в тарелку, делал вид, что пережевывает особо жесткий кусок.
— Я пойду к отцу, — наконец выговорил он. — И сделаю так, что он меня признает. У меня уже есть план.
— Какой еще план? — Тай отставила пустую тарелку и потянулась за поджаристым пирожком с яблоками.
— Ранасьет, — коротко ответил Берри. — Отец знает, что у Ойлунды должен был родиться бастард, но понятия не имеет, что это оказалась девочка. Я приду к нему и назовусь сыном Ойлунды. А ты, Тай, будешь моим свидетелем. И ты, Джарвис, тоже.
— А знаешь, что бывает с самозванцами? — без улыбки бросила Тай. — Не знаю, как у вас, а в Новой Меналии, если верить летописям, ими заряжают крепостное орудие и стреляют в ту сторону, откуда они прибыли.
— Подождите, — вмешался Джарвис. — Эту историю вы мне не рассказывали. Что за Ранасьет?
— История довольно простая, но грязноватая, — вздохнул Берри. — У моей матери была служанка-музыкантша. И когда мне было шесть лет, эта девица каким-то образом влезла в постель к моему отцу. Вскоре мать увидела, что Ойлунда располнела в талии, и выгнала ее без всякой пощады. А дальше пусть расскажет Тай.
— А дальше, — Тай тяжело вздохнула, — Берри стал Ювелиром и по первости проводил много времени среди свиты Элори. В ту пору в ней появилась девушка по имени Ранасьет, очень искусная танцовщица и вообще интересный человек. В конце концов ее и Берри угораздило переплести четыре ноги — сам знаешь, в Замке это просто. Элори прекрасно знал, кто они оба днем, однако высказал свое наблюдение только Ланшену. После чего этот моральный урод тут же кинулся к Берри и радостно сообщил ему, что тот переспал со своей родной сестрой. Но Берри не дурак и ответил, что раз они не росли вместе, то морально он греха не совершил, а поскольку в Замке каждый сам лепит себе новое тело, то не совершил и кровосмешения. В результате Ланшен возненавидел Берри — как же, хотел сделать гадость, и не удалось!
— А мы, — заключил Берри, — таким образом узнали, что Ойлунда прибилась к труппе бродячих артистов из Таканы и родила дочь, которая выросла и стала одной из этой труппы. Думаю, Рана не обидится, что я прикрылся ее именем — ей же всегда было глубоко плевать, кто ее настоящий отец.
— Ей-то, может, и плевать, — хмыкнула Тай. — Но лично тебе я советовала бы сказать всю правду. По одной простой причине: если ты влезешь в свой дом обманом, отец волей-неволей станет твоим противником. А если скажешь правду — союзником. Который, в частности, будет помогать тебе поддерживать легенду о сыне Ойлунды перед всеми прочими, а не искать доказательства в ее опровержение.
— Но как я это сделаю? — Берри отпил из чашки с горячим шоколадным напитком и тут же со свистом втянул воздух, обжегшись. — Отец большой реалист, он верит только в ту магию, которая представляет из себя набор приемов, но уж никак не в чудеса. И о Замке, скорее всего, понятия не имеет. Как я докажу ему, что я — в самом деле Беррел анта Эйеме?
— А тут уж положись на нас, — подала голос Нисада. — Мы с Тай попробуем его подготовить.
Из Идвэла не бегут. Это известно всем. Но далеко не всем известно, что выйти оттуда не удается даже мертвому — его хоронят во дворе крепости, под плитой без имени, и не зовут на похороны родных. Большая удача, если им просто сообщают, тогда хотя бы можно заказать официальное поминовение в храме на девятый день…
Сегодня как раз был девятый, но Сернет анта Эйеме в храм не пошел. Зачем просить счастливого посмертия для сына у бога, который не пожелал дать ему обычной человеческой жизни, позволив в двадцать четыре года переломить ее, как тростинку? Даже погибни он в те же двадцать четыре на какой-нибудь войне, не было бы ощущения такой предательской бессмысленности и пустоты всего сущего…
Тогда, одиннадцать лет назад, Сернет мгновенно понял, что плетью обуха не перешибешь. Все, на что его тогда хватило — сразу же попросить у новой государыни отставки, которую та и дала ему без единого звука. И лишь два с половиной года назад, после того, как вслед за Инельдой кровавая смерть унесла Лайду и всех трех внуков, а сам он еле выкарабкался назад в жизнь, он осмелился подать прошение. Неужели ее величество не сжалится над последним оставшимся в живых отпрыском анта Эйеме, неужели позволит угаснуть роду, по древности равному королевскому?
Не сжалилась. И это окончательно убедило Сернета в том, что его сын слишком много знал, и другой вины на нем нет. Воистину во многом знании много печали…
Его взгляд снова упал на парадный портрет, висящий в простенке меж двух окон. Высокая, худощавая женщина в зеленом, с высокой прической из черных волос, почти таких же, как у королевы — но все же не иссиня-черных, а чуть сероватых, как сажа. И пронзительный взгляд-вспышка, словно просвечивающий тебя насквозь, бесподобно переданный художником. Последняя леди анта Эйеме, никому, ничего и никогда не прощающая Инельда…
Их поженили без любви, просто потому, что это было выгодно родителям, к тому же слишком рано — ей было семнадцать, ему не хватало месяца до девятнадцати. Два замкнутых человека, живущих своим внутренним миром, они всегда существовали, как две параллельные прямые, рядом, но не пересекаясь.
А потом, когда по дому уже бегали за мячом Беррел и Лайда, пришла эта пухленькая девочка с большим, вечно улыбающимся ртом и сказала: «Мне кажется, вас никогда не любила ни одна женщина, кроме матери», — и положила голову на колени. Ему исполнилось двадцать шесть, самый расцвет для мужчины, и трех обязательных раз в декаду на постели, не согретой желанием, казалось слишком мало…
В результате не стало и этих трех раз. Выгнав Ойлу, Инельда не устраивала истерик, не завела любовника в ответ, осталась прекрасной матерью и рачительной хозяйкой дома — но больше никогда не впускала Сернета на свое ложе.
Инель, Инель… Если бы не твоя непримиримость, мы успели бы завести еще троих, а то и четверых — и может быть, хоть один был бы сейчас жив. А теперь нет никого. И тебя, Инель, тоже нет. Никогда бы не подумал, что смогу так тосковать по твоей ослепительной и беспощадной верности. Но Поветрие — любовник, которому не смогла отказать даже ты, Инельда…
Сернет перевел взгляд на свои руки, на которых, как и на лице, все еще резко выделялись бурые пятна. У пожилых они не сходят долго — пять, семь лет… Возможно, он просто не доживет до того дня, когда они окончательно поблекнут. Ему только пятьдесят пять, он еще крепок, но теперь, с известием о смерти Беррела, угасла последняя надежда, и жить сделалось абсолютно незачем…
Хлопнула дверь, впуская слугу, поклонившегося по всей форме — то, что вколотила Инель, не выбьешь уже ничем.
— Мой лорд, к вам молодая княгиня Лорш со свитой. Просить?
— Лорш? — воспаленная память сразу же выдала мужское лицо, обрамленное вьющимися каштановыми волосами, на котором обычная приподнятость сменяется неприкрытой яростью, когда Зивакут холодно бросает: «Извольте удалиться в свои владения и без особого соизволения не показываться мне на глаза!» Князь Юга, изгнанный за одно неосторожное слово. А это, получается, его жена… или нет, слуга сказал «молодая» — значит, невестка или даже дочь?
— Проси, — решительно произнес Сернет. Зачем бы ни явилась эта женщина, она — его товарищ по несчастью.
Сначала Тай, которую очень злило то, что Нисада все же уговорила Берри, попыталась оставить неуемную княжну дома. Но та быстро нашла неотразимый довод: «Если вы до сих пор никто и звать непонятно как, то у меня, вот, уже бумага с печатью! Так что это не я с вами поеду, а вы — с княгиней Лорш!»
Внутри особняк анта Эйеме оказался еще более запущенным, чем снаружи. Судя по всему, слуг Поветрие щадило не больше, чем хозяев, а старому лорду после смерти жены и дочери стало все равно, и он не стремился нанять новых.
Он ждал их в большой гостиной, стоя у окна, полуприкрытого бархатной портьерой — немолодой мужчина с обильной сединой в волосах и короткой бороде, раздавшийся с годами, но выглядящий отнюдь не толстым, а просто большим, мощным, как матерый лось или зубр. Вот только взгляд его словно зарос такой же пылью и паутиной, как углы в этом доме — взгляд человека, давно смирившегося и отчаявшегося, живущего по инерции. Тай, хорошо помнившая тот образ, который предстал перед ней в Замке три года назад, не смогла не отметить, что Берри очень похож на отца…
Неожиданно сквозь пыль и паутину во взгляде старого анта Эйеме словно пробился огонек. Он с любопытством разглядывал странную компанию, явившуюся к нему в дом. Интересная, однако, свита у молодой княгини — долгоживущий и меналийка старой крови…
— Здравствуйте, лорд Эйеме, — по неистребимой южной привычке Нисада и здесь опустила притязание. — Я Нисада, старшая дочь князя Лорша. Конечно, вы не можете меня знать, но я могу предъявить вам…
— Не трудитесь, — по лицу анта Эйеме скользнула слабая тень улыбки. — Я прекрасно помню вашего отца. Ваша родословная у вас на лице, барышня. Чем обязан столь необычному визиту?
— Лорд Эйеме, — Нисада посмотрела прямо в глаза отцу Берри, — мы пришли, чтобы рассказать вам кое-что новое об участи вашего сына.
— Садитесь же, — спохватился Сернет, мысленно упрекнув себя за то, что уже забыл, как принимать гостей. — На диван, в кресла… Может быть, вина?
— О нет! — затрясла головой Нис, которую после позавчерашнего начало мутить от одного слова «вино».
— Так что вы хотели рассказать мне о Берреле? — спросил Сернет, когда загадочная четверка расселась. — В общем, я уже и сам подозревал, что ему… помогли умереть. Мне говорили, что он был плох, последний месяц почти не вставал с постели, и его смерть обнаружили только тогда, когда остались нетронутыми пять порций еды. Но мне кажется…
— Лорд Эйеме, — перебила его Нисада, — хотели бы вы, чтобы Берри оказался жив?
Сернет горько усмехнулся.
— Милая барышня, вы задаете странные вопросы. Увы, мое хотение не способно ничего изменить. Чудес не бывает. А если вы намекаете, что ему каким-то образом удалось оказаться на свободе, то я вам не верю. Зачем тогда сообщать мне о его смерти? Служить поминовение по живому — страшный грех.
— Однако вы не служили его и по мертвому. Я права? — неожиданно произнесла по-меналийски другая женщина, спутница княгини, едва долгоживущий перевел для нее слова старого лорда. — И между прочим, правильно сделали. Ибо ваш сын в самом деле жив… — женщина на миг замялась. — По крайней мере, отчасти. То есть тело, плоть от плоти вашей, нашло свой конец… насколько я могу судить, от апоплексического удара. Но разум, душа, память, в общем, вся нематериальная составляющая — они здесь, вот в этом молодом человеке, который боится поднять на вас глаза. Если вы зададите ему какой-нибудь вопрос, на который не мог бы ответить никто, кроме вашего сына, то убедитесь в этом.
Плечи анта Эйеме дрогнули. Он непонимающе устремил взор сначала на Тай, затем на Берри.
— Не знаю, кто вы такая, госпожа, и как вас зовут, и тем более не знаю, как такое может быть… — начал он на ее родном языке.
— Зовут меня Тайбэллин, а здесь, в Вайлэзии, переделали в Альманду, — усмехнулась та. — Как хотите, так и зовите, все равно один и тот же орех. Кто я такая, сейчас значения не имеет, кроме того, что я давний и хороший друг вашего сына. А как это могло быть, я вам подробно объясню, но лишь тогда, когда вы убедитесь, что это и вправду
— Хорошо. Предположим, что это чисто теоретическая задача… — Сернет на минуту задумался и снова перешел на вайлэзский: — Вопрос первый: из-за какого лакомства Беррел и Лайда все время дрались в детстве?
— Желе, — мгновенно ответил Берри, невольно улыбаясь. — Его специально готовили помногу, но нам все равно казалось, что в чужой тарелке на вишенку больше.
— Та-ак… — Сернет явно был озадачен. — Как звали любимую собаку Лайды и как ее дразнил Беррел?
Берри улыбнулся еще шире. Его волнение мало-помалу начало отступать — он разгадал тактику отца.
— Лайда терпеть не могла собак! Даже со щенками нашей дворовой суки никогда не играла. У нее был кот, которого звали Шип. А я дразнил его Кабанчиком, за то, что полоски у него на спине были не поперек, а вдоль, как у лесного поросенка.
Сернет задумался. На лице его отразилась напряженная борьба. Старый лорд хотел, очень хотел поверить — но не смел…
— Ладно, — произнес он, словно кидаясь вниз головой с обрыва. — В таком случае последний вопрос. За что я первый и последний раз в жизни приказал выпороть своих детей?
Берри вздохнул.
— У матушки была очень красивая птица в клетке, откуда-то из анатаорминских факторий. И мы с Лайдой все время жалели, что ей не позволено летать. Когда ее выпускали в доме, она билась в окна и сшибала подвески с люстры. Однажды бабушка заболела, и матушка осталась у нее на несколько дней. Тогда мы нашли очень длинную веревку, вынули птицу из клетки, отнесли на склон в конце сада и привязали один конец веревки к ветке старого каштана, а другой — к лапке птицы, чтобы она летала, но не улетела. А сами пошли по своим делам. Когда мы вернулись вечером, выяснилось — в попытке освободиться птица так затянула веревку на лапке, что та вся распухла и посинела. Мы отнесли птицу в клетку, но даже не смогли снять веревочную петлю, так она врезалась в лапку. В общем… в общем, птица так и не вылечилась, ее пришлось убить. Ты спросил нас, чья эта работа. Мы сказали, что сделали это вдвоем, но не знали, что так выйдет, а хотели, как лучше. Кажется, кто-то из нас произнес: «Нам же никто не сказал!» И вот тогда-то ты и приказал выдрать нас. И прибавил, что делаешь это, дабы мы раз и навсегда уяснили: самые большие беды в мире происходят от того, что служители Единого называют невинностью, хотя бы и детской, на самом же деле это просто нежелание думать. А твои дети всегда и везде обязаны думать своей головой. От того, что мы хотели, как лучше, птице не стало менее больно…
Все время, пока длился этот рассказ, на лице Сернета, как набегающие волны, сменялись надежда и недоверие. И лишь когда Берри произнес слова про невинность, надежда победила окончательно.
— Не могу поверить… — выговорил он, медленно опускаясь в последнее кресло, оставшееся незанятым. — Даже не
— Ты уже поверил, отец, — негромко произнес Берри. — Иначе обратился бы ко мне на «вы». Только сам себе боишься признаться.
— Но как, КАК это могло случиться? — анта Эйеме переводил невидящие глаза с юноши, говорившего совсем как его сын, на княгиню Лорш, а с нее — на меналийку по имени Миндаль.
— А теперь буду рассказывать я, и никому меня не перебивать, — жестко сказала Тай. — Начнем с того, что существует такое странное место, куда можно попасть только во сне. Вообще-то это владения Повелителя Хаоса, но в нашем случае сия деталь не имеет особого отношения к делу…
Когда Тай закончила рассказывать, свет за окнами уже приобрел легкий синеватый оттенок — приближалось осеннее равноденствие, и темнеть начинало относительно рано.
— Невероятно, — снова произнес анта Эйеме, разорвав затянувшееся молчание. — И именно потому, что невероятно, я верю вам от начала и до конца. Какие-нибудь проходимцы, желая втереться ко мне в доверие, использовали бы лишь те сущности, которыми оперирую в жизни я сам. Ваши же слова могут быть либо полнейшим бредом безумца… либо правдой. Однако я услышал внятные ответы на свои вопросы — значит, это не бред…
Он умолк, замявшись, затем сделал три шага к креслу напротив и опустил руку на плечо светловолосого юноши в камзоле из дешевого серовато-коричневого бархата.
— Ну что ж… С возвращением, сын.
— Туда ехали — за ними гнались. Обратно едут — за ними гонятся. Какая интересная у людей жизнь!
— Не трудитесь, лорд Эйеме, — запротестовала Нисада, когда Сернет приказал слугам готовить ужин на пятерых. — У вас, наверное, и запасов-то особых нет, а мы прекрасно поедим на постоялом дворе…
— Какой постоялый двор, когда тут пустует огромный дом? — удивился Сернет. — Неужели я не найду, где разместить сына и троих его друзей? Нет, я настаиваю на своем праве принять вас у себя! Чистого белья полно, служанки приготовят спальни…
Внезапно Джарвис ощутил, что на самом деле за поспешным и неловким гостеприимством отставного королевского советника кроется страх. Суеверный страх, что, отпустив этих людей, он больше не увидит их никогда в жизни и мало-помалу поймет — все это лишь привиделось ему в оглушительной тоске по сыну… Только видя их, разговаривая с ними, делая для них все, что в его силах, он утверждался в их реальности.
— Ох ты, у меня же все там — и ночная рубашка, и халат, и вообще… — растерянно выговорила Нисада, оборачиваясь к Берри. — Мне ж и в голову не пришло, что придется застрять тут на ночь… Может, послать Хольрана?
— Вот что, — решил Джарвис. — Вы с Берри оставайтесь тут и общайтесь со стариком — видно же, что он боится с вами расстаться. А мы с Тай и Хольраном по-быстрому съездим на постоялый двор, соберем вещи и расплатимся. Тем временем и ужин подоспеет. Ну как, согласны?
Все лица, включая Сернета, разом просветлели — Джарвис действительно нашел наилучший способ для разрешения возникшей неловкости.
Лаймарт захлопнул толстый фолиант с писаниями отцов церкви и хлопнул в ладоши, приказывая подать подогретого вина и печеных яблок с корицей — его обычный ужин в это время года.
Прошлой ночью он вызвал к каменному гонгу представительницу Белой Леди — так, на всякий случай, ибо был почти уверен, что обозначение «жрица из Новой Меналии» в устах королевы было не более чем фигурой речи. И все же следовало потянуть еще и за эту ниточку.
Белая оказалась незнакома ему — какая-то мать Файял вместо старой язвы Лореммин, с которой он имел дело прошлые два раза. Но еще большей неожиданностью для Лаймарта стало то, что, выслушав описание внешнего вида «целительницы» и ее спутника, Белая всплеснула руками и воскликнула: «Так вот куда их занесло! А мои люди уже с ног сбились искать этих двоих по всем горным деревушкам!»
Далее последовали полчаса непрерывных препирательств — впрочем, Лаймарт был внутренне готов к чему-то подобному. Воистину, только порождениям Хаоса могло прийти в голову сделать клириками женщин! Всем известно, что даже если они и не лишены способности связно мыслить, то уж, во всяком случае, не умеют видеть дальше своего носа и своих сиюминутных интересов. На все его претензии мать Файял отвечала, что помянутая особа — глава ее алхимической лаборатории, живет в монастыре едва ли не с рождения, ни в каких непотребствах не замешана, однако никаким особым жреческим могуществом тоже не обладает.
«Но, в конце концов, приготовление лекарств — такое же проведение в мир силы Белой Леди, как и духовные практики! И я требую — слышите, отец Лаймарт, ТРЕБУЮ! — чтобы эту женщину вернули мне под конвоем, живую и невредимую!»
«Почему вы так настаиваете на этом?»
«Да потому, черт вас возьми, что она — это доходы нашего монастыря! Знаете, какую прибыль дают нам ее изыскания?!»
В конце концов они с Белой расстались, так ни до чего и не договорившись. Вроде бы ее слова лишь подтвердили официальную версию — если меналийка всего-навсего хороший алхимик, значит, Нисада и вправду исцелилась силой своей веры. К тому же он, Лаймарт, сам проверил эту Миндаль и не ощутил исходящего от нее могущества… Но если меналийка никогда не занималась духовными практиками своего ордена, то как она вообще узнала о существовании княжны Лорш, сидя по свою сторону моря? Выходит, мать Файял сказала ему неправду… либо сама знает не все.
Возможно, Миндаль — подставное лицо, а главная фигура всей интриги — долгоживущий, лишь притворяющийся телохранителем. Но тогда зачем ему было увозить женщину, которой заведомо хватятся, если в Меналии есть тысячи других монахинь? Снова не сходится…
Однако час назад Лаймарта посетила мысль, перед которой все прошлые догадки показались ему детской возней в песочнице. Что, если сила нечестивой богини Хаоса точно так же не имеет власти над этой женщиной, как и силы богов Порядка?!
Невероятно? Однако разве проклятый Эрдан, вот уже полвека торчащий бельмом на глазу Порядка, не начал свою карьеру простым клириком Единого? А где случился один Эрдан, может случиться и второй. И тогда эта женщина — то же самое, только со стороны Хаоса…
Внезапно из приемной донесся какой-то нарастающий шум, дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет ворвался встрепанный человек в одежде ремесленника.
— Ваше преосвященство, они удирают! — выпалил он вместо приветствия. — Кто-то их спугнул!
— Как спугнул? — Лаймарту не было нужды спрашивать, о ком речь, ибо он лично отрядил этого человека руководить слежкой за постоялым двором, где остановились княжна Лорш и ее подозрительные спутники.
— Откуда мне знать, ваше преосвященство? Утром уехали куда-то все вместе, в карете — верховые лошади остались на конюшне, сам проверял. А сейчас вернулись только меналийка, нелюдь и слуга. Меналийка кинулась вещи собирать, слуга пошел за лошадьми, а нелюдь рассчитывается с хозяином. Да все так торопливо! Если просто уезжают — почему на ночь глядя, и где остальных двоих потеряли? Слишком уж похоже на бегство, ваше преосвященство! Шальо остался следить, а я — к вам со всех ног…
Лицо Лаймарта перекосила судорога. Пока он тут сидит и пытается докопаться до подоплеки происходящего, противник опять сделал неожиданный ход!
Секретарь патриарха лихорадочно перебрал варианты — и наконец принял решение.
— Срочно поднимай Кинка, — приказал он. — Пусть возьмет с собой трех-четырех головорезов поопытнее — меньшим составом они с долгоживущим не справятся. И не забудь предупредить, что работа
Слуга давно доложил, что ужин готов, но Сернет все не давал разрешения накрыть на стол, ибо Альманда и Джарвис задерживались. Берри то и дело поглядывал на огромные часы, стоящие на полу в гостиной, и даже Нисада мало-помалу начала волноваться.
Наконец вместо грохота колес по булыжнику с улицы донесся отчаянный цокот копыт, замерший как раз напротив особняка анта Эйеме. Не прошло и минуты, как в комнату влетел Джарвис, с ног до головы покрытый пылью бешеной скачки — и ладно бы только пылью!
— Лорд Эйеме, срочно вызывайте лекаря! — выдохнул он, в изнеможении прислоняясь к дверному косяку. — И еще… есть среди ваших людей кучер, который управится с каретой княжны?
— Ты ранен? — в испуге ахнула Нисада. — Господи, да ты весь в крови! А что с Тай?! Где ты бросил карету?!
— Не беспокойся, кровь на мне исключительно вражеская, — через силу усмехнулся Джарвис. — Ранен Хольран, и довольно серьезно. Тай цела и невредима, но не может высунуться наружу — ей…
— На вас что, напали грабители? — перебил его вопросом Сернет. — Но с какой стати?
— Если б это были грабители! — с непонятной злостью бросил Джарвис. — Скорее же, лорд Эйеме, а то парень истечет кровью!
…На обратном пути в карету уселась только монахиня-алхимик — Джарвис был вынужден ехать верхом, ведя в поводу лошадей Тай и Берри. Хольран, впервые оказавшийся в столице, то и дело останавливался — припоминал дорогу, по которой ехал утром, направляемый Танберном. Еще не окончательно стемнело, но сумерки уже сгустились, и фонарщики зажигали редкие уличные фонари, весьма условно разгоняющие тьму. Они миновали больше половины пути до особняка…
Внезапно из бокового переулка, слишком узкого для кареты, выехали четверо верховых и перегородили проезд. В руках у одного Джарвис заметил взведенный арбалет.
— Стоять! — приказал рыжеволосый детина в берете со сломанным пером — похоже, предводитель.
В ответ Хольран вместо того, чтобы натянуть вожжи, вскинул кнут, желая хлестнуть лошадей в надежде прорваться. Но не успел кнут опуститься на лошадиные спины, как звонко щелкнула тетива арбалета — и Хольран повалился наземь, зажимая рану в боку.
Джарвис упустил несколько драгоценных секунд, поскольку сейчас его меч, как на грех, был не на поясе — он сам приторочил его к седлу, чтобы не мешал сборам. Тем временем арбалетчик, отбросив свое оружие, уже соскакивал с лошади.
Принц выхватил меч — пусть не Зеркало, но все-таки прекрасный длинный клинок островной ковки, которому заведомо уступали ковыряльники нападавших — и вдруг ощутил за своей спиной чье-то присутствие… может быть, услышал какой-то шорох, лязг… На одной вбитой в мышцы выучке, плохо понимая, что делает, но веря интуиции, Джарвис резко пригнулся. Еще один арбалетный болт пролетел совсем рядом с его плечом и вонзился в шею лошади Берри, судя по всему, прямо в артерию — брызнул фонтан крови, животное упало и забилось в агонии.
Быстро обернувшись в ту сторону, откуда прилетел болт, принц обнаружил пятого нападавшего, подкравшегося с другой стороны переулка. Копыта его лошади были обернуты тряпками, поэтому разбойнику удалось подобраться практически бесшумно. И это яснее ясного сказало Джарвису, что нападение не случайно — кто-то ждал здесь, и ждал именно их, а не просто первую попавшуюся жертву… Враги Нисады? Карета-то ее!
Тело само собой перешло в боевой режим. Перекинув меч в левую руку, принц рванул с пояса кинжал. Конечно, до настоящего метательного ножа ему далеко, но все-таки при желании его можно использовать и таким образом, баланс позволяет… Самый опасный из них, видимо, Сломанное Перо… или нет? В любом случае он главарь, его и надо выбить первым.
Рыжий вскинул руку, наверное, желая что-то скомандовать своим, но тут кинжал Джарвиса вонзился ему в ключицу. Более не отвлекаясь на него, принц в два лошадиных прыжка оказался рядом со вторым арбалетчиком и покончил с тем несколькими ударами меча — оружие разбойника оказалось короче, чем копия Зеркала, и не послужило надежной защитой.
Однако первый арбалетчик уже вскочил на низенькую подножку кареты, рывком распахивая дверцу. Еще один верховой прикрывал его, не слезая с коня. Простонав сквозь зубы, Джарвис рванулся на помощь Тай, но путь ему преградил третий верховой — чернявый, с обломанными передними зубами. И, миллион морских чертей ему в задницу, это оказался мастер клинка почище того, с которым принц когда-то разделался на барже у Пьющей Лошади! Зато сейчас, в сумерках, у Джарвиса было еще одно неоспоримое преимущество — ночное зрение морской расы.
…Выглянув из кареты, Тай быстро подсчитала нападающих и поняла, что хотя бы один из них к ней прорвется. Да, реакция у Джарвиса быстрее, чем у простого смертного, но даже ему не под силу разделиться надвое. А значит, рассчитывать только на него было бы верхом неосторожности.
Еще до того, как эта мысль полностью оформилась у нее в мозгу, девушка кинулась к своей укладке, лежащей рядом на сиденье. Где — здесь или в той, которую все-таки удалось затолкать в багажный ящик?! Собирались-то второпях, уже и не вспомнить, что где… Вот он, слава небесам!
Вовремя — дверца кареты распахнулась.
— А ну вылазь, красотка! — раздался сиплый голос головореза. Разумеется, Тай не поняла его слов, но интонация говорила сама за себя.
— Не дождешься! — выдохнула она, быстро отшатываясь вглубь кареты.
— Куда?! — разбойник быстро наступил сапогом ей на платье, видимо, решив, что девушка намерена сбежать через противоположную дверцу. Тай рванулась, раздался громкий треск ткани — но в ее руке уже был анатаорминский нож. Не раздумывая, столь же быстро, четко и уверенно, как и все, что делала, она вонзила его прямо в глаз нападающему, вогнав по самую рукоять. Разбойник умер, так и не поняв, что с ним случилось.
Тем временем Джарвису удалось, поднырнув под выпад чернявого, полоснуть его по запястью, защищенному лишь раструбом плотной кожаной перчатки. От обычного вайлэзского клинка это была неплохая защита — но не от стали, выплавленной долгоживущими. Зеркалом, с его странной магией, принц мог бы совсем отхватить кисть противнику, сейчас же только задел сухожилие. Но вполне хватило и этого — чернявый выронил меч, и следующий выпад Джарвиса без всяких помех прошел ему в сердце.
Принц метнулся к карете — чтобы увидеть, как из нее вываливается еще одно мертвое тело, прямо под ноги оставшемуся в живых разбойнику. Тот, вынужденный делить свое внимание между девушкой в карете и надвигающимся долгоживущим, замешкался, еще не поняв, что остался один, и Джарвис первым же ударом добрался до его горла.
— Тебя не ранили? — выговорил принц, заглядывая в карету и с трудом переводя дух после схватки.
— Нет. Только платье порвали, — Тай нагнулась, приподнимая полуоторванный лоскут серо-зеленой ткани. — Крокодил его задери, какую вещь испортил, скотина! Это же теперь не зашить, только выбросить!
— Крокодилу после тебя делать уже нечего, — Джарвис даже усмехнуться не смог. — Чем ты его?
— Ножом Урано, — коротко бросила Тай. — Надо же, как и когда пригодился…
— Тогда посмотри, что с Хольраном, — попросил Джарвис. — Я уложил всех, но до этого ему успели всадить арбалетный болт меж ребер. Ты, как неролики, должна в этом разбираться…
Не говоря ни слова, Тай, как была, в рваном платье, вылезла наружу и склонилась над слугой Нисады.
Джарвис поднял голову — и увидел, как раненый рыжий, о котором он позабыл в пылу схватки, со всех лошадиных копыт удирает по переулку.
— А, с-сволочь! Уйдет ведь! — Тай тоже заметила беглеца. — Останови его, Джарвис!
«Как его остановишь?» — хотел возразить принц. Сломанное Перо уже удалился на приличное расстояние, а конь Джарвиса, в отличие от хозяина, не обладал реакцией долгоживущего. Вдобавок вокруг суматошно метались другие кони, потерявшие хозяев и сходящие с ума даже не столько от побоища между людьми, сколько от агонии своего собрата, прежде носившего на себе Берри.
В отчаянии Джарвис устремил на беглеца неистовый взгляд, от души желая тому присохнуть к мостовой — и вдруг…
Все осталось прежним — ржали разбойничьи кони, стонал Хольран, чьи ребра ощупывала Тай, хлопали ставни в окнах окрестных домов. Вот только рыжий и его лошадь застыли в темнеющем вечернем воздухе, словно статуя какого-нибудь короля на площади — конь поднимал ногу в остановленном движении, всадник замер на полдороге, не вернув себе равновесия, но и не свесившись из седла окончательно…
Джарвисом еще владела боевая горячка, не позволяющая тратить на удивление слишком много времени. Не думая о том, как могло такое случиться, он пустил коня в галоп и через минуту поравнялся с рыжим.
Стоило ему протянуть руку, хватая Сломанное Перо за воротник, как разбойник и его конь снова ожили. Но теперь толку от этого было немного — Джарвис сбросил рыжего наземь, сам соскочил следом и, навалившись коленом на грудь противнику, приставил к его горлу обнаженный меч.
— Ты их главный? — произнес он, с трудом сдерживая ярость. — А ну отвечай, чьи вы люди? Кто заплатил вам за княжну Лорш?
— Не я, — сквозь зубы выдавил Сломанное Перо. — Кинк, черный, которого ты уделал. Вот же сука — сказал, магии у тебя почитай что вовсе нет, одно боевое умение… И на хрена мне что-то говорить, если ты все равно меня в живых не оставишь? — он попытался плюнуть в лицо Джарвису, но тот снова успел уклониться. — Режь, нелюдь, чего ждешь?
— Ты не понял, урод, — Джарвис решился применить угрозу, которую прежде уже был вынужден использовать раз или два. — Если ты все мне скажешь — вот тогда я тебя действительно зарежу, так же легко, как твоего Кинка. А если будешь упрямиться… тоже убью, но уже по всем ритуальным правилам, и пойдет твоя душа на корм Непостижимым. Даю тебе полминуты, выбрать, что больше нравится, а потом приступаю.
Глаза рыжего расширились — как и все наемники, он умел не бояться смерти, но был невероятно суеверен.
— Нас послал секретарь патриарха, — выговорил он, бледнея. — И не за княжной, про нее вообще речи не было, а за твоей хозяйкой. Сказал — взять живой и привести, а не получится, так хотя бы убить. И тебя тоже лучше бы убить, но она важнее — тебя разрешили в крайнем случае выпустить, а ее ни под каким видом. Мол, ведьма она, каких и на свете-то не бывает. Да только темнит он что-то — за ведьмами мы обычно в мундирах ходим, по всей форме, а не режем их в переулочках втихую…
— Значит, вы… — начал Джарвис.
— Из гвардии патриарха, — торопливо закончил Сломанное Перо, боясь еще сильнее разозлить «нелюдя». — Официально. А кроме того, люди его преосвященства Лаймарта. За вами уже второй день слежка. Подняли нас по тревоге, прибегаем на постоялый двор — а вас и след простыл. Скачи тут, расспрашивай, куда поехала старая здоровенная колымага с парой вместо четверки… Хорошо, что вы не по всем улицам проехать можете, а то так и не догнали бы… — он осекся. — Лучше б не догнали, все одно толку не вышло. Теперь я все сказал. Давай режь, да по-честному…
— У меня все честно, — холодно бросил Джарвис, пытаясь переварить услышанное. — Убирайся к своему Единому, и поживее!
Удар меча оказался столь силен, что перерубил рыжему шею.
— Может, все-таки останетесь? — Нисада просительно заглянула в глаза Тай. При разнице подруг в росте это получилось у нее очень убедительно. — Я так расстроюсь, если вас не будет на нашей свадьбе!
— Прости, Нис, не останемся, — негромко ответила Тай, перетряхивая свои вещи. — Ты сама видишь, у меня земля горит под ногами. Причем, обрати внимание, ситуация один в один та же, что на Анатаормине — нужна им только я, а все прочие… как там выразился Арзаль?.. неопасные соучастники. Поневоле заподозришь, что за всем этим стоит одна и та же рука. Вот только чья? Хотела бы я знать, от кого этому Лаймарту стало известно, что я вообще существую на свете!
— И все равно в тот срок, в какой ты хочешь, свадьбы не получится, — напомнил Берри. — Не забывай, для всех прочих я все-таки помер — значит, отец в трауре до самого зимнего солнцестояния. И узаконить мое положение он сможет тогда же, никак не раньше, иначе это вызовет подозрения. Получается, до весны мы с ним в Лорш отправиться не сумеем. Да и тебе, боюсь, до осеннего бездорожья не уехать — Хольран встанет на ноги лишь через полтора месяца, а править лошадьми не сможет еще дольше. Если бы Тай не остановила вовремя кровь, он вообще бы не выжил…
— А оставаться здесь до весны нам и без его преосвященства не резон, — закончила Тай.
— Я сам хотел бы задержать вас подольше, — вздохнул Берри. — Да и отцу вы тоже понравились… Но такова сила вещей.
— До чего же жалко… — протянула Нис. — Я так мечтала выйти замуж осенью, сразу после сбора винограда! В эту пору крестьяне сами женятся — гуляли бы мы вместе со всеми деревнями, и все бы нас поздравляли… Знаете, как это было здорово в детстве! Музыка, молодое вино, пляски у костра… Жаль только, я с ними плясать не могла — они сажали меня в круг, надевали венок и водили вокруг хороводы, а я только в ладоши хлопала. Зато как я на лошади прыгала через костер — видели бы вы!
— Значит, поженимся осенью, только не этой, а следующей, — подвел итог Берри. — Ничего страшного, подождем. Теперь-то я от тебя никуда не денусь, — он приобнял девушку за плечо. — Все равно большую часть года мы проведем вместе, а любовью, в конце концов, можно пока заниматься и в Замке. Что мы теряем?
— Наверное, ничего, — вздохнула Нисада. — Только все равно… как-то это нечестно. Вот уедешь ты, Тай, и снова мы будем видеться с тобой лишь по ночам. А днем — может быть, больше никогда в жизни!
— Благодари небеса, что хоть так свиделись, — с нарочитой небрежностью произнесла Тай. — А Замок был, есть и пребудет всегда, и пока он стоит — я тоже буду с тобой. Хочешь, возьми на память еще и это, — она протянула Нисаде анатаорминскую расческу с полыми зубьями. — Будешь свои волосы укрощать, а то ты теперь правящая княгиня, не к лицу тебе ходить растрепой.
— Спасибо, Тай, — Нисада отложила расческу в кучу других дареных вещей, где уже находились плетеный пояс, двойной гребень с жемчугом, пара баночек, некогда принадлежавших Урано, а также шелковая рубашка и черная нижняя юбка от меналийского платья. («Как я это буду носить, даже если перешью? У нас же под верх принято надевать нижнее платье, а не юбку с рубашкой!» — «Ничего, введешь новую моду. У тебя на это наглости хватит».)
— И вот это тоже брать не буду, швырни на хрен в печку! — голубоватое облачение неролики и головной платок полетели на пол, поверх останков серо-зеленого платья — лоскуты от его подола как раз пригодились на то, чтобы перетянуть ребра Хольрану, пока Джарвис ездил за помощью. — В монастыре новое выдадут, а на обратном пути мне и дорожной одежды хватит… Ну вот, Джарвис, а ты говорил — третья укладка, вьючная лошадь! Все уместилось, даже лучше, чем было! Нож повешу на пояс, плащ накину сверху, а все остальное уже запаковано — хоть сейчас седлай коней. А ты, Берри, не забудь проследить, чтобы эта бешеная женщина завтра же отправила домой письмо — да не с восторженными воплями о том, как дядюшка получил по заслугам, а с сухим изложением событий. В крайнем случае, сам надиктуешь. Только сердечного приступа у ее мамаши вам сейчас и не хватало!
То, что его опять постигла неудача, Лаймарт осознал лишь наутро, когда не вернулся ни один из людей Кинка. Поиски были недолгими — пять трупов, раскиданных в живописном беспорядке, обнаружились на перекрестке улицы Суконщиков и переулка Сухая Ветка. Но это не давало ни малейшей зацепки, куда скрылась проклятая карета — путь от постоялого двора до перекрестка отнюдь не являлся кратчайшей дорогой к каким-либо городским воротам.
На всякий случай Лаймарт приказал узнать на всех заставах, не проезжала ли через них такая-то карета и такие-то люди. В напряженном ожидании прошел весь день — и лишь поздно ночью пришло известие, что долгоживущий и меналийка в мужском костюме миновали Лаумарские ворота перед самым их закрытием. Оба ехали верхом, никакой кареты с ними не было, никаких иных спутников — тоже.
Это означало одно: дела Миндаль с княжной Лорш полностью завершены, и она уходит в направлении, которое считает безопасным, наверняка зная, что в Анатаормине ее не ждет ничего хорошего, а значит, идти на запад или на юг нет смысла.
Послать погоню? Очень велика вероятность, что эта погоня сгинет точно так же, как и отряд Кинка — но, в отличие от него, бесследно. А у него не так много действительно хороших людей, чтобы рисковать ими попусту. К тому же два всадника и быстрее, и подвижнее, чем тяжелая карета. Что мешает им пройти какими-нибудь лесными тропами, минуя все потенциально опасные места?
Казалось бы, следовало лишь радоваться, что исчадия Хаоса сами уходят из его владений, не натворив ничего сверх уже случившегося. Но, во-первых, упустив эту женщину, Лаймарт терял единственный козырь против мерзкой отступницы от путей Единого, Нисады Лорш, к которой после публичного оправдания в соборе уже невозможно было подступиться, не подрывая устои веры в глазах обывателей. А во-вторых — и это самое главное — секретарь патриарха не желал мириться с поражением, тем более таким сокрушительным. Им овладел самый настоящий охотничий азарт. Меналийка по имени Миндаль должна была оказаться в его руках — или умереть.
А для того, чтобы это осуществить, оставался лишь один способ, столь же ненадежный, сколь неприятный. Что ж, даже проводник воли Единого — такой же раб своего бога, как и прочие, и ради воссияния мощи Его обязан смирять свою гордыню…
Медный шарик зазвенел о базальтовое зеркало, ненавистное имя слетело с губ Лаймарта каким-то вороньим карканьем. Не странно ли — так ненавидеть того, кого прежде не видел ни разу в жизни?
Ничуть, если этот нечестивец дерзостно присвоил себе частицу силы самого Единого! Такое не должно жить!
Прошло минут пять, прежде чем по другую сторону круга из тумана выступил человек. Лаймарт ожидал увидеть седого старика с окладистой бородой — но перед ним, словно в насмешку, стоял мужчина сорока, от силы сорока пяти лет, с волосами, светлыми от природы, а не от возраста. Простая темно-красная ряса, цепь на груди, белый шарф с бахромой, коим опоясывают епископа в знак принятия сана — и неприкрытая издевка в серых, как северные озера, глазах.
— Какая встреча! — язвительно произнес прибывший. — Неужто завтра уже конец света, раз господину тайному советнику вайлэзского патриарха зачем-то понадобился злоименный еретик?
— Не юродствуй, Эрдан, — жестко бросил Лаймарт. — Бывают обстоятельства, в которых приверженцы Порядка обязаны переступить через свои разногласия и объединить усилия во имя общей цели.
— И какая же из твоих целей может оказаться для нас общей? — с еще большей издевкой произнес тот, кого назвали Эрданом.
— Борьба с эмиссарами Хаоса, — отчеканил Лаймарт. — Пусть ты и не служишь более моему господину, однако же отправляешь на костер женщин, уличенных в мерзостном сношении с его главным оппонентом.
— Женщин, посредством которых Хаос увеличивает энтропию мироздания, — уточнил Эрдан.
— Значит, ты признаешь, что такая женщина, оказавшись на территории, на которую распространяется твоя власть, должна быть схвачена и подвергнута суду? — переспросил Лаймарт, сделав вид, что полностью понял собеседника.
—
— В таком случае, если я сообщу тебе, что сейчас к твоим границам движется такая женщина, думаю, тебе не составит труда отловить ее и поступить с ней по всей строгости… твоего закона, — Лаймарт сделал над собой усилие. — Насколько мне известно, от твоего взора не в состоянии укрыться ничто в твоих владениях, так что пересечение границы ты отследишь без труда.
— Отслежу, — кивнул Эрдан. Улыбка превосходства на миг промелькнула по его лицу и тут же исчезла, как солнце в туче. — Однако почему бы тебе, господин тайный советник, не заняться этой ведьмой самому, покуда она на
Лаймарт собрался с духом. Все равно придется сказать, рано или поздно, иначе вообще незачем было вызывать Эрдана.
— Эта женщина сумела не подпустить молнию Единого к девице, проходившей испытание, — произнес он, чувствуя, как кровь приливает к его лицу. — То есть не отклонить или что-то в этом роде, а вообще не позволить ей вырваться из посоха! И кроме того, с ней телохранитель из долгоживущих, который уже порезал пятерых моих людей в мелкое крошево.
— Значит, пусть лучше он режет моих людей, так? — в серых глазах Эрдана зажегся нехороший огонек. Не составляло особого труда догадаться, о чем он подумал.
— А ты, я вижу, уже прикидываешь, как бы переманить ее на свою сторону? — мгновенно парировал Лаймарт. — Не надейся. Да, очень может быть, что это твое подобие, но если ты еще не понял — подобие, играющее за Хаос. Тебе очень нужен свой персональный противник? Или все-таки попытаемся задавить его в зародыше?
Эрдан медлил с ответом, и на этот раз проводник воли Единого понятия не имел, какие мысли бродят в голове у владыки мятежного Лаумара.
— Опиши мне этих двоих, — наконец велел он.
— Женщина — высокая, широкая в кости, светловолосая, в мужской одежде и с мужскими ухватками, — охотно перечислил Лаймарт. — Мужчина… ну что можно сказать про долгоживущего? Типичный представитель своей расы. Одет в черную кожу с заклепками, волосы обычно прикрывает капюшоном…
— Цвет глаз? — перебил его Эрдан.
— Фиолетовый, конечно, — отозвался Лаймарт. — Какой еще может быть?
— На будущее знай, что «еще может быть» нефритовый, а также янтарный и полное отсутствие цвета, — на этот раз на лице Эрдана промелькнуло откровенное презрение. — А что ты можешь сказать о его мече?
— Я видел его лишь мельком и в ножнах… — замялся Лаймарт. — Длинный… гарда из какого-то голубоватого сплава и довольно затейливой ковки — вроде бы в виде крыльев, то ли птичьих, то ли летучей мыши… Вот и все.
— Этого вполне достаточно, — Эрдан коротко кивнул. — Что ж, я готов заняться этой парочкой. Ты сумел заинтересовать меня. Доброй ночи, господин тайный советник! — произнеся это, он сделал шаг назад и снова растворился в тумане.
Вечер, когда на Джарвиса и Тай напали люди Лаймарта, оказался последним поклоном уходящего лета. Уже на следующий день небо затянули тучи, и с севера потянуло холодным ветром. Вместо легких камзолов, которые в Новой Меналии традиционно шьют без рукавов, из укладок были поспешно извлечены теплые куртки, а когда путники покидали столицу через Лаумарские ворота, накрапывал мелкий дождь, заставивший их опустить капюшоны.
Настроение у обоих было таким же пасмурным — по крайней мере, у Тай. Впрочем, Джарвису грядущий переход через Лаумар тоже не доставлял особой радости — на пути к Алмьяру было невозможно миновать Шайр-дэ, а принц сомневался, что там уже забыли о его активном участии в судьбе ведьмы Ломенархик. Но что поделать — обратный путь через Анатаормину для Тай был закрыт.
Как и прежде, постоялых дворов для них не существовало — сейчас, без Берри, вероятность нарваться на агрессию со стороны вайлэзцев стала еще выше. Однако теперь ночевки в шатре были плохой заменой крыше над головой. Завернувшись в плащи и одеяла, они всю ночь жались друг к другу в попытке не сдаться холоду, и Тай не всякий раз удавалось уйти в Замок.
Первые три дня, то усиливаясь, то затихая, шел дождь. Потом небо прояснилось, но сделалось ослепительно ярким и холодным. Листья на деревьях желтели и багровели, а когда дул ветер, дождем сыпались на головы путникам.
Снова вдвоем, как от Даны до Менаэ-Соланна. Только ничто впереди больше не звало и не манило. Даже близость, которой теперь можно было предаваться без всякого стеснения, не дарила прежнего счастья…
— Как все-таки неправильно, — вдруг произнесла Тай на шестой день пути. Они ехали по широкой дороге через лес, одетый в лучшие праздничные одежды — однако наслаждаться, глядя на эту красоту, почему-то не получалось.
— Что неправильно? — переспросил Джарвис, радуясь хоть какому-то разговору — все эти дни Тай была не только мрачна, но и молчалива.
— Да все. В романе, когда друг спасает друга, как обычно бывает? Один становится королем, а другой — советником при нем, да еще женится на самой красивой девушке. А у нас кто что получил? Нисада — ноги, княжество и наказанного врага. Берри — свободу, молодое тело и Нисаду. Арзаль — свой гримуар, восстановление в должности и опять же месть. И только мы с тобой — ровным счетом ничего. Если не считать, что я напрягла на себя всех клириков, какие есть на свете, и черных, и серых, и белых.
— А белых-то каким образом? — не понял Джарвис.
— А ты думаешь, мать Файял еще не ищет меня с собаками? Я отпрашивалась на декаду-другую, а нет меня уже скоро три месяца. Вернусь… даже думать не хочу, что будет. А все почему? Потому, что друг обязан спасать друга, но подруга подругу может только ревновать, а спасать не должна. Не бывает в книгах такого подвига. А раз нет подвига, нет и награды. Даже Анатаормины вдосталь, как ты обещал. Ничего…
«А как же я?» — хотел сказать Джарвис, но сдержался. С той памятной ночи на «Деве-птице» Тай щедро отдавала ему свое тело, однако даже не заикалась ни о каких чувствах. Похоже, любовь она тоже воспринимала такой, как ее описывают в романах — со страстями в клочья и большим количеством слов «всегда», «никогда» и «навеки». И, не умея испытывать столь неправдоподобные эмоции, просто не считала любовью то, что чувствует по отношению к нему…
Он уже давно понял, что если не объяснится ей первым, то объяснения может не произойти никогда — и тоже не осмеливался. Может быть, это и в самом деле не любовь, а просто крепкая дружба? Раньше у него не было друга-женщины, и кто сказал, что такая дружба должна исключать постель?
— По крайней мере, у меня есть ты, — только и смог он произнести. — Я не считаю, что совсем ничего не получил.
— Да что я за сокровище? — усмехнулась Тай. — Старая, злая и вдобавок больная — уже дней десять то голова кружится, то подташнивает. Словно кто-то травит медленным ядом… Неужели мне на постоялом дворе подсыпали какой-то дряни, а я и не заметила?
— С чего бы? — усомнился Джарвис. — И вообще ты глупости говоришь. Вон, Лумтай вообще придумал, что ты из дома Каллиура — значит, видел в тебе какую-то ценность…
— Ты что, слышал, как он со мной трепался последней ночью? — мгновенно вскинулась Тай.
— Да нет, — поспешно ответил Джарвис и, вспомнив, честно прибавил: — Он мне это в первый же день заявил, в Малой гавани. А что ты так дергаешься? По-моему, любой женщине должно быть приятно, когда ее возводят в великокняжеское достоинство. А ты, если совсем честно, вполне этого заслуживаешь…
— Представь себе, никогда в жизни не хотелось быть великой княгиней или королевой. Не моя это роль, — тяжело вздохнула Тай. — И прекрасной принцессой, которую все спасают от всего, тоже не хотелось. Разве что наложницей принца, — неожиданно Тай рассмеялась, впервые после того, как они расстались с Берри и Нис. — Но ею я и так уже являюсь. Только все равно это ненадолго, — улыбка ее погасла так же внезапно, как и вспыхнула. — Даже если ты все бросишь и увезешь меня куда глаза глядят — я и без того старше тебя на три года, а через десять лет совсем постарею. А ты будешь таким же, как и сейчас, и больше не захочешь меня…
— С чего ты взяла? — удивился Джарвис, на миг воспринявший всерьез этот разговор. — Или ты не веришь в чужую верность?
— Не в долгоживущую, уж прости, — усмехнулась Тай. — Каким бы хорошим ты себя ни считал… кто изменяется, тому изменяют. Это закон жизни. И хватит об этом.
Оставшуюся часть пути до самого ночлега они проделали молча, лишь изредка обмениваясь мелкими бытовыми замечаниями.
Это была их последняя ночевка перед лаумарской границей…
Когда-то на том месте, где тракт пересекает границу, вкопали придорожный столб с вырезанной надписью на двух языках: «Здесь кончаются владения королей Вайлэзских и начинаются свободные земли Лаумара». Но за сорок пять лет столб сгнил, а заменить новым его, как на грех, еще не успели. Поэтому Тай с Джарвисом, миновав лежащее близ обочины трухлявое бревно, даже не поняли, что перешли границу. Только когда из-за поворота выступил характерный обелиск над первой из могил святого Мешнека, стало ясно, что Лаумар уже раскрыл путникам свои объятия.
Когда подошло время обеда, они рискнули заглянуть в деревенский кабачок — сверхъестественно чистый по сравнению с аналогичными вайлэзскими заведениями. Хромой хозяин и девчонка-прислуга посмотрели на гостей из земель Хаоса без всякой приязни, однако от каких-либо замечаний воздержались. Похлебка и рагу, поданные гостям, были по-деревенски бесхитростными, но вкусными и сытными — сейчас, в разгаре осени, когда урожай был по большей части собран, а свиньи нагуляли жира, продукты в котел кидали, не скупясь.
Видимо, обед немного поднял настроение Тай, поскольку, миновав деревню и углубившись в лес, она извлекла зеленую флейту. Лаумарцы содержали свои дороги в прекрасном состоянии, и эта не являлась исключением, так что все время держаться за поводья было совсем не обязательно.
— Что это? — спросил Джарвис, когда Тай доиграла первую мелодию — быструю, ритмичную, как птичий посвист, но со странной ноткой грусти. — Вроде что-то знакомое, а где слышал, не могу припомнить. На меналийские напевы не похоже…
— Еще бы, — отозвалась Тай. — Это салнирская песенка про девушку по имени Чалыкуш. Она сидит у окна, смотрит на певчую птичку и думает: стать бы мне такой птичкой и улететь, тогда не придется выходить замуж за нелюбимого… Наверное, играл какой-нибудь пастух, а ты мимо проезжал да слышал, вот и кажется знакомым.
— Слушай, не сочти за наглость… — Джарвис слегка замялся. — Не сыграешь ли мне то, что играла для Элори в Замке… в тот раз, который я видел в твоей памяти? Хочется услышать это вживе…
— Легко, — кивнула Тай и снова поднесла флейту к губам. Прозрачно-печальный мотив, так подходящий к хрустальной горечи леса, наполнил тишину, сливаясь с дыханием осени: «Мы отхлебнем вина — и просветлеет взор…»
Однако не успела она дойти и до второго куплета, как в мелодию ворвался характерный зловещий треск. Разом оторвавшись от флейты, Тай дернула лошадь за поводья. Джарвис, ехавший чуть впереди, резко сдал назад — и вовремя: прошумев еще не до конца облетевшей листвой, поперек дороги рухнул здоровенный осокорь.
— Ну вот, — натужно усмехнулась Тай. — Как возьмусь играть, обязательно что-нибудь свалится, не камень, так дерево. Прямо руки трясутся — уж больно внезапно оно шмякнулось…
— Пустяки, — махнул рукой Джарвис. — Подгнило, наверное. Вчера такой ветер был — надломил его, сутки оно кренилось, а теперь легло окончательно. Мы верхом, оно нас не задержит. А представь, что было бы, рухни такое счастье перед каретой Нисады!
С этими словами он еще сильнее осадил коня назад, а потом легонько хлестнул меж ушей. Тот птицей прянул с места, оттолкнулся и без труда перескочил толстый ствол с торчащими из него ветками-пасынками.
— Молодец, — скривилась Тай. — А мне что прикажешь делать? Я так не умею. А обходить — так там кусты и канава…
— Все-таки попробуй, как я, — Джарвис мгновенно ощутил неловкость. То, что Тай проводила в седле сутки за сутками, не жалуясь, поневоле вынудило его переоценить познания девушки в верховой езде.
— И как раз насажусь на эти торчащие сучья. Нет уж, спасибо, — Тай соскочила с лошади. — Похоже, не миновать мне сегодня канавы. Дай хоть срежу какую-нибудь орясину, померю, насколько там глубоко…
Она отошла на три шага в сторону, примериваясь взглядом к кроне поверженного дерева и почти исчезнув из поля зрения принца. Поняв, что придется подождать, Джарвис тоже спешился и обернулся в сторону канавы, желая оценить серьезность препятствия…
…чтобы увидеть сразу три наставленных на него взведенных арбалета — точнее, ручных пружинных самострела, которые бьют не слишком далеко, зато и перезаряжаются не в пример быстрее. И пребывали эти самострелы в руках людей, облаченных в до боли знакомые кольчуги поверх серых стеганых курток и скругленные шлемы.
Первым побуждением Джарвиса было крикнуть «Тай, беги!» Но почти сразу же он сообразил, что претензии у людей архиепископа Кильседского могут быть к нему, но уж никак не к его спутнице, никогда прежде не бывавшей в Лаумаре.
— Бросай меч, нелюдь, — сквозь зубы проронил один из солдат. — И не вздумай колдовать — твоя ведьма тоже у нас на прицеле.
— Что там такое? — послышался из-за кроны осокоря встревоженный голос Тай. Затем затрещали ветки под тяжелыми сапогами — и снова раздался голос Тай, но уже готовый сорваться в крик: — А ну лапы прочь, разбойничья морда!
— Ты к ножичку-то не тянись, а то живо руку прострелю, — донесся в ответ хриплый бас лаумарца. Разумеется, девушка не поняла его слов — зато прекрасно поняла угрозу, звучащую в голосе…
— Спокойно, Тай, — быстро выговорил Джарвис, увидев, что с другой стороны от осокоря на дорогу вылезли еще пятеро окольчуженных. — Это не разбойники, а солдаты церкви, они не причинят тебе никакого вреда. Им нужен только я.
— А вот здесь ты ошибаешься, долгоживущий, — неожиданно произнес по-меналийски кто-то за спиной Джарвиса. Уже по одному этому, даже больше, чем по спокойной властности интонации, принц понял, что имеет дело с важной особой. Обернувшись, он увидел мужчину лет тридцати пяти в строгом сером камзоле под коротким темно-красным плащом-нарамником. Походное облачение лаумарского клирика. И цепь на груди ясно показывала, что клирик этот — не из рядовых монахов.
— Нам в равной степени нужны и ты, и эта богомерзкая женщина, — продолжил он. — Поэтому именем святой церкви и блаженного Мешнека вы арестованы и будете препровождены в столицу на суд его преосвященства архиепископа Кильседского.
— Вообще-то прежде, чем арестовать, не худо бы предъявить обвинение, — бросила из-за дерева Тай. — Не соизволите ли пояснить, в чем заключается моя так называемая богомерзость?
— Охотно, — кивнул клирик в походном облачении. — Брат Лувес, где вы там застряли?
— Сейчас, — послышалось из канавы, и на дорогу вылез еще один клирик в сапогах, доверху заляпанных грязью, одетый так же, как первый, но намного моложе — лет двадцати трех, не больше. Его коротко остриженные волосы были темно-русыми — цвет, не слишком характерный для Лаумара, разве что для западных его областей, прилегающих к Алмьярскому хребту… в том числе и для округа Шайр-дэ.
— Что скажете, брат Лувес? — снова заговорил первый клирик, когда двое солдат буквально перетащили Тай через поваленный осокорь. — Та ли это женщина, которую приказал нам задержать его преосвященство?
Лувес поднял глаза на Тай. В лице его сквозило еле заметное напряжение, но Джарвис пока не мог понять, чем оно вызвано.
— Да, брат Катем, — твердо произнес он. — Она и впрямь осветлила волосы, но это не мешает мне узнать ее. Перед вами — Ломенархик Кути собственной персоной, — и, повернувшись к солдатам, повторил сказанное на лаумарском.
Это заявление ударило Джарвиса по голове не хуже кирпича, упавшего этажа этак с пятого. Едва завидев скругленные шлемы, он начал ждать, когда же над дорогой прозвучит имя Ломенны — но никак не предполагал услышать его в ТАКОМ контексте. Что здесь происходит, миллион морских чертей?!
— Да кто ты вообще такой, парень? — вскинулась Тай, явно ошарашенная не меньше принца. — Я тебя вижу первый раз в жизни. С чего ты взял, что я — какая-то ваша Ломенархик?
— С того, что имел несчастье много раз делить с тобой ложе, прежде чем принял священный сан! — это Лувес воскликнул уже по-лаумарски. — С того, что был первым, кого ты запятнала своей скверной! Вспомни сеновал над конюшней моего отца и попону, на которую пала твоя нечистая кровь! Ты и теперь будешь отрицать, что знакома со мной?
— Слушай, дорогой друг, я не лаумарка и твоего языка не знаю, — раздраженно проговорила Тай. — Поскольку дело касается меня, не мог бы ты говорить так, чтоб я тоже понимала? Тем более, что меналийским ты вроде бы владеешь. Переведи мне, Джарвис, чего он тут проорал.
Джарвис механически перевел. Происходящее все больше напоминало ему один из тех снов, в которых нет ни смысла, ни логики и в которых ты — всегда жертва.
— Значит, говоришь, спал со мной много раз?! — оскалилась Тай, услышав перевод. — Тогда не поведаешь ли этим добрым людям, какая отметина у меня вот здесь? — она похлопала себя по низу живота слева, над тазовой костью.
Джарвис помнил, что в этом месте кожа Тай обезображена маленьким сморщенным шрамом — когда-то давно юная ученица сестры Рогрет уронила туда каплю кислоты, которая насквозь проела одежду. Даже обычный платок на бедрах полностью закрывал эту отметину. Видеть ее могла бы разве что женщина, с которой Тай довелось вместе мыться, ибо в дневном мире никаких любовников, кроме долгоживущего, у девушки не было. Разумеется, молодому клирику неоткуда знать об этом ожоге…
— Ты думаешь, если будешь все время говорить на чужом языке, мы поверим, что ты не знаешь лаумарского? — снова возопил Лувес, и теперь Джарвис отчетливо уловил нотку фальши в его патетике. — Бесстыдница! Откуда мне знать, как пометил тебя Повелитель Хаоса, если мы возлежали вместе лишь в полной темноте? Я уж не говорю о том, что со дня нашей близости у тебя могла появиться тысяча новых отметин! Брат Катем, прикажите принести Священное Писание, чтобы я мог нерушимо присягнуть — эта женщина и есть ведьма Ломенархик!
— Не стоит, брат, — Катем с отвращением скосился на кожаные штаны Тай. — Я и так верю тебе, тем более что Господь учит нас не разбрасываться клятвами. Опознание состоялось, а дальше пусть судит его преосвященство. Хотя не сомневаюсь, — он хищно усмехнулся, — что в данном случае суд будет пустой формальностью. Тому, как эти двое ушли
— И самое главное — каким образом они на нас наткнулись?! Ведь не случайно же! — Джарвис непроизвольно повел плечами, ибо руки его были связаны, и развести ими он не мог. — Нет, они ждали нас, именно нас. Я допускал, что мои приметы разосланы по всей стране, и в первом же мало-мальском городишке я рискую нарваться на неприятности — но засада на дороге! Откуда им было знать, что мы въедем в Лаумар именно сегодня…
— Может, нас подставила какая-нибудь сволочь из Сэ’дили? — предположила Тай. — Что, тот же Лаймарт почтового голубя послать не мог? Хотя не понимаю, какой ему толк с этого…
— …и именно по западному тракту, — докончил Джарвис. — Граница Вайлэзии с Лаумаром — это тебе не Алмьярский хребет, где наперечет все проходимые перевалы. При желании мы проникли бы в страну по любой дороге и даже вообще не по дороге!
На всякий случай этот разговор велся по-алмьярски, хотя Катем и Лувес ехали довольно далеко, во главе отряда, а прочие члены группы захвата — десять солдат с командиром — явно не понимали меналийского.
Там, у осокоря, который, как оказалось, повалили вовсе не ветер и болезнь, они сразу поняли, что сопротивление бесполезно — кто-то явно учел опыт сражения у Пьющей Лошади, и все десять солдат архиепископа были вооружены самострелами. У Джарвиса отобрали меч и кинжал, у Тай — нож Урано, после чего обоим связали руки и надели странные тонкие ошейники из бледно-желтого металла — не сдавливающие горло и более похожие на ожерелья, однако застегнутые на замки, ключи от которых спрятал в карман брат Лувес. В заключение Тай и Джарвиса затолкали в небольшую повозку, крытую лошадиной шкурой, в каких обычно передвигаются мелкие торговцы или бродячие комедианты. Кроме двоих пленников и их вещей — перерытых в ходе обыска и увязанных как попало, — здесь находился лишь один солдат, свесивший ноги наружу, на задок повозки. Еще один солдат правил этим бесхитростным экипажем, остальные, в том числе оба клирика, ехали верхом. Спустя два часа с начала пути солдат вылез из повозки, и его место занял другой — смена караула.
Страха, от которого холодеет спина и дрожат колени, не было — случившееся казалось настолько нереальным, что ни Тай, ни Джарвис до сих пор не прониклись им по-настоящему. Было лишь отчаянное недоумение чисто логического свойства и желание хоть как-то прояснить свою участь.
— Они могли на всякий случай разместить по отряду в каждой приграничной деревне, — неуверенно произнесла Тай, сама понимая шаткость своих построений. — Пока мы ели супчик в кабаке, кто-то из деревенских свистнул солдатам, и те пошли рубить дерево…
— Бред, — тряхнул волосами Джарвис. — Ты хоть представляешь себе, что такое Межевые земли? Да в южном Лаумаре каждая третья деревня — приграничная! И где они найдут столько любовников Ломенны, чтобы снабдить ими каждый отряд?
— Ты уверен, что этот деятель в самом деле валялся в сене с твоей ведьмой? — скептически прищурилась Тай. — С тем же успехом он мог солгать и тут. И вообще, судя по тому, что я видела в Замке, мы с Ломенархик действительно похожи ростом и сложением, поэтому любой, кто видел ее лишь издалека…
— Уверен, — убежденно перебил ее Джарвис. — Я хорошо помню, как Ломенна рассказывала о парне, которому она открыла дорогу в Замок, а тот впоследствии ушел в монахи. Скажу больше — именно он и сдал ее церковникам в первый раз. Так что наш братец Лувес лжесвидетельствовал, прекрасно отдавая себе отчет в том, что творит.
— А с виду такой приятный молодой человек! — Тай брезгливо передернулась. — Лицо одухотворенное, глазки светлые, большие… лет пять назад, наверное, был еще очаровательнее. На таких-то обычно и западают всякие суки — и учат их быть еще большими суками, чем сами. Этот, похоже, выучился на славу… Если только ты прав, — прибавила она после паузы. — Как-то уж слишком оно невероятно.
— Вот и я гадаю, ради чего он даже на их Писании готов был поклясться, — протянул Джарвис. — Непротиворечивая версия тут только одна: архиепископ не может признать, что упустил ведьму, и готов сжечь хоть черта в ступе, лишь бы загладить свое упущение. Но, во-первых, насколько мне известно, это не его стиль. Так мог бы поступить какой-нибудь Лаймарт, но уж никак не фактический правитель страны, которого вдобавок считают сильнее любого мага. А во-вторых, даже эта версия не объясняет, каким образом мы и Лувес так удачно сошлись на одной дороге. Хотел бы я знать, в курсе ли остальные, что этот милый юноша врет и не краснеет, или он ведет свою отдельную игру…
— И я хотела бы, — кивнула Тай. — Да только как?
— Понятия не имею, — вздохнул Джарвис. — Боюсь, во второй раз тот фокус, что я провернул с Урано, не пройдет — по-моему, они только и ждут, когда я полезу кому-то из них в мозги. Защита против магии у лаумарского клира поставлена на высшем уровне, это я знаю не понаслышке. Скорее всего, Катем или Лувес тут же отследят мое проникновение и поднимут тревогу.
— Хоть бы солдаты что-нибудь сболтнули ненароком! — Тай перевела взгляд на спину в кольчуге. — Нет же, молчат, как языками подавились. Твоих ушей боятся, что ли?
— Твоих тоже, — усмехнулся принц. — Как правильно заметил Лувес, невозможно доказать, что ты чего-то НЕ знаешь или НЕ умеешь. Для них ты — лаумарская ведьма, которая притворяется меналийкой, надеясь уйти от расправы. И вообще, скорее всего, им попросту дан приказ держать рот на замке.
На это Тай не ответила, и некоторое время путь продолжался в молчании. Начало смеркаться — если снаружи еще не составляло труда отличить серую нить от зеленой, то из повозки свет уже почти ушел. Тем не менее снаружи не наблюдалось никаких признаков города или деревни, и Джарвис поневоле задумался, где и как им придется ночевать. Предыдущие ночи были холодными, эта тоже не обещала тепла… вероятно, пленникам позволят накрыться одеялами, но как быть со связанными руками, которые и сейчас-то уже онемели? А что будет к утру, даже думать страшно…
— Идея, — вдруг подала голос Тай. — Надо их раздразнить, чтобы они распустили языки. Лучше всего, пожалуй, пристать с непристойностями, но можно и по-другому оскорбить. Вдруг да проговорятся в горячке о чем-то лишнем?
— Ты языка не знаешь, — безнадежно отозвался Джарвис. — А я один не справлюсь.
— Тогда хотя бы споем какую-нибудь похабень по-вайлэзски — этот язык они обязаны понимать. Например, ту песенку Хольрана про пастушку, только таканцев надо будет заменить на лаумарцев. Смею думать, за дорогу от Рилгаты до Сэ’дили ты ее тоже выучил наизусть.
— Ну, «Пастушка», если вдуматься, и не похабень вовсе, просто обидная вещь, — заметил принц. — Но все равно неловко…
— А тут-то чего неловкого? Это тебе не придумывать с ходу, что сказать — шпарь по-заученному, и все!
— Не в этом дело, — поморщился Джарвис. — Ты же знаешь, что у моей расы вся музыка только инструментальная. Мы никогда не поем — слишком велик риск, что в наших устах песня обратится в заклятие. Поэтому… как бы тебе сказать… я прекрасно слышу все ноты любой мелодии, но вот воспроизвести ее — задача для меня непосильная.
— Это называется «рассогласовка слуха и голоса», — хмыкнула Тай. — Слыхала о таком. Нет, у меня все проще: воспроизвести-то я могу что угодно — иначе как бы я на флейте играла? — но вот сам голосок мой годится только на подручных орать. Да еще на то, чтобы отдать его на выборах новой настоятельницы, — в этом месте Джарвис невольно рассмеялся. — Что ж, тем скорее у них завянут уши и они потребуют от нас заткнуться!
— Тогда лучше не про пастушку. Я знаю кое-что посильнее, — Джарвис задумался. — Если я повторю тебе это по слову раз пять, сможешь потом пропеть сама?
— Постараюсь, — решительно мотнула головой Тай. — Давай повторяй, а потом посмотрим, как у меня получится.
В течение следующего часа Джарвис шепотом, чтобы не прислушивался солдат, раз за разом проговаривал для Тай слова песенки про отшельника, который в своей пещере ест сушеную рыбу и сокрушается, что дикий лук, которым неплохо бы ее закусить, встречается в горах очень редко. Весь смак песенки заключался в том, в каких выражениях изливает отшельник свои сокрушения. Правда, передать мотив Джарвис не брался, поэтому было решено исполнять песенку на мелодию известной новоменалийской баллады о скодерском пирате и княжне. Наконец, попытки с десятой, несколько раз уточнив побуквенное написание слов, Тай смогла воспроизвести текст не только без запинки, но и без единого смешка.
— Обожди минуту, а то у меня в горле пересохло, и тогда начнем, — попросила она. — Эх, воды бы глотнуть!
Словно в ответ на ее слова, повозка дернулась, сходя с наезженной дороги, несколько раз подпрыгнула на неровностях земли и встала. Уже совсем стемнело, поэтому ни Тай, ни Джарвис не могли различить в открытом проеме ничего, кроме смутных теней веток на фоне темно-индигового неба.
— Все, приехали, — объявил солдат и спрыгнул с повозки. — Встаем на ночлег.
— А, прошу прощения, в кусты ты меня тоже сам поведешь? — выкрикнула Тай прямо в лицо Катему. — Или прикажешь под себя ходить? Еще раз говорю — никуда я без своего напарника не сбегу! Развяжи руки, крокодил тебя задери!!!
— Скажи спасибо, ведьма, что не скована по рукам и ногам, — холодно отозвался старший клирик. — Кто поручится, что ты не нашлешь на нас морок одним жестом?
— Не нашлет, брат Катем, — неожиданно вмешался Лувес. — Когда ее брали в прошлый раз, хватило освященных контуров на пяти точках, чтобы полностью связать ее силу. Кроме того, не забывайте, что его преосвященство строго велел не доводить состояние пленников до невыносимого. И, видимо, у него были на это свои причины.
— Хорошо, если у вас есть с собой недостающие части контура… исключительно под вашу ответственность, — с недовольным видом уступил Катем.
— Садись, — приказал Лувес девушке, и Джарвис отметил, что приказ этот произнесен по-меналийски. — Придется разуться.
Стащив с ее ног сапоги, молодой клирик достал из поясной сумки пару цепочек из такого же бледно-желтого металла, как ошейник, и замкнул их на щиколотках Тай. Потом он занялся ее руками — Тай ощутила, как ослабевает хватка веревки на запястьях, как их обнимает холодок металла и как в конце концов полностью спадает веревка.
— Все, — произнес Лувес, поднимаясь с колен. — Но имей в виду, на ночь ты опять будешь связана.
— Благодарствую и на том, — издевательски поклонилась Тай. Жизнь возвращалась в онемевшие руки колотьем тысячи раскаленных иголок, лишая пальцы способности к точным движениям — а меж тем съеденная за обедом похлебка просилась наружу до рези в паху. Но все-таки Тай сначала заново обулась (браслеты под сапогами немедленно впились в щиколотки) и лишь затем, напряженным шагом, но все же не бегом, направилась в сторону зарослей ольшаника. Один из солдат тут же последовал за нею.
Прочие солдаты, ругаясь и спотыкаясь в темноте, шарили вокруг поляны в поисках дров. Когда Тай вернулась, на ходу с силой растирая запястья, в центре поляны уже лежало сколько-то хвороста — однако еще недостаточно для костра, призванного согреть пятнадцать человек.
Джарвис, по-прежнему связанный, застыл у повозки, бездумно глядя в небо с разрывами туч, сквозь которые мерцало несколько звезд. Забравшись в повозку, Тай для тепла надела под куртку еще и камзол, затем достала свой плащ неролики и расстелила под деревом. Не проронив ни слова, но кивнув в знак благодарности, принц опустился на подстилку.
Руки мало-помалу начали отходить. Сейчас стоило бы задать им какую-нибудь работу, чтобы расшевелились окончательно — да какая тут работа! Уж наверняка лаумарцы не доверят ей чистить коренья для их ужина. Разве что… Тай пошарила под одеждой, и на свет снова явилась тростниковая флейта.
Что бы такое сыграть? Настроения не было ни на что. Пожалуй, «Рабыню из Афрара» — там нужна хорошая беглость пальцев…
Катем, праздно сидевший в ожидании, пока солдаты оборудуют костер, вскинулся было, но потом снова опустился на снятое с лошади седло — видимо, прощупал флейту неким сверхъестественным чутьем и не нашел в ней ни грана магии. Тем временем у костра переругивались солдаты: «Что, и у тебя не загорается? А ну, Ситри, попробуй-ка ты!» — «Может, за кресалом сбегать? У меня есть в седельной сумке.» — «Не смеши людей! За кресалом он сбегает… Если от открытого огня не занимается, от искры не займется тем более.» — «К демонам все, зовите Катема. Он посвященный, вот пусть сам и управляется со своей зажигалкой.» — «Да при чем тут Катем? Это вы, олухи, натащили одного сырья, словно не самим у этого костра греться — лишь бы поскорей да побыстрей…» — «Сырья, значит? А где я тебе сушье найду, если весь лес промок насквозь, как губка?! Или тебе кажется, что все еще август на дворе? Что было, то и тащили, мать твою!» Джарвис, слушая это, посмеивался одними уголками губ — он не особенно рассчитывал, что будет допущен к костру, а потому ощущал себя вправе позлорадствовать.
Окончив «Рабыню», Тай посмотрела на спутника и без всякого намека с его стороны опять заиграла «Мы отхлебнем вина».
Лес вокруг словно затаил дыхание, внимая мелодии. Лувес стоял спиной к пленникам, и они не видели его лица, но откуда-то Джарвис знал, что тот тоже слушает, замерев, и переливы нот будят в его сознании нечто такое, о чем он предпочел бы не вспоминать — слишком больно… Даже Катем негромко вздохнул о чем-то своем.
Тай сыграла «Полет орла», затем еще раз песенку про Чалыкуш, затем салнирскую плясовую, которую исполняют, давя виноград — и наконец решила, что пальцы полностью пришли в норму. Флейта снова скрылась у нее за пазухой…
И лишь после этого пламя наконец-то соизволило перескочить с иссиня-белого комочка в ладони солдата на одну из веток. Не прошло и пяти минут, как на поляне весело пылал большой костер, а солдаты насаживали на самодельный вертел барашка, купленного в приграничной деревне.
Лувес лично принес Тай кусок жирного подгорелого мяса (впрочем, то, что ели солдаты и клирики, выглядело немногим лучше), ячменную лепешку и большую деревянную посудину с водой. После того, как она поела сама и помогла поесть Джарвису, ее снова связали и вместе с принцем загнали в повозку, у которой встали на часах двое солдат. Еще трое остались дежурить у костра, остальные же улеглись спать в две палатки, разбитые на поляне — одна для клириков и командира, другая для рядовых.
Через час все затихло. Трое у костра без всякого азарта кидали кости в свете догорающего пламени, двое у повозки, завернувшись в плащи, клевали носами, а из палаток доносился негромкий храп.
— Спишь? — Тай толкнула плечом Джарвиса.
— Уснешь тут, — отозвался он таким же еле слышным шепотом. — Тебе-то дали отдохнуть, а у меня руки уже совсем неживые…
— Тогда давай споем, как договаривались. Зря, что ли, я слова зубрила?
— Сейчас?
— А когда еще? Если мы не спим, с какой стати должны спать они? Тут уже и непристойностей никаких не надо, только бы погромче да погнуснее.
— Ладно, запевай, а я подхвачу, как сумею, — не стал спорить Джарвис. Лучше уж так, чем лежать без сна и мучиться от затекших рук и вопросов, на которые нет ответа…
Голоса монахини и принца звучали совершенно не в лад, однако разобрать слова можно было без труда. В целом выходило приблизительно как у пьяных гуляк под чужими окнами, путающихся в куплетах какой-нибудь «Красотки Уллин». Вполне естественно, что именно так на их пение и отреагировали.
Сначала их попросили заткнуться по-лаумарски, потом Лувес перешел на меналийский, наконец, Катем (снова по-лаумарски) выкрикнул какой-то приказ, и в повозку просунулась голова одного из часовых.
— А ну живо кончили глотки драть! В дороге выспались, да?!
— За окошком дело к маю, солнца огненная пещь, — с чувством пропела Тай прямо в лицо солдату. — А я рыбушку вкушаю — упоительная вещь!
— Между прочим, даже вкусно, — поддержал ее Джарвис. — Как попробуешь — поймешь. Поначалу вроде грустно, а потом…
В этом месте солдат отвесил ему оплеуху, и принц поневоле прикусил язык. Зато Тай издала такой оглушительный вопль, что уши заложило не только у солдата, но и у самого Джарвиса.
— Это что ж творится? — запричитала она, как салнирская старуха над убитым сыном. — Мы, значит, им ночное дежурство решили скрасить, развлечь, как умеем, а нас за это — по морде! Хорош вояка — связанного бить! Ты ему руки развяжи, посмотрим тогда, чья морда целее останется!
— Кончай насмехаться, ведьма, — раздался голос Катема у самой повозки. — Или ты забыла, как больно жжет
— Давай, — с радостью ухватилась Тай за реплику клирика. — Жги беззащитную женщину святой силой. Только что ж ты сразу свой контур не оживил, если наше пение так тебе не по нутру? Или он у тебя через раз работает, как и зажигалка?
— Я говорил вам, брат Лувес, что ключи от контура должны быть у меня! — взревел Катем. — Немедленно уймите эту нахалку!
— И не подумаю, — отозвался издали младший клирик. — Контур настроен так, что оживает сам собой при попытке применить магию, и перенастраивать его я не уполномочен. А вы, брат Катем, не поддавайтесь на провокацию. Неужели не понятно, что она нарочно злит нас? Идите в палатку и ложитесь. Рано или поздно она устанет надсаживаться.
— Кто тут старший, в конце концов? — окончательно вышел из себя Катем.
— Его преосвященство архиепископ Кильседский, — спокойно заметил Лувес. — Мы с вами в равной степени его покорные слуги. А потому мой вам совет: оставьте пленных в покое и постарайтесь уснуть.
Слова Лувеса возымели действие. Катем тяжело вздохнул, что-то проворчал для порядка и удалился от повозки, на ходу командуя солдатам: «Пока они только орут, сидите и молчите. К сожалению, если заткнуть им рот кляпом, это тоже может оказаться доведением до невыносимого состояния.»
— Сработало! — на этот раз Тай толкнула Джарвиса коленом. — Продолжаем выступление! Я, правда, по-вайлэзски знаю только «Пастушку» да еще про коня с зеленым хвостом, но можно попробовать и что-нибудь меналийское… Главное — не давать им спать!
— Давай пока про коня, а там видно будет, — постановил Джарвис.
Однако дальнейшие их усилия на первый взгляд не принесли никаких плодов: ни «Конь», ни «Пастушка», ни повторно исполненная «Рыба без лука» не вызвали ни одной ответной реплики со стороны пленителей. В конце концов, как и предсказал Лувес, Тай утомилась и уснула, позволяя спать всем остальным. Некоторое время Джарвис, не решившись продолжать в одиночку, молча лежал в темноте и шевелил пальцами, чтобы хоть как-то разогнать кровь в онемевших руках. Затем и его начало клонить в сон…
Внезапно он почувствовал, что кто-то толкает его в бок — и не с той стороны, где лежала Тай, а с другой, прямо сквозь полог повозки.
— Эй, нелюдь!
— Сам нелюдь, — отозвался Джарвис по-лаумарски, машинально подражая тону Тай.
— Ладно, не нелюдь… Хошь, вина глотнуть дам? Хорошее, сливовое, не какая-нибудь кислятина!
— С чего это ты такой добрый, солдат? — Джарвис разглядел, что одно из креплений полога вынуто, шкура слегка отвернута, и в образовавшуюся дыру сочится слабый свет.
— Так я ж не за просто так. Я тебе вина, а ты мне еще раз повторишь слова про луррагского коня. Напарник мой отрубился, у костра, кажется, тоже дрыхнут… а у меня и писало угольковое при себе, и клок бумаги в заначке имеется, и огонек волшебный я стащил у Ситри… Ну не ведьму же мне просить!
В первый миг Джарвис даже оторопел от столь несуразной просьбы. А во второй понял, что вот он — шанс, на который надеялась Тай.
— Нет уж, сведения за сведения, — произнес он с хитринкой. — Давай так: я тебе «Коня», а ты взамен честно отвечаешь мне на три вопроса.
— А почем знать, может, у меня права такого нет? — усомнился солдат. — Или я просто ответа не знаю?
— Тогда не ответишь, — как можно беззаботнее обронил Джарвис. — На нет и суда нет.
— Ладно, хрен с тобой, — решился солдат. — Спрашивай.
— Как вы узнали, где и когда с нами встретитесь? — эта проблема мучила принца больше всего.
— Хочешь понять, кто вас выдал? — усмехнулся солдат. — Вот уж чего не знаю, того не знаю. Архиепископ приказал, мы и пошли, куда велено. А уж кто ему о вас донес, это не по моей части.
— Что, так прямо из Кильседа сюда и перлись? — оторопел Джарвис.
— Ну да, — подтвердил солдат. — Кстати, это уже второй вопрос.
— Не-а, — возразил Джарвис, пытаясь интонацией обратить свою настойчивость в шутку, — это было уточнение первого. А второй вопрос — кто такой брат Лувес?
Он ожидал услышать в ответ какие-нибудь подробности, относящиеся к общему прошлому молодого клирика и Ломенны, и тем подтвердить свою догадку — не более того. Но солдат заговорил совсем о другом.
— Лувес-то? О, это парень серьезный, из Святого Дознания. Раньше на западе работал, а с полгода назад архиепископ лично его в столицу перевел. Говорят, подает надежды…
— Так кто же тогда над вами главный, он или Катем? — растерянно выговорил Джарвис.
— Третий вопрос, — решительно отрезал солдат. — И не отговаривайся больше, играть надо честно. Главный, конечно, Катем. Во-первых, у него сан выше, во-вторых, противомагическая выучка лучше. Это ему испытание: доставит вас, как велено, тоже дознавателем сделают. Теперь говори про коня, а то, не ровен час, напарник мой проснется.
Джарвис попытался собраться с мыслями. Итак, Лувес — человек архиепископа. При этом глава отряда все-таки Катем, но глава чисто номинальный — в таких делах решающую роль играют не должность и сила, а доступ к закрытым сведениям. И несомненно, его больше у Лувеса, раз тот в двадцать с небольшим уже дознаватель, а Катем в тридцать пять — еще нет.
Теперь не оставалось сомнений, что если кто-то и способен прояснить их дальнейшую участь, то это бывший любовник Ломенны. Сие делало угрозу костра довольно-таки призрачной — и одновременно окончательно запутывало…
— Что ж, пиши, — вздохнул Джарвис. — Ты слово сдержал, я свое тоже держу. У луррагца есть аркан, верный конь и ятаган, шапка с вышивкой и с куревом кисет… записал? Два кинжала, лук тугой и приятель, волк степной — только денег у него обычно нет…
Утром Лувес, едва глянув на руки принца, помрачнел и без всяких просьб предоставил ему такую же передышку, как вчера Тай. Даже Катем не протестовал: распухшие и посиневшие, пальцы слушались Джарвиса настолько плохо, что было очевидно — боец из него сейчас никакой.
В первой же деревне, куда отряд прибыл через час после начала пути, Катем приказал остановиться около кузни, и веревки на запястьях Тай и Джарвиса сменились ручными кандалами, а рубцы от пут были смазаны маслом и перевязаны. Из последнего факта Джарвис сделал вывод, что связанные руки — не специальная пытка, призванная сломить пленников, а скорее упущение команды, явно прежде не переправлявшей добычу на столь большое расстояние.
Итак, их берегли — в особенности Лувес, тщетно пытающийся скрыть свое отношение за гневными пассажами в адрес Тай, якобы загубившей его молодость. Из разговора клириков с кузнецом Джарвис уловил: запрет доводить пленников до невыносимого состояния обусловлен тем, что, приведенные в отчаяние, те могут ударить магией, презрев боль от освященных контуров. Однако в таком случае столь корректное отношение к пойманным колдунам должно бы являться нормой в Лаумаре — для Катема же оно явно в новинку. Снова что-то не то…
Вопросы, вопросы — и ни единого ответа. Джарвис был уверен лишь в одном (и постарался передать свою уверенность Тай): впереди их ждет отнюдь не костер. Но тогда ЗАЧЕМ он и его спутница могли понадобиться мятежному архиепископу?!!
…спустя всего три дня после истории с Шиповником Тай стояла в толпе около возвышения, на котором жонглировали факелами две девушки в обтягивающей чешуе и масках ящериц. Зрелище было красивым по любым меркам, и Тай без стеснения любовалась каждым движением великолепных тел.
И вдруг (о это вечное Замковое «вдруг»!) ноздрей ее коснулся едва уловимый тонкий аромат. Опытное чутье алхимика тут же разложило запах на составляющие: смола лакового куста, вербейник, горькая вишня… и древесный мох! Мгновенно забыв про представление, Тай повернулась к толпе в поисках источника аромата.
Долго искать не пришлось. Слабый запах исходил от волос мужчины с длинным волнистым ножом на поясе, одной рукой небрежно обнимавшего странное существо с телом женщины и головой волчицы, одетое лишь в нагрудник из бурой замши и такую же короткую юбку.
Тай отказывалась верить своим глазам — однако не верить носу не могла. Ее тренированное обоняние не могло подвести даже в Замке! Но… это тело цвета темной бронзы, сильное, по-своему красивое, но лишенное какой бы то ни было утонченности, тело воина, не танцора… Черная атласная рубаха с глубоким вырезом заправлена в штаны из темно-красной блестящей кожи, на носках черных сапог поблескивают стальные накладки, запястья усилены тяжелыми боевыми браслетами. Волосы, заплетенные в косички, перехвачены пурпурным шелковым шарфом, а лицо, от лба до скул, скрыто зловещей черной маской из рельефной кожи. В налобье маски недобро горит кровавый камень, провалы же глазниц непроницаемо черны, словно в них действительно лежит та пустота, о которой говорил Шиповник…
Но тут Тай очень вовремя вспомнила слово «испытание», услышанное из уст Тиндалла, и ее покинули последние остатки нерешительности. Протиснувшись сквозь толпу, она положила руку на локоть разбойника в черной маске, и когда тот обернулся, сказала с чуть нахальной улыбкой:
— Здравствуй, Тиндалл. Как видишь, я опять тебя вычислила.
— Мое имя Айро эм Итанки, — голос его прозвучал с холодной резкостью, снова на миг заставив Тай усомниться в собственных догадках. — И я не нуждаюсь в услугах какой-то меналийки — хотя бы потому, что обычно мне оказывает их вот эта тварь.
— Если я не интересна вам как женщина, то могу пригодиться как алхимик, — Тай улыбнулась, уже откровенно издеваясь. — Мало кто из гостей Замка пользуется ароматами, так что он до сих пор составляет их по трем-четырем шаблонам. А я могла бы, допустим, сделать вам композицию… без древесного мха. Если правда, что все анатао — большие ценители хороших благовоний…
Он обернулся к ней всем корпусом.
— Слушай, девочка, если ты будешь мешать мне смотреть представление, то рискуешь познакомиться с зубами моей Вэйстел! Так что отойди-ка, пока не случилось ничего дурного, — и в тот момент, когда он произнес эту отповедь, прорези его маски полыхнули хорошо знакомым Тай лимонным светом!!!
Снова угадала! Тай стало так хорошо и весело, что она была готова кинуться на шею Айро-Тиндаллу или запрыгать по залу на одной ножке. С огромным трудом сдержав веселье, она присела перед хозяином Вэйстел в таканском реверансе:
— Что ж, не стану настаивать. Буду нужна — сами найдете, — и растворилась в толпе, тихо смеясь про себя в предвкушении продолжения.
Продолжение наступило пару часов спустя, когда очередной ценитель ее прелестей сделал попытку увести девушку из зала. Но не успели они пройти и нескольких шагов по коридору, как на плечо Тай легла тяжелая рука. Она обернулась и ничуть не удивилась, увидев перед собой Айро.
— Вот где ты, паршивка! Стоило мне отвлечься на важный разговор, как ты делаешь попытку удрать с другим!
— Простите, хозяин, я имела глупость решить, что больше не нужна вам… — Тай потупила глаза, подыгрывая Тиндаллу.
Неизвестно, что подумал спутник Тай, услышав из ее уст обращение «хозяин» — может быть, что имеет дело с самим Элори? Во всяком случае, исчез он буквально за какую-то секунду: был — и нет. Айро, крепко ухватив Тай выше локтя, повел ее по коридору, и лишь отойдя на приличное расстояние от бального зала, с явным удовольствием снял маску. Открывшееся лицо с грубоватыми рублеными чертами не имело ничего общего ни с аристократической красотой молодого таканца, ни с чувственной мягкостью Дэйра, ни тем более с утонченностью Шиповника — но на нем ярко и радостно пылали глаза цвета кожуры лимона.
— На этот раз я нарочно сделал все, чтобы ты не сумела угадать, — признался Тиндалл, глядя на девушку с нескрываемым восхищением. — Неужели только по запаху? Так ведь и он был не таким, как в прошлый раз…
— Я на самом деле уже пять лет работаю в алхимической лаборатории, — горделиво отозвалась Тай. — Поэтому, во-первых, умею различать оттенки ароматов, а во-вторых, знаю, как непросто их придумывать. Кроме воображения, тут надо иметь кое-какие навыки, а с этим в Замке… сам знаешь как. И из женщин-то далеко не все пользуются благовониями, да и те самыми простенькими. А уж из мужчин, если они не из Алмьяра — только ты… и Шиповник, — она хитро усмехнулась.
Он привлек ее к себе — сильно, с подчеркнутой властностью, — тронул губами затылок, шею, обнаженные плечи.
— Ты выиграла, полностью выиграла все три раза. Я уже перестал верить, что здесь найдется хотя бы одна женщина, способная на такое. Что ж, отныне ты под моей рукой, и я не отдам тебя никому!
— А как же эта тварь, Вэйстел? — поддразнила его Тай.
— Простой фантом, — махнул рукой ее любовник. — Наглядный образ мировоззрения так называемого «настоящего мужчины», который решительно не представляет, зачем вообще нужны женщины, кроме как для постели. Поэтому они его почти не интересуют, а спать он в идеале предпочел бы со своей верной овчаркой, — он рассмеялся, и Тай не смогла не засмеяться вместе с ним.
— Значит, ты сам ее сотворил? — уточнила она, отсмеявшись. — Никогда не слыхала, чтобы кто-то здесь мог такое — даже Элори…
— Есть такая странная категория обитателей Замка — Ювелиры, — чуть смущенно, на мгновение выпав из образа, пояснил Тиндалл. — Ты не слышала прежде этого слова, я не ошибаюсь? У них совершенно особый статус, и их никогда не было больше десяти… а я даже не лучший из них. Пройдет совсем немного времени, и ты, если захочешь, будешь уметь все то же, что и я — у тебя для этого прекрасные задатки. А главное… помнишь, ты сказала Дэйру про подлинник и подделки? Так вот, ты тоже в полной мере наделена этим свойством — а только оно и делает человека истинным Ювелиром.
— Помню, — Тай прижалась к нему всем телом, ощущая, как медленно и сильно поднимается в ней желание. — Как же я счастлива, Тиндалл, что нашла тебя здесь! Ты такой… такой… ты лучше всех!
В этот миг в конце коридора возникла еще одна пара, ищущая уединения, и Тиндалл снова поспешно закрыл лицо кожаной маской.
— Пойдем, я покажу тебе свои тайные покои. Кстати, — он усмехнулся уголками губ, — ты ведь еще не испытала, каков в близости Айро с Итанки…
— Слушай, Тиндалл, а на самом-то деле ты какой? — спросила Тай, когда все пришло к своему концу, и они просто молча лежали в объятиях друг друга на покрывале, напоминающем древесный мох не только запахом. На полу валялись обрывки ее платья, которое Айро разрезал надвое ножом перед тем, как швырнуть девушку на постель, и сделал это столь ловко, что даже не задел ее кожи… — Ты всегда доигрываешь до конца — каждый раз я разоблачала тебя до близости, и все равно не покидает ощущение, что я была на ложе с четырьмя совершенно разными людьми…
Он улыбнулся ей так тепло, что Тай даже не стала гадать, кому принадлежит эта улыбка — Дэйру из Ониксовой Земли, или юному насмешнику, пойманному ею за хвост, а может быть, кому-то, кого она еще не видала…
— Веришь ли, Тайах — я такой, каким хочу быть. Это же Замок, где нет ничего невозможного, и я играю ту роль, какая придет мне в голову, под настроение. А каким бы ты хотела меня видеть?
Каким? Тай задумалась. Искрометная дерзость и возвышенное преклонение, бережная забота и агрессивная мужественность, страстная юность и мудрая зрелость — разве может все это совместиться в одном человеке? Но вот он, позволивший запомнить себя и таким, и иным, и третьим…
— Каким хочешь, таким и будь, — Тай намотала на палец одну из его жестких косичек, переплетенную алой нитью. — Все равно ты — это ты. Ты сыграешь тысячу ролей и останешься собой. А те, кого я знала здесь до тебя, и собой-то быть не умели.
— Спасибо тебе, Тайах, — он легко поцеловал ее в плечо. — Но имей в виду, я все равно сумею выяснить, что же тебе больше нравится… А сейчас постарайся уснуть. Если ты заснешь на этом ложе, то проснешься у себя, и отныне всегда будешь попадать в Замок, просыпаясь в моих покоях…
Демоны ее знают, как называлась эта площадь во времена вайлэзского господства — к тому моменту, когда Джарвис первый раз оказался в лаумарской столице, старое название было давно забыто, и гордые местные жители именовали ее исключительно площадью Свободы. Вот только в тот раз он въезжал на эту великолепно пригнанную брусчатку верхом, с Зеркалом у бедра — сейчас же сидел в повозке со скованными руками и различал в открытом проеме лишь фрагменты окружающих зданий.
— Смотри, Тай, — повел он рукой в сторону проема, звякнув железом на запястьях. — Видишь вон то сооружение ядовито-розового цвета, с балкончиком? Это их так называемый Дворец Народного собрания. Что-то вроде вайлэзских Генеральных Штатов, только без короля во главе. Говорят, именно с этого балкончика когда-то и была провозглашена независимость страны…
— Нашел время показывать достопримечательности, — Тай даже головы не повернула. При въезде в Кильсед она изрядно разнервничалась и тщетно пыталась это скрыть.
— Да не в достопримечательностях дело! — слегка обиделся Джарвис. — Просто для того, чтобы отправить нас в застенки Святого Дознания, нет никакой необходимости въезжать в Церковный квартал через площадь Свободы. Тюрьма едва ли не с противоположной его стороны, а на площадь выходят кафедральный собор и чуть подальше — личные апартаменты архиепископа Кильседского.
— И в которое из этих двух мест нас, по-твоему, везут? — поинтересовалась Тай с несколько большим оживлением.
— Понятия не имею, — озадаченно произнес принц. — Ясно одно — не в тюрьму.
Погрохотав по брусчатке еще пару минут, повозка замерла в виду великолепной чугунной ограды из сплетенных кованых роз и терний. Невидимые Катем и Лувес обменялись репликами, которых Джарвис не разобрал, затем в поле зрения мелькнула фигура солдата в скругленном шлеме. Наконец, минут через десять томительного ожидания, в повозку заглянула голова Лувеса.
— Выводи пленных, — скомандовал он стражнику. — Его преосвященство ждет.
На улице Тай сразу втянула голову в плечи — накрапывал противный осенний дождь. Смеркалось, но еще можно было разглядеть, что деревья и кусты в парке вокруг дворца уже наполовину облетели. Да, это вам даже не Вайлэзия…
Их провели под конвоем — Лувес шествовал впереди, Катем же остался у повозки, весьма взбешенный этим обстоятельством — к какому-то боковому входу. Со скованными руками подниматься по крутой темной лесенке было очень неудобно, пару раз Тай оступилась, и Лувес был вынужден ее поддерживать. За лестницей последовал коридор, широкий, но столь же темный — падающего из окна тусклого вечернего света, да еще прошедшего сквозь кроны деревьев, было явно недостаточно для того, чтобы рассмотреть детали убранства.
У тяжелых дубовых дверей, напомнивших Джарвису вход в зал заседания Генеральных Штатов, но куда проще отделанных, Лувес на миг замешкался, словно собираясь с духом, а потом, чуть приоткрыв одну из створок, юркнул внутрь.
— Ничего не понимаю, — шепотом произнес Джарвис. Тай не ответила.
Буквально через полминуты Лувес снова высунулся наружу и энергично махнул рукой. Стражники рукоятями мечей подтолкнули пленных к дверям, предупредительно распахнутым молодым монахом. Повеяло густым ароматом благовоний.
Оказавшись внутри, Джарвис даже зажмурился на миг — настолько плотно воздух в кабинете был пропитан дымом, тянущимся сразу из четырех больших курильниц. Кроме дыма, разглядеть что-либо мешал ставший привычным полумрак — шторы на окне были уже задернуты, не дожидаясь окончательной смерти дня, и довольно большую комнату освещали лишь три единственных свечи в канделябре, стоящем на краю большого стола. Однако самого архиепископа за столом не было — он сидел в кресле в глубине комнаты, вне круга света. Сквозь дым и полумрак даже Джарвис мог различить лишь смутные очертания фигуры в темно-красном, с длинными седыми волосами, держащейся, несмотря на преклонный возраст, исключительно прямо.
— Благодарю вас, брат Лувес, — раздался звучный голос, хорошо знакомый принцу по событиям в Шайр-дэ. — Теперь оставьте нас одних. Идите к брату Катему и успокойте его, а то он уже изнывает от нетерпения. И не беспокойтесь — моя сила защитит меня лучше всякой стражи.
Почтительно поклонившись, Лувес выскользнул назад в коридор. Двери захлопнулись, и пленники остались один на один с фактическим владыкой Лаумара.
— Ни шагу дальше стола, — снова донесся из полутьмы голос архиепископа. — Иначе ваши контуры активируются сами собой.
Джарвис решил, что пора перехватить инициативу. Ясно было одно: для банального допроса нет нужды доставлять схваченных приспешников Хаоса сразу же во дворец, минуя застенок. Так для чего же, три тысячи морских чертей, их сюда приволокли?!
— Странная у вашего преосвященства манера принимать гостей, — начал он, постаравшись вложить в голос как можно больше вызова. — Обычно свет, выставленный таким образом, ожидаешь увидеть где-нибудь в сыром подвале с ржавыми железками и жаровней, а уж никак не…
— Я достаточно стар и облечен достаточной властью, чтобы проводить допросы там, где считаю нужным, — мгновенно отозвался архиепископ. — Или наследник меналийского престола считает, что его всегда должно принимать при ярком свете, что бы он ни натворил?
Кровь бросилась в лицо Джарвису. Откуда главе лаумарской церкви известен его титул?! Да, Элори точно так же знал эту подробность, не спрашивая — но то был могущественный демон, претендующий на звание божества! Или сила, которой владеет пастырь мятежного Лаумара, настолько велика?
— Я виновен перед вами, не отрицаю, — произнес он значительно менее уверенным тоном. — Но на моей спутнице нет ни малейшей вины, и вы не можете не знать этого. Вы видели Ломенархик в Шайр-дэ, вы лично сражались с ней на алмьярской границе — и после этого посмеете утверждать, что стоящая перед вами женщина и есть та самая, которую я увел у вас с костра?
Из темноты послышался короткий смешок.
— Существу вашей расы стоило бы знать, что когда ведешь магический поединок, то видишь в основном ауральный спектр противника, а уж никак не его лицо, — интонация, с которой были произнесены эти слова, мгновенно вызвала в памяти Тай чуть высокомерную снисходительность Арзаля, так всегда бесившую ее. — Или вы оба хотите сказать, что стоящая передо мной женщина не только не делила ложе с Повелителем Хаоса, но и никогда в жизни не бывала в Замке Тысячи Лиц?
— Где она бывала и где не бывала — это отдельный вопрос, — Джарвис изо всех сил пытался сохранять спокойствие. — Однако если уже само посещение Замка делает человека виновным в ваших глазах, зачем было посылать для опознания брата Лувеса? В отличие от вас, он прекрасно знает в лицо свою бывшую любовницу — так ради чего он лжесвидетельствовал перед лицом другого вашего посланца?
— Сначала выдал на казнь женщину, которую когда-то любил, а теперь еще и лжет в глаза! — неожиданно вмешалась Тай. По ее голосу Джарвис понял, что монахиня-алхимик разозлена настолько, что больше не имеет сил длить молчание. — Нечего сказать, достойных людей вы берете себе на службу, святой отец!
— Не тебе рассуждать о достоинстве в этих стенах, падшее создание! — возвысил голос архиепископ. — Если наследник величайшего из королей мира унизился до того, чтобы подбирать объедки за демонами Хаоса, то это еще не дает тебе права…
— А вы нам свечку держали, да, святой отец?! — так и взвилась Тай. — Нам всем?!
Она устремила на архиепископа яростный взгляд — и снова, как когда-то в Замке, Джарвис отчетливо увидел два зеленых луча, прочертивших дым благовоний. Если раньше он мог считать, что эти мимолетные вспышки лишь чудятся ему, то теперь для сомнений не осталось места — днем глаза Тай светились точно так же, как и ночью.
— Попрекать женщину постелью — нет ничего проще! А вот дать себе труд разобраться…
— Ни слова больше! — перебил ее архиепископ таким тоном, что девушка невольно осеклась. — Я получил последнее подтверждение.
С этими словами он поднялся из кресла и сделал несколько шагов к своим пленникам. Когда свет свечей упал на его лицо, Джарвис не сразу осознал, что видит перед собой не старика, читавшего заклятия с карниза Пьющей Лошади, а светловолосого мужчину не старше сорока лет. Но не успел он изумиться этому обстоятельству, как случилось нечто еще более достойное изумления. Остановившись перед Тай, мужчина низко поклонился ей и произнес:
— Что ж, приветствую тебя, наместница Мертвого бога, ибо это и в самом деле ты. Позволишь ли? — с этими словами он коснулся ее скованных рук.
— Что я должна позволить? — озадаченно произнесла Тай, совершенно выбитая из колеи этим невероятным поворотом.
— В твоем присутствии существует лишь та магия, которой ты дозволяешь быть. Поэтому я вынужден просить твоего разрешения даже на то, чтобы избавить тебя от неудобства, которое сам же тебе причинил.
— Конечно, разрешаю, — выговорила Тай все так же ошарашенно.
Мужчина в темно-красном по очереди дотронулся до обоих браслетов на руках девушки. Сверкнули две искры — и оковы со звоном упали к ногам Тай.
— Что все это значит? — наконец сумел выдавить Джарвис, когда над ним проделали ту же операцию.
Вместо ответа помолодевший архиепископ подошел к окну и приоткрыл его. Холодный осенний ветер ворвался в комнату, разгоняя тяжесть благовоний и проясняя сознание. Затем, взяв одну из свечей, архиепископ зажег от нее еще шесть, укрепленных в двух других канделябрах.
— На то, чтобы понять, что все это значит, — спокойно произнес он, — у нас с вами впереди целая ночь.
— …Так оно и есть. Все те, кого ты перечислила — тоже жрецы Валориса. Но в любой конфессии, помимо рядовых клириков, существует тот, кого именуют наместником бога на земле. Считается, что это глава церкви, но на самом деле — далеко не всегда… Короче, лишь у наместника Мертвого бога глаза могут вспыхивать не только в его владениях, но и в дневном мире. Потому-то я и принял вас в такой обстановке — другого способа убедиться, что передо мной не простой, как вы выражаетесь, Ювелир, а именно проводник воли Валориса, у меня не было, — архиепископ усмехнулся. — А еще потому, что в присутствии любого из вас я полностью лишаюсь какой бы то ни было силы, и моя личина почтенного старца тает, как снег.
— Ну да, — кивнула Тай. — Теперь понятно. В дыму луч света виден лучше всего. Только почему вы говорите «в его владениях»? Замок же — владения Повелителя Снов!
— Во-первых, еще раз повторяю, что ты равна мне, и никаких «вы» между нами быть не должно, — возразил архиепископ. — А во-вторых, Замок был и пребудет творением Валориса — иначе не может быть, поскольку в присутствии любого из вас чары этого места только расцветают. Ваш же Повелитель Снов — всего лишь крыса, неизвестно как пробравшаяся в покинутый дом Владыки Радости и изрядно загадившая его.
— Первый раз слышу, чтобы Валориса так титуловали, — протянул Джарвис. — Хотя не мне судить — я и на имя-то это наталкивался только в очень старых свитках. Смею думать, среди моих сородичей разве что Сехедж да трое-четверо умников из Янтарной ветви помнят, что был еще и такой Непостижимый.
— Все еще сложнее, — вздохнул архиепископ. — Я называю Мертвого бога Валорисом просто потому, что нельзя же богу совсем без имени. А Владыка Радости — совершенно отдельный термин родом из Эньяты. В трудах многих древних мыслителей эта сущность обычно отождествляется с Валорисом, но Лако-эд-Риик сомневается в правомерности такого отождествления — и я, признаться, вместе с ним. Будь это так, твой господин был бы всего лишь одним из хозяев мира сего, пусть и первым среди равных, тех, кто награждает силой в обмен на душу и преданное служение.
— А разве это не так? — удивилась Тай. — Сила Черного Лорда отменяет магию Солетт, сила же Валориса отменяет магию всех прочих богов. Обыкновенная иерархия.
— Да, вот только ты, госпожа моя, в этом случае была бы чародейкой посильнее властителя долгоживущих. А ты ведь обычный человек, не так ли? — архиепископ взялся за черпак и плеснул еще глинтвейна сначала себе, затем в торопливо подставленную чашу Джарвиса. — Он изгнан за грань, его именуют не иначе как Мертвым богом — и все-таки… Поневоле напрашивается мысль, что механизм его воздействия совсем иной, нежели у прочих.
— И все-таки не могу понять, — в отличие от Джарвиса, увлеченно слушавшего теоретические выкладки архиепископа, Тай все время пыталась вернуть разговор на грешную землю, к вещам, непосредственно касающимся ее самой. — Ювелиром я стала три с лишним года назад. Однако за эти годы никто, кроме… — она сделала над собой усилие, — …кроме тебя, Эрдан, не замечал у меня в глазах никакого свечения.
— А в ночь перед исцелением Нисады? — тут же припомнил Джарвис. — У лесного озера, когда ты завязала мне глаза перед тем, как… Я сразу же и сказал тебе про свечение, помнишь? Да и помимо этого замечал, только не был уверен — например, когда вы с Нисадой ругались на постоялом дворе, свет свечи вроде бы на миг стал зеленым…
— Про это ты мне не говорил, — насторожилась Тай. — А тогда, у озера, я решила, что своим внешним видом притянула магию Замка в день, и не придала значения…
— Увы, ты не придаешь значения почти ничему, что нельзя потрогать руками и понюхать носом, — не сдержался Джарвис. — Кто поручится, что монахини в твоем монастыре, заметив у тебя в глазах зеленый отсвет, не думали так же, как я — показалось?
— Отсвет появляется, если Ювелир испытывает какое-то сильное чувство, — возразила Тай. — А в монастыре основным моим сильным чувством был гнев, когда идиотки-подручные что-нибудь портили. Например, когда дурища Синбель не удержала щипцы и вывернула в очаг полный горшок отвара. Кстати, и пару тогда было — почище, чем в иной бане. Уж в этом-то пару не заметить лучи из глаз было бы просто невозможно! И насчет магии, которая не срабатывает, как-то не все одно к одному. Скорее наоборот — Джарвис то и дело говорил, что по моей просьбе сделал нечто немыслимое для себя. А из противоположного могу вспомнить разве что вывалившийся из моста заклятый камень. Да и тот подождал, пока мы проехали через мост, пообедали, и только через час, когда я взялась за флейту, надумал покинуть свое место…
— За флейту?! — Эрдан даже привстал с места. — За какую флейту?!
— Вот она, взгляни, если хочешь, — Тай достала из-под камзола свое сокровище и протянула архиепископу. — А что в ней может быть такого?
Эрдан принял флейту самыми кончиками пальцев — с огромным благоговением, как показалось Джарвису — и некоторое время разглядывал ее в свете свечей. Хотя, казалось бы, чего там разглядывать — обыкновенная тростинка, крытая лаком, с аккуратно высверленными дырочками…
— Зеленая флейта, — наконец выговорил архиепископ с почтительным придыханием. — Я и не надеялся когда-нибудь увидеть ее вживе.
— Да что в ней такого? — по-прежнему недоумевала Тай.
— Ничего, — усмехнулся Эрдан. — Если не считать того, что во всех известных мне текстах этот предмет называют атрибутом Мертвого бога. Теперь понятно, каким образом происходит избрание наместника — Владыка Радости вручает ему свой знак.
— По-моему, Джарвис на Владыку Радости не тянет, — заметила Тай со своей обычной язвительностью. — Ибо эту вещь подарил мне именно он.
— Девочка моя, ну неужели Мертвый бог лично явится из-за предела, чтобы передать тебе флейту из рук в руки? — неожиданно ласково произнес Эрдан. — Все свои дела он делает руками смертных, которые склонны усматривать в этом лишь совпадение. Эд-Риик называет сие «промыслом божьим». А чудеса на манер тех, что приписывают вайлэзскому Единому, с громом и волнами до небес — не его стиль. Тому, кто истинно силен, нет нужды запугивать людей театральными эффектами и красочными зрелищами.
— Слушай, я, кажется, понял, — подал голос Джарвис. — Ты ведь ничего не знала о своих возможностях, пока тебя не просветил Арзаль — зато, как все люди Запада, всегда верила в магию. А значит,
— Я и не заметила, что у них что-то не горело, — растерянно произнесла Тай. — Не до того было…
— Лувес сообщил мне об этом, но дать свое истолкование сему факту не решился, — довольно заметил архиепископ. — Лично я склонен согласиться с выводами лорда Джарвиса — ничто из известного мне им не противоречит. Что ж, впредь буду знать, что дозволение не всегда является сознательным волевым действием…
— Отец Эрдан, а
— Видимо, да, — кивнул архиепископ. — Если на них не действует сила хозяев мира сего — логично предположить, что работает и обратный механизм.
— Тогда все окончательно слеглось! — воскликнул принц. — В морском бою с галерой Урано ты не приказывала мне — но мне приказал Берри, который тоже Ювелир! И это же объясняет, почему Солетт до сих пор не развалился от одного наличия там Арзаля!
— Солеттская магия — еще одна моя головная боль, — сокрушенно произнес Эрдан. — Поскольку любая магия — не просто набор формул и действий, но прежде всего энергообмен с кем-то, кто превыше тебя. Даже вас, долгоживущих, это касается — не стало ваших Непостижимых, и силы ваши начали иссякать. Отсюда напрашивается вывод: солеттские маги попросту сами не знают,
— Почему бы не предположить, что они обмениваются с самим Повелителем Хаоса? — поинтересовался Джарвис. — Если Восток принадлежит Порядку, то Запад, как известно, Хаосу, а Солетт находится к западу от моря. Правда, клирики Единого любят говорить, что Хаос — это всего лишь территория, куда еще не дошел Порядок, как тьма — не отдельная сущность, а отсутствие света…
— Отчасти они правы, — кивнул архиепископ. — Своей особой земли, где его чтят как божество, у Повелителя Хаоса никогда не было. Пока Единый подчиняет земли, как король и полководец, и оптом забирает себе жителей покоренных стран, его оппонент входит ночью в каждую спальню и работает с каждой душой по отдельности.
— В трактатах по стратегии, насколько я помню, это именуется асимметричным ответом, — ввернул Джарвис.
Эрдан снова кивнул.
— Тактика Повелителя Хаоса — овладевать людьми, а не сообществами. Из этого правила есть только одно исключение, однако это не Солетт, хотя к востоку от моря многие думают иначе. Впрочем, вас, долгоживущих, по нашу сторону моря тоже считают любимыми подданными Повелителя Хаоса, в то время как ваш народ знает о нем не больше, чем любой другой…
— Выходит, наместник Элори — кто-то из Высоких? — вмешалась Тай. — Раз у него нет своей земли, то значит, нет и своих священнослужителей?
— Земли нет, — Эрдан перевел взгляд на Тай. — А служители есть. Хотя он приложил немало усилий, чтобы никто из смертных не связывал их с его именем. Именно они после смерти пополняют ряды демонов Замка. Ты уже догадалась, о ком я говорю?
— Так вот в чем дело! — Тай хлопнула себя по лбу. — А я-то ломала голову, почему в алмьярском виде Элори всегда выходит исключительно как частное лицо, а балы открывает в каком угодно другом! В то время как две трети его демоненышей косят под «черных цветов»!
— При жизни они и были ими, — подтвердил архиепископ. — То самое единственное сообщество, которое я упомянул раньше. Не перестаю поражаться красоте этого решения: Алмьяр поклоняется Атайнет-воительнице, а Черный Цветок — всего лишь ее супруг, божество любви, которое ничего не решает само и у которого, по сути, нет никакого культа, отдельного от Атайнет…
— Вот только все женщины Запада бредят теми, кого считают земными воплощениями этого божества, — докончила Тай сквозь зубы. — Верен себе — покорять желанием, а не силой.
— Странно, лично я всегда относился к Черному Цветку с симпатией, — протянул Джарвис. — Они с Неролин едва ли не самые приятные боги из тех, которым поклоняются на континенте. Как-то не хочется верить, что он и этот мерзавец — одно и то же лицо.
— Тварям свойственно создавать себе притягательные личины, — отрезал Эрдан. — А людям свойственно в них верить. Ибо, поклоняясь возвышенному, возвышаешься и сам, поклоняясь же мерзости, сам становишься мерзостью.
— Неужели и наша Неролин — всего лишь прекрасная маска на какой-то дряни? — Тай не верила своим ушам.
— Неролин — это вообще особь статья, — нахмурился Эрдан. — Равно как и Черный Лорд Анатаормины. Не знаю, откуда взялись самозваные господа Порядка и Хаоса, когда после ухода Непостижимых свято место оказалось пусто, но вот Неролин когда-то была обычной женщиной из племени, родственного предкам салниров, пока Элори не вздумалось сделать из нее свою куклу.
— Как? — пересохшими губами выдохнула Тай. Ей, чья жизнь целиком прошла под сенью Белой Леди, было проще поверить, что этой сущности нет совсем, чем в то, что она не блага.
— Очень просто. Девочка ходила по ночам в Замок, как многие, пока не согрешила с кем-то в дневном мире и не забеременела. А когда последствий греха было уже ничем не скрыть, решила, что смерть лучше позора, и напилась снотворных трав, чтобы умирать было не так больно. В результате сон, как и ожидалось, перешел в смерть, а девица оказалась заперта в Замке вместе со своим неродившимся чадом. Что делать с ней, Повелителю Хаоса придумать было несложно, но вот что делать с ребенком? В конце концов привел он их в некое место… признаться, я сам не очень понимаю, что это такое — вроде бы тоже владения Хаоса, но связанные не с плотскими желаниями, а со страхом… в общем, велел ей приглядывать за этим местом и вытаскивать из него детишек, которые забрели куда-то не туда. А поскольку вера в богиню-мать — едва ли не самая древняя из людских вер, так и стала она кормиться энергией от тех, кто молится жизнедающей силе.
— Ну слава небесам, — облегченно вздохнула Тай. — Это еще не так обидно. Спасать детей — не позорное занятие. А кто же тогда Черный Лорд?
— А это уже креатура Единого. Точнее, бывший проводник его воли, который помер своей смертью аккурат тогда, когда на острова Внутреннего моря пришли анатао. При всей их склонности к порядку обратить их в свою веру Единому абсолютно не светило — слишком уж они любят жизнь во всех ее проявлениях, да и вообще не для того плыли за сто морей, чтобы перенимать там чужие обычаи. Вот он и подсунул им Дирама — вроде как вассала на держание посадил, чтобы тот отправлял сеньору часть собранной энергии в виде оброка. Да только такое ощущение, что не сработало у него что-то… В чем причина, не знаю. Знаю одно: если Единый и Повелитель Снов сами назначают проводников своей воли, то наместником Черного Лорда автоматически становится верховный жрец храма на Скалистом острове, а наместницей Неролин — настоятельница одного из монастырей Белой Леди. Сами же младшие боги уже лет триста никак не выражают смертным своей воли.
— Откуда вы все это знаете, отец Эрдан? — полюбопытствовал Джарвис. — Готов поспорить, что ни в одном из древних свитков такого не вычитаешь.
Архиепископ окинул взглядом своих невольных гостей и в который раз за долгую бессонную ночь глубоко вздохнул.
— Дело в том, — произнес он глухо, — что я в своем роде собрат по несчастью Дирама и Неролин. То есть когда-то был человеком, но более им не являюсь.
Все началось, когда Эрдану, молодому способному клирику из тогда еще Лаумарского домена империи, было двадцать три — ровно столько же, сколько сейчас брату Лувесу. К тому моменту он уже два года работал в скриптории главного церковного книгохранилища в Сэ’дили, и именно его взял в подручные отец Улерт, когда пришло распоряжение патриарха разобрать манускрипты, которым более тысячи лет, проверить их сохранность и снять копии с наиболее важных, буде таковых не окажется в архиве.
Свитку, который, не глядя, вручил ему отец Улерт, было почти пятнадцать веков, и содержал он протоколы того самого Ристесского собора, на котором и произошло окончательное размежевание с еретической церковью Эньяты и Синего Дола…
«И сказал Видлат Эньяла: таких отличий шесть. Первое: тот, кого вы зовете Единым, проклинает людей и раскаивается, что их создал, наш же бог сочувствует и сострадает им в их падении. Второе: ваш Единый делит людей на избранных и иных, не достойных силы и знания, наш же бог оделяет своей милостью любого, кто взыскует ее. Третье: ваш Единый обещает в награду своим верным власть над землями и расточение врагов, наш же бог — радость и любовь вечную. Четвертое: ваш Единый называет человека прахом и велит ему помнить свое место, наш же бог уподобляет себе любого, кто творит нечто руками или умом своим. Пятое: ваш Единый призывает смирять плоть и почитать все красоты земные за соблазн, наш же бог велит наслаждаться тем, что сотворил для нашего удовольствия. Шестое: ваш Единый полагает свой закон раз и навсегда утвержденным, наш же бог учит, что не меняется лишь мертвое.
Епископ же Ристесский сказал на то: видите, он сам изобличил себя в ереси. Ибо сказано — не взыскуй сокровищ плоти, но только сокровища духа, и не люби сотворенное больше Творца.
Видлат же, не споря с тем, возразил: воистину наш бог пребывает не во времени, но в вечности, ибо лишь в вечности счастье нетленно — но разве человек счастлив лишь тогда, когда видит смерть и боль врага? Неужели ничто иное не достойно…»
В этом месте несколько слов были неразборчивы из-за бурого пятна на пергаменте. Эрдан прекрасно помнил рассказ наставника в семинарии о том, что Ристесский собор закончился большой дракой сторонников Видлата с клириками Единого…
«Ох, прости старика, — Улерт выдернул свиток из рук молодого помощника. — Дал тебе по ошибке то, что не подлежит копированию.»
«Почему?» — удивился Эрдан.
«Да потому, что перевязано красной ниткой. Значит, не положено, а почему — это уж не наше дело, тут умы поумнее нас с тобой решили.»
Позже Эрдан несколько раз пытался обсудить с тем или иным клириком тезисы Видлата — и обнаружил, что говорить на эту тему попросту неприлично. «Какой прок вспоминать эту давно посрамленную ересь?» — пожимали плечами коллеги.
Что правда, то правда — Эньята уже шесть веков как пребывала в полном упадке и не считалась соперницей Вайлэзии. И все-таки Эрдан не желал так просто сдаваться. Даже если мысли, изложенные Видлатом, враждебны истинной вере — кто сказал, что врага не надо знать в лицо? А может быть, это упрямство проистекало еще и оттого, что Лаумаром стала зваться та часть Эньяты, которая приняла-таки вайлэзскую веру…
В таком случае имело смысл поискать сведений за пределами Вайлэзии. Через знакомых торговцев, плававших на острова Анатаормины и дальше, в Менаэ-Соланн, ему удалось достать несколько древних герийских трактатов в переводе на меналийский. Затем ему в руки весьма непрямым путем попала пара интереснейших книг, написанных в самой Эньяте. Осилить их не составило особого труда — язык энья не так уж сильно отличался от того, на котором мать в далеком детстве пела ему колыбельные.
Тем временем место его в церковной иерархии делалось все более высоким — страсть к древним рукописям среди клира считалась безобидным чудачеством и не мешала карьере. Мало-помалу он стал вхож в узкие круги по-настоящему избранных, где обо всех важных вещах говорили без оглядки на чувства простецов.
И наконец, настал день, когда из уст одного из высших церковных чинов Эрдан услышал: «Любой, кто истинно верует, после смерти сольется с Единым, но лишь избранным будет дана особая милость — своими руками причинять боль его недругам!»
«То есть обычный человек, для которого любить друзей и близких естественнее, чем иссушать душу ненавистью к тем, кого он никогда в жизни не видел — всего лишь простец?» — тут же с издевкой произнес в его мозгу незримый Видлат. К тому моменту епископ Эрдан уже имел представление о том, что отношения человека с каким бы то ни было божеством основаны на обмене энергетическими потоками.
Так что же это за бог, который желает обмениваться со своими верующими лишь ненавистью? И что это за верующие, которым доставляет наслаждение причинять боль?! Никогда, ни в одной стране ремесло палача не считалось почетным!
Однако Эрдан был достаточно умен, чтобы не озвучивать своих мыслей ни тогда, ни после…
А еще через месяц состоялся его разговор с патриархом Вайлэзским. Лаумарский домен все сильнее проявлял недовольство вайлэзским засильем во власти, и глава церкви, дабы как-то утихомирить неспокойную провинцию, решил дать ей в архиепископы соотечественника.
Эрдану было всего тридцать девять, когда он принял кафедру в родном Кильседе. К тому времени в голове у него уже созрел план своеобразного эксперимента. И настроения в домене как нельзя лучше способствовали его реализации.
В первом же своем послании пастве новоиспеченный архиепископ в умело обтекаемых фразах, к которым не придерешься — годы среди высших иерархов не прошли для него даром — поведал городу и миру, что Единый, как сущность глобальная и всеобъемлющая, откликается лишь на такие же глобальные призывы, во вседневном же бытии куда эффективнее молиться святым — они лучше способны понять нужды простого человека, поскольку и сами когда-то были людьми. В Лаумаре как раз имелся такой святой, весьма почитаемый в народе — блаженный Мешнек. Так что ни прихожане, ни клирики на местах не усмотрели в указаниях нового пастыря никакой крамолы.
Целью сего эксперимента было до предела сузить энергетический поток, направленный на Единого, и посмотреть, что из этого получится. Куда при этом станет деваться энергия, недополученная Господином Порядка, Эрдан особо не задумывался, но решил, что если бог Видлата и в самом деле существует, то простые молитвы, окрашенные любовью, а не ненавистью, должны прийтись ему по душе. А значит, по изменениям в Лаумаре можно будет понять, существует он или нет…
Через два года случилось то, что впоследствии вошло в историю Лаумара как Славный переворот, побочным эффектом которого стала полная независимость Эрдана от контроля Сэ’дили. При этом его личное могущество, обусловленное энергообменом с божеством, лишь окрепло. Мало того, ему начали являться картины, которые он поначалу принимал за пророческие видения… И с каждым новым видением Эрдан все сильнее убеждался: Господин Порядка действительно не заслуживает того, чтобы люди вручали ему себя. Последней каплей стало откровение, в котором Эрдан узрел дев, терзаемых жуткого вида существами — и узнал среди них родную сестру, набожную и кроткую девушку, утонувшую семнадцати лет от роду, до свадьбы. Уж она-то ни в коей мере не могла быть врагом Единого!!!
На следующий день его разбудил посреди ночи звук металла, ударившегося о камень. Встав с постели и накинув рясу, Эрдан, сам плохо понимая, что делает, шагнул в
Логично было ожидать, что после этого незадачливый экспериментатор распрощается со своей силой клирика. Однако ничего подобного не случилось. Личное могущество Эрдана уменьшилось ненадолго и ненамного — а потом начало расти, как тесто на дрожжах. Тем временем молитвы, обращенные непосредственно к Единому, сделались в Лаумаре знаком сочувствия вайлэзскому господству, а потому подвергались молчаливому осуждению со стороны окружающих.
К шестидесяти годам Эрдан окончательно понял, что не стареет — со дня объявления независимости Лаумара на его лице не прибавилось ни одной новой морщинки. Слава небесам, при его светлых волосах окружающим не бросалось в глаза отсутствие в них седины, его считали просто крепким в старости. Но с этого дня он начал появляться на людях в личине, отмеченной печатью лет. К тому моменту он уже знал многое и об извечном оппоненте своего бывшего господина, и о так называемых младших богах — но знаний о том, кого упоминал в своих тезисах Видлат, по-прежнему не прибавлялось. Теперь он, словно долгоживущий, понимал все языки, однако новые тексты из Синего Дола и стран Запада лишь играли нюансами, не сообщая главного — как достучаться до странного бога, якобы изгнанного из этого мира Непостижимыми за излишнюю снисходительность к смертным?
В семьдесят лет Эрдан уже твердо знал, что обменивается энергией не с кем-то запредельным, а со своей собственной паствой, став божеством и его посредником в одном лице. То, что для этого ему не пришлось умирать, как когда-то Дираму и Неролин, дела не меняло.
В конце концов в местных архивах Святого Дознания ему повезло наткнуться на интересные материалы допросов. Сопоставив их со сведениями, вычитанными в одном из герийских свитков, Эрдан раскинул по стране частую сеть — и вскоре в его руках уже билась крупная рыба. Выловленная чародейка оказалась Высокой из свиты Элори и без утайки поведала архиепископу все, что знала о Ювелирах. Ее слова слеглись еще с одним текстом — и в руках у Эрдана оказался новый кусок информации.
С этого дня в стране началась такая охота на ведьм, какая не снилась и вайлэзцам. В глазах вайлэзцев, кстати, она только послужила подтверждением того, что Эрдан, не противясь Единому в общем и целом, всего лишь возжелал получить при жизни то, что причиталось ему в посмертии, и даже больше. Что ж, любому Порядку преступник и грабитель всегда был милее инакомыслящего — и Эрдан умело пользовался этим.
В большинстве своем попадались пустышки — люди, побывавшие в Замке, но ничего не ведающие об его устройстве. Таких Эрдан отпускал «с чистосердечным раскаянием» либо пристраивал к делу. Немногих выловленных Высоких и наложниц Элори, разумеется, ждал костер. К ним архиепископ не имел никакой жалости — Повелитель Хаоса был таким же мерзким демоном, как и Господин Порядка, а слуги его, как водится, из кожи вон лезли, чтобы перещеголять хозяина в мерзости. Но за все годы его охоты в сеть так и не попалось ни одного Ювелира. Так что… знай Лаймарт, какой роскошный подарок сделал он ненавистному отступнику от путей Единого — все локти изгрыз бы с досады.
Опознав по описанию в спутнике загадочной женщины того долгоживущего, что устроил резню в Шайр-дэ, Эрдан тут же понял, как надо действовать, чтобы ни у кого не вызвать ненужных вопросов. Брату Лувесу, после истории с Ломенархик ставшему одним из его доверенных лиц, были даны две инструкции: явная — опознать, тайная — сказать «да», кого бы ни увидел…
— Ну и какой толк с того, что вы меня выловили? — спросила Тай, когда архиепископ закончил свой рассказ. — Я ведь знаю об этом Мертвом боге только то, что сообщил мне ты, ничуть не больше. Да и зачем он тебе в твоем-то положении — ты, как я поняла, никогда не умрешь, можешь очень многое и никому не подчиняешься. Чем не жизнь?
— Ты еще молода, а потому многого не понимаешь, — плечи Эрдана как-то сразу поникли. — Мне уже восемьдесят шесть, и умереть я не способен до тех пор, пока на меня замкнут энергообмен с паствой. Сколько я еще смогу притворяться? Ну десять лет, ну пусть двадцать — а дальше поползут слухи. Собственно, они уже ползут, но пока еще очень слабые. Дело кончится тем, что меня в лучшем случае объявят святым при жизни — у нас это недолго, с тех пор, как молитвы в Лаумаре исполняются без проволочек, народ сделался весьма истов в вере. А что будет в худшем случае, я даже думать не хочу. Ясно одно: став божеством официально, я рискую рано или поздно уподобиться прочим демонам и окончательно потерять человеческую суть. Но оставить свою страну я страшусь еще сильнее. В конце концов, я сам довел ее до того состояния, в котором она сейчас пребывает. Не станет меня — и она, скорее всего, вернется под власть Господина Порядка, а с тех пор, как я узнал о нем правду, я не желаю ей такой участи. Однако может случиться и еще более страшное — новый Солетт, когда мой народ станет подпитывать молитвами неизвестно кого, по сравнению с кем, быть может, даже хозяева мира сего — не более чем комары-кровососы. Увы, этот вариант развития событий вполне реален. Я же сам и приучил их молиться по принципу «дерни за веревочку — получишь результат». А тянуть с решением мне некогда. Еще раз повторяю — десять, двадцать лет, и все.
— Но я-то тебе чем могу помочь? — продолжала недоумевать Тай. — Я как была, так и осталась самым обычным человеком, и не в моей власти передать Мертвому богу что бы то ни было…
— Откуда ты знаешь? — улыбнулся Эрдан, одновременно горько и светло. — Может быть, он сейчас твоими ушами слышит весь наш разговор. Может быть, он пошлет тебе какую-нибудь идею, может быть, просто организует обстоятельства твоими руками. Во всяком случае, другого шанса на спасение я не вижу. Ты — моя единственная надежда.
Меня собираются убить за то, что я помог тебе украсть невесту, за то, что на моем участке нефть, за то, что я оскорбил Джафара… Какая мне разница? Три причины, а все равно больше одного раза не убьют.
— Откуда вообще тебе известно, что эта женщина уже в моих руках?
Стоящий по ту сторону каменного гонга презрительно скривился.
— Иногда, чтобы узнать что бы то ни было, вовсе не требуется сверхчеловеческих сил. Достаточно и обычных шпионов. И эти шпионы донесли мне, что пять дней назад означенная женщина под руку со своим долгоживущим вышла из твоего дворца и отправилась гулять по городу без всякой охраны.
— И каким же образом эти сведения за пять дней преодолели путь от Кильседа до Сэ’дили? — не меняя выражения лица, поинтересовался Эрдан — но Лаймарт ясно уловил в этих словах легкий оттенок замешательства. Уж что-что, а слабину противника он умел чувствовать превосходно.
— У истинных слуг Единого свои методы, — надменно бросил он. — Есть вещи, которые под силу одному патриарху, есть те, что может сотворить лишь проводник воли Единого. Если ты считаешь, что когда-то познал все наши тайны, то крупно заблуждаешься.
— О да, — издевательски рассмеялся владыка Лаумара. — Однако при всем вашем могуществе вы не смогли сделать с этой якобы ведьмой ровным счетом ничего и перепоручили ее мне. А значит, теперь только я решаю, как с ней поступить. И вот мое решение: данная женщина не только не обладает Силой, но и не совершила никакого действия, за которое воздается умерщвлением без пролития крови. А если начать таскать на костер всех подряд долгоживущих или клириков Белой Леди за одну лишь причастность Хаосу, то это чревато такими неприятностями, расхлебать которые не хватит ни вашей, ни моей власти.
— Я расцениваю твои слова как отказ от сотрудничества, — лицо Лаймарта закаменело.
— До тебя только сейчас дошло? — бросил Эрдан с еще большей издевкой. — По-моему, я перестал сотрудничать с вами еще сорок пять лет назад.
— А значит, — продолжал Лаймарт, словно не слыша слов собеседника, — я оставляю за собой полную свободу действий.
— Вперед и с песней! — глумливо произнес Эрдан. — Думаю, ваш патриарх с удовольствием вспомнит те времена, когда он крутил вороты осадных машин!
Но Лаймарт, более не слушая, повернулся и скрылся в тумане.
— Я тут за месяц с ума сойду от скуки, — пожаловалась Тай. — Ну почему этому Мертвому богу было угодно выбрать себе в наместники меня, а не Берри или Арзаля? Они бы уже давно что-нибудь придумали. А я умею придумывать разве что эффективные способы получения растительных вытяжек, да еще покрой одежды…
Войдя в кабинет архиепископа пленниками, они вышли оттуда почетными гостями. Единственным ограничением, наложенным на них, было — не особо привлекать к себе внимание и (для Тай) не выходить в город в штанах. А поскольку чисто женской одежды у монахини-алхимика больше не осталось, восьми швеям пришлось не разгибаться сутки, чтобы сшить то платье, в которое сейчас и была одета Тай. С косточками в швах вместо корсета и подкрахмаленной нижней юбкой вместо каркаса, оно все-таки было значительно удобнее традиционных вайлэзских. Кормили их тоже как почетных гостей, сытно и вкусно, хотя и без анатаорминских изысков, а из личной библиотеки Эрдана позволялось брать любые манускрипты.
В принципе никто не стал бы их удерживать, если бы однажды утром они собрали вещи, сели на коней и покинули Кильсед. Но архиепископ убедил их погостить у него месяц («если и за этот срок ничего не придумается — что ж, отправляйтесь в свою Меналию; значит,
Никто особо не интересовался их пребыванием во дворце архиепископа. Как-то вечером к ним заглянул Лувес, испытывающий огромное неудобство из-за того, что не по своей воле вынужден был обращаться с Джарвисом и Тай как с пойманными еретиками. Он-то и рассказал, что Катем в придачу к вожделенной должности получил назначение аж на восточную границу — явно для того, чтобы не вертелся под ногами в столице и не задавал неуместных вопросов. Поначалу Тай держалась с молодым клириком очень холодно — но оттаяла, узнав об оргиях, в которые Ломенна вовлекала в Замке своего любовника.
«После этого я и ушел в монахи, — рассказывал Лувес. — Думал, иначе ни в жизнь не отмоюсь от этой грязи. А потом меня приметил местный дознаватель — и я окончательно понял, как мудр наш архиепископ. Потому-то мы и возобладали над Вайлэзией, что там презирают все, что не они, и налагают самые суровые епитимьи на тех, кто соприкоснулся с Хаосом через Замок, причем вне зависимости от их раскаяния. У нас же монаху, имеющему такой опыт, но не поддавшемуся соблазну, прямая дорога в Святое Дознание. А уж те, кто, как я, сумел перебороть отвращение и продолжать посещать Замок, вообще на особом счету.»
«Так вот почему ты взлетел столь высоко за каких-то три года монашества, — понимающе кивнула Тай. — Ладно, шпионь, ты в своем праве. Только время от времени советуйся со мной или Арзалем, а то в свите Элори есть и те, кто попал туда не по своей воле. Кого-то вообще лучше не трогать, кого-то можно еще вразумить и без костра…»
Первые сутки ушли у них на отдых и приведение себя в порядок, еще трое — на осмотр достопримечательностей Кильседа. После этого Тай стало совсем нечего делать. Читать она не слишком-то любила — разве что трактаты по своей специальности, но в библиотеке архиепископа были собраны труды совсем другого свойства. Брат Лувес больше не заходил, сам же архиепископ заглядывал к своим гостям лишь на какой-то час перед сном, выпить чаю или вина. Даже прогулкой развлечься не получалось — вторые сутки шел непрекращающийся холодный осенний дождь.
— Что-то запаздывает сегодня местное божество, — Тай взглянула на часы. — Четверть часа до полуночи, а его все нет — весь в трудах, не иначе… Знаешь что, лягу-ка я, не дожидаясь его — в Замке и то веселее. Можешь еще почитать, если хочешь, мне свет уснуть не помешает.
Она уже расстегнула несколько крючков на лифе, но тут за дверью раздались знакомые уверенные шаги — значительно более быстрые, чем обычно. Старики восьмидесяти шести лет от роду, как правило, не ходят с такой скоростью…
Дверь распахнулась, подтвердив догадку Тай — Эрдан был без личины.
— Добрый вечер, — бросил он с порога. — Хорошо, что ты еще не ложилась, Тайбэллин. Тебя срочно вызывают в одно место.
— В какое еще место? — недоуменно вскинулась Тай. — И кто?
— В то специальное место для переговоров за пределами дневного мира, о котором я упоминал. А вызывает тебя туда твоя настоятельница.
— Крокодил ее задери! — оскалилась Тай. — Как она могла узнать, где я нахожусь?
— Видимо, отчаявшись тебя найти, начала расспрашивать всех, до кого способна дотянуться. Если она и есть посредник Белой Леди, то имеет на это полное право.
— А зачем ты ей сказал, что я у тебя?
— А почему бы и нет? Беспокоиться о том, куда ты пропала — это даже не право ее, а обязанность.
— Ну что за жизнь такая собачья! — Тай, снова застегнув платье, поднялась с дивана. — Ничего не поделаешь, придется получать выволочку. Посиди здесь, Джарвис, я по-быстрому пошлю мать Файял крокодилу в задницу и сразу же назад…
— Тайбэллин, стой!!! — неожиданно воскликнул архиепископ.
Но было поздно — метко пущенный аркан обвил девушку. Рывок, другой — и она распласталась на базальтовом круге, больно ударившись коленями. На миг какая-то сила придавила ее, словно свинцовой плитой, с трудом позволяя даже дышать, но она, приложив огромное усилие, стряхнула ее и выпрямилась. Однако широкая клетчатая юбка лаумарского платья, казалось, прилипла к черному камню, так что все, что смогла Тай — это сесть на колени.
Другой конец аркана держал в руке статный мужчина с жестким лицом северного анатао и лавиной незаплетенных волос, говорившей о его жреческом звании даже яснее, чем метущие пол черные одежды. Рядом с ним возвышались еще двое. Одной из них, как и обещал архиепископ, была мать Файял, только почему-то в чисто белом облачении, надеваемом лишь три раза в год по главным праздникам Неролин. Другим же оказался тот самый клирик, что возвысил голос против Нисады в собрании Генеральных Штатов, но на этот раз не в сиреневой, а в простой серой рясе.
— Что это такое, Эрдан? — воскликнула Тай, с трудом обернувшись к тому, кто заманил ее в ловушку.
— Ничего хорошего ни для тебя, ни для меня, — отрывисто бросил архиепископ. — А о вас, мать Файял, я был куда лучшего мнения. Сдать свою подопечную тем, кто вам даже не союзник…
— Разумеется, — черный жрец, видимо, убедившись, что Тай не может сойти с круга, отпустил аркан. — Мы ей всего лишь соперники. А приведенная тобой Миндаль — противник. Впрочем, наш Серый товарищ тоже недооценивал эту женщину, пока я не снабдил его кое-какими дополнительными сведениями. Она не обладает никакой особой силой, как любой из нас — она вообще стоит по ту сторону каких бы то ни было сил.
— И что с того? — отозвался архиепископ таким тоном, каким, наверное, говорил исключительно с выловленными слугами Элори.
— Опять прикидываешься простачком? — вспылил Лаймарт. — Берегись, иначе я могу решить, что и ты не соперник, а противник нам всем!
— Я женщина, в этих тонкостях несведущая, — подала голос мать Файял. — Но даже я понимаю, что посланница Мертвого бога не может не быть враждебна силе жизни, коей я служу. Странно, что ты, ученый человек, не понимаешь этого.
— И эту дуру выбрали в настоятельницы! — с притворным сокрушением произнес Эрдан. — Да ты хоть знаешь, Белая, за что Мертвый бог получил такое прозвание?
— Я знаю, что он не дает быть никакой магии на этой земле! В том числе и магии исцеления! — отрезала Файял. — Этого мне более чем довольно!
— А как же тогда исцелилась Нисада анта Лорш? — поинтересовался Эрдан все с той же ехидной интонацией.
— Силой внушения, — снова встрял Лаймарт. — Придворный врач подтвердил — для такого исцеления не обязательно верить в бога. Достаточно доверять тому, кто внушает, чтобы найти ключ в себе самом. Никакой магией тут и не пахло. Если уж на то пошло, для диких бечре в южных пределах Луррага пушка — тоже проявление магической силы…
— Вон ты как заговорил, — натужно рассмеялся архиепископ. — Отсюда недалеко и до вольнодумства.
— Не тебе судить, отступник! — выкрикнул Лаймарт. — Лучше скажи, с какой стати ты так выгораживаешь подсудимую? Не значит ли это, что тебя надо судить на тех же основаниях, что и ее?
— Это ты хватил через край, Серый, — возразил Йахелле. — Наш товарищ из Лаумара никогда не мог пожаловаться на отсутствие личного могущества. Значит, его упорство проистекает исключительно из неверной оценки обстановки. Уверен — ему кажется, что он может как-то использовать представленную нам особу. Так вот, Красный, это тебе только кажется. Использовать посланцев Мертвого бога не удавалось никому и никогда. Не то чтобы никто из приверженцев живущих богов не мог склонить их на свою сторону — просто, заключив союз, эти люди очень скоро утрачивали все свое отличие от окружающих и становились обычными смертными, подвластными любым чарам.
К этому моменту Тай более-менее оценила обстановку и решила, что не позволит кому бы то ни было решать свою судьбу без своего участия. Эрдан, скорее всего, будет драться за нее до последнего, но он один, а этих трое…
— Спасибо за ценные сведения, — кивком и движением сложенных ладоней она обозначила поклон в сторону черного жреца. — Теперь уж точно буду знать, чего мне нельзя делать ни при каких обстоятельствах.
— Ох, Тайбэллин, язык твой — враг твой, — сокрушенно произнесла Файял. — Я еще в монастыре всегда это говорила. Сама же себе погребальный костер складываешь!
— Язык мой — враг всеобщий, — с мрачной горделивостью отозвалась Тай. — А Всеобщий Враг, он, как учит Неролин, и самому себе враг. И теперь я даже знаю, что зовут этого Всеобщего Врага отнюдь не Черным Лордом…
— Воистину только твой покровитель может заставить сплотиться силы Порядка и Хаоса, ибо враждебен тем и другим, — холодно подтвердил Лаймарт. — В древности подобные тебе звали себя Поборниками Света, всех прочих же полагали Тенью и готовы были скорее умереть, чем отречься от своего…
— Поборники Света? — Тай вскинула голову. — Так слушай, что я тебе скажу: если Хаос, как вы в Вайлэзии полагаете, лишь отсутствие Порядка, то как же с ним можно сплотиться? Значит, вы сами признаете, что это самостоятельная сущность. И это, в общем, верно, ибо мирозданию нужно и то, и другое. А вот тень — и в самом деле лишь место, куда не падает свет. Вот только там, где нет Света, нет и Хаоса — есть бардак. Там, где нет Света, нет и Порядка — есть строй в три шеренги. Ни то, ни другое не способно к развитию — только к распаду. Что, съел?
Спине Эрдана на миг стало холодно. Неожиданно он понял то, чего не понимала и сама Тай: слова, которые она сейчас произносит, принадлежат не ей. Они лишь окрашены ее личностью, как свет, пройдя через цветное стекло, становится зеленым или синим — но источник его лежит за стеклом…
— Нашла время проповедовать, еретичка! — сурово отчеканил Лаймарт. — Думаешь, здесь кто-то способен воспринять твою проповедь?
— А почему бы и не попроповедовать, раз вы все равно ничего мне сделать не можете? — усмехнулась Тай. — Не даю я вам дозволения на вашу магию, и все, хоть вы тресните!
— Там, где бессильна магия, в дело вступают мечи, — раздался спокойный голос Йахелле. — Отсюда ты уйдешь живой, что правда, то правда — мы собрались здесь лишь для того, чтобы вынести тебе приговор. И мой приговор — смерть. Как ни жаль мне лишать мир такой драгоценности, как ты, но твоя дерзость на Скалистом острове не имеет права остаться безнаказанной.
— Мой приговор — смерть, — эхом отозвался Лаймарт. — Пока я предстоятель Единого, я не позволю оставлять своего господина в дураках.
— Я бы приняла тебя назад в монастырь, невзирая на все, что ты натворила, если бы услышала от тебя хоть слово раскаяния, — вздохнула Файял. — Слишком уж ценной ты была для нас. Боюсь, сестра Рогрет не успеет до смерти вырастить тебе хоть какую-то замену. Но ты всегда была редкостной упрямицей, а я услышала достаточно, чтобы понимать — каяться ты не намерена. Так что и мой приговор…
— А если я подам голос против? — оборвал ее Эрдан. — Или вы хотите сказать, что ваши наемные убийцы достанут ее и в моих владениях?
— Тогда у твоих южных границ встанет вайлэзская армия, — все так же спокойно произнес Йахелле. — А к побережью подойдет наш флот. Ты не выстоишь, Красный. Откупись ее жизнью — и наслаждайся теми благами, которые сумел взять сам…
— Я так понял, что меня вы решили вообще не спрашивать, — неожиданно раздался из-за спины матери Файял мягкий голос, слегка тянущий слова на алмьярский манер.
— Кого там еще принесло?! — раздраженно выдохнул Лаймарт, хотя прекрасно знал ответ.
Из тумана вышагнул, словно вытек, смуглый молодой человек с еще более роскошными, чем у Йахелле, чуть вьющимися черными волосами, спускавшимися ему почти до лопаток. Классическая красота чистокровного алмьяри: рост немного выше среднего, густые брови, высоко вскинутые над длинными глазами, тонко очерченные губы, гладкая оливковая кожа, оттененная белой распахнутой курткой с «хрустальной росой» на плечах, узкие ладони и такие же узкие босые ступни, выглядывающие из-под свободных золотистых штанов…
— Позвольте представиться — Горицвет, нынешний проводник воли Повелителя Снов, — отвесил он легкий поклон. — Вижу, в сборе абсолютно все, кроме меня. Как хотите, но на мой взгляд, это нечестно.
Еще одна замена в рядах Хаоса… Предыдущий посредник Элори с дурацкой кличкой Опаловый Дождь, насколько помнилось Лаймарту, был светлокожим полукровкой. Впрочем, известно, что у Повелителя Хаоса посредники долго не живут. Десять, самое большее двенадцать лет — и все, ресурс выработан, а среди нескольких сотен красавчиков всегда можно отыскать пару-тройку тех, кто в придачу еще и неглуп.
Лаймарт посмотрел на вновь прибывшего, и трудно сказать, чего в этом взгляде было больше — ненависти или омерзения. «Черный цветок», так это у них называется… Опаловый Дождь являлся к каменному гонгу при полном параде — побрякушек едва ли не больше, чем одежды, лица под раскраской вообще не видать, а из узла волос торчит целый букет — и вел себя столь утонченно-хамски, словно был самим Повелителем Снов, а не его доверенным лицом из смертных. Этот же Горицвет, судя по всему, любитель поиграть в небрежность — якобы прямо из постели, от прекрасной женщины, едва успел набросить на себя первое, что подвернулось под руку, но интересы господина превыше удовольствий… Знаем мы эту небрежность! Рубашку надеть у него времени не было, а на голой груди жемчуг в четыре ряда болтается, да и на лицо смотреть противно — ни глаза, ни губы не забыты… Мужчина, выглядящий как шлюха — видана ли большая мерзость на свете?!
Тай перехватила взгляд Лаймарта — и ощутила, как ее окатывает жаркой волной презрения, смешанного с превосходством. Молодец парень — одним своим появлением так уесть Серого! Сожрал ведь и не поперхнулся! Встреться она с таким в Замке, пожалуй, сделала бы ему высший комплимент, допустив до ложа с покрывалом цвета мха. Даже зная, кому он служит — все равно! Уже один вид этого изящно-самоуверенного алмьярца придал ей сил и рывком поднял настроение.
Сама она опытным глазом знающего человека видела совсем иное — прежде всего слипшиеся от влаги кончики шелковистых волос. Да и так называемого «рельефа» на лице нет, чистая кожа словно светится изнутри — значит, успел умыться на ночь… Посланец Элори действительно примчался сюда в страшной спешке — и не от любовницы, а из ванны или с массажного стола, а если уж из постели, то из своей собственной, где едва успел забыться сном после представления и последовавшей за ним попойки с поклонниками его таланта.
Она как наяву увидела эту картину: вскинутая голова, шелковая простыня, отлетевшая в сторону — ощущение вызова, как уверяет Эрдан, подобно уколу иглы… Только-только расслабился — и снова
— Так, — Йахелле перевел на Лаймарта тяжелый взгляд. — Ты что, отбил на камне всеобщий сбор вместо того, чтобы звать каждого по отдельности?
— Да нет вроде, — растерялся Лаймарт. — Иначе Эрдан оказался бы тут одновременно с вами, и ничего не вышло бы…
— В любом случае я здесь, — улыбка чуть тронула уголки губ Горицвета. — Понимаю, что мое мнение вряд ли кого-то интересует, но я решительно не желаю смерти этой женщины. Точнее, ее не желает мой хозяин, я же всего-навсего передаю его слова.
— Еще один умник, который вообразил, что враг его врага непременно станет ему другом, — в голосе Йахелле послышалось усталое раздражение. — Повторяю для тех, кто в трюме: никакое соглашение с посланцами Мертвого бога невозможно в принципе.
— Я и не говорю, что он хочет какого-то соглашения с ней, — еще нахальнее произнес молодой алмьярец. — Он всего лишь хочет, чтобы она оставалась в живых. А то, что соглашение с ней невозможно, он понял куда раньше вас. Если уж на то пошло, ему она попортила крови ничуть не меньше, чем любому из стоящих здесь.
— Что, и ему тоже? — вырвалось у Йахелле. Взгляд, который он бросил в сторону Тай, был исполнен невольного уважения.
— Да и вы, досточтимая Файял, на самом деле не хотите ее смерти, — Горицвет, не слушая более черного жреца, повернулся к меналийской настоятельнице. — Вы хотите только одного — процветания вашего монастыря. И это правильно. Поэтому никогда не позволяйте уговорить себя тем, для кого вы — лишь разменная фигура на доске.
— Она все равно не смирится, — произнесла Файял несколько менее уверенно, чем прежде. — Пусть уж лучше умрет, чем будет жить где-то еще и станет нашим конкурентом вместо того, чтобы умножать наши богатства.
— Серьезный довод, — Горицвет уже откровенно улыбался. — Даю вам три минуты, очаровательная Тайах, чтобы опровергнуть его. Только думайте лучше, от этого зависит ваша жизнь.
Когда алмьярец сказал про процветание монастыря, Тай мгновенно поняла, что эти слова обращены не столько к матери Файял, сколько к ней самой. В конце концов, она провела в Замке тринадцать лет и прекрасно владела тамошним языком утонченных намеков и непрямой речи. Поняла она и другое — Файял, прекрасная хозяйка, но никакой мистик, дала уговорить себя двум посредникам богов Порядка, своего же мнения не имеет. Поэтому, когда Горицвет обратился уже лично к ней, ответ у нее был готов.
— Что вы скажете, мать Файял, если я сама подготовлю себе замену? — произнесла она раздумчиво. — Среди молодых есть трое очень способных… неважно, кто, но дайте мне любую из этих троих, и за пять лет я сделаю из нее новую главу лаборатории. Смею думать, пять лет сестра Рогрет еще протянет? — она искательно заглянула в глаза бывшей настоятельнице. Да, теперь уже бесповоротно бывшей — после случившегося дороги назад больше нет. Может, мать Файял и приняла бы ее… вот только сама она никогда в жизни не сможет повернуться спиной к женщине, которую так легко склонить на свою сторону любому хорошо подвешенному языку.
— Ваша очередь думать, досточтимая Файял, — Горицвет осторожно переступил с ноги на ногу — его ступни явно начали застывать на холодном каменном полу. — Отправите Тайах на смерть — не получите ничего. Сохраните ей жизнь — и отделаетесь лишь небольшим убытком. Что вам больше нравится — преумножить свое или не позволить подняться чужому?
Эрдан завороженно следил за легчайшей игрой «черного цветка». Сейчас он воочию видел то, о чем знал лишь отголосками, из рассказов таких доверенных лиц, как Лувес. Позволь убедить себя, меналийка! Ко всему прочему, он такой же подданный Хаоса, как и ты, послушавшись его, тебе не придется идти против своих убеждений!
Тем временем Йахелле напряженно размышлял. То, что алмьярец вынудит посредницу Белой Леди отступиться от своих слов, мог не понимать только такой ограниченный человек, как Лаймарт. Значит, надо срочно обеспечивать себе возможность маневра. Армия и флот — конечно, аргументы… вот только поди подними их! Сейчас не древние времена, когда дважды по девять кораблей по слову правителя двинулись в Герийское царство за прекрасной Истеанерой — никто просто так не начнет войну из-за какой-то женщины. И если он сам еще худо-бедно вправе приказать «людям кораблей», то у Лаймарта подобной власти, скорее всего, нет.
Что ему надо, если вдуматься? Во-первых, чтобы эта женщина больше не ступала на землю Анатаормины, подрывая устои его власти. Ну так обеспечить это нетрудно — она не анатао, а кроме его островов, на свете есть масса других мест. Во-вторых, рассчитаться с ней за то, что она учинила в самом средоточии мощи Черного Лорда. Но великую ли плату подобает с нее требовать? Аметистовая книга не являлась реликвией храма, а что до Урано, то он лучше всех знал, насколько та была бессовестна и бездарна. К тому же новая Супруга Смерти, темноликая красотка с Ретни, пока проявляла себя с самой лучшей стороны, так что жалеть об Урано и вовсе не стоило. Значит, возмещение за оскорбление, не более того. И кажется, он даже знает, чем эта Миндаль могла бы возместить свою вину…
«Просто ты ищешь повод не лишать жизни
— Ладно, если так, я отзываю свой приговор, — наконец произнесла мать Файял. — Неролин учит, что любая жизнь ценна, не к лицу мне переступать заветы своей богини.
— Я знал, что от женщины-клирика не будет никакого толку! — взвился Лаймарт. — О, если бы мы могли без всяких разговоров заманить сюда эту ведьму и прямо здесь же убить!
— Убийство в нейтральном месте повлечет за собой разрушение этого места, — ровно отозвался Йахелле. — Не будь идиотом, Серый. Эти правила установлены не нами, не нам их и менять.
— И ладно бы просто разрушение, а то еще и гибель всех в нем находящихся, — невинно заметил Горицвет. — Причем меньше всех от этой выходки пострадал бы мой хозяин. А вот за остальных… хм… не поручусь.
— Итак, из пяти собравшихся трое против, — счел нужным вмешаться Эрдан. — Вы в меньшинстве, Серый и Черный.
— Это ничего не меняет, — бросил Лаймарт. — Развязать войну против тебя мы сможем и без поддержки Хаоса.
— Давай, развязывай, — Эрдан снова почувствовал себя уверенно. — Кроме причины, нужен предлог, а предлога-то у тебя и нет. Не говоря уже о том, что если даже ты уломаешь патриарха, приказы войскам отдает не он, а король. Ты в самом деле уверен, что есть средство заставить Вороную Кобылицу отдать такой приказ?
Лаймарт застонал сквозь зубы. Ему как никому было известно, до какой степени Зивакут решает все за Ансейра и насколько малым авторитетом пользуется у нее церковь.
— А если все так, как говорит владыка Эрдан, то вам, мой господин, без поддержки нечего ловить, — Горицвет снова повернулся к черному жрецу. — Знаете такую детскую загадку: если слон да на кита влезет, кто кого сборет? Так вот, сдается мне, что на воде кит слона одолеет, а вот на суше как бы не наоборот, — и подмигнул лукаво. Тай поняла, что угадала — проводник воли Элори в самом деле подслушивал в тумане до того, как объявиться у каменного гонга.
«И это понимает, стервец! — пронеслось в голове Йахелле. — Откуда? Совсем ведь еще мальчишка!» Что ж, проиграть достойному противнику не так обидно, как какому-нибудь Лаймарту…
— То есть ты хочешь сказать, что лгал мне про возможность поднять армию? — напустился он на Серого. — Выходит, ты не только идиот, но и меня решил выставить таковым?
— Про армию сказал ты сам! — Лаймарт окончательно взбесился. — И изволь выбирать выражения, когда разговариваешь с предстоятелем старшего бога!
Йахелле лишь смерил его с ног до головы уничтожающим взглядом и повернулся к Тай.
— Как я уже говорил, мне очень жаль убивать столь совершенное создание, как ты. Поэтому я готов оставить тебе жизнь, но на двух условиях. Первое: ты никогда не ступишь на землю Анатаормины, будь то любой из островов или фактории на континенте. И второе… поскольку ты алхимик, то наверняка владеешь в том числе и знаниями о ядах…
— Не без этого, — кивнула Тай.
— Так вот, ты обучишь всему, что знаешь, человека, которого я тебе пришлю. Обмен знаниями между странами Порядка и Хаоса всегда был затруднен, и ты, скорее всего, умеешь какие-то тонкости, неизвестные даже у нас в храме…
— Ты
— Уймись, Серый, — тон Йахелле стал совсем ледяным. — В данном случае я договариваюсь с ней не как клирик с клириком, а как человек с человеком. Ничего из того, что я требую, не связано с какими-то сверхъестественными проявлениями.
— Я не сомневался, что умные люди всегда найдут способ решить свои дела ко всеобщему удовольствию, — Горицвет обворожительно улыбнулся сначала Файял, потом Йахелле. — А дураков можно не принимать во внимание, не так ли?
— Вы все еще поплатитесь за этот фарс! — прошипел Лаймарт. — Особенно ты, алмьярский фигляр! А ты, еретичка, знай, что стоит твоей ноге ступить на землю Вайлэзии, как тебя ждет немедленная смерть! — с этими словами он повернулся и почти бегом удалился в туман.
— Нашел, чем пугать, — презрительно уронил Эрдан. — Уж я-то знаю, что Единый не обладает всеведением даже в пределах собственной страны.
Йахелле подошел к базальтовому кругу и непонятно откуда извлеченным ножом перерезал путы Тай.
— Что ж, Красный, если ты желаешь покровительствовать этой женщине, тебе и следить за соблюдением нашего соглашения. А ты, Миндаль, дай знать сразу же, как только будешь готова исполнить второе условие. Поскольку ты тоже в своем роде клирик, у тебя есть право вызвать любого из нас к этому камню. Остальное пусть поведает тебе Красный, — он смотал аркан и тоже отступил под туманную завесу.
— Пойду, наверное, и я, — произнесла Файял, неожиданно сделавшись похожей на простую салнирскую крестьянку, невзирая даже на свое облачение. — Назови только имена тех троих, чтоб я знала, кого тебе прислать.
— Руннед, Крислин и младшая Атаэл, — безучастно произнесла Тай. — Лучше всех схватывает Крислин, но у нее же, увы, самые косые руки.
— Ладно, я еще посоветуюсь с сестрой Рогрет, и тогда уж решу, — Файял в последний раз взглянула на бывшую подчиненную — как показалось Тай, с укоризной — и последовала в туман за Серым и Черным. И только тогда Тай осознала, что ее платье отлипло от черного камня.
— А ну-ка, стой! — соскочив с круга, она в два прыжка догнала Горицвета, который, поклонившись, тоже сделал попытку ускользнуть в туман. — С тобой я еще не закончила!
— Всецело к вашим услугам, звезда очей моих, — алмьярец отработанным движением опустился на одно колено, касаясь губами руки Тай.
— Ты эти Замковые уловки брось, я их не хуже тебя знаю, — проворчала девушка, пытаясь не показать, что ей приятно такое обращение. — Скажи лучше, почему ты два раза назвал меня ночным именем и откуда вообще оно тебе известно?
— Значит, ты меня так и не помнишь? — неожиданно без всякой рисовки негромко произнес Горицвет. — Даже сейчас? Я потому и употребил ночное имя, что хотел, чтобы ты вспомнила. Два стилета и фиалки…
— Погоди-погоди… — Тай начала что-то припоминать. — Алмьярские фиалки… желтые, да?
И тут словно открылись шлюзы памяти, и она, как наяву, увидела картинку из тех времен, когда была вынуждена пребывать подле Элори. Бальный зал, возвышение у лестницы… а на возвышении — гибкий юноша в алмьярской одежде из коричневого шелка, но не в расшитой куртке «черного цветка», а в облегающей блузе без рукавов, с воротником-стойкой, какие носят мужчины воинского сословия. Он изгибается кольцом, босые ноги касаются рукоятей двух тонких стилетов, воткнутых в его прическу… Один за другим стилеты, зажатые между пальцами ног, покидают узел волос и падают по обе стороны от юноши. И вдруг мгновенный перекат — и он уже на ногах, и в каждой руке его сверкает по тонкому клинку. Зал ахает, музыка словно взмывает к небесам…
Через час он подошел, чтобы пригласить ее на танец. Теперь вместо клинков его волосы украшали три крупные алмьярские фиалки — желтые, с бархатной коричневой сердцевиной, любимая разновидность Тай. Вот только сама она никогда не решилась бы вставить в волосы такой цветок, даже в Замке — слишком хорошо знала, как быстро он вянет, будучи сорван…
— Вижу, вспомнила, — чуть улыбнулся «черный цветок», скорее глазами, чем губами.
— Да, — прошептала Тай, глядя прямо в темно-карие глаза, окруженные небрежной тенью. — Тогда была совсем другая раскраска… полная, по схеме… По жизни у тебя лицо куда мягче. И голос вроде поставленный — значит, такие сложные вещи, как с теми стилетами, ты можешь только в Замке? Или не только?
— Не только, — подтвердил Горицвет, тряхнув волосами. — Неудобно хвалиться, но у меня с самого начала шел полный набор умений. А что до того дня… именно тогда я стал избранником Повелителя Снов и в ознаменование сего был приведен в Замок во плоти. Элори сам велел мне пригласить тебя на танец, чтобы лучше рассмотреть вблизи — а потом долго объяснял, кто ты такая и почему тебя надо опасаться. Так что я всегда знал про тебя все, Тайах — даже тогда, когда ты сама этого не знала.
— Вот даже как… — выговорила Тай, окончательно растеряв весь свой напор.
— Элори же и прислал мне сегодняшний вызов, — продолжил Горицвет, делая вид, что не замечает ее смущения. — Не то чтобы он что-то знал — просто почувствовал, что у гонга скопилось непривычно много народу, и велел разобраться. Из Замка вполне возможно отслеживать такие вещи — он ведь соединен с этим местом каким-то проходом, во всяком случае, лежит с ним в одном пласте реальности.
«Интересно, какая у него базовая схема раскраски?» — ни с того ни с сего подумалось Тай. Там, в Замке, вроде бы был Таинственный Помощник, но чувствуется, что это не его амплуа — слишком открыт. И не Юный Любовник, хотя черты лица мягкие — слишком умен, точнее, не просто умен — дураков Элори подле себя не держит, — а еще и абсолютно вменяем. Редкое качество для «черного цветка», скажем прямо. Значит, Благородный Соперник, больше некому.
— Тогда скажи, почему Элори невыгодно, чтобы меня убили, — внезапно потребовала она.
Лицо Горицвета снова озарилось чарующей улыбкой.
— А надо ли тебе это знать, наместница? Почему бы не предположить, что мой повелитель до сих пор пылает к тебе безответной страстью?
— Значит, не скажешь, — сделала вывод Тай. — Ладно, ты и без того спас меня, стоит ли выяснять, с какой целью? Так или иначе, спасибо тебе за все, что ты тут сделал. Спасибо…
Вместо ответа он обвил ее руками и легко коснулся губами ее губ. Но сделать поцелуй дежурным не получилось — Тай уверенно перехватила инициативу, раздвигая его губы своими, властно втягивая его язык — до изнеможения, до остановки дыхания, почти так, как когда-то с Тиндаллом…
— Это все, что у меня для тебя есть, — наконец выдохнула она. — А теперь иди домой и спи. И пусть в твоем сне будет что угодно, кроме Замка.
— Прощай, Тайах, — Горицвет отступил на шаг, приложив руку к сердцу. — А может быть, всего лишь до свидания.
Тай смотрела ему вслед, пока блеск стразов на его куртке окончательно не померк в тумане, и только тогда повернулась к архиепископу, все это время терпеливо ждавшему ее.
— Пойдем домой, что ли, — уронила она устало, с наигранной небрежностью. — А то Джарвис небось уже с ума сходит.
— Что ты за женщина, высокие небеса! — Эрдан взглянул на нее с каким-то боязливым почтением. — Пережить такое, по сути, потерять дом — и вести себя, словно ничего не произошло. Словно есть только то, что в этот миг, и неважно, что будет в следующий.
— А как еще мне себя вести? — невесело усмехнулась Тай. — Плакать? Крыть последними словами мать Файял? Набить кому-нибудь морду? Так все морды, достойные битья, разбежались раньше, чем я оказалась способна до них дотянуться.
— Идем, — Эрдан чуть приобнял ее за плечи — совсем так, как это делал Джарвис, а до него — Тиндалл. — Может быть, у меня получится подарить тебе новый дом в своих владениях.
Октябрь вступил в свои права, как наемник-завоеватель, содрав с земли, словно с покоренной женщины, все ее покровы и шаря ледяными пальцами ветра в самых укромных местах. В день, когда Тай и Джарвис во главе людей, выделенных им в помощь архиепископом, подъехали к усадьбе Герейнет, ветер без помехи гулял по ее заброшенным комнатам, где уже лет пять никто не жил.
— Вот и мой новый дом, — невесело произнесла Тай, соскакивая с лошади и кутаясь в плащ. Не в старый выцветший плащ неролики — он полетел в огонь на следующую ночь после судилища, ибо Тай решила, что отныне не вправе носить его, — а в новый, из плотного сукна, отороченного мехом, подарок Эрдана. — Кто бы мог подумать, что мои странствия закончатся на этом голом холме!
— Зато архиепископ рад безмерно, — столь же невесело откликнулся Джарвис. — Теперь ты никуда от него не денешься, и он может ждать своего знамения до бесконечности…
Что правда, то правда: Эрдан, как ни пытался он это скрыть, был весьма доволен тем, что заполучил Тай в полное свое распоряжение, но в то же время понимал, что нехорошо испытывать удовлетворение от чужого несчастья. Поэтому он, как подобает честному человеку и могущественному правителю, выказал готовность обустроить бывшую монахиню наилучшим из возможных образов — и было бы глупо не воспользоваться этим.
От предложения купить дом в Кильседе Тай отказалась сразу же — помимо лаборатории и разных снадобий, для обучения преемницы ей позарез требовались грядки с растениями, хотя бы с теми, какие растут в лаумарском климате. Потом Эрдан и Джарвис долго водили пальцами по карте, перебирая и отвергая разные варианты, пока в конце концов не остановились на усадьбе, когда-то принадлежавшей вайлэзскому семейству Герейнет.
Когда в Вайлэзии окончательно поняли, что отныне им предстоит иметь дело не с одним из имперских доменов, а с совершенно независимой страной, границу между двумя владениями провели недолго думая — все деревни, где жили лаумарцы, отошли Народному собранию, те же, где жили вайлэзцы — королю. С точки зрения энергетического обмена с богами это было не просто разумно, а единственно возможно.
Вот только в приграничной полосе эти два народа всегда жили вперемешку, а потому линия границы вышла невероятно причудливой. В одних местах языки Лаумара глубоко вдавались в Вайлэзию, в других к вайлэзскому селу вела узенькая перемычка дороги, со всех сторон окруженная землями Лаумара. Нечего и говорить, что такое положение постоянно служило поводом для мелких пограничных раздоров и бесконечных выяснений, чьи предки первый раз пасли скот на данном лугу. За прошедших полвека пресловутые Межевые земли сделались притчей во языцех в обеих странах, однако трогать эту застарелую язву не решался даже архиепископ, не говоря уже о вайлэзских монархах — приемлемого решения здесь, похоже, просто не существовало.
В свое время Эрдану хватило головной боли с вайлэзской знатью, чьи усадьбы были расположены в тех самых лаумарских выступах и кормились от деревень, населенных лаумарцами. Кого-то повыбили в войну, кому-то хватило благоразумия, бросив все, переселиться в более южные владения или хотя бы к родне — своя шкура дороже. Некоторые пытались напоследок продать земли местной общине, самым ушлым это даже удалось. Но были и такие, кому совсем некуда деваться — и в их числе вдова анта Герейнет, еще не старая женщина, у которой война забрала мужа и всех сыновей. В то время, как иные покинутые усадьбы разрушались временем, а все ценное из них расхищалось окрестными селянами, одинокая женщина еще целых сорок лет коротала век в родовом поместье, не пользуясь особой любовью крестьян, но и не вызывая их ненависти. Потому-то ее усадьба и сохранилась куда лучше, чем многие и многие из подобных ей — если господские земли тут же распахивались крестьянами, то сами дома оказались не нужными никому…
Вторым достоинством этого места было то, что всего в нескольких часах пути к северу — куда меньше, чем от монастыря Тай до Даны Меналийской — находился Индол, самый северный из крупных вайлэзских городов, где можно было по мере необходимости заказывать оборудование, например, стеклянную посуду, и снадобья, не растущие на огороде. Угрозой же Лаймарта Эрдан с ходу посоветовал пренебречь — «это в столице он что-то может, а дотянуться до Индола у него руки коротки».
За пять лет дом, некогда весьма изысканный и уютный, приобрел отчетливо нежилой вид. Двери стояли распахнутыми настежь, во многих местах с полу был ободран паркет, почти вся обстановка вынесена — осталось лишь то, от чего не было бы проку в крестьянских домишках. Над левым флигелем провалилась крыша, печи, многие из которых не топились куда больше пяти лет, пришли в нерабочее состояние, кроме чудом уцелевшего камина в небольшой комнате на втором этаже. (Тай тут же постановила, что будет жить в этой комнате, пока дом не приведут в достойное состояние.) Даже деревья в саду были поломаны, а от ограждавшей его стены не осталось и следа.
— Стену-то как могли растащить? — недоумевал Джарвис, глядя на пару бесприютных столбов, между которыми некогда были ворота. Только они и обозначали сейчас черту владений семейства Герейнет.
— Очень просто — по камешку, — с обычной мрачноватой насмешливостью отозвалась Тай. — Ты даже не представляешь, на что бывает способен народ, предоставленный самому себе. Боюсь, что и я сама представляю это не в полной мере…
Потянулись дни, с утра до вечера наполненные тяжелой работой. Тай носилась по усадьбе, как заведенная, уча лаумарский на ходу, пытаясь лично вникнуть во все и не гнушаясь стоять на подхвате. Рабочие и солдаты грелись в саду у костров, на которых варилась каша и жарилась баранина из выделенного архиепископом небольшого стада. Спали они вповалку на полу центральной залы, укрываясь одеялами и шкурами — в свою кое-как отапливаемую комнату Тай пускала только Джарвиса. Крестьяне из села под холмом, поначалу сильно возмущавшиеся возрождением усадьбы, притихли, едва услышали имя Эрдана, а вскоре, присмотревшись к тому, как Тай не боится замарать руки, смирились и с ней — по крайней мере, не еще одна знатная бездельница.
Правый флигель было решено полностью отвести под лабораторию, с ремонтом же левого пока повременить — даже при такой напряженной работе явно не получалось управиться до снега. Там же, с правой стороны, предполагалось отделать комнаты для учеников — Белой и Черного. «А драться они не будут?» — то и дело полушутливо опасался Джарвис, на что Тай своим обычным тоном отвечала: «У меня не подерешься».
На фоне всеобщей суеты один Джарвис маялся бездельем. То, что в ремонте особого толку от него нет, он понял сразу же — его участью всю жизнь были меч и книги, мало кто из долгоживущих унизился бы до выполнения какой-то физической работы без помощи магии или рабов. К тому же и люди, работавшие в усадьбе, сторонились его — порождение Хаоса есть порождение Хаоса, даже если оно состоит в дружбе с самим владыкой Кильседским.
День за днем принц бродил по окрестностям и все сильнее понимал, что он здесь лишний. Теперь у Тай начнется новая жизнь, где она будет сама себе госпожа — и к чему выделять в этой жизни место для того, кто все равно не имеет права встать с нею рядом?
Свобода… Вот как, оказывается, она выглядит — ты один на виду у всех ветров, и негде укрыться и согреться, и некому помочь или пожалеть — выживай один, как дикий зверь, если силен, то выживешь, а если слаб, не взыщи… Зачем же люди порой так стремятся в это состояние разреженности и одиночества? Или жизнь их обычно организована так, что нет ни малейшей возможности ощутить весь неуют свободы?
Ты один — и небеса над тобой. Высокие небеса… слава небесам… Сколько раз он слышал эти выражения от самых разных людей, даже от Тай, сколько раз произносил их сам, не задумываясь… Почему люди из самых разных стран говорят так, хотя куда логичнее было бы призывать каждому своего бога?
Не потому ли, что небеса эти — не пусты? Может быть, говоря так, любой человек каким-то уголком сознания понимает, что там, за пределами уютной клетки или лужайки — не только ветер, но еще и ослепительный свет? Разве не с небес падает на землю солнечный луч, дающий жизнь всему живому?
Вечером, приходя греться в комнату Тай, он пытался поделиться с ней этими размышлениями, как когда-то в дороге. Однако теперь ее мысли были поглощены совсем другим. Она отвечала односложно и вскоре переводила разговор на куда более приземленные вещи — что посадить в саду, чтобы от этого был хотя бы небольшой доход, можно ли вывести в старый дымоход флигеля вытяжку от лабораторной печи, понадобится ли нанимать в усадьбу каких-то слуг и сколько именно… Тай по-прежнему была рядом — живая, теплая, даже здесь пахнущая какими-то еле уловимыми ароматами, искусная на ложе — и все-таки бесконечно далеко, всматриваясь в контуры своей новой жизни и пытаясь понять — будет ли она лучше той, что осталась на выжженных солнцем новоменалийских склонах?
— Завтра я уезжаю, — произнес Джарвис как-то за ужином, состоявшим из уже надоевшей ячневой каши и мягкого творога с вареньем, купленным у одной из сельских кумушек. — Ты меня прости, но мне кажется, здесь от меня нет ни малейшей пользы. Твой путь закончен, телохранитель тебе без надобности, а в работе я, сама видишь, ничего не смыслю…
— Твое право, — только и сказала Тай, подбрасывая дрова в камин. На дрова распилили три самых старых, давно засохших яблони из сада, и поленья в огне издавали нежный сладковатый аромат. Джарвис в бессчетный раз поразился, как удается простолюдинке Тай притягивать в свою жизнь многие вещи, доступные лишь высшим из высших…
— То есть, если ты скажешь, я, конечно, останусь, — начал оправдываться он, почувствовав холодок в голосе девушки. — Но ты пойми, все-таки моя родина — Драконьи острова, и я — наследник тамошнего трона… Мало ли какие дела требуют моего наличия? Если уж тебя после столь долгого отсутствия начали искать с собаками, то меня начнут тем более…
— Да что я, не понимаю, что ли? — столь же спокойно произнесла Тай. — Или не вижу, как ты здесь томишься? У смертных с долгоживущими разные дороги, и наша в самом деле подошла к концу. Уезжай и не печалься.
Этой ночью Джарвис долго не мог заснуть. Тай, как всегда, ровно дышала рядом, пребывая в Замке и ничего не чувствуя. Может быть, так и надо. Может быть, только так и надо. В конце концов, потерять родину — куда большее несчастье, чем расстаться с любовником. Тем более, что вряд ли кто-то в целом мире способен заменить ей потерянного Тиндалла. За все эти месяцы она так ни разу и не сказала Джарвису, что любит его…
Он не мог знать, что в это время Тай точно так же лежит на ложе, застланном покрывалом цвета мха, бездумно уставя глаза в потолок. Свидетелей этому не было — Берри и Нисада ушли в бальный зал.
Ну и пусть уезжает. Мы и так провели вместе больше, чем я заслужила. Он мог покинуть меня еще в Сейя-ранга, однако не сделал этого — так какие у меня могут быть претензии? Однажды он женится на какой-нибудь прекрасной леди с глазами цвета нефрита и мало-помалу забудет все свои приключения со смертными… Его путь — за утраченной силой, и тут я ничем не могу ему помочь — сказал же Черный, что мы, Ювелиры, стоим по ту сторону каких бы то ни было сил…
И все-таки почему, почему же Элори велел Горицвету заступиться за меня? Только не рассказывайте мне сказок про неутолимую безответную любовь. Не верю я в такие сказки, кто бы мне их ни рассказывал!
На следующее утро Тай вышла проводить Джарвиса до воротных столбов. Ветер рвал ее волосы, не скрытые капюшоном плаща, надувал, как парус, клетчатую юбку. Посмотреть со стороны — обычная лаумарская женщина, правда, из образованных, а не из простонародья, но мало ли…
Между столбами, перед тем, как вскочить в седло, Джарвис прижал Тай к себе и поцеловал на прощание. Не в губы — ни в коем случае, она сама бы не позволила, покусись он на это, — а в высокий лоб.
— Счастливо оставаться, Тай. Когда-нибудь я еще навещу тебя, — сказал он и, решив, что это прозвучало неубедительно, повторил уже тверже: — Я еще вернусь.
Он и сам не слишком верил в сказанное — но чувствовал, что не имеет права прощаться так, словно прощается навеки.
— Я буду ждать тебя, — ответила она с упорством, похожим на ожесточение. Ни единой зеленой искорки в ее глазах так и не промелькнуло.
Спустившись с холма, Джарвис обернулся. Тай все так же стояла у одного из столбов, застыв, как статуя, и только ветер по-прежнему рвал ее волосы, плащ и лаумарское платье.
Больше он не оборачивался.
Тай продолжала стоять и смотреть. Вот он выехал на дорогу, несколько секунд поразмыслил — и направил коня в сторону Индола. Значит, все-таки решил возвращаться через Алмьяр. Ну и правильно, нечего лишний раз связываться с этим ублюдком Лаймартом.
Вскоре дорога повернула за соседний холм. В последний раз мелькнула на ветру прядь снежно-белых волос — и все.
Только тогда она, тяжело вздохнув, развернулась и пошла в свой новый дом. По-вайлэзски ее полное имя теперь было бы Альманда анта Герейнет… Тай невольно усмехнулась. Впереди ее, как всегда, ждало много дел. Сегодня рабочие заканчивают отделку той верхней комнаты, у которой окна выходят на выродившийся смородинник — значит, опять мыть полы. Только бы голова не закружилась, как позавчера, когда она упала на лестнице, напугав печника… хорошо хоть Джарвис бродил в полях и этого не видел.
«Может, я все-таки зря не сказала ему, что у меня нет женской крови с самого замка Лорш?» — на миг задумалась она. Да нет, не зря. Ни к чему отягощать его еще и такой подробностью.
Из Индола Джарвис выехал затемно, сгорая от нетерпения, так что достиг усадьбы Герейнет до полудня. Когда он подъехал к холму, на котором высилась усадьба, дул точно такой же ветер, как и год назад. Правда, эта осень, в отличие от прошлой, выдалась куда теплее — в полях еще доцветали последние цветы, а временами солнце припекало так, что хотелось расстегнуть куртку.
Между двумя столбами по-прежнему не было и намека на ворота, но сад обнесли легкой деревянной оградой. Да и сам дом на холме издали привлекал внимание свежим голубовато-серым цветом.
Наверняка это не единственные изменения, которые ждут его здесь. Помнит ли еще его Тай, или с головой ушла в занятия с учениками и хозяйственные хлопоты?
Поначалу он тоже надеялся, что забудет ее. Всю зиму провел на Драконьих островах, где уже привыкли к его отсутствию и почти не заметили возвращения — копался в библиотеке, благо пара рукописей из коллекции Эрдана подтолкнула его мысли в новом направлении, беседовал с Сехеджем, честно пытался флиртовать с красавицами своей крови… И в начале марта, взвыв от тоски, бросил все и снова уплыл на континент.
Розыски пресловутого летхи в горах Новой Меналии ничего не дали. То есть оно там даже имелось — ложная гробница с тремя характерными фресками на трех стенах и возвышением из местного красноватого гранита, — но силой в этом месте и не пахло. Зачем, спрашивается, искал? К тому же на обратном пути внезапная гроза снова загнала его в монастырь, где некогда обитала Тай, хотя он всей душой стремился избежать этого. Разумеется, мать Файял высказала ему все, что думает о непорядочных молодых людях, которые, прикрываясь брошью со Звездным Змеем, врут в глаза. То есть настоятельница не отрицала, что инициатива побега полностью принадлежит Тай, однако и Джарвиса полностью невиновным считать отказывалась.
Если до того принц еще испытывал иллюзии, что время заровняет память, как прибой следы на песке, то теперь они развеялись окончательно. Он смотрел, как расцветают маки в Герийской пустыне, целовал точеных алмьярских красавиц, выходил на ночной лов с салнирскими рыбаками — и везде перед его внутренним взором неотступно стояла Тай. В анатаорминской рубашке и роскошном плаще, в дорожном костюме цвета песка, в Замковой парче, но чаще всего — в клетчатом лаумарском платье, у ворот, такая беззащитная на бешеном ветру…
Зачем вообще что-то искать, если и так все понятно, и никому от этого не легче? Если весь дневной мир — по сути, тот же Замок, чье население состоит из демонов, их приближенных и искренне заблуждающихся, и весь обмен энергией в нем сводится к одному — первым выкачать побольше из третьих, чтобы иметь возможность кинуть подачку вторым? Как и в Замке, здесь почти любой — не то, чем кажется, а броских личин, скрывающих пустоту, днем ничуть не меньше, чем ночью… И лишь она — стержень, опора, предел, единственное настоящее среди поддельного. Сердцевина плода, из которой можно добыть и молоко для вскармливания, и яд, убивающий за три вдоха. Единственный критерий, к которому ему суждено возвращаться всю свою жизнь. Тайбэллин, Тайах, просто Тай…
В конце концов он принял решение. Пусть так. Он скажет ей все, что накипело у него на душе, а там будь что будет. Если он ей не нужен, то имеет право услышать об этом открытым текстом.
Он снова заглянул на родные острова, буквально на четыре дня — и с тем же кораблем вернулся на континент.
У двух столбов Джарвис спешился и вошел в сад, ведя коня в поводу. Сад тоже изменился — все погибшие и поломанные деревья были удалены, а вместо перепутанной вьюнком чащобы, в которую превратился давно заглохший ягодник, теперь ровными рядами росли молодые кусты. Среди кустов возился невысокий молодой человек в теплом крестьянском свитере, сгребая опавшие листья. Садовник, наверное… Светловолосый, как большая часть лаумарцев, однако волосы достаточно длинные и на вайлэзский манер связаны шнурком на затылке. На каком языке к нему обращаться?
— Извините, не могли бы вы сказать, где сейчас находится госпожа Альманда? — наконец произнес принц по-лаумарски.
Садовник выпрямился, смерил Джарвиса взглядом — и вдруг выпалил на чистейшем меналийском:
— Так вы и есть тот долгоживущий, который сделал ребенка Тайбэллин и потом смылся? Поздновато спохватились, нечего сказать!
— Ка… какого ребенка?! — похолодел Джарвис.
— Того самого, которого я полгода назад достал из чрева, мною же и взрезанного! — с неприкрытой враждебностью отчеканил светловолосый. — Благодарение небесам, что именно в тот день я решил навестить ее в усадьбе! А взбрело бы мне это в голову сутками позже — и в ответ на ваш вопрос пришлось бы показывать холмик с цветами!
— Я ничего не знал ни про какого ребенка… — пересохшими губами произнес Джарвис.
— А то, что смертные от долгоживущих не рожают, вы знали? Что на последнем месяце срока ваши отродья выделяют какую-то гадость, которой отравляют кровь своим матерям?
— Еще бы мне этого не знать, — на лбу принца проступила испарина. — Ребенка в таких случаях, как правило, можно спасти, но вот женщину…
— Так какого же демона было использовать одного из величайших алхимиков современности, как подстилку в борделе? — яростно прошипел молодой человек с граблями. — Или в самом деле правду говорят, что у долгоживущих нет ни чести, ни совести, а прочие люди для вас — лишь дойное стадо?
— И что же тогда с Тай? — только и смог выдавить Джарвис после того, как протолкнул в легкие немного воздуха. Страх за нее настолько оглушил его, что он даже не услышал оскорбления, за которое в другое время потянул бы из ножен меч.
— Тайбэллин жива и здорова, — видимо, светловолосому понравилось поведение принца, ибо тон его стал чуть менее неприязненным. — Но обязана этим она даже не мне, а исключительно чуду. Прежде я никогда в жизни не делал кесарева сечения живой женщине и уж тем более не был уверен, что извлечение ребенка сразу же остановит интоксикацию организма.
— Не знаю, как вас благодарить, — у Джарвиса разом отлегло от сердца, остался лишь горячий шум в ушах. — Значит, вы врач?
— О да, — светловолосый отряхнул ладонь о холщовые штаны и протянул руку Джарвису. — Альгрен Жеди из Индола, медик в третьем поколении.
— Джарвис Меналиэ, — принц пожал протянутую руку, как всегда, воздерживаясь от сообщения иных сведений о себе. — Как-то странно — практикующий врач, хирург, и вдруг сгребает листья в чужом саду…
— Для меня этот сад уже не чужой, — похоже, Альгрен был из той породы людей, которые при всей внешней жесткости совершенно не умеют злиться подолгу. — А я сейчас — единственный, у кого нет других дел. Почему бы и не мне?
От такой логики Джарвис окончательно оторопел.
— Скорее всего, Тайбэллин сейчас в комнате с камином, — продолжил вайлэзский врач. — А если не там, значит, в правом флигеле, в лаборатории.
Эту комнату он тоже запомнил совсем иной — только камин, да их постель в углу, прямо на голом полу, да крышка от старой бочки, заменяющая стол, на которой стоят глиняные миски с кашей и жареным мясом. Теперь тут имелось все, что нужно для жизни, стены были обиты розоватой тканью, из-за которой казалось, что в комнату заглянуло утреннее солнце, а рядом с камином стояло нечто вроде огромной плетеной корзины.
Он гадал, как она встретит его — но и предположить не мог, что…
— А, это ты, — озабоченно бросила она, едва повернув голову к дверям. — Погоди, я сейчас закончу со своей мелкой дрянью, и тогда… Тайза, я кому сказала — держи ей ногу! Сейчас ведь опять все сбросит!
Маленькая пухленькая девушка, стоявшая рядом с Тай, с готовностью ухватилось за что-то, невидимое за кучей тряпок, наваленных на кровать.
— Вот так, — мелькнуло что-то красное, из-за тряпок донесся требовательный писк. — И попробуй только сними еще раз, мерзкий детеныш! Одерни ей свитер, Тайза, и можешь сажать назад в логово.
— Ах ты, моя маленькая, — заворковала Тайза по-лаумарски, наклоняясь к кровати. — Ах ты, моя девочка глазастая!
— Вот теперь привет, — Тай махнула рукой Джарвису, приглашая пройти поглубже в комнату. — А я тут без тебя размножилась, как видишь. Надеюсь, ты еще не успел пообещать ее какому-нибудь лешему?
— Какому лешему? — Джарвис в очередной раз за сегодняшний день пришел в полнейшее недоумение.
— Ну как же! Это во всех меналийских сказках так: едет князь по лесу, и тут хватает его мохнатая лапа, за что достанет, и говорит жутким голосом: «Отдай мне то, чего дома не ведаешь, у-у-у!»
— Тай, я тебя когда-нибудь убью! — не выдержав, Джарвис от души расхохотался. — Только ты можешь так встретить отца своего ребенка после того, как не виделась с ним год!
— Дай хоть ему посмотреть на свою доченьку! — снова промурлыкала Тайза.
— Да чего на нее смотреть, на добро такое? — тоже по-лаумарски ответила Тай. Она протянула руки за ворох тряпок — и на Джарвиса глянули два огромных зеленых глаза столь насыщенного оттенка, какого никогда не бывает у простых смертных, два изумруда чистейшей воды. Короткие волосики, пушившиеся вокруг головки, имели такой же снежно-белый цвет, как и у самого принца — рядом с ними белый вязаный свитерок малышки, больше похожий на короткое платьице, казался желтоватым, давно не стиранным…
— Ы! — недовольно заявила малышка и уставилась на Джарвиса с чрезвычайно серьезным видом.
— Гляди, какой суровый котенок, — Тай слегка подкинула девочку на руках. — Уже полгода. Вчера первый раз села в своем логовище, — она кивнула в сторону странной корзины. — Как лаумарцы растят детей в таком климате, ума не приложу! Я ей вязаные чулки надеваю, а они с нее сваливаются, прихожу — пятки голые и холодные, как у покойника. А ниткой привязывать — ножка передавливается, долго так не продержишь…
— Получается, мы зачали ее еще в августе?! — Джарвис кое-что подсчитал в уме.
— Именно так, — кивнула Тай. — Причем похоже, что не где-нибудь, а у того лесного озера, в ночь перед исцелением Нисады. Уж прости, что так тебе и не сказала. Сначала сама не верила, а потом как началось — арест, Эрдан, Мертвый бог, судилище, усадьба, ремонт… До своих ли ощущений тут было?
— Как хоть ты ее назвала? — Джарвис смотрел на маленькое создание почти со страхом, даже не подозревая, что всего лишь повторяет в этом миллионы молодых отцов, бывших до него.
— Джайрдис, — так же невозмутимо произнесла Тай. — Сокращенно Джай.
— Джайрдис? Молния? Почему так странно? — удивился принц. — Она что, родилась в грозу?
— Понятия не имею, в какую погоду она родилась, — махнула рукой Тай. — Когда мне ее отрава в голову ударила, я как сознание потеряла, так и очнулась только через двое суток, со швом на брюхе и с лихорадкой. А назвала так потому, что это имя женского рода, наиболее созвучное с твоим.
В который раз за сегодняшний день Джарвис не знал, что сказать в ответ на такое.
— Все, поглядела на папу, и иди в берлогу, — Тай опустила Джай в «корзину». — Если не уснет, Тайза, покорми ее через час, да кашкой, а не из груди, пусть привыкает. Идем ко мне, — снова перешла она на родной язык, поворачиваясь к Джарвису.
— Разве это не твоя комната? — поинтересовался тот.
— Конечно же, не моя. Тайза эту пакость грудью кормит, ей с ней рядом и спать. А у меня молока с самого начала ни капли не было, после такого-то…
В ее комнате стены были обиты серовато-зеленым, как ивовый лист — Джарвис помнил, что Тай весьма неравнодушна к этому оттенку. Кивком указав ему на единственный стул, придвинутый к письменному столу, сама она опустилась на неубранную постель и выжидательно глянула ему в глаза.
Такая же, как прежде — рождение дочери не оставило на ее фигуре ни малейшего следа, кроме шрама на животе, но под одеждой его не видно. Так же по-мужски связаны в хвост пепельные волосы до плеч; даже платье почти такое же, только клетки по серому фону не темно-красные, а зеленые и более крупные. А умения дразниться и нежелания показывать свои чувства еще и прибавилось — даже для дочери, явно любимой, у нее не находилось более ласкового слова, чем «зверь с глазами».
— Альгрен тебя в саду за ноги не покусал? — неожиданно поинтересовалась она.
— Тот парень с граблями? — уточнил Джарвис.
— Какой он парень, ему уже под тридцать, — усмехнулась Тай. — Просто мелкий и тощий. Как говорится, маленький котишка всю жизнь котенок. Вдобавок «лотос», а их ни одна зараза не берет, включая время. Полгода тебя без ругани упоминать не мог после того, как меня откачивал. Но я его знаю — он вроде меня, злой, но справедливый. И отходчивый — погрызет для порядка и тут же простит. Кому как, а мне с ним легко.
— Где ты его подобрала? — Джарвис откинулся на стуле, вытягивая затекшие ноги. — И почему он говорит, что ваш сад ему не чужой?
— Да все потому же. Я с ним в Индоле познакомилась, у тамошнего аптекаря. Ну, разговорились о разных лекарственных средствах, вижу, человек умный и понимающий. Ему интересно стало, мне тоже — с одной стороны моря на другую знания в самом деле ходят очень плохо, почему бы не обменяться, раз случай выпал? В следующие разы, когда бывала в городе, уже специально к нему заходила. Потом, когда совсем тяжелая сделалась и в город вместо меня ученики мотаться начали, он стал сюда приезжать. И в один из приездов… — она снова усмехнулась, — обрел уникальный случай в своей практике. Считай, от Черного Лорда за волосы вытащил, нас обеих. И потом тут застрял — я же дней восемь вообще не вставала, так он сам в деревне кормилицу нашел, вот эту Тайзу, меня выхаживал, да еще с Джай возиться успевал. Мне ведь ее два месяца даже на руки нельзя было брать, чтобы шов не разошелся. А тут весна, в саду срочно все сажать надо, от Эрдана подводы пришли с ореховыми кустами и шиповником — а я еле ноги таскаю! Так и вышло, что они с моей частичной тезкой весь дом на себя взяли, я только с ребятками занималась и указания давала, что и в какую землю втыкать. И сажал он тоже вместе со всеми — слуг-то я нанять не успела, да и не очень стремилась, все-таки лучше, когда в доме только свои. Четыре месяца тут провел, пока я совсем не выровнялась, а потом начал на два дома жить — дня три побудет в Индоле, примет больных, потом опять сюда. Говорит, другого случая понаблюдать за развитием полукровки ему может никогда не выпасть. Да только дело не в Джай, точнее, не в ней одной, — Тай заговорщицки понизила голос. — Таким, как он, часто не везет с женщинами. Вся жизнь ушла в работу, жениться некогда было, даже любовницу не завел. И тут его Тайза пригрела, причем во всех отношениях. Она девчонка простая, деревенская, жизнь у нее не сложилась, свой ребенок родился да тут же помер. А для нее жить означает — о ком-то заботиться, и лучше всего, чтобы объектом заботы еще и гордиться можно было. Вот и нашли друг друга два одиночества, пока дом на них держался… — Тай умолкла.
— Приятно узнать, что на свете еще есть такие хорошие люди, — произнес Джарвис после некоторой паузы, и в комнате опять воцарилось молчание. Тай явно отдыхала от своего рассказа, принц же хотел и не смел приступить к главному…
— Ладно, теперь ты выкладывай, как жил и зачем приехал, — в конце концов снова заговорила Тай. — Не то чтобы у меня было время особо скучать по тебе — у нас тут, сам видишь, ни у кого лишнего времени не бывает, — но увидеться, если честно, хотелось.
И тогда Джарвис окончательно решился.
— Вот что, Тай… Я тут думал целый год и пришел к выводу: может быть, любовь не обязательно должна быть, как в романах, когда сердце в груди томится и все такое? Сами же учили меня, что все люди разные, и с «тюльпана» нельзя требовать того же, что с «мимозы»… Так может быть, у тех, кто живет головой, а не сердцем, как мы с тобой, и любовь помещается в голове? Никаких особых страстей, охов-вздохов — просто отчетливо знаешь, что если поблизости нет этого человека, то жизнь превращается в простое выживание. Не так ли?
— Может быть, и так, — Тай низко склонила голову, в ее голосе послышались знакомые глуховатые нотки.
— Тогда, если это так… скажи, наконец, что любишь меня! А если это не так…
— Я люблю тебя, — выговорила Тай, не поднимая головы. — Люблю, морда ты долгоживущая, зараза, которая приехала ниоткуда и уедет в никуда, и плевать мне на это, и на то, чей ты наследник, тоже плевать!
— И я тебя тоже люблю, колба ты с синильной кислотой, язва моровая, ходячий ужас всех на свете клириков! — Джарвис присел рядом и крепко обнял ее за плечи. Теперь ему ничего не было страшно.
— Можешь полюбоваться, — Тай пропустила Джарвиса вперед себя в лабораторию. — Конечно, не наш монастырь, размах не тот, но все самое необходимое Эрдан мне обеспечил. Даже крокодила, — она горделиво указала под потолок, где и в самом деле болталось чучело устрашающего вида.
— А он-то тебе зачем? — изумился Джарвис.
— Без крокодила никак, — Тай усмехнулась особенно ехидно. — Знаешь, как мать Лореммин говорила, пока жива была? Алхимик без крокодила, что генерал без мундира: может быть, и стоящий, да кто ему поверит?
— Так, значит, вот каким крокодилом ты все время ругаешься! — вдруг понял Джарвис. — А я-то гадал — откуда взяться крокодилам в верховьях Скодера?
— Им самым, — довольно подтвердила Тай. — Алхимическим. В монастыре с детства приучали, что чертей да демонов поминать нехорошо, а эта тварюга почище иного демона будет! Одно жаль — хороших учебных текстов мало, приходится половину теории на словах объяснять. Мать Файял в этом ни хрена не разбирается: я ей перечисляю названия, без которых мне как без рук, а она, жадина — ни одного оригинала не отдам, снимем копии, их и перешлем. Только этим летом получила, что требовала — и куда ни ткни, сплошные ошибки! Допустим, в оригинале на круге с крестом была какая-то крапинка, может, просто грязь прилипла, так переписчица уже специально поставила в этом месте жирную точку — и вот вам серная кислота вместо серы! Как так можно работать?
— Кстати, госпожа Альманда, я не понял одно выражение из тетради, которую вы мне велели изучить, — неожиданно подал голос кто-то из учеников. — Что такое «фиолетовая эссенция»? Может быть, имелась в виду фиалковая… не знаю, бывает ли такая?
Джарвис уже обратил внимание, что у маленьких горелок возятся над посудинами не двое, а трое. Помимо юной меналийки с короткой, как у мальчика, прической и эффектного анатао с широким лицом и темно-кофейной кожей чистого южанина, там был еще сероглазый и белобрысый паренек-лаумарец. Он-то и задал вопрос Тай.
— Это дословный перевод с алмьярского, Эстхор, — пояснила та. — Меналийские алхимики много переняли от соседей с запада, поэтому у нас такие обозначения знакомы каждому, но тебя алмьярская привычка называть все вокруг изящными иносказаниями явно сбивает с толку. Запоминай с одного раза, больше повторять не буду: «зеленые» эссенции и вообще снадобья — бодрящие, «красные» — возбуждающие, «фиолетовые» — расслабляющие, «синие» — успокаивающие. Ничего сложного. Еще иногда встречается понятие «золотые», то есть восстанавливающие равновесие, оптимизирующие, но в отличие от первых четырех, оно не является общепринятым.
— О да, народам Хаоса свойственно называть вещи не своими именами, — с невинным видом заметил анатао, склонившись над своей горелкой.
— Народам Порядка это еще больше свойственно, — отрезала Тай. — И вообще данная тема обсуждению на занятии не подлежит.
— Кое-кто, кажется, забыл, что на территории усадьбы Герейнет не существует ни Порядка, ни Хаоса, — неожиданно со значением ввернула меналийка, одновременно с этим заправляя южанину под кожаную косынку выбившуюся прядь волос. Конечно, великолепные кудри, подобающие жрецу Черного Лорда, мешали ему при работе, в то время как его стриженые товарищи могли не заботиться о головных уборах. Однако Джарвису этот невинный жест сразу же сказал очень много.
— Смотрю, ты их не очень-то держишь в строгости, — заметил он шепотом.
— Пусть имеют, что имеют, — так же тихо отозвалась она. — Не прошло и месяца с начала занятий, как Крислин перебралась в комнату Импаля, а Эстхор выселился на ее место в отдельную. Так с той поры и живут. Кто я такая, чтобы им мешать?
— Кстати, откуда вообще взялся этот Эстхор? — полюбопытствовал Джарвис. — Ты вроде бралась обучать только двоих.
— От Эрдана, как и все прочее, — Тай снова бросила взгляд в сторону учеников. — Вдруг решил, что и ему не повредит человек, который умеет распознавать яды и готовить целебные составы. Поначалу я думала — приставил своего парня для наблюдения, их же у него полно, молодых да ранних. Потом смотрю, мальчишка действительно занимается с увлечением, и Импаля, и Крис обгоняет. А хорошего ученика и учить приятно, кем бы он ни был. Ладно, ребятки, — она снова повысила голос. — Сегодня у меня гость, можете считать, что вам повезло. До обеда — самостоятельная работа, а после обеда, когда ваше варево остынет, взгляну, что у вас получилось. И очень хотелось бы надеяться, что все три результата не будут плодом совместных усилий с преобладающей долей Эстхора!
Обедали в этом доме все вместе, без различия званий, за большим столом в той самой парадной зале, где год назад спали на полу рабочие. Тайза сокрушалась, что не рассчитывала на нежданный визит, а потому пришлось урезать всем порции. Альгрен совсем оттаял и оживленно расспрашивал Джарвиса о том, о сем, причем к медицине ничто из этого не имело отношения. Принц убедился, что новый друг Тай обладает не только цепким аналитическим умом, понятным для врача, но и весьма широким кругозором. Импаль, Крислин и Эстхор, все в лаумарских свитерах ручной вязки, разве что разных цветов, толкались локтями, фыркали в тарелки и болтали с набитыми ртами. Большая, дружная, счастливая семья, невзирая на все различие языков и тем более вер… Джарвису остро, до слез захотелось ощутить себя ее полноправным членом.
Когда после обеда Тай вернулась в свою комнату, бормоча под нос: «В кои-то веки эти бездельники поставили опыт почти так, как надо! Могут же, если захотят!» — он уже был готов к выполнению второй части своего плана.
— А я, между прочим, с подарками, — произнес он, расстегивая пряжку на кожаной укладке. — Полюбуйся.
Тай осторожно приняла в руки странную конструкцию из черепахового панциря — длинный стержень, несколько коронок разного размера с зубьями, как у маленького гребешка, и десяток шпилек с крупными жемчужинами на концах…
— Это же каркас для вашей прически «спиральная башня», — наконец выговорила она. — Спасибо, конечно, но только куда мне тут, в глуши, носить это парадное сооружение? Не говоря уже о том, что волосы для этого нужны раза в два длиннее, чем мои.
— Волосы, положим, я тебе и отрастить могу. Забыла уже, как это делалось? — улыбнулся Джарвис. — А что до повода… в честь меня — повод недостаточный?
— Достаточный, — уголки губ Тай чуть дрогнули, обозначая ответную улыбку. — Ладно, так и быть, отращивай. Хоть раз в жизни выйду в таком виде днем.
Джарвис привычно («когда только успел привыкнуть?») возложил руки на голову Тай, мысленно произнес десять слогов — и снова наклонился к укладке.
— И еще вот это, — он протянул Тай сверток шелка. — А то как-то неловко носить парадную прическу с платьем в клеточку.
— Ох… — Тай задохнулась, когда из ее рук водопадом стекло платье классического покроя, любимого долгоживущими — неотрезное по талии, но с многочисленными клиньями из черного атласа и черно-серебряного кружева, взрезающими серо-серебристую юбку. Узкие рукава тоже были из черного атласа, а поверх необыкновенными крыльями ниспадали вторые, кружевные. — Крокодил задери вас всех, как на меня шилось!
— Ты высокая, и грудь у тебя небольшая — вот и подходит, — Джарвис благоразумно умолчал, что данную вещь сшили его родственнице Зелиттар на восстание из летхи, но той так и не довелось надеть ее.
Как завороженная, Тай начала расстегивать крючки на лифе клетчатого платья. К тому моменту, когда она закончила переодеваться, ее волосы как раз отросли до длины, пригодной для создания «спиральной башни».
— Вот, — с непривычной для нее дрожью в голосе произнесла она, завершив свое преображение. — Можешь любоваться, наследник меналийской короны.
— Погоди чуть-чуть. Теперь моя очередь, — твердо произнес Джарвис.
Когда он извлек из укладки чистую рубашку и нарядный камзол, у Тай прямо-таки отвалилась челюсть. До сей поры роскошные вещи на своем бывшем телохранителе она видела лишь тогда, когда надевала их на него сама — в Замке или на Сейя-ранга…
Джарвис и сам считал этот камзол слишком уж вычурным для себя — его тоже шили на восстание из летхи. Плотный шелк цвета «рассвет над зимним морем», как изысканно именовался на его родине грязный розовато-серый, серебряное шитье, планка застежки и манжеты из тонкой черной кожи, меховые валики по плечевому окату, граненые пуговицы… Но что поделать — другого одеяния с манжетом на все предплечье у него не было. Он никогда прежде не пользовался своими Оковами Силы, а потому не нуждался в одежде, с которой их удобно носить.
Что ж, все когда-нибудь происходит впервые…
Остекленевшими глазами Тай смотрела, как Джарвис выпускает волосы поверх венца из знаменитого «черного серебра» — искрящегося сплава, секрет которого долгоживущие не раскрывали никому и который обладал свойством помогать концентрации рассеянного потока личной энергии. Причудливой ковки украшение закрыло весь лоб принца, острым концом спускаясь ему почти до переносицы. За диадемой последовало массивное ожерелье, легшее аккурат в вырез камзола, поверх рубашки, и наконец, браслеты, змеями обвившие руки от локтя до запястья.
Чем больше была сила долгоживущего, тем более массивные «оковы» ему полагались. Кто же мог предположить, что наследник престола не будет обладать и четвертью той мощи, на удержание которой рассчитан подобный комплект! Джарвис чувствовал себя предельно неловко, надевая все эти артефакты — но пути назад не было. Если уж ты задумал церемонию, изволь проводить ее по всем правилам.
— Зачем… это? — прошептала Тай, когда Джарвис выпрямился перед ней в полном блеске. Прежде она так мечтала увидеть его в облике, достойном лорда долгоживущих — и вот теперь, когда это произошло, сама устрашилась своего желания.
— Сейчас узнаешь, зачем, — даже улыбка его в этом обрамлении, казалось, сверкает как-то по-новому, с непонятным величием. — Пойдем.
— Куда?
— На улицу. Тут недалеко.
— Что… прямо вот так? — Тай окончательно перестала что-либо понимать.
— А ты боишься замерзнуть? Снаружи довольно тепло, кроме того, ты можешь накинуть анатаорминский плащ. Не сомневаюсь, что он у тебя цел. Или ты боишься, что нас увидит кто-то из деревни и неправильно поймет?
— Вот уж чего не боюсь, — Тай, словно очнувшись, откинула крышку стоящего в углу сундука и начала шарить в нем. — Скоро стемнеет. В это время года, когда урожай убран, почтенные селяне по вечерам поголовно сидят дома и рассказывают детям сказки. Или, если кто грамотный, читают житие блаженного Мешнека. То есть смотреть на нас совершенно некому.
Когда странная пара в роскошном убранстве взошла на соседний холм, еще более высокий, чем тот, на котором стояла усадьба, солнце уже почти докатилось до черты горизонта. Впрочем, ветер, не утихавший целый день, нагнал рваных туч, так что солнце все равно нельзя было видеть. Уже несколько дней не случалось дождя, поле высохло, и подол Тай шуршал по земле без всякого страха намокнуть.
Холм порос редким кустарником — сейчас, когда листья облетели, определить его породу не представлялось возможным, — но в том месте, которое выбрал Джарвис, не было ничего, кроме сухой поникшей травы да припозднившегося кустика диких хризантем.
— Здесь? — спросила Тай, ничего не понимая.
— Именно здесь, — уверенно кивнул Джарвис. — По-моему, здесь достаточно близко к небу.
Он взял Тай за руку, вместе с ней повернулся лицом к скрытому тучами закату и заговорил негромко, но отчетливо:
— Слушай меня, Мертвый бог, если ты можешь слышать. Здесь, рядом со мной стоит женщина, которую ты избрал себе в наместницы, женщина, которая сказала, что любит меня, мать моего ребенка. Нигде, ни на ее, ни на моей родине, ни где-то еще, нет такого закона, по которому мы могли бы быть вместе. Но что тебе до людских законов, когда у тебя есть свои? Я не властен быть с этой женщиной днем и ночью, в радости и печали, поскольку для этого одному из нас пришлось бы отказаться от той жизни, в которой весь его смысл. Я не властен быть верен ей до конца дней своих, ибо лишь я могу продолжить род королей своей земли, и когда-нибудь мне придется это сделать. Но я обещаю и клянусь, что покуда она жива, никакой другой женщине не будет места в моем сердце. Пока она жива, я не отступлюсь от нее ни в старости, ни в болезни, ни в горе. Пока она жива, на земле у меня не будет другого дома, кроме усадьбы Герейнет. Под твоей рукой заключаю я этот союз, и да будет он нерушим так же, как скрепленный любым жрецом на любом алтаре. Принимаешь ли ты этот союз, Тайбэллин?
— Принимаю, — с замиранием сердца выговорила Тай, глядя на бегущие в небе облака. Клятва в Оковах Силы — единственная, которую долгоживущий не вправе нарушить ни при каких обстоятельствах. Могла ли она хоть на миг помыслить, хоть увидеть во сне, что однажды такая клятва будет предложена ей, простой смертной, даже незнатного происхождения?!
Стоило ей произнести это слово, как плотный пласт туч, стянувшийся к закату, словно разрезала ножом чья-то невидимая рука. Жаркий луч прорвался сквозь толщу облачного свинца, озарил лица Тай и Джарвису и лег на сухую траву у их ног.
Налетел порыв ветра — или этот только показалось Джарвису, так закружилась у него голова… Мир понесся вокруг стремительным круговоротом, словно во время танца в бальном зале Замка, в ушах зазвенело, и сквозь этот звон принцу почудился далекий счастливый возглас: «Наконец-то один из этого народа вспомнил дорогу сюда!»
А вслед за тем накатила удушливая волна жара, и вдруг стало так хорошо и светло, что Джарвис рассмеялся во весь голос — и не услышал себя. Снова, как некогда на «Деве-птице» перед храмовой галерой, он ощутил себя над неким источником, переполняющим его силой. Только теперь этот источник был во сто крат мощнее, а главное, не мог иссякнуть никогда. Не веря себе, Джарвис взмахнул рукой — и тучи на горизонте окончательно разошлись, открывая вечернее светило во всем его великолепии.
— Джарвис, что с тобой? — воскликнула Тай почти в ужасе. — У тебя мерцают твои Оковы Силы… и горят глаза! Как у нас, Ювелиров, только днем!
— Кажется, получилось… — как во сне, выдавил Джарвис. — Ко мне все-таки пришла сила… Смотри, это же я разогнал тучи! — тут он осекся. — Как горят глаза?!
— Ярко-фиолетовым, — Тай вскинула кружевной рукав. — Гляди, свет отражается в серебряных нитях! Видишь фиолетовые блики на кружеве?
И Джарвис увидел. Ошеломленный, оглушенный, он поспешно опустил глаза, словно не смея лицезреть недозволенное — и увидел кое-что еще.
— А это что такое? Тай, я прекрасно помню — когда мы взошли на холм, здесь была только хризантема!
— Крокодил ее раздери, медуница! — Тай опустилась на корточки и осторожно коснулась нежного лилового цветка. — С ума сойти можно… Это же ты!
— Почему я? — не понял ее Джарвис.
— По Замковой системе, — пояснила Тай безжалостно. — Мой характер именуется «хризантема», а твой — «медуница». И вот они рядом, как ты и я.
— Но ведь медуница — весенний цветок, — Джарвис тоже присел, внимательно разглядывая крохотные лепестки. — Весна и осень, начало и конец… Значит, иногда даже Мертвый бог нарушает свои же законы, чтобы дать знамение?
— А вот и нет, — с усмешкой возразила Тай. — Давно известно: если осень столь теплая, как в этом году, весенние цветы могут зацвести по второму разу.
Они снова выпрямились — и стояли так молча, пока солнце окончательно не скатилось за горизонт.
— Знаешь, — наконец еле слышно произнесла Тай, — только сейчас я и поверила, что это не было концом — тогда, в прошлом году, у ворот…
— Ты что? — рассмеялся Джарвис. — Какой конец? Мы ведь, если вдуматься, еще столького не знаем и о себе, и о том, кто послал нам это чудо! Нет, продолжение определенно следует!