«Вниманию пассажиров, вылетающих рейсом семьсот семьдесят три в Токио! — Голос диспетчера, донесшийся из динамиков, заставил меня отставить чашку с давно остывшим кофе и прислушаться. — Регистрация и посадка на рейс будут производиться…»

Я воткнул в пепельницу недокуренную сигарету и, оторвавшись от стойки бара, направился к выходу. Зал ожидания международного аэропорта, украшение местных авиалиний, беззаботно играл лучами света в огромных окнах, приглушенно шелестел голосами и газетами, нетерпеливо поглядывал на часы глазами улетающих и жизнерадостно улыбался лицами тех, кому не грозило прощание с земной твердью. Признаться, я всегда слегка недолюбливал процедуру прощания в аэропорту, когда все нужные слова давно сказаны, пожелания удачного полета навязли в зубах и остается только считать в уме минуты, отведенные тебе до стремительного разбега и взлета. Поэтому меня никто не провожал. Впрочем, и некому было.

Пристроившись в хвосте небольшой очереди у стойки регистрации, я с облегчением опустил на пол дорожную сумку, оттянувшую плечо, и принялся разглядывать потенциальных попутчиков. То, что Япония — это вам не Кипр и не Египет, было заметно сразу. В очереди напрочь отсутствовали шумные семейства, стремящиеся на юг в надежде обзавестись шоколадным загаром, и влюбленные парочки не блестели глазами в предвкушении романтических ночей под бархатными небесами курортов. К моему великому сожалению, не было здесь и бойких дамочек, вырвавшихся на неделю-другую из-под контроля ревнивых мужей и норовящих завязать флирт уже на первых ступенях самолетного трапа. Холодно-отстраненные лица, одетых в строгие костюмы мужчин, с небольшими кожаными чемоданчиками в руках и их манера глядеть сквозь тебя — недвусмысленно давали понять, что в Страну восходящего солнца они направляются исключительно по делам и ничто, кроме вопросов собственного бизнеса, не способно вывести их из состояния вдумчивого самолюбования. Теплую компанию регистрирующихся на рейс 773 снобов несколько оживляла группа японских туристов в ярко-желтых куртках и с неизменными видеокамерами, американская старушенция лет семидесяти, плод неудачных фантазий пластического хирурга, оживленно вертевшая головой на безнадежно увядшей шее, да я со своим глуповато-восторженным выражением лица человека, которому Судьба впервые подарила возможность путешествовать по миру. А еще привлекал внимание рослый парень приблизительно моих лет; он стоял, уткнувшись взглядом в носки своих ботинок и старался ничем не выделяться из общей массы пассажиров. Но удавалось это ему слабо — одет был слишком не по сезону. В городе, несмотря на давно наступившую по календарю весну, еще лежали кучи рыхлого снега, периодически прорывался между баррикадами домов северный ветер, срывая ледяными порывами легкомысленные женские шляпки и заставляя морщиться и поднимать воротник. А парень был одет в джинсы и легкую ветровку, из-под которой выглядывал край тонкого джемпера. Наверное, транзитный, решил я, отворачиваясь от него. Или, может, просто дела сорвали его с насиженного места, не дав времени на сборы.

Я ведь тоже еще совсем недавно никуда не собирался и жил в привычном ритме горожанина, которого могучий инстинкт мегаполиса гонит по утрам на работу, а вечерами требовательно зовет в тесную клетку теплой квартиры, чтобы поскорее проглотить ужин, устроиться на любимом диване перед телевизором, потом второпях исполнить супружеский долг и забыться до рассвета тревожным сном вечно спешащего человека. Другое дело, что далеко не у всех горожан пылится в прихожей полузабытая сумка, набитая тугими пачками зеленых банкнот. У меня, каюсь, пылилась.

На другой день после того, как Богданов «воскрес» из мертвых и торжественно воцарился на криминальном престоле нашего города, навечно нейтрализовав беспокойных конкурентов, в мою дверь позвонили. Распахнув ее, я обнаружил на пороге Олега Горенца, моего лучшего друга и богдановского «бригадира» в одном лице. По совместительству, так сказать. Олег выглядел непривычно свежим и отдохнувшим, а, главное, за его спиной не маячило в этот раз стадо гориллообразных телохранителей. При взгляде на этих милых ребят я каждый раз начинаю сильно сомневаться в правильности теории старика Дарвина. По-моему, первобытные обезьяны не превратились в людей, вовсе нет; они и по сей день живут среди нас, удачно маскируя под одеждой хвосты и подрабатывая охранниками разных мастей.

— Привет, Саня, — кивнул Горенец и, потоптавшись на пороге, насмешливо поинтересовался: — Войти-то можно? Или так и будешь у двери держать, хозяин?

— Входи, — буркнул я, пропуская его, уязвленный в душе упреком в негостеприимстве, — Чай будешь?

— Нет. — Олег прошел в комнату и, не раздеваясь, плюхнулся на диван. — Я на минутку заскочил, так что не суетись. Должок вот привез. — Он небрежно ткнул ногой кожаный баульчик, брошенный на пол рядом с диваном, — Пересчитывать будешь?

— Зачем? — пожал я плечами.

— Правильно, незачем, — холодно подтвердил Олег и поднялся. — Там ровно пятьсот штук, как ты и запросил. Пока. — И он повернулся в сторону выхода, забыв пожелать мне удачи.

— Постой-ка, Олег, — сказал я, чувствуя, что начинаю заводиться. Вообще, злюсь я редко, и вывести меня из равновесия способны только те люди, которые мне по настоящему дороги. Олег из их числа, и лед в его голосе меня задел. — Во-первых, не я запросил, а вы предложили…

— Пусть так, Саня, — не стал спорить Горенец, всем своим видом демонстрируя полнейшее равнодушие к моей персоне. — Мы предложили тебе работу, ты ее выполнил. Вот плата. Какие еще проблемы, брат?

— Никаких, — отрезал я. — Ты, кажется, собирался уходить? Захлопни, пожалуйста, за собой дверь, сквозит что-то.

— Ну-ну, — Он заиграл желваками, в упор разглядывая меня так, словно видел впервые. Его безразличие куда-то испарилось, уступив место праведному гневу, — Я-то сейчас уйду, не переживай. Но на прощание кое-что скажу, ты уж не обижайся. Когда мы обратились к тебе, речь шла о вещи, гораздо более ценной, чем бабки, — речь шла об услуге. Конечно, и с деньгами мы бы тебя не обидели, но брать их, Саня, а тем более впятеро увеличивать сумму, — это была самая большая глупость, которую ты только мог сморозить. Зачем тебе нужна эта зелень, — поморщился он, — если Богданов и так был благодарен тебе за помощь? Услуги такого рода не забываются, да и он не тот человек, который может что-либо забыть. Ты разве не соображаешь, что означает благодарность самого могущественного человека в городе?! — почти крикнул Олег, буровя меня злым взглядом. Потом устало махнул рукой и отвернулся, — Все ты понимаешь. — Он прислонился плечом к дверному косяку, щелкнул зажигалкой в крепко сжатом кулаке и окутался облаком сигаретного дыма. — Просто ты, Саша, вполне сознательно разменял на баксы и нашу с тобой дружбу, и то, что Богданов всегда относился к тебе как к своему. Ну не хочешь ты больше иметь с нами дела, боишься замараться или в правильные решил податься — так и скажи, никто тебя не осудит, это твой выбор. Но устраивать целый спектакль с торгом — это было лишнее, поверь мне на слово.

— Может быть, — кивнул я, — Ты, Олег, сейчас так красиво о нашей дружбе пел. Хотя мы с тобой раньше этого вопроса и не касались…

— Поводов не было, — перебил он, пытаясь втереть в пепельницу сигаретный фильтр.

— Зато теперь есть, — жестко ответил я. — Почему же ты, друг, не предупредил меня сразу, что Богданов жив-здоров? Молчишь? И кто, черт возьми, позволил вам прилепить мне эту идиотскую кличку — Айболит?! — рявкнул я, вспомнив вдруг о еще одной кровной обиде, нанесенной мне тандемом Богданов — Горенец.

— Ну… Ты это…— засмущался Горенец, — Ты ж сам понимаешь, я не мог тебе это сказать… Да и ты бы отказался нам помочь, если б знал все с самого начала!

— Естественно, — подтвердил я.

— Вот нам и пришлось… э-э-э, ввести тебя в заблуждение. — Он даже заулыбался, подобрав, наконец, нужную фразу, видимо, очень довольный своим ораторским талантом. — Ничего обидного здесь нет.

— Угу, — откликнулся я, решив закончить на этой веселой ноте совершенно бесперспективный разговор двух друзей, теперь уже бывших. — Передавай привет и наилучшие пожелания своему боссу. А заодно и его обворожительной дочурке.

Олег с минуту изучал меня тяжелым взглядом, потом хмыкнул и направился к двери. У самого порога он вдруг засопел и выдавил из себя:

— Да… Ты того, Саня… Если будут проблемы… Ты, в общем, обращайся, лады? Я-то, сам знаешь, всегда…

— Обязательно, Одежка, — заверил я, отводя глаза в сторону. Оба мы прекрасно понимали в этот момент, что в дальнейшем каждый из нас будет решать свои проблемы самостоятельно. — Удачи тебе.

— Удачи, брат, — Он хмуро улыбнулся и исчез из моей квартиры.

А может, и из моей жизни, подумалось мне. Я сунул в рот сигарету и, забыв прикурить, принялся бесцельно слоняться по пустому жилищу. В голове мельтешили прописные истины о том, что к темным делам Богданова лучше не иметь никакого отношения; что мне, врачу, не место в городском криминале; что, наконец, годы берут свое и давно пора начать жить спокойно, не рискуя головой ради очередной дозы адреналина… Несмотря на правильность этих мыслей, на душе было пакостно. Сумка с деньгами, так и оставшаяся лежать на полу, лишь усугубила это ощущение. Дернув за «молнию», я без особого интереса оглядел перетянутые разноцветными резинками пачки долларов. Потом застегнул баул и сунул его на антресоли. Я знал цену деньгам, как знал и то, что они не смогут помочь мне избавиться от мерзкого чувства потери чего-то очень важного, гораздо более стоящего, чем зеленые бумажки с портретами американских президентов.

Вопреки этому чувству, а может, и благодаря ему, следующие несколько месяцев я, стиснув зубы, жил пресной жизнью законопослушного гражданина, который не ищет неприятностей на свою голову. Я перестал опаздывать на работу, не забывал вовремя пополнить запасы провизии в холодильнике и перед сном старательно таращился в телевизор, с отсутствующим видом поглощая бесконечные сериалы и боевики. От полного отупения меня спасали лишь ежедневные тренировки. Старенький спортзал неподалеку от дома, в котором прошли мои детские годы, давно уже перестал быть просто спортзалом. Собственно говоря, правильней было бы называть его теперь развлекательным комплексом с сауной, рестораном и небольшим помещением для разминки мышц состоятельных горожан. Но мне хватало и этого загроможденного модными тренажерами зальчика. Главное, что там по-прежнему висели боксерские мешки и груши, а отгороженный канатами ринг все еще возвышался на небольшом помосте. Там-то я и пропадал вечерами, остервенело колотя по мешку и отводя душу в спаррингах с такими же, как и я, взмокшими любителями здорового образа жизни. Дождавшись, когда свинцовая усталость навалится на перегруженные мышцы, и ноги начнут мелко подрагивать в коленях, я удовлетворенно выползал из зала и шел домой, стараясь ни о чем не думать. Я уверял себя, что живу полноценной, а главное, интересной жизнью. Но то ли аутотренинг срабатывал плохо, то ли однообразие будней испортило мой характер, но я все больше мрачнел, стал неразговорчивым типом, брюзжащим по пустякам. Поэтому, когда через пару месяцев я обнаружил в зеркале самого себя, но в далекой молодости, поджарого, осунувшегося, без ставших уже привычными мешков под глазами, то не ощутил абсолютно никакого удовлетворения. Мне уже было все равно.

Так длилось до тех пор, пока однажды я с ужасом не задумался о смысле жизни. Всем известно, что размышления еще никого до добра не довели. Надо что-то срочно делать, решил я, лихорадочно перебирая в голове различные варианты и пытаясь выбрать наиболее пристойный из них. Больше всего мне понравилась идея совершить путешествие. Тем паче, что богдановские деньги позволяли мне сунуть нос в самые отдаленные уголки земного шара. Поначалу, правда, я отнесся к этой идее скептически. Воображение тут же нарисовало мрачными красками душещипательную картину: ползу наперегонки с верблюдом по бесчисленным барханам Сахары в поисках воды. Картина заставила меня содрогнуться и упрекнуть свое воображение в излишнем пессимизме. Ведь кроме Сахары на свете есть еще куча мест, которые стоит посетить, не рискуя при этом лишиться благ цивилизации. Кисло морщась, я расписывал сам себе красоты тропических курортов и прелесть пыльных руин средневековых замков в Европе, по которым мне предстоит, чертыхаясь на все лады, карабкаться вслед за неугомонным гидом в окружении ахающих и охающих любителей старины.

Все вышеперечисленное меня совершенно не вдохновляло. С самого начала я точно знал, что для меня на свете есть лишь одно место, которое по-настоящему хочется увидеть. У каждого есть такой уголок Земли; мы мечтаем о нем в детстве, а потом вырастаем и забываем в повседневной суете. А зря, наверное. Мечты ведь для того и существуют, чтобы сбываться, рано или поздно. Для меня таким уголком была Япония. Загадочная страна, родина кодекса «Бусидо»[1] и смешливых гейш, жестоких понятий о мужской чести; страна чайных церемоний и поэзии, наполненной тонкой грустью. Сложно объяснить, почему в детстве я мечтал именно о ней, этой крошечной гряде островов, затерянных в Тихом океане. Зато сейчас мне было интересно посмотреть на колыбель нации, сумевшей на долгие века отгородиться от всего мира и выработать собственную философию. А заодно, если повезет, своими глазами увидеть, как цветет сакура[2], окрашивая все вокруг в нежно-розовые тона. На дворе стоял март, и, по моим расчетам, следовало поторопиться, чтобы не пропустить это зрелище.

Я активно взялся за дело, и через три недели являлся счастливым обладателем гостевой визы, билета до Токио и отпуска по семейным обстоятельствам, выпрошенного на работе путем невероятных ухищрений. Версию о неожиданно захворавшей тетушке, проживающей почему-то в Японии, начальство проглотило с большим недоверием.

Видимо, я задумался, потому что стоящий сзади солидный гражданин в очках с позолоченной оправой нетерпеливо толкнул меня в спину упругим шаром живота и раздраженно поинтересовался:

— Вы собираетесь регистрироваться, молодой человек, или предпочитаете по-прежнему мешать всей очереди подойти к стойке?

— Да-да, конечно, — отозвался я. не уточняя, впрочем, на каком из двух предложенных вариантов предпочитаю остановиться, и поспешно протянул в окошечко документы.

Между тем в очереди желающих улететь в далекую Японию рейсом 773 явно наметилось пополнение. Через весь зал к нам спешила, широко шагая, группа людей с очень целеустремленными лицами. Они так спешили посетить Страну восходящего солнца, что даже не захватили с собой багаж. По крайней мере, ни сумок, ни чемоданов у них в руках я не заметил. Наверное, это опытные путешественники, завистливо вздохнул я, умеющие обходиться в дороге малым. В отличие от меня, умудрившегося набить целую сумку всякой всячины, совершенно, как мне казалось, необходимой в дороге. Опытные путешественники тем временем принялись работать локтями, бесцеремонно распихивая очередь и настойчиво пробираясь ко мне.

— Пройдемте! — тоном, не терпящим возражений, произнес один из них, краснолицый увалень, который ухватил меня за рукав куртки.

— Куда? — растерялся я, делая большие глаза и безмерно удивляясь милицейским ноткам в голосе коллеги-путешественника.

— Пошли! — гаркнул мне в ухо его приятель, ненавязчиво норовя при этом выкрутить мою другую руку.

Бред какой-то, подумал я, с силой наступая каблуком грубияну на носок туфли и от души надеясь, что мне удастся расплющить ему пальцы. Бред — потому что уже добрых три месяца у органов никаких претензий ко мне просто быть не могло. Я даже правила дорожного движения почти не нарушал, нанося невосполнимый ущерб карманам инспекторов ГИБДД. И тут на тебе… Нос краснолицего маячил в соблазнительной близости, и я не удержался от искушения ударить его головой. Темные капли крови часто закапали из разбитого носа, пачкая пол и свитер крепыша. Он отскочил назад, оставив в покое мой рукав и пытаясь достать из-за ремня пистолет. Не знаю, что бы случилось дальше, если бы третий из группы вновь прибывших товарищей вдруг не закричал хорошо поставленным командирским голосом:

— Отпустите его, олухи! Это ж не он!!

На лице крепыша появилось чувство нешуточного разочарования. Надо думать, в своих мечтах он уже шпиговал меня свинцом. На физиономии его приятеля, атаковавшего меня справа, к разочарованию примешивалось еще и чувство адской боли, рожденное, надо полагать, напрочь отдавленными пальцами ног.

— Ну попадись мне еще! — прошипел он, с ненавистью глядя на меня, и похромал прочь, повинуясь команде продолжавшего надрываться в крике начальника.

— Держите, уйдет ведь! Ах, мать вашу! — орал тот, тыча пальцем в быстро удаляющуюся от нас фигуру.

Не выдержали нервы у одетого не по сезону парня. Именно он сорвался с места и задал стрекача, надеясь, видимо, избежать таким образом общения с хамоватыми представителями закона. А может, у него были другие причины сорваться в спринте, судить не берусь. Далеко убежать ему все равно не дали. Предусмотрительно оставленная у входа в зал ожидания засада сделала свое дело, и вскоре парень уже вопил на весь аэропорт, требуя адвоката и выказывая недюжинные знания блатного жаргона.

— Совсем, козлы, оборзели! — сказал, блестя лысиной, стоявший поблизости от меня респектабельный господин с физиономией потомственного интеллигента в пятом поколении, — Ты-то как, брателло? Все путем?

— Ага, — кивнул я, не зная, чему следует удивляться больше: милиции, орудующей словно банда отпетых уголовников, или пассажирам рейса 773, повально владеющим феней.

— Молодой человек, вы окончательно решили сорвать нам посадку?! — упругий живот вновь принялся настырно толкаться мне в спину.

Я обернулся. Похоже, толстяк относился к счастливой категории людей, не обращающих внимания на чужие проблемы. По крайней мере, сцена, только что развернувшаяся на глазах владельца живота, никак не повлияла на его желание поскорее добраться до заветного окошка. И я по-прежнему оставался основной помехой на его пути. Усмехнувшись, я сунул в карман документы и отошел от стойки, уступая ему место.

Салон самолета «А-310», в котором мы обосновались через несколько минут, сгладил впечатление от неприятного происшествия. Я с удивлением разглядывал широкие проходы и непривычно удобные кресла, так непохожие на плоды гениального творчества отечественных авиадизайнеров. Усевшись, я вытянул ноги, откинулся назад и улыбнулся. Грешен, люблю комфорт; и кресло самолета, пусть даже пассажирское, всегда повышает настроение; предвкушение разбега и скольжения в воздухе заставляет кровь бежать быстрее по сосудам и острее чувствовать радости бытия. Но небо люблю еще больше. В общем, я ерзал в кресле, весьма довольный собой и предстоящим путешествием. Хорошенькая попутчица могла бы стать настоящим украшением перелета, рассудил я, озираясь по сторонам. Ехидная старуха Судьба, решив, видимо, что и без того достаточно баловала меня в последнее время, ухмыльнулась в ответ беззубой улыбкой. С попутчицами в салоне было напряженно. А хорошенькие вообще напрочь отсутствовали. Кругом мелькали все больше мужские особи, с неторопливым достоинством обживающие салон. Между ними, правда, вертелась американская бабуля, но знакомство с ней не входило в мои планы даже под угрозой расстрела. Исключив таким образом немногочисленных женщин из списка кандидатур на обольщение, я успокоился и отвернулся к иллюминатору, разглядывая чахлые березки, растущие на границе аэродрома, и пытаясь отыскать в душе хотя бы намек на чувство ностальгии, вызванное близкой разлукой с Родиной.

Ностальгию, признаться, я так и не ощутил; зато уловил сильнейший запах рома, волной накрывший меня и окружающее пространство в радиусе ста метров. Вслед за этим послышался звук плюханья и смачного соприкосновения чьего-то мощного тела с заскрипевшим креслом; «А-310» вздрогнул, качнулся — и кто-то уверенно спихнул мою руку, мирно покоившуюся на подлокотнике моего же, заметьте, кресла, обосновав там свой локоть. Я не стану утверждать, что кресла в «А-310» широки, как двуспальный диван. Но тем не менее в них вполне можно устроиться, не пихая при этом окружающих. Я повернулся, морщась от все усиливающегося запаха «Баккарди», и с возмущением уставился на дерзкого нарушителя территориальных границ и моего спокойствия. Потом крепко закрыл глаза и принялся считать про себя до десяти; при этом я искренне надеялся, что навестившая меня галлюцинация пройдет сама собой. Куда там! Вновь распахнув ресницы, я уперся взглядом в зрачки своего соседа, тоже расширившиеся в немом изумлении.

— Ты? — радостно пробасил он, тыча меня пальцем в грудь, как будто нельзя было обойтись без фамильярностей.

— Нет, — буркнул я, — это не я.

— Да? — удивился сосед. — А похож!

Он захлебнулся смехом, чрезвычайно довольный собственным остроумием. Ром выплеснулся из бутылки, залив его руку и золотые часы его, но он не обратил на это внимание, продолжая самозабвенно похрюкивать и отравлять атмосферу ароматом спиртного. При этом он весьма ощутимо толкал меня локтем в бок, призывая, видимо, разделить с ним радость неожиданной встречи. Я плюнул с досады и отвернулся. Путешествие, еще недавно блиставшее всеми цветами радуги, разом утратило для меня свое очарование.

Нет, я, конечно, подозревал, что мир, в котором мы живем, несколько тесноват. Но то, что он тесен до такой степени! В смеющемся типе я с неудовольствием признал Стрижа. В моей прошлой жизни, с которой я недавно окончательно покончил, мне доводилось иметь кое-какие дела с его боссом, городским смотрящим от воров по кличке Калач. Тогда-то мы и свели знакомство со Стрижом, который после очередной ходки в зону числился то ли правой, то ли левой рукой Калача. Воспоминания о том, каким образом я это знакомство прекратил, заставило меня опасливо покоситься на него. Черт знает, что там у Стрижа на уме. Сейчас вот просмеется, поставит аккуратненько бутылку с ромом и придушит меня здоровенными ручищами, синими от наколок, в отместку за то, что я попрощался с ним в прошлый раз коварным ударом ниже пояса. Тем более что на достигнутом я тогда не остановился, и Стрижу пришлось не один день ждать, пока сойдут разноцветные синяки и прочие следы моих ботинок.

Но вопреки моим опасениям, он, был настроен миролюбиво. Утерев проступившие от смеха слезы, он сунул мне бутылку и предложил:

— Хлебни за встречу, братан!

— Спасибо, не пью. — Я вернул бутылку владельцу, всем своим видом давая понять, что дальнейший разговор поддерживать не собираюсь.

— Да ну? — изумился он, — Приболел никак, Айболит?

Я подскочил на месте, со злостью уставившись на

него. Кличка, прилепившаяся с легкой руки Богданова, раздражала меня, словно красная тряпка быка.

— Чего вскочил? Сиди, — великодушно разрешил Стриж, еще больше разваливаясь в кресле и оттесняя меня к борту, — Слушай, Айболит, а чего это ты в Японию собрался? Или примелькался уже в городе и решил податься туда, где тебя еще не знают? Давай, давай. — одобрил он эту затею, ехидно ухмыляясь. — Остается только посочувствовать бедным япошкам. Таких мастаков делать пакости людям, как ты, в их краях еще точно не наблюдалось.

Я безнадежно махнул рукой. Спорить с человеком, так извратившим мой мужественный имидж искателя приключений, не было никакого смысла. Утешаясь тем, что перелет рано или поздно закончится и Стриж перестанет раздражать меня своей глупой болтовней, я закрыл глаза и съежился на клочке еще не захваченной им территории, притворяясь спящим. Но Стриж, взбодренный выхлебанным только что ромом, не собирался оставлять меня в покое. Его душа, плавающая в густом потоке винных паров, жаждала общения. Поэтому он, не задумываясь, саданул меня локтем и принялся рассказывать длиннющую историю о том, как однажды уже побывал в Японии. Врал он при этом невыносимо. Я слушал, крепко сжав зубы, изо всех сил стараясь не обращать внимания на всякие нелепости в его рассказе; при этом я прикидывал в уме, через сколько минут мое терпение истощится и что после этого я сделаю с назойливым рассказчиком. По всему выходило, что времени у Стрижа оставалось в обрез. Поэтому, когда он посреди трогательного сюжета о пьяной драке в одном из токийских ресторанов вдруг смолк и принялся бодро посапывать, я облегченно вздохнул и промокнул платком взмокший лоб.

Впрочем, радоваться было рано. Посапывание набирало обороты, и вскоре нос Стрижа издал чудовищный по мощности храп, уверенно соперничающий с ревом самолетных двигателей за бортом. На нас стали оглядываться.

— Не могли бы вы попросить своего друга храпеть потише? — обернувшись с недовольной миной, сказал мне сосед спереди.

— Если вы думаете, что этот монстр снабжен регулятором громкости, то здорово ошибаетесь, — злорадно сообщил я, — Но еще больше вы ошибаетесь, считая, что сейчас он храпит громко. Подождите, пока он уснет покрепче, тогда и узнаете, на что способен мой, как вы его назвали, друг.

Физику я помню слабо, но даже этих крупиц знаний хватило мне, чтобы понять: храп Стрижа плюс общеизвестное явление резонанса таят в себе страшную угрозу.

Дожидаться, пока очередной выпуск вечерних новостей украсится кадрами, изображающими развалившийся в небе на куски «А-310»? Достав плед, предназначенный для укутывания дремлющих пассажиров, я принялся старательно наматывать его на голову Стрижа. Добившись качественной звукоизоляции, я усмехнулся и довольно потер руки. Безопасности рейса 773 больше ничто не угрожало.

В темнеющем небе вспыхнули первые яркие звезды. Я повозился еще немного, освобождая свое кресло от конечностей Стрижа, раскиданных где попало. Расчистив жизненное пространство, я спокойно задремал, ни о чем больше не беспокоясь.

Когда я открыл глаза и потянулся, сладко зевая, самолет уже заходил на посадку. Весьма кстати, решил я, чувствуя, что для полного счастья мне не хватает сейчас лишь чашки крепкого чая и сигареты. Стриж все так же глухо клокотал из-под пледа, похожий на усмиренный Везувий. Я запоздало приник к иллюминатору, жадно охватывая взором пролетающий под брюхом лайнера ландшафт и пытаясь понять, нравится он мне или нет. Определиться в этом вопросе так и не удалось, потому что через несколько секунд самолет приземлился, упруго ударившись колесами шасси о взлетную полосу, и покатился по дорожке, завывая двигателями.

То, что сейчас проплывало за окном, не могло вызвать у меня особых эмоций. Ровные ряды крылатых машин с копошащимися возле них фигурками людей делали токийский аэропорт похожим на любой другой из тех, что я видел уже десятки раз. Ладно, впереди еще море впечатлений, рассудил я, отстегивая ремень безопасности, так что расстраиваться рано. Повинуясь голосу стюардессы, зазывающей нас на разных языках, к выходу из салона, я поднялся со своего места и, переступив через дрыхнущего Стрижа, оказался в проходе. Здесь я задумался было, но, вспомнив, что мы со Стрижом, как ни крути, все-таки земляки, оказавшиеся нынче на чужбине и, следовательно, должны помогать друг другу, устыдился и решил разбудить его.

Пару минут я без видимого успеха тряс его за плечо; затем утомился и принялся легонько попинывать Стрижа. Точнее, легонько я пинал только в самом начале. А потом, наверное, увлекся. Так или иначе, пришедшая на выручку гак и не проснувшемуся Стрижу стюардесса впала в транс, увидев, как один пассажир от души колошматит другого.

— Что вы делаете? — задала она совершенно лишний, на мой взгляд, вопрос.

— Как что? — удивился я, пыхтя от усердия, — Бужу его!

— Будите?! — Ее глаза увеличились минимум в два раза, превысив все отведенные природой лимиты, — Но зачем вы бьете его ногой?

— Иначе он ни за что не проснется. — убежденно ответил я, норовя продолжить свое занятие. — Я его уже давно тормошу.

— А кто намотал ему на голову плед?! — обвиняющим тоном спросила меня стюардесса. По-моему, она и сама уже догадалась, кто это сделал.

— Понятия не имею. — на всякий случай открестился я, прислушиваясь. Стриж подозрительно затих. А что, если последние десять минут он не храпел, а агонировал под пледом, погибая в страшных муках от удушья, мелькнула вдруг в голове малоприятная мысль. «Нехорошо получается». — подумал я, а вслух добавил: — Это, наверное, он сам намотал. Я знавал людей, которые боялись летать на самолетах. Так вот они, чтобы не было страшно…

— Прекратите немедленно, — оборвала меня она, поспешно высвобождая из шерстяного плена багровую, опухшую от рома и кислородного голодания физиономию моего земляка, покрытую крупными каплями пота.

— С этими каплями на лице он здорово смахивает на бородавочника, — сообщил я стюардессе, усмехаясь, — Это животное такое.

— Ах, да замолчите вы! — Она склонилась над Стрижом. — Вы меня слышите? Как вы себя чувствуете? — И она легонько похлопала его по щеке.

— Так вы его никогда не разбудите, — вмешался я, горя искренним желанием помочь заботливой девушке. — Вот как надо!

Уж что-что, а приводить людей в чувство я умею. Глаза Стрижа немедленно раскрылись, бешено вращаясь в орбитах.

— Ах ты, щенок! — заревел он, норовя ухватить меня через плечо стюардессы. — Опять взялся за старое! Пустите меня!!

Последняя фраза адресовалась, видимо, несчастной стюардессе, которая вцепилась в него мертвой хваткой, и ошалев, видимо, от свалившегося на ее голову похмельного Стрижа. Я не стал дожидаться, пока хрупкая девушка выполнит это требование, таящее в себе несомненную угрозу для меня, и торопливо покинул салон. При этом я качал головой и в сотый раз корил себя за привычку бескорыстно помогать людям. Пройди я спокойно мимо неблагодарного Стрижа, отвернувшись в сторону, — глядишь, и летел бы он уже обратно в Россию, вместо того чтобы бушевать у меня за спиной, изрыгая страшные проклятия и обещая наконец разобраться со мной.

Пройдя досмотр, я выбрался на улицу и сунул в рот сигарету. По разработанному еще дома плану сейчас мне следовало взять такси. Как это делается в Японии, я понятия не имел. А выяснять это у меня не было времени — где-то в недрах аэропорта наверняка уже рыскал неумолимый Стриж, горя жаждой мщения. Поэтому я не стал толкаться среди пассажиров, дисциплинированно дожидающихся своей очереди занять место в такси. Подкараулив подкатившийся к поребрику желтый «Кроун» с шашечками на борту, я дождался, когда его покинут пассажиры, и, распахнув дверь, ввалился в машину.

— Коннитива[3], дружище! — с ходу выдал я, практически полностью исчерпав на этом запас познаний в японском языке.—Дуй на вокзал, да поскорее! Плачу два счетчика, только не копайся, ладно? — добавил я, озираясь по сторонам. — Иначе до нас доберется один очень нехороший тип. Тогда не то, что от меня — от твоей колымаги даже пыли не останется, поверь мне на слово. Ну ты поедешь или нет?! — раздраженно поинтересовался я, видя, что водитель и не собирается трогаться с места. Моя прочувствованная речь не произвела на него ровным счетом никакого впечатления. Может, он от природы туповат, рассудил я, с негодованием глядя в узкие щелочки невозмутимых глаз. А может, просто по-русски не понимает, что тоже его не украшает. — Мне надо… Ай вонт…— Я судорожно рылся в багаже знаний иностранных языков, которыми меня щедро снабдили в школе и академии, — Рэйлвэй стэйшн, понял? Нет, дружище, ты и впрямь того, не догоняешь, — огорчился я, видя, как японец лишь улыбается, наблюдая за моими потугами изъясниться с ним при помощи английского языка.

Из распахнувшихся дверей аэровокзала тем временем выплеснулась очередная волна человеческих тел. В бурлящем водовороте голов я отчетливо различил все еще красную, как переспевший томат, рожу Стрижа. Отмахнувшись от двух парней славянской внешности, видимо, встречавших его, он принялся пытливо глядеть по сторонам, высматривая меня. Надо что-то срочно делать, понял я, сжимаясь в комок на заднем сиденье.

— Я хочу на вокзал, дубина! — зашипел я водителю. — Ту-ту, понимаешь?! — Водитель одобрительно закивал, явно поощряя меня продолжить звуковое шоу. — Держи две сотни и давай, пошевеливайся!

Вид зеленых купюр произвел на водителя магическое действие. Он улыбнулся еше шире, аккуратно сложил купюры и сказал:

— О’кей!

Затем лукаво подмигнул мне и произнес, выруливая на полосу движения:

— Хоросо!

— Ах ты… — Я задохнулся от возмущения, — Ты что же это? Все понимал, что ли?! Ну ты и фрукт, вот что я тебе скажу! Впрочем, вы, таксисты, во всем мире, видать, одинаковы. — вздохнул я, закуривая, — С места вас не стронешь, пока доллар не покажешь. И не стыдно тебе наживаться на человеческом горе, а?

Он обернулся ко мне, лучась морщинами смуглого лица, и со смаком повторил:

— Хоросо!

— Рули давай, — посоветовал я, отчаявшись достучаться до его совести и откидываясь назад.

В приоткрытое окно влетал теплый ветер, ласково играя с кольцами сигаретного дыма и принося с собой запахи чужой, незнакомой мне страны. Воздух в Токио, кстати, показался мне достаточно чистым, несмотря на обилие машин. Впрочем, чему тут удивляться, хмыкнул я, стряхивая пепел. Сравнивать чадный выхлоп отечественных «Жигулей» и «Волг» с иномарками может лишь человек, ничего в автомобилях не соображающий. Тем же, кто соображает, удивляться чистоте токийского воздуха не приходится.

А Токио — красавец, решил я, глядя на проносящиеся за окном здания, взметнувшие к небу многочисленные этажи, на потоки торопливо шагающих по опрятным тротуарам людей, хмурых или улыбающихся, но при этом одинаково собранных. И в городе, и в его жителях чувствовался какой-то внутренний стержень; он ритмично вибрировал, задавая темп и заставляя пешеходов ускорять шаг.

— Стэйшн, — оторвал меня от созерцания голос водителя. — Хоросо?

— Все путем, дружище, — одобрил я скорость, с которой он доставил меня к месту назначения, — Хорошо! Домо аригато!

Помахав мне на прощание, японец уверенно вклинил свой «Кроун» в поток автомобилей, текущий мимо вокзала, и растворился в нем. Я вскинул на плечо сумку и направился в здание вокзала, пытаясь представить, как по-японски должно выглядеть слово «кассы». А найти их было необходимо. Дело в том, что задерживаться в Токио я не собирался. Как ни хорош показался столичный город, любоваться его красотами мне было недосуг. Экзотику следовало искать в провинции, живущей в исконно японском стиле и не обезличенной мировыми стандартами. По этой причине я и собирался начать свое путешествие с Киото, древней столицы самураев. Признаться, мне очень хотелось увидеть именно его, этот город, по улицам которого ступали ноги суровых воинов в кимоно с торчащими из-за пояса мечами, — вот кто владел искусством не только жить, но и умирать с большим достоинством. И никто не сможет убедить меня, что второе менее важно, чем первое. Смерть — это великое таинство; загадка, которая, как и рождение, дается каждому из нас и которую каждому предстоит решить. Встретить ее с честью надо еще суметь; самураи возвели этот ритуал[4] в ранг вершины самообладания.

Отыскав наконец кассу, я с трудом объяснил вежливой девушке за стойкой, что мне требуется. Получив билет, я с сомнением поглядел на ряды иероглифов, отпечатанных на нем, и побрел прочь, проклиная в душе лень, помешавшую мне в свое время изучить хотя бы один иностранный язык, и самонадеянность, с которой я отказался от идеи взять в дорогу прекрасный русско-японский словарь. «Правда, он был несколько тяжеловат», — хмыкнул я, вспоминая увесистый фолиант. Но зато как мог пригодиться! Кстати, все свои познания в японском языке я почерпнул именно оттуда. Впрочем, познания — это громко сказано. Выучил я пока лишь четыре слова, два из которых, «здравствуйте» и «спасибо», уже сослужили мне добрую службу. Пользуясь ими и дальше, я проник в маленький ресторанчик, где утолил голод и пришел к выводу, что умный человек никогда не пропадет в чужих краях, даже не зная языка, если в кармане у него есть доллары.

Оказавшись на перроне, я показал свой билет коренастому полицейскому, важно прогуливающемуся вдоль путей, и, руководствуясь его указаниями, без приключений добрался до поезда, узрев который, надолго застыл в неподдельном восхищении. Таких я еще не встречал! Серебристо-серый, с округлыми очертаниями, он был похож на лежащую на земле ракету и, казалось, летел вперед, даже оставаясь на месте.

— Придумают же, — покачал я головой, забираясь в вагон и отыскивая свое место. Забросив сумку на полку, я уселся в кресло и приготовился любоваться загородными видами.

Поезд двинулся, неслышно набирая скорость, и скоро за окном вместо ожидаемых рисовых полей и крестьянских хижин я увидел сплошную белесо-зеленую полосу, в Которую слились проносящиеся мимо строения и насаждения. Разглядывать цветение сакуры в таких условиях было немыслимо; утешившись тем, что сакура никуда от меня не денется, я отвернулся от окна и принялся с любопытством таращиться на окружающих. Удивляло обилие рыжих крашенных голов. То, что японцы по каким-то одним им ведомым причинам недолюбливают данный им от природы черный цвет волос, сразу бросалось в глаза. Рыжий цвет уверенно доминировал, причем оттенки встречались самые поразительные, от медно-красного до ярко-оранжевого. Ну а желтолицый кучерявый блондин, читающий газету в соседнем ряду, вообще заставил меня открыть от изумления рот. Окрашенная в арийский цвет челка, свисающая на азиатские раскосые глаза, смотрелась, мягко говоря, необычно. «Прямо не Япония, а Ирландия или Германия какая-то получается», — усмехнулся я. Так я и озирался по сторонам, пока маленький подданный микадо[5] лет пяти от роду, сидевший напротив, не показал мне украдкой средний палец правой руки. Его мать, симпатичная женщина лет тридцати пяти, улыбнулась мне и извиняющей улыбкой принялась ласково выговаривать что-то своему чаду. Одно из двух, рассудил я. Либо здесь не принято пялиться на окружающих, либо тлетворное влияние Запада уже проникло на Дальний Восток, поразив подрастающее поколение и научив его всяким неприличным штукам, которые так весело можно демонстрировать взрослым дядям.

Пожилой японец, видевший эту сцену, обнажил в улыбке лошадиные зубы и принялся что-то говорить мне по-английски, самоуверенно считая, что я его понимаю. Я кивнул было пару раз для приличия, но он не унимался. Приняв, видимо, мои кивки за одобрение своих слов, он воодушевился и, громко смеясь, опять что-то залопотал.

— Донт спик инглиш. Викаримасен, — уточнил я по-японски, удивляясь собственной невезучести: в самолете Стриж доставал, теперь вот этот на мою голову выискался. Но намотать ему на голову плед, как Стрижу, к сожалению, не было возможности.

Брови японца, искренне уже считавшего, что мы нашли с ним общий язык, взметнулись вверх. Но уже через секунду его лицо приняло прежнее выражение, он вежливо пошипел и перешел на немецкий. Полиглот, мать твою, с глухим раздражением подумай я, ощущая себя совершенным неучем на фоне попутчика.

— Я русский, — не выдержав наконец, ответил я ему, как будто это все объясняло, — В иностранных языках ни бум-бум, — с приятной улыбкой продолжил я. — Точнее, владею, но со словарем, понял? — зачем-то добавил я, сам удивляясь нелепости этого словосочетания, почерпнутого мною из бесчисленных анкет, заполненных когда-то. — Со словарем я виртуоз, не сомневайся. Но сейчас словарь дома забыл, так что лучше отстань от меня, не доводи до греха, ладно, старче? Понимаешь меня?

Он притворился, что понимает, и ненадолго оставил меня в покое. Но через пару минут он осторожно дотронулся до моего плеча, чтобы привлечь внимание, и принялся угощать меня сушеными бананами, наивно считая, что у меня на Родине такого лакомства нет. Остаток пути я проделал, мученически улыбаясь, пережевывая липнущую к зубам сладкую массу и матеря в душе дружбу народов. Даже прибытие поезда в Киото не избавило меня от опеки старика. Он не поленился, продолжая свой монолог, проводить меня до стоянки такси, договорился с водителем и еще долго объяснял мне что-то, хрипя и приседая в самых патетических местах произносимой речи. Лишь когда мне удалось наконец захлопнуть за собой дверь, и машина сорвалась с места, я вздохнул с облегчением.

В отеле я мило пообщался с портье, на пальцах объяснив ему, что мне требуется, получил ключ от номера и поднялся на свой этаж. Номер мне понравился. Светлый и просторный, обставленный вполне европейской мебелью, он соответствовал моим представлениям о комфортном отдыхе. Первым делом я залез под горячий душ, и долго плескался там, приводя себя в порядок и чувствуя, как постепенно испаряется усталость после долгой дороги. Вволю нафыркавшись под душем, я пристроился на подоконнике с сигаретой и чашкой чая. Многим могу пожертвовать в этой жизни, но отказаться от крепкого чая и сигарет не в состоянии. Итак, я сидел, прихлебывая обжигающий, крепкий, горьковатый чай, пускал в потолок сизый дым и наблюдал, как ночь стремительно поглощает город за окном, сгущая сумерки и зажигая на небе некрупные яркие звезды, а на земле — ни в чем не уступающие им огни рекламы. Знакомство с Киото я благоразумно решил отложить на завтра. Сказывалась разница в часовых поясах, заставляющая слипаться мои веки, которые стали тяжелыми, как свинец.

Допив чай, я удобно расположился на кровати, закинув руки за голову и перекатывая во рту последнюю на сегодняшний день сигарету. Сладковатый запах вирджинского табака плыл в кондиционированном воздухе, быстро тая где-то под потолком. Прикрыв глаза, я ощутил, как истома постепенно овладевает моим утомленным телом. Незнакомые звуки вечернего города, доносившиеся с улицы, становились все тише, глуше…

В общем, я почти уснул, когда к звукам вечернего Киото добавились новые, явно не уличного происхождения. В мою дверь кто-то скребся. Или ковырялся в замке. «Странно, — подумал я, приподнимаясь на локте и вслушиваясь, — кто бы это мог быть? Гостиничные проститутки предварительно позвонили бы в номер, чтобы договориться с потенциальным клиентом и убедиться, что у него есть соответствующее настроение. Воры? Рановато для них; к тому же они слишком осторожны, чтобы сразу, без разведки, вломиться в чужой номер. Кто же тогда? Забавно». — решил я, скатываясь с кровати на пол. Здесь весьма своеобразные понятия о том, как надо ходить в гости. А может, это просто кто-нибудь из постояльцев перебрал лишнего в баре и перепутал номера? В таком случае, он поковыряется и уйдет приставать к портье с вопросом: зачем это вдруг в его номере сменили замок? Впрочем, пьяный не мог издавать таких звуков. Он бы сопел, возился, бормотал сквозь зубы проклятия… Здесь же слышались лишь осторожные, еле различимые шорохи, пощелкивание металла о металл. «Чем, черт возьми, можно ковыряться в электронном замке». — подумал я вдруг, если он открывается пластиковой карточкой с кодом? Так и не отыскав ответа на этот вопрос, я решил, что тут дело нечисто.

В любом случае, к встрече незваных гостей следовало подготовиться. Я скомкал покрывало и сбил подушки набок, так, чтобы в лунном свете, льющемся в окно, создавалось впечатление спящего на кровати человека, ничего не подозревающего и пребывающего в полной власти ночных посетителей. Затем я отступил на шаг, полюбовался творением своих рук и, удовлетворенный, полез прятаться под кровать. Обнаружив здесь, к своему великому неудовольствию, пыль, я едва не чихнул и от души помянул добрым словом нерадивую горничную. Впрочем, через мгновение мне стало не до нее.

Замок слабо пискнул, сработал красненьким огоньком фотоэлемента, и дверь номера бесшумно распахнулась. В ярком ослепившем меня свете, льющемся в просвет двери из коридора, мелькнули две пары ног, после чего дверь так же тихо закрылась. «Это возмутительно. — подумал я, подслеповато таращась в обступившую меня тьму, — вот так вламываться в чужое жилище! А если б я был с дамой? Страшно даже представить, какой крик она бы здесь подняла!» Глаза вновь привыкли к мраку, и теперь я отчетливо различал две тени, замершие на пороге. Визитеры, похоже, тоже ждали, пока адаптируются во тьме; так или иначе, они не спешили. Это были далеко не ночные бабочки, судя по их широким плечам спортсменов, и не воры, так как вместо баулов, предназначенных для переноски чужих вещичек, они прихватили с собой кое-что другое. Пистолет с глушителем. Он тускло блеснул, извлеченный из-под куртки одного из пришельцев.

Перекатываясь под кроватью и вжимаясь в стену, я понял, что дело-то оказалось чуть серьезнее, чем инцидент с подвыпившим посетителем, который перепутал номер. Похоже, эти негодяи всерьез собирались испортить пулями мою подушку и одеяло! Один из них что-то коротко шепнул другому, тот кивнул и поднял ствол. Глухие шлепки выстрелов заставили меня вздрогнуть и тихонько выругаться. Интересно, как я буду объяснять обслуге отеля происхождение маленьких черных дырочек, украсивших мою постель?! Возмущенный донельзя, я рывком переместился к краю кровати, высунул руки и, ухватив за ткань джинсов ближайшего ко мне вандала, сильно дернул. Он вскрикнул и замахал руками, пытаясь удержать равновесие. Я дернул сильнее. Незнакомец упал, выронив при этом громыхнувший об пол пистолет и издав сдавленное «Уй-е!», показавшееся мне подозрительно понятным. Однако радоваться тому факту, что я понемногу начинаю понимать язык местных жителей, было некогда. Хотя чему тут удивляться, рассудил я, вылезая из-под кровати и представая перед ошеломленным противником, в языковой среде и понимать, и говорить можно научиться за считанные дни. Один из врагов, еще остававшийся на ногах, был, правда, не настолько огорошен, чтобы не попытаться проткнуть меня тонким длинным ножом, невесть откуда появившемся в его руках. Однако поправку на полумрак, царящий в номере, и мою реакцию он сделать поленился. За что и поплатился. Нырнув вперед, я перекатился в кувырке через голову и обеими ногами заехал лентяю в пах, стремясь вложить в удар все свое негодование по поводу его безобразного поведения. Сиплое «Ай-ях!» и надсадное кряхтение пострадавшего подсказали, что цели я достиг. По крайней мере, его желание проткнуть меня ножом куда-то испарилось, и теперь он, скромно скрючившись, стоял на коленях, прижимая обе руки к пострадавшему месту и закатывая глаза, в которых блеснули слезы раскаяния. Вскочив, я обернулся. Его приятель уже опомнился и вовсю стараются добраться до оброненного пистолета. Настырный, понял я, успокаивая его ударом кулака в затылок. Дернувшись, он растянулся на полу и огнестрельным оружием больше не интересовался.

Я присел рядом, переводя дыхание и пытаясь сообразить, как мне поступить дальше. От пистолета в любом случае я решил избавиться и стал выщелкивать обойму от патронов. А нападавших придется отпустить. Я в чужой стране, и не дай бог, кто-нибудь из постояльцев отеля, взбешенный грохотом за стеной, вздумает вызвать полицию. Начинать знакомство с Киото с посещения местной каталажки мне совсем не улыбаюсь. Я подошел к лежащему на полу человеку и, ухватив за жесткие волосы, задрал вверх его голову. На меня уставилась типично азиатская физиономия. Без сомнений, прежде я его никогда не видел. И все-таки что-то меня смущало. Этот человек не был японцем. Гораздо больше он походил на корейца. Ошибаться я не мог — в моем городе издавна проживает многочисленная корейская диаспора, и азиаты никогда не были для меня на одно лицо. На самом деле отличить вьетнамца от китайца или корейца так же несложно, как итальянца от латыша. Те, кто жил в городах с азиатским населением, поймет меня. Так вот, этот человек, несомненно, был корейцем. Конечно, в Японии их живет не меньше, чем в России, но… Но почему он выругался по-русски, когда упал? Его «Уй-е!» имело смысл лишь в русском языке. Совсем запутавшись в своих лингвистических изысканиях, я подошел ко второму гостю и поинтересовался:

— Какого черта, дружище, вам надо в моем номере?

— Викаримасен, — ответил он, влажно блестя щелочками глаз, устремленных на меня.

— Хорош придуриваться, — сказал я, — Кто и зачем вас подослал?

— Викаримасен. — упрямо продолжал он гнуть свое.

«А может, и не придуривается», — устало вздохнул я.

Этот с виду был типичный японец, платиновый блондин с химией на макушке. Поговорить бы с его дружком-корейцем, тот по-русски точно понимает, да где уж теперь… После такого удара в затылок он и через час не очухается. Ладно, придется отпустить этот интернационал, так ничего и не выяснив, решил я. В конце концов, в Японии я еще не успел обзавестись врагами, а парни могли просто ошибиться. Надо будет узнать завтра у портье, кто до меня заказывал этот номер. Возможно, разгадка именно в этом.

Прочитав напоследок блондину небольшую лекцию о правилах поведения в отелях и других общественных местах, я навьючил на него корейца, сунул ему за пазуху пистолет, открыл дверь и сказал:

— Давай, уматывай, пока я не передумал. И больше ко мне не лазить, договорились? А то ведь мало того, что разбудили, так еще и постель испохабили, — сокрушенно вздохнул я. — Ну чего стоишь? Иди-иди, — Я вытолкал за порог растерявшегося японца и закрыл за ним дверь. Забавно было наблюдать изумление, проступившее сквозь тщательно надетую им маску невозмутимости. У него даже глаза шире стали, ей-богу!

Пребывая в полной уверенности, что больше меня никто не побеспокоит, я устроился на кровати, глубоко вздохнул и неожиданно для себя крепко уснул.

Рассвет, незаметно прокравшись сквозь незакрытые жалюзи, уколол меня в глаз солнечным лучом и принялся нашептывать на ухо едва различимые шорохи зарождающегося дня, настойчиво советуя не терять времени даром.

— Встаю, встаю, — забормотал я, борясь с дремотой и нашаривая на прикроватном столике сигареты. Щелкнув зажигалкой, я затянулся, выпустил в потолок струю сизого дыма и только тогда решительно распахнул ресницы. — Между прочим, у меня дома сейчас глубокая ночь, — сообщил я рассвету, оглядевшись вокруг и не найдя другого собеседника. — Хотя, может, ты и прав, дружище. Было бы глупо проспать восход солнца, находясь в стране этого самого «восходящего солнца». Так что претензий к тебе не имею. Чего не скажешь о вчерашних молодчиках. — пробормотал я, разглядывая свое ложе, испещренное черными оспинами пулевых ожогов, — Ладно, где наша не пропадала.

Я махнул рукой, погасил сигарету и поплелся в душ, потягиваясь и зевая. Тело, привыкшее за последнее время к утренним пробежкам, напомнило о себе тянущей болью в застоявшихся мышцах. Объяснив ему, что сейчас нахожусь в отпуске, и потому об измывательствах над собой не может быть и речи, я забрался под ледяной душ и тем самым окончательно отбил у организма охоту спорить, возомнив о себе невесть что. Докрасна растерся полотенцем, напился чаю, выкурил еще сигарету и, одевшись, спустился в холл. Портье, завидев меня, продемонстрировал дежурную улыбку и вежливо поклонился:

— Коннитива, Махиниси-сан!

— Коннитива, — отозвался я после минутного раздумья, осознав, как в этих краях звучит моя фамилия. — Тут вот какое дело, портье-сан. — Я замялся, не зная, как объяснить ему перемены, произошедшие с имуществом отеля, стоявшем в моем номере. — Ко мне вчера вечером заглянули приятели, и мы немного… гм, повеселились, понимаете?

Портье еще раз поклонился, сменив дежурную улыбку на улыбку искреннего восхищения моей персоной, и радостно ответил:

— Викаримасен, Махиниси-сан! Ду ю спик инглиш?[6]

— Стал бы тут с тобой мучиться, говори я по-английски, — разозлился я, крайне разочарованный бестолковостью персонала. — Короче, за ущерб я заплачу, это не проблема. А уж ты, дружище, постарайся не вызывать полицию, обнаружив следы от пуль в моем номере, ладно? Ноу полис — ноу проблем, о’кей? — выдал я наконец нечто, ставшее венцом моего мыслительного процесса.

Японец посерьезнел, почему-то перестал улыбаться и кивнул, настороженно глядя на меня.

— Вот и славно, — обрадовался я, искренне считая, что мы с ним договорились. — Главное, помни: ноу полис — ноу проблем!

Повторяя эту фразу, как рекламный слоган, я покинул холл в прекрасном расположении духа и очутился на улице. Если в моих родимых краях весна наступала лишь по календарю, то здесь, в Киото, она обосновалась уже уверенно, активно заявляя свои права и разворачивая зелень клейкой листвы на ветках деревьев. Я неторопливо двинулся по улице, решив не брать такси и для начала просто осмотреться. Однако вскоре я уже горько раскаивался в этом непродуманном шаге. Желток солнца, плавающий в небесном аквамарине, с каждой минутой все сильнее раскалял асфальт под ногами, выдавливая бисеринки пота на лице и заставляя поминутно озираться в поисках спасительной тени какого-нибудь ресторанчика или кафе. «Понятно теперь. — подумал я, стаскивая с себя куртку. — почему так легко был одет тот парень в аэропорту, попавший в лапы доблестных органов. Не иначе, как он бывал здесь раньше, а потому знал, что в Японии весной гораздо теплей, чем в российской глубинке летом». Воспоминания о бедолаге, так и не улетевшим рейсом 773, отвлекло меня на какое-то время; но вскоре жажда, действовавшая заодно с решившим доконать меня солнцем, накалилась на плечи тяжелой ношей. Что за идиотская у меня страсть к пешим прогулкам!

Улица, по которой я шагал, казалась нескончаемой. Банки, офисы, какие-то конторы с бесконечно снующими туда-сюда клерками в белоснежных рубашках, густые толпы деловитых прохожих на тротуаре, а также полное отсутствие исторических достопримечательностей в обозримом пространстве, ради которых, собственно, все и затевалось. Все это начинало здорово раздражать мой обезвоженный разум. Пыхтя и отдуваясь, я упрямо двигался вперед, мечтая уже не о самурайских реликвиях, а о чашке чая или стакане минералки. Но то ли и впрямь ресторанов в этом районе города было негусто, то ли я невнимательно разглядывал вывески с маловразумительными закорючками иероглифов; так или иначе, отдыха от солнца не предвиделось, как и конца этому утомительному марафону.

«Ну и черт с ним», — решил я еще через полчаса, еле передвигая ноги и облизывая пересохшие губы. Придется подчиниться обстоятельствам, вернуться в отель и попросить портье разыскать для меня русскоязычного гида. Конечно, мне не очень нравилась идея осматривать город в компании болтливого попутчика, барабанящего заученные наизусть фразы из истории Японии и украдкой поглядывающего на часы. Зря, тяжело вздохнул я, ох зря отпустил ночных гостей просто так. В порядке компенсации за доставленное беспокойство их следовало поработить на время, заставив быть проводниками в незнакомом городе. И никуда бы они не делись, голубчики, мстительно усмехнулся я, представив, с какой рожей они любовались бы вместе со мной каменными садами Киото!

Впрочем, теперь эта возможность упущена навсегда. Понурясь, я повернул обратно. Дорога в отель представлялась мне бесконечной, словно переход из чистилища в рай. Желтые тела такси периодически мелькали в густом потоке транспорта, текущего по улице, но никак не реагировали на мои отчаянные жесты. Они ехидно подмигивали мне красными огоньками и спешили дальше, развозя своих пассажиров. Видимо, спеша проскочить перекресток, я не обратил внимания на сигнал светофора; по крайней мере, скрежет тормозов и визг шин, стираемых об асфальт, стремительно приближающийся сбоку, заставили меня вздрогнуть и обернуться. Тяжелый «ниссан-сафари» несся прямо на меня, отчаянно гудя и мигая фарами. Мгновенно позабыв про усталость, я отпрыгнул в сторону, подобно перепуганному кенгуру, и выругался вслед лихачу. Джип остановился, упруго качнувшись, и из распахнувшейся двери донесся поток отборного мата. Повезло, обрадовался я, осторожно приближаясь к машине. Встретить в чужих краях соотечественника было чертовски приятно.

Хотя мрачный верзила, сидевший за рулем, явно придерживался другого мнения на этот счет. Во всяком случае, он не больно-то спешил разделить мою радость по поводу нечаянной встречи. Вместо этого он окинул меня презрительным взглядом и процедил:

— Русский?

— Ага, — кивнул я, с интересом разглядывая его машину. — А как ты догадался?

— Как?! — Верзила закашлялся от негодования. — Ты что же, думаешь, будто в Японии, кроме наших, есть еще идиоты, перебегающие улицу на красный свет?! Нет, ты мне ответь, шустрило! — все больше заводился он.

Я огляделся по сторонам. Действительно, таких идиотов больше нигде не было видно. Сами японцы дисциплинированно замирали на перекрестках, едва светофор начинал мигать.

— Ладно, не сердись, — попросил я. — Оба виноваты.

— Оба?! — Моя версия явно не умещалась под его узким лбом. — Что значит — оба?!

— Господи, вот пристал, — вздохнул я, — Ну хорошо, хорошо. Будем считать, что я виноват чуть больше твоего. Доволен теперь? — Верзила не возражал, — А машина у тебя — загляденье просто. Какого года выпуска?

— Этого. Свежак. — Он подобрел и уже смотрел на меня без прежней суровости. — Чего по улицам шляешься в такую жару? Турист?

— Угу.

— Оно и видно, — бросил он, смачно сплевывая на асфальт и с вызовом глядя на заметившего это японца. — Дуй давай отсюда, косоглазый, ишь, уставился… А если турист, то чего здесь забыл? В этом квартале банки и конторы, даже магазинов нет. Деловой район, соображаешь? — Он с сомнением посмотрел на меня.

— Да уж не глупей тебя буду, — обиделся я, — Мне бы…

— Сейчас объясню, — важно кивнул он, — Тебя, конечно, в первую очередь интересует не это фуфло, — он ткнул пальцем в сторону ближайшего небоскреба, — а кабаки и девки. Верно?

— Э-э-э…

— Ну тогда молчи и не перебивай. Для начала загляни в «Хэйрози-клаб»…— Верзила оживился и принялся со знанием дела перечислять злачные места Киото, поразившие в свое время его убогое воображение.

— Этим я, конечно, тоже интересуюсь. — Мне наконец удалось вклиниться в поток его поучений. — Но хотелось бы заодно… раз уж оказался в Киото, — извиняющимся тоном пояснил я, — хотелось бы взглянуть и на местные достопримечательности. Замки сегунов, чайные домики…

— А-а-а. — разочарованно протянул он. Стало ясно, что в его глазах я окончательно упал и шансов на реабилитацию нет. — Какого ж тогда дьявола ты здесь рысачишь? Только людям ездить мешаешь! Отправляйся в Старый город, там и будешь пялиться на самурайские избы из бамбука и прочую хренотень. Ладно, поехал я, а то заболтался тут с тобой, понимаешь. — Верзила попытался захлопнуть дверь.

— А как туда попасть, в Старый город? — с надеждой спросил я, цепляясь за ручку двери с наружной стороны.

— На такси, как еще? Вон стоянка, балда. — Он ухмыльнулся и сорвался с места.

Поразмыслив, я решил последовать его совету. В плане такси, разумеется, а не в плане злачных заведений. Добравшись до стоянки, и впрямь находившейся поблизости и непонятно, как незамеченной мною раньше, я забрался на заднее сиденье ближайшей машины, с наслаждением окунувшись в мир кондиционированного воздуха. Потом подмигнул таксисту, показал ему зеленую купюру и сказал:

— Старый город, дружище. Хистори Киото, андестенд?

Тот кивнул, завел двигатель и неторопливо повез меня на встречу с прошлым Киото. Вскоре я уже бродил, позабыв про усталость, по его улочкам, улыбался, подмечая отголоски давно минувших лет, с восхищением разглядывал японские сооружения, такие изящные и воинственные одновременно. Солнце уже проделало большую часть своего пути, когда я задержал шаг у небольшого одноэтажного здания, из низеньких дверей которого выходили довольные люди с красными распаренными лицами. Смекнув, что раз им там понравилось, то и мне следует заглянуть, я юркнул внутрь.

— Сэнто? Фудэ? — спросил, вырастая на моем пути, коренастый японец в темно-синем кимоно.

— Фудэ, фудэ. — пробормотал я, оглядываясь по сторонам и начиная догадываться, что попал в баню.

Японец, не теряя времени, забегал пальцами по клавишам вполне современного кассового аппарата и протянул мне чек.

— Ладно уж, — решился я, доставая деньги. — Посмотрим, что у вас тут за бани.

Японец в кимоно выложил передо мной стопку белоснежных простыней и жестом предложил раздеваться. Поколебавшись, я сбросил с себя одежду и, двинувшись вслед за ним, оказался в помещении, наполненном густым туманом. Туман при ближайшем рассмотрении оказался паром, поднимающимся из больших деревянных бочек. Кроме пара, на поверхности бочек плавали чьи-то удовлетворенно кряхтящие головы.

— Вообще-то я уже принимал с утра душ, — с сомнением произнес я, глядя на эти головы и прикидывая, какой температуры вода может оказаться в бочках. Кряхтение купающихся уже не казалось мне проявлением удовольствия. Скорее, наоборот. — А обычной сауны у вас здесь нет?

Банщик что-то хрипло проклокотал на своем тарабарском языке и подтолкнул меня к ступеням, ведущим к пустующей пока бочке.

— Это плохо, что сауны нет, — уныло бормотал я, нехотя забираясь наверх и с тревогой глядя на бурлящую паром поверхность воды.

При этом я невольно вспоминал сказку про Ивана-дурака, которого в подобной же лохани чуть не сварила Баба-Яга. Правда, у старухи не было темно-синего кимоно, как у моего банщика, но суть дела это почти не меняло. Градусов 90 будет, определил я, осторожно опуская в воду мизинец ноги и пытаясь припомнить, как выкрутился из подобной ситуации былинный герой. По-моему, он сам сварил настырную старуху, наконец пришло мне на ум, и, озаренный этой светлой мыслью, я развернулся к банщику. Но он, устав, видимо, наблюдать за нерешительным посетителем, уже опередил меня. Одним ловким жестом он ускорил процесс моего погружения, спихнув в бочку вашего покорного слугу и довольно бормоча что-то при этом.

— А-а-а! — заголосил я во всю мощь своих легких, норовя выбраться обратно. То, что в бочке находится чистейший кипяток, сомнений больше не вызывало. — Сварил ведь, окаянный!!

— О-о! — отозвался неумолимый банщик, безжалостно окуная меня обратно и укоризненно качая головой.

Немного пристыженный, я затих на дне деревянной лохани, вяло шевеля ошпаренными конечностями и прикидывая, насколько успешно пройдет операция по пересадке новой кожи. С тем, что старая с минуты на минуту сползет с обваренного тела, я уже почти смирился. Банщик, видя мою покорность, довольно закивал, впервые за это время улыбнулся и пошел куда-то по своим делам, пропав в густой белесой пелене. «Наверное, за новой жертвой отправился, душегуб», — расслабленно подумал я, чувствуя, как разваренное мясо медленно, но верно отделяется от костей. Вылезать из бочки почему-то уже не хотелось. Я прикрыл глаза, перестав ощущать свое тело и лишь иногда тихонько постанывал, делясь таким образом впечатлениями с другими страдальцами, упакованными в деревянную тару. Мысли в голове стали ватными, а вскоре и вовсе испарились куда-то, вытесненные паром из черепной коробки. Так я и блаженствовал, постепенно приближаясь к нирване, пока у моей бочки снова не замаячил тип в кимоно. Бесцеремонно похлопав меня по голове, он жестом показал, что время вышло и пора освобождать бочку для других клиентов.

— Вот уж фиг тебе, — злорадно сообщил я, норовя скрыться на дне. — Как сунули сюда, так и вынимайте. Сам я отсюда ни за что не уйду.

Японец, изловчившись, ухватил меня и, поднапрягшись, вытащил-таки из воды. Затем набросил на плечи простыню, заботливо укутал меня и усадил остывать в соседнем зале.

— Эх, чайку бы сейчас, — мечтательно пробормотал я, откидываясь к стене и снова закрывая глаза.

— Ишь, чего захотел, — запыхтел мне в ухо чей-то злой голос. — Ты почему опоздал, а?!

Я лениво приоткрыл один глаз и посмотрел на говорившего. Круглолицый толстяк, багрово-красный и здорово смахивающий на замотанную в полотенце ветчину, стер с лица капли пота и промямлит:

— Здорово!

— Привет, — равнодушно отозвался я, отметив про себя, что в Киото, оказывается, пруд пруди моих соотечественников. Просто шагу ступить нельзя, чтобы не вляпаться.

— Так почему ты опоздал? — не унимался толстяк, которому, видимо, приспичило поболтать.

— Куда? — Я открыл второй глаз и уставился на болтуна, мешающего мне полностью впасть в состояние бездумного самосозерцания.

— Как «куда»?! — запыхтел он. Мой ответ ему чем-то не понравился, — Ты что, перегрелся?!

— Ага, — честно признал я, вновь опуская ресницы. Впрочем, сейчас я был готов согласиться с чем угодно, лишь бы он оставил меня в покое.

— Оно и видно, — сказала ветчина. — Нам, конечно, известно, что случилось вчера ночью в твоем номере, но это ведь не повод опаздывать на целых четыре часа, верно? Я тут чуть не умер от разрыва сердца, ползая по этим дурацким бочкам!

— Да? — Я изобразил на лице вежливое сочувствие.

— Да! — рявкнул он. — И вообще, что за непонятные финты ты откалываешь в последнее время, может, объяснишь? Зачем битый час слонялся сегодня по улицам, прежде чем приехать сюда? Зачем, черт возьми, притворяешься, что не говоришь по-японски? И что за дела у тебя с этим уродом на «сафари», с которым вы болтали? Отвечай! — требовательно проорал толстяк в мое ухо.

Я удивленно посмотрел на него и тут же отвернулся. В глазах толстяка плескалось неподдельное бешенство. Вот уж кто точно перегрелся, усмехнулся я, представив, как он в течение четырех часов пускал пузыри в кипятке. Здесь и не захочешь, а взбесишься.

— Чего это ты лыбишься, а? — Моя улыбка толстяку тоже не нравилась, — Ты забыл, братан, кто я такой?

— Откровенно говоря, да. — признался я, на всякий случай отодвигаясь подальше от него. Судя по всему, японские бани здорово пошатнули психику этого человека, и как ему помочь, я не знал.

— Что?! — невероятным усилием воли круглолицый подавил вспышку гнева, готовую прорваться наружу и испепелить меня. Потом он набрал полную грудь воздуха, медленно выпустил его и принялся цедить слова, чеканя каждый слог, — Ну вот что, брат лихой. Тебя рекомендовали Зиме как грамотного спеца. Правда, нас не предупредили, что с головой у тебя не все в порядке. — Толстяк выразительно покрутил пальцем у виска. Бедолага, он и не подозревая, кто из нас сумасшедший на самом деле. — Но это, как говорится, уже нюансы. Главное — это ликвидация Киная. И не вздумай, — снова яростно зашипел он, брызжа слюной и с ненавистью глядя на меня. — не вздумай водить меня за нос и уверять, будто ничего не помнишь и не знаешь. Ты все понял, говнюк?

— Ага, — кивнул я. Не спорить же мне было с этим безумцем? Хотя эпитет, которым он меня наградил, проглотить было нелегко.

— Так-то лучше, — подобрел толстяк. — Теперь слушай и запоминай. Вечером поедешь в «Хэйрози», это ночной клуб…

— Знаю, — кивнул я, чтобы немного его умаслить.

— Еще бы ты не знал! — почему-то снова возмутился он. — Молчи уж лучше. Так вот, в «Хэйрози-клаб» получишь все необходимые инструкции и прочие пожелания Зимы. Не от него лично, разумеется, а от его людей. Уяснил?

— Конечно, — заверил я, оглядываясь по сторонам в поисках своей одежды. Горячечный бред толстяка все больше приобретал какой-то метеорологически-криминальный оттенок. Судя по всему, в его обваренных мозгах зима ассоциировалась с чем-то величественным и не терпящим отговорок. — Конечно, — повторил я, поднимаясь с циновки и поспешно натягивая на себя одежду, — Вечером буду в «Хэйрози». Еще увидимся, дружище. И не вздумай больше купаться в горячей воде, тебе это вредно. Адью, — сделав ручкой, я попытался выскользнуть из бани, но не тут-то было.

Толстяк вцепился в меня пухлой мокрой рукой и мрачно посоветовал:

— Ты лучше брось свои кривлянья. Времени осталось чуть больше суток, и не дай Господь тебе облажаться, сосунок. Тогда не то что бабок за работу — своей головы больше в зеркале не увидишь, понял?

— За кого ты меня принимаешь? — пробормотал я, с трудом разлепляя его скользкие пальцы и высвобождая руку. — Я ведь профи, верно?

— Только поэтому тебя и вызвали, — с чего-то опечалился вдруг мой собеседник, — И зря, по-моему. Самим нужно было разобраться, и плевать на Сакато. Но Зима не хочет лишнего базара…

— Он совершенно прав, — авторитетно заявил я, высвобождаясь, наконец, из липкого плена его пальцев. — Все, я пошел.

Выскочив из бани, я поскользнулся на молодой траве газона, чуть не упал и вприпрыжку пустился прочь от страшного заведения, заставившего меня пережить ужас общения с маньяком. «Да, Махницкий, повезло тебе, — уже спокойно подумал я, когда баня скрылась из виду и можно было перейти на шаг, не опасаясь погони толстяка. — И спасли тебя сейчас лишь ангельский характер и терпение, с которым ты обычно выносишь болтовню окружающих. Страшно представить, что могло случиться, вздумай я вступить в пререкания с банным маньяком. Нет уж, пусть теперь поищет для себя другую жертву», — решил я, дрожащей рукой прикуривая сигарету. Странно только, откуда этот круглолицый узнал о ночном визите гостей в мой номер? А про типа на «сафари», который чуть не сбил меня утром, откуда мог знать этот маньяк? Совершенно сбитый с толку, я замедлил шаг и закурил еще сигарету, пытаясь выстроить в одно целое все те нелепости и испытания, что выпали на мою долю за последние дни.

Ночь уже выткала для Киото сиреневую ткань сумерек и бережно набросила ее на плечи утомленного трудяги-города. Люди и машины текли по его сосудам-улицам, образуя очереди и пробки у дверей увеселительных заведений, словно стремясь поскорее забыться, уйти от повседневных забот, скрывшись за яркими вывесками клубов и ресторанов. Лишь я, одинокий и грустный, неторопливо брел по остывающему асфальту, подводя итоги. По всему выходило, что в русскоязычной диаспоре Киото назревала небольшая культурная разборка, которая должна была окончиться смертью одного из противостоящих друг другу лидеров. А зовут этого лидера, если я все верно понял, Кинай. Но при чем тут я? А, видимо, при том, что враги решили заказать Киная кому-то постороннему. Вольному стрелку, работающему за деньги. И Сашу Махницкого, то бишь меня, с моим жутким умением попадать в неприятности, угораздило припереться в баню как раз тогда, когда там должна была состояться встреча стрелка с заказчиком!.. «Как будто тебе не хватало душа в отеле», — запоздало упрекнул я себя.

Если все обстоит именно так, то почему уже вчера, то есть почти за сутки до встречи с заказчиком, в моем номере появились люди, явно желающие прикончить меня? Кто они были и почему тоже приняли меня за киллера? Решение одной задачи порождало другую, и конца этой цепочки не было видно. Я остановил подвернувшееся такси, назвал шоферу свой отель и снова погрузился в раздумья. Похоже, дальнейшее пребывание под синим небом Киото становилось небезопасным. Следовало быстро собирать вещички и ближайшим поездом, автобусом, самолетом — чем угодно, хоть на велосипеде, но покинуть этот город. И желательно сделать это еще до рассвета, прежде чем заинтересованные стороны опомнятся и обнаружат мое исчезновение.

А там, глядишь, появится настоящий стрелок, и все сразу встанет на свои места. Я забарабанил пальцами по сиденью, раздумывая, куда мне теперь податься. Может, в Осаку? Нет, слишком близко от Киото. Лучше, если это будет Йокогама или Кавасаки. Во-первых, они расположены рядом с Токио, и в случае необходимости я всегда смогу быстро покинуть Страну восходящего солнца. А во-вторых, эти города представляют не меньшую историческую ценность, чем Киото, так что я ничего, в общем, не потеряю от своих перемещений.

Такси подрулило к тротуару перед отелем и бесшумно остановилось. Сунув водителю несколько купюр и в очередной раз убедившись, что доллары здесь не в меньшем почете, чем иены, я хлопнул дверью и принялся подниматься по ступеням отеля. Из подъехавшей следом машины тоже кто-то вышел, уверенно шагая вслед за мной. Невольно обернувшись, я обнаружил за спиной японца средних лет, одетого в темную куртку. Скользнув по мне взглядом, он прошел мимо, остановился у входа и вытащил сигарету. Входить внутрь он почему-то передумал. «Ждет, когда это сделаю я», — пришла вдруг запоздалая догадка. И японца этого я уже где-то видел сегодня. Говорю же, они для меня не на одно лицо и отличить их друг от друга особого труда не составляет. По-моему, этот потомок самураев попадался мне на глаза и в старом Киото, и до того… Точно! Именно он крутился неподалеку, пока мы с водителем «ниссан-сафари» выясняли, кто из нас больше виноват в нашем маленьком ДТП. Верзила еще буркнул что-то в его адрес, недовольный пристальным взглядом японца. Итак, сомнений больше не оставалось. Меня «пасли», причем грубо, словно и не было нужды таиться. А может, и в самом деле специально, обозначали слежку, чтобы не появилась у меня в голове глупая мысль покинуть Киото, не поставив в известность окружающих.

«Черт!» — выругался я, разворачиваясь и прыгая обратно в не успевшее еще отъехать такси. Японец отбросил неприкуренную сигарету и быстро скатился по ступенькам на толстых коротких ногах, последовав моему примеру.

— «Хэйрози-клаб». — сказал я водителю, откидываясь назад и пожимая плечами. Похоже, другого выхода у меня просто не оставалось.

Зачем я туда ехал? Сам не знаю. Может, надеялся отыскать там полоску света, которая приведет меня к выходу из запутанной ситуации; а может, просто хотел расслабиться и отдохнуть, глядя, как танцуют вокруг шестов длинноногие волшебницы стриптиза, красноречиво описанные мне водителем джипа. «В конце концов, попадать в неприятности уже давно стало моим хобби», — усмехнулся я, глядя на проносящиеся за окном светлячки рекламы, и унывать по этому поводу не имело смысла. «Судьба, — философски вздохнул я, выбираясь из машины и расправляя затекшие плечи.

Японец, следовавший за мной от отеля, был уже тут как тут. Я подмигнул ему и кивнул в сторону «Хэйрози-клаб», приглашая повеселиться вместе. Вежливый сукин сын склонился в церемонном поклоне, раздвинул губы в улыбке и отрицательно покачал головой. Видимо, вступать в контакт со своим подопечным ему было запрещено.

— Ну как знаешь, — произнес я и толкнул массивную дверь заведения.

Чуть помедлив, «мой шпик» последовал за мной.

«Хэйрози-клаб» оказался одним из тех ночных очагов ночной жизни, который легко обнаружить в любом городе планеты, если население в нем перевалило за миллион. В моем родном городе тоже была пара-тройка таких, так что ничего нового для себя я не обнаружил. Запах дорогих сигарет и хорошей выпивки, тающий в воздухе; разноязыкий гомон подвыпивших мужчин, среди которых было немало европейцев; громкий хохот непременной компании американцев за столиком в углу, самоуверенных и несимпатичных в своем выпендреже; девушки-хостес всех мыслимых и немыслимых цветов кожи, кидающиеся на нового клиента, словно пираньи на кровоточащий палец, и точеная фигурка на подиуме, изображающая под распаляющий, возбуждающий мотив бурную страсть. Осмотревшись, я скромно пристроился за столиком, сделал заказ, сунул в зубы сигарету и приготовился ждать. Белокожая танцовщица на подиуме, отбросив назад гриву длинных волос, грациозно выгнулась, в последний раз огибая шест, освободилась от остатков одежды и, к вящему восторгу орущей публики, спустилась в зал легкой походкой нимфы.

— Вам просили передать. — Девочка-официантка в набедренной повязке, назвать которую юбкой не поворачивался язык, протянула мне синий конверт и тут же попыталась раствориться в толпе, копошащейся вокруг в бликах разноцветных огней.

— Подожди! — Я едва успел ухватить ее за рукав тонкой прозрачной блузки, сквозь которую отчетливо просматривалась грудь. — Стой!

— Ну что еще? — Она поняла, что вырваться не удастся и подняла на меня усталые глаза, окруженные, несмотря на юный возраст, сетью мелких морщин, — Какие проблемы-то? Сейчас охрану позову, вылетишь отсюда вперед собственного крика! А если тебе бабу срочно надо, так вон их сколько, выбирай любую. — Она повела вокруг свободной рукой, — Мне работать надо, пусти!

— От кого конверт? — строго спросил я, продолжая удерживать ее.

— Не знаю я, — плаксиво заявила девчонка, озираясь по сторонам. — Вон за тем столиком сидел, теперь исчез. — Она указала на столик, который уже облюбовала для себя компания чернокожих ребят в дорогих костюмах. — Отпусти, я тебе говорю!! Паша! Анзор!! Куда вы смотрите, охранники хреновы?! Тут клиент порядочную девушку у всех на глазах насилует, причем на халяву, а им хоть бы хны!

Паша и Анзор не замедлили прийти на помощь «порядочной девушке». Наверное, считали себя джентльменами. Они возникли рядом, что-то торопливо дожевывая и возмущено округляя глаза.

— Эй, ты зачем к ней пристаешь, а?! — чернявый Анзор, быстро оценив обстановку, оглядел меня и презрительно скривился. — Иди отсюда по-хорошему, да? В холле поговорим! Ну?!

В глазах высокого жилистого Паши, молчаливо стоявшего рядом, плескалось равнодушие. Похоже, он не ждал ничего нового от приевшихся ему разговоров в холле.

— Пошли, — согласился я, отпуская девчонку и нащупывая другой рукой край стола. — Пошли! — повторил я, ухватывая тонкий длинный стакан дном к себе и с силой всаживая его в маслянистую рожу Анзора.

Вой ослепленного и перепуганного Анзора, потоки крови, хлещущие по его лицу, удивление и легкое любопытство в глазах Паши, догадавшегося, что предстоит развлечься по-настоящему, крики людей вокруг — все смешалось и закружилось вокруг меня хороводом мелькающих теней. Похоже, мужчинам, разгоряченным хорошей выпивкой и телами обнаженных красавиц, для полного счастья не хватало только вида крови. Они столпились вокруг, повскакивав со своих мест, и оживленно обсуждали происходящее. Я бы тоже с удовольствием поболтал с ними, если б не дефицит времени.

Паша неторопливым, как бы тягучим движением развернулся на месте и вдруг, метя мне в голову, легко выбросил ногу в черном блестящем ботинке. Я присел, отшатнулся и, зацепившись за что-то, едва не упал. Толпа одобрительно загудела у меня за спиной. Паша, неестественно спокойно улыбаясь, расстегнул пиджак и, встав в стойку, поманил меня пальцем. Озираясь вокруг, я понял, что пробиться сквозь плотную толпу не удастся. Ишь ты, каратист-показушник! Впрочем, чему тут удивляться, решил я после того, как Паша, сделав обманное движение, чудовищным ударом чуть не сломал мне бедро. Япония — родина этого не то спорта, не то искусства, и наши «братки», судя по всему, не теряют времени даром. Хотя, наверное, в любой стране мира есть свой вид искусства убивать. Потому что люди, независимо от цвета кожи и вероисповедания, во все времена стремились со звериной жестокостью терзать себе подобных, объявляя великими учителями тех, кто наиболее преуспел на этом кровавом поприще.

Глядя, как я пытаюсь отползти, волоча ушибленную ногу, Паша покачал головой, усмехнулся и приготовился добить меня. Ну здесь он, конечно, поторопился. Потому что в стране моего детства люди тоже не отличались особой добротой. Меня, прошедшего хорошую школу бокса в жестоком уличном варианте, когда все на одного и слезы ярости текут по щекам, смешиваясь с кровью, — удивить изящными пируэтами было сложно. Присмотрись Паша внимательней, он наверняка заметил бы, что и ногу я приволакиваю больше для вида, да и лицо у меня слишком уверенное для обреченной жертвы. Но Паша, будучи неплохим бойцом, не отличался психологической наблюдательностью. Он пошел в атаку, начав ее боковым ударом ногой, приберегая для меня напоследок мозолистый кулак.

Ногу я ему сломал еще в воздухе, поймав ее в жесткий захват и перебив ударом локтя коленный сустав. Судя по смертельной бледности, враз залившей Пашино лицо, он этого совсем не ожидал. Еще меньше он ожидал, что я тем же самым локтем начну методично вышибать из его головы привычку бить незнакомых людей только за то, что они чем-то не понравились взбалмошной официантке. Через несколько секунд с Пашей было покончено. С его карьерой вышибалы и каратиста, по-моему, тоже. Он тяжело осел на пол, пуская кровавые слюни и бессмысленно глядя в потолок закатившимися глазами.

«Пора смываться», — решил я, идя прямо на расступающуюся толпу. Иначе прибежит сюда десяток новых паш и анзоров и отпинает меня за милую душу так, что и бокс не поможет. Торопливо хромая к выходу и механически слизывая кровь с разбитой губы, я вдруг наткнулся на чей-то взгляд и невольно остановился, пораженный. В серо-голубых глазах удивительно бархатистого оттенка, устремленных на меня, не было страха. Они улыбались, и было в них еще что-то такое, странное и зовущее, что заставило мое сердце вздрогнуть и забиться быстрее.

Еще через мгновение я встряхнул головой, чтобы снять наваждение. Задерживаться ради красивых глаз светловолосой королевы стриптиза, которая уставилась на тебя, чуть приоткрыв красиво изогнутые губы, было так же глупо, как продолжать пялиться на ее упругое стройное тело. «Не о том думаешь, Махницкий». — упрекнул я сам себя, выскальзывая за порог заведения и подзывая такси. Ночной воздух снял напряжение после драки, заставляя зябко вздрагивать. Киото продолжал беззаботно веселиться, светился рекламой и улыбками прохожих. «Не о том думаешь», — повторил я, откидываясь на сиденье, и закрыл глаза.

Утро следующего дня я начал с традиционной чашки крепкого чая. Сидя на подоконнике, я вглядывался в мельтешащий за окном муравейник, который был целиком поглощен заботами будней, беспечно покачивал ногой и пускал дым в потолок. Одновременно я пытался заставить умолкнуть свой внутренний голос, проснувшийся этим утром вместе со мной и читавший теперь суровую мораль о правилах поведения за границей. Признаться, этот зануда, бесцеремонно вторгающийся в мою жизнь в самые неподходящие моменты, порядком раздражал меня. «Ну что, Махницкий, — голосом прокурора на показательном процессе вопрошал он, — опять взялся за старое? Что за петушиные бои ты устроил вчера в «Хэйрози-клаб»? Неужели нельзя было, как все нормальные люди, спокойно провести вечер, отдохнуть душой и телом, зацепив для разнообразия какую-нибудь вертлявую шоколадку? А если бы ты не успел скрыться оттуда до появления полиции? Сейчас бы уже наверняка сопел во сне, уютно устроившись в кресле лайнера, уносящего тебя обратно на Родину. Какой позор для путешественника», — патетически восклицал голос, видя, что я продолжаю отмалчиваться, и надеясь таким образом втянуть меня в диалог.

Не поддаваясь на его провокации, я заварил еще чаю и зевнул. Разбитая губа раздулась за ночь до устрашающих размеров, заставляла меня болезненно морщиться. «А как бездарно ты вчера дрался, — вновь оживился внутренний голос. — Зачем ты позволил этому долговязому Паше дважды ударить себя? Ведь сразу было понятно, кто в связке Паша – Анзор работает языком, а кто кулаками. Пашу и надо было укладывать первым, даже прежде, чем Анзор откроет свой поганый рот. Эх ты, раззява», — разочарованно произнес голос и, видимо, устав читать мне морали, смолк. И слава богу, потому что мне хотелось поразмыслить о более важных вещах, чем вчерашнее происшествие в «Хэйрози-клаб». Внутри конверта, который вручила мне официантка, записки не оказалось. Там была лишь пластиковая карта и маленький блестящий ключ с металлическим ярлычком в форме ромба. И на карте, и на ярлычке были выбиты какие-то иероглифы, а еще надпись по-английски: «Кайшиноку-банк». Содержимое конверта ничего мне не объяснило, и теперь нетерпеливый бесенок любопытства, поселившийся во мне, вовсю буйствовал, прыгая на ножках-копытцах и уговаривая поехать в «Кайшиноку-банк», чтобы на месте разобраться в назначении карточки и ключа. «Только узнать, что это такое, и все», — нашептывал мне лукавый бесенок. Поразмыслив, я махнул рукой и поддался на его уговоры. Да и глупо было бы отказываться от такой затеи, потому что ключ и карточка уже лежали в моем кармане, а предъявить их кому-нибудь из работников банка и посмотреть, что из этого выйдет, большого труда не составляло. Тут даже мой внутренний голос не нашелся, что возразить, и лишь обиженно закряхтел в закоулках подсознания.

«Кайшиноку-банк» оказался массивным зданием, выполненным в темных тонах и одним своим видом внушавшим доверие потенциальным клиентам. Оглянувшись назад и убедившись, что на пятки мне по-прежнему наступает настырный «хвост», одетый, в отличие от вчерашнего, в ярко-красную ветровку, я пожал плечами и вошел в банк. Внутри было светло, просторно и тихо. О чем-то негромко переговаривались за столами безукоризненно одетые клерки, чуть слышно гудели кондиционеры, и даже пальмы, стоящие по углам, казалось, соблюдали обет молчания, боясь лишний раз шевельнуть зеленью своих ветвей.

Молодой японец, заметив мою нерешительность, поклонился и что-то спросил.

— «Кайшиноку-банк»? — спросил я, протягивая ему пластиковую карту и ключ с биркой.

Тот утвердительно кивнул и повел рукой, приглашая меня следовать за ним. Покинув зал, мы спустились в лифте еще на один этаж и оказались в длинном, хорошо освещенном коридоре, ведущем в подземелье. «Японцы всегда были мастерами налаживать подземные коммуникации», — подумал я, торопливо шагая за своим проводником. Он свернул за угол и принялся набирать код на массивной двери. Ее створки бесшумно расползлись в стороны, пропуская нас. Я сделал шаг вперед и удивлено присвистнул. Большая комната вся была заполнена стеллажами металлических ячеек, словно в камере хранения на вокзале. Да, собственно говоря, это и была камера хранения, только гораздо более надежная.

Клерк, взяв мою карту, подвел к нужной ячейке, убедился, что карта считывается датчиками, и деликатно удалился, оставив меня наедине с громко бьющимся сердцем. Конечно, я знал, что проявлять интерес к чужим вещам нехорошо, а то, что находилось в ячейке, моим быть никак не могло. Но проклятый бесенок любопытства, этот заклятый враг благоразумия, уже толкал меня под руку, заставляя сунуть в щель ячейки пластиковую карту. Дождавшись, пока аппарат выплюнет ее обратно и довольно загудит, подмигивая маленьким зеленым глазком, я вставил изящный ключ в прорезь замка и, чуть нажав, повернул его. Дверь ячейки легко отошла в сторону, повинуясь нажиму. Вспыхнувшая внутри лампа высветила солидный черный кейс и белый конверт, плотно набитый какими-то бумагами. Сложив конверт вдвое и сунув его в карман, я занялся кейсом, точнее, его замками. Их код был неизвестен, а тот, кто передал вчера ключ от ячейки, почему-то не позаботился заодно снабдить меня шифром чемодана.

Я воровато озирался, молясь в душе, чтобы за моими манипуляциями не смотрели сейчас в камеры слежения банковские охранники. Ухватившись за дужку замка, я нажал изо всех сил, чувствуя, как немеют от напряжения пальцы. Замок обреченно щелкнул, сдаваясь; я облегченно перевел дух и откинул крышку кейса. Внутри на черном бархатном ложе покоилась разобранная снайперская винтовка с оптикой и глушителем. Ах, вот оно что! Касаясь холодной стали, я пытался определить марку оружия: на знакомую до боли СВД винтовка не походила. Значит, схрон для стрелка толстяк из бани оборудовал именно здесь, в «Кайшиноку-банке». «А что, грамотно», — хмыкнул я, захлопывая крышку чемодана и отправляя его обратно на дно ячейки. Стрелок прибывает в город безоружным, спокойно готовится к операции, не вызывая ничьих подозрений и не рискуя засветиться где-нибудь на металлоискателях; потом появляется здесь, естественно, по сугубо житейским делам — доллары, например, обменять на иены, а заодно прихватывает из ячейки кейс с винтовкой.

Тот факт, что толстяк продолжает считать меня заезжим киллером и даже доверил ключ от заветной ячейки, наполнил мою душу унынием. Ну разве похож я, сын интеллигентных родителей, на убийцу, работающего на заказ? Полюбовавшись на свое отражение в полированной стальной двери ячейки, я пришел к выводу, что вообще-то, конечно, не похож, но… Но то ли сталь здорово искажала изображение, делая жестокими черты моего доброго лица, то ли вздувшаяся губа портила всю картину, но рожа у отражения была откровенно бандитской. «Тьфу ты, — плюнул я, запирая ячейку и горько сетуя на свою внешность, никоим образом не соответствующую тонкому внутреннему миру. — И кто только сморозил глупость, сказав, что лицо — зеркало души? Чехов, по-моему? Нет, абсолютно не прав был покойник, — покачал я головой, выходя из комнаты и целеустремленно вышагивая по коридору. — Жаль, судьба развела нас с ним во времени. Повстречав меня, старик наверняка переменил бы свое мнение на этот счет».

Дверь лифта открылась, выпуская новых посетителей подземного хранилища. Молодая женщина, вышедшая вместе с клерком, вдруг остановилась, беззастенчиво разглядывая меня. «А может, так и остался бы Антон Павлович при своем мнении. — раздраженно подумал я, норовя проскользнуть мимо нее, — Вон, уже и встречные прохожие начинают разглядывать тебя, Саша, словно крокодила, разгуливающего по банку без присмотра. При таком раскладе волей-неволей станешь похожим на киллера. Сделать пластическую операцию, что ли, — шевельнулась в голове тоскливая мысль, — и стать похожим на какого-нибудь жутко положительного героя, этакого правдолюбца с волевым подбородком? А что, пожалуй, это идея. Окрестные старушонки, вечно торчащие у подъезда, прекратят наконец шушукаться у меня за спиной, дети начнут уступать место в общественном транспорте, а всякие краснорожие толстяки, окопавшиеся в японских банях, оставят меня в покое и перестанут предлагать участие в разного рода сомнительных проектах…» Какие еще выгоды можно извлечь из перемены внешности, я так и не додумал, потому что в этот момент женщина, видя, что через секунду я навсегда исчезну в недрах лифта, вдруг крикнула:

— Эй, постой! Это ты?

Глупейший вопрос! Впрочем, ожидать от женщины чего-то другого было бы нелепо. Поэтому я ответил со всей вежливостью, на которую только был способен в этот момент:

— А сама-то вы как думаете, а?! — прорычал я, с негодованием глядя на нее.

— Почему ты злишься? — удивилась она, снимая солнцезащитные очки. Так вот кто задает мне идиотские вопросы. Вчерашняя королева стриптиза из ночного клуба — собственной персоной. Следовало признать, что днем она смотрелась ничуть не хуже, чем во время шоу. — Я ведь не виновата, что вчера все так получилось… А ты — молодец, приятно было посмотреть, как Паша валяется на полу, разом растеряв все свои понты. Да и Анзорик тоже хорош был. Пока не встретил тебя, — лукаво уточнила она и, протянув руку, легко коснулась пальцем моей злополучной губы. — Тебе, я смотрю, тоже досталось?

— Пустяки, — растерянно пробормотал я, не в силах оторваться от ее странных глаз, вобравших в себя тепло нездешних морей и чувственность раскаленного солнца. — Откуда ты здесь взялась?

— От верблюда, — рассмеялась она, обнажая в улыбке влажные зубы. Теперь я понял, почему вчера в «Хэйрози-клаб» мужчины заходились в экстазе от стриптиза в исполнении этой светловолосой сирены. Волны женского очарования, исходившие от нее, не оставили бы спокойным даже бревно. — Зашла в банк по делам, по счетам заплатить, то да се… А ты?

— Я… Я тоже по делам зашел, — нашелся я . — Валюту менял.

— Что, прямо здесь, в подвале? — улыбнулась она.

— Ага. Слишком крупная сумма, персонал волновался, то да се, — в тон ей ответил я.

— Понятно. И как тебя зовут, богатенький мой?

«Буратино». — чуть не ляпнул я, но вовремя одумался.

— Саша.

— Ксения, — сообщила она, не особо торопясь отнять протянутую руку. — Хотя японцы зовут меня Ронин-сан. Можешь и ты так звать, я привыкла.

— Ронин-сан? А что это означает?

— Судя по всему, с японским у тебя туго, милый мальчик. — Она отобрала наконец у меня свою руку и сунула ее в карман легкого плаща. — Ронин — это русалка.

— Кроме японского, я еще много чего не знаю, — обидевшись, заявил я, — Недосуг, видишь ли, да и к чему забивать голову всякой ерундой? Кстати, «Хэйрози-клаб», видимо, переводится с японского как приют любителей голозадых русалок?

— Зря ты так. — Она укрыла глаза за стеклами темных очков, будто спрятавшись от меня. — Редко кто выходит на подиум от хорошей жизни, чтобы возбуждать разных вонючих козлов. Зря ты так, — повторила она. Серьга в ее ухе качнулась и замерла, словно боясь нарушить паузу отчуждения, повисшую между нами.

— Извини, ладно? — сказал я, — Не хотел обидеть.

— Без проблем, — улыбнулась она, правда, уже не так, как прежде. — Ты тоже не обращай внимания на мои подколки насчет незнания языка. Просто привыкла, что все вокруг худо-бедно говорят по-японски, а если не говорят, то хотя бы понимают.

— Давно здесь живешь? — поинтересовался я.

— Да, — скупо кивнула она. — Знаешь, здесь не место обсуждать какие-то вопросы. Ты уже сделал в банке все, что хотел?

— Ага.

— Я еще задержусь минут на десять. А потом, если хочешь, могу показать тебе свой любимый ресторанчик. Там потрясающе готовят рыбу. Так как?

— Конечно, хочу, — ответил я. — Но только при одном условии.

— Каком? — Она удивленно подняла брови.

— Сейчас ты снимешь очки и больше не наденешь их до конца нашего рандеву? Прятать за стеклами такие глаза — это преступление против человечества.

— Ах, вот как. — Ее улыбка вновь потеплела. — Считай, договорились. Подожди меня в холле, ладно?

— Ладно, — ответил я, глядя, как она стремительно удаляется от меня вслед за клерком, терпеливо стоявшим поодаль во время нашей беседы.

Я успел выкурить сигарету, прежде чем Ксения вернулась, придерживая разлетающиеся полы плаща, за которыми открывались длинные стройные ноги.

— Поехали?! — то ли спросила, то ли приказала она, проходя мимо меня к двери, очевидно, уверенная, что я не посмею ослушаться.

Размышляя о неотразимости женских чар, а заодно с интересом изучая геометрию ее форм, я двинулся следом.

— Саша, — смеясь, обернулась она на пороге. — По-моему, ты сейчас прожжешь мне дырку в спине своим взглядом.

— В спине — вряд ли, — ответил я.

— И убери, пожалуйста, руки. — Она шлепнула меня по руке, которую я, сам не заметил как, протянул к ее талии. — Давай сразу договоримся: я готова пообедать с тобой, но прыгать в постель не собираюсь. Уяснил?

— Угу, — кисло отозвался я, чувствуя, что все мои планы летят в тартарары. — Подожди, сейчас поймаю такси…

— Не надо, я на машине. — Она извлекла из сумочки брелок сигнализации. На парковке возле банка ожила, шелестя двигателем и мигая огнями габаритов, роскошная «тойота-мажеста». — Садись, чего стоишь?

— М-да, — протянул я, устраиваясь рядом с ней, — Машинка — супер.

— Разбираешься в японских автомобилях? — покосилась на меня Ксения.

— Так, немного, — пожал я плечами.

— И как, они тебе нравятся?

— Безусловно.

— Тогда настоящая японская кухня тоже должна понравиться, — Она тронулась с места и уверенно, по-мужски, вошла в уличный поток. — Хозяин ресторана, дядюшка Хэйрохито, мой друг… Друг — это не то, о чем ты сейчас подумал, — заявила она, приметив мою скабрезную улыбочку.

— Ни о чем я не думал. — соврал я, застигнутый врасплох. Правды ради должен признаться, что дружить с такой чувственной женщиной для меня означало только одно… И дядя Хэйрохито наверняка большой оригинал, если придерживается другой точки зрения.

— Подумал, подумал, не отпирайся. — Она метнула в меня лукавый взгляд и снова уставилась на дорогу. — Откуда ты взялся в наших краях, Саша? Что-то раньше я тебя здесь не видела.

— …Так ты не дальневосточник и не москвич? — удивилась она, узнав, откуда я появился. — Таких у нас не часто встретишь.

— Почему?

— Потому что… Неважно, почему, — оборвала она себя на полуслове и скомандовала: — Вылезай, приехали. Ты когда-нибудь ел салат из гребешка?

Ресторан дяди Хэйрохито, притаившийся на северо-западе Киото, назывался типично по-японски: длинно, поэтично и не очень связно. Когда я сказал об этом Ксении, она объявила меня варваром, ничего не смыслящим в настоящей поэзии, усадила на циновку возле низкого столика и пристроилась напротив, делая заказ неустанно кланяющейся девушке в красивом кимоно с вышитыми на нем золотыми рыбками.

— А тебя каким ветром занесло в Японию? — поинтересовался я, отказываясь от сакэ, чем безмерно удивил Ксению.

— Долгая история, — скривилась она. — Точно не будешь пить? Странный ты, Саша… Впрочем, дело твое.

А мне налей, пожалуйста. Сейчас напьюсь рисовой водки и начну буянить, как настоящий самурай. Не страшно еще?

— Ни капельки, — усмехнулся я. — Такого очаровательного самурайчика трудно испугаться, даже если он и будет навеселе.

— Не подлизывайся. — Она отпила из чашки, в которую я налил сакэ, и сказала: — Ты ешь, не смотри на меня. Эти закуски надо есть горячими, иначе вся прелесть пропадает. И налей мне еще, ладно?

— Как скажешь. — Я вновь протянул к ее чашечке небольшой кувшин с длинным горлом.

— Значит, ты хочешь знать, как я попала в Киото? Что ж, послушай. — Она допила водку и, так и не притронувшись к еде, сунула в рот длинную тонкую сигарету, — Жила-была в одном большом городе на берегу красивой реки девочка-отличница Ксения. У нее были любящие папа и мама, были друзья, планы на будущее и человек, готовый носить ее на руках во всех смыслах этого слова. Звали его, как и тебя, Сашей, и занимался он… Впрочем, неважно, чем он занимался. — Она выдула струйку дыма и задумчиво постучала по сигарете длинным ногтем, — Главное, что он был не последним человеком в городе, и с его словом считались. А мне много ли надо было? Когда тебе восемнадцать и тебя заваливают разными драгоценными побрякушками, модными тряпками, двери самых дорогих ресторанов распахиваются при твоем появлении… Да и зависть в глазах однокурсниц — я тогда училась на факультете восточных языков. — кое-что значила. Крутые тачки, кабаки, казино — всего этого было вдоволь. Наверное, тогда я его действительно любила, не знаю. Говорю же, мне было восемнадцать, я была глупой девчонкой и что я могла понимать в жизни? Короче, через два с половиной года после того, как мы с Сашей познакомились, его убили. Обычная разборка, каких тысячи случаются, кто-то что-то не поделил, а он случайно оказался там, не при делах был… Я думала, что после его смерти останусь одна и друзей его больше не увижу. Но вышло по-другому. Сначала они просто крутились возле меня, а когда поняли наконец, что по рукам я не пойду и обычной давалкой не стану, придумали такую штуку, — Она зло усмехнулась, кривя красиво очерченный рот, — Подкатили с интересным, как мне, дуре, тогда показалось, предложением. Мол, чего тебе сидеть в России без гроша? Японский ты знаешь, как-никак четвертый курс заканчивала, так что бери академический на год и езжай в Японию, мы тебя там воткнем в нормальную фирму переводчиком. Вроде как и по специальности постажируешься, и бабок подрубишь… А у меня как раз с деньгами напряг был, и родители помочь ничем не могли: отец, тот работягой всю жизнь вкалывал на заводе, ему копейки платили; мать — в школе учителем, тоже едва на хлеб с молоком зарабатывала. В общем, полный беспросвет… И я согласилась. А друзья Сашкины оказались полными уродами, вроде этих Паши с Анзориком, — Она вцепилась в сигаретную пачку, не замечая, как побелевшие пальцы рвут и комкают картон упаковки, и подняла на меня остановившийся взгляд.

— Дальше можешь не продолжать, — буркнул я, отводя глаза от ее потемневших расширенных зрачков. — Знакомая история.

— Не сомневаюсь. — Она вытянула из пачки помятую сигарету и щелкнула зажигалкой. — Путанить, правда, не пришлось, Господь миловал. Ложилась, конечно, под кого надо, не без того… Что отвернулся, неприятно слушать?

Я промолчал, водя пальцем по скатерти.

— Извини, я и в самом деле что-то разошлась. — Ксения коснулась моей руки. — Не забывай подливать даме сакэ, ладно?

— Хорошо, — кивнул я, видя, как тяжело ей взять себя в руки.

— И сейчас, Саша, в голове у тебя вертится вопрос: на кой черт она мне все это рассказывает, с чего распинается?! —утвердительным тоном произнесла она. — Вот зачем. Я здесь пятый год. Не опустилась, не пропала, никому ничего не должна — мне повезло, и я выкарабкалась тогда. Сейчас у меня дорогая машина, свой дом в пригороде Киото, счет в банке и куча предложений от лучших стриптиз-клубов Японии. Дело не в этом. Дело в том, что я ненавижу, ты понимаешь, ненавижу всех этих паш и анзориков с их тупыми рожами, липкими руками и постоянными предложениями поразвлечься после работы!

— Верю, — кивнул я, закуривая. — Откровенно говоря, я таких тоже не очень люблю, хоть меня никогда и не приглашали поразвлечься после работы. А что, они из твоей «крыши»?

— «Крыша» у клуба, а не у меня, — усмехнулась она. — Я здесь абсолютно легально, и кроме того, уже почти два года имею японское подданство. Мне плевать на этих козлов безрогих, просто видеть их спокойно не могу. А клуб крышуют, кстати, нормальные ребята, Паша с Анзором у них так, в шестерках мельтешат. Потому хочу тебе сказать: ты не переживай, что у тебя проблемы будут после вчерашнего. Приходи в клуб, не бойся. Я уже объяснила кому надо, что накатили они вчера по беспределу и тебе ничего больше не оставалось, как отбиваться. И еще спасибо тебе, что не стал вчера рассусоливать, а врезал от души этим обезьянам. Мне понравилось, как ты дерешься. Ты сам, кстати, тоже.

— Да ладно, — засмущался я. — И когда только ты все разглядеть успела?

— Я ведь была совсем рядом с твоим столиком, — улыбнулась Ксения. — А ты, похоже, меня и не заметил.

Ладно, не отпирайся. Ты почему не ешь? — ахнула она. — Все ведь остыло!

Мы еще долго сидели в ресторанчике дядюшки Хэйрохито с трудно запоминающимся Названием, говоря обо всем и ни о чем конкретно, смеясь по пустякам и застывая время от времени, подметив в глазах друг друга полыхнувшие огоньки взаимного влечения. Хотя мне, откровенно говоря, уже не столько хотелось оказаться с ней в одной постели, сколько попытаться самую малость, чуть-чуть, согреть душу этого одинокого человека, живущего на чужбине и искренне стремящегося считать эту самую чужбину своей новой родиной. «Что ж, дай бог, чтобы у нее получилось». — подумал я, когда мы расстались, договорившись предварительно, что завтра я обязательно появлюсь в клубе. Сегодня, как выяснилось, Ксения должна была отработать на частной вечеринке.

Решив немного подышать свежим воздухом, я неторопливо брел по улице, размышляя о превратностях судьбы, и уже почти подошел к своему отелю, когда в толпе мелькнуло знакомое лицо. Машинально отметив это, я усмехнулся очевидной нелепости этого факта: знакомое лицо, и где? Здесь, в Киото? Через мгновение, впрочем, я перестал усмехаться и принялся напряженно вглядываться, не веря своим глазам, потому что знакомое лицо оказалось и не лицом вовсе, а насупленной недовольной рожей Стрижа. Он вразвалочку спустился по ступенькам отеля и подошел к группе людей, куривших возле темно-вишневого «лэндкрузера-прадо» и о чем-то негромко переговаривающихся. Среди них я, к своему великому удивлению, заметил и корейца, навестившего меня.

«Дела», — подумал я, прячась за газетным киоском и осторожно выглядывая оттуда. Не то чтобы я кого-то боялся, просто попадаться на глаза Стрижу не очень хотелось. «Господи», — вздохнул я, неужели этот мстительный тип до сих пор не может забыть маленький трюк, который я проделал с ним в самолете? Поразительная злопамятность. Интересно, он что, всю Японию обшарил в поисках меня, или его появление здесь, возле моего отеля, дело случая? Вряд ли, рассудил я, закуривая и не торопясь покидать свое убежище. Даже если допустить, что он случайно оказался в Киото по каким-то одному ему ведомым делам, то кой черт занес его именно в тот отель, где остановился я? Даже теория вероятности не оставляла шансов для такого рода двойных совпадений.

Как бы то ни было, теперь, в довершение моих бед, на горизонте нарисовался еще и Стриж, и подозревать его в дружелюбном отношении к моей персоне было просто нелепо. «Ишь, как зыркает по сторонам своими гляделками», — усмехнулся я. Что ж, раз Стриж теперь знает, где найти меня, то и мне не худо было бы выяснить, где находится его гнездо. А заодно, если получится, понять, что может быть общего у Стрижа и корейца, изрешетившего позапрошлой ночью мою постель.

Дружно побросав сигареты, компания, к которой присоединился Стриж, загрузилась в «Прадо», и машина резко рванула с места. Я едва успел хлопнуть дверью такси и с помощью жестов и жуткого гримасничанья объяснить водителю, что от него требуется. Впрочем, он оказался достаточно сообразительным, чтобы не упустить из виду темно-вишневый «прадо», несущийся по городу на огромной скорости. Гонка длилась минут сорок, после чего джип затормозил, скрипя резиной по асфальту, у большого особняка, ворота которого немедленно распахнулись, впуская машину, и тут же сомкнули свои створки.

Отпустив такси метрах в ста от особняка, я закурил и огляделся. Судя по всему, Стриж поселился в районе не для бедных. Затейливые дома с небольшими садиками, красующиеся вдоль улицы, стоили, наверное, баснословных денег, особенно если учесть, что построены они в стране, где цены на землю давно уже стали притчей во языцех. Между тем не один темно-вишневый «лэндкрузер» стремился этим вечером попасть в ворота интересующего меня особняка. Я насчитал четыре машины, остановившихся возле него, прежде чем сигарета была выкурена. Кого-то впускали внутрь, кто-то бросал машину на улице и уже пешком проходил в небольшую дверку в воротах. В основном это были европейцы; более того, ориентируясь на обрывки долетавших до меня фраз, я опознал в них своих соотечественников. Все они были разряжены в пух и прах и, словно сговорившись, оставляли после себя на улице густой аромат «Кензо»[7]. Постояв рядом с воротами несколько минут, я настолько пропитался этим запахом, что решил: теперь привратник ни за что не сможет отличить меня от других посетителей, по крайней мере по запаху. Правда, на мне не было костюма и галстука, но я счел, что сойдет и так.

Дождавшись очередной партии пахучих франтов с массивными перстнями на пальцах, я пристроился следом и уверенно протиснулся в проем двери.

— Эй, а это что еще за… Тормози! — Кто-то весьма невежливо ухватил меня за горло и принялся шарить по телу, очевидно, обыскивая на предмет спрятанного под одеждой оружия.

— Щекотно ведь! Отпусти! — взмолился я, вздрагивая от прикосновения чужих рук.

— Этот шустрило с вами? — поинтересовался привратник у вновь прибывших гостей, вместе с которыми я планировал проникнуть внутрь.

— Первый раз видим, — дружно открестились от меня они. — Залетный, видать!

— Вот так, да? — задумчиво протянул привратник, приподнимая меня над землей, — Ну тогда, братан, не обижайся. Придется тебя слегка поучить, — он встряхнул меня, словно мешок, набитый сеном, — а потом ты мне расскажешь, кто ты, откуда взялся и чего тебе здесь надо. Договорились?

— Конечно договорились, — быстро согласился я, — Только давайте обойдемся без членовредительства. Я и так все расскажу, если вы отпустите мое горло.

— Ну говори. — Привратник встряхнул меня еще раз, и не думая убирать руки с моей шеи, — Я жду!!

— Да со Стрижом я приехал, — чуть слышно прошелестел я, чувствуя, как истаивает запас кислорода в легких, — Со Стрижом, понял?! Только братва уже заехала, а я отлучился из «прадика» по своим делам! Опускай давай на землю, кран хренов, пока я коньки не отбросил!! — из последних сил выдавил я.

— Так бы сразу и сказал, — ухмыльнулся страж ворот, видя мои мучения, — Ну что, браток, полегчало? Ладно, шагай вперед, там уже почти все собрались.

Кто и зачем собрался в этот вечер в особняке, я предпочел не уточнять и, не очень твердо переставляя ноги, двинулся по хрустящему гравию дорожки к дому. Сделав несколько шагов, я остановился, пораженный открывшейся картиной. Да, ради этого стоило несколько минут подергать ногами, вырываясь из лап садиста-привратника. По бокам дорожки, ведущей к дому, в глубине двора и вообще везде, где только можно было, цвела сакура. Невысокие деревья, украшенные фонариками, светились бледно-розовым сиянием и были похожи на смущенных невест; их тонкое, нежное благоухание разливалось в воздухе, делая его почти осязаемым и каким-то невероятно вкусным. А может, просто сказывается только что пережитое мной кислородное голодание.

Приличных размеров площадка перед домом тоже была иллюминирована фонариками; фуршетные столы, расставленные на ней, ломились от изобилия еды и напитков. Вокруг столов, громко смеясь и переговариваясь, группировались прилично одетые люди с внешностью отпетых головорезов. Чуть поодаль, весь в огнях разноцветных прожекторов, плескался немалых размеров бассейн, в котором, визжа и отфыркиваясь, барахталась дюжина обнаженных девушек. «А веселье-то в самом разгаре», — смекнул я, проталкиваясь к столу, где только меня не хватало здесь для полного счастья. Заиграла музыка, и разноцветные глаза прожекторов, оторвавшись от вспененной воды бассейна, скрестили свои лучи на небольшой эстраде. Там уже застыла, держась одной рукой за шест, фигурка женщины. Затем она встряхнула длинными светлыми волосами, отбрасывая их назад, и медленно начала свой танец, заставив собравшихся мигом забыть о еде и спиртном. Все повалили к эстраде, от которой исходили почти физически ощутимые флюиды чувственности и, обступая ее, криками подбадривали стриптизершу. «Так вот, значит, что за частная вечеринка намечалась сегодня у Ксении», — сообразил я, накладывая себе в тарелку салат и устремляясь вслед за остальными. В конце концов длинноногая очаровашка с серыми глазами и невеселой судьбой интересовала меня ничуть не меньше, чем Стриж, из-за которого, собственно, я и оказался на этом празднике жизни.

Ксения танцевала по-настоящему хорошо, с той пластикой, которой может наделить только природа; научиться этому невозможно. Легко и грациозно она двигалась вокруг шеста, периодически сбрасывая с себя лоскуты одежды в ревущую от восторга толпу. Пожалуй, только я вел себя спокойно, со скромным достоинством пережевывая салат и стараясь не привлекать лишнего внимания к своей персоне. Уж не знаю, как случилось, что наши взгляды пересеклись. Серые глаза танцовщицы расширились в немом изумлении, она на мгновение замерла, а затем, усмехнувшись, соскользнула с подиума и направилась прямиком ко мне, продолжая при этом выделывать затейливые па и умудряясь попадать в такт мелодии. Приблизившись, она опустила руку на мое плечо и принялась проделывать со мной то, что стриптизерши обычно проделывают с шестом. Прикосновения ее горячего тела и ласковых рук настолько парализовали мой бедный разум, что я продолжал стоять, глядя остекленевшими глазами на сгрудившихся вокруг людей, периодически сглатывая слюну.

А зря, кстати. Потому что лучи прожекторов, следя за Ксенией, теперь отчетливо высвечивали и мое растерянное лицо. Думаю, нет ничего удивительного в том, что вскоре раздался чей-то истошный вопль: «Держи его, пацаны! Это ж Айболит, мать вашу!!». Впрочем, справедливости ради должен признать, что сразу догадался, кто был автором вопля. Стриж, разумеется. Он вскочил на подиум, словно звезда мужского стриптиза, и, тыча в меня пальцем, принялся реветь, как голодный медведь, не вовремя поднятый из берлоги: «Вмажьте ему по башке, пока не смылся! Вмажьте, говорю, а то уйдет!!».

Последние слова он провыл уже в бессильной ярости, потому что я действительно ушел. «Вечеринка все равно безнадежно испорчена глупой выходкой Стрижа, — рассудил я, — а дожидаться, пока пальчики Ксюши на моих плечах сменятся грубыми лапами дружков Стрижа на моем лице, не было ни малейшего желания». Рванувшись в сторону, я швырнул тарелку в физиономию растопырившему руки обормоту, мечтавшему, видимо, претворить в жизнь лозунги Стрижа, и помчался прочь по дорожке, ведущей к воротам. Жаль, мелькнуло в голове, что так и не удалось выяснить, по какому поводу собиралась эта милая публика. Гравий под ногами с хрустом разлетался, пугая уснувших птиц и заставляя их суетливо хлопать крыльями на ветках деревьев.

Толпа за спиной опомнилась, загомонила и кинулась в погоню, топоча десятками крепких ног, возбужденно крича на разные голоса и грозя причинить немалый ущерб моему чахлому организму, если я немедленно не остановлюсь и не сдамся на милость победителей. Но как раз этого я делать и не собирался. С разбегу всадив кулак в лицо удивленного неожиданным шумом привратника, я с удовольствием прослушал краткий набор стонов в его неподражаемом исполнении, шмыгнул на улицу и полетел во всю прыть, понимая, что спасти меня от преследования может лишь ночная тьма или чудо. С тьмой, и это я заметил сразу, было напряженно. Япония — не Россия, фонари здесь колотить некому, поэтому улица была прямо-таки залита их предательским светом. Разом покрывшись липким потом, я увеличил скорость, чувствуя, как воздух хрипит в прокуренных бронхах и надеясь отныне только на чудо.

Чудо, к счастью, не заставило себя долго ждать. Метров через семьсот, когда я уже начал потихоньку сдавать, а преследователи принялись посылать мне в спину не только проклятия, но и пули, глухо ударявшие об асфальт, рядом со мной притормозил, не останавливаясь полностью, серый «ниссан-скайлайн», и кто-то крикнул: «Прыгай!». Я не стал вдаваться в подробности и выяснять, по каким причинам владелец серого автомобиля решил прийти мне на выручку. Вместо этого я молча рухнул в машину, тяжело дыша и обливаясь потом. «Скайлайн» мощно взревел, набирая скорость и унося меня все дальше от банды явно разочарованных головорезов.

Отдышавшись, я приподнялся и, уцепившись обеими руками за спинку переднего сиденья, принял вертикальное положение.

— Ты убил Киная? — Вопрос, прозвучавший в полумраке салона, заставил меня вздрогнуть.

Вчерашний толстяк, только теперь уже не багровокрасный, а зеленовато-синий в отсвете проносящихся за окном огней, требовательно уставился на меня, ожидая ответа.

— Нет, — буркнул я, посылая в душе ко всем чертям толстяка, Киная, Стрижа, а заодно и самого себя, вздумавшего шататься по ночному городу, вместо того чтобы крепко спать в своем номере.

— Почему? — никак не унимался настырный толстяк.

— Потому что! — отрезал я, доведенный до белого каления его глупыми расспросами.

— Ясно, — крякнул он и, повернувшись к водителю, что-то ему скомандовал. Машина резко свернула, с трудом вписавшись в поворот, и помчалась вдоль улицы, сплошь застроенной коробками многоэтажных домов, — Возвращаться в отель теперь тебе не резон, — хмуро заявил толстяк, снова переваливая свою тушу с переднего сиденья ко мне. — Черт, все-таки ты лажанулся! Говорил я Зиме…

— Кончай базар. — в тон ему ответил я. — Давай конкретно.

— Конкретно… — зло передразнил он, косясь на меня. — Пока скроешься на одной хате, специально для таких случаев ее держим. Там отсидишься пару дней, пока все не утихнет. Ну а затем либо ты хлопнешь Киная, либо я пристрелю тебя, понял? Других вариантов у тебя нет, как не будет и третьей попытки. Уяснил, стрелок недоделанный?

— Угу, — обиженно отозвался я с заднего сиденья, отметив про себя, что у толстяка крайне неприятная манера вести беседу. Только и знает, что сыплет угрозами, вместо того чтобы приободрить меня, поддержать в трудную минуту!

Впрочем, мне уже было все равно. Потому что я принял твердое решение немедленно покинуть Киото и не видел причин, по которым не стал бы этого сделать. Документы, деньги и обратный билет на самолет были у меня с собой, а вещами я решил пожертвовать в пользу отеля. «Черте ними, стряпками», — думал я, ерзая на мягком сиденье. Пришла пора уносить ноги, и чем быстрее я это сделаю, тем лучше. Благо, и мой «хвост» куда-то испарился, потеряв меня на одном из сегодняшних виражей.

«Скайлайн» между тем плавно затормозил и аккуратно припарковался возле одной из многоэтажек.

— Пошли. — скомандовал толстяк, все еще продолжая буровить меня злым взглядом.

В холодном молчании мы поднялись в лифте на пятый этаж и вышли в коридор. Толстяк извлек из кармана мятого плаща ключ и, подойдя к одной из дверей, тянущихся вдоль коридора, вставил его в замок.

— Входи давай! — буркнул он, распахивая дверь. — Да пошевеливайся!

Пожав плечами, я ступил за порог.

В квартире было темно как в преисподней. Сделав пару шагов вперед, я уткнулся во что-то мягкое и пожаловался толстяку:

— Тут черт ногу сломит!

— А свет включить не пробовал? — раздраженно ответил он, входя следом за мной и щелкая выключателем. Лампа под потолком зажглась со странным звуком, похожим на глухой хлопок.

— Да тут проводка неисправна, — сказал я, поворачиваясь к толстяку.

Но его уже мало интересовали проблемы с проводкой. Как, впрочем, и другие житейские заботы. На плаще толстяка, аккурат напротив сердца, красовалась небольшая черная отметина, которую он изо всех сил зажимал скрюченными пальцами. Но зажимал, видимо, плохо, потому что под рукой медленно, словно нехотя, расползалось темное пятно крови. Толстяк зашевелил побелевшими губами и грузно опустился на пол, нелепо подбирая под себя короткие ноги.

— Не понял, — пробормотал я, невольно делая шаг к нему.

— И не надо, — посоветовал мне кто-то в самое ухо.

Одновременно с этим я ощутил в ухе нечто совершенно инородное. Холодный ствол пистолета оцарапал ушную раковину и отбил у меня всякую охоту к дальнейшим перемещениям.

— Не надо, так не надо, — послушно согласился я, косясь в сторону вооруженного пистолетом оракула.

Так вот, оказывается, на что я наткнулся в темноте. Точнее, не на что, а на кого. И он был не единственным здесь, кто целился в меня. Просто полна горница вооруженных людей. Их было человек восемь; среди них я без всякого восторга признал Стрижа. Земляк успел разжиться где-то здоровенным фингалом, переливающимся, словно весенняя радуга, и выглядел крайне мрачно. Мне он обрадовался, но как-то… по-людоедски, что ли. Наверное, такие же лица были у каннибалов, узревших на родном берегу старину Кука с командой. Еще несколько человек, которых я уже явно встречал на сегодняшней вечеринке, пялились на меня; при этом я отчетливо заметил в их взглядах нечто, жутко роднившее их со Стрижом. Отсутствие любви к моей персоне — вот что их роднило.

Небритый детина, затянутый в кожу, щетина на щеках которого могла с успехом соперничать с ежиком на голове, шагнул к толстяку, поднял пистолет с прикрученным к нему глушителем и выстрелил в голову человеку, спасшему меня от верной смерти каких-нибудь полчаса тому назад. Голова толстяка дернулась и снова безвольно упала на грудь. Собравшиеся отнеслись к контрольному выстрелу, как к чему-то само собой разумеющемуся. Для них, похоже, вопрос, добивать или не добивать уже давно перестал быть актуальным. Не знаю, как вы, а я не очень люблю, когда при мне вот так хладнокровно убивают людей. Даже если эти люди не очень-то нравились мне при жизни.

— Э-э-э, — сказал я, собираясь донести свое мнение на этот счет до окружающих.

— Заткнись, — вновь дал о себе знать оракул, ковыряющий пистолетом в моем ухе.

— Ясно, — ответил я, сообразив, что мое мнение, похоже, не очень интересует этих милых людей.

Гораздо больше их интересовало другое. А именно: смогу ли я устоять на ногах, если мне со всего размаху въехать кулаком в печень. Я не устоял. Упав на колени и чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком тошноты, я сипло закашлялся. Чьи-то ловкие руки забегали по моему телу, извлекая из карманов все, что им попадалось.

— Да, Кинай, это он, — произнес кто-то над моей головой, после того, как на свет божий появился злополучный конверт, прихваченный мною в банковской ячейки и так до сих пор не распечатанный. — Смотри сам.

Проглотив липкую слюну, я поднял глаза, решив тоже проявить интерес к содержимому загадочного конверта. В нем оказались две фотографии, чей-то паспорт и билет на самолет. «Приблизительно такой же лежал сейчас у меня в кармане», — невольно вздохнул я, начиная догадываться, что воспользоваться им мне уже вряд ли придется. Да и лежал он, если быть точным, теперь не в моем кармане, а на журнальном столике у окна, вместе с документами, деньгами, сигаретами и прочей мелочью, которую я имею привычку таскать в своих карманах. Вполоборота к столику, удобно устроившись в глубоком кресле, сидел человек. Происходящее в комнате его волновало мало; казалось, ему гораздо любопытнее было наблюдать фейерверк неоновых реклам, мерцающих за окном и разноцветными бликами падающих на его худое лицо. На вид ему было лет пятьдесят. Сухой, высокий, он был одет с той дорогой неброскостью, которая доступна лишь очень состоятельным людям. Рук его я не видел, но готов был поклясться, что упади на них свет от лампы, синева татуировок проступила бы со всей отчетливостью, ясно говоря, сколько лет и по каким причинам их владелец провел в неволе. Впрочем, мне и не требовалось смотреть на его наколки, чтобы определить это. Достаточно было взглянуть на лицо. Жизнь собрала кожу на нем в глубокие, словно вырезанные острым резцом, морщины, украсила длинным белым шрамом, тянущимся от уха к горлу, а глаза серые приобрели тяжелый свинцовый оттенок северного моря.

Человек в кресле вскользь взглянул на содержимое конверта, затем на меня, и перевел взгляд на своих подручных, произнеся:

— Ну?!

Сказано это было негромко, но веско. Но лично мне его пламенная речь не понравилась. Терпеть не могу людей, выражающих свои мысли такими вот односложными фразами. Поди разбери, что именно он хотел сказать этим своим «ну». Может, интересовался у подчиненных, почему они до сих пор не утащили отсюда труп толстяка, пачкающий кровью белый палас. А может, выражал свое негодование тем, что я еще не присоединился к мертвецу и не принялся наперегонки с ним перекрашивать злополучный палас в красный цвет. На всякий случай я сжался в комок, ожидая, как минимум, нового удара.

— А что, Кинай. — забормотал щетинистый детина, переминаясь с ноги на ногу и поскрипывая кожаными штанами. — Вот ксива, билет для этого урода прямиком до Москвы, фотки твои… Ну чего еще надо, в натуре? Он и есть стрелок, гадом буду, — убежденно заявил детина, пялясь на меня, — И Стриж вон о том же толкует. Так, Стриж?

— К-хм, — откашлялся Стриж, потирая подбитый глаз и морщась при этом. — Ну типа да.

— Типа да?! — сказал, как выстрелил, человек в кресле. Детина замер, перестав издавать противный скрип, и в комнате установилась напряженная тишина. — Вы видели, чья физиономия нарисована в паспорте? Хотите сказать, его?! — Костлявый палец говорившего ткнул в мою сторону.

Молодой смуглый парнишка с быстрым взглядом опасного драчуна и толстым золотым браслетом на руке вразвалочку подошел к столу, небрежно пролистал паспорт, зыркнул на меня и скривил губы в усмешке:

— Да, пацаны, похоже, прокололись мы. Если это, — он указал на разбросанное по поверхности стола содержимое конверта, — готовили для стрелка, то почему тогда впечатали не его рожу, а непонятно чью? Кто это, а? — Он подошел ко мне, держа паспорт в вытянутой руке. —Давай, браток, выкладывай, не стесняйся. Ты его знаешь?

— Не то чтобы очень, — пробормотал я, разглядывая фотографию в паспорте и ломая голову, каким образом там оказалось лицо гражданина, арестованного при попытке вылететь вместе со мной в Токио рейсом 773.

— Конкретней давай, да? — попросил парнишка с браслетом на запястье, недобро щурясь и чуть заметно шевеля расслабленными пальцами. Чтобы превратить их в кулак, требовались доли секунды, а потому я не стал медлить с ответом.

— Видел его в аэропорту, когда регистрировался на самолет.

— И что с ним случилось дальше? — подключился к допросу небритый тип в коже, явно выслуживаясь перед Кинаем. — Говори, сука!

— Его арестовали, — ответил я, глядя в одну точку и пытаясь угадать, кто из них ударит меня первым.

В том, что бить будут, и притом больно, я уже почему-то не сомневался. Выручил меня, как ни странно, Стриж.

— Эй, а я вам о чем твердил все это время?! — громко напомнил он о своем существовании. — Говорил ведь, что все сделал, как надо; что своими глазами видел, как киллера менты повязали и уволокли! Говорил или нет?!! — неожиданно рявкнул он, наливаясь кровью, — А вы, братва лихая, что сотворили? Глаз мне чуть не выбили, да?! За все мои старания? Ну спасибо, в натуре! — Обиженный Стриж грозно запыхтел, озираясь вокруг.

«Ищет, кто подбил ему глаз», — догадался я, от души сочувствуя невзрачной судьбе обидчика Стрижа. Меня он за гораздо меньшие шалости преследует по всей Японии. Подумаешь, плед на голову намотал… Представив, что сейчас он сотворит с типом, подбившим ему глаз, я усмехнулся и покачал головой. Но показательная казнь не состоялась.

— Остынь, — все так же негромко посоветовал Китай Стрижу, и тот притих, лишь недовольным ворчанием давая понять, что не согласен с таким решением вопроса, — В общем, расклад, как я его понимаю, такой. — Собравшиеся перестали перебрасываться фразами и уставились на Киная, внимательно вслушиваясь в каждое слово. А тот продолжил, четко выговаривая слоги, отчего слова его получались вескими, будто свежеотчеканенные монеты. — Зима и в самом деле пригласил к нам в гости стрелка, информация оказалась верной. Как верным оказалось и то, что Калач не сплоховал, отрядил Стрижа для нейтрализации стрелка, и он с задачей справился. А ну-ка, Стриж, расскажи мне еще раз, как дело было, — то ли попросил, то ли приказал Кинай.

— Чего тут рассказывать, — забубнил Стриж. — Как только Калач узнал, что для тебя готовят стрелка, и стрелок этот гастролирует в нашем городе, а следовательно, и в Японию может махнуть от нас, а не из Шереметьево-2, он вызвал меня и попросил заняться этим чертовым киллером. Вся заковыка была в том, что стрелка нельзя было просто ликвидировать. Сами знаете, работал он по большей части на москвичей, и те его берегли. По слухам, ценный кадр, профи. Говорят, один раз…

— Короче, — обронил Кинай, закуривая сигарету и неторопливо цедя сквозь зубы сизый дым.

— Куда уж короче, — огрызнулся Стриж, — Если короче, то с москвичами нам ссориться не резон. Даже ради тебя, Кинай, ты уж прости. Они к нам без спроса не лезут, и мы к ним…

— Тебе же сказали — короче, — кареглазый паренек, незаметно переместившись, оказался рядом со Стрижом, в упор разглядывая его подбитый глаз.

— Гм, — засмущался Стриж, потирая глаз ладошкой. — Сами ж просили рассказать… Ну если совсем коротко, то стрелка решили попросту сдать ментам как террориста, если он вздумает появиться в аэропорту с билетом до Токио в кармане. Так я и поступил. — Стриж наконец закончил повествование и гордо огляделся вокруг, ожидая поощрения за свой поступок.

— Павлик Морозов отдыхает, — не выдержав, усмехнулся я.

— Какой еще Павлик? — впившись в меня подозрительным взглядом, поинтересовался Стриж, — Ты, урод, стой и не вякай, понял? С тобой, жучара, разговор еще предстоит.

— Кстати, о нем. — Кинай перестал разглядывать кончик своей сигареты и посмотрел на меня, — Ты-то кто есть? Неужто и впрямь просто жучара, который забрался ненароком в навозную кучу, а теперь шевелит усами и думает, как бы оттуда свалить половчее?

Бандиты заухмылялись. Им, видимо, безумно понравилось сравнение меня с известным насекомым. «А может, просто шуток нормальных никогда не слышали, вот и ржут, как дураки, над всякой глупостью». — рассудил я и осторожно ответил:

— Насчет жучары — это, конечно, вы погорячились. А что касается всего остального, то так оно и есть. Я действительно по чистой случайности влез во все это и теперь понятия не имею, как выпутаться.

— Верю, — обронил Кинай, глубоко затягиваясь, — Охотно верю. Во все, кроме случайности. Разве ты случайно оказался вчера ночью в «Хэйрози», где тебе передали записку с инструкциями? Или случайно проник в мой дом, прикрываясь именем Стрижа? Случайно прыгнул в тачку этого пузатого козла, — Кинай кивнул в сторону толстяка, — когда покушение сорвалось и надо было срочно смываться от братвы? А сюда, в эту квартиру, ты тоже пришел с ним случайно, да?

Я молчал, подавленный неоспоримостью обвинений. Ведь и в самом деле все, что перечислял сейчас Кинай, я совершил вполне осознанно; вот только мотивы у меня были совершенно иными. Как достучаться до Киная и объяснить ему, что в начале цепочки лежало все-таки нелепое совпадение, мирное желание поплескаться в японской бане, я не знал.

— А потому сдается мне, — продолжил Кинай, небрежно стряхивая пепел, — что ты только косишь под придурка. Получается это у тебя хорошо, не спорю, — в глубине его мертвых глаз мелькнула усмешка. — Да вот, на твою беду, поблизости оказался землячок твой, Стриж. Он-то и просветил братву, кто ты есть на самом деле и за какие такие заслуги окрестили тебя Айболитом. Ты, говорят, и дня не можешь прожить, чтобы подляну кому-нибудь не сварганить?

— Кто?! — несказанно удивленный, переспросил я, — Я?!

— Ты, ты, — кивнул он, откровенно забавляясь моей реакцией. — Только сделай лицо попроще, лады? Меня, Айболит, на мякине не проведешь. Поэтому не надо строить из себя ангелочка, давай лучше перейдем прямиком к делу. За сколько этот боров подписал тебя на мокруху?

— Что значит — подписал на мокруху? — возмутился я. К слову «боров» я решил не придираться. Толстяк и в самом деле при жизни здорово смахивал на разъевшегося кабана. Да и вел себя соответственно, подумал я, недобрым словом помянув покойника, втянувшего меня черт знает во что, — Ни на что я не подписывался. На убийство — тем более. И вообще, по профессии я врач, и…

— Не гони. — Кинай бросил окурок на палас и аккуратно размазал его ногой, оставляя черный след. — То, что ты док, я в курсе. Но если ты сейчас скажешь, что клятва Гиппократа помешала отправить на тот свет кое-кого из твоих врагов, мои пацаны отобьют тебе уши и вырвут язык. Я не шучу, — доверительно сообщил он, как будто я об этом сам не догадывался. Должен признать, Кинай произвел на меня впечатление серьезного человека, не бросающего слов на ветер просто так, чтобы напугать.

— Всякое в жизни случалось, — уклончиво ответил я, отводя глаза в сторону, — Но наемным убийцей я никогда не был. Да и зачем мне это, Кинай? Бабки меня волнуют мало; вон хоть у Стрижа спроси…

— Бабки волнуют всех, — изрек Кинай, — хоть я и готов поверить, что ты пошел на дело не ради них. Ради чего тогда? Может, ради девчонки? Девка здесь? — спросил он, обращаясь к подручным. — Давайте ее сюда, пусть полюбуются друг на друга. А потом, может, попросим ее сплясать вкруговую, так, Айболит? — подмигнул он мне.

Открыли дверь в соседнюю комнату, кинаевцы выволокли оттуда Ксению. Сквозь небрежно наброшенный плащ проглядывало обнаженное тело, невольно притягивая взгляды мужчин. Всех, кроме Киная. В жилах этого человека текла не кровь, а стылая вода Охотского моря.

— Ну что скажешь теперь, братан? — спросил он, по-прежнему разглядывая исключительно меня.

— Отпусти девчонку, Кинай, — попросил я, — Если ты считаешь, что она играет в этой ситуации хоть какую-то роль, то у тебя паранойя. Можешь убить и меня, и ее, но общение с психиатром для тебя неизбежно, поверь мне на слово.

— Ишь ты, — скривился Кинай. — За такие прогнозы, доктор Айболит, проучить бы тебя, да ладно уж. Утешусь тем, что твои перспективы еще хуже. Так как, будешь колоться, или пустить девчонку по кругу? Когда ты снюхался с Зимой и его людьми, Айболит?

— Мне нечего тебе сказать, — хрипло сказал я, стараясь не смотреть на Ксению, в горле совсем пересохло.

— Жаль, — равнодушно ответил он. — Очень жаль. А ты, кроха, — обратился он к Ксении, — думала небось, что он от тебя без ума? Как видишь, плевать он на тебя хотел.

— На тебя, по-моему, тоже. — ответила она с таким спокойствием, что по моей спине забегали мурашки величиной с бегемота.

— Смелая, — прокомментировал Кинай и скомандовал: — Уведите ее, болтает много. Так и до греха недалеко. — Упирающуюся Ксению, которой, суда по всему, не терпелось брякнуть еще что-нибудь этакое и подписать нам обоим смертный приговор, вытолкали из комнаты, — А ты слушай сюда, доктор Айболит. В конце концов мне все равно, на каких условиях Зима подрядил тебя стать дублером стрелка. Поработать вторым номером, назовем это так. Конечно, можно дать команду, пацаны настучат тебе по бестолковке, и через две, максимум через три минуты ты и сам все расскажешь. Но зачем? — пожал он плечами. — Я вор, а не опер, и задавать лишние вопросы меня отучили еще по малолетке. Поэтому давай договоримся так. Ты, суда по словам Стрижа, парень ловкий, даже чересчур. Вот я и хочу посмотреть, как ты выкрутишься на этот раз. Слушай, Айболитик, я даю тебе шанс. Тебе и твоей девке, — добавил Кинай, — Если ты выполнишь мое поручение, вот мое слово — а за базар я отвечаю. — с ее головы волосок не упадет. И с твоей тоже. Более того, я заплачу тебе за работу столько же, сколько обещал за мою голову Зима. Сколько, кстати? — поинтересовался он.

Я угрюмо молчал, так как расценки на киллерском рынке были для меня тайной за семью печатями.

— Ну что, по рукам? — осведомился он.

Причудливая игра теней и света лампы на лице Киная

в сочетании с недоброй усмешкой делали его сейчас до жути похожим на Мефистофеля. Я поежился и осторожно спросил, заранее зная, что отказаться от его предложения не смогу:

— Что за работа?

— Сделай для меня то, что должен был сделать для Зимы, — продолжая усмехаться, ответил он, — Убери его.

Я помедлил, устало тасуя в голове колоду всевозможных вариантов. По всему выходило, что удачного расклада для меня в этой партии не предвиделось.

— А если я сейчас соглашусь, а потом просто исчезну? — поинтересовался я.

— Девчонка, — спокойно напомнил Кинай. — Только не утешай себя мыслью, что она умрет легкой смертью. На воображение мои пацаны не жалуются.

— Что ж, мы могли бы все обсудить. — Я пытался тянуть время, понимая, что если соглашусь, то обратного пути уже не будет. Дать свое слово этим людям было равносильно подписанию контракта.

— Мы уже все обсудили, Айболит, — Кинай поднялся с места, — так что кончай волынку. Да или нет?

— Да, — помедлив, выдохнул я. А что, черт возьми, я еще мог сказать?

— Вот и молодца, — одобрил Кинай, направляясь к выходу. — Да, вот еще что. Один ты вряд ли справишься. Поэтому я подобрал тебе напарника. Угадай, кого? Правильно, Стрижа. Не благодари, Стриж, не надо, — взмахом руки остановил он Стрижа, совершенно ошалевшего от такого поворота событий и порывавшегося что-то сказать. — Я знаю, ты будешь рад оказать мне эту небольшую услугу, верно?

Стриж промямлил в ответ что-то о неотложных делах, ждущих его на родине.

— Ну уж с Калачом я как-нибудь договорюсь, — усмехнулся Кинай. И он сгинул из квартиры вместе со своей бандой, Ксенией и трупом толстяка. .

Я наконец-то поднялся с колен, сунул в рот сигарету, с наслаждением затянулся и, выпуская дым, поинтересовался:

— Что будем делать, Стриж?

— Ты ко мне не примазывайся, — зарычал из своего угла Стриж, сверля меня злобным взглядом, — У нас с тобой общих дел быть не может! Ты хоть представляешь, насекомое, как я из-за тебя попал?

— А я, получается, в лотерею выиграл? — тоже разозлился я. — Что ты наговорил Кинаю обо мне?

— Что-что, — передразнил меня Стриж, — правду сказал, вот что. Что ты — самый пакостный сукин сын, которого мне только доводилось встречать.

— Какая гнусная клевета! — возмутился я. — Впрочем, ты за нее еще ответишь. Стриж, а ты знаешь, где прячется этот Зима?

— Как не знать, — тоскливо вздохнул он, разглядывая пол. — Это ты у нас темный, в местных делах ничего не смыслишь, А дела здесь обстоят так… — Стриж набрал полную грудь воздуха и, судя по всему, собрался прочесть мне целую лекцию по криминогенной обстановке на Юго-Востоке.

Зная за ним маленькую слабость без устали болтать по поводу и без и подозревая, что Стриж не умолкнет теперь до утра, я быстро уточнил:

— Только в двух словах, ладно?

— Хорошо. Слушай. Дальний Восток — это лес, нефть, рыба и…

Я слушал его, выпучив глаза. Уж чего-чего, а того, что Стриж начнет свое повествование с экономической географии, я никак не ожидал. Плохо дело, рассудил я, покуривая сигарету и прикидывая, как бы направить его мысли в нужное русло. Но Стрижа уже было не остановить. Дорвавшись до благодарного слушателя, он изливал на меня потоки своего косноязычия, словно тропический ливень в сезон дождей.

— Да знаю я про лес и рыбу! — не выдержав наконец, закричал я, — Ты про Зиму рассказывай давай, профессор!

Стриж заткнулся на полуслове и уставился на меня. При этом его щека подергивалось в злом тике, словно у контуженного. Если перебью еще раз, мне конец, сообразил я. Придушит на месте проклятый балабол. «Господи, вот по ком общество «Знание» плачет», — тихонько вздохнул я и добавил вслух льстивым голосом:

— Впрочем, продолжай, любезный Стриж. Чувствую, что мне предстоит еще узнать от тебя много нового, а ценная информация никогда не помешает, верно? К тому же рассказчик ты просто великолепный, — я поднял к потолку глаза и зацокал языком, всем своим видом показывая, как мне приятно его слушать, и матеря в душе тот день и час, когда впервые узрел перед собой эту гнусную рожу.

— К-хм, — кашлянул он, испытующе глядя на меня. Но не обнаружив на моем лице и тени усмешки, он успокоился и продолжил: — Япония при таком раскладе, сам понимаешь, является очень важным рынком для пацанов. И близко, и ментовню нашу здесь за людей не считают. Да и япошкам, чего там говорить, тоже выгодно торговать с нами. Краба, гребешок, рыбу — они ведь все получают за бесценок по сравнению с теми доходами, которые капают им в карман после переработки морепродуктов и поставки их на внутренний рынок, да и на мировой тоже. А рыбаки наши не жалуются — проще сдать свой улов на Хоккайдо, где в любом порту тебя встретят, разгрузят и рассчитаются налом в любой валюте, чем переться с грузом на Курилы или Сахалин, где их уже ждут не дождутся таможня, наложка и прочая нечисть. Появиться в своем порту для нашего рыбачка — это значит пойти по миру, — вещал Стриж. И, откровенно говоря, я ему верил, — Опять же, квоты в таком случае не исчерпываются, можно работать, пока рыба идет. А теперь сам рассуди: раз есть рынок, кто-то же должен его крышевать? Тем более что бабки здесь крутятся немалые. Даже очень немалые. Кроме рыбы сюда везут из России оружие и наркоту, здесь с этим до нас туговато было, а обратно тянут тачки японские, которые любому нормальному пацану придутся по вкусу, несмотря на правый руль…

— Знаю, — кивнул я. — Сам на «японке» езжу.

— Ну вот. — Стриж закурил, глядя на меня уже без прежней враждебности. — Когда рынок приносит хороший навар, сразу появляется много желающих держать «крышу». Здесь, на Дальнем Востоке, испокон веку верх держали «законники». — Он перечислил пару-тройку имен, знакомых даже мне, человеку, далекому от перепетой дальневосточной жизни. Имена были громкие. — Беспредел не поощрялся, отморозков вырубали на корню, смотрящими ставили «правильных» воров. Понимаешь, Айболит, сейчас здесь даже училка из сельской школы, где стырили единственный компьютер, быстрее получит помощь от местного «смотрящего», чем от ментов. Он-то разберется по-своему, и комп через день вернут с извинениями.

— Зачем ему это надо? — искренне удивился я.

— Как — зачем? — тоже удивился Стриж. — Сегодня ты дал кому-то поддержку, завтра сможешь обратиться за услугой сам.

— А если откажут? Да и какой прок от сельской учительницы?

— Земля круглая, — философски ответил он, — и никогда нельзя заранее сказать, чья услуга может понадобиться. А насчет того, что откажут… Это вряд ли, — усмехнулся он. — В общем, дальневосточники держали округу крепко и сами хотели заправлять на японских рынках. Так бы оно и было, если б не москвичи. Тем покоя не дают бабки, плывущие мимо них в «общак». У Москвы, конечно, сил немерено. Если надо, они подписывают на разборки с местными и погранцов, и ментов под видом спецопераций. Или стрелка подсылают вроде того, что я «упаковал» в ментовскую в аэропорту. — оскалился Стриж. — В общем, были тут войны, и сейчас иной раз бывают, но в конце концов рынок худо-бедно поделили: часть доходов отошла к москвичам, часть осталась у дальневосточников.

— Зима — человек москвичей?

— Угу, — кивнул Стриж, — Кинай, тот наш, они с Калачом долго в одной зоне под Комсомольском-на-Амуре вместе парились… Короче, до поры до времени Кинай и Зима жили мирно, соблюдая взаимные договоренности. А пару месяцев назад Зима перешел в атаку. Начались наезды, то да се… Кинай терпеливый, он сгоряча ничего не делает, потому, наверное, и жив до сих пор. Новая война ему сейчас, как перо в бочину. Только, понимаешь, все устаканилось, с властями вошли в контакт, а тут на тебе — разборки новые, мертвяки, взрывы… В Японии с этим строго, здесь не Россия. Местным ворам все это не нужно.

— А Зима?

— Тому все равно, — пожал плечами Стриж, — Главное — ухватить кусок побольше, а прожевать ему помогут из Москвы, тут он не переживает. Да и пришлый он, такие не жалеют ничего вокруг.

— Понятно, — протянул я, — А зачем Кинаю понадобился я? Точнее, теперь уже мы, — злорадно поправился я, заметив тень, набежавшую на лицо Стрижа.

— Тут как раз все ясно без слов. — буркнул он, — Если мы завалим Зиму и попадемся на этом, Кинай будет не при делах: мы к его бригаде отношения не имеем. Так, залетные пацаны, на кого работали — непонятно. В любом случае отмазывать нас он не станет.

— А если мы не сможем убить Зиму? — спросил я, сам удивляясь тому спокойствию, с каким обсуждал планы убийства.

— Тогда Кинай порешит нас. — терпеливо объяснил мне Стриж. Тон, которым были произнесены эти слова, не оставлял и тени надежды на другую альтернативу.

— Да, — вздохнул я, — дела.

И мы оба принялись уныло пыхтеть табачным дымом.

— Вот еще что, Айболит. — Он поднял на меня глаза, — На всякий случай хочу тебя просветить, чтобы непоняток больше не оставалось. Мы с тобой нынче типа партнеры, поэтому предупреждаю конкретно: если замечу, что ты опять задумал какой-нибудь финт ушами и собираешься меня подставить — отгрызу голову без лишних базаров. Достану даже под землей, и там же утрамбую. Понял?

— Понял, — проявив недюжинную сообразительность, отозвался я.

— Завтра, — он бросил взгляд на часы, — точнее, уже сегодня, отправимся на Хоккайдо. Пора перебираться на север Японии. Погрелись в Киото, хватит.

— И что мы там забыли, — поморщился я, — на севере, имеется в виду.

— Все дела крутятся там, — ответил Стриж, потягиваясь и хрустя суставами, — Вся братва тусуется на Хоккайдо. Зима тоже сейчас там.

— А что, на Хоккайдо очень холодно? — забеспокоился я. — Слушай, Стриж, я очень теплолюбивый, имей это в виду! Вещи у меня в отеле, в том числе и куртка. Давай съездим, заберем, а?

— Перетопчешься, — отрезан он, снова входя в привычную роль моего врага номер один.

— Тогда пусть мне вернут мои деньги, — заныл я. — Куплю себе что-нибудь на месте, раз ты не даешь мне воспользоваться моим багажом.

— Перетолчешься, — повторил Стриж, испытывая явное удовольствие от предстоящих мне мучений.

Я взглянул на его довольную рожу, плюнул, и больше разговор на эту тему не заводил, благоразумно рассудив, что уж кто-кто, а я мерзнуть точно не буду ни на Хоккайдо, ни еще где бы то ни было. Даже если для этого мне придется осуществить кое-что, метко поименованное Стрижом словом «финт».

Через несколько часов, злой и не выспавшийся, я плелся по перрону железнодорожного вокзала, с ненавистью глядя в спину поторапливающего меня Стрижа. Проклятый бандит покусился сегодня на святое для меня — утренний чай, и прощения ему не будет. Дурно пахнущая бурда, которой он угостил меня, бесцеремонно растолкав ни свет ни заря, названная им громким словом «кофе», уныло бултыхалась в моем желудке, норовя выплеснуться обратно.

— Стриж! — позвал я жалобным голосом, шаря в кармане в поисках сигарет, — Не беги так, дружище! Я устал и не выспался. К тому же у меня закончились сигареты. Давай помедленнее, ладно?

— Ты!! — Задыхаясь от ярости, Стриж обернулся ко мне, и я по инерции уткнулся ему в спину. — Еще слово, и…

— Конечно, конечно, дружище, о чем разговор, — усмехнулся я, очень довольный тем, что удалось испортить настроение этому типу. — Если ты настаиваешься могу идти быстрее.

— Я… настаиваю!! — проорал он мне в ухо злым шепотом, косясь на прохожих. — Пикни только еще! Убью!!

Дальнейший путь мы проделали в холодном молчании. Стриж, правда, бубнил себе под нос, фантазируя на тему, что он еще со мной сделает, если я не прекращу тормозить, но я решил не придавать этому большого значения. У меня были дела поважнее, чем любоваться гримасами на его побитой физиономии.

Заняв свое место в вагоне, я глубоко задумался. Естественно, о том, как мне жить дальше. Судьба Стрижа, ввиду его злопыхательского характера и постоянных угроз в мой адрес, меня не волновала. Мысли в моей бедной голове крутились все больше вокруг того, как самому выпутаться из неприятностей. Конечно, самым умным решением было бы, нейтрализовав Стрижа, отобрать у него деньги, добраться до Токио и явиться в наше консульство или представительство, что там у них, требуя срочно вернуть меня на родину, пока я не пал невинной жертвой разборок русской мафии. Другое дело, что в этом случае жертвой автоматически становилась Ксения. Кинай, повторяю, не производил впечатления человека, бросающего слова на ветер.

Конечно, можно было попытаться убедить себя, что меня совершенно не касаются проблемы хорошенькой стриптизерши из «Хэйрози-клаб», с которой я провел вместе всего несколько часов, и то не наедине, а в ресторане пресловутого дядюшки Хэйрохито. Но я и пытаться не стал, заранее зная, что ничего из этого не выйдет. Почему-то для меня всегда было проще рискнуть собственной шкурой, чем подставить кого-то под удар. Тем более если этот кто-то — чертовски симпатичная девушка. Я тяжело вздохнул, прощаясь с прекрасным вариантом собственного спасения, выпросил у, задремавшего было, Стрижа сигарету и принялся думать дальше.

В любом случае убивать Зиму я не собирался. То, что киллера прикончит если не братва Зимы, то заметающий следы Кинай, было ясно как божий день, наступающий за окном поезда, несущего нас на север. Интересно, а понимает ли Стриж, что живыми мы теперь не нужны никому, независимо от того, как пройдет намеченная операция? Бросив взгляд на него, я сморщился и покачал головой. Человек с таким лицом вряд ли смог бы уяснить и более очевидные вещи. Стриж громко храпел во сне, преисполненный готовности справиться с поставленной перед ним задачей. «Энтузиаст», — усмехнулся я, глядя на проносящиеся мимо деревья. При этом я с грустью думал о тополях родного города, оставшегося где-то далеко на западе. Почки на ветвях деревьев, наверное, уже набухли и замерли в ожидании тепла, готовые по команде солнечных лучей выбросить в прозрачный весенний воздух зеленые копья липких листочков… Так вот она какая, ностальгия, понял я, норовя вытащить из кармана Стрижа сигаретную пачку и надеясь заглушить никотином тоску по Родине.

— Чего тебе, а?! — заворчал вторично разбуженный Стриж, хватая меня за руку. — Постыдился бы, карманник-самоучка! А еще доктор! Ай-ай!

Прочитав мне нотацию и выдав пару сигарет, он снова впал в счастливое забытье, чмокая губами и пугая соседей по вагону самозабвенным храпом. Немного погодя уснул и я.

Проснулся я уже на Хоккайдо, так и не выяснив, каким образом наш поезд умудрился преодолеть пролив Цугару, разделяющий Хонсю и Хоккайдо. Стриж, правда, принялся толковать что-то о железнодорожном пароме, доставившем нас через пролив, но я слушал его в пол-уха. Гораздо больше меня интересовали сейчас две вещи. Во-первых, это был снег, покрывающий все обозримое пространство за окном вагона. Он летал в воздухе крупными хлопьями и невольно наводил на мысль, что в одной рубахе и джинсах я имею все шансы погибнуть от переохлаждения. Представив, какое удовольствие сей факт может доставить Стрижу, я загрустил. Во-вторых, грустя, я активно интересовался содержимым большой спортивной сумки, в которой ковырялся Стриж, доставая теплые вещи. Внимательно изучив ее содержимое и решив, что кожаную на меху куртку этот жлоб мне ни за что не отдаст, я сосредоточился на толстом вязаном джемпере.

— Стриж. — сказал я, издалека начиная атаку на вожделенный джемпер, — Ты в детстве по ночам конфеты под одеялом не трескал случайно?

— Нет вроде. А что? — поинтересовался он, продолжая копаться в сумке.

— А то, — отрезал я, — что как-то не по-товарищески получается. Ты, значит, сейчас напялишь на себя все эти шмотки, а я буду трястись на морозе, как овечий хвост? Посмотри за окно, там же лютый минус! Вон, снег везде лежит!

— Да, — с явным наслаждением подтвердил Стриж, выглядывая в окно, — там холодно, — и снова засунул нос в сумку, — Только не пойму, Айболит, при чем здесь мое детство?

— Как при чем? — удивился я. — Если человек вырос таким жадным, что даже не может одолжить своему замерзающему приятелю старенький джемпер, — я потянулся к джемперу, и Стриж шлепнул меня по руке. — то, — продолжил я, морщась от боли, — это неспроста. Такую жадность надо вырабатывать в себе годами, начиная с детских лет, тренируюсь под одеялом с конфетами, утаенными от товарищей.

— Что ты несешь? — возмутился Стриж, встряхивая джемпер и озабоченно разглядывая его. — Старенький… Новье, в бутике брал на днях! Старенький… А детство мое, братан, прошло в детдоме, так что не гони, там за тренировки с конфетами под одеялом убить могли. Темную, на крайняк, устроили бы по-любому. На уж, носи, — швырнул он мне джемпер, растроганный, видимо, воспоминаниями о трудном детстве, — и не вздумай еще кому сболтнуть, что Стриж скурвился из-за тряпки.

— Не буду, — пообещал я, натягивая через голову роскошную вещь, согревающую меня уже одним своим видом.

На перроне нас встречали четверо коротко стриженных типов. Несмотря на морозец и порывистый северный ветер, гоняющий по асфальту поземку, они стояли с непокрытыми головами, распахнув длинные кожаные пальто. Их посиневшие от холода носы и золотые цепи на шеях блестели в косых лучах заходящего солнца, служа своеобразными маяками для Стрижа. Последний, узрев собратьев по разуму, сразу заважничал и принялся вовсю командовать мной:

— Давай, давай, пошевеливайся. — басил он, небрежно подталкивая меня в спину к выходу из вагона, — Видишь, пацаны наслаждались… Ну кому говорят!

— А куда торопиться? — возразил я, перемещаясь в пространстве, благодаря его толчкам, словно кальмар в океане, рывками. — Чего я тут не видел? У нас в городе, если ты помнишь, точно такие же бандитские рожи по улицам ездят. Ну прям один в один, — убежденно добавил я, вылетая из вагона, как пробка из бутылки.

Стриж вальяжно появился вслед за мной и, раскинув руки, провозгласил:

— Ну здорово, братва!

Синеносые гуськом потянулись к нам, скупо улыбаясь и кидая в мою сторону быстрые изучающие взгляды. Я скромно стоял рядом с баулом Стрижа и делал вид, что любуюсь заснеженными сопками, заполняющими собой горизонт. На самом деле сопки я видел далеко не впервые. А за время службы, которую проходил на Дальнем Востоке, не только видел, но и порядком набегался по ним в составе родного разведбата. Так что сопки меня волновали мало. Ритуал встречи синеносых со Стрижом — вот было действительно достойное зрелище. Впрочем, Стриж к этому времени, благодаря ледяному ветру, и сам ничем не отличался от синеносых. Картинно обнимаясь и хлопая друг друга по плечам, они казались сами себе очень крутыми парнями и не обращали на меня ровным счетом никакого внимания. Наконец, устав, видимо, от своих козаностраподобных жестов, один из них небрежно поинтересовался, кивнув в мою сторону:

— Это и есть стрелок, которого Кинай сосватал для Зимы?

— Он, — подтвердил Стриж, тоже поворачиваясь ко мне. — Ну чего замер, Айболит? Бери сумку и топай в машину. Поехали, пацаны, чего здесь толкаться?

— Поехали, — согласился один из встречающих, тощий долговязый тип, на котором пальто болталось, как на палке.

Они дружно снялись с места и тронулись в сторону двух черных джипов, пристроенных на перроне в нарушение всех правил парковки. Я был сражен наповал коварным замыслом Стрижа превратить меня в носильщика. Это не укладывалось ни в какие рамки. Но устраивать скандал из-за мелочей тоже не хотелось, поэтому я подхватил баул и пошел вслед за остальными, мысленно кляня Стрижа и обещая при первой же возможности отплатить ему сторицей.

Дом на окраине Хокадате, куда мы приехали, мне не понравился. Может потому, что выстроен он был в безликом европейском стиле — обычный двухэтажный особняк без всякого намека на местный колорит. А может быть, еще и потому, что приехал я сюда не по своей воле. Вообще, решительно все, что окружало меня на Хоккайдо, вызывало раздражение: и снег, густыми мокрыми хлопьями поваливший с неба, и крепкие порывы морского ветра, гуляющего вдоль улиц, и физиономии дружков Стрижа, пустивших вкруговую папиросы с гашишем прямо в джипе. Долговязому, впрочем, гашиша показалось мало, и он нанюхался кокаина, после чего немедленно развеселился и принялся доставать меня разными глупыми вопросами. Я больше отмалчивался, а если и отвечал, то крайне неохотно.

— Ну что, братан, давай знакомиться, — сказал он, когда мы вошли в дом, — Меня зовут Эдик Кашей.

Усмехнувшись, я подумал, что очень удивился бы, зовись он по-другому. И смерть свою Эдик наверняка найдет на конце иглы. Только не швейной, а героиновой. Но озвучивать эти мысли я не стал. Вместо этого протянул руку и представился:

— Саша.

— А погремуха у тебя вроде Айболит? — прищурился Кащей, втискивая мне в руку узкую влажную кисть. — Так тебя, кажется, Стриж на вокзале назвал?

— Так, — кивнул я. — Но лучше зови меня Сашей. Я не блатной, и клички мне ни к чему.

— Погремуху просто так не прилепят, — наставительно сказал он, подмигивая. — Ладно, разберемся, что ты за фрукт по жизни. Пошли, покажу твою комнату.

— Кащей, ты поосторожней с этим малым, — счел нужным вмешаться Стриж, видя, как беспечно Эдик относится к функциям моего стража, — Ты б его запер, в натуре, не то слиняет, ищи потом.

— Отсюда не слиняет, — откликнулся Эдик, поднимаясь вслед за мной на второй этаж. — Вот твоя нора, здесь и устраивайся, — Он толкнул двери комнаты.

Я шагнул вперед, изучая свое новое жилище. Вполне прилично, ничуть не хуже, чем в отеле. Кровать была широкой и удобной на вид, обои не раздражали глаза, а все остальное меня мало занимало.

— Сойдет, — ответил я Кащею, закуривая. — А душ здесь где?

— Вон, за ширмой. — указал он. — Поесть тебе принесут, не переживай. Если просьбы какие имеются, то говори лучше сразу, прислуга по-русски ни бум-бум. Япошки, что с них взять, — презрительно скривился он.

— Как же вы с ними общаетесь? — удивился я.

— На пальцах, как еще, — пояснил он, растопыривая пятерню.

— Понятно, — усмехнулся я, представив, как Эдик с помощью своих распальцовок заказывает меню на завтра.

— Ладно, перекуси и ложись отдыхать, — сказал он, направляясь к выходу, — Завтра утром ты понадобишься свежим и выспавшимся.

— Это зачем? — осведомился я. В душе закопошилось нехорошее предчувствие, что меня прямо завтра повезут на ликвидацию Зимы.

— Будем обсуждать план действий, — важно ответил он, отворяя дверь. — Поэтому утром будь готов.

— Всегда готов, — устало ответил я. Потом сунул в рот сигарету и, не раздеваясь, упал на кровать.

Настроение после общения с Эдиком испортилось вконец. Я как-то без должной серьезности относился к возможности поиграть в киллера. Пусть не по своей воле, а по воле Киная, но тем не менее… И лишь сейчас, глядя в мутные глаза Эдика, чьи широкие зрачки плавали в глубоком омуте наркотического дурмана, я отчетливо понял: осваивать новую профессию придется… С одной стороны, убивать Зиму я по-прежнему не собирался. Но с другой стороны, куда ж я денусь, если в руки мне сунут винтовку с оптическим прицелом, а к виску приставят пистолет? Стриж, тот даже рад будет погреть ствол у моего виска, злорадно норовя при этом как бы случайно нажать на спуск. Знаю я его, обормота.

Темно-серый столбик сигаретного пепла упал на джемпер и скатился вниз, рассыпаясь по дороге в тучку мельчайших пылинок. А что, если подойти к делу с другого конца? Сделать так, что я-то буду готов стрелять в кого угодно и когда угодно, а вот мишень… А мишень в это время перестанет быть мишенью, исчезнув из поля зрения стрелка, спрячется, испарится! В результате все остаются довольны: и мне не надо будет никого убивать, и претензий каких-либо Кинай предъявить не сможет. «Да, — подумал я, подходя к окну и вглядываясь в ночную темень, — прав, ох, как прав был добрый дедушка Сталин: нет человека — нет проблемы. Нет Зимы — нет головной боли для меня». Но как заставить его лечь на дно? Хотя бы на две-три недели. Там-то у меня закончится виза и, попавшись ненароком на глаза первому встречному полицейскому, я смогу покинуть Японию со скоростью, развиваемой «А-310» в полете. «Как-как, — передразнил я сам себя, распахивая окно, — Очень просто. Думаю, достаточно будет предупредить Зиму, что покушение на Киная провалено и его ожидает теперь та же участь, какую он готовил своему противнику». У меня не было сомнений, что Зима после такого сообщения не станет браво дефилировать по улицам Хокадате. По крайней мере, он насторожится и постарается не появляться в местах, где можно нарваться на пулю.

Сырой ветер, ворвавшийся в окно, принес с собой ворох тяжелых неуклюжих снежинок и запах близкого моря. Презрев свою извечную нелюбовь к холоду и сырости, я отважно высунулся наружу, напряженно вглядываясь в обступившую меня мглу и ломая голову над тем, кому же суждено стать добрым самаритянином, спасшим Зиму от расправы? По всему выходило, что, кроме меня, некому взвалить на себя эту ношу. Кряхтя и ежась, я выбрался на улицу, цепляясь пальцами за подоконник и пытаясь нащупать ногами хоть какую-нибудь опору в стене. Но отлично отделанная стена была идеально гладкой, и носки моих ботинок лишь скользили по ней, словно по льду. Чертыхнувшись, я разжал пальцы и, затаив дыхание, полетел вниз. Когда-то меня учили группироваться при падении. Да не просто учили — доводили это умение до совершенства, до автоматической четкости движений. Но то ли слишком много воды с тех пор утекло, то ли я неверно сориентировался в темноте, прикидывая расстояние до земли, но мягкой посадки не получилось. Нет, руки-ноги остались целы, но поясницу вдруг пронзила резкая опоясывающая боль, отдающая в правое бедро. Охая и ругаясь вполголоса, я двинулся к небольшой оградке, отделяющей дом от проходящей рядом дороги. Недобрым словом помянув глупое желание спасать кого-то от пули, наверняка давно заслуженной, я перелез через хрустнувшую подо мной оградку и поковылял к трассе.

Зеленые огни заправочной станции, мигающие неподалеку, были моей целью. Еще вчера, в теплом Киото, благоухающем распустившейся сакурой, я успел вытрясти из Стрижа кое-какую информацию о Зиме, а потому знал, что в Хокадате москвичам принадлежит ряд развлекательных заведений. А основной резиденцией Зимы здесь считается ресторан отеля «Мисумо», где он и обретается со своей братвой. Именно туда я и собирался позвонить, чтобы сделать Зиме предупреждение, не внять которому было бы равносильно гибели. Моей, разумеется, а не Зимы, потому что стрелять в него я все равно не смогу. А вот Стриж в меня, думаю, сможет и не испытает при этом особых угрызений совести. Мрачный образ Стрижа с дымящимся пистолетом в руках заставил меня ускорить шаг.

Заправщик, вышедший навстречу из своей будки, с недоумением уставился на заснеженное чудовище, тянущее к нему руки и жалобно бормочущее что-то на незнакомом языке. Оглядев меня с головы до ног, он гортанно вскрикнул и опрометью бросился обратно в будку.

— Стой! — произнес я, пытаясь отряхнуться и хоть немного придать себе человеческий вид, — Эй, дружище, куда ты?

Японец вновь возник на пороге, возбужденно бормоча и держа в руках небольшой чемоданчик с зеленым, как огни заправки, крестом на боку. Подскочив, он бережно обхватил меня и потащил внутрь помещения, принимая, видимо, за жертву автокатастрофы. А может, за жертву кораблекрушения, выброшенную разыгравшимся штормом на берег, потому что к тому времени я уже промок до нитки.

— Постой-ка, — попросил я заправщика, видя, что он с большим воодушевлением отнесся к возможности оказать медицинскую помощь и норовит засунуть мне в рот какую-то резиновую трубку, — Уйди, ради Христа, Гиппократ бензиновый! — гаркнул я, когда трубка уже почти достигла моей гортани. Японец вздрогнул и отскочил назад, опасливо глядя на меня, — Телефон! Мне нужен телефон!! — принялся объяснять я, размахивая руками, — И не вздумай даже близко подходить ко мне со своим дурацким чемоданчиком, понял?

Японец, сразу потеряв ко мне всякий интерес, указал в угол комнаты, где висел телефон, и принялся убирать обратно в чемодан резиновую трубку, лелея, видимо, в душе надежду применить ее на ком-нибудь другом.

— Не переживай, дружище, — приободрил его я, роясь в телефонном справочнике. — Хватит еще на твой век пострадавших… Так, отель «Мисумо»… Алло! — заорал я в трубку, заслышав на том конце провода приятный девичий голосок. — Барышня, вы по-английски спик?

— Спик, — хмыкнув, ответили мне — По-русски, кстати, тоже. Отель «Мисумо», чем можем быть вам полезны?

— Надо же, — удивился я, — японка, и так шпарит по-русски.

— Милый, ты что, с Луны свалился? — сфамильярничала «барышня». — Я — русская, как ты. В отеле вся обслуга подобрана из наших.

— Вот оно что, — протянул я. — А зачем?

— Точно, с Луны, — поставила она окончательный диагноз. — Нам платить можно меньше, чем японцам, усек? И хозяину выгодно, и нам, потому что дома таких денег не заработать. Какие проблемы? — перешла она на деловой тон.

— Мне б с Зимой переговорить, — скромно попросил я, глядя себе под ноги. Там натекла уже изрядная лужа талой воды, струящейся с моей одежды.

— С кем? — переспросила девушка, жалея уже, видимо, о своей фамильярности, допущенной в разговоре со мной, — Извините, а почему бы вам не перезвонить ему на мобильный?

— Потому что, милая моя, — усмехнулся я, — у меня нет на это времени. Да и особого желания тоже. Так что слушай и запоминай, что ты должна будешь ему передать. Готова?

— Да, — пискнула она, — готова.

— Во-первых, скажи, что шутка, которую он хотел отмочить с Кинаем, не прошла. А во-вторых, сообщи ему, пожалуйста, что теперь Кинай сам хочет пошутить с ним подобным образом. Запомнила?

— Ага, — ответила она и робко поинтересовалась: — А кто это говорит?

— Доброжелатель, — ответил я голосом отца Гамлета, вылезшего из-под могильной плиты побродить по весенней распутице и решившего между делом звякнуть в отель «Мисумо».

— Ясно, — прошептала девушка. Перспектива быть замешанной в дела Зимы ей явно не улыбалась.

— Вот и ладненько, — сказал я и положил трубку.

Японец-заправщик суетился на улице возле микроавтобуса, умудряясь одновременно заливать в бак бензин и проверять давление в шинах. Махнув ему на прощание, я вялой трусцой двинулся обратно к дому, размышляя, что бы соврать в свое оправдание, если мое отсутствие будет замечено. Представив, какой переполох может из-за этого подняться, я поморщился. Вряд ли удастся отделаться обычными отговорками вроде «вышел подышать свежим воздухом». Так ничего и не придумав, я снова перебрался через хрупкую изгородь, развалив ее в этот раз в другом месте, и принялся плутать под стенами дома, отыскивая свое окно. Сначала я попытался сориентироваться по своим следам, оставленным ранее, но вскоре забросил эту затею. Снег валил теперь сплошной стеной, на глазах выравнивая окружающий пейзаж и закрашивая его в молочно-белый цвет. Черт, подумал я, задирая голову и разглядывая окна на втором этаже. Какое же из них мое? Вообще-то мое должно быть приоткрыто, но различить в снежном вихре такие тонкости было сложно.

Рядом кто-то звонко чихнул. Подскочив на месте, я нервно огляделся, но вокруг никого не было видно. Послышалось, решил я, подходя к стене и выискивая, за что бы уцепиться. Входить в дом через дверь мне по-прежнему не хотелось. Вдруг его обитатели, устав от разных бандитских дел, спят уже мертвым сном, а я их разбужу своим стуком? Нет, врожденная вежливость не позволяла мне поступить так и настойчиво призвала штурмовать скользкую стену, рискуя при этом свалиться и сломать себе шею.

В шаге от меня опять кто-то чихнул. Причем чихал он теперь часто, какими-то пулеметными очередями, и явно не один. Да их тут штук десять, не меньше, определил я, различив у своих ног мелькание миниатюрных теней. Одна из них, метнувшись вперед, прокусила мне штанину и отскочила назад, злобно рыча.

— Мать твою! — вскрикнул я, в ужасе карабкаясь на стену, — Что за страна, прости Господи! Развели тут каких-то сторожевых крыс, научили их гавкать, и теперь нормальным людям прохода нет! Пошла прочь, проклятущая!

Отчаянно дергая ногой, я с трудом стряхнул малюсенькую собачонку, повисшую, словно пиявка, на моих джинсах, и деловито принялся карабкаться вверх, не замечая больше со страху ни гладкости стены, ни холодного ветра, скрючивающего пальцы. Откровенно говоря, терпеть не могу, когда меня кусают за ноги. Отыскав свое окно, я нырнул внутрь, сорвал с себя мокрую одежду и, стуча зубами, забрался под горячий душ. Минуту спустя послышался шум шагов, и в комнату кто-то вошел.

— Эй, братан, ты на месте? — послышался голос Кащея. Судя по распиравшей его энергии, Эдик успел уже забить в свой костлявый нос очередную порцию белого порошка.

— Куда ж я денусь? — проворчал я в ответ, ежась под тугими струями воды, — Что-нибудь случилось?

— Да собаки во дворе нервничают, — сообщил он. — Ты хоть выйди, покажись, что ли, а то говорим как-то не по-людски.

Ага, смекнул я, видимо, Стриж уже провел работу с местной братвой, расписав меня самыми черными красками, и теперь Эдик хочет удостовериться, что в душевой действительно я. Отодвинув стеклянную ширму, я появился перед Кащеем, растираясь полотенцем и недовольно ворча:

— Подумаешь, собаки разгавкались, велика беда. Я-то здесь при чем? Может, прошел кто мимо, вот они и завелись.

— Да нет, брат, просто так они не заводятся, — покачал головой Кащей, глядя на меня блестящими пустыми глазами, — Эти мопсы на япошек почему-то не лают, только на русских. Вот твари, представляешь? Маленькие, а злющие! Меняя одна за палец на днях тяпнула, так я…

— Надо же, — вклинился я, надеясь прервать поток его красноречия и выпроводить вон. Кашей мне сильно мешал. Дело в том, что по логике вещей, вытеревшись, я должен был одеться; но выставлять напоказ свою мокрую одежду мне страх как не хотелось. У Эдика неизбежно появятся ненужные вопросы, а ответить на них убедительно я не смогу. — И дальше что?

— Как что? — удивился он. — До крови чуть не прокусила, поганка, вот! — Эдик поднес к моему лицу палец с массивной печаткой, на которой запечатлелись следы собачьих зубов. — Но не на того, подлая, нарвалась, — захихикал Кащей, сам, видимо, удивляясь своей везучести и предлагая мне разделить с ним восторг по этому поводу. — Зубы едва об «болт» не обломала, прикинь?

— Прикинул. — без тени улыбки ответил я, ненавязчиво подталкивая его к выходу, — Я здесь при чем?

— Ты? — удивился он, — Нет, ты здесь точно не при делах… Говорю же, это собака меня…

— Укусила за палец, — докончил я фразу, выпроваживая Кащея в коридор и думая, что на месте собаки непременно откусил бы Эдику его длинный язык, — Извини, дружище, но я хочу спать. Сам ведь говорил, что завтра на утреннем совещании мне надо быть отдохнувшим.

— Я? — продолжал удивляться Эдик. — Говорил? — Судя по всему, сейчас он усиленно рылся в своем припорошенном кокаином мозгу в поисках нужных воспоминаний. — Ну да, было что-то такое, — неуверенно добавил он, не помня уже, зачем и приходил-то ко мне, — Ладно, отдыхай, раз устал.

— Угу, — откликнулся я, закрывая за ним дверь и надеясь, что больше сегодня никому не придет в голову беспокоить меня своими визитами.

Отжав и развесив сушиться одежду, я залез под одеяло, сладко потянулся и закрыл глаза. «Дело в шляпе, Махницкий, — сказал я сам себе. — Город Хокадате может спать спокойно, потому что наметившаяся было разборка русской мафии с моим участием только что героически предотвращена. Моими же, должен заметить, усилиями». Похвалив себя за проявленное человеколюбие, я повернулся на бок и крепко уснул.

Наверное, во сне я здорово ворочался, потому что под утро одеяло сползло на пол, заставив меня скрючиться в позе эмбриона: в комнате было прохладно. Пробормотав несколько нелестных эпитетов в адрес хозяев, экономящих на отоплении дома, я открыл глаза и понял, отчего вертелся во сне. В кресле напротив сидел нога на ногу Стриж и глядел на меня тяжелым немигающим взглядом. Под таким-то взглядом не то что завертишься — под землю провалиться можно, столько в нем было дружелюбия.

— Проснулся? — сурово спросил Стриж голосом человека, страдающего с похмелья. Видимо, вчера не только Эдик Кащей отдавал дань любимому зелью, рассудил я, свешивая ноги с кровати.

— Надеюсь, что нет, — пробормотал я, отыскивая взглядом сигаретную пачку. — Вот было бы здорово, Стриж, если б ты оказался сном! Просто дурным сном!

— Почему это сразу дурным? — обиделся он.

— На хороший ты, уж извини, никак не тянешь. Да и актерские данные у тебя ни к черту. Твой предел — роли второго плана в третьесортных ночных кошмарах, — вынес я свой вердикт. — Туда и отправляйся. — посоветовал я вполголоса, щелкая зажигалкой.

— Что?! — возмутился Стриж, подходя к зеркалу и внимательно изучая свое отражение, — Второго плана… В третьесортных кошмарах… — забормотал он, поглаживая начинающий желтеть фонарь под глазом, — Много ты в этом понимаешь! Подумаешь, специалист по снам нашелся! Ты мне зубы не заговаривай! Отвечай, куда дел мою сумку?

— Сумку? — Я вытаращил глаза, всем своим видом выражая негодование по поводу столь нелепого вопроса. — Куда Я дел ТВОЮ сумку, ты так, кажется, сказал?

— Да, черт возьми, — раздраженно рявкнул Стриж, обдав меня густой волной перегара. — Если мне не изменяет память, именно ты вчера нес ее!

— Было дело, — признал я этот печальный факт своей биографии.

— И куда же она делась? — осведомился он, подходя ближе.

— А в джипе не смотрел? — заботливо спросил я, делая шаг назад. Проклятый Стриж, словно Змей Горыныч, задался, видимо, целью испепелить меня своим перегаром.

— Смотрел, — буркнул он, не сводя с меня глаз, — Нет там. А ты точно ее в джип положил?

— Конечно, дружище. — нагло соврал я, честно глядя ему в глаза. Ну не рассказывать же было, в самом деле, что на полпути к джипу мне подвернулся автокар, перевозящий чей-то багаж? Сумка Стрижа так хорошо смотрелась среди этой горы чемоданов и тюков, что я не смог удержаться от искушения. Поэтому, сильно сомневаясь, что правда может понравиться Стрижу, я предпочел солгать.

— Странно. — пробормотал Стриж. — Куда ж она делась?

— Да брось расстраиваться, — утешил его я, — Купим тебе новые тряпки. Заодно и меня приодеть не помешает, верно?

Стриж шумно засопел и выдавил из себя:

— Поглядим. Ты давай одевайся, толчешься тут на одном месте, как… Давай, давай, пацаны внизу уже собрались.

Торопливо натянув на себя непросохшую толком, одежду, я, вздрагивая от озноба и непрерывных понуканий Стрижа, обозленного потерей доверенной мне сумки, спустился вниз. Об утреннем чае я даже заикаться не стал, заранее зная, что услышу в ответ на свою скромную просьбу. «Вообще. — подумал я, входя в гостиную, расположенную на первом этаже, — у Стрижа стало дурной привычкой являться ко мне по утрам, ломая весь ритуал пробуждения, выработанный годами. С этим надо что-то делать», — решил я, оглядывая собравшихся. Кроме Эдика Кащея, с благодушным видом покуривающего возле огромного, во всю стену камина, за столом в центре комнаты сидели еще двое. Одного из них я видел вчера на вокзале среди встречающих; второго, постарше, наблюдал впервые. Крепко сбитый, с густым ежиком седых волос, блестящих на круглом черепе, словно иней; он что-то говорил собравшимся, когда я вошел. Увидев меня, седой замолчал и выжидательно уставился на Стрижа.

— Вот, привел. — сообщил Стриж, тоже устраиваясь за столом и косясь на запотевшую бутылку водки. — Не маячь перед глазами, Айболит, — приказал он, со вздохом придвигая бутылку к себе. — Палыч, поддержишь компанию?

Седой отрицательно покачал головой и сказал мне:

— Ты и впрямь присаживайся лучше, браток, в ногах правды нет. Выпьешь с нами?

— Нет, спасибо, — ответил я, окидывая взглядом богато сервированный стол. — Мне бы чайку покрепче, а больше ничего не надо.

— Он не пьет с ворами, — тут же наябедничал Стриж, опрокидывая рюмку водки и наливая другую. — Принципиальный. Уф, — выдохнул он. — Раньше, по-моему, «Абсолют» лучше был, а, Палыч?

— И правильно делает, что не пьет, — оборвал его седой. — Стрелку не с руки пьянствовать. Да и не затем его сюда привезли, верно, Саша?

То, что седой обратился ко мне по имени, не упоминая опостылевшую кличку, заставило меня взглянуть на него с симпатией.

— Точно, — улыбнулся я. — Так как насчет чаю?

— Сейчас принесут.

Седой коротко приказал что-то — и неслышно появившаяся в комнате пожилая японка кивнула, вскоре на столе появился умело заваренный чай. Нацедив себе полную чашку из заварного чайника и ощутив его терпкую горечь и аромат, я с удовольствием закурил и повернулся к седому, ожидая новых расспросов. И не ошибся.

— Слушай, а почему именно тебя прислал Кинай для казни? Что-то раньше мне не приходилось слышать о тебе.

— Стриж порекомендовал, — кивнул я в сторону земляка.

— Значит, в случае провала операции весь спрос будет с него? — как бы ненароком задал вопрос седой, катая по столу зернышко риса.

— Нет, ну вы что, совсем охренели?! — возмутился Стриж. — Да я тоже ведь попал сюда не по своей воле! Калач сказал, чтоб я помог Кинаю кое в чем, а потом Кинай сел мне на шею и отправил на Хоккайдо вместе с этим вот. — Он ткнул в мою сторону, — Так что извини, Палыч, но я тут ни за что не отвечаю. Мое дело было доставить вам стрелка — я доставил. Теперь весь спрос с него, — ухмыльнулся Стриж, успокаиваясь.

— Странно. — Седой или, как Стриж называл его, Палыч, умел улыбаться одними глазами. Подмигнув мне, он продолжил: — А Кинай сообщил, что ты вроде как в напарниках у пацана числишься. Или врет Кинай? — Последние слова седой произнес с неприкрытой угрозой.

Стриж поперхнулся водкой и закашлялся.

— Ну, — протянул он, багровея лицом, — в общем, нет, конечно. То есть да, в плане, что мы с ним, — он бросил в мою сторону неприязненный взгляд, — напарники.

Произнеся последнее слово. Стриж скорчил такую рожу, будто сам факт работы в паре со мной покрывал его несмываемым позором.

— Так-то лучше. — удовлетворенно произнес Палыч, откидываясь назад. — С этим вопросом мы разобрались. Теперь о деле. Первое. Москвичи опять наехали на нас. Не здесь, правда, а в России, но тем не менее… Вчера расстреляли машину Вити Оспы. — Седой сделал паузу, внимательно изучая реакцию остальных.

На меня, само собой, это сообщение не произвело ровным счетом никакого впечатления. Ни Оспу, ни Холеру, ни прочих авторитетов с бациллообразными кличками я не знал, и знать не желал. В отличие от меня, Стриж заволновался.

— Да ты что?! — почти крикнул он, забыв донести до рта кусок копченого палтуса, истекающий в его руках прозрачными каплями жира. — Витя как? Жив?

— Ровно настолько, насколько может быть жив человек с развороченным черепом, — ответил Палыч, переводя взгляд на меня. — На контрольный выстрел не поскупились, всю обойму «калаша» выпустили.

Эдиком Палыч почему-то не заинтересовался, заранее, видимо, зная, что Кашей, будучи под кайфом, даже на угрозу глобальной катастрофы человечества отреагирует вяло и без особых эмоций. Так и получилось. Эдик лишь ухмыльнулся и швырнул сигарету в камин. Еще один из присутствующих, крепкий мрачный парень с недобрым прищуром глаз, выругался вполголоса и тяжело вздохнул, предчувствуя, судя по всему, неизбежную теперь войну.

— Что молчишь, Саша? — ласково поинтересовался Палыч.

— А что вы хотите от меня услышать? — удивился я. Потом, подумав, добавил: — Примите мои соболезнования.

— Соболезнования, говоришь? — Брови седого вновь поползли вверх. — Ну-ну. Я-то думал, ты расскажешь, почему москвичи активизировались, стоило тебе появиться на Хоккайдо.

— Совпадение, — буркнул я, отводя глаза.

— Угу, — кивнул Палыч, — Так, наверное, оно и есть. А заодно так уж совпало, что Зима сегодня утром исчез из Хокадате.

— Да? — подал голос Стриж, набив-таки рот палтусом.

— Да, — коротко ответил Палыч, — Конечно, он скоро объявится, и даже не секрет, где…

— Где? — не унимался любопытный Стриж.

— В Отару. — усмехнулся Палыч, — там у него все дела, порт под его контролем, там Зима чувствует себя в полной безопасности. Но вопрос, собственно, не в этом. А в том, кто из вас. — он как бы вычленил взглядом меня со Стрижом, отделяя от остальных, — сообщил Зиме о готовящейся казни? Какая подлая тварь звонила ему вчера в «Мисумо», признавайтесь! — с холодной яростью потребовал Палыч.

— Эй, брат, ты за базаром следи. — Стриж, не долго думая, оставил в покое палтус и, вооружившись бутылкой, резким коротким ударом о край стола превратил ее в «розочку». — Отвечать ведь придется!

Признаться, в этот момент я почти простил Стрижу все его прегрешения. Надо быть очень смелым человеком, чтобы переть с куском битого стекла против пистолета. «Или очень крутым», — усмехнувшись, подумал я. Потому что когда в тебя целятся из четырех стволов сразу, шансов пустить в ход «розочку» практически нет. Из четырех — потому что в гостиной наметилось пополнение. Большая картина, написанная прямиком на стене в традиционно японском стиле и изображающая нежную дружбу длинноногой цапли и черепахи, вдруг отошла в сторону, шурша бамбуковыми планками. За ней, словно за ширмой, показалась таившаяся до поры до времени парочка. «Старые знакомые», — подумал я, тоже вскакивая и стараясь держаться поближе к Стрижу. Эх, надо было все-таки сдать их полиции там, в отеле, когда они попытались прикончить меня в первую же киотскую ночь, мелькнула в голове запоздалая мысль. Тем более что японец-блондин и его дружок-кореец явно не испытывали особой благодарности за проявленное мною благородство. По крайней мере, уверенности, что целятся они именно в Стрижа, а не в меня, как-то не возникало.

— Эй, ребята, вы бы поаккуратней с этими железяками, — пробормотал я, внимательно разглядывая столовые приборы и не видя среди них ничего, даже отдаленно напоминающего бронежилет, — Они ведь выстрелить могут!

— Могут, — улыбнулся Палыч моей сообразительности. В отличие от нас со Стрижом он остался сидеть, небрежно покуривая и даже не глядя в нашу сторону. Впрочем, с чего ему было волноваться? Не его же обвиняли в сговоре с врагом!

— Послушай, Палыч, — произнес я, прикидывая, как выкрутиться из неприятной ситуации. — Прикажи своим бойцам убрать оружие, и давай поговорим спокойно.

— Давай, — согласился он, — Я и сам не пойму, с чего это Стриж так разволновался. А, Стриж?

— А с того, — ответил Стриж, — что вчера мы весь вечер просидели в бильярдной с Кащеем и Ленькой. — Он кивнул в сторону мрачного парня, — И тебе, Палыч, это прекрасно известно. Айболит был один в своей комнате, но мы с Эдиком постоянно за ним приглядывали. Не мог он добраться до телефона, понимаешь? Мобилы у него тоже нет, — добавил Стриж, остывая. — Так что предъява твоя несерьезная, нечего тут на понт брать!

— Ладно, проехали, — согласился Палыч и махнул рукой. Пистолеты вновь возвратились в кобуры владельцев, и лишь Стриж с нелепой стекляшкой в руке напоминал теперь о чуть не разыгравшемся побоище. —

Чего вскочили, присаживайтесь. Значит, крыса завелась среди наших. — задумчиво добавил он, приглаживая серебристый ежик на голове, — Ладно, разберемся. Верно, Кашей?

Эдик застенчиво улыбнулся и кивнул.

— А откуда вообще известно, что был звонок Зиме? — поинтересовался я, закуривая.

— Известно, — обронил Палыч, продолжая думать о чем-то своем. — Тебя, Саня, это волновать не должно. У тебя другая задача — ликвидировать Зиму. И сейчас эта задача очень усложнилась. В Отару не наша земля, малейшее шевеление сразу привлечет внимание Зимы. Да и время не терпит: пора москвичам дать понять, кто на Дальнем Востоке верховодит. Кинай звонил мне утром, велел поторапливаться.

Я промолчал, чрезвычайно довольный тем, что моя задумка внести разлад в военные действия против Зимы не только удалась, но и сошла мне с рук. Поэтому можно было продолжать попивать хороший зеленый чай, покуривать сигарету и торжествовать в душе, наблюдая, как морщат лбы в тяжких раздумьях люди Киная. К сожалению, так продолжалось недолго. Наверное, Палыч просто позавидовал моей умиротворенности, потому что вдруг сказал:

— В общем, хватит бездельничать. Эдик, собирайтесь, поедете в Отару осмотреться, что к чему. К вечеру должен быть готов четкий план операции, иначе Кинай с нас головы поснимает. Главное сейчас — нащупать слабое место в охране Зимы. Думаю, проще всего будет пристрелить его в порту, но вы на месте сами определитесь, какой вариант выбрать. Все ясно?

— Ага, — кивнул Эдик, неторопливо выбираясь из кресла и потягиваясь. — Ясно, Палыч. Сделаем.

— Вы там поаккуратнее, — Я тоже счел нужным вмешаться, всем своим видом выражая озабоченность ходом предстоящей операции. — А то спугнете Зиму окончательно, он затаится, и где я потом его искать буду? В общем, сами все понимаете, не маленькие. А я пока пойду вздремну. — сладко позевывая, сообщил я. — Стриж приперся ни свет, ни заря, весь режим мне нарушил, — пожаловался я Палычу, — Не понимает, голова садовая, что на дело стрелок должен идти хорошо отдохнувшим.

— Поедешь вместе со всеми. — отрезал Палыч, ничуть не сочувствуя моему хроническому недосыпанию. — Ты чего это вздумал валять дурака? Стрелять-то тебе придется, а не ему, — кивнул он в сторону Кащея. — Так что собирайся и езжай. Пока не отыщете точку, из которой можно будет дотянуться до Зимы, в Хокадате не возвращаться.

— Вот оно как, — кисло протянул я, огорошенный таким поворотом дела. Расслабившись было, я совсем забыл, что приехал сюда в качестве наемного убийцы и должен хоть немного поддерживать свою репутацию. — Только мне надеть нечего.

— То есть? — удивился Палыч.

— Видишь ли. — начал я, замечая, как Стриж напрягся и заиграл желваками, опасаясь, наверное, что я не сдержу обещания и при всех обвиню его в жадности. — Наша дорожная сумка с вещами куда-то потерялась. А деньги Кинай конфисковал у меня еще в Киото…

— Господи, нашел о чем переживать, — отмахнулся Палыч. — Эдик, заедьте по пути куда-нибудь, приоденьте этих оборванцев. Еще какие-то проблемы? — уже с нескрываемым раздражением в голосе поинтересовался он. — Может, подгузников вам со Стрижом купить упаковку? — подмигнул Палыч под громкий смех своих приближенных. Не смеялись лишь трое: белобрысый японец, ни черта не понимавший по-русски, Стриж да я.

— Обойдемся. — проворчал Стриж, поднимаясь из-за стола. — Поехали, Саня, на разведку. Время не терпит, отработаем свое и рванем домой.

Это что-то новенькое, решил я, вслед за ним направляясь к выходу. Раньше Стриж не баловал меня вежливым обращением и иначе, как Айболитом, не называл. Впрочем, виноват. Еще пару раз он обзывал меня уродом. Теперь же, после небольшой стычки с Палычем, Стриж явно разглядел во мне союзника. А может, просто начал понимать своей шишковатой головой, что братва Киная, с которой он вчера так жизнерадостно обнимался на вокзале, по сути своей — дикие волки, и в случае чего они разорвут нас на куски, не задумываясь. А случай такой им представится очень скоро: как только будет ликвидирован Зима, Кинай даст своим ребятам команду «фас». Кто тогда поможет Стрижу унести ноги? Кроме меня, пожалуй, некому будет, самодовольно рассудил я, устраиваясь на заднем сиденье джипа рядом со Стрижом.

— Сначала в магазин. — на всякий случай напомнил я Кащею, сидящему рядом с водителем, мрачным Леней. — Мы со Стрижом никак не рассчитывали оказаться в таких холодных краях.

Стриж сердито глянул на меня и тяжело вздохнул. Видимо, воспоминания об утраченной сумке с заботливо уложенными шмотками еще терзали его нежную, но рачительную душу.

— Да заедем, заедем, — кивнул Кащей, благодушно щурясь под яркими лучами солнца, брызнувшего вдруг на лобовое стекло сквозь разрывы в тяжелых серых тучах, — Лень, рули сперва в «Ташодано» — приоденем пацанов, в натуре.

В «Ташодамо», магазине готовой одежды, я напялил на себя дорогущее кожаное пальто с песцовым воротником и принялся вертеться перед зеркалом, ощущая себя по-настоящему крутым парнем. Подошедший Кащей окинул меня критическим взглядом и посоветовал:

— Снимай, к едрене фене.

— Почему? — удивился я.

— Ты ж стрелок, тебе надо что-нибудь неброское подобрать, — пояснил он, оглядываясь вокруг, — Вот, куртяк в самый раз на тебя: и легкий, и не длинный, бегать будет удобно.

С этими словами Кащей всучил мне неказистую черную пуховую куртку с капюшоном.

— Да, — разочарованно протянул я, нехотя стягивая с себя роскошное пальто. Возразить что-либо Эдику было сложно.

Стриж, изначально тоже положивший глаз на такое пальто, но не нашедший себе подходящего размера, злорадно ухмыльнулся.

В куртке я выглядел настолько невзрачно, что желание разглядывать обновку в зеркале пропало после первого же взгляда.

— Поехали, чего там. — махнул я рукой, — Не на званый ужин наряжаемся, в самом деле.

Всю дорогу до Отару я молчал и старался не смотреть на Стрижа. Этот проныра умудрился накупить себе на халяву кучу разного барахла, всякий раз уверяя Эдика, что именно эта вещь ему необходима больше других. Эдик сначала пробовал возражать, но потом плюнул и попросту оплатил покупки Стрижа. Теперь мой земляк сиял, словно солнечный зайчик в весенней луже, всем своим видом раздражая меня до глубины души. Лишь когда мы выехали на трассу за пределы Хокадате, и стрелка на спидометре джипа легко убежала за число 200, замерев на пределе, я не выдержал и поинтересовался:

— У вас всегда так гоняют? А гаишники японские что?

— Скоростное шоссе, — пояснил, обернувшись ко мне и ничуть не следя за прямой, как стрела, дорогой, Леня. — Здесь медленней ездить нельзя. Если «чайник» и руля боишься, то для таких есть трассы поплоше. Но «чайников» здесь мало, для японцев две сотни в час — норма. Наши, бывает, бьются с непривычки, не умеют гоняться на таких скоростях. Но потом ничего, привыкают.

— А если гололед? — не выдержал я. — Тоже две сотни из телеги выжимаете?

— Какой еще гололед? — страшно удивился Леня. — Здесь трассы с подогревом, чудила.

Окончательно уделав меня последней фразой, он усмехнулся и сунул в рот сигарету. Я тоже закурил, недоверчиво приглядываясь к многорядному шоссе. Наличие на белом свете дорог, и не просто идеально ровных, да еще и с подогревом, никак не умещалось в моем сознании. Асфальтированные тропы, по которым я колесил в России, казались мне теперь в лучшем случае не слишком разбитыми. «Умеют же люди делать. Обзавидоваться можно», — вздохнул я, отрывая взгляд от бегущей рядом темной полосы шоссе.

Минут через сорок мы въехали в Отару, небольшой портовый городок на побережье Японского моря. Не знаю, возможно, в теплое время года он зелен и жизнерадостен, но сейчас показался мне серым, сливающимся со свинцом неба и блеклой моросью вновь припустившего снега. Покрутившись по городским улицам, Леня припарковал джип в центре, возле небольшого отеля.

— «Рикаво», — пояснил он, откидываясь назад. — Контора Зимы здесь.

— Здесь и пристрелить бы урода, — мечтательно сказал добрый Эдик, искупав ноздри в кокаине, — но вряд ли это у нас получится.

— Почему? — удивился Стриж, — Место хорошее, если засесть с винтовкой в любой из высоток…

— Ага, иди, засядь. — кивнул Кащей, потирая слезящиеся, как у больной собаки, глаза, — Кругом все офисы и банки, на входе охрана, и белого, да еще с такой рожей, как у тебя, на пушечный выстрел не подпустят.

Зная, как болезненно Стриж реагирует на замечания по поводу своей внешности, я не преминул подыграть Эдику:

— С такой, как у Стрижа, точно не пропустят. Тут ты прав, дружище, на все сто. А вот человека с таким лицом, как у меня…

— Тем более, — отрезал глуповатый Кащей, не разгадавшей моей игры. — В общем, вы оглядитесь, у вас глаз не замыленный, может, просечете что-нибудь стоящее. Хотя, вряд ли.

Кащей был прав. По соседству с «Рикаво» возвышалось несколько вполне подходящих для дела зданий, но в них явно кипела жизнь, и стрелку, устроившемуся возле окна в ожидании жертвы, вряд ли позволят спокойно выполнить свою миссию и исчезнуть. Стриж, видимо, это тоже понял, потому что громко засопел и сказал:

— Ладно, хорош здесь глаза мозолить. Где, Палыч сказал, у Зимы трещины есть в охране? В порту? Вот туда и везите нас.

— Трещины не у Зимы, а у тебя. — ответил Леня, отъезжая от троту ара и сворачивая в переулок, — и не в охране, а в черепушке. Сам посуди, Стриж, будь у него слабая охрана, разве б дали мы ему борзеть? Давно завалили бы гаврика, ты уж поверь. Охрана у него будь здоров, стережется Зима. И в порту его достать будет непросто, другое дело, что там есть хоть какой-то шанс сделать это, а здесь, у «Рикаво», нет ни малейшего.

— Ясно, — пробурчал Стриж, разглядывая сквозь тонировку стекла заснеженные улицы Отару.

Заплатив за право въезда на территорию порта, мы двинулись вперед, внимательно изучая его расположение.

— Самое высокое здание здесь — портовая контора, — пояснил Эдик. — В принципе, для наших целей она подходит, и мы ее давно присмотрели.

— В чем тогда проблема? — поинтересовался я.

— В том, что когда Зима приезжает в порт, контору надежно блокируют его ребята. Зиму ведь не только братва стережет, но и японцы из охранного агентства, а эти пацаны отрабатывают свои бабки на все сто, мимо них муха не пролетит.

— А что, если пробраться на какое-нибудь судно, и с него отстреляться? — предложил Стриж, указывая на стоящие возле причалов огромные океанские корабли.

— Да думали уже. — покачал головой Леня. — Спору нет, мысль неплохая, но стрелять с них тяжело. Выберешь точку, а машина Зимы остановится где-нибудь за контейнерами, и как в него попасть? Вот и поди угадай, где именно он вздумает притормозить. Не будешь же вдоль всего причала стрелков рассаживать. Ну а ты, Саня, чего молчишь?

— Думаю, — обронил я, разглядывая портовый кран.

Ярко-красный работяга причала неторопливо катился по рельсам, держа на весу стропы с повисшим на них грузом. По-хорошему, решил я, стрелять следовало именно оттуда. И обзор прекрасный, и оптика, ненароком блеснув на солнце, не вызовет подозрений — башня крана ведь застеклена. Устройся стрелок в башне, и уже не имеет никакого значения, в каком уголке порта вздумает остановить машину Зима. В любом случае он будет обречен, как только откроет дверь автомобиля, даже если вокруг выстроится плотное кольцо охраны. Другое дело, как потом с этой самой башни ноги уносить? Нет, сразу-то, конечно, никто на кран внимания не обратит, тем более что в порту их несколько. Но даже в неизбежной после выстрела суете все равно будет замечен стрелок; торопливо спускающийся на землю. Тем паче, если стрелок — европеец, вроде нас со Стрижом. Тут нужен хороший отвлекающий маневр. Что-нибудь такое, отчего весь порт вздрогнет до самого основания и минимум минут пять-семь будет приходить в себя.

Отогнав назойливо вертевшееся в голове изображение атомного гриба, величаво встающего над горизонтом и сеющего в порту дикую панику, я сунул в рот сигарету и повторил:

— Я думаю.

— Ну-ну, — поощрил меня Кащей, — Ты уж шевели извилинами получше, потому что вечером Палыч с тебя спросит.

— Знаю, — огрызнулся я, выдыхая сизый дым. — Ну что, все осмотрели? Или еще оставили достопримечательность напоследок, гиды доморощенные?

— Оставили, — усмехнулся Кащей. — Поехали в казино, Ленчик, в «Асидзури». Понимаете, пацаны, — принялся объяснять он, повернувшись к нам вполоборота, пока машина мчалась по городским улицам, — есть у Зимы одна страстишка. Любит он фарт свой у рулетки испытать. Вот и ездит в «Асидзури» почти каждый вечер. На выходе оттуда нам его не взять, на входе — тоже, ситуация здесь схожа с гостиничной, близко не подобраться. А вот внутри…

— Не знаю, как у вас, в Японии, — авторитетно заявил Стриж, — а у нас, в России, разборки в казино не чинят. Беспредел это.

— Какие еще, к черту, разборки? — возмутился Эдик. — Мы с Ленькой, что ли, Зиму прикончить собрались? Нет, конечно. А вы, Стриж, не местные, для вас понятия, может, пустой звук. Короче, если отработаете свою гастроль в казино, Кинай вам и слова в упрек не скажет. Заплатит, сколько причитается, посадит в самолет и еще ручкой на прощание помашет.

— Сомневаюсь, — пробормотал я, вспоминая холод в глазах Киная. На воображение я не жалуюсь, но представить Киная, машущего ручкой с доброй улыбкой на тонких губах, я, как ни старался, не смог.

— Зря сомневаешься. — хмыкнул Кащей. — Вылезайте, заглянем в «Асидзури», чтобы вы имели представление, что там внутри.

Я выбрался наружу, с сожалением покинув теплый салон автомобиля, и, запахнув поплотнее куртку, засеменил вслед за уверенно шагающим Кащеем. Где-то под ухом сопел Стриж. Брызги талого снега разлетались во все стороны под его тяжелой поступью.

— Казино работает круглые сутки, как в Монте-Карло? — поинтересовался я, догоняя Эдика.

— А как же, — ответил он. — Отару — портовый город. Суда заходят часто, много среди них и наших. А русскому на берегу что надо? Куражу ему надо, особенно если в штанах шевелится штука-другая баксов, а времени на стоянку отпущено сутки, — резонно заметил Эдик, входя сквозь бесшумно разъехавшиеся створки зеркальных дверей в холл казино и сбрасывая пальто в руки подоспевшему пареньку, — Вот и гудит здесь пипл с утра до ночи, пока все не пропьет да не прогуляет. Владельцы казино эту фишку давно просекли и работают круглые сутки. Америкосы сюда частенько заходят, тоже богатые и на берегу оттянуться любят.

— Вот оно как, — протянул я, следуя за Эдиком через широкий холл в игровой зал.

Несмотря на ранний для игры час, у столов уже толкались любители подергать за длинную косу строптивую девчонку Фортуну, периодически доносились перестук сгребаемых жетонов и отчетливые реплики крупье.

— Прилично народу-то здесь, — заметил Стриж, тоже озираясь по сторонам, — А почему Зима именно сюда ездит? Что, покруче казино в Отару нет? Зачем авторитету с америкосами и рыбачьем разным за одним столом играть?

— У него и спросишь перед тем, как дырку в башке проковырять. — мрачно съязвил Эдик. — Не знаю, почему Зиме нравится именно «Асидзури», но ездит он именно сюда.

— За каким-то одним столом играет, или ему все равно? — уточнил я.

— За одним, — кивнул Кащей и принялся протискиваться вперед, беззастенчиво расталкивая игроков, — Вот здесь обычно играет, — указал он, — и я бы на его месте тоже играл в этом углу.

— Почему? — удивился я.

— Безопасней всего, — развел руки мой собеседник. — Весь зал просматривается, его охранников блокировать практически невозможно, а в случае чего всегда можно уйти через запасной выход, — кивнул он в сторону тяжелой зеленой портьеры, имитирующей задернутое окно.

Стриж немедленно заинтересовался тайным лазом, внешне ничем не отличимым от десятка других лжеокон, украшающих стены зала. Засунув под портьеру свой любопытный нос, он придушенным голосом сообщил:

— Есть лаз, точняк! И жратвой почему-то пахнет! — добавил он, сглатывая слюну.

— Вылазь оттуда, придурок! — зашипел Ленчик, с трудом оттаскивая проголодавшегося Стрижа от источника вкусных запахов, — На тебя уже и так все казино пялится! А едой пахнет потому, что через этот выход можно попасть в ресторанную кухню, а уж оттуда — на задний двор, — успокаиваясь, пояснил он.

Проиграв для отвода глаз пару сотен долларов, мы покинули казино, делясь впечатлениями от увиденного. Морось превратилась за это время в снежный вихрь, красиво подсвеченный уличными фонарями и фарами проезжающих автомобилей. Ощутимо похолодало, и при разговоре изо рта вырывались облачка пара.

— Бр-р, — сказал Стриж, торопливо шагая к машине, — Как насчет перекусить, Кащей? С утра ведь голодными болтаемся в этой колымаге, — заметил он, плюхаясь на сиденье.

— Дома поешь. — ответил Эдик, доставая из портсигара папиросу. — А пока курнем для аппетита, — предложил он, глубоко затягиваясь гашишем, — да и время убьем. Трогай, Ленчик, давай, братан, пора на базу.

Ленчик кивнул и, уверенно лавируя в потоке машин, погнал джип к выезду из города, удивляя своим мастерством меня, не привыкшего к левостороннему движению. На шоссе бушевал ветер, ощутимо толкая своими порывами бок автомобиля и залепляя лобовое стекло мокротой рыхлого снега, но Ленчик не обращал на это внимания, все также не позволяя опуститься стрелке спидометра.

— Опять, наверное, тайфун будет, — зевнув, сообщил он Эдику с таким видом, будто речь шла о рядовом событии, не заслуживающем особого внимания.

— Ага, — безразлично кивнул в ответ Кащей, добивая папиросу.

— И часто у вас бывают эти… тайфуны? — спросил я, с опаской вглядываясь в визжащую на разные голоса пелену снежной бури за окном.

— Частенько. — ответил Ленчик. — Да мы привыкли уже. В Японии-то хорошо, с косяками матери-природы разбираются быстро, а вот у нас, где-нибудь во Владике, потом еще месяц шишкари местные чухаются и решают, кому из них снег убирать. Как раз до следующего тайфуна и решают, — хохотнул он, обгоняя красные огни легковушки, летевшей впереди нас по шоссе. — Кащей, а мне курнуть вы не оставили, что ли?! Ну, пацаны, вы даете, в натуре!

Остаток пути я проделал, слушая препирательства наркоманов и размышляя о том, что никогда не смог бы жить в краях, где тайфун — обыденность, а их последствия — лишь повод для насмешки. Впрочем, сами японцы, как я заметил, тоже не очень-то стремятся обживать

Хоккайдо и переселяться сюда из теплых южных префектур, с Хонсю или того же Сикоку.

По возвращении в Хокадате, я с удовольствием угнездился рядом с камином в гостиной, любуясь всполохами пламени в его закопченном чреве. «Наверное, это чертовски дорогое удовольствие, — подумалось мне, — топить дровами камин в стране, где дерево испокон веку было на вес золота. Впрочем, наша братва может себе это позволить».

— О чем молчишь, Саша? — спросил меня Палыч. Он, казалось, так и не вставал со своего места у стола, застыв в одной позе с самого утра. — Присаживайся к нам, перекуси с дороги.

Стрижу такого приглашения не требовалось. Наскоро опрокинув несколько рюмок, мой оголодавший приятель жадно накинулся на еду, рискуя подавиться рыбьей костью. Выбросив сигарету, я подсел к столу и, поймав на себе пытливый взгляд Палыча, сказал:

— Спрашивайте, о чем хотели.

— Хотел, Саша, хотел, — улыбнулся он, собирая лучи морщинок в уголках глаз. — Что можешь сказать по существу дела? Нашел позицию?

— Ага, — кивнул я, понимая, что отступать мне некуда, — Портовый кран.

Улыбка улетучилась из глаз седого, ставших задумчивыми и чертовски серьезными. Работу мысли Палыча прервал невнятный возглас жующего Стрижа.

— Чего?! — промычал он, силясь проглотить огромный кусок и вытирая выступившие от напряжения слезы, — Какой еще, на хрен, кран? Ты в своем уме, Айболит, или слегка того, тронулся? Я туда ни за какие бабки не полезу, я с детства высоты боюсь, — сообщил он Палычу с трогательной доверчивостью.

— Полезешь, если надо будет, хоть на Фудзияму. — осек его безжалостный Палыч, — Гм, идея, конечно, интересная. Кран, говоришь… Вот только как ты уходить оттуда собираешься после, как отработаешь по цели? Кроме того, с крана можно отстреляться, только если Зима вздумает прокатиться вдоль причалов. А если он остановится возле конторы? Что тогда? Там место закрытое, ни с одного крана не дотянешься. Да и докеров куда девать, ты подумал?

— А он им объяснит, что готовит покушение на Зиму, и попросит не мешать, — съехидничал Стриж, очень довольный тем, что карабкаться на кран, видимо, не придется. — Ну и бестолочь ты, Санек, честное слово! Целый день глазами лупал, молчал, словно сыч, а под вечер выдал! — Он громко заржал, оглядываясь по сторонам и удивляясь, почему никто, кроме него, даже не улыбнулся.

— Докеров можно легко успокоить пачкой долларов, а уйти с крана… Уйти можно, если после выстрела или одновременно с ним пошуметь где-нибудь в стороне для отвлечения внимания. Впрочем, вам решать, — Я пожал плечами и напустил на себя безразличный вид, давая понять, что ничего лучшего я пока предложить не могу.

— Это Япония, братишка. — изрек Палыч, как будто я сам раньше об этом не догадывался, — Здесь тебя вместе с баксами сдадут полиции даже не задумываясь, потому что докеры еженедельно получают такие же пачки, только в иенах. Не голодные они, Саня, зарабатывают в порту по-человечески — так чего ради им местом рисковать? К тому же странные они, японцы, — покачал головой Палыч. Свет лампы, отразившись от его серебристой головы, рассеялся в стороны тонкими лучиками. — У них. понимаешь, свои понятия о жизни. Сдохнуть готовы, лишь бы имя свое не замазать в каких-нибудь косяках. Боятся этого япошки, — задумчиво добавил он, барабаня пальцами по столу. — Поэтому вариант с краном, может быть, хорош, но в данном случае отпадает.

Работать будете с крыши конторы. Если Зима объявится в порту, то мимо вас уже никак не проскочит. Главное, чтоб стрелки не зевнули.

— Не зевнем, — горячо заверил его Стриж. — Ты что же, Палыч, думаешь, нам с Саней нравится в этой дыре торчать? У нас дома скоро своя вишня зацветет, а не эта корявая сакура, — сморщился он, — девчонки на улицах в коротких юбках табунами заходят… Э-эх, — вздохнул он, страдая, судя по всему, помимо обжорства и пьянства, еще и ностальгией.

— Хорошо, если так, — кивнул Палыч. — Детали — завтра. Сейчас всем отдыхать, — приказал он. — И хватит наливаться коньяком, Стриж. С трясущимися руками ты мне не нужен.

— А чего тебе мои руки? — удивился Стриж. — Стрелять-то все равно будет Айболит, он у нас нынче профессионал в этом вопросе. Надо же, столько лет под доктора маскировался. — Он покачал головой, вставая из-за стола и пытаясь незаметно прихватить с собой бутылку «Хеннесси», — Вот и пойди разбери, кто он на самом деле — врач или душегуб? Хотя, по-моему, один черт, — пьяновато заявил он и удалился из гостиной.

— Ты и в самом деле врач? — удивился Палыч.

— Ага. — засмеялся я. — В свободное от основной работы время.

— Ну ты, блин, даешь, — восхитился Кащей моей многопрофильности — Одной рукой, значит, лечишь, а другой — того…

— Хватит болтать. — оборвал его Палыч. — Все, я сказал, пора отдыхать. Чего еще не ясно?

— Все ясно, — забормотал Эдик, протискиваясь мимо Палыча и спеша к выходу из гостиной. — Абсолютно все, Палыч.

— Иди и ты, Саня, — посоветовал мне седой, — А я еще посижу, подумаю.

Я молча покинул комнату и принялся подниматься по лестнице, размышляя о том, что Палыч верно подметил причину болезненной честности японцев. Страх потерять лицо, опозорить имя предков для них пуще смерти. Да и вообще, смерть, по-моему, не очень пугает их. Может, поэтому они и являются нацией долгожителей, что не боятся? Хорошо бы и мне не испугаться завтра, когда Палыч потребует ответить за сорванное покушение. То, что стрелять я буду в воздух, а не в Зиму, это точно. Сделать из себя наемного убийцу я не мог позволить ни Палычу, ни Кинаю. Потому что для меня это означало бы потерять лицо, а в данном вопросе я принципиален, словно коренной уроженец Японских островов.

Порт приморского городка Отару жил своей привычной жизнью, швартуя суда, неторопливо кивая стрелами кранов, гудя моторами мощных грузовых машин и перекликаясь резкими голосами рабочих, снующих, словно муравьи, среди огромных кораблей. Контора порта на фоне слаженно работающих докеров казалась местом шумным, суетливым и здорово смахивала на Вавилон, до которого еще не успела добраться рука все карающего Господа. Во всяком случае, ее посетители без труда понимали друг друга, мешая в кучу английские, японские, немецкие, русские слова, неожиданно переходя на французский или корейский, а в особо трудных случаях перескакивая на международный язык жестов и цифр, улыбок и рукопожатий.

Наше появление в этой теплой компании рыбаков и торговцев подержанной автотехникой, моряков и портовых жуликов прошло практически не замеченным. Говоря о нас, я подразумеваю Ленчика с Кащеем, Палыча, одетого в вызывающе дорогой костям, Стрижа и, естественно, себя. Собравшись ранним утром в гостиной и обсудив в последний раз план ликвидации Зимы, мы решили поступить следующим образом. Я, по замыслу Палыча, должен был работать «номером первым», окопавшись на крыше конторы. Для прикрытия тылов мне придавался Ленчик, которого обязали не пускать на крышу никого, даже японского императора, вздумай тот прогуляться по ней. Стрижу, как человеку, страдающему полным отсутствием воображения, и непригодному посему для творческой работы, доверено быть «номером два», ему вручили сумку с упакованным в ней «калашом» и приказали, в случае, если я облажаюсь, покрошить Зиму вместе с его охраной в мелкую стружку. Мозговым центром для руководства мощным, но глупым Стрижом Палыч определил Эдика Кащея, которому так же достался «калаш» и пара обойм. Обкуренный до изумления «мозговой центр» заважничал и на радостях чуть не перестрелял нас прямо в гостиной, демонстрируя, как ловко он умеет обращаться с оружием. После этой выходки обоймы у Кащея на всякий случай изъяли; и, присев на дорожку, мы помчались на двух машинах в Отару.

Поднявшись на лифте на последний этаж конторы, я двинулся вслед за Ленчиком, который уверенно ориентировался в лабиринте ярко освещенных коридоров. Нырнув в очередной закуток, мы оказались в тесном тамбуре, на дверях которого была выведена надпись на нескольких языках, запрещающая вход. На русском она была написана почему-то особенно крупными буквами. Наивные японцы, видимо, понятия не имели, что подобные надписи на моих соотечественников действуют, что красная тряпка на быка. Отказать себе в удовольствии нарушить такой запрет мог лишь абсолютно незрячий россиянин. Или не умеющий читать.

Ленчик, во всяком случае, видел прекрасно и читать, рискну предположить, тоже умел. Поэтому он без колебаний принялся ковыряться в замке, бормоча что-то сквозь зубы в адрес не очень умных, на его взгляд, японцев, которым никак не надоест чинить регулярно ломаемый им замок. Замок щелкнул, и дверь отворилась, и я увидел короткую лесенку, ведущую на крышу. Взбежав по ней, мы оказались на большой асфальтированной площадке, обнесенной невысоким, по колено, парапетом и с намалеванной в центре красной буквой «H»[8].

— Это у них мода такая, на крышах вертолетные площадки оборудовать, — пояснил Ленчик в ответ на мой удивленный взгляд. — На случай разных катаклизмов. Ладно, Саня, ты пока тут обживайся, а я на стреме побуду, в тамбуре. Если что пойдет не по-нашему, я тебе маякну, лады?

— Лады, — кивнул я, скидывая с плеча сумку с заботливо уложенными в ней частями винтовки, которые мне предстояло сейчас собрать воедино.

Времени для этого было достаточно, поэтому, оставив сумку, я подошел к парапету, оглядывая раскинувшееся подо мною пространство. Ворота порта были видны отсюда как на ладони. Я вдохнул полной грудью пронизывающий северный ветер, бьющий в лицо резкими порывами, с наслаждением ощутил запах сырого морского воздуха, соли и бешеных денег, заставляющий сердце биться быстрее, разгоняя по сосудам застоявшуюся кровь. Постояв так немного, я выбрал место и, удобно устроившись за парапетом, принялся собирать винтовку. До прибытия Зимы, по информации Палыча, оставались считанные минуты. Откуда у седого взялась такая информация, я уточнять не стал. Без лишних слов было понятно, что кинаевцы перекупили кого-то из москвичей, а кого именно, мне было все равно. Поднеся к уху запищавший мобильник, выданный мне вместе с винтовкой, я сказал:

— Слушаю.

— Саня, у тебя как? Все готово? — В голосе Палыча ощущалось волнение.

— Конечно. — откликнулся я, следя за полетом чайки, заложившей крутой вираж в нескольких метрах от меня. — А у вас что?

— Порядок. Зима подъезжает к воротам. Все, готовность номер один, Саня. Давай, браток, не подкачай, — попросил он и отключился.

— О чем разговор, дружище, — пробормотал я, убирая трубку в карман и прикидывая, какую фару навороченного «лэнда», появившегося в воротах порта, правую или левую, следует разнести первым выстрелом.

Остановив свой выбор на правой, я потер озябшие пальцы и припал к оптике, выжидая, когда откроются двери джипа и Зима появится наружу. Но московский авторитет не спешил покидать свое тонированное убежище. Сначала из автобуса, следовавшего за кортежем джипов Зимы, посыпались желтолицые люди, одетые в одинаковую темно-синюю форму, и разбежались во все стороны, внимательно обследуя окружающее пространство. Часть из них быстро двинулась в сторону конторы, скользнув под козырек входа. Двери двух других машин, сопровождавших джип Зимы, тоже захлопали, и из них появились, потягиваясь и зевая, дюжие русские парни. Оставив в покое фары «лэндкрузера» я сосредоточил внимание на зажигалке в руке одного из «братков», поднесенной к длинной белой сигарете. Если смогу выбить ее с первого выстрела, загадал я, сдерживая дыхание и мягко начиная нажимать на спуск, то выпутаюсь из этой передряги. А если нет…

— Саня! — Крик Ленчика ударил мне в спину, — Ах-х…

Не оглядываясь, я перекатился по крыше и лишь после этого позволил себе бросить взгляд на творящееся сзади. Увиденное не могло обрадовать. Ленчик лежал, безжизненно раскинув руки и уткнувшись лицом в холодный асфальт. В затылке у него, как раз там, где начинается шея, торчало стальное жало какой-то хитрой заточки. В проеме двери, ведущей из тамбура на крышу, стоял невозмутимый коротконогий крепыш в темно-синем комбинезоне. Да, охранное агентство сполна отрабатывает деньги Зимы, решил я, совершая отчаянный прыжок в сторону. Там, где секунду назад находилось мое ухо, в парапет глубоко вонзилась самая настоящая «звездочка» из тех, что сплошь и рядом встречаются в дешевых китайских боевиках.

— Мать твою, — ошалело пробормотал я, переводя взгляд с острой железки на японца и понимая, что в следующий раз он не промахнется.

Винтовка валялась всего в паре метров от меня, но прежде, чем я смог бы дотянуться до нее, проклятый ниндзя утыкал бы меня своими «звездочками», словно ежа иголками.

— Кидай, чего ждешь! — крикнул я, чуть не плача от обиды.

Соревноваться с ним в скорости было бесполезно. Едва заметное движение — и во вскинутой руке японца блеснула сталь. Но броска почему-то не последовало. Все с тем же безразличным выражением лица японец принялся оседать на труп Ленчика, стекленея взглядом и уже не проявляя никакого интереса к моей персоне, чему я был несказанно рад. Но еще больше, видит Бог, я обрадовался физиономии Стрижа, высунувшейся из-за двери:

— Ну и чего ты там разлегся?! Валить пора отсюда, пока всех не перерезали косоглазые! Давай, давай! — торопил он меня, придавая ускорение увесистыми толчками в спину.

Перепрыгнув через труп японца, едва не ставшего моим палачом, а теперь загоравшего с ножом по самую рукоятку под левой лопаткой, я помчался по коридору, пытаясь вспомнить, где здесь лифт.

— Не туда! — Стриж бесцеремонно ухватил меня за шиворот, разворачивая на месте. — Дуй по пожарной лестнице, вон окно! Да лезь ты, копаешься тут, тормоз!

Я нырнул в окно, где стараниями расторопного Стрижа уже отсутствовали стекла, и, уцепившись за витые арматурины лестницы, принялся поспешно спускаться вниз. Следом, наступая мне на руки и матерясь, двигался Стриж, поминая при этом Калача, заславшего его в эту дурацкую Японию, Киная, давшего меня ему в напарники, и непосредственно вашего покорного слугу, имеющего, по мнению Стрижа, все шансы занять первое место на конкурсе неповоротливых идиотов. Я, хоть и не был согласен с такой характеристикой, предпочитал отмалчиваться и быстро перебирать руками, спасая пальцы от тяжелой туши Стрижа, нависающей надо мной.

Спрыгнув на землю, я огляделся вокруг. Мы оказались на заднем дворе конторы. Здесь пока было спокойно, и лишь крики и шум, несущиеся из разбитого окна, говорили, что спокойствие это ненадолго.

— Чего встал! — Едва приземлившись рядом, Стриж снова накинулся на меня, — Ходу, братан, ходу! Палыч и Кащей уже в машине! Хорошо, если без нас не смылись!

Взбодренный этим напутствием, я припустил к нашим машинам, оставленным поблизости от конторы. Наши подельники действительно уже сидели в одной из них.

— Господи, Палыч. — пробормотал я, с разбегу шлепаясь на заднее сиденье и стараясь отдышаться. — Как ты мог доверить руль Кащею?! Он же с самого утра обторкался, как зюзя!

— Не боись, брателло. — нетрезво ухмыльнулся мне Кащей и, дождавшись, когда за подбежавшим Стрижом захлопнется дверь, резко выжал газ.

Машина, гудя непрогретым двигателем, рванулась вперед.

— Держись, мелкота самурайская! — заорал пришедший в неописуемый восторг Эдик, направляя джип прямо в сомкнутые створки изящных ворот и даже не пытаясь объехать попадавшихся ему на пути людей.

Дуга джипа, сверкая, словно начищенный бивень разъяренного носорога, без труда снесла ворота. Машина, ведомая напичканным галлюциногенами Эдиком, выскочила на улицу и помчалась по ней. При этом такой пустяк, как принятое в Японии левостороннее движение, Кащей почему-то игнорировал. Туг уж не только я, но и Палыч забеспокоился.

— Кащей! — заорал он в ухо блаженно улыбающемуся Эдику, — Ты ж нас угробишь, сука такая! Куда едешь, сволочь! А-а-а!! — Это Палыч среагировал на здоровенный грузовик, на который Эдик пошел в лобовую атаку. — Скотина!! — продолжил Палыч, когда грузовик благополучно миновал нас, съехав на обочину и вдребезги разнеся придорожное кафе. — Немедленно выезжай на нашу полосу движения! Ну ты у меня теперь дурь только во сне увидишь, урод! У-у-у!!! — взвыл он, завидев летящий прямо на нас бензовоз.

На Кащея перспектива остаться без зелья подействовала отрезвляюще. Покосившись на Палыча и удивляясь, видимо, отчего тот так разозлился, он пробормотал:

— Не надо кипеша, Палыч, у меня все под контролем, — и, резко вывернув руль, заложил вираж под самым носом гудящего бензовоза. Наш многострадальный джип пробил разделительную полосу и, боднув в бок белую «тойоту-камри», вклинился в поток движущихся автомобилей, — Все под контролем, — повторил Эдик, двумя пальцами небрежно придерживая руль, — Зря волновались.

— М-да, — прохрипел рядом со мной Стриж, приходя в себя. — Ты, Кащей, спору нет, водила классный. Но может, тебе все-таки стоит сдать на права, а? Заодно и о правилах дорожного движения что-нибудь узнаешь.

— Мудак! — энергично поддержал Стрижа Палыч, — Ну, Кащей, погоди! Доберемся до Хокадате, я из тебя душу выну!

— Да ладно, чего вы, — вяло отбивался от них Эдик, продолжая вести автомобиль на сумасшедшей скорости. Тот факт, что мы еще не покинули пределов города Отару, его мало волновал. — Вечно ты, Палыч, ко мне по пустякам придираешься.

— В самом деле, чего насели на парня, — заступился я за Эдика, — Страшновато, конечно, с ним ездить, зато погони можно не опасаться. Вряд ли кто отважится повторить наши трюки.

— Сплюнь, — пробормотал Палыч, вытягивая шею и норовя заглянуть в зеркало заднего вида. — Да, получилось все так хреново, что хуже и быть не могло.

— Самое обидное. — помолчав, продолжил он. — что Ленчика с собой не прихватили.

— Он в ящик сыграл, точно говорю, — сообщил Стриж, хлопая по карманам в поисках сигарет. — Теперь поди уже и коченеть начал.

— При чем здесь это! — взорвался Палыч. — Это его проблемы, начал он коченеть или нет еще! Меня другое волнует. Братва Зимы только глянет на Ленчикову рожу, и сразу станет ясно, кто готовил покушение. Черт, Кинай ведь велел не светиться нам в этом деле ни при каких обстоятельствах! Что я ему теперь скажу?

— Правду, — буркнул Стриж, ловя кончиком сигареты оранжевый огонек зажигалки.

— Да ну тебя, — обиделся, не встретив сочувствия, Палыч, — Вам с Айболитом хорошо, никто вас толком и разглядеть не успел.

— Ты вот что, Палыч… — сказал Стриж, недобро глядя в седой затылок. — Мы приехали сюда работу выполнить, а не для того, чтобы ты нас, как слепых котят, подставил перед Зимой, засветив ему нас. Или ты с самого начала планировал сдать нас после ликвидации?

Палыч, поняв, что сболтнул лишнее, напустил на себя грозный вид и повернулся к Стрижу с явным намерением дать ему отпор. Но, встретившись с ним взглядом, потускнел и, уставившись в окно, проворчал:

— Ты не передергивай. Я вовсе не это имел в виду.

— Ну-ну, — скривился Стриж, вдавливая в пепельницу изжеванный окурок, — Ладно, замнем до поры.

— Хватит вам, — сказал я, — Ты, Стриж, лучше объясни, как вышло, что ты на крыше оказался? Ты же внизу должен был остаться?

— Чего тут объяснять. — отмахнулся он, — Я и стоял на первом этаже, у окна рядом со входом. Смотрю, япошки в контору табуном повалили и давай везде шарить. Причем видно, что шмонают основательно, всех подозрительных тут же отсекают ненавязчиво и прижимают к стенке. Ну, думаю, так они и до меня доберутся. Куда ж я «калаш» прятать буду, если обыщут вдруг? Короче, шмыгнул я в лифт, и наверх, решил у тебя на крыше отсидеться. Только начал подниматься по лесенке, смотрю — какой-то шустряк Ленчика мочит. В долгу оставаться негоже было, я и порезал японца. Ну а дальше ты и сам все знаешь.

— Спасибо тебе, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Я этого не забуду. Не каждый день от верной смерти спасают.

— Да ладно, чего там, — засмущался Стриж. — Подумаешь, ментеныша японского порезал. Не первый он, да, наверное, и не последний на моей совести. Так что не благодари, не за что.

— Вы еще расцелуйтесь, — съехидничал Эдик, похабно подмигивая мне в зеркало.

— Ты рули давай, Кащей, — посоветовал ему Стриж. — Пока я тебе рога не поотшибал за гнилой базар.

— Хватит гавкаться, — накинулся на них Палыч, успевший оправиться и вернуть себе былую уверенность, снова входя в роль вожака нашей потрепанной стаи. — Лучше думайте, что теперь делать будем. Зима-то все еще жив, и приказа убрать его никто не отменял.

— А что здесь думать, — беспечно ответил Кащей, рывком вгоняя машину во двор нашего дома. Дорога из Отару заняла в этот раз минут двадцать, не больше, — Не получилось в порту, получится в казино. Куда он денется, — добавил Эдик, глуша двигатель, — и не таких в ящик упаковывали. Теперь в него хоть из «Мухи» пали, все равно война уже началась.

— Да… — протянул Палыч, нехотя сползая с сиденья и хлопая дверью. — На кой только ляд она нужна, война эта? Хотя прах с ним со всем, — решил вдруг Палыч. — Оно к тому уже давно шло. И пацанам нашим поразмяться надо, жиром вон позарастали.

— Да? — страшно удивился Кащей, критически разглядывая свое отражение в лакированном боку джипа.

— Не умничай, — отозвался Палыч. — Ладно, отдохните пока, а я пойду Кинаю отзвонюсь. Идите в гостиную, там стол должны были накрыть. Только не напиваться, Стриж, ясно?

— И в мыслях не было, — соврал Стриж, чьи глаза при упоминании о накрытом столе подернулись маслянистым блеском.

Палыч недоверчиво хмыкнул и отправился на переговоры с Кинаем. Остальные дружной гурьбой ввалились в гостиную, посмеиваясь и радуясь жизни, как и положено людям, только что на волосок разминувшимся с веселой старухой, чье имя Смерть. Палыч скоро присоединился к нам, но и этого времени с лихвой хватило Эдику и Стрижу, чтобы от души придаться излюбленным порокам. К возвращению седого оба были бодры, веселы и рассказывали друг другу древние анекдоты, над которыми вместе и хохотали до упаду. Я пристроился у камина, лениво посасывая ломтик вяленого кальмара и любуясь пляской языков пламени на подернутых серым пеплом поленьях.

— Ух, устал я сегодня, — сказал Палыч, падая в кресло и наливая себе полный стакан водки, — Говорил сейчас с Кинаем, — продолжил он, одним глотком опустошив стакан. — Короче, пацаны, расслабляться теперь не придется, иначе общак с нас шкуру с живых спустит. Велено Зиму к завтрашней ночи слить в отстой, и промашек больше быть не должно,

— Приказывать легко, — возразил я, покачивая ногой, — А конкретных предложений, как это сделать, Кинай нам не подбросил?

— Достаточно того, что он подбросил мне тебя со Стрижом, — огрызнулся Палыч. — План такой. Завтра работаем по Зиме в «Асидзури».

— В казино? — удивился я. — А если он туда не приедет?

— Приедет, — уверенно заявил Палыч. — Он сейчас борзеть начнет на глазах. Мы уже дважды за последнее время ласкались, он нас теперь за людей не считает. Сначала информация о вашем приезде ушла на сторону, а сегодня новый прокол… Кроме того, Кинай сказал, что завтра на Хоккайдо должен появиться сын Сакато, а этого хлебом не корми, дай только в казино потолкаться. Едет он в гости к Зиме, значит, оба будут в «Асидзури».

— Сакато? — переспросил я. — Это что еще за хмырь?

— Темный ты у нас, Саня, человек, — сказал, покровительственно хлопая меня по плечу, Кащей. — Сразу видно, что к нам из российской глубинки приехал, не дальневосточник. Сакато — это сила.

— Да? — холодно отозвался я, стряхивая его костлявую синюшную ладонь. — Спасибо, объяснил. Теперь меня наверняка можно считать специалистом в вопросах дальневосточного криминального мира, так подробно ты все растолковал. А кроме того, что Сакато — это сила, про него еще что-нибудь известно?

— Известно, — подал голос Палыч. — Клан Сакато был в авторитете на этих чертовых японских островах уже тогда, когда наши казачки еще и Сибирь не освоили. Их роду лет триста, не меньше. Кино про ниндзя видел?

— Ну. — кивнул я, пораженный тем, что Палыч, оказывается, до сих пор верит в сказки. — И что, все Сакато — ниндзя? Они до сих пор, наверное, как и триста лет назад, одеваются в черные балахоны, прячутся в недосягаемых горных пещерах и развлекаются тем, что выскакивают неожиданно из-за углов темными ночами, до смерти пугая благонамеренных граждан, бредущих в полудреме до туалета?

— О чем ты говоришь? — раздраженно ответил Палыч, наливая себе очередную порцию спиртного, — Предки их, может, и развлекались возле туалетов, нацепив черные балахоны, но ведь триста лет прошло, Саша, ты что, не догоняешь? Сакато выглядят и ведут себя как обычные люди. Просто род свой ведут от этих ниндзя, осевших когда-то в Киото. И все три столетия клан Сакато не терял времени даром, боролся за влияние. Их козырная масть — собрать на кого-нибудь компру, а потом, шантажируя, заставить работать на себя. Простые люди их, конечно, не интересуют; речь идет о чиновниках, политиках и прочих шишкарях. Связи свои они налаживают прочно, соскочить с крючка тяжело, но и о «подопечных» своих они заботятся, продвигают их по службе. Короче, сотрудничество, скажем так, почти взаимовыгодное. Они же, Сакато, до нашего появления контролировали север Японии. Но, пока не появились здесь русские, и торговли почти не было в этих краях, и азартные игры особо не процветали, и проституток нормальных они лишь по телевизору видели. Поэтому навар от рэкета у Сакато был слабенький. Другое дело, когда после развала Союза мы стали интересоваться Японией. Поначалу были, конечно, стычки с Сакато за территорию, но бойцы они, между нами, не очень. Да и сложновато переть с карате против «калашей», — усмехнулся Палыч, вспомнив, видимо, веселые времена.

— А что, у японцев своих автоматов не было? — удивился я.

— Откуда? — поднял брови Палыч, — Такой армии, как у нас, здесь нет. Есть чахлые силы самообороны, но там ничего со складов вооружения не сопрешь. А американцы с военных баз слишком хорошо зарабатывают, чтобы заниматься таким опасным промыслом. Да и трусы они, — презрительно скривился он. — Америкосы только по ящику мастера биться один против сотни.

Я молча кивнул, соглашаясь с мнением седого на этот счет.

— Так что стволы сюда идут через нас, — поведал мне Палыч, тоже закуривая, — как и многое другое. Но не об этом сейчас речь. А о том, что Сакато, после того, как мы им крепко наваляли, предложили пойти на мировую. По договору они давали нам «крышу» от полиции и властей, а мы отстегивали им кое-что от барышей. Все бы хорошо, но к середине девяностых москвичи уже растащили по карманам Россию и добрались до нас. Старый Сакато пока хитрит, в междоусобицы наши не лезет, но при случае своего не упустит, добить слабейшего для него — святое. Причем сделает он это руками полиции, заодно и общественность свою успокоят — вот, мол, борьба с русской мафией ведется полным ходом.

— А зачем сюда едет его сын? — поинтересовался я.

— Эх. — тяжело вздохнул Палыч, — боюсь, что старик все-таки сделал свой выбор, решив поддержать москвичей. Здесь Восток, Саня, просто так никто ничего не делает. Словами никто ничего не скажет, как нормальные люди, нет; у них тут вместо этого жесты, символы разные в ходу и прочая показушная мутотень. Разведут черт те что, а ты потом сиди и чеши бестолковку — что тебе хотели этим сказать. Ладно, Сакато в любом случае рано списывает нас со счета. Ты ведь был в «Асидзури», Саня? Что скажешь, есть шанс дотянуться там до Зимы?

— Без понятия, — хмуро бросил я, мрачнея от мысли, что Судьба, судя по всему, никак не хочет отказаться от своей издевательской затеи еще раз испытать меня в роли наемного стрелка.

— Что значит — без понятия?! — подал голос Кащей, — Давай, профессионал, научи нас, глупых, как надо по правилам людей на тот свет отправлять.

Я метнул злой взгляд в сторону Стрижа, мирно посапывающего во сне на мягком диване в углу гостиной. Вот уж кто удружил так удружил! Наплел про меня Кинаю невесть что, а теперь нам обоим приходится расхлебывать заваренную им кашу. Стриж, не ведающий, с какой ненавистью я сейчас взираю на него, сладко зачмокал губами и перевернулся на бок, раздражая меня своей безмятежностью.

— А что будем делать с сыном Сакато? — деловито произнес я, поняв, что отвертеться не удастся и напуская на себя злодейский вид. — Тоже прикончим за компанию?

— Что ты, что ты! — замахал руками не на шутку встревоженный Палыч, — Упаси вас бог от этого! Иначе на нас начнет охоту вся полиция Японии, а они ведь, уроды косоглазые, как роботы: им скажут «взять», и они возьмут, даже если мы половину их перестреляем. Оставшиеся в живых все равно доберутся до тебя и на золотом подносе доставят старику Сакато. А после этого, Саня, тебе останется только сожалеть, что не успел вовремя пустить себе пулю в висок. Ходят слухи среди японцев, что в чем-чем, а в пытках старый черт знает толк.

— Ну это мы еще посмотрим, кто из нас лучше разбирается в пытках, — скорчив кровожадную рожу, ответил я и уставился на Эдика с таким видом, будто немедленно готов был продемонстрировать на нем свои познания в искусстве мучить.

— Чего это ты на меня вытаращился? — подозрительно поинтересовался Кащей, отсаживаясь от меня подальше и словно невзначай прихватывая с собой каминные щипцы. — Эй, Палыч, чего это он, а? Да ну вас, — обиженно забормотал он, когда мы с седым, не выдержав, засмеялись, — Дураки. И Кинай тоже хорош, присылает тут всяких отморозков, — добавил он, косясь на меня и торопливо заполняя ноздри кокаином.

— Хватит прикалываться, — посерьезнел Палыч. — Давай, Саня, конкретно излагай, как завтра Зиму убивать будем. И не пугай больше Кащея, он и так дышит через раз, и то лишь чистым кокаином.

— А если серьезно, то такие операции вдвоем-втроем не проворачивают, — тоже перестав улыбаться, ответил я, надеясь в глубине души, что людей у Киная на Хоккайдо не так много. — Понадобится минимум человек восемь-десять.

— Если надо, через полчаса в твоем распоряжении будет три десятка бойцов, — спокойно сообщил Палыч, вдребезги разбив мои надежды. — Дальше.

— Тогда, — вздохнул я, — поступим следующим образом. Нас со Стрижом, как ты сам сегодня подметил, здесь в лицо еще никто не знает, верно?

— Верно, — подтвердил Палыч.

— Зато хорошо знают всех ваших пацанов. — продолжил я, теребя сигаретную пачку. — Поэтому надо создавать две ударные группы, как и сегодня, только с другой целью. Первая, отвлекающая, будет состоять целиком из твоих парней. Как поступит охрана Зимы, если в «Асидзури» нагрянут люди Киная, не особо таясь при этом?

— Ну не знаю, — неуверенно ответил седой. — Вряд ли они сразу станут поднимать кипеш. Всем входящим в казино придется пройти через металлоискатель, так что мои люди будут все равно без оружия. А уж потом…

— Это детали. — перебил его я. — Их мы еще успеем обсудить. Значит, поначалу все будет более-менее спокойно. Но ведь братва Зимы должна как-то среагировать на ваше появление?

— Конечно, — кивнул Палыч, испытующе глядя на меня и пытаясь понять, к чему я клоню. — По базару зацепятся, это точно. Может, потолкаются слегка, но крутая разборка в казино вряд ли завяжется. Место не то. Для разборок пустыри больше подходят, — усмехнулся он, — там бодаться вольготнее.

— Так и есть, — согласился я, — но даже небольшая стычка привлечет всеобщее внимание и ослабит охрану Зимы. Его люди, и русские, и японцы, сочтут, что угроза исходит лишь от твоих «торпед» и отвлекутся на время от остальных посетителей казино. В том числе и от нас со Стрижом, — кивнул я в сторону храпящего на все лады напарника. — А уж мы не станем терять времени даром и, воспользовавшись ситуацией, подойдем к Зиме настолько близко, насколько это позволит сделать его охрана. Дальше — дело техники. — равнодушно добавил я, словно речь шла о пустяке, — Твоя, Палыч, задача — придумать пути нашего отхода из казино и варианты проноса стволов.

— Это решаемо, — подумав, ответил он.

— И вот еще что, дружище, — Я подошел вплотную, глядя в черные горошины зрачков Палыча, — Я хочу, чтобы мы поняли друг друга раз и навсегда. Если ты или Кинай, мне все равно, решили, как сказал сегодня Стриж, слегка подставить нас после операции, чтобы самим выйти сухими из этой мутной воды, то должен сразу огорчить — за подставу придется отвечать. За нас со Стрижом будет кому спросить, — соврал я, безбожно блефуя.

Кому, на самом деле, могло быть дело до таких неудачников, как мы, самой Судьбой определенных на скамейку штрафников? Непонятно вот только, за какие такие прегрешения…

Стриж — я покосился на пускающего слюни напарника — тот, может, и провинился где-то перед ней, да забыл потом спьяну. Но я, добрых три месяца живший безгрешно, словно Адам до появления Евы, чем я заслужил такую немилость? Почему вместо того, чтобы слезоточить от умиления при виде старинных гравюр в киотском музее, как все нормальные туристы, я болтаюсь у черта на куличках, в холодном негостеприимном климате Хоккайдо, который мне совершенно противопоказан; да еще участвую при этом в вынашивании злодейских замыслов, за которые меня, как ни крути, никто по головке не погладит. «Разве что Ксения», — тяжело вздохнул я, вспомнив матовость ее гладкой кожи и дразнящую улыбку, дрожащую игривыми искорками на дне серых, подернутых загадочной дымкой глаз. «Но до встречи с ней, как до Юпитера». — еще раз вздохнул я, и пока остается только смириться с этим.

— Чего это ты расстонался, как старая бабка? — насмешливо поинтересовался Кащей.

— Тебе этого не понять, — печально ответил я, высчитывая в уме, которую по счету ночь мне предстоит провести без женской ласки. По всему выходило, что терпение у меня кончится очень скоро. Может быть, даже раньше, чем изрядно надоевший мне Зима покинет к всеобщей радости этот грешный мир.

— Я вот чего не могу понять, — сказал вдруг Палыч. Несмотря на выпитое, взгляд у него оставался совершенно трезвым. — Говоришь, есть кому за вас спросить в случае чего? Гм… Вообще, странная вы со Стрижом парочка. Нет, с ним-то, — поморщившись, кивнул он в сторону вдохновенно трубящего, словно боевой слон, Стрижа, — как раз все понятно. Но вот ты… Не похож ты на стрелка, хоть убей. Однако с оружием обращаться умеешь, это заметно; не особо боишься подставить лоб под пулю; соображалка у тебя работает как надо… Откуда ты здесь взялся, браток, а? — Палыч вдруг встал и сделал несколько шагов по направлению ко мне.

Кащей, прекратив ухмыляться, словно по команде переместился мне за спину, не забыв прихватить с собой каминные щипцы. «С чего бы это вдруг», — удивился я, разворачиваясь так, чтобы держать обоих в поле зрения. Переход от мирного обсуждения планов убийства Зимы к попытке открытой агрессии в отношении меня был совершенно неожиданным.

— Эй, ребята, что это с вами? — с искренним недоумением поинтересовался я. — Рыбы, что ли, ядовитой за ужином наелись? Да нет вроде, не было фугу на столе… Но в любом случае, — авторитетно заявил я, делая шаг назад, — вам обоим необходимо сделать промывание желудка и поставить клизмы. Должно помочь, хотя гарантии дать не могу.

— Ты вот что, — замерев в метре от меня и настороженно блестя глазами, сказал Палыч. — Ты нам зубы не заговаривай. И не напрягайся так. — скривился он, — никто тебя пальцем не тронет. Пока. Просто хочу, чтобы ты, Саня-Айболит, тоже знал кое-что. Бывает, гэбисты там, в Москве, сходят с ума и засылают к нам своих людей. Для внедрения или еще для чего — не знаю, только таких «засланцев» мы рано или поздно раскалываем. И после этого одной клизмой дело уже не обходится. Понял, о чем я?

— Как не понять. — усмехнулся я. — Только ты, дружище, не по адресу со своим предупреждением попал. Кто я по жизни и как здесь оказался — об этом ты у Киная спроси, может, он ответит. А не ответит — значит, перетолчешься, — уже раздраженно объяснил я, начиная злиться.

— Ну ладно, коли так, — согласился Палыч, вновь надевая маску безмерно уставшего за день человека, погруженного в свои невеселые мысли, — Я тебя предупредил, а там уж сам думай.

— Договорились, — кивнул я и вышел из гостиной, отметив про себя, что эти резкие переходы от милой беседы к злобному рычанию, предшествующему схватке, делают Палыча опасным типом.

Поди угадай, что у него на уме. Будет вот так сидеть, улыбаться, потягивать коньячок, а потом поставит на стол стакан, перестанет улыбаться и пырнет тебя вилкой вбок, не утруждая себя объяснением причин. «И вообще, — рассудил я, входя в свою комнату, — только полный идиот может принять меня за представителя госбезопасности, внедренного в ряды мафии. Разве может человек с таким добрым, честным выражением лица, как у меня, быть тайным агентом?» Посмотрев в зеркало, я поморщился и решил, что никак не может. Скорее уж на роль оборотня подходит Эдик Кащей. Он, по крайней мере, наркоман, как и железный Феликс, отец славной когорты чекистов, и даже зелье предпочитает такое же. Решив завтра же утром поделиться этой свежей идеей с Палычем, увлеченным охотой на ведьм, я подошел к окну и, подмигнув сдобному рогалику месяца, пожаловался:

— Обижают меня, друг, все, кому не лень. Может, и в самом деле смыться отсюда, пока не поздно?

Мой вопрос привел месяц в полное замешательство. Вздрогнув, он суетливо укрылся за плывущими по небу тяжелыми черными тучами, лишь иногда выглядывая оттуда и подмигивая мне, словно советуя не отчаиваться.

— Да, дружок, понимаю тебя, — пробормотал я, закуривая. — Советы в таких делах — вещь неблагодарная.

На улице послышался резкий отрывистый лай, напоминающий кашель больного бронхитом. «Интересно. — подумал я, пряча в кулаке огонек сигареты и приоткрывая окно, — кого это унюхали мерзкие собачонки, оккупирующие по ночам дворик перед нашим домом?» Кажется, Эдик говорил, что на японцев они не реагируют, заливаясь тявканьем лишь при появлении европейцев. Что же это за европейцы пожаловали к нам в гости? Я высунулся в окно, вглядываясь в ночную мглу. Месяц, решив, видимо, помочь мне хоть чем-нибудь, сбросил с себя плащ из туч и осветил окрестность неуверенным колеблющимся светом.

Метрах в тридцати от нашего дома стояла машина. Нет, конечно, ничего странного в ее появлении здесь, на первый взгляд, не было. Подумаешь, стоит и стоит. Но это только на первый взгляд. А при более внимательном рассмотрении у меня сразу же возник целый ряд вопросов. Японцы обычно не бросают на ночь машины посреди улицы, загоняя их в гаражи. Тем более что в этом районе жили люди не бедные, и крышу своему железному коню они могли обеспечить. Впрочем, был еще вариант, что кто-то просто приехал в гости к обитателям респектабельного пригорода Хокадате. Вот только к кому? Окна соседних домов глухо чернели, что неудивительно — стрелки часов давно перебрались за половину третьего ночи. А собачки наши лают только на европейцев, снова мелькнула в голове невнятная, не оформившаяся еще до конца мысль.

Полностью уловить ее мне помешали глухие звуки, раздавшиеся под самым окном. Конечно, можно было предположить, что это местные привидения, собравшись на веселую пирушку, открывают одну за другой бутылки с шампанским, и отправиться спать. Можно было, но я не стал. И не только потому, что мистика всегда вызывала у меня лишь язвительную усмешку. Просто собаки вдруг одна за другой перестали лаять, и на улице установилась тишина, нарушаемая только подвыванием ветра в голых ветвях деревьев. Мертвая, я бы сказал, тишина. Потому что будь еще живы зловредные собаки, чуть не изодравшие мне джинсы, они бы ни в жизнь не успокоились вот так, все сразу. Это противно собачьей природе, рассудил я, полностью раскрывая окно и знакомым уже путем покидая свою комнату.

Ветер, которому, видимо, порядком надоело играть с деревьями в пятнашки, обрадовался и, нырнув под рубаху, принялся успокаивать колотящееся сердце легкими прикосновениями холодных пальцев. Я чертыхнулся, покрываясь гусиной кожей, спрыгнул на землю и побрел вокруг дома, ругая себя за излишнюю подозрительность, грозящую кончиться воспалением легких. Ага, вот они, зубастые враги белой расы в общем и ее русскоязычных представителей в частности. Трупик собачонки с развороченным пулей боком лежал прямо на моем пути. Осторожно перешагнув через него, я отправился дальше, догадываясь, что убивший собаку на этом не остановится.

Так оно и оказалось. У невысокого крыльца, привалившись спиной к перилам и вытянув перед собой ноги, сидел старый садовник-японец, которого я пару раз мельком видел в доме. То ли на лай собак он вышел, то ли просто решил глотнуть свежего воздуха перед сном. И не догадывался ведь, бедолага, что глотать воздух ему отныне придется через горло, распоротое от уха до уха одним точным безжалостным ударом. «Как глупо, — подумал я, крадучись поднимаясь по ступенькам крыльца и проникая в дом через приоткрытую дверь. — Как глупо было с моей стороны ползать по стене дома, вместо того чтобы сразу поднять тревогу. Глядишь, и старик был бы жив, и я бы не продрог так на холодном ветру».

На первом этаже ничего подозрительного не обнаружилось. Стекла в окнах все так же тонко позванивали, сотрясаемые богатырским храпом Стрижа. В гостиной было темно, но в бильярдной еще горел свет, и оттуда доносилась негромкая мелодия. Не иначе, как Эдик Кащей кейфует в одиночестве, набив до отказа ноздри белым порошком. Что ж, день выдался напряженным, и после такой передряги, которую нам довелось пережить в Отару, не грех было расслабиться. Стараясь двигаться бесшумно, я подкрался к бильярдной и, толкнув дверь, зашипел:

— Эдик! Эдик!! Кащей, сто чертей тебе в ноздрю!!!

Плевать хотел Эдик на мой призывный хрип. Как сидел в кресле, вытянув длинные ноги, так и остался сидеть, даже не шевельнувшись. «Вот сукин сын». — выругался я, протискиваясь в бильярдную и подбираясь ближе к нему. По дому бродит черт те кто, убивает направо и налево собак и садовников, а Кащею хоть бы хны! Или он у Стрижа научился дрыхнуть так, чтобы не реагировать даже на колокольный звон под ухом? Похоже на то, решил я, с негодованием глядя на макушку сидящего спиной ко мне Кащея и испытывая сильнейшее желание дать ему щелбана. Сделав шаг вперед и уже занеся руку над головой Эдика, я вдруг поскользнулся на чем-то мокром и выругался, чуть не упав. При этом я непроизвольно ухватился за плечо наркомана. На этот раз Кащей среагировал. Податливо согнувшись под моим весом, он рухнул с кресла, уткнувшись лицом в пол и разбросав по сторонам руки со следами наркотических «дорожек» от шприца.

— Эдик. — пробормотал я, переворачивая его, — Эдик, вставай, у нас проблемы! Вот черт!!

Наверное, Эдик умер легкой смертью. Убийца садовника не стал особо утруждать себя поиском места, где хранится Кащеева смерть. Полоснул ножом по горлу, и отправился дальше, не теряя времени. А Кащей, оказавшийся на поверку вовсе не таким уж бессмертным, умер, оставаясь в забытьи и витая где-то в мире сладких ощущений и ярких грез, даже не успев понять, что произошло с его бренным телом, иссохшим от постоянной подпитки зельем.

— Да, дружище, не повезло тебе, — прошептал я, отпуская его и вытирая о кресло руки, перепачканные в липкой крови. — Ладно, полежи пока здесь, а я пойду поищу твоих обидчиков. Если найду, передам от тебя привет, можешь не сомневаться.

Пообещав Эдику оказать эту последнюю услугу, я огляделся по сторонам и, прихватив с собой бильярдный кий, снова выскользнул в коридор, размышляя о том, не успел ли убийца добраться до остальных обитателей дома, пока я трепался с мертвым Кащеем? Не то чтобы меня сильно беспокоило самочувствие Палыча и прочих бандитов. Но я терпеть не могу, когда людей, с которыми мне приходится делить стол и кров, режут, словно поросят под Рождество. Да и Стрижу я был кое-чем обязан. Допустить, чтобы он умер, оставив меня навечно в должниках, я не мог. Поэтому принялся торопливо пробираться по коридору, загадывая во все щели первого этажа и держа кий наготове.

Конечно, против пистолета он вряд ли мог мне помочь, но в любом случае это было лучше, чем ничего. Отполированное дерево, удобно легшее в руку, придавало уверенности и оставляло хоть ничтожный, но все-таки шанс на благоприятный исход, если придется схватиться врукопашную. Кстати, я зря переживал за Стрижа. Оргазмоподобные храпы-всхлипы по-прежнему сотрясали воздух, широко раздвигая границы моих представлений о возможностях человека. Раньше я и предположить не мог, что один-единственный индивидуум способен легко подменить собой целый соборный орган. В самом деле, храп Стрижа не был хаотичным, в нем прослеживалась какая-то мелодия, незатейливая и воинственная, как пляски пьяных циклопов, чьим потомком Стриж, несомненно, являлся.

Усмехнувшись, я покачал головой и двинулся дальше, успокоившись за жизнь земляка. Впрочем, через мгновение мне стало не до него. На втором этаже, рядом с лестницей, мелькнула чья-то темная тень. Согнувшись в три погибели, я втиснулся, словно ящерица, в щель между стеной и тумбой со стоящей на ней большой вазой, расписанной затейливыми японским мотивами. Уткнувшись одним глазом прямиком в лицо бравому самураю, дующему сакэ в обществе парочки чертовски привлекательных гейш, другим я продолжал следить за перемещениями тени. Вернее, теней, потому что к первой вскоре присоединилась вторая.

Убийц было двое. Они неслышно скользили в пространстве, обшаривая помещения второго этажа. Когда они нырнули в мою комнату, расположенную в правом крыле, я содрогнулся, представив себя с распоротым горлом. Не задерживаясь у меня, тени вновь объявились в коридоре и принялись о чем-то совещаться свистящим шепотом. Видимо, решали, остановиться на достигнутом или заняться еще и левым крылом, раз все тихо и никаких препятствий к этому нет. В левом крыле находятся апартаменты Палыча, почему-то вспомнил я, почесывая затылок и размышляя на тему: что хорошего лично мне сделал Палыч и стоит ли ради него рисковать своей шкурой? Она у меня, признаться, очень тонкая, и я, как ни странно, ею дорожу.

Шкурные страдания самым неожиданным образом разрешил Стриж. Видимо, эротические мотивы в его снах сменились чем-то кошмарным. А может, кошмар и был логическим завершением эротических потуг спящего Стрижа, не знаю. Во всяком случае он с явным раздражением засопел, а потом принялся разочарованно кряхтеть, бормоча что-то себе под нос. Тени замерли на месте, прекратив свои перешептывания и ожидая дальнейшего развития событий, которые не заставили себя долго ждать. Вволю набормотавшись, Стриж окончательно проснулся. Теперь он бубнил в полный голос, высказывая свое недовольство целым рядом обстоятельств. Во-первых, ему очень не нравилась наша прислуга, которая завела омерзительную, по мнению Стрижа, привычку убирать на ночь со стола спиртное. Во-вторых, мой приятель был очень недоволен Палычем, который, как считал Стриж, этой самой прислуге потакает и тем самым лишает его законного права утолить жажду, заставляя шляться по всему дому в кромешной тьме в поисках хотя бы банки пива. В-третьих, — тут дверь в гостиную распахнулась и взлохмаченный, несмотря на короткую прическу, силуэт Стрижа вырос на пороге, — этот поганец Айболит — то есть я — приснился ему в самый неподходящий момент и все испортил, чуть не доведя страдальца до инфаркта своим гнусным обличьем.

«Вообще, — бурчал Стриж, тяжело шагая мимо вазы, за которой таился ваш покорный слуга, — Айболит совершенно обнаглел. Мало того, что целыми днями мозолит глаза, так теперь еще и по ночам повадился шляться в сны, до смерти пугая честных людей свой идиотской рожей». Донельзя возмущенный похмельными откровениями напарника, я высунулся из-за вазы, намереваясь дать решительный отпор всей этой ереси, безнаказанно льющейся в мой адрес. Узрев меня, Стриж окаменел.

— Ты?! — пролепетал он, бледнея и норовя перекреститься распальцованой пятерней. — Изыди, нечистый дух! Мать моя, неужели опять до белой горячки допился?!

Дотронувшись до меня дрожащей рукой и сообразив наконец, что я — не галлюцинация, Стриж моментально взбодрился.

— Так! — заорал он, хватая меня за шиворот и норовя приподнять над полом, — Ты что здесь делаешь, а?! Опять небось пакостничаешь?! А я-то не пойму, с чего вдруг кошмары мне сниться стали! Оказывается, просто ты поблизости заныкался! Признавайся, что задумал, ну?!

Полузадушенный, я бился в его волосатых лапах, горько сожалея о своих благородных помыслах спасти этого монстра от прокравшихся в дом убийц. Тем более что спасти его было уже практически невозможно. Одна из теней подняла руку, естественным продолжением которой служил пистолет, украшенный глушителем. Иного выхода, кроме как ударить Стрижа под колено, у меня просто не оставалось. Впрочем, был еще вариант с мощным ударом в пах, но тогда бы он меня точно разорвал на мелкие кусочки.

— У-у-й! — взвыл Стриж, выпуская меня и падая на пол. — Ты что же это делаешь, урод?!

«Вот она, благодарность», — подумал я, плюхаясь на него и улавливая краем уха тонкий противный свист пуль, проносящихся совсем рядом. Одна из них, видимо, задела вазу, и та немедленно взорвалась с чудовищным грохотом, разлетевшись на миллион мелких и острых, как бритва, осколков.

— Мама! — басом проорал мне в ухо перепуганный Стриж. — Господи, да что ж это такое творится, а? Ни во сне, ни наяву нет покоя от этого мерзавца! Никак бомбу для меня подложил, изверг?!

— Ага, водородную, — пробормотал я, скатываясь с него и норовя улизнуть из коридора в гостиную.

В принципе, в этот момент я был готов шмыгнуть хоть в преисподнюю, лишь бы поскорее убраться с простреливаемого пространства. Будущее Стрижа меня уже совсем не волновало. Человечество только скажет мне спасибо, здраво рассудил я, елозя животом по скользкому полу, если я не буду мешать его избавлению от этого чудовища, храпящего громче иерихонской трубы и убивающего перегаром все живое в радиусе десяти метров. Почти достигнув дверей гостиной, я вдруг уловил новые звуки в жуткой какофонии, наполняющей, благодаря вопящему Стрижу, наш дом. Нельзя сказать, что эти звуки мне не понравились. Уверенный рокот родного «Калашникова» заставил меня замереть и робко приподнять голову. Белобрысый японец, чуть не укокошивший меня в Киото, стоял возле кабинета Палыча и с видимым удовольствием поливал свинцом чужаков, обнажив в жутковатом оскале лошадиные зубы. Пришельцы, уже распластанные на полу, дергались в конвульсиях и судорожно хватали воздух сведенными пальцами. Кровавую забаву японца остановило лишь появления Палыча. Тот возник на пороге своей спальни с гранатой в руке, опасливо озираясь по сторонам и готовый немедленно пустить в ход свое грозное оружие.

— Хватит, Мацуи! — велел он японцу, хватая его за руку.

Мацуи нехотя убрал палец со спускового крючка, сразу перестав улыбаться.

— Все живы? — перевесившись через перила, крикнул Палыч, — Стриж, что с тобой?

— Да вот, доктор Айболит чуть на инвалидность не отправил, — плаксивым голосом принялся ябедничать Стриж, баюкая ушибленное колено. — Эти двое, значит, вас пошли убивать, а он, гаденыш, сразу ко мне кинулся. Думал под шумок меня ухайдокать, а потом списать мою гибель на этих вот. — Он ткнул пальцем в трупы визитеров. — Веришь, Палыч, — со слезами на глазах продолжил он, пробуя встать на обе ноги, — он ведь мне уже по ночам сниться стал, хмырюга этот! Ты как считаешь, — деловито осведомился он, убедившись, что его конечность особо не пострадала, — его лучше сразу прикончить за такие фокусы или так, чтоб помучился? Лично я за то, чтобы помучился!

— Что ты несешь? — раздраженно спросил Палыч. — Какие еще, на хрен, сны?! Совсем одурел от пьянства?! Отвяжись от Айболита, по-хорошему тебе говорю! Где Кащей, мать вашу?

Опечаленный Стриж, не встретив понимания своих проблем, пожал плечами и исподтишка бросил на меня кровожадный взгляд.

— Кащей уже, наверное, до глюков нанюхался кокаина в раю. Или в чистилище, уж не знаю, куда его там определили, — задумчиво сказал я. Говоря о Кащее, с уверенностью можно было утверждать лишь одно: где бы ни оказался его вечно обкуренный дух, комок гашиша или щепотку «снежка» он раздобудет без особых проблем, — И еще они садовника зарезали. Во дворе лежит, возле входа в дом.

— Суки, — скривился Палыч, подходя к убийцам, — Мацуи! — позвал он, — Взгляни, может, ты их знаешь? Ах да, ты ж по-русски не понимаешь… Вот черт, — выругался Палыч, сам склоняясь над мертвецами, — сплошные олухи подобрались в бригаду, хоть плачь… Да, это Зимы братва, — определил он, медленно разгибаясь и хмуря брови, — Значит, и он не побоялся сунуться на нашу территорию. Все пацаны, игрушки закончились. Теперь начнется…

Так и не объяснив нам со Стрижом, что именно теперь должно начаться, Палыч торопливо скрылся в своей комнате и закопошился там в поисках мобильника.

— Серега! Серега!! — через секунду орал он в трубку. — Давай собирай всех наших и дуй сюда! В особняк, куда еще! Что ты там бормочешь, как индюк?! А?! Я тебе покажу, ночь на дворе! Чтоб живо, понял?! Все, давай…

Вызвонив подмогу, Палыч заметно приободрился, окинул нас со Стрижом скептическим взглядом, плюнул и ушел в свою комнату.

— Ну что, Санек, влипли мы, похоже, по полной программе, — сказал Стриж, почесывая затылок. — Хуже нет попасть промеж чужих разборок. Ухлопают вот так, за компанию, и ищи потом виноватых.

О том, что еще минуту назад главным своим врагом он считал меня, Стриж как-то подзабыл. Зато я все помнил.

— Да, Стриж, хреновые твои дела, — мстительно подтвердил я, попыхивая сигаретой. — И Палыч тобой недоволен, и Зима, случись что, не пощадит. Что на родине-то от тебя передать, земляк?

— То есть… Как это? — уставился на меня Стриж, округляя опухшие от пьянства глаза. — Ты в каком это смысле?

— В прямом, разумеется, — нагло ухмыльнулся я. — Какое будет твое последнее слово? Только говори поскорее, времени у нас в обрез, а другой случай может и не представится.

— К-хм, — поперхнулся он, с трудом проглатывая застрявший в горле ком, — Типун тебе на язык, Айболит! Да за такой базар я…

— Не надорвись… — холодно посоветовал я. Словесная перепалка с Стрижом начала меня утомлять.

Да и в самом деле, положение было серьезное. Предусмотреть в этой жизни можно многое, но только не траекторию шальной пули во время групповой разборки. А в том, что нам со Стрижом еще предстоит поучаствовать в чем-то подобном, я уже не сомневался. Судя по всему, Палыч был настолько недоволен нашим разгильдяйским дуэтом, что в любой момент мог лишить нас непыльной, интеллигентной, я бы даже сказал, работенки стрелков-индивидуалов и разжаловать в рядовые быки. Поэтому я хлопнул по широкой спине Стрижа, с мрачной укоризной взирающего на меня из темного угла коридора, улыбнулся и сказал:

— Ладно, дружище, не переживай, что-нибудь придумаем.

— Правда? — с детской доверчивостью переспросил он, светлея липом. Покидать этот суетный мир, наполненный винно-водочными изделиями, ему явно не хотелось.

— Ага, — кивнул я, мучительно пытаясь ухватить за хвост мысль, промелькнувшую в голове словно комета. — Даже не сомневайся. Держись только поближе ко мне, вместе мы выкарабкаемся, оставив с носом и Палыча, и Киная.

— Ты вот что, Саня, — зашептал мне на ухо Стриж, обдавая жаркой волной перегара, — Не хотел тебе говорить, но раз уж мы с тобой теперь типа корешки, то слушай. Сегодня вечером Палыч опять болтал с Кинаем по мобиле, а я вроде как спал, на меня он внимания не обратил. Короче, дело вот в чем. Если нам и удастся завалить Зиму, Кинай просто так все равно не отпустит ни тебя, ни, скорее всего, меня. Не знаю, что он там еще задумал, но какие-то планы на нас у него уже есть, это точняк. Кинай, если сел на тебя, то уже ни в жизнь не слезет, — обречено добавил Стриж, выбивая сигарету из пачки, — Я его знаю, слышал кое-что.

— Ничего, с этим наездником мы тоже как-нибудь справимся, — пробормотал я, прислушиваясь к шуму на улице.

Возле дома, скрипя тормозами, останавливались машины. Звуки хлопающих дверей и громких мужских голосов смяли ночную тишину, как ненужную оберточную бумагу, и небрежно кинули ее в корзину наступающего утра.

— Вот и люди Палыча пожаловали, — сказал Стриж, косясь на входную дверь.

Та отлетела в сторону, поддетая чьим-то крепким плечом, и на пороге нарисовалась жизнерадостная физиономия могучего мордоворота.

— А вы, пацаны, кто такие есть? — вместо приветствия поинтересовался он, быстро обшаривая нас бусинами маленьких черных глаз. — Братва, вы приглядите за этими типами, — обернулся он к группе ввалившихся вслед за ним крепышей, — а я пока Палыча поищу.

Стриж, который был явно знаком с вновь прибывшими, пискнул что-то, порываясь, видимо, напомнить, кто он такой, но потом передумал и умолк, зло играя желваками.

— Да это Кинай прислал мне помощников, — сообщил Палыч, появляясь на лестнице. — Не поверишь, Серега: в хате шуруют «мясники» Зимы, Кащею новую пасть в горле проковыряли, а им — хоть бы хны! Устроили между собой какую-то разборку, сцепились, словно бурундуки за корку хлеба… Если б не Мацуи, хана бы нам пришла, точно, — завершил он свое повествование, спускаясь по ступенькам, — Серега, оставь в доме пару парней, сейчас сюда полиция приедет, пусть объяснят им, что к чему. Мол, вломились неизвестные, а кто, зачем — мы без понятия. Ясно?

— Ага, — кивнул Серега, вслушиваясь в приближающийся вой сирен полицейских машин, стекающихся в квартал со всех сторон, — Так, может, этих двоих и оставить? — кивнул он в нашу сторону. — Сам же говоришь, толку от них ноль.

— Что ты, что ты, — заволновался Палыч, путаясь в рукавах пальто. — Я ж тебе толкую, они любой верняк испохабят так, что сам рад не будешь. Нет уж, лучше оставь нормальных пацанов, кто по-японски соображает, а эту бестолочь грузите в машину. И пошевеливайтесь, пошевеливайтесь! — раздраженно добавил он, явно не горя желанием знакомиться с местной полицией.

Понурясь, мы со Стрижом двинулись к выходу, с позором исключенные из списка «нормальных пацанов». В душе, конечно, мы оба были не согласны с таким решением, но вслух свои мысли высказывать не стали. Стриж — потому что обиделся на весь окружающий мир, а я — потому что иной раз лучше не умничать и казаться дураком, чем, горячась, доказывать обратное. «Время все расставит по своим местам», — решил я, устраиваясь на заднем сиденье микроавтобуса и плотнее запахивая куртку. Ночная сырость втекала через широко распахнутую дверь в салон автомобиля, заставляя ежиться и дуть на озябшие пальцы.

— Все на месте? — полуобернувшись, спросил водитель, — Тогда поехали, и так уже задержались здесь.

Машины, пыхтя сизым выхлопом, потянулись к выезду со двора, тут же исчезая в переулках и ныряя за повороты. Откинувшись назад, я прикрыл глаза и задремал. Зарождающийся день обещал стать нелегким, и, казалось, пережить его можно лишь отдохнув. Хотя бы самую малость.

Где-то поблизости гудел шмель. Огромный и басовитый, он кружился над моей головой, норовя залезть в ухо и раздражая до жути. «Господи, — сквозь сон подумал я, засовывая голову под подушку и натягивая сверху тонкое одеяло, — откуда здесь могло взяться насекомое, тем более что на дворе стоит настоящая зима?» Но шмель, вопреки всем существующим законам природы, продолжал свой монотонный монолог, доставая меня даже под подушкой. А он ведь и тяпнуть может! Судя по звуку, размеры шмеля были ужасающими, и в его способности прокусить одеяло я даже не сомневался. Вспомнив, что по новоприобретенной профессии работаю теперь киллером, я осторожно высунул наружу руку и, нащупав возле кровати ботинок, швырнул его в сторону предполагаемого противника. Шмель моментально умолк. Попал, с удовлетворением понял я, переворачиваясь на другой бок и быстро проваливаясь обратно в пучину сна. Впрочем, достигнуть дна этой пучины мне было не дано. Потому что оклемавшийся шмель сорвал с меня одеяло и голосом трезвого, а значит, очень злого Стрижа, поинтересовался:

— Это как же понимать, Айболит?! Совсем обнаглел, в натуре! Ты в кого башмаками кидаешь, сам-то хоть понял?!

— А, это ты, — вяло отозвался я, щурясь сквозь ресницы и сожалея в душе, что не удалось прибить к чертовой матери Стрижа этим злополучным ботинком. Не даст ведь теперь поспать, хоть тресни, — Тут где-то шмель летает, в него и целился.

— Какой еще шмель, ты чего гонишь? — возмутился он. — Мухи белые на улице летают, это есть, а шмели… Нет, ну ты, Айболит, ври, конечно, но не завирайся. Где ж это видано, чтобы в марте на Хоккайдо…

— Послушай, ботаник, — не выдержав, простонал я, полностью открывая один глаз. — Ты чего ко мне прицепился с самого утра, а? Похмелиться надо? Так это к Палычу, не ко мне. Давай, давай, иди, ему мозоль на мозге натирай, а меня, пожалуйста, оставь в покое.

Произнеся эту фразу, я снова закрыл глаз и попытался забиться в узкую щель между кроватью и стеной, норовя укрыться хотя бы там от опостылевшего напарника.

— Во-первых, не ботаник, а зоолог. — наклоняясь ко мне и опасаясь, наверное, что я его не услышу, заявил принципиальный Стриж, насмерть сразив меня своими познаниями в области флоры и фауны. — Зоологи животными занимаются, темнота. А ботаники — им только цветочки подавай. Разницу улавливаешь?

— Улавливаю, — сквозь зубы процедил я, оставляя свои попытки укрыться в прикроватной расщелине и раскрывая уже оба глаза. — От меня-то ты чего хочешь, Пржевальский?

— А во-вторых, — никак не реагируя на мой выпад, продолжил он, — давай просыпайся. На улице день давно наступил, а ты все дрыхнешь, как сурок.

— Вот она, черная зависть в чистом виде, — вздохнул я, выползая из-под одеяла и с удивлением озираясь вокруг, — Слушай, Паганель, а как я сюда попал?

— Пага… кто?! — переспросил Стриж, — Ты, братуха, того… поаккуратней с выражениями. А то обзываешь, почем зря, не думая о последствиях. А они могут быть очень…

— Короче, — попросил я.

— Короче…— передразнил он. — Вырубился ты в машине так, что и добудиться не могли. Даже Палыч приходил, ногами топал и матерился. Вот, говорит, послал бог урода на мою голову. То есть на Палыча голову… — счел нужным уточнить Стриж, кривя в ехидной усмешке губы.

— Да уж понятно, что не на твою, — буркнул я. — И вообще, такие подробности меня не интересуют. Детали вроде Палыча тоже можешь опустить.

— В том-то и дело, что тащить тебя все-таки мне пришлось, — все еще усмехаясь, сообщил Стриж. — Но спасибо от тебя, браток, вижу, ждать не приходится.

— Спасибо, — выдавил я, отыскивая взглядом ботинок, чуть не ставший орудием убийства Стрижа. — Обязан по гроб жизни.

— Ну-ну. — Он кинул мне на кровать сигаретную пачку и зажигалку. — Кури.

— Вот это дело, — обрадовался я, глубоко затягиваясь. Сонный дурман в голове заметно поредел. — Черт, куда же этот ботинок запропастился?

— Да вон он, за телевизором, — кивнул Стриж, — А Палыч, кстати, вовсе не мелочь и не деталька. Он у нас нынче главная пострадавшая сторона.

— С чего бы это вдруг? — удивился я, натягивая ботинок.

— Ха, так ведь… — начал было он, но тут же осекся.

Дверь без стука распахнулась, и на пороге возникла сухопарая фигура Киная, одетая в просторное пальто и щегольскую шляпу. Не знай я, что передо мной вор в законе, наверняка принял бы его за иностранца-путешественника, какого-нибудь англичанина, бегущего от исконно британской болезни — сплина. Но человек, молча расположившийся на диванчике в углу и невозмутимо закинувший ногу на ногу, вряд ли знал, что такое сплин. Он был дьявольски опасным бандитом, и забывать об этом не стоило. Вслед за Кинаем в комнату проникло еще человек пять неулыбчивых парней, среди которых кое-кто был мне знаком еще по первой встрече в Киото. Они рассеялись по комнате, отрезая все пути к бегству и надежно блокируя нас со Стрижом в тесном пространстве комнаты, сразу ставшей прокуренной и неуютной. Молодой парень, вкативший тележку с выпивкой и закусками, моментально оценил обстановку и быстренько стушевался, решив не искушать судьбу. Сожалея, что не могу поступить так же, я аккуратно погасил докуренную сигарету и поднял глаза на Киная, удивляясь в душе его способности появляться в самый неожиданный момент. Бандит-путешественник, чуть опустив уголки рта, что, видимо, означало для него радушную улыбку, обжег меня ледяным взглядом и негромко сказал:

— Здорово, братан.

— Рад встрече, — соврал я, разглядывая тележку с едой в тщетной надежде обнаружить на ней сосуд с заваренным чаем или, на худой конец, бутылку минеральной воды. То ли от выкуренной натощак сигареты, то ли от встречи с Кинаем очень хотелось пить.

— Ты перекуси, не стесняйся, — поощрил Кинай мои исследования таким тоном, что пить сразу расхотелось.

— Спасибо, мы уже позавтракали, — ответил я, косясь на Стрижа. Тот тоже не спешил к заветной тележке с напитками, и лишь дергал кадыком на жилистой шее, умильно поглядывая на бутылки.

— Хорошо, раз так. Рассказывай, как у вас дела обстоят, — сказал Кинай, обращаясь ко мне.

— Что тут рассказывать, — пожал я плечами и сунул в рот очередную сигарету, — Палыч, наверное, и так уже все доложил.

— Ах да, Палыч. — скривился Кинай и повернулся к одному из своих подручных. — Где он?

— Здесь я, — подал голос Палыч, осторожно высовываясь из-за входной двери и всем своим видом напоминая побитую собаку. Насчет собаки — это, может, я и погорячился, а вот насчет побитой… На скуле Палыча вздулся приличных размеров кровоподтек, одежда была измята и кое-где порвана, а от былой самоуверенности не осталось и следа. Дивясь такой перемене в его внешности и гадая в душе о ее причинах, я опустил глаза и принялся разглядывать растущий столбик пепла на кончике сигареты.

— Ну что, Палыч, — не глядя на него, произнес Кинай. — Ты дальше-то жить думаешь? Как жить — это я не спрашиваю, мне это не интересно. Просто хочу знать — ты, может, устал от жизни, и решил завязать с этим поганым делом, а? Если так, то понимаю тебя, братан, понимаю. Так ты б не мучился, попросил моих пацанов, они тебе в этом помогут без лишних слов. Что молчишь, Палыч?

— Да я это… Кинай, базара нет, виноват, но… — засуетился Палыч. — Кинай, кто ж знал, что так все выйдет? А Зиму мы уберем, сегодня же и оприходуем… Верно, Саня?

Столбик пепла, добравшись до сигаретного фильтра, упал на пол, превратившись в бесформенную кучку. Я вдавил фильтр в пепельницу и промолчал. Отводить удар от Палыча у меня не было никакого желания.

— Саня? — удивился Кинай. — Это ты кого, Айболита, что ли, спрашиваешь? Интересуешься, стало быть, его мнением? А что ж ты, сука, раньше не интересовался тем, что тебе человек говорил?! — В голосе Киная появился металл, режущий тишину, словно острая бритва бумагу. — Ты зачем загнал стрелков на крышу этой чертовой конторы, Палыч? Разве Айболит не объяснил тебе, что работать надо с портового крана?

— Объяснил. — Бледность Палыча приобрела зеленоватый оттенок, словно душа его уже покинула тело, начавшее быстро разлагаться.

— Так что ж ты его не послушал? У тебя проблем-то было — стрелкам отход обеспечить, да и то, этот вопрос мы с тобой обсуждали. — Кинай кольнул меня взглядом, словно проверяя, понимаю я, о чем идет речь, или нет.

Я усмехнулся, вертя в руках зажигалку. Если даже туповатый Стриж догадался, что нас хотели подставить после операции, то что говорить обо мне. Кинай тоже скосил вниз угол рта, словно давая понять своей псевдоулыбкой, что моя игра ему понятна и даже заслуживает некоторого уважения. Впрочем, насчет уважения я мог и ошибиться.

— Кинай, — прохрипел Палыч, облизывая враз пересохшие губы. — Решать, конечно, тебе. Если я свое уже отгулял на белом свете, значит, так тому и быть. Прошу лишь об одном — дай шанс. — И он умолк, уставившись в окно с выражением безмерной тоски на побитом лице.

— Лады, — качнув головой, согласился Кинай, — Ну а теперь ты, Саня-Айболит, говори, как собираешься разобраться с Зимой. Все карты нынче в твоей колоде, как хочешь, так и раскладывай. Ну не тяни, время дорого, — поторопил он, бросив взгляд на часы.

— Казино, — ответил я, в упор глядя на него. — Казино «Асидзури» в Отару. Палыч сказал, что сегодня Зима обязательно будет там.

— Будет, — подтвердил Кинай, — А знаешь, почему?

— Потому что приехал сын Сакато, заядлый игрок, — уверенно пояснил я.

— Да Сакато-младший — сопляк по сравнению с Зимой, — заявил Кинай. — Вот кто игрок — так это Зима. Фарт за столом для него слаще баб и героина вместе взятых. А позавчера он проигрался, и серьезно. Вчера не играл, а сегодня точно не выдержит и поедет отыгрываться, тем более и повод есть — Сакато-младший тоже балдеет от игры, тут ты прав. Так что, Саня, можно попробовать взять его в казино, можно… А насчет отеля, где обосновался Зима, что скажешь?

— Туда я не сунусь даже под дулом «калаша», — убежденно ответил я, вспомнив обступившие отель муниципальные учреждения Отару. — Бесперспективно.

— Под дулом «калаша», положим, ты и не туда сунешься. — не согласился со мной Кинай. — А насчет отсутствия перспектив — ты, может быть, и прав. Нам нужен верняк, иначе… Иначе кранты. Всем нам кранты, — сообщил он окружающим, — Как ты представляешь себе операцию?

— Да я уже объяснял вчера Палычу, — кивнул я в сторону седого. — что должно быть две группы. Одна состоит исключительно из ваших людей и служит для отвлечения внимания охраны, а во второй, основной, будем мы со Стрижом.

Мой напарник, умудрившийся таки под шумок стянуть с тележки бутылку пива и с наслаждением пивший его торопливыми большими глотками, поперхнулся и закашлялся.

— Точно, — сипло подтвердил он, притворяясь при этом, будто и сам не понимает, как это бутылка сказалась в его руках — Мыс Саней будем в основной группе. Да ты не дрейфь, Кинай, все будет путем. Мы с ним пацаны, сам знаешь, не глупые, для нас Зиму положить пара пустяков…

Обмерев, я скосил взгляд на Стрижа. То ли пиво оказалось чересчур крепким, то ли оно просто неудачно наложилось на вчерашний хмель, толком еще не выветрившийся из Стрижиной башки, но мой приятель явно опьянел и почувствовал прилив сил. То, что, выпив, он любит поболтать, для меня секрета не представляло. С ужасом представив, что может ляпнуть Кинаю пьяный Стриж, которой и трезвый-то несет сплошную ахинею, я поспешно наступил ему на ногу и сказал:

— Мы постараемся, Кинай. Надеюсь, наш с тобой уговор остается в силе? Как только объект будет ликвидирован, ты вернешь мне документы и отпустишь восвояси? Кстати, как там поживает Ксения? С нее не приключилось никаких неприятностей?

— Ксения? — Кинай перестал разглядывать Стрижа мертвым взглядом акулы, заметившей жертву. — Порхает на подиуме, как птичка. Пока. Впрочем, думаю, неприятности ей не грозят. Ты ведь, Айболит, будешь честно выполнять свои обязательства, верно?

— Буду, буду, — проворчал я. — Как и где мы получим оружие? Сами мы его в «Асидзури» не пронесем.

— Тоже мне, проблема. — осклабился Кинай. — В баре, что при казино, как все нормальные люди сядете за второй от входа столик пропустить по рюмашке, туда вам стволы и притаранят. Да, из какого конкретно оружия хочешь работать? Есть пожелания или все равно?

— Все равно, — ответил я.

Этот вопрос меня мало волновал. Какое значение имеет марка пистолета, если стрелять из него я не собирался?

— Ладно, вроде бы с основным обрешились, — задумчиво обронил Кинай и добавил: — Да, Саня, хочу, чтоб вы знали. На крайняк возле входа в «Асидзури» я распорядился поставить тачку с автоматчиками.

— Зачем это? — удивился я.

— Затем. Если по причинам, которые меня заранее не интересуют, вы со Стрижом провалите операцию, на улицу вам лучше не выходить. Хоть живите в казино, покуда вас охрана оттуда не вытолкает. А там, скрывать не буду, мои автоматчики покрошат вас в лапшу. Теперь понятно?

— Угу, — отозвался я, подавленный такой предусмотрительностью, — А если мы справимся?

— Тогда можете выходить спокойно. Автоматчики в нужный момент отсекут погоню, — пояснил он, вставая. — Все, пора мне обратно в Киото. Удачи, пацаны, она вам сегодня понадобится, — бросил он через плечо, исчезая из комнаты и оставляя после себя запах дорогой сигары, тающий в воздухе.

— Все это, конечно, хорошо, — пробормотал я, наблюдая за Стрижом, обосновавшимся возле тележки и завидуя его способности не терять аппетита ни при каких обстоятельствах, — Но что будет потом?

— Когда — потом? — спросил Палыч. Залпом проглотив литровую бутылку минералки, он заметно оправился от только что пережитого кошмара с Кинаем и теперь с явным неодобрением поглядывал на манипуляции Стрижа с бутылками и стаканом. — Эй, ты бы не увлекался!

— Ага, — кивнул Стриж, наливая себе водки и не обращая больше на потерявшего авторитет Палыча никакого внимания.

— Потом, — настойчиво повторил я, — когда мы уберем Зиму? Как мы будем выбираться с Хоккайдо?

— Если все пройдет нормально, без лишнего шума, то завтра отправитесь обратно в Киото на поезде. А если будут сложности или полиция вдруг встанет на уши и начнет вычислять вас по вокзалам, тогда в порту Отару будет стоять наше судно, шхуна «Сайгак». Ее капитан в общих чертах в курсе дел.

— То есть?

— То есть он готов вывезти с Хоккайдо пару человек, если потребуется. Про то, что эта парочка будет киллерами, отправившими на тот свет Зиму, он, само собой, не догадывается.

— Гм, и куда же он переправит? — поинтересовался я.

— Ну на Хонсю, наверное, — не очень уверенно ответил Палыч. — Да ты не грейся, Санек, до «Сайгака», думаю, дело не дойдет. Вот посмотри лучше схему казино. — Он кинул на кровать мятый лист бумаги.

— Зачем, я ведь был в «Асидзури», — возразил я, но схему тем не менее взял и принялся внимательно изучать. У меня были свои планы на сегодняшний вечер, несколько отличные от планов Палыча и Киная, и они требовали досконального знания всех закоулков казино, чтобы не метаться в решающий момент между туалетом и каким-нибудь темным тупиком в поисках запасного выхода. — А кто именно в баре должен передать нам оружие?

— Кто-то из халдеев, — пожал плечами седой, — у Киная есть там свой человек, но он не очень-то болтает на эту тему. Ваше дело сесть за столик и ждать, когда принесут стволы, понятно?

— Да. — Я закончил разглядывать схему и протянул ее Стрижу: — Возьми, ознакомься.

— Вот еще, — беспечно пожал он плечами, — Разберемся с Зимой и выйдем на улицу как белые люди, через центральный вход. Расслабься, Саня, все будет нормально.

Упавшие на Хоккайдо сумерки сорвали нас с насиженного было места в небольшом отеле, ставшим нашим пристанищем после разгрома, устроенного в особняке. Караван из шести машин, буровя темноту глазами галогеновых фар, неторопливо прополз по улицам Хокадате, напоминая траурную процессию, и, лишь выйдя на трассу, развил наконец приличную скорость. Во второй машине бок о бок со Стрижом сидел я, откинувшись на спинку заднего сиденья и покуривая сигарету. Морозный воздух, льющийся сквозь приоткрытое окно, приятно холодил лицо и успокаивал вздернутые предстоящим кровопролитием нервы. Как ни пытался я расслабиться, следуя совету Стрижа, получалось это слабо, и в голове непрерывно мелькали детали моего собственного плана действий, который должен был одновременно и освободить меня от пут Киная, и не вызвать особых подозрений с его стороны. Стриж, приметив мою нервозность, развеселился и принялся неуклюже подкалывать меня, стараясь взбодрить. Посоветовав ему заткнуться, я закурил очередную сигарету и отвернулся к окну, всем своим видом выражая нежелание общаться.

Стриж, обидевшись, оставил меня в покое и принялся болтать с водителем, выясняя, есть ли у них общие знакомые. Положительно, у этого человека канаты вместо нервов, вздохнул я, выбрасывая в окно окурок и разглядывая россыпь желтых неярких звезд, появившихся на неожиданно прояснившемся небе. Глядя на них, я в очередной раз подумал, что никогда не смог бы жить в таком гиблом климате, как на Хоккайдо. Чистое, безоблачное небо, как я успел заметить, здесь целое событие, зато циклоны и тайфуны не вызывают ни у кого ни малейшего удивления. На меня же, человека, привыкшего практически каждый день наблюдать восход солнца над крышами окрестных домов и здороваться с ним, словно со старым верным товарищем, тучи над головой всегда действовали удручающе, портя настроение и лишая желания заниматься чем-либо, кроме унылого созерцания своего жизненного пути. И сейчас мне хотелось как можно скорее покинуть неуютный холодный японский остров, по возможности не принимая активного участия в предстоящем убийстве. С пассивным я уже смирился.

— Приехали. — прогудел мне на ухо Стриж, заставив вздрогнуть, — Ты бы собрался, братан, а то смотреть на тебя противно. Тьфу, — Плюнув, он покосился на меня, проверяя, удалось ли ему хотя бы таким способом привести меня в чувство.

— Я в норме, — ответил я томным голосом рождественского гуся, обложенного яблоками и влекомого в раскаленную духовку.

— Хорошо, если так, — пробормотал Стриж. — Вот и казино. Пошли, и не вздумай струсить в деле. Положу рядом с Зимой, понял? Мне и так Калач голову оторвет за то, что я здесь болтаюсь, так что задерживаться больше в Японии я не намерен. Да и тебе не советую, общение с Кинаем еще никого до добра не доводило.

— Кто бы сомневался, — вздохнул я, полный пока еще неясных, но уже очень нехороших предчувствий. Инстинкт — он ведь, как и Восток, «штука тонкая», ему не объяснишь, что раз Стриж уверен в благоприятном исходе, то так тому и быть. Мой инстинкт плевать хотел на Стрижа и настойчиво предупреждал своего владельца о грядущих и, к сожалению, уже неизбежных неприятностях. Не удержавшись, я снова вздохнул.

— Хватит сопли разводить, — зашипел не на шутку разозленный Стриж. — Пошевеливайся давай!

Мы торопливо зашагали по тротуару, ведущему к роскошному крыльцу «Асидзури», ежась от ночного морозца, ощутимо покусывающего лицо и обнимающего нас зябкими объятиями. В кондиционированном воздухе холла «Асидзури» были разлиты покой и умиротворение. Семибальные волны азарта, бушующие где-то в глубинах казино, не проникали сюда, разбиваясь на подходе о волнорезы внимательных охранников, без лишней суеты контролирующих подведомственную территорию.

— Зима уже здесь! — громко зашептал Стриж, блестя глазами. Похоже, его воображение здорово будоражила предстоящая передряга.

— Тише ты! — испуганно оглядываясь по сторонам, ответил я. — Орешь, словно голодный пингвин в Арктике!

Продолжая препираться, мы чинно проследовали через металлоискатель, продемонстрировав охраннику свою благонадежность, и, не заходя в игровой зал, сразу направились в бар. Там нас поджидала неожиданность номер один. Второй от входа столик был занят! Шумная компания краснолицых хмельных ребят, глотающих виски вперемежку с пивом, словно апельсиновый сок, явно состояла из наших соотечественников, а сочный заковыристый мат, то и дело невзначай срывающийся с их губ, с головой выдавал в них тот тип людей, которые устали без берега и спешат прожить жизнь без остатка, пока море снова властно не позвало их на труд во славу вечнозеленого доллара или его сестрички, иены.

— Ну и что мы будем делать? — уныло поинтересовался я у Стрижа.

— Разберемся сейчас, — ответил он и, деловито высморкавшись, уверенным шагом направился к столу, — Здорово, братва, — начал он, окидывая взглядом присутствующих. — Места эти вам придется освободить.

— То есть? — нахально удивился жизнерадостный щербатый рахит, сидящий с краю, — Поясни, что-то мы не въехали.

— Что тебе не ясно, беззубый?! — зарычал Стриж, заводясь с пол-оборота и сгребая рахита за шкирку.

То, что через секунду щербатый покинет казино сквозь выбитое окно, у меня сомнений не вызывало. Как, впрочем, и то, что его приятели дружно накинутся на Стрижа и накостыляют ему, а заодно и мне, по первое число. Им-то, дурням, терять было нечего, выгонят из казино — пойдут пьянствовать в другое место, а для нас со Стрижом выход из «Асидзури» был уже заказан. Надо что-то срочно делать, рассудил я, и, метнувшись к скучающему в холле охраннику, конфиденциальным тоном законченного кляузника сообщил:

— Я, собственно, не совсем уверен, но…

— Проблемы? — Охранник окинул меня цепким взглядом.

— У компании за вторым столиком граната, — жарко зашептал я ему на ухо, изображая на лице неописуемую тревогу. — И они угрожают ею моему товарищу!

Охранник мельком взглянул в сторону бара и, поднеся ко рту рацию, принялся тараторить в нее, взывая о подмоге. Впрочем, на его месте так бы поступил любой. Рахит, вопреки моим прогнозам, все-таки не долетел до окна, застряв разбитой в кровь головой в щели между столом и стеной. Еще один рыбачок, временно потеряв зрение от коварного удара пальцами в глаз, недоуменно подвывал, шаря вокруг руками и призывая товарищей отомстить за него. Товарищи между тем о другом и не мечтали. Вооружившись кто бутылкой, кто высоким табуретом, прихваченным у стойки бара, они уже взяли Стрижа в кольцо, собираясь разделать его под орех. Не знаю, что случилось бы с моим напарником, если б не подоспевшая охрана. Даже не пытаясь вникнуть в ситуацию и разобраться, кто прав, кто виноват, они пустили в ход шокеры и дубинки, выводя из строя наиболее активных бузотеров и безжалостно выталкивая из бара тех, кто не проявлял явных признаков агрессии. Стрижа они тоже поначалу хотели забрать с собой, но я, вовремя появившись на месте разыгравшейся было битвы, сумел убедить их, что мой друг — лишь невинная жертва, агнец божий в человеческом облике, по чистой случайности уложивший голыми руками двух бандитов, стонущих теперь возле столика на разные голоса.

— Ты что же это вытворяешь, конь в яблоках?! — яростно зашипел я, когда мы наконец остались наедине, усевшись за отвоеванный столик. — Хочешь провалить дело в самом начале?!

— Болтаются тут всякие, — процедил Стриж, притворяясь, будто не слышит меня, — чужие места занимают. Беспредел,в натуре!

— Ладно, потом поговорим на эту тему, — пообещал я, закуривая. — Давай заказывай.

— Что заказывать?

— Как «что»?! — изумился я. — Ты разве не помнишь, что именно велел заказать Кинай?

— Нет. — ответил он, с не меньшим удивлением глядя на меня. — По-моему, он просто велел нам выпить здесь по рюмке.

— Может быть, — с сомнением произнес я, — В общем, заказывай что угодно, только побыстрее, пока Зима не проигрался по новой и не отбыл к себе. Кстати, откуда ты узнал, что он уже здесь?

— Откуда-откуда, — ухмыльнулся Стриж, — Ты разве япошек в холле не приметил?

— Нет, — честно признался я. — Видимо, задумался о своем, девичьем.

— Оно и видно, — фыркнул Стриж. — А я-то сразу их признал. Из охраны Зимы пацаны, только одеты в цивильное, а не в синюю форму. Две водки, — приказал он подоспевшей к нам рыжеволосой официантке, многозначительно подмигивая ей при этом.

Девица притворилась смущенной и спросила прокуренным голосом:

— Это все?

— Еще кофе и минералку. — сухо ответил я, пиная под столом Стрижа, млеющего от одного вида пышных форм, выпирающих из тесноватой одежды во все стороны.

— Все? — не унималась официантка, почуявшая в Стриже денежного клиента.

— Э-э-э… м-м-м. — замурлыкал Стриж голосом мартовского кота, не познавшего еще горя кастрации. Теперь он подмигивал девчонке сразу двумя глазами, здорово смахивая при этом на машину с включенной аварийной сигнализацией.

— Все, — подтвердил я, колотя по ноге окаянного Стрижа, утерявшего в одночасье способность соображать. Впрочем, припомнил я, он и раньше-то не блистал на этом поприще, а вид полноватой, на мой вкус, официантки совсем доконал бедолагу.

Дождавшись, когда она отойдет на безопасное расстояние, я поднял на Стрижа глаза и раздраженно поинтересовался:

— Мы, кажется, пришли сюда не твою личную жизнь устраивать? Поправь меня, если не так!

— Нет, ну что ты за тип, — огорчился Стриж, — слова доброго от тебя не услышишь. Как тебе эта рыжая? Мне понравилась!

— Рад за тебя, — кислым тоном сообщил я, закуривая, — Как только прикончим Зиму, можешь вернуться в бар и уломать ее провести с тобой ночь. Особых усилий, думаю, тут не потребуется. А пока лучше ответь, почему никто не торопится передать нам оружие, как обещал Кинай?

— Ваш заказ, — объявила подоспевшая официантка и, заговорщицки склонившись к Стрижу и вгоняя его в ступор большой белой грудью, чудом не вываливающейся наружу, добавила: — Вам просили передать кое-какие закуски. Вот. — Она, сняв с подноса, поставила перед нами накрытые белыми салфетками столовые приборы, — Удачи вам, мальчики, — И, подарив напоследок Стрижу откровенно призывный взгляд, она покинула нас, раскачивая бедрами, словно пустая баржа кормой в пятибалльный шторм.

— Эк-хм, — закашлялся Стриж, дрожащей рукой нашаривая на столе рюмку, — Хороша! — пробормотал он, выхлестав водку.

Что именно ему понравилось больше, качество напитка в баре «Асидзури» или почти рубенсовские габариты официантки, я уточнять не стал. По всему было видно, что у безраздельной любви Стрижа к горячительным напиткам появилась серьезная конкурентка с волосами, отливающими темной медью в тускловатом свете ламп.

— Все, — выдохнул он, поставив на стол вторую рюмку, — Пошли с богом, — и рывком выдернул из-за стола свое длинное тело.

Я поплелся следом, глядя в его коротко стриженный затылок и думая о том, как бы поступил мой напарник, догадайся он о моих истинных намерениях. Прибил бы сразу или прочитал сначала нотацию на тему верности данному слову? А задумал я вот что. Как только первая группа, состоящая из кинаевских «торпед», завяжет легкую потасовку с братвой Зимы, я решил пальнуть в воздух и, спровоцировав переполох и всеобщую панику, испариться под шумок через запасный выход, который мог теперь найти даже с завязанными глазами. Недаром ведь я так внимательно изучал схему, предложенную Палычем! Пересидев суматоху, я планировал снова объявиться у Киная и потребовать обратно свои документы. При этом срыв покушения всегда можно было объяснить предательством кого-нибудь из кинаевцев, предупредившего Зиму об опасности выстрелом в воздух.

А если Зиме все-таки суждено сегодня погибнуть — что ж, всегда можно приписать себе чужие лавры.

Правда, я еще не определился окончательно, как мне поступить со Стрижом. С одной стороны, нехорошо было, конечно, бросать его на произвол судьбы. Но с другой стороны, кто-то ведь должен был в конце концов прихлопнуть не в меру живучего Зиму, торчащего, словно кость, у всех поперек горла? К тому же я ведь не нянька Стрижу. Он уже взрослый, вон как на девчонку в баре пялился. Вспомнив, что приблизительно такие же аргументы предъявлял когда-то в свое оправдание небезызвестный тип по имени Каин, грубо подставивший братишку Авеля, я сначала нахмурился, но потом, взглянув на Стрижа, успокоился. Мой напарник совершенно не был похож на библейского героя, каким его принято изображать на картинах. Грозным выражением лица и злыми опухшими глазками, буровящими окружающее пространство, он больше смахивал на римского гладиатора, готового без страха войти в клетку с ревущими от ярости тиграми и перекусать их одного за другим, не прибегая даже к помощи оружия.

— Ну и чего ты на меня уставился? — недовольно поинтересовался Стриж, уловив мой взгляд, — Ты давай вокруг смотри. Ага, вон он! Видишь Зиму? — горячо зашептал он, щекоча мне ухо своим дыханием и обдавая запахом водки. — А косоглазый рядом с ним, тот, что в костюме, это Сакато-младший. Видишь? — требовательно повторил он, нетерпеливо поворачивая мою голову в нужном направлении и нисколько не заботясь о том, что может открутить ее ко всем чертям.

— Убери лапы! — потребовал я, с трудом двигая враз онемевшей шеей. Все сомнения в отношении Стрижа куда-то испарились. Теперь я твердо знал, что он и в одиночку способен справиться с Зимой и еще целой шайкой ему подобных. — Все прекрасно вижу, не слепой! А наша братва где?

— А вон, — радостно ощерившись, Стриж ткнул синим от татуированных перстней пальцем куда-то в угол зала, — В засаде пока сидят, герои. Давай пробираться к Зиме поближе, не то заварушка начнется без нас. Ну чего застыл, тормоз?!

— Иду я, иду, — обиженно ответил я, сутулясь под его гневным взглядом и проталкиваясь вперед, к противоположной от входа в зал стене, где возле игрового стола собралась большая группа людей.

Вообще, народу в казино в тот вечер было прилично. Наэлектризованная азартом атмосфера зала искрила возгласами неподдельной радости счастливчиков и раздраженными голосами отыгрывающихся неудачников, с мрачной решимостью норовящих взять реванш за бесчисленные проигрыши. При этом и те, и другие с одинаковой жадностью курили и лихорадочно прихлебывали из бокалов, но ни алкоголь, ни никотин уже никак не действовали на извилины их мозга, вытянутые в прямую линию напряженным ожиданием удачи. Русских здесь было великое множество, гораздо больше, нежели азиатов или американцев, с видом недолеченных дебилов ржущих над своими незамысловатыми шутками. Приблизительно такое же процентное соотношение рас и наций можно встретить в кабаках и клубах Владивостока. Если так пойдет и дальше, то скоро не Япония будет требовать у нас возвращения «северных территорий», а наша братва у них — отторжения южных. По крайней мере, чувствовалось, что россияне здесь уверены в себе, словно находятся дома.

Я подошел к столу и, вклинивая свой локоть между спиной набыченного молодца, тупо взирающего на крутящуюся рулетку, и животом вспотевшего от переживаний типа в дорогом костюме, грызущего в нетерпении бриллиантовую печатку на пальце.

Пытаясь придать себе такой же самоуверенный вид, я одернул Стрижа, чуть не ввязавшегося в перепалку с толкнувшим его мордоворотом, поправил пистолет, сбившийся набок под ремнем джинсов и, совершив последний рывок, оказался в непосредственной близости от стола Зимы. Вокруг него, словно отгороженное незримой нитью, оставалось свободное пространство, которое никто почему-то не стремился занять. Впрочем, внимательно приглядевшись, я выяснил причину такого загадочного поведения посетителей казино. Человек семь или восемь японцев, одетых в строгие костюмы и белые рубашки, окружили надежным полукругом угол зала, в котором вольготно расположился Зима, один занимающий целый стол. Тем же, кто рискнул бы прорваться через кольцо японцев, пришлось бы познакомиться с братками Зимы, очень несимпатичными здоровяками, толпящимися вокруг стола и в благоговейном молчании взирающих на своего патрона, словно свора псов, ждущих команды хозяина и готовых в куски разорвать любого, нарушившего покой играющих.

Игроков было всего двое. Сам Зима, смуглый черноглазый брюнет с тонкой щеткой щегольских усиков, за которыми он, надо полагать, тщательно ухаживал, и полный японец приблизительно моих лет, щурящий в презрительной усмешке заплывшие жиром щелочки глаз и небрежно перекатывающий во рту здоровенную сигару.

— Странно, — пробормотал я, дождавшись, когда Стриж присоединится ко мне, — Я, честно говоря, думал, что Зима по крайней мере блондин. За что ему такую кличку дали, не знаешь?

— Знаю, — хрипло ответил Стриж, облизывая пересохшие губы, — Отмороженный он на всю голову, вот и все. А внешность тут значения не имеет. И братва у него такая же, волчары конкретные. Ты вот что, Саня, — ласковым голосом доброго товарища посоветовал он, — ты попробуй-ка проскользнуть мимо япошек и затихариться вон в той нише. Стрелять оттуда — милое дело, все как на ладони будет видно.

— Сам пробуй, — отозвался я, донельзя возмущенный его предложением. — Ты что же это, хочешь, чтобы меня пацаны Зимы в котлету перемололи?!

— Ну, — смутился он, поняв, что я разгадал его коварный замысел, — на самом деле не все так плохо могло бы получиться. Ладно, струсил, так и скажи.

— Ага, — ехидно прищурился я. — Струсил. Придется тебе, герой, самому обживать эту идиотскую нишу.

— Нет, я не могу, — решительно воспротивился Стриж, делая вид, что приглядывается к нише, — Размерчик не мой. Я в эту щель и наполовину не втиснусь. К тому же как я буду пробираться сквозь строй косоглазых, ты подумал? Мужчина я видный, не то что ты, — добавил он, безуспешно норовя посмотреть на меня сверху вниз. Из этой затеи у него ничего не вышло, потому что рост у нас с ним был одинаковый, — Короче, по всему выходит, что идти придется тебе, Саня.

— Нет, — отрезал я. — Нет — и точка.

— Из-за таких, как ты, и срываются самые продуманные операции, — горячо осудил Стриж мой отказ пойти на мучительную смерть ради его бредовых идей, — М-да. И что ты предлагаешь?

— Ждать, когда кинаевцы сцепятся с людьми Зимы, — спокойно сказал я. — А стрелять можно и отсюда. Ты ствол-то не потерял еще? Глянь, это не твой валяется на полу?

— Помалкивай, юморист, — огрызнулся Стриж, начиная тем не менее лихорадочные поиски оружия, принесенного нам дебелой официанткой в качестве закуски.

Нащупав наконец под джемпером пригревшееся там тело пистолета, он облегченно вздохнул и бросил на меня быстрый взгляд, словно проверяя, не заметил ли я его минутной слабости. Я, естественно, заметил, о чем и дал ему знать нахальной ухмылкой.

— Ты того, — проворчал Стриж, — ты заканчивай скалиться. Смотри, начинается! — почти выкрикнул он, хватая меня за руку.

Высвободив свою конечность, я тоже притих и принялся заинтересованно наблюдать за развитием событий. Бойцы Киная, возглавляемые дюжим Серегой, в количестве пяти человек топтавшиеся неподалеку от нас и скучавшие без дела, заметно оживились. То ли по приказу Зимы, то ли по собственному почину один из его людей, крепыш в мятом костюме, отделился от группы своих собратьев и опрометчиво пересек магическое кольцо, состоящее из охранников-японцев. Если с ними кинаевцы связываться явно не хотели, то своего соотечественника они встретили с видимым удовольствием. Чувствовалось, что парни немного застоялись в тесноте казино и им чертовски хочется поразмяться. Тип в мятом костюме, раздраженно обернувшийся на коварный тычок в спину, тут же получил целый ряд новых. Били его от души, одиночными ударами и сериями, короткими хлесткими «двойками»-«тройками», демонстрируя закрепленные в спортивных залах навыки боевых единоборств и подлые приемы уличной драки, не позволяющие упавшему даже помыслить о том, чтобы встать на ноги, не говоря уже о возможности выжить после такой мясорубки. Ведь кинаевские ребята и были, по сути, мясниками, старательно выполняющими любимую работу. Глядя на них, я сильно засомневался в расхожем мнении, гласящем, что все мы рождаемся на свет для того, чтобы самим лепить свою судьбу. Нет, эти полулюди уже в пеленках были предназначены для того, чтобы в будущем рвать ударами ног селезенку противника, дробить кулаками нос и челюсти бедолаги и ухмыляться, стирая с лица брызги крови. Такими, как они, рождаются, а не становятся.

Браток Зимы, точнее, то, что от него осталось, куском сырого мяса хлюпал на полу, мелко подрагивая в агонии. «А ведь мы так не договаривались, когда составляли с Кинаем план действий», — мелькнуло у меня в голове. Его бандиты должны были лишь пошуметь, отвлекая на себя внимание, и только. Но, видимо, слишком много поставил на карту Кинай, потому и приказал своим быкам действовать наверняка, нарушив даже святое правило не устраивать разборок в казино. Похоже, Зима тоже понял это. Резко обернувшись на истошный женский вопль, разорвавший наступившую вдруг в зале тишину, он остановил сузившийся взгляд на кинаевцах и что-то процедил своей охране. Сакато, тоже внимательно следивший за дракой, одобрительно кивнул и принялся тыкать пальцем в кнопки мобильника. Бригада Зимы, скорчив зверские рожи, рванулась в атаку, сметая на своем пути все, в том числе и полукольцо японцев-охранников: удивленные и безжалостно раскиданные в разные стороны, они разлетелись по залу, подобно волейбольным мячам.

Но объяснить им, отчего вдруг пропала необходимость в услугах легальных охранников, было некому. Начавшаяся бойня целиком поглотила внимание собравшихся. Сопя и отчаянно матерясь, в центре зала на мигом освободившемся пятаке насмерть рубились противоборствующие стороны. Зима, привстав со стула, напряженно взирал на происходящее, словно догадавшись, что именно теперь, в эти минуты, решается его судьба, его давний спор с дальневосточниками.

— Сейчас! — прохрипел мне бледный как полотно Стриж, выдергивая пистолет. — Давай, Саня!! — и, не дожидаясь, пока я последую его примеру, принялся палить в Зиму.

То, что стрелять Стриж совершенно не умел, я понял сразу. Нет, он мог, конечно, давить пальцем на спусковой крючок, этого я не отрицаю. Но о том, что такое прицельный огонь из пистолета, он не имел ни малейшего понятия. А как иначе объяснить тот факт, что первыми же двумя выстрелами он вдребезги разнес бутылку виски, стоящую на столе Зимы, и голову беспечно покуривающего Сакато-младшего? При этом самого Зиму, стоящего у противоположного конца стола, он умудрился даже не оцарапать.

— Что ты делаешь, идиот?! — волнуясь, заорал я, в азарте совсем забыв, что должен сейчас выскользнуть через запасный выход и отсидеться где-нибудь в безопасности. — Кто ж так стреляет?!! Бери левее!

Взяв левее, Стриж моментально изрешетил какого-то типа, подвернувшегося ему под руку, но в Зиму опять не попал.

— Чертовщина. — пробормотал он, опуская ствол, когда расстрелял всю обойму, — Заговоренный он, что ли?

Отвечать этому криворукому балбесу у меня не было ни времени, ни желания. Потому что, судя по всему, добрая половина посетителей «Асидзури» воспользовалась сегодня услугами рыжей толстухи из бара. В том смысле, что получили от нее стволы. А когда на тебя совершенно неожиданно обрушивается целый град пуль, становится не до разговоров. Умнее всех в этой ситуации поступил Зима. Грохнувшись на пол, он заполз под стол и затаился там, справедливо рассудив, что сейчас это одно из лучших мест в зале. Нас со Стрижом не убили сразу лишь потому, что толпа, обезумевшая от обилия свалившихся на ее голову свежих впечатлений, принялась ломиться к выходу, дико крича и ломая кости. Она-то и сбила прицел людям Зимы, стреляющим в нас.

— Стриж, братишка, уходим! — надрываясь, закричал я напарнику, догадываясь, что зал через считанные секунды опустеет, передышка истечет и уже ничто не помешает стрелявшим в нас превратить Стрижа в дуршлаг, а меня — в чайное ситечко. При этом я отчаянно вцепился в плечо окаменевшего Стрижа, безуспешно пытаясь сдвинуть его с места.

— Уходим? — глупо удивился он, тараща на меня округлившиеся глаза. — Как это? А Зима?

— Да хрен с ним! — взвыл я, с тоской улавливая свист пуль, грызущих стену, возле которой мы стояли. — Убьют ведь, дурень! Уходим!!

— Ну уж нет, — заявил Стриж, решивший проявить принципиальность в самый неподходящий момент. — Вот он, Зима, под столом, видишь? Я подписался его пришить, и я это сделаю!

— И-ди-от! — проорал я в спину стремительно удаляющемуся напарнику, огромными скачками, словно кенгуру, преодолевающего расстояние, отделявшее его от Зимы.

Московский авторитет, заметив приближение врага, не растерялся.

— Сюда! — громко заверещал он, созывая своих подчиненных. — Ко мне, уроды!! А-а-а!!! — Это Зима, осознав, что ждать подкрепления придется долго, метнулся навстречу Стрижу, всадив свою чернявую голову в живот нападавшему.

Сцепившись в клубок, они покатились по мраморному полу, ломая мебель и кряхтя от натуги. Трудно было сказать, кто победит в этом странном противостоянии. Лично я поставил на Стрижа и решил пока не вмешиваться в их поединок. Охранники Зимы, к сожалению, не разделяли моего мнения. Сразу двое из них, вырвавшись из мятущейся толпы, оказались возле дерущихся, держа пистолеты наготове и не решаясь, видимо, пустить их в дело — так ^переплелись тела противников. Наконец один из них, считавший себя, наверное, неплохим стрелком, поднял оружие и дважды выстрелил. Раздался приглушенный крик и… перемазанный кровью Стриж вскочил на ноги, словно ошпаренный, озираясь по сторонам и шумно дыша. А Зима остался лежать на полу, удивленно уставившись в потолок остановившимся взглядом и булькая фонтанчиком крови из перебитого горла. На лицо охранника, только что на глазах у всех пристрелившего своего босса, было страшно смотреть. Гамму чувств, отразившихся на нем, и описать-то невозможно, столько оттенков в ней было.

Впрочем, на глазах у всех — это громко сказано. Кроме меня и его приятеля, тупо таращившегося на труп Зимы, никто ничего не заметил. Был, правда, еще Стриж, по своему обыкновению мешающийся у всех под ногами, но его уже можно было не принимать в расчет. Бойцы Зимы, понимающе переглянувшись, дружно вскинули пистолеты, целясь в моего напарника, теперь уже бывшего. Их логика была ясна, как божий день. Сейчас они угрохают Стрижа, сунут ему в руки свой ствол и объяснят подбежавшим дружкам, что киллер все-таки добрался до своей жертвы раньше, чем они смогли ей помочь. Такой вот незатейливый расклад. И мне в нем светила только одна роль. Роль свидетеля, быстро-быстро убегающего с места убийства, чтобы не составить компанию трупу, равнодушному ко всему творящемуся вокруг.

Наверное, так я и должен был поступить, не знаю. Если честно, я уже почти сорвался с места, вертя головой в поисках потайной двери, ведущей из игрового зала на кухню, когда вдруг поймал на себе взгляд Стрижа. Тот, несомненно, тоже осознал, какие невзрачные перспективы выпали на его долю, и, быть может, почти смирился со своей печальной участью. Но в глазах его, ставших вдруг ярко-голубыми, словно близость смерти смыта с них белесый налет ежедневного пьянства, светилась такая безмерная тоска и немая мольба о помощи, что я вздрогнул и остановился. Продолжать жить, неся через годы этот взгляд, словно тяжкую ношу, я не хотел и не мог. И это не пустые слова, просто мой дурацкий характер известен мне лучше, чем кому бы то ни было. Вести бессонными лунными ночами беседы с ясноглазым призраком Стрижа мне совершенно не улыбалось. Достаточно и тех воспоминаний, что я вынес с чеченской войны, навещающих меня в самые неподходящие моменты и заставляющие глядеть на окружающий мир с мрачной ухмылкой.

Поэтому я чертыхнулся и сунул руку за пояс. Выхватить пистолет, сдергивая вниз флажок предохранителя, и сделать два выстрела — на это ведь не надо много времени, правда? Бойцы Зимы умерли, так и не успев понять, что за сила проделала в их сердцах маленькие черные дыры. А я превратился в человека, совершившего двойное убийство, да еще на территории иностранного государства. Матеря про себя Стрижа, втянувшего меня во все это, и комбата Еремина, твердившего, что разведчик, даже если он всего лишь врач разведбата, должен уметь стрелять виртуозно, я зло уставился на хлопающего ресницами Стрижа.

— Ну что, чуть не допрыгался, киллер хренов?!

Стриж скромно отмолчался, шмыгая носом и изображая из себя жертву обстоятельств.

— Быстро за мной, — скомандовал я, краем глаза уловив приближение многочисленной орды телохранителей Зимы, пробившихся наконец к телу босса.

Не думая больше о Стриже, я разрядил обойму в темную массу, набегающую на меня, отшвырнул бесполезное теперь оружие и метнулся к двери, замаскированной под окно. Рывком сорвав затрещавшую ткань портьеры, я навалился на дверь и с ужасом понял, что она прочна, словно гранит. Нечего было даже думать вышибить ее плечом. Плюнув со злости, я обессилено прислонился к стене, тяжело дыша и проклиная тот день, когда купил билет на рейс 773, доставивший меня в Японию. К счастью, подбежавший Стриж понятия не имел о мучениях, терзающих мою душу. Не останавливаясь, он вынес дверь вместе с фрагментом косяка и с ревом помчался дальше, распугивая обмерших поваров. Я припустил за ним, довершая разгром кухни и переворачивая по дороге большие кастрюли с булькающим в них варевом и тележки с посудой, усложняя тем самым жизнь своим преследователям. Жалобные крики познакомившихся с кипящим содержимым кастрюль и поскользнувшихся на осколках посуды звучали в моих ушах сладчайшей музыкой.

Проскользнув вслед за Стрижом в полутемный коридор, ведущий, как мне показалось, на улицу, я захлопнул за собой дверь, щелкнул замком, запирая ее изнутри, и, пробежав по инерции еще несколько шагов, уткнулся носом в спину неожиданно остановившегося приятеля. Ах, вот оно в чем дело! Руководство «Асидзури» оказалось столь предусмотрительно, что не поленилось поставить охрану даже на черный вход, о существовании которого мало кто знал. И теперь невысокий плечистый охранник махал у нас под носом резиновой дубинкой, явно рассчитывая напугать Стрижа подобной пустяковиной. Осознать свою ошибку ему было не дано. Мой напарник выбросил вперед мощные лапищи и, обвив шею бедолаги, словно осьминог, в считанные секунды превратил ее в бесформенный комок рваных мышц и переломанных позвонков. Никогда прежде я не видел, чтобы человека задушили так быстро.

Потрясенный, я невольно выругался и устремился за Стрижом, выломавшим очередную дверь и ушедшим из поля зрения. Я не ошибся, коридор и в самом деле вел на улицу. Точнее, на задний двор «Асидзури». Здесь пока было тихо, но с противоположной стороны, где располагался центральный вход, доносились беспокойный треск автоматных очередей и хлопки пистолетных выстрелов, вплетающиеся в незатейливую мелодию полицейских сирен, окружающих район. Похоже, ребята-автоматчики Киная все-таки ввязались в беседу то ли с полицейскими, то ли с людьми покойного Зимы, отстранено подумал я, наблюдая за странными действиями Стрижа. Только что он несся вперед, словно разъяренная рысь, и вдруг замер, раскинув руки, будто норовя поймать в свои объятия порывы ледяного ветра, продирающего до костей и бьющего в лицо резкими упругими порывами.

— Ну что еще? — недовольно прошипел я, подбегая к нему и складываясь пополам в приступе сухого кашля. Дав себе зарок в будущем курить поменьше и заранее зная, что не исполню его, я сказал: — Что случилось, Стриж? Какие проблемы?

Вместо ответа он бесформенной массой рухнул на стылую землю, закатив глаза и бессмысленно бормоча что-то себе под нос.

— Хватит валять дурака! — рявкнул я, донельзя разозленный его совершенно непотребным поведением, — Нашел время кривляться! Вставай!! Или ты успел стянуть на кухне бутылку и напился по дороге?

Встревоженный этой мыслью, я ухватил Стрижа, норовя поставить его на ноги, и тут же отпустил обратно на землю тяжелое тело. В боку у Стрижа зияла рана, и кровь обильно лилась из нее, густея и замерзая на ночном морозе, сковавшем Отару. Когда он успел обзавестись этой раной, так и осталось для меня загадкой. Как осталось загадкой и то, откуда у него взялись силы выламывать двери и носиться по «Асидзури» с такой дырой в боку. Внимательно осмотрев человека-загадку, я тихонько присвистнул и задумался. Было очевидно, что помочь ему способна лишь немедленная операция. Плюс переливание крови, которой он уже потерял немало, и еще бог знает, сколько потеряет прежде, чем появится возможность оказать ему нормальную медицинскую помощь. Если такая возможность появится вообще. Я стянул с себя рубаху и свитер. Поспешно натянув свитер обратно, я разодрал рубаху и принялся торопливо перевязывать Стрижа, не подающего признаков жизни.

Конечно, умнее всего было бы бросить его здесь. Кровопотеря и ночной холод быстро сделают свое дело, и утром полиция подберет окоченевший труп моего приятеля, избежавшего ненужных мучений и покинувшего этот гнусный мир не приходя в сознание. Да и мои шансы спастись в одиночку неизмеримо возрастали. Поглощенный раздумьями, я тем не менее продолжал работать руками, привычно тампонируя рану и стараясь потуже стянуть коротковатые лоскуты рубахи, сползающие с могучего торса Стрижа. Наложив наконец повязку, я осмотрелся вокруг, дуя на окоченевшие пальцы и мечтая о сигарете. Бесхозных сигарет во дворике «Асидзури» я не приметил, зато увидел кое-что другое, заставившее меня оставить в покое Стрижа и направить свои усилия в совершенно другое русло. Неподалеку от нас скромно стоял старенький микроавтобус, белый «таун айс» с оцарапанными боками. Ключа в замке зажигания, естественно, оставить никто не потрудился. Я пнул полуспущенное колесо автомобиля, напряженно ожидая воплей сработавшей сигнализации.

Но то ли машина была слишком старой, чтобы владелец утруждал себя установкой сигнализации, то ли он просто не посчитал нужным нажимать на кнопку пульта — так или иначе всплеска автомобильных эмоций не последовало. Обрадованный этим открытием, я распахнул водительскую дверь и, вооружившись валявшейся в «бардачке» отверткой, принялся ковыряться в креплении замка зажигания. Уж что-что, а такие мелочи в устройстве японских автомобилей были мне хорошо известны. Сам, слава богу, не первый год езжу на «японце», хоть и праворульном, но надежном и дающим немыслимую фору отечественным развалюхам. Впрочем, в данной ситуации привычка к правому рулю служила лишь дополнительным преимуществом. Отколупав панель и выбросив ее из салона, я ухватил щипцами, тоже обнаруженными в «бардачке», язычок, торчащий из замка зажигания, и повернул его, молясь про себя, чтобы у аккумулятора хватило энергии провернуть стартер. Микроавтобус натужно завыл и вдруг завелся, простуженно чихая и дрожа всем своим изношенным организмом.

— Вот так-то лучше, — удовлетворенно пробормотал я, тоже чихая и чувствуя, как меня начинает потряхивать от холода.

Но возвращаться в «Асидзури» и требовать в гардеробе оставленную там куртку мне почему-то не хотелось. Впрочем, через несколько мгновений я уже согрелся. Стриж весил раз в двадцать больше, чем казалось с виду. Процесс перетаскивания его тела в микроавтобус сопровождался непрерывной руганью в адрес этого обжоры и пьяницы, нагло игнорирующего диеты и осложняющего тем самым мою и без того нелегкую жизнь. Свалив Стрижа на сиденье, я устало выдохнул облачко пара и, ухватившись за руль дрожащими после такого нечеловеческого напряжения руками, вскарабкался на водительское место. Повозился немного, подгоняя кресло под свои размеры, включил фары и, убедившись, что бензин в баке еще есть, воткнул передачу. Автобус запыхтел, набирая обороты, и медленно выехал со двора «Асидзури», подслеповато обшаривая светом фар темные углы и закоулки.

— Стриж, — обернувшись, позвал я, когда мы выехали на улицу и вклинились в редкий поток машин, движущихся в сторону скоростной магистрали Отару-Хокадате. — У тебя, часом, сигарет не осталось? Молчишь? Сроду у тебя ничего не допросишься, — огорченно пробормотал я, одной рукой придерживая руль, а другой обшаривая карманы напарника.

Мародерство принесло свои плоды в виде мятой пачки сигарет и зажигалки, утрамбованных запасливым Стрижом в заднем кармане брюк. Шипя от нетерпения, я извлек то и другое и с наслаждением затянулся, медленно выпуская в лобовое стекло струйку дыма.

— Жить можно, — сообщил я Стрижу, по-прежнему хранящему упорное молчание и лишь изредка принимающемуся издавать нечленораздельные звуки, — Сейчас, дружище, двигатель прогреется, печку включим на всю катушку и с комфортом поедем в Хокадате. А там нас, наверное, Палыч уже заждался, — задумчиво добавил я, разглядывая непривычную разметку дорожного покрытия и стараясь в точности повторить маневры впереди идущего автомобиля, спортивной «хонды»-двухдверки. — Заждался, — повторил я, когда «хонда», выведя меня на скоростное шоссе, уверенно ринулась вперед, маяча все уменьшающимися в размерах рубинами габаритных огней. — Но мы с тобой торопиться не будем, дружище. Нам с «хондами» тягаться не с руки. Автобус у нас старенький… Сам — чайник! — раздраженно заорал я вслед легковушке, пронесшейся мимо и обдавшей нас потоком презрительных звуковых сигналов. — Стал бы я болтаться на скоростной трассе, если б знал другую дорогу! А из этого старья больше ста двадцати не выжать, так что нечего тут пиликать, — остывая, пробурчал я, — и так почти по обочине еду. Нет, ты видал, Стриж, какие уроды на здешних трассах встречаются?!

Стриж сочувственно застонал и принялся теребить рукой рану, норовя сорвать повязку. С трудом успокоив приятеля, я сунул в рот очередную сигарету и сосредоточенно уставился на дорогу, прижимая к полу педаль газа. Автобус, хрипя и вздрагивая, несся по ночному шоссе, вселяя в меня уверенность, что скоро все закончится, Кинай сдержит слово, и максимум через три дня я буду месить колесами своей машины талый снег на улицах родного города. Приятные мечты скрасили автопробег Отару — Хокадате, позволяя незаметно убить медленно тянущееся время и километры. На въезде в Хокадате я уверенно свернул налево, памятуя, что где-то здесь и должен находиться небольшой отель, ставший нашей базой после резни, устроенной посланцами Зимы в особняке Палыча. Отель и в самом деле скоро предстал передо мной, весь в сиянии огней и сирен полицейских машин.

— Мать твою, — пробормотал я, притормаживая и паркуя автобус у какого-то ресторанчика неподалеку от отеля, — Это что ж такое здесь творится?!

А творилось, судя по всему, нечто очень серьезное. По крайней мере два десятка легковых автомобилей и с полдюжины автобусов, оборудованных отличительными признаками полиции Хоккайдо, сгрудились возле отеля, перегородив улицу. Тут и там мелькали низкорослые фигурки вооруженных людей в форме, настроенных, без сомнения, очень серьезно. Трехэтажное здание отеля купалось в лучах направленных на него огней и переживало явно не лучшие времена. Часть стекол в окнах второго этажа — приглядевшись, я с ужасом опознал в них окна наших апартаментов, — была вдребезги разнесена выстрелами, следы которых испещрили его матовую белизну. К моменту нашего приезда стрелять уже перестали, но в воздухе еще остро чувствовался запах пороховой гари и неминуемой беды.

Теперь я начал догадываться, куда и зачем звонил сын Сакато перед тем, как нарваться на пулю Стрижа. Отдавал приказ местным властям начать активные боевые действия против Киная на Хоккайдо, только и всего. Конечно, Сакато здорово прогадал, сделав ставку на москвичей, жизнь их авторитета уже подходила к своему концу, как и жизнь самого Сакато-младшего, но… Но его приказ тем не менее оставался в силе, и именно благодаря ему сейчас маленькие черные фигуры японского спецназа пошли в решительную атаку. Сначала в сторону отеля полетели многочисленные гранаты, струясь в холодном воздухе текущим из них ядовитым газом, а затем на штурм двинулись люди в противогазах, решительно овладевая уже переставшей сопротивляться цитаделью противника.

Все было кончено в считанные секунды. Смешавшись с толпой зевак и телевизионщиков, возбужденно кричавших в микрофоны, я видел, как из отеля вынесли вереницу носилок. То, что лежало на них, было упаковано в черные пластиковые пакеты и, несомненно, являлось останками воинства Киная на Хоккайдо. По крайней мере, серебристую седину Палыча, мелькнувшую через неплотно прикрытую «молнию» мешка, спутать с кем-либо другим было невозможно. Его тело вместе с телами остальных бандитов споро погрузили в медицинский автобус, захлопнули двери и увезли в неизвестном направлении. А вместе с трупом Палыча в неизвестном направлении испарились и мои надежды на скорое возвращение домой. Теперь вопрос о том, через сколько дней я смогу вернуться на желанную Родину, даже не стоял на повестке дня. Зато вместо него появился целый ряд новых, не менее интересных.

Во-первых, как мне теперь вообще выбираться с этого проклятущего острова, если Палыча убили, а связи с Кинаем у меня нет? Во-вторых, на какие деньги это сделать, если всю мою наличность изъяли еще в Киото вместе с документами? И в-третьих, как поступить со Стрижом, который с минуты на минуту может сыграть в ящик? Не то чтобы вопрос номер три беспокоил меня больше других, но тем не менее усилий, уже затраченных на спасение Стрижа, было откровенно жаль. И решать этот вопрос, как ни крути, следовало в первую очередь. И я в полном недоумении вернулся в автобус и тупо уставился на панель. За время моего отсутствия там произошли кое-какие перемены. Стрелка бензобака, дрожавшая последние километры пути на уровне нижней отметки, теперь безжизненно упала, устав, видимо, предупреждать водителя о необходимости пополнить запас горючего. Зато вместо датчика бензобака активизировался другой. Красная лампочка, тревожно мигающая на панели, оповещала, что бензина осталось лишь на пятьдесят километров пути. Хотя на самом деле его осталось гораздо меньше. Пока я толкался возле отеля, а это заняло у меня минут двадцать, двигатель продолжал работать, глушить его я не решился. Так что не стоит сильно удивляться, если машина встанет на ближайшем перекрестке.

Тем не менее я развернулся и бесцельно поехал вперед, блуждая по незнакомым улицам и сам не понимая, куда еду и зачем. Конечно, можно было попытаться разыскать больницу и сдать туда Стрижа, но с таким же успехом я мог передать напарника прямиком в руки местной полиции. А если говорить откровенно, то в руки старика Сакато. Что там рассказывал Палыч о любви этого типа к изощренным пыткам? Думаю, он не откажет себе в удовольствии покуражиться над человеком, пусть по недоразумению, но все-таки застрелившим его сына. Пошарив с сигаретной пачке, я бережно извлек на свет последнюю сигарету и чертыхнулся. Настроения бороться за жизнь свою и Стрижа не было совершенно. Хотелось плюнуть на все, зайти в ближайший полицейский участок и выложить им правду-матку о том, каким образом я оказался замешанным в покушении на жизнь Зимы и Сакато-младшего. Другое дело, шансов на то, что мне кто-то поверит, практически никаких. Для начала отлупят почем зря, отрабатывая на мне свои хитрые самурайские приемчики, а потом, скорее всего, вместе со Стрижом передадут Сакато. Порадуют, так сказать, старика. Но мне-то радовать этого извращенца совершенно не хотелось. А принимать за компанию со Стрижом участие в пытках в качестве жертвы — тем более.

Микроавтобус, словно одобряя мои мысли, дернулся и заглох. По инерции некоторое время он еще катился по асфальту, и я небрежно приткнул его возле какой-то тумбы с возвышающимся на ней обелиском.

— Понастроили памятников, понимаешь. — пробурчат я, вылезая на улицу и со злостью хлопая дверью. — Ну и где теперь брать деньги на бензин?

Ответа на этот вопрос не последовало. Как, впрочем, и ответа на вопрос, зачем мне, собственно, этот самый бензин понадобился, раз ехать все равно некуда?

— Молчишь? — пробормотал я, обращаясь к тумбе, — Ну молчи, молчи. Гм, а это что еще такое?

Подняв глаза, я с удивлением обнаружил на тумбе не обелиск и не памятник, как предполагал раньше, а самый настоящий православный крест. Большой и величественный, он реял в высоте, словно осеняя меня и прилегающий район Хокадате.

— Мать честная! — изумился я, — Это как же понимать надо, а? Никак япошки наш крест где-то сперли и у себя пристроили?! Нет, это ни в какие ворота не лезет!

Возмущаясь, я тем не менее озирался по сторонам, окрыленный робкой надеждой. Раз стоит православный крест, значит, поблизости должна быть и церковь, верно? И не какая-нибудь, а именно наша! Знатоком японской истории я себя считать не мог, но все равно помнил, что японцы — на редкость веротерпимая нация. Пользуясь этим, на японских островах открывали в свое время миссии и верткие улыбчивые католики в шелковых рясах, благоухающие духами, и наши бородатые попы, суровые, пропахшие ладаном и чесноком люди.

— Есть здесь церквуха, есть, — бормотал я, обшаривая взглядом окрестности, — Не может не быть! Кресты просто так не ставят… Ага, вот она, родимая! А раз есть, — продолжил я, припуская трусцой к темному зданию, притаившемуся в переулке, — значит, пускай помогает! Иначе зачем их тогда вообще строить?

Преодолев половину расстояния до ступеней храма, я вдруг поймал себя на мысли, что, если быть откровенным, то в бога я совершенно не верю. И не будет ли в таком случае наглостью с моей стороны взывать о помощи к его служителям?

— Ну уж нет, — решил я, снова пускаясь в путь. — Богу, если разобраться, все равно, верю я в него или нет. В такие пустяки вникать ему некогда, есть заботы и поважнее. Тем более что и стараюсь-то я не для себя, а для раненого товарища. Он, правда, укокошил сегодня пару-тройку мирян, — задумчиво добавил я, прыгая по ступенькам, — но, уверен, уже раскаивается в содеянном. Эй, открывайте, кто там есть! — и забарабанил в дверь, — Спите там, что ли, архангелы?

Вопреки ожиданиям, никто не кинулся отворять мне ворота храма Божия. Вокруг царила тишина, и лишь откуда-то издалека доносились сюда звуки музыки и шум проносящихся автомобилей.

— Так и знал. — пробормотал я, обессилено опускаясь на ледяные ступени и чуть не плача с досады. — Цивилизация, будь она проклята. У попов небось теперь тоже конституционное право на восьмичасовой рабочий день…. Отбарабанил свое — и дуй домой, никто тебя на рабочем месте задерживать не вправе… Черт, неужели?

Вскочив на ноги, я прислушался. Из-за двери донесся шорох и чей-то приглушенный голос, задающий вопрос на японском языке.

— Гм. — неприятно удивился я. — а это что еще за фокус? Сторож там, что ли, по-японски бормочет? Да, ситуация осложняется… Возьмет сейчас и вызовет полицию. И повяжут тебя, Саша Махницкий, за вандализм и нарушение общественного порядка… Ладно, была не была! Отворяй, говорю! — заголосил я, снова принимаясь барабанить в дверь. — Мне тут помолиться приспичило!

— Кто вы? — донесся из-за двери голос с акцентом.

— Дети Божьи, кто ж еще, — буркнул я, удивляясь нелепости подобного вопроса, — Да не бойся ты, открывай!

— Кто вы? — снова настойчиво спросил тот же голос.

— Открывай! — заорал я, физически ощущая, как безвозвратно утекает время. Еще минут тридцать-сорок, и мне останется только сожалеть, что я не дал Стрижу спокойно умереть в Отару. — Мы русские туристы! Православные, мать твою так!! Отворяй калитку, ради Христа!!

То ли упоминание имени Господня сделало свое дело, то ли отчаяние, звучавшее в моем голосе, — не знаю. Так или иначе, послышалось щелканье отпираемых замков, и сбоку, в стороне от центральных ворот, в которые я все это время безуспешно тарабанил, распахнулась неприметная дверца.

— Давно бы так, — проворчал я, подбегая к ней. — Эй, это что за маскарад? Ты зачем на себя рясу напялил, а?

Передо мной стоял японец. Честно говоря, я ожидал увидеть в православной церкви города Хокадате все, что угодно, даже архангела Гавриила, балующегося от нечего делать игрой на своей пресловутой трубе, но к встрече с японцем, одетым в черную рясу священника, был откровенно не готов. Поэтому ошалело уставился на него, с недоверием разглядывая висевший на его шее большой крест.

— Что за шутки? Ты кто, сторож? — на всякий случай уточнил я, норовя протиснуться мимо него в теплое помещение.

— Зови меня отец Николай, сын мой, — важно ответил японец, поправляя солидные очки в золотой оправе и глядя на меня с явной укоризной.

Наверное, ему не очень нравилось то нетерпение, с каким я стремился проскользнуть в храм Божий. А может, ему не нравилась моя физиономия, судить не берусь. Мне, между прочим, его смуглое лицо тоже особого доверия не внушало. Хотя по-русски он говорил чисто, правильно расставляя ударения, но вот букву «л», как все сыны восходящего солнца, не выговаривал.

— Ишь ты, отец Николай… — протянул я, — Так, братан, с тобой все понятно. Из священников есть кто-нибудь? Я имею в виду, из нормальных попов, из наших?

— Если вы имеете в виду под словом «наши» русских отцов церкви — то их нет сейчас здесь, — вежливо ответил японец, продолжая удивлять меня правильностью построения фраз. — А если под словом «наши» подразумевались представители православной церкви, то я к вашим услугам.

— Вот так на! — удивился я. — Гм, я, конечно, извиняюсь, но вы — точно священник? Я-то вас за сторожа принял…

—Отец Николай. — вторично представился он, чуть приметно кивая головой, — Слушаю вас.

— Видите ли, в чем дело, батюшка, — залебезил я, отчетливо понимая, что втереться в доверие к этому типу — наш со Стрижом единственный путь к спасению. — С моим другом приключилась небольшая беда. Ему продырявили пулей бок, совершенно случайно, разумеется. И если вы, дражайший отец Николай, не поможете нам, то мой бедный друг истечет кровью, а его смерть останется на вашей совести. Сомневаюсь, что Господь погладит вас по головке за такую черствость, — на всякий случай пригрозил я, заметив недоверие, мелькнувшее за стеклами очков собеседника.

— А чем я могу помочь? — поинтересовался он, внимательно разглядывая меня из-под припухлых век. — Хотя, кажется, понимаю. Ваш друг, наверное, жаждет причаститься и исповедаться в этот трудный час?

— Что? — опешил я. — Нет, конечно! Ему необходима медицинская помощь!

— Тогда почему вы привезли его сюда, а не в больницу? — Теперь пришла его очередь удивляться. — Подождите, сейчас я вызову по телефону машину из ближайшего госпиталя.

— Стой! — заорал я. — Если б нам надо было в госпиталь, мы б давно туда приехали! Положи трубку, кому говорю!

Японец нехотя опустил сотовый телефон и уставился на меня, ожидая, видимо, дальнейших объяснений.

— Я ведь вроде бы по-русски сказал, что он ранен. Причем рана огнестрельная, в больницы нам соваться нельзя. В общем, у нас кое-какие проблемы с полицией, — нехотя признал я, стараясь не глядеть ему в глаза. — Податься нам некуда, потому и мечемся по всему городу. Кроме как у вас, помощи нам просить больше не у кого.

— Э-э… А как вы поступите, если я сейчас вызову полицию? — вдруг быстро спросил отец Николай.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Наверное, я не дам вам этого сделать, даже для этого мне придется применить силу.

— Так я и знал. — кивнул он, словно найдя подтверждение своим догадкам, — Вы — русская мафия, так? Кстати, угрожать расправой священнослужителю — тяжкий грех, сын мой!

— Плевать. — пробормотал я, — грехом больше, грехом меньше… Так вы поможете нам, отец Николай? Я ведь не шутил, когда сказал, что он очень плох. Он умрет от потери крови, пока мы с вами будем препираться. И, кстати, никакая мы не мафия. Так, божьи овечки, отбившиеся от стада и временно оставшиеся без присмотра пастыря, — елейным голосом добавил я, скорчив самую невинную физиономию, на какую только был способен. Обычно я делаю такое лицо, когда меня на ковер вызывает разгневанное начальство. Как правило, это срабатывает.

— Овечки? — округлил узкие глаза отец Николай. На него, судя по всему, мои ужимки не произвели ни малейшего впечатления. — Гм, сомнительно что-то. Извините, но гораздо больше вы похожи на волка, загнанного в угол.

— Да хоть на мадагаскарскую ящерицу! — вспылил я, — Мы что, так и будем болтать, или займемся делом?

— Идемте. — Отец Николай, шустро перебирая ногами под длинной рясой, распахнул дверь и вышел на улицу. — Показывайте, где находится ваш друг. Как христианин я не могу отказать ему в помощи, окажись он даже убийцей. Хотя как человеку мне все это очень не нравится.

Знал бы отец Николай, насколько он был близок к истине, произнося эти слова, ведя его к микроавтобусу.

Салон машины за время моего отсутствия успел окончательно выстудиться, безжалостно продуваемый ветром, и Стриж, скорчившийся на краешке заднего сиденья, представлял собой весьма жалкое зрелище. Взглянув на него, отец Николай покачал головой и произнес:

— Нам понадобятся носилки.

— Так дотащим, — прохрипел я в ответ, вытаскивая Стрижа из салона и не обращая внимания на его жалобные стоны. — Помогите мне только взвалить его на плечи, а дальше я уж как-нибудь справлюсь.

Однако японец сам сноровисто подхватил тяжелую тушу моего приятеля и легко понес ее один, держа тело перед собой на почти вытянутых руках. Я, никак не ожидая обнаружить такую физическую силу в пожилом человеке, негромко присвистнул.

— Да вы, папаша, никак спортсмен, — заметил я, бегом догоняя японца.

Тот промолчал, быстро поднимаясь по ступеням и дыша ровно, словно переноска тяжестей не требовала от него особых усилий. Следуя за ним, я очутился в темном переходе, ведущем непонятно куда.

— На электроэнергии экономите, что ли? — недовольно спросил я, споткнувшись в полумраке и едва не расквасив себе нос. — Безобразие! Эй, папаша, а куда это вы его потащили? — забеспокоился я, увидев, как отец Николай сворачивает и начинает подниматься по лестнице. — Если прямиком на небо, то рановато еще!

— Я несу вашего товарища в свой кабинет, — не останавливаясь, сухо ответил священник. — Там по крайней мере я смогу его осмотреть. Кое-какие познания в медицине еще сохранились в моей памяти.

— В моей, как ни странно, тоже. — хмыкнул я, взбираясь вслед за ним по крутым ступеням.

В кабинете отца Николая было тепло и уютно. Уложив Стрижа на жесткую кожаную тахту, он принялся разрезать повязку, наложенную мной, бормоча при этом что-то себе под нос.

— Вы где-то учились медицине? — наконец поинтересовался он, поднимая на меня глаза. — Повязка наложена очень правильно, как будто это сделал настоящий врач.

— Учился. — нехотя кивнул я, — Закончил в свое время Военно-медицинскую академию. Сейчас я — гражданский человек, работаю хирургом. — Про то, что последние несколько дней подрабатываю еще и профессиональным убийцей, я предпочел умолчать. — У вас найдется ручка и листок бумаги? Мне необходимо набросать список лекарств и инструментов, которые могут потребоваться в ближайшее время. Правда, я ума не приложу, как вы все это достанете, да еще посреди ночи…

— Не беспокойтесь, — твердо ответил отец Николай, блестя стеклами очков. — Пишите, но торопитесь: вашему другу очень нужна помощь специалиста. Может, его все-таки лучше отправить в клинику? Подумайте еще раз.

— Нечего и думать, — пробормотал я, выводя на бумаге латинские названия, которые были бы понятны японским аптекарям. — Он останется здесь, даже если нашей помощи окажется недостаточно. Так, вроде бы все. Вот держите. — Я протянул ему листок. — Вы ведь латынь должны знать?

— Не только должен, но и знаю, — поджал губы отец Николай, доставая телефон.

— Куда вы собираетесь звонить? — подозрительно поинтересовался я. В самом деле, не слишком ли я доверяю этому японцу, сначала сопротивлявшемуся, а теперь так деятельно взявшемуся помогать нам? Забывать о том, что я нахожусь на Востоке, никак не следовало. Коварство его обитателей давно уже вошло в поговорку. А что, если сейчас он вызовет-таки полицию? Ведь телефонный разговор будет вестись по-японски, я ни слова в нем не пойму.

— Своей дочери и ее мужу, — ответил он, проницательно глядя на меня и чуть заметно улыбаясь. — Вы должны доверять мне. Да и выбора и вас нет.

— То-то и оно, — вздохнул я, — Ладно, звоните.

Японец, быстро набрав номер, принялся отдавать в трубку какие-то команды, время от времени вглядываясь в бумагу с моими каракулями. При этом голос его изменился до неузнаваемости, став хриплым и властным, словно голос обветренного самурайского сегуна, отдающего распоряжения на поле битвы. Откровенно говоря, меня всегда поражала эта способность японцев менять, в зависимости от собеседника, не только интонации, но и тембр.

— Они скоро будут здесь, — сообщил отец Николай, окончив переговоры, — и доставят все необходимое.

— Прекрасно, — кивнул я, разглядывая рану Стрижа. — Они у вас что, волшебниками работают?

— Нет, у них своя аптека, — сообщил японец, подходя ближе. — Может быть, мы пока обработаем рану?

— Неплохая мысль, — вяло согласился я, заранее зная, что от прижигания раны, пока не удалена застрявшая в мышцах пуля, особого толку не будет. — Что у вас есть? Водка, спирт?

— Коньяк, — сообщил отец Николай, доставая из шкафа фигурную бутылку явно дорогого напитка. — Может, вы хотите выпить рюмку для поддержания духа?

— Нет, — усмехнулся я, — а вот от сигареты для поддержания духа не откажусь.

— Курение — пагубная привычка, — важно изрек японец, выкладывая тем не менее на стол початую пачку сигарет, — К сожалению, убедить в этом своего зятя я так и не сумел. Для него и держу здесь табак. Иногда он вечерами навещает меня вместе с дочерью.

— Вы разве здесь живете? — удивился я, закуривая.

— Нет, у меня есть свой дом, как у всех людей. — улыбнулся он. — Просто мне нравится задерживаться по вечерам в своем кабинете.

— Счастливчик, — пробормотал я, пуская в потолок кольца дыма. — Мне бы так. Начальство, думаю, души бы во мне чаяло. А так оно все больше ругает меня за ранний уход с работы…

— Звонят, — прислушавшись, сказал священник. — Пойду, впущу детей. А вы побудьте пока с раненым, хорошо?

— Хорошо, — безразлично согласился я.

Тепло кабинета разморило мое продрогшее тело, и неумолимая зевота принялась разламывать челюсти, норовя вывихнуть их из суставов. Сейчас мне не хотелось ни двигаться, ни думать. В любом случае, следовало поберечь остатки сил для операции. Кровь уже не хлестала из раны, свернувшись в черный блестящий тромб, но пульс моего приятеля, частый и слабый, продолжал внушать серьезные опасения за его жизнь. Внутренние органы, скорее всего, не задеты, решил я, внимательно осмотрев его еще раз. Пуля прошла навылет, застряв в мышцах спины. Повезло, усмехнулся я, вспомнив отчаянную пальбу, обрушившуюся на нас в казино. Могло быть гораздо хуже. Появление на пороге комнаты священника в компании молодой пары прервало мои размышления.

— Это моя дочь, Иоми, — сказал отец Николай, — и ее муж, Атсуо Тарамо.

— Иоми? — удивился я, вглядываясь в черты молодой женщины. То, что в ее жилах текла и европейская кровь, сомнений не вызывало.

— Мать Иоми была русской. — пояснил священник, заметив мой пристальный взгляд. — Все это долгая история и сейчас не время ее рассказывать. Атсуо привез лекарства и инструменты. Все здесь. — Он кивнул на большую спортивную сумку, стоящую на полу.

— Ясно, — пробормотал я, вытряхивая содержимое сумки на стол. — Да, вроде бы то, что надо. Спасибо, Атсуо.

Атсуо ответил мне неприязненным взглядом и отвернулся. Правильно, рассудил я, натягивая перчатки и распаковывая одноразовые инструменты. Поводов для особых симпатий ко мне у молодого японца нет. Интересно, отец Николай рассказал ему, каким образом мы со Стрижом оказались в церкви? Впрочем, через минуту я уже забыл и об отце Николае, и о его недружелюбном зяте, полностью поглощенный манипуляциями в раневом канале. Лишь когда пуля, звонко ударившись, покатилась по дну лотка, я со стоном разогнулся и произнес:

— Давненько мне не приходилось работать в такой неудобной позе. Так, Стриж, теперь мы сделаем тебе пару уколов, ты уж потерпи, дружище.

Стриж понимающе промычал что-то, все еще находясь во власти лихорадочного бреда и бессмысленно тараща в потолок мутные глаза.

— Молодец. — похвалил его я, откладывая в сторону использованные шприцы. — А капельницу, уж извини, придется пока оставить.

Присоединив к системе свежий мешок с кровезаменителем, я измерил давление своему пациенту и облегченно вздохнул.

— Все, — сообщил я собравшимся, с видимым интересом наблюдавшим за моими действиями. — Уложились в тридцать четыре минуты, а это очень неплохой результат, учитывая усталость хирурга и состояние больного. Отец Николай, у меня к вам просьба. Я понимаю, что прозвучит она нахально, но тем не менее, вы не смогли бы подежурить у постели пару-тройку часов? У меня глаза слипаются. Делать ничего не надо, просто понаблюдайте за ним.

— Конечно, — кивнул он. — Идемте, я покажу, где можно прилечь. Может быть, вы голодны?

— Нет. — покачал я головой. Есть, как ни странно, не хотелось. Впрочем, чему тут удивляться, усмехнулся я. После сегодняшних приключений не то что аппетит — потенция пропасть может к чертовой матери. — Если только чашку зеленого чая…

— Сейчас принесу, — понимающе кивнул японец, впуская меня в небольшую комнатку, устланную циновками. — Располагайтесь здесь. Возможно, на бамбуковом ложе вам покажется не очень удобно, но ничего другого предложить я не могу.

— Сойдет, — отмахнулся я, расслабленно опускаясь на пол.

Вскоре священник вернулся, неся свежезаваренный чай, и снова оставил меня наедине со своими мыслями. А их, этих мыслей, теперь, когда отступила тревога за жизнь Стрижа, роилось в моей голове множество. «Что делать». — этот король вопросов, мучивший еще классика отечественной литературы, не давал покоя и мне. Куда податься без денег, без документов? Может, попытаться поискать выход на людей Киная? Не хотелось верить, что всех их перебили в одночасье. Кто-то да должен был остаться в живых. Впрочем, невесело усмехнулся я, оставшиеся в живых сейчас наверняка лягут на дно и ни на какие контакты с сомнительными личностями вроде меня не пойдут. А на Стрижа надежды мало, он, похоже, выбыл из игры надолго. Пусть даже через, несколько дней он окрепнет настолько, что сможет держаться на ногах, толку-то? Рыскать по Хоккайдо в поисках дружков у него все равно не хватит сил. Да и так ли уж нужно искать канал связи с кинаевскими «братками», подумал я, делая глоток из фантастически тонкой, как бумага, фарфоровой чашки, разрисованной хвостатыми драконами, лакомящимися пышными алыми цветами. Захочет ли их босс помочь нам теперь, когда поставленная перед нами задача выполнена, а мы автоматически превратились в отработанный материал? Сомнительно что-то, если воспользоваться терминологией отца Николая. «Придется выкручиваться самому», — рассудил я, подливая себе чаю. Деньги — вот что сейчас представляет для нас со Стрижом настоящую проблему. Будь у нас в заначке несколько сотен тысяч иен, можно было бы попробовать добраться до Киото по железной дороге и уже там разыскать Киная. А так — я пошарил в карманах — в активе имеется лишь горсть мелочи, которой в лучшем случае хватит на покупку пачки сигарет, но никак не на билеты на дорогой экспресс.

«Эх, Палыч, — вздохнул я, — как не вовремя ты сыграл в ящик!» Точнее, не в ящик, а в черный пластиковый мешок, но это сути дела не меняет. Устрой полиция облаву хотя бы на сутки позже — разве сидел бы я сейчас в тесной келье, отчаянно дымя и морща лоб в мучительных раздумьях? Нет, конечно! Я блаженствовал бы вместо этого в роскошном купе поезда, везущего меня через Сангарский пролив с Хоккайдо на Хонсю, стряхивая пепел прямиком в море, мягко покачивающее паром со стоящими на нем вагонами. Море… Я обжегся чаем, сделав слишком большой глоток, и вскочил на ноги, суматошно размахивая руками. Море! Ведь Палыч перед тем, как отправить нас в казино, упоминал о нем! И именно тогда, когда я поинтересовался, как нам следует выбираться с Хоккайдо в случае неприятностей. А я как в воду глядел! Так, и что он ответил мне? Кажется, в Отару нас должно ждать судно… В Отару или Хокадате? Нет, точно, в Отару. И судно это называется шхуной и носит своеобразное имя… То ли «Сагайдак», то ли «Гайдамак»… или нет, «Сайгак»! Я возбужденно заходил по комнате, вознося хвалу своей памяти, не подводящей меня ни при каких обстоятельствах.

Итак, выход все-таки есть, и он прост, как теорема Пифагора. Завтра ночью. — а капитан, так сказал Палыч, будет ждать нас лишь двое суток, — нам со Стрижом непременно надо быть в порту Отару. Мне, впрочем, придется показаться там еще и днем, чтобы познакомиться с капитаном, передать ему привет от Киная и выяснить, куда именно он собирается нас доставить. Хотя какая разница, где он нас высадит на берег, в Иокогаме или Кавасаки? Главное, что это будет уже Хонсю, и добраться до Киото будет проще простого. А там, в Киото, меня ждут документы, деньги и, может быть, Ксения в качестве приза за рискованное путешествие на север Японии.

Усмехнувшись, я покачал головой и приказал себе на время забыть о вредных фантазиях, беспокоящих мой и без того ослабленный непосильным умственным трудом организм. Пока надо исходить из того, что имеется. А имеется у меня раненый Стриж да отец Николай, неожиданно оказавшийся вполне нормальным мужиком. Может, удастся у него перехватить немного денег на дорогу? Взаймы, само собой. Вспомнив бесхозный баул, доверху набитый долларами, который в свое время приволок мне Олег Горенец, я кисло поморщился. Пара пачек из этого баула пришлась бы сейчас ох как кстати! Как, впрочем, и помощь верного друга. «Бывшего друга». — поправился я, вспомнив нашу последнюю встречу. Хотя даже сейчас, несмотря ни на что, позвони я Олегу и попроси его вытащить меня из этой западни — уверен, он помог бы мне, дотянувшись не то что до Японии — до самой преисподней. Но звонить Горенцу я теперь не имел права. Сам ведь хотел оборвать все связи с богдановской бригадой, вот и получил, что хотел. «А на попятную идти не по-мужски», — решил я, терзая пальцами сигаретный фильтр. Сам как-нибудь выпутаюсь, не впервой.

Шаги, раздавшиеся за дверью, заставили меня замереть на месте. Черт, неужели два часа уже минули? Похоже, что так. За скрипнувшей дверью показалась фигура отца Николая.

— Вы так и не уснули? — удивился он, окидывая взглядом прокуренную комнату. — Зря, вам необходимо отдохнуть. Вы не очень хорошо выглядите.

— Знаю. — усмехнулся я, проводя ладонью по небритому лицу. Щетина, отросшая за ночь, неприятно кололась и сухо шелестела под пальцами. — Как Стриж?

— Спит, — ответил священник. — Температура практически пришла в норму.

— Это хорошо, — пробормотал я, — Вы, кажется, хотите мне что-то сказать?

На самом деле я и так прекрасно знал, что именно хочет сказать мне отец Николай. Что-нибудь типа того, что дальше оставаться здесь нам опасно, что он рад бы помочь еще, но это не в его скромных силах и так далее с вариациями на тему дружбы народов. Окончиться его трогательная речь должна была предложением небольшой суммы денег и советом выметаться на улицу, пока не поздно. Изобразив на лице внимание, я приготовился терпеливо выслушать всю эту бодягу.

— Скоро рассветет, — начал отец Николай, поглядывая на меня, — и оставаться здесь дальше вам и вашему раненому другу очень опасно.

Я понимающе ухмыльнулся и кивнул, решив про себя содрать с него денег по максимуму.

— Утром в храме появятся другие служители, и я не могу ручаться, что кто-нибудь из них не сочтет нужным поставить в известность полицию, сообщив о вашем появлении, — продолжил отец Николай. — Поэтому я хочу, чтобы вы уехали отсюда.

— Куда? — иронично поинтересовался я.

— В дом моего зятя, Атсуо. — ответил японец, в упор глядя на меня, — Он, конечно, не очень доволен таким решением, ведь вы подвергаете опасности не только себя, но и тех, кто вам помогает… Но против моего слова он не пойдет. Точнее, против слова Иоми, — улыбнулся он, — но это одно и то же. В Японии дочь не посмеет ослушаться отца. Что вы на это скажете?

— Спасибо, — потрясенно пробормотал я. Честное слово, впервые в жизни мне стало стыдно за то, что я дурно подумал о человеке. — Большое вам спасибо, отец Николай. Только…

— Что — только? — Серьезные умные глаза священника сузились, превратившись в две блестящие щели.

— Только я не могу понять, зачем вам все это надо, — смущенно признался я, отводя глаза, — Ну в смысле, возиться с нами, рисковать своими детьми?

— Я христианин, — просто ответил он, — и для меня это не пустой звук, сын мой. А мои дети… Им тоже полезно будет понять, что ради веры и любви к ближнему надо не только произносить красивые слова, но и совершать поступки. Пусть даже эти поступки и кажутся рискованными.

— А если мы окажемся на самом деле бандитами с руками по локоть в крови и с душами, черными, словно деготь? — опасливо поинтересовался я, пытаясь за поэтичным сравнением скрыть свою тревогу. Неизвестно еще, как утренние газеты распишут нашу со Стрижом деятельность в «Асидзури» и, главное, как воспримет это отец Николай!

— Извини, сын мой, но ты немного глуп, — лучась морщинами желтого лица, сообщил мне японец. — Какой бы из меня получился священнослужитель, не умей я читать в душах людей так же легко, как в книге? Пойдем, надо торопиться. Через несколько минут наступит рассвет.

Подавленный тем, что этот человек, умеющий читать в душах, с ходу распознал во мне глупца, я поплелся за ним. Стрижу в самом деле стало заметно лучше. Щеки порозовели, пульс окончательно выровнялся и лишь черные тени, легшие вокруг запавших глаз, напоминали о том, что у него сегодня были все шансы отправиться к праотцам. Кроме того, к Стрижу вернулось сознание.

— Здорово, — прохрипел он, завидев меня. — Спасибо, что не бросил меня подыхать в казино.

— Пустяки, — отмахнулся я, — За мной был должок. Теперь мы квиты.

— Лады, — согласился он. — Где мы?

— Ты не поверишь. — ответил я. — В русской православной церкви.

— Что, меня уже отпевают? — испугался он. — Стоит ли так торопиться? Я себя прилично чувствую, честное слово! Эй, Саня, ты брось эти дурацкие шутки!

— Какие шутки, мы в самом деле в церкви. Потом все объясню, не ерзай! — прикрикнул я на взволнованного Стрижа, норовящего немедленно соскочить с тахты и смыться отсюда. — Но сейчас мы переезжаем. Атсуо-сан и его прекрасная жена Иоми, — я слегка поклонился молодой паре, застывшей в углу, — были столь добры, что пригласили нас пожить в своем доме. Однако мы не будем злоупотреблять их гостеприимством. — добавил я, глядя на мрачного Атсуо. — и больше чем на сутки не задержимся. Если повезет, завтра ночью мы покинем Хоккайдо.

Отец Николай принялся что-то объяснять Атсуо, и по мере того, как он говорил, лицо молодого японца прояснялось. Видимо, перспектива избавиться от нас в скором времени послужила ему хоть и слабым, но все-таки утешением. Наконец Атсуо поклонился тестю и, подойдя к Стрижу, жестом попросил меня помочь переложить раненого на импровизированные носилки, сделанные из простыни, края которой были крепко намотаны на коротковатые бамбуковые палки.

— Эй! — проявил беспокойство Стриж, когда мы, подхватив его, приступили к погрузке, — Саня, друг, ты ведь не бросишь меня пропадать в каморке этого косоглазого, нет? Надеюсь, говоря о том, что завтра мы смоемся с Хоккайдо, ты имел в виду нас обоих, а не себя одного?

«Ишь как запел», — усмехнулся я, берясь за отполированные концы бамбуковых палок и поднимая вместе с Атсуо носилки.

— Посмотрим, — уклончиво ответил я, пряча улыбку. — Если ты поправишься настолько, что не будешь мне обузой в пути, я, так и быть, возьму тебя с собой.

— Это уж твои проблемы, Гиппократ, как поставить меня на ноги, — заявил он, перекладывая на меня всю ответственность за свое будущее. — Что касается меня, то готов хоть на карачках уползти с этого проклятущего острова. Кстати, как мы выберемся отсюда? У тебя есть план?

— А как же, — ответил я, покряхтывая под тяжестью ворочающегося на носилках беспокойного тела. — Да лежи ты спокойно! — негромко прикрикнул я.

— Ладно, ладно, — согласился Стриж, переставая раскачивать свое ложе. Затем, успокоившись, видимо, в отношении своей дальнейшей судьбы, он снова приподнял голову и .принялся нахально помыкать нами: — Левее, берите, левее, вам говорят! Ушибете еще, криворукие! Айболит, не беги так, Атсуо-сан за тобой не поспевает! Короче шаг, короче! И вообще, держите ритм, парни, а то болтаюсь тут, как орех в скорлупе… В ногу надо идти!

— Спасибо, помощничек, — процедил я, переваливая Стрижа сквозь заднюю дверь в багажник. — Лежи теперь здесь и не дергайся.

— Что, я так и поеду в багажнике?! — возмутился он, оглядываясь вокруг. — Я хочу на сиденье, как нормальный человек! Согласен на заднем!!

— На заднем сиденье поеду я, — сообщил ему я, закуривая, — А спереди обоснуются Атсуо с женой. Так что извини, дружище, но твое место в багажнике.

Захлопнув дверь, я прислушался к злобному бормотанью обиженного Стрижа, покачал головой и сел в машину. Атсуо, молча заняв водительское место, дождался, пока Иоми пристегнется ремнем безопасности, и выжал газ. «Кариб», скрипнув шинами на влажном от тумана асфальте, развернулся и торопливо пополз вперед, шаря светом противотуманных фар в кисельном мареве, плывущем вокруг. Впрочем, нам не пришлось долго блуждать в нем, рискуя врезаться в чей-нибудь небрежно припаркованный автомобиль. Дом родственников отца Николая находился поблизости, на одной из второстепенных улочек Хокадате. Процесс высвобождения Стрижа из багажника и перенос его в дом практически совпал и с рассветом и появлением на улицах первых прохожих. Закончив все по устройству, мы с Атсуо облегченно перевели дух и впервые посмотрели друг на друга с симпатией. Что ни говори, а напряженный труд с привкусом опасности на пересохших губах всегда сближает даже таких разных людей, каковыми были я и этот законопослушный японец.

Уложив Стрижа на широкую кровать в гостевой комнате, я отправился под душ. Теплая вода немного взбодрила меня, но сна, подвесившего на мои веки чугунные гири, прогнать не смогла. Рассудив, что ехать в Отару все равно еше рано, а поспать часок-другой мне просто необходимо, я растянулся рядом со Стрижом, по-братски стащив с уснувшего товарища одеяло. Стриж зашарил вокруг руками, отыскивая пропажу и храпя чуть громче обычного, но вскоре успокоился и затих. Уснул и я, привалившись к его плечу и постаравшись выбросить из головы терзающие меня сомнения относительно плана побега с Хоккайдо. В роли нелегала, нарушающего закон на территории иностранного государства, мне выступать еще не приходилось, и нельзя сказать, чтобы новизна впечатлений особо радовала.

Во сне меня мучили кошмары, один ужасней другого, сменяющиеся с завидным постоянством, и оттого проснулся я совершенно разбитым, как будто и не отдыхал вовсе. Первое, что я узрел, разлепив веки, был тоскливый взгляд Стрижа.

— Саня, жрать хочется — спасу нет! — обрадовал он меня. — Может, тебе стоит пошерстить в хозяйском холодильнике?

— Еще чего! — возмущенно отозвался я, шевеля затекшими членами, — За кого ты меня принимаешь, в самом деле? Навязался на мою голову, проглот!

— Что ж мне, так и подыхать теперь из-за твоей порядочности? — заворчал Стриж. — Скажи им хотя бы, что гости есть хотят! Совесть иметь надо, или как?!

— Тоже мне, гость нашелся, — хмыкнул я, сползая с кровати и тревожно озираясь в поисках сигарет, — Гм, тут ведь полпачки лежало?

— Ну я скурил, я, — не чувствуя за собой никакой вины, признался он. — А что мне оставалось делать? В животе пустыня, поговорить — и то не с кем, ты ведь дрых, как сурок. Вот и убивал время и голод таким образом.

— Будь ты проклят, ненасытный обжора, — с чувством произнес я, тоже мучимый голодом, только никотиновым. — В твоем животе не пустыня, нет, там бездна глубиной с Марианскую впадину! Придется теперь и в самом деле идти попрошайничать…

Ворча себе под нос нелестные эпитеты в адрес Стрижа, я тем не менее поплелся на поиски хозяев, заранее представляя, какую гримасу на лице Атсуо вызовут мои мольбы о еде и сигаретах. В самом деле, он ведь только взял нас к себе на постой, о довольствии речь не шла. Я, правда, не упоминал при нем, что с финансами дела у нас обстоят ничуть не лучше, чем с возможностью найти убежище в чужом городе. Ладно, была не была, решил я, осторожно просовывая нос в комнату, где мелькнула чья-то тень. Увидев Иоми, я смутился. Обращаться с просьбами к женщине мне было стыдно.

— Э-э-э, — начал я, гадая, на каком языке объяснить ей, что в гостевой комнате мечется по кровати обезумевший от голода Стриж, которого, кстати, пора бы перевязать, а мне самому чертовски не хватает пачки сигарет, пусть даже плохоньких.

— Проснулись? — с милым акцентом спросила Иоми, улыбаясь мне своим кукольным личиком.

— Ага, — кивнул я. — Вы что, тоже говорите по-русски, как отец?

— И как моя мать, — подтвердила японка, подходя ближе. — Как чувствует себя ваш товарищ?

— Он немного проголодался, — ответил я, здорово приуменьшив потребности Стрижа.

— Да-да, конечно, — отозвалась Иоми, беря меня за руку и ведя за собой, — Сейчас я дам для него все необходимое. А вы ведь можете разделить трапезу со мной, верно?

— Я — да, — согласился я. — А где Атсуо-сан?

— Мой муж много работает, — вздохнула Иоми. — Бизнес отнимает у него все время и очень много сил. Большая конкуренция, вы понимаете?

— Понимаю. — кивнул я. С каждой минутой мне казалось все более неприличным объедать человека, с таким трудом зарабатывающего на жизнь своей семье.

— У Атсуо больше сорока аптек по всему острову, — продолжала меж тем щебетать Иоми, быстро расставляя на подносе чашки и коробочки с салатами для Стрижа. — Ему приходится целыми днями разъезжать по Хоккайдо.

— Ах, вот оно как, — протянул я, переставая жалеть капиталиста Атсуо, — Сейчас я перевяжу раненого и вернусь. Мне хотелось бы кое-что обсудить с вами.

— Вас устроит японская национальная кухня? — полуобернувшись, спросила Иоми. — Если нет, то в Хокадате есть русский ресторан, я могла бы сделать заказ и…

— Это лишнее, — ответил я, принимая от нее поднос. — Мой товарищ обожает японскую кухню, а я сам предпочитаю после сна крепкий зеленый чай. Если у вас найдется еще и сигарета — будет вообще здорово.

— Найдется, — кивнула она, произнося русские слова так, словно пробовала их на вкус. Чувствовалось, что в своих познаниях чужого языка Иоми была не уверена. А может, просто сказывался недостаток языковой практики, не знаю.

— Прекрасно. — поощрительно улыбнулся я и отправился перевязывать Стрижа.

Завидев меня с подносом в руках, он заметно оживился.

— Давай скорей, чего ты копаешься, — вместо благодарности буркнул он, протягивая руки к подносу, — Ну?!

— Сначала перевязка, — твердо ответил я, доставая медикаменты и раскладывая их на столе.

Стриж взвыл нечеловеческим голосом. Не обращая никакого внимания на вопли истекающего слюной приятеля, я приступил к делу. Рана была чистой, гноя я не обнаружил и остался очень доволен этим фактом. Сделав напоследок уколы, я позволил Стрижу принять полусидячее положение и водрузил ему на колени поднос.

— Ешь, — сказал я. — Надеюсь, ты любишь японскую кухню?

— Терпеть не могу, — пробормотал он, морщась и потирая ноющую после инъекций ягодицу. — Я люблю мясо, а не рыбу и всякие водоросли, от которых балдеют япошки.

— Не капризничай, — попросил я, — Ешь, что дают.

Впрочем, мой совет был лишним. Ощутив на коленях тяжесть подноса, Стриж преобразился. Плотоядно блестя ввалившимися глазами, он принялся с урчанием поглощать одну за другой содержимое коробочек и тарелочек, чавкая и сопя от жадности. Покачав головой, я оставил его в одиночестве предаваться чревоугодию и вернулся к Иоми.

— Что вы хотели обсудить? — спросила она, ставя чайник на низенький столик.

— Видите ли, — пробормотал я, опускаясь рядом с ней на пол и поджимая под себя ноги. То, что у Иоми и ее соотечественников выходило легко и непринужденно, вызывало у меня большие трудности. Ноги, скрюченные в неудобной позе, тут же онемели. — Видите ли, Иоми, — повторил я, косясь на сигаретную пачку, лежавшую тут же, на столе. — Я прекрасно отдаю себе отчет, в какое неудобное положение поставил вашу семью своим неожиданным вторжением. Тем более что присутствие здесь моего раненого товарища только осложняет ситуацию. Меньше всего мне хочется, чтобы у вас возникли какие-либо проблемы с полицией. Поэтому, поверьте, я постараюсь сделать все возможное, чтобы до наступления ночи покинуть ваш дом. Однако для этого мне необходимо прежде побывать в Отару. Прямо сейчас, — добавил я и, не удержавшись, протянул руку к сигаретам. — Мне надо убедиться, что корабль, ожидающий нас, все еще на месте, и договориться с капитаном об условиях нашего морского путешествия.

— Другими словами, — ответила Иоми, поднимая на меня красивые глаза, — вам необходима машина?

— Точно, — отозвался я, пыхтя сигаретой и чувствуя себя ужасным нахалом.

— Пойдемте. — Девушка легко поднялась и, ухватив меня за руку, повела за собой.

Я покорно последовал за ней, отметив про себя, что детская привычка Иоми держаться за кого-нибудь, перемещаясь в пространстве, очень идет ей, придавая очарование беззащитности, которое так ценят в женщинах представители мужского пола.

— Вот, — сказала она, когда мы, пройдя через весь дом, оказались в гараже. — Эта машина — моя. — Иоми указала пальчиком на серебристый автомобиль, стоящий в углу. — Атсуо купил мне ее в прошлом году, но я, честно говоря, редко выезжаю сама. Ключи в замке зажигания. Садитесь, садитесь. — Она подтолкнула меня к водительскому сиденью. — Коробка скоростей автоматическая, так что управлять машиной несложно.

Я покорно опустился в мягкое кресло и принялся подстраивать его под себя. Да, Атсуо явно любил свою юную жену. Если сам он обходился «карибом», автомобилем очень даже, на мой взгляд, средненьким, то для жены приобрел двухместную «хонду-импрез», верткую, удобную и достаточно скоростную машину.

— Вы хотите ехать сейчас? — поинтересовалась Иоми, заметив, с каким восторгом я разглядываю салон ее машины, — Так будет лучше, к вечеру ожидается тайфун. Он придет из России и принесет ветер и много снега. Торопитесь!

— Постараюсь, — ответил я, поворачивая ключ в замке зажигания. Машина вздрогнула и мягко заурчала, словно ожив от прикосновения человеческих рук. — Как открыть дверь гаража?

Иоми нажала кнопку пульта, и ворота гаража поползли вверх.

— Я скоро вернусь, — пообещал я и, захлопнув дверь, выехал на улицу.

То, что к Хоккайдо действительно подбирается очередной тайфун, чувствовалось сразу. Тяжелые низкие тучи, окутавшие горизонт, замерли, казалось, на месте, словно решив навечно поселиться в этих и без того не слишком уютных краях. На улице резко потеплело, и сугробы, оставшиеся кое-где от предыдущего снегопада, съежились и потемнели, словно освобождая место для новой порции снега. То ли от резкого перепада температур, то ли от недосыпания, подтачивающего мой утомленный последними событиями организм, неожиданно разболелась голова. Страдальчески морщась, я потянулся было к аптечке, лежавшей на заднем сиденье, но, вовремя вспомнив, что прочитать по-японски слово «аспирин» все равно не сумею, отдернул руку. И чем сильнее болела голова, тем больше мне хотелось оказаться наконец дома, где все просто и понятно, где не надо просить о помощи абсолютно незнакомых людей.

В общем, меня посетил сильнейший приступ ностальгии, ухудшивший и без того паршивое настроение. Старательно повторяя маневры впереди идущего автомобиля, я без приключений добрался до скоростной трассы и утопил до пола педаль газа, «хонда» взревела мотором и понеслась вперед, разгоняя серебристым телом первые снежинки, уже начавшие в воздухе свой хаотичный танец. При въезде в Отару сразу бросалось в глаза обилие полицейских машин, дежурящих на перекрестках улиц. Было видно, что вчерашняя перестрелка в «Асидзури» здорово всколыхнула сонную жизнь портового городка, заставив его обитателей, носящих форму полиции, стать более бдительными.

Старательно щуря глаза и от души надеясь, что за тонировкой стекол смогу в таком виде сойти за японца, я проследовал в порт и, остановившись возле ворот, выскочил наружу, собираясь заплатить за въезд. Около проходной уже толпилось человек тридцать моих соотечественников, о чем-то ожесточенно спорящих с невозмутимыми полицейскими, не выпускающими их в город.

— В чем дело, братва? — на всякий случай поинтересовался я, выглядывая из-за спин низкорослых представителей закона.

— Да совсем охренели, мать их, — выругался в ответ здоровенный бугай, почесывая широкую грудь, облаченную в тельняшку под зимней «аляской». — Хотели в город выбраться, помыться по-человечески, отдохнуть — так не выпускают же, уроды! Ты случайно не в курсе, что там у них приключилось? Говорят, наши вчера здесь круто повеселились, пальбу устроили, «Асидзури» чуть не в щепки разнесли… Правда, нет?

— Было что-то такое. — неопределенно ответил я. — Слушай, земляк, а ты не подскажешь: в порту стоит еще шхуна «Сайгак»? Может, заметил случайно или…

— Нет, — категорично заявил он, отпихивая от себя собравшихся было потеснить его полицейских, — Убери руки, макака, пока я тебе их не поотрывал по самые уши! Нет. — продолжил он, отбив атаку японцев. — «Сайгак» вчера ночью снялся с якоря и ушел. Мы как раз на рейде были, успели с ним поздороваться.

— Как ушел? — растерянно пробормотал я. — Куда?!

— Вроде на Сахалин собирался, а может, еще куда, не помню, — пожал плечами рыбак.

Я понуро побрел прочь. Последняя надежда покинуть Хоккайдо растаяла, словно снежинка на ладони.

Так, Махницкий, главное — не паникуй, приказал я себе, усаживаясь в машину и запуская двигатель. То, что капитан «Сайгака» оказался сволочью и трусливо сбежал, едва запахло жареным, не повод раскисать. Надо просто хорошенько подумать, и выход отыщется. Твердя эту фразу, словно заклинание, я проехал по улице несколько метров и затормозил. Закусочная, мелькнувшая на обочине, напомнила, что думается мне лучше всего, когда в руках дымится чашка горячего чая или, на худой конец, кофе. К тому же в желудке царила пустота, и давно пора было что-нибудь забросить туда, не дожидаясь, пока он начнет болеть на пару с головой. Припарковав машину, я вошел в заведение и, нащупав в кармане горсть мелочи, смело заказал стаканчик кофе и бутерброд. К моему удивлению, денег вполне хватило, чтобы расплатиться. Тот факт, что это были последние наши со Стрижом деньги, я предпочел не принимать во внимание.

«Все равно, — здраво рассудил я, — эти деньги не могли спасти нас. Поэтому продолжать таскать их в кармане не имело смысла. Итак, придется все-таки Стрижу подключаться к моим суматошным метаниям по острову. Где-то здесь, — я обвел взглядом посетителей кафе, среди которых было несколько европейцев, — находятся сейчас люди Киная, надо лишь суметь выйти на них. Стрижу сделать это будет гораздо проще, как и найти с ними общий язык в случае успеха. Да и ничего особенного от них не потребуется, лишь обеспечить наш выезд с острова, дав немного денег».

Но где их искать, этих кинаевцев? Кстати, вдруг понял я, поймав на себе чей-то внимательный взгляд, этого парня я определенно встречал раньше! Где — не помню, но то, что встречал, — точно! Сердце радостно забилось в предчувствии неожиданно нагрянувшей удачи, и даже головная боль куда-то испарилась. Парень, широкоплечий скуластый увалень, тоже, судя по всему, узнал меня и был доволен нашей встречей не меньше моего. Встав из-за столика, за которым он сидел в компании нескольких приятелей, он подошел ко мне и, радушно улыбаясь, сказал:

— Здорово, братишка! А мы тебя обыскались, в натуре.

— Здорово, — ответил я, чертовски довольный тем, что мои мучения, кажется, подошли к концу. Пока я ломал голову над тем, как найти людей Киная, они сами вышли на меня. — Плохо искали, дружище, иначе давно бы встретились. Палыча грохнули вчера в Хокадате, вы в курсе?

— В курсе, в курсе, — ласково ответил он, зачем-то опуская руку в карман, — Ну что, пошли, браток? Кстати, а приятель твой где? Вы ж вдвоем вчера в казино были?

— Так он же, — начал я, доверчиво поднимаясь из-за стола и делая шаг по направлению к входной двери, — он ведь…

И тут меня осенило. Я вдруг совершенно отчетливо вспомнил, где видел этого улыбчивого типа. Именно из его губ я хотел выбить сигарету во время первого покушения на Зиму, когда лежал на крыше портовой конторы. Следовательно, сообразил я, тупо взирая на него, меня нашли вовсе не люди Киная. А как бы даже наоборот…

— Ну чего встал? — нетерпеливо подтолкнул меня парень. — Пошли скорей, тебя ждут.

— Кто? — помертвев, непослушными губами пролепетал я. Хотя и так было ясно, кто. Старик Сакато с полным набором пыточных инструментов, кто ж еще.

— Не задавай лишних вопросов, — посоветовал он уже без всякой ласки в голосе, — Шагай вперед, ну!

Чувствуя, как дуло пистолета уперлось мне в спину, я послушно засеменил вперед, с трудом переставляя разом одеревеневшие ноги. Дружки парня тоже начали вставать со своих мест, приглядываясь ко мне и не веря, видимо, в свою удачу.

— И чтоб на улице лишних звуков не было, — подталкивая меня к двери, продолжал наставлять меня скуластый. — Ментов японских на помощь не зови, не надо; к тому же пока они расчухают, что к чему, я тебе в печень целую обойму запихаю. Осознаешь? — И он сильно вдавил дуло мне в поясницу.

Ойкнув для вида, я согнулся, будто от нестерпимой боли, и, разгибаясь, в развороте ударил его локтем в висок. Учитывая, что попасть в руки Сакато или его подельников, московской братвы, мне совсем не хотелось, можно понять мое жгучее желание ударить посильнее. Парень молча дернул головой и, закатив глаза, грохнулся на пол.

— Мать твою! — закричал один из его дружков, отрезая мне путь к выходу из закусочной, — Хватайте его, пацаны! Он же, гад, Леху положил!

Окинув его взглядом, я с грустью понял, что тягаться с таким амбалом мне уже не по силам. Добро б еще, один на один. Можно было бы попробовать, а так… Не тратя больше время на бесплодные размышления, я подхватил на руки круглый пластиковый стол и, размахнувшись, швырнул его в витрину. Грохот разбившегося стекла, крики прибежавшего на шум хозяина заведения и вопли моих врагов, видящих, что добыча вот-вот ускользнет, смешались в единую вакханалию звуков, царапнувшую мои барабанные перепонки. Не желая принимать участие в этом сборище кричащих на разные лады людей, я скользнул на улицу, стараясь не оцарапаться об осколки стекла, точащие в разные стороны из краев витрины, словно зубы в акульей пасти.

«Да, полиция в Японии действует по-настоящему оперативно», — злорадно подумал я, падая на сиденье «хонды» и наблюдая в зеркало заднего вида, как подъехавший к кафе автомобиль с включенной сиреной останавливается и из него появляются вооруженные люди в форме. Завидев москвичей, сигающих вслед за мной в проем разбитой витрины и размахивающих при этом пистолетами, словно детвора флажками на новогоднем утреннике, они, не задумываясь, открыли огонь по европейцам, избравшим для своих шумных разборок тихий доселе приморский городишко. Москвичи, сделав для порядка пару выстрелов в ответ, вскоре утихомирились и улеглись на тротуар, окрашивая его присыпанную снежинками поверхность бурыми пятнами крови.

— Вот так-то, — без всякой жалости к глупцам, вступающим в перестрелку с представителями закона, словно они находятся не в Японии, а на улицах родной Москвы, пробормотал я, норовя незаметно отъехать от тротуара.

Полицейские покосились в мою сторону, но останавливать не стали, занятые досмотром тел и места происшествия. На обратном пути в Хокадате я, устав строить планы спасения, один фантастичнее другого, бездумно пялился в лобовое стекло и пытался представить физиономию Стрижа, когда я сообщу ему, что нам в очередной раз не повезло. То-то он, наверное, обрадуется, невесело усмехнулся я, включая «дворники».

Здесь, на продуваемом всеми ветрами шоссе, приближающийся к острову тайфун давал о себе знать сильнее, чем в городе, где ему негде было разгуляться среди бетонных коробок домов. Противно завывая и ощутимо толкаясь в бок машины, он кружил в наступающих сумерках снежные смерчи, периодически кидая на стекла машины пригоршни слепящей мокрой массы, которую, скрипя от натуги, с трудом распихивали в стороны «дворники», чтобы через минуту ринуться в атаку на очередной снежный заряд.

Въехав в Хокадате, я облегченно вздохнул: продолжать движение при такой видимости становилось опасно. Поставив автомобиль в гараж, я вошел в дом и направился в гостевую комнату, собираясь честно рассказать Стрижу о постигших меня несчастьях. Толкнув дверь в нашу обитель, я обомлел. Стриж, удобно обложившись подушками, блаженствовал с телевизионным пультом в руках и довольной улыбочкой на лице. Впрочем, вовсе не просмотр телепрограмм так поднял настроение подранка. А большая бутылка с сакэ, из которой Стриж, довольно сопя, прихлебывал время от времени, пялясь на голых красоток, мелькающих на экране.

— Так, — произнес я, входя в комнату и обессилено опускаясь на кровать. — Так.

— А, Саня. — обрадовался Стриж, размахивая бутылкой, — Наконец-то. Я уж думал, случилось что. Как обстоят наши дела?

— Наши?! — вытаращив глаза, переспросил я, — Какие, черт побери, у меня могут быть общие дела с лежебокой и пьяницей вроде тебя?!

— Ну это ты зря, — обиделся он, продолжая тем не менее одним глазом поглядывать в телевизор. — Если б не мое ранение…

Судя по всему, Стриж находил свое положение весьма удобным. Прикрываясь царапиной на боку, он решил свалить на меня все заботы, а сам тем временем предпочитал развлекать себя спиртным и зрелищем женских прелестей.

— Если б не твое, как ты его называешь, ранение, — прорычал я, выключая телевизор и отбирая бутылку у сопротивляющегося напарника, — я бы давно уже был в безопасности! А так, дружище, боюсь, что моя песенка спета. Твоя, само собой, тоже, — добавил я, заметив, что известие о грозящей мне печальной участи не произвело особого впечатления на Стрижа.

— Да что ты! — сразу обеспокоился он, переводя тревожный взгляд с бутылки на меня, — Надо же! А что, собственно говоря, случилось?

— Ничего, — огрызнулся я, сунув в рот сигарету. — Если не считать того, что шхуна «Сайгак» вчера ночью взяла курс на Сахалин или еще черт знает куда. А Хоккайдо просто кишмя кишит московскими братками, ищущими — кого б ты думал? — правильно, нас с тобой. Зачем? Это уже другой вопрос, и ответа на него я даже знать не хочу, чтобы поберечь свои нервы. Кроме того, местные менты стоят на ушах и готовы перестрелять всех европейцев, лишь бы положить конец творящемуся в последнее время беспределу.

Нарисовав черными красками картину нашего бытия, я удовлетворенно откинулся на подушки, пуская в потолок кольца дыма и наблюдая, как все озабоченней становится физиономия Стрижа.

— «Сайгак»? — наконец произнес он. — Это что, та посудина, о которой толковал Палыч? Гм, Саня, так ведь он это для отмазки лепил, сразу ж видно было! Неужели ты ему поверил?

— Что?! — Я подпрыгнул на кровати. — А ты, значит, не поверил?!

— Нет, конечно, — нагло ухмыльнулся Стриж, — Я ж не лох, как некоторые.

— Чего ж ты раньше молчал?

— Да ты не спрашивал, — пожал он плечами, — Слушай, чудило, а ты что, и впрямь в Отару успел смотаться в поисках «Сайгака»?

— А сам-то ты как думаешь? — процедил я, с ненавистью глядя на ржущего, словно жеребец, Стрижа.

— Я думал, ты билеты на поезд покупать ходил, — утирая проступившие на глазах слезы выдавил он. — Поезд ведь ночью отходит, вот я и подумал…

— Ты бы лучше подумал, где я возьму деньги на билеты! — вне себя от возмущения выкрикнул я, — Тоже мне, Сократ выискался!

— Вот, блин. — сказал Стриж, переставая смеяться. — У тебя что, денег нет?

— Откуда?!

— Да, дела. — протянул он, грустнея на глазах. — У меня тоже.

— Кто б сомневался, — заметил я, наслаждаясь его подавленностью, — Сейчас, надеюсь, ты понимаешь, что кроме «Сайгака» у нас других вариантов и не было? Что теперь делать, ума не приложу.

— Я тоже, — вздохнул напарник.

— Странно, — не удержавшись, съехидничал я, — Ты ж у нас выдающийся мыслитель современности.

— Хорош подкалывать, — попросил он, хмуря брови, — Да, там старикан тебя искал…

— Какой старикан? — удивился я.

— Ну этот… как его… отец Николай, вот, — вспомнил Стриж. — Базар у него к тебе был, я так понял.

— Ясно, — протянул я. — Собирай манатки, Стриж. Сейчас нас попросят освободить помещение.

— В самом деле? — неприятно удивился мой приятель, успевший, видимо, прижиться в доме Атсуо.

— Ага, — кивнул я, выходя в коридор и отправляясь на поиски отца Николая.

Священника я обнаружил в столовой. Поджав под себя ноги, он с достоинством пил чай и что-то говорил своей дочери, смотревшей на него с нескрываемой любовью. То, что эти люди очень привязаны друг к другу, сразу бросалось в глаза. Неловко помявшись на пороге, я кашлянул, привлекая к себе внимание, и сразу нарушил атмосферу доверительной ласки, царившую за столом.

— Добрый вечер, сын мой, — улыбнулся мне отец Николай, но лицо его тем не менее приняло непроницаемое выражение, словно пряча от посторонних глаз те скупые эмоции, которые он мог подарить лишь своей дочери.

— Добрый, отец Николай. — ответил я, опускаясь на пол рядом с ним и беря в руки протянутую Иоми чашку.

— Я не спрашиваю, насколько успешным был для тебя прошедший день, — начал он. — но…

— Но как человек, умеющий читать в душах, — усмехнулся я. — вы и без того уже поняли, что я не сумел решить свои проблемы, так ведь?

Священник кивнул, разглядывая меня из-под бровей, словно решая, как поступить со мной дальше. Я не торопил его, давая старику возможность подумать и вынести свой вердикт.

— Что ж, — наконец произнес он, — Я, без сомнения, знаю, кто сидит передо мной. Ты и твой друг — те самые люди, из-за которых поднялся такой переполох? Это вы были вчера в Отару, чтобы убить сына Сакато и русского бандита по прозвищу Зима?

— Мы, — признался я, вертя в руках остывающую чашку. — Но Сакато пострадал случайно, никто не собирался его убивать. Что касается Зимы…

— Неисповедимы пути Господни. — качнул головой отец Николай. — И я все больше склоняюсь к мысли, что ты стал лишь неразумным оружием в его руках. Конечно, не мне судить, но Сакато был очень дурным человеком. Очень, — подчеркнул он, поднимая на меня глаза, — Впрочем, судить, повторяю, не мне. Сейчас он предстал перед судом Всевышнего, и там ему предстоит дать ответ за свои деяния.

— Отец Николай, — не выдержав, поинтересовался я. — А как вы стали православным священником? И как вышло, что вашей женой стала русская? Вы упомянули вчера, что это долгая история, но мне хотелось бы знать…

— Досужее любопытство есть грех, — осудил меня отец Николай, но тут же, вздохнув, добавил: — Это не столько долгая история, сколько печальная, и мне не доставляет удовольствия вспоминать ее. Как и моей Иоми, — Старик провел рукой по волосам дочери, словно прикасаясь к дорогим для него воспоминаниям. — Так получилось, что мой отец, самурай из клана Касугава, воевал против России во время Второй мировой войны. Позже попал в плен, был отправлен в трудовой лагерь на Дальнем Востоке. Несколько раз пытался бежать, был наказан. Когда закончился срок заключения, он вернулся домой, привезя с собой воспоминания о загадочной стране, которыми любил делиться со мной. А еще он напевал мне русские песни. Ты знаешь, японцы ведь очень любят русские песни, — неожиданно обратился ко мне отец Николай.

— Да, слышал где-то, — отозвался я.

— А я с детства слышал эти напевы и мечтал побывать в краю людей, создавших их. — усмехнулся он. — Из-за этого, наверное, я и пришел впервые в православную церковь. Сначала мне просто нравилась смотреть, как идет служба; а потом Господь вошел в мое сердце. Несмотря на протесты отца, я выбрал стезю священника. Он был очень недоволен тем, что его сын, потомок самураев клана Касугава, не стал воином или, в крайнем случае, юристом или врачом. По-моему, он так и не простил мне этого решения, — задумчиво добавил старик, погружаясь в свои мысли.

— А вы? — осторожно спросил я, догадавшись, что он может еще долго просидеть вот так, отрешенно уставившись перед собой.

— Я? — словно очнувшись, переспросил он. — Я побывал в стране, о которой мечтал. Закончил духовную семинарию и был назначен в этот приход. Церковь, несомненно, учла мое происхождение. Вместе со мной в

Японию приехала молодая жена, мать Иоми. Ее звали Анна, и она погибла. Несчастный случай, — сухо закончил он свое повествование.

Поняв, что дальше лежит черта личного, за которую настоящий японец никогда не впустит чужого, я кивнул, сделав вид, что удовлетворен этими объяснениями.

— А теперь, сын мой, расскажи, что за причины мешают тебе покинуть Хоккайдо? — спросил отец Николай. — Разве невозможно купить два билета на поезд, идущий сегодня ночью на Хонсю?

— Билеты купить, может быть, и удастся, — смутился я, — да вот денег на них у нас нет. В Отару нас должно было ждать судно, но, как выяснилось, оно еще вчера подняло якорь и покинуло Японию. Такие вот печальные дела.

— Это еще не повод унывать. — улыбнулся он, собирая возле глаз тонкую паутину морщин, — Послушай, а как ты оказался замешанным в эту грязную историю с убийством Сакато? Или у вас были личные счеты?

— Какие там личные счеты, — поморщился я, — Просто мне здорово не везет в последнее время, только и всего. Я ведь приехал в Японию как путешественник, хотел по музеям походить, на цветущую сакуру поглядеть… а потом оказался не вовремя там, где мне лучше было бы не появляться. И теперь я вынужден скитаться по вашей стране, всеми гонимый и несчастный, — добавил я, проникаясь искренней жалостью к самому себе и едва не пуская слезу по этому поводу.

— Ну, я думаю, не все так печально, как тебе кажется. — рассудил отец Николай, допивая чай, — Я еще вчера догадался, что вы нуждаетесь в деньгах. Здесь, — он положил на стол пачку банкнот, — сумма, достаточная, чтобы вам спокойно добраться до любого города на Хонсю. А там, — вздохнул он, — вы поступите так, как будет угодно Богу. Я хочу лишь одного, сын мой: помни, что каждый из нас ежедневно делает свой выбор между светом и тьмой. На мой взгляд, ты слишком часто ходишь по темной стороне мироздания и, рано или поздно, тебе придется держать за это ответ. Хорошо, если у тебя найдутся тогда слова, чтобы оправдаться за содеянное тобой.

— Будем надеяться, — пробормотал я, опуская глаза и не решаясь сказать доброму старику, что не собираюсь ни перед кем отчитываться за свои поступки. Спасибо вам, отец Николай, за все. А деньги я вам верну, не сомневайтесь, — заверил я. — Хотя, конечно, я понимаю, что деньги далеко не главное, за что должен благодарить.

Отец Николай важно кивнул и, прочитав мне на прощание еще одно наставление, благословил на дорогу. А я, пожимая его теплую сухую руку, подумал, что несправедливо упрекнул Судьбу.

На большом табло электронных часов, висящих перед входом в железнодорожный вокзал Хокадате, оранжево светились три цифры: 4:45. «Утра», — зевая, подумал я, выбираясь из теплого салона автомобиля на заснеженную улицу. Значит, до отправления поезда остается 20 минут. Билеты, купленные на деньги отца Николая, лежали в кармане старой пуховой куртки Атсуо, которую он милостиво презентовал мне взамен оставленной в «Асидзури». Куртка была откровенно мала мне и к тому же здорово раздражала своим чересчур приметным ярко-малиновым цветом, но выбирать, к сожалению, не приходилось. Утешаясь тем, что Стриж, наряженный в просторный плащ Атсуо, едва доходивший ему до пояса, выглядит еще более нелепо, я вытащил из пачки последнюю сигарету и, смяв пачку, аккуратно выбросил ее в урну. Отныне нашим девизом, который я старательно внушал Стрижу в течение добрых двух часов, должна стать осторожность во всем. «Мы ни с кем не должны связываться», — объяснял я приятелю, таращившему на меня глаза, словно разбуженный посреди дня филин, — ничем не должны привлекать внимания окружающих, в первую очередь полиции, и вообще по возможности стать невидимками.

Взглянув на Стрижа, с раздраженным бурчанием покидающего тесноватый салон «кариба», на котором Атсуо доставил нас на вокзал, я покачал головой и понял, что уж кому-кому, а моему напарнику слиться с толпой вряд ли удастся. Его здоровенная фигура с руками, по локоть торчащими из рукавов плаща, очень походила на огородное пугало и была словно срисована с комиксов про бандитов. Хорошо хоть, удалось уговорить Стрижа побриться, придав ему более-менее приличный вид.

— Ну и погодка, блин. — сказал Стриж, подходя ближе и бесцеремонно хлопая меня по карману. — Где там у тебя сигареты? Доставай, курить охота.

— Закончились, — поперхнувшись дымом от такой наглости, ответил я.

Стриж выздоравливал с невиданной быстротой. Толи японские лекарства, поставляемые неразговорчивым Атсуо, делали свое дело, то ли здоровье, которым от природы был наделен мой напарник, перло наружу, заставляя на глазах заживляться пулевые раны, судить не берусь. В любом случае, температура у него нормализовалась, передвигаться Стриж без посторонней помощи, особенно, когда видел перед собой еду и спиртное, и больших хлопот в дороге с ним не предвиделось. Лишь осунувшееся костлявое лицо, ставшее чем-то похожим на лошадиную морду, да темные круги под глазами напоминали о пережитых им страданиях. Хотя, кто из нас настрадался больше, это надо еще разобраться, подумал я, поворачиваясь к продолжавшему теребить меня Стрижу:

— Чего тебе еще?

— Подкинь-ка мне пару тысяч иен на мелкие расходы, — голосом грабителя с большой дороги потребовал он, алчно блестя глазами.

— Ага, сейчас. — отозвался я, выбрасывая в урну окурок. — Даже и не думай. Знаю я, зачем тебе деньги понадобились. Уж что-что, а твои мелкие расходы для меня давно не секрет. Выпить небось собрался на деньги отца Николая?

— Ни в коем случае. — честно округляя глаза, заблестевшие при слове «выпить» еще сильнее, ответил он, — Сигарет ведь надо купить на дорогу или как?

— Сигарет? — почесал я затылок, — Сигарет надо. Но я лучше сам пройдусь до киоска, а ты пока постой на перроне.

— Ну чего ты, Саня, — плаксиво загнусавил Стриж, окидывая меня пытливым взглядом и, видимо, пытаясь угадать, где я прячу ту небольшую сумму, что удалось сохранить после покупки билетов. — Мы ведь кореша теперь по гроб жизни, а кореша должны доверять друг другу. И делиться, — добавил он, поняв, что доверять ему я не собираюсь.

— Атсуо попроси поделиться, — показал я на собравшегося было отъехать от вокзала японца. — Заодно попробуй пихнуть ему сказку про то, какие вы с ним теперь кореша. Посмотрим, что у тебя из этого выйдет.

Задумчиво поглядев на Атсуо, Стриж вдруг и впрямь припустил к нему бодрой рысцой, держась рукой за больной бок и голося на всю округу:

— Эй, Атсуо-сан! Дружище, погоди!! У меня, братуха, вопросик к тебе имеется! Да и не попрощались ведь толком, не по-людски это, — попенял он удивленному Атсуо, высунувшему голову из окна автомобиля. Не знаю, на каком языке Стриж донес до Атсуо суть своего «вопросика». Как бы то ни было, через минуту «кариб» исчез из вида, мигнув на прощание бордовыми огоньками стоп-сигналов, а Стриж, радостно пританцовывая, принялся топтаться вокруг меня, показывая зажатые в кулаке купюры.

— Вот так-то! — заявил он, бережно пряча деньги в карман. — Япошка, в отличие от тебя, оказался настоящим другом.

— Господи, да на его месте я бы в десять раз больше отдал, лишь бы навсегда отделаться от такого друга, как ты, — вздохнул я.

— Ты просто завидуешь, — ухмыльнулся Стриж, — Ладно, продолжай мерзнуть на улице, а я слетаю за сигаретами. Я мигом. — пообещал он, исчезая в дверях вокзала.

«Вот черт, как бы и в самом деле не напился», — подумал я, беспокойно поглядывая на часы. До отправления поезда оставалось одиннадцать минут. Тот факт, что в Японии задержек поездов не бывает, заставлял меня поминутно оборачиваться в сторону вокзала в надежде узреть там спешащую обратно нелепую фигуру Стрижа. Отправляться на его поиски и окунаться в толкотню зала ожидания, состоящую из пассажиров и полицейских с внимательными прицелами глаз, мне совершенно не хотелось. Но время, оставшееся до отправки поезда, быстро истекало, а вместе с ним таяла и надежда, что Стриж одумается и вернется самостоятельно. Зло ругнувшись, я решительно направился к вокзалу, строя планы достойной мести этому пьянице. Возьму вот и уеду сейчас один, думал я, норовя как можно незаметнее протиснуться сквозь строй пассажиров, дисциплинированно марширующих на перрон, чтобы сесть в поезд. Билеты-то у меня. И что случится со Стрижом дальше — это уже не моя забота. Скорее всего, он станет злым духом, привидением, живущим в доме сердобольного Атсуо Тарамо, пожирающим припасы из его холодильника и пугающим ненароком забредших в гости японцев своей вечно пьяной харей.

Приблизительно так рассуждал я, вбегая в бар и озираясь в поисках своего приятеля. Стриж обнаружился за одним из столиков в компании четверых крепеньких коротко стриженных собутыльников. «Успел уже надраться». — выругался я, глядя на его расслабленно сгорбившуюся спину и быстрым шагом направляясь к столу. На часах бара было 4:59.

— И долго ты собираешься еще рассиживаться здесь?! — вклинился я в мирную, как мне показалось, беседу, текущую за столом.

Стриж при моем появлении как-то совсем увял. Зато его собутыльники обрадовались.

— А, вот и второй нарисовался! — заявил один из них, поднимаясь из-за стола, — Что ж ты нам, брателло, лепишь, будто он еще вчера смотался с Хоккайдо? Обманывать нехорошо!

Стриж, и сам, видимо, знавший, что обманывать нехорошо, тяжело вздохнул и затравленно покосился в сторону выхода из бара. Ой-ой, подумал я, невольно делая шаг назад и бросая взгляд на часы. 5:00. Пять минут до отправления поезда. И куча проблем в виде четырех «бычков», пасшихся на вокзале не иначе как в ожидании нашего появления. Следующий экспресс будет только через сутки, мелькнуло в голове, значит, надо кровь из носу успевать на этот. Иначе до следующего — я обвел взглядом дружелюбные рожи бандитов — ни мне, ни Стрижу дожить не удастся. К тому же в душе я уже попрощался с опостылевшим Хоккайдо и задерживаться здесь у меня не было ни малейшего желания.

— Ребята! — произнес я, делая еще один шаг назад и пытаясь угадать, посмеют они стрелять в баре или нет. — Понятно, что у вас есть тема для разговора. Но здесь чертовски людно. Может, нам лучше поискать другое время и место для беседы, а? Тем более что мы сейчас очень торопимся. На поезд опаздываем, — вежливо пояснил я, заметив удивление на их лицах.

Нет, стрелять не будут, облегченно вздохнул я, видя, как они не решаются извлечь на свет божий стволы, топорщившиеся под одеждой. Поднимать шум пока не входило в их планы, но и упустить свои жертвы они, судя по всему, тоже не собирались.

— Насчет времени — извини, — ухмыляясь, заявил один из них, — Говорить придется сейчас. А насчет поезда ты не беспокойся, он и без тебя доедет, — Его товарищи дружно захрюкали, радуясь этому факту, — Где ж нам с тобой побазарить, браток, — озадаченно продолжил бандит, собирая морщины на узком лбу. — Прям ума не приложу. Может, наш джип подойдет?

— Не подойдет, — отрезал я, нервно поглядывая на часы. 5:01. — Набить тебе лицо, дружище, мне будет гораздо удобнее где-нибудь на улице.

— Это почему? — искренне удивился он.

— На морозе твой труп лучше сохранится, — вежливо объяснил я. — Ну что, вперед, братва? Чего резину то тянуть? Поговорим и разбежимся.

— Пошли, торопыга, — согласился он, недобро скалясь и, видимо, предвкушая удовольствие, с каким будет сейчас вытряхивать из меня душу.

Понимал это и понурый Стриж, медленно вставший со своего места и настолько о чем-то задумавшийся, что забыл даже прихватить с собой купленные сигареты и бутылку рома. Что и говорить, против четверых откормленных бойцов покойного Зимы, неведомо кем теперь управляемых, наша команда могла выставить лишь полтора человека. То есть меня и полукалеку Стрижа, от которого в драке, ясное дело, толку быть не могло.

Впрочем, я и не собирался драться. Добраться до зала ожидания, а там опрометью кинуться к поезду — таков был мой план. Если бандиты не посмели стрелять в баре, то уж на глазах полиции и десятков пассажиров оружие применять точно не станут. Им останется только помахать нам ручкой, усмехнулся я, торопливо покидая бар и слыша за спиной топот тяжелых ног головорезов.

Сделав несколько шагов по залу ожидания, я озабоченно закрутил головой и выругался. Помещение, только что битком набитое людьми, опустело, словно по мановению волшебной палочки. Хотя чему тут удивляться, лихорадочно сообразил я, продолжая озираться по сторонам в надежде увидеть мелькнувшую где-нибудь черную форму полицейского. Пассажиры уже расселись по вагонам, полиция, наверное, тоже сейчас высыпала на перрон, наблюдая за поддержанием порядка, а в зале если и остался кто из служивых, то он наверняка уже упылил в дежурку выпить чашку чаю и передохнуть до следующего наплыва публики.

— Чего встал? Пошли. — Кто-то подтолкнул меня в спину увесистым кулаком.

— Да-да, — растерянно отозвался я, новым тычком направляемый в сторону выхода, в противоположном перрону направлении.

Теперь вопрос о том, как успеть на уходящий с минуты на минуту экспресс, сам собой отошел на второй план. Вместо него передо мной встал другой, гораздо более животрепещущий: понадобятся ли мне теперь вообще услуги этого экспресса? Может, гораздо правильней было бы не терять времени зря, воспользовавшись услугами не железнодорожного, а какого-нибудь похоронного агентства? Хотя на вокзале нас убивать, скорее всего, не станут. Если бы перед бандитами стояла такая задача, они б не стали церемониться, наплевав на полицию, пассажиров и вокзальных уборщиков, которым наверняка не понравилось бы отмывать кровь с чистенького пола вокзала. Нет, им приказано доставить нас живыми, рассудил я, быстро шагая к разъехавшимся дверям вокзала. Поэтому для начала нас со Стрижом изобьют до состояния полной прострации, потом закинут в джип, а дальше начнется самое страшное. Зловещая тень старика Сакато снова возникла передо мной, заставив вздрогнуть.

Бандиты, оказавшись на улице, почувствовали себя гораздо раскованней. То, что победа будет легкой, не вызывало у них никаких сомнений. Правда, эти ребята еще не знали, что из себя представляет мой напарник. Всю дорогу Стриж стонал, морщился, картинно скрежетал зубами, показывая окружающим, какую немыслимую боль ему приходится преодолевать, делая каждый шаг. Однако, оказавшись на привокзальной площади, он преобразился. Стремительно обернувшись, Стриж выбросил вперед руку и всадил в шею идущего следом «братка» странную деревянную иглу. Она оказалось достаточно острой, чтобы пробить кожу и сосуды на шее несчастного, но недостаточно прочной, чтобы уцелеть при этом. Бандит упал на колени, хватаясь за горло, откуда принялась хлестать черная в свете привокзальных фонарей кровь, хрипя и безуспешно пытаясь вырвать из шеи обломок иглы.

Присутствующие, в том числе и я, онемели, круглыми глазами взирая на происходящее. Этого времени коварному Стрижу вполне хватило, чтобы, вооружившись очередной иглой, развернуться и воткнуть ее прямиком в глаз другому головорезу. Пробив глазное яблоко, комком слизи плюхнувшееся нам под ноги, игла глубоко вошла в мозг, полностью исчезнув из поля зрения.

— Мама… — пробормотал крепыш, покрываясь крупными каплями пота и шаря непослушными пальцами в пустой глазнице, словно еще надеясь отыскать канувшую там иглу. — Мама! — проревел он и лицом вниз грохнулся на промерзший асфальт, содрогаясь в предсмертных конвульсиях.

Оставшиеся пока в живых бандиты явно не знали, что и делать. Один из них, правда, попытался еще ударить Стрижа, взметнув ногу с такой силой, словно собирался снести моему приятелю голову одним ударом. Но сделал он это зря, потому что к этому времени я пришел в себя и жесткой «двойкой» в печень успокоил любителя задирать ноги в общественных местах. В момент удара он открылся, словно неопытный первоклассник, и грех было не воспользоваться его оплошностью. Роняя на землю ошметки зеленой рвоты, он скрючился на асфальте, воя сиплым шепотом жалобную песнь о своей напрочь отбитой печени. Четвертого бандита мы со Стрижом добивали вместе, слаженно работая кулаками и словно вымещая на нем всю горечь преследующих нас в последнее время неудач. Когда бандит безвольной массой растекся на земле, перестав реагировать на наши остервенелые удары, я наконец опомнился.

— Стриж! — прокашлял я, тыча пальцем в сторону электронного табло. — Мы ж на поезд опоздали!

— Плевать, — хрипло каркнул он в ответ, надсадно дыша и держась рукой за раненый бок. — Зато оттянулись на всю катушку!

— Да уж, — согласился я, переводя дух, — Только теперь надо отсюда валить вперед собственного крика. Если полиция заметит нас в компании этих отбивных, нам не сдобровать.

— Точно. — Стриж, опустившись на корточки, принялся быстро обшаривать тела противников, из которых трое уже не подавали признаков жизни, — Так, стволы нам еще понадобятся, — бормотал он, бросая мне под ноги пистолеты, — бабки тем более… Черт, а где ключи от тачки? Ах ты, зараза! — С силой дернув, он с треском вырвал карман куртки у одного из бандитов и, вскинув руку в победном жесте, показал мне блеснувший на свету ключ с брелоком сигнализации. — Ну, о чем задумался?! Хватай стволы, и ходу!

Пожав плечами, я подхватил стынущее на тротуаре оружие и вприпрыжку помчался за своим более проворным напарником. Задерживаться на месте безобразной бойни, отмеченной к тому же следами мародерства, мне совсем не хотелось. Нажав на кнопку сигнализации и отыскав по вспыхнувшим габаритным огням джип, ставший теперь нашим, мы погрузились в машину и торопливо покинули привокзальную площадь. Лишь покружив по улицам Хокадате и убедившись, что погони за нами не предвидится, Стриж остановил машину и достал пачку сигарет, тоже экспроприированную у врага, усмехаясь:

— Что-то бледный ты, Санек. Можно подумать, это тебе, а не им палочками для еды в мозгах поковырялись.

— Так это были палочки для еды, — протянул я, — то-то эти штуки показались мне знакомыми. А где ты их взял?

— В баре, где ж еще, — отозвался Стриж, торопливо пересчитывая награбленные деньги, — Что ж мне, с голыми руками, что ли, надо было на этих амбалов переть? Ты их рожи-то видел?

— Видел, — со вздохом ответил я, тоже закуривая.

— Ну а раз видел, значит, понял — либо мы их, либо они нас… Почти две штуки зелени, если пересчитать с иен на наши, — сообщил он, закончив ревизию денежных купюр и почему-то называя «нашими» пресловутые условные единицы с портретами американских президентов. Впрочем, в России уже давно мало кто считает рубль «своим», отдавая предпочтение полновесным долларам.

— Какие будут предложения, Саня?

— Никаких, — честно признал я этот печальный факт, — Можно, конечно, попытаться протянуть еще сутки, дожидаясь следующего экспресса, или сесть на обычный поезд, который будет крутиться по всему Хоккайдо, прежде чем доставит нас на Хонсю… Можно, но что-то подсказывает мне, дружище, что нам этого сделать не дадут. Теперь вокзал, а заодно аэропорт, возьмут под такое плотное наблюдение, что мышь не проскочит, не то что мы с тобой. Видимо, нужны мы этим уродам, ох, как нужны. — Я выругался, все больше склоняясь к мысли, что живым в Японии я нужен одному-единственному человеку. Мстительному Сакато, наверняка назначавшему неплохую сумму за поимку убийц своего пухлощекого сына. — Хокадате, да и весь остров, прочешут уже к обеду, теперь им точно известно, что мы еще здесь. Полиция, скорее всего, тоже подключится. Как ни крути, дружище, а мертвецов за нами числится больше, чем извилин в твоей бестолковой башке.

— Скажешь тоже, — фыркнул Стриж. — Хотя в одном ты прав. Задерживаться здесь нам не резон. Тем более, где нам отсиживаться эти сутки? В гостиницу сейчас не сунешься, а по новой морочить голову этому старикану, отцу Николаю, не хочется… И сами пропадем, и его подставим.

— Об этом не может быть и речи, — согласно кивнул я, — Потому остается только одно. Попытаться уйти морем. И сделать это желательно до того, как наступит рассвет и облава на нас наберет обороты. Если, конечно, в порту нас уже не ждет такая же засада, как на вокзале.

— Это вряд ли, — возразил Стриж, запуская двигатель и отъезжая от тротуара. — Там столько судов стоит, что братков у москвичей не хватит за всеми уследить. На какое-нибудь да проскользнем, а там видно будет. — беспечно добавил он, переключая передачу и направляя автомобиль в сторону порта.

Что именно будет видно, Стриж уточнять не стал. Хотя и без лишних слов было понятно, что он не даст заскучать сунутому за ремень джинсов пистолету. Мы оба дошли до крайности в своем желании вырваться с заколдованного острова, цепко удерживающего нас, несмотря на все наши усилия. Мне так вообще иной раз начинало казаться, что Хоккайдо суждено стать последним в моей судьбе причалом, и отсюда ведет лишь одна дорога — прямиком на тот свет, веселить сатану и его приспешников своими глупыми шутками. На райские кущи я самокритично не рассчитывал ввиду своего бесшабашного поведения при жизни и абсолютного нежелания каяться в грехах.

— Приехали! — известил меня Стриж, оторвав от грустных размышлений, навеянных, несомненно, последней беседой с отцом Николаем, — Вон ворота порта, вон проходная, — потыкал он пальцем, будто я и сам не видел, что к чему, — Что дальше? Пешком пойдем или?

— Находимся еще пешком. — буркнул я. — Давай дуй прямиком через ворота. С охранником в разговор не ввязывайся, просто заплати за въезд, как положено, и все. Не думаю, чтобы у нас здесь возникли проблемы.

— Посмотрим, — ответил Стриж, трогаясь с места и рывком вгоняя тяжелый джип в проезд перед шлагбаумом. — Коннитива, братан! — заголосил он вопреки моим наставлениям, узрев выскочившего из будки охранника. — Держи бабки за въезд и поднимай свою палку, да поскорее, мы торопимся! Давай, давай! — командовал он растерявшимся от такого напора охранником, которого мы, судя по всему, разбудили своим появлением.

Взяв деньги, тот пожал плечами и нажал на кнопку, освобождая нам путь и, наверное, недоумевая: отчего эти суматошные русские вечно кричат и куда-то торопятся? Стриж проехал немного вдоль причала и, остыв, спросил:

— А дальше-то куда, Сань? Здесь посудин, как консервных банок на помойке… На которую проситься будем?

— Сейчас разберемся. Тормози, — приказал я, высматривая местечко понеприметней, куда можно было бы приткнуть машину, не опасаясь, что ее в скором времени обнаружат. — Вон к тем контейнерам подгони джип, между ними его и оставим пока, — распорядился я, показывая направление движения.

— Лады, — пробормотал Стриж, исполнив команду и глуша мотор.

— Пошли, пошлем что-нибудь русскоязычное среди этого железного хлама, — сказал я, выпрыгивая в предрассветную муть наступающего утра.

Стриж молча последовал моему примеру. Потом, размахнувшись, выбросил далеко в море ключ от машины, словно показывая этим, что обратного пути нам уже нет.

— Правильно, дружище. — одобрительно кивнул я, — Я тоже так считаю.

Ежеминутно спотыкаясь о какие-то выступы и балки, торчащие повсюду, мы выбрались на ровное место и побрели вдоль причалов, приглядывая себе судно по вкусу. Большие корабли мы отбраковали сразу, благоразумно рассудив, что их капитаны не станут рисковать, связываясь с парочкой подозрительных типов, болтающихся спозаранку в порту и готовых отправиться хоть на край света, лишь бы выбраться с Хоккайдо. Попытки завязать знакомство с представителями маленьких рыболовецких суденышек, разгружающихся в порту, тоже не увенчались успехом. Пару раз нас просто посылали куда подальше, и мы покорно отходили, цедя сквозь зубы угрозы и проклятия. Стриж при этом еще норовил выхватить пистолет, и под конец я уже всерьез опасался, что он прикончит кого-нибудь на месте за неосторожно брошенное слово.

Впрочем, мое терпение тоже заметно поиссякло к тому моменту, когда на горизонте появилась тонкая полоска встающего солнца, а из необследованных нами судов в порту остались только огромный английский сухогруз и пара чахлых посудин, по сходням которых носились взад-вперед, выбрасывая на пристань ящики свежих, еще живых крабов, наши соотечественники.

— Какое первым закончит выгрузку, то и наше. — шепнул мне Стриж, — Сил нет больше терпеть это издевательство. Если будем продолжать ходить, словно попрошайки, нас точно ни на один корабль не пустят. Надо действовать решительно.

— Ты не забывай, — прошептал я в ответ, — что на судах еще и команда есть. Со всеми нам не справиться, поэтому надо сразу капитана за жабры брать. А вообще, дружище, то, чем мы с тобой собираемся заняться, называется пиратством. За это триста лет назад без разговоров вешали на рее.

— Ну сейчас не дремучее средневековье, чтоб за такие пустяки людей по реям развешивать, — резонно возразил Стриж, — К тому же сначала мы попробуем договориться по-хорошему, за бабки. Если не получится, тогда уж…

Ближайшее к нам судно закончило разгрузку, и на его борт торопливо взбежал низенький японец, принимавший груз на берегу.

— Рассчитываться за товар собирается! — догадался Стриж. — Давай за ним! Да скорее, телепаешься, как…

Поскальзываясь на запачканных слизью сходнях, мы проворно вскарабкались вслед за японцем на борт судна и замерли на покрытой потеками ржавчины палубе, не зная, в какую сторону двигаться дальше.

— Эй, а вы куда? Кто такие? — крикнул нам пожилой рыбак, перебиравший на палубе снасти.

— Так мы… мы с этим, с японцем. — ответил Стриж, толкая меня в бок.

Я закивал головой, но ничего умного добавить к его словам не смог.

— A-а, с Итикавой, — протянул рыбак, возвращаясь к своему занятию. — Шляются тут всякие… Ну идите уж, чего встали-то?

— Да заплутали мы, папаша. — шмыгнув носом, соврал Стриж, — Где тут у вас капитан-то сидит, в какой комнате?

— Комнате! — с невыразимым презрением передразнил рыбак, распрямляясь и оглядывая нас с головы до ног, — Каюта капитана у тебя перед носом, салага! Валите с палубы, бездельники, путаетесь здесь под ногами, ну?! Давай, давай!

Подталкиваемые рыбаком, мы влетели в какой-то люк и понеслись по трапу, рискуя сломать себе шеи.

— Прямо и право по борту! — донесся до нас голос рыбака. — Салаги!

— Сам салага. — глухо отозвался Стриж, озираясь вокруг, — Так, прямо и направо… Это здесь, Саня! Постучаться, как думаешь?

— Еще чего! — возразил я. — Иди смело, ты ж теперь пират, гроза Охотского моря!

— Ой-ой! — скривился «гроза Охотского моря», — Подкалывать мы все мастера, а как до дела дойдет… Ладно, так уж и быть…

Толкнув дверь каюты, мы ввалились внутрь, до смерти напугав своим появлением ведущих денежные расчеты капитана и японца.

— Вы кто?! — рявкнул капитан, седой тип с лицом хронического алкоголика, норовя прикрыть своим телом зеленые банкноты, разложенные на столе. — Кто пропустил?!

— Разговор есть, кэп, — ответил я, присаживаясь на подбитый плюшем диванчик и непринужденно покачивая ногой, — Ты заканчивай свои дела с Итикавой, не стесняйся. Мы подождем.

— А-а, — догадливо протянул капитан, косясь на Стрижа, скорчившего свирепую физиономию. — Так я ж плачу, сколько договаривались… И вовремя, между прочим! Или опять расценки поднимаете? Это грабеж, пацаны, ей-богу! Ладно, сейчас все обсудим, вы покурите пока. Выпивка в баре. — кивнул он в угол каюты и снова повернулся к японцу, ничуть не смущаясь больше нашим присутствием.

Итикава кивнул в нашу сторону и задал вопрос, интересуясь, видимо, что за люди помешали их занятию. Капитан успокаивающе ответил что-то, и они вместе занялись пересчетом стодолларовых бумажек.

— Итак, пацаны, слушаю вас, — произнес капитан, когда Итикава сквозь тесный проем двери испарился из каюты. — Какие проблемы? И вообще, от кого вы?! Что-то раньше я вас не видел!

— От самих себя, — скромно ответил я, пыхтя сигаретой. — У нас имеется деловое предложение.

— Ну, если от самих себя, — хмыкнул капитан, — то ваше предложение меня заранее не интересует. Выметайтесь отсюда, да поживей, пока я не разозлился.

— Да ну?! — подал голос Стриж, успевший прочно обосноваться в углу возле бара. В одной руке он держал бутылку «Абсолюта», а в другой, направленной на капитана, — реквизированный пистолет. — Я бы на твоем месте сначала выслушал людей, а потом бы уже грубил.

— Ах так, — удивился капитан, — Ладно, пацаны, валяйте. Только покороче, нам пора выходить в море. Постойте, а вы, часом, не грабить меня заявились? Зря, сразу предупреждаю. Такие фокусы здесь еще никому с рук не сходили. Как только вы ступите на берег…

— В том-то и дело, дружище. — улыбнулся я, — что на берег мы не собираемся. По крайней мере здесь, в Хокадате. И деньги твои нам без надобности. Более того, мы сами готовы заплатить. За аренду твоей плавающей скорлупы, скажем так.

— И сколько?

— Что — сколько?

— Какую сумму вы собираетесь мне предложить? — весело поинтересовался он, — И в какой валюте?

Стриж молча пересек каюту и уронил на колени капитану туго скрученную пачку купюр.

— Вот, — гордо изрек он, — здесь почти две штуки баксов. Думаю, этих денег с лихвой хватит тебе, старый хорек, чтобы доставить нас на Хонсю. В Кобе или Осаку — нам без разницы, братишка.

— Вы что, издеваетесь? — пробормотал капитан, изумленно разглядывая тонюсенькую пачку, — Да у меня последний работяга в трюме столько за неделю промысла получает! Я ведь на крабе работаю, идиоты! А вы тут лезете со своей мелочью, да еще с таким видом, будто миллион предлагаете! С ума, что ли, посходили?! — разбушевался он, входя в раж и брызгая слюной. Маленькая обезьянка, сидевшая в углу на тонкой стальной цепочке, возбужденно запрыгала на месте, поддерживая, видимо, своего хозяина и усиливая гвалт. — Уматывайте отсюда, и чтоб я вас больше никогда не видел, прощелыги! — заявил напоследок капитан, наливая себе большой стакан водки из бутылки, безжалостно отобранной у Стрижа.

— Нет, дружище, так не пойдет, — продолжая улыбаться, словно не слышал его оскорбительных выпадов, ответил я, — Жаль, конечно, но придется тебя огорчить. Мы не собираемся отсюда уходить. Мне здесь понравилось. А моему товарищу понравился твой бар, так что это дело решенное. А если предложенных нами денег недостаточно, что ж, — перегнувшись, я протянул руку и забрал обратно наши со Стрижом скромные сбережения, — сделаешь разок рейс бесплатно. Тем более что, как выяснилось, ты и без того прилично зарабатываешь.

— Точно, — поддержал меня Стриж, возвращая себе «Абсолют», — С одного рейса этот тип не разорится.

Так что поднимай якоря, братан, у нас туго со временем.

— У вас не со временем туго, — снова зарокотал капитан, обводя нас налившимися кровью глазами, — а с мозгами. Я ж вам битый час толкую, что мне надо на промысел! Сейчас я иду на Курилы, и баста! — крикнул он, ударив по столу с такой силой, что стоявшая на нем бутылка с минеральной водой упала и медленно покатилась, тихонько булькая ритмично льющимся на ковер содержимым.

— Курилы от тебя никуда не денутся, — принялся успокаивать его сердобольный Стриж, подхватывая бутылку и ставя ее на место. — Ты б выпил водички, братан, оно полегче станет!

Капитан молча выхлебал всю бутылку и снова уставился на меня, определив, видимо, инстинктом матерого морского волка, что до разума Стрижа ему не достучаться, даже пытаться не стоит.

— Послушайте меня, парни, — наконец выдавил он из себя. — Даже если я очень захочу помочь вам, то все равно путь на Хонсю для меня заказан. Ну нет у меня права заходить в иные японские порты кроме тех, что на Хоккайдо, понимаете вы это или нет?! Да и не дотяну я ни в Кобе, ни Осаку на этой древней посудине! Это ж вам не океанский лайнер, в конце концов! А береговая охрана? Что вы скажете японцам, они ведь прикажут застопорить машину, едва я углублюсь в их воды?

— Об этом мы как-то не подумали, — признал я. — Куда ж ты можешь нас доставить, кэп? Только учти, что на Курилах нам с приятелем делать нечего!

— Давай махнем на Сахалин, а, Саня? — горячо зашептал мне на ухо Стриж, косясь в сторону капитана, с деланным безразличием раскуривающего толстую сигару. — Есть у меня там один корешок, он в авторитете среди тамошней братвы, должен помочь… Я ему однажды помог, и он не откажет! Соглашайся, Сань, ну чего ты! Ведь другого выхода все равно нет!!

— А документы? — печально возразил я. — Все мои документы остались в Киото, у Киная. Без них я на Сахалине буду киснуть точно так же, как на Хоккайдо.

— Вот чудак, — удивился Стриж. — Моя ксива тоже у Киная, и что? Он, гад, для страховки ее отобрал, чтоб, говорит, ты не сдернул из Японии раньше времени. Ну и плевать на эти бумажки, — азартно блестя глазами, заявил он, — на Сахалине нам братва новые подгонит. Главное сейчас — до дому добраться, а там хоть трава не расти.

— Ох, не нравится мне все это, — уныло процедил я, — Что толку прыгать с острова на остров, как лягушка по кочкам? Добром наши перемещения не кончатся, помяни мое слово!

— А что ты предлагаешь? — разозлился он. — Идти с этим старым дурнем на Курилы?! И чего мы там забыли, можешь мне объяснить? Ты хоть знаешь, что это за дыра, Курилы-то? У-у-у! — Стриж всем своим видом постарался изобразить отвращение к такому богом забытому месту, как Курильская гряда, — Там и людей почти нет, одни моржи да крабы по скалам ползают! Зато погранцы — те точно есть, это ж аккурат граница с Японией! А если ты думаешь, что выбраться с Курил будет легче, чем с Хоккайдо, то ты здорово ошибаешься. Гиблое место, и говорить тут нечего. Ну что ты молчишь, как язык проглотил?

— На Сахалине, между прочим, тоже пограничники водятся, — вяло отбиваясь, напомнил я. — Интересно, что ты скажешь, когда они возьмут тебя за шкирку и попросят предъявить документы?

— Вот мои документы! — Стриж сунул руку в карман и, порывшись, там, подозрительно поинтересовался: — Погоди, а баксы мои ты куда заныкал, брат лихой?

— Да забери, нужны мне эти жалкие две тысячи, — ответил я, возвращая ему деньги. — Не думаю, что пограничники на них польстятся.

— Куда они денутся, — уверенно возразил он, заботливо укладывая купюры поглубже в карман, — Слопают с треском, еще и спасибо скажут. Да я ж тебе сколько толкую, Саня, нам главное до Сахалина добраться, а там все будет — и бабло, и ксивы, и горячие девки, чтобы унять твою тоску по оставшемуся у Киная паспорту. И вообще, брат, нам с тобой позарез надо с Хоккайдо выбираться, ты не забыл? Куда — это дело десятое. Я тебе путевый вариант предлагаю, так что давай решай. — И Стриж отвернулся, обиженный моим упрямством.

— Наверное, ты прав, — выкурив сигарету, рассудил я. — Терять нам с тобой все равно уже нечего, по крайней мере, на Хоккайдо. Не попасть бы только из огня да в полымя с этим хрычом, — кивнул я сторону капитана, дымящего сигарой, словно пароход, — Согласится ли он идти на Сахалин вместо Курил? И как нам его проконтролировать, я ведь в морском деле не соображаю даже на волос!

— А вот как, — Стриж, очень довольный моим согласием участвовать в его авантюре, снова выдернул из-за пояса пистолет и, подойдя к капитану, коротким тычком вбил дуло в рот безмятежно покуривающему морскому волку, — Слушай сюда, рыбачок! Мы решили идти на Сахалин. В какой порт конкретно — нам до фонаря. И если сейчас ты, старая морская ракушка, вякнешь что-нибудь типа того, будто твоя жестянка не дотянет и до Сахалина, — я отстрелю тебе башку так быстро, что ты и моргнуть не успеешь. Веришь мне, а?!

Капитан Стрижу верил. Он усиленно хлопал ресницами, тараща выскакивающие из орбит глаза, хрипел, пачкая ствол кровавой слюной, и явно пытался что-то сказать.

— Да отпусти ты его, Стриж. — поморщился я. — доведешь ведь до инфаркта человека своими выкрутасами. Слушай, а куда он дел сигару?

— По-моему, проглотил. — пожал плечами Стриж, — Да черт с ней, вон целая коробка их стоит!

— М-да, — протянул я и обратился к капитану: — Ну что, дружище, согласен идти с нами на Сахалин?

— Куда ж я денусь, — выплюнув на ковер выбитый пистолетом зуб, прошепелявил тот, — Но вот что я вам, пацаны, скажу. Если вы думаете, что сейчас, захватив мою посудину, вы решите какие-то свои проблемы, — уж не знаю какие, и знать не хочу, с чего это вам так приспичило нелегально смыться с Хоккайдо, — то вы, ребята, очень ошибаетесь. Очень, — повторил он, осторожно дотрагиваясь до вспухшей губы и качая головой. — На Сахалине братва с вами и говорить не станет после такого беспредела. Просто подарят цементные галоши и отправят морскую капусту собирать на дно Охотского моря.

— Не гони, сука! — крикнул Стриж, замахиваясь.

— Мне врать смысла нет, — пожал плечами капитан. — Захвати вы другой корабль — может, у вас и получилось бы что-нибудь, не знаю. Но все дело в том, что моя посудина, — он злорадно ухмыльнулся, — уже давно и надолго зафрахтована людьми очень и очень серьезными. И лучше вам, парни, на свет было не рождаться, чем путать им карты. Я не пугаю, просто предупреждаю, чтоб потом обид не было.

— Спасибо за предупреждение, — усмехнулся я. Может, за капитаном и в самом деле стояли серьезные силы, но вряд ли они смогли бы принести нам больше вреда, чем объединенная группировка москвичей и Сакато. Да и кто в понимании этой морской крысы мог быть серьезным человеком? Какой-нибудь полуграмотный рыбопромышленник, заработавший себе на роскошный джип и возможность швырять деньги в кабаках? Для нас со Стрижом это был не уровень. — С твоими крутышами мы разберемся, не волнуйся. Твоя задача сейчас — доволочь до Сахалина эту ржавую лохань, понял? Но если ты вдруг захочешь глупо подшутить над нами, отколов по пути какой-нибудь фокус, — ну сообщить, допустим, по радио, что судно захвачено, или упрямо потащишься на Курилы вместо Сахалина, пользуясь нашим незнанием навигации, — тогда, дружище, я тебе откровенно не завидую. Терять нам нечего, говорю сразу. Корабль мы потопим, не задумываясь, уж на это у нас знаний хватит. И взрывчатки тоже, — приврал я, хлопая себя по дутому пуховика Атсуо, под которым при желании можно было разместить целый склад гексогена. — Но ты, кэп, перед этим умрешь очень неприятной и болезненной смертью. Это я тебе гарантирую.

— Ясно, — проворчал он, слизывая кровь с губы. — Когда отправляемся?

— Немедленно. — ответил я, вытягивая ноги и откидываясь назад, на мягкие подушки дивана. — И распорядись, чтобы сюда принесли еду и чай покрепче. Мы голодны.

— Ясно, — повторил он, вставая из-за стола.

Возложив контроль за ним на Стрижа, я закрыл глаза, расслабился и тут же задремал. У всех нас есть свои маленькие слабости. Стриж, тот выпить любит, ему это необходимо, как дышать. А я не могу долго обходиться без крепкого качественного сна. Если я не высыпаюсь, то быстро становлюсь нервным, худым, как бродячий пес, а мой головной мозг начинает автоматически отключаться, отправляя своего хозяина побродить во владениях Морфея. Зная за собой эту особенность, я и не пытался сопротивляться. Просто вздохнул и провалился еще глубже в клубящееся подо мной туманное облако сна.

Тяжелые серые волны раскачивали наше утлое суденышко, остервенело швыряя его в разные стороны и словно проверяя на прочность корабль и нервы находящихся на его борту людей. Соленые брызги, ледяной капелью накрывшие меня с головы до ног, заставили сморщиться и крепче ухватиться за крюк, торчащий из лебедки небольшого крана, установленного на корме. Хотя, может, это был и не кран вовсе, а еще какая-нибудь штуковина, необходимая в рыбном промысле, судить не берусь. Мне уже было все равно. Отправляясь в морское путешествие, я и понятия не имел, какая это, оказывается, тоска. Болтаться среди безжизненной мрачной пустыни, лишь изредка видя на горизонте силуэты проходящих мимо кораблей, терпеть вечную сырость и соль, въевшуюся, казалось, даже в мои внутренности, и бесцельно слоняться целыми днями по ограниченному пространству капитанской каюты — таков был теперь мой удел. Периодически я развлекался тем, что выходил на палубу и, вымокнув до костей, жадно хватал ртом морской ветер, бьющий по лицу острыми, как самурайский меч, ударами.

Но долго стоять на палубе было невыносимо, и, чувствуя, что начинаю коченеть, я нехотя возвращался в относительный уют и тепло каюты, бурча себе под нос ругательства в адрес штормящего моря, бестолкового капитана, которого еще ни разу не видел трезвым с момента нашего убытия с Хоккайдо, и Стрижа, самым активным образом этого капитана спаивающего. Впрочем, усмехнулся я, входя в каюту, надо еще разобраться, кто тут кого спаивает. Одного взгляда, брошенного на них, хватало, чтобы понять: оба они отнюдь не стремятся пополнить ряды членов общества трезвости. Самое интересное, что у обоих имелись оправдания своего беспробудного пьянства. Капитан, едва я попытался изъять у него запасы спиртного, встал на дыбы и заявил, что не мыслит себя в море без водки и вообще, на трезвую голову ни черта не соображает и может посадить корабль на мель. А Стрижа я и не пытался образумить или требовать объяснений: бедолага жестоко страдал от морской болезни, видеть не мог еду и поддерживал свои слабеющие силы только ромом, ящик которого он обнаружил в каюте.

Стрижу вообще не везло в этом путешествии. Мало того, что ежеминутные приступы рвоты кидали его ничком на большое эмалированное ведро, специально для этих целей поставленное посреди каюты, так еще и капитанская макака за что-то взъелась на него, норовя укусить, как только он оказывался в пределах досягаемости. Поэтому по каюте Стриж перемещался осторожно, широко расставляя ноги, словно заправский моряк, чтобы ненароком не угодить при нечаянном толчке в объятия кровожадной макаки. При этом он сипло матерился и показывал скалящей острые клыки обезьяне пистолет, обещая пристрелить ее без лишних слов в случае очередного покушения на его жизнь. Макака недоверчиво щелкала языком и делала неприличные жесты, которым, вне всякого сомнения, обучил ее хозяин.

— Ну что там говорит эта скотина, капитан? — вяло поинтересовался Стриж, завидев меня. Глаза у него были мутные, как у дохлой камбалы. — Долго нам еще плескаться в этой соленой луже или как?

— Что он может сказать, — ответил я, подходя к макаке и почесывая ей грудь. Меня обезьяна почему-то не трогала. Стриж по этому поводу неоднократно намекал, глупо ухмыляясь, что она признала во мне собрата по разуму, только бесхвостого, но я предпочитал не обращать на это внимания. Тем более что он, возможно, был прав. А как иначе объяснить тот факт, что мы на пару с этой макакой утюжим море, вместо того чтобы наслаждаться жизнью на берегу? — Говорит, к вечеру Сахалин будет в пределах видимости.

— То же самое он заливал нам и вчера, — скривился Стриж, поднося к губам бутылку. — Но я что-то до сих пор не вижу огней на горизонте.

— Сидя в каюте и не увидишь, — усмехнулся я. — Кэп твердит, что нам помешал шторм. Что ж, особых оснований не верить ему у нас пока нет. Посмотрим, что будет дальше.

— А дальше он либо к вечеру высадит нас на сахалинский берег, либо отправится кормить крабов, которых так любит ловить. — проворчал Стриж, тяжело поднимаясь с дивана и неожиданно шустро устремляясь к ведру. — Вместе со своей проклятущей обезьяной, — добавил он, когда ему полегчало, поднимая ко мне белое как мел лицо. — Вы, кстати, определились, в каком порту он собирается это сделать?

— Вроде бы в Корсакове, — неуверенно ответил я. — Слышал про такой?

— Нет, — качнул головой мой напарник и надолго припал к бутылке. — A-а, какая разница! Тут все равно сплошная тьму-таракань, куда не сунься. Как тут люди-то еще живут, ума не приложу!

— Я тоже, — признался я. — Они, наверное…

В течение доброго часа мы пытались вообразить, что из себя представляют странные люди, по своей воле согласившиеся прозябать на бывшей царской каторге. Это занятие несколько поддержало Стрижа, вызвав на его лице слабое подобие улыбки. Что касается меня, то я хохотал во все горло, описывая этих чудаков, наверняка здорово одичавших вдали от цивилизации. За этим занятием нас и застал вошедший капитан.

— Подходим, — буркнул он, присаживаясь к столу и косясь на ведро, заботливо придерживаемое Стрижом, — Воняет в каюте черт те чем!

— Не черт те чем, а чистым ромом, — обиделся Стриж, — И вообще, ты поменьше принюхивайся, пока по сопатке не получил. У меня с этим не заржавеет.

— Да ладно. — отмахнулся капитан, придвигая к себе стакан с водкой и шмыгая красным обветренным носом. — Вы, ребята, лучше о своей сопатке теперь думайте. Я слово сдержал, корабль привел на Сахалин. Вот он, полюбуйтесь, — ткнул он пальцем в мутное стекло иллюминатора. — А вот что вы сейчас в свое оправдание говорить будете — это я хочу увидеть. Вот уж за кем точно не заржавеет, так это за нашей братвой, когда они с вас за сорванный рейс спрашивать начнут.

— Ты б не каркал, — ласково посоветовал я, щелкая зажигалкой, — Видал я по телевизору про одного такого пророка, только он не крабов ловил, а пиявок. Дуремаром звали. Так вот он как раз плохо закончил, потому что портил своим поганым языком настроение окружающим. И у тебя, дружище, есть все шансы повторить его невзрачную судьбу, если не заткнешься.

Капитан проворчал что-то в стакан, но громко возражать не решился.

— Эй ты, хватит водку трескать. — прокряхтел Стриж, поднимаясь с дивана. — Пошли, покажешь, где тут у вас радиорубка. Мне надо кое с кем на берегу связаться, чтоб встретили.

— Вас и так встретят, не сомневайтесь, — ухмыльнулся капитан, за что тут же получил затрещину от моего напарника. — Ничего, посмотрим еще, кто из нас Дуремар! — пообещал он, скрываясь за дверью.

— Стриж. — сказал я, пытливо глядя на приятеля, со стонами волокущего свое бренное тело к выходу из каюты. — Ты ведь не шутил, братишка, когда говорил, что на Сахалине у тебя есть надежный товарищ? Иначе нам, в самом деле, придется туго. Глупо было бы уйти от Сакато и полечь в разборках с местными «быками» из-за какой-то старой лохани, еле держащейся на воде. Ты уж постарайся дозвониться до своего кореша, ладно?

— Не дрейфь, — буркнул он, замерев на полпути и задумчиво поглядывая на свое ведро. Но затем, решив, видимо, обойтись по дороге в радиорубку без него, он двинулся дальше, пообещав напоследок: — Дозвонюсь, Саня. Если только номер его «сотого» вспомню.

Я криво усмехнулся этой шутке, стряхнул пепел и, подойдя к иллюминатору, попытался разглядеть огоньки приближающегося порта сквозь брызги морской воды, быстрыми каплями сбегавшими по стеклу. Так ничего и не увидев кроме серой хмари штормящего моря, я разочарованно вздохнул и раздраженно вмял сигарету в пепельницу. Пребывание в тесной каюте начинало действовать мне на нервы. Впрочем, теперь уже недолго осталось, подумал я, растягиваясь на диванчике и закидывая ноги на подлокотник. Сейчас вернется Стриж и с довольным видом сообщит, что наши дела, назло всем врагам, идут очень даже неплохо; а там, глядишь, не пройдет и пары дней, как я буду гулять по улицам родного города, весело вспоминая приключившуюся со мной историю. Ведь рассказать кому — не поверят, хмыкнул я, скосив взгляд на медленно открывающуюся дверь. Из-за нее показался Стриж. Теперь он стал еще бледней, чем в тот момент, когда отправлялся в радиорубку, но приласкать любимое ведро почему-то не торопился. Вместо этого он остановился напротив меня и принялся бесшумно шевелить губами.

— Что случилось? — испугался я, вскакивая с дивана, — У тебя что, рана опять закровила?

Стриж покачал головой и побрел к бару шаткой походкой давно и много пьющего человека.

— Не понял, — продолжал я теребить его. — Мерзавец капитан обманул нас и завез-таки на Курилы?

Стриж махнул рукой, давая понять, что это не так, и сковырнул пробку с бутылки.

— Ты можешь говорить как нормальный человек? — рассердился я, — Что стряслось?

— Забыл. — прошептал он, тоскливо глядя на меня, — Номер телефона забыл, мать его, как отрезало!

— Так, — пробормотал я, уже без всякой жалости взирая на него и прикидывая, какую кару заслужил негодяй, втравивший меня в гнуснейшую авантюру с непредсказуемым теперь исходом, — Так. — повторил я, беря его за ворот и поднимая вверх, — Я ведь из тебя душу сейчас вытрясу, сукин ты сын. — негромко пообещал я, — Вспоминай сейчас же!

— Да вспомню я, вспомню, — прохрипел он. — Чего ты так волнуешься, не понимаю? Ну поговорим, на худой конец, с теми парнями, что нас в порту встретят, объясним, что к чему. Не сразу же они убивать нас будут? Ты как думаешь, Саня? — Он пытливо заглянул мне в глаза, надеясь, видимо, прочитать в них ответ на мучивший его вопрос. — Нет, ну нельзя же быть таким пессимистом, братишка! Перетрем все, глядишь, и договоримся…

— Ты хоть помнишь, как твоего дружка звали? — угрюмо поинтересовался я, изымая у Стрижа пистолет и выщелкивая обойму. Итак, на двоих у нас было два ствола и одиннадцать патронов к ним. А еще у нас была веселенькая перспективка отметить встречу с Родиной хорошей перестрелкой.

— Конечно, конечно, за кого ты меня принимаешь?! — негодованию Стрижа не было предела. — Мироном его кличут.

— Ну-ну, — сквозь зубы процедил я, отходя в сторону. Виноватая физиономия напарника почему-то вызывала у меня жуткое раздражение.

— Сань, да не дергайся ты по мелочам, — принялся он утешать меня. — Прорвемся, подумаешь, кто-то на вилы нас поднимать собирается! Эка невидаль! В первый раз, что ли?

— Не в первый, — хмуро ответил я, — Но мне от этого не легче.

Через пару часов судно пришвартовалось к берегу. Мы со Стрижом плющили носы о стекло иллюминатора, таращась на такой желанный, а главное, наконец ставший близким берег, но сходить на него не торопились. Стриж, который, несмотря на все свои уверения, так и не вспомнил номер телефона, посмурнел, перестал ошиваться возле бара и держал пистолет под рукой. Я тоже не видел особых поводов для радости, ожидая неминуемой развязки. Доволен, казалось, был одни лишь капитан. Заглянув к нам, он ехидно поинтересовался:

— Чего это вы, парни, на берег-то не сходите? Засиделись поди в каюте?

— Не твое дело, — огрызнулся Стриж, — ты моли бога, красноносый, чтоб нам еще куда-нибудь не захотелось отправиться на твоем корыте. Тогда уж точно узнаешь, почем фунт лиха, — оскалился он в злой усмешке.

Капитан подумал и счел за благо ретироваться. Но мозолить нам глаза не перестал, потому что вышел на причал и принялся прогуливаться взад-вперед, ежась от холода и явно поджидая кого-то. При этом с его лица не сходила мерзкая улыбочка, выводившая нас из себя. Чувствовалось, что расправа над нами должна стать одним из ярчайших событий в его серой жизни.

— Пойти портрет ему подправить напоследок, что ли, — задумчиво сказал Стриж, косясь на меня, — Или через окошко пальнуть, чтоб перестал улыбаться?

— Не надо, — в тон ему ответил я, — патроны еще пригодятся. Вон смотри, это ведь к нам гости пожаловали!

Рядом с капитаном притормозили два черных тонированных японских автомобиля, джип и легковушка, откровенно бандитского вида.

— Сань, — подтолкнул меня Стриж, — джип у них точно такой, какой мы в Хокадате бросили! Даже покрашен одинаково, в два цвета!

— И что? — холодно поинтересовался я, — Ты предлагаешь на этом основании отобрать у них машину?

— Да нет, — смутился он. — Это я так, к слову.

Из машин тем временем появились трое мордатых с толстыми шеями и, переговорив с капитаном, принялись неторопливо подниматься по сходням. Их маленькие, заплывшие жиром глазки и короткие, словно поросячья щетина, стрижки, показались мне смутно знакомыми. Приглядевшись, я понял, в чем дело, и усмехнулся. Теперь я точно знал, кем стали три поросенка из детской сказки, когда выросли. Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф подались в рыбную мафию и в данный момент собирались учинить разборку с двумя измученными мореплавателями. Ввалившись в каюту, они сразу заполонили ее своими тушами, недовольно втягивая пятачками прокуренный воздух.

— Ну, вы типа и есть те самые уроды? — изрек Нуф-Нуф, засовывая руки в карманы длинного кожаного плаща и всем своим видом давая понять, что является главным хряком на местной свиноферме.

Мы со Стрижом переглянулись и дружно ответили:

— Нет!

— То есть как это? — обомлел Нуф-Нуф, — Не понял!

— Прежде чем обзывать людей, милейший, — вежливо улыбаясь, сказал я, — вам не мешало бы посмотреться в зеркало. Уверяю, что после этого для вас уже не будет загадкой, кто на самом деле урод, а кто нет.

— А, ты типа умный, да? — догадался он, сверля меня злым взглядом. — Тогда объясни мне, братан, зачем вы, козлы…

Договорить он не успел. Стриж, изловчившись, уткнул ему в подбородок дуло пистолета и голосом, дрожащим от еле сдерживаемой ярости, попросил:

— Повтори, как ты нас назвал?!

Ниф-Ниф и Наф-Наф, поняв, что их главарю светит остаток своих дней провести без пятачка, засуетились, норовя вытащить оружие. Но то ли толстые животы, вываливающиеся наружу, помешали им сделать это, то ли я был начеку; так или иначе, они оказались под прицелом раньше, чем успели это осознать.

— Спокойней, пацаны, — сказал я и для большей убедительности попробовал отстрелить ухо одному из них. В ухо я не попал, но прислушаться к себе заставил. — Пушки на пол, лапы в небо и не дергаться! — скомандовал я.

Два ствола глухо ударились о ковер, а руки их владельцев, украшенные безвкусными перстнями, уперлись в потолок каюты.

— Так как ты нас назвал, а?! — шипя, словно голодная гадюка, продолжал между тем допытываться Стриж у Нуф-Нуфа, — Повтори, сука!

— Эй, пацаны, чего вы… — неуверенно подал голос Ниф-Ниф. — Мы ж просто поговорить хотели, разобраться…

— Один уже договорился, — сипло сказал Стриж и нажал на спуск.

Кровь и белые капли мозга Нуф-Нуфа забрызгали переборку, образовав на ней причудливый, словно картина безумного художника, узор. Его собратья, не ожидавшие такого исхода, громко захлопали белобрысыми ресницами, тараща на Стрижа выпученные глазки.

— Полегче, дружище, — негромко попросил я, продолжая держать противников под прицелом.

Но Стрижа уже понесло.

— Всех перестреляю, гниды толстопузые!! — орал он, трясясь, словно в припадке, и норовя ненароком заехать кому-нибудь из обмерших братков окровавленным дулом в лицо. Потом, неожиданно успокоившись, он обернулся ко мне и бросил: — Я вспомнил.

— Что — вспомнил?

— Номер телефона, что еще! Мобила с собой? — Он уперся пистолетом в лоб ближайшего бандита. Тот торопливо кивнул, опасаясь, наверное, что мой напарник нажмет на спусковой крючок раньше, чем он успеет ответить, — Доставай!! — рявкнул Стриж. — Черт, Саня, и номер-то простецкий, как я забыть мог… Здесь у них шесть цифр всего! Давай, дави на кнопки, морда! — потребовал он, и бандит послушно зашевелил сосисками пальцев, набирая номер под диктовку Стрижа.

И по мере того, как мой приятель выдавал ему незатейливую комбинацию цифр, физиономия братка принимала все более и более озадаченное выражение. Наконец недоверие на ней уступило место почтительности, и он пролепетал:

— Так вы Павлу Григорьевичу звонить хотите? Надо ж было сразу…

— Заткнись! — буркнул Стриж, вырывая у него трубку. — Алло, Мирон? Это я. Стриж, кто ж еще!! — крикнул он, явно раздраженный тем, что его не узнали по голосу. Я незаметно усмехнулся, отметив у Стрижа этот несомненный признак мании величия, — Откуда звоню? Ты не поверишь, братишка. Я тут поблизости, завис в одном из ваших портов. Да нет, все в порядке, только какая-то сволочь на меня своих «быков» натравила… Накатили, понимаешь, гопкой, за базаром не следят… Что с ними? Один уже на небе, с архангелами разборки чинит, а двое пока здесь, в каюте. В какой каюте? Гм, да мы тут одну посудину в Хокадате облюбовали, на ней и притопали к вам… Что?! К-хм, так это твои пацаны, что ли, передо мной тут выпендривались? Ну извини, Мирон, не знал, — пробормотал Стриж, почесывая затылок. — Не знал, говорю же тебе! У них что, на лбу написано, под кем они ходят?! Да ладно, не горячись, одним бойцом больше, одним меньше, с тебя не убудет… Да. Да. Ну это другое дело, братишка! Конечно, конечно. Едем, — Стриж, небрежно сунув трубку в руки окончательно растерявшегося братка, повернулся ко мне и, пряча пистолет, сказал: — Поехали, Саня, нас ждут. Говорил же я тебе, все будет путем! — И он хлопнул меня по плечу с такой силой, что я едва устоял на ногах.

Впрочем, сейчас я мог простить ему и не такое. Быстрый переход от отчаянного ожидания смерти к надежде, мелькнувшей перед нами, требовал дать выход эмоциям, пока они не разорвали изнутри беднягу Стрижа.

— Так, а с вами что делать? — вопросил Стриж вытянувшихся перед ним Ниф-Нифа и Наф-Нафа, — Мирон сказал, накладочка вышла… Ну да ладно, вы ничего лишнего ляпнуть не успели, так что прощаю на первый раз. Ну шевелитесь, шевелитесь, мы с Мироном четыре года не виделись, надо ж обнять кореша! — балагурил Стриж, выталкивая их из каюты, — Сань, ну ты чего копаешься?!

— Стриж, — тихонько позвал я и, подойдя вплотную, спросил: — А ты уверен, что это не подстава?

— Все нормально, брат, не напрягайся. — Он ткнул меня кулаком, успокаивая, но глаза его сузились, словно у хищного зверя, не забывающего, что живет он в лесу и врагов у него видимо-невидимо. — За Мироном должок. И приличный. Не надо бы тебе об этом знать, но скажу, раз так вышло… Как-то в пересылке чернота порешила Мирону пику под ребра засунуть. За что, неважно, но приговорили они его. А я ту заточку на себя принял. Его заточку, Саня. Потом, конечно, навели мы разборки, покрошили черных, я в больничке отлежался, как положено. А должок за Мироном остался, и не приведи Господь ему забыть о таком. Я-то напоминать, само собой, ни за что не стану, но пройдет среди людей слушок, что Мирон долгов не платит, добра не помнит — и считай, что не был он никогда в авторитете. Так что поехали, все у нас будет ровненько.

— Хочется надеяться, — сказал я, выходя вслед за ним на палубу и шумно вдыхая свежий воздух.

Господи, какое это было наслаждение, ощутить наконец земную твердь вместо уходящей из-под ног ржавой палубы! Тем более что это была уже наша земля. И пусть внешне она абсолютно ничем не отличалась от Хоккайдо — те же нахохлившиеся сопки на горизонте, наступающие друг другу на пятки; мокрые снежинки, норовящие дрожащими каплями осесть на ресницах; точно такой же продувной ветер-бродяга, гуляющий вдоль причала, — все равно, здесь мне дышалось легче. А еще мне казалось, что теперь все наши беды остались позади, и оттого улыбался я широко и безмятежно. В отличие от меня, Стриж был настроен далеко не так добродушно. Приметив капитана, разинувшего при виде нас, живыми и невредимыми покидающих корабль, рот, он резко ухватил его за грудки и сказал, как плюнул:

— А ты, мразь, если еще попадешься мне на пути, пеняй на себя! Порешу, гад!! А сейчас иди, приберись в каюте!

Капитан что-то пискнул и, с трудом высвободившись из цепких рук Стрижа, как-то боком метнулся на судно, здорово напоминая испуганного краба из тех, что он корзинами сгружал в Хокадате.

— Пошли, Стриж, — теперь уже я тянул приятеля за руку, — Пошли, ну его к черту!

Но Стриж, даже хлопнув дверью бандитского джипа, все еще продолжал ворчать, недобрым словом поминая морского волка.

— Так что, вас к Павлу Григорьевичу отвезти, или как? — осторожно поинтересовался водитель, предупрежденный, по всей видимости, «братками», что пассажиры в этот раз ему достались нервные.

— Да, — коротко ответил Стриж, и машина тронулась с места.

Я сидел, откинувшись назад и бездумно покуривая. Сакато, Кинай, москвичи и прочие неприятности остались теперь в прошлом, и я был этому очень рад. А потому мало обращал внимания на проносящуюся за окном дорогу, сараи, склады и жалкие облезлые пятиэтажки, замелькавшие вокруг, когда минут через тридцать мы въехали в какой-то городок.

— Это Южный, — обернувшись к нам, с явной гордостью объявил водитель. — Областной центр.

— Ты рули давай, гид недоделанный, — посоветовав ему я, щуря глаза при виде неяркого и какого-то тоже облезлого солнышка, робко улепетывающего за горизонт в окружении свинцовых туч, нависших над городом.

— Да я…

— Тебе сказали рулить — рули. — окрысился Стриж. — а что к чему, мы сами разберемся, понял?

Водитель вжал голову в плечи и больше не досаждал нам своей болтовней.

— Где вы договорились встретиться? — поинтересовался я у Стрижа.

— Ты не поверишь, — хмыкнул он, поворачиваясь ко мне. — В японском ресторане.

Мы оба покатились со смеху, порядком озадачив этим водителя, начавшего опасаться за наше психическое здоровье. Когда через несколько минут джип затормозил у ресторана, он с видимым облегчением произнес:

— Приехали.

— Ну и ладненько. — ответил Стриж, выпрыгивая на улицу и уверенно поднимаясь по ступенькам ресторана.

Я последовал за ним, держась чуть поодаль и стараясь не выпускать из виду пыхтящих сбоку Ниф-Нифа и Наф-Нафа. В холле ресторана, уже предупрежденный о нашем приближении, стоял высокий молодцеватый брюнет в отлично сшитом костюме и при модном галстуке. Завидев Стрижа, он сделал пару шагов навстречу, эффектно раскинув руки:

— Ну со встречей, Стриж!

— Здорово, Мирон! — ответил Стриж, неловко обнимая приятеля. — Извини, брат, если испачкаю. Я ведь с дороги, весь в мазуте и прочей корабельной гадости.

— Ничего, ничего, — ответил тот, поправляя галстук. — Ну что, пошли за стол? Перекусим для начала, а там уж и проблемы обсудим накопившиеся, идет?

— А что, есть проблемы? — подозрительно поинтересовался Стриж, — Да, это Саня Айболит, мы с ним земляки, в Японии тоже вместе куролесили.

— Вот в этом и заключается проблема, — окинув меня внимательным взглядом, ответил Мирон. — Ладно, пошли в зал, чего здесь толкаться среди «быков»!

Мы проследовали в зал, оформленный под японскую старину, и расселись за столиком, кидая друг на друга изучающие взгляды.

— Ты знаешь, Стриж, я ведь чертовски рад тебя видеть, — заявил Мирон, и я даже вздрогнул от фальши, прозвучавшей в его голосе.

То ли пребывание в море обострило мои чувства, то ли постоянное ощущение опасности, с которым я свыкся за последнее время, не знаю; но мне вдруг с пугающей отчетливостью стало понятно, что планы на будущее я начал строить рановато. Похоже, Стриж здорово переоценивал значение своего давнишнего поступка. Или недооценил Мирона, это уж с какой стороны посмотреть.

— Я тоже, — сухо ответил Стриж, давая понять, что официальная часть закончена и можно переходить к делу. — Так о чем ты хотел говорить со мной?

— Гм, а мне казалось, это у тебя есть ко мне разговор, — ушел от ответа Мирон, кривя в улыбке тонкие губы, — Давай уж ты, брат, излагай свои беды, а дальше разберемся, кто кому и что хотел сказать. Идет?

— Лады. — ответил Стриж, закуривая и глубоко затягиваясь, — В общем, Мирон, мы с Саней слегка попали. Точнее, влипли по самые уши, но это уже неважно, потому что мы выбрались из заварухи живыми и сидим сейчас с тобой за одним столом. Нам требуются чистые ксивы и возможность вернуться домой ближайшим самолетом. Короче, пустяки для такого авторитетного человека, как ты. Бабки у нас есть, около двух штук зелени.

Мирон кивнул, словно подтверждая, что да, для него это пустяки, но вслух ничего не ответил. За столом повисло неловкое молчание. Стриж смял в пепельнице докуренную сигарету и тут же сунул в рот новую. Я не вмешивался в их беседу, так было лучше контролировать ситуацию на случай, если она неожиданно обернется против нас. Хотя неожиданно ли? В душе я вновь был готов к неприятностям, и теперь ломал голову лишь над тем, с какой стороны они придут в этот раз.

— Если б проблема была в этом, — ответил наконец Мирон, бросая на Стрижа взгляд исподлобья. — то, считай, никаких проблем не было бы вообще. Тут другой нюанс наклевывается, братва. Что за дела у вас были с Кинаем? На что вы подписались?

— Честно говоря, это он нас подписал, — скривился Стриж. — Мы особо не рвались браться за эту работенку. Но это уже не имеет значения, потому что свои обязательства мы выполнили. Плату, правда, так и не получили, но уж черт с ней, не до того сейчас. А что?

— А то, — Мирон принялся задумчиво передвигать столовые приборы, — что он вас ищет. И, между нами, обещает в землю вбить по самую маковку.

— Да ну? — несказанно удивился Стриж.

— Ага, — подтвердил Мирон, — Здесь слух прошел, что на Хоккайдо кто-то уложил сына Сакато, и сделали это люди Киная. Старик теперь рвет и мечет, натравил на Киная всех, кого только смог: и полицию, и власти префектуры, и кое-кого из других кланов якудза. Короче, тому сейчас приходится несладко. Наш бизнес в Японии того и гляди полетит ко всем чертям, а за убытки-то общак спросит не с кого-нибудь — с Киная и спросит. Просекаешь тему?

— К-хм, к-хм, — закашлялся Стриж, гася сигарету и грустнея прямо на глазах. — Просекаю, Мирон.

— К тому же, пацаны, угораздило вас захватить именно эту посудину, — досадливо вздохнул наш собеседник, все так же не поднимая глаз, — Их что, в порту мало было, что вы к ней прицепились?

— С ней-то что не так? — раздражаясь, спросил Стриж. Желваки на его обветренных скулах вздулись, перекатываясь под кожей.

— Все не так, брат, — снова вздохнул Мирон, — Во-первых, это корыто принадлежит опять-таки Кинаю. Вы что, не знали, что Хокадате — его территория?

— Знали, — кивнул Стриж. — Дальше что?

— А во-вторых, судно готовили к рейсу на Курилы. Специально готовили, понимаешь ты это или нет?! Да под него на Кунашир груз оружия такой забросили, что и сказать страшно, на какие бабки все это тянет! А теперь что?!

— Что? — тупо переспросил Стриж, округляя глаза.

— То! — зарычал Мирон, — Груз ржавеет на Курилах, где его того и гляди зацепят гэбисты по наводке москвичей. Кто тогда будет платить, чтобы груз отмазать. — вы, что ли?! Кроме того, на Киная наехали покупатели, требуют оплатить неустойку. Они, видишь ли, очень рассчитывали на наши стволы и теперь понесли убытки, мать их так! — Мирон треснул кулаком по столу. — Да хрен с ней, с неустойкой, выплатим как-нибудь… Тут ведь суть в том, что люди с нами не захотят больше работать, обратятся к москвичам — и все! Плакала тогда для нас Япония горючими слезами. Будем сидеть в России и облизываться, видя, как на наших рынках москвичи весь навар снимают!

— Ну, Кинай, — покачал головой Стриж, — В такую кутерьму нас сунул, гнида, что и не знаю теперь…

— Я тоже не знаю, Стриж. — хмуро бросил Мирон. — как с вами быть. То, что обязан тебе по гроб жизни. — помню, это не тема для разговора. Вот только помочь вам вернуться домой не смогу. Да и не советую этого делать. Ты что думаешь, затихаришься в своем городе и от тебя все отстанут? Нет, конечно. Мы на такие бабки сейчас попадаем, что и тебя, и дружка твоего, Айболита, из-под земли достанут. Кинай вам этого не простит. Теперь, может, скажешь честно: он вас что, младшего Сакато подписал замочить? Если так, то зачем тогда вам это скрывать? Его прокол в таком случае, ему и отвечать! С Сакато бодаться сейчас не время, все это понимают. Нам бы москвичей от кормушки отпихнуть.

— Про Сакато речь и не шла вовсе, — глухо ответил Стриж, растирая лицо ладонями. — Кинаю нужен был Зима, и мы выполнили его просьбу. То, что по ходу пулю словил и этот косорылый. — чистая случайность, Мирон, веришь, нет? Никто японца мочить не собирался, он сам под выстрел сунулся, они ж с Зимой за одним столом в казино играли, корешили все! Вот и докорешились. — криво усмехнулся он. — вместе и в один день. Саня, если надо, может подтвердить мои слова, — кивнул он в мою сторону, — мы ж там на пару были.

— Кому нужны его подтверждения? — удивился Мирон. — Кто он? Откуда взялся? Он же не блатной, Стриж, о чем ты говоришь?! Кто фраера будет слушать на толковище?! Так что забудь про то, что у тебя есть свидетель.

Подельник, — усмехнулся он, — есть, а свидетеля — нет. Но я-то, конечно, верю тебе, — поспешно добавил Мирон, заметив, как в глазах Стрижа вспыхнули недобрые огоньки, — но ведь я ничего в этой истории не решаю.

— Что предлагаешь? — угрюмо поинтересовался Стриж.

— Вам, пацаны, придется-таки повидаться с Кинаем. Тогда и определитесь на месте, кто у вас прав, кто виноват.

— Короче, ты что хочешь сказать?! Что я снова должен переться в эту, мать ее, Японию, так, что ли?! — взорвался Стриж. — Вот уж хрен вам! Не поеду!! И Айболит — тоже!!!

— Поедете, куда вы денетесь, — ответил Мирон, откидываясь назад и впервые за все это время поднимая на нас сумрачный взор. — Нет у вас, братва, другого выхода. В России вас на куски порежут раньше, чем вы на самолет билет купить успеете. Я тебе, конечно, сочувствую, но помочь по-крупному, повторяю, не смогу. Это не моя игра, не мне и правила уставила устанавливать. Единственное, ксивы вам могу выправить, чтоб в Японии вас не прихватили в полицию, и бабла подброшу. О большем не проси, Стриж.

— Лады, — с угрозой в голосе произнес мой приятель, и я понял, что Мирон прямо сейчас, на моих глазах, нажил себе кровного врага. — Спасибо и на том, браток. Как мы попадем обратно в Японию? Самолетом или придется опять на какой-нибудь лохани по волнам выгребать?

— На корабле будет и быстрее и проще для всех нас, — ответил Мирон, у которого, видимо, отлегло от сердца после того, как мой приятель согласился с его доводами. Он наконец оставил в покое столовые приборы и даже заулыбался.

— Что ж ты так торопишься от меня избавиться? — тоже улыбнулся Стриж, но так, что Мирон потускнел и принялся заинтересованно изучать иероглифы на бутылке с сакэ.

— Да что ты, Стриж, — выдавил он из себя, — я не тороплюсь. По мне, так хоть навсегда оставайся здесь. А что? Сейчас раскидаешься с этим делом, и давай сразу ко мне! Пристрою к нормальному месту, будешь у меня рыболовецкими станами на восточном побережье заправлять…

— Ну-ну. — без особого энтузиазма произнес Стриж, в упор разглядывая его. — В шестерки к себе, значит, приглашаешь? Спасибо, Мирон.

— Ты не так понял…

— Все я понял правильно, хватит липу мне впаривать. — жестко оборвал его Стриж. — Говори конкретно, когда мы должны вернуться в Японию?

— Сегодня же, — откашлявшись, ответил Мирон, — Сегодня ночью отправим вас на сейнере, он в Корею пойдет на промысел минтая. А в Японском море пересядете на наше судно и отправитесь уже прямиком до порта Майдзури, это на Хонсю. От Майдзури до Киото рукой подать, пару часов езды по железной дороге. Устраивает такой вариант?

— А самолет чем плох? — поинтересовался Стриж, решивший, судя по всему, повредничать напоследок. — Так еще быстрее получится.

— Гм, тут такие дела, пацаны, — потупился Мирон, — что документы у вас, как ни крути, левые будут, а у нас сейчас с погранцами отношения напряженные.

— Угу, — ехидно кивнул Стриж, закуривая.

— Сейчас вас отвезут обратно в порт, — продолжил Мирон, — Посадят на корабль. Ксивы и бабки получите там же. Но сначала давай хоть выпьем, поедим, — с наигранным радушием предложил он, — былые времена вспомним! А, Стриж?

— Фотоальбом себе заведи, — поднимаясь из-за стола, посоветовал тот, — Будешь по вечерам у камина фотки разглядывать и былые времена вспоминать. А я тебе здесь не помощник. Поехали, Саня, дальше Японию осматривать. Побыли на милой Родине, с корешком потолковали — и довольно. Пора, брат, нам опять морской солью подышать. Кстати, полезно ведь, говорят, для здоровья? — спросил он, не обращая больше никакого внимания на Мирона, словно тот был пустым местом.

— Очень, — подтвердил я, тоже вставая и направляясь к входу. — Особенно нам с тобой.

— Вот и я о том же, — усмехнулся Стриж, и мы, не прощаясь, покинули ресторан.

Глубокой ночью, под завывание ветра и хлесткие удары волн о причал мы расстались с негостеприимным островом, обозленные неудачей, молчаливые и подавленные. Новые Документы, паспорта моряков, мы, как и обещал Мирон, получили в порту. А вот перетянутую красной резинкой пачку долларов Стриж вернул обратно, приложив к ней подробную инструкцию по дальнейшей эксплуатации Мироном этих денег. Наф-Наф и Нуф-Нуф осторожно выслушали его и отбыли восвояси.

— Зря ты так, — хмыкнул я, вспоминая заковыристые выражения Стрижа, — деньги нам могут еще пригодиться.

— Зачем? — пожал он плечами. — Не хочу каркать, Саня, но чует мое сердце, скоро нам с тобой уже ничего не нужно будет. А бабки с собой ни в могилу, ни на дно Японского моря не заберешь.

— Типун тебе на язык, — испугался я, перегибаясь через борт и глядя на черную рябь воды. Тонуть в ней мне совершенно не хотелось. — Посудина вроде бы крепкая, даст бог, дотянем.

— Да я не о том, — махнул рукой Стриж. — Мирон, он хоть и сволочь, но кое-что сказал верно. Если они действительно сейчас попадут из-за нас на бабки, что им капали с японских рынков, то братва не долго будет ломать головы, гадая, как с нами поступить. Хотя о нас, скорее всего, никто и не вспомнит. Мы так, мелочевка. Вспомнят о Кинае, и ближайший сходняк станет для него последним. Он это прекрасно понимает и ни за что не допустит, чтобы мы с тобой пережили его хоть на час. Сначала он нас на небо пристроит, а потом уж и сам под перо отправится с чистой совестью. Такой вот расклад, братуха.

— Неужели ничего нельзя исправить? — сказал я, сутулясь и передергиваясь то ли от ночной сырости, то ли от противного липкого страха, колыхнувшегося где-то внутри.

— Проще на танк с хворостиной. — отозвался он, роняя в море огонек сигареты. — Пошли, чего здесь мерзнуть. Да и проверить надо, что за каюту нам выделили.

Обосновавшись с относительным комфортом в помещении судового медпункта, откуда пришлось предварительно изгнать нахального первого помощника, тоже вознамерившегося заявить свои права на этот относительно тихий уголок, мы продолжили прерванный разговор.

— Послушай, Стриж, — сказал я, разглядывая ящики с медикаментами, — а зачем мы тогда вообще в Киото возвращаемся? На убой, что ли, как скот?

— Ну это ты хватил, — ответил он, разваливаясь на кровати и с видимым интересом изучая здоровенную бутыль со спиртом, стоящую в углу. — Мы ж не «быки», чтоб тупо сдохнуть. Нет, Саня, уж не знаю, как ты, а я хочу перед смертью покуражиться и попробовать спросить с Киная за все его подлянки.

— Да я, собственно, вообще в этом году умирать не планировал, — заявил я, — меня в ординатуру должны в сентябре отправить. Так что извини, Стриж, но компанию тебе составить не смогу, иначе меня на работе в порошок сотрут.

— Будет тебе и ординатура, и аспирантура, и все остальное, — мрачно пообещал он, принюхиваясь к содержимому бутыли, — Гм, чистый спирт. И кто ж его без присмотра тут бросил?! Непорядочек… Да, так вот, я говорю, готовься теперь на том свете стажироваться. Прямиком у Гиппократа и отучишься, — глупо заржал он, разводя спирт в мерном стаканчике. — Ух-х, крепкая штука!

— Ты полегче со спиртом, — проворчал я, обиженный его пророчествами. — Иначе в Киото мы приедем втроем. Я, ты и твоя белая горячка.

— Скажешь тоже, — хмыкнул он. — Я ж норму знаю.

На обратном пути я действительно убедился, что

Стриж свою норму знает. Беда была лишь в том, что размеры этой нормы не имели границ. Бутыль со спиртом опустела на третий день, и к моменту пересадки с корабля на корабль в Японском море Стриж уже вовсю транжирил нашу с ним долларовую заначку, скупая по бешеным ценам бутылки водки, припрятанные рыбаками в своих каютах на черный день. При этом он вел себя тихо, говорил разумно и лишь время от времени начинал негромко напевать гнусавым голосом протяжные тоскливые песни, рисующие лагерные будни и отравляющие мне жизнь своей безнадегой. В отместку я читал Стрижу лекции на тему «Алкогольный цирроз печени и его последствия», матерился и старался чаще проветривать помещение, насквозь пропитавшееся похмельными запахами.

Вздохнул свободно я лишь в Майдзури, когда ясным солнечным утром небольшой катер доставил нас на берег.

— Стриж, — сказал я, щурясь от яркого солнца и млея от тепла его лучей, — ты погляди, здесь уже лето по нашим-то меркам! Благодать, честное слово!

— Саня, у тебя там, помнится иены были, — пробасил он, пропуская мимо ушей мою лирику и угрюмо взирая на окружающее нас великолепие расцветшей природы. — Подкинь на пиво, а?

— Нет, — твердо ответил я, прижимая к груди карман с заветной пачечкой купюр, — Пиво ты теперь за счет Киная будешь лакать. А на те деньги, что еще сохранились у меня, мы купим билеты на поезд. Пошли, дружище, отсюда, вид моря вызывает у меня отвращение. Я теперь даже в отпуск, наверное, буду ездить отдыхать куда-нибудь в Сахару, где воды нет ни в каком виде.

— И куда он, гад такой, заныкался? — в который раз страдальчески вопросил Стриж, почесывая пятерней свою отросшую за последнее время густую шевелюру и косясь на меня.

Я отмолчался, бессмысленно разглядывая потолок скромненького номера в двухзвездочном отеле. На большее просто не было денег. Впрочем, их и на эту лачугу хватило с трудом, и то лишь на оплату двух суток проживания. Вторые сутки истекали как раз сегодня, и я, в отличие от Стрижа, предпочитал не расспрашивать икебану, пылящуюся на подоконнике, о Кинае, словно растаявшем в горячем воздухе Хонсю. Я рисовал в воображении мрачные картины нашего ближайшего будущего. Вот нас со Стрижом изгоняют из отеля, и мы бредем, голодные и несчастные, к ближайшей мусорной свалке, чтобы отныне обосноваться там навеки, проводя время в поисках аппетитных огрызков и в войнах с местными бомжами за наиболее симпатичные обноски с плеча состоятельных граждан…

— Ты-то как думаешь, Саня? — Стриж, так и не добившись ответа от икебаны, взялся за меня.

Я с завистью посмотрел на букетик сухих веток, сумевших избавиться от приставучего Стрижа, и пробормотал:

— Никак.

— И зря! — Из Стрижа в последнее время прямо-таки лез наружу нездоровый оптимизм.

Он уже успел предложить мне добрую сотню вариантов выхода из нашего затруднительного положения и теперь активно разрабатывал сто первый. Предыдущие я отмел ввиду их откровенно криминальной подоплеки. Проще говоря, под все свои версии нашего стремительного взлета с социального дна Стриж подводил в качестве фундамента банальный гоп-стоп на киотских улицах. Задорно блестя глазами и напрягая мускулатуру исхудавшего тела, он уверял меня, что ничего зазорного в этом нет, приводя в качестве примера даже каких-то авторитетов с идиотскими кличками, начинавших якобы там же еще по малолетке.

— Вот именно! — закричат я, когда он допек меня окончательно, — Вот именно! По малолетке!! А мне уже тридцать, и я не желаю марать свои седины отъемом мелочи у прохожих, понял? Если б ты предложил что-нибудь посолиднее… — опрометчиво добавил я, рассчитывая в душе, что на более серьезные операции у Стрижа не хватит фантазии.

Тогда я еще не знал, как ошибался в своем напарнике. Он умолк на добрых три часа, периодически перешептываясь о чем-то с икебаной и поминая недобрым словом мерзавца Киная, залегшего на дно так, что отыскать его было не легче, чем пересечь брассом Тихий океан. Номер телефона, данный нам Мироном для связи с ним, не отвечал. Вилла, служившая ему пристанищем в последнее время, теперь пустовала, украшенная табличкой о сдаче в аренду; в нескольких клубах, куда мы попытались проникнуть бесплатно, нам никто не смог облегчить его поиски, зато взашей вытолкали с большим энтузиазмом. Короче, Кинай затаился где-то, опасаясь врагов, и я уже совершенно отчаялся когда-нибудь напасть на его след. Чего не скажешь о Стриже.

— Так вот, Саня, — Он, по-моему, жаждал изложить очередное предложение, плод своих убогих размышлений, и данный факт заранее вызвал у меня чудовищный приступ изжоги.

Я зажмурил глаза и постарался отгородиться от окружающего мира непробиваемой стеной из сигаретного дыма, тяжелыми клубами плавающего в тесной комнатенке. В том, что Стриж, подобно Остапу Бендеру, знает приблизительно четыреста способов отъема денег у населения, я и так не сомневался. Наколки на его руках говорили сами за себя. Беда была в том, что он, в отличие от великого комбинатора, совершенно не чтил Уголовный кодекс, и назвать даже относительно честными его способы у меня просто не поворачивался язык.

— А потом бомбанем их баксов на пятьсот, и ходу! — закончил он наконец до боли знакомой мне фразой.

Я закряхтел от негодования и перевернулся на бок, матеря в душе говорливого напарника, невидимку Киная и Карла Маркса, придумавшего дурацкую формулу: товар — деньги — товар. Как будто нельзя было вместо этих чертовых денег всунуть туда что-нибудь другое!

— Что скажешь? — не унимался Стриж, совершенно, видимо, одуревший от духоты, царящей в номере.

Я озабоченно сосчитал его пульс и, не найдя поводов для беспокойства, ответил:

— Отвяжись.

— Саня, да это ж верняк! — вскипел он, приплясывая вокруг меня от распирающей его энергии. Вообще для человека, голодающего вторые сутки, он был подозрительно бодр. — Одевайся, черт возьми, иначе я пойду на дело один!

Угроза подействовала. Я зевнул и принялся натягивать рубаху. Выпускать за порог этого типа без присмотра разумного существа было опасно.

— Давно бы так! — обрадовался Стриж, деловито пряча пистолет за поясом грязных джинсов. — Вот увидишь, все у нас будет нормально!

— Ага, — кивнул я, тоже осматривая изрядно надоевшее мне оружие. — По-моему, нечто подобное я от тебя уже слышал. Это когда мы с тобой на Сахалин собирались, помнишь?

— А что?! — выпучил он глаза. — На Сахалине-то мы побывали, верно? Другое дело, что Мирон сволочью оказался…

— Можно подумать, — усмехнулся я, — на его месте ты поступил бы по-другому.

— Саня, — очень серьезно сказал он, замирая у двери. Желваки на его скулах резко скакнули вверх-вниз. — На его месте я бы поступил по-другому. Но если ты сомневаешься…

— Не заводись, дружище. — Я хлопнул его по плечу и первым покинул опостылевший прокуренный номер. — Идем, попробуем сделать хоть что-нибудь. Мне и самому до смерти надоел этот беспросвет.

Вечерний воздух, густо настоянный на ароматах цветущих растений, хотелось пить, как пряное вино. Я надышался и подмигнул все еще хмурящемуся приятелю:

— Рассказывай, что от меня потребуется.

— Ничего особенного, — пожал он плечами. — Прикроешь мне спину, и на том спасибо…

Русский ресторан «Ростов», обосновавшийся на юго-западе Киото, гостеприимно распахнул перед посетителями свои двери, он и не подозревал о нависшей над ним опасности, добродушно подмигивая в сумерках разноцветными неоновыми глазами.

— Вот, — гордо произнес Стриж, указывая на него с таким видом, словно это было его любимое детище. — Осетрину здесь готовят — закачаешься!

— Не понял, — пробормотал я, разглядывая бородатого мордоворота лет пятидесяти, одетого в форму казачьего атамана, маскирующегося под ресторанного швейцара. — Мы что, осетрину сюда есть пришли? Стриж, ты в своем уме?! У нас денег даже на сигареты…

— Пошли, сейчас будут, — Он решительно двинулся вперед, норовя с независимым видом протиснуться мимо швейцара, — Мелких нет, папаша, — бросил он ему, — в другой раз как-нибудь!

— Постой-ка, сынок, — ухмыльнулся тот, делая шаг в сторону и занимая своим необъятным телом пространство дверного проема. — Сдается мне, у тебя и крупных тоже нет сегодня. Я ведь не ошибся? — почти ласково уточнил он, ухватывая Стрижа за грудки.

— Ошибся, — глухо ответил Стриж, тыча пистолетом в живот бородача и на глазах сатанея от такого беспардонного обращения. — Убери лапы, борода, пока я тебе дырок в пузе не наделал! Ну?!

Швейцар нехотя отпустил Стрижа и отступил в сторону.

— Пацаны, за беспредел отвечать придется, — предупредил он, косясь на черный зрачок пистолета. — Здесь вам не Россия, отморозки не в моде. Подумайте, прежде чем входить!

— Без тебя как-нибудь разберемся, — заявил Стриж, толкая дверь.

Я скользнул за ним, приветливо улыбаясь крепко сбитому парню, поднявшемуся с кресла в холле ресторана и разглядывающему нас с настороженностью опытного вышибалы, уловившего неоднократно разбитым носом запах надвигающихся неприятностей. Одет он был в строгий черный костюм, и при этом чем-то неуловимо походил на швейцара, злобно ворчавшего нам в спину. Физиономии у них были одинаково откормленными и припухшими от безделья, сытной ресторанной кормежки и обязательной выпивки после смены, а потому резко контрастировали с осунувшейся рожей Стрижа, продолжавшего размахивать пистолетом.

— Добрый вечер, — вежливо произнес я, пытаясь сгладить неприятное впечатление, произведенное моим оголодавшим другом на охрану «Ростова». — Ваш босс на месте?

— Чего?! — Парень выпучил на меня глаза, — Тебе чего надо, братан?!

— Хотелось бы пообщаться с вашим начальством, — переставая улыбаться, повторил я. Терпеть не могу, когда на меня глядят, словно на навозную муху, упавшую в наваристый борщ и жужжащую там о чем-то своем, мушином.

— Валите отсюда, — опрометчиво брякнул парень, презрительно оттопыривая нижнюю губу.

Судя по всему, мы со Стрижом по каким-то одному ему ведомым кондициям не дотягивали до уровня посетителей босса. Что ж, в этот раз чутье профессионального вышибалы подвело парня. Потому что Стриж, не долго думая, ударил его рукоятью пистолета по оттопыренной губе и поинтересовался:

— Как ты сказал? Валите, да?

Парень, округляя глаза, схватился за разбитое лицо и выплюнул на ладонь ручеек алой крови вместе с парой выбитых зубов.

— Ах фы, фуки! — прошепелявил он с японским акцентом, отскакивая назад и оглядываясь в сторону зала.

Там, несомненно, тусовались его дружки, и позволить им появиться в холле я не мог. Поэтому совсем не по-джентельменски ударил его ногой по коленной чашечке, локтем — по уху, и укоризненным голосом сказал:

— Ай-ай, какие нехорошие слова, дружище! Это, наверное, дядя швейцар научил тебя так ругаться?

— Эй, пацаны, я-то здесь при чем? — забасил перепуганный швейцар, начиная наконец понимать, что отморозки — они и в Японии отморозки и связываться с ними себе дороже. — Этот бычара отродясь по-другому не мычал, так что правильно вы его приструнили, ребята! Никакого почтения к старшим!

— А у тебя? — обернувшись к нему, поинтересовался я, морщась от всхлипов добиваемого Стрижом охранника.

— Что — у меня? — обомлел швейцар.

— Почтение к старшим еще сохранилось? — уточнил я, доставая пистолет. Теперь его следовало постоянно держать под рукой, потому что с каждой секундой положение становилось все более непредсказуемым. Любой случайный посетитель, не вовремя сунувший в холл свой нос, мог спутать нам карты.

— Ну это… — засмущался швейцар, переминаясь с ноги на ногу и явно прикидывая, какие выгоды можно извлечь из почтительного отношения к старшим.

— Смелее, — поощрил я, сдергивая большим пальцем флажок предохранителя и улавливая за спиной звук тяжелого тела, утаскиваемого, видимо, Стрижом в сторону развесистых пальм у стены. — Ну?

— Гм, я вообще к людям с почтением отношусь, независимо от возраста, — вывернулся он, нервно теребя черную бороду, — Вы уж простите, что с вами так получилось… Пацаны, может, вам денег надо? Я все отдам, только не убивайте, а? У меня ж семья в России, детки малые, — И, поднатужившись, он капнул слезой на тугую лоснящуюся щеку. Слеза быстро скатилась вниз, затерявшись среди капель пота, обильно проступивших на его лице.

— У кого детки малые? У тебя?! — изумился Стриж, с довольным видом появляясь из-за пальм, — Ну и жеребец ты, папаша! В твоем возрасте пора уже остепениться, а ты все детей строгаешь… Ладно, веди к начальничкам своим и не вздумай из себя Сусанина строить, понял? А то твоя старуха будет наставлять тебе рога уже на законных основаниях, потому что станет вдовой!

— Ага, ага, — закивал тот и суетливо ринулся к боковой двери, нажимая на кнопки кодового замка, — Туточки они у нас сидят, кровососы… Прошу вас, господа! — льстивым голосом добавил он, распахивая перед нами дверь.

— Веди! — приказал ему Стриж, нетерпеливо подталкивая бородача в широкую спину, — Живее!

Сделав несколько торопливых шагов, тот уткнулся в дверь, из-за которой доносились смех и мужские голоса, и прошептал, заговорщицки подмигивая мне:

— Здесь! Хозяин на месте, зовут его…

Я всегда недолюбливал продажных типов вроде него. Поэтому не очень огорчился, увидев, как Стриж оглушил швейцара сокрушительным ударом в висок и аккуратно пристроил его на полу.

— Пусть пока полежит, — прошептал он, разгибаясь и часто дыша, — Помни, Саня, твоя задача — прикрыть меня в случае чего. В разговор не лезь, я сам с ними потолкую. Лады?

— Лады, — отозвался я.

Стриж кивнул и ударом ноги вышиб дверь. Мы ввалились внутрь, прервав беседу двух мужчин, сидевших в креслах в расслабленных позах и неторопливо распивающих большую бутылку «Баллантайна», стоявшую на столе. Разговор у них, видимо, был веселым, по крайней мере, оба беспечно хохотали. До тех пор, естественно, пока не увидели нас. Увидев же, они, как по. команде, нахмурились, подобрались и один из них, лощеный блондин с красно-зеленой татуировкой дракона на левом предплечье, недовольно поинтересовался:

— Вам чего, парни?

— А ты сам-то как думаешь? — оскалился мой напарник, умудряясь держать под прицелом сразу обоих любителей «Баллантайна» и при этом еще бросать в сторону бутылки с виски алчные взгляды.

— Убери пушку, Стриж, — спокойно посоветовал ему приятель татуированного блондина, в котором я с удивлением признал кареглазого мальчугана с повадками гремучей змеи, вертевшегося всегда возле Киная. — Я рад, что вы наконец-то объявились здесь. А уж Кинай как обрадуется, ты себе даже не представляешь, — хохотнул он, — Спрячь ствол, тебе говорят!

— Вот видишь, Саня, я не ошибался, — сказал Стриж, и не думая убирать пистолет. — Теперь у нас действительно все будет путем. Кинай, надо думать, где-то поблизости, раз шестерки его тут заседают… Сидеть! — запоздало крикнул он и почти сразу вслед за этим дважды нажал на спуск.

Мальчуган, почти успевший выхватить из наплечной, на ремнях, кобуры роскошный «Магнум», дернулся и замер, недоуменно глядя на нас быстро стекленеющими карими глазами, которые еще минуту назад щурил в дерзкой усмешке.

— Пацаны, — напряженным голосом сказал блондин, стараясь не смотреть в сторону погибшего товарища, — какие проблемы-то, я не пойму? Зачем мочилово в кабаке устроили? Я вас в первый раз вижу!

— Хорошо, если не в последний, — ответил Стриж, все также косясь на бутылку. Потом, видимо, пересилив себя, он сказал: — Нам нужен Кинай. Где его найти, знаешь?

— Да здесь он, — пожал плечами блондин, — В отдельном кабинете сидит с братвой. Зачем Марата замочили, а?

— Чтоб не вякал лишнее. — охотно пояснил Стриж, — Мы с Айболитом люди нервные, мучаемся тоской по далекой родине, и тупые подколки от разных уродов нам слушать не в масть. Еще вопросы?

— Нет вопросов. — опасливо ответил блондин, — Так что, мне Кинаю сказать, что вы здесь, или как?

— Скажи, — согласился Стриж, — только по мобиле, по мобиле, — добавил он, видя, как блондин норовит просочиться в выбитую нами дверь, — так оно верней будет.

Блондин тяжело вздохнул, уселся обратно в кресло и принялся торопливо нажимать на кнопки телефона:

— Кинай? Это я… Тут к нам гости нарисовались. Стриж и с ним еще один тип. Оба с пушками, Марата порешили… За что? Да говорят, типа психбольные теперь стали от разлуки с родиной… Гонят? Ну не знаю, не знаю, вид у них, точно, того… Ага, понятно. Сейчас Кинай подойдет, — сообщил он нам, откладывая трубку. — По-моему, он не в настроении, так что вы не гоношитесь сильно, пацаны. И стволы придется сдать, — не очень уверенно добавил он, глядя на Стрижа.

К моему величайшему удивлению, Стриж, не прекословя, швырнул пистолет на колени блондину. Я нехотя последовал его примеру, ломая голову над тем, как мы будем отбиваться от кодлы Киная, когда тот вздумает спустить на нас своих головорезов. В том, что он именно так и поступит, я почему-то не сомневался. А потому с тоской уставился на Стрижа, припавшего наконец к вожделенной бутылке. По-моему, кроме этой бутылки его сейчас ничего не интересовало.

— Стриж, а Стриж. — негромко позвал я. — Нас ведь сейчас на колбасу пустят. Прямо здесь.

— Ерунда. — небрежно отмахнулся он, отрываясь от почти опорожненной бутылки, и у меня отлегло от сердца, таким уверенным тоном он это сказал. — Ерунда, — продолжил Стриж, с видимым наслаждением закуривая дорогую сигарету, изъятую у блондина. — Здесь точно резать не станут. Скорее всего, вывезут куда-нибудь за город, а уж там устроят показательную казнь…

— Что?! — выдавил я, оглядываясь на блондина и прикидывая, есть ли еще шанс отобрать пистолет обратно. Шансов не было. Оба ствола, едва оказавшись в его руках, сразу оказались нацелены на нас.

— Ага, — подтвердил Стриж, глупо улыбаясь. — А еще он может сдать нас Сакато и попробовать таким образом помириться со стариком. Вообще, Саня, Кинай сейчас может сделать с нами все что угодно, и не пара пистолетов, пулемет — и тот не поможет.

— По-моему, тебе не следовало столько пить на голодный желудок. — холодно произнес я, терзаясь в глубине души вопросом: как я мог довериться этому идиоту?!

— А по-моему, он трезв, как стеклышко, — прозвучал вдруг за спиной голос, заставивший меня вздрогнуть, — По крайней мере, он толкует правильные вещи. Оружием вам своих проблем не решить.

Кинай, как всегда безукоризненно одетый, стоял на пороге комнаты и уперся в меня взглядом, в котором жизни было ничуть не больше, чем в буром осеннем листе, вмерзшем в грязную лужу.

— Гм, — откашлялся я. — А как же нам их тогда решать?

— Вот это мы сейчас и придумаем, — заверил меня Кинай и, слегка отодвинув в сторону Стрижа, нетороплива прошествовал мимо нас к креслу, тут же услужливо освобожденному вскочившим блондином.

Вслед за ним в комнате немедленно объявились еще несколько типов, глядевших на нас со Стрижом без малейшей симпатии. Может, они были недовольны тем, что Стриж без спросу вылакал их «Баллантайн». А может, были в претензии за то, что он ухлопал Марата, не знаю. Так или иначе, мне стало очень неуютно в их присутствии, и я постарался спрятаться за спину Стрижа, памятуя о его желании вести переговоры самостоятельно. При этом я горько сожалел, что вообще покинул сегодня номер дешевого отеля, казавшийся мне теперь очень уютным, а главное — безопасным.

— Ну и кто из вас, ворошиловские стрелки, замочил Сакато-младшего? — этими словами Кинай открыл прения по поводу нашей участи. Стриж скромно промолчал, докуривая сигарету и без особого волнения глядя на собравшихся. Видя его нерешительность, я уже совсем было собрался внести ясность в этот вопрос, рассказав Кинаю и то, кто угрохал Сакато, и кто превратил мою жизнь в сущий ад, но Кинай, похоже, и сам знал ответ. — Молчишь, Стриж? — проскрипел он, ерзая в шуршащем необмятой кожей кресле. — Ну-ну. А какая скотина придумала захватить мое судно в гавани Хокадате, а?! — Теперь пришла моя очередь невинным взором скользить поверх голов кинаевских бандитов, — Опять тишина? — Металл, проснувшийся в голосе Киная, заставил меня съежиться. — Да знаете ли вы, полудурки, как я из-за вас попал?! Что идет прахом все, что я делал здесь годами?! Что все полицейские участки Японии увешаны сейчас моими портретами в фас и профиль, а сам я вынужден прятаться в норе, словно вонючая крыса? Вы это знаете, говнюки?!

— Ну не все так плохо, — успокаивающим тоном произнес я, выглядывая из-за плеча Стрижа, которого, судя по всему, окончательно развезло. — С корабликом вашим промашечка вышла, это мы признаем. Но у него ж на борту не написано, что он идет на Курилы за грузом оружия для вас, верно? И капитан смолчал. А то б мы сразу освободили посудину, не сомневайтесь. Так что теперь вы с него, краба вонючего, и спрашивайте, как так вышло. А насчет Сакато-младшего… Ну не всем же быть

Вильгельмами Теллями? Тем более что в казино такая суматоха поднялась, что прицелиться нормально не было никакой возможности. Теснота, толкотня, крики — никаких условий для работы! А взял чуть в сторону и, глядишь, уже прикончил совсем не того, кого планировал. С Сакато так и вышло…

— Да он, покемон пузатый, все время под ствол лез, куда ни прицелься, — встрял неожиданно очнувшийся Стриж, — Так что сам виноват, не хрен было такую ряшку отъедать.

— Марату что, тоже на диетах надо было сидеть, чтоб ты его не прикончил? — поинтересовался Кинай. — За что ты его, Стриж?

— За дело, — отрезал Стриж, — Соплив был еще меня подкалывать! Я ему по-хорошему объяснил, сиди, мол, и не рыпайся, верно, Саня? — Он толкнул меня в бок.

— Ну, в принципе, да…

— Вот, — обрадовался моей поддержке Стриж, — а он вместо этого собрался в крутого поиграть, прыгнуть на меня хотел, тигр бенгальский… Вот и допрыгался. И любой, — расходившийся Стриж повел вокруг бешеным взглядом, — кто вздумает на меня руку поднять или словом зацепить, получит свое так, что и не унесет! Да я…

— Ну то, что ты мясник конкретный, я уже понял, — поморщился от его заполошных криков Кинай. — И дружок твой, Айболит, одного с тобой поля ягода. Как я вас просмотрел сразу, ума не приложу, — покачал он головой, — Надо было отдать вас пацанам еще тогда, с самого начала, и никакой головной боли сейчас не было бы. Ладно, что сделано, то сделано. Раз уж выпал вам фарт дожить до этого дня, значит, так тому и быть. Есть у меня, на ваше счастье, одно дельце по вашему, так сказать, профилю, — недобро усмехнулся Кинай.

— Что значит — по нашему? — с подозрением поинтересовался я. — Если надо опять кого-нибудь в рай пристроить, то ищите ему других проводников. Лично я — пас.

— В натуре, Кинай, что за дела? — подключился Стриж. — Мы так не договаривались. Речь, если помнишь, шла только о Зиме. Ну и где он сейчас? Схоронили уже небось?

— Да, — скупо кивнул Кинай. — Схоронили.

— Ну тогда какие проблемы? Ради чего мы с Айболитом стоим сейчас и все это фуфло слушаем про то, как тебе тяжело живется? Дело сделано, и за тобой, раз уж к слову пришлось, еще тридцатник зелени.

— Вот как? — удивился Кинай.

— А что, по-твоему, Зима дешевле стоил? — возмутился Стриж, — Уж я-то цены знаю, можешь мне не рассказывать, почем заказ авторитета нынче идет. А если ты, Кинай, совсем обнищал и японцы тебя признавать отказываются — так нечего слезы лить, езжай в Россию, уступи молодым место. Вон, корешок мой, Мирон, давно сюда рвется, да ты ему словно камень поперек дороги, — как бы невзначай ввернул Стриж, незаметно подмигивая мне.

Морщины на лице Киная вдруг окаменели, а сам он принялся задумчиво жевать бледными и тонкими, как заморенные червяки, губами.

— Мирон, говоришь? — проскрипел он, сутулясь в кресле, и я понял, что Стриж поквитался со своим дальневосточным другом по полной программе. — С чего ты взял?

— Как сказать. — замялся для вида коварный Стриж, — Был у нас с ним базар на эту тему, он и говорит, что, мол, рад бы, пацаны, вам помочь, но Кинай наворотил дел в Японии, а теперь крайних ищет… На сходняк звал, верно, Саня? — Я кивнул. — Что б, значит, рассказал братве, как ты войну с Сакато затеял непонятно ради чего… Ты ведь не веришь, что мы его сына случайно угрохали? А, думаешь, другие авторитеты поверят? То-то и оно. — назидательно произнес он, не сводя глаз с замершего, словно рысь перед прыжком, Киная, — Скорее, они поверили бы мне, скажи я, что ты заказал нам с Айболитом обоих — и Зиму, и Сакато. Так-то оно выходит, как ни крути.

— М-да, — задумчиво сказал Кинай. — Значит, все-таки Мирон… Я ведь, братва, нутром чуял, что в России меня кто-то подсиживает. Говорил вам на днях, нет? — обратился он к своим подручным. Те дружно закивали в ответ шариками бритых голов, невнятным гулом выражая восхищение провидческим даром своего вождя, — Ладно, разберемся. И что бы ты, Стриж, посоветовал мне в сложившей ситуации, а? Ты ж у нас только что из России, — съехидничал Кинай. Как будто несколько часов пребывания на угрюмом сахалинском берегу можно было назвать посещением России! — Расклады тамошние, как выяснилось, для тебя не секрет. Что молчишь? Или ты только мочить умеешь направо и налево, а головой у тебя Айболит считается?

— Г олова у меня своя на плечах, нахмурился задетый за живое Стриж. — И вот что я тебе скажу, Кинай. Пока ты в Японии не расхлебаешь всю кашу, что сам и заварил, в России тебе делать нечего. Показываться там не советую, не то что разборки с кем-то чинить. Особенно с Мироном. Он теперь парняга авторитетный, — усмехнулся Стриж, — можешь и зубы обломать.

— За мои зубы ты не волнуйся, — с угрозой в голосе заявил Кинай, — А насчет Японии ты прав, братан. У меня здесь только один выход остается — поставить в стойло этого недоноска Сакато, пока москвичи не опомнились. Времени в обрез, вот беда, — досадливо вздохнул он. — Ну да ничего. Вы у меня пацаны шустрые и не откажете старику помочь решить кое-какие проблемы, верно? Тем более что вам останется лишь доделать начатое в Отару, — усмехнулся он.

— Что?! — вытаращился Стриж. — Ты что, хочешь, чтобы теперь мы замочили старика Сакато?! Нет, так не пойдет!

— В самом деле, Кинай, — вмешался я, — ты что-то не то задумал! Мы со Стрижом едва ноги таскаем, куда нам с Сакато управиться? Подыщи себе кого-нибудь помоложе да половчее…

— Хорош базарить! — Негромкий окрик Киная положил конец нашему возмущенному ропоту. Нам со Стрижом оставалось только переглядываться и недовольно бурчать про себя, что мы и сделали. — Как вы еле ноги таскаете, я сейчас видел. Кто охраннику в холле черепок пробил, а? Не вы ли, доходяги липовые? Ладно, не о том сейчас речь. Да и усилий особых от вас не потребуется. Вы слышали когда-нибудь о камикадзе?

— Да, — осторожно ответил я, гадая, какого черта Кинай вдруг вспомнил об этих безумных парнях. Догадавшись, я торопливо добавил: — Но если ты хочешь, чтобы мы со Стрижом сели в самолет и разнесли в пух и прах резиденцию Сакато, то сразу должен огорчить — летать мы не умеем. — И я с довольным видом сунул в рот сигарету, уверенный, что уж теперь-то Кинай отстанет от нас.

— Я не это имел в виду, — огорчил меня он. — Да если б речь шла о пилотировании самолета, я скорей бы поручил это голозадой макаке, чем вам со Стрижом. Парочке таких ребят уже доверили как-то раз перевезти по воздуху груз героина.

— И что? — заинтересовался любознательный Стриж.

— Нью-Йорк лишился сразу двух небоскребов, — ухмыляясь, поведал ему Кинай, — Так что об этом и думать забудьте, к самолету я вас и близко не подпушу. Все гораздо проще. Мне нужны кое-какие документы Сакато.

— Кража со взломом? — протянул я, — Нет, любезный Кинай, для нас это слишком тонкая работа. Нам, как вы сами только что справедливо заметили, больше удаются операции деструктивного характера…

— Заткнись, — посоветовал мне один из подручных Киная.

Я окинул его презрительным взглядом, но, подумав, счел за благо последовать совету. Ширина плеч советчика была при этом далеко не последним аргументом.

— Да, кое-какие документы, — продолжал гнуть свою линию Кинай. — Взламывать вам ничего не придется, парни, так что успокойтесь. Да и воровать, собственно говоря, тоже. Все сделают мои люди.

— А мы? — удивился я.

— А вы будете служить для отвлечения внимания охраны Сакато, — с довольным видом сообщил Кинай, обнюхивая извлеченную из кармана пиджака сигару. — Но лучше объясню все по порядку, — добавил он, заметив, как вытянулись наши лица, — Сакато из поколения в поколение держат на коротком поводке многих местных политиков за счет компромата, который удается нарыть, используя разные хитрые приемчики. Кому девку в постель сунут, кому пацана — а проституция в Японии официально запрещена еще с 1957 года, — кому бабок сыпанут в трудную минуту, а потом шантажируют. Соскочить с поводка Сакато тяжело, практически невозможно. Те, кто пытался это сделать в конце концов заканчивали жизнь самоубийством. Сам Сакато ничем не рискует, он предъявляет людям свои условия, как правило, через третьи руки, и обвинить его в шантаже так же сложно, как тебя, Стриж, научить думать, прежде чем нажать на спуск.

— Но-но, — заворчал было Стриж, но тут же осекся, потому что широкоплечий тип, пристающий к окружающим с бесплатными советами, объявился рядом и что-то прогудел ему в ухо.

— Но изредка Сакато сам принимает участие в переговорах. — Кинай наконец раскурил сигару и принялся пыхтеть дымом. — Это случается, когда в его сети попадается слишком крупная рыба, не идущая на переговоры с разной мелочевкой. Тогда старику приходится браться за дело самому, чтобы его жертва поняла, с кем имеет дело, и не рыпалась понапрасну. Так вот, сейчас намечается именно такой случай. Один из воротил местной префектуры очень любит покувыркаться в постели с девчонками-малолетками. Страстишка так себе, чисто по-человечески понять его можно. Но стоит это, сами понимаете, недешево, и до поры до времени Сакато через своих людей давал ему возможность порезвиться в кредит, не требуя взамен никаких услуг. Старик хитер, как лис, он умеет ждать своего часа. В этом году на парламентских выборах от здешней префектуры выставил свою кандидатуру как раз этот любитель малолеток. И что вы думаете? Его избрали в парламент. Причем даже не столько потому, что с виду он безупречный семьянин с гладкой карьерой и все такое. Просто так решил Сакато. Разве помешает ему еще один карманный член парламента? Нет, конечно. И только сейчас, после выборов, парню предъявили счет, оплатить который он не сможет, даже если вывернется наизнанку. Потому выхода у него всего два. Первый — через комнату, где хранятся самурайские реликвии его клана, в том числе меч для харакири. Второй — продолжать жить, как ни в чем не бывало, наслаждаясь и не думая о долгах. Взамен, конечно, придется выполнять кое-какие просьбы Сакато, но ведь игра стоит свеч, верно?

— Как сказать, — протянул я. — Не каждый сможет продолжать жить под угрозой ежедневного краха. Удар для этого политика будет неслабый.

— Гм, для этого просто надо быть игроком, — усмехнулся Кинай. — Удары судьбы вообще странная штука. Одни умеют держать их, даже стоя на краю пропасти. Умеют, качнувшись, устоять и сделать шаг назад. А у других сносит крышу, и они безвольно падают в бездну, все ниже и ниже, пока не опустятся ниже плинтуса. Политик этот, похоже, свой выбор еще не сделал. Завтра в полдень он встречается с Сакато для переговоров. А раз уж старикан вылезет из своей норы, то и дело у него выгорит, поверьте моему слову. И с переговоров он поедет, везя с собой документальное подтверждение заключенного между ними соглашения. Скорее всего, это будут бумаги. Может, и запись разговора, не знаю, — пожал плечами Кинай, катая во рту чадящую сигару, — Так вот, я хочу получить этот документ. А еще я хочу, чтобы в парламенте этой страны сидел мой человек, понимаете, мой, а не этого ублюдка Сакато! — прорычал он, нагибаясь вперед и роняя пепел на отутюженные брюки. — Политик на самом верху — вот кто мне сейчас нужен! Под его «крышей» можно будет без лишней суеты окоротить москвичей, да так, чтобы они надолго забыли сюда дорогу. Навсегда, — успокаиваясь, хрипло бросил он и принялся стряхивать с брюк пепел.

— Да, это серьезно, — кивнул я, осознав глобальность замыслов этого человека. — У тебя есть шанс пойти очень далеко, Кинай.

— Редчайший шанс, — подтвердил он. — Ты думаешь, мы им бабок не предлагали, шишкарям японским? Да столько давали, что на две жизни хватило бы! Так не берут ведь, черти, от нас, вот что обидно! Западло им, видишь ли, чужакам продаваться! А здесь расклад другой: человечка Сакато уже сломает, и тому все едино будет, на кого работать, на якудзу[9] или на нас. Тем более что потом, когда все устаканится, я подошлю к нему не русского, а японца. Так они быстрее столкуются. — оскалился Кинай, — Пусть политик считает, что работает на один из кланов якудзы, если работа на русских пацанов так задевает его национальную гордость.

— Грамотно, — снова кивнул я, — А Сакато куда денешь? Он ведь не простит такого.

— Плевать я хотел на Сакато! — зашипел Кинай. — Очередью из «калаша» и не таких успокаивали! Короче, хватит Сакато землю поганить. Выродка его ухайдокали, теперь очередь папаши подошла. И пусть себе потом обижается хоть до посинения, но лежа в гробу! — Он раздраженно смял сигару в пепельнице.

— Кинай. — подал голос вдруг оживившийся Стриж, — так я не понял, ты все-таки хочешь, чтобы мы с Айболитом опять пошли на мокруху? По-русски ведь сказано было, мы на такое не подпишемся, и точка!

— Никто вас на это и не подписывает, — отозвался тот. — Я, кажется, сказал уже, что ваша задача — привлечь к себе внимание. А уж мои пацаны и отстреляются, и бумаги нужные добудут, они у меня расторопные. Когда я упомянул, что во всех полицейских участках висят сейчас мои фотки, то забыл сообщить: ваши висят рядышком. Фотороботы, но составлены так, что даже я впечатлился. Полиция все «Асидзури» перетрясла, собирая словесные описания убийц сына Сакато. А объявить вас в розыск для его папаши проблем не составило. Честно говоря, я удивлен, что вас до сих пор не сцапали.

— Нечто подобное мы и предполагали, — пробормотал я. — Гм, а как же мы теперь сможем покинуть Японию? Выходит, нас арестуют немедленно, появись мы в аэропорту?

— Точно, — подтвердил Кинай, скупо улыбаясь, — Так оно и есть.

— Ну, Мирон, сука, — шепнул мне Стриж. — Знал же, что из Японии нам обратного хода не будет!

— Успокойся, — тоже шепотом ответил я, — Кажется, кандидата на должность его палача мы уже нашли. Ты чертовски вовремя ввернул, что он метит на место Киная. Того аж перекосило!

— А про камикадзе я вот к чему упомянул. — продолжал меж тем Кинай. — Положение у вас сейчас — безвыходней не бывает. Вас ищет полиция, вас ищет Сакато; у меня тоже поднакопились кое-какие претензии к вам. Короче, куда ни кинь, везде вам выходит если не клин, так перо в бочину. Кто ж вы тогда, как не смертники?

Вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа. Согласившись в душе с Кинаем, я тем не менее возразил:

— Ты нас раньше времени не хорони. Конкретно что предлагаешь? И, кстати, почему предлагаешь? Тебе-то что до нас? Прости, Кинай, но в твою доброту я как-то не верю. Почему тебе нужны именно мы? И еще. Какие гарантии, что нас не пристрелят твои ребята во время операции, чтобы свалить на нас со Стрижом все беды, постигшие в последнее время клан Сакато?

— Ты что же, не доверяешь моему слову? — удивился Кинай.

— Видишь ли, — усмехнулся я, — излишняя доверчивость относится к разряду тех добродетелей, которые я утратил вместе с невинностью еще в школе. С тех пор я предпочитаю подстраховываться, имея дело даже с такими респектабельными, на первый взгляд, особами, как ты. Итак, какие гарантии?

— Ну раз ты такой умный, — скривился Кинай, — то должен знать, что гарантии в этом мире дает один лишь Господь Бог, да и тот безнадежно надувает верующих, впаривая им вместо реальных земных радостей какую-то бодягу на небесах. Так что придется все-таки вам верить мне на слово. А насчет того, почему я даю вам шанс выкарабкаться из того дерьма, в котором вы сидите по самые уши… Буду откровенен. Я, конечно, могу вас в цемент закатать за все ваши фокусы. Но что я с этого буду иметь, кроме морального удовлетворения? Да и зачем мне оно? Мне с Сакато надо разобраться. И вы мне нужны лишь потому, что ни на кого другого, кроме меня или вас, его охрана не среагирует. Просто не узнает, и все. А вас они узнают точно, даже издалека. Сакато слишком хочет отомстить за сына, чтобы не попытаться захватить вас, раз уж такой фарт сам в руки прет. Ну а я, сами понимаете, на глаза его охране попадаться не могу. Слишком занят в последнее время, — ухмыльнулся он. — Так что остаетесь только вы.

— Ну-ну, — покачал я головой, — И чего ж ты от нас хочешь?

— Так, ерунду, — Он шевельнулся в кресле, закинув ногу на ногу. — Когда машина с Сакато поедет после встречи обратно, по дороге она попадет в пробку. Такое иногда в Киото случается, — Холодная улыбка по-прежнему играла на его губах. — Телохранители, само собой, удвоят, если не утроят бдительность. И вы, объявившись поблизости, станете для них тем же сигналом опасности. Можете быть уверены, ваши фотороботы они изучили до мельчайших подробностей. А сопоставив два таких факта, как пробка на дороге и ваше появление, они решат, причем совершенно справедливо, что попали в засаду. Если вы еще и пальнете для разнообразия в лимузин Сакато — толку, сразу говорю, от этого будет маю, он бронирован, — то его охрана кинется на вас, как бультерьер на цыпленка. — Кинай умолк, покачивая ногой.

— И? — нетерпеливо напомнил я о своем существовании, — Дальше что?

— А дальше мои люди перебьют охрану, едва те высунут нос на улицу. Потом аккуратненько вскроют лимузин при помощи небольшого заряда пластита, изымут документы и передадут старому сукиному сыну привет от меня. Все.

— Все? — недоверчиво переспросил я. Действительно, со слов Киная предстоящая операция представлялась слишком простой.

— Все, — подтвердил он, — Как только не станет Сакато, мне потребуется лишь несколько часов, чтобы убрать свои фотографии из полицейских участков. Ваши, так и быть, тоже. — махнув рукой, раздобрился он, — Сейчас этот хорек всю шумиху вокруг нас раздувает, как будто это поможет ему вернуть сына. Не будет его — некому будет и травлю организовывать. Так что не переживайте, пацаны, если у нас все получится, вы покинете Японию вполне легально и без малейших затруднений. Ну что, по рукам? — предложил он.

Лицо Киная снова неуловимо переменилось, напомнив мне лицо Мефистофеля, уговаривающего старину Фауста совершить очередное грехопадение. К сожалению, Стрижу было не до моих физиономических изысканий.

— Считай, договорились. — не долго думая, брякнул он, — Сколько нам причитается за участие в операции? Только имей в виду, Кинай, за ликвидацию Зимы тебе придется расплатиться с нами прямо сейчас. В кредит мы больше не работаем, так, Саня?

— Об этом не может быть и речи, — поддержал его я. Пустой желудок и единственная смятая сигарета, бережно хранимая в нагрудном кармане рубахи, заставили меня забыть о том, что деньги эти будут получены за убийство человека. Желудок вообще странный орган, категорически отказывающийся, к сожалению, питаться высокими моральными принципами, — Деньги на бочку, Кинай, или наш с тобой договор теряет силу.

— Зачем вам сейчас столько денег? — искренне удивился тот, талантливо изображая недоумка. Мы со Стрижом насупились, сверля его голодными взглядами. — Ну хорошо, хорошо. — поморщился Кинай, открывая ящик стола и доставая из него толстую пачку иен. — Здесь. — он быстро пробежал пальцами по купюрам, — почти пять штук, если пересчитать на баксы. На сегодня этого вам с лихвой хватит, а больше не дам, не то вы еще запьете на радостях и все мне испортите завтра. Не дам! — рявкнул Кинай голосом заправского бухгалтера в день получки. Стриж, попытавшийся возразить, смолк и сунул деньги в карман. — Все расчеты завтра, — успокаиваясь, продолжил Кинай. — Если наше дело выгорит, то получите не тридцать, а сорок штук на двоих. Естественно, за вычетом этих пяти. Итого, тридцать пять штук зелени. В России вам таких бабок не поднять, даже если геморрой себе наживете от перенапряжения. Я то там давненько не был, но знаю, что жизнь там у вас нищенская, люди хуже скотов живут… Ладно, это их проблемы, лохам — лохово. — определился в своем отношении к соотечественникам Кинай. — Вы пока свободны. Завтра в девять чтоб были в «Ростове». Опоздавшему выговор в виде вспоротого брюха гарантирую. А вы чего ждете? — бросил он своим подручным, когда мы со Стрижом принялись протискиваться к выходу. — Приберитесь после этих, — ткнул он нам в спину, — а то устроили из кабака морг… В холле труп валяется, здесь мертвяк загорает. Бардак какой-то! — донеслось до нас.

— Ты куда сейчас? — поинтересовался Стриж, когда мы вышли на улицу, окунувшись в атмосферу киотской ночи, — Предлагаю завалиться куда-нибудь и оттянуться по полной программе. Во-первых, мы с тобой это заслужили, а во-вторых, неизвестно, будет ли у нас возможность поступить так завтра, так что лучше растратить все сегодня. Поехали со мной, а? Кутнем немного. — Он сладко прищурился в предвкушении предстоящего праздника жизни.

— Я в «Хэйрози-клаб», — отозвался я, доставая из нагрудного кармана заветную сигарету и щелкая зажигалкой. — Хочу повидаться там кое с кем.

— Это со стриптизершей, что ли? — догадался Стриж, — Ну и зря. Нам, может, жизни до завтрашнего полудня отпущено, и тратить это время на баб с норовом просто глупо. Не стоят они того, поверь, Саня. А девок мы с тобой в любом кабаке зацепим без проволочек, раз уж тебе так приспичило. — Он хрустнул пачкой иен, извлекая ее наружу. — Ну, что скажешь?

— Согласен. — усмехнулся я, выпуская дым в сиреневую мглу ночного Киото. — Тратить на это остаток жизни чертовски глупо. Но дело, дружище Стриж, в том, что в последнее время я и так совершил множество разных глупостей. Одной больше, одной меньше — какая разница? — Я пожал плечами и выкинул окурок. — Полоса в жизни, видать, такая пошла.

— Жаль, — огорчился Стриж, не ведающий, что самой большой своей глупостью я считал то, что малодушно не придушил его пледом по дороге в Японию, и он разделил пачку на две части. — Держи, твоя доля. Ну что, до завтра? Да, Саня, ты ментам японским на глаза не попадайся. Может, Кинай нас на понт брал с этими фотороботами, а может, и нет.

— Не попадусь, — заверил я. — Кинай ждет нас в девять, не опаздывай.

— Ага, — кивнул он и метнулся к притормозившему у «Ростова» такси.

Я махнул ему рукой и неторопливо зашагал по тротуару. Мне вдруг захотелось немного пройтись наедине с собой, прежде чем ехать в «Хэйрози». Откровенно говоря, иногда я люблю побыть в одиночестве, и его, этого ощущения отстраненности, оторванности от окружающего мира мне очень не хватало в последнее время. Вокруг постоянно крутились: то Стриж, изводящий меня своими проблемами, то еще кто-нибудь, не менее надоедливый. Поэтому сейчас, оставшись один, я брел по городу, улыбаясь проснувшимся в черном бархате неба оранжевым звездам, бездумно скользил взглядом по всему, что попадало в поле зрения и чувствовал себя настоящим туристом, оказавшимся в краю своих детских грез. Вдоволь нагулявшись, я взял такси и отправился в «Хэйрози-клаб», где тоже имелся объект моих грез, отнюдь не детских.

В «Хэйрози», несмотря на ранний для ночных гуляк час, было оживленно. С трудом протиснувшись к стойке бара, я сделал заказ и принялся вертеть головой в происках свободного места. Вокруг, как и в прошлое посещение, шумело, смеялось и размахивало руками разноязыкое море людей всех цветов кожи и национальностей. Пожалуй, в этом водовороте лиц нечего опасаться агентов японской полиции, разыскивающих меня по приказу Сакато, решил я и, прихватив с собой стакан, направился к освободившемуся столику. Танцевальный ритм, льющийся из динамиков, пульсировал в ушах, отбивая такт на барабанных перепонках, разноцветные лучи прожекторов сплетались в полумраке зала, образуя причудливые узоры и бликуя на полуобнаженных телах официанток, торопливо разносящих заказы, не обращая внимания на такие мелочи, как чьи-то руки, скользящие мимоходом по их бедрам.

Я устроился за столом, закурил и принялся выдувать в потолок кольца дыма, безнадежно проигрывая в конкурентной борьбе густому туману, наползающему с эстрады. Несколько закутанных пока в длинные накидки женских фигур готовились там представить очередное феерическое шоу под арабские мотивы, неожиданно зазвучавшие в клубе. Американцы за соседним столиком, гоготавшие, словно стая диких гусей, притихли и принялись заинтересованно таращиться на эстраду. Что ж, там и в самом деле было на что посмотреть. Накидки слетели на пол, представив на всеобщее обозрение пышные тела смуглых танцовщиц, извивающихся в тщетной попытке изобразить восточный танец живота. Отчаянно тряся всем, чем только может трясти женщина, вбившая себе в голову, что умеет танцевать, они носились по эстраде, ежеминутно рискуя развалить ее под собственной тяжестью и кокетливо улыбаясь взвывшей от восторга публике.

Осознав, что мои вкусы относительно женской красоты здорово отличаются от вкусов собравшихся здесь мужчин, а значит, никто не собирается освистывать этих трясогузок, я загрустил, потерял всякий интерес к творящемуся на подиуме и от нечего делать принялся блуждать взглядом по соседним столикам. На второй минуте этих блужданий неожиданно выяснилось, что настоящих ценителей женской красоты в этом зале двое. Один из них, разумеется, это я. А второй… Вторым был загорелый белозубый тип, двухметровый, атлетичный и самоуверенный, как голливудская звезда в зените славы. Когда у человека все в жизни идет как надо, это сразу отчетливо проступает в его манере держаться, в жестах, взгляде. Так вот, у этого парня, в отличие от меня, все шло как надо, и я это понял сразу.

Понимала это, видимо, и светловолосая женщина, которая сидела рядом с ним, улыбавшаяся своему спутнику загадочной и манящей улыбкой, от которой мое сердце забилось в груди, норовя выскочить наружу и станцевать ирландскую джигу прямо на столе, среди стаканов и бутылок с пивом. Потому что рядом с загорелым типом сидела Ксения в маленьком, как говорится, черном платье, открывающем белые плечи и длинные стройные ноги; и смотрела она на этого парня так, что он сразу начал вызывать у меня сильнейшую антипатию. «Вообще-то меня всегда мутило от самодовольных красавцев вроде него», — неожиданно вспомнил я, раздраженно щелкая зажигалкой. Но этот почему-то не нравился мне больше других. Может, потому, что за ним не охотились разного рода головорезы, вроде Сакато; что не приходилось ему метаться по всей Японии, выполняя чужую волю и рискуя при этом нарваться на пулю; что не его, а мой фоторобот висел сейчас в полицейских участках… А может, мне просто не понравилось, как по-хозяйски он держит Ксению за руку, не знаю.

В любом случае, задерживаться в «Хэйрози» больше не имело смысла. Пару раз мне уже доводилось попадать в подобные глупые ситуации, а потому я знал, что выход из них возможен только один. И находится он там же, где вход в клуб. «Эх, зря не послушал Стрижа». — подумал я, вставая и начиная протискиваться к двери. И вообще, не везет мне с «Хэйрози». То в драку здесь ввяжусь, то настроение испорчу зрелищем воркующей черт те с кем женщины, о которой я слишком часто вспоминал в последнее время.

Вежливо улыбаясь толкающим меня посетителям и наступая в отместку им на ноги, я упорно продвигался вперед, стараясь сделать это как можно незаметнее, чтобы не привлечь случайно внимания Ксении. По-моему, встречаться нам больше не стоило. Особенно сейчас. Разговор все равно выйдет натянутым, неловким, мы будем отводить глаза в сторону и не знать, что сказать друг другу. А загорелый красавчик в это время будет удивленно глазеть на меня, нервничать, ерзая в кресле, и с нетерпением ожидать, когда я испарюсь ко всем чертям, чтобы устроить Ксении допрос с пристрастием.

Но, видимо, старался я плохо, да и вспыхнувший вдруг в клубе свет ознаменовал собой завершение шоу трясогузок, что не способствовало сохранению моего инкогнито. Знакомый голос, прозвучавший посреди клубного гама, зовущий меня по имени, заставил сморщиться, вжать голову в плечи и еще резвее устремиться к вожделенной двери.

— Саша! — В чуть запыхавшемся голосе Ксении звучали упрек и насмешка одновременно. «Умеют же женщины играть интонациями». — со вздохом подумал я, замирая на месте и нехотя поворачиваясь, — Ты что, опять от кого-то убегаешь?

— Нет, — буркнул я. Можно подумать, что я только и делаю, что бегаю, прячась ото всех, особенно от хорошеньких женщин. — Просто мне здесь разонравилось.

— Настолько разонравилось, что ты даже не захотел со мной поздороваться? — В ее глазах плавала усмешка.

— К-хм, здравствуй, — смутился я, недоумевая, почему на помощь мне не приходит загорелый мачо. Пора бы ему, гонимому ревностью, появиться здесь, наговорить мне кучу дерзостей на разных языках, получить заслуженную затрещину и остаться зализывать раны в объятиях сексапильной Ксюши. А я бы тем временем отправился набираться сил перед завтрашней операцией, — Извини, я тебя не заметил. Подумал, что у тебя сегодня что-то вроде выходного.

— Ах, не заметил? — Ксения откровенно веселилась. — Странно. А кто же тогда, интересно знать, добрых пятнадцать минут испепелял взглядом бедолагу Тима и разглядывал мои ножки?

— Ну не знаю, — ответил я, злясь, что моя неуклюжая ложь разгадана. — Мало ли кто мог заглядывать тебе под платье. Извращенцев в наше время, слава богу, хватает. А имя Тим мне вообще ничего не говорит.

— Пошли, я вас познакомлю. — рассмеялась она, беря меня под руку, — Он неплохой парень. Англичанин, любит экзотику и потому последние лет десять живет в Азии. У него свой развлекательный комплекс в Осаке, и сейчас мы ведем переговоры. Он кое-что от меня хочет.

— Что же именно? — ехидно поинтересовался я, хотя ответ не представлял для меня загадки. Что еще может хотеть мужчина от такой женщины?

— Господи, нельзя же быть таким циником! — нахмурилась она. — Его заведение стало приносить меньший доход, чем раньше, вот он и ломает голову, как поднять популярность. Тим считает, что если я поработаю на него, все проблемы будут решены. Он предлагает мне контракт на год.

— Ну-ну. — усмехнулся я, — А дядюшка Хэйрохито не будет возражать, нет? Как, кстати, поживает этот милый старикашка?

— Нормально. — Она остановилась, покусывая губу. — Саша, я не пойму, отчего ты злишься? И чем тебе не нравятся мои друзья? Я ведь не спрашиваю, как поживают твои приятели. Кинай, например.

— Кинай?! — подскочил я, с возмущением взирая на нее, — Какой он мне приятель?!

— Ну не знаю, — пожала плечами Ксения, — В конце концов, это ты был у него на дне рождения две недели назад. Ума не приложу, что вы не поделили потом…

— Да так, разошлись в одном вопросе, — неопределенно ответил я. — Послушай, Ксения, надеюсь, он больше не угрожал тебе, пока меня не было в Киото?

— Угрожал? Кинай?! — Она округлила глаза. — Пусть бы попробовал! Наоборот, заявился на второй день после этой дурацкой вечеринки с корзиной роз и толпой своих дуралеев-охранников, которые смотрели на меня так, словно дали обет воздержания лет десять назад и теперь очень об этом жалеют. Принес свои извинения, сказал, что произошла чудовищная ошибка и все такое, после чего испарился. Больше я его не видела.

— Вот оно что… — протянул я. Похоже, Кинай купил меня на этот трюк с угрозами в адрес Ксении как сопливого мальчишку.

— А ты что, в самом деле поверил, что он может мне как-то навредить? — продолжала удивляться наивная Ксения. — Саша, милый, да за такие штуки его бы в порошок стерли, не разбираясь даже! В Киото его терпят лишь до тех пор, пока он ведет себя тихо. Здесь не Хоккайдо, сферы влияния давно поделены между кланами якудзы, а те предпочитают вести дела без шума, не привлекая к себе внимания, без диких выходок в духе русской «братвы».

— Да? Но ведь «Хэйрози» принадлежит именно нашей «братве»?

— С чего ты взял?

— Ну Паша, Анзор, — начал перечислять я, — девчонки-официантки — все русские, так?

— Да русской прислуги сейчас в Азии пруд пруди, — рассмеялось она, — что здесь, в Японии, что в Южной Корее. А в Турции или Германии, думаешь, мало наших девчонок путанит, а ребят — в криминальной мелочевке вертится? А «Хэйрози-клаб», как и многое другое в этом городе принадлежит, — только не надо снова ехидничать! — дяде Хэйрохито.

— Да кто он такой, этот вездесущий дядя Хэйрохито? — взорвался я, — И с чего это он проявляет такую заботу по отношению к тебе, а? Причем, как выяснилось, совершенно бескорыстно, — добавил я голосом человека, ни на йоту не верящего в существование на Земле бескорыстных людей.

— Его фамилия все равно ничего тебе не скажет, — помолчав, ответила она. — Ты у нас человек новый, не обтерся еще…

— Все-таки? — продолжал настаивать я.

— Хэйрохито Сакато — один из самых влиятельных и уважаемых людей в Японии. — Тут я поперхнулся и принялся надсадно кашлять. При этом у меня было такое чувство, будто я только что проглотил живого ежа. И теперь этот еж обживает мой желудок, выбирая местечко для ночлега. — Он бизнесмен, глава древнего и могущественного самурайского рода, дружен со многими политиками. А его хорошее отношение ко мне объясняется очень просто. Я долгое время была любовницей его сына. Теперь ты доволен? — холодно поинтересовалась она, с вызовом глядя на меня.

— Да, — прохрипел я, вытирая проступившие на глазах слезы. Ёж в моем желудке активно кололся иголками и норовил выбраться обратно на свежий воздух. — Его сын — это пухлощекий коротыш, которого прихлопнули на днях в Отару?

— Сына дяди Хэйрохито действительно расстреляли какие-то скоты, — Ксения на глазах превращалась из сексапильной обаяшки в Снежную Королеву. — Вот только не пойму, откуда тебе известно, как он выглядит. Ах да, газеты! Я права? — Я промычал в ответ нечто невразумительное. — Но у меня были близкие отношения вовсе не с ним. Его брат Такиро — вот кто был настоящим мужчиной! И любить он умел, как никто другой, — безапелляционно заявила она. В душе я был не согласен с последним утверждением и чуть не предложил на спор проверить силу моих чувств, но вовремя одумался и прикусил язык, — Жениться на мне он, конечно, не мог, его наследником должен быть чистокровный японец. Да и не пара я ему была. — невесело усмехнулась она, — девчонка из стриптиза… Как бы то ни было, его отец всегда хорошо ко мне относился. А когда два года назад Такиро погиб в автомобильной катастрофе, он вообще предложил мне бросить выступать в клубах и жить за счет клана Сакато, ни в чем себя не ограничивая. Я отказалась, — я удивленно вытаращил глаза, — потому что не хотела и сейчас не хочу ни от кого зависеть. Впрочем, тебе этого не понять. — Я всем своим видом постарался изобразить, что очень хорошо ее понимаю. — Что еще тебя интересует? Давай, не стесняйся! Я вижу, тебе доставляет истинное удовольствие бередить старые раны.

— Что ты, что ты, — замахал я руками, едва не задев поднос пробегающей мимо официантки, — мне это совсем не нравится. Разве я похож на любителя мучить женщину своими расспросами?! — Судя по презрительной усмешке, мелькнувшей на губах Ксении, именно на такого типа я и был похож, — Извини, я не хотел…

— Хорошо. — Она начала потихоньку оттаивать. — А ты где пропадая все это время?

— Да так, путешествовал по Японии, — неопределенно ответил я. Не рассказывать же мне было в самом деле, что я и есть один из тех скотов, что угрохали сына ее ненаглядного дядюшки Хэйрохито. — Впечатлений набирался.

— И как, набрался? — Она на миг прижалась ко мне, проведя теплой ладонью по щеке, — Хотя и так ясно, чем ты здесь занимался.

— Чем? — испуганно встрепенулся я. Неужели она с самого начала знала, что я был в «Асидзури» в тот злополучный вечер, и все это время коварно играла со мной?

— Резвился с гейшами, верно? — Ее рука скользнула вниз по моей груди и замерла, дразня и заставляя вспомнить, что как раз о гейшах последние две недели мне оставалось только мечтать, — Ну и как тебе японки? Вижу, понравились?

— С чего ты взяла? — Я осторожно опустил руку ей на талию. «Главное сейчас — не торопиться, Махницкий». — напомнил я себе, чтобы не спугнуть добычу.

— Ну ты похудел, осунулся, — ответила она, прижимаясь теснее и не возражая против того, чтобы моя рука ненароком опустилась чуть ниже, — кашлять вон стал… Или простыл?

— Нет, — прошептал я, ловя ее шаловливую ладонь и ощущая дикое желание наплевать на все правила приличия. Глаза Ксении дымчато-серыми магическими кристаллами светились совсем рядом, неудержимо притягивая и растворяя остатки моего разума. Совершенно потеряв голову, я обнял Ксению и, не контролируя больше себя, попытался поймать в поцелуе ее полные губы.

Ксения с издевательским смехом вывернулась и, отступив назад, спросила:

— Ты всегда заводишься с пол-оборота или просто наглотался восточных снадобий, повышающих потенцию? По-моему, к женщинам тебя сегодня и близко подпускать нельзя, словно дикого зверя.

— Какое изощренное коварство, — пробормотал я, обманутый в своих ожиданиях самым гнусным образом, — так издеваться над человеком! Не иначе, как у японцев научилась таким штучкам. Вот уж точно, с кем поведешься… Несчастного Тима ты тоже подвергаешь таким испытаниям?

— За него не беспокойся, — усмехнулась она. — Тима женщины не интересуют.

— То есть как это? — опешил я.

— Он гей, и нечего на меня так смотреть. Ты, оказывается, не только циник и легко возбудимый сексуальный маньяк, но еще и ханжа к тому же. И не стыдно тебе?

— Очень стыдно. — признался я, подавленный обилием перечисленных недостатков. — Кстати, а куда он подевался, этот Тим? Что-то я не вижу его за столиком. Не иначе как подцепил какого-нибудь простака и втюхивает ему сейчас байки про настоящую мужскую дружбу, — ухмыльнулся я.

— Можно подумать, ты по-другому охмуряешь доверчивых дурочек, неосторожно приблизившихся к тебе на расстояние вытянутой руки, прежде чем набрасываешься на них. — фыркнула она, озираясь вокруг в поисках загорелого супермена, оказавшегося на поверку, к моей величайшей радости, «голубым». Терпеть не могу конкурентов на личном фронте! — Наверное, он устал ждать меня и уехал по-английски, не прощаясь. Ладно, мы и так уже обо всем договорились. А пока…

— Что — пока? — с трепетной надеждой в голосе переспросил я, облизывая пересохшие губы.

— А пока я, — она снова приблизилась, прижавшись ко мне упругим телом, обжигающим сквозь тонкую оболочку одежды, — готова провести этот вечер в твоей компании. Может, мне еще удастся научить тебя хорошим манерам. — Ее дыхание защекотало мне ухо, а губы осторожно коснулись мочки. — Если ты, конечно, не безнадежен…

— Совсем не безнадежен, — горячо заверил я, крепко обнимая Ксению, чтобы она не вздумала опять отколоть какую-нибудь штуку и ускользнуть от меня в самый ответственный момент…

…Я лежал на спине, слушая тишину и вдыхая запах волос Ксении.

— Тебе понравилось? — прошептала она.

Еще бы, подумал я, но вслух лишь благодарно засопел. Сил для разговоров не осталось. Ксения в постели была подобна ветру, урагану эмоций и ласк, от которых бешено стучало сердце и пересыхало во рту.

— Почему ты молчишь? — не унималась она, проводя пальчиком по моему животу и заставляя меня судорожно вздрогнуть в предвкушении очередной любовной атаки.

Гладкая округлость ее бедра скользнула по моим ногам, и Ксения очутилась сверху, пристально вглядываясь в меня своими серо-голубыми глазами-звездами, продолжающими мерцать даже сейчас, в полумраке гостиничного номера, ставшего нашим пристанищем этой ночью. Поняв, что сопением тут не отделаешься, я восхищенно застонал, мягко сжимая тугие полушария, качнувшиеся перед моим лицом, и подумал, что если так пойдет и дальше, то Кинай напрасно будет ждать, меня утром в «Ростове». Я просто умру здесь, на скомканых простынях широкой кровати, став жертвой любви во всех смыслах этого слова.

Когда я предположил, что общение с Востоком для Ксении не прошло впустую, то и понятия не имел, насколько был в тот момент близок к истине. Ее природное обаяние и прекрасные сложение, помноженные на неистощимую фантазию и знание самых потаенных мужских желаний заставляли меня забыть обо всем на свете, полностью растворившись в объятиях светловолосой русалки. Теперь я понимал, что японцы ничуть не ошиблись, прозвав ее именно так. Да и целовала она как лесная нимфа, парализуя волю одним только прикосновением влажно-горячих губ, едва уловимо пахнущих полынью и свежестью речных трав. В жизни я встречал немало женщин, попадались среди них и настоящие искусницы, умеющие доводить до исступления отточенной техникой движений, но такую, как Ксения, мне раньше встречать не доводилось.

— У меня просто нет слов, — хрипло пробормотал я, лаская матовый шелк ее округлых плеч и спины. — И мне очень жаль, что через час нам придется расстаться. Такой ночи мне не забыть.

— Забудешь, — тихонько рассмеялась она, целуя мне грудь, — скоро ты вернешься в Россию и навсегда забудешь и эту ночь, и меня. Так всегда бывает, не спорь, — Она прижалась к моим губам долгим поцелуем, заставив умолкнуть и не дав сорваться с языка потоку уверений, что я никогда не забуду ни свою поездку в Японию, ни сероглазку, подарившую мне изысканные наслаждения и каплю своей нерастраченной любви.

«Вот еще один сюжет для маленькой трагедии», — подумал я, отбрасывая с ее лица прядь волос и стараясь запомнить черты этого лица, правильные и чуточку печальные сейчас. Красивая женщина с телом античной богини и надломленной судьбой, она навсегда останется одинокой в этой стране замкнутых в себе, самодостаточных людей, даже если кто-то из них, вроде Хэйрохито Сакато, и будет заботиться о ней, оберегая от житейских невзгод. Когда-нибудь невостребованная любовь, живущая в ней, прокиснет, словно обычное вино, и превратится в уксус, сжигая Ксению изнутри. Вообще, душевное одиночество — штука опасная, наслаждаться им — удел сильных мужчин, но никак не хрупких девушек.

— Ксюша. — позвал я, перебирая струящиеся пряди волос, — а ты не хочешь вернуться в Россию? Что тебя держит здесь? Деньги? Заработать их можно и у нас, тем более с твоей внешностью… Если у тебя проблемы с финансами, — торопливо добавил я, приметив, как изменилось ее лицо, — то это не повод отказываться от моего предложения. Конечно, пошло предлагать тебе деньги, но… Сколько тебе потребуется на первое время? Сто тысяч? Двести? Долларов, конечно. — Сейчас я был готов растранжирить содержимое своего баульчика, по-прежнему валявшегося в пустой квартире, без остатка, — Ты что, обиделась?

Ксения молча отодвинулась и, встав с кровати, подошла к столу. Огонек зажигалки заиграл на голой груди, и до меня донесся дым табака.

— Прикурить тебе сигарету? — спросила она, по-прежнему не глядя на меня.

— Да, — Я облокотился на подушку, любуясь изяществом, с которым она перемещалась по комнате. — Извини, если что не так сказал. Просто хотел тебе чем-нибудь помочь, а в итоге снова разбередил твои воспоминания, да?

— Пустяки. — Она присела на край кровати и протянула мне зажженную сигарету. — Не обращай внимания. Нет, Саша, в Россию я никогда не вернусь. Не хочу жить в стране насильников и убийц, готовых за деньги продать любимую женщину и даже родную мать. Мне здесь спокойнее. — Она глубоко затянулась и смяла сигарету в пепельнице.

— Ну ты прям скажешь, — протянул я, — можно подумать, у нас по улицам сплошные маньяки да отморозки ходят…

— Почему — ходят? — усмехнулась она. — У вас они ездят в «шестисотых» «мерсах», летают на персональных самолетах и выступают по телевизору с правильными речами. И во всем мире к России относятся именно так, Саша, неужели вы там этого не понимаете? Русской мафией здесь пугают детей, а ты меня вернуться зовешь. Нет и нет! — решительно сказала она.

— Как знаешь, — задумчиво ответил я. В чем-то она, несомненно, была права, и спорить мне не хотелось. — Но тебе спокойно здесь лишь потому, что за тобой присматривает старый Сакато. А если с ним что-нибудь случится?

— Что с ним может случиться? — Ксения повернулась ко мне, пытливо вглядываясь в мое лицо, — Тебе что-то известно?

— Ну как сказать, — промямлил я, — вон, сына его убили…

— Убийцам его сына я не завидую, — произнесла она таким тоном, что меня бросило в дрожь.

— Да? — прошелестел я, натягивая на себя одеяло. Ты меня пугаешь, Ксюша.

— Ой-ой, какой пугливый, — недоверчиво улыбнулась она. — Кстати, я ведь так ничего о тебе и не знаю. Чем ты занимаешься в России? И зачем приезжал сюда? Только не рассказывай сказки про то, как с восторгом разглядывал все это время чайные домики и до одурения нюхал сакуру. Друзья Киная не из тех людей, кто приходит в восторг при виде Сада камней.

— Он мне не друг, сколько можно тебе говорить, — проворчал я, нервно докуривая сигарету. — Так, шапочное знакомство.

— А что он хотел от тебя в тот вечер, когда якобы по ошибке меня почти похитили и пытались шантажировать этим тебя? — поинтересовалась она, склоняясь надо мной и гипнотизируя серым блеском глаз, ставших вдруг внимательными и цепкими, словно у дикой кошки, разглядевшей приближающуюся опасность. — Я не прислушивалась, но, по-моему, в этот вечер там звучало имя Зимы, и неоднократно?

— Звучало, — признался я, пытаясь отвернуться и спрятать лицо от этих пытливых глаз, солгать которым не представлялось возможным, — Ну и что?

— А то, что Зиму расстреляли в «Асидзури» вместе с сыном дяди Хэйрохито! — выпалила она, уже по-настоящему пугая меня выражением своего лица. — Ты ведь тоже был в тот вечер в казино, а? Признавайся немедленно!

— Ну был, — нехотя согласился я. — Подумаешь, тоже мне преступление!

— Теперь я поняла, кто ты такой и чего от тебя хотел тогда Кинай. — отрешенно произнесла Ксения, отодвигаясь от меня, словно ей вдруг стало противно касаться моего тела. — Ты — наемный убийца, и именно с тебя Хэйрохито Сакато собирается содрать кожу живьем!

— Он говорил такое?! — содрогнулся я, — Господи, какое варварство! А он ничего не говорил насчет того, что собирается объявить амнистию своим врагам? Нет? Очень жаль, — огорченно пробормотал я. — Значит, ты хочешь сказать, что если он пообещал оставить меня без кожи, то сделает это?

Ксения молча кивнула. Я щелкнул зажигалкой и окутался дымом, оплакивая в душе свою незавидную участь, но еще больше жалея, что вообще завел этот разговор.

— Постой, а что ты там говорил насчет дяди Хэйрохито? — вдруг встрепенулась она — Ему угрожает опасность?

— В любом случае. — буркнул я. — но пустяки по сравнению с тем, что ожидает меня.

— Что тебе известно? — Гибкое тело Ксении снова оказалось рядом, но в нем уже не было и намека на страсть, оно требовало ответа, а не предлагало себя для ласк.

— Ничего. — Я попытался скрыться под одеялом, изображая внезапно нахлынувший приступ сонливости. Абсолютно ничего, — добродушно округляя глаза, повторил я, когда она безжалостно сорвала с меня одеяло.

— Говори. — потребовала она, склоняясь надо мной.

Через полчаса я сознался во всем. Каюсь, конечно, но

даже самые страшные пытки Сакато были ерундой по сравнению с ласками Ксении, превратившей меня в бесформенный кусок податливого воска. Вырвав у меня вместе с оргазмом страшную военную тайну кинаевской банды, она задумалась. Я обессилено лежал рядом и чувствовал себя Плохишом из детской книги. Ощущение, признаюсь, не из приятных, особенно если учесть, что бочка варенья была уже вычерпана до дна — за окном серебрился рассвет. Осознав это, я поплелся в душ, гадая, что же теперь с нами будет. Со мной и Стрижом, разумеется. Ждать пощады от Сакато теперь, когда Ксения в любой момент могла взять телефонную трубку и сообщить ему и о готовящемся покушении, и о местонахождении убийц его сына, было просто нелепо. «Ну и ладно, — решил я, смывая с себя мыльную пену. — Будь что будет. Эта поездка плохо начиналась, и нечего удивляться, если она плохо окончится». Утешаясь подобным образом, я намотал на себя полотенце и вернулся в комнату. Ксения сидела все в той же позе роденовского «Мыслителя», подперев голову и безучастно разглядывая стену.

— Когда ты собирался покинуть Японию? — спросила она сухим бесцветным голосом.

— Должен был завтра. — пожал я плечами. — но лишь при условии, что сегодняшнее нападение на старика увенчается успехом. И еще если Кинай сдержит слово, вернет мне и Стрижу документы, а из полицейских участков исчезнут наши фотороботы… Короче, слишком много «если», чтобы все получилось, как задумано.

— Хоть это ты понимаешь, — горько усмехнулась она, как будто я успел зарекомендовать себя полным несмышленышем. — А если тебе и твоему другу прямо сегодня отправиться в Токио и сесть на самолет? Ваших фотороботов уже не будет в полиции, это я возьму на себя. И документы, если хочешь, вам вернут через пару часов. Сакато стоит только пальцами щелкнуть, и полиция вверх дном перевернет «Ростов», где обосновался Кинай, устроив облаву. Уверена, документы обнаружатся именно там. А если нет, то полиция найдет способ развязать языки кинаевским бойцам.

— Нет, — Я покачал головой. — Ты забыла, что из Токио я вернусь в страну, о которой ты сама только что наговорила столько «хорошего». Меня и Стрижа рано или поздно разыщут и прикончат, как поганых псов. И знаешь, пусть лучше это случится рано, чем поздно. Оттягивать финал не в моих правилах, даже если мне ничего не светит.

— Ты прав, — прошептала она, зябко ежась и кусая губы. — Что ж, поступим по-другому. В конце концов Сакато не обязательно знать, что это именно вы были киллерами. По крайней мере, пока вы в Японии, он об этом не узнает. А вот Кинай… Ему придется отвечать за все. Сегодня или через неделю — какая разница? — Она передернула плечами. — Отсрочка все равно ничего не изменит. Но вам это даст время уехать отсюда.

— Что ты задумала? — недоверчиво поинтересовался я, прислушиваясь к ее бормотанью, — Да не переживай, я как-нибудь выпутаюсь сам. — Я браво щелкнул зажигалкой, хотя на душе у меня, признаюсь, кошки скребли.

— Поступим так. — Ксения решительно встала и подошла ко мне, подрагивая упругой грудью, —Сейчас ты поедешь в «Ростов» и выполнишь все, что от тебя потребует Кинай. Вы нападете на лимузин Сакато, похитите документы, убьете того, кто будет в нем находиться — короче, все-все, о чем вы договаривались. Потом ты вернешься к Кинаю. Доложишь об успехе и заберешь свой паспорт. Как думаешь, он сдержит слово и отдаст его?

— Думаю, да, — ответил я, — особенно, если я появлюсь перед ним с докладом о том, что все прошло удачно. Он вроде бы тип с понятиями и слово должен держать… Но ведь нам придется убить твоего благодетеля, ты это понимаешь?!

— Получив документы, ты тут же отправишься в Токио и первым самолетом покинешь Японию, — будто не слыша меня, продолжала Ксения. — Деньги на билет, надеюсь, у тебя есть?

— У меня и билет есть, — пробормотал я. — с открытой датой вылета. Ноты не ответила на мой вопрос. Как…

— Тебя это не касается, — поморщилась она. — Естественно, что я немедленно сообщу клану Сакато о готовящемся покушении. Я слишком многим обязана им, чтобы поступить иначе. А в лимузине, думаю, будет сидеть отнюдь не дядя Хэйрохито.

— А кто? — обомлел я.

— Кто-нибудь из его окружения, набравший в последнее время слишком много штрафных очков, — улыбку на ее губах никак нельзя было назвать доброй. — Документы, само собой, тоже будут фальшивкой. Кинай вляпается с ними в такую историю, что и подумать страшно… Ну вот вроде бы все, — вздохнула она, — А ты уезжай, Саша, и лучше не возвращайся сюда. Никогда, потому что клан Сакато не забывает обид даже через сотни лет, — печально добавила она, опуская глаза.

— Но тогда почему ты с ними? — взорвался я, — Почему?! Я две недели здесь, и еще ни от кого не слышал доброго слова о старике Сакато, его предках и потомках! Самые разные люди, не сговариваясь, твердят одно и то же: Сакато — негодяй, каких мало на этой земле!

— Замолчи! — крикнула Ксения. — Мне плевать на то, что говорит кто-то! Это их проблемы, понял, ты, убийца-чистоплюй! Я уже давно не делю людей на хороших и плохих, если хочешь знать! Для меня есть свои и есть чужие, и свои правы всегда, даже тогда, когда они не правы! Эти «кто-то», осуждающие дядю Хэйрохито, они что, помогли мне, когда жизнь поставила меня на карачки?! Молчишь?! Отворачиваешься?! Уходи, — вдруг обессиленно произнесла она, поворачиваясь ко мне спиной. — Уходи, я больше не хочу тебя видеть. Ну?!

Я вздрогнул и принялся торопливо натягивать одежду. Потом, задержавшись на пороге, черкнул на листе бумаги свой телефон в России и крупно приписал: «Прости. Целую. Позвони. Саша», после чего тихонько выскользнул из номера. Почему-то у меня никогда не получалось красиво расстаться с женщинами, которые нравились мне по-настоящему. С теми, кто были безразличны, расставание происходило легко для обеих сторон, без нервотрепки и всплесков эмоций. А вот с теми, кто цеплял за душу, прощание всегда выходило тяжелым, оставался неприятный осадок. И сейчас у меня было такое ощущение, что, молча покинув Ксению, я потерял ту женщину, которую давно и безуспешно искал. Может, еще стоило вернуться, обнять ее и попытаться уговорить уехать со мной туда, где ей не потребуется считать «своими» головорезов из якудзы, туда, где нам обоим будет светить яркое солнце и где постепенно сотрутся плохие воспоминания.

Постояв в нерешительности, я без колебаний швырнул в сторону недокуренную сигарету и, сунув руки в карманы, покинул отель. Потому что я мог только пообещать Ксении яркое солнце в голубом небе, но вряд ли смог бы исполнить свое обещание. Изменить свою бестолковую жизнь я был не готов даже ради нее. Я привык к неприятностям и умер бы со скуки без грозовых туч над головой. «К тому же, — криво усмехнулся я, — кто она тебе? Так, девчонка с подиума… Проще надо ко всему относиться, Махницкий!» Остановив проезжавшее мимо такси, я упал на сиденье и отправился в «Ростов», постаравшись выбросить из головы беззащитно вздрагивающую спину отвернувшейся от меня Ксении…

Муравейник токийского международного аэропорта деловито копошился в сумерках наступающего вечера, несущего с собой прохладу истомленному жарой городу. На ступенях здания аэровокзала стоял я, пожевывая фильтр неприкуренной сигареты и в последний раз окидывая взглядом землю, жители которой так и остались для меня непонятыми, а их философия — непознанной. Так уж вышло, что в своем путешествии я занимался чем угодно, только не поисками ответов на интересовавшие когда-то меня вопросы. Нельзя сказать, чтобы они стали безразличны мне теперь, нет; просто отодвинулись, уступив место другим, более насущным.

Усмехнувшись, я припомнил радость, неожиданно вспыхнувшую в мертвых глазах Киная, когда он заполучил желанные бумаги. Операция по их похищению прошла без сучка и задоринки, как и обещала Ксения. Было много пальбы, убитые с обеих сторон, но нас со Стрижом, благоразумно не лезущих на рожон, это не коснулось. Через час местное телевидение выпустило в эфир экстренный выпуск с сообщением о тяжелом и, скорее всего, смертельном ранении влиятельного бизнесмена Хэйрохито Сакато. Кинай удовлетворенно пялился на голубой экран, поглаживал портфельчик с документами и не знал еще, что гладит бомбу, подложенную под его костлявый зад стариком Сакато. В Киото начиналась очередная война между якудзой и нашей «братвой», и трудно было сказать, кто в ней окажется победителем.

Меня, во всяком случае, это совершенно не интересовало. Гораздо больше в данный момент меня заботил Стриж. Получив от Киная вместе с документами обещанный гонорар, он страшно возгордился и подумывает сейчас о продолжении так удачно, по его мнению, начавшейся карьеры вольного стрелка. Смешно сказать, он почему-то считает само собой разумеющимся, что я и дальше останусь его напарником, за что он милостиво обещал мне тридцать процентов от предстоящих барышей, мотивируя столь мизерную долю моей ленью и тугодумством. По всему выходит, что в напарниках он меня оставляет лишь из милости, чтоб я не умер с голоду. А потому недоумению Стрижа не было предела, когда я вежливо отклонил его предложение. Последние несколько часов он только и делал, что донимал меня болтовней на эту тему, и лишь сейчас он ненадолго оставил меня в покое, отправившись в бар и пообещав продолжить разговор в самолете. Но я надеюсь, что мне опять удастся применить испытанный однажды трюк с пледом и нейтрализовать этого болтуна хотя бы в полете. А еще у меня есть надежда, что однажды раздастся звонок, я подниму телефонную трубку и услышу голос Ксении…

«Бусидо́» (яп.) — «путь воина», средневековый кодекс поведения японских самураев

Са́кура — сорт японской вишни

Коннитива — японское приветствие.

Ритуал —

Микадо —

Вы говорите по английски? (англ.)

«Кензо» — мужские духи

«H» — реклама атомобиля «Honda»

Якудза (яп.) — японские гангстеры; мафия