Резкая боль в боку. Тело подбрасывает, закручивает, едва не переворачивает. Распахиваю глаза, ни черта не понимая: где низ, где верх, что творится. И что за тело. Моё? Правда, что ли?..

Только мелькает быстрое: «сейчас йопнусь», как тут же оно и случается. Шлёпаюсь кулём с костями, прикусываю язык, больно бьюсь затылком. Пытаюсь опереться на руки, встать… Но повинуются плохо, затекли.

Замечаю смазанное движение. Еле успеваю разглядеть, зажмуриваюсь… Удар в голову кидает назад. Но хоть группируюсь наконец, подтягиваю конечности к телу.

Жадно втягиваю воздух. Вдыхаю его, будто только вспомнил, что это вообще нужно делать. Лёгкие разрывает от нехватки кислорода, хочется ещё и ещё, как после долгого бега. Или хорошей драки.

Но знаю: считанные мгновения — и прилетит снова. Буквально чувствую, и использую передышку по полной, пытаясь понять, где я. Успеваю увидеть только три пары босых ног, и отмечаю странную одежду, что-то деревенски-архаичное. Но самое главное — успеваю выставить блок. Его, конечно, пробивает, и я отлетаю назад, но хоть получается чуть смягчить встречу чужой ноги со своим телом.

— За ч… — очередной удар выбивает воздух из груди. Хочу крикнуть: «За что?..», но мне не дают даже этого.

О том, чтобы встать, не может быть и речи. Остаётся сжаться, уменьшая количество уязвимых мест, закрыть голову… И замереть, скрипя на зубах песком пополам с кровью, ожидая следующих ударов.

Меня пинают и пинают, без всякой жалости, не останавливаясь ни на секунду, даже не пытаясь сдерживать силу. Плохо, такое может кончиться плачевно.

Это длится длится, и когда удары перестают сотрясать тело, даже не сразу понимаю, что уже всё. Лежу с целый десяток ударов сердца, и только после этого доходит, что вроде всё, закончилось. А сознания, сквозь стук крови в ушах, начинают достигать чьи-то голоса.

С трудом приподнимаю голову, очень осторожно — болит…

Оглядываюсь. Одним глазом. Второй, надеюсь, просто заплыл. А если даже и нет… Как-то, всё равно уже.

Да, именно так. Всё равно. Сам не замечаю, как успокаиваюсь, откуда-то приходит, обнимает, укутывает равнодушием странная болезненная апатия, полное безразличие ко всему. Что-то неодолимое наполняет мышцы слабостью, а волю — покорностью судьбе. Без разницы, что там дальше, начнут бить — закрываться не стану. Даже боль во всём теле больше не трогает.

С лёгким, отстранённым удивлением отмечаю, как всё вокруг становится неестественно чётким, начинает восприниматься слишком детально. Картинки словно впечатываются прямо в кору мозга, пудовыми штампами. Наверное, это ненормально. Даже, скорее всего, так и есть. Но мне уже нет дела даже до этого.

Перестав существовать, я просто лежу, смотрю и слушаю. С трудом понимаю. Зрачки не двигаются, веки не моргают, взгляд застыл, уперевшись в одну точку. А там, снаружи от глаз, на фоне близких синеватых гор — странная улица, узкая и извилистая. Её образуют грязь, в которой я валяюсь, и гордо торчащие из неё вверх ограды. Почерневшие от времени, но очень солидные, из толстых жердей, почти что брёвен, заострённых кверху и вбитых сплошными рядами. Сделано основательно. Видно, что не перелезть, не проломить. Почему-то ничего не могу вспомнить, но знаю — подобного в жизни не видал нигде. Разве что на картинках.

Кое-где изгороди врастают в бока массивных срубов, не то домов, не то бань, не то сараев — окон снаружи нет, и с виду все постройки похожи, но размерами отличаются заметно. Кое-где виднеются ворота, калитки. Они, судя по всему, мало уступают в прочности крепостным, без хорошего тарана не пробьёшь.

В какое-то мгновение появляется стойкое ощущение, будто это не неодушевлённые строения и заборы, а живые существа, вроде свернувшихся клубками ежей, или втянувших голову черепах. Там, где-то внутри — тепло, уютно и безопасно, а снаружи — только торчащие в стороны иглы частоколов, сырость, неприветливые тени, да толстые бревенчатые панцири внешних стен. Я здесь, на улице, как лишённый раковины моллюск, нагой и беззащитный. Угораздило оказаться в месте, где, видимо, будешь стучать, умирая на пороге, и никто даже не подумает открыть и протянуть руку помощи. И…

Как же, всё-таки, покойно лежать! Но сейчас, пусть это звучит банально, решается моя судьба. Возможно даже, буду жить дальше, или нет. Всё равно? Да, конечно… Стоп. Вру. Ничего подобного. Нет! Не всё равно! Хотелось бы побарахтаться ещё! И собрав остатки воли, я из последних сил приподнимаю голову, пробуя сконцентрироваться на том, что же, собственно, происходит.

А происходит следующее. На фоне чудес деревянного зодчества и потухающего, но ещё довольно светлого вечернего неба, каменной статуей выделяется мужик, с клочковатой бородой и в кожаном фартуке.

Настоящий великан. Голые руки бугрятся мышцами, плечи поражают шириной, вся поза наполнена спокойной, уверенной в себе силой. Бородач, судя по всему, только вышел из полуоткрытой калитки за спиной, и сейчас небрежно опирается на её створку.

Стоит он напротив счастливых владельцев пинавших меня ног. Вещает о чём-то в сторону хулиганов тяжёлым раскатистым басом. Те жалобно блеют в ответ, но… выглядит это совершенно неубедительно. И не сразу, далеко не сразу, приходит озарение: а речь-то их мне понятна! С трудом, напрягаясь и вслушиваясь, получается уловить смысл.

— …выгораживать не буду!

— И не надо…

— А ну, заткнули рты! Подняли, оглоблей вас всех да поперёк хребта, и понесли…

— Но какого…

— Такого, что я сказал, Фёрт, недоумок ты и сын барана! Быстро!

Похоже, убивать не будут. Не сейчас, по крайней мере. Спасибо тебе, дядька в фартуке, буду век благодарен. Что бы ты там ни задумал — хуже мне вряд ли будет…

Обессиленно откидываюсь назад. Слишком много потратил на борьбу с этой своей слабостью. Апатия накатывает вновь, глаза сами собой закрываются… Казалось бы, теперь можно расслабиться. Но я опять резко вскидываюсь. Сердце начинает стучать встревоженным набатом, а кровь почти ощутимо холодеет, кажется, даже замерзает в сосудах.

Какого хрена я спокоен, когда не могу ответить на простейшие вопросы? Кто я? Что происходит? За что били? Ведь я не помню! Совсем ничего! Вот хоть убей, ни черта, вообще ноль. Почему всё это? Зачем? Для чего? Наконец, где я? И, главное, ещё раз — за что, вашу ять?! За что меня били?!.

Пока мысли колотятся о стенки черепной коробки, взгляд лихорадочно скользит по небу, с бледными пятнами двух лун: одна побольше и желтоватая, вторая маленькая и отливает красным. Там ещё слабо светящаяся полоска поперёк, от горизонта до горизонта. Не то скопление ярких звёзд, которые видно даже вечером, не то ещё что. Млечный Путь? Вряд ли, не похоже. Не похоже? А что он такое, этот «Млечный Путь»?..

Стоп, не то. Плевать сейчас на «Млечный Путь», с тревысокой вышки и в несколько рядов. Не нужен он мне. Нужно вспомнить. Вспомнить, и… Глаза опускаются ниже, на резные коньки крыш, в виде чьих-то рогатых голов. Скользят по символам на воротах, которые отдалённо напоминают что-то. Мелькает тень воспоминания: ржавые коридоры, ящики и бочки, странные существа, с растущими из рук штуковинами, взрывы, пальба… И всему этому сопутствует ощущение в руке чего-то небольшого, чем можно и нужно двигать. Но нет. Опять не то. Не могу вспомнить, но откуда-то знаю: это что-то совершенно ненужное сейчас, лишнее.

Взгляд останавливается на моих обидчиках, которые подошли и примеряются, как нести. Невольно напрягаюсь, пытаюсь закрыться… Правда, тут же понимаю глупость этого. Расслабляюсь. Сейчас — бить не будут. Хотя, от этого не легче. И так уже всё болит адски. Надеюсь, хоть кости целы. Вряд ли, конечно…

Чужие руки подхватывают. Скриплю зубами — трусливые твари! Я вас запомнил. Всех троих. Будто почувствовав ненависть, кто-то якобы случайно ослабляет хватку, и я выскальзываю, ударяюсь и так уже изрядно пострадавшей за последнее время головой. Перед глазами темнеет.

И в последний момент перед беспамятством, вместе с внезапно накатившей откуда-то из глубин души огромной, просто безграничной, заставляющей выть в голос тоской, совершенно необъяснимой для меня сейчас, приходит понимание. Понимание, что всё происходящее неважно, совершенно неважно. Даже эти якобы «враги». А важно то, что мне надо обязательно, кровь из носа, кое-что вспомнить и сделать. Какую-то вещь, нечто, от чего напрямую зависит моя жизнь, а возможно, и не только моя. И времени на это чертовски мало, оно стремительно летит, будто сорвавшийся со скалы скалолаз, отсчитывающий мгновения до своей смерти. Не успею — и всё, вообще всё, разобьётся о камни!..

Сколько времени прошло, не знаю. Но открыв глаза, сразу понял: ночь. Смотрю на потемневший от времени потолок, деревянный, основательный, массивный, на отсветы живого огня на нём. Перед взором двоится, голова чуть кружится, ещё и подташнивает. Не сильно, терпимо. Куда больше досаждает ощущение, будто забыл нечто важное. И даже хуже и больше: что забыл даже то, что забыл. Это как нарывающая заноза, которую не вытащить. Или как часть тела, которой больше нет.

Лежу, глубоко дышу, стараюсь унять дурноту. Пахнет странно. На улице, вспоминаю, было похоже, но сейчас появились время и возможность анализировать. Запахи непривычные, не сказать, что неприятные, просто незнакомый букет. Чувствуется почти выветрившийся дым, свежая древесина, шлейф чего-то съестного, какие-то шкуры-меха, и нечто, что сложно определить — наверное, это можно было бы назвать «дух человеческого жилья, где давно, очень давно живут». Приподнимаю голову, пытаюсь оглядеться. Против воли вырывается стон — больно…

— Ну, чего ты там? Пришёл в себя, болезный? — густой бас в закрытом помещении звучит могучим зверем, который заперт в тесную клетку и пробует на прочность её прутья.

— Да вроде как… — отвечаю, и тут же осекаюсь. Мой голос странный. Он будто не родной. Тонкий, писклявый… Приподнимаюсь на локте, окидываю себя взглядом. И снова не могу удержаться, на этот раз — от нецензурного. Да, подозревал давно, ещё с самого начала. Но не верил, отказывался принимать. И вот, наконец, последняя надежда истаяла.

— Чего там бормочешь?.. Не слышу.

— Да так…

Скрип половых досок, которые прогибаются под немалым весом, приближается ко мне. Мужик подходит и встаёт рядом. Страшный. Чуть ввалившийся глаз, один, другого нет. Ломаный-переломаный нос. Кожа в оспинах. И он реально огромен! Хотя, теперь-то понимаю: это, может, не столь он великан, сколько я карлик. Ведь тело-то совсем не моё, это уж точно. Моё не помню, но было оно больше, намного больше. Не такое хилое, недоразвитое. А главное — уж точно не детское! Еще и это огромное родимое пятно на руке, странное, в виде корзинки…

— Повезло тебе, вовремя я вышел. Эти… — бородач машет лапищей, одновременно пытаясь состроить расстроенную гримасу — и получается у него не очень. Даже, я бы сказал, совсем не получается. Выходит скорее оскал взбесившейся гориллы перед лицом злейшего врага, убегающего с вязанкой… бананов? Интересно, что такое, этот «бананов»? И что за человек такой «горилла»? Она, вроде, должна быть большая, волосатая и страшная… Короче, точь-в-точь, как этот тип.

— Эти-то, — тем временем, он всё продолжает и продолжает, основательно так, по-деревенски, — у них драки одни на уме. А как подумать, так это нет, это не про них! Пусть взрослые кумекают, у кого голова больше. Мелюзге-то думать и не нужно вовсе, растудыть их и растак!.. То курей гоняют, то козу спугнут, то траву пожгут. То вон, человека невинного до смерти забить попытаются…

— Спасибо! — успеваю вставить, пользуясь тем, что бородач ненадолго затихает. Совершенно искренне: этот суровый и неожиданно словоохотливый человек, он ведь действительно мой спаситель. У той деревенской шпаны чувство меры отсутствовало как класс, равно как и малейший намёк на штуку под названием «сострадание». Неизвестно ещё, чем бы всё могло закончиться. Забили бы до смерти, да оттащили в кусты… Или свиньям скормили. Интересно, тут есть свиньи? И что они такое, эти «свиньи»? Вроде розовые, с пятачком и хрюкают? Или что-то путаю, и это просто очень плохие люди?

— Спасибо говорит. Спасибо, оно такое, в угол не поставишь… Вот, как сделаю тебя рабом, хе-хе-хе. Бирки-то нету!

— Чего нету?.. — меня как ледяной водой окатывает, а глаза сами собой начинают метаться, ища пути к спасению. Если честно, задаю вопрос на автомате, мозг уже занят совершенно другой задачей…

А дядька и не думает прерывать свою речь, такую же спокойную, будто не замечая, как я всполошился. Может — и правда, не замечая. Хорошо бы, если так…

Смысл того, что он говорит, до разума доходит не сразу, но слова всё же откладываются в памяти. Стараюсь успокоиться и вникнуть в суть. Надо попытаться понять, что случилось. И куда я попал. Это первоочередное сейчас.

— Бирки, говорю, нету! Имперской. У всех должна быть. Кто не гражданин, кого местные не могут опознать — особенно! А у тебя прямо на роже написано: варвар, как есть варвар. Самый настоящий! А раз варвар, значит, и бирка положена.

— Так есть она, наверное… Потерялась… — отвечаю невпопад, лишь бы что-то сказать. Ясное дело, что если и была она, вспомнить вряд ли получится. А вот заставить бородача выдать ещё немного такой необходимой сейчас информации, это очень нужно.

— Нетуть, нет её! Вообще нету! Нигде не видал, а я ж и по улице прошёлся, туда-сюда, хорошо смотрел. Тоже думал, обронил небось. Нельзя же так, посреди Империи, да без бирки… Ладно тебе, пострел, не трясись ты, аки заяц! Не буду рабом делать. Сам-то из вольноотпущенных. Свободу ценю. Но, всё равно… Ты уж прости, но должен будешь!

— Да не вопрос, дядь… — расслабиться не получается, если честно. Не очень-то доверяю теперь ему. Свалить бы под шумок… Но стараюсь делать вид, что всё в порядке. — Как вас звать-то?

— Гурт я. Кузнец тутошний, деревенский. А тебя как звать-величать? Чьих будешь?

— Я… Не помню.

— Как это, «не помню»?

— А вот так. Вообще не помню. Кто, откуда… Очнулся — бьют. Что раньше — без понятия. Не знаю, — врать смысла нет, говорю, как есть. Знал бы, что врать, может, и навешал бы лапши, а так — поймают ещё на какой мелочи. Да и смысл-то говорить неправду, когда даже сам не знаешь, чем сделаешь себе лучше, а чем только хуже?

Кузнец какое-то время молчит, переваривает сказанное. Потом, почесав густую бороду и смешно выпучив единственный глаз, задумчиво тянет:

— Да-а-а, дела-а-а… Не, ну слыхивал я, конечно, и такое бывает. Вон, у Белого, с соседской деревни. С телеги сверзился, головушкой буйной о камень приложился. Позабыл всё, напрочь, даже жену свою позабыл, ты подумай только! Опять полез к ней знакомиться, будто впервые увидал… И говорит ещё, ты послушай, всё так же и теми словами, как когда всамделишно, впервые, знакомился… Да ладно ты, не кручинься! Бывает, — Гурт по-своему истолковывает гримасу, непроизвольно возникшую на моём лице от такой безусловно интересной, обнадёживающей, и чрезвычайно актуальной сейчас истории. — Может, вернётся всё. Поживи тут пока, там и вспомнишь. Куда тебя такого пускать, ущербного… Но помогать будешь! А то ведь, страдал всё я, думал, ни детей, ни толкового кого, кого б в ученики можно взять, на хозяйстве чтоб подсобил. Местные, вона, все нос воротят. мол, чтоб у бывшего раба… Хотя как сделать что надо, тут же прибегают. Такие вот люди. Да и мне они самому, если честно, не очень. А тут — о как вышло! Как специально! Не иначе, сам Рогатый услышал, послал тебя!

Кузнец изображает странный жест — поднимает ладони к плечам, потом опускает вниз, очерчивая нечто вроде полукруга, складывает пальцы вместе в районе живота, и с лёгким поклоном опускает их ещё ниже. Никак не комментирую эту странную пантомиму, но в памяти на будущее — фиксирую.

— Да я сам собой появился, какие рогатые…

— А ну, не богохульствуй! Всё в руках Рогатого!

— Извини, Гурт, не со зла…

— Извинения твои, мне как волку овёс. Так чего? Будешь учеником? А то, смотри, могу и усыновить. Своих-то… Своих нету.

— Ну-у-у… Не знаю. Подумать надо.

— Ты ещё думаешь?! Да обычно родители умоляют, чтоб их чадо мастер взял! — голос моего благодетеля наполнен ни разу не наигранной обидой. — Денег предлагают, дочерей в жёны сватают!.. А ты ломаешься! Станешь учеником, бирку получишь! Особую. Мы, кузнецы, всегда в почёте. Или тебе то не нравится, что я рабом раньше был?..

На лице у мужика появляется такое свирепое выражение, что мне становится не на шутку страшно за себя. Спешу поправить положение:

— Что ты, что ты, Гурт, конечно же нет! Да для меня это наоборот, скорее, хорошо. Просто, как-то… Неожиданно, что ли? А я ещё и не помню ничего! Вдруг мне нельзя в кузнецы… По религиозным соображениям? — опять вижу, сказал не то. По лицу кузнеца пробегает очередная тень. — Нет-нет, я не отказываюсь! Но мне бы в себя прийти сначала, хоть что-то вспомнить. Может, невеста молодая дома ждёт? Плачет! И бежать скорей к ней надо, а то женихи набегут, уведут, что буду делать, как жить? Да ладно, ладно, помогать-то обязательно буду, не отказываюсь… Сколько нужно, столько и буду. Только, боюсь, не смогу пока, — рука, на которую опираюсь, подрагивает от напряжения. А я же всего-то сижу, облокотившись… Откидываюсь назад, сдавшись, и невольно скриплю зубами. Ох и не нравится всё это.

— Сейчас никто и не просит. Ты отлежись, и правда, для начала-то. Оклемайся. Кому хворый работник нужен?.. Но над предложением подумай. Хорошо подумай, крепко!

Ко мне, тем временем, опять подкатывает то уже знакомое премерзкое состояние, когда всё равно. Слушаю своё хриплое, натужное дыхание, сопение кузнеца, как скрипят полом его тяжкие шаги. И взгляд как-то сам собой сползает на нечто странное в углу, нагромождение необычных штуковин, которое приметил уже давно, но всё как-то не вглядывался.

На столике — статуэтка существа, вроде как человека, но с бычьей головой, весьма искусно выполненная. Злобные глазки, оскаленная пасть, мускулистое тело. Вялая тень понимания, будто рыбка меж пальцев, скользит мимо, но я успеваю ухватить её за хвост. Такую тварь я знаю, это минотавр!

Статуэтка изображает, как этот самый минотавр вонзает меч в лежащую у ног бесформенную тушу. Сзади ещё две картины, выполненные яркими, но какими-то однотонными, мрачными красками, будто засохшей кровью. На одной всё тот же рогатый душит льва, на другой — сидит на троне, а перед ним на коленях обнажённая женщина в цепях. Над всем этим, ещё выше, блестит позолотой, или чем-то таким, знак. Точь-в-точь как тот, который видел уже на воротах, когда валялся на улице: полукруг, с загнутыми вверх «рогами», и вертикальная чёрточка, растущая от самой нижней его точки, и одновременно середины, вниз и вверх. Перед всем этим расставлены свечи, какие-то мисочки, непонятные предметы. К полу свисают ожерелья с зубами, блестит металлом что-то…

В ушах нарастает мерзкий звон. Перед глазами начинают танец светящиеся мушки. Понимаю, что вот-вот отрублюсь. А взгляд, как магнитом, притягивается к отвратительной минотавровой харе, вернее, к этим его маленьким злобным глазкам. Так и гляжу в них, пока не подкатывает чернота. Кажется, будто существо на самом деле живое и изучает меня, ухмыляясь чудовищной пастью.

Волны тихонько плескались, лаская скалы. Ветер гладил кроны деревьев, запуская невидимые пальцы глубоко в листву, заставляя её шелестеть, трепеща от удовольствия. Птицы дарили миру спокойные, умиротворённые трели, такие же вечные и мелодичные, как журчащий неподалёку ручей. Ленивые стада облаков ползли где-то там, в голубой дали, медленно меняя очертания, сталкиваясь и будто нехотя обгоняя друг друга. Поразительное ощущение, когда чувствуешь себя частью природы, будто растворяешься в ней…

Глубокий глоток, и пустая бутылка звякнула о камень, становясь в ряд с ещё двумя такими же.

— Когда пьёшь пиво, самый вкусный глоток — первый. А к концу всё хуже. Хоть не допивай!

Вроде мои слова, вроде сказанные мной… Но говорил не я. Я почувствовал себя зрителем, попавшим на сцену, на место главного героя, без возможности влиять на что-либо. Ничего не оставалось, кроме как расслабиться, отпустить вожжи, позволить реке событий нести себя… И, главное, постараться ничего не упустить.

А также думать. Думать, например, о том, что как бы ни было человеку хорошо, это «хорошо» всегда кончается. Причём, в большинстве случаев, человек приближает конец сам, просто потому, что ему надоело.

— Так не допивай, — тем временем, мне-не-мне ответил насмешливый голос, хорошо знакомый, голос, который будто старый трудяга-локомотив тянет за собой целый состав ассоциаций и воспоминаний. Сейчас они ускользают, или, скорее, спрятаны за надёжной дверью, но я твёрдо знаю — рядом сидит друг, хороший друг, с которым пройдено немало. И да. Я настолько увлекаюсь, пытаясь вспомнить что-то про его личность, что даже не обращаю внимания на эти странные слова «состав» и «локомотив»…

— За что уплочено, должно быть проглочено!

— Жмот!

— А вот и нет. Просто бережливый!

— Тогда взбалтывай. Чтобы всё одинаково, и снизу и сверху.

— Угу. Наверное, так и надо. Хотя… Знаешь, вот есть у меня подозрение, что тут другое. Так сказать, закон пивного постоянства, пивная константа. Неважно, откуда начинать, и ровно так же не важно, где и чем заканчивать. Начало всегда, ну почти всегда, классное. А конец вот — он как минимум хуже. Если не плох, то, по крайней мере, не так хорош, как начало… Да о чём я говорю, конец всегда и для всего один! И не самый хороший, уже потому, что он есть конец. Заводишь щенка — готовься, что придётся хоронить. Знакомишься с девчонкой, влюбляешься — будь готов, что рано или поздно разойдётесь, и будет паршиво. Или, наоборот, не разойдётесь, поженитесь, но она из милого ангела превратится в стерву, притащит на поводке злобную тёщу, и опять всё будет не очень. И так оно везде! Безотказно работает. Так что, уверен — даже если я высверлю эту бутылку снизу и начну оттуда, всё точно так же и получится. Это как начать отношения не со свидания, а со знакомства и с ругани с тёщей. Вот уверен!

— Философ хренов. И пессимист. Давай лучше, следующую открывай.

Гудение рассекаемого воздуха, блеск, и пролетевшая мимо бутылка с солидным всплеском ухнула под воду, тут же вынырнув на поверхность и начав недовольно покачивать горлышком, будто кто-то из глубины грозит прозрачным пальцем.

— А ты — свинтус хренов! Это что сейчас такое было? — Я-не-я сдержал возмущение с трудом. Впрочем, я-я его полностью в этом поддерживал. Мусорить — нехорошо!

— Это было, и есть, послание потомкам! Когда-нибудь, спустя века, археологи откопают мою бутылку. И поймут по ней… Многое. Или, может, инопланетяне прилетят на давным-давно мёртвую планету, искать следы цивилизации. А тут им такой шикарный подарок — целая настоящая бутылка! Может, клонируют меня из неё. Кто знает, какие там будут технологии?..

— Ну-ну. Шиш будет всем этим твоим потомкам и инопланетянам, а не бутылка. Или разобьётся о камни, или подберёт ханурик, сдать за рубль. Сколько там сейчас за стеклотару дают, а? Не в курсе?

— Скучный ты, нет в тебе романтики…

— А вот не надо. Как раз этого говна — хоть ковшом хлебай. Сейчас, например, знаешь, о чём думаю?

— О бабах?

— А вот и нет. Думаю о том, что как хорошо было бы, исчезни и взаправду все эти мерзкие человеки, кидающие повсюду бутылки, со своей вонючей и шумной цивилизацией. И я такой, крутой хоббед, или ельф, или гнум бородатый. Топаю себе, с мечом, или с топором, или с луком даже, а может вообще — на лошади еду. Навстречу героическим приключениям! И всё прям зашибись, никаких тебе гор мусора под ногами, битого стекла, вонищи от протухших отходов, мерзавцев и дебилов вокруг… Нет того самолёта, что вид облаков портит… Налоговой, наконец!

— Ага. А потом из-за угла тебя так: «бам!» — и всё. Ментов-то тоже нет, реанимацию не изобрели, а гнумы эти твои там, может, вообще за гастарбайтеров бесправных… А ельфы — дикари, скальпы снимают и пленников мучают. Или, ещё лучше, поймают тебя, обзовут еретиком, и на костёр потащат…

— А я им такой, н-на фаерболом по роже!

— С чего, фаерболом-то? Кто тебе сказал, что ты вообще там колдовать сможешь?

— Ты что, книжек не читал?

— Да уж не меньше твоего будет. Но скажи, с чего ты решил-то, что будешь в каком-то там другом мире крутым и непобедимым? Может, там кто другой есть, покруче? А может, и вообще все?..

— Ну тебя. Как там? Скучный ты! Нет в тебе романтики! Все мечты опошлил, негодяй…

— Так а кто, если не я! Для того друзья и придуманы, чтобы с небес на грешную землю спускать.

— Вот именно, кто, если не ты. Я же, вообще-то, поговорить с тобой хотел…

— Так а мы тут что, не трындим, разве? Кстати, пошли ночью комету смотреть, я телескоп нарыл, здо-ро-венный!

— Да иди ты с этой своей кометой, чего смотреть на них! Говорю же, разговор есть…

Прихожу в себя резко. И тут же выкидываю из головы странный, слишком реальный сон. Сон, который оборвался на полуслове, так и не поведав, о чём таком важном я хотел поговорить с безымянным другом.

Ещё не начав толком соображать, я уже отчётливо понимаю: что-то стряслось. На улице гомон, крики, плач и причитания. Басят мужские голоса, верещат и стенают женские, испуганно пищат детские. Вставая чуть не падаю, перед глазами всё начинает плыть и крутиться. Как же эта слабость успела достать… Но, главное, кости, вроде, целы. Ноги-руки пополам не складываются, хоть и болит практически всё.

Кое-как, шатаясь и держась за стеночку, дохожу до двери. Перед тем, как толкнуть, обращаю внимание на деревянную ручку. Она кажется почему-то забавной, хотя вырезана хорошо и отполирована до блеска.

Вываливаюсь на двор и осторожно бреду на голоса, в сторону калитки. Ощущение, будто передвигаюсь по палубе корабля в шторм, или что внутри плещется не один литр спиртного. Но с каждым шагом чувствую себя увереннее.

Вы спросите, зачем я это делаю, почему не лежится спокойно в не очень удобной и мягкой, но всё же такой желанной, кроватке? А всё предельно просто: хочу посмотреть. Такие вопли вряд ли значат что-то хорошее. Надо обязательно узнать, что случилось. Может, настала пора уходить огородами…

Дохожу, аккуратно выглядываю. На улице — тьма народу. Сравнительно, конечно, но, судя по всему, едва ли не всё население деревни. Сочные, крупные звёзды и две луны дают достаточно света, и я с любопытством разглядываю собравшуюся толпу. Женщины в длинных юбках и платках, мужчины в смешных башмаках, коротких штанах и каких-то туниках, босоногие детишки. Все сгрудились на улице, все смотрят в небо.

Тоже поднимаю глаза. Долго не могу понять, что же так привлекло их внимание. Всё те же луны, светлая полоска от горизонта до горизонта, мигающие звёзды, которые кажутся неестественно большими и странно близкими — всё, конечно, смотрится чудесно и удивительно, но оно таким было и раньше. По крайней мере, в прошлый раз — точно…

Неожиданно, удаётся расслышать обронённое кем-то: «комета», и я будто прозреваю. Она действительно крупная, красного цвета, напоминает формой меч. Смотрится, конечно, великолепно, но… Пожимаю плечами — мол, бывает, и не такое случается. Мало ли чего местная деревенщина не видела. Мне вон, эти две луны кажутся куда более удивительными, а они из-за такой фигни вой подняли.

Хочу уже развернуться и тихонечко удалиться обратно в дом, но не тут-то было…

— Вон он! Варвар! Хватай его!

— Хватай! Тащи сюда! В жертву!

Все, кто был на улице, внезапно поворачиваются и начинают тыкать в меня пальцами. Злобно скалюсь в ответ. Дураку ясно, что ничего хорошего меня здесь не ждёт, и сейчас самое время задать стрекача. Но не вариант, я же еле ползаю. Просто не убегу. Тем паче, обступили уже со всех сторон, даже от калитки как-то незаметно оттеснили. Остаётся одно — встретить судьбу, какой бы она ни была, с гордо поднятой головой. Как бы пафосно ни звучали эти слова, но кроме как помереть с достоинством, я сейчас ни на что не способен.

— Сожжём! В жертву варвара!

Кольцо людей сжимается, сверкающие фанатичной ненавистью глаза всё ближе. В руках у многих дреколье и вообще всё, что под них подвернулось. Прилетает брошоенный кем-то камень. Картины бесславного конца проносятся перед глазами, заставляя всё внутри холодеть и сжиматься. Ноги невольно подкашиваются. Ёлки зелёные, это реально страшно! Воображение рисует запах палёного мяса, треск лопающейся от нестерпимого жара кожи, разъедающий лёгкие дым…

Не хочу! Сдохнуть, сейчас, в этой вонючей дыре?.. Да ещё на костре? Это бред какой-то! Я не варвар! А даже если бы и был им, то за что меня сжигать? Просто за то, что не такой, как все, а в небе какая-то дурацкая комета?

Внутри погано. Но я стою, пялюсь на обступивших во все глаза… Наверное, так смотрит мышь на змею. И стараюсь не показать, что творится внутри. Подозреваю, выходит плохо…

И тут, совершенно неожиданно, раздвигая плечами деревенских, как айсберг Титаники, появляется Гурт. Что такое этот айсберг, что он делает с «Титаниками»… Не знаю, и не хочу знать, не важно это. А важно то, будет ли кузнец заступаться второй раз, или присоединиться к остальным.

И он заступается! Реально удивив меня, уже готового к худшему. Знакомый бас прокатывается над толпой, отражаясь от осатаневших лиц и даже возвращая взглядам какую-то каплю разумности.

— А ну, разошлись, окаянные! Чего надо, куда прёте?

— Варвар!.. В жертву!.. — несётся со всех сторон.

— Пацан мой гость!

— Комета!.. Предсказание!.. Сжечь!.. — из адского гомона можно вычленить только отдельные слова, но общий смысл понятен.

— Комета, да. Вона она, в небе висит! Только вот, скажите мне, люди добрые, каким местом комета энтая к полудохлому пацану относится? А?

— Ради милости Рогатого…

— Если это действительно Та Комета, если грядёт час Большой Битвы… Не поможет никакая жертва! Не трожьте пацана!

— Сжечь…

— Сжечь? В жертву? Да вам всем Око напекло! Не дам пацана. Он дурной, не помнит ничего! Нельзя таких трогать! И… Эй, постойте, чей там голос из выгребной ямы? Тулий, ты, что ли? Это твоё трусливое тявканье? Иди-ка сюда, шакал, мало я бока тебе мял. Напомню, как оно бывает, коли запамятовал! Чё, не идёшь? Боишься, да? Вот то-то же!.. А тебе чего не сидится спокойно, а, Ган? Забыл, небось, с чем я собирался помочь тебе? Да? Тронешь парня, точно можешь про уговор забыть. Я того так не спущу…

Прямо вижу, как каждое слово Гурта заставляет окруживших колебаться всё больше и больше. Явно, немалую роль в изменении настроения играют могучие мышцы и свирепый вид моего защитника. Хоть его и не любят, но явно уважают и боятся, сильно боятся. Подумалось даже, что вряд ли такая же речь, произнесённая кем-то хоть на голову ниже или с руками хоть ненамного тоньше, имела бы подобный эффект.

И вот когда кажется, что самое страшное позади, вперёд выходит какой-то мерзкий, высушенный, тощий, с первого взгляда очень не приглянувшийся мне дед. Только посмотрев на него, понимаю: сейчас начнётся. С такой мерзкой рожей невозможно не приносить неприятности.

Так оно и происходит.

— Гурт, не мешай честным людям! В небе комета, а рядом с тобой варвар. Рогатому угодны кровавые жертвы! Неверный должен быть убит!

Одобрительный гул со всех сторон. Толпа подаётся вперёд, налегает. Растопчут! Даже такого здоровяка, как кузнец, не заметят. Остаётся только надеяться, что он не будет творить глупости, оставит безнадёжное дело и хотя бы сам останется цел, когда всё закончится…

— Вот, перед Правдой… — Гурт изображает странный знак, не тот, со сведением ладоней сверху живота и опусканием их вниз, а другой, протянув вперёд руки, а потом хлопнув по очереди ладонями по сгибам локтей. И, будто решившись на что-то, продолжает. — Пацан мой приёмный сын. И, значит, не варвар. Нельзя его в жертву!

Тяжёлый взгляд кузнеца упирается в меня. Понимаю, что он ждёт от меня чего-то, и говорю:

— Я приёмный… — тут, если честно, замялся. Сказать вот так вот, что я сын какого-то там незнакомого дядьки, претит. Очень сильно, даже не знаю почему. Чувствую себя девственницей, которая отдаётся первому встречному. Пусть даже и не самому плохому. Но оказаться растерзанным толпой… Поборов себя, всё-таки выдавливаю: — Я сын кузнеца Гурта!

Повторяю жест. Ненадолго на округу опускается напряжённая тишина.

— Не забывай, Гурт. Ты был рабом. Хоть тебя сделали равным нам, честным гражданам…

— Слушай, старый хрыч, позволь уж мне самому решать, что надо помнить, а что нет! Мы оба граждане, и я, и парнишка. И если с нами что-то произойдёт… Ты же знаешь, Тид, сотник стражи — мой знакомый, часто заказы делает. Только у меня заказывает! И он скор на расплату, никаких судов не будет, не надейтесь. Будете отвечать, все. Правда на нашей стороне!

— Рогатый всё припомнит… — уже не так уверенно, видимо, приняв поражение, бубнит мерзкий тип. Но даже я понимаю — всё, буря миновала.

Деревенские, поворчав ещё для острастки, успокаиваются и расходятся, хоть и бросая на меня косые взгляды. Я тоже считаю за лучшее ретироваться в дом, за толстыми брёвнами как-то спокойнее. Пусть от «красного петуха» деревянные стены и не спасут, но хочется верить, что до такого не дойдёт. Всё-таки, авторитет у кузнеца, судя по всему, имеется.

Добравшись до постели и успокоившись, я, конечно же, задаю вопрос, что же это за комета такая и Большая Битва.

— Как, что за комета, ты будто с Тропы свалился… Хотя, о чём это я, конечно, ты же ничего не помнишь!.. Так слушай же… Ещё великие провидцы прошлого говорили, что такая красная комета, в виде меча, влечёт за собой страшную войну. Великую Войну. Ту Войну, когда Рогатый, — кузнец осеняет себя знаком, — сойдётся со своими противниками в Большой Битве.

— Кто такой Рогатый? — спрашиваю, подозревая, что уже знаю ответ.

Кивок в сторону статуэтки и картин — хотя, правильнее их назвать, наверное, иконами — подтверждает догадку.

— Рогатый, это Бог, милостью которого существует Великая Империя…

После недолгого молчания, Гурт продолжает:

— Ты, надеюсь, понимаешь, что надо быть осторожным? Пусть я сейчас и отбил тебя, но деревенские злобу затаили. Они злопамятны, ох как злопамятны! Так просто не спустят такого щелчка по своему наглому носу.

— Да, понимаю, — не лукавлю ни капельки — сам думаю об этом. Что хороша же ситуация… Попал не пойми куда, ничего не помню — минус раз, и жирный такой минус. Чуть не убили, причём аж дважды — ещё минус, и вывод, что мне тут явно не рады. Нежданно-негаданно приобрёл покровителя — единственный, хоть и весомый, плюс. Но… У меня теперь есть враги, у нас, вернее. И они не оставят в покое, сомнений нет. И-и-и… Что же мне делать, дальше-то? Становиться учеником кузнеца и жить в деревне? Как-то не прельщает, если честно.

Ворочаясь на неудобной постели и снова пытаясь заснуть, решаю для себя наверняка — не задержусь здесь. Нет, какое-то время придётся побыть, пока не освоюсь и не привыкну к местным реалиям. Но потом надо валить, без вариантов.

Мои слабые руки с трудом поднимают тяжёлый брус и сдвигают его в сторону. Массивная толстая калитка, наводящая на мысли о крепостных воротах, открывается. Пришла пора побороть свои страхи! Оглядевшись по сторонам, осторожно ступаю наружу.

Столько времени живу в этой небольшой деревушке, у которой даже и названия-то не оказалось, а до сих пор не довелось выходить со двора. Не мог себя заставить. Это был даже не страх, нет, скорее просто какая-то усталость, нежелание создавать себе проблемы на пустом месте. Да и вообще не хотелось сталкиваться с жителями. Ведь последний раз едва не закончился моим сожжением…

Но вечно так продолжаться, конечно, не могло. И так уже давно чувствую себя неуютно, нахлебником. Надо отрабатывать! В руках два деревянных ведра, громоздкие, неудобные. Кажутся архаичными и непривычными, как и всё здесь, но других нет и выбирать не приходится. В конце концов, можно пользоваться и такими.

Моя задача: дойти до родника, набрать воды и принести обратно. Куда идти, кузнец объяснил. Не остановил — значит, ничего ужасного снаружи не ждёт. Если бы было опасно, наверное, не выпустил бы за пределы двора. Надеюсь.

Да, всё это, что происходит вокруг, воспринимается уже нормально, почти спокойно. И то, что я теперь — приёмный сын и ученик кузнеца, бывшего раба. И то, что у меня появилась какая-то дурацкая бирка, дающее право считаться почти полноценным гражданином какой-то там Империи. И то, наконец, что я ничего не помню о прошлой жизни, кроме того, что она была совсем, ну просто очень сильно другая.

Раньше такой зверь, как я, водился в гораздо более населённых местах, из глубин всплывает слово — «цивилизованных». Точно не здесь, где люди настолько дремучи, что готовы любого пришлого забить до смерти, а если не получится — так и вообще спалить, вероятно, живьём, принося в жертву каким-то там своим «Рогатым».

Вот только откуда я, ни малейшего понятия. Ни названий, ни образов — одни смутные ощущения. И полная неподготовленность к существованию здесь, где угораздило очутиться…

Первые дни этой моей новой жизни отпечатались в памяти очень хорошо, каждый не похожий на предыдущий. Я, как новорожденный, познавал мир — после того, как смог хоть как-то передвигаться, само собой. Тот раз, когда вышел и чуть не превратился в жаркое из человечинки, стоил такого напряжения, что пару дней мне вообще было не встать. Но оклемался я на удивление быстро, и уже скоро начал ходить снова, восхищая кузнеца темпами выздоровления.

По поводу бирки, появилась она просто — Гурт вырезал её, с соблюдениям всяких явно предусмотренных ритуалов: призвал эту свою Правду, сказал какую-то дежурную фразу, унёс в кузницу, какое-то время пропадал там — и после выдал мне. На деревяшке обнаружился искусно вырезанный символ наковальни, удивительно, как только бородач успел всё это сделать за такое короткое время. И мне почему-то казалось, что придётся ехать куда-то, оформлять бумаги… Ничего подобного! Раз, и готово. Как в сказку попал. Оставалось только надеяться, что бирка эта будет действительной не только для меня и кузнеца. Про то, можно ли подделывать такие, спрашивать постеснялся.

Что касается быта, то, как оправился чуть, из уютного дома пришлось переезжать на сеновал. Не жалуюсь — ночами пусть и свежо, но не холодно, так высыпаться получается даже лучше. В качестве одежды кузнец выдал какие-то старые, но ещё крепкие обноски, моё-то шмотьё, вернее то, что было на «моём» теле раньше, в результате избиения почти в лохмотья превратилось. Долго мучился, огромной, неудобной иглой и странными толстыми нитками подгонял всё под себя, но, в конце концов, даже стал выглядеть более-менее прилично. По местным меркам, конечно.

Самому всё это — и короткая туника, и просторные порты, и обмотки на ноги — казалось ужасным старьём, однако выбора не было. Да и всё равно не имел я понятия, как же оно должно быть, чтобы правильно-то. Остались лишь смутные воспоминания из того сна, настолько расплывчатые, что повторить увиденное получилось бы вряд ли. Единственное, что смог вспомнить более-менее ясно, и попробовал реализовать — это карманы. Причём, когда Гурт их увидел и я объяснил ему, для чего это нужно, кузнец пришёл в неописуемый восторг. Мол, а так можно? И попросил себе сделать такие же…

Что касается работы по дому, помогать ему я начал сразу, как только смог делать хоть что-то без головокружения и риска упасть. Кузнец и не подумал возражать, но, к сожалению, поначалу от меня было больше вреда, чем проку. Хозяйство оказалось будь здоров: козы, куры, огород, дом, кузница. И везде я чувствовал себя бесполезным, не знал простейших, вроде бы, вещей, которые Гурту приходилось долго и терпеливо объяснять. Пару раз он даже срывался, и, боюсь, как бы уже не раскаялся, что решил со мной связаться.

Но я старался, как мог. И когда понял, что могу попробовать выйти наконец наружу, и прогуляться по нашей невеликой деревне — твёрдо заявил о своём желании, и о том, что хочу помочь сходить за водой. Для кузнеца это была больная тема, уходило её много, а таскаться за ней, судя по его словам, приходилось не близко…

Сборы и подробные расспросы заняли какое-то время, я оттягивал время, как мог. Но момент истины настал. И вот я, наконец, осторожно, оглядываясь, покидаю уютный, уже довольно неплохо изученный дворик, внутри которого с некоторых пор чувствую себя в полной безопасности. Иду, в любой момент ожидая неприятностей. И успеваю даже дойти до окраины деревни и выйти на извилистую дорожку, ныряющую в овраг, до того, как они появляются. Мои маленькие враги.

К счастью, только молодёжь. Хорошо. Эти, хоть и без башки, но не тащат на костёр. Взрослых, как-никак, я боюсь больше. Просто потому, что они сильнее, и фантазия у них чуточку изощрённее. А с мелюзгой как-нибудь справлюсь… Наверное.

Хулиганы останавливаются неподалёку, радостно голося. Начинают закидывать камнями. Несколько попадают в тело, один больно бьёт в лицо. Не смертельно, но неприятно. Как бы в глаз не попало. Только прошёл…

Прикидываю — наверное, я бы мог сейчас бросить вёдра и убежать назад, под защиту толстого забора и дверей, а главное — сурового, но доброго кузнеца. Но бегать так всю жизнь? Нет, конечно, надеюсь, я когда-нибудь уберусь отсюда. Мысль о том, что придётся доживать свой век в этом захолустье, не греет совершенно. Но кто спрашивает о моих желаниях? Точно не мироздание, закинувшее в богами забытую дыру и лишившее воспоминаний.

Так что, надеемся на лучшее… Но готовимся к тому, что все эти розовые восторженные надежды рано или поздно разобьются о чугунную задницу действительности. Это я в том смысле, что, видимо, мне тут ещё придётся какое-то время перекантоваться.

Поэтому, вместо того, чтобы бежать, я иду прямо на обидчиков, злобно оскалившись и сжав кулаки. Наверное, жалкое зрелище — хромой, весь в синяках, с перекошенным от боли лицом, со свирепым рыком, боюсь, больше похожем на писк, ковыляет навстречу противнику, превосходящему количественно и качественно…

Камни врезаются в меня один за другим, причиняя невыносимую боль. Но я не отступаю, продолжаю шагать вперёд. И когда остаётся уже несколько шагов и один из камней особенно больно ударяется в лоб, деревенские просто разворачиваются и, засмеявшись, убегают!

Я мысленно вытираю пот со лба — показывать своё напряжение и тревогу сейчас нельзя, смотрят. И вдруг замечаю Гурта, который наблюдает за всем из полуоткрытой калитки. Оказывается, меня страховали! На душе сразу становится теплее, а сердце переполняется гордостью, что справился сам, что не понадобилось вмешательства благодетеля, которому я и так уже, боюсь, дорого обошёлся. Не расплачусь до конца дней…

Убедившись, что хулиганы убрались, поворачиваюсь к брошеным вёдрам. Надо делать хотя бы то малое, на что способен. Конечно, сомнения в душе шевелятся, смогу ли дотащить эту воду от родника… Даже и от пустых вёдер мои нынешние руки гудят, будто тащу непосильную ношу, а спину ломит. Но — надо. Пусть буду отдыхать после каждых нескольких шагов, пусть придётся драться, в прямом смысле, за каждую каплю воды. Это теперь моя война, и я не имею права её проиграть.

Глупость, скажете? А из таких маленьких сражений и состоит жизнь. Поначалу это не так заметно, но перед глазами почему-то явственно стоит картинка: старушка, или старичок, который упорно ковыляет вперёд, тащит скромную авоську с едой, стучит палочкой, оскальзывается на льду, но упорно продолжает свой путь.

Я даже замер, пытаясь лучше понять это не то воспоминание, не то игру воображения, тщетно пытаясь раскрутить клубок ассоциаций. Вдруг это поможет вспомнить? Может, я — как раз и есть тот старичок, или… старушка?

Упорно насилую свой мозг несколько минут, до тех пор, пока не начинает болеть голова. К сожалению, безрезультатно. Никаких мыслей, зацепок, ответов. Вздохнув, тянусь за вёдрами. Видимо, пока не светит узнать, кто же я на самом деле, откуда, и что здесь делаю. И я иду дальше, вернее, хромаю, морщась от боли — будут новые синяки, это точно.

Дорога и впрямь не близка, но проходит время, и она остаётся позади. А впереди задорно журчит родник, приветствуя меня. Он выливается своей чистейшей водой из деревянного жёлоба, концом торчащего из почти отвесной скалы, и сбегает по камням вниз, к совсем небольшому озерцу. Сквозь тонкую рябь видно песчаное дно, подсвеченное солнечными лучами, и юркающих туда-сюда рыбок а заросшие густой растительностью берега будто обнимают всё это шелестящей прохладой свежих, чистых листьев. И всё это великолепие словно зовёт меня. Подставляю первое ведро под струю, ещё раз оглядываюсь, убедиться, что никого рядом нет и ничто мне не угрожает, и решаю спуститься вниз. Дела подождут. Слишком ценны такие моменты, когда хорошо и спокойно, чтобы ими разбрасываться.

Там, на берегу, я стою долго — вода уже тысячу раз перелилась через край, и надо бы вернуться и подставить второе ведро, но мне не сдвинуться, будто что-то сковало движения. Всё тело расслаблено, глаза наблюдают за рябью на поверхности озерца, за озорными солнечными зайчиками, бегающими туда-сюда.

В конце концов, мне даже начинает мерещиться, будто я вижу там, на дне, улыбающуюся девушку. Кажется, она манит, зовёт к себе. Вот сейчас шагну вперёд, в воду, и будет так покойно и хорошо… Только после этого мысленно встряхиваюсь и, наконец, поднимаюсь наверх, думая о том, насколько же развито у меня воображение, и с какой же готовностью оно подкидывает то, что больше всего хочется увидеть. Юное тело, в котором угораздило оказаться, явно совсем не против обнажённой женской натуры.

С трудом взяв показавшиеся неподъёмными вёдра, я начинаю выбираться наверх, к дороге. Поднимаюсь, и, не удержавшись, ставлю их и оглядываюсь через плечо. Оптическая иллюзия не развеялась, так и кажется, что там реально кто-то есть, в толще воды, и даже шевелится…

Во двор вхожу, как вернувшийся из похода воин. Понимаю, что глупость полная, ничего такого не сделал — но распирает гордостью. Дотащив вёдра до большой бочки и по ковшичку перелив туда, подхожу к Гурту. Один вопрос не даёт покоя.

— За что они так невзлюбили меня, Гурт? — «отцом» называть его претит, вот хоть убей, обращаюсь исключительно по имени. — Что я сделал им? Не пойму.

Кузнец в ответ только смеётся.

— Так ведь потому же, что ты варвар, глупенький!

— Варвар?

— Он самый. Оглянись, раскрой глаза. Здесь все смуглы, кареглазы, черноволосы. Ты выделяешься, как красная ворона! Бледная кожа, серые глаза, волосы цвета каштана, не кучерявые, как у них. Да и твои черты лица, они совершенно инородны. На землях Империи такие, как ты, не живут. Только изредка появляются. Как наёмники, как рабы, или как разбойники. Как рабы или разбойники — чаще всего! А тут ещё и комета… Народ на взводе.

Сказанное заставляет задуматься. Что моё происхождение, пусть частично, объясняет такое в высшей степени неприязненное отношение к моей персоне, конечно, я догадывался. Но… Был ли я разбойником, или чем-то такого рода? Наверное, всё же нет. Даже, скорее всего. Во-первых, по возрасту, судя по внешнему виду — мне от четырнадцати до шестнадцати. Во-вторых, да просто уверен почему-то в этом… Всё вокруг слишком неродное. Кажется, я совсем-совсем не отсюда.

Кидаю испытующий взгляд на словоохотливого, явно расположенного к общению кузнеца. Если честно, я и так засыпал его вопросами обо всём подряд всякий раз, как представлялась возможность. Но случалось это, к сожалению, редко, обычно только вечером и утром, во время еды. Мой благодетель не сторонник трепотни во время работы. Но сейчас, вроде, настроение у него добродушное. Можно попробовать копнуть в ту сторону, которая очень интересует… Хотя понимаю, что лезу не в своё дело.

— Гурт. Объясни. Как так случилось, что у тебя ни жены, ни детей, ни подмастерья?.. И что ты живёшь здесь, в этой деревне, где никто не любит тебя?

— А вот это не твоё дело!

Кузнец разворачивается на каблуках и резко уходит прочь, ещё и процедив что-то вполголоса. Я, было дёрнувшись следом, останавливаюсь — пришибёт ещё ненароком. Желание узнавать что-то дальше про прошлое этого сурового одноглазого бородача отбивает напрочь.

Двор, небо, горы. Око клонится к закату, а дел ещё невпроворот… Заглядевшись на до сих пор кажущиеся чуждыми красоты, я запинаюсь и роняю охапку дров, сам падая на них сверху. Злобно матерюсь. Вскакиваю на ноги. Хороший пинок, и тонкие сухие поленья, из какой-то неведомой мне породы древесины, разлетаются в стороны. А я опять злобно шиплю — на этот раз, ушибив ступню.

И вдруг понимаю, что звонкий ритмичный стук, который продолжался всё последнее время, от зари и до темноты, прекращается. Дверь бесшумно открывается, и на пороге святая святых своего хозяйства, кузницы, встаёт Гурт, с усмешкой глядя на меня.

Из полутьмы выпархивает и садится на невысокую крышу небольшая пичужка. Некоторое время назад кузнец принёс её из леса. Сказал, птенец, выпал из гнезда. Жалко стало.

Новый член семьи с тех пор вырос и научился летать — поначалу за этим было очень смешно наблюдать, он постоянно врезался во всё подряд, падал, и вообще создавал впечатление пребывающего в лёгком состоянии нетрезвости.

«Встав на крыло», птыц даже и не подумал покидать место, где его прикормили и обогрели, и как-то очень быстро прижился у нас, большую часть времени проводя с Гуртом… Прозвали Пострелом.

А мой одноглазый и бородатый опекун уже который день пропадает внутри кузницы, иногда оставаясь там даже ночью. Я всё это время ношу ему еду, воду, дрова, но внутрь он меня не пускает. Так что даже зависть кое-какую испытываю к нашему Пострелу. Тому-то никаких препятствий.

— Совсем заработался, бедненький! Заездил я тебя, да?.

Злобно соплю и молчу. Потому что это правда. Но признавать её я не собираюсь. У нас своеобразная игра — кузнец нагружает меня всё больше и больше, иногда, казалось бы, совершенно бредовыми и ненужными поручениями. Чего стоит хотя бы то, требующее раз в день наливать молоко в небольшую миску и ставить в самый тёмный угол дома… Но я упорно делаю вид, что так и надо, и мне всё нипочём. Хотя, на самом деле, приходится очень тяжело.

Работаю от ранней зари и до последнего луча заката, падая в конце замертво. На меня теперь взвалено всё! И только до наковальни Гурт не допускает, как не хочется мне приобщиться к таинствам слияния огня и металла. Оно, наверное, и к лучшему, вряд ли помог бы там сильно. Скорее напортачу. Хотя и любопытно, жуть…

Но мне остаётся только таскать воду, ходить в лес по дрова, которых нужно действительно много, утром отводить скотину на выпас, вечером обратно, доить этих дурацких коз, собирать яйца, полоть и вскапывать грядки, заготавливать сено, убираться дома… И, конечно же, готовить.

Я даже навострился делать это на допотопной печи и с неудобной посудой, пусть и далеко не сразу. Пришлось — Гурт принципиально больше не подходит к кухне. Конечно, несколько раз вместо нормальной еды пришлось питаться угольками, или же выходило нечто бесформенное и малосъедобное, но потом вроде даже вкусное выходить что-то начало…

О еде — она у нас не то чтоб разнообразна, но, по крайней мере, не голодаем. Обычно питаемся кашами, в том числе и из какого-то овоща, по виду сильно напоминающего репу, домашним хлебом, яйцами, козьим молоком и его разными производными. Многое из этого казалось поначалу странным и невкусным, но — привык.

Так что, по большому счёту, жизнь-то не самая-то дурная у меня. Да, тяжело было первое время, когда просто ничего не получалось, всё валилось из рук, подгорало, убегало, ломалось, отвязывалось… Мои былые достижения можно перечислять долго. Не раз и не два получал от хозяина «усадьбы» нагоняи. Как только он не крыл меня за нерадивость и криворукость! То-то не знаю, то-то не умею…

Но постепенно втянулся, даже оптимизировал кое-какие процессы, да и вообще свою деятельность. Когда разберёшься и набьёшь руку, уже не так страшно. И теперь сам поражаюсь, сколько всего успеваю сделать за сутки. И ещё больше недоумеваю — как же Гурт раньше-то справлялся!

— Да не смотри ты таким волком! Вижу, стараешься. Поверь, не зря это. Совсем не зря. Давай, заходи. Можно! Теперь уже можно…

Кузнец отступает внутрь, туда, где жарко и пахнет раскалённым железом, и манит меня за собой. Взяв что-то клещами из корыта с водой, поднимает и кладёт на наковальню.

— Вот, смотри, чем смог благодаря тебе заняться. А то всё времени не найти было. Смотри… На дело моей жизни смотри! — глаза привыкают к темноте, и я понимаю, что это меч. Без рукояти, явно не заточенный, только-только выкованный. — Долго я искал руду, подходящую. Долго готовил её, в болоте отмачивал. Долго знаний набирался, тренировался… Несколько заготовок пробных испортил. И вот сейчас, наконец, настала пора! Настало время создать то, о чём простой деревенский кузнец может только мечтать! Смотри на эти узоры, смотри, как они по клинку вьются! Скоро, совсем скоро, доделаю я лучшее детище своё! Поеду на ярмарку, продам, и стану богатым. Можно будет лошадей купить, коров! Или вообще взять, собраться, да уехать куда! В Торн тот же! А то надоели мне, соседи эти тупоголовые!..

Молча соглашаюсь с Гуртом, особенно с последней его фразой. Деревенские меня тихо ненавидят, пацаны ещё не единожды пытались подловить, будто специально караулят, появляясь всякий раз, как выхожу за водой к колодцу, или работать в поле, или в лес за хворостом. Так, как в первый раз, больше не везло, легко не отставали.

Дрались мы жёстко, не сдерживаясь. Взрослые смотрели с одобрением, а на меня с презрением, никто даже не думал вмешаться. Даже женщины подначивали, уж чего-чего, а такого не ожидал. Гурту одному только и было не всё равно, и он спасал меня раз за разом, когда дела шли совсем туго. Если бы не его авторитет, которого, правда, хватало едва-едва, чтобы вытащить меня в самый последний момент, мне суждено было бы, как минимум, всё время ходить покалеченным…

Но и к этому приспособился. Со временем как-то так получилось, что стал ходить повсюду только вдвоём с верным другом — толстым и длинным дрыном. Один раз даже получилось немного проучить обидчиков, застал врасплох. Правда, они сразу переняли опыт, и тоже вооружились, но лезть так нагло перестали. Всё-таки, одно дело кулаком в бубен получить, а другое — палкой отовариться, с гудением в голове и светящимися мушками перед глазами. Так что, в конце концов, у нас установился вооружённый нейтралитет. С постоянной готовностью к пакостям с обоих сторон, и с время от времени вспыхивающими вновь стычками…

И вот сейчас, оказывается, появляется шанс свалить от этого. Вот это было бы здорово! Судя по рассказам Гурта, Империя велика, и есть в ней множество мест, куда можно податься. А если не найдёшь места в ней, всегда можно уйти ещё дальше. Например, в Дикие Земли. Туда, где не сотрясает ещё землю тяжкая поступь Имперских легионов.

Правда меч, созданный кузнецом, действительно хорош. Будет жаль продавать такое чудо. Завороженно смотрю на то, как тусклый свет отражается и играет в сверкающем светлом узоре, струящемся вдоль суровой черноты клинка. Это действительно произведение искусства. Может стоить много, очень много!

— Хватит глазеть, бездельник. Марш работать, Око ещё высоко!

Наверное, если бы не лёгкий подзатыльник — так и стоял, и любовался бы, мечтая почувствовать в руке приятную тяжесть и холодную уверенность металла. Но пришлось пристыженно убираться скорее с глаз долой. Ведь, и правда, дел ещё невпроворот. А у меня перед кузнецом должок, который неизвестно, отплачу ли когда-нибудь.

Жалобный визг, звуки ударов, насмешливые крики… Всё слишком близко мне, слишком знакомо, чтобы пройти мимо. Хотя, к чему себя обманывать, к чему оправдываться. Я же лучше всех знаю, что в любом случае не оставил бы этого так. Даже тот случай с девчонкой, за которую вступился, и которая лишь плюнула в благодарность в лицо, презрительно обозвав «варваром», даже он не научил ничему… И вот, я опять лезу на рожон.

Да, с того самого момента, как впервые открыл глаза, ничего не помня, и осознал, что меня бьют, минули многие дни. Они складывались в «руки», а те, в свою очередь, в «руки» «рук», то есть в пять раз по пять дней, если по-местному. Я всё ещё мелкий худощавый подросток, но уже относительно освоился и окреп. Благодаря тяжкому ежедневному труду появилось некое подобие мускулатуры и мозоли на руках, а частые стычки с деревенскими хорошенько закалили, так, что один на один не боюсь теперь никого из них. Жаль, ходят и нападают всегда только сворой…

И сейчас они, наверняка, подготовили очередную ловушку. Уже раскусили, твари, дурацкую привычку встревать не в своё дело, заступаться за всех подряд. Самое гнусное, ведь я прекрасно понимаю всё, и что пляшу под чужую дудку, и что своим поведением лишь ещё больше распаляю их фантазию, мотивируя на новые пакости. Но ничего не могу поделать, вот хоть убей. Моя слабость. И я бросил бороться с нею, просто забил. Принял себя таким, какой есть, полностью осознавая последствия. Это лучше, чем терзаться муками совести. Для меня, по крайней мере, так.

Поэтому сейчас, выбегая из леса на большую поляну, где мои злейшие друзья затеяли очередную забаву, я готов ко всему. Готов к тому, что хорошо получу, что опять, скорее всего, сделаю только хуже всем, и себе в первую очередь, что потом всё будет болеть, и физическая боль ещё самая безобидная… Даже внутренне смирился с мыслью, что, вероятно, это всё изначально затеяно зверёнышами исключительно из-за и ради того, чтобы глумиться над своей любимой жертвой, то есть надо мной. Хотя, глупо думать, что без меня они не выдумали бы, как и над кем ещё поиздеваться. С этим у поганцев проблем точно нет. Но на мне отрываться они всё-таки любят больше всего…

Не сбавляя скорости, вываливаюсь из густого подлеска, где собирал грибы и ягоды, оглядываясь и ориентируясь на ходу. Уже привык — пришлось привыкнуть, что медлить и думать в некоторых ситуациях вредно. Нужно просто действовать.

Посередине поляны — дерево. На суку трепыхается тушка. Вроде бы, пёс, подвешенный за задние лапы. Ребятня, числом пять штук, с весёлыми криками обступила его и лупит палками, от души, со всей силы. Как меня тогда. Животное жалобно скулит, дёргается… Мучителей это лишь больше распаляет. Твари.

Увидев меня, они тут же оглашают лес ещё более громкими радостными воплями и поворачиваются, поигрывая палками. Предвкушают новую забаву. Причём, пока несколько пацанов стоят, выстроившись в кривоватую линию, с целью не подпустить меня, один за их спинами начинает усиленными темпами терзать зверя. Чтобы вынудить меня совершать необдуманные поступки и совершать ошибки, ага…

Ломлюсь вперёд. Да, на все сто оправдываю ожидания малолеток-рецидивистов. Но ещё посмотрим, кто кого. Внутри вскипает бешенство, страха нет, энергия так и рвётся наружу. И я раскручиваю, набирая инерцию, верную толстую палку. Не раз выручала в передрягах, не подведи и сейчас! Сближаясь, даже не думаю тормозить. Наоборот, ещё больше разгоняюсь!

Прыжком выстреливаю себя вперёд, как ядро. На какое-то время превращаюсь в неуправляемый снаряд, но на моей стороне масса и скорость… Отбиваю чью-то дубину — как получается это сделать, даже сам не понимаю — обоими ногами врезаюсь в первого противника и сбиваю его на землю. Он падает, я слышу стук зубов и, кажется, даже хруст костей. Но не останавливаюсь. Оттолкнувшись, перепрыгиваю поверженного врага, и тут же кидаюсь дальше. Чудом, в последнее мгновение, увернувшись от свиста над головой.

Ещё один мощный рывок — и четверо из пятерых позади. Пятый, к которому приближаюсь огромными скачками, главарь. Сервий. Мелкий, вертлявый, очень агрессивный и злопамятный. Его боится даже здоровяк-переросток Фаба, и опасаются взрослые. Причина проста, поганец — внук того самого деда, который чуть не продавил моё сожжение. Поэтому, сучёныш — враг номер один.

Счёт на мгновения. Сзади вот-вот налетят замешкавшиеся подхалимы, и тогда меня задавят числом. Атакую Сервия с бешеным напором, таким, что сам себе поражаюсь. Закручиваю обманку, изобразив удар и в последний момент прокрутив палку на триста шестьдесят. Со всей дури, просто и без затей, разрывая связки, бью повторно. Потом молочу ещё и ещё.

Парню ничего не остаётся, пытается блокировать. Палки сталкиваются со смачным терском. После очередного удара дрын Сервия отлетает назад, вместе с хозяином. Мой продолжает движение вниз. Опять выкручиваю кисть, и, продолжая движение, быстро и резко бью сбоку по ногам, даже не пытаясь закрыться от ответного удара. Он направлен мне в лицо, но замах несильный, я знаю, что, по крайней мере, не убьёт.

Получаю ощутимо, во рту появляется вкус крови, и, кажется, я лишаюсь пары зубов. Но и Сервий валится на землю. Пнув его, отскакиваю, словив спиной чью-то дубину. Больно, сбивает движение, но я уже развернулся и бью в ответ. Свист, треск, крики, обступающие со всех сторон смазанные тени…

Наверное, это самая жёсткая из наших схваток. Никто не щадит себя, не говоря о противниках. Окажись в руках меч — пустил бы в ход, не думая.

Кончается всё как-то внезапно. Никто больше не пытается добраться до меня. Вокруг валяются корчащиеся и стонущие тела. И только Сервий, гадёныш, отбежав в сторону, тыкает откуда-то взятым ножом в тушку пса. Понял, что проиграл, и гадит напоследок…

Обрушиваю ему на голову самый страшный удар. Паренёк пытается достать своей заточкой ещё и меня, но оружие выпадает из ослабевших пальцев. Может, я даже и убил его, кто знает?

Подхватив корявый и явно видавший лучшие времена нож, срезаю верёвку и аккуратно спускаю окровавленную тушку на землю. Пёс ещё дышит, видимо, душегуб спешил — а может, сил не хватило.

Оглядываю «поле боя». Вроде, трупов нет, все хоть немного, но шевелятся. Наклоняюсь и щупаю пульс «врага номер один» — присутствует. Хоть не насмерть. Да, чувствую, деревенские так просто этого не оставят. Ведь когда били меня, то считалось нормальным. А сейчас, впервые, я поколотил всех этих засранцев… И Гурт вряд ли погладит по голове. Он не раз просил быть осторожным.

Но это потом. Бережно беру раненого зверя на руки, сознательно откладывая решение всех остальных проблем на потом. Сейчас, по крайней мере, можно попытаться спасти одно несправедливо пострадавшее существо. И что-то подсказывает, что оно не будет плеваться и обзываться «варваром», как та неблагодарная девка.

«Дум!» — с тупым стуком, топор пробует на зуб древесину. Для меня нынешнего удар довольно сильный. Но для очередного чурбака, который пытаюсь расколоть, этого недостаточно, и орудие застревает в нём. Пробую, ударяю ладонью по топорищу у самого конца. Ладонь отдаётся болью — видимо, это действие, которое кажется таким привычным и естественным моему мозгу, для моего нынешнего тела таковым не является.

Топорище почти не поддаётся — засело крепко, не вытащишь. Ну и ладно, оно даже к лучшему! Подбрасываю чурку с торчащим из неё топором на плечо, и с молодецким хеканьем обрушиваю конструкцию вниз, обухом на посечённый предыдущими ударами пенёк. С радостным треском деревяшка раскалывается напополам. Ай да умница какая! И ай да умница я.

Поднимаю одну из половинок и пристраивая её, чтобы стояла и не падала — надо ещё располовинить. И… параллельно этому процессу, конечно же, думаю. Думаю о том, как же всё забавно вышло. Спокойная жизнь — как оказалось, её просто надо было заслужить. Кровью, болью, победой над страхами. Наглостью и напором, наконец. Но всё позади!

Да, вот уже где-то второй месяц, или вторые руки рук, как нас оставили в покое. Кто бы знал, чего это стоило… И как стыдно перед кузнецом, за доставленные неприятности. Но всё получилось так, а не иначе. И, в каком-то смысле, это даже хорошо.

Рекса, здоровенную, подозрительно похожую на волка-переростка лохматую псину — как только унёс его тогда? — получилось вытянуть буквально с того света. Зверь уже почти выздоровел. Не зря говорят, мол, заживает, как на собаке. И правда, быстро! Почти как на мне.

Гурт не стал ничего говорить, не стал порицать. Мне кажется, мы с ним нашли друг друга. Два «странных», вольноотпущенный и варвар-отщепенец. Чуждые, непонятные местным. Все деревенские, без исключения, смотрят на нас со смесью из высокомерного презрения и страха.

А нам всё равно. Пусть тявкают, шакалы. Даже в этой мерзкой деревеньке можно жить. И, представьте, мне это с каких-то пор даже начало нравится! Работа день за днём, разговоры по вечерам, прогулки по округе, с всё более резво двигающимся Рексом и порхающим вокруг Пострелом, упражнения с палкой — ведь надо уметь постоять за себя… Да это почти мечта!

И вот так я думаю обо всём спокойно и лениво, с чувством сытого и победившего хищника, пристраиваю на пенёк очередное полено… И даже не подозрваю, что этому всему вот-вот придёт конец.

Странный и совершенно непривычный шум из-за частокола, с улицы, заставляет прерваться. Сначала это просто стук многочисленных копыт — а лошадей у нас на всю деревню всего несколько, и ни разу не видел, чтобы эти заморенные клячи шли быстрее, чем шагом. Потом, к топоту добавляется странное бряцанье, крики… Подойдя к щели в ограде, выглядываю наружу.

Там, в клубах оседающей пыли, с десяток всадников, довольно приличная такая кавалькада. Все в пыльных плащах, оружие на виду не держат, но почему-то сразу вызывают впечатление воинского отряда.

— Кузнец! Есть кузнец? — один из этих, подозрительных, спрашивает соседского мужичка. И спрашивает грубым, резким, привыкшим повелевать голосом. Мужичок, явно чрезвычайно перепуганный, что-то запинаясь мямлит, поспешно кивает на наш дом. И мне очень не нравится то, как он лебезит перед всадником, как сразу низко опускает голову, только закончив говорить.

Гурт ещё утром вышел по делам, в дальний конец деревни. Поэтому, когда конные подъезжают и начинают, не спешиваясь, стучать в ворота, открывать приходится мне. Отказать этим людям, наверное, можно, затаиться где и затихнуть. Мол, я не я, хата не моя. Ведь на самом деле не моя! Но как-то привык уже чувствовать себя здесь хозяином. Так что вместо того, чтобы затаиться, я шагаю к воротам. Крикнув Рексу идти «на место» и не отсвечивать, с трудом скидываю тяжеленную балку-засов, всеми своими не такими уж и большими силами налегаю на одну из створок, откидываю в сторону, и встаю напротив незваных гостей. Что делать и что говорить, как себя вести, не имею ни малейшего понятия.

— Доброго Ока! — просто произношу общепринятое приветствие.

В следующее мгновение лицо обжигает болью. Открыв инстинктивно зажмуренные глаза, удивлённо смотрю перед собой. Ровно чтобы успеть зажмуриться опять и попытаться прикрыться рукой. Ближайший всадник, черноволосый мужчина с хищными и очень неприятными чертами лица, свирепо скалится, в руке какая-то плётка, с которой срываются тяжёлые красные капли. Капли моей крови.

— Кланяйся, червь! На колени! Как посмел только… — он разоряется всё больше и больше, и я считаю за лучшее всё же послушаться — падаю на землю прямо там, где стоял, и склоняю голову. Однако, от сыплющихся один за другим ударов это не спасает. Прощай одежда… Шкура-то ладно, зарастёт, у меня с этим быстро.

— Достопочтенные, я кузнец. Чем могу служить?.. — тем временем, раздаётся глухой голос Гурта. С очень непривычными, заискивающими интонациями — никогда не слышал, чтобы гордый и уверенный в себе кузнец говорил с кем-либо так!

— У тебя работники совсем безголовые! Научи хоть, когда и как кланяться надо!

— Прошу извинить, не уследил. Будет наказан…

— Всыпь палок, штук двадцать!

— Обязательно, будет исполнено…

— В следующий раз, зарублю к чертям! Тебе тоже достанется!

— Как будет угодно…

— Да успокойся ты, Рём. У нас дело есть, не забывай, — подаёт голос другой всадник, доселе молчавший. — Кузнец, нам надо, чтобы ты рабыню в ошейник заковал. Печать сами поставим. И заклеймить надо по-быстрому, тавро дадим.

— Хорошо, только нет у меня ничего для этого…

— У нас всё есть! Разводи огонь, время дорого! И поторопись, если не хочешь палок получить, как свой раб! Сулла, да дай ты мне высечь этих обленившихся деревенских свиней… — опять заводится тот первый воин, который меня избивал. К счастью, его фраза остаётся висеть в воздухе, полностью проигнорированная остальными.

Гурт, покорно склонив голову, начинает метаться туда-сюда. Подбежав ко мне, приказывает скорее тащить дров, сам скрывается в кузне, потом снова появляется снаружи, схватив ведро с водой, вновь исчезает внутри… Мне до невозможности противно от всего этого. Раньше считал, что мой спаситель никого и ничего не боится. А сейчас — пресмыкается перед какими-то напыщенными петухами. В душе начинает закипать ненависть. Только всё наладилось, только жизнь показалась сносной, а тут эти твари…

Быстрым взглядом, исподтишка, прохожусь по всадникам, и нахожу среди них наконец ту самую рабыню, которую надо заковать и заклеймить. Сидит на седле перед одним из воинов, понурившись. Выглядит неважно. Рваная грязная одежда, синяки под глазами, и ещё один на пол лица, сбоку. Короткие, будто топором кое-как обрубленные, волосы. Цветом почти как у меня, только чуть светлее, ещё и вьющиеся, едва не кудрявые — совсем не похожи на жёсткие прямые пряди, как у всех вокруг. Узкая щёлочка сильно сжатых губ. Тонкий, с лёгкой горбинкой нос. Выдающийся чуть вперёд упрямый подбородок, с ямочкой. И звёзды сияющих на бледном лице огромных, будто наполненных зелёным светом, глаз, которые упорно не хотят встречаться с моими.

Во всём облике пленницы тупое равнодушие, отчаяние, какая-то скрытая тоска и надломленность. И от этого мне вдруг становится дико не по себе, я понимаю, что вот уж этого точно никогда не прощу себе, если сейчас ничего не сделаю.

Но вариантов нет. Десяток здоровых, возможно, даже вооружённых, мужиков, это не деревенская ребятня и даже не их родители. От таких не убежишь, их не победишь в честной схватке. Тут ничего не поделаешь… С трудом совладав с собой, я просто направляюсь за дровами, как можно медленнее, надеясь и истово желая, что представится случай что-то сделать. И пинками гоню жалобно заглядывающие в глаза мысли о том, что, скорее всего, в данной ситуации бессилен.

Тем временем, девушку — а она очень молода, едва ли не девочка, хорошо если восемнадцать есть — двое из конвоиров, или какую роль они выполняют, не знаю, стаскивают на землю и волокут внутрь кузницы. Склонив голову и стараясь быть возможно более незаметным, просачиваюсь следом, аккуратно сложив принесённые из поленницы дрова в сторонке.

Гурт зыркает на меня и едва заметно мотает головой в сторону двери — мол, иди отсюда, подобру-поздорову. Но я делаю вид, что не замечаю, и отхожу в дальний тёмный угол.

— Кузнец, скорее! Время!

— Надо развести, прокалить…

— Я сказал, быстрее! Мне безразлично, что там тебе надо!

Начинаются приготовления. Разводится огонь, раздувается мехами. Девушку грубо кидают на наковальню, Гурт берётся за ошейник, представляющий собой полукруг грубого металла с «ушками» на концах, пробует надеть на тонкую изящную шейку…

В последний момент рабыня, казавшаяся до того безразличной ко всему, изворачивается и чуть не вырывается из держащих её рук. Начинается неравная борьба, но, к сожалению, с предрешённым исходом — те двое, держащие девушку, заведомо сильнее. И, в конце концов, мерзкий безобразный обруч всё же оказывается на месте, а Гурт начинает поспешно вставлять в отверстие в «ушках» нагретую короткую болванку. Как он ни старается делать это аккуратно, доносится запах горелых волос… А возможно, и не только — но об этом я стараюсь не думать. Слышатся удары и сопровождающие их едва слышные испуганные всхлипы. Пока металл ещё горячий, его требуется расклепать, сплющить с краёв, чтобы было не разжать «ушки» обратно.

Кузнец заканчивает, и девушку, не церемонясь, окунают головой в лохань с холодной водой. Поднимающиеся на поверхность пузыри отчаянно вспучиваются под шипящим облаком пара. Я понимаю, что если бы её хотели утопить, то могли бы сделать это гораздо проще, поэтому просто отворачиваюсь в сторону, бессильно сжимая кулаки и стараясь не вслушиваться в омерзительную возню.

Но это не конец. Не обращая никакого внимания на то, что бедняжка жадно глотает воздух, её опять тащат к наковальне, попутно оголяя плечо — пришла пора клеймения.

Вернее, пришла бы, но на улице раздаётся шум, заставляющий всех насторожиться. Сначала доносятся встревоженные крики, лошадиное ржание, потом вдруг всё заглушает страшный, утробный, звериный вой. Один из конвоиров выхватывает из огня положенный туда стальной прут с тавром, но, видимо, остаётся недоволен увиденным и кидает обратно.

— Рогатый его забери, ещё не нагрелся… Кузнец, смотри за девкой! А мы глянем, что там, — он кивает своему соратнику, и эти двое поспешно выскакивают наружу, откуда буквально в следующее мгновение прилетает чей-то душераздирающий вопль, такой, от которого волосы на голове встают дыбом.

Гурт, стрельнув глазами вслед, переводит изучающий и будто что-то взвешивающий взгляд на меня, подобравшегося и готового к чему угодно. Многозначительно кивнув на рабыню, он поудобнее перехватывает свой молот и делает шаг прочь из кузницы.

Понимая, что другого случая может не представиться, подскакиваю к девушке.

— Пошли! — кричу, одновременно хватая её за руку и вытаскивая кузнецов меч. Практически готовый уже, даже заточенный и с новенькой рукоятью из кожи. Гурт сумел спрятать его от воинов, видимо, потому и метался сначала в кузню и обратно, но мне-то этот свёрток сразу бросился в глаза…

Время дорого, и мы сломя голову выскакиваем наружу, сразу нырнув в узкую щель между домом и сараем. Это удаётся сделать незаметно, всем пока не до нас. Считанные секунды, и мы на противоположном конце двора, где я трясущимися от волнения руками, только с третьей попытки, отпираю заднюю калитку и открываю для нас путь на волю. Каждую секунду ожидая криков за спиной, страстно мечтаю лишь об одном — чтобы нас подольше никто не видел, а следы наши затерялись.

Пригибаясь, мы пробегаем узкую полоску огородов, где видны как на ладони, пролетаем сквозь сады, прикрывшие спины густой листвой, и только после этого уже, не таясь, во весь рост, несёмся прочь, к синеющему вдалеке лесу. В какой-то момент замечаю рядом Рекса — на удивление молчаливая псина, ни разу не видел, чтобы он лаял. Зверь несётся рядом спокойными, размеренными прыжками.

Наверное, никогда в жизни я так не бегал. Хотя, может, и вру, глупо же такое утверждать потерявшему память. Но за все эти последне руки рук — точно нет. Останавливаюсь только уже довольно далеко в лесу, среди толстых стволов вековых деревьев. Останавливаюсь, потому что приходится — перед глазами светящиеся круги, подкатывает темнота и тошнота, еле-еле удаётся устоять на ногах. Даже удивительно, как это меня накрыло так сильно, после бега-то — всегда думал, что в довольно неплохой форме. Даже накрывает старая знакомая, отравляющая безразличием апатия. Но секунд через десять слабость проходит, и я снова начинаю отражать действительность.

За нами никто не погнался — либо не поняли, в какую сторону бежать, либо просто всем не до того. Но расслабляться рано. Быстрым шагом, несмотря на слабость, даже дрожь в ногах, и разрывающее лёгкие дыхание, тащу спасённую дальше. Как путать следы и на что способны преследователи, ни малейшего понятия не имею. Но в одном уверен точно — если дойти до текущей по лесу небольшой речушки, берущей начало в том озерце у родника, и по её дну добраться до валунов в паре километров вверх по течению, нас будет гораздо сложнее найти. А там есть одно укромное местечко, с прекрасным видом на деревню, откуда к тому же можно своевременно слинять, если кто-то будет приближаться.

Девушка послушно следует за мной и выполняет всё, что от неё требую. Сразу входим глубоко, где-то по пояс, так, что сквозь коричневатую торфяную воду уже не проглядывается дно. Сначала спускаемся вниз по течению и делаем несколько ложных «выходов». Каждую минуту боюсь, что преследователи вот-вот выскочат к реке, буквально физически ощущаю, как уходит время, но всё равно претворяю план в действие. Кажется очень важным как можно сильнее запутать тех, кто захочет найти нас.

Когда я, наконец, считаю, что достаточно замёл следы, мы направляемся уже вверх по реке, как можно скорее. Идти по глубине тяжело, водная толща заметно мешает, но подходить к краям, где наши следы в иле могут стать заметными, не хочется. И мы упорно шагаем, преодолевая тугое сопротивление ленивого, но ощутимого течения.

Доходим до валунов. Я объясняю, что надо ступать только на камни, чтобы не оставалось следов, и иду первым. Девушка просто молча кивает, давая знать, что понимает, и выбирается тоже. И вот уже мы на холме, посередине которого растёт высокая сосна с удобными сучками до самой земли. Кинув меч на землю и быстро взобравшись наверх, я смотрю в сторону деревни, кажется, готовый ко всему… Но, как тут же выясняется, нет. Всё внутри сжимается: в той стороне пылает огромный костёр.

Долго сидеть и смотреть вдаль, тщетно стараясь разглядеть подробности, не вижу смысла. Слетев вниз, поворачиваюсь к рабыне… И замираю, скосив глаза на меч у своей шеи.

— Эй, эй, спокойнее!.. Ты чего?

— Кто тебя послал? — глаза блестят решительностью и готовностью пустить оружие в ход.

— Куда послал? Кто послал?

— За мной! Кто. Сказал. Про. Меня! — чувствую, как сталь касается кожи. Неприятно.

— Так тот мужик на коне и сказал…

— Какой мужик? — на лице её появляется лёгкое удивление, и клинок чуть покачивается — наверное, устала держать на вытянутых руках.

— Ну этот, как его… Сулла вроде?.. — мне кажется, я сама невозмутимость.

А глаза девушки первое мгновение ещё больше расширяются в удивлении, но потом вдруг сужаются, и я явственно ощущаю, как холодное и острое пробует крепость моей шеи под подбородком, надавливая довольно ощутимо.

— Я не шучу! Ещё раз спрашиваю, кто сказал увести меня! И куда! — наверное, она думает, что выглядит грозно. Но… На меня впечатления не производит. Развожу руками, косясь на всё ещё протянутое к себе оружие, и начинаю говорить медленно, стараясь, чтобы звучало как можно убедительнее.

— Так никто не говорил же. Зачем мне кто-то для этого нужен? И… Нет-нет, погоди. Я не понял. Ты чем-то недовольна? Не надо было тебя спасать? Пусть бы тебя там дальше раскалённым железом тыкали? — я даже начинаю закипать, и то, что меня вот-вот могут насадить на меч, не останавливает, а только подогревает. — Если так, пошли, обратно отведу! Думаю, эти ребята только рады будут! А? Чего молчишь? Пойдём! Их тоже будешь спрашивать, кто послал и зачем? Или, может, они за это тебя и решили проучить? Потому что достала?..

— Кто… тебя… послал?.. Кто… сказал… сделать это?.. — уже не так уверенно тянет эта начавшая порядком подбешивать «красавица», мозги в голове которой, судя по всему, полностью отсутствуют, подтверждая простое правило: Василиса может быть либо Премудрая, либо Перкрасная, а если вдруг есть и то, и то, то с большой вероятностью она относится к третьему типу — Премерзкая. Ну, просто, закон жизни такой. Кто такая эта Василиса и откуда про неё знаю, не спрашивайте. Видимо, опять всплыло что-то из былого…

— Знаешь, дорогая, иди-ка ты в дупу с этими своими вопросами! Повторяю последний раз: никто ничего мне не говорил! Я просто увидел, что происходит, и стало тебя, тварь неблагодарную, жалко. Помочь вот решил. Всё. Вижу зря, конечно, сделал это… Дурак, каюсь. Но кто же знал, что у тебя при такой милой внешности такой поганый характер?..

Меч чуть опускается, однако, всё ещё остаётся направленным на меня.

— Рекс, ату!

Всё-таки, какой понятливый пёс. И молчаливый. Настолько, что девка даже забыла о его существовании… Прыжок зверя кидает её в сторону, и одновременно я резким ударом отбиваю меч от себя. Рывок, и вот я уже сблизился с несостоявшейся рабыней, хватаю и толкаю её на землю. Оружие отлетает куда-то в кусты, а я оказываюсь верхом на отчаянно брыкающейся и извивающейся подо мной строптивице.

— Рекс, фу!

Собака недовольно ворчит, но всё же разжимает пасть. Я какое-то время лежу так, получая даже некоторое удовольствие, пока в предплечье не впиваются острые зубки.

— Всё! Успокойся! Я сейчас встаю. Ты меня не трогаешь. И валишь на все четыре стороны. Только без меча! Я своё дело сделал, вроде тебя от злодеев спас. Надеюсь, сделал этим не хуже, я всё ещё не понимаю, как у вас тут всё устроено и что считается хорошо, а что плохо. Но что сделано, то сделано. Дальше сама. Всё ясно? А я иду назад, и разбираюсь с тем, что там творится. Так, просто к сведению, там моя деревня горит. И я, знаешь ли, переживаю немножко… Ну что, согласна? Тебе всё равно терять нечего, и вариантов других не вижу.

Дожидаюсь кивка девушки. Всё же не доверяя ей, командую «Рекс, сторожи!» и резко вскакиваю, одним прыжком оказываясь там, куда, как казалось, отлетело оружие. Какие-то доли секунд приходится потратить на то, чтобы найти его в траве, подобрать и повернуться к замершей в каких-то двух шагах девушке. Конечно же, она и не подумала спокойно ждать, тоже хотела завладеть Гуртовым детищем. Но застыла под прожигающим пёсьим взглядом. Глядя на оскаленную пасть Рекса, даже подумал, что понимаю эту зеленоглазку. Я бы и сам, наверное, не решился.

— Если идти в ту сторону, там лес, а за лесом ближайшая деревня, дня два пути. Для тебя лучший вариант, если не боишься на люди попадаться. Вон туда если, там дремучая чаща, заблудишься. Туда — дорога, а туда, куда пойду я, это назад, туда тебе уж точно не надо. Всё, пока.

Молча разворачиваюсь и лёгкой рысью направляюсь обратно. Мне обязательно надо в деревню. Внутри — препоганое предчувствие.

Заканчиваю к вечеру. Устало опускаюсь прямо на сырую землю, облокотившись спиной на какое-то деревце. Всё вокруг притихло, в сети ветвей умиротворённо щебечут птички, лучи покрасневшего и остывшего за долгий день Ока касаются кожи, но уже почти не греют. Вокруг жадно вьются мухи и слепни, слетевшиеся на запах пота. Необходимость отгонять их мешает полностью расслабиться и отдохнуть. А ещё, кажется, в ноздрях всё ещё стоит запах крови, испражнений, свежего и горелого мяса, а во рту — кисловатый привкус желудочного сока. Не раз и не два я не смог сдержать рвотные позывы. Пока не выблевал, казалось, все внутренности.

Не знаю, смог бы я предотвратить происшедшее, или хоть как-то повлиять на события, останься тогда в деревне. Вообще нет ни малейшего понятия, случилось бы всё это, не убеги мы в лес с рабыней. Не знаю. Слишком много «бы». И… Да, конечно можно себя оправдывать, находить лазейки, говорить, что всё равно был не в силах ничего изменить, а так хоть увёл девчонку, и сам остался жив. Но толку с того? Когда на душе всё равно неизмеримо паршиво, и никакие способы успокоить себя, заставить смириться с неизбежным, не действуют?

Что тут произошло, кто был виновником, кто жертвой, теперь не узнать. Так же как не выяснить, был бы хоть какой-то прок с меня. Никто не ответит — на всю деревню не осталось ни одного живого человека. Лишь потерянно бродит вокруг уцелевшая скотина, копошатся в пыли курицы, да воют собаки. Удручающее зрелище.

И это точно что-то из ряда вон. Повсюду отпечатки когтистых лап, кровавые лужи, ошмётки тел. За считанные часы моего отсутствия деревня преобразилась чуть меньше, чем полностью. Если быть более точным — просто перестала существовать, вместе с населением.

А самое гнусное, я так и не смог понять по следам, откуда взялись и куда ушли убийцы, и кто это вообще был. Дикие звери? Я уже как-то минимально ориентируюсь в реалиях окружающего мира, чтобы знать, что из волков и медведей в округе всех давно повывели, а снежные барсы не спускаются так низко. И все они обычно боятся больших скоплений людей, не представляя для них опасности, не говоря уже о том, что вряд ли будут устраивать массовые поджоги…

Так кто это был? И куда они делись потом? Складывается ощущение, что все злодеи просто взяли и исчезли. Нет, следопыт из меня ещё тот, но уж по кровавым отпечаткам отследить направление движения большого ума не надо. Но по ним выходит, что никто никуда как будто и не уходил вовсе. И этакий бред ну никак не укладывается в моей голове. Во всяком случае, найти толкового и реалистичного объяснения всему так и не смог, как ни ломал голову.

Само собой, нет и не было уверенности, что таинственные убийцы ушли окончательно. Первое время я ждал нападения каждое мгновение, да и сейчас меч со мной. Хотя те, на конях, были вооружены, я видел у них что-то вроде сабель в ножнах. Как и Гурт, в его могучих руках молот — страшное оружие. Но никому, и ему самому, это не помогло…

Своего заступника и избавителя я нашёл рядом с остатками нашего дома. У него оказалась разорвана сбоку шея, фактически, голова почти отделилась от тела. Кузнец так и не отпустил до конца рукояти своего любимого орудия, и, кто знает, может, даже дорого продал свою жизнь. Но тел врагов, кто бы они ни были, вокруг не обнаружилось, ни одного. Только Пострел скакал рядом, чирикая что-то грустно-мелодичное на своём птичьем. Уж не знаю, понял ли он своим крошечным мозгом, какая беда случилась…

Что до остальных — всадников, как и их коней, я не нашёл. Во всяком случае, целых — среди разбросанных тут и там кусков вполне могли оказаться принадлежавшие им. Возможно, если бы я лучше исследовал их, то смог бы что-то установить. Но меня хватило только на то, чтобы, обмотав лицо какой-то тряпкой, покидать всё найденное на тележку и свезти к кладбищу.

Хоронить сначала хотел только кузнеца, человека, которому был благодарен и которому не смог отдать долг. Для чего нашёл лопату, выкопал на небольшом деревенском погосте глубокую могилу, уложил туда своего спасителя, завернутого в какие-то простыни, накидал сверху земли, и на вершину солидного холмика, который постарался насыпать повыше, воткнул массивный крест, с немалым трудом сооружённый из стропил какого-то дома. Почему крест, не знаю — на всём кладбище не было больше ни одной такой могилы. Либо положенные плашмя плоские каменные плиты с округлыми выемками посередине, либо нечто похожее на одномерную проекцию домиков, то есть единственная каменная или кирпичная стена с двускатной крышей сверху.

На этом думал и закончить, но потом, подумав, занялся и односельчанами, кого нашёл, и к кому смог приблизиться из-за жара. Вряд ли теперь кто-то о них позаботится. Не то, чтобы забыл отношение к себе. Просто, есть вещи, которые выше мирской вражды и презрения.

С этими уже особо не церемонился, просто покидал всех в «братскую могилу», которую с трудом выкопал, замаявшись порядком. Не зная никаких местных обычаев, пометил захоронение различным воткнутым инструментом. Быть может, потом кто-нибудь сделает всё как надо.

Закончив со скорбными делами, ещё раз прошёлся по деревне, уже с более меркантильной целью. Кое-где ещё горело, многие дома превратились в груды пылающих углей, стоял нестерпимый жар и дымовуха… Но я долго бродил туда-сюда, старясь найти как всё то, что могло пригодиться для дальнейшей жизни в этом негостеприимном мире, так и то, что помогло бы разгадать загадку — что произошло, и кто это сделал.

С последним не преуспел. Конечно, я подобрал кое-какую мелочёвку, видимо, оброненную сражавшимися: обоюдоострый кинжал, плеть, может, даже ту, которой меня избивали, какую-то запонку, ремешок, кусок пера — похоже, выпавший из чьего-то пышного плюмажа, седельную сумку, внутри которой обнаружились огниво, курительные принадлежности, табак и ещё много всякого по мелочи, и пару обрывков ткани, явно не принадлежавшей деревенским, один из которых был сильно перемазан в крови. Но толку с этих находок было не так чтобы очень много, мне они мало что говорили о своих бывших хозяевах.

По части обеспечения дальнейшего существования, я преуспел побольше. К слову, никаких моральных терзаний и сомнений по поводу того, что имею право на мародёрство и прихватизацию любой потерявшей хозяев собственности, у меня не было. Будто не впервой этим заниматься. Даже невольно опять задумался — а не из разбойников ли я?..

На отшибе нашёлся целый сарай, на который каким-то чудом не перекинулось пламя. Конечно, много полезного там набрать не получилось, в основном внутри хранился всевозможный инструмент и местная сельскохозяйственная утварь. Но среди всякого не нужного мне хлама обнаружилось нечто, полезность чего невозможно недооценить — заплечный мешок. На мой взгляд, конечно, сильно неудобный, и явно не первой свежести, но точно лучше, чем ничего.

Начал я с того, что пришил к нему лямки из ткани, а внутрь вставил каркас из палок и толстый кусок какой-то кожи, который прошил вдоль спины. Долго пробовал, примерялся, подгонял и переделывал, пока не понял, что идеально всё равно не получится, и что заниматься совершенствованием полученной конструкции можно до бесконечности.

Потом долго стоял в размышлениях перед немаленькой кучей всевозможного барахла и снеди, стащенной отовсюду. Утащить всё не получилось бы никак, и что брать, а что нет, этот вопрос оказался не таким простым. В итоге, в мой «проапгрейженный» заплечный мешок перекочевали все «улики», слегка обгоревшая шкура какой-то мохнатой твари, может, даже медведя, которую вполне можно было использовать в качестве одеяла, трофейное огниво и несколько кремней для разведения огня, точильный камень, деревянные ложки, кружка, половник, пара небольших глиняных горшков — к сожалению, ничего более подходящего на роль котелков придумать не удалось, несколько ножей, лезвие топора, у которого напрочь сгорело топорище, некоторое количество разной одежды, нитки с иголками, и кое-что из припасов. Денег найти удалось немного, совсем гроши по местным меркам. Из дома Гурта, к которому невозможно было подойти, длинной палкой выгреб всегда висевший возле двери небольшой железный домик, наподобие скворешника, и подкову. Просто, чтобы не забывать. В порушенном курятнике набрал яиц. Подоил потерянно бродивших вокруг козочек, напился и наполнил те самые горшки, что решил брать с собой. Пару рогатых привязал.

После этого, не оглядываясь, пошёл прочь из этого места, где и так уже слишком задержался. Почему-то был уверен, что непосредственная опасность не грозит, но оставаться на месте бойни казалось глупостью. Могли вернуться как неведомые убийцы, так и гнусные рабовладельцы, или их товарищи, а может вообще те, из-за кого эти ребята так спешили заковать рабыню. А даже если и не кто-то из них — становиться единственным свидетелем массового убийства не хотелось, доверие к властям и тем, кто расследует преступления, почему-то во мне отсутствовало напрочь.

Отправился я опять в лес, в ту же сторону, куда убегали с рабыней. Только теперь не путал следов, шёл напрямик. По дороге решил спуститься к озерцу у родника. Любимое место, сколько раз там стоял, вслушиваясь в шелест листвы и наслаждаясь тишиной и покоем… Не хотелось уходить, не попрощавшись.

Спускался к воде уже в темноте, ночь, как я давно уже привык, наступила по-южному быстро. С неба глядела Кровавая — меньшая, багрово-красная луна. В её неверном свете мне опять померещилось, как тогда, уже, кажется, в прошлой жизни, девичье тело под водой. Мерещилось даже, что оно медленно двигается навстречу. Может, это всё-таки не галлюцинации?

Я подошёл к самому берегу.

— Кто ты? Ты есть на самом деле? — поборов неловкость, спросил я, вздрогунв от звука собственного голоса. Как показалось, всё вокруг притихло, будто выжидая. Улыбнулся сам себе — мол, разговариваю сам с собой, с кем не бывает. Не переживайте, я не из этих, умом не тронулся. Хоть и не помню ничего. Всё нормально.

Ответа, само собой, не последовало.

— Я ухожу. Навсегда. Прощай, красивое место…

Мне почудилось какое-то движение и свет, который нельзя было объяснить отражением красной луны, у самого берега. Наклонившись, опустил руку под воду, и выудил какую-то водоросль, которая прямо на моих глазах истаяла и впиталась в ладонь. Какое-то время тупо смотрел на свою кожу, внешне совершенно сухую и чистую, но, как казалось, всё ещё чувствующую приятную влагу.

— Эй! Мне это не почудилось?

Тишина.

— Ты есть? Молчишь?.. Ну ладно. Всё равно, идти пора. Прощай ещё раз…

С грустью улыбнувшись, я пошёл прочь. Когда поднимался, позади послышался лёгкий плеск. Обернулся, но, ожидаемо, ничего не увидел.

К тому времени, как поднялся из низины, из-за гор появилось уже и вторая, крупная луна, Ночная Хозяйка, и стало ещё светлее. Козочки упирались и жалобно блеяли, но я без сожаления тащил их за собой, и животным ничего не оставалось, кроме как семенить следом. Рядом трусил как всегда молчаливый Рекс, на плече покачивался Пострел. Думал, птица останется, и, сказать по правде, не собирался его брать. Но пернатый рассудил иначе.

Пока шли к лесу, я пытался высмотреть на земле старые следы, оставленные, когда убегал из деревни с рабыней. С некоторой досадой понял, что не вижу их — ни примятой травы, ни вытоптанной земли на грядках, ничего. Хотя, казалось, дорога точно та же, и света две луны давали более чем достаточно. Всё-таки, видимо, следопыт из меня совсем аховый — неудивительно, что не смог понять, что произошло и куда все делись…

Не знаю, сколько мы так брели в ночи, но в какой-то момент я почувствовал себя просто ужасно вымотанным, не говоря про то, что глаза давно слипались. Обе луны успели закатиться, погрузив всё вокруг в почти непроглядный мрак. И поэтому, хотя изначально я планировал не спать и уйти как можно дальше, передумал и решил поступить иначе. Уж лучше встать с первыми лучами Ока и идти, пока светло, а не ломать ноги в темноте, когда есть риск заблудиться, да и вообще упасть в какое-нибудь ущелье или яму. Решив так, привязал коз к каким-то кустам, достал шкуру, расстелил на земле мехом наружу, и завернулся в неё, сжимая в руках меч Гурта.

Перед тем, как отрубиться, думал о спасённой. Моя первоначальная досада и злость на неё как-то улеглась. Я понимал, что это глупо. Всё равно, что злиться на ветер или на солнце. Несмотря на всё, я так же желал ей добра. Пусть вздорная девчонка и приставляла меч к моему горлу, и, хоть даже и косвенно, но стала причиной того, что меня не оказалось в деревне в такой нужный момент.

Что же до того, как она вела себя… В конце концов, это естественно. Так уж заведено природой, что мужчина сильнее, из-за чего ему привычнее действовать грубо и по-простому, идти самым прямым, хоть и не всегда лёгким, путём, говорить без обиняков и намёков. А женщины слабее. Чтобы добиться своего, они чаще вынуждены прибегать к хитрости, лгать, манипулировать. Это издреле повелось. Поэтому-то они чаще обманывают, говорят одно, думая другое, соглашаются, когда не согласны, или говорят «нет», когда на самом деле хотят сказать «да», предают, бьют в спину, и, само собой, ждут этого от других. Для них это так же естественно, как для мужика ломиться напролом и давать в рожу тому, кто не нравится, причём обычно сразу после того, как он об этом подумал. Так что — в происшедшем нет ничего экстраординарного. Нужно просто знать всё это, понимать отличия, и не ждать от рыбы того, что она полетит, а от птицы — что сможет жить под водой. Каждому своё!

Ночной город. Я знаю, что это именно он — мой, родной город! Вот оно, то место, где я действительно жил! Как же приятно понять наконец, что вспомнил, пусть не всё и не до конца! Какой же это кайф! Тепло узнавания греет душу и даже выплескивается наружу, как вода из переполненной ванной.

Высокие, многоэтажные дома, размером с горы, ровные вереницы фонарей, которые горят сами собой и почти превращают ночь в день, серые полосы… асфальта, это ровное серое покрытие называется именно так. Тёмные тени деревьев. Редкие, спешащие куда-то пешеходы, обычно парочки или весёлые компании, редко — одиночки. Время позднее, все уже сидят по домам, там, где из окон льётся тёплый уютный свет. Едущие навстречу… Машины. Да, именно машины, не какие-то там скрипучие телеги, запряжённые ленивыми волами, это нечто действительно быстрое, мощное и прекрасное.

Какое-то время после пробуждения лежу, приходя в себя. Настолько реальным показалось всё это… Хотя, почему показалось? Чего себя обманывать? Явно же, вспомнилось что-то из прошлой, настоящей жизни. Иначе, что это ещё может быть? К сожалению, лишь небольшой, незначительный фрагмент, так и не давший ответа на вопрос — кто я и что со мной случилось. Но, тем не менее, я чувствую прилив оптимизма, ведь если вспомнил что-то одно — не исключено, что вспомню и другое. Это лишь вопрос времени! Узнать бы ещё, что это за зверь такой страшный, СПИД…

Лес всё ещё погружён в непроглядную темноту, время вставать явно не пришло. Тихонько сопят рядом козочки, устроившиеся на ночлег прямо на земле. Сперва думаю, что проснулся, видимо, из-за того, что слишком переволновался. А потом слышу ворачние Рекса. И вдруг понимаю в чём дело — просто, мы больше не одни на поляне.

Не подавая вида и не открывая глаза, пытаюсь сориентироваться, прежде чем начинать какие-то действия. Но, видимо, либо сбивается дыхание, либо ещё как-то себя выдаю.

Приятный и смутно знакомый голос, совсем рядом, тихонько спрашивает:

— Это я. Хотела извиниться. И… можно с тобой?

Какие-то мгновения пытаюсь понять, кто это за «я» и что ей от меня надо. Мыслями я частично всё ещё там, в волшебном сне, который никак не хочет отпускать и почему-то кажется гораздо более настоящим, чем вся эта моя теперешняя «жизнь». Мозг лишь с огромным трудом, с почти осязаемым скрипом соглашается вместо того, что было во сне, обрабатывать и воспринимать как реальность окружающее.

Наконец, до меня доходит.

— С чего вдруг? Я же не ответил, кто меня послал.

— Теперь верю, что никто.

— Да? И почему же?

— Ну… Я следила. Никто из тех, кого могли послать за мной, не повёл бы себя так.

Промолчал и не стал спрашивать, что значит «так». Если честно, просто не хочется казаться дураком. Я всё ещё плохо понимаю этих людей и их жизненные принципы. Вопрос про то, кого могли послать, решил отложить до лучших времён.

— Ну, допустим. А с чего тебе вдруг так понравилась идея напроситься в попутчики?

— Мне некуда идти. А ты знаешь, что делаешь. И не пропадёшь.

Опять промолчал. Если по-хорошему, надо сразу раскрыть глаза наивному юному созданию на размеры той пропасти, что лежит между её впечатлениями обо мне и тем, что есть на самом деле… Но я опять воздержался от комментариев.

— Не боишься?

— Нет. Я уже была в твоей власти, ты не воспользовался. Даже не попросил ничего. Хотя… У меня же всё равно ничего нет, — тут она сбилась, и если бы было светло, готов биться об заклад — увидел бы, как краснеет. Кажется, понял, что за мысль пришла ей в голову.

— Не бойся, мне претит насилие. В этом смысле тебе нечего опасаться. Но… ты же понимаешь, что по меркам здешнего мира я мало что значу, и не смогу тебя защитить?

— Меня и так… любой может… хуже не будет.

Девчонка всхлипнула. И вот это уже оказалось выше моих сил. Женские слёзы — секретное и безотказное оружие, против которого у меня просто нет защиты. Ещё и вспомнилось тоскливое и с печатью отчаянья выражение на её лице, тогда, когда в первый раз увидел. Стало понятно — нет, не смогу отказать. Даже несмотря на не особо-то удачную первую попытку знакомства. И теперь это моя ноша, моя забота, моя головная боль…

— Не знаешь, который час?

— Что такое «чйас»?

— Ай, ладно, проехали. Говорю — долго ещё ночь будет? Ты же не ложилась, наверное.

— Да, посветлеет не скоро…

— Устала, небось? Спать хочешь?

— Ужасно.

— А поесть?

— Тоже.

— Тогда, иди сюда, садись… — зарывшись в мешок, нащупываю половинку уже зачерствевшего хлеба и кусок сыра. — Воды вот только нет, было козье молоко… Но я в темноте споткнулся и разлил. Ну чего, где ты там? Держи!

Чувствую движение воздуха и жар девичьего тела рядом. Протягиваю туда, в темноту, найденные припасы, и вскоре уже тихонько усмехаюсь про себя звукам, с которым бедняжка принимается спешно утрамбовывать всё это в себя. Впрочем, длится это недолго, очень скоро наступает осторожная, выжидающая тишина.

Я рискую, и всё же её нарушаю:

— Пока всё. Остальное завтра, на ночь вредно много. Толстая будешь. Давай спать, только предупреждаю — шкура у меня одна.

Довольно точно определяю местонахождение девушки, почти с первого раза нащупав ладонью её вмиг напрягшуюся спину.

— Да не боись. Я так смертельно устал, что мне сейчас уже ничего не надо, кроме как поспать. Совсем ничего.

Притянув её к себе, укладываю и укрываю шкурой, которой мне теперь чуть-чуть не хватает, чтобы закрыться целиком. К слову, про ничего не надо я слукавил, определённая часть тела считает иначе… Но я действительно слишком устал. Сам не замечаю, как засыпаю мёртвым сном.

Приятное пробуждение. Свежий лесной воздух снаружи, тепло и уют внутри. Мирно сопящая в объятиях красавица, во сне закинувшая ногу на моё бедро и пристроившая голову на плечо… Аж вставать не хочется. Разве только этот дурацкий ошейник впивается в кожу. А в разум — воспоминания о вчерашнем дне.

Надо вставать. Осторожно пытаюсь выскользунть наружу, но понимаю, что разбудил девушку. Та в первое мгновение смотрит испуганным зверьком, потом узнаёт. Не могу сдержать улыбки.

Девчонка просто чудо какая хорошенькая, и пусть кое в чём и отличается от моего внутреннего эталона женской красоты, но не сильно. Да и есть в этом какая-то особая прелесть, придающая индивидуальность, самобытность. Если бы только не все эти синяки! И даже не с эстетической точки зрения. Для меня они не столько портят красоту, хотя и это тоже, сколько заставляют вспомнить события, с которыми оказалось связано появление красавицы в моей жизни…

Нет, не думать об этом! Если бередить старые раны и нянчить неудачи, пусть и обернувшиеся трагедией, недолго умом тронуться. Так нельзя. Во всём, пусть даже в самом скверном, нужно видеть хорошее. Что случилось, то случилось, и ничего уже не изменить — только своё отношение. Если же принять все неприятности и лишения как данность, внезапно начинаешь радоваться любой мелочи…

Пытаюсь посмотреть на свою спутницу новым взглядом, будто нет ничего плохого, связанного с её появлением в моей жизни. И с некоторым беспокойством осознаю, что она может мне понравится. Резко встаю, ругнувшись про себя — только этого, блин, не хватало! Ещё и желудок напоминает о еде, а пересохший рот — о том, что неплохо было бы утолить ещё и жажду. Тянусь к горшку… И вспоминаю, что запасы козьего молока, на которые возлагал такие надежды, вчера оказались потеряны безвозвратно. Настроение портится, пусть немного, но всё же.

Роса намочила всё вокруг: и легкомысленно оставленный раскрытым мешок, и обувь, и шкуру — последнюю, к счастью, только снаружи. Поэтому, к козочкам иду босиком, наслаждаясь тем, как холодная трава щекочет ноги.

У четвероногих меня ожидает следующее разочарование: молока давать рогатые звери наотрез отказываются. Одна, потому что попросту оказалась никакой не козой, а козлом — и как только просмотрел? А вторая, видимо, слишком переволновалась. Что в таких ситуациях положено делать, и можно ли вообще как-то с этим совладать, понятия не имею, потому закрываю вопрос до лучших времён. Молча сворачиваю шкуру и сгребаю немудрёные пожитки, киваю спутнице, которая тоже примолкла и, насупившись, старается не смотреть на меня, и отправляюсь дальше.

Долго не везёт, множество заболоченных луж и бочажков мною бракуются, несмотря на жалобные взгляды спутницы. Удача улыбается, только когда Око поднимается уже совсем высоко, и его ласковые горячие лучи начинают нет-нет, да пробиваться сквозь пышные кроны деревьев. Я вдруг решаю спуститься в неприметную низину, и там, в глубине, обнаруживаю небольшой и радостно журчащий ручеёк. Наконец напиваемся всласть, и я умываюсь, стерев с лица следы засохшей крови — раны от плети уже давно затянулись. Там же, усевшись прямо на берегу, мы перекусываем.

Если до этого никакого желания говорить и вообще лишний раз открывать пересохший рот не возникало, то, удовлетворив по крайней мере пару базовых потребностей, я, преисполнившись внутренней благости, решаюсь завязать разговор.

— Слушай, красавица. Я тут подумал… А давай знакомиться, может?

— Ну попробуй… Красавчик, — она смешно улыбается уголком губ, и усаживается поудобнее, рассматривая меня, будто видит в первый раз.

— Как зовут-то тебя?

— Валерия! — с таким достоинством и серьёзностью, как она выговаривает это, наверное, королевы снисходят к своим низкорожденным подчинёным.

— Неожиданно, — отвечаю, на самом деле немало удивлённый.

— Что неожиданно? — длинные реснички удивлённо хлопают, а маленькие аккуратные бровки ползут вверх.

— Да ничего… Твоё имя кажется нормальным. А все другие, которые слышал здесь — нет.

— Здесь? — опять наблюдаю выражение полного удивления на её лице, и невольно улыбаюсь.

— Не бери в голову. Должен сразу признаться кое в чём. Я откуда-то издалека, тут раньше не бывал. И мне отшибло память, просто напрочь всё отрубило, я ничего не помню. Из-за этого могут быть ситуации, когда чего-то не понимаю, или, наоборот, творю или говорю нечто непонятное. Привыкай, если не передумала со мной оставаться…

— То есть, как это ты ничего не помнишь? Вообще ничего?

Вздохнув и собравшись с духом, кратко, но ёмко пересказываю всю свою немудрёную историю, как очнулся, про кузнеца, про жизнь в деревне. Не вижу смысла скрывать что-то — всё описание моего бытия тут никакой особо важной и полезной информации не содержит.

— Вот, значит, как… Ну, ты явно из варваров, судя по лицу. На раба не похож. На наёмника, или разбойника, тоже вроде бы… Нет. Может, путешествовал с родичами, потерялся?

— Не исключено, — не хочу развивать тему, и ограничиваюсь туманной отговоркой. Про то, что, судя по всему, очень сильно чужд окружающему миру, говорить ну совершенно не хочется. Даже если и расскажу, далеко не факт, что мне поверят и не сочтут умалишённым.

— И что, даже не помнишь своего имени? Правда?

— Ну да. Не помню.

— Здорово!

Теперь уже я смотрю на неё с немым удивлением, просто не находя слов и не понимая, что это сейчас было. Она, поймав мой взгляд, мило улыбается.

— Это же значит, что тебя можно называть, как захочу! Давай, будешь Фунтиком? Или, нет… Лучше Клавдием! Или…

— Слушай, давай может не надо ничего придумывать, а? Я этот вопрос решу как-нибудь сам. Кузнец обзывал меня Волчонком, но это, конечно же, хрень полнейшая. Не более, чем прозвище. Так что… Хотя… Знаешь, кажется, я придумал. Можешь обращаться ко мне просто: Большой Белый Господин.

— Господин? Ты намекаешь на то, что на мне ошейник, да?.. — судя по вмиг помрачневшему лицу Валерии, шутка не прошла.

— Тьфу ты. Да пошутил я…

— Пошутил?

— Ага.

— Точно?

— Точнее не бывает.

— Пошути-и-ил… — она задумчиво протянула, уставившись куда-то вдаль. — И хочешь сказать, имел в виду вовсе не то, что считаешь меня своей собственностью?

— Да конечно же, нет. Ты своя собственная. Принадлежишь только себе.

— Ну смотри. А то как передумаю с тобой идти!..

— Нет-нет, не надо передумывать. Я уже настроился на компанию, и на то, что кто-то будет меня просвещать относительно окружающего мира. И давай может начнём с того, что ты расскажешь про себя, хоть что-нибудь, — поспешно пытаюсь выправить положение после неудачной шутки и перевести разговор, — ты ведь тоже не похожа на местных. Из варваров?

Девушка очень мило, кокетливо улыбается, и гордо расправляет плечики.

— Отчасти да, а отчасти — нет! Я принцесса, вот.

— Принцесса? Прямо настоящая?

— Ну-у-у… Почти. Матушка-то моя и правда из варваров, и не какая-нибудь простолюдинка, а дочь вождя! Вот! А отец со своим отрядом проходил теми краями, увидел её, сразу влюбился и забрал с собой.

— Хм… Интересная история. И что, так ему прямо её и отдали?

— Ну… Моему деду было сделано предложение, от которого тот не смог отказаться. Он вообще был очень властным, всегда добивался исполнения своих желаний.

— Ты сказала — «был»?

— Да потравили его…

— Ой-ей. И кто это сделал? Его нашли и казнили, надеюсь?

— Нет, конечно. Кто это сделал — точно неизвестно. Но, судя по тому, что начало происходить потом… — Валерия понизила голос, и начала говорить шёпотом заговорщика, раскрывающего страшную тайну, — это либо дядя, либо сын от первой жены. «Братец». Может, они даже вместе сговорились.

— И зачем всё это? Наследство?

— Ну да, борьба за власть же…

— А ты — наследницей считаешься?

— Ну-у-у… — девушка спрятала глаза, явно не желая развивать тему. — Что-то вроде того.

— А что за люди, те, кто привёз тебя к нам в деревню?

— Подчинённые «братца», видимо. Он давно хотел… Избавиться от меня. А сделав своей рабыней, решил бы сразу несколько вопросов.

— Неужели это возможно и законно?

— Ну… Нет, конечно, незаконно. Но «братец» — влиятельный человек, имеет связи. Может, если потребуется, подкупить кого надо. И мать моя была, как-никак, из варваров. Таких здесь не любят.

— Тоже «была»?

— Тоже.

— А с нею-то что стало? Если тебе тяжело об этом говорить, только скажи…

— Так а чего, говорить-то… Я и не видела её. Умерла при родах.

— Прости. Знал бы про всё про это, не стал бы спрашивать. Мне очень жаль.

— Да ладно… — Валерия махает рукой, мол, не стоит внимания.

Хмыкаю этой её браваде, и смотрю по-новому, уже с некоторым уважением. И, само собой, даже не думаю остановить расспросы.

— А что случилось в деревне? Ты мне можешь это объяснить?

— В твоей деревне? В той, куда меня привезли, и которая сгорела?

— В ней самой.

— Так что объяснять-то? Обычное колдовство.

— Что-что?!! Колдовство?..

— Ну да. Какой-то сильный заклинатель призвал демонов, тварей тьмы, или еще какие сущности. Скорее, всё же, демонов, судя по следам и пожарам. Другие-то обычно не поджигают… Эти демоны устроили погром, забрали в качестве платы тела жертв. Всё просто. Наверняка какой-то сильный колдун замешан… Хотя, может, и самопроизвольный прорыв. Такое тоже бывает, хотя и редко.

Смотрю на девушку во все глаза, пытаясь понять, шутит она или серьёзна. Судя по выражению лица, Валерия на самом деле считает правдой то, о чём говорит. Но… Поверить ей? В какие-то суеверия? Хотя моя спутница и не выглядит глупой и необразованной деревенщиой, но, быть может, тут все такие, и не могут объяснить непостижимые для своего разума явления иначе, чем «магией»?

Кончно, с одной стороны, за последнее время со мной случилось достаточно странного, чтобы заподозрить, что нечто такое может иметь место. С другой… Да нет, глупости. Чего себя обманывать, я в эти сказки всё равно не поверю. Не могу себя заставить, по крайней мере, пока не увижу собственным и глазами. У всего должно быть рациональное объяснение. Но все эти мысли, конечно же, оставляю при себе, чтобы не обидеть собеседницу. Пытаюсь зайти «конём».

— Я кое-что собрал на поле боя. Посмотришь, может, подскажет что-нибудь? Натолкнёт на какие мысли, кто всё-таки был-тотэто…

Вытаскиваю нехитрые «улики». Девушка внимательно рассматривает всё, поднимает свои дивные зелёные глазищи на меня, и грустно улыбается:

— Это могло принадлежать кому угодно. Но, скорее всего, именно людям «братца» или дяди. Больше просто некому.

— Ну, братца — значит, братца. И я так понимаю, нам надо убираться отсюда подальше, так, чтобы твои замечательные родственнички не смогли нас найти? Или они решат, что ты погибла?

— Было бы здорово. Но… Что братец, что дядя, они все очень влиятельные люди. С них станется озаботиться заклинанием, которое позволит удостовериться, что я жива.

— Что-что? Заклинание?.. — опять хмыкаю скептически.

— Ну да. Но это так… Хуже, что они могут оставить наблюдателей во всех окрестных деревнях, и даже договориться с властями ближайших городов…

— Значит, не будем появляться на людях. Хотя… Есть идея. Они же ищут девушку. А у меня с собой хватает всякой одежды. Переоденем тебя под парня, волосы и так короткие. Никто не догадается! Надеюсь что нет. Тем более, твоя одежда и так не в лучшем виде.

— Ну… Не знаю….

— И волосы тебе надо в грязи измазать, а то так слишком явно, что не местная. Да и лицо не помешало бы…

Удостоившись гневного взгляда, долго объясняю, почему и как надо маскироваться, и в конце концов таки убеждаю в необходимости осквернения и так уже пострадавшей шевелюры.

Выдаю красавице свой мешок. Она тут же исчезает в кустах, и спустя какое-то время рядом со мной появляется уже не девушка в лохмотьях, а самый что ни на есть обычный деревенский пацан. В такой же тунике, как у меня, только чуть великоватой и более заношенной, в чуть более ярких портах, босой, с перетянутыми ремешком волосами неопределённого цвета, и — единственный косяк — с излишне женственными чертами лица. Да ещё мерзкий ошейник выглядывает из-под одежды.

— Надо бы избавиться от него. Совсем не дело, — протянув руку, касаюсь грубого металла.

Валерия грустно улыбается, мол, хорошо бы, конечно, да пока малоосуществимо. Я и сам понимаю: опасно. Хотя, ходить с такой штукой на шее, опаснее в разы.

— Кстати, давно хотела спросить, — выражение лица девушки вдруг изменяется, и в глубине глаз появляются огоньки.

— Да? — подозревая какой-то подвох, осторожно смотрю на спутницу. Она, с самым невинным видом, продолжает:

— А почему ты взял одну козу и одного козла? Хочешь разводить?

Так, лесами, избегая населённых мест и хоженых троп, мы шли почти руку рук. Никто не преследовал, никакие демоны и другие воображаемые друзья не появлялись, и всё бы было хорошо — но припасы как-то слишком быстро начали подходить к концу. Если честно, изначально думал что хватит на гораздо более долгое время. Но не учёл количество голодных ртов. А пополнить запас провианта всё никак не получалось, средств для его добычи у нас имелось совсем немного.

Я кое-как освоился с рыбной ловлей при помощи остроги, но то ли не умел выбирать «рыбные» места, то ли такой из меня получился рыбак, но за половину дня едва получалось поймать рыбину-другую, чего еле-еле хватало перебить голод. И это не говоря о том, что крупные водоёмы нам попадались очень редко, и на них была слишком велика вероятность встретить людей.

Что до зверья и охоты — нераз и не два мы сталкивались с лосями, кабанами и прочей тварью. На удивление, каждый раз спокойно «расходились бортами» — чему я втайне радовался. Пусть меч и был всегда наготове, на всякий случай, уверенности в том, что успешно смогу справиться с каким-то крупным даже не хищником, а травоядным, у меня не было. Если же говорить о более мелкой твари, выяснилось, что охотник из меня совершенно никакущий. Ни кидаясь камнями в птиц, ни пытаясь соорудить импровизированные ловушки, я так никого и не добился. Думаю, немаловажным фактором тут был цейтнот и ощущение поджимающего времени. Просто опасным казалось надолго задерживаться на одном месте. Первые дни постоянно казалось, что нас вот-вот догонят…

Поэтому единственным источником пропитания для нас оказался сбор ягод, яиц, которые несколько раз удавалось найти, и грибов — спасибо Гурту, объяснил, что есть можно, а что лучше не надо. И закономерно, что в какой-то момент этого стало категорически не хватать, и пришлось всё-таки рискнуть и пойти на контакты с местными. Как-никак, ушли мы уже достаточно далеко, и хоть я до сих пор опасался преследования и возможных неприятностей, но острое чувство опасности, гнавшее вперёд первые дни, давно прошло.

Так, в первой же деревне я потратил на еду все имевшиеся деньги. В следующей платить было уже нечем, и, поняв, что работники там не нужны и козочек загнать не выйдет, я просто нагло прошёлся по огородам и садам, стараясь набрать всё то, что выглядело хоть немного съедобным. Сезон сбора урожая, судя по всему, ещё не настал, но кое-что можно было добыть уже сейчас.

Меня застукали и долго гнали, а потом я ещё дольше не мог найти то место, где оставил Валерию со всем нашим зверьём. Обнаружить своих удалось только после дня блужданий, и мы оба, как я, так и моя спутница, переволновались в процессе этого преизрядно. И хотя увидеть неподдельную радость на лице девушки стало приятным возмещением, но голодное урчание в её животе послужило немым укором — вернулся я с пустыми руками…

Мерзкая козочка продолжала нагло отказываться делиться молоком, под издевательское блеянье своего сородича, и я не раз и не два жалел, что взял этих бестолковых и бесполезных животных с собой, подумывая о шашлычке. Особенно из тощего козла, который даже в теории не мог принести какой-то иной пользы, кроме как перестать постоянно пристраиваться сзади к своей товарке — где только сил на это находил, скотина…

Поэтому, совершенно закономерным стало то, что измученную и истощённую долгой дорогой козью чету я без всяких сожалений обменял на еду у какой-то одинокой старушки, в третьей по счёту деревне. Брал продуктами, которые могут долго храниться — это показалось разумнее, чем просто забить козла и зажарить его мясо: во-первых, я не был уверен, что смогу правильно его разделать, а во-вторых, так же не был уверен, что даже хорошо прожаренное мясо не пропадёт.

Много, конечно, старушка не дала, но, по крайней мере, не обманула и не попыталась отобрать всё. Предыдущие попытки договориться заканчивались одинаково — я бил по рукам, говорил, что сейчас схожу за «товаром»… И никогда больше не возвращался. Потому что на физиономиях местных их намерения читались невооружённым взглядом — мол, давай, приводи своих коз, мы их отберём, а потом ещё и на тебя ошейник наденем.

Вера в род человеческий, если она и присутствовала когда-то у меня, подрывалась всё больше и больше. Понимание, что доверять нельзя никому, и привычка опасаться обмана и удара в спину прочно вошли в жизнь. И неожиданно резким контрастом этому оказалась Валерия и её отношение ко мне.

Конечно, мы временами ругались, уж очень быстро у неё менялось настроение. Логика её поступков и то, за что она вдруг начинала дуться, часто оставались для меня тайной. Более того, не раз и не два в её рассказах проскальзывали явные несостыковкм, а так как рассказывала она обычно либо про своё детство, либо, когда я её просил, про мир вокруг — и касались эти спорные моменты либо первого, либо второго. Особенно, умиляли меня истории про похождения богов, колдунов и прочей нечисти, которые выдавались за чистую монету, едва ли не со словами «да я сама видела».

Но я не спешил обращать внимание девушки на всё это и делал вид, что ничего не замечаю. Гораздо важнее было то, что вскоре мы уже понимали друг друга с полуслова, зачастую Валерия начинала делать что-то даже до того, как я об этом просил. А самое удивительное, я вдруг с удивлением понял, что больше не боюсь поворачиваться к ней спиной, в прямом и переносном смысле слова. Что-то незримое изменилось, будто меня приняли в стаю, семью, или как-то ещё пометили как «своего». Это было прекрасное ощущение, я смаковал его, получая истинное наслаждение. Что же до отношений более близких, я сознательно не форсировал события…

И мы продолжали идти всё дальше и дальше, понемногу узнавая друг-друга, попутно повышая мою осведомлённость об окружающем мире, и даже постепенно успокаиваясь по поводу возможности погони. Передвигались почти исключительно звериными тропами, благодаря чему удавалось успешно прятаться от людских глаз, да и места были не так чтобы сильно населёнными, деревень на пути попалось не больше пяти — и первые из них мы обходили по широкой дуге.

Лишь один раз не повезло нос к носу столкнуться на тропе с каким-то местным — причём, действительно не повезло. Из-за резкого поворота не удалось вовремя его обнаружить и спрятаться, пришлось просто и без затей идти вперёд, делая вид, что имеем все права и основания находиться здесь, и уж ни в коем случае не являемся бездомными и вероятно преследуемыми беглецами. Поравнявшись с незнакомцем, я легонько поклонился и заговорил:

— Доброго Ока!

Тот смерил меня немного подозрительным взглядом, но в конце концов всё же кивнул, не утрудив себя устным ответом.

— Не скажете, где здесь ближайшее место, где можно продавать и покупать? — слово «рынок» всплыло в памяти, но я вдруг понял, что, скорее всего, это из той, старой жизни. Здесь никогда не слышал такого. Кузнец упоминал «ярмарку», но по контексту казалось, что это нечто сезонное, не постоянное.

— Торжище в городе. В двух днях пути, туда, — в глазах появился лёгкий интерес. — А что торгуете?

Мне очень не понравился взгляд, которым тип прошёлся по Валерии, задержавшись на не скрываемом одеждой и волосами ошейнике, и поэтому поспешил сказать, что просто меня родители просили разузнать про это самое торжище, на том распрощался и потащил свою спутницу дальше, в сопровождении грозно ворчащего Рекса и кружащего над головой Пострела. Как только отошли так, что нас было уже не видно, с целью хоть как-то скрыть следы повёл всех через усыпанную прошлогодними листьями полянку. Дальше мы ломились уже прямо через лес, напрямик, а после пары часов ходьбы я вернулся назад и притаился в густом кустарнике, с мечом, завёрнутым, чтобы не блестел, в какую-то тряпку, и верным псом рядом.

Я думал, у меня просто разыгралась паранойя, и хотел успокоить себя. Но когда спустя какое-то время Рекс настороженно заворчал, уставившись назад, и я увидел того самого типа, идущего за нами, явно высматривая следы в земле, всё внутри просто заледенело. Что делать? Оставить как есть? Догнать Валерию, постараться оторваться и запутать следы? Или же… Эта мысль и это решение мне очень не понравились. Хотелось избежать кровопролития. К тому же, я, если честно, не знал, смогу ли, если дойдёт до этого?..

В конце концов, решил какое-то время посмотреть за тем, кто следит за нами, и что он будет делать. Шёл тип быстро, и скоро должен был догнать оставшихся глубже в лесу козочек и мою спутницу. Идти так, чтобы не потерять из вида преследуемого, и при этом остаться незамеченным, было проблемно, я выждал немного и только после этого двинулся следом. Я крался осторожно, стараясь прикрываться кустарниками и древесными стволами, и пытался производить как можно меньше шума. Последнее получалось, если честно, из рук вон плохо — есть подозрение, что лесной житель из меня получался ещё хуже, чем следопыт.

Все планы полетели к чертям, когда я услышал спереди крики. Забыв уже про всякую осторожность, бросился напрямик, ломая ветви, кустики и деревца. Какие-то секунды бешеного бега, и мне открылась пугающая картина: мужик сидит верхом на лежащей на земле Валерии и заламывает её руки за спину. Обернувшись в мою сторону — видимо, услышал треск и хруст — он резко вскочил, при этом подхватив с земли что-то. В следующее мгновение понял — это короткая, но толстая дубинка.

Правда, при виде моего меча, с клинка которого слетела прикрывавшая его тряпка, и бегущего рядом пса, глаза незнакомца настороженно сузились, он резко изменил намерения и бросился прочь, кинув свою палку. Видимо, никак не рассчитывал увидеть в руках бедно одетых путников оружия, и думал, что подобранной им где-то дубины окажется достаточно чтобы расправиться с нами. Началась бешеная гонка по лесу — отпускать мерзавца не входило в мои планы, внутри кипела бешеная ярость. Вопроса, что с ним делать, больше не стояло…

Верный умница Рекс быстро, как всегда не издавая ни звука, настиг преследуемого, и, впившись ему в ногу, повалил на землю. Я, несмотря на неудобное и тяжёлое оружие в руках, тоже вот-вот должен был нагнать их, но предательски подвернувшийся корень заставил покатиться кубарем. При этом, лишь каким-то чудом избежал участи быть насаженным на собственный меч!

Жалобный взвизг Рекса заставил дёрнуться и я, забыв про боль в ушибленной ноге, вскочил и кинулся дальше, нагоняя хромающего пса, шерсть на боку которого окрасилась тёмным, и быстро разрывающего дистанцию злодея. У гада оказался ещё и нож.

— Рекс, стоять! Стой же!..

Драгоценные секунды ушли на осмотр многострадального пса, которому опять не повезло. К счастью, рана, судя по всему, оказалась не опасной, во всяком случае внутренние органы не пострадали. Но подняв голову, я понял, что мужика уже и след простыл. Конечно, бежал за ним и после этого, причём довольно долго, но через какое-то время понял, что уже просто ломлюсь наобум, и повернул назад.

Валерия не пострадала, если не считать испуга и нескольких синяков на запястьях и спине. Пёс выздоровел быстро, и вскоре уже опять бегал, как раньше. Так же молчаливо. Иногда мне казалось, он все свои вопли оставил там, на поляне, подавая теперь голос только в самых крайних случаях.

Встреча на тропе только ещё больше утвердил меня в мнении, что на люди попадаться опасно, или уж, по крайней мере, Валерию светить не стоит. И мы ещё долго шли, не останавливаясь, стараясь убраться из тех мест подальше. Но при этом было и понимание, что вечно так продолжаться не может.

Все наши скудные припасы мы экономили и растягивали, как могли, а избавившись от коз, ещё и смогли двигаться гораздо быстрее. Но, в конце концов, последняя крошка оказалась съедена, все не такие уж и большие средства давно потрачены, даже лишнюю одежду я поменял на еду у всё той же старушки, и остро встали постоянно откладываемые мною вопросы — что же делать дальше, куда идти? Как легализоваться, где найти себе место в этом враждебном мире? Ответов у меня не было, и, если честно, я очень смутно представлял себе наше будущее. При этом, конечно, старался держаться как можно более уверенно и упорно делал вид, что всё под контролем.

Ведь женщине нельзя давать почувствовать неуверенность и сомнения — они на раз раскусывают это, и записывают проштрафившихся в свой «чёрный список», из которого выбраться потом как минимум не просто, если и возможно в принципе. Да это правило всеобъемлюще и свойственно вообще для любых человеческих отношений. Пусть ты ведёшь доверившихся к верной гибели, но если делаешь это с уверенным видом — следом за тобой пойдут. И никто обычно не задумывается о том, что, как правило, чем выше интеллектуальный уровень человека и чем шире его кругозор, тем большее ему открыто граней и аспектов проблемы, тем сильнее свойственно колебаться, тогда как человек недалёкий и не думающий сомнений не знает вообще.

Поэтому я, хоть и оставался внешне спокойным, постоянно изводил себя попытками найти выход из сложившейся ситуации. В голове то и дело всплывала фраза про то, что мы в ответе за тех, кого приручили. Мне даже казалось, что она не моя собственная, а откуда-то. Ещё постоянно донимали мысли, что зависимыми и рабами люди не просто так становятся. Именно так, в обмен на защиту и хоть какое-то пропитание… Убежать, уйти от хозяина, обычно не так и невозможно. Проблемы начинаются потом, с тем, что делать со своей свободой.

Мы, похоже, не справлялись. Или делали это из рук вон плохо. Отчасти из-за того, что всё так же старался убраться подальше из тех мест, где мою спутницу, а может и меня, могли искать, и каждый день мы очень много тратили на дорогу, откладывая прочие дела. Но сказывалось и отсутствие необходимых навыков и знаний. Лес давал далеко не так много, как было нужно.

Я всё чаще задумывался, что бесконечно так продолжаться не может. Всё-таки, жить в отрыве от хоть какой-то цивилизации, для этого нужны определённые навыки и снаряжение, хотя бы что-то одно. У меня ничего не было. И рано или поздно нам светило наткнуться на кого-то, кто сильно удивится двум одичавшим в лесу оборванцам, у кого появятся вопросы. Нет, со временем, наверняка, необходимые навыки появятся, но… Я просто чувствовал, что надо приобрести хоть какую-то социальную значимость. Всё-таки, жизнь вне цивилизации — тупиковый путь. Пусть даже окрестные жители и вызывали чаще ощущения неприязни и брезгливости.

Поэтому, когда мы оказались в окрестностях необычно большой деревни, или даже крохотного городка по местным меркам, для меня уже не стояло вопроса, стоит ли туда соваться. Размер населённого пункта не позволял затеряться на фоне жителей — хорошо, если их наберётся пара-другая тысяч — но, по крайней мере, это была уже не деревня на несколько десятков домов. Место, по сравнению со всеми виденными до этого, довольно приличное. Должны же там быть нужны работники, хоть в одном дворе? По ощущениям, пора сбора урожая всё же надвигалась, а это время, когда каждые руки на счету.

Я оставил Валерию в лесу, надёжно спрятав в небольшом обрывистом овражке, заросшем густым кустарником, и наказал Рексу следить за девчонкой. Выбрался на дорогу, постоял немного, в последний раз обдумывая план действий, и направился в сторону поселения. После долгих дней, проведённых в лесной глуши, людные места несколько пугали. Но я шёл вперёд. Меч, естественно, брать с собой не стал, но в складках одежды припрятал нож. Так, на крайний случай.

Пройдясь по деревенским улицам туда-сюда и ловя на себе отчётливо неприязненные взгляды местных, преисполнился тоской и отчаянием. Судя по ним, мне не светило вообще ничего. Но просто развернуться и уйти — нет, не для того я всё затеял. Надо было как минимум заглянуть в местную таверну.

Изнутри она оказалась совершенно не такой, как я почему-то себе представлял. Ни стойки, ни толстощёкого румяного хозяина за нею, ни снующих туда-сюда подавальщиц с подносами. Просто несколько грубо сколоченных столов, с давно не мытыми и сально поблескивающими столешницами, облюбованными мухами и тараканами, растаскивающими густой слой крошек, скамьи рядом, и всё. Не было ни посетителей, ни прислуги. Даже вывеска отсутствовала — просто на выставленном снаружи чурбачке красовались чашка и миска, по которым я и определил заведение местного общепита.

Я постучал в единственную имевшуюся внутри дверь, естественно, запертую. Вскоре она скрипнула и наружу высунулся тощий высокий мужик, едва ли не по брови заросший, и с тёмными глазами, уставившимися на меня как два… дула?

— Чего надо?

— Здравствуйте, — поклонился я, — скажите, не проезжал ли через вашу деревню караван варваров?..

— Нет, — хозяин хотел захлопнуть дверь, но я поспешно заговорил опять:

— Постойте! А работники вам не нужны? Я отстал от своих, денег на дорогу нет…

— Нет. И вали отюсда, — после этого дверь всё же закрылась, и я остался стоять, будто оплёванный. Да, определённо, с этими местными каши не сваришь.

Выйдя на улицу, увидел подъезжающие к трактиру повозки. Взгляд скользнул по ним… И тут я вдруг замер, наверное, даже разинув рот. Потому как возницами оказались гномы! Самые настоящие, никем иным они просто быть не могли! Низкорослые, даже чуть ниже меня, широкоплечие и мускулистые, похожие одновременно на увитые мышцами кряжистые дубы и на несокрушимые каменные скалы. Все, как один, с грубыми, жёсткими, и на удивление совсем не неприятными лицами, горбоносые, с длинными волосами и спадающими на грудь бородами, которые у некоторых были завиты в косички.

— Эй, чего уставился? Гнома никогда не видел? — из ближайшей повозки неожиданно резво спрыгнул один из тех, кто приковал моё внимание. Говорил он с лёгким акцентом, низким, гортанным голосом. Близко посаженные серые глаза смотрели холодно и уверенно, нос чем-то напоминал лезвие клинка, а под густой и ухоженной чёрной бородой угадывался волевой подбородок.

— Да, не видел… — бесхитростно признал я, и тут же добавил: — Здравствуйте, уважаемые. Скажите, а не нужны ли вам работники? Я много чего могу…

— Нет, — короткий ответ дал понять, что споры бесполезны. Гном деловито прошёл мимо, внутрь только что покинутого мной заведения, и больше не обращал на меня внимания, явно давая понять, что разговор окончен.

Расстроившись, я отвернулся от необщительных коротышек и побрёл дальше, что называется, «куда глаза глядят». Но далеко уйти не получилось. Задумавшись, не заметил, что ко мне направляется группка местной молодёжи. Когда обратил на это внимание, меня уже обступали со всех сторон.

Что дальше будет, я знал прекрасно, тут не надо быть ясновидцем. До боли знакомая ситуация. И никаких сомнений в том, что делать. Ждать, пока меня ударят, чтобы иметь моральное или юридическое право на ответные действия, я не собирался, давно уже наученный горьким опытом. Вместо этого метнулся к какому-то плодовому дереву, подпёртому двумя палками, вырвал одну из них, и, не медля ни секунды, бросился вперёд, начав отвешивать удары направо и налево.

Все неудачи и накопившееся раздражение — и от того, что ничего не помню, и от окружающего враждебного мира — выплеснулось наконец в этой короткой ожесточённой драке. Короткой, потому что я и сам не заметил, как незадачливые агрессоры начали в панике разбегаться — конечно, только те, которые не остались кататься по земле и выть от боли.

Сердце ещё бешено стучалось о рёбра, грудь тяжело вздымалась, а я уже сполна осознал, насколько серьёзно влип. Ведь здесь нет кузнеца, чей авторитет помог бы избежать возмездия. Гурт. Только сейчас понял, как не хватает его…

Выйти из деревни мне ожидаемо не дали, как я ни старался спешить. Дорогу перегородили селяне, и те, кого я незадолго до этого гонял палкой, и другие, взрослые. Кто с вилами наперевес, кто с косой, кто с дубиной… Конечно, против всего этого мне противопоставить было нечего. А самое гнусное, что, учитывая моё «варварское» происхождение, эти люди в своём праве. Местные суды, судя по тому, что рассказывал когда-то Гурт, а потом неоднократно в течении наших бесед подтвердила Валерия, обычно не считают подобных мне за людей. Только тех, кто на службе — а ко мне это, понятно, не относится. Наверное…

Было очень противно осознавать, что меня сейчас будут забивать, возможно до смерти, и никому ничего за это не будет. Злость вновь начала переполнять, руки крепче сжали палку… И тут я услышал сзади знакомый гортанный голос.

— Эй, люди. Не трогайте мальчишку, он защищался.

Я вернулся из неудачного похода «на заработки» в сумерках, перед самым восходом Кровавой. Мы так и остались ночевать там же, в овраге, чтобы не ломиться впотьмах неизвестно куда, да и лучше места, чтобы скрыться от чужих глаз, поблизости от деревни всё равно не было. Рядом проходила тропа, но по ней ночью ходить некому, да и лезть в густой кустарник вряд ли кому-то придёт в голову, разве только по нужде — но даже для этого вокруг было полно мест и получше.

Я всеми силами старался не показывать всю ту безысходность, которая поглотила мою душу, шутил и делал оптимистично-радостный вид. Но внутри чувствовал себя погано. Вариантов, как жить дальше, виделось немного. Выживать в лесу, или… Или попробовать скользкую дорожку, причём совсем скользкую. Как далеко в таком случае я зайду, что реально смогу, и как долго смогу оставаться «в деле», не попадаясь? Ответов на эти вопросы у меня не было.

А среди ночи я резко проснулся от ворчания пса. Лежал какое-то время, пока не услышал тихие, приглушённые голоса и топот множества ног со стороны тропы. Сердце бешено забилось, внутри всё похолодело, а досада на собственную лень заставила скрипеть зубами. Наше укрытие сразу показалось не таким и надёжным…

Одной рукой придерживая пса за холку, другую я положил на рот Валерии. Последнее оказалось ненужной предосторожностью, она уже тоже проснулась, и всё слышала. Затаив дыхание и боясь пошевелиться, мы напряжённо замерли, стараясь слиться с окружающим миром и стать возможно более незаметными.

Затрещали кусты, совсем рядом с нами начала устраиваться большая компания людей. Пользуясь шумом, я тихонько вынырнул из шкуры и осторожно, стараясь не шуметь, подхватил вещи. Валерия, без слов поняв меня, быстро свернула наше спальное место. После этого мы тихонечко улизнули, сначала ползком, а потом уже и о двух ногах.

Мы отошли достаточно далеко и нашли новое место, пусть не такое укромное, но всё же вполне подходящее под определение ночлега. Походив вокруг, убедившись, что рядом никого нет, и не забывая поглядывать на настороженного пса, я достал из мешка меч, всё так же завёрнутый в тряпку.

В ответ на молчаливый вопрос спутницы, объяснил:

— Прослежу за ними. Если не вернусь до завтрашнего вечера — собирайся и уходи.

И, не обращая внимания на бурные протесты, отправился обратно. Сознавая всю опасность мероприятия, я свято верил: обязательно надо выяснить, кто это, и не по нашу ли они явились душу.

К потревожившим наш покой приближался очень долго, со всеми предосторожностями, под конец — буквально вжимаясь в землю, и очень-очень медленно, чтобы стороннему взгляду было сложнее заметить движение. Вроде, почему-то казалось, так надо действовать, если не хочу быть замеченным. Но, к моему счастью, все предосторожности оказались излишними: по сторонам никто специально не смотрел, и меня не заметили. А я приблизился настолько, что удалось даже расслышать тихий, приглушённый разговор, еле различимый из-за целой симфонии мужского храпа.

В основном это была пустая трепотня о том, о сём, в исполнении двух скучающих и почему-то не спящих людей. Только спустя долгие минуты напряжённого вслушивания, даже, наверное, десятки их, удалось узнать что-то любопытное.

— Эй! Лысый, а, Лысый? Слушай, а нас тут не заметят?

— Нет, это лучшее место на всю округу. Тут можно когорту спрятать, никто не найдёт.

— Хорошо… — и после небольшого перерыва: — Слушай, Лысый. Как думаешь, эти гномы действительно везут что-то ценное?

— Конечно, они же на ярмарку, в Северную Столицу. Нам на всех хватит, к Рогатому не ходи!

— Да… Но, Лысый, послушай. А вдруг не сможем утащить всё?

— Ну что ты пристал-то ко мне? Братья подогнали плоты. Быстренько сплавим по реке, вниз по течению, там никто и искать не станет. А как всё подутихнет, вернёмся и достанем.

— Долго…

— Ну а ты что хотел. Иначе сразу раскусят. С коротышками договор, их работники и железо нужны Империи. Ищейки тут всё перероют.

— Ой… Лысый..

— Да что ты всё «Лысый» да «Лысый»! Достал нудеть! Всё, либо завались, либо в зубы получишь…

Дальше задерживаться в опасном овраге я посчитал нецелесообразным, и тихонько пополз прочь.

Валерия встретила моё возвращение с неподдельной радостью, едва ли не с визгом, бросилась на шею и даже разревелась. Мол, бросил, негодяй, а я тут одна извелась… И я, если честно, понимал состояние бедняжки прекрасно. Но добытая информация стоила того. Ведь, во-первых, я убедился, что странные ночные гости не за нами. А, во-вторых, появилось нечто такое, что давало мне в этом мире хоть какой-то вес. Наконец-то. Шанс, который не использовать было бы глупо.

В деревню я вошёл незадолго до рассвета, под ожесточённый лай собак. На этот раз со мной был замотанный в тряпки меч, привязанный за спиной, а руки сжимали здоровенную лесину, якобы посох. Было подозрение, что местные вряд ли будут ждать меня с распростёртыми объятиями.

Телеги гномов нашлись у того самого «заведения», с невежливым тощим хозяином, и стояли прямо на улице. Видимо, это заодно и местный постоялый двор. Когда подошёл, разглядел торчащие из одной из повозок ноги. Видать, коротышки не шибко-то доверяют окружающим — оставили своего, охранять добро.

Я подошёл и хотел было тихонечко устроиться рядом, подождать, пока все проснутся, но кто-то из разбуженных лаем соседей распахнул створки массивных ворот и высунулся наружу:

— Эй, кого там носит? А ну вали отсюда, бродяга, пока псов не спустил!

Я вскочил, не зная даже, что и ответить. Но тут рядом блеснуло сталью, и из повозки выпрыгнул гном. Опять поразившись прыти, с которой эти неуклюжие на первый взгляд здоровяки двигаются, я вдруг осознал, что рядом со мной злобно сопит вооружённый топором… не человек.

— Вор? Да я тебе сейчас, растудыть тебя через дальние отроги!..

Рыжая борода коротышки, казалось, аж встопорщилась от гнева. Я бросил свою жердину на землю и поднял руки, спешно пытаясь поправить положение:

— Не вор! Не вор я! Хочу передать вам кое-что важное!..

— Я тебе устрою сейчас, важное, тудыть в твоё потрескавшееся ущелье… Да папашиной большой киркой!

Гном надвигался на меня, злобно щерясь, и, наверное, порубил бы на куски. Но раздался окрик: «Что здесь происходит, Барин?», и мы оба замерли. На улицу выскочил тот самый представитель подгорного племени, благодаря которому мне удалось в прошлый раз покинуть деревню целым и невредимым.

— Что-что… Вот, Тюрин, смотри! Вор, тудыть его так и эдак! Чтоб его горн потух! — торжествующе возопил Барин, под одобрительный лай собак и бормотание того самого мужика из соседнего дома, который всё не уходил никуда и с величайшим любопытством наблюдал за происходящим.

— Барин, хватит материться! Шумишь больно. А ты, щенок… Что, значит, решил так отплатить нам, да? Знал я, что людской благодарности нет предела…

— Да не вор я! По делу пришёл!

— По делу? Сказали же, нет работы!

— Не по этому делу. Предупредить хочу… Вам грозит опасность.

— Опасность? Нам?! Какая нам, горн и молот, может грозить опасность?..

— Поговорить бы в укромном месте, без лишних ушей…

Гном с сомнением хмыкнул, но всё же махнул рукой следовать за собой. Мы вошли внутрь таверны, прошли сквозь дверь, из-за которой в прошлый раз выглядывал хозяин, прошли по короткому коридору и завернули в небольшую комнатку, внутри которой было душно и стоял тяжёлый запах множества тел.

— Ну, давай, говори…

На моей скромной персоне скрестились не особо дружелюбные и явно слегка заспанные взгляды. Но я начал говорить, и по мере моего рассказа выражения лиц слушателей менялись. Непонятно только, в хорошую или нет для меня сторону.

В конце, когда я закончил, повисла нарушаемая лишь возбуждённым гномьим дыханием тишина. И лишь немного спустя тот самый Тюрин, бывший, видимо, предводителем, наконец посмел её нарушить.

— А не врёшь ли ты? Может, хочешь просто заработать на наивных подгорных жителях?

— Хотите — сходите, убедитесь сами. Мне нет смысла врать.

— Ага, конечно. А ты заманишь нас в ловушку, да? Что скажешь? Не сам ли заодно с этим отребьем?

После такой подозрительности и неблагодарности коротышек у меня аж дыханье спёрло. Хотел уже было, раздосадованно махнув рукой, развернуться и выйти прочь, взбешённый их недоверчивостью… Но на моём запястье, казалось, сжались стальные тиски.

— Постой, никто тебя не отпускал. Пойдёшь с нами. Если всё подтвердится, отблагодарим. А если нет… Ну тогда, извини, у нас с крысами разговор короткий.

— Я мог бы помочь, — бросаясь в омут с головой, наконец решился я.

— Помочь? В чём?

— Отбиться.

— Да, палкой ты махать умеешь. Только, извини, если всё действительно так, как ты сказал, там будут не деревенские увальни, не видавшие ничего, кроме сохи, а вооружённые здоровенные мужики. Привыкшие убивать, — Тюрин откровенно усмехался.

— Я могу не только палкой.

Мне ничего не оставалось, кроме как пойти ва-банк. Чувствую, к ситуации это смутно знакомое выражение относится на все сто. Свободной рукой ослабив завязки, я вытянул из-за спины свёрток. Делать это было неудобно, но гном и не думал меня отпускать. С трудом, но я справился, и, стряхнув тряпку на пол, блеснул в полутьме обнажённым мечом. По рядам коротышек прошёл ропот.

— Тихо вы! Дай сюда, — Тюрин требовательно протянул вторую руку.

Ничего, кроме как подчиниться, не оставалось. Левой рукой, из неудобного положения, когда тебя держат, всё равно ничего не сделаешь. Оставалось довериться порядочности бородачей, в которой изначально почему-то был уверен. Из-за чего, не знаю, скорее всего в их пользу сыграл тот случай, когда гном заступился за меня. При этом я понимал, что если ошибаюсь — эта ошибка грозит обойтись дорого. Но приходилось рисковать.

— Да, неплохо сделано, неплохо…

Я хотел было взвиться — оскорблять память павшего Гурта другим позволить не мог, но Тюрин будто почувствовал, и опять усмехнулся в бороду.

— Спокойней, юноша, спокойней. Где гном говорит, что неплохо, человек сказал бы — отлично. Но, постой. После всего этого, ты хочешь, чтобы мы тебе поверили?..

— Почему нет?

— Потому что у бездомного оборванца не может быть такого меча. А что это значит? Значит, что ты его или украл, или снял с тела. Так?

После этих слов мне стало стыдно. Ведь, по сути-то, получалось — да, я действительно в каком-то смысле украл меч. Ещё и бросил его создателя одного, в тяжёлый момент. Променял на возможность спасти девчонку…

Против воли, на глаза навернулись злые слёзы. Я вообще не раз уже ловил себя на том, что «новое» тело реагирует слишком эмоционально на всё вокруг. Раньше, не я нынешний, а тот, из снов, наверняка воспринял бы всё гораздо спокойнее, и действовал бы спокойно и рассудительно…

Гномы ждали, а я неприлично долго молчал, погрузившись в себя. Лишь с трудом смог стряхнуть с себя оцепенение. От того, как сейчас поведу себя и что сделаю, зависело моё будущее. И даже больше того — наше!

— Вот, перед Правдой, — повинуясь наитью, попытался я сделать знак, и по рядам гномов прошёл одобрительный шепоток. — Тот, кто создал этот меч, мёртв. Я не убивал его. Наоборот, хотел бы найти тех, кто это сделал, и зарубить их, вот этим вот самым мечом. И да, я взял его без спроса. Взял… Чтобы сделать кое-что, а потом вернуть. Но возвращать оказалось некому. Не знаю, воровство это, или нет. Я — приёмный сын бывшего владельца. Можно сказать, единственный наследник.

Не знаю, поверят или нет. Зачастую, говорящего чистую правду обвиняют во лжи, мол, не может такого быть, ты придумываешь, заливаешь, и так далее. Но местные вроде серьёзно относятся к этой своей непонятной Правде.

Повисшее опять молчание давило и нервировало.

— Умеешь удивить, человек. И не врёшь ведь… Ладно, допустим, в это поверим. Так и быть. Можешь идти с нами, попробуешь доказать, что можешь быть полезным. Но если обманул… Не взыщи. C теми, кто пытается впарить гномам пустую породу, у нас разговор короткий. Всё ясно?

Я кивнул.

— Ну это хорошо, что ясно. Тогда — пока сидишь тут. Будем выходить, выпустим. Волин! — Тюрин махнул рукой самому большому и жутко выглядящему гному, действительно огромному, с уродливым шрамом через всё лицо, со сломанным носом и вывернутыми ушами. Нарядные красные ленты, вплетённые в бороду, казались настолько неуместными, что я еле подавил дурацкий смешок, разглядев всё это великолепие. — Ты сторожишь…

— Подождите! Есть один момент. Я не один.

— Что?..

— Мы скитаемся вместе с товарищем. Он, правда, слабосильный, и не сможет помочь, но мне надо хотя бы предупредить его, что всё в порядке…

— Это вообще прекрасно, человече!

— Мы можем, когда будем выходить из деревни, быстренько заскочить…

— Куда заскочить?

— В лес.

— Ты издеваешься?.. Мы не до конца уверены даже в том, что ты говоришь правду, а тут ты ещё и просишь отвести в лес, якобы встретиться с кем-то? Нет уж, прости, но даже гномьей отваге и бесстрашию есть край, имя которому — здравый смысл. Это слишком глупо и слишком опасно! Нам ещё готовиться, ведь если твоя история правдива, будет битва. А задерживаться и ждать других обозов, как и посылать за стражей, мы не можем. Время! Так что, извини, маленький человек, но удовлетворить твою просьбу мы не можем. Даже больше скажу — и не собираемся…

Первые петухи ещё не начали орать на встающее Око противными хриплыми голосами, а гномы уже давно собрались и выехали из деревни. Вместе с ними — и я, не то в роли пленника, не то как помощник и союзник. Конечно, меня не связывали и не держали, даже накормили хорошенько, впервые за долгое время до отвала, но кто-то из подгорных жителей всё время караулил рядом, искоса поглядывая, что я делаю. И меч отобрали, пообещав, что выдадут перед боем. Ничего не оставалось, кроме как смириться…

Сами коротышки ещё в помещении деловито облачились в самые настоящие кольчуги, блестящие металлом, накинув поверх плащи и повседневную одежду, и разобрали продолговатые свёртки — наверняка, с оружием. Всего гномов было шестеро: Тюрин, рыжебородый Барин, здоровяк Волин, и ещё трое пока для меня безымянных. Сколько разбойников притаилось в лесу, я так и не смог сосчитать, но по ощущениям — гораздо больше. Сомнения в том, правильно ли поступаю, ввязываясь в такую авантюру, росли.

Из головы всё никак не шло, что пришлось оставлять Валерию одну, так и не навестив перед выходом. Этот факт беспокоил едва ли не сильнее всего остального. Оставшись без вестей от меня, девушка могла наделать глупостей… Пойти в ту же деревню, например. Чем бы для неё это закончилось, не хотелось и думать. Поэтому, я просто всей душой жаждал, чтобы всё поскорее началось и закончилось, и мне вернули свободу. Неизвестность, приправленная мандражом перед грядущей дракой, изводила.

Если у подгорных жителей и был какой-то план, сообщать его мне никто не потрудился. Ясно, не доверяли. Мы просто ехали и чего-то ждали, не высылая разведку вперёд и не предпринимая попыток ни атаковать первыми, ни хоть как-то подготовиться к обороне. И это напрягало тоже: если нас всех тут положат, я уж точно не смогу позаботиться о спутнице.

Вредное время, как назло, тащилось невыносимо медленно, медленнее, чем гномьи телеги, противно скрипящие дурацкими деревянными колёсами. Дорога, по которой мы ехали, была, на самом деле, одним названием. По сути, это была просто разбитая колея, петляющая между деревьев и объезжающая особо глубокие ямы и не пересохшие до конца лужи. Для такой пересечённой местности караван, получалось, ещё неплохую скорость развивал…

Око поднималось всё выше, и вскоре началось настоящее пекло. Я скинул с себя тунику. Стойкости гномов, которым наверняка было куда хуже во всей этой их одежде и доспехах, оставалось только поражаться.

В конец изведясь, я даже задремал, сидя на облучке рядом с Барином, постоянно бурчащим себе под нос какие-то гномьи ругательства. Проснулся внезапно, буквально выдернутый из беспокойного полусна, и начал беспокойно оглядываться вокруг, не понимая, в чём дело.

Барин повернулся ко мне, с лёгкой усмешкой собираясь что-то сказать, как вдруг резко дёрнулся в сторону. Уже после этого я услышал звук выстрела и громкий звон.

Но гном, как ни в чём не бывало, резко развернулся и откинулся назад, выхватывая из груды тряпья спрятанное там до поры… Что-то совершенно точно огнестрельное. Вскинув металлическую трубу с прикладом к плечу, он разрядил оружие куда-то в сторону леса, породив облако порохового дыма. Что там дальше я не смотрел, к тому времени уже успел соскочить с повозки и распластаться на земле, всматриваясь в густую листву, в которой разглядел несущихся к нам с криками и гиком грабителей. Показалось, что их очень много. А ещё, с их стороны мелькали вспышки — разбойники прямо на бегу палили в нашу сторону, судя по тому, что я видел, из пистолетов.

— Человек!

Кинув взгляд назад, еле успел среагировать и схватить летящий прямо в меня мой же меч. Следом за ним на землю спрыгнул Барин, выстрелил и стал спокойно перезаряжать своё… Ружьё?

— Стоишь слева, не мешаешь! Будешь чудить, убью сразу… — не отвлекаясь от процесса, проорал гном в мою сторону, вновь прицелился, и: —…растудыть! — выстрелил.

Мне не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Мы встали перед бегущими на нас людьми, из-за повозки появились ещё два гнома. Все передвигались в полный рост, и не думая пригибаться, или, тем паче, падать на землю, как в самом начале инстинктивно сделал я сам. Посмотрев на это, я переборол почти необоримое желание лежать не поднимая головы и скромно пристроился рядом, полностью осознавая глупость такого поступка. Было у меня сильное подозрение, что пользы от меня в этом бою будет не сильно много.

А видя уже почти перед собой бешеные глаза и оскаленные лица врагов, представляя, как выпущенные ими пули вонзаются в мою плоть, я вдруг с отчётливой ясностью осознал, что сунулся не в своё дело. Словно на самом деле я какой-то мальчишка, мечтавший о великих подвигах, который вдруг сталкивается с суровой действительностью и понимает, что то, о чём он мечтал — это на самом деле кровь, пот, страх и боль, а также сожаление о той, нормальной жизни, которой уже никогда не будет. Ведь на одного «героя» приходится раз в десять больше тех, кто просто не выжил… Хотя, почему говорю, что я «как» мальчишка. По сути, им же и являюсь, пусть и пытаюсь делать вид, что это не так.

Постыдная мысль убежать подальше от всего этого кошмара и оставить упрямых и невежливых коротышек разбираться самих была обдумана, взвешена, и с позором изгнана из головы, а следом за нею и вполне здравая, лечь всё же и не отсвечивать. Вместо этого я крепче сжал двумя руками рукоять меча, слишком тяжёлого и неудобного для меня, и крепче упёрся ногами в землю. Пусть переоценил свои возможности, и мне суждено сегодня погибнуть. Меня не заставляли выбирать, сам пошёл на это! Так чего ныть теперь?..

Замерев изваянием, я готовился к худшему. Но разбойники падали один за другим, гномы оказались на удивление меткими стрелками, в отличие от нападавших. Те или не попали ни разу, или не смогли причинить коротышкам вреда, как Барину. Мне казалось, пули должны пробивать кольчуги, но, видимо, я что-то понимаю не так или не знаю…

Прошли считанные секунды, и я вдруг понимаю: нападение разбойников захлебнулось в крови, фактически, наши выиграли. Но на меня несётся один-единственный истошно вопящий бородатый мужик. И в него никто не стреляет, то ли нечем, то ли специально. Расстояние всё больше сокращается, я уже вижу отчётливо его выпученные глаза и раздувающиеся ноздри… И разбойник, прямо с разбегу, пытается пырнуть меня чем-то похожим на саблю.

Если бы удар достиг цели — наверное, мою тушку легко бы пробило насквозь и пригвоздило к дощатому борту повозки. Но я успел ударить по направленному на себя оружию мечом, и даже смог отбить его в сторону. Как только хватило скорости и сил на это!

Ответный удар получился слабым, скорее режущим, чем рубящим, и разбойник в свою очередь легко парировал его. Но внезапно оступился, и этого мгновения вполне хватило, чтобы чуть изменить направление движения клинка, слушающегося плохо, с трудом, так и норовя выскользнуть из вспотевших ладоней, но всё же повинующегося командам.

И из раны на руке мужика щедро брызнула кровь! А в сторону отлетел отрезанный большой палец… Если честно, я сам испугался всего того, что произошло, но мой враг заорал ещё громче, обдав зловонием и забрызгав слюной, и впечатал меня ударом плеча в стоящую позади повозку, пытаясь блокировать мои руки собственным телом.

Лишь каким-то чудом получилось вывернуться, крутануться, и ещё раз полоснуть сталью по мягкой податливой плоти, рискуя порезаться самому. Действительно не знаю, как всё это делал, пытался потом вспомнить, разложить всё по действиям, но не смог — всё на инстинктах. Но, как бы там ни было, мужик отшатнулся назад, роняя саблю и хватаясь за кровоточащее плечо, и я уже праздновал победу, когда что-то ударило в голову. Мгновением позже нагнал грохот выстрела, а ещё через одно я понял, что теряю сознание.

Опять что-то «снилось». Но отрывочные, слишком сумбурные отрывки смешивались между собой в какую-то совершеннейшую кашу, из которой было сложно вычленить хоть что-то конкретное. Дом, мама, какие-то друзья, чьи имена так и не вспомнил, город, другой город, работа, другая работа, ещё одна работа… И даже во «сне» я понимал, насколько мне плохо. Осталось только ощущение прожитого и пережитого, некоторого весьма солидного жизненного опыта. И того, что я — на самом деле цельная личность. Я сполна ощутил, что выкован на наковальне времени молотом бытия, закалён в шипящей боли утрат и поражений, испытан на прочность множеством передряг и невзгод, и что я долго шёл к тому, чем сейчас являюсь, пусть даже и не помню этого.

Потом я проснулся. Голова нещадно болела, на колдобинах слегка мотало вправо-влево, в ушах звенело, а мерзкий скрип повозок заставлял морщиться. Услышав радостный, но сдавленный возглас, я с трудом разлепил веки. Не сразу, но смог разглядеть над собой заплаканное лицо Валерии. Её изображение двоилось, никак не получалось толком сфокусироваться.

Девушка смотрела на меня полными слёз глазами и улыбалась. Видимо, заметив моё недоумение, шмыгнув носом она начала сбивчиво рассказывать:

— Ты не вернулся, и я забеспокоилась. Решила выйти к дороге, и увидела, как уезжаете… Поняла, что тебя не отпустили. Пошла следом. — Тут я скривился — договаривались ведь, что не будет лезть на рожон! — Прости, прости-прости Волчик, я не могла! Не могла тебя оставить так! Да и мне… Очень страшно было. Одной остаться. Честно, я же осторожно!.. Старалась, чтобы ни мне не видно было, ни вам. А потом услышала стрельбу… Нагнала… Вы сражались… Так страшно стало!.. Как в тебя попали, думала, вообще сердце остановится!..

На этом моменте голос Валерии дрогнул, и она разревелась. А мне даже не пошевелиться было, так скверно себя чувствовал. Оставалось просто лежать и наблюдать. Но девчонка сама справилась, быстро взяла себя в руки, злобно протёрла кулачками глаза и через силу улыбнулась. И продолжила уже куда спокойнее:

— Твои гномы, они этих разбойников… Просто в пух и прах! Немногие убежали. Я бросилась к тебе, уже всё равно было… Что увидят. Они сказали, возьмут тебя с собой, к лекарю отвезут. И мне вот, тоже разрешили. Ошейник видели… Не знаю, что будет… Может, страже сдадут… Всё равно. Главное, ты жив! Они обещали, что заплатят лекарю. Вот, — мне была подарена ещё одна грустная улыбка, и я почувствовал, как холодная рука ложится на мой лоб, по ощущениям раскалённый, как камень, пролежавший весь день на солнцепёке. Касание оказалось невообразимо приятным. А потом девушка вдруг наклонилась и чмокнула меня в щёку, тут же резко отстранившись, будто испугавшись собственной выходки.

Какой-то частью сознания я понимал, что нужно что-то делать. Что ситуация, в которую мы с беглянкой попали, очень неприятна, что необходимо срочно искать из неё выход и как минимум выяснять, какие у гномов относительно нас планы. Ведь никогда не прощу себе, если, пока буду валяться беспомощным, с Валерией что-то сделают… Мне уже одного Гурта хватит. А законы по отношению к беглым и их покрывающим в Империи отличаются известной строгостью, это кузнец мне доходчиво разъяснял когда-то.

Но… Мне было слишком плохо. И в конце концов, я просто опять отрубился, поняв и приняв своё полное бессилие.

Следующее пробуждение оказалось одновременно и более, и менее приятным. Более, потому что я чувствовал себя заметно лучше, лежал на неподвижной поверхности, было тихо, а ещё мою руку старательно вылизывал чей-то шершавый язык, и я даже знал, кому он принадлежит. Менее — потому что рядом не было Валерии.

Все опасения мигом вновь пробудились, и я попробовал сначала сесть, а потом встать. Последнее не получилось, да и первое вышло не очень — голова закружилась, начало мутить, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Пришлось какое-то время сохранять неподвижность и дожидаться, пока скручивающая внутренности буря стихнет, а изо рта пропадёт мерзкий привкус. И только переждав приступ тошноты, я смог нормально оглядеться вокруг.

Мы вместе с радостно виляющим хвостом Рексом находились в закрытом помещении. Необычно — привык за время скитаний жить под открытым небом, а не видеть толстые массивные балки над головой, и то, как жалкие крохи света еле-еле просачиваются сквозь небольшое решётчатое окошко.

В полутьме можно было разглядеть печь, ещё несколько лежаков, стол, и кучу всевозможного хлама, наваленного вокруг. Но в большой пустой комнате я был один. Откинув одеяло и с неудовольствием отметив отсутствие обуви и верхней одежды, я осторожно встал, и, опираясь на холку послушно идущего рядом пса и даже почти не шатаясь, доковылял до двери. Через неё мы вышли в сени, а уже оттуда наружу. Никто меня не остановил, никто не окликнул, и вообще неясно было, есть ли вокруг кто живой.

Оказавшись на улице я понял, что уже вечер, Око садилось своим покрасневшим за долгий день брюхом на далёкие горные пики и вот-вот готово было устало сползти за них. Я постоял немного, прислушиваясь в надежде различить что-нибудь, кроме обычных звуков собирающейся ко сну природы, хоть что-то, дающее понять, где люди и что вокруг происходит.

Уже чувствовалась вечерняя прохлада, но время от времени налетал лёгкий тёплый ветерок, видимо, от чего-то нагретого за день. Я стоял во дворе, чем-то отдалённо напоминающем хозяйство Гурта. Виднелись какие-то сараи, массивные ворота, за забором — соседские дома.

Когда уже совсем собирался выйти на улицу, наконец, удалось расслышать голоса. Приближающиеся. Я насторожился, огляделся в поисках чего-нибудь, подходящего под определение оружия и укрытия. Правда, тут же сам себя и одёрнул — вряд ли люди, или нелюди, положившие меня в постель и укрывшие одеялом, желают зла. По крайней мере, сначала нужно разобраться.

Ворота открылись и внутрь вошёл низенький пузатый человечек, следом за ним — Валерия и Тюрин. Сердце забилось быстрей.

— А вот и ваш болезный, хе-хе. Только что едва ли не при смерти лежал, а сейчас, смотрите-ка, уже встал и вовсю по округе шастает!

Все трое смотрели на меня очень выразительно. Валерия с неподдельным щенячьим восторгом, Тюрин — с лёгкой усмешкой, совсем чуть-чуть раздвинувшей волосяные заросли на лице, пузан — тоже с усмешкой, только изрядно саркастической.

— Меня зовут Тиберий, я лекарь. Имел вот, господин хороший, счастье врачевать вас. По просьбе уважаемых гномов. И ведь думал, сказать по правде, что ничего-то у меня и не получится… А оно вон как всё вышло, хе-хе-хе! Пациент сам с постели встал и даже из дома вышел! Да уж, не обрабатывай я сам ту рану в вашей голове, заподозрил бы, что бедного наивного Тиберия хотят бессовестно провести и одурачить. Но, всё равно, советовал бы переместиться в постельку, господин хороший, и позволить себя осмотреть…

Ничего не оставалось, кроме как послушаться. Целитель размотал повязку на моей голове и принялся копаться там, вызывая очень неприятные, а порой и весьма болезненные ощущения.

— Да, я бы сказал, мы наблюдаем удивительный феномен… — задумчиво протянул Тиберий. — Состояние нашего больного заметно улучшилось. Жара нет, больше не бредит, сам ходит… Рана на голове, конечно, никуда не делась, куда ж ей деваться-то, хе-хе… Но я, пожалуй, беру свои слова назад, что ему ещё пару недель лежать. Можете забирать хоть сейчас. Только, прошу вас, осторожно! Тяжести не поднимать, резко не дёргаться, травки пить каждый день. Я дам…

Процесс «выписки» происходил где-то ещё с четверть часа, после чего, поддерживаемый с двух сторон Тюрином и Валерией, я вышел наконец на улицу. Было уже совсем темно, но гном безошибочно вёл нас куда-то вперёд. Только вышли за ворота, как он заговорил:

— Я уверен, у тебя есть вопросы. Советую подождать с ними, пока дойдём. Мы обязательно всё объясним.

Ничего не оставалось, кроме как молча кивнуть — боль в голове и тошнота усилились, и говорить не хотелось совершенно. Не уверен наверняка, разглядел ли коротышка мой жест в темноте, но кажется — да. Если этим гномам полагается жить под землёй, наверняка они должны неплохо видеть при отсутствии света.

Вскоре мы добрались до какой-то лачуги. Внутри было душно, полумрак еле разгоняла свеча в углу, витал запах застолья. Нас приветствовал дружный рёв. Судя по всему, подгорные воители праздновали победу.

— Ну что, бойца привели, растудыть его… ик… раздолбанной-то вагонеткой? Да… ик… через самый глубокий тоннель?.. — Барин подскочил и сграбастал меня своими лапищами, аж кости затрещали. За ним и остальные. То, что перед ними не до конца оправившийся раненый, недавно чуть было не отдавший концы, гномам было совершенно всё равно, а жалкие попытки Валерии выгородить меня они попросту не замечали.

Когда, наконец, мою многострадальную тушку отпустили и позволили уронить кости в уголке, возобновился жуткий гомон, который ненадолго стих при нашем появлении. Перекрикивая друг друга и время от времени варварски откупоривая очередной бочонок с пивом, то есть — проламывая его обухом топора, суровые низкорослые воины спешили описать свои ратные подвиги. При этом, они рассказывали совершенно фантастические и диаметрально отличающиеся версии того, как вообще всё происходило. Мне это было совершенно безразлично и единственное, о чём мечтал, так это о тишине, но приходилось слушать и вежливо улыбаться. «А как я его…», «стрелял как в тире…», «а потом, а потом…», «да что ты говоришь, напополам разрубил! Всего-то только, голову и грудину», и тому подобное неслось со всех сторон.

Время, по своей паскудной привычке, опять тянулось бессовестно медленно, и всё не было конца этой пытке болтовнёй… И когда я вдруг понял, что последние коротышки наконец угомонились, даже не сразу поверил своему счастью. Менее выносливые храпели уже давно, некоторые отрубились прямо где сидели. Последним остался Тюрин. Вот тогда-то он ко мне и подсел, и я понял — будет разговор.

Валерия уже тоже сильно клевала носом, иногда вздрагивала, будто просыпаясь, и начинала усиленно крутить головой — мол, вот она я, совсем-совсем не сплю. А мне неожиданно стало чуть лучше с этим наступлением относительной тишины, ведь исторгаемый гномьими глотками храп оказался всё же слегка тише тех воплей, которые они могли издавать в состоянии бодрствования.

— Ну что, человек. Теперь можно поговорить спокойно.

— Да.

— Спрашивай. Хотя… Первый вопрос я, пожалуй, знаю. Ты хочешь узнать о том, что мы думаем по поводу твоей спутницы?

Я встрепенулся. Гномы узнали о том, что Валерия девочка? Хотя немудрено, достаточно минимальной внимательности. Но всё же…

— Она мне рассказала.

— Да, я всё ему рассказала… — сонно пробормотало у меня где-то сбоку, где ворочалось и уютно сопело.

— Всё?..

— Всё-всё… Что я принцесса, а ты мой верный… — фраза так и не осталась договорена, кажется, девушка уснула.

Я закатил глаза и откинул голову назад, о чём тут же сильно пожалел, стукнувшись о бревенчатую стену.

— Осторожнее, человече. Не надо так убиваться. Всё равно ведь не убьёшься, а больно — будет… Да, Валерия объяснила, как так случилось, что она в ошейнике, и вы вдвоём скитаетесь и не имеете средств к существованию. И поверь, друг, в том, что мы узнали вашу историю, нет ничего такого. Это у вас, людей, в порядке вещей лгать и обманывать друг друга. Мы же, гномы, ценим искренность! Так что, не беспокойся о том, что мы выдадим вас, об этом не может быть и речи. Наоборот, мы решили помочь. Местный писарь уже справил бумагу, взамен якобы утерянной, которая даёт право на владение рабыней Валерией. Осталось имя хозяина вписать. Если не умеешь, я грамотный, сделаю. Только клейма на девчонке нет, а ставить ты, я так подозреваю, не согласишься. Так что, страже вам лучше не попадаться. Но если никто не полезет проверять, то и не заметят. И сразу насчёт того вопроса, что ты задавал тогда, в первую нашу встречу… Теперь мой ответ — «Да». Ты доказал, что можешь принести пользу. Так что, если сможешь выйти с караваном завтра на заре, и отправиться с ним дальше — считай, работаешь на нас. И твоя спутница тоже. Только, учти, халтурить и лодырничать не дам. Будет тяжело. И не исключено, что придётся ещё драться, как сегодня. Оплата — один медяк в руку, на двоих, и еда. Как тебе такое? Всё устраивает?

— Конечно!

Тюрин явно не ждал другого ответа, лишь удовлетворённо кивнул сам себе и хлопнул меня по плечу.

— Только… Вы же гномы. Кузнецы. Да? А нельзя ли просто снять ошейник?

Гном грустно ухмыльнулся.

— С этим, боюсь, помочь не сможем. Мы это в первую очередь, конечно, и хотели проделать. Не вышло — ошейник-то не обычный, колдовской… Извини, но мы избавить девчонку от него не сможем. Ищи кого-то, кто владеет колдовством.

— Колдовством? Ты это серьёзно, что ли?

Разведя руками, в таком человеческом извиняющемся жесте, Тюрин встал, и, слегка пошатываясь, пошёл укладываться. Я поспешил последовать его примеру, чувствовал себя разбитым. Уж не знаю, как эти упившиеся коротышки собирались вставать на заре, сомнения в возможности этого у меня имелись серьёзные, но кто знает, кто знает…

Заснул я сразу, но не провалился в беспамятство, как можно было ожидать, нет. Меня опять преследовали необычные сновидения. И те вещи, которые я увидел этой ночью, разительно отличалось от всего того, что снилось ранее. Не было больше ничего тихого, спокойного и понятного. Было жестокое, кровавое, страшное, пробирающее до самого нутра. Заставляющее выть в голос от тоски по навсегда утерянному.

Мы идём по пустой улице. Мы — это я и кто-то ещё. Не вижу его или её, но слышу шаги, гулко доносящиеся эхом от стен домов, и иногда слабое позвякивание за спиной. Я знаю, что этот кто-то мне дорог. Не оглядываюсь — достаточно этих звуков, чтобы знать, что он или она движется следом. Сейчас куда важнее смотреть вперёд… И под ноги.

Иду осторожно, стараясь не наступать на валяющихся на земле. Неестественно позеленевшие лица и кожа рук, выпученные глаза, застывшие струйки крови, натёкшей из полуоткрытых ртов — иногда это линии, едва-едва обозначенные на лицах, а иногда целые реки, испоганившие асфальт безобразными пятнами.

На удивление, «того» меня это зрелище не шокирует — мерзко, неприятно, но всё не воспринимается как что-то из ряда вон. Неожиданностью оказываются два вооружённых типа за углом. Нашитые на одежду большие кресты определяю, как опознавательные знаки. Ощущение близкой опасности ударяют в голову. Тот-я точно знает, что это враги.

В моей руке — нагретый металл. Пистолет. Поднимаю на уровень глаз, прицеливаюсь… И понимаю, что не могу. Одно нажатие пальца — и чьё-то сердце остановится. Я попаду, не промажу, сомнений нет. Но — просто не могу заставить себя. Понимаю, что не время рефлексировать, но ударить, выстрелить первым… Не могу. И ведь считал себя готовым, раньше, когда представлял подобные ситуации!

Автоматная очередь, выпущенная от бедра одним из «крестоносцев», уловившим что-то, и просвистевшие над головой пули, рубит все неуместные мысли на корню. Я всё-таки стреляю, явно промахиваюсь, и, резко ускорившись, прыгаю назад за угол. Приложившись всеми конечностями и ободрав ладони, откатываюсь в сторону.

Вскакиваю на ноги, оглядываюсь. Тот, кто шёл за мной… Лежит. Всё-таки, парень. Вместо лица кровавая каша, теперь уже точно не установить, кто это был. Прости меня, друг — дурацкое промедление и душевные терзания стоили тебе жизни… Как же гнусно чувствовать себя виноватым!

Но одновременно, с меня будто спадают оковы, то, что сдерживало до того и не давало действовать. Я на волосок от гибели и от того, чтобы разделить участь товарища. Все преимущества потеряны, я остался один против двоих, они лучше вооружены, скорее всего, и обучены тоже, и главное — знают о моём присутствии. И если не придумать, как их грохнуть…

Все эти мысли думаю я, нынешний. Понимая и осмысляя действия и мотивы меня тогдашнего. А тот «я» не думает, ему этим заниматься некогда. Он действует.

Несколько шагов, прыжок, и я оказываюсь за застывшем на проезжей части автомобилем. Проползаю за ним, оказываюсь за другим, ложусь, стараясь устроиться так, чтобы меня не видно было за колёсами и чьим-то трупом. Прямо в лужу чьей-то крови, но теперь всё равно. Осторожно выглядываю, сдувая с носа надоедливо севшую на него муху…

Те двое выходят из-за угла и начинают крутить стволами, стараясь высмотреть меня. Не видят. И сейчас я уже не колеблюсь — раздаётся выстрел, и один из «крестоносцев» падает. Хлипкое железо автомобиля тут же вспучивается дорожкой дырок, прикрытие от него никакое, во все стороны брызгает битое стекло, вонючий труп, за которым лежу, вздрагивает и наваливается на меня. Одна из пуль, кажется, проходит в считанных миллиметрах от головы. Но я каким-то чудом остаюсь цел, и стреляю ещё раз. А потом ещё и ещё.

— Волчик, ты как? Выглядишь не очень…

— Да, вроде, получше… С утра было скверно, сейчас отошёл. Спасибо, — через силу улыбаюсь Валерии. Заботится, приятно!

Око пылает высоко в небесах, и с того момента, как мы выехали, кажется, прошла уже целая вечность. За то время долгого пути, из промозглого сырого утра в пышущий жаром и невыносимо душный день, мы не перекинулись и словом. Сначала тяжкий подъём, с головной болью, и быстрые сборы. Потом — постижение нелёгкой науки управления упряжкой волов, а попутно, всевозможные наставления и поучения от гномов, которые как-то вдруг стали держаться холодно и отстранённо, будто и не лезли накануне обниматься, не хлопали по плечам и не хвалили за то, как там я расправился с разбойником. О чём, кстати, мне вспоминать совершенно не хотелось. Хотя и переживал я не сильно — ну, одним уродом меньше в этом мире, было бы кого жалеть. Судя по сну, заниматься подобным мне не впервой.

Мне выдали трофейный пистолет и кожаный мешочек с порохом и пулями. Говорят, с того как раз и сняли. Оружие привело меня в ужас своим архаичным видом, отсутствием хоть каких-то приспособлений, чтобы нормально целиться, тяжестью, и, главное — долгим и неудобным процессом перезарядки. Но отказываться, само собой, я и не подумал.

Промежду прочим, гномы намекнули, что ношение огнестрела на территории Империи контролируется и не поощряется, но представители подгорного племени обычно бороду кладут на все эти запреты, и их, чтобы не портить и без того натянутые отношения, никто не досматривает. Поэтому, пока я с ними — могу свободно владеть, главное, не светить перед посторонними.

Ещё Тюрин, как обещал, подогнал бумагу на владение Валерией, в которую требовалось вписать моё имя. Это оказалось проблемой. За всё время я так и не вспомнил, как же меня на самом деле зовут. В самом деле, не называться же «Волчонком», как прозвал Гурт, или теми уменьшительно-ласкательными, которыми терроризировала моя спутница.

Пока пытался вспомнить хоть что-то ещё из своего прошлого, и так не слишком здоровая голова совсем разболелась, и я уже было совсем хотел согласиться стать «по бумагам» простым представителем животного мира, как вдруг словно озарение снизошло. Нет, то, что я вспомнил, точно не было моим именем, в этом я уверен, как и в том, что имею две ноги и очень полезную штуковину, которая болтается между ними. Но назваться так почему-то показалось хорошей идеей. И грамотный Тюрин старательно вывел в пустом месте, оставленном писарем, закорючки, соответствующие транскрипцию слова «Фенрис» на общеимперском.

Так что, всё утро прошло в хлопотах. И только к полудню, наконец, мы остались с моей новой собственностью более-менее наедине, сидя вдвоём в мерно качающемся фургоне, и меня наконец отпустила головная боль — настолько, что я смог думать о чём-то ещё, кроме неё. Я как раз размышлял, с чего бы начать нелёгкий разговор, когда Валерия опередила меня.

— Точно всё хорошо?

— Да хорошо, хорошо! Спасибо. Сегодня вроде почти не мутит, да и башка болит не сильно. А главное, нам, наконец, можно не переживать по поводу еды и безопасности. Ради этого готов вытерпеть всю боль мира!

— Так уж и всю… Не надо говорить такого! Я и так, Рогатый видит, чуть не родила, когда увидела тебя в крови!

Ещё раз улыбнувшись в ответ — всё-таки, до чего же приятно осознавать, что кому-то ты не безразличен — я всё-таки поднял волнующую меня тему. Одну из тех, по крайней мере, в которых требовалось расставить точки над «ё».

— Ты это… Не переживай. Как появится возможность, и ошейник с тебя снимем, и бумагу эту поганую сожжём.

Мне пришлось повернуться к девушке, настолько значительным показалось молчание с её стороны. И встретившись с большими зелёными глазами, я просто потонул в том потоке признательности, благодарности, нежности, облегчения… Короче, девчонка переживала, и я почувствовал себя последней сволочью, что не начал этот нелёгкий разговор раньше.

— Правда? И ты не воспользуешься своей властью?

— Ну, ёлки. Конечно, воспользуюсь! До этого не делал ничего, а тут вдруг возьму и прозрею что можно, да? Успокойся. По голове мне, конечно, прилетело знатно, но не настолько, чтобы изменять себе. Люди не вещи, чтобы продавать их и надевать ошейники. Хотя… Иногда это на пользу бывает, не спорю. Но не в твоём случае.

— И так будет всегда-всегда?

— Конечно. Что бы ни случилось.

— Можешь повторить перед Правдой?..

— Зачем? Тебе мало того, что я уже сказал?..

— Мне так будет спокойнее! Ну пожа-а-алуйста, Волчик…

— Ну ладно. Вот, перед этой вашей Правдой. Я никогда не воспользуюсь той властью над тобой, которую даёт эта бумажка, — я повторил ту последовательность жестов, которую Гурт когда-то использовал, усыновляя меня. Как только сделал это, Валерия тут же прижалась ко мне и спрятала лицо где-то на груди. По характерным вздрагиваниям и по тому, как промокла одежда, понял — надо утешать, что в течение следующих минут и делал.

И когда, наконец, она перестала всхлипывать, снова начала улыбаться и немного нервно посмеиваться, я решил — пришло, наконец, время перейти к следующей, не менее важной части разговора, и получить кое-какие ответы.

— Ты там как, успокоилась?

— Да. Только скажи. А если кто-то придёт и заявит права на меня… Что тогда?

— Скажу, чтобы шёл в дупу. По обстоятельствам — либо сразу в лесу прикопаю, либо бумажку покажу. Так пойдёт? Довольна?

— Да!

— Можно тогда спросить ещё кое о чём?

— О чём? — девчонка напряглась, явно подозревая что-то нехорошее.

— Не переживай, ничего такого. Просто, ты же помнишь, что я говорил про себя. Про то, что ничего не помню, ну вообще ничего. И поэтому… Просто не понимаю некоторые вещи. Например, почему гномы носят топоры, когда у них есть огнестрельное оружие. И почему Гурт… Мой приёмный отец, кузнец. Почему он ковал меч, и считал, что сможет продать его. Ведь такое оружие бесполезно против ружей и пистолетов.

— Да, если бы не знала твоей истории, удивилась бы… Это же каждый знает!

— Вот-вот. Так я и знал… Нет, не знаю я ничего. И вообще, знаешь что? Представь, что я твой маленький ребёнок.

— Ребёнок? — Валерия звонко рассмеялась, а её насмешливый оценивающий взгляд пробежался по мне сверху вниз и обратно. — Ребёнок, ха-ха…

— Ага, именно. Вот представь, что я на самом деле твой отпрыск, который недавно родился и ничего не знает, прямо совсем ничего, кроме того, что ты ему рассказываешь. И объясни мне всё, пожалуйста. Я ведь правда ничего не понимаю.

Я удостоился ещё одного взгляда, куда более задумчивого. После которого девушка ещё раз прыснула в ладошку, а затем постаралась сделать серьёзный вид, что почти получилось, и начала рассказывать мне всё то, что знает сама. А я завороженно слушал, в прямом смысле ловя каждое слово, и иногда задавая наводящие вопросы и прося разъяснить что-то, что по Валерия проскакивала и опускала, как само собой разумеющееся.

Поразительно, как же я умудрился столько времени прожить в этом мире, по сути, не зная о нём ничего. Что Гурт, что Валерия, все, видимо, считали, что это и так общеизвестные истины, им и в голову не приходило объяснять мне их. А я, дурак, не додумался расспросить, не провёл полноценно исследование…

Первое, это то, что я и так уже давно понял и во что практически поверил. Магия, или нечто очень близкое ей по сути, действительно существует. Не шарлатанство, не какие-то фокусы, нет, что-то настоящее, реально работающее, дающее силу и могущество. Чего я не мог знать — это что способности к колдовству передаются по наследству, и все могущественные чародеи являются выходцами древних родов. Так уж сложилось исторически. Когда-то, обладавшие способностями взяли власть силой, извели конкурентов, и с тех пор соблюдают строгие правила для сохранения «чистоты» крови, живя в собственном, полностью изолированном от посторонних мирке династических браков.

Следующим фактом, слегка пошатнувшим моё видение всего происходящего вокруг, стало понимание реальности богов. Что Рогатый, божество власти и могущества, про похождения которого Валерия успела рассказать много историй за время пути, которые я принимал за обычные мифы и суеверия, что та пресловутая Правда — все они якобы могут вмешиваться в течение повседневных событий, и как помочь, так и сыграть против. Всё зависит от того, кто и с чем к ним обращается.

Если принять, что все эти жесты, символы, атрибутика — вовсе не пустые суеверия, а на самом деле работающие механизмы, которые можно и надо использовать, многое становилось понятным. Как, например, появление у меня бирки, которое оказалось не просто набором бесполезных ритуалов, замешанных на суевериях. Нет, то было самое настоящее чудо, которое я, слепец, не увидел. Вернее, не захотел видеть.

Но и это ещё не всё. Как описанное связано с использованием оружия? Всё предельно просто. Колдовство и благословения высших сущностей могут как давать защиту, так и помогать миновать её, или иным способом вредить противнику. Но есть два момента. Один, что все эти штуки действуют тем слабее, чем больше расстояние от использующего их. То есть, грубо говоря, зачарованная чародеем пуля, выпущенная в упор, гораздо смертоноснее той же пули на излёте, и дело вовсе не в энергии и импульсе — вернее, не только в них.

Вторая особенность колдовства — его зависимость от размера заговорённого предмета. Ту же пулю никогда не получится усилить колдовством так же, как простой меч, просто потому, что меч больше по массе и габаритам.

То же работает и в части средств защиты, из-за чего и получается, что зачарованные доспехи способны легко остановить зачарованную пулю, но могут быть пробиты зачарованным мечом. А так как все те, кто хоть немного беспокоится о своей безопасности и имеет средства для её обеспечения, обязательно обращаются к чародеям, не говоря о том, что любой встречный может быть осенён божественной благодатью — получается, что огнестрельное оружие действует только против простолюдинов, бедняков, при очень точном попадании, и иногда, когда пули заговаривает на самом деле сильный колдун. В остальных случаях — куда надёжнее честное железо и дубинки. Хотя те же гномы, огнестрел жалуют весьма и весьма.

— Вот это да!

— Я думала, ты знаешь…

— Ну откуда мне всё это знать…

— Как, откуда? Взять хотя бы то, как ты быстро выздоравливаешь. Я ещё в первый раз заметила. Тебя били плетью, до крови. А уже на следующий день ты просто смыл коросту, не осталось даже шрамов. Будто и не было ничего.

— И?.. Ты хочешь сказать?..

— Ну конечно. Я думала, ты лечишь себя колдовством. Иначе, как ещё это объяснить?

Какое-то время я обдумывал услышанное. В конце концов, резон в словах девушки присутствовал. Я и сам знал, что моё тело восстанавливается далеко не с нормальной скоростью. Пусть сам принимал это как должное, но отмахиваться от такого — большая глупость. Но какой из меня колдун или маг?..

В конце концов, я понял, что голова закипает. И скорее, пока не забыл, поспешил поделиться одной мыслью:

— Валерия. Можно тебя попросить об одном одолжении?

— Да, Волчик?

— Нужно, чтобы кто-то контролировал меня, если буду по незнанию делать что-то не то. А то я только сейчас понял, насколько мои познания обо всём вокруг не полны. Я же могу запросто натворить что-то непотребное с точки зрения окружающих, нарушить какие-то законы, или ещё какую глупость совершить…

— Хорошо. Обещаю сообщать обо всех таких случаях. Но пока, вроде ж всё нормально было…

Дальше мы ехали молча, до самых сумерек. Я переваривал полученную информацию, Валерия размышляла о чём-то своём. Несколько раз она пыталась разговорить меня, но я отвечал односложно, и всё само собой затухало.

Потом было разбитие лагеря, на этот раз под открытым небом. Нам пришлось ставить шатры, собирать хворост для костра, носить воду, готовить ужин, распрягать и обхаживать волов… Список обязанностей оказался неожиданно и неприятно велик, но я не жаловался. Привык к непрерывной изнурительной работе ещё у Гурта, и, несмотря на слабость и лёгкое головокружение, чувствовал себя уже вполне в своей тарелке. Валерия тоже относилась ко всему спокойно. Единственное, неприятно кольнуло, что гномы столпились кучкой в сторонке, раскурили трубки, и принялись подгонять советами и наставлениями, при этом даже не думая помогать.

После ужина огласили график ночных дежурств, и выяснилось, что мне достался кусок прямо посреди ночи. Не очень удобно, но я не стал роптать, и, молча взяв тюк с вещами и нашей «спальной» шкурой, поскорее потащил его в сторонку, подальше от чужих глаз.

Если честно, я так и не понял: Валерия про то, что она девочка, рассказала только Тюрину, или всем, и в случае, если только Тюрину — донёс ли тот данную информацию до остальных. Ворошить этот вопрос лишний раз не хотелась, и мне было на руку, если как можно меньше посторонних знают про истинный пол моей спутницы. Но, с другой стороны, не хотелось прослыть среди гномов тем, кто спит с парнями…

Когда удалялся от общего костра, азартно стреляющего в ночное небо искрами, и от гномьих шатров, где нам не нашлось места, меня запоздало осенило — ведь этот наш «уход в сторонку» может показаться куда более красноречивым заявлением. Но Валерия послушно шла следом, не остановила и не сказала, что делаю что-то неправильно, и я понадеялся, что всё в порядке.

Когда расстелили шкуру, я привычно уже прижал тоненькое гибкое тельце к себе, собираясь урвать у ночи те немногие вожделенные часы сна. Но девушка вдруг извернулась и легла на меня грудью. Прежде чем я успел спросить, в чём дело, почувствовал её дыхание около своего лица.

Валерия целовалась неумело, но старательно. Её требовательные губы внезапно разверзли передо мной настоящую пропасть, в которую так и хотелось рухнуть, с головой. Стоило огромных трудов оторваться и взять себя в руки…

Она отвернулась, и судя по доносящимся из темноты всхлипам я понял — опять плачет. Моя рука, положенная на плечо, оказалась тут же скинута.

— Что случилось?

— Ничего.

— Хорошо. Тогда почему плачешь?

— Просто так.

— Просто так не бывает. Объясни, что случилось…

И так несколько раз, по кругу. Пока, наконец, не раскололась.

— Я тебе не нравлюсь, да?

— Как не нравишься? Вообще-то, наоборот.

— Почему тогда не…

— Что не?

— Это самое не…

— Так ты ещё маленькая!

— Я?! Маленькая?!

— Ага. Сколько тебе зим-то, полных?..

— Не скажу. И знаешь, сам ты… Маленький…

— Ну хорошо, я маленький, уговорила. Но ты тоже.

— А вот и нет! Я-то уж точно постарше некоторых буду!

— Значит, нет?

— Да! Нет! То есть да, не маленькая! Давно уже! Меня ещё две… Да почти три зимы уже прошло, как хотели замуж выдать! Если бы… Если бы сложилось иначе, уже детей бы растила.

— Ничего себе!

— Ты странный.

— Я?

— Ты.

— Чем же?

— Зачем ты вообще повёл меня из лагеря, если не хотел ничего?

— Так это… Чтоб не палиться перед гномами.

— Чтобы что не делать?

— Ну, смотри. Я — парень. Ты… Я не понял точно, кто из них знает, и тебя спрашивать не стал, а то вдруг ещё подслушают. Ну, короче, я исходил из того, что они и про тебя тоже считают, что ты мужского рода. И как это было бы — если мы в обнимку, вдвоём, спим, у всех на глазах?

Тело Валерии вновь начало характерно содрогаться, и я дёрнулся было её утешать, в душе вознося мольбы всем возможным богам, чтобы это наконец закончилось. Сейчас-то что опять?

Оказалась, правда, ложная тревога. Девчонка смеялась.

— Знаешь, даже самый слепой гном уже давно догадался бы. Тем более, я и не скрывала ничего.

— Так чего тогда пошла за мной? Не остановила?.. Нет, стой, не говори. Я всё понял.

Понял, что как ни бежал от этого, как ни старался держать дистанцию — но, похоже, от неизбежного не уйти. Рано или поздно, так или иначе, но всё пришло бы к логичному финалу. Просто потому, что невозможно без последствий находиться столько времени вдвоём, практически наедине, с молодой, явно здоровой девушкой, и, фактически, быть единственным мужчиной в её окружении. Да и соврал бы я, если бы сказал, что она мне не нравится. Удивительно, как мы ещё столько времени продержались…

Не давая Валерии больше сказать ни слова, я просто перевернул её лицом к себе, проведя тыльной стороной ладони по не до конца высохшей щеке, сначала по одной, потом по другой, откинул мешающую шкуру… И получилось, что к тому моменту, как пришла пора сменить на посту Барина, я так и не сомкнул глаз.

Но у нас ничего не было. Вернее, я долго и с упоением ласкал, гладил, целовал, мял, заставляя девушку стонать, а её податливое юное тело изгибаться от наслаждения. Но так и не переступил черту. Какой-то психологический барьер внутри мешал это сделать. Тот же, что заставлял всё это время держать дистанцию, которую я честно соблюдал, несмотря даже на то, что мы в буквальном смысле спали столько времени вместе.

Потом, сидя и всматриваясь в темноту, я не мог отделаться от ощущения, что совершил ошибку. Но это было очень далёкое, смутное, никак не желающее обретать какую-то ясную и понятную форму предчувствие, истаивающее и бесследно испаряющееся, стоило только сосредоточить на нём взгляд. И оно с разгромным счётом проигрывало в моей голове у вкуса губ и тихих постанываний Валерии, у запаха её тела, у ощущения касания её мягкой, нежной кожи…

Утром еле разлепил глаза. Хотелось сдохнуть, или хотя бы свернуться клубком, завернувшись в тёплую уютную шкуру, и забыться, а никак не вылезать в этот мерзкий холод, в довесок к которому шли необходимость приготовления завтрака, сборы, и прочие хлопоты, радостно возложенные на нас гномами.

К тому же, проснулся я не сам, как всегда делал, решая вечером, когда хочу встать, и всякий раз точно «включаясь» именно в нужный момент. Нет, меня разбудили щекочущие лицо волосы, лезущие в нос, уши, рот, и их владелица, нетерпеливо елозящая по мне. И она, похоже, нашла лучший способ поднять меня. Правда, именно из-за него я и чувствовал себя совсем не выспавшимся и разбитым…

Когда всё-таки угомонил девчонку и мы подошли к кострищу, некоторые гномы уже шевелились, и даже развели огонь, поставив на него котелок. На растрёпанную Валерию, её припухшие губы и блестящие глаза, внимания никто, как мне показалось, не обратил, а если и обратил — то не подали виду. Зато не преминули попенять, что «наши» обязанности уже отчасти выполнили сами.

— Эй, лежебоки! Растудыть вас и растак. Мы уже и огонь развели, и воду поставили, пока вы в постелях нежитесь, камнем да в ваше ущелье! — Барин махал рукой с трубкой, возмущённо топорща свою рыжую бороду. — Скажите, вот зачем нам такие работники, которые ничего не делают, а? Когда все просыпаются, еда уже готова должна быть! Чтобы не тратить времени! А не так, как сейчас, сломанной вагонеткой вас да в забитую штольню…

Я ничего не ответил, просто молча начал выполнять свои обязанности. Старался не обращать внимания на все эти слова. Судя по всему, это была либо какая-то проверка, либо обычный способ общения гномов, и обижаться на такое и как-то ещё болезненно реагировать — глупость.

Правда, хоть я и был спокоен, но недосып сказывался. В какой-то момент я вдруг понял, что запрягаю вола в повозку задом наперёд. Исправить ошибку не успел — косяк заметили, и меня тут же подняли на смех. Самое обидное, что и предательница Валерия вместе со всеми. Вот у кого настроение было прекрасным! Она даже напевала что-то себе под нос…

Как ни странно, но препоганое раннее утро в конце концов всё же закончилось, сменившись чуть менее отвратительным поздним. Мы, свернув лагерь, наконец выехали дальше. Почему-то думал — сборы займут гораздо больше времени, но всё произошло быстро и стремительно, как по волшебству. В гномах были видны старые, опытные путешественники. К слову, шатры свои они собрали сами, видимо, всё-таки сообразили, что мы с Валерией просто физически не можем делать всё и одновременно, и нас придётся долго ждать.

Размеренная езда усыпляла, но я упорно боролся с сонливостью. А ещё совершенно не хотелось говорить, но я понимал, что жизненно важно продолжить восполнять лакуны в знании окружающих реалий — подумав, понял, что, всё-таки, не всё складывается в цельную картину. Поэтому, выведя волов в «рабочий режим» и убедившись, что они и без моего вмешательства не врезаются в кусты, деревья, и топчут дорогу в правильную сторону, я, пересилив всё же себя и своё нежелание говорить, наклонился к ненавязчиво прижавшейся ко мне бочком Валерии.

— Слушай, можешь ответить ещё на несколько вопросов?

— Конечно. Спрашивай, — паршивка умудрилась сказать это таким голосом, что захотелось повалить её прямо вот сейчас, внутрь фургона, и… Вот где только научилась, а? И когда?.. Откуда в них вообще всё это берётся? Совладать с навязчивым желанием оказалось ой как непросто. Но человек я разумный в конце концов, или животное безумное?

Кажется, скорее животное разумное. Потому что хоть я и не избавился от навязчивого желания, но всё же не стал ничего делать, даже чуть-чуть отстранился, и всё-таки возобновил процесс получения информации.

— Расскажи про этих колдунов, побольше. Вернее… Для начала, ещё раз про то, почему решила меня к ним приписать. Ведь разве я похож на какого-то там благородного, представителя этих кланов, или что они там образуют? Какой из меня колдун?

— Ну… Не похож. И что? Полным полно же рождается бастардов! Иногда встречаются недобитки из тех, у кого были способности, но кто не смог войти в правящие кланы. А ещё, по тебе же видно, что варвар. Среди диких племён встречаются сильные колдуны. Мой дедушка был таким…

— Да? И как же он тогда допустил, что твою мать забрали?

— Как, как… Думаешь, кто-то может противостоять Империи?.. Даже самые одарённые одиночки отступают перед её тяжёлой поступью. Империя слишком сильна. В ней слишком много тех, кто может колдовать… А племена варваров, это всего лишь племена. Разрозненные.

— Понятно. Против организации и дисциплины разрозненные кучки не танцуют… Всё логично. И, постой, ты так говоришь, «племена варваров». А сама-то ты себя кем считаешь?

— А никем. Я чужая и там, и тут, — девушка грустно улыбнулась и отвернулась, задумчиво уставившись вдаль.

— Грустно…

— Да не, я привыкла.

— Хм. Ну хорошо, привыкла, так привыкла… Не буду бередить. Давай тогда ко мне лучше вернёмся, ещё есть вопросы. Ты уж прости, но кое-что меня ну очень волнует. Поясни ещё раз, по пунктам. Почему ты уверена, что я именно колдун?

— Так я ж говорила уже.

— Ну ты попробуй снова, по порядку. А я послушаю.

— Ну хорошо. Хотя, что тут объяснять… Впервые я об этом подумала, когда ты уничтожил следы.

— Что?!

— Ну, когда спасал меня.

— Какие следы?.. Как уничтожил?..

— В смысле, какие следы? Ты хочешь сказать, что не делал ничего?

— Чего ничего? Объясни для начала. Я же даже не понимаю, о чём ты сейчас!

— Ну, когда мы убегали из деревни, не оставили после себя следов. Вообще. Ты же возвращался, должен был заметить. Я ещё удивилась — зачем было водить меня кругами, якобы путать эти самые следы, если ты всё равно собирался их скрыть.

— Хм… Ну, допустим. Ладно. Дальше! Ты говорила, что это было впервые. Значит, потом тоже что-то случалось?

— Дальше… Ну, дальше я ещё больше уверилась в этом, увидев, как ты быстро восстанавливаешься. Сначала, следы от плети. Потом… Ты же не видел, что с твоей головой пуля сделала. Кровавая каша. Я уже все слёзы пролила, думала, придётся одной опять…

— А этому не может быть других объяснений?

— Да какие ещё объяснения тут? Разве только… Ты никого из богов не просил об этом?

— Вроде, нет.

— Вот и мне тоже казалось, что нет… Не успел бы. Почему ты так не хочешь признать очевидное? И как вообще можно быть колдуном, и не знать об этом?

— Ну, я что. Я-то только за. Просто неожиданно это, как-то, знаешь… Привыкаю к мысли.

— Нет, ну всё равно не понимаю. Как можно это? Владеть Силой и не знать этого?

— Видимо, как-то можно. Самому бы разобраться. Ты сама-то, колдовать не?

— Нет, к сожалению. Не в дедушку пошла. И не в отца…

— Понятно… Слушай, а где, кстати, можно научиться колдовать? Если я всё-таки колдун? Есть же какие-то академии, школы магии, прочее?

Валерия заливисто рассмеялась.

— Чего я такого сказал?..

— Такой наивный… Да кто будет делиться, ещё и по своей воле, такими знаниями? Каждый род хранит свои секреты. Исключение — Особые Когорты, там много колдунов, их специально готовят. Но, прости, туда не берут варваров. И те, кто приходит туда, возвращаются только вперёд ногами. А ещё они никому, никогда — даже своим родичам, представляешь? — не рассказывают о том, что узнали на службе. Там жуткие присяги даются. Клятвы. Нарушивших, карает сам Рогатый. Не вздумай к ним идти, слышишь?

— Да я и не собирался как-то…

— Вот и не собирайся. И забудь. Никто тебя учить не станет.

— Печально. Вот и толку с того, что я колдун, если ничему научиться не могу?..

— Ну, колдун, пусть самоучка, всегда сильнее простого человека. Хотя… Вообще-то, я не знаю. Но мне кажется, что ты нет-нет, да будешь использовать способности. Пусть неосознанно. Наверное, их можно развивать как-то. Может, даже повезёт раздобыть книги какие-нибудь… Да и в любом случае, такие, как ты, везде ценятся! Особенно среди наёмников.

— Прекрасная перспектива… Вот уж куда точно не собираюсь идти!

— А что, там неплохие деньги…

— Как-нибудь справлюсь. И ты мне вот что ещё скажи. Сама-то не испугалась, что я колдун?

Девушка фыркнула и даже отстранилась от меня, уставившись своими пылающими зелёным глазищами, в глубине которых выплясывали дьявольские танцы бесенята.

— Нет, конечно же нет! Чего мне бояться, теперь особенно? Ты хороший. Помог, взял под защиту, даже когда я не просила. Не стал пользоваться властью, хотя мог. Перед Правдой отказался от претензий, хотя опять же имел полное право на меня. Это же мечта! А попасть в клан колдуна, ну, многие же только мечтают об этом. Ты, может, ещё и вспомнишь всё. Вдруг выяснится, что ты из какого-нибудь известного рода?.. И тебя признают?.. Хотя, нет, не надо известного… У них там все браки расписаны… — Валерия увлеклась, продолжая одной ей понятные логические цепочки, и, казалось, я ей уже не нужен. Но всё же перехватила мой удивлённый взгляд, и сбилась: — Что?.. Что-то не так?

— А какое дело тебе до, прости, браков в моей предполагаемой семье?

— Ну… Так… Я тебе, всё-таки, не нравлюсь?..

Глаза моей собеседницы стали быстро набухать слезами, и пришлось спешно принимать меры к её утешению, уверяя, что ничего плохого не имел в виду и просто самому такие перспективы даже и не приходили в голову, попутно думая про себя, за что, мол, свалилось на голову такое «счастье».

Пережив и поборов бурю эмоций, почти что с громом и молниями, во всяком случае — с проливным дождём точно, мы ещё поболтали ни о чём, а потом я замолчал, размышляя о своём. Вернее, я думал об открывшихся перспективах, и пытался сложить все кусочки мозаики в нечто стройное и непротиворечивое. Но так было только до того момента, пока спокойное течение мыслей вдруг не прервала одна, заставившая похолодеть и болезненно сжаться всё внутри.

— Слушай… Ты же говорила, там, в деревне… Прорыв, или что случилось… Это мог сделать колдун.

— Ну да, говорила.

— А… — я задумался, не зная, как подвести, и какими словами выразить напугавшую меня догадку.

Валерия смотрела непонимающе, а потом, видимо, сама догадалась:

— Ах, так ты про то!.. Нет, подобное мог сотворить только очень сильный чародей. Точно не самоучка, который не осознаёт себя. Не переживай!

Я кивнул, якобы согласившись. Но довод меня, если честно, совсем не успокоил. Какое-то время никак не получалось отделаться от мысли, что хоть и поневоле, хоть и с исчезающе малой вероятностью, но всё же… Всё же, я сам мог оказаться истинной причиной гибели Гурта и всего населения деревни. Слова Валерии про «сильного колдуна» не убедили, ну совсем.

Ведь если принять одну безумную гипотезу, о существовании сверхъестественного, и о том, что я имею к нему отношение, то совсем недалеко и до другой. Которая терзает сердце одним своим существованием и осознанием того, что ничего уже не вернуть и не исправить.

Происходящее вновь стало казаться дурным сном, чьим-то розыгрышем. Мне требовалось хоть какое-то вещественное подтверждение. Не увидев нечто своими глазами, не потрогав своими руками, я не был готов принять его. С другой стороны, я прекрасно понимал, что нельзя отмахиваться от самой возможности существования чего-то только потому, что оно не укладывается в рамки привычного уклада и миропонимания.

И я бы соврал, сказав, что не рассматривал ситуацию и с положительной точки зрения. Ведь то, что сделано, уже сделано, прошлого не вернёшь. Надо жить будущим. А в нём не самый плохой вариант — оказаться колдуном, тем, кто представляет в этом мире какую-то реальную силу, а не просто мальчишкой-варваром, которого может обидеть каждый встречный. Соблазн немаленький, даже несмотря на все проистекающие из этого последствия.

Обкатав ситуацию со всех сторон, успокоившись и внутренне смирившись с возможными исходами, я пришёл к окончательному выводу — требуется всё как минимум проверить. Ведь пока остаюсь в неизвестности, покоя не будет, это наверняка.

Вечером, после машинально выполненных работ по разбитию лагеря, приготовлению еды и прочего, когда мы остались наконец наедине, я решительно пресёк все попытки Валерии опять склонить меня ко всевозможным непотребствам и игрищам, и попросил продолжить рассказ про эту непонятную «магию» и про тех, кто её пользует.

Девушка заметно расстроилась, но, выслушав мои доводы, всё же согласилась: как-никак, вопрос серьёзный. И, великодушно приняв в качестве компромисса мою руку на своей груди, продолжила проводить ликбез.

Из того, что я ещё не знал но знала моя спутница, осталось уже совсем не много, и это были всё больше слухи, «как люди говорят» и тому подобное. Но я жадно выпытывал любую мелочь, всё, что девушка только могла вспомнить, терпеливо раскладывая факты по полочкам, систематизируя, и серьёзно жалея, что некуда и нечем записать…

В конечном итоге, я уяснил себе несколько вещей — конечно, с некоторым допущением, что любой из постулатов может оказаться ложным. Само по себе, это колдовство — не есть что-то особенное, нет, это всего лишь перенаправление жизненных сил на выполнение некоей «внешней» работы. Нечто наподобие сокращения мышц, или мыслительного процесса, что-то, что совершается не физическим телом, а чем-то вроде его астрального отражения, и ровно так же может тренироваться, а также приводить к усталости и даже истощению.

Магические воздействия могут выполняться как «грубо», «голыми руками» — сырой силой, так и через «инструменты» — заготовленные заранее каналы и схемы, направляющие жизненные силы в нужную сторону, и придающие им необходимую форму. Второй подход, в частности, используется не обладающими способностями, которые могут только использовать зачарованные кем-то умеющим предметы.

По части «форм», которые принимает колдовство, я оказался слегка огорошен тем, что ни про какие фаерболы, молнии и прочее, Валерия не знает, и по её словам видимых спецэффектов у творимой волшбы обычно нет. Просто кто-то становится быстрее, сильнее, удачливее, на кого-то, наоборот, наваливается немощь, болезни, неуклюжесть или частичная слепота. Доспехи и защитные амулеты приобретают дополнительную прочность, способность отражать чужие чары, а оружие становится острее и пробивает наведённые вражескими чародеями невидимые барьеры. Даже сильный колдун, как правило, не способен убить мгновенно, проигрывая любому бойцу в рукопашной схватке.

Не было известно девушке ничего и о каких-либо ритуалах, произнесении заклинаний, жестах, рисовании пентаграмм, рун и прочего. Она очень удивилась этим моим предположениям, якобы с невидимыми сущностями можно работать таким образом. Магические посохи, волшебные палочки, свитки и прочее тоже оказались вещами тут если и известными, то не так широко, чтобы она где-то слышала о них.

Также выяснилось, что существуют некие условные градации чародеев по силе, что-то наподобие «ученик», «подмастерье», «младший колдун» и тому подобное, и по специализациям — кто-то лучше работает с сырой энергией, кто-то — специализируется на сложных и долго создаваемых конструкциях, кто-то — на зачаровании физических предметов, кто-то — на работе с живыми, не способными прибегать к магии самостоятельно.

И вот на этом, к сожалению, вся известная Валерии информация полностью исчерпывалась. Засыпать мне пришлось с неким чувством неудовлетворённости, и вовсе не из-за ворочающейся под боком девушки. Главные вопросы — как понять, колдун я или нет, и если да — то как использовать свои возможности, так и остались неотвеченными. Но цель, по крайней мере, стала ясна, пусть я и понятия не имел, как её достичь.

День проходил за днём, а у меня всё никак не получалось избавиться от навязчивой идеи. Если поначалу гипотетические способности к управлению сверхъестественным воспринимались скорее скептически, я хотел скорее подтвердить, что ничего не могу, на том успокоится и убедить Валерию, что она ошибается, но со временем невольно втянулся, и поймал себя на том, что стремлюсь уже получить именно положительный результат, едва ли сам в него не уверовав. Наш небольшой караван полз дальше и дальше вперёд, к неведомой мне цели, а я всё не оставлял безуспешных попыток укротить неведомое воображаемое колдунство. Больше всего это напоминало попытки шевелить ушами, хвостом, или какой-то ещё отсутствующей конечностью.

Мы с Валерией довольно быстро приноровились к своим, на самом деле, не такими уж и хитрым обязанностям. Даже гномы стали меньше ворчать, или я перестал обращать на это внимание. Свободное время было, в основном, в дороге, когда не спал и ничто не отвлекало от постоянных бесплодных экспериментов. О них не знал никто, кроме моей спутницы, которая очень хорошо научилась распознавать моменты, когда я погружался в себя и пытался сосредоточиться на всех этих «внутренних чакрах» и прочей воображаемой лабуде, и тут же начинала ластиться, крутить попой перед лицом, и прочими способами сбивать с рабочего настроя. Я так и не понял, специально она это делает, или оно у неё всё как-то само получается.

С гномами отношения оставались всё такими же непонятными — они словно специально дистанцировались от нас, держались на расстоянии. Часто говорили на своём языке, непонятном ни мне, ни Валерии, кучковались и ели отдельно, а иногда, отослав нас подальше, принимались распевать хором свои песни. Почему-то делать это при свидетелях подгорные жители отказывались наотрез.

Не скажу, что меня всё это радовало, но, во всяком случае, нам платили, мы были сыты, при деле, и могли чувствовать себя в относительной безопасности. Так я, во всяком случае, думал, до тех пор, пока мы не столкнулись с одним старым знакомцем…

Дорога, по которой тащились наши повозки, была ни разу не оживлённая, и каждый встреченный путник становился событием, поводом остановиться и немного поболтать, обменяться последними новостями. Поэтому те несколько человек с ослами в поводу, идущие навстречу, сначала вызвали неподдельный интерес и предвкушение хоть какого-то развлечения.

Я так и пребывал в радостном расположении духа, пока не заметил, что бегущий возле повозки Рекс начал злобно рычать, чуть было не кинувшись вперёд — еле-еле успел отдать команду: «Стоять!». Само собой, я тут же и сам напрягся, подняв глаза, вгляделся внимательнее… Тут же поняв, что меня внимательно и бесстыдно рассматривают. И делает это тот самый тип, который пытался пленить Валерию, ранил пса и сбежал от меня тогда, в лесу.

Спутники его показались мне незнакомыми и никакого внимания на нас не обращали. Видимо, случайные попутчики. Или — сообщники.

Отведя взгляд от меня, мужик прошёлся им по Валерии, с очень не понравившимся мне выражением, после чего повернулся к Тюрину и ответил тому что-то. Смысла беседы я уловить не смог, мы остановились слишком далеко от головного фургона, но я напрягся, ожидая подвоха. Перебирая в голове все варианты — от попытки напасть на гада, до побега в лес — в итоге, решил оставить всё, как есть, и ждать развития событий. Только на всякий случай придвинул к себе свёртки с пистолетом и мечом. И так и сидел, как на иголках, испепеляя нашего врага взглядом, пока тот не закруглил неспешный разговор и не дал команду своим ехать дальше.

Он прошёл мимо с деланым равнодушием, видимо, при свидетелях не собирался «светить» наше знакомство. Подождав, пока ослиный караван минует нас, я свесился с повозки и оглянулся назад. Тот, кому так нестерпимо хотелось пустить пулю вдогонку, шёл последним, полуобернувшись назад. Заметив меня, издевательски ухмыльнулся и помахал рукой. Я никак не ответил, и следил за гадом до тех пор, пока тот не скрылся за поворотом дороги.

Выпрямившись, я понял, что наши повозки так никуда и не тронулись, а гномы, все как один, пожирают меня глазами. Неприятное ощущение. Тюрин махнул рукой, мол, двигаемся, но сам спрыгнул на землю и встал на обочине, дожидаясь нас. Похоже, предстоял разговор, и вряд ли лёгкий.

И в этом с гномьим предводителем я был солидарен полностью. Сам уже думал, как бы рассказать обо всём — ведь скрывать проблемы от начальства, это последнее дело. Очень не хотелось думать об этом и признавать очевидное, но, похоже, пришла пора прощаться с низкорослыми крепышами.

Когда повозка поравнялась с Тюрином, я хотел её приостановить, но гном протестующе махнул рукой и запрыгнул к нам прямо на ходу. Стараясь взять инициативу в свои руки, я начал сразу, не давая ему времени опомниться:

— Есть проблемы. Боюсь, нам придётся вас покинуть.

— Что проблемы, то я и без тебя понял. Но вот что там и кому «придётся», это обсудим после того, как объяснишь мне всё, человек.

— Нет проблем. Как раз собирался.

И я кратко пересказал историю нашего знакомства с «мерзким», как условно обозвал того типа, а также выложил все свои подозрения, про то, что он явно замыслил что-то нехорошее, и раз не полез делать это сразу, то, скорее всего, или настучит стражникам, чтобы те проверили нас на наличие документов — что может повлечь разоблачение Валерии, и если её признают беглой, то наказания ждут не только её, но и всех причастных — или попробует иным способом навредить. Если второго варианта я не боялся, уж как-нибудь отмахаемся, то с первым, и им подобными… Против государственной машины Империи мы — никто, и если зажуёт её бездушными колёсами, особенно, когда их усердно смазывают всякие «братцы» Валерии и прочие заинтересованные, костей не соберёшь точно. Единственным вариантом казалось снова удариться в бега. Оставаться со слишком заметным караваном значило наверняка подставить и себя, и спутников под удар.

После завершения моей речи повисла тишина. Тюрин в задумчивости оглаживал свою шикарную бороду, смотря куда-то вдаль. Судя по тому, как хмурились его кустистые брови, а на лбу собирались морщины, думы гнома были не самыми радостными. И когда, казалось, молчание стало уже совершенно невыносимым, он наконец заговорил. Слова его падали тяжко, размеренно, как молот на наковальню, и были полны скрытой силы и решимости.

— Сыновья гор никогда не бросают своих. Как камни в кладке, не оставляя щелей, мы всегда встаём плечом друг к другу, единой, нерушимой стеной, против всего остального мира. Ты, человек, сражался с нами. Ты отважно бился против наших врагов, и бился за то, что не принадлежало тебе. Ты не дрогнул, не убежал. Честно признаюсь, в том бою мы бы справились и сами, без помощи. Но тебе дали в руки меч. И дали врага, чтобы сразиться с ним. Всё для того, чтобы проверить тебя, узнать, из какого ты железа. И ты, человек, с достоинством выдержал испытание! Хотя, уже за одно то, что предупредил о засаде, уже за то мы все в большом долгу перед тобой. И с радостью вернём его, если будет надо.

Неожиданно пафосная для Тюрина речь, обычно он говорил просто и понятно. Меня пробрало до самого нутра. Такое смысловое содержание… Было от чего воспарить в небеса. Неужели у нас действительно появились друзья в этом мире, кто-то, кто будет готов поддержать, кому мы не безразличны? Но гном не закончил, и я жадно ловил каждое слово, боясь поверить тому, что он говорит:

— Я даже больше скажу, человек! Вся эта дорога, ваша работа, наши придирки — это всё тоже было испытанием. Прежде, чем принять кого-то в свой круг, мы обязаны увериться в нём на всю глубину, а не лезть разрабатывать пустышку, польстившись на богатые верхние залежи. Поверь, это необходимость. Просто потому, что тот, кого наш Род назовёт другом — станет почти полноправным членом нашей большой семьи. И если потом выяснится, что в приёмыше есть каверны… Это останется лежать на всех нас тяжким камнем, несмываемым пятном ржавчины. Потому что отменить решение уже будет нельзя. Надеюсь, тебе это понятно? — Тюрин говорил, смотря на меня, будто Валерии не существует. Но я понимал, что поднимать вопрос о девушке сейчас преждевременно.

— Предельно понятно… Это большая честь.

— Да, человек. Ты прав. Удостоившихся такой чести, чести стать другом рода Огненной Бороды… Их очень мало. Это не большая, это, огненные духи меня раздери, огромная честь!.. Останови повозку. Эй!.. Тормозите!.. Все сюда!.. Объявляю сход!..

Повозки, одна за другой, были остановлены, и гномы подошли к нам, обступая тесным кружком. Мне и Валерии пришлось спрыгнуть на землю, повинуясь приглашающему жесту Тюрина. Казалось, всё вокруг просто набухло торжественностью момента, ощущение причастности к чему-то необычному заставляло смотреть по сторонам во все глаза.

Когда всё погрузилось в выжидающую тишину, Тюрин продолжил свою речь, громко, чеканя каждое слово:

— Перед Правдой! Мы, сыновья гор из рода Огненной Бороды, в составе Тюрина, сына Глаина, наследника Каменного Престола рода!..

Шагнув вперёд, гном сделал тот самый, знакомый мне уже давным-давно жест призыва «Правды». Близко посаженные глаза подгорного жителя, смотревшие на меня не отрываясь, казалось, высверливают дыры, физически ощущалась некая исходящая от гнома сила. И, судя по происхождению, было понятно, откуда она взялась — явно этот не-человек сызмальства приучен командовать.

Тем временем, Тюрин продолжал:

— …в составе Барина, сына Верина, Главного Летописца рода!

Рыжебородый матерщинник, непривычно серьёзный и молчаливый, тоже осенил себя знаком. А я еле сдержал удивление — никогда бы не заподозрил в этом шумном балагуре, забияке и любителе сквернословия того, кто хотя бы умеет держать в своих толстых пальцах перо… А он, оказывается, не просто умеет, а отвечает за это у целого гномьего клана!

— …в составе Волина, сына Двалина, Главного Воеводы рода!..

Во всех смыслах самый крупный из гномов — светловолосый обладатель устрашающей физиономии, «украшенной» жутким шрамом, а также вплетённых в бороду красных лент, громового голоса и неиссякаемой жизнерадостности, повторил ритуал.

— …в составе Берина, сына Всталина, Старшего Искателя Правды рода!..

К первым троим присоединился гном в смешных круглых очках, редко говорящий, и потому так и оставшийся для меня тайной за семью печатями.

— …в составе Мерина, сына Толина, Старшего Рунознатца рода!..

Несложные действия по призыву «Правды» выполнил самый частый собеседник и протеже Барина, черноволосый, с очень простой и открытой физиономией, выглядящий сильно моложе и мельче своих товарищей.

— …в составе Коина, сына Морина, Старшего Купца рода!..

Последним Тюрин назвал старшего члена команды, или, во всяком случае, внешне похожего на такового — седого как лунь, с изборождёнными морщинами лицом, но всё ещё бодрого, быстрого и выносливого.

— …решили — человек, именующий себя Фенрисом, отныне может считать себя другом рода Огненной Бороды!

Говоря последнюю фразу, наследник Каменного Престола подошёл ко мне и протянул какую-то каменную штуковину, похожую на ту бирку, что досталась мне от кузнеца, после чего замолк, и стало внезапно тихо. Мне показалось даже, будто слышу, как бьётся собственное сердце.

А ещё я почувствовал неловкость от тянущейся всё дольше и дольше паузы, но что в таких ситуациях положено говорить, не имел даже малейшего понятия. Осознавая, что риск каким-то образом ошибиться слишком велик, я поспешил сознаться в своей некомпетентности — уж лучше так, чем топтаться по чужим обычаям, настраивая против себя этих нежданно-негаданно приобретённых друзей.

— Я… Очень благодарен роду Огненной Бороды. За оказанное… Доверие. Но я просто не знаю, что у вас положено в таких случаях говорить и делать. Боюсь как-то невольно ошибиться, задеть чувства гномов… Если объясните всё, какие нужны ритуалы, фразы… Я это сделаю!

— А ничего не нужно, человек. Род, в лице нас шестерых, принял тебя!

Гномы внезапно утратили всю свою серьёзность, наперебой кинувшись поздравлять. Как тогда, когда меня привели от лекаря. Я попытался спастись, но безуспешно, и, наверное, только чудом рёбра остались целы после всех этих медвежьих объятий. Откуда-то появился рог и бурдюк, который наполняло нечто крепко-алкогольное, коротышки начали что-то напевать, сначала тихо, потом всё громче и громче…

Во время всего этого безобразия Валерия тихонько жалась ко мне, смотря по сторонам ошалелыми глазами. Из рога с напитком, протянутого мне и которым я посчитал правильным поделиться с девушкой, пригубила только чуть, но этого с лихвой хватило, чтобы щёки её начали пылать красным, а глаза заблестели и чуть-чуть потеряли фокусировку. Рекс носился туда-сюда, не понимая, что происходит, и, казалось, вот-вот начнёт лаять, мол: «Люди добрые, да это что ж это деется-то! Что творится! Мне моего хозяина как, надо спасать, или это двуногие просто играют, как неразумные щенята?».

Пострел, который тоже наворачивал круги над поляной, внезапно уселся мне на плечо. Уже слегка нетрезвый, я повернулся к птице, со значением косящей на меня своим умным глазом. Запустив руку в карман, протянул на ладони щепотку зерна, из запаса, специально отложенного именно для этих целей утром. Угостив пернатого, ещё и пригладил его перья.

— Как же жалко, что ты не умеешь говорить, птиц!

В тот момент мне было действительно невообразимо грустно оттого, что Гуртов выкормыш бессловесный.

А потом я отрубился.

— Пиастры! Пиастры!

Что за вопли? Самочувствие мерзкое и без того, а тут ещё и этот противный голос над ухом. Незнакомый голос…

Резко распахиваю глаза и подрываюсь, пытаясь сесть. В свете последних событий незнакомый голос может идти только в связке с очень нехорошими событиями. Одно лишь осознание этого превращает кровь в жидкий лёд, который с трудом проталкивается по сосудам лихорадочно колотящимся сердцем.

Но голова адски кружится, и вместо того, чтобы принять частично вертикальное положение, я заваливаюсь на бок. Запоздало приходит гениальная и совершенно логичная мысль, что сначала-то надо было попробовать оглядеться из-под опущенных ресниц, притворяясь спящим, или вообще просто полежать и послушать. Но теперь уже поздно…

— Птица Говорун, отличается умом и сообразительностью!..

Голос продолжает скрипеть где-то рядом. А у меня наконец-то получается сфокусировать взгляд и распознать картинку вокруг.

Повозка, видимо, одна из наших. Я внутри. Собственно, ситуация привычна, уже было совершенно так же после ранения. Только надо мной сидела Валерия… А, собственно, вот и она. Не рядом, а на том месте, где должен находиться я сам — управляет волами. Вроде, в порядке, и не выглядит чем-то обеспокоенной или расстроенной. Меня сразу отпускает. Судя по всему, неприятностей прямо сейчас у нас нет.

— Самка человека!.. Хозяин гнезда проснулся и чистит пёрышки!

После этого, наконец, получается понять и откуда слышу этот голос. Поворачиваю голову… Вот же он. Пострел, мерзкая курица. Да, это точно он. Только когда наш птиц научился говорить?!

Поток сумбурных мыслей прерывает Валерия, налетевшая на меня, будто тысячу лет не виделись. Столь бурное выражение эмоций это, конечно, приятно и тешит самолюбие, но зачем тормошить-то так, мне и без того туго…

— Волчик! Очнулся!.. Негодяй!.. Ох и перепугал опять!

— Спокойней, женщина, спокойней! Если не хочешь, чтобы прямо на тебя… Кое-что сделал. Сколько я был в отключке?..

— Не долго. Око сдвинулось не больше чем на три пальца.

— Хорошо. Как у нас дела? Всё в порядке?

— Да, едем дальше.

— А что случилось-то со мной вообще?

— Так то тебя надо спрашивать. Видимо, перебрал гномьего пойла… Стоял, стоял, а потом возьми, да и шмякнись на землю. Даже никто не успел подхватить.

— Мда. Интересненько… А что с нашим Постерлом?

— Пострел… Он всё это время несёт какую-то чушь, не затыкаясь. Ты почему молчал раньше, что он говорящий?

— Так он никогда и не был говорящим.

— Да? А что он тогда сейчас делает, если не говорит?..

Я специально ничего не отвечаю и прислушиваюсь к самозабвенному монологу в исполнении птыца, который и правда трещит без умолку, судя по всему, совершенно не беспокоясь от отсутствия внимания со стороны аудитории.

— Капитан!.. Судно по правому борту!.. На абордаж!.. Пиастры!.. Вака хороший!.. Дайте мне девочку! Ну дайте же девочку! Хотя бы мальчика! Собачку, кошечку…

— Ох ты ж… Это какой-то поток сознания. Его можно как-нибудь?..

— Нет, мы пытались. Ничего с ним не сделать, орёт и орёт… Такой его трепотни на несколько гномьих обозов хватит.

— …Эй, цыпочка, иди ко мне!.. Дай помну твои мягкие пёрышки!.. У тебя ещё не было настоящего самца, я покажу…

— Я не всё понимаю, что он говорит. Но некоторые вещи… Они… — Валерия мило покраснела.

— Можешь не говорить, я всё понял. Да уж… А что сказали гномы? По поводу наших дел?

— Сказали, будут говорить. Тюрин просил кликнуть, как в себя придёшь.

— Хорошо. Но я пока вздремну немножко, можешь не говорить ему? Что-то дурно до сих пор…

— Не спать!.. Не спать!.. Р-р-рота, подъём!.. Ай лайк зе смел оф напалм ин зе монинг!..

— Есть что-нибудь тяжёлое? Кинуть в него?

— Не надо тяжёлое! Не надо! Птица говорит!.. Свободу попугаям!..

— Ты что, понимаешь меня?..

— Понимаешь… Понимаешь… Я не знаком с тобой, ты не узнаешь…

Поворачиваюсь к Валерии и со значительным видом тянусь к её уху. Пострел тут же замолкает, явно заинтересовавшись, что я скажу, и наклоняет голову набок.

— Валерия, слушай. Ты когда-нибудь ела птицу, запечённую в глине? Очень вкусно должно получиться, просто пальчики оближешь…

— Изверги!.. Людоеды!.. Попугаееды!.. Цыплёнок жареный, цыплёнок пареный…

— А-а-а, мерзкая курица!.. Ну как тебя заткнуть? Есть какое-нибудь покрывало, накинуть на этого полоумного болтуна?

— Да вы крыла моего не стоите!.. Первым делом, первым делом, чистим клювик!.. Ну а пёрышки, а пёрышки, потом…

Следующие несколько минут уходят на попытки поймать неугомонного птица, после чего он, обиженно квохча, улетает, продолжив орать откуда-то со стороны других повозок. Оттуда тут же доносится отборная гномья брань, и по голосу я безошибочно узнаю Барина.

Я откидываюсь назад, пытаясь заснуть… И понимаю — всё, уже не получится. Да и дурнота вроде отпустила.

— Валерия, детка. Слушай, а сбегай, позови всё-таки Тюрина. За волами я пока посмотрю… — переборов слабость, я всё-таки выползаю из глубин повозки наружу. Девушка убегает вперёд, и через какое-то время запрыгивает обратно уже с Тюрином. На жёсткой узкой скамье сразу становится тесновато.

Гном важно оглаживает бороду, и степенно начинает:

— Ну что, друг нашего Рода. У тебя, наверное, опять вопросы?

— Конечно, и много.

— Задавай. Я здесь, чтобы ответить на них… Женщина нашего друга может остаться, то, о чём мы будем говорить, касается и её тоже, — гном останавливает жестом Валерию, которая собирается было покинуть нас. — Спрашивай, человек.

— Собственно, первый вопрос — как раз про мою спутницу. Если я могу считать себя вашим другом, то как насчёт неё?

— А что может быть насчёт неё? Всё просто. Друзья нашего друга — наши друзья. Женщина друга Рода всегда может рассчитывать на нашу помощь, защиту и содействие. Но, само собой, только до тех пор, пока её и друга Рода что-то связывает.

Я задумчиво кивнул, в последний момент сдержавшись, чтобы не сказать, что Валерия никакая не моя женщина. В конце концов, если что-то пахнет как оно, выглядит как оно, и на вкус тоже как оно — глупо утверждать, что это нечто другое. И пусть я по каким-то своим причинам не хочу признавать очевидное, как минимум, для посторонних всё предельно просто и понятно.

Относительно же ситуации в целом… Гномы абсолютно верно придумали всё — Валерия для них никто, и может считать себя членом гномьей «семьи» только до тех пор, пока нас с нею что-то связывает. Пока она что-то значит для меня — она не пустое место для огненнобородых.

Это абсолютно правильно, с прагматично-эгоистичной точки зрения. Через близких людей всегда легче всего воздействовать, шантажировать, запугивать. Так что, для гарантии полной лояльности кого-то недостаточно обеспечить безопасность одному ему, нужно то же сделать и для всей его семьи. С точки зрения человечности, если такие категории применимы к представителям изначально «нечеловеческой» расы, всё ещё проще — чтобы друг был доволен и счастлив, надо, чтобы и в его окружении всё было хорошо.

Но это работает до определённого момента. Как только наши пути разойдутся, всё изменится в одно мгновение. Валерия что-то весит в глазах гномов только до тех пор, пока имеет какое-то значение для меня. Что опять же верно — люди сходятся, расходятся, ссорятся, мирятся. Неизвестно, какие отношения у нас будут уже через руки, руки рук, несколько зим, что уж говорить о более долгих периодах. А гномы живут долго. И привечать шлейф из таких «бывших» им ну совсем не с руки.

Что самое главное, Тюрин и не подумал скрывать этого циничного подхода, прикрываясь какими-то красивыми словами и фразами. Сказал всё честно, практически в глаза моей спутнице. За это я начал уважать наших спутников ещё больше.

— Хорошо. С этим вопросом всё понятно, и возражений у меня лично нет. Тогда следующий — как мы будем бороться с теми неприятностями, которые, возможно, ждут нас впереди? Я про того типа, с которым мы столкнулись на дороге.

— А вот это, человек, вопрос очень хороший. Ради этого разговора, собственно, я и просил позвать, когда ты придёшь в себя.

— Что же, я слушаю.

— Как ты, наверняка, знаешь, для нас, гномов, такие понятия как дружба и честь — не пустая порода. Тот, кто получил право называться другом Рода, может всегда рассчитывать на помощь и защиту со стороны любого представителя Рода. Достаточно только показать тот знак, что я дал тебе. Но… Есть кое-что ещё.

На этом Тюрин значительно замолк, хмурясь. Судя по всему, он собирался сказать что-то не особо приятное.

— Дело в том, человек, что мы на территории вашей Империи сейчас. А, как известно, со своей киркой, в чужую шахту не лезут… Хочешь-не хочешь, но мы подчиняемся местным законам. Не говоря о том, что если дойдёт до прямого столкновения, ваши маги и легионеры сомнут нас легко. Даже несмотря на то, что мы шестеро — далеко не последние воины. Но если что-то такое случится, наше поражение будет просто вопросом времени. Выследят, загонят, убьют. И… К чему я качу этот камень. Просто хочу честно сказать, что, к сожалению, мы не сможем дать вам защиту, если вдруг выяснится, что ваша бумага поддельная, и Валерия на самом деле не твоя рабыня.

— Это я понимаю и не хотел с вашей стороны ничего такого. Единственное, что хочу напомнить — ведь они пытались сделать Валерию рабыней противозаконно.

— Если всё то, что она рассказала, правда — боюсь, что вы ничего не докажете. В ваших судах деньги играют очень большую роль. Скорее всего, всё необходимое уже оформлено надлежащим образом, и для любого представителя власти девушка является нарушительницей, которую ждёт наказание. А ты, и все мы — гнусные сообщники. И не говори мне, что это неправильно. Это ваши законы, у вас именно так дела и делаются.

— Ты говоришь «у вас»… Да я имею ко всему этому отношение не больше, чем ты! В гробу видал я такую империю!

— Ты человек, и эта империя ваша.

— Не моя она. И почему всё так странно? Почему не решать все эти вопросы через ту же Правду?..

— Потому что это не нужно никому. Если честно заключать сделки, честно судить — на что жить всем вашим торговцам, судьям, правителям? На территории Империи, ты будто не знаешь, обращения к Правде очень не поощряются, кое-где даже официально запрещены.

— Не понимаю… Есть такой удобный инструмент, и его нельзя использовать? Бред! Но ладно, это не важно сейчас. Вернёмся к нашему вопросу. Я так понял, Тюрин, ты подводил к тому, чтобы сказать, что вы не сможете дать нам защиту, если на нас наедут местные власти?

— Да. Единственное, что нам в таком случае останется — отплатить кровью за кровь вашим обидчикам. Это уже по закону, и если ты скажешь, что друг гномов, очень многие просто побоятся с тобой связываться. Стража и легионеры, к сожалению, к этим «очень многим» не относятся.

— Хорошо. Значит, нам всё-таки придётся уходить в бега…

— Не совсем. Мы думали, советовались. И решили следующим образом. Нам надо разделиться на время, — с этими словами гном запустил руку за пазуху, и достал оттуда свёрунтый трубочкой пергамент, на котором оказалась очень грубо нарисованная карта.

— Сейчас мы находимся здесь, — толстый палец ткнул куда-то в полоску, видимо, отображающую дорогу. — Позавчера вышли из Василёвки, вот она, дальше идём через Овраги, до них ещё несколько дней, это почти всё время на восток, потом до Красного Брода, это уже в сторону юга, а оттуда — снова на восток, в Торн. Вся дорога займёт около двух рук. В Торне порт, в котором мы планируем нанять корабль и отплыть на север, в Южную Гавань, и оттуда отправиться в северную столицу, Аноград.

— Ну, вроде бы более-менее понятно. Вот та деревня, в которой мы встретились… Где-то там находится та, откуда я, можно сказать, родом… Горы, вот они, да… Всё, кажется, я сориентировался.

— Прекрасно. Запоминай, человек. Карту дать не смогу, она нужна нам самим. Если тот ваш злодей сообщит страже — а ближайшая застава находится в Василёвке — то нас проверять будут уже в Оврагах. Возможно, если он по какой-то причине задержится, нас будут ждать у Красного Брода. И, совершенно наверняка — на въезде в Торн.

— Понятно. И каково ваше предложение?

— Вам надо войти в город независимо от нас. И, желательно, добраться туда раньше, не заходя по дороге в населённые пункты и не попадаясь на люди.

— То есть, нам предстоит вернуться к тому, от чего ушли…

— Да. Но в Торне, после того, как сядете на корабль — считайте, вы в безопасности. А в Северных Провинциях никто ничего проверять точно не будет, там нравы проще, и весть так далеко вряд ли дойдёт.

— Понятно…

— Мы дадим вам припасов в дорогу и необходимое снаряжение. Желательно, чтобы вы отделились от нас как можно раньше. Нас могут проверить и на ходу.

— Хорошо, нет проблем. Валерия… Ты как, готова опять уходить в леса?

— Да, а что делать?..

— Тогда, наверное, уже утром выйдем, отдельно от вас.

— Так будет идеально. И лучше идите по дороге, так быстрее. Просто вовремя сворачивайте, если услышите приближение кого-то. Если сильно задержитесь в пути, долго ждать вас не сможем.

— Принято.

— В Торне ищете заведение «Хромой Пони». В нём спросите Малыша. Он занимается вопросами подготовки экспедиции и найма судна. И… Не переживай, человек. Всё не так плохо, и мы в обиду вас не дадим… — Тюрин хлопнул меня по плечу своей тяжеленной ручищей, и, спрыгнув на дорогу, засеменил к едущим спереди повозкам.

А я погрузился в глубокую задумчивость, пытаясь восстановить в памяти карту. Всё то время, что она была у меня на глазах, я старательно изучал и запоминал её. В частности, от моего взгляда не укрылся крест в верхней части карты, нарисованный явно позже всех остальных линий и обозначений. И находился он вовсе не в Анограде, а довольно далеко от него, за территориями, обозначенными как «Великая Равнина», в горах. Значило ли это что-то? Без понятия. Но, на всякий случай, я сделал зарубку в памяти.

Прощание с гномами получилось долгим. Вечером, у костра, нам не дали уйти к себе, а впервые оставили в своём кругу. По рукам ходил регулярно наполняемый рог, наружу, казалось, вытащили все запасы, какие только были. Алкоголь, как у меня закралось лёгкое подозрение, с примесью чего-то легко-наркотического, песни на незнакомом языке, жар костра грели душу и тело, и не меньше — искренне сказанные тёплые слова и ощущение причастности.

В предрассветных сумерках, когда мы уже собирались уходить, так ни разу за ночь и не сомкнув глаз, нам выдали провиант, немного денег, и массивный металлический прибор, определяющий стороны света. После этого каждый гном подошёл и вручил ещё и что-нибудь от себя, лично.

Тюрин подарил расшитый бляхами и украшенный рунами пояс, по его словам, дающий некоторую защиту от вредоносных чар. От Барина достались добротные и удобные ножны как раз для моего меча, оказывается, он их мастерил всё это время, втихую. Волин торжественно вручил засапожный нож, простой, без каких-либо украшений, но даже невооружённым взглядом было заметно его качество.

Подарок Берина оказался самым двусмысленным — крохотная пилка из какого-то особо прочного материала, способная разрезать металл, и телескопическая отмычка, и всё это с хитроумными креплениями, чтобы прятать в бороде или волосах. Обычно молчаливый гном, поблескивая стёклами очков, из-за которых не получалось разглядеть выражения глаз, сказал всего несколько слов — что надеется на то, что не будет такой ситуации, где все эти предметы смогут пригодиться, но если вдруг… Лучше быть готовым.

Знаток рун Мерин поделился свистком, по его словам, отгоняющим как диких зверей, так и способным частично рассеять чужое колдовство. А старик Коин выдал крошечные весы с набором формочек, предназанченных для взвешивания различного типа монет, предметов и сыпучих материалов, использующихся для меновой торговли, самое надёжное средство для борьбы с надувательством и фальшивомонетчиками.

Оставляя позади своих новых друзей, я не мог отделаться от чувства грусти и печали. Очень хотелось надеяться, что наши пути ещё пересекутся.

Море. Мы вышли к нему к вечеру десятого дня. Ещё издалека я начал различать шум прибоя. Он был одновременно и похож, и не похож на ставший уже привычным шелест листьев, звук, который преследовал нас каждый день и каждую ночь, под который мы засыпали и просыпались. С каждым шагом далёкий приглушённый рокот становился всё ближе и громче. Местность сильно понижалась, мы шли почти всё время под гору, и когда перевалили через вставшую прямо на пути невысокую гряду… Поняли, что там, впереди, лес кончается. Совсем. А между стволов уже можно разглядеть воду, блестящую на солнце. Забыв об усталости, не сговариваясь, мы кинулись вперёд, и бежали, пока не оказались на самом берегу.

Это было прекрасно. Видеть армию идущих друг за другом волн, с плюмажами пенных барашков на прозрачных головах, смотреть, как они бессильно разбиваются брызгами где-то там, внизу, о неприступные стены скал… А это чистое небо до горизонта! После лесной глуши и непролазных чащ, где жалкие клочки недоступной синевы можно было увидеть только сквозь переплетения ветвей, иногда на болотах и старых пепелищах, редких полянах, оставшихся, судя по всему, от брошенных хуторов или деревень, или вдоль узких просек, почему-то гордо называемых местными дорогой…

— Как красиво!

Валерия, судя по всему, тоже прониклась, и стояла, завороженно глядя вдаль. Скользнув по девушке взглядом, я скинул с натруженных плеч мешок, шагнул к ней и приобнял сзади. В этот момент очень хотелось разделить со спутницей всё то, что я чувствовал, весь этот восторг и умиротворение, и это показалось лучшим способом.

Девушка доверчиво прижалась ко мне, и я вдруг понял — да это же первый раз вообще, когда я позволил себе обнять её, вот так вот явно, не стыдливо прикрывшись темнотой, а среди бела дня, при солнечном свете! Всё это время мы постоянно были рядом, часто прикасались друг к другу, сидя, стоя, в конце концов, спали под одной шкурой, и даже не всегда спали — но вот так вот, как сейчас, подобного я ещё ни разу не делал. То ли виной этому какие-то внутренние барьеры ещё из прошлой, забытой жизни, про которые я ничего не помню, но которые существуют где-то глубоко в сознании, то ли сыграло роль «вживание в роль», в соответствии с которой Валерия мало того, что парень, так ещё и моя собственность… Не знаю. Но шокирующий факт на лицо.

Откинув все эти мысли и прекратив самоанализ, совершение сейчас, я ещё сильнее прижал девушку к себе. Если уж ломать заведённый порядок, то ломать его полностью. Сделал один шаг — стоит делать и второй… Руки сами собой скользнули вниз, с тонкой талии на бёдра. Я буквально впился пальцами в них. Валерия откинула голову мне на плечо. Повернула своё лицо ко мне, наши губы встретились. И какое-то время было просто не оторваться друг от друга.

Момент был прерван хлопаньем крыльев и воплями:

— Мне не нравятся эти матросы, мне не нравится этот корабль… Тысяча чертей!.. Скрипит потёртая Констанция!..

Пострел, которого неуёмное любопытство увлекло вперёд, наконец вернулся, чтобы осчастливить нас своим обществом. И я не удержал смешок, настолько дурацкими и неуместными казались все эти фразы сейчас. Валерия тоже хихикнула и ловко выскользнула из моих объятий, выглядя при этом предельно довольной, примерно как кот, съевший всю сметану мира.

Блеснув белозубой улыбкой, девушка спросила:

— Ну что, «хозяин гнезда»? Пойдём, поищем путь вниз?

— Пошли, «самка человека»!

Мы оба рассмеялись, и под вопли неугомонного птица, в потоке словесного поноса которого пусть иногда и мелькали осознанные фразы, но случалось это не чаще раза в несколько дней, пошли искать спуск. К болтовне Пострела за время пути мы уже успели привыкнуть, просто не обращали на неё внимания и воспринимали как фон.

Нормальной дороги к воде долго было не найти, но, в конце концов, мы оказались сполна вознаграждены за долгие поиски. В одном месте, под скалами, обнаружился самый настоящий песчаный пляж! Спускаться туда, правда, оказалось довольно неудобно, и Рекса с вещами пришлось оставить наверху.

Уже снизу, скидывая с себя одежду и поняв, что Валерия не спешит последовать моему примеру, до меня дошло ещё одно «удивительное и невероятное». Я ведь ни разу не видел её полностью обнажённой! Если не считать того, что происходило по ночам, в кромешной темноте, в лучшем случае — при свете лун, и, обычно, под прикрытием шкуры. Сейчас, необходимость раздеться так явно тяготила и смущала девушку, что пришлось помогать, преодолевая лёгкое, скорее формальное сопротивление. В душе забавляясь контрасту между этой стеснительной и прячущей глаза дневной Валерией, и той страстной и раскрепощённой ночной, я взял её за руку и повёл в воду.

Не знаю, сколько времени так прошло. Мы плескались в самом прямом смысле до посинения, потом лежали и грелись на солнце, потом снова лезли в море. Я любовался окружающей красотой и своей спутницей, которая, наконец, перестала зажиматься и пытаться закрывать себя от моих взглядов. И думал — как же, оказывается, бывает хорошо!

Но словно кто-то подглядывал и ждал именно такого момента. Когда я в очередной раз косил глазом на лежащую рядом Валерию, наслаждаясь идеальными изгибами стройного юного тела, и лениво размышляя о том, что можно бы уже заняться и чем-то ещё, кроме безобидного плескания в воде и лежания на солнце, рядом захлопал крыльями прилетевший откуда-то сверху Пострел:

— Хозяин гнезда!.. Хозяин гнезда!.. Двуногие рядом!.. Хозяин гнезда, опасность!..

Земля начала уходить из под ног, перед глазами потемнело, а небо завертелось над головой, постепенно набирая обороты. Меня шатнуло, и только с трудом получилось устоять на ногах. Взмахнул рукой, пытаясь опереться на что-нибудь рукой, но она ушла в пустоту…

Неужели конец, неужели всё было зря?! Неужели не уберёг?! Мать, мать, мать!.. Где, когда, почему недоследил?.. Что случилось?.. Как это могло произойти?.. Кто-то успел выстрелить, а я не заметил? Или они сделали что-то с девчонкой ещё раньше? Что это вообще?!

Мысли метались роем злобных ос, хаотично, сбивая друг друга и больно жаля душу. Я даже не отгонял их, позволяя самым пугающим предположениям впрыскивать в себя яд отчаяния. Какая разница, если беда уже случилась? Когда наихудшее, что могло произойти, произошло?..

Всё это внутри меня, с момента понимания, что случилось страшное, заняло считанные мгновения. Испугано трепещущее сердце не успело сделать и нескольких ударов. На дрожащих, в прямом смысле подгибающихся ногах я сделал несколько шагов вперёд. Не время стоять и посыпать голову пеплом. Надо действовать, пытаться спасти то, что ещё можно — если, конечно, ещё не всё потеряно…

Когда уже был около Валерии, взгляд, лихорадочно искавший хоть какие-то зацепки, хоть что-то, что помогло бы найти разгадку произошедшего, заметил некую странность. Прямо под девушкой, в том месте, где она лежала, проходила линия промороженной земли, буквально заледеневшей, от неё даже на расстоянии веяло холодом. И линяя эта была слишком ровной для чего-то естественного, имевшего природное происхождение.

Заметил я её, только когда уже почти наступил. Ногу удержал в воздухе машинально, в последний момент. А продолжая вглядываться, начал замечать всё больше подозрительного и необъяснимого. Так, губы Валерии посинели, будто она сильно замёрзла, а кожа в некоторых местах буквально покрылась инеем. И девушка не дрожала, нет. Но в том, что ей очень холодно, у меня почему-то больше не оставалось сомнений.

Казалось бы, куда уже может быть хуже? Та, которая доверилась мне, лежит, скованная непонятным недугом, и неизвестно, получится ли её спасти. Мы находимся в какой-то аномальной зоне, где, видимо, каждый шаг может стать последним. Но… Жуткий, потусторонний скрежет, раздавшийся где-то совсем неподалёку, заставил волосы по всему телу встать дыбом. Рядом зарычал, испуганно задрожав, Рекс. Судя по всему, эти проблемы с Валерией оказались только аперитивом, лёгким разогревом перед истинным, первобытным ужасом. Это ощущалось почти физически. Откуда-то издалека, снизу, донёсся торжествующий крик… Видимо, наши преследователи радовались, что всё идёт по плану.

Я кинулся к вещам. Узел с «ценностями», где-то там пистолет… Нет, время, не упеваю. Вырвав меч и вытащив из ножен, я развернулся, готовый ко всему. Время сокрушаться и рефлексировать прошло, теперь его оставалось только на то, чтобы бездумно действовать.

Взгляд сразу уловил какое-то движение. Я вгляделся… Сверху, прямо с отвесной скалы, на нас спускалось нечто огромное. Я не сразу поверил в то, что вижу — какое-то время мозг отказывался воспринимать эту картинку, как реальность. Выпученные, фасетчатые глаза, огромные жвала, тёмное, кое-где отливающее ярко-голубым брюхо, быстро мелькающие длинные мохнатые лапы… Огромный паук. который, вдруг сорвавшись, прыгнул вниз — прямо на Валерию!

Заорав, я кинулся вперёд. При этом чувствовал, что сил почти нет, что после долгой погони и взбирания на скалу мышцы просто не слушаются, а окаянный Гуртов меч всё так же слишком тяжёл для меня. Может, хватит на удар. Может, на два…

Не обращая внимания на летящие навстречу крючковатые лапы, краем глаза отметив метнувшегося вперёд Рекса, я вложил в отчаянный выпад всю злобу, весь гнев, всё нежелание пасть здесь и стать пищей какой-то злобной твари, на потеху оставшимся позади имперским егерям.

Крючковатые когти вонзились в меня, но я даже не почувствовал боли, прорвавшись вперёд и вонзив меч прямо в «голову» паука. Насаживая себя всё сильнее на его лапы, одновременно, я насаживал и его на свой клинок.

А потом пришла тьма. Проваливаясь в неё, я даже успел усмехнуться про себя. Видимо, каждая серьёзная драка в этом безумном мире будет для меня заканчиваться примерно одинаково.

— Пр-р-рава руля!.. Капитан, р-р-разрешите обратиться, на гор-р-ризонте вр-р-ражеское судно!.. Право руля!.. На абор-р-р-рдаж!..

Традиционным оказалось и пробуждение. Было скверно до невозможности, даже просто открыть глаза — и то уже потребовало немалых усилий. Но я сделал это. Нужно было срочно разобраться в происходящем. Вызывали подозрения звуки, запахи, и то, что я чувствовал.

Око стояло высоко, буквально пропекая раскалённые скалы своими лучами. Было жарко и душно до невозможности. Вокруг вились мухи, сильно воняло тухлятиной и кровью. Болели полученные в схватке раны, но мельком взглянув на них, я понял, что они уже частично затянулись. Рекс как раз ответственно нализывал самую большую, в плече.

Рядом, прижавшись ко мне, мелким бесом тряслась Валерия. Дрожала, будто мы не пеклись на каменной сковородке. Но, чёрт возьми, она обнимала меня! Живая! Пусть с закрытыми глазами, пусть вся залитая кровью — судя по всему, моей — но она дышала, и как минимум поменяла позу с того раза, как я в последний раз её видел! Это уже одна хорошая новость. Хотя радоваться, конечно, рано. Приподнявшись на локте, я продолжил оглядываться. Где чёртов паук?

Бесформенная туша, натёкшая под нею лужа какой-то зловонной жижи, и торчащий из жуткой головы меч — всё, что осталось от напавшей на нас твари. Даже как-то смешно стало. И это всё, и ради этого те, снизу, загоняли нас сюда? Оно же сдохло от одного удара!..

Конечно, оставалась вероятность, что таких тут много. Так что, радоваться победе преждевременно, надо хоть как-то себя обезопасить от новых нападений…

Перевалиться на бок и начать вставать стало ещё одним испытанием, и когда я уже почти сделал это, моя спутница зашевелилась и вдруг с силой прижала меня к себе.

— В-в-в-олчик. Н-н-не у… не уход-д-ди… Хо-х-холод-д-но… Оч-чень.

Я откинулся и позволил девушке прижаться к себе, приобняв отдавшейся тупой болью раненой рукой. Но позволил этому продолжатья недолго, и, с трудом разлепив слипшиеся губы, выдавил из своей пересохшей глотки:

— Дорогая, нельзя разлёживаться. Могут быть другие твари. Я встану, схожу за пистолетом и мечом…

— Н-н-нет. Н-не б-бой-сь-ся. Эт-то м-м-мо-роз-зный. П-паук. Он-ни од-ди-ночки.

— Точно?

— Д-д-да. П-пока б-б-оят-ться н-не-к-кого. Пока ег-ге-ри в-вызов-вут к-колд-д-дунов, п-пока т-те п-прид-ед-дут… В-в-ремя ест-ть.

— Хорошо. Поверю тебе. — если всё и правда так — хотя непонятно, чего же это наши преследователи ждут каких-то там колдунов, почему сами не могут подняться и расправиться — то нам и правда пока бояться нечего. Ведь те, снизу, не видели, что я прикончил тварь. — Сильно холодно?

— Д-д-да… П-п-паут-ти-н-на м-морозн-н-ого п-п-аук-ка… От н-н-её з-з-зам-м-ерза-ают. Н-н-нав-в-с-егда…

И опять меня обдало как ледяной водой. Наивный. Думал, что всё позади, закончилось?

— Твою мать! Что ж ты сразу-то не сказала?!

— П-п-пр-р-рости. В-в-в-олчик… Я ум-м-мир-раю…

Я прижал девушку к себе, забыв про всё — про раны, про слабость, вообще про мир вокруг. Этот новый удар, когда, казалось, что уж теперь-то точно всё позади, и мы чудом спаслись — это было уже слишком. Мой организм опять потерял контроль, и я ощутил, как по щекам текут горючие слёзы.

Но… Неужели я сдамся так просто? Неужели допущу это сейчас, после всего, что было?

— Не спи! Слышишь! Не спи, говори со мной. Расскажи всё про этих пауков. И… Ты же совсем не могла двигаться. Что случилось?

— Н-не з-зн-знаю. М-мож-же-жет бы-быть т-т-твоя к-кровь.

— Кровь?

— Н-не зн-на-ю. Он-на т-теплая. В-всё х-холод-дное.

— Хорошо.

Если есть хоть какой-то шанс, пусть исчезающий — надо барахтаться. Пояс Валерии, на нём ножны. Последний наш нож — остальные я выменял на еду ещё тогда, давно. Разрез на руке, и красная жидкость начинает струиться вниз, заливая и так уже донельзя перепачканную одежду Валерии.

— Ч-ч-чт-то т-ты д-д-дел-лаешь…

— Пытаюсь тебя спасти. Не спи! Слышишь? Не вздумай засыпать! Обними крепче. Давай, со всех сил…

Она и правда обняла меня. А я — её. Позвал Рекса, заставил лечь с другой от девушки стороны. Даже Пострел, мерзкая, ни на секунду не затыкающаяся птица, на чьи вопли я уже даже перестал обращать внимания, будто их и не было, вспорхнул к нам и устроился у Валерии на боку, сложив крылья.

Нам предстоял новый бой, на этот раз, куда более безнадёжный. У меня скрипели зубы от осознания собственного бессилия, но могучее желание сопротивляться до конца, во что бы то ни стало, поднималось откуда-то из глубин внутри и давало сил.

Опять какой-то кусок жизни выпал. Не помню, в какой момент выключился — помню только, произошло это далеко не сразу. Меня унесло куда-то в неведомые дали, словно через силу оттаскивая от дрожащей Валерии, в которую я вцепился мёртвой хваткой, и шепча: «Отдохни! Ты устал! Ты больше ничего не сделаешь! Отдохни!..».

Тьма пришла… и ушла. Вновь появились чувства. Я услышал странные звуки, тупые удары чего-то по чему-то. С трудом, не сразу, будто пробивая толстую ледяную корку, я вынырнул из цепко держащей глубины забытья. Око уже клонилось к горизонту, судя по всему, времени прошло немало. Очень хотелось верить, что хотя бы меньше суток.

— Хозяин гнезда!.. Хозяин гнезда!.. Самка человека совсем с глузду двинулась…

Собравшись с силами и приподнявшись на локте, я посмотрел в сторону, откуда доносились звуки. И подумал, что, в кои-то веки, полностью разделяю мнение пернатого.

Валерия, живёхонькая и вроде даже вполне здоровая, по крайней мере с первого взгляда, исступлённо рубила и ковыряла мечом тушу паука. Та бессильно вздагивала, противно чавкала, неохотно выпускала наружу хлюпающую слизь, позволяя по чуть-чуть отделять от себя хитиновые пластины… Но, судя по сосредоточенному пыхтению и обиженным взрыкиваниям моей спутницы, всё никак не хотела достигать необходимой кондиции. И девушка всё продолжала и продолжала дербанить несчастный труп.

В какой-то момент даже стало страшновато — оказаться наедине со свихнувшейся девчонкой, у которой в руках меч, когда сам нахожусь не в лучшей кондиции… Но где наша не пропадала! После всего пережитого было просто смешно бояться каких-то там воображаемых глупостей. И я окликнул подругу:

— Дорогая. Паук мёртвый, ему всё равно!

Валерия сначала будто не заметила. А потом вдруг замерла с поднятым над головой мечом медленно повернулась ко мне. По спине пробежал холодок, вид у подруги был ещё тот. Испачканная и местами разорванная одежда, перемазанное кровью, бледное и осунувшееся лицо, тёмные круги под лихорадочно блестящими глазами…

Она сделала шаг ко мне, потом другой. Всё так же не выпуская из рук красиво поблескивающего в закатных лучах меча и не отводя от меня немигающего взгляда. Потом клинок со звоном ударился о камни, а девушка буквально бросилась на меня…

Злобный рык, зубы, впивающиеся в горло… Это то, что я почему-то вообразил. А на самом деле, были слёзы и тоненькие, как-то резко очень сильно исхудавшие, ручонки, обнимающие меня, и прячущееся где-то там, на груди, зарёванное личико.

— Да всё, успокойся. Хорошо же всё, нет разве?

— Волчик! Я думала, это всё!.. Совсем-совсем всё! Конец… А я ведь такая молодая ещё… После морозных пауков живых не остаётся…

— Ну чего ты всё заладила-то, морозный паук, да морозный паук… Не знаю, по моему не паук-то и был. Так, букашка. Страхолюдина, не спорю, но… Я ж с одного удара гадёныша кокнул!

— Кокнул… С одного удара… И после этого будешь говорить, что не владеешь Силой?

— А я что, я ничего. Я его просто ткнул, а оно возьми да сдохни…

— Да, вот именно, ткнул… С морозным пауком простой смертный ни в жизнь бы не справился. Это колдовские твари! От них мечи, стрелы, пули отскакивают! У тех, кто встречается с морозными пауками, нету шансов. Вообще. А их паутина… Если наступишь в неё — начинаешь замерзать, превращаться в ледышку. Это излечить или остановить можно только очень сильные чародейством. А ты — остановил!..

— Я? Думаю, мне бесполезно говорить, что я не делал ничего такого?

— Конечно, ничего такого… Всю кровью своей залил…

— Ну, прости.

— Ещё и издевается… Ух, негодник! — маленкьий кулачок легонько толкнул меня в бок. — Нет, мне определённо повезло с тобой. Кому скажешь… В какой-то деревне, у демонов на куличиках, и такой самородок!

— Сама ты, дорогая, самородок! Будешь обзываться, в следующий раз спасать не буду.

— Да я же не серьёзно…

— Так и я вроде не очень… И ты не хочешь меня просветить-то всё-таки, зачем паука бедного мучаешь? Имела бы уважение к мёртвым. Он тебя просто съесть хотел, а ты его зачем-то в куски рубишь… Нехорошо как-то!

— Да ну тебя… Всё бы посмеяться. А паука, я просто хочу… Сердце его достать. Сердце морозного паука, оно очень ценится.

— Да?

— Да. Вся его магия, паучья, она в сердце сосредоточена. Когда умирает, сердце каменеет, остаётся в виде кристалла. Его потом какой-нибудь мастер может вставить и «подключить» куда-нибудь. Например, в меч. Гномы, говорят, умеют такие штуки делать…

— Хм!..

— Вот-вот. Но если такую штуку продать… Это же много-много денег! Очень много! Можно будет уехать далеко-далеко, купить дом, и забыть про всё и про всех!

— Много раз хм! Ну так это… Что ж ты время-то теряешь тогда? Вперёд, руби этого гада поскорей! И тащи мне сюда его сердце! Ох, какой я стал кровожадный, прям душа радуется…

— Э-э-э…

Многозначительный взгляд скользнул по мне, и пришлось объяснять политику партии:

— Ну что ты, как маленькая-то. Вдруг нас догонят, а я уставший? Так что нет, мне самому никак нельзя… К тому же, я своё дело сделал, первый надрез, так сказать. Да и не знаю, где у этих ваших пауков сердца помещаются, как они там выглядеть должны, как ковырять надо… И раненый я, забыла? Потеря крови, как никак… — последнее было святой правдой. Чувствовал я себя, как после месяца болезни, голова кружилась от слабости. — Так что, давай, Валерия, наше будущее — в твоих руках! И поскорее, нам бы валить уже отсюда. Вряд ли те, что снизу, просто так там остались, придут ещё…

— Да, они наверняка ждут подмогу. Но скоро те появятся вряд ли, и подниматься будут осторожно… Так что, время есть. Хотя, ты прав, Волчик, рассиживаться не стоит!

Воодушевлённая и немного отдохнувшая Валерия вернулась к своему занятию, а я откинул голову, растянувшись пластом, и попробовал думать. Паук, которого, оказывается, убить нельзя. Пострел, который внезапно заговорил. Исцеление. Неужели, и правда, я что-то могу? Неужели я взаправду крутой маг-сэкстросенс-шаман-чародей, или кто тут у них водится? Но… Как? Что я делал? Каким образом запускал все эти штуки?.. Ответы на эти вопросы давать мне никто не собирался, а у самого информации не было тем более…

Тем временем, торжествующий вопль спутницы сообщил о том, что она наконец-то закончила. Преисполненный любопытства, я повернулся в её сторону.

Валерия стояла, держа на вытянутой вверх руке светящийся ярко-голубым кристалл, небольшой, размером с ноготь.

— Ну что, теперь всё? Можем, наконец, убираться отсюда?

— Ещё хитиновые пластины, когти, глаза… Но…

— Но нам не в чем их тащить, и некогда заниматься расчленением нашего маленького дохлого друга. Ведь так же?

— Как-то так, да…

— Поэтому, не надо жадничать. Засидимся тут, придётся ещё и с магами разбираться, которых там, снизу, ждут, — конечно, я хорохорился — в том, что мы сможем с ними на самом деле разобраться, сомнения у меня были серьёзные. Но Валерия, кажется, приняла мой стёб за чистую монету:

— Может, тогда подождём их, на самом деле? Зачем бегать, если ты можешь избавиться от них от всех?

— «Самка человека», всё, слышать тебя больше не хочу! Собираемся, если нам есть что собирать, и пошли. Может, я лишних жертв не хочу? Жалко мне их…

Собирать нам, конечно же, было нечего. Мы просто взяли всё тот же мешочек с «ценным», куда отправилось и паучье сердце, Валерия закинула на плечо перевязь с мечом, и мы побрели прочь — и лично я, если честно, делал это сильно шатаясь.

К счастью, особо крутых подъёмов на пути не попадалось, как-то удавалось идти вперёд без необходимости лезть вертикально. Сначала я опирался на свою спутницу, потом вроде втянулся, и просто заковылял за нею следом, иногда спотыкаясь, но оставаясь на ногах. Само собой, мы очень внимательно смотрели под ноги, ведь то, что морозный паук приказал долго жить, вовсе не значило, что его паутины не осталось. То есть, без подпитки магией она вроде как должна была исчезнуть, но как быстро — ни Валерия, ни тем более я не знали.

Нашу прогулку до какого-то момента вполне можно было назвать лёгкой и приятной. Но ровно до тех пор, пока мы не спустились в тёмное ущелье, из которого веяло холодом и которое уже на подходе вызывало желание обойти его стороной. Что сделать в нашем случае было просто невозможно — я и шёл-то с трудом, а о том, чтобы карабкаться куда-то на скалы, не могло быть и речи. А обходить — значило вернуться к самому началу, туда, откуда начали, потерять время и не факт, что найти дорогу лучше…

И нет, в ущелье нас не ждало никаких опасностей. Просто там оказалось небольшое кладбище, или, скорее — пищевой склад паука. Нечто настолько отвратительное и мерзкое… Сравнить эту гадость мне было просто не с чем.

Там, на дне ущелья, были хаотично расставлены на протяжении десятков метров лоси, кабаны, волки, собаки… люди, застывшие навеки в коконах изо льда. С распахнутыми в немых криках пастями и ртами, с широко открытыми, полными беспредельного ужаса глазами, все эти застывшие ещё неведомо когда статуи, казалось, беззвучно взывали к нам замогильными голосами, провожали мёртвыми взглядами, тянули вперёд свои руки, лапы и морды.

Видимо, из-за того, что магия паука исчезла, сковывавшая статуи ледяная короста таяла. Со всех сторон доносился звук падающих капель. То и дело где-нибудь что-нибудь падало, приходило в движение после лет, если не веков, недвижимости. Запах стоял не то, чтобы невыносимый… Но достаточный, чтобы несколько раз опорожнить и без того пустые желудки.

То и дело под ногами попадались какие-нибудь предметы, истлевшие обрывки одежды, прочий мусор. Несмотря на брезгливость и отвращение, я смотрел по сторонам очень внимательно, ситуация всё-таки была не из тех, когда можно привередничать. В этом крохотном филиале загробного мира, где нам не посчастливилось оказаться, вполне могло отыскаться что-то полезное.

Если бы не время, которое не пощадило ничего, мы вполне могли бы прибарахлиться, хотя бы добыть одежду и некоторые предметы первой необходимости. В одной луже я даже заметил ржавый меч! К сожалению, коррозия его разъела почти полностью. Судя по всему, морозный паук кормился в этих краях далеко не первый год. Для меня лично встал вопрос — если есть колдуны, которые могут такую дрянь изводить, и если все про логово паука знали — а если бы не знали, егеря полезли бы за нами следом — почему при таких исходных данных паука до сих пор не убили?..

Я уже думал единственное, что нам достанется от тошнотворного путешествия по ущелью ледяных мертвецов, это мерзкие впечатления. Но лёгкий звон заставил остановиться и повернуть голову, когда мы уже были у самого выхода. Вглядевшись в полутьму, я понял, что нам всё-же повезло поживиться кое-чем.

Торн. Если честно, я его представлял иначе. Как нечто большое, суровое, в кольце высоких стен, с нависающими над улицами узкими домиками…

А это оказалась небольшая бухта между двумя горными отрогами, несколько прямых широких улиц, и черепичные крыши утопающих в зелени одноэтажных домов, которые тесно и хаотично облепили все склоны и побережье.

Размеры города и сам он отнюдь не поражали воображение, по мне так это тянуло разве что на большой посёлок. Что нельзя было сказать про корабли у берега — настоящие парусники, величественные и прекрасные, тянущиеся к небесам частыми лесами мачт! Кроме того, у некоторых из нихторчали из палуб громоздкие трубы, а к бортам были приделаны неуклюжие колёса. То есть, местные явно в курсе, что такое паровая тяга. А один из пароходов, покрашенный в торжественные белые и чёрные цвета, имел по борту ряды закрытых квадратных лючков. Что-то подсказывало, что они не могут быть ничем иным, кроме как портами для пушек.

Гребные колёса вызвали странные, противоречивые ощущения. С одной стороны, я порадовался, что здешний мир не настолько дик и архаичен, как казалось сначала. Но вот с другой, колёса вызывали что-то вроде снисходительной усмешки. Мол, они конечно хорошо, но можно ещё лучше. Только вот, как же это, лучше — этого я сказать, вернее вспомнить, не мог.

Когда дорога вывела меня к тому месту, откуда открывался вид на Торн и на гавань, один парусник как раз выходил в открытое море. И я какое-то время, забыв про всё, завороженно смотрел ему вслед, любуясь, как паруса трепещут на ветру, волны разбиваются о форштевнь, как корабль медленно и уверенно меняет галс, поворачиваясь против лёгкого дневного бриза. Даже почудилось в какой-то момент, будто чувствую летящие в лицо солёные брызги, как покачивается под ногами палуба, как кричат над головой вьющиеся чайки… С трудом одёрнул себя, поняв, что уже представляю как нахожусь там, на палубе одного из красавцев — ведь кто-то из них понесёт нас на север. Сначала предстояло как минимум не попасться страже и найти доверенное лицо гномов, и ещё неизвестно, какие последствия могли быть от нашей схватки с пауком и успешного бегства от погони…

С силой заставив себя не смотреть в сторону моря, вновь сосредоточился на созерцании раскинувшегося впереди города. Невольно усмехнулся сам себе — самым главным и приятным открытием стало то, что в Торне напрочь отсутствовали все эти городские ворота, стражи на входе, и тому подобное, что я почему-то подсознательно ждал. Не было вообще заметно, чтобы кого-то там досматривали на въезде. И уж наверняка бедно одетому ободранцу можно было не бояться ни о чём! Потому, с независимым и уверенным видом, я зашагал вперёд, быстро смешался с редкими прохожими и неспеша ползущими повозками и проник внутрь, так, будто всю жизнь только это и делал.

Там, правда, всё оказалось сложнее, и пришлось быстро избавляться от той радостной и довольной улыбки, которая сначала против воли сама растягивала губы. Слишком уж одичал я за все эти дни в глуши, слишком отвык от людей, слишком много проблем они с собой несли…

Началось, казалось бы, с мелочи — чуть не забыл поклониться проезжавшей мимо богато разукрашенной карете, явно перевозившей каких-то высокородных. Валерия, когда оставлял её, по обыкновению, в укромном месте с вещами и зверинцем, и, на этот раз, ещё и без одежды — отдельно напутствовала, что, мол, в Торне сильны традиции, и моё всегдашнее пренебрежение к статусам и чинам может выйти боком. К счастью, пронесло — я всё-таки вовремя опомнился и последовал примеру оказавшейся рядом женщины с кувшином на голове, которая очень ловко опустила свою ношу на землю и сложилась пополам, проделав всё это за считанные мгновения. Этот первый косяк, конечно, быстро вернул меня с небес на землю и напомнил, где и в каком статусе я нахожусь, но, всё же прошёл без последствий. А вот второй…

Стараясь не столкнулся со стражниками, которые шли по улице навстречу, поблескивая кирасами и закинутыми за плечи стволами карабинов, я свернул в боковой проулок, быстро проскочил его… И столкнулся нос к носу ещё с двумя, буквально налетев на них с разбегу!

— Сто-й-ать!..

Всё произошло так быстро, что я даже не успел ничего подумать. Один из стражей ловко перехватил свой карабин и направил прямо на меня, второй начал обходить сбоку, явно собираясь отрезать пути к отступлению. Я застыл как вкопанный, загипнотизированный смертоносной чернотой дула и лихорадочно пытаясь оценить свои шансы улизнуть. «Выстрелит и не промажет!» — наконец, вынес вердикт и заскрежетал зубами, не в силах поверить, что попался так глупо и быстро.

— Как звать? — первым заговорил тот, который целился, усатый тип с тёмными колючими глазами.

— Ф-фенрис, — голос позорно дал петуха, и во мне вновь начала подниматься злость на свою эмоциональность — вернее, эмоциональность этого тела.

— Чей будешь?

— Гурта. Кузнеца. Сын и ученик…

— Гурта? Какого Гурта? Не знаю никаких Гуртов.

— Не здешний он. Из деревни.

— Не здешний? А чего ты тогда тут делаешь-то, коли не здешний? Может, ты беглый вообще, а?..

— Нет-нет! Он выполнил… Заказ. И послал меня, передать, что можно забирать. Вот, — я проклял себя, что забыл про такую важную вещь — не подготовил легенду заранее, что-то действительно годное и противоречивое, чтобы пудрить мозги в ситуациях, подобных случившейся. Слишком приключения последних дней выбили из колеи, а может, сказались усталость, истощение и затянувшееся голодание.

— И он отправил тебя, ободранца босоногого?

— Так заодно купить кой-чего. А обратно караван пойдёт. Тут партнёр наш, делами такими занимается… — я импровизировал отчаянно, с трудом разгоняя мозг и заставляя его извилины шевелиться почти с ощутимым скрипом.

— Ты ври, да не завирайся!

— Да не вру я! Бирка же есть, что мне врать-то… — я наконец опомнился и достал из-под одежды многострадальную бирку, с молотом и наковальней, и протянул вперёд, показывая. Выражение на лицах стражей не изменилось совершенно.

— Ну-ну. Варвар, ещё и ученик кузнеца… Ладно, положим, поверили. А кому заказ-то?

— Кому… Так сотнику Тиду! Вы его знать должны.

— Чего? Ты совсем что-ли, Тиду?..

— А ведь может и правда! — внезапно к нашей «беседе» подключился второй стражник, тучный тип с одышкой, красным лицом и пышными бакенбардами. — Тид, помню, рассказывал. Мол, у него есть знакомец хороший, из деревенских кузнецов. Работу справляет хорошо и задёшево. Стовал вот только, что далеко живёт, ездить неудобно…

— Н-да?.. — усатый протянул с заметным сомнением, явно не собираясь так просто поверить моей легенде.

— Да, да!

— Ну ладно, допустим… А вот ты говорил, тут партнёр ваш. Что за партнёр, где живёт, как звать? Может он, за тебя поручиться-то?

— Малыш его зовут…

— Ч-что? Ты, щенок, смеяться изволишь?!

— Нет-нет, так и зовут…

— Так и Малыша я знаю! — краснолицый опять вклинился в наш диалог. — Ты у «Хромого пони» не работал, а я тот район частенько патрулировал. Насмотрелся там на проделки этого «Малыша»… Хоть бы уж и свалил он отсюда, да поскорей.

— Вот я и собираюсь вместе с ним обратно ехать! И в «Хромого пони» как-раз и иду!

— Так-то складно получается… — усатый, кажется, наконец начал верить мне. — Ладно, малой, считай, что мы тебе и правда поверили.

Будто многотонная глыба, давившая к земле, вмиг исчезла, а вдали вновь забрезжил свет счастливого исхода. Я расправил плечи и облегчённо улыбнулся краснолицему, с бакенбардами, который задумчиво рассматривал меня, вытирая пот со лба. Если бы не он, не факт, что мне удалось бы соскочить. Перехватив мой взгляд, стражник скривился, и повернулся к своему соратнику:

— Но на экспертизу его всё равно сводим!..

— Ч-ч-то?

— Неохота тащиться… — буркнул усатый.

— Но надо.

— Да, ты прав. Но надо.

Моя попытка убежать всё-таки была вмиг пресечена неожиданно ловким броском краснолицего, который схватил и скрутил меня в несколько приёмов, даже не заметив сопротивления.

— Ух-х, шустрый!.. Вот скажи, коль так складно всё поёшь про себя, чего такой нервный-то, а? Чего улизнуть всё пытаешься, чего от стражи бежишь?

— Я не…

— А вот не лечи ты нас, голубчик, что «не». Небось, не слепые, глаза-то есть, и ветвь кур-пури от корня отличить сможем. Так что, не переживай, отведём тебя сейчас на экспертизу, и всё-всё тогда сразу станет ясно…

— Что всё?!

— Ну, понимаешь, сказали нам искать колдуна бескланового, варвара. По описанию, вот прямо вылитый ты. Так что, сведём тебя сейчас кой-куда… А там посмотрят, можешь ты владеть Силой, али нет. Али да — нам премия. Али нет — тебя отпустят. Так что не переживай. Может, даже к сотнику сведём, хе-хе. Ведь ты ж кузнеца ученик, и тебе нечего бояться, ведь так?.. А?..

Усатый ещё много чего говорил, явно издеваясь, но я не слушал. Позволил — вернее, пришлось позволить ему обыскать себя, результатом чего стало быстрое и профессиональное избавление меня от тех немногих денег, которые взял с собой. А потом меня потащили куда-то по узким улочкам, между высоких глухих заборов и домов с белёными, увитыми плющом стенами, под ветвями фруктовых деревьев и расталкивая спешащих туда-сюда по делам горожан.

Мозг лихорадочно лопатил, пытаясь сгенерировать хоть какие-то пути спастись. И не находил ни одного. Со всех сторон выходило, что я крепко и безнадёжно влип. И ладно я — самое неприятное, что опять подставил спутницу. Валерия осталась дожидаться меня без припасов, которых у нас попросту не было, и совершенно без одежды, которую пришлось позаимствовать для вылазки. Лишь одно было хорошо, или плохо, уж не знаю как — после чудесного исцеления, Валерия постоянно жаловалась на то, что ей жарко, и хотя бы замерзнуть ей вроде как не грозило. Но без меня ей так и так должно было прийтись туго, даже при самых лучших раскладах…

Пока мы дошли до цели — мрачного здания, обнесённого невысокой, где-то в два человеческих роста, стеной — возможности убежать так и не представилось. Все мои слабые и наивные попытки пресекались умелыми и судя по всему весьма опытными в этих делах стражами. Меня затолкали в узкую калитку, что-то сказали стоявшему на входе седому воину, и повели внутрь здания, а там дальше по гулким коридорам и лестницам.

Остановились мы около небольшой узкой двери. После аккуратного стука и крика «войдите» мы оказались в самом обычном кабинете. За столом сидел тощий мужик, копался в груде бумаг, и когда мы подошли — вопросительно поднял глаза.

— Вот, подозреваемый! — краснолицый чуть подтолкнул меня вперёд, а усатый подтверждающе крякнул что-то.

— Чего, «подозреваемый»?

— Ну, что колдун подозреваемый. Которого ищут.

— Так и говорили бы сразу… Всё догадываться надо, — тощий раздражённо встал из-за стола, быстро подошёл к какому-то шкафу, достал оттуда массивный металлический прибор и зашагал ко мне. — А не боитесь так вот просто, колдуна-то таскать? Он уже мог на вас порчу десять раз наслать, или ещё чего… Тот, которого ищут, зело силён, как говорят.

Стражи отшатнулись, но меня это не спасло. Прибор уже был направлен на меня, и я зажмурился — похоже, вот он, действительно конец. Бросят в темницу, или казнят сразу, или на каторгу сошлют. Что без меня станет с Валерией и всем нашим несчастным зверинцем, даже думать боязно…

— Да он уже плывёт у вас… Будто и правда тот колдун, которого ищут. А, парень? Боязно попасться вот так вот, в руки правосудия? Чего скажешь?

Я попытался совладать с телом и побороть предательскую дрожь, которая против воли охватила всё тело. Но унять волнение и вернуть хладнокровие, к сожалению, никак не получалось. Изнутри начала подниматься злость — на себя, на ситуацию, на всё вокруг. Я невольно скрипнул зубами, и так и не сказал ничего в ответ.

— Ладно, ладно, не трясись. Неслабо так тебя запугали, да? Хе-хе-хе. Но, как ни странно, ты совершенно чист. По крайней мере, умения владеть Силой в тебе ни на пол медяка.

— Чист? — краснолицый как-то удивлённо переспросил, будто не веря. Полностью разделяя его шок, я тоже широко распахнул глаза и уставился на своего неожиданного избавителя.

Тощий ответил и на мой немой вопрос, и на озвученный стражника, с плохо скрываемым раздражением:

— Ну вам ещё сколько раз надо повторить, болваны? Чтоб дошло-то? Чист, чист он. Не колдун. Определитель уровня силы никогда не врёт. И уж того, кто смог победить морозного паука, точно засёк бы. А про остальное… Это уже разбирайтесь сами. И давайте, давайте, двигайте ходулями. Мне работать ещё, помимо этих ваших пацанов перепуганных забот полно…

Демонстративно отвернувшись к нам спиной, он пошёл ставить чудо-прибор обратно в шкаф. Усатый с краснолицим переглянулись, один пожал плечами, второй неопределённо мотнул головой. Толкая меня перед собой, они поспешно вышли наружу, где остановились, прямо под дверью.

— Ну и чего с ним делать-то?

— Да чего-чего. Пошли, к сотнику отведём. Узнаем, действительно тот знает кузнецов каких-то, или нет.

— А где он, Тид-то, сейчас?

— Не знаю. Чего гадать — пошли и спросим.

Походив по этажам и длинным коридорам, различным комнаткам и залам, мы наконец выяснили, что Тид, оказывается, из города отбыл. И сделал это по морю, видимо, на том самом корабле, отплытие которого я наблюдал. Не то какое-то срочное поручение, не то ещё что… Тот, кто рассказал нам всё это, подробностей не знал, или не считал нужным сообщить.

Я старался сделать так, чтобы моё огромное облегчение выглядело со стороны как глубочайшее расстройство… Уж не знаю, насколько вышло. Мы вышли во двор, и встали у калитки, неподалёку от седого стража калитки, который стоял с равнодушным видом, и, казалось, даже не посмотрел в нашу сторону.

Мои конвоиры опять переглянулись, решая, что делать дальше.

— Ну и чего? — краснолицый, придерживая меня за плечо, решился первым озвучить дилемму.

— Тид этот… Демоны его знают, когда вернётся.

— Вот и я про то. Пока его нет, этого за решётку, или?..

Два задумчивых взгляда скрестились на мне, и стало не по себе.

— У нас там и так битком. И без этих… Учеников кузнеца.

— Может ну его, пусть гуляет?

— Угу. Эта, как там тебя? Фенрис, да? Слушай сюда. Мы тебя запомнили! Если что, из-под земли достанем. А сейчас дуй. Свободен!..

Не позволяя себе поверить в свалившееся счастье, я вывернулся из рук краснолицего, скользнул мимо усача и дал дёру. Небольшая заминка произошла около седого, который не пожелал меня сразу выпустить, но кивок со стороны моих недавних конвоиров подтвердил моё право на свободу. И я вылетел наружу пробкой, стремясь убраться из жуткого места как можно быстрее и как можно дальше, не думая даже о тех медяках, которых лишился благодаря умелым рукам стражников.

В поисках «Хромого пони» я углубился в предпортовые районы. Туда, где дни и ночи напролёт не смолкают пьяные крики, где рекой льётся дешёвый алкоголь, где в любое время суток людно от пропивающих жалованье матросов, где насмешливо звенят монеты, меняя своих владельцев, где всегда найдётся кто-то, готовый устроить драку, где каждая женщина имеет свою цену и, более того, не стесняется её озвучивать… Искомое мною заведение, по рассказам гномов, должно было находиться в эпицентре всего этого, в лютых трущобах, в самом злачном квартале. В таком месте, что если специально не искать — никогда не найдёшь.

Всю дорогу не мог перестать думать о том, что лучше места для прогулок и встречи с гномьим подельником, Малышом, просто не найти. Но хоть местные отвечали на все мои расспросы, пусть и не очень охотно. И я, поблуждав немного, уворачиваясь от пьяных тел и иногда даже тянущихся ко мне рук, вышел в конце концов к заветной цели. Старое деревянное здание, притаившееся среди каких-то складов, настежь распахнутая дверь, которая, видимо, никогда не закрывается, выцветшая вывеска, на которой почему-то изображён вовсе даже не пони, а какой-то корабль… И, конечно же, шумные пьяные морячки рядом, один из которых при моём появлении стоял, пошатываясь, и мочился на стену какого-то склада напротив.

Нашарив тайник в волосах, я извлёк из него серебряный, и ненадолго замер, замешкавшись перед входом. Царящее внутри весёлье вырывалось наружу громкой музыкой, криками, женским смехом, клубами табачного дыма и нестерпимой жарой. И… Я с удивлением понял, что меня на самом деле тянет внутрь. В кои-то веки я в этом мире оказался у места, которое пробуждало внутри какие-то приятные, смутные, полузабытые ассоциации, задевало струны в душе.

Я скользунл в дверной проём, удачно вклинившись между двумя партиями посетителей, явно из категории «им больше не наливать», которые выходили наружу зизгзагообразными курсами сильно шатаясь и опираясь друг на друга. Оказавшись внутри, чуть не закашлялся — накурено было так, что слезились глаза. Юркнув сразу вбок, чтобы никому не мешать и не нарываться на возможные неприятности, я огляделся.

«Пони» показался неожиданно довольно-таки цивилизованным заведением — по крайней мере, по сравнению со всем тем, что доводилось тут видеть до этого. В углу стояло пианино, идущее в комплекте с довольно лихо играющим на нём дедком, у боковой стены находилась сцена, на которой неуклюже крутились полуголые девки, а в самой глубине помещения, у противоположной от входа стены, даже притаилось что-то вроде барной стойки, вдоль которой стояли, привалившись, многочисленные посетители. Помимо этого, в зале имелись и многочисленные столы, окружённые грубыми скамьями и табуретками. Вся мебель выглядела массивной, вандалостойкой, сделанной с солидным запасом прочности.

Народу было битком, и среди посетителей я с некоторым удивлением обнаружил немало своих ровесников, вернее — ровесников моего тела. Причём, как мужского пола, так и женского. Первые, видимо, были юнгами с кораблей — по крайней мере, насколько я мог судить. Они изо всех сил старались казаться старше, налегали на спиртное наравне со взрослыми, кричали что-то своими слабыми ломающимися голосками — но при этом держались каждый «своих», опасаясь отходить далеко от компаний, с которыми пришли, это бросалось в глаза. Ловя мои взгляды, они смотрели с вызовом, мол — я имею право тут находиться, а ты кто такой?

Что же по поводу девушек… Если честно, когда глядел на них, на то, как их глаза, вызывающе накрашенные и блестящие выпитым алкоголем, встречаются с моими, равнодушно оценивают, соскальзывая по явно не самой лучшей и дорогой одежде, и тут же уходят куда-нибудь в сторону, отнеся к категории неплатёжеспособных, как они виляют своими тощими бёдрами, как смешно стараются выпятить свои крошечные, по большей части, бюсты, как благосклонно позволяют грубым мужским ладоням хватать и лапать себя, как наигранно смеются… В горле вставал ком. Неправильно это, не должно быть так. Но… Окружающие относились ко всем этим вещам, неприятным и плохим с моей точки зрения, совершенно спокойно. Судя по всему, тут такое норма. И слишком юные красавицы, льнущие к грубым потным мужикам, и заливающие глаза безусые пареньки.

Не переставая вертеть головой и поглядывать по сторонам, я начал пробираться к барной стойке — и, очередной раз крутанув головой, вдруг налетел на что-то, чуть не упав. Сделав шаг назад, поднял глаза, и понял: это не «что-то», а «кто-то». Передо мной стоял огромный мужик, настоящий влеикан, с грудной клеткой шириной с мой рост и руками увитыми мускулами настолько, что, казалось это стволы вековых дубов.

— П-простите… — мой голос опять дал петуха, невольно показывая больше эмоций, чем следовало бы.

— Тут не место для попрошаек! Дуй отсюда!

Вышибала — дошло до меня наконец. Быстро же меня вычислили! Разжав кулак, я показал здоровяку серебряный и попытался сыграть, как мог, обиду.

— У меня есть деньги! И я хочу их потратить у вас!

Гигант какое-то время смотрел на меня, потом на монету, потом опять на меня. Резким, неожиданно быстрым движением выхватил заветный блестящий кругляш из руки, поднёс к глазам, повертел, попробовал на зуб. Во мне начал подниматься праведный гнев — неужели и это отберут? Больше-то заначек нет! Но здоровяк протянул серебряный обратно, и я с облегчением вздохнул. Надеюсь, не слишком поспешно забирал своё сокровище обратно.

— Ты не с корабля.

— Нет.

— Сухопутных крыс тут не любят. Я предупреждал.

Вышибала резко развернулся, сразу потеряв ко мне интерес, и устремился куда-то по своим делам. Я только успел крикнуть вслед:

— А вы не знаете Малыша?.. — но ответа не последовало. То ли он не расслышал меня за стоящим в заведении гомоном — моряки как назло именно в этот момент начали хором распевать какую-то удалую песню, прихлопывая и притопывая в такт — то ли просто не посчитал нужным тратить своё время.

Пробравшись поближе к барной стойке, я понял, что добравться до неё не так ипросто, уж больно много там толпилось желающих. О том, чтобы сесть за какой-нибудь из столов, не могло быть и речи, свободные места отсутствовали от слова вообще. Пришлось буквально ввинчиваться между людьми, стараясь делать это одновременно настойчиво и аккуратно, чтобы не спровоцировать ничью агрессию — я помнил, кто я и где нахожусь.

Когдя вцепился наконец в высокую, исцарапанную и не по одному разу залитую поверхность стойки, до которой получалось доставать едва-едва, встала следующая проблема. Пришлось бороться за внимание степенно расхаживающего туда-обратно бармена, владельца клочковатой и торчащей во все стороны растительности на лице, которую он время от времени медленно и с явным удовольтвием оглаживал. Через какое-то время даже начало казаться, что этот тип демонстративно игнорирует меня, что он давно уже обслужил всех вокруг, причём не по одному разу.

И всё бы ладно, но то, что я слишком долго нахожусь у стойки, начало напрягать не только меня. Какой-то матрос, стоявший сбоку, пробубнил себе под нос: «Что эта сухопутная крыса тут делает?». Сзади меня поддакнули, мол, и прада — только место занимает. Но до конфликта не дошло — обоим бармен выдал по стакану чего-то крепкоалкогольного, опять будто не заметив меня, и они отвалили. Сразу стало свободнее, вокруг как-то вмиг освободилось место.

Не успел я порадоваться, как почувствовал — что-то не так. Долгие невыносимо тягостные мгновения не мог понять, что именно, пока не раздался могучий взрыв гомерического хохота, заставивший в самом прямом смысле вздрогнуть. Я осторожно обернулся, подозревая неладное.

Самые худшие подозрения подтвердились — смеялись именно надо мной. Вернее, над пареньком, который встал позади и очень талантливо передразнивал мои безуспешные попытки достучаться до бармена.

Кровь ударила в голову, кулаки сами собой сжались. И… Предательски задрожали колени. Я призвал все внутренние силы и собрал всю имевшуюся волю, чтобы заставить непослушное тело успокоиться, или хотя бы не проявлять внешне явных признаков беспокойства. Глаза очень многих, если не всех, были сейчас прикованы к нам двоим.

В такой ситуации любая ошибка стоит репутации, которая у меня и так, если можно так выразиться, в минусе. Когда на тебе висит слишком многое — подумаешь много раз, прежде чем рисковать. Ведь кто знает, вдруг, если я задержусь здесь и не успею вовремя к Валерии, её найдут и схватят? Нет, в таких условиях ошибаться решительно нельзя. А задача поиска окаянного Малыша, без помощи всех этих людей вокруг, грозила занять гораздо больше времени — или вообще могла оказаться нерешаемой.

Я ещё раз огляделся, стараясь сделать это незаметно. В полумраке и густых клубах табачного дыма виднелось множество лиц. На них читалось предвкушение забавы, неподдельный интерес, веселье, и никакого состродания — даже на женских. Сухопутная крыса сама виновата, что сунулась туда, куда не следовало. Так свора борзых собак кидается на случайно оказавшуюся среди них болонку…

Конечно, можно было попробовать свести всё к шутке, разрулить ситуацию по-хорошему. В конце концов, парень обладал неслабыми актёрскими способностями и своим «спектаклем» вызвал неподдельное восхищение — вернее, вызвал бы, если бы не выбрал своей жертвой меня. Наверное, в другое время с ним можно было бы интересно пообщаться. Но… Оценив настрой окружающих, то, как они расценивают происходящее, я понял — вариантов нет.

Вдруг ощутил себя словно в тюремной камере, в которую затолкали равнодушные конвоиры, звякнув запираемым за спиной замком. Или в… Салуне? Куда зашёл, позвякивая шпорами и свдинув шляпу назад, и понял, что все посетители смотрят только на меня, ожидая чего-то? Картина, вставшая перед глазами, была настолько красочна и объёмна, настолоько незнакома и непонятна. Но неоспоримым фактом было одно — передо мной оставалось сейчас лишь две возможности. Поставить себя, сделать так, чтобы уважали, или стать пищей этих людей с насмешливыми глазами, которые в равной мере могут быть как закадычными друзьями, так и злейшими врагами. И то, кем они станут, зависит исключительно от моих действий.

Уже решившись, я ещё раз оценивающе оглядел будущего противника. На голову выше и заметно шире в плечах. Загорелая кожа, мускулистые руки. Наверняка, как любой матрос, ловок и вынослив. Принял на грудь, может, даже прилично, но стоит на ногах твёрдо, так, что это вряд ли даст сильное преимущество. Шансы справиться, если полезу в драку в лоб — исчезающе малы. Честно тут не победить. У меня, вероятно, будет возможность нанести только один удар.

Будто специально, рядом со мной на стойке оказалась чья-то кружка, уже пустая, бармен не успел убрать. Массивная, деревянная — прямо то, что доктор прописал. Больше не разумывая и решив полностью отдать себя на волю игриво вертящей хвостом фортуны, а быть может — и каких-то местных божков, отвечающих за войны или мордобой, я схватил кружку за донышко, и, сделав два шага вперёж, ударил по голове насмешнику, при виде моей заинтересованности к собственной персоне и не подумавшему прервать представление.

Риск, конечно, был велик — окружающие могли оскорбиться нечесным приёмом. Но так, хотя бы, был какой-то шанс, в противном случае мне не светило вообще ничего при всех раскладах. А в чудеса я не верил, кажется, очень давно…

Кружка разлетелась вдребезги, оказавшись на поверку не такой уж и прочной. А парень, который по всем моим расчётам должен был упасть после такого удара, замер на месте, удивлённо распахнув глаза и прижав ладонь к разбитому лбу. Не тратя ни секунды драгоценного времени, я принялся самозабвенно дубасить его всеми конечностями, развивая успех.

Главным вопросом оставалось, решатся ли все вступиться за парня и наброситься на меня, или будут просто смотреть. Последнее мне казалось не таким уж невероятным. В конце концов, кто же не любит поглазеть, как другие дерутся? А кумиры у толпы могут и меняться… Но, тем не менее, краем глаза я старался мониторить обстановку.

Вмешиваться никто так и не стал, и я получил возможность сполна реализовать своё преимущество. Горе-скоморох попробовал пару раз неуклюже отмахнуться, но я просто уклонялся от его ударов, и он, видимо, смирившись с невозможностью достать меня, просто закрылся, стоически перенося град моих ударов. Последние, правда, получались далеко не такими сильными, как хотелось бы…

И это очень мне не нравилось, ситуация складывалась патовая. И ждать, пока местная звезда отдышится и, вернув самообладание, задаст мне жару, я не собирался! Опять сильно рискуя — если не получится, меня будет достать проще простого — я сделал подсечку и толкнул юного матросика в грудь. Какие-то мгновения неопределённости… И я понял, что получилось!

Повалив противника на пол, я заскочил ему за спину. Удушающий захват — и всё, фиг он теперь выберется из моих цепких лап!.. Я торжествующе улыбнулся, празднуя победу… Однако не тут-то было. Сильный удар по затылку заставил отлететь в сторорну. Глубоко втянув раздирающий слизистые воздух, состоящий почти целиком из табачного дыма, я как мог быстро встал на четвереньки и оглянулся.

Ко мне шли трое. Все остальные, к счастью, просто сидели и смотрели. Видимо, поквитаться со мной решили друзья юнги. Сам бедолага пытался встать, но интерес ко мне явно растерял напрочь — и я, чёрт возьми, почувствовал удовлетворение. По крайней мере, с одним удалось справиться! Что же по поводу этих троих… Все тоже молодёжь, но заметно крупнее скомороха, и тягаться с этими типами мне, хилому пацану, был уже совсем не вариант.

Вернее, был бы. Но провидение или те же пресловутые местные боги, поместив меня в почти безвыходную ситуацию, похоже, решили всё-таки дать и спасительную соломинку. Когда я оглядывался в поисках путей отступления, заметил прислонённую к одному из столов чью-то трость, достаточно крепкую на вид. Прямо на четвереньках метнувшись к ней, я схватил орудие своего спасения, развернувшись к наступающей троице. Ближайший из противников, который уже почти добрался до меня, тут же получил болезненный удар по голени и с воплем согнулся, схватившись за ногу.

Не медля ни секунды и еле-еле в последний момент увернувшись от почти задевшего ухо кулака, я метнулся в сторону. Сейчас могли спасти только скорость, расстояние — благодаря трости я мог бить издалека, так, чтобы меня было не достать — и, конечно же, психологический эффект. У меня получалось довольно ловко уйти ещё от нескольких направленных на себя ударов, увернуться от не самых гостеприимных объятий одного из противников, и я, наконец перехватив инициативу, сам перешёл в атаку, принявшись лупить своих врагов почём зря — спасибо деревенским и той школе, которую я благодаря ним прошёл. Силу не сдерживал, бил со всей дури, так, что деревяшка в руках жалобно гудела. Метил по возможности в самые больные места, так, чтобы сразу выводить из строя.

Всё это продолжалось какое-то время, а потом как-то так получилось, что вот я уже стою один, тщетно пытаясь надышаться терпким вонючим дымом, и на меня больше никто не нападает. Побитые, опасливо косясь, пятились, кто хромая, кто придерживая больную руку. Синяки на лицах, капающая кровь…

Поняв, что вышел победителем из этой небольшой и совершенно дурацкой потасовки, я невольно опять осклабился: хорошо поработал! Победно и с вызовом стал оглядывать остальных присутствующих, мол, кто ещё желает?.. Я был почти уверен, что никто не примет вызов. Дурацкая деревяшка в руке внезапно дала в руки некую власть, возможность хоть как-то противостоять этим людям. Конечно, пока никто не опомнится, решив приголубить меня табуреткой или даже скамьёй, не очнётся хозин трости, или кто-нибудь не предложит навалиться на «сухопутную крысу» всем скопом. Но посетители «Хромого пони», кажется, были слишком удивлены — или слишком азартны для этого.

И какое-то время я действительно считал себя победителем. Пока не встретился взглядом с одним низеньким мужичком — даже, пожалуй, карликом. Он был чем-то одновременно похож и не похож на гномов, которые тоже казались просто уменьшенными копиями взрослых людей. Но если моих оставшихся где-то позади спутников выделяли мощные мышцы и ширина плеч, то этот персонаж казался усохшим раза в два или полтора человеком, худощавым и даже хилым, как ребёнок. И он бы мог показаться смешным и безобидным, если бы не блестевшие холодной сталью глаза, близко посаженные, как у хищника, пристально изучающие меня. Впечатление усиливало жестокое неприятное лицо, всё изрезанное шрамами и суровыми морщинами, и отсутствие растительности на голове. Причём, морщины выглядели не старческими, совсем нет. Скорее, они казались теми же шрамами, просто оставленными не на плоти, а гораздо глубже — в душе.

Этот тип, очень не понравившийся мне по всем параметрам, плавно скользнул навстречу, ртутью перетекая из одной позы в другую. Остановившись в двух шагах и криво усмехнувшись, он поднял руку с зажатой в ней палкой.

— Может, попробуешь со мной теперь? — мерзкий скрипучий голос резанул уши ржавой ножовка, попавшей на гвоздь.

Прикрыв глаза на мгновение, я вновь попробовал успокоится. Новый противник казался опаснее всех предыдущих, вместе взятых. Лихорадочные попытки придумать выход не находили никаких вариантов, и, если често, я уже чувствовал, что проиграл. Но вызов брошен, пути назад нет. И я пожал плечами, пытаясь казаться спокойным и равнодушным.

Мы закружились между столов, в клубах табачного дыма. Я подавил желание броситься в самоубийственную атаку, пытаясь использовать хотя бы призрачное преимуществоот первого удара. Нет, карлик явно провоцировал на это, и доставлять ему удовольствие я не собирался.

— Ну, что же ты?.. — мой противник не выдержал, и его скрипучий голос опять заставил невольно скривиться. — Боишься, что ли? Сосунок…

Я опять пожал плечами, не опуская трость, которую держал наизготовку. На меня такие дешёвые приёмы не действуют. И именно в этот момент он атаковал.

Понять, что произошло, я просто не успел. Какое-то размытое движение, свист рассекаемого воздуха, боль во лбу, кружащиеся перед глазами звёздочки, дезориентация… Я попробовал ударить в ответ, но попал в пустоту. И в следующий момент ощутил, как палка противника позорно врезается в моё тело ниже спины.

Скрипя зубами, резко развернулся, весь гнев вкладывая в сокрушающий всё и вся удар. Но карлик опять ушёл от него, как показалось, вообще не напрягаясь. Нырнув молниеносной размытой тенью сбоку, он вновь огрел меня по заднице, и второй удар, усугубив последствия первого, принёс просто адскую боль.

Взвыв, я вновь попробовал крутануться, но сильнейший удар по ногам повалил на пол. Я откатился в сторону, сам попытался сбить наземь оказавшегося тут как тут врага, но тот пинком выбил трость из моей руки и прыгнул на спину, заставив со всей силы удариться лицом о грязные половые доски.

— Ну вот и всё, наглец наказан! — скрипучий голос у самого уха вызывал желание оглохнуть навсегда, лишь бы никогда больше его не слышать. — В следующий раз будешь драться честно… И ты ещё легко отделался. Чего стрясти бы с тебя за такой бесценный урок, а, человек?..

— Ничего. Слезай, Малыш, у меня к тебе дело вообще-то…

Как же, блин, всё болело! Особенно то место, где коняается спина и начинаются ноги. Знакомство с Малышом превзошло все возможные ожидания и грозило запомниться надолго.

— Ты присаживайся-то, чего стоишь? Как вы, люди, говорите — в ногах правды нет… — ещё и табурет мне пододвигает, скотина!

Я только скривился, проигнорировав предмет мебели, блестящую поверхность которого, судя по всему, до полученного в итоге идеально гладкого состояния долгие годы полировали чужие задницы. Облокотившись на залитый чем-то стол, я посмотрел прямо на этого маленького… Не человека.

Зрелище, способное заменить собой слабительное. С головы будто стянули скальп, и оставленная рана только-только зажила, а на безобразное, изрезанное и исполосованное рваными полосами шрамов лицо, под близко посаженными блеклыми глазами, натянута не менее безобразная улыбка. Так может улыбаться жаба, готовая поделиться всеми бородавками мира. Или… Гоблин. Да, мне кажется, этот персонаж не может быть никем иным.

— Не думал, что гномы будут иметь дело с гоблином.

— Что? Кем ты меня сейчас обозвал?!

— Гоблином.

— В штанах у тебя гоблин! Мало я тебе надавал, надо было до полусмерти забить, вообще, — чужие руки на затрещавшем от приложенного усилия вороте, злобное шипение и летящая в лицо слюна стали наградой за «верную» догадку. — Запоминай, человече: я полурослик. Чистокровный. И если будешь сравнивать меня со всякой швалью, я не посмотрю, что ты друг огненнобородых.

— Хм. Что-то думал, полурослики несколько… Иные, — я остаюсь спокойным. Всё самое плохое, что могло между нами произойти, уже случилось. Сейчас, хочешь не хочешь, надо налаживать контакт, ведь наверняка ещё придётся вести дела с этим типом. Так что пусть видит, хотя бы, что я его не боюсь.

— В штанах у тебя, человек, иные!.. — ответы Малыша не поражают разнообразием. — Ты вот скажи. Я тебе предупреждал? Предупреждал. А ты что? Специально хочешь вывести старого больного полурослика из себя? Тебе мало показалось?..

Пожимаю плечами.

— Ну, во-первых, в штанах у меня всё в полном порядке, там ни гоблинов, ни тех, ни этих. А во-вторых, если хочешь, чтобы я всё-таки надрал тебе задницу — это легко, можем повторить!

Собеседник смотрит на меня пару мгновений, будто не веря услышанному, а потом неожиданно откидывается назад и заливается хохотом, так, что на нас начинают оглядываться другие посетители «Пони». Отсмеявшись, Малыш хлопает меня по плечу:

— Знаешь что, человек? Ты мне даже начинаешь немного нравится… — внезапно, до боли впившись в мою руку своими пальцами, он притягивает меня ближе к себе и шипит на самое ухо: — Так и быть, признаюсь. Один раз ты чуть не достал меня. Не многие могут похвастать подобным… Но ты не зазнавайся! Если понадобится, отделаю так, что родная мама не узнает, не напрягаясь.

Опять пожимаю плечами, не желая развивать тему.

— У меня тут монетка завалялась. Может, опрокинем, за знакомство-то? — верчу зажатый между пальцами серебряный — каким только чудом не потерял в свалке!

Малыш ухмыляется ещё шире, сходство с жабой становится ну совсем сильным, а в его глазах загораются задорные бесовские огоньки.

— Человек, а ты знаешь, что надо старому больному полурослику, хе-хе! Хорошая драка, так, чтобы кровь вскипела, и алкоголь. Даже баб не нужно. Эй, Томми! — голос Малыша опять заглушает всё вокруг, и бармен с клочковатой бородой, тот самый, который до того презрительно игнорировал меня, подбегает к нам на удивление быстро и замирает рядом, подобострастно заглядывая Малышу в глаза. — Вот, молодой человек угощает. Мне, как всегда, рома.

Бородач вопросительно поворачивается ко мне.

— Пиво есть?

— О, да вы знаете толк, молодой человек! В наших краях пиво варят только в «Пони». Есть тёмное, есть светлое, есть кровавое!

— Конечно, кровавое!..

И… Пошло-поехало. На серебряный, оказывается, можно погулять неплохо. Вывалились из «Пони» мы уже в сумерках. Малыш во всю глотку горланил какие-то песни, на выходе попытался завязать ссору с какими-то матросами, но те поспешно ретировались. Мы направились к снимаемой гномами и их странным сообщником лачуге, где предстояло провести как минимум ночь. На все мои вопросы относительно возможности незаметно провести Валерию в город и скрыть от глаз стражи, полурослик отвечал просто и односложно: «завтра». И мне ничего не оставалось, кроме как смириться и отложить решение этого изрядно волнующего вопроса на ближайшее будущее, как ни беспокойно было на душе…

Тёмной ночью я иду домой. Холодный ветер, темнота и ни души на улице. Дорогу заступают ребята в спортивном, с наглыми физиономиями и откровенно смеющимися глазами.

— Эй, парень. Закурить есть? — самый здоровый и широкоплечий, главарь, делает шаг навстречу.

— Не курю.

— А телефон позвонить?

— Не звоню.

Повисает недолгая тишина, видимо, обдумывает следующий вопрос.

— Короче, не сбивай, умник. Я тебя спрашиваю сейчас — «а если найдём»? Ты после этого сильно-сильно пугаешься, и всё-всё-всё нам отдаёшь.

— Хорошо. А что найдём?

— Не, ты ничего искать не будешь. Это мы найдём. Мобилку! Айфончик там, новенький…

— А-а-а! Слушайте, так айфон-то, как ни странно, у меня один завалялся… — протягиваю пакет. У меня его берут из рук, заглядывают внутрь, достают коробку.

— И правда ведь, он, родимый! Айон-айфонище! — коробку открывают, достают, смотрят. — Нулёвый!

— Ну так, это. Только купил же. Подарок…

— Подарок? — главарь окидывает меня взглядом, и что-то в нём мне не нравится. — Своей, что ли?

— Ну так да. Годовщина у нас, все дела… Так что, давайте пакет обратно, да и пойду я.

Опять повисает молчание.

— Чего? Слушай, Тоха, что у вас всех физиономии такие, будто лимон сожрали?

— Да, понимаешь… Об этом и хотели с тобой, перетереть-то. Пошли вон, присядем, в ногах правды нет, — кивок «главаря», которого, как выяснилось, зовут «Тоха», указывает на детскую площадку. Конечно же, это самое лучшее место для серьёзного разговора в тёмный полночный час.

Проходит совсем немного времени, и я уже хватал этого «Тоху» за грудки и ору на всю улицу, что он врёт и что я ему не верю. Потом — колочу кулаком о несчастные доски скамейки, к счастью, выдержавшие и не расколовшиеся — в отличие от моих рассаженных в кровь костяшек. Потом просто сижу, уставившись вдаль, и пытаясь свыкнуться с новой действительностью.

— Ну, слушай, зря бы не стали дёргать. Но, к сожалению… Ситуация совершенно однозначная, улики, так сказать, на лицо… И слушай, ты реально извини, что пришлось всё это говорить, но… Но так оно всё и было. Ребята видели твою Алёнку с этим, как его? Ну, ты ж назвал только что. Сергей, вроде… Школьный друг твой, старый, да? Во, с ним. И я же сам перепроверил всё. Видел своими глазами. Как подъезжают к подъезду, вдвоём. Она хочет выйти такая, сразу. Ну, типа всё официально. Но он её к себе тянет, они сосутся. Не формальный поцелуй, в щёчку там, поверь…

— Да всё, всё, понял я… Хватит подробностей. Не береди, и без того тошно.

— Ага. Может, по пивку?..

— Веришь, желания нет ну вообще никакого.

— Ну смотри, а то мы бы группу поддержки, хе-хе, организовали.

— Спасибо за предложение. Потом как-нибудь…

— А ещё, кстати. У брательника знакомый есть. Может бумагу состряпать, мол, результаты анализа. На ВИЧ. Один из наших таким макаром свою загулявшую неплохо проучил.

— Да не, нафиг мне это. Уж как-нибудь справлюсь, — моя усмешка выходит сильно вымученной, через силу. — Как там. «Мочилась ли ты на ночь, Дездемона?»…

— Ты эта, смотри. Я же не прощу себе, если выяснится, что кореша до уголовки довёл…

— Не переживай, что-нибудь да придумаю. И… Извини, но мне бы прогуляться сейчас, одному. Мысли в порядок привести. И что вы там говорили? «Айфон» вам не нужен? А то у меня лишний образовался. На-на, держи. Мне-то эта шляпа теперь и даром не нужна…

Скверное пробуждение. Ещё даже не проснувшись до конца, я уже понимал, как мне хреново. Перед глазами всё плыло и качалось, во рту будто нагадили все коты, кошки, рыси, тигры, львы, гепарды, леопарды, горные пумы и вообще все хоть номинально мяукающие твари мира. Нестерпимо хотелось пить, а ещё больше — кое-чего другого. И я не про размножение.

Прогулка в поисках места, где бы справить нужду и избавиться от некомфортных ощущений в желудке, периодически подступавших к самому горлу, вылилась в настоящее приключение. На меня ни с того ни с сего падали стены, в ноги бросался мотыляющийся туда-сюда пол, дверные проёмы мельтешили и будто призывали показать все чудеса ловкости, в попытках попасть в них. И… Лишь ценой поистине героических усилий я не наблевал прямо себе под ноги, на пол.

Наконец, я вышел в заваленный хламом, заросший сорянками и каким-то хворого вида кустарником двор. Когда уже было собрался сделать грязное дело под ближайшим из кустов — и всё равно, что будет! — вдруг обнаружил характерное здание, с вырезанным на перекошенной двери сердечком. Продравшись к нему и распахнув чуть было не отвалившуюся дверь, о счастье — обнаружил внутри круглую, ведущую в вонючую темноту, дырку. Я разогнав вьющееся над нею облако мух и едва не упал в избавительное отверстие, с облегчением склонившись над ним.

Процедура очищения организма вышла долгой и мучительной, и наружу я выполз совершенно опустошённый. Отойдя совсем недалеко, сел прямо на землю, на солнцепёке. Отползти в тень сил уже просто не оставалось. Так я помедитировал какое-то время, тупо уставившись в одну точку, с полным отсутствием мыслей в голове. Что характерно, они пытались появиться — стопка бумаг с печатным текстом, сложенная в нужнике, привлекла моё рассеянное внимание. Всплыло даже будто давным-давно забытое слово из глубин сознания — «газета». Но ни одна умная мысль в моей многострадальной и раскалывающейся головушке не задерживалась надолго.

Однако скоро мне стало заметно лучше. Собравшись с силами, я даже переполз-таки в тень. А ещё какое-то время спустя начало казаться, что все последствия возлияний сошли на нет. Я встал и походил туда-сюда. Это получалось делать уже совершенно прямо, я не шатался, желудок не просился наружу. и никаких приключений с двигающимися по своей воле стенами!

К сожалению, это не принесло умиротворения и покоя. Желание делиться с миром прекрасным сменилось не менее сильным желанием заполнить пустоты. Пусть пиво и жидкий хлеб, но нормально-то я ел неизвестно сколько времени назад. Не кстати вспомнилось ещё и то, что последние деньги остались в «Хромом Пони», добавляя последний яркий штришок в жизнерадостную картину мира…

Проклиная подаваемую в убогом заведении бормотуху, а заодно и себя, решившегося её попробовать, пусть и с совершенно благой целью «наладить отношения», я отправился за Малышом. Уродливый карлик заливисто храпел, запрокинув голову и закатив глаза — если бы не знал, что он спит, подумал бы, что ему очень плохо и он едва ли не помирает. Причём, валялся мой горе-собутыльник, раскинувшись звёздочкой прямо на полу. На все мои попытки растормошить себя не прореагировал никак вообще, будто я толкал и ворочал не живого человека, а какой-то куль.

Поняв бесперспективность попыток расшевелить Малыша, я отправился исследовать приютившую нас лачугу, теперь, в отличие от предыдущего раза, уже более детально и осознанно.

Всего в доме обнаружился один-единственный этаж, состоящий из коридора и нескольких комнат. Из потенциально интересного в них была только запертая на огроменный амбарный замок дверь, ведущая, видимо, на какой-то склад. Это я решил потому, что у запертого помещения не было окон — в этом убедился, выдя на улицу, а размерами оно едва не превосходило все остальные, бывшие жилыми.

Все те комнаты, в которые имелся доступ, представляли собой крайне печальное зрелище. Пол покрывал солидный слой грязи, всё валялось вперемешку — какое-то шмотьё, вонючие одеяла, матрасы, создавая полное ощущение, что я попал в логово бомжей. Накануне, видимо, я был слишком пьян, чтобы оценить всё это, иначе заночевал бы на улице. А самое поганое — нигде не ни намёка на что-то съедобное или хотя бы на то, чем утолить жажду!

Убедившись, что внутри ловить нечего, я вышел на улицу, где узрел своё спасение — колодец, пусть и в нескольких домах в стороне. Ничего страшного, я прогулялся, и, вытащив тяжёлое деревянное ведро с плещущейся в нём студёной водой, от души напился. Ободрав с растущих прямо на улице деревьев какие-то плоды, видимо спелые, набил ими живот, немного притупив чувство голода. И решил пойти прогуляться. Ждать у моря погоды, вернее, сидеть внутри и караулить, когда Малыш оклемается, ну совершенно не хотелось. Хотелось вместо этого выйти к тому самому морю, посмотреть на величественные парусники… Да просто, наконец, побродить по настоящему и почти цивилизованному городу! Кто бы мог подумать, что я настолько истосковался по подобным штукам, лазая по лесам в компании гномов и одной-единственной девчонки.

Гулять по городку и впрямь доставило удовольтвие. Торн больше не преподносил сюрпризов, да я и сам старательно избегал их, не вылезая на широкие улицы и большие площади, вообще во все места, где могли попасться знатные или стражники, и много смотря по сторонам.

И я настолько освоился и осмелел, что позволил себе вклиниться в небольшую толпу, собравшуюся в живописном укромном садике. Уж больно любопытно стало, чему все эти люди, буквально и стар, и млад, с таким интересом внимают, и о чём с таким придыханием рассказывает жилистый старик в лохмотьях, стоящий на перевёрнутой бочке и обводящий всех одухотворённо пылающим взглядом.

Когда вслушался, волосы встали дыбом. Все эти вещи оказались уже немного, и крайне неприятно, знакомыми.

— …Великая Битва!.. Армии Тьмы восстанут! Явятся исчадия Ада! В огне пожаров, падшие поднимут головы!.. И будут резать и избивать род человеческий!.. И варвары забудут страх и пойдут они против Богословенной Империи! И рабы забудут своих господ! И никто не спасётся, никто! И никто не выживет в кровавой купели! Смерть, смерть, смерть и кровь, вот что я вижу повсюду!..

Я постарался как можно быстрее, и при этом незаметно, улизнуть оттуда. Кто их знает, эту толпу, что им может в голову прийти. Может, решат очередного невинного «варвара» на костёр затащить…

Дорогу назад всё время старался держать в голове, и добрался до лачуги довольно быстро. Но когда оставались уже считанные шаги до двери, чей-то окрик заставил вздрогнуть и напрячься. Только в первое мгновение — я узнал голос.

На улицу, скрипя, выползала запряжённая волами повозка, с облучка которой мне махал рукой Тюрин. Никогда бы не подумал, что могу так радоваться бородатому, похожему на бандюка, мужику! И пока я нёсся навстречу, следом за первой повозкой показались и остальные. Здоровенный Волин, с неизменными красными лентами в бороде, ехидный Барин, седовласый Коин, очкастый Берин, самый молодой из компании Мерин… Караван, в полном составе, достиг Торна, не так уж и сильно отстав от нас!

Гномы выражали радость бурно и искренне. Казалось удивительным, что эти же не-люди могут быть в иных ситуациях суровыми и совершенно, как камни, холодными. Но в обращённых на меня взглядах проглядывал некий немой вопрос. Я ответил на него:

— Валерия и вся живность остались снаружи. Мы попали… В передрягу, и в город я пробирался один.

— Малыш?

— Он… В доме. Отдыхает.

— И ты бы прошёл. Тот камень, который чаще под ноги попадается, скорее уберут. Не стоит лишний раз появляться на улице. Нас по пути остановил патруль, усиленный, они перетряхнули все вещи. Не иначе, пришли по доносу вашего старого друга…

Пока гномы открывали хлипкие ворота и загоняли волов с повозками во двор, мы с Тюрином прошли внутрь дома, причём гном, не позвав меня следом, направился в «спальню» и закрылся там. Изнутри тут же раздалась приглушённая брань, какие-то удары, а спустя какое-то время дверь с треском распахнулась, и наружу вывалился Малыш. Опухшее лицо вчерашнего собутыльника выражало всё, что угодно, кроме радости, и когда он налетел на меня, чуть не сшиб с ног.

— С дороги, щенок!..

Не скажу, что обрадовался такому обращению — пусть и не рассчиывал на то, что совместное распитие и драка сделают нас закадычными друзьями, но уж на какое-то уважение можно было рассчитывать! Но я промолчал, отступив в сторону. Дяденьке плохо, дяденька болеет, бывает.

Неожиданно иного мнения оказался Тюрин, который вышел за Малышом следом.

— Этот человек — друг Рода!

— В штанах у него… Да знаю я!

— Веди себя прилично, раз знаешь.

— И что?! Я, вообще-то, тоже друг Рода!.. Ещё и твой кровник. Забыл?

— Не забыл. Просто, прошу тебя… вести себя прилично, — впервые я увидел Тюрина таким ожесточённым. И он, будто устав сдерживаться, вдруг взорвался яростной тирадой: — Малыш, молот тебя зашиби! Ты что тут устроил, а?! Что за помойка и гадюшник вокруг?! Пока нас не было, ты организовал притон для бездомных и бордель для дешёвых шлюх?.. Тебя о чём просили, для чего оставляли?.. Ты хоть раз за это время трезвым был?..

Малыш развернулся к гному, опять чуть не зашибив меня плечом. От его злобного шипения, казалось, на стенах выступает яд и начинает конденсировтаься в воздухе.

— Ничего я не устроил! Груз — в порядке, с кораблём — всё на мази! Есть договорённость с капитаном, он ждёт. Это надёжный человек. Купленный за живые деньги. А что делал и как жил, это, извини, не твоё дело… Брат.

— Моё дело — всё, что может повлиять на исход дела общего. Это состояние купленного на наши деньги, прошу заметить, имущества, и состояние одного ответственного за кое-что полурослика.

Малыш продолжал стоять, слегка раскачиваясь, и молчал. Глаза его смотрели на Тюрина не мигая. Подумалось, что так змея смотрит на кролика. Очень странное ощущение, учитывая, что гном был как минимум раза в два шире в плечах, чем полурослик. А ещё они показались мне неожиданно очень похожими. Близко посаженные серые глаза и твёрдость камня, готовность идти до конца, не отступая.

— Ладно, прости, брат. Наверное, погорячился в словах. Но от их смысла не отказываюсь. Ты сильно не оправдал наше, и даже больше — конкретно, моё, доверие. Я рассержен и недоволен. Другого уже давно погнал бы вон.

Опять молчание.

— Пошли, обсудим дела. Знаешь вообще, что нам надо провернуть ещё кое-что? — кивок в мою сторону.

Вновь тишина. И когда она, казалось, уже загустела настолько, что вот-вот воздух начнёт падать на землю камнями, Малыш наконец открыл рот:

— Знаю. Никаких проблем с этим.

— Никаких?

— Абсолютно. Я прошу знакомого рыбака одолжить свою посудину, на денёк-другой. Плывём за город, встаём на якорь. Двое высаживаются, подбирают бабёнку и зверинец, один остаётся и делает вид, что рыбачит. Оттуда — сразу на корабль, мимо стражи и таможни. Швартуемся со стороны моря, и когда там никого поблизости не будет, так, чтобы никто не заметил.

— Вот это другое дело! — хлопок по плечу Малыша, мне показалось, должен был сломать полурослика напополам. Но тот выстоял, хоть и пошатнувшись.

Тюрин же обратился ко мне:

— Видишь, волноваться не о чем. Ладно, прости, человек, нам с Малышом надо поговорить ещё наедине. Иди, помоги ребятам, и не грей уши. Меньше знаешь, меньше пытать будут, хе-хе!

С этими словами они удалиляются в то самое помещение с замком, заперевшись. А я, проводив их взглядом, иду во двор, где шумят остальные гномы. Учитывая их фанатичное отношение к труду, не помогать при возможности и бездействовать, когда остальные работают, было вернейшим способом потерять их расположение…

Операция «Валерия» началась рано утром следующего дня, практически ночью, когда первые петухи ещё даже не думали просыпаться. Стояла кромешная тьма и на Торн, будто по заказу, опустился густой клубящийся туман. Видно было не дальше пары шагов и передвигаться приходилось буквально наощупь.

Кутаясь в плащи, мы с Малышом и Тюрином вышли в сторону берега. Вёл гном, лучше всех видящий в темноте, но он временами останавливался и советовался насчёт дороги с Малышом — видно было, что город знает не очень хорошо..

В какой-то момент впереди послышались лёгкие поскрипывания. Мы все замерли на полушаге — дойти до берега желательно было без лишних свидетелей, и всех встречных прохожих, буде они окажутся на нашем пути в столь ранний час, по возможности собирались избегать.

Спустя пару мгновений Тюрин махнул рукой, мол, идём дальше, и сам двинулся вперёд. В какой-то момент мы оказались на небольшом островке, свободном от тумана, и я сразу увидел источник поскрипываний. Звуки доносились от тела, которое покачивалось на виселице.

Гном будто специально провёл нас мимо повешенного, и я даже смог разгялдеть лицо. Это оказался тот старик-проповедник, ещё недавно рассказывавший про грядущую Великую Битву, нашествие армий тьмы и прочее. Я даже невольно сбился с шага. В чём дело, что случилось? За что этого человека вздёрнули? Неужели даже за пророчества тут убивают? Этот мир совсем сошёл с ума…

Сюрпризов и неожиданностей больше не было, но настроение моё оказалось безнадёжно испорченным. Неожиданно поймал себя на том, что меня сильно не устраивает мир вокруг, хочется закрыть глаза — и окзаться где-нибуь в другом месте, наверное в том, из снов. Но, конечно, сделать этого я не мог.

Малыш каким-то чудом нашёл в тумане, среди причалов и множества пришвартованных посудин, именно «нашего» рыбака. Тюрин отдал ему мешочек, звякнувший монетами, мы погрузились в лодку и отчалили. Я не мог унять угрызения совести — денег у меня больше не оставалось, и получалось, что сейчас мы спасаем Валерию на средства моих друзей. Но ради неё я готов был на любые сделки с совестью.

Покачиваясь на волнах, мы отплывали всё дальше и дальше. Это было похоже на сон: запах большой воды, рыбы и смолы, летящие в лицо солёные брызги, скрип снастей, плеск вёсел, и сплошная стена тумана вокруг. Малыш посадил нас с Тюрином грести, сам с уверенным видом устроился у руля. Я задался вопросом, куда мы сможем в такой туман доплыть, но не стал его задавать. Видимо, мои спутники знали, что делают.

Как выяснилось — плыть никуда мы и не собирались, когда отошли достаточно далеко от берега, полурослик просто скомандовал сушить вёсла, и мы остались дрейфовать, до тех пор, пока не начало светлеть, а туман уходить. Дальше двинулись уже только тогда, когда начали проступать очертания других судов, и стало возможно плыть без риска врезаться в кого-то.

Несколько часов мы шли вдоль берега. Уже очень скоро у меня начали гудеть мышцы и ломить спину, на ладонях появились приличного размера мозоли, и, похоже, ещё одна такая вскоре обещала появиться на заднице. Время от времени начинало казаться, будто гребёт один Тюрин, и тогда я, скрипя зубами, изо всех сил налегал на вёсла — и у меня будто открывалось второе дыхание.

Малыш явно что-то высматривал на берегу, и в какой-то момент резко завернул нас в его сторону. Мы прошли совсем близко от выдающегося далеко в море каменного мыса, похожего на гигантскую косу. Волны бессильно разбивались о него, разлетаясь осколками сияющих в лучах утреннего Ока капель и опадая пузырящейся пеной. Не хотелось представлять, что будет, если вместо этих волн на мыс налетит наше утлое судёнышко.

За каменной косой обнаружилась спокойная, уютная бухта, приткнувшись в самой глубине которой мы оказались надёжно скрыты от посторонних глаз. Прибрежные скалы и покрывающая их густая растительность встали стенами с трёх сторон.

— Всё, дальше сами! — когда мы частично вытащили лодку на берег и привязали к какому-то дереву, Малыш взял свой плащ и начал расстилать в тени, всем видом показывая намерение устроиться с комфортом и хорошенько отдохнуть. — По берегу тут не пробраться, нужно обойти по воде вон за ту скалу. Там скользко и камни, но, если осторожно, даже вещи не замочите. Воды там где-то по пояс, не глубже.

Мы с Тюрином скинули одежду, сложив в заранее заготовленные мешки. Гном положил туда ещё и свой топор с пистолетом, а в моём уже лежал запасной комплект одежды для Валерии. Закинув всё это за плечи, мы осторожно полезли в воду, помогая себе выломанными тут же палками — покрытые водорослями камни были скользкими, и дойти, не упав и не уронив мешки с вещами, было той ещё задачей.

С другой стороны скалы, наверх вела хорошо заметная тропинка. Выбравшись на берег, мы оделись и быстрым шагом направились вглубь материка. Времени было не так уж и много, найти и привезти Валерию Тюрин и компания рассчитывали в этот же день. Не знаю, куда гномы так спешили и кто за ними гнался, но выйти в море они рассчитывали не позднее чем через сутки.

Мы углубились в девственный южный лес. Око, уверенно ползущее к зениту, безжалостно нагревало всё вокруг, и даже под сенью деревьев стояла жара. Там не было никакой спасительной сырости, лишь сухая, потрескавшаяся земля и застоявшийся воздух. Я в какой-то момент даже пожалел, что донёс одежду сухой — уж лучше бы уронил её, было бы хоть немного полегче.

Какое-то время шли молча, и это не доставяло никакого дискомфорта. Но в какой-то момент Тюрин, шагавший спереди, вдруг полуобернулся ко мне и заговорил, не сбавляя шага.

— А ты хорошо грёб, человек. Я думал, мне одному придётся…

— Да? Мне наоборот казалось, что это ты всё время гребёшь, а я только опускаю вёсла в воду…

— Ну до гнома тебе, конечно, даелко. В выносливости никто не сравнится с подгорным племенем! Но для человека — очень даже хорошо.

— Спасибо. Старался.

Снова повисла тишина, нарушаемая только шелестом листвы, стрёкотом кузнечиков, пением птиц и сопением Тюрина. Только, в отличие от того, как это всё было до этого, теперь над нами будто сгустилось некое облако, даже туча из несказанных слов, и я всё ожидал, когда же она прольётся дождём. Это произошло не сразу, но всё же случилось:

— Что ты знаешь про свою женщину, человек?

— …? — вопрос оказался настолько неожиданным, что я не смог из себя выдавить ничего, кроме удивлённого возгласа.

— Помнишь, что я говорил тебе? Нам устроили досмотр, перерыли всё. И это делали не обычные стражники. Вернее, не только они… Там были ребята из Особой Когорты. Эти простыми беглыми не занимаются.

— Может, они искали меня?..

— Я поговорил со знакомым стражником. Ищут девку со способностями, возможно самоучку.

— Да? Странно. Когда меня поймали, говорили про колдуна-самоучку, именно мужского рода.

— Говорить они могли что угодно.

— Но разве потащили бы меня на проверку, если бы девку искали? Это же легко определить.

— Вот это, и правда, весьма странно.

Ещё немного мы шли молча. Потом Тюрин заговорил снова:

— Когда, говоришь, тебя стража взяла?

— Два дня тому.

— А нас вчера, утром. За день многое могло измениться. Видимо, узнали что-то.

Тюрин замолк, и мы снова остались наедине с шумом леса и звуком наших шагов. Я обдумывал новые вводные и пытался понять, к чему клонит Тюрин. Но гном, видимо, ещё не всё сказал, и спустя какое-то время спросил меня, возобновляя разговор:

— Тебя, говоришь, проверили — и ничего?

— Сказали, умения владеть Силой во мне ни на пол медяка.

— К чему я клоню-то. Ты доверяешь своей женщине? Точно можешь поручиться за неё?

— Ну… Да.

— Просто… Она может оказаться не тем, за кого себя выдаёт. Повторюсь — Особые Когорты беглыми не занимаются.

— И… Что?

— Да так, ничего. Это ни на что не влияет. Сейчас мы её находим, вытаскиваем, сажаем на корабль. Вы плывёте с нами на север. Но мой тебе совет — будь осторожен и смотри в оба.

— Хорошо. Спасибо, — я был действительно признателен гному за искренность, и дальше шёл, глубоко задумавшись. Тюрин больше не прерывал моих размышлений, позволив им нестись вскачь и порождать из воцарившегося в голове хаоса одну теорию за другой. Убийство морозного паука, Пострел, и всё прочее, что выходило за рамки «рационального» и свидетельствовало о наличии некоторых необычных явлений, «магии» или «колдовства», вместе с отрицательными результатами проверки колдуном из городской стражи Торна — всё это не противоречило само себе и складывалось в стройную гипотезу, если предположить, что из нас двоих на самом деле может колдовать именно Валерия. Я бы на этом варианте и остановился, сделав рабочим. Но… Быстрое восстановление было со мной ещё до нашего знакомства. Из-за этой мелочи всё не складывалось, и наружу снова начинали лезть сомнения и противоречия. Да и Валерия. Неужели она всё это время врала? И ни разу не прокололась?..

Ответов на мои вопросы опять не было, как и простых, понятных решений. Но зато спустя пару часов ходьбы, теперь уже в полной тишине и без разговоров, мы вышли на «Железную дорогу» — заросшую кустарником и деревьями высокую насыпь, пронизывающую лес и горы прямо, словно луч. На её гребне, если бы его расчитстили от густой растительности, едва могли бы разъехаться две телеги. И да, мы уже проходили эту «Железную дорогу» вдвоём с Валерией. Девушка сказала, что по этому пути раньше везли добытую в шахтах руду — до тех пор, пока они не истощились. С тех пор прошло много десятков лет, и уже давно всё это стояло брошеным — и сами шахты, и посёлки вокруг них, и питавшая их некогда инфраструктура.

Вскоре я начал узнавать места, обогнал гнома и пошёл вперёд, невольно ускоряя шаг. Беспокойство за оставленных терзало сердце. Как-никак, прошло уже порядочно времени, и если раньше я опасался только егерей и стражи, то теперь всплыли ещё и эти, Особые Когорты…

Пострел, выпорхнувший откуда-то с воплями: «Полунда!», заставил сначала вздрогнуть, а затем широко улыбнуться.

— Хозяин гнезда вернулся! Хозяин гнезда вернулся!

Следом из кустов вылетел Рекс, буквально снося и подмниая под себя попадающиеся на пути небольшие деревца. Но… Следом за ними не выбежала Валерия. И я, всё больше накручивая себя, направился вперёд, к густо заросшей ложбинке, в которой её оставил.

Только раздвинул руками ветки, как в мою сторону метнулось светлое пятно почти полностью обнажённого девичьего тела, увенчаного гривой тёмных волос. Девушка оказалась на месте, и даже заметила меня ещё издалека — просто постеснялась выходить при Тюрине, ведь наш один на двоих комплект одежды пришлось забрать мне для похода в Торн…

Далеко не сразу выпутавшись из объятий Валерии, которая даже на невооружённый взгляд выглядела сильно исхудавшей и измученной, я выдал ей запасной комплект одежды и, пока она одевалась, в нескольких словах описал ситуацию. При этом мониторил её реакцию. Но глядя в её глаза, полные ненаигранной радости и нежности, я понял, что просто не могу подозревать эту девушку ни в чём, а все те тяжёлые мысли про то, кем она могла оказаться на самом деле, развеялись без следа. Смотря на неё, я осознал кристально ясно, что это моя женщина, и всё тут. Остальное — вторично.

Два амбала на входе заступили дорогу.

— Мы закрываемся!

Оба как братья-близнецы. Надменные лица, массивные подбородки, ломаные-переломаные носы. Всем своим видом, кажется, выражают желание, чтобы я начал качать права и появился официальный повод спустить меня с крутой лестницы.

— Мне на пять секунд. Забрать свою девушку.

— Мы закрываемся! — будто магнитофонная запись, даже интонации абсолютно те же.

Один из здоровяков делает шаг мне навстречу, и явно не для того, чтобы пожелать доброй ночи.

— Я зайду, заберу её и сразу уйду.

Ещё один шаг ко мне, и в мою сторону начала подниматься рука — видимо, с целью взять меня за шиворот, или ещё что-то такого рода. На тупом лице появилась улыбка. Явно, ждёт не дождётся этого момента, когда можно будет применить силу.

— Стой, секунду! — запустив руку в карман, извлекаю из него бумажник, а из из него тысячу. — Вот, держите. Просто, впустите меня. Я заберу свою женщину, и сразу уйду. А от того, что не впустите меня, никому лучше не будет.

В глазах амбала появилось сомнение, а рука опустилась.

— Ладно. Две тысячи. Обоим. Просто за то, что я зайду внутрь и через пару минут выйду!

— Три!

— Ну, хорошо. Держите три…

Вырвав банкноты из моей руки, здоровяк смотрит на меня, будто ничего не случилось.

— Теперь я могу пройти?

— Ещё давай!

— Ещё?!

— Деньги.

— Слушай, извини, но я тебе не лох, чтобы разводить на бабки. Я дал деньги, вы взяли их.

— Давай ещё!

Второй амбал внезапно положил руку на плечо первому, и впервые за всё время заговорил:

— Пусти его.

Не веря тому, что «пронесло», я осторожно, бочком, протиснулся к двери.

— Опиши её! — меня догнала фраза, брошенная «вторым», заставив замереть на полушаге.

Посмотрел на ничего не выражающее лицо, безуспешно пытаясь понять, что от меня хотят. Наконец, выдавил:

— Невысокая, фигура спортивная. Волосы светло-русые, длинные. Тёмные брови, губы пухлые, в очках. Была в белом платье с цветочками.

— Пришла в компании двух парней, часа три назад.

— Хорошо. Спасибо.

Помолчав с полсекунды и не услышав больше ничего, повернулся к металлической входной двери. Когда открывал её, выпустив наружу шум музыки и пьяных голосов, вслед прилетело последнее, заставившее вздрогнуть:

— Уже тогда она была сильно косая. И вела себя не как женщина, у которой кто-то есть.

Бросив взгляд назад, признательно кивнул «второму», и быстрым шагом направился внутрь, сканируя пространство в поисках загулявшей «половины». уже несколько часов, как она должна была быть дома, и всё это время упорно игнорировала мои звонки. По легенде, пошла встретиться с подругой… Надо ли говорить, как мне не нравилась вся эта ситуация?

В помещении было не очень людно, занятыми оказались всего несколько столов. На превращённой в нечто вроде подиума барной стойке вокруг шеста вышигивала голая девка. Её тело было сплошь изрисованным татуировкой. Даигалась стриптизёрша лениво, как сонная муха, и кроме двух мужичков, кричащих что-то одобрительное, собравшаяся публика её «танец» попросту игнорировала.

Встретился глазами с официанткой. В сексуальном наряде, на высоченных каблуках, накрашенная — если бы не поднос в руках, решил бы, что это ещё одна стриптизёрша. Мотнул головой, мол, не надо ничего, и ещё раз оглядел зал.

Нигде не видно ни знакомой фигурки, ни копны светлых волос, ни подходящих под определение «парней». Зато у стены обнаружилась лестница, ведущая на второй этаж, на террасу, с которой должен был открываться вид на барную стойку и пустой сейчас танцпол. Судя по всему, вип-зона, или что-то вроде того. Не раздумывая, взбежал наверх.

Там и правда обнаружились небольшие кабинки, отделённые друг от друга перегородками. Находясь в них можно было как смотреть вниз, на снулую стриптизёршу и расползающуюся по домам публику, так и отгородиться ото всех, завесившись тяжёлыми шторами. И если сидящие в одной кабинке парень с девкой самозабвенно «пожирали» друг друга страстным поцелуем, наплевав на все эти занавески и возможность отгородиться от чужих глаз, то две секции рядом были закрыты.

В первой сидели несколько мужиков «за пятьдесят», в обществе молоденьких, но потасканного вида девок. Когда я засунул голову внутрь, все мужики повернулись как по команде, и на их лицах читался широкий спектр чувств, от удивления до негодования и желания дать в морду. Я состроил повинное выражение лица, поднял руку в извиняющемся жесте и тут же задёрнул штору обратно.

Заглянул во вторую кабинку… И замер, не в силах двинуться.

Она и правда оказалась там, внутри, я нашёл её. На коленях у какого-то смазливого красавца и сосущуюся с ним совершенно самозабвенно, даже с приглушёнными постанываниями — которые я всегда так любил. Вот только, причиной этому были не поцелуи. Второй её спутник, на которого моя женщина положила свои ноги, ритмично двигал своей рукой — которая находилась под её подолом.

Скинув оцпенение, я бросился внутрь, понимая, что перестаю себя контролировать. Когда спустя какое-то время мозг вклчюился вновь и я снова начал осознавать происходящее, схватил сидящую с тупым выражением и явно не отражающую происходящее «половину» на руки, перешагнул через ползающих по полу её дружков, и ломанулся к выходу. В любой момент ожидая крика в спину и что нас задержат.

Против ожиданий, нам никто не препятствовал. Мы вышли наружу и даже смогли поймать машину. Внутри я хотел начать выяснять отношения, даже начал что-то говорить, но… Она прижалась ко мне, крепко обняв, и спустя какое-то мгновение мерно засопела.

И меня внезапно накрыло. Смотря на светлую макушку, на трепещущие длинные ресницы, на поднимающуюся грудь, я осознал кристально ясно — это моя женщина, и всё тут. Остальное — вторично. Да, это слабость. По хорошему, надо бы сейчас выгнать её с позором, выкинуть все вещи, распрощаться и забыть навсегда. Но… Просто не могу. Вернее, могу, но будет от этого только хуже.

Я открыл глаза. Низкий дощатый потолок, полутьма, всё качается, смутно угадываются очертания бочек и каких-то ящиков или сундуков, поставленных штабелями. Это тот закуток в трюме, куда нас с Валерией отвёл вчера молчаливый матрос, когда мы уже при свете звёзд поднялись на борт нанятого гномами судна. Я опять тут, эта «реальность» снова моя. Полежав пару минут и свыкаясь с действительностью, я сел, свесив ноги с гамака.

Так прошло прилично времени. Не в силах скинуть наваждение, я вновь и вновь прокручивал в голове увиденный «сон». Уже одно то, что в нём было, заставляло всё внутри бурлить. Слишком сильные эмоции, слишком много болевых точек задето.

Но это не всё, далеко не всё. Я складывал увиденное этой ночью с теми, остальными снами, и со всей своей нынешней жизнью. Выводы, к сожалению, получались неутешительными. И основной мишенью для тяжких мыслей стала спящая рядом ничего не подозревающая Валерия.

Кто она на самом деле? Какие тайны скрывает? Насколько искренне её отношение ко мне? Не слишком ли я ей доверился? Не пора ли обуздать свои чувства, загнать всё это поглубже и включить-таки критическое мышление? Ведь та женщина из снов, из другого мира, из другой жизни. Я прекрасно видел её недостатки, не мог не видеть. Но… Закрывал глаза на них. А ведь, судя по всему, поплатился за это. Так не лучше ли не обманывать себя, каким бы сладким и приятным ни был обман, не лучше ли сразу выдавить гнойник, ампутировать гниющую конечность, убить смертельно больного — а не мучиться долгое время, делая вид, что всё нормально, с тем же самым результатом в итоге?..

Уж больно многое складывается против. Привычка привирать и преукрашивать всё подряд. Расплывчатые и невнятные ответы на некоторые вопросы. Странности, связанные с появлением в моей жизни. Все эти мистические события наконец, убийства морозных пауков и прочее.

Я понял, что накручиваю себя, и попытался успокоиться. Одновременно, появилось сосущее чувство внутри. Как же хотелось ошибиться, чтобы всё на самом деле оказалось не так, как рисовало разыгравшееся воображение! Я успел сильно привязаться к этой девчонке. Больно было сознавать, что всему этому сейчас может прийти конец.

Наконец, решившись, я встал и подошёл к гамаку своей спутницы. Та видимо услышала, потянулась. Я увидел в полутьме, как сверкнула её улыбка.

— Во-о-о-олчик, это ты… Иди сюда, я так скучала!

Кажется, сердце пропустило удар. Но я остался стоять.

— В чём дело? Что-то случилось?

Не сразу смог ответить. Наконец, выдавил из себя:

— Да.

Она резко вскинулась и вскочила с места. Подалась ко мне навстречу, схватила за руку.

— Что, что произошло? Ну не молчи же!

В голосе слышалось неподдельное беспокойство.

— Гномов обыскали. Все вещи перерыли. И делали это не простые стражники, а люди из Особых Когорт. Они искали девушку. Одарённую, возможно — самоучку.

— И?..

— Да вот, возникло подозрение…

— Подозрение?

— Ага. Подозрение. И мне очень хотелось бы… Чтобы ты всё рассказала. Всё, о чём раньше умалчивала.

Валерия хихикнула. Потом расхохоталась, а потом вдруг набросилась на меня, крепко обхватив руками и спрятав голову на груди. Я ощутил, как всё её тело сотрясается от рыданий. Судя по всему, конструктивный разговор опять откладывался…

Однако, вскореона успокоилась. И всё так же, не разжимая объятий, тихонько спросила:

— Волчик. Ты мне не доверяешь?

— Сложный вопрос. Я точно знаю, что ты никогда не была со мной искренной до конца. Некоторые вещи не рассказывала. Я это замечал с самого начала, предпочитал не обращать внимания. Но в свете последних событий… Требуется полная ясность.

— Не доверяешь, значит… Зря.

— Не сказал бы, что не доверяю. Но… Вопросы есть. Ты говоришь, зря?

— Да. То, что я не говорила… Не моя тайна. Я клялась, что никому не расскажу. Мне нельзя это всё говорить, ну никому вообще.

— Это?

— Кое-что. Если бы я могла рассказать, ты бы всё сразу понял. Но… Я не могу.

— Прекрасно. И какая речь может быть о доверии?..

— Волчик… Я не одарённая. Поверь. Я не могу ничего. Да, во мне и правда течёт кровь вождей, но… Она спит. И всегда спала. Те люди, они просто решили, что моя кровь проснулась. Что я убила паука. Но они ошибаются — это сделал ты.

— Точно?

— Что значит — «точно»? Ты даже в этом сомневаешься? Ты же был там, и сам всё сделал!

— Если честно, я уже во всём сомневаюсь. И даже себе не доверяю полностью.

— Зря.

— Возможно. Но ты продолжай, рассказывай.

— Расскзывать… Ладно, Волчик, я признаюсь. Я соврала тебе. На самом деле, никакая я не принцесса… Моя мать дочь вождя, да. Но… Не от жены вождя. С бабушкой он просто… По молодости. Ей так до самого конца припоминали это, никто не хотел брать её замуж. А однажды бабушка ушла в лес, и не вернулась. Поэтому, когда пришли Имперцы, потребовав с племени дань, в том числе и дань людьми… Совет племени выбрал, кем откупиться. Среди этих людей оказалась моя мать. Она тогда ещё совсем девочкой была. За неё бы никто не заступился, она никому была не нужна. Даже вождю, тот никогда не признавал свою внебрачную дочь… — Валерия всхлипнула, и теперь уже я сильнее прижал её к себе. В том, что девушка сейчас рассказывает правду, сомненй не было. Я был в этом уверен почти абсолютно — ну невозможно настолько хорошо сыграть. И эта правда… Она оказалась гораздо более неприглядной, чем я даже мог предполагать. — Так моя мать попала в рабство, к имперскому сотнику. Забеременела от него… И умерла при родах, оставив меня. Прости, Волчик, я врала! Я не хотела тебе всего этого говорить… Глупая, надеялась — поверишь, что я знатная. Женишься на мне. Но кому нужна рабыня и дочь рабыни…

— И внучка вождя.

— Что?

— Ты же — внучка вождя, пусть и внебрачная. Сама говорила, эти варвары сильные колдуны. Такая кровь должна цениться.

— Должна, да. Может, поэтому отец и купил нас… Теперь не спросишь. Его же отравили. И если до этого я могла на что-то надеяться… То после, жизнь превратилась в ад.

— Ты не называешь отца по имени?

— Да. Не могу, нельзя. Я же говорю, поклялась…

— Понятно. А он… Хорошо к тебе относился?

— Знаешь, да. Я думаю, он не признавался никому, но на самом деле мою мать была для него не просто одна из рабынь. И он переживал из-за её смерти. Один раз я, ещё когда совсем маленькой была, случайно увидела, как он ходил к ней на могилу. Он делал это втайне, так, чтобы не попасться на глаза никому… Но я видела.

— Понятно. У него была жена?

— Умерла. Ещё раньше. И у неё не было детей.

— Прости, что заставил всё это рассказвать… Но между нами не должно оставаться недоговорённостей.

— Да, я понимаю, — Валерия опять разрыдалась, и пришлось её успокаивать.

— Всё, всё, успокойся! То, что ты мне всё это рассказала, очень хорошо. Я теперь понимаю, что мне нет оснований не доверять тебе. Кроме той… Того… Про что нельзя рассказывать.

— Клятва… Я клялась кормилице, что никому не расскажу! Никому и никогда. Это… От этого зависит не моя жизнь. Я не могу.

— Не буду заставлять. Ну, чего ты опять? Всё хорошо же?..

— Я тебе всё рассказала… Ты знаешь теперь, что я рождённая в неволе, и не пара тебе!

Успокаивать пришлось ещё долго. Никак не хотела поверить, что моё к ней отношение, да и вообще к кому бы то ни было, не зависит от происхождения. Наконец, казалось, можно было бы наконец уже объявить антракт и опустить занавес — но на сцене появилось новое действующее лицо.

С мерзким скрипом открылся люк, через который в наш закуток можно было попасть прямо с палубы. Двое начали спускаться по лестнице — первый быстро и ловко, второй — медленно и осторожно, он тащил на себе кучу вещей. А в проёме маячил давешний молчаливый матрос. Я, готовый к чему угодно, метнулся к нашей поклаже и застыл рядом, готовый в любой момент выхватить меч или пистолет.

Судя по фигуре и габаритам первого спускающегося, это был плюс-минус ровесник моего нынешнего тела. Дорогая одежда указывала, что он явно не из простых. Второй выглядел дряхлым стариком, и был одет заметно проще.

Оказавшись снизу, молодой обернулся, с хорошо читающимся выражением брезгливости на лице, и тут заметил нас. Повисла недолгая пауза. Валерия, вставшая рядом со мной, странно дёрнулась вперёд, но я её удержал, посмотрев с некоторым удивлением. Что это с ней? А молодой щёголь вдруг процедил, сверля нас взглядом:

— Вас что, не учили кланяться? — и тут же наверх, в открытый проём: — Тут варвары! Ещё и рабы! Я что, по-вашему, должен жить с ними?..

Матрос пожал плечами.

— Уберите их, сейчас же! А ещё лучше, дайте мне нормальную каюту, я не хочу жить в этой конкуре!

Весь вид матроса выражал полнейшее равнодушие к просьбам, даже приказам, паренька.

— Ты чего молчишь, матрос? Язык проглотил? Отвечай, когда с тобой говорят! Разрешаю!

— Не нарвится, свезём обратно. На берег.

На этом мелкий вдруг стушевался и, кажется, даже проглотил очередные готовые сорваться с языка слова. А мотрос продолжил, медленно, будто объясняя прописные истины несмышлёному ребёнку:

— Другого помещения нет. А корабль наняли гномы, они тоже будут тут жить. Они может ещё и недовольны будут, что мы попутчика взяли.

— Гномы?!

— Гномы. Вы ещё можете успеть сойти на берег, господин хороший.

Мне показалось, или в ответе матроса сквозила скрытая усмешка?.. Во всяком случае, было очень похоже на то, будто он забавляется ситуацией.

— А мой слуга что, тоже будет жить здесь?

— Да. Больше негде.

Молодой, злобно насупившись, прошёл в дальний угол. Седой проследовал за ним следом и скинул там вещи, после чего почтительно отошёл и замер в отдалении. Оба старались не смотреть в нашу сторону. Я же, наоборот, сверлил заносчивого щёголя взглядом — так нестерпимо хотелось прописать ему. Но… Сдержался. Вместо этого спросил матроса:

— Нам можно подняться?

— Нет, только когда отойдём от берега. Сами понимаете, безопасность.

— Да, понимаю.

Над нашей головой вновь стукнул, опускаясь, люк, погружая всё вокруг в полумрак, который лишь чуть рассеивал пробивающийся сквозь щели свет. Я посмотрел на Валерию — судя по всему, продолжение разговора откладывалось на неопределённое время…

Подняться наверх мы смогли, только когда корабль уже шёл под всеми парусами в открытом море. К тому времени на него загрузили множество ящиков, груз гномов, на борт поднялись и сами подгорные жители, в компании сильно датого и распевающего похабные песенки Малыша. Судя по всему, дела моих друзей в Торне закончены, и покидали его они в полном составе.

Наличие пассажира вызвало всеобщее негодование и безобразную ругань с капитаном. Впрочем, я прекрасно понимал своих соратников и был всецело на их стороне. Находиться даже в одном помещении с этим высокомерным заносчивым типом не доставляло никакого удовольствия, несмотря на то, что мы демонстративно не общались. Мне хватало уже одного того, как он гонял своего престарелого слугу, и как жаловался тому на «всяких грязных варваров, рабов, и вонючих гномов», говоря о нас в третьем лице, будто рядом и нет никого.

Но даже не это главное — если корабль, и правда, был нанят гномами, наличие на нём кого-то ещё выглядело наглым самоуправством. При этом капитан твёрдо стоял на своём, отказываясь высадить лишнего пассажира, и как-то повлиять на него не представлялось возможным. Выгружаться и искать новый корабль тоже гномы явно не хотели, и в конце концов был найден компромисс, заключавшийся в серьёзной скидке гномам.

Мы с Валерией стояли на палубе, держась за деревянный бортик, и смотрели на бесконечные волны вокруг, когда к нам подошёл раскуривающий трубку Тюрин. То, что он встал около нас, явно указывало на желане поговорить. Но начал гном далеко не сразу, сначала помолчав по своему обыкновению — то ли обдумывая разговор, то ли просто наслаждаясь табачным дымом.

— Как вам наш попутчик?

— Отвратный тип. Да и наш капитан нехороший человек.

— Контрабандист не может быть хорошим. Но… Да, он просто негодяй! Будто мы ему мало золота дали! — гном выдохнул целое облако дыма, которое, казалось, вобрало в себя всю его злобу и раздражение. — А тот… Та мелкая скалистая крыса, он сын какого-то богача. Отвалил нехилую сумму за то, чтобы отбыть именно на этом корабле.

— Ему, судя по всему, тоже хотелось по-тихому и срочно смыстья?

— Похоже на то. И это мне очень не нравится.

— Он может быть шпионом.

— Именно. Слишком много совпадений. Или он может навлечь на нас неприятности, что мне не нравится ещё больше! — кулак Тюрина ударил о деревянный борт, и тот, казалось, только чудом выдержал.

— Кроме того… При этом типе нам не хотелось бы делать и… обсуждать некоторые вещи.

— Некоторые вещи? — приподнятая бровь и ехидный взгляд внезапно улыбнувшегося гнома заставили лицо Валерии перекраситься в пунцовый цвет. Она отвернулась, чтобы скрыть столь бурную реакцию.

Но я просто проигнорировал его подколку, и ответил:

— Понимаешь, у нас такая странная компания… У каждого свои тайны. Мы тоже, если честно, кое о чём умолчали. Перед тем, как попасть в Торн, с нами случилось кое-что… Своеобразное. Валерия вот говорит, что про это нельзя говорить никому, но я считаю — кому ещё довериться, как не вам, моим единственным друзьям в этом мире?

Тюрин посмотрел с явным интересом.

— Так что, я хотел бы кое-что рассказать. И показать. Но… Делать это надо без свидетелй. А этот тип постоянно мешается, я теперь даже не знаю, когда удастся собраться всем вместе, без посторонних, и нормально поговорить.

— Ну, знаешь… Вообще-то, корабль нанят нами. Пусть капитан селит гадёныша хоть к себе в каюту, это его проблемы. Если нам нужно помещение, чтобы там никого не было, а мы этого получить не можем — это ведь явно не нашу шахту завалило. Пусть разгребает то, что натворил. Я поговорю, пусть выселит…

— У меня план получше. Ну, по крайней мере, должно получиться весело…

Когда объяснил Тюрину свою нехитрую задумку, тот громко расхохотался и одобрительно хлопнул меня по плечу. Я уворачиваться не стал, а зря…

Остальные гномы, которых я отлавливал поодиночке или небольшими группами, выслушав меня, реагировали очень похоже. Наш попутчик никому не нравился, а чувство юмора у подгорного племени наличествовалов полном объёме. Только Малыш ничего не слышал, поскольку спал блаженным сном пьяного в совершеннейшие дрова нечеловека.

Не прошло и получаса, как мы, закончив подготовку и обсудив детали, спустились вниз. Наша жертва, не подозревая о своей участи, сидела в углу и копалась в своих вещах, отчитывая слугу, что тот чего-то там не взял. И не повернул голову даже на звук скатываемых с палубы радостно булькающих бочонков, реквизированных у капитана в счёт компенсации морального ущерба.

Мы расселись по гамакам, в самом центре, так, чтобы занимать как можно больше территории. Тюрин выбил днище у одного из бочонков, и по помещению разнёсся мощный сивушный запах. Алкоголь, судя по нему, оказался не самого лучшего качества — даже тут капитан решил сэкономить…

По кругу пошёл наполненный рог. Кто-то начал раскуривать трубку прямо в помещении, не выходя наружу, кто-то начал травить шутки и смеяться. Волин принялся нарезать закуску… топором. Последнее странно, раньше не замечал за своими спутниками подобных странностей — всегда в быту пользовались ножами, как нормальные люди. Видимо, воевода рода решил поиграть на публику.

Вскоре в трюме стало шумно и душно, гномы даже начали петь какую-то свою песню, и всё шло по плану, пока в мой план вмешался неучтённый фактор: Малыш. Полурослик, спавший, казалось, мёртвым сном, вдруг вскинулся, уставился на нас с величайшим недоумением, и возопил своим противным скрипучим голосом:

— А это что это мы тут делаем?

— Вагонетку в твою раздолбанную шахту, Малыш! Протри глаза! Не видишь, что ли? Пьем! — Барин, в подтверждение слов, поднял рог и опрокинул в себя добрую половину его содержимого.

— В штанах у тебя вагонетка, Барин… Эй, слышите? Не смейте без меня допивать! Я мигом, только солью за борт кой-чего лишнего, ха-ха…

Малыш встал, направился к лестнице… И вдруг замер на полушаге, повернувшись к нашему на данный момент молчаливому соседу по трюму.

— Эй, а ты чего уставился, сопляк? С таким выражением, будто я родную мамашу обрызгать собираюсь?

— Что?! Да как ты смеешь!.. — с этими словами наш спутник вскочил с места, а в руке его сверкнула сталь — будто из ниоткуда появившийся меч.

— О! Да ты, никак, хочешь, чтоб я тебя прирезал?

— Грязная тварь! Я зарублю тебя, как свинью…

— Ну всё, теперь точно прирежу…

Гномы, повскакивавшие со своих мест, и не думали вмешиваться, взирая на происходящее с любопытством, но всё так же продолжая пьянку. Мерин даже зачерпнул рогом из бочонка новую порцию…

Я переводил взгляд с одного на другого. Если по плану через какое-то время, как мы рассчитывали, наш сосед не выдержал бы и свалил — то теперь выход из ситуации получался куда более жестоким. Сказать по правде, я вовсе не был уверен в том, что это к худшему.

У Малыша в руке появился нож, и он медленно, текущей походкой хищника и убийцы, направился к замершему с поднятым мечом пареньку. Тот тоже сделал несколько шагов навстречу, вставая в какую-то красивую и даже на мой делитантский взгляд правильную стойку.

Спокойствие гномов говорило, что переживать не за что. Я был не так уверен в том, что полурослик с ножом сможет что-то сделать против человека с мечом, но вмешиваться точно не стоило. Вот-вот должен был наступить момент истины…

Всё сломал слуга, кинувшийся в ноги Малышу.

— О великий воин низкорослого народа, не губи молодого господина! Он юн и горяч, но у нас есть деньги…

На этих словах парень мощным пинком отправил своего слугу в сторону.

— Что ты мелешь, Соломей? Свали и не мешайся, я убью… — больше ничего сказать он не успел — свободоная рука полурослика сделала неуловимое движение, и тёмной чёрточкой мелькнуло что-то, пролетевшее в сторону «молодого господина» и ударившее его в лоб. После чего парень просто осел на землю, выронив меч.

Малыш повернулся к слуге, так и сидевшему на полу.

— Ну вот, так лучше. Так что ты там говорил, старик?

— Деньги! Дам много денег, только сохраните ему жизнь!

— Давай. Только, вы ещё и свалите отсюда, не хочу спать ряом с этим крысёнышем. Если ещё раз попадётся мне на глаза — пусть пеняет на себя.

— Позволю заметить, этот, как вы выразились, «мерзкий крысёныш», является…

— А мне похлебать, кем он там является. Знаешь, сколько я высокородных перерзал? — Малыш наклонился к старику, приставив нож к самому его горлу. — Старик, уж поверь, кто и чем только не грозился мне! Но вот он я, тут. А этих ваших, которые «являются», всех давно жрут черви. Даже больше скажу — многих наверняка сожрали уже! Давай сюда свои деньги, и смотри, если будет мало…

— Да-да, сейчас-сейчас!

Старик кинулся к вещам, и вскоре выудил оттуда увесистый мешочек, который передал, почтительно поклонившись, Малышу.

— Вот, вот, держите! Только не губите, прошу, не губите!

Полурослик равнодушно взял протянутое, развязал, заглянул внутрь, полсе чего удовлетворённо кивнул и показал на распластанное на дощатом полу бесчувственное тело:

— Не забудь забрать крысёныша отсюда.

Мы молча переглянулись с гномами. Малыш одной своей выходкой сразу сделал всё то, чего мы планировали достичь коллективными усилиями, и не сразу…

Старик с заметным трудом подхватил лежащего под руки и потащил к лестнице. Гномы молча взирали на это, Малыш рылся в «трофейном» мешочке, с видом кота, дорвавшегося до сметаны. Посмотрев на них, я догнал старика и помог ему, подхватив паренька с одной стороны.

— Дайте, помогу. Что-то сомневаюсь, что вы его наверх затащите.

Быстро взобравшись по лестнице и свалив тело в сторонке от люка, я спустился вниз и помог поднять ещё и вещи. После чего вернулся к примолкшим гномам, от которых ждал каких-нибудь комментариев — но никто ничего так и не сказал. Тогда, заговорил сам:

— Всё получилось даже лучше, чем мы планировали. И, думаю, пришла пора рассказать и показать вам кое-что, — взяв из рук Валерии свёрток с нашими «ценностями», извлёк из него украшенный рунами стилет — то, что мы нашли на кладбище с ледяными статуями.

Оружие пошло по рукам, гномы рассматривали его и почему-то хмурили свои кустистые брови.

— Мне бы хотелось, чтобы вы сказали, что думаете об этой штуке. Ножик с виду неплохой. Наверное, стоит чего-то?

— Это эльфийские руны, — за всех ответил Тюрин. — Стилет непростой, и правда. Думаю, ты сможешь его продать и выручить приличные деньги.

— А эльфийские…

— Про остроухих ублюдков, вопрос не к нам.

Гном с неожиданно проступившим омерзением на лице взял нож двумя пальцами, как ядовитое насекомое, и кинул мне обратно, так что я еле успел поймать клинок, чуть не поранившись.

— Убери эту гадость и не доставай при мне. Из-за этого ты хотел нас собрать?

— Нет, — мне с трудом удалось скрыть разочарование. Я-то хотел отдать нож гномам, в качестве платы за всё. Получалось, этот план тоже терпит крах… — На самом деле, в основном ради этого.

Я достал тряпочку с сердцем морозного паука, и развернул её. Голубоватые сполохи побежали по стенам и потолку помещения.

— Что это, кирку мне в задницу? — голос Барина был полон удивления.

— Сердце морозного паука.

— Оно стоит огромных денег! Откуда у вас такое сокровище? Кого вы ограбили?

— Морозного паука и ограбили. Но… Сначала я убил его.

— Убил? Тебя же проверяли стражники, камень тебя задави? Ты же не владеешь Силой! Или…

— Так они сказали. И всё-таки, я убил паука. Именно я, в этом нет сомнений. Валерия в этот момент лежала, парализованная.

— Интересно… Божественное покровительство? — в обсуждение включился Тюрин.

— Если и есть, то я не знаю о нём ничего. Но не о том речь. Что скжаешь про это Сердце? Что с ним можно сделать?

Гном пригладил бороду ладонью, смотря, не отрываясь, на артефакт в моей руке..

— Удивил, человече! Убил морозного паука! Скажешь кому, пустой породой обзовут, или, как у вас говорят, лжецом. Не знал бы тебя, так бы и подумал…

— Тем не менее, это правда!

— Знаю. Сердце не подделаешь, — Тюрин вынул изо рта трубку и выпустил в мою сторону колечко дыма.

— И что мне с ним делать, с этим сердцем?

— Можешь продать. Дорого, это точно. Но надо знать, кому! Велика вероятность, что тебя просто убьют, и заберут артефакт себе.

— А если не продавать? Что можно с ним сделать?

— Ну, тут уж Мерина лучше спрашивай. Он у нас рунный мастер… Что скажешь, гноме?

— Что скажу? Так все всё и так знают, зачем меня спрашивать? Сердце можно встроить во что угодно, в любой предмет, подключив силовые линии и добавив активацию от Силы владельца. Будет работать, как мощный усилитель, облекающий начальную Силу в некую форму. Можно вживить в тело. Но такое не стал бы практиковать… Опасно. Что угодно можно сделать с этим сердцем. Только сразу говорю. Эффект — непредсказуем! Если будут соединены, например, сердце и щит, может получиться так, что колдовство станет замораживать каждого, кто в щит ударит. А может выйти и что он сам начнёт выстреливать ледяные иглы, в подходящих близко противников. Этим нельзя управлять, это нельзя перестроить.

— А можно как-то встроить это сердце… В меч, например?

— Конечно, можно! Так даже лучше. В сердце злая, агрессивная Сила. Лучше, если она объединится с оружием. Там ей самое место!

— Мерин… А ты мог бы сделать это с моим мечом, например?

— Без проблем. Это стало бы самой интересной работой моей жизни! Никогда бы не подумал, что так повезёт — работать с сердцем морозного паука!

— И во сколько бы мне это обошлось?..

— Во сколько? В очень много, — Мерин рассмеялся. — Но я понял, к чему ты клонишь, человек. Для друга нашего Рода, я готов работать бесплатно. Эта работа сама по себе будет для меня наградой, даст бесценный опыт! Пока плывём, как раз время есть, и если хочешь, я сделаю всё для тебя. Только, ты должен понимать, показывать такой меч никому будет нельзя. Тебе придётся кому-то продать его — иначе, боюсь, одно обладание таким артефактом сделает твою жизнь опасной.

На второй день пути начался шторм. Уж не знаю, насколько серьёзным назвали бы это бешенство стихии опытные мореходы, но мне впечатлений хватило более чем.

Сначала на горизонте появилась тёмная полоса. Прямо на глазах она начала расти, прогоняя прочь и пожирая белые стада облаков, вскоре превратившись в громадную тучу, которая заняла половину неба и продолжала наползать на нас, грозая накрыть с головой.

Мощный порыв ветра заставил снасти жалобно затрещать и, казалось, лишь чудом не перевернул наше судёнышко, внезапно показавееся таким крохотным и хрупким. Волны, поднимаясь всё выше и выше, начали пенными кулаками бить в борта, заставляя доски обшивки вздрагивать. Рулевой до последнего пытался идти боком к ветру, и повернул к нему кормой только тогда, когда корабль, казалось, уже вот-вот переверёнтся от качки.

— А ну, прочь с палубы!

Какой-то матрос, пробегая мимо и ныряя в трюм, махнул рукой, показывая следовать за собой. Гномы, завороженно смотревшие на пенящееся море, поспешили послушаться. На воде они чувствовали себя заметно не в своей тарелке, Коин с Берином ещё и сильно мучались от морской болезни. Но я остался стоять наверху, вцепившись руками в деревянный борт.

— Пошли вниз! Тут опасно! — Валерия дёрнула меня за рукав, обеспокоенно заглянув в глаза.

Я покачал головой.

— Нет. Мы останемся тут. Хочу… Хочу посмотреть.

— Ты нормальный? Нас смоет!

— Не смоет. Я буду держаться. И ты держись, за меня. Если утонешь, придётся жениться на какой-нибудь другой рабыне, так что смотри, держись хорошо!

Мы остались на палубе. Матросы больше не подходили — видимо, решили, что раз мы так хотим рисковать собственными шкурами, это полностью наше дело. Да и все наши отношения с командой вообще были сиьно натянутыми, моряки демонстративно не замечали нас, и частенько можно было услышать злобное перешёптывание или доносящиеся в спину проклятия. Я уже даже начал првыкать к такому и относился спокойно.

Но остался наверху не из желания досадить и не от стремления к суициду, у меня были для того основания. Во-первых, снаружи я чувствовал себя просто спокойнее. Если с кораблём что-то случится и он пойдёт ко дну, очень не хотелось сидеть запертым в четырёх стенах. Умом я понимал, что если буду на палубе, это не сильно поможет, скорее наоборот. Но казалось, что находясь здесь, я имею чуть больше возможностей повлиять на свою жизнь, и это пусть немного, но успокаивало. Во-вторых, и в главных, я чувствовал лёгкое покалывание в руке. Мне даже показалось, что я увидел слабое зеленоватое свечение на ладони. Да-да, в том самом месте, где растаяла странная водоросль, поднятая у родника возле Гуртовой деревни.

Ощущения в руке были приятными, никакого беспокойства или опасности, и появились точно с приближением шторма. Я был почему-то уверен, что если отгорожусь от бушующего моря хоть даже ненадёжными деревянными переборками и бортами, нечто в руке исчезнет тоже. А узнать, что же это всё-таки такое, было крайне любопытно. Не из-за него ли я смог победить морозного паука и вылечить Валерию?..

Тем временем, волны становились всё выше и выше, некоторые особо мощные захлёстывали палубу и прокатываясь по ней от кормы до носа. Выбранное мною место было ближе к баку и до наших ног почти ничего не долетало, но из-за приносимых ветром брызг одежда промокла практически мгновенно. А шторм и не думал стихать — наоборот, казалось, он набирает силу… Но мы продолжали стоять, одни на палубе. Никого больше не было — все скрылись в трюме, разве что где-то там, на юте, отчаянно крутил штурвал рулевой, пытаясь управлять несущимся в неизвестность судном, но из-за стены дождя даже его не было видно.

Валерия прижималась ко мне всем телом, обхватив руками. Я точно так же держался за борт, крепко, до боли сжимая его и широко расставив ноги. Но мне было не страшно, я наслаждался. Каждая волна, казалось, гладит и ласкает, как заботливая мать, а под нами была будто и не голодная бездна, способная в один миг сожрать и корабль, и всех, кто находится на нём, а уютная колыбель.

А потом всё как-то вдруг, внезапно закончилось. Ветер ослаб, волны перестали кидать судно из стороны в сторону и начали уютно покачивали его. Тучи рассосались, и между ними даже начали пробиваться лучи Ока. Зуд в руке, так больше никак и не проявивший себя, пропал. Я чувствовал прилив сил, будто не стоял, рискуя быть смытым, а отдыхал всё это время. Только было очень холодно. Сейчас, когда появилась возможность расслабить мышцы, я понял, что дрожу. Кинул виноватый взгляд на Валерию, уж если мне холодно, то каково должно быть бедной девчонке. Но она стояла, как ни в чём не бывало, в полностью расслабленной позе. И ни синих губ, не стучащих зубов!

Тем временем, из трюма показались матросы. Правда, радости от миновавшей непогоды на их лицах не было. О причине не пришлось долго гадать: нескольких членов команды вынесли на руках.

— Что с ними? — спросил я ближайшего моряка.

Тот окинул меня высокомерным взглядом и сначала, казалось, хотел просто проигнорировать — но потом всё же буркнул в ответ:

— Груз сорвался. Придавило.

Только услышав это, я бросился вниз. Посмотреть, целы ли гномы и Рекс с Пострелом, которых держали в отдельном помещении для животных, вместе с волами и лошадьми.

К счастью, все наши оказались в порядке. Но олегчения это не принесло. Насупленные лица матросов и их злобные взгляды то и дело обращались к гномам.

— Это из-за ваших ящиков!.. — наконец злобно прошипел, не выдержав, один из моряков.

— Из-за наших? А кто их не закрепил, трещину вам в стену, а? — Тюрин был само спокойствие.

— Кто знал, что такой шторм будет!

— Кто знал, кто знал… Вы и должны были знать. И вините только себя, не сваливайте на других!

— Хватит лаяться! — голос капитана, незаметно подошедшего к спорящим, заставил всех замолчать, даже Тюрина. — У нас один труп и четверо раненых. При том, что команда и без того была не полная. Как дальше пойдём, а?..

Я оглядел хмурые лица и осторожно поднял руку, как примерный ученик:

— А может… Я помогу? Конечно, уметь я ничего не умею, но учусь быстро.

Все взгляды скрестились на мне, и что только в них не читалось. Но, в основном, это было удивление.

— Если… Уважаемые гномы позволят своему слуге на время присоединиться к команде.

— Он не слуга нам, а друг Рода, — Тюрин ответил всё так же бесстрастно. Но мне в его голосе послышалась лёгкая издёвка и нотки превосходства. И меня это радовало, хотя издевался он, казалось, над моим сородичем. Пусть сам я не являлся гномом, но подгорные жители казались мне порой куда человечнее людей.

«Почти у всех вещей и явлений на свете есть неприятное свойство: то их слишком много, а то — нет вообще». Так сказал Тюрин, после чего начал долго и витиевато материться по-гномьи, посылая на головы духов ветра падающие камни, на морское дно — глубокие трещины, а на Малыша проклятие вечной трезвости. Ведь полурослик, негодяй такой, нанял быстроходный, но зависящий от ветра бриг «Ласточка», вместо какого-нибудь парохода, того же стоявшего в Торне «Вулкана», пусть более медленного, но зато с паровой машиной!

Малыш на все обращённые к себе упрёки пожимал плечами, мол — я не я, шхуна не моя. К слову, предводитель гномов честно признал, что в иной ситуации лёгкий парусник был бы предпочтительнее. Но… Дурацкий штиль смешал все камни! И мы стояли уже который день, с бессильно обвисшими парусами, и были вынуждены слушать гномье ворчание и ругань. К слову, раздражёнными и обеспокоенными выглядели все из нашей команды, кроме Мерина, с головой погрузившегося в работу с моим мечом, и самого Малыша, как-то отыскавшего доступ к корабельным запасам алкоголя, или к сердцу, вернее — кошельку того, кто его раздаёт.

— Можем не успеть пройти перевалы до того, как их занесёт. Если ждать весны, клан Золотоого Молота тоже… — Тюрин повернулся — взгляд его был обращён к далёкому горизонту, где на темном вечернем небе отчётливо виднелась комета, и увидел меня. Гном прервался на полуслове, будто думая — говорить дальше, или нет, и начал усиленно пыхтеть трубкой, сверля меня взглядом.

Я пожал плечами, смотря гному в глаза:

— Прошу прощения, что случайно подслушал. Чужие тайны мне не нужны. Но… Я, если что, не настолько глуп, чтобы не догадаться, что вы куда-то спешите, и что это очень важно для вас.

Тюрин выпустил изо рта поочерёдно несколько колечек дыма, хмуря брови, и наконец продолжил свою речь:

— Человек, не подумай, что мы не доверяем тебе. Просто… Это не наша тайна. Она слишком много стоит, слишком важна для нашего рода. Рассказывать тебе это сейчас… Не готов.

— Хорошо-хорошо! — я примиряюще поднял руки и демонстративно сделал шаг назад. — Но вообще, я просто подошёл сказать: капитан считает, что штиль скоро кончится. Слышал, как он говорил помощнику, объясняя это какими-то приметами.

— Вот это было бы прекрасно! Радостная новость, — на лице гнома появился намёк на улыбку, суровые складки на лбу чуть разгладились. А серо-стальные глаза блеснули хитрым огоньком: — Ну и как тебе работа на корабле, а, юнга?..

— Да, в общем-то, не жалею… — сказал я чистую правду в ответ. Хотя всё оказалось совршенно не таким, каким я это представлял себе.

Я думал, что меня сразу отправят лазить по вантам, собирать-расправлять паруса… Ага, сейчас. Мне приходилось делать что угодно, но только не это. Я помогал конопатить борта, выкачивать воду из трюма, драить палубу. То таскал инструменты корабельному плотнику, то штопал паруса, то возился с канатами, то чистил местную картошку, слушая ворчание кока. А самое главное — выучил все эти «брамсели» и «стаксели».

Но я получил хоть какое-то занятие, за которое, пусть и со скрипом, капитан обещал заплатить. А самое главное — эта моя временная «работа» помогла, как мне кажется, немного приблизиться к пониманию окружающего мира.

Дело в том, что если раньше матросы меня демонстративно не замечали, то после того, как я вошёл в «команду», будто сломалась некая стена. Нет, это было вовсе не дружеское общение, в основном ко мне обращались с просьбами «принеси» или «сделай», другие юнги, их было ещё двое, шутили вместе с остальными и были прямыми конкурентами, пытаясь свалить на меня свою работу, но… Разница оказалась огромной. И, с другой стороны, гномы как-то вдруг внезапно отдалились, стали более сдержанными в эмоциях, и хоть не игнорировали меня явно, но держались обособленно.

И у меня в голове будто сложились отдельные фрагменты общей картины, и всё стало ясно. Ну или, по крайней мере, мне так показалось. То, как я появился в этом мире, как односельчане с трудом терпели Гурта, несмотря на то, что он обладал по идее очень нужной на деревне профессией, как так и не принияли меня, как раз за разом все люди, к которым выходили, пытались обмануть и ограбить, не проявляя и капли сочувствия. Как получилось с гномами — когда они вдруг, после некоей переломной точки, приняли меня за своего, хотя до того относились тоже очень осторожно. Как меня задирали в «Хромом пони». Как игнорировала команда корабля — причём, они так же игнорировали и гномов, и того мерзотного паренька-пассажира, с которым, к счастью, встречались мы теперь редко.

Объяснялось всё это очень просто, если предположить «кастовость» и «клановость» окружающего мира. Тут можно верить только «своим». Остальные — враги, или те, кто пытается надуть или воспользоваться, и проявлять к ним какие-то чувства, тратить на них какие-то ресурсы — глупо и противопоказано. Мне всё это казалось странным и непривычным, уверен совершенно точно, что в моём прошлом ничего подобного не было. Но здесь это в порядке вещей, и придётся привыкать…

Оглядевшись по сторонам и порадовавшись, что никто из команды на меня не смотрит и не спешит припахать к чему-нибудь, я заговорщицки склонился к Тюрину и Малышу. Валерия была где-то в трюме, либо с нашими, либо пошла проведать Рекса с Пострелом. Прекрасный случай узнать кое-что.

— Тюрин, Малыш… Маленькая просьба. Я говорил вроде, с памятью поблемы, не всё помню или знаю. Не просвятите насчёт одного вопроса?

— Да, конечно, спрашивай! — голос Тюрина звучал чуть удивлённо, но он с интересом смотрел, сдвинув трубку в угол рта.

— Мне бы по поводу клятв. Действительно ли, если ты даёшь клятву, никому не можешь об этом рассказывать?

Услышав это гном, казалось, чуть не выронил свою трубку.

— В себе ли ты, человек?

— Говорю же, не помню…

— Конечно, клятвы нельзя нарушать. Иначе Боги проклянут.

— Но если, допустим, я нарушил?

— Не советовал бы…

— Я не про себя. Я ещё не успел дать ни одной клятвы. Я так, гипотетически…

— Ги-по-те-что?!

— Ну, фантазирую. Что будет, если какой-нибудь человек, или не человек, нарушит клятву.

— Что будет… Плохо ему будет, конечно же.

— Как? В чём?

— Заболеет. Оступится, упадёт и убьётся. Утонет. Упадёт камень на голову. Всех вариантов не счесть…

— Всё это, описаное… Оно точно связано именно с нарушением клятвы?

— Связано, поверь, ещё как связано. Не рекомендовал бы связываться с этим со всем, вообще.

— А есть смягчающие обстятельства? Там, во сне проговорится, или по пьяни. Или, напрмер, нельзя рассказывать — но напишет.

Гном отрицательно покачал головой, нахмурившись.

— Не советую ничего из этого пробовать. Плохо кончится. Если твоя женщина поклялась что-то не рассказывать… Забудь про это. Или ищи пути, как узнать, но чтобы она оказалась не при делах.

На этом нас прервал окрик боцмана — мои руки опять требовались где-то на корабле. Благодарно кивнув гному, я побежал выполнять свои обязанности, погружённый в раздумья о том, как бы и где выбить всю правду о прошлом Валерии.

Это был самый обычный день, когда со стороны кормы, на горизонте, появился небольшой дымок. Он становился всё больше и больше, и вскоре стало понятно: нас на всех парах догоняет некое судно.

До последнего момента было непонятно — то ли у нас просто совпадают курсы, то ли двухтрубный красавец, с характерной раскраской и тремя пушечными палубами, явился именно по нашу душу. Все сомнения испарились, когда вслед «Ласточке» громыхнул выстрел, и совсем рядом, подняв в воздух фонтан брызг, плюхнулось ядро.

Конечно, капитан был не дурак. Он заранее попытался подстелить соломку везде, где только было возможно. Для начала, попытался убедить гномов избавиться, пока ещё не поздно, от груза. Из разговора я понял: он даже не в курсе, что там, знает только, что это нечто противозаконное.

Гномы встали за своё имущество горой, что неудивительно — судя по всему, везли они своё хозяйство откуда-то издалека, и всё предприятие стоило немалых денег и мороки. Когда стало понятно, что может дойти до драки, и неизвестно ещё, кто кого заборет — то ли подгорные воители, которые как-то быстро вдруг смекнули, что к чему, и достали всё своё оружие, или корабельная команда, которая была в своей родной стихии и на своём собственном корабле, наверняка имела соответствующий опыт и свои козыри в рукавах.

К счастью, капитан не стал обострять — тем более, время поджимало. Он попросил гномов, Малыша и Валерию хотя бы скрыться от посторонних глаз, спустившись со всеми вещами в «секретный» отсек в трюме, и заставив ящиками ведущий в него люк. Последнее с моей точки зрения было перестраховкой, люк и так выглядел совершенно незаметным, но спорить я не стал.

Однако гномам это показалось уже вполне приемлемым компромиссом, тем более, они сами понимали всю серьёзность ситуации. Естественно, мои спутники остались во всеоружии, и в случае чего были в прямом смысле готовы прорубать путь наружу своими топорами, как и расстрелять любого, кто посмел бы сунуться к ним. Более того, вызвав лёгкое удивление капитана, Тюрин захватили с собой и Рекса с Пострелом. Мне то это было понятно — по собаке и птице вероятные преследователи могли выйти на нашу с Валерией историю.

Сам я, будучи членом команды, остался наверху. Выступал дополнительной гарантией и подстраховкой для остальных. Хотя, случись что, и реши капитан избавиться от меня — вряд ли смог бы что-то им противопоставить.

Следующая мера предосторожности, предложенная капитаном, заключалась в том, что спрятаться в «секретном» отсеке попросили «крысёныша» с его слугой. Но заносчивый щегол наотрез отказался, заявив, что не собирается находиться в одном помещении с вонючими коротышками, да и вообще бежать и прятаться его недостойно. Тогда капитан еле-еле уговорил его, чтобы тот хоть переждал в его каюте и не высовывался.

Тут уже я не утерпел осмелился обратиться с предложением.

— Может, просто свяжем его, и запихаем в тайник? Он же подставляет всех!

Капитан посмотрел на меня такими глазами, будто я посягнул на что-то самое святое.

— Это невозможно.

— Почему невозможно? Я мог бы позвать своих спутников, они легко справятся…

Капитан не стал меня дослушивать, просто развернулся и ушёл, тут же переключившись на какие-то более важные дела.

Я заозирался по сторонам, и увидел первого помощника, который стоял рядом и слышал разговор. Обратился к нему и он, на моё счастье, соизволил снизойти с объяснением:

— Нас скормят рыбам, если сделаем что-то такое. Не сейчас, позже… Но скормят наверняка. Таких людей, как этот… — моряк явно сдержал какое-то крепкое и непристойное ругательство, — трогать нельзя. Даже когда они временно слабы.

— Но почему?

— Потому что хватит вопросов, матрос! Иди работать!

Не стал упоминать Малыша и их конфликт. Судя по всему, по логике окружающих — полурослик не жилец. Как, скорее всего, и все мы.

А потом стало не до разговоров. Прозвучал выстрел, и капитан отдал команду убирать паруса. Вариантов с неповиновением не предполагалось — мы не смогли бы ни оторваться от преследователя, ни отбиться, в случае, если завяжется морской бой.

На фоне длинного парохода, с двумя трубами и четырьмя мачтами, наше судёнышко казалось крохотной лодчонкой. Высокий чёрно-белый борт буквально навис над нами, и я, уже спускаясь по вантам, прекрасно разглядел выстроившуюся на палубе абордажную команду, и стрелков, державших нас под прицелами своих винтовок — будто недостаточно было стволов торчавших из оружейных портов пушек. Ощущения — не из приятных.

Как я понял из обрывков фраз капитана, говорившего что-то боцману и отдававшего распоряжения, нам приказали лечь в дрейф и выстроиться на палубе. Когда мы сделали это, из-за парохода выскочил вёсельный баркас, на корме которого сидел закованный в сталь офицер с пышным плюмажем на шлеме. Стоящий рядом со мной матрос поражённо выдохнул:

— Это же сам Грант!

Я повернулся к нему, собираясь спросить, но с другой стороны прозвучало:

— Зачем адмиралу наш корабль? Проглоти меня акула, если понимаю, что происходит!

Тут же подхватил третий матрос.

— У меня девчонка на берегу. Думал, всё, последний раз схожу — и хватит. А оно вон как получается…

— Да погоди ты нас хоронить! Может и образуется всё!

— Ага, конечно. Тысячу раз, книпелем поперёк хребта…

— Хватит уже, парни. Уши вянут. Послушаешь вас — так хоть сразу в петлю лезь, сам…

— Так может оно и правда так лучше будет! Быстро и без мучений!

— Иди ты! Сам в петлю лезть, я ещё побарахтаться хочу!

— Раньше надо было думать. Когда всяких… На борт брали.

После этих слов все будто замолкли, и я ощутил на себе взгляды. Стало совершенно очевидно — своим среди этих людей я так и не стал, пусть они и начали хотя бы говорить со мной.

— Может, утопим по-тихому, а?

— И что это даст? Всё, поздно воду из трюма откачивать, когда на дно ушли… Теперь — только надеяться, что не найдут ничего.

— Эти-то точно не найдут.

— Да клешнёй зверокраба на твой язык! Чайки, и те больше молчат!..

— Разговорчики! — голос капитана положил конец прениям, и дальнейшего развития событий мы ждали в относительной тишине.

Баркас подлетел к «Ласточке» за считанные минуты. Мускулистые матросы молотили вёслами по волнам с такой частотой, будто бились за первое место на соревнованиях по гребле. Хотя, учитывая, что в иных ситуациях от их скорости вполне могли зависеть их же жизни — всё было совершенно логично. И уж если они везли к нам цельного адмирала, это должны были быть лучшие из лучших.

Ненадолго скрывшись из поля зрения, баркас стукнулся о борт — и тут же над палубой взвились абордажные крюки, впиваясь в древесину и гарантируя то, что быстро отцепиться мы не сможем. Следом появились молодцы в цветастых мундирах, блестящих кирасах и шлемах, выпрыгивающие словно демоны, явившиеся откуда-то прямо из морских глубин, и сразу во всеоружии. Я даже невольно залюбовался их слаженными действиями, тем, как они рассредоточились между нами, не мешая друг другу и беря всех на прицел, не забывая и про направления, откуда теоретически могли появиться затаившиеся до поры злоумышленники.

Последним степенно поднялся адмирал, «Грант», в сопровождении двух офицеров. Медленно прошествовав в направлении нашей шеренги, он безошибочно нашёл глазами капитана, и встал перед ним. Когда этот усатый, сурового вида мужик с щегольскими седыми усами и бородкой сделал последний шаг — внезапно всё затихло, и тишина начала буквально сгущаться и давить, став практически осязаемой и невыносимой.

— Можете поприветствовать адмирала.

Наконец, сказал один из офицеров. И тут же все наши, как по команде, рухнули на палубу, становясь на одно колено и опуская головы. Я сильно замешкался, и последовал за всеми, уже собрав несколько взглядов.

— Вам следовало бы лучше учить своих матросов, — тот же голос, и я осмелился поднять голову. Как раз, чтобы успеть увидеть, как офицер кивает кому-то сбоку.

Туда посмотреть я уже не успел. Удар, боль, грохот выстрела, и всё внезапно стало совершенно не важным. Я медленно заваливался на бок, разглядывал здоровенную дыру в груди, из которой толчками вытекала кровь. И была только одна мысль. Неужели, это всё?..

Чувствуя щекой отполированную десятками ног и дождей палубу, я боролся с болью и представлял, что всё вокруг — сон и не по-настоящему. И меня не ранили смертельно на каком-то корабле чёрт знает где, и что самое обидное — чёрт знает кто, и чёрт знает зачем. Чтобы устрашить команду, склонить к сотрудничеству? Или тут просто не принято по-другому? В любом случае, мне не легче, при любых раскладах. И даже если предположить, что не знаю местные порядки, почему-то уверен на все сто — они не начнут нравится, если во всём разберусь.

Потом боль ушла, и я, несмотря на слабость, понял — всё, кровь больше не течёт, а при желании, я смогу даже встать. Но делать этого, само собой, не стал, и остался лежать. Казаться мёртвым или вот-вот собирающимся отдать концы было сейчас выгодно, хотелось выяснить, что всё-таки происходит и что нас ждёт.

Топот ног вокруг, звук падающих тяжестей где-то в трюме, хлопанье немногочисленных дверей и скрип петель люков намекали на то, что корабль обыскивают.

— Отпустите!.. Вы не смеете!.. — со стороны капитанской каюты донёсся голос «крысёныша», и вдруг оборвался, прерванный смачным ударом.

— Ваше светлейшество, мы нашли его!

— Прекрасно, — новый голос, со стороны офицеров и адмирала, который не слышал раньше. Судя по всему, именно адмирал и заговорил. — Тьёр из рода Ли. Спасибо за столь ценный подарок. Взять тебя живьём, жалкий отпрыск Еремии, на такое мы не могли даже и надеяться!..

— Не трогайте меня!.. Отец, когда узнает, убьёт вас всех!..

— Твои вопли как мёд для моих ушей. Уже предвкушаю, как изменится твоё голос, щенок, когда тебя отволокут в пыточную… Ладно, хватит, заткните его! Убираемся отсюда.

Удаляющиеся шаги. Да, эти люди и правда уходили.

— Ваше светлейшество. Простите за дерзость… Но вы получили, что хотели, — голос нашего капитана. — Что теперь будет с нами?..

Ответа не последовало. Когда, казалось, уже точно никто ничего не скажет, грубый голос с той стороны, откуда стреляли в меня, сказал:

— С вами будет то, что всегда происходит с теми, кто нюхается с этими червями из рода Ли. Огонь, ребята!

Грохот выстрелов, обрывающиеся вопли и шлепки безвольно падающих тел. Считанные мгновения, и всё закончилось.

— А можно… Того? — ещё один голос, прямо надо мной.

— Хочешь, чтобы тебя протянули под килем? Адмирал не терпит задержек. Быстро, все, сваливаем. Пока наши же канониры не отправили всех на дно.

Опять звуки удаляющихся шагов, и я понял — всё, на палубе больше никого. Из живых, по крайней мере.

Медленно повернув голову, убедился, что меня никто не видит, и ползком направился к ведущему в трюм люку. Если всё, что я услышал, правда — очень скоро нас будут топить. А там, в трюме, Валерия и остальные…

Я слетел вниз как мог быстро, ударяясь об острые углы и прыгая в проёмы, не замечая лестниц. Окаянные ящики, которыми придавили ведущий в потайной отсек люк, оказались непомерно тяжёлыми — ставили их, я помнил, несколько матросов. Но я каким-то совершенно титаническим усилием разобрал завал, под аккомпанемент беспокойных криков и ударов снизу.

Люк тотчас распахнулся, и наверх выпрыгнул Тюрин, с топором в одной руке, и пистолетом в другой. Не дожидаясь, пока остальные поднимутся, он заорал, бешено озираясь по сторонам:

— Что тут, киркой вас залюби происходит?!

— Команда перебита, вся! Сейчас по нам будут стрелять, из пушек! Хотят потопить!

— Гром и обвал! Скорее, надо покинуть корабль!

— Можно отсидеться тут, вряд ли они будут…

— В ящиках динамит! Скорее, все наверх!

— Каюта капитана! Там окно!

— Все в каюту! На палубу не лезть! — меня поняли с полуслова. Одно из окон в каюте выходило как раз на скрытую от парохода сторону. Через него можно было незаметно покинуть корабль…

— Тюрин! Я плавать не умею!.. — истошный вопль Барина, заставил вздрогнуть. Ведь гномы, и правда, могут быть очень плохими пловцами…

— Возьмёшь что-нибудь деревянное! Не ной! Скорее, скорее, пошли!

Я рывком помог выбраться Валерии, умудрившейся держащей одной рукой и Рекса, и мешок с нашими пожитками.

— Беги наверх! Скорей!

Зацепил взглядом Мерина, который не отпускал мой меч, и понял — в голове рождается пусть слабенький, но план.

И вновь я нёсся сломя голову сквозь корабельное нутро, теперь уже наверх. Мне казалось, что я внутри самого настоящего трупа — «Ласточка» внезапно стала восприниматься как живое существо. А в голове тикали невидимые часики, вот-вот её нежную обшивку должны были проломить чугунные ядра. При попадании в динамит, всё тут грозило взлететь на воздух в мгновение ока…

Буквально вылетев на палубу, я тем не менее замедлился и ползком метнулся к висящей у кормы шлюпке. Только бы никто не заметил, только бы никто не смотрел сюда! Пара перерубающих крепеж ударов, из неудобного положения — и барабан лебёдки начала бешено крутиться, стравливая вниз удерживающие шлюпку канаты… Опасно! Так можно потерять наш единственный шанс на спасение!

Сильнейший удар по рукам бросил меня на палубу, кажется, чудом не сломал ничего. Но у меня получилось перехватить рукоятку ручного привода и остановить вращение. Я продолжил крутить барабан до тех пор, пока не услышал всплеск. После чего затравленно огляделся — видел кто меня, нет, так и не понял — и, постаравшись максимально прикрыться от взоров возможных свидетелей, перемахнул через борт. На пару мгновений повиснув на руках, я кинул меч в покачивающуюся на волнах шлюпку — избавиться от него, даже сейчас, казалось кощунством — и сам сиганул вниз, оказавшись рядом с бортом. Делом нескольких секунд оказалось забраться внутрь, перерубить все канаты, и, вытащив со дна пару вёсел, постараться на максимальной скорости подгрести к тому месту, где над водой виднелись головы моих спутников.

К счастью, на поверхности были все. Гномы и правда похватали всякий хлам — бочки, ящики, и держались за них. Барин так вообще гордо возлежал на здоровенном шкафу, с резными дверцами, который сам по себе оказался чем-то вроде импровизированной лодки.

Пока я собирал этих, почему-то захотелось назвать их «зайцами», лодка едва не перевернулась — пришлось кричать, командовать, и управлять процессом. Но уже очень скоро мы все дружно взялись за вёсла, благо, их хватало, и постарались отплыть от корабля подальше, но при этом не настолько далеко, чтобы нас стало из-за него видно. К сожалению, приходилось балансировать между двумя рисками — быть зашибленным шальным ядром и засыпанным обломками, или быть замеченным теми, кто не заинтересован оставлять живых свидетелей.

Мы ещё гребли, когда сзади раздался грохот залпа, сразу за ним приближающийся свист, треск сминаемого дерева… Практически одновременно, совсем рядом в воду шлёпнулось ядро, обдав нас фонтаном брызг и чуть не перевернув лодку. А сзади раздался мощнейший взрыв.

Я не удержался, и повернулся, наблюдая, как некогда красивый корабль превращается в разлетающуюся кучу обломков. К счастью, до нас они не долетали. И, что ещё лучше, корабль не пошёл ко дну сразу — остов с размётанной палубой и вскрытыми бортами остался на плаву, хоть и мгновенно занялся огнём, коптя небо столбами дыма.

— Может, хватит грести? Отплывём далеко, заметят! — я озвучил очевидное, и гномы отпустили вёсла. — Не стоит ли подойти поближе? Теперь-то чего бояться? Всё что должно было, взорвалось уже, наверное…

— Нечего бояться?! А Духи Пламени, так их во все отроги? — Барин был как всегда в своём репертуаре. Но…

— Какие духи, Барин? Откуда там духи?

— Как откуда? А динамит? Как он, думаешь, взрывается? В каждую шашку сажают по небольшому духу. Когда дают команду, он её поджигает, а если много пищи, ещё и присоединяется к веселью… Я очень люблю их выпускать, они так здорово резвятся и на всё кидаются всегда! Только с ними осторожно надо…

Слушая эти не то сказки, не то очередную правду об окружающем мире, я одновременно завороженно смотрел на игру пламени, которое с жадным треском, выплёвывая в пространство снопы искр, лизало борта судна и покосившуюся грот-мачту — вторую снесло целиком метким попаданием ядра. В какой-то момент мне и правда почудилось, будто вижу огненные фигуры, отдалённо напоминающие человеческие, их разеваемые в беззвучном крике оскаленные пасти, смотрящие на нас с нечеловеческим голодом глаза…

Так мы и остались дрейфовать, боясь выйти из «тени» нашего бывшего судна, и опасаясь приблизиться к нему слишком близко. К сожалению, там, вместе с огнём, сгинули все припасы и вода. То, что скоро их отсутствие станет проблемой, понимал каждый.

Что самое смешное — никто из нас не расстался со своим оружием, у многих были при себе заплечные мешки с личными вещами. Все каким-то образом умудрились сохранить свои топоры, пистолеты, и даже вытащили с корабля связку карабинов, которую закинули в пустую бочку, которая чудом не перевернулась. Но никто не взял ничего из еды, и у нас не было даже одной-единственной фляги с водой на всех.

— Всё, братья, приплыли, как говорят эти, мокрозадые, — Барин опять подал голос, ни к кому конкретно не обращаясь. — И динамит потеряли, и нас самих теперь, скорее всего, потеряют…

— Да не ной ты, бородатый!.. А то тебя сейчас первого потеряют, нытик!

— Малыш!

— А я что, я ничего! Скажи ему, Тюрин, чтобы заткнулся… И без того тошно ведь.

— Я тебе заткнусь!

— Полно вам, не ссорьтесь, девочки. Малыш, охолони. И ты, Барин, не кричи раньше времени. Вот увидишь, всё будет хорошо. Вернёмся назад, купим этого динамита, сколько душе будет угодно, — подал голос доселе молчавший Волин, своим густым басом невольно притянувший все взгляды к себе. Я с неподдельным восхищением посмотрел на него, на могучее тело, на упрямо выпяченный подбородок, на горящие каким-то внутренним огнём глаза, на красные ленты в бороде, с одной стороны совершенно неуместные, а с другой — так органично смотрящиеся… Но почему-то при этом представилось в красках, как этот гном утешает смертельно раненого в бою товарища, который, совершенно ясно, вот-вот отправится к праотцам — но его убеждают, что всё будет хорошо и обойдётся… Может это было из-за того, что, несмотря на злой огонь в глазах, глубоко внутри в них читалась полная безысходность.

Будто не я один это заметил. Обычно молчаливый Коин намотал седой ус на палец, и протянул задумчиво:

— Как-то это, знаешь… Деньги-то у нас, скажем, есть. Хватит ещё не на одну партию. Но кто даст время? Пока ездим туда-обратно, зима начнётся. Тут и ржавые молотки прочухаются. И… Даже если, предположим, нам повезёт, кто-то проплывёт тут мимо, и будет даже настолько любезен, что возьмёт нас на борт. Что мы им скажем? Что нас потопили и не добили шавки Адмирала? Как только люди Грантов узнают, что нас подобрали там, где они потопили корабль…

Берин сверкнул очками — как только не потерял их?

— Это-то не страшно. Назовём какое-нибудь другое судно… Ни за что нельзя говорить, что мы с «Ласточки». Обычное кораблекрушение. Шторм, был ведь. Постараемся сразу затеряться. Люди Гранта не узнают. Но время… Время-то мы уже потеряли. И если крысёныш про нас расскажет… А его будут спрашивать. Не каждый корабль столько динамита возит. Тогда плохо. Слишком мы приметная команда.

— Поражение в битве, не значит поражение в войне, — вновь пробасил Волин, пытаясь вернуть надежду в сердца своих соратников. — А крысёныша не будут слушать — ведь мы, считайте, утопли с судном. Кому какое дело до утопленников?

— Братья. Гадать о том, что можно сделать, а что нет, сейчас бесполезно. Для начала, нам просто выжить, — точку в споре поставил Тюрин, смотревший вдаль с непонятным выражением.

Повисло молчание, всё наполненное недосказанностью и не высказанными репликами. Воспользовавшись паузой и стремясь поскорее заполнить её, я спросил, обращаясь в первую очередь к гномьему предводителю:

— Ладно, не спрашиваю, зачем вам понадобилось столько динамита. Но зачем вы везли его с юга? Неужели на севере купить нигде нельзя?

— Нельзя, — Тюрин явно не был расположен к общению, нахмурил свои кустистые брови и отвернулся. За него ответил Барин:

— Да, растудыть их и растак, во все отроги, да селями и оползнями! Наместник северной провинции запретил динамит, всем, кроме военных! После пары инцидентов… Там были виноваты, задави их гора, какие-то дураки. А расхлёбывают все теперь.

— А на Юге не запретили?

Дружный гогот гномов заставил ненадолго почувствовать себя ничего не понимающим дурачком. Наконец, Барин, вытирая слёзы, соизволил снизойти до пояснений:

— Во-первых, там, на Юге, всегда всем всё равно! А во-вторых, тамошний наместник — тоже Грант, кстати, родственничек этого сына болотной жабы, который наш корабль потопил — так вот, наместник этот сам динамит и производит, и все барыши с того имеет. Он толкает его всем, кому ни попадя, лишь бы золотом платили. Даже, говорят, каким-то варварам партию отпустил, было дело… Не, ты прости, я тебя задеть не хотел. Просто — варвары, и динамит, это же знаешь, как, растудыть их да растак! Сами себя и подорвут, небось, неумёхи дикие…

— Мне безразличны варвары, всё равно ничего не помню и никого не зна… Но… Ни за что не поверю, что на Севере нельзя этот ваш динамит купить, ну вот вообще нигде. И что его вести можно только с юга.

— Можно. Есть один тип. Но он… Принципиально не ведёт дела с гномами, — я поймал не себе очень внимательный взгляд Тюрина. — Да и вообще, он ни с кем не желает дел вести, кроме вас, людей…

— О чём ты, главный? — бас Волина. — С пацаном-то он точно говорить не станет.

— Возможно, и не станет. А возможно, и станет… Это хотя бы намёк на шанс, — было видно, что Тюрина идея не отпускает, он глубоко задумался и продолжал сверлить меня взглядом. Я пожал плечами — если смогу помочь, хорошо. Ради друзей не жалко.

— С этим уже можно работать, да! Растудыть! Ещё не всё потеряно! Мы ещё доберёмся до…

— Барин, завались. Для начала, нам бы выбраться отсюда!

— А, задави меня камень! Всё, молчу…

В этот момент с жутким треском пылающий корабль сложился пополам и начал уходить под воду. Все замерли, наблюдая за тем, как почерневший остов скрывается в волнах.

— Все ложимся! За нами ещё могут наблюдать! — повинуясь команде Тюрина, мы постарались лечь на дно, только Пострел взлетел высоко вверх и начал описывать круги по воздуху, поливая нас оттуда отборной гномьей бранью. И неизвестно, сколько нам так предстояло пережидать, пытаясь утаиться от глаз злопыхателей. В любом случае, это было только началом испытания…

Свернувшись между скамьями для гребцов, подложив под голову мешок с нашими скромными пожитками, который Валерия не пожелала бросать и всё это время держала рядом с собой, я внезапно обратил внимание на странное ощущение в руке. Всё в том же месте. Оно явно появилось давно, просто из-за всех этих треволнений я не заметил этого сразу…

Мерное покачивание лодки, солёный ветер, обдувающий лицо и запускающий свои прохладные пальцы под одежду, горячие лучи, тянущиеся от висящего в небесах Ока… и шелест волн, похожий на тихий многоголосый шёпот.

Я вдруг очнулся от забытья и широко открыл глаза, не понимая, что происходит и где я вообще. Потребовалась пара мгновений, чтобы вспомнить. Но это не принесло спокойствия. Что-то не отпускало, некая деталь, не дающая полностью расслабиться и принять, что я просто заснул в лодке, пока лежал на её дне, что всё в порядке и ничего не случилось.

Замерев и напрягая все чувства, я невольно прислушался к шёпоту волн… И на голове зашевелились волосы. Это оказалось не поэтическое сравнение. Со всех сторон доносилось множество голосов, бормочущих тихонько, буквально еле-еле, на самой грани слышимости:

— …посмотрите на них…

— …гномы…

— …люди…

— …сёстры, представьте…

— …как они скроются в волнах…

— …как вода будет играть их волосами…

— …как будут открыты в беззвучном крике рты…

— …как пузыри воздуха…

— …будут подниматься наверх…

— …как они будут дёргаться…

— …и пытаться всплыть…

— …но не смогут…

— …навсегда застынут…

— …будут опускаться ко дну…

— …их будут есть рыбы…

— …такая радость сёстрам!..

— …такое счастье!..

— …спасибо люди!..

— …топите друг друга!..

— …пускайте свои корабли на дно!..

— …дарите сёстрам радость!..

— …а эти огненные духи…

— …теперь в полной нашей власти…

— …такой подарок!..

— …так необычно…

— …они так забавно шипят…

— …пытаются убежать…

Напротив меня с широко раскрытыми глазами лежала Валерия. Тоже слушала. Рядом зашевелился кто-то из гномов. Я, наконец сбросив оцепенение, резко сел.

В стороны порскнули полупрозрачные эфемерные создания, державшиеся за борта лодки. Я проморгался, ущипнул себя свободной рукой — почему-то казалось, что это должно помочь прогнать наваждение — но они никуда не делись.

Солнечный свет преломлялся в поднимающихся над волнами бюстах. Женские тела, женские лица, даже симпатичные и манящие. Только созданные из тонкой плёнки воды, как пена, или как пузыри.

И шёпот, губы их шевелились, они ни на секунду не замолкали:

— …он и правда хорош…

— …как говорила сестра…

— …всё так и есть!..

— …утянуть под воду…

— …ласкать лицо и тело…

— …играть волосами…

— …жаль, нельзя…

— …да, нельзя…

— …нельзя…

— …сестра просила…

— …но есть ещё гномы…

— …и девочка…

— …это тоже хорошо…

— …да, всегда мечтала…

— …попробовать гнома…

— …редкая добыча…

— Кто это? Чего хотят от нас? — не выдержав, я спросил Тюрина, сидящего рядом с топором в руках и исподлобья смотрящего на происходящее. Хотя, ответ на первый вопрос я уже, кажется, знал.

— Духи воды. Играют с нами… Им ничего не стоит перевернуть лодку и утопить нас. В воде мы ничего не сможем сделать.

— !..

Стоило спастись с корабля, чтобы потом так бесславно погибнуть? Рука сама собой схватила рукоять меча, лежащего рядом.

— С ними что-то можно сделать? Неужели нет выхода?..

Молчание гнома оказалось красноречивее всяких слов. Раздосадованный, я поднял своё оружие и посмотрел на наших новых врагов, появившихся так некстати.

Шёпот со всех сторон усилился. Мне показалось, или в «водяных» голосах начало слышаться беспокойство?

Скорее для острастки, и чтобы попугать, я взмахнул мечом над самой водой. Задел волну. С удивлением увидел, как она тотчас застывает, скованная ледяной коркой, а духи воды бросаются в стороны, испуганно шелестя:

— …меч!..

— …плохой меч!..

— …страшный меч!..

— …не надо делать так!..

— …ты же хороший мальчик!..

— …убери меч!..

Не слушая их, я опустил клинок в воду, и стал наблюдать, как вокруг лодки быстро растёт корка льда, превращая всё вокруг в огромную льдину. Ай да Мерин, ай да молодец! Сделал всё же меч! Кто бы мог подумать — и правда, в нём теперь живёт настоящая магия! Сильнее стиснул пальцы — не хватало только выронить драгоценный клинок за борт, или чтобы он застрял в растущем айсберге…

Рука Тюрина легла на предплечье. Я вопросительно посмотрел на него, он в ответ показал жестом достать меч и кивнул на отплывших подальше духов.

— Что?

— Послушай.

Я прислушался.

— …убери меч, человек…

— …мы не причиним вреда…

— …метка на твоей руке!..

— …сестра просила!..

— …присмотреть…

— …не трогать…

— …помочь…

— …говорит, ты забавный…

— …говорит, далеко пойдёшь…

— …говорит, надо дружить…

— …когда обретёшь силу, вспомнишь нас…

— …мы не тронем…

— …мы пошутили…

— …просто хотели попугать…

— …ну может только дашь нам гнома…

— …или хотя бы собачку…

— …полурослика…

— …дай нам…

— …мы тебя спасём…

— …поможем…

— Да морского дьявола я вам дам! Ничего не получите! — я снова опустил меч, наблюдая, как льдина вокруг продолжила рост.

— …ладно!..

— …хорошо!..

— …не надо нам никого!..

— …только убери страшную штуку!..

— …вынь меч!..

— …не надо холода!..

— …не надо мороза!..

— …он лишает нас жизни…

— …он сковывает нас…

— …он превращает нас в статуи…

— …не на-а-а-адо…

— И что? Что нам будет за это? И где хоть какие-то гарантии?

— …течение…

— …рядом течение…

— …донесёт, куда надо…

— …быстро…

— …без нас не найдёте…

— …а мы поможем…

— Точно поможете? Не утопите?

— …точно…

— …только спрячь свой меч…

— …если упадёт в воду, будет беда…

— …новые великие льды…

— …ледовое море…

— …нам нельзя…

— …нам плохо…

— …мы ослабнем…

— …унеси эту штуку на землю…

— …навсегда…

— …пусть другие страдают…

— …нас обижать не надо…

— …не тронем…

Я молча оглядел остальных. Барин пожал плечами, Валерия смотрела с испугом и скрытой надеждой. Тюрин легонько прикрыл глаза — мол, соглашайся. Остальные гномы, следуя примеру предводителя, один за другим тоже высказали согласие.

Только Малыш буркнул:

— Расплачиваться будешь сам. Я в эти игры с духами не играю!

Повернувшись к морю, я заговорил опять:

— Ладно, духи воды. Если поможете нам достичь течения… Чего это будет стоить для нас?

— …потом…

— …когда-нибудь…

— …ты вспомнишь нас…

— …что помогли…

— …не бойся…

— …мы не будем просить утопить жену…

— …или ребёнка…

— …просто стань другом…

— …просто помни…

— …когда обретёшь силу…

— Доброго Ока, путник! Мы с другом заблудились, не подскажешь, куда это нас занесло?

И чего он так на нас с Малышом вылупился? Уж по крайней мере я — сама доброжелательность! Улыбка до ушей, радостный тон, готовность любить каждое живое существо на свете… И по многу раз… Ведь я и правда испытываю небывалый подъём!

Это так здорово — стоять на твёрдой земле, когда ничего под тобой не качается, и нет опасности перевернуться. Поесть нормального, свежего мяса, а не вконец опостылевшей рыбы. Напиться, наконец, свежей воды из родника! И пить её, сколько влезет, не боясь разлить и не провожая взглядом каждую падающую каплю!

Нет-нет, та тухловатая вода, поначалу казавшаяся невкусной, из спасшего нас бочонка под скамьёй… Когда её пили по чуть-чуть, стараясь сохранить надолго, и опасаясь, что очередь может не дойти, она тогда тоже казалась вкуснейшей на свете. Но там — совсем другое, сравнивать нельзя. Как расплывшийся над горизонтом закат и светлячка, сидящего на травинке. С одной стороны крохотный глоток, дающий жизнь. С другой — целый ручей, текущий просто так, ни для кого, но приветствующий каждого подошедшего весёлым журчанием, сверкающий бегущими по поверхности волнами, переливающийся меж камней упругими струйками… Я бы мог вечность стоять рядом с этим источником жизни, смотреть и слушать.

Как покойно после всех этих дней, когда со всех сторон было только бескрайнее море, которое грубо кидало метровыми волнами вверх-вниз… И только крохотная скорлупка шлюпки, одна-единственная, удерживала нас на тонкой грани между бескрайними небесами сверху и глубочайшей бездной внизу. Я всё это время старался не думать, сколько под нами до дна, так было покойнее. Но нет-нет, а мысли всё время возвращались к этому, и я — не стесняюсь этого — чувствовал щемящий страх внутри. Оказаться после всего этого на твёрдой поверхности, которая не может перевернуться или потонуть, казалось величайшим подарком мироздания!

А уж какое удовольствие доставляло общаться с кем-то, не состоящим в нашей крохотной «дружной» компании, где все только чудом не поубивали друг друга за это время. Уже на третий день начались ссоры и едва ли не драки, только авторитет Тюрина помогал давить их все в зародыше. Хотя, вскоре и его переставало хватать, а сам бородатый коротышка со стальными глазами и волей начал срываться и отвратительно выходить из себя, чего я никогда за ним раньше не видел. Но мне даже в голову не приходило винить гнома за это. Всё-таки, даже самый прочный на свете материал может дать слабину. Как только мы высадились, он ушёл куда-то, и мы не видели его сутки.

Боюсь, все мы открылись друг другу с разных, не всегда лучших сторон. И все жутко устали друг от друга. Но при этом всё же остались одной командой. Ничего ещё не кончилось, да и нам с Валерией попросту некуда было идти.

Прошлое осталось навсегда позади, сгорая в жадном костре мелкой щепой изрубленной шлюпки. Честно, я искренне жалел её, нашу спасительницу, в которой теперь были знакомы каждая щёлочка, каждый закуток. Так что, формально больше ничего не связывало нас с потопленным кораблём и теми, кто всё это устроил.

Но… В любой момент могло всплыть что-то, вроде показаний свидетелей, которые могли видеть, как гномы грузятся на «Ласточку» и узнать их, или что-то в таком роде. Поэтому призрак опасности бродил вокруг нас. Желательно было поскорее убраться из прибрежной зоны и найти «своих людей», приодеться, и попытаться не выглядеть провёдшими в отрытом море недели морскими волками.

И даже несмотря на всё это, и появившуюся некоторую напряжённость в отношениях с Валерией, я чувствовал сильнейший подъём. Какая разница, если мы на суше, и выжили? С остальным как-нибудь справимся!

Вот только, всё равно — чего этот крестьянин молчит и так странно смотрит на нас?..

— Почему ты молчишь, добрый человек? В чём дело?

— Говори, когда спрашивают! Язык проглотил?! — Малыш не привык разводить политесы, и его злобный тон заставил вздрогнуть даже меня — хотя, казалось бы, я уже должен был привыкнуть к свирепому характеру полурослика.

Крестьянин быстро замотал головой, вдруг отвернулся и со всех ног кинулся прочь от нас. Зря, ох зря… Малыш тут же бросился вслед, буквально в пару прыжков нагнал беглеца и повалил на землю. И это всё пока я колебался и думал, что делать — то ли дать этому щупленькому мужичку убежать, то ли попробовать сделать то же, что полурослик.

Малыш выхватил один из своих любимых ножей, с иззубренным с одной стороны лезвием, и приставил к самому горлу крестьянина. Тьфу, называется — незаметно провели разведку… Кажется, Тюрин опять будет кричать и ругаться. И как я только согласился идти куда-то с этим психом Малышом?

— Слушай, дружок, не играй с нами. Тебе задали вопрос, да? Так отвечай на него, а то изрежу на лоскуты, нахрен!..

Я попробовал урезонить полурослика, осторожно подойдя к нему из безопасной зоны, так, чтобы он меня тоже не пырнул ненароком, и коснувшись плеча:

— Эй, Ма… Друг, нас попросили не шуметь и не светиться…

— Так а мы и не будем светиться! Ножом по горлу, да в море со скал. Никто и не найдёт! Правда, дружок?..

Крестьянин наконец проявил благоразумие и начал что-то мычать.

— Говори яснее! Я ничего не слышу!

— Эй! А он точно говорящий?

— Что? А… Да чтоб тебя!.. — Малыш всунул нож между зубов мужичка и заглянул ему в рот. Внутри не обнаружилось языка. — Ну и на кой ты нам такой сдался тогда, а, дружок? Кто тебя просил нам попадаться?

— Вообще, ты сам его увидел и предложил подойти…

— А тебя не спрашиваю!.. — и вновь крестьянину. — Обидно будет зря сдохнуть, да? А ведь мог нам просто сказать, в какую сторону Южная Гавань, и как далеко до неё. И где ближайшая деревня какая-нибудь. Мы бы тебя отпустили, и делов…

— Что тут происходит? — раздавшийся со спины голос для меня лично оказался полнейшей неожиданностью и заставил вздрогнуть.

Вот как так — то сутками и даже неделями ни одной живой души вокруг, если не считать этих дурацких шепчущихся духов, гномов, моей живности и Валерии с полуросликом. А то — на безлюдной дороге встречаешь подряд сразу несколько человек. А… Случайность ли это? Уймись, паранойя!

Тишина угрожающе затянулась, Малыш и не думал говорить ничего в ответ. Я поспешил сказать хоть что-то, на всякий случай. Кто их знает, этих людей, что у них там на уме?

— Мы заблудились и просим местного жителя показать нам дорогу, — стараясь не делать резких движений и держать руки на виду, я медленно повернулся в сторорну голоса.

Трое с оружием. Пистолет, ружьё, меч. Пыльные плащи почти до земли, широкополые шляпы, загорелые, обветренные лица. Спокойные, уверенные и холодные глаза убийц. Да уж, если эти тут случайно, то я — танцующая лошадь.

— Это просьба так выглядит? — приподнял бровь тот, который с ружьём, он был ещё и единственным с гладко выбритым лицом, а также выделялся ярко-синими глазами. — И, парни… Если что, этого типа мы знаем. Он немой, и ничего вам не скажет.

Двое остальных загоготали, а сам пошутивший улыбнулся уголком рта своей же шутке.

— Да поняли мы уже…

— Хм… Чей это голос я слышу? Что за лысый уродец там, а?..

— В штанах у тебя лысый уродец, Ган! Я тоже не рад тебя видеть.

— Пусти ты уже мужика, ему всё равно некуда бежать. Он никому не скажет, гарантирую… И, парни… Знакомьтесь: Малыш. Ходили на восток. С вежливостью у него не очень, зато, столько народа перерезал! Больше, чем вы оба вместе взятые.

— Ну ты-то не скромничай, у самого зарубки на прикладе не помещаются.

— Да, уже который раз из-за этого оружие менять приходится. Представляешь?

— А чё ты тут делаешь-то? Не говори, что просто так по дороге шатаешься.

— Не просто, конечно! Решили вот, воспользоваться ситуацией. Помогаем редким путникам и беженцам, если заблудятся…

— Ситуацией? Какой ситуацией?

— В смысле — какой? Той, что сложилась!

— В штанах у тебя сложилось, Ган! Должен был уже запомнить, что я не люблю играть в слова так, как ты. Просто скажи всё, как есть. Представь, что я ничего не знаю вообще.

— А, ну тогда ладно. Ещё я могу представить, что вы здесь как-то оказались прямо из открытого моря. А то у вас рожи, будто неделями жарились на солнце и солёном ветру, и ходите в раскаряку, как матросы-рецедивисты… Уж кто бы мог представить тебя на корабле, а, Малыш? Я — точно нет. Когда успел в контрабандисты податься?

— Да в штанах у тебя. Ган, контрабандисты! И убери ты уже эту свою перделку, нервирует.

— Ну как так, убери… А что за паренёк с тобой? Может, мне его бояться стоит!

— Это точно. Зверь, не паренёк! Почти достал меня, хе-хе, когда знакомились. Но сейчас будет вести себя тихо. Так ведь, Феня?

— Угу, — но руку всё равно держал близко к карману. Там пистолет. И да, прозвище бесит, но этот засранец упорно отказывается меня называть иначе.

— Во. Я же говорил, Фен у нас хороший мальчик!

— Ладно… — Ган закинул ружьё за плечо, убрали оружие и остальные.

— И ты может скажешь этому немому, раз уж вы знакомы, чтоб не грел уши?

— Да. Слышь, ты, вали отсюда! Прибьют эти, и правда, уж Малыш точно легко…

Мужичок непонимающе покрутил головой, поморгал глазами, но решил не искушать судьбу и поспешил скрыться, пока ситуация не переменилась к худшему.

— Раньше бы пришили, не задумываясь. Или хотя бы ухи отрезали, для комплекту. Стареешь ты что ли, а, Ган?

— Да нет. Этот немой — главный член банды! Он знаешь как ловко втирается в доверие и вызнаёт всё? А если возьмут — не проболтается, хе-хе. Так что, если бы ты его грохнул, я бы очень расстроился…

— Я знал, я знал! Ты всё та же циничная сволочь!

— Да я просто поддался тебе и всё рассказал, Малыш. Какие у старых друзей могут быть секреты?

— Может, пойдём куда, промочим горло? А то мы, веришь-нет, без понятия вообще, где оказались. И что у вас тут происходит.

— Значит, и правда с моря?

— Оттуда, верно. Но груз весь потонул, пустые сейчас. Даже не думай примазываться.

— Да, потонул груз, как же…

— Не хочешь, не верь. Когда увидишь наш караван, сам поймёшь.

— Знаю я эти игры. Потом вы вернётесь, и выловите этот свой «утонувший» груз…

— Поверь, так бы и сделал, точно. Но он теперь не достанется никому. Там духи воды порезвились знатно, растащили боюсь всё…

— О-о-о, эти да… Если уж встречаешься с ними в открытом море — быть беде. Так не отпустят.

— Те ещё твари, ага. Так что там, насчёт опрокинуть пару-другую? Я уже вкус алкоголя забыл!

— Ты? Ни в жизнь не поверю! Ты дня без выпивки не можешь, и найдёшь её даже в безлюдной пустыне!

— Без алкоголя могу, не правда. Только очень плохо могу. Сразу хочется кому-нибудь кровь пустить…

— Да понял я тебя, понял. Пошли, тут недалеко нормальное место есть — можно посидеть, перетереть, старину повспоминать… Послушать, как ты до такой жизни докатился, и где свой груз притопил…

— Послушать, что у вас тут за ситуация такая, которой воспользоваться можно…

И мы все двинулись дальше, вперёд по дороге. Сказать, что мне всё это очень сильно не нравилось — значит, ничего не сказать. Но информация стоила как минимум того, чтобы попытаться её получить…

— Ферр опять прислал караваны с добычей. Рабы, золото… Авторитет Максимусов высок, как никогда! — Ган опрокинул в себя едва ли не половину кружки, и утёр губы тыльной стороной ладони. Его синие глаза, казалось, светились в полутьме, бросая отсветы на кривящую уголки губ усмешку.

— Ну? И чего нового? Это происходит каждый год. Кстати, до сих пор жалею, что не попёрся туда! У мужика чутьё — на то, кого грабить, — Малыш тоже сделал солидный глоток, зажмурившись с таким явным удовольствием, что мне стало завидно. Тоже попробовал отхлебнуть из своей кружки ту бурду, что нам налила молчаливая хозяйка дома, дама за сорок с некрасивым мрачным лицом, и чуть не поперхнулся. Как они только пьют эту дрянь?

Поймал на себе взгляд одного из людей Гана и с каменным лицом втянул в себя ещё жидкости. Не дождётесь. Пусть мне не нравится то, что пью — но вида, насколько, не подам.

Синеглазый, тем временем, продолжил рассказ, попутно хлебнув ещё — нет, им действительно нравится эта гадость!

— Ты прав, Малыш. Но не спеши, я же не всё сказал. Новое есть. Ферр просил передать, что возвращается…

— Вот это поворот! И тут его, конечно, ждут с распростёртыми?..

— Именно. Мара уже предложила доставить его на суд под стражей, но Гранты и Максимусы против.

— Вместе?..

— Ага. Они объявили о своём союзе и смешали всем карты. Вояки против остальных. Теперь, многие думают переходить на их сторону.

— Интересно, интересно…

И правда, интересно. Пока плыли, я немало углубил свои знания относительно местных аристократов и политических раскладов, конечно не больше того что помогала эрудиция собратьев по несчастью, и в первую очередь Валерии. Раньше это всё было неинтересно — думал, ну какая разница, кто они, сильные мира сего, вернее Империи, что они друг с другом не могут поделить и чем на досуге занимаются. Человеку маленькому и простому, который не мелькает в их поле зрения, от того ни жарко, ни холодно.

Но после близкого знакомства с некоторыми представителями высшего сословия я понял простую и весьма неприятную вещь — нет, спрятаться от всего этого не получится. Найдёт и догонит там и тогда, когда будешь меньше всего ждать. А Врага, или того, кто может им стать, желательно знать в лицо. Информация — это оружие.

Поэтому, я более-менее понимал, о ком речь, и даже представлял в общих чертах подоплёку происходящего. Ферр Максимус — молодой аристократ одного из древнейших и сильнейших родов Империи, потомственный военный, известный авантюрист. Получив высокую должность в Северной Провинции, сговорился с её наместником и направил свои легионы в поход против варваров, якобы угрожавших границам. Поход затянулся на несколько лет, варвары, ожидаемо, не смогли оказать серьёзного сопротивления тяжко топающей имперской военной машине, и на юг один за другим потянулись навьюченные добычей караваны, постепенно смиряя недовольных и сомневающихся с самоуправством нахала. Не всех, но многих.

И вот сейчас, когда этот человек решил вернуться, подковёрная грызня и борьба за власть между аристократами просто обязаны были вспыхнуть с новой силой. От того, оправдают его или нет, зависит — станет род Максимусов ещё сильнее, или потеряет влияние. Ведь и противники не спят. Один из сильнейших политических блоков: Сервии, которые занимают многие ключевые посты в правительстве, Ли, покровители купцов и наместники богатейшей Восточной провинции, и уже известные мне Гранты, которые представляют ещё один род потомственных военачальников — все вместе они добились объявления Ферра вне закона, ведь тот действовал без санкций правительства. Так что, по возвращению его должна была ждать расправа. Но… Это будет возвращение полководца с богатыми трофеями, славой героя и победителя, и наверняка с лично преданными себе войсками. Тем более — Гранты переобулись, и теперь, вроде как, приняли сторону своих вечных соперников. Наверняка кусают локти, мол — неужели, так можно было? Если бы знали, сами бы сделали… Но, как бы там ни было, уже не жаждут крови своих врагов, вернее денег, вернее жаждут — но уже других людей.

— Навстречу Ферру послали несколько легионов. Перебросили с Востока, они лояльны роду Ли. Набрали, говорят, впопыхах не пойми кого.

— Думаешь, будет заварушка?

— Наверняка. И не я один так думаю. На дорогах беженцы… Кому есть, куда валить, все стараются сбежать. На Юг, на тот же Восток. Закрывают дома, или оставляют рабов следить, а сами дёру.

— Ты, конечно, валить не собираешься.

— Ну так а как думаешь? Надо же жить на что-то…

— Много кто уходит?

— Да. Но пока многие остаются, ещё всё впереди, уверен. А валят в основном те, кто посообразительнее. Остальные сидят на жопах ровно и ждут, что всё само образуется. Наивные…

— Это точно. А где Ферр сейчас?

— На полпути к Северной. Туда же идут восточники.

— М-мать!

— Что, тоже туда собирался?

— Ну.

— Малыш. А ты не хочешь рассказать, что за дела-то у тебя такие, м?

— Да рассказывать нечего… На гномов я работаю. Попросили помочь караван довести, срочный. Только, груз канул в волнах, и теперь даже они сами не понимают, что делать.

— Что за груз-то?

— В штанах у тебя груз! Не много ли знать хочешь?

— Слушай, я тебе всё рассказал, без утайки! Полезнейшая, так её, информация! А тебе что, жалко?..

— То, что ты рассказал — и так все знают. Если бы не от тебя, от кого другого узнали бы. Не сегодня, так завтра.

— Ну, слушай…

— Ладно-ладно, не заводись. Динамит там был. Теперь-то уже что, всё на дне, духами растащено…

Ган присвистнул.

— Да. Всю партию пролюбили. Так что, ничего не знаю теперь. Что скажут бородатые — то делать и буду. Вроде, в Южной был человек. Попробуем на него выйти…

— А ты всё с тем водишься… Как там его?

— Ага, с Тюрином.

— Не понимаю!

— А ты не сидел с нами в эльфийских ямах, чтобы понимать. Всё, закрыли вопрос, а то я когда про кроликов вспоминаю — ножи чесаться начинают, так и просятся кого-нибудь прирезать. Ты ближе всех сидишь…

— Хорошо, хорошо, забыли! — Ган примиряюще поднял руки. — Так, значит, ты с бородачами своими неразлучен пока, да? А то присоединился бы, нам люди не помешают…

— Пока платят золотом, меня всё устраивает. Ещё хотим к остроухим наведаться. Хотя, знаешь, если дело к заварушке… Может, и стоило бы развеяться, порыбачить выбраться. Стариной тряхнуть, так её! Небось, не отвалится. В мутной воде рыбку самое то удить…

После этого разговор перешёл с новостей на воспоминания о былых похождениях, и в какой-то момент мне стало неприятно. Я, конечно, знал, что Малыш тот ещё кадр. Но не подозревал, насколько.

Не желая слушать, как эти душегубы бахвалятся тем сколько, кого и каким образом убили, я вышел «подышать». И так и остался сидеть снаружи, у приютившей нас хибары, пока изрядно поддатый Малыш не вышел, шатаясь, и не заявил заплетающимся языком: «Д-дам-о-ой!».

Перед ажурными воротами, ведущими во внутренние кварталы Южной Гавани, нам пришлось остановиться и ждать. Внутрь втягивалась унылая цепочка пригнанных с Севера рабов, под присмотром легионеров.

Почему-то, при слове «легионер» я представлял себе нечто совершенно другое. Не бородатых мужиков в шляпах и с огнестрельным оружием, раскуривающих трубки в сторонке, и не закованных в сияющие доспехи пехотинцев, с закрывающими головы крылатыми шлемами и со здоровенными двуручниками на плечах.

Зато рабов какими представлял, такими они и оказались. Разве только действительность оказалась слегка более неприглядной, вонючей, измождённой, наполненной покорностью судьбе и тупым равнодушием в переполненных отчаянием глазах. Я невольно ставил себя на место этих людей, шагающих понурив головы туда, куда влекла их общая цепь, и где не ждало ничего хорошего — и мне становилось нехорошо.

Тем более, что внешне «варвары» были гораздо ближе мне, чем коренные имперцы. Среди уныло шагающих в сторону ворот было немало светловолосых и даже рыжих, некоторые по типажу казались близкими мне. Нет, я отдавал себе отчёт, что, скорее всего, сходство это только внешнее, и для этих людей я настолько же чужд, как и для всех остальных. Но ничего с собой поделать не мог, мне было их искренне жаль и их несчастье я воспринимал слишком близко к сердцу.

— Да, при Александре такого не было…

— А?.. — я обернулся. Рядом со мной встал слегка полноватый розовощёкий человек, с могучей медведеподобной фигуровй. Из варваров, но свободный. С биркой булочника на груди — надо бы свою тоже достать, чтобы стража лишний раз не докапывалась…

— Говорю, катится Империя не туда. С тех пор, как Александра отравили, имперцы начали нарушать старые договорнности, одну за другой. И вот, на тебе…

— А что за Александр? С историей местной не очень знаком… — я слишком поздно спохватился, и замолк, только когда понял, что сболтнул лишнего. Спешно брошенный на булочника взгляд обнуружил только снисходительную ухмылку. Спокойно, для него я варвар, такой же, как и идущие перед нами рабы. Ничего страшного не случилось.

— А такие вещи надо бы знать, юноша. Александр Уний заключил договор с северными племенами, после долгой кровопролитной войны. И был гарантом мира в Империи. Долго. Пока его не отравили… — я понял, про кого речь. Глава рода Униев, после смерти которого род, бывший одним из сильнейших, растерял всю силу из-за междоусобной борьбы.

— Да слабак он был! Слабак и трус! Потому и сдох, — включился в разговор ещё один из ожидающих, когда нам откроют дорогу, судя по одежде, а я уже научился более-менее распознавать такие признаки — купец из местных.

— Что? Слабак? Который столько лет удерживал Мару и Васелевска, чтобы они не перегрызли друг другу глотки?

— Слабак! Потому что, вместо того, чтобы выжечь северную заразу на корню, как сделал сейчас Ферр — тетешкался с ними, как с детьми! Подумать только, торговля с варварами… Ой, простите, я и забыл, что вы тоже из них. Не хотел обидеть, — последние фразы купец сказал очень фальшивым, явно издевающимся тоном.

— Да я такой же Имперец, как и ты, уважаемый…

— Правда? А пошли в суд, и узнаем, кто такой же — а кто нет!

— Я тебя щас… — булочник начал выходить из себя, и сделал шаг в сторону купца, из-за спины которого тут же появились два здоровых охранника.

— Давай, давай, тестомес! Нападение на свободного гражданина Империи варваром карается смертью! Я сейчас стражу позову…

Мой собеседник внезапно обмяк и сдулся, будто из него вынули стержень. Понурившись, он сплюнул в сторону купца и отвернулся от него, процедив что-то сквозь зубы.

— Вот то-то же! Слабак был этот Александр! И Унии теперь — никто!

Я огляделя, внезапно поняв, что все смотрят на нас и внезапно наступила зловещая тишина. В которой совершенно отчётливо прозвучал шёпот Валерии, как-то незаметно оказавшейся рядом с нами и выглядевшей крайне взволнованной:

— Он не был слабаком!..

— Что? Мне показалось, или кто-то что-то сказал? — голос купца взвился над собравшейся толпой, взвав одобряющий ропот. — Со мной, почтенным потомственным купцом, осмелилась заговорить рабыня? Чья она? Я требую наказания, немедленно!

Гомон вокруг усилился — очевидно, народ жаждал развлечения. Я заозирался вокруг, пытаясь найти выход из сложившейся щекотливой ситуации, но тут вперёд вышел Тюрин:

— По договору с подгорными племенами, наши рабы, наши работники и мы сами являемся неприкосновенными для простых граждан. Все конфликты решаются только через суд. Граждане Империи, развязавшие конфликт, облагаются крупным денежным штрафом, а гномы и работающие на них имеют право самообороны. Эта девчонка наша. Вопросы есть?

Расстроенный вздох, пронёсшийся над окружившей нас толпой, и разочарованная гримаса купца дали понять — на этот раз проблем пришлось избежать. Я ещё раз огляделся, и взгляд зацепился смотрящего в землю булочника.

Шагнув к нему, я шепнул:

— Почему вы позволяете им всё? Это же унизительно!

Здоровяк ещё больше ссутулился, и скривил лицо в несчастной гримасе.

— А что я могу сделать? Кто я против них? У них вся власть. А я всю жизнь живу здесь… И до сих пор меня не считают своим…

Встречу гномов с сородичами на чужбине всегда представлял почему-то как шумное братание, когда всем непричастным приходится разбегаться, чтобы не пострадать ненароком от неуёмной жизнерадостности и могучих объятий, когда тут же, как по волшебству, выкатываются радостно булькающие бочонки, когда начинают распеваться похабные песни и распиваться то, что булькало в бочонках.

В реальности оказалось иначе. Когда мы, взбираясь по узкой, извилистой, карабкающейся на крутой холм улице наткнулись на пару гномов — все, и Тюринская команда, и незнакомцы, настороженно замерли, сверля друг друга взглядами, как столкнувшиеся на прогулке бойцовские псы.

Оружия на виду ни у кого не было, но я знал, насколько это обманчиво. В любой момент могла раздасться пальба или начаться рубилово, уж с этой стороны я своих спутников изучить успел хорошо. Всегда, просто всегда, любой уважающий себя гном имеет под рукой что-то, пригодное для членовредительства и умерщвления как ближних, так и не очень.

— Палёные бородки! Что вы забыли здесь, жалкие бродяги? — первым подал голос один из незнакомцев, сверкая злобой в глазах.

— Вас забыли спросить, камень вам в дупу! Молотки ржавые! — проорал в ответ Барин, вызвав недовольный взгляд со стороны Тюрина и то ли не заметив, то ли проигнорировав его.

— Золото не ржавеет! — гордо задрал подбородок вверх второй незнакомец. — Хотя, откуда вам об этом знать? Вы ж его и не видели-то никогда…

— Хватит тяфкать, как завистливые шавки! Валите с дороги, или мы пройдём сами! — это уже Волин подал голос, опередив на какое-то мгновение снова открывшего рот Барина.

— А вы попробуйте!

— И попробуем, и сделаем…

— Господа гномы. Ничего не хочу такого сказать, но там вон, по улице, в нашу сторону топает патруль… — голос Малыша, контрастно спокойный, заставил всех заозираться. К нам и правда направлялась пара стражников. — К затеявшим драку и обнажившим оружие местный закон строг. Можно, конечно, их кокнуть… Но надо ли объяснять, что нам будет за это?..

Коротышки рассерженно заворчали, но напряжение начало явно спадать. А я неожиданно для себя порадовался. Драка, возможно — до смертельного исхода, и это на совершенно пустом месте, неизвестно с кем и неизвестно ради чего… И это когда ещё в предыдущий момент мы перешучивались и строили планы на ужин. Нет, может и от представителей местной власти быть польза, а закон и порядок не всегда плохо!

— Пошли отсюда, — разочарованно буркнул Тюрин, разворачиваясь в сторону, противоположную той, которой мы шли, и направляясь к какой-то боковой улочке. Остальные, чуть помедлив, двинулись следом.

«Ржавые молотки» так и остались стоять с видом победителей.

— Что, бежите, трусы?..

— В штанах у тебя трусы! — обернулся Малыш, покрыв насмешника своей коронной фразой. Его мерзкий скрипучий голос казался как никогда противным и злобным. — Я не гном, и в ваши дрязги не лезу. Но тот, кто посмел назвать меня трусом, за это расплатится. А я, повторюсь, не гном, ваших правил и понятий не признаю. Просто прирежу как-нибудь ночью, когда спать будешь. Не будь я Малыш…

Сказав это, полурослик отвернулся. Гном, которому он это сказал, остался стоять вроде бы с равнодушным и независимым видом… Но мне почему-то показалось, что он испугался. Гном? Испугался?!

Когда мы зашли за угол, я догнал полурослика, путаясь в неудобной «цивильной» одежде, и спросил его:

— Кто это был?

— Клан «Золотой Молот». Наши с ними на ножах… Вернее, на топорах.

— А из-за чего?

Малыш просто пожал плечами. Я скосил глаза на наших гордых подгорных воителей… Не, спрашивать самих гномов о таких вещах бесполезно. Разговорить их о каких-то былых «подвигах», всё равно что пытаться разговорить камень. Если сами не захотят — не поделятся.

Тем временем, очередная извилистая улочка, по которой мы шли, сделала поворот, и внезапно вывела нас из тени домов на край самого настоящего обрыва. С него открывался прекрасный вид на находящуюся чуть ниже базарную площадь, откуда доносился приглушённый расстоянием многоголосый гул и отдельные выкрики особо рьяных торговцев, на копошащихся внизу многочисленных людей-муравьев, ползущих вереницами по примыкающим к площади улицам, на черепичные крыши вокруг, на поблескивающее волнами море вдалеке… И на поднимающиеся из него величественные, огромные статуи.

Представление о реальном росте каменных истуканов давали кажущиеся игрушечными в сравнении с ними парусники, стоящие или проходящие мимо. Статуи попирали ногами высокий, явно искусственного происхожденя холм, насыпанный на самом конце далеко выдающегося в море полуострова. Их расположение было таково, что все корабли, подходящие к пристаням в одной из трёх бухт, которые вгрызались в берег и делили город на неравные части, просто не могли не проплыть мимо.

Самая большая статуя, которая стояла выше всех, идентифицировалась однозначно. Рогатый. Эту тварь я узнал и изучил уже достаточно хорошо. А вот остальные… Наверное, местные их различали легко. Но я слишком плохо знал местную мифологию, хотя и расспрашивал Валерию, причём не раз.

— Кому эти памятники? Ну кроме Рогатого, этого я узнал…

— Ну, ты спросишь… — девушка усмехнулась, смешно сморщив носик, и сверкнула в мою сторону своими зелёными глазищами. Невольно вспомнилось, насколько мы давно, уже очень давно, не оставались наедине. — Ладно, что уж с тобой делать… Пошли по порядку. Первый, вон тот, в доспехах и с мечом в руке — Чёрный Капитан. И я рассказывала про него.

— Тот самый, который вырезал целый город, и кучу народу помимо этого? Который, когда его людей взяли в плен, ослушался командования, самовольно отделился от отступающего войска, и начал свою войну?

— Да. Людей он не спас, но отомстил зверски.

— Кстати, не понимаю. Ты говоришь — людей. Он же бог? Какие люди в заварушках между богами?

— Так он не был богом тогда! Был простым человеком.

Мой выразительный взгляд оказался красноречивее слов, и девушка смилостивилась, продолжив объяснение:

— Ну, все боги же были когда-то… Не богами. Не обязательно людьми. Чтобы стать богом, надо умереть.

— Просто умереть? Но тысячи разных живых существ гибнут постоянно!

— Не знаю, если честно, не думала. Надо как-то по-особенному, видно, умереть. Наверное так, как этот Чёрный Капитан. Он погиб за своих товарищей — и стал богом боевого братства, взаимовыручки, настоящей дружбы…

— Да ну? Вырезать целые города, с женщинами и с детьми — это дружба и взаимовыручка?

— А разве нет? Он же это для своих был готов на всё. А остальные… Это же чужие. Какое ему до них дело? Они должны уважать и бояться.

— М-да… Интересно оно у вас тут построено. А дальше кто?

— Вон тот, следующий — Дух Золота. Бог денег и стремления обогатиться. Сзади него — Дрожащий Джо. Про него тоже рассказывала, забавную историю, как, говорят, он испугался собственной матери… С другой стороны, лохматая тварь — Росомаха. Гнев и агрессия. Та девка — Нета, Богиня зависти. За нею Фома, Бог слепой веры. Вон тот, с хитрой мордой, его так и зовут: Ложь. У их ног Вечная Рабыня, покорность и послушание. И даже здесь её унижают.

— Прекрасная компания. Но где все остальные? Та же Правда, старик, который мудрец и которого погубило собственное любопытство, и эта, которую ещё вечно в цепях рисуют, с вашим Рогатым? Силь… Суль…

— Сильяна. Так тут только те, которые стали служить Рогатому, признали его главенство.

— А остальных он, типа, уничтожил?

— Или заточил.

— Нет, весёленькие у вас тут мифы и легенды, ничего не скажешь…

— Это не мифы и не легенды!

Я проигнорировал последнюю реплику, и крепко задумался. Окружающий мир, и вся эта дурацкая Империя, открывались неожиданно с новой стороны. То, что казалось раньше странным, в свете полученной информации становилось вполне логичным.

Тут не любят чужаков и стремятся всячески избить, ограбить или иным образом унизить их? Так посмотрите на одно из основных официальных божеств! Да, этот Чёрный Капитан молодец, горой за своих. Но, судя по рассказам Валерии, он там погулял очень хорошо. Прибитые к домам младенцы, беременные женщины со вспоротыми животами, жители деревень, согнанные в сараи и сжигаемые заживо… И это ещё цветочки.

А те божества, которые выглядят нормальными — как-бы вне закона. Никому не нужна Правда, хотя, казалось бы — сделай только этот дурацкий знак, призови её, и можешь сразу решить любой вопрос. Но официальным является божество, отвечающее за ложь. И пусть есть простой путь, никто по нему не пойдёт, ибо нельзя. В судах всё так же будет больше играть тяжесть переданной судье взятки и связи, а не действительная истина и справедливость.

И так по всем пунктам. Деньги, гнев, зависть, трусость… Судя по тому, что я уже знал — тут никогда не бывало крупных восстаний рабов. Вообще. Что мне тоже казалось дикостью. Но если с детства учат тому, что боязнь и покорность — это благодетель… Тоже всё сходится. Разве что интересно было бы посмотреть на варваров, ведь это в Империи есть признанные божки, в племенах-то всё может быть по-другому, там могут воспитываться другие люди. Но я об этом не узнаю, пока сам не увижу, Валерия про жизнь диких сородичей не знает ничего…

Так, погружённый в думы, я и шёл до самого конца нашего пути, когда мы остановились в неприметном проулке, в паре кварталов от большого красивого особнячка. Там нас поджидало несколько людей и экмпаж, якобы надёжные товарищи, которых наняли накануне.

Тюрин подозвал меня к себе и протянул свёрток:

— На. Вручишь это на входе, скажешь, чтобы передали Валеду. После этого должны пустить. Может, подождать придётся… Но это ничего. И помни всё, что я тебе говорил. Будь осторожен. Удачи!

Вот и пришла пора отрабатывать дружбу гномов, добывая им динамит. Ощутил, что начинаю мандражировать. Так-то, купля и продажа взрывчатых веществ в Империи карается смертной казнью…

Оглядел себя. По местным меркам, теперь я выглядел вполне себе щёголем, после посещения цирюльника, а затем и явно дорогой лавки со всяческим шмотьём. Там, внутри, пришлось тяжко — я был вынужден позволить Валерии делать с собой всё, что ей только вздумается, ибо гномы в человечьих порядках разбираются постольку-поскольку, а сам я тем более. Как девчонка только не измывалась надо мной… В конце концов, дошло даже до маникюра и перекраски волос. Я теперь ощущал себя пёстрым попугаем, звенящим какими-то безделушками и путающимся в дурацких одеждах. Но девушка после всех этих издевательств выглядела довольной собой, да и остальные сказали, что, мол, сойдёт — похож теперь на самого настоящего местного. Надеюсь, и правда получилось что-то…

В последний раз убедившись, что ничего нигде не расстегнулось и не развязалось, я улыбнулся гномам, подмигнул встревоженной Валерии и забрался в средство передвижения, которое тут же двинулось к особняку.

Ждать, прежде чем меня наконец провели к этому Валеду, пришлось порядком. Несколько часов я сидел в просторном зале, любуясь стоящими в нишах статуями, искусной лепниной на потолке, и слушая журчание расположенного посереди зала, в окружении кадок с красивейшими цветами, фонтана. Симпатичные девушки принесли вазы с фруктами и налили вина в большой массивный кубок, но я пригубил совсем чуть-чуть терпкого ароматного напитка, хотя по вкусу он был просто божественен.

Никакого спокойствия, несмотря на приятную и располагающую обстановку, у меня не было. К тому моменту, как явился какой-то местный дворецкий, сказав идти за ним, я весь извёлся, предполагая худшее и в тысячный раз просчитывая самые негативные исходы и варианты событий. Смешно, вернее, не очень… Реальность вновь смогла удивить.

Меня вели куда-то довольно долго, пришлось пройти по ряду коридоров, помещений, парадных залов, и, в финале, даже по шикарной парадной лестнице, с покрытыми ковром мраморными ступенями. Но, наконец, дворецкий остановился, показывая жестом, чтобы дальше шёл один. Слуги, согнувшись передо мной в поклонах, одновременно ловкими движениями распахнули высокие резные двери… И мне тут же ударил в нос тошнотворный запах свежей крови, а уши резанул свист рассекаемого воздуха, с последующим смачным шлепком и тихим вскриком в конце. Я даже сбился с шага, оглядываясь — а точно ли мне туда? Лица и дворецкого, и слуг выражали полное равнодушие. И меня никто не принуждал, по крайней мере, явно…

Решившись, я вошёл внутрь, мысленно сжавшись от очередного звука удара. И к картине, которая открылась глазам, был уже даже в чём-то готов. Валед, этого типа узнал сразу, с оттяжкой хлестал кнутом висящего на цепях человека. Бедолага выглядел скверно: глубокие раны, исполосовавшие мускулистое тело, отходящие полосами пласты кожи… Светлые длинные волосы слиплись и местами были выдраны клоками, а волевое лицо с широкими скулами, ломанным носом и упрямым подбородоком искажала гримаса боли.

Этот гад, хозяин особняка, почти дворца — он не мог не знать, что меня приведут к нему. И даже не подумал прерваться ради приёма. Или — для меня специально подстроил всё это?.. Моральное воздействие, типа?

— Доброго Ока, Валед из рода Двонсов, — боги, каких усилий стоило сказать это спокойно!

— И я приветствую тебя, не пожелавший назваться, — тем не менее, хозяин особняка оставил на время свою жертву и повернулся ко мне.

Да, точно он. Глубоко запавшие, тёмные, похожие на бездну глаза, обтянутое кожей тощее лицо, смешно торчащие в стороны уши… Чисто, вампир. Впечатление не могла исправить даже улыбка, которая в иной ситуации и у иного человека могла бы показаться располагающей.

— Сожалею, этого требует безопасность…

— Понимаю. Но, тем не менее, это делает наше положение неравным… Ты знаешь, кто я, а я не знаю, кто ты. Не находишь?

— Это такая проблема?

— Обычно, я не веду дел с незнакомцами. Если бы не подарок… Даже не стал бы принимать.

— Отец предупреждал. Но… Сказал, что проблемы такого плана можно решить золотом.

Повисла тишина, и я ощутил, как по спине бегут мурашки, а на руках шевелятся волосы. Тонкий момент. Вот повисну сейчас рядом с этим несчастным, который, судя по всему, наслаждается неожиданной передышкой… Случайно поймал его взгляд, отчаянный, полный какого-то внутреннего огня и всесжигающей ненависти. Насколько этот человек выглядел непохожим тех отчаявшихся ободранцев, которые покорно тащились, подобно баранам, к пожирающим их одного за другим воротам!..

Будто подслушав мои мысли, Валед вновь хлестнул свою жертву.

— Эй, ты! Не думай, что я забыл про тебя! Кстати, не хочешь присоединиться? — ещё и кнут мне протягивает… Что, проверка?..

Я отрицательно покачал головой.

— Обычно, поручаю такое главному надсмотрщику.

Валед захохотал.

— Да ты дерзок!

— Ничуть. Просто, говорю как есть. Без намёков.

— Конечно, так я и подумал. Никаких намёков. Но, дело твоё, а я вот… Люблю сам. Очень. И если кто-то кидает меня…

— Не утруждайся, про это я тоже наслышан. Отец отдельно просил, чтобы вёл все дела честно и не пытался обмануть Валеда из рода Двонсов.

Вновь смех. Похоже, совершенно случайно, я нашёл верную стратегию для разговора. Или он просто играется со мной?

— Обмануть меня… Да ты шутник, я смотрю!

— Нет, нисколько.

— Тогда, я тоже не шучу. Хочешь вести дела со мной — раскройся.

— Не вариант.

— Что ж… — Валед пожал плечами. — Тогда — не держу.

И вновь, размахнувшись, хлестнул свою жертву. Вроде бы, потеряв ко мне интерес. Что же делать? Как выкручиваться?.. Я не смогу подтвердить ничем своё происхождение, как это делают аристократы, демонстрируя какой-нибудь «родовой» трюк. Или, попробовать пойти ва-банк?..

— Ладно. Ты говорил про неравный обмен… Но, допустим, я сообщу нечто важное, не относящееся к моей личности. Это будет считаться за равноценный взнос?..

— Например? Какого рода информация?

— Она касается некоторых событий… Связанных с двумя известнейшими родами. Это может хорошо так изменить политические расклады.

— Да, такая информация может быть интересна.

— Так может или нет? — звон цепей и звон заставили вздрогнуть. Я забылся. Мы ведь тут не одни.

— Ну, забыв на время вопрос проверки достоверности того, что ты скажешь… Да, это мне интересно.

— Хорошо. Информация такая: Гранты взяли мелкого из рода Ли, сына Еремии.

— Тьера, что ли?

— Ага, его.

— И как я проверю, что ты это не просто только что придумал?..

Пожал плечами.

— Тут проблема, согласен. Могу только поручиться, что так оно и было.

— Откуда информация?

— Свои источники…

— Ну-ну, ну-ну…

— Не, раскрывать не буду. Даже не проси.

— Да. Я мог бы сказать, что эти слова не стоят ничего… Но не буду. Еремия руки назад отменил все приёмы, и с тех пор не появлялся на людях, ни разу. Ходили разные слухи, один другого бредовее… Но до такого, как ты сейчас рассказал, никто не додумался.

— То есть, можно считать, что мой взнос прошёл?..

— Да, допустим, это правда.

— Только, я тут подумал… А это ничего, что мы говорим о делах в прсутствии постороннего?

Недолгое молчание, и хозяин особняка снисходительно усмехнулся.

— Этот раб… Скоро он не сможет никому ничего рассказать.

— Совсем? Это же расточительно… Отец всегда говорил — надо беречь своё хозяйство!

— Верно. Но этот из новых. Варвар, необучаемый. Зачем только это мясо притащили сюда… Даром, что недорого взяли за него.

— Да? Если честно, сейчас вот во мне проснулся некий… Скажем так, азарт. Наш надсмотрщик славится тем, что ломает кого угодно. Всегда.

— И что? Хочешь попробовать?

— Да, типа того. Стало интересно, получится ли. Убить-то всегда успеется.

— Ну, если бы этот раб был твой — ты мог бы делать с ним, что захочешь.

— Мы можем заключить пари. Я сейчас куплю его, допустим… Ну, чтобы был не пустой интерес — за десять золотых. Это выше его цены, наверняка. Ели через полгода пришлю его, и он станет мирным и послушным, выполняя всё, что ты пожелаешь… Ты вернёшь мне эти десять золотых, и ещё столько же сверху.

Валед опять расхохотался.

— Ты так уверен в успехе?

Я пожал плечами:

— На самом деле, Жаба, ну, надсмотрщик наш… Он говорил, что — да, мол, может кого угодно сделать послушным, и до сих пор только так и случалось. Вот я и хотел как раз, какого-нибудь такого, как этот твой, заполучить. Чтобы строптивый был, прямо ух! Проверить его слова. Так что, я, если честно, вообще ничего не теряю. Если что — поставлю Жабу на место. Чтобы врал, да не завирался.

— Ну, если тебе так охота заниматься этим… Давай на двадцать золотых!

— Не-не, это уже не конструктивно.

— Но ты же не покупаешь его, ведь так? Ты потом сможешь получить все эти деньги назад! Если всё выйдет, как скажешь. Так чего тогда торговаться? Только больше получишь! — ух хитрый, жук! Такой вид сразу приобрёл, будто ищейка, взявшая след. И ведь эти двадцать золотых ему, что капля в море. Но всё равно торгуется, видя мой интерес. Инстинкты, что ли?

— Риск всё равно есть. Это отец тоже просил, не быть особо самоуверенным… Да и давать целых двадцать за этот кусок мяса, который может и не доживёт… Я лучше другого поищу.

— Так я попрошу, его подлечат. Так что в пути не издохнет. И в комплекте неснимаемый ошейник ещё, с возможностью поиска.

— С возможностью поиска? Это как? Не слышал о таких.

— Как мог, не слышать! Этот ваш, как его — Жаба, да? — совсем мышей не ловит. Новинка, недавно появились. На юге делают. Если раб в таком ошейнике вдруг сбегает… Его потом можно найти.

— Где угодно?

— Нет, конечно же, ограничение есть. Не дальше дня пути во все стороны, дальше не видит.

— А снять такой… Совсем-совсем нельзя?

— Там особые крепящие чары. Простой кузнец не справится. А если попробует… Ошейник убьёт носителя.

— Интересная штука. Забавная. Сейчас на нём?

— Да, можешь посмотреть.

Я подошёл к дёрнувшемуся в цепях рабу, стараясь не смотреть на его лицо и раны. Присмотрелся к ошейнику, внимательно. Усмехнулся. Знакомая работа…

— Знаешь, Валед, раз так… Я бы взял этого раба только ради ошейника.

— Могу несколько штук ещё подогнать.

— А есть? Было бы неплохо. Дам любую цену… Ну, в разумных пределах.

— Есть, есть. О цене договоримся, не переживай. Только, слушай… Ты же не ради раба сюда явился, незнакомец?

— Конечно, нет! На самом деле, мне нужно следующее… Но, теперь-то точно нужно говорить без лишних ушей.

— Да без проблем. Эй, вы там! Уведите раба к лекарю, пусть подлатает… И приведите второго, того, помоложе. Вместо этого забью!

Я спустился в подвал, и, звеня ключами, открыл обитую железом дверь. В полутьме было плохо видно — но он там, этот купленный мною раб, точно там.

— Эй! Я принёс поесть.

Угрожающее молчание в ответ. А чего ещё можно было ожидать? Он справедливо считает, что я ничем не лучше того душегуба, Валеда. Этот человек лишь чудом избежал смерти, и наверняка думает, что главные неприятности ещё впереди. Совершенно логично, сам бы так думал.

Я переступил порог, поставил поднос на пол и сам уселся рядом. Варвар, если и удивился, никак этого не показал.

— Думаешь, я — местный? Купил тебя для себя, буду делать всякое? Так?

Молчит. Да мне и не надо, чтобы говорил.

— Фокус в том, что нет. Я не тот, кем старался казаться. Не аристократ и даже не имперец. И тебя купил вовсе не потому, что мне нужен был раб. Нет. Я никогда их не имел, и иметь не буду. Тем более — я ведь сам, вроде как, варвар… Да, друг, не удивляйся, типа того, сородичи. Меня просто хорошенько загримировали перед делом. А купил я тебя, только чтобы спасти от гибели и отпустить на волю.

Смешок, раздавшийся из темноты, постепенно перешёл в гомерический, безумный хохот. Я безучастно сидел и ждал, когда пройдёт всё это «безудержное веселье». Ничего, нормально, бывает. Бывает же, да?..

Варвар, успокоившись, всё-таки изволил заговорить сам:

— Думаешь, я тебе поверю? Что ты держал меня в этом подвале всё время только для того, чтобы отпустить?

— Нет. Даже не надеюсь, что ты поверишь.

— Зачем тогда говоришь всё это?

— Сейчас расскажу всё, а потом уйду, и оставлю тебя здесь.

— Прекрасно придумал.

— Но спустя время, ты вспомнишь об этом. И поймёшь меня.

— Я мог бы убить тебя. Прямо здесь, — вновь зловещий звон.

— Не сможешь. Цепи…

Всё-таки попробовал. Не достал. Я хорошо рассчитал, куда сесть.

— Успокоился? Убедился? Иди к себе в угол, и слушай дальше. Иначе уйду, а ты так и не узнаешь ничего.

Он таки отполз в сторонку, звеня цепями. А я продолжил:

— Опять, можешь не верить. Повторюсь: я просто рассказываю, а потом исчезну отсюда. Пройдёт время, и за тобой придут. Тогда ты сможешь получить свободу. Что делать с теми, кто придёт… Решай сам.

— Зачем это всё? Ты играшеь со мной?

— Нет. Я тут не просто так. Мне нужен был тот тип, Валед. И я не мог рисковать. Надо было сделать, чтобы никто не узнал про наши с ним дела, устранить любую возможность прокола. Если бы тебя увидели на воле… Это был бы серьёзнейший прокол. Я приказал посадить тебя в этот подвал исключительно для того, чтобы из-за тебя случайно не сорвались наши планы. Если б не это, отпустил бы сразу. И… Знаешь, мне кажется, это стоит того — потерпеть ещё чуть-чуть, посидеть здесь, прежде чем получить свободу. Нет, разве?

— Нет!

— Нет?.. — я, если честно, не сдержал удивления.

— Нет, твою мать, нет, мелкий гадёныш!.. Пока я здесь, эта тварь истязает мою жену и дочерей!.. Он убил моего сына!.. На моих глазах!..

— Извини. Не знал…

— Извини? Да как ты!..

— Забываешься! Вспомни, кто ты и где. Охолони, друг! Ты должен был погибнуть ещё тогда…

— Должен был, да. Но вместо меня, этот Валед забил до смерти моего сына…

— Плохо. Можешь не верить… Но мне жаль.

— Жаль?..

— Да. Если бы мог, я бы прибил этого гада. И отпустил бы всех, кого он держит в неволе. И не только он.

— Но не сделал этого, — опять нервный смешок, и угрожающий звон цепей.

— Не сделал. На мне обязательства, обещал помощь друзьям. Есть те, кто от меня зависит…

Варвар сплюнул. Я скинул с плеча принесённый с собой мешок и скинул в угол. Встал, сделал шаг к выходу, обернулся:

— Знаешь, я мог бы оставить всё как есть, да. Тебя бы забили до смерти в тот же день. Твой сын, может, остался бы жив… А может, и нет. Боюсь, если он хоть сколько-то похож на тебя — всё равно не избежал бы этой участи, рано или поздно. Просто, это случилось бы позже. Не знаю. Да я же не какой-нибудь бог, чтобы всё знать и просчитывать последствия любого поступка. Возможно, и правда, от моего вмешательства стало только хуже. Но что сделано, то сделано. Ты сохранил жизнь и сможешь получить свободу. Не сейчас, мы должны успеть уйти. После этого — делай, что хочешь. Но прошу. Не погибни глупо. Не попадись. Если просто сдохнешь, пытаясь отомстить — это уже никого не спасёт. И этот дурацкий ошейник, помни про него. Честно, я не знаю, как от него избавится. Тут уж как-нибудь сам…

Я, наконец, вышел, захлопнув за собой дверь и закрыв замок. Надо ли говорить, что на душе было очень скверно?..

После всего пережитого, увидеть наконец Тюрина оказалось огромным счастьем. Мы крепко обнялись, и я с лёгким удивлением отметил, что, кажется, чуть вырос за прошедшие дни.

— Ну как ты, человече? Скучал, небось?

— А то! Очень…

— И девчонка твоя тоже скучала…

— Где они?

— Скоро подойдут, не переживай, — и, проследив мой взгляд, ухмыльнулся в бороду. — Что, думал, пешком пойдём?.. Хороший сюрприз?

Тюрин, поганец такой, просто упивался моим удивлением. А я, пока он не подошёл, стоял и завороженно глядел на стоящий под парами локомотив. Настоящий красавец! Сила и мощь! Огромные, с мой рост, крашеные красным колёса, вытянутая вперёд, будто уже в стремительном движении, чёрная труба парового котла, стремительные очертания корпуса… Высунувшийся из будки машинист, раскуривающий трубку, и карабкающийся откуда-то из недр тендера кочегар, весь в угольной пыли, с чёрными руками и чумазым лицом. Это, я вам скажу, была очень колоритная картина!

— Да уж. Я был уверен, мы по старинке… Волы там, повозки, или пешёчком…

— Вот то-то же! — гном усмехается себе в усы. — Долетим за несколько дней.

— А чего мы тогда на юге так не сделали, а?..

— Опасно. Да и хотелось нам именно из Торна в море уйти. А к тому городу нет путей. Там горы вокруг, накладно…

Тюрин замолк и задуичиво уставился вдаль. А я не смог сдержать усмешку.

— Опасно там было… А здесь — что, значит, не опасно? Если кто-то досмотрит груз, нам хана ведь.

— Здесь — тоже опасно. Ещё как. Но у нас нет выхода… Надо спешить.

— Не хочу накликать, но…

— Но всё будет хорошо. Да знаем, знаем мы, не переживай. Сами всё знаем. Но, к сожалению, выхода нет… Молотки видели нас. Нужно спешить.

— И что в этом такого, что вас видели?

— Мы должны успеть раньше.

— Куда, конечно, не скажете?

— Нет, тебе не стоит знать об этом.

— Но это та точка, которая на вашей карте была обозначена крестиком?

Тюрин резко повернулся, явно напрягшись. Пришлось поднимать руки в успокаивающем жесте.

— Расслабься, спокойнее! Мы же в одной лодке. Теперь, если что, всех на одну виселицу отправят… Потому и хочу знать, если случится такое — за что хоть.

— Это не мой секрет, к сожалению.

— Тогда не надо, конечно. Чужого мне не нужно. И что вы там не поделили с этими друзьями вашими лепшими, которых молотками обзываете…

— Про них-то, как раз, могу и рассказать. Ты, как никак, друг рода. Но это долгая история. Не из приятных.

— Я уже столько узнал тут всякого такого, что не самое приятное… От ещё одной истории хуже не будет.

— Что ж, человек… Если хочешь. Никогда и никому не рассказывал этого раньше. Только своим. Слушай…

Гном достал трубку, раскурил её, выпустил в небо несколько колечек дыма. И начал свою историю:

— Раньше два наших рода, Огненной Бороды и Золотого Молота, жили рядом. Мы были близки, очень. Ещё мой отец, Глаин, и Громин, сидевший на Каменном Престоле Молотов и направший их кирки, были закадычными друзьями. Во время первой орочьей они не раз спасали друг другу жизни…

Но так было раньше. А потом… В какой-то момент Громин вдруг сказал, что с него хватит, и ушёл со своей дружиной. Никто не ожидал такого от него, он всегда был отважным воином, не боялся выходить даже против превосходящих сил клыкастых. Но вдруг будто кто-то подменил его.

Война длилась ещё несколько лет. Унесла многие жизни… И когда мы, измученные, уставшие от бесконечного кровопролития вернулись домой — вдруг выяснили, что пока сражались с нашими врагами, род Золотого Молота процветал и усиливался. Они заключили несколько денежных договаров на поставку оружия в Империю. А ведь молотки никогда не были хорошими оружейниками! Вернее, конечно, каждый гном может создавать оружие, это у нас в крови. По людским меркам, это очень хорошее оружие. Но род Молота всегда был силён именно в создании всяческих побрякушек и украшений. Если оружейники они просто хорошие, то ювелиры — прекрасные. И вот кто просил их лезть туда, где и без них найдутся хорошие мастера?..

Это было началом. Первым, что омрачило нашу дружбу. Потом, Свалин из нашего рода повздорил с этим негодяем Громином. Тот не согласился дать ему удовлетворение, трусливо скрылся, и… Вскоре Свалина нашли с разрубленной головой. Отец, конечно, не поверил тогда, что его старый друг и собрат по оружию мог быть причастным к этому.

А дела у рода шли всё хуже. Чтобы хоть как-то поправить положение, отец связался с контрабандистами. Те обещали перебить поставки Золотого Молота и лишить их монополии. Но оружие надо было доставить к месту встречи, на границе с владениями людей, и сделать это незаметно. Кроме того, было немалое и вполне обоснованное опасение, что нас может ждать подстава. На дело пошли почти все мужчины племени, способные держать оружие.

По дороге мы встретили, угадай, кого? Да, опять этого Громина, и его людей. Хотя вышли ночью, специально шли тайными тропами, стараясь скрыться от чужих глаз.

А когда мы передали оружие и вернулись… Желаю, чтобы ты никогда не пережил такого, человек. От всего сердца желаю.

Наш дом разорили орки. Те немногие, кто остался и не пошёл в поход, не смогли противостоять клыкастым. Наши женщины, чтобы не попасть в рабство, сами, своими руками убили детей, а потом себя…

Орков мы выбили из гор. Перебили всех. Потерявшие всех своих воины обезумели. Мы уничтожали врагов везде, где только могли найти. Но это далось… Очень тяжело далось. Род оказался обескровлен. Ещё и контрабандисты, эти твари, нас всё-таки надули. У нас не осталось семей, мы лишились средств к существованию…

Отец опять не поверил, что это могли подстроить наши бывшие друзья. Но вскоре к нам пришёл купец, один из тех, безбашенных и не боящихся ничего, которые торговали и у клыкастых, и у нас. Он поведал, что орки узнали о том, что нас не будет дома, от самого Громина. После этого мы собрались и напали на род Золотого Молота. Мы рубились люто, мы убивали их так же, как до этого клыкастых тварей. Но к молоткам подошло подкрепление… И, в конце, мы с трудом унесли ноги. Там же погиб и мой отец. Его убил Громин, собственноручно…

Тюрин замолк. Я тоже не мог выдавить из себя ни слова. Что тут можно сказать?

Гном задумчиво выпустил в небо несколько облачков дыма, и криво усмехнулся.

— Вот такая наша история. Мы — жалкие остатки рода, ушли в земли людей, побираться и жить от заработка к заработку, продав то немногое, что осталось от былого величия… Но у нас не было выбора. Мы были разорены и разбиты. И этот проклятый род, Золотого Молота, они наверняка был рады пустить нам кровь. Выстоять варианта не было, отстоять дом тоже. Я тогда принял это тяжелейшее решение — бросать всё и уходить. И до сих пор бывает, что где-то наших находят молотки, и убивают. Эта война не кончилась. И закончится она, наверное, лишь с гибелью последнего из нас. Или из них.

— Спасибо, что рассказал. Эта истоиря очень… Печальная. Прими мои соболезнования… И мне кажется, что я стал теперь лучше понимать вас.

— Не дай Земное Пламя, чтобы стал. Лучше не надо…

Мы ещё помолчали.

— А деньги, за динамит? Ведь там была приличная сумма…

— Мы долго копили. Отказывали себе во всём. У нас давно нет ничего своего — кроме мечты. Мечты возродить былую силу.

— Надеюсь, всё получится. И то, что я добыл для вас, нужно не просто для того, чтобы с кем-нибудь разобраться раз и навсегда.

— Я не имею права отвечать.

— И не надо. Кстати. Ты уверен, что тот мерзкий тип, Валед, не проследит за нами? Или кто-нибудь ещё из стервятников, которые вьётся вокруг него?

— Уверен. Мы приняли все меры. Груз покинул Южную на барже, и её разгрузили не в том месте, куда она должна была идти. Ночью. Усыпив всю команду сонным газом. Как динамит попал сюда, и как уйдёт отсюда с поездом на Север, отследить очень сложно. Мы ещё постарались сделать так, чтобы казалось, будто груз увезли морем. Так что, всё в порядке. И спасибо ещё раз, что помог решить этот вопрос…

— Пиастры!.. Пиастры!.. — вылетевший откуда-то сбоку Пострел прервал поток гномьих откровенностей. — Самка человека плохая! Самка человека мало кормила! Хозяин гнезда хороший! Наконец-то будет много еды!..

Пока птица нарезала круги надо мной и орала благим матом, на перрон, где мы с Тюрином встретились, ватагой вывалились остальные наши, и… Валерия. Девушка, увидев меня, с визгом кинулась навстречу, наперегонки с Рексом. Я подхватил её и закружил в объятиях, одновременно отбиваясь от пса, прыгающего на задних лапах и пытающегося вывлизать лицо. Потом — обнялся со всеми гномами и полуросликом.

— Всё, друг нашего рода. Пошли грузиться. Следующая остановка — Аноград. Северная столица!

Под мерный перестук колёс мы сидели с Валерией, крепко обнявшись. Неожиданно сентиментальные гномы не сразу оставили нас одних в нашем купе, далеко не сразу. Они упорно делали вид, что не понимают, как мы хотим остаться одни. Или действительно это до них не доходило?

Когда удалось, наконец, выпроводить назойливых коротышек, мы заперлись на хлипкий замок и какое-то время просто наслаждались друг другом. Сколько так продолжалось, не знаю. За окном уже начало темнеть, когда сладостное безумие, охватившее нас, всё-таки прошло, а мы просто остались сидеть, будто выброшенные на берег этим океаном наслаждения. Прижав к себе Валерию, я то смотрел на медленно меняющиеся пейзажи за окном пейзажи, то на неё.

Казалось бы, всего несколько рук разлуки, в течение которых мне ради конспирации приходилось жить в отдельном доме, снятом специально для этого и наполненном какими-то незнакомыми и совершенно «левыми» людьми. Время пролетело быстро, я не бездельничал. Поддерживал связь с гномами, отслеживал перемещение золота, которым расплачивались за динамит, и самого товара. Следил за тем, чтобы никто не перерезал глотку ночью. Наёмники, конечно, ничего не знали, мы маскировали всё под покупку дурман-травы — тоже незаконной, но на которую все смотрели сквозь пальцы. В таком ракурсе это должно было казаться делом тёмныым, но в рамках местных «понятий». Но… Могло случиться всякое. Я постоянно был настороже, держал оружие при себе, и даже ел только тогда, когда был уверен, что еда попала ко мне из надёжных источников.

И вот, казалось бы, всё это позади. Можно больше не притворяться, не бояться за свою жизнь и за успех мероприятия. Можно выдохнуть, просто получать удовольствие от жизни… Но когда первый восторг прошёл, я понял, что меня не отпускает. Да, я искренне радовался тому, что вновь воссоединился с друзьями. А обнажённая Валерия, доверчиво прижимающаяся ко мне всем телом, вообще заставляла терять голову от дурманящего ощущения мимолётного счастья. Но мысли так и норовили унестись вдаль. Недавнее прошлое не отпускало. Я прогонял раз за разом ситуацию с выкупленным рабом и пытался решить для себя, правильно ли всё сделал. Вернее — насколько неправильно.

Валерия явно понимала, что я не в себе, и, наконец, не выдержала. Положив голову мне на грудь, заглянула в лицо с таким серьёзным выражением, что я не смог сдержать лёгкой улыбки. Девушка нахмурилась, толкнула кулачком в рёбра и шепнула:

— Волчик… Ну что такое? Что случилось? Ты сам не свой. О чём думаешь, что тревожит?

Я продолжал улыбаться, всматриваясь в её огромные зелёные глаза. Провёл рукой по её голове, запустив пальцы в волосы. Да, как-то незаметно, эта вздорная девчонка вошла в мою странную жизнь и заняла в ней важное место. Если оно вдруг опустеет, это сделает меня очень несчастным. И когда только я успел попасть в эти сети?..

— Всё хорошо. Просто, пытаюсь понять, правильно ли всё сделал…

— Что сделал, Волчик? Что помог гномам купить этот проклятый динамит?

— Нет. Динамит… Да демоны с ним, с динамитом. Я про другое.

— Про что же?

— Действительно, хочешь знать? Боюсь, это знание не сделает тебя счастливой.

— Хочу. Если тебя это так гложет, хочу…

— Ну, как скажешь.

И я, внезапно для себя, рассказал. То, о чём побоялся сообщить даже Тюрину. Да, я скрыл от него и от остальных историю с рабом, и это легло дополнительным грузом на сердце. Не из-за денег — их я когда-нибудь верну. Нет. Из-за того, что подверг затею друзей риску из-за своей прихоти, и из-за справедливого опасения, что они решат проблему своим способом. Просто прикончив каким-нибудь образом того, кого я попытался спасти.

Моё упрямство действительно было для нас опасным. Как там всё обернётся? Чем закончится, какими последствиями аукнется? С каждой минутой размышлений о содеянном, я всё больше жалел о нём.

С одной стороны — прекрасный план. В еде, принесённой моему невольному пленнику, был ключ от кандалов. В мешке, который я оставил — ещё припасы, вода, одежда, деньги и оружие.

При одном из «своих людей», тех, кого успел более-менее изучить за это время, я «случайно» обмолвился, что оставил в особняке раба, и, видимо, тот там так и сдохнет. Какая жалость.

Сделал это я, когда мы уже хорошо отошли от Южной. У нас была фора. Пока он вернётся… А он вернётся. Жажда наживы обязательно приведёт этого человека в подвал. Где его будет ждать не прикованный цепями, беспомощный и заморенный раб, а свирепый боец во всеоружии.

Сможет ли варвар выбраься? Скорее да, чем нет. Почти уверен, что он не упустит шанса.

Придёт ли человек туда один? Наверняка. Не захочет делиться ни с кем. А даже если и нет… Вспоминая мускулистый торс варвара, его горящие ненавистью глаза — да он десяток положит, лишь бы вырваться.

Но вот после… После будет то, что я продумал плохо. Когда бывший раб окажется на воле, он пойдёт мстить. Нет, если эта тварь, Валед, сдохнет — я буду только рад. Если варвар сможет спасти своих… Вдвойне.

Это было бы идеально. К сожалению, такой исход маловероятен. Строптивец вновь попадёт в руки Валеда. И тот узнает, так или иначе, всё. И захочет расквитаться со мной — ведь получалось, что я, фактически, подсылаю к нему убийцу!

Чем всё закончится? Какие последствия будет иметь для нас? И, возвращаясь назад — правильно ли я вообще поступил? Или надо было не трогать, не вмешиваться?

Валерия, выслушав всю нехитрую историю, задумалась. В глазах её стояли слёзы. Что мне нравилось — она никогда не была бессердечной и жестокой, всегда принимала близко к сердцу чужие напасти. Будто и не дитя своего мира.

— Ты странный, Волчик… Никто другой даже не подумал бы ничего подобного делать!

— Я не странный. Я нормальный! Это все вокруг странные… Если что-то плохое — надо с ним бороться, а не терпеть.

— Вот я и говорю… Странный. А что до твоих сомнений… Ты сделал, что должен был. Я ж тебя знаю. Если бы оставил всё, как есть, изводил бы себя ещё сильнее. Но надо рассказать Тюрину.

— Сам думаю, что надо. Ситуация больше не подвластна нам, никто уже не сможет испортить того, чему я дал начало… Надеюсь только, что тот раб не погибнет сразу и глупо.

— Надо надеяться на лучшее!

— Надо, конечно, надо. И… У меня есть ещё одна, очень плохая новость. Уже относительно тебя. Вернее, твоего ошейника…

Тюрин ожидаемо не обрадовался моей истории. Пока я говорил, он всё больше мрачнел, и к концу рассказа его кустистые брови практически сошлись на переносице. Я же, наоборот, почувствовал небывалую лёгкость, будто избавился от тяжелейшего груза.

Гном крепко задумался, глядя на мелькающие телеграфные столбы за окном. Заговорил спустя минут пять, не раньше:

— Не доверяешь, значит?

— Вовсе нет. Доверяю! Вы же тоже не всё рассказываете! Про свою главную цель, например. А это может напрямую меня касаться, не так ли?

Тюрин ещё больше насупился, и опять надолго замолк. Достал трубку, раскурил. Я не стал напоминать, что курение в вагонах запрещено.

— Ладно. Спасибо, что рассказал. Мне это не нравится, да и кому может понравиться… Но делать нечего. — ещё немного молчания, и, наконец, финальное: — Придётся только нам принять дополнительные меры. Постараться замести следы… В счёт скорости. Ты же хотел вспомнить, каково это — в телеге и на волах, да? Вот и будет тебе, как в старые добрые. Только моли теперь своих варварских богов, чтобы мы успели! Иначе, не знаю, что наши с тобой сделают…

Когда я попросил объяснений относительно того, что за меры и как они должны нас обезопасить, Тюрин не стал ломаться и сразу всё пояснил:

— Если сойдём на конечной, нас отметят. Всех прибывающих в Северную Столицу записывают. Так что, если кто-то будет искать нас через официальные источники, обломается.

— Но мы же всё равно туда собираемся ехать!

— Конечно, собираемся. Но, знаешь, стражников на вокзале подкупить куда сложнее, и дело это не такое надёжное, чем заглянуть на огонёк к старику Петро. Он сидит на Второй Восточной, и пропустит нас без вопросов, за некоторое вознаграждение, само собой. Если так сделаем — никто и никогда не узнает, что мы в городе.

— А внутри? Нас же могут увидеть там, на улицах тех же…

— Во-первых, мы разделимся. А во-вторых, нас встретят, не переживай. Кто обратит внимание на то, сколько гномов прошло в одну сторону, а сколько в другую? И попросим каких-нибудь людей из знакомых довезти телеги. Так вообще ничто не будет нас связывать. Вот только, идти к нашим собратьям в городе и просить их всё организовать придётся уже тебе. Мылыш слишком приметен, а Валерию ты сам не отпустишь… Но ничего, не переживайте.

У гномов дела редко расходятся со словами, и вот уже скоро мы сошли с поезда, выгрузили ящики с динамитом и все нехитрые пожитки. Буквально за пару часов решились все вопросы: были найдены и куплены, за немалую сумму, две раздолбанные телеги, тощие бычки к ним, и ещё какая-то нужная в дороге мелочёвка. И, пообедав в какой-то придорожной харчевне, мы начали свой путь по разбитым дорогам в сторону той самой неведомой Северной Столицы — Анограда. Только идти пришлось пешком, телег было мало и мы все в них не влезали. Да походного инвентаря в наличии почти не было, только самое необходимое, буквально по минимуму — на пару-тройку дней в пути.

— Растудыть вас всех через дальние отроги! Где мой стульчик складной? По что я его продал-то, а? — ныл, загребая пыль башмаками, Барин.

— Скрип-скрип… — вторили гному жалобными голосами несмазанные тележные оси.

— Капитан, капитан, улыбнитесь!.. — добавлял хаоса и шума довольный, что его наконец выпустили на волю, и носящийся туда-сюда на максимальной скорости Пострел.

А я шагал и всё крепче думал, что уж больно холодно вокруг. Пронизывающий ветер, пожелтевшие листья, нависшие над головой тяжёлые тучи — всё говорило о том, что мы оказались куда севернее тех мест, где были раньше, и зима уже не за горами. Давало о себе знать отсутствие тёплой одежды, о её наличии я даже не думал до этого. Привык к жарким южным краям, даже в Южной Гавани было довольно тепло и комфортно.

Я отчаянно мёрз, особенно коченели руки и задувало за шиворот. Гномам, видимо, тоже приходилось несладко, но, если честно, в их отношении совесть моя молчала. Кажется, человеческая жизнь всё-таки важнее комфорта и пары дней дороги. Всерьёз напрягала только Валерия. Время от времени я пытался повлиять на вздорную девчонку, пытаясь пробудить её сознательность:

— Неужели тебе не холодно?.. Оденься, простудишься! Хотя бы в одеяло закутайся!

Но та лишь отмахивалась и упрямо мотала в ответ головой, мол — мне и так нормально. Никогда бы не подумал, что южанка так невосприимчива к низким температурам. На неё даже смотреть, и то было холодно! Она даже расстегнула верхние пуговицы, то ли издеваясь надо мной, то ли совсем поехав крышей. А все мои попытки более активно повлиять воспринимала как личные обиды, и приходилось отступать, признавая её право совершать ошибки. Мы так чуть не разругались в конец…

И тем не менее, несмотря на это на всё, я чувствовал себя почти счастливым. Под ногами была дорога, впереди — неизвестность, рядом — пусть строптивая, но любимая девушка, и друзья, которые не отвернулись от меня, даже несмотря на то, что им приходилось из-за меня терпеть.

Сумерки сгустились рано, но мы продолжали идти, пока совсем не потемнело. Уже когда почти непроглядная темнота сгустилась над головой, мы запалили керосиновые фонари и нашли какое-никакое место для стоянки. Мне, как и в былые времена, пришлось идти, заниматься быками. Завершив с ними, решил прогуляться по округе, поискать воду. Запас у нас был, но у меня давно пришло в привычку пополнять его везде, где только можно. В горах и на пустырях Юга, бывало, днями не попадалось ни одного источника…

Как-то незаметно я ушёл довольно далеко, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Несмотря на близость к столице, городв и деревень в округе на удивление практически не встречалось, мы двигались по какой-то заброшенной и заросшей высокой травой равнине.

Внезапно, лёгкий звук заставил насторожиться. Я осторожно подошёл к невысокому кусту и присел за него, стараясь слиться с окружающей обстановкой. В темноте, когда сквозь затянутое тучами ночное небо не пробивалась ни одна звезда, а поблизости не было ни одного фонаря или даже костра, сделать это было проще простого.

Вскоре я понял, что же именно слышу. Тихое пение, лёгкое бренчанье, перестук копыт и фырканье коней. Всё это перемешивалось вместе и довольно резко вплеталось в полотно ночного безмолвия.

Вскоре на дорогу выехала вереница коней, появившись прямо из пустыря. На меня они не обратили внимания. Всё так же продолжая тихонько петь, они скрылись в темноте, с другой стороны от тракта, и вскоре их совсем перестало быть слышно.

А я внезапно понял, как сильно у меня колотится сердце. Такая неожиданная встреча в ночи, посреди пустыря… Кто его знает, чем она могла обернуться. Почему-то была уверенность, что вряд ли чем-то хорошим.

Выждав ещё немного и убедившись, что вокруг никого нет, я осторожно прошёлся дальше, туда, куда шёл до этого. Как и ожидал, вскоре услышал лёгкое журчание. Родник. Вдосталь напившись и наполнив захваченные с собой бурдюки, я постарался запомнить направление и вернулся в лагерь.

Гномы выслушали меня внимательно, но удивления не показали. По их словам, в этих пустырях находятся древние курганы, и, бывает, их навещают какие-то паломники, из каких-то древних и полузабытых культов. Беспокоиться, по мнению моих товарищей, о них не стоит.

Когда расположились на ночлег, стало совсем холодно. В итоге я не замёрз, наверное, только благодаря лежащим с двух сторон от себя Валерии и Рексу. Девушка всё так же упорно утверждала, будто ей совсем не холодно.

Встали до зари. Я с трудом разлепил глаза и заставил себя выбраться из-под тонкого одеяла. Ещё и выяснил, что их на мне было два — видимо, когда я уже отрубился, Валерия накрыла меня ещё и своим. Ёжась от пронизывающего ветра и свежести, я попробовал ей выговорить — но негодница закрыла мне рот жарким провокационным поцелуем, и сразу все гневные слова, вертевшиеся на языке, куда-то пропали.

А когда я отошёл в сторону от лагеря, с целью удовлетворить естественную потребность организма, невольно всмотрелся вдаль, туда, куда шла вереница таинственных всадников. И мне показалось, что я вижу слабое зарево над далёкими холмами, очертания которых уже начали проявляться в предрассветной хмари. И будто оттуда даже доносились какие-то звуки, похожие на какие-то жуткие, будто потусторонние вопли…

В Аноград я вошёл до первых петухов. Город встретил лёгким запахом дыма и пустыми улицами — возможно, этим и понравился. А может, во всём виноват внезапно выпавший первый снег, который красивыми горками собрался на ветвях деревьев, пушистым одеялом прикрыл крыши домов, уютно курящих печными трубами, тонким белым слоем накрыл газоны с травой, до сих пор ещё зелёной, и мостовые, где лишь изредка попадались следы колёс экипажей, лошадиных копыт или ног припозднившихся прохожих.

Дорога, которая привела меня в город, вскоре превратилось в настоящий проспект, широкий и освещённый не такими уж и редкими фонарями. Идти пришлось прилично. Предместья и «частный сектор» раскинулись на многие километры, радуя глаз аккуратными невысокими заборами, резными срубами с балконами, колоннами и петушками, ухоженными садами и двориками. Встречались и явно заброшенные или оставленные дома, с заколоченными окнами — но таких я насчитал всего несколько штук, не более.

Думал, так и будет всё время, одноэтажно-провинциально. Но нет, как выяснилось, сам город начинался за второй крепостной стеной. Первой была наружная, невысокая и неказистая, со рвом и вмурованными по всему гребню острыми шипами и осколками стекла. Там я прошёл небольшое КПП, ту самую «Вторую Восточную», быстро и без проблем сторговавшись со стариком Петро. Хотя он предупредил, что в городе войска, и даже ему в усиление придали несколько бойцов — к счастью, сговорчивых и понятливых, но вскоре всё может измениться совсем, особенно, когда подойдут основные силы восточных легионов.

Так, ударив со стариком по рукам, пожелав ему хорошего дня, и пройдя через небольшую калитку, я и оказался за внешним периметром. Причём, что показательно, первые признаки человеческого жилья появились только внутри — до того целый день были лишь абсолютно пустые поля и луга, лишь изредка перемежавшиеся небольшими рощицами и плодовыми садами.

В отличие от первой, сугубо функциональной, вторая стена внушала. Она выглядела, как грандиозный архитектурный памятник, созданный для того, чтобы подавлять и заставлять трепетать. Высокая, белоснежная, неприступная, с боевым ходом, прикрытым от непогоды нарядной синей черепицей, и с выступами массивных строгих башен, расположенных через равные промежутки друг от друга. А когда я подошёл поближе и присмотрелся, понял, что поверху всё это великолепие опоясывают ещё и сплошные барельефы, и даже более того — в довольно часто встречающихся нишах установлены статуи. Не знаю, насколько это неправильно в фортификационном плане, но смотрелось очень красиво.

Сам проспект — к тому времени я уже знал, что он называется «Восточный» — нырнул, так и не сузившись, в грандиозные по своим размерам ворота, гостеприимно распахнутые даже несмотря на ранний час. Две створки, уходящие на многие метры ввысь, были сделаны из двух слоёв толстого дерева и обиты металлом, да не просто так — в фигурных чёрных завитках угадывались фигурки местных богов и какие-то сценки из мифологии.

Главная ирония заключалась в том, что эта грандиозная и прекрасная внутренняя стена, при всём своём масштабе и скрытой мощи, выполняла, судя по всему, чисто декоративную роль — в отличие от неприметной, наружной. Стражников, которые стояли в нишах и никак не препятствовали никому ни входить, ни выходить, я вообще сначала принял за декоративные доспехи…

И вот так я и попал, в собственно, город. Длинный гулкий проход вёл сквозь особо крупную и вытянутую в длинну воротную башню, похожую на небольшую самостоятельную крепость, и я будто прошёл какой-то портал: с другой стороны открылся совершенно иной мир.

Если снаружи не было ни одного дома выше двух этажей — видимо, запрещалось — за стеной меня встретили самые настоящие дворцы, опоясанные могучими колонадами. Их нарядно выкрашенны стены поднимались высоко вверх и весело поблескивали большими, под самые потолки, окнами. При всём при этом не возникало никакого впечатления тесноты и скученности, как было, например, в Южной Гавани, где высокие постройки буквально наползали друг на друга и на идущие вдоль них улицы. Проспект оставался всё такими же широким, встречные улицы уступали ему совсем немного, а дома окружали щедро рассыпанные вокруг парки и сады.

И я шёл дальше и дальше вглубь, глядя, как большой город медленно пробуждается, стряхивая с себя дрёму, наполняется смутными звуками и спешащими куда-то людьми, и невольно любуясь этим. Сам себе напоминал при этом провинциала-деревенщину, впервые выбравшегося из своей глухомани в более-менее приличное место, который взирает с открытым ртом на окружающие красоты.

Но, конечно, о своей миссии я ни на секунду не забывал. Словесных описаний, данных мне гномами, оказалось вполне достаточно, чтобы я ни разу не заблудился, всегда сворачивая именно там, где надо, и в конце концов достиг цели — простенького трёхэтажного домика на второстепенной улице, в окружении каких-то сараев, спрятавшихся за высоким каменным забором. Фасад здания выходил прямо наружу, и на торчащей из него железной стреле висела деревянная дощечка с яркой надписью: «Южная Гавань». Видимо, хозяин не особо напрягался, придумывая название для своего заведения, и взял название города, наверняка кажущегося для местных чем-то вроде тёплого курорта.

Мне надо было внутрь. Встав у массивной деревянной двери, я посмотрел в несчастные глаза вмурованного в неё чугунного льва и потянул за массивное кольцо, зажатое в оскаленных зубах. Глухой добротный звук ушёл куда-то внутрь и бесследно растворился в утренней тишине. Никто не ответил, не послышалось ничьих шагов или окриков. Подождав немного, я потянул дверь на себя. Оказалось открыто.

Миновав ещё одну дверь, тоже не запертую, я оказался в просторном помещении. Через высокие решётчатые окна проникало немного света с улицы, где уже достаточно рассвело, и я огляделся. Вокруг белели скатертями плотно стоящие столы, окружающие их изящные стулья изгибали высокие резные спинки, у одной из стен виднелся камин, с противоположной стороны темнела высокая стойка. Отдельное внимание обращала на себя шикарная люстра под потолком. Какое-то время рассматривал её, безуспешно пытаясь понять, на каких принципах это чудо работает.

Голоса, раздавшиеся откуда-то из дальнего конца зала, заставили насторожиться, и я пошёл на них. Высокий мужчина в белом переднике поправлял скатерть, а другой, в уличной одежде, оживлённо жестикулировал.

— Ты меня слышишь вообще? Я зашёл за завтраком! Зав-трак! Есть хочу!

Тот, что поправлял скатерть, будто опомнился и поднял голову.

— Да. Слушаю.

— Зав-трак! Я хочу заказ сделать!

Немного подумав, будто не соображая, мужчина в переднике кивнул.

— Яичницу и жареный хлеб, как всегда! Ну!

Мужчина опять кивнул.

— И? Тебе не надо пойти, сказать повару? А?..

Ещё краткий миг задумчивости. Передник развернулся, подошёл к какой-то двери, заглянул в неё, сказал: «Завтрак!», и вновь пошёл поправлять скатерти и расставлять приборы. Потом, будто опомнился, и поднял взгляд на посетителя:

— Повара нет. Завтрака не будет.

— Ч-что? Да ты издеваешься, Дир?! Ноги моей больше не будет здесь!

Посетитель развернулся на месте и быстрым, рассерженным шагом удалился, пройдя мимо меня и чуть не задев плечом. Громко хлопнула входная дверь, а названный Диром вернулся к прерванному занятию, будто так и не увидев меня. А может, увидев, но не придав значения.

Я осторожно подошёл к нему и встал рядом. Ноль реакции. Что с ним? Пьян, наркотики? Нет, вряд ли. Запаха нет, зрачки нормальные. А вот покрасневшие, набухшие глаза, будто долго плакал… Да, этот человек явно не в себе, и причина тому не какие-нибудь вещества. Я взял за рукав и осторожно дёрнул, заставляя обратить внимание на себя и заглядывая в глаза:

— Уважаемый! Я могу чем помочь?..

Мы шумно вваливаемся в помещение магазина, впуская морозный воздух внутрь. С обуви сваливаются целые сугробы снега, который отнюдь не спешит таять — внутри не так уж и тепело, от неплотно закрытой двери дует по ногам. Под потолком две тусклые, засиженные мухами лампочки — само собой, засиженные заранее, ещё летом. Сейчас мушиное племя спит, готовит силы для следующего сезона. На стене висит плоская проекция искусственной ёлочки, с едва обозначенными украшениями. Там же протянута мигающая гирлянда, придающее убогому помещению жалкое подобие праздничности..

Я уже понимаю — это опять сон. Вокруг, в моей реальности, ничего такого нет и быть не может. Невольно сглатываю ком. Так тянет туда, в неведомое, туманное прошлое, к забытым друзьям и женщинам, к своему старому дому, незавершённым, скорее всего, делам… Но я знаю, что это ненадолго. Скоро меня выкинет назад, в суровую действительность. И начинаю внимательно следить за происходящим, впитывать каждое мгновение, каждое ощущене. Они останутся со мной, их жизнь не сможет отобрать.

За прилавком — угрюмая бабка, укутанная в какой-то тулуп и в шапке. Она равнодушно смотрит, как мы заходим и начинаем выбирать алкоголь и всякую нужную мелочёвку. Мы — это я, спокойный здоровяк Джон, с чуть кудрявящимися, всклокоченными волосами и намечающейся лысиной, весельчак Димон, сильно семитской наружности, с маленькими хитрыми глазками, и две девчонки — Лера и Таня. Лера светленькая, и нравится мне. Она очень красивая, хотя и с отнюдь не ангельским характером. Таня тёмненькая, и не нравится мне, но зато — Тане явно нравлюсь я. Всем лет по двадцать. Смотря на каждого, я будто получаю краткое досье, но не из данных, а из ассоциаций и мимолётных воспоминаний. Без деталей, но отдельные моменты всплывают довольно ясно.

Зачем мы пришли — известно. В доме Джона, где мы празднуем новогодние праздники, кончился — какая неожиданность — алкоголь. Пришла пора совершить вылазку в ближашее сельпо, дабы пополнить запас огненной воды. Говорят, её тут у туземцев можно обменивать на такую бесполезную глупость, как деньги. Которых мы с миру по нитке набрали со всех, прикинув, что ещё на пару-другую бутылок чего-нибудь покрепче и на запивон должно хватить, после чего пошли на добычу, как самые ответственные и страждущие.

Вернее, страждущим был, по сути, только Димон, этому всегда мало. Я не особо жаждал предаться безудержному пьянству как таковому, но очень надеялся напоить и склонить к чему-нибудь хорошему Леру. Та просто хотела развеяться и прогуляться, а вот Таня, есть подозрение, увязалась с нами за компанию только из-за того, что пошёл я. Касательно же Джона — у того изначально не было выбора. Он же местный и знает, что здесь и как…

И вот мы, встав напротив шкафика с крепышом, спорим, что брать. Удивительно то, что обе девушки за водку, а Димон предлагает взять плохонький, но коньяк. Нам с Джоном всё равно, и то, и то пойдёт, потому больше слушаем, как этот языкастый юноша, будучи в меньшинстве, азартно пытается уболтать девчонок. Ему обычно всё равно о чём спорить, важен сам факт. Наш дружный гогот, кажется, несколько раз заставляет вздрогнуть бабку-продавщицу.

Однако любая забава приедается. И нам с Джоном, наконец, всё это надоедает. Пора бы уже, в конце концов, и честь знать! Не проявив никакой мужской солидарности, мы выступаем на стороне прекрасного пола, и Димону не остаётся ничего, кроме как капитулировать. Он картинно поднимает руки — мол, всё, «сдаюс, сдаюс», и мы перемещаемся вдоль прилавка к бабке.

— Здрасьте! С наступившими вас! — Димон, как самый болтливый, обращается к продавщице. Та молчит в ответ, смотрит куда-то мимо, в пустоту. — А дайте нам… Водки!

При последних словах этот паршивец улыбается, да так, как это только у него выходит — бесконечно хитро и обаятельно, так, как скалился бы демон, выторговывая себе очередную душу. Более пройдохистой физиономи и при этом не вызывающей неприязни, я, боюсь, и представить себе не могу. И тем более не могу представить, чтобы кто-то не улыбнулся в ответ.

Бабка продолжает молчать. Димон машет у неё перед лицом рукой:

— Эй!

— Я вижу. Чего надо?.. — грубый ответ продавщицы неприятно удивляет.

— Водки.

— Какой водки?!

— Ну… Вон, «Журавли».

Бабка медленно, кряхтя, встаёт, и идёт к заветному шкафчику. Берёт какую-то бутылку и ставит на прилавок.

— Мы просили «Журавли»!

Продавщица непонимающе смотрит на Димона, потом на бутылку. Берёт её, ставит обратно. Достаёт, наконец, ту, которую нужно.

— Три штуки!

Поворачивается, достаёт ещё три.

— Всего — три штуки!..

Димон явно вошёл в раж, и теперь у него появилась новая забава — попытаться сломать бабку. Но его обрывает Джон.

— Баб Нюр, одну оставьте. А нам ещё сока, тоже три, — и в сторону расстроенного прерванной забавой товарища. — Хватит паясничать, Дима. Доставай деньги.

Финансы, конечно, хранятся у нашего казанчея. Все знают, как он виртуозно торгуется и находит всевозможные лазейки и способы, как добыть то же, но по гораздо меньшей цене. Так что сейчас именно он, уже не улыбаясь, протягивает бабке купюру. Та подходит, механически берёт её, открывает кассу и считает сдачу.

— Но тут не хватает! Ещё двадцать надо!

Бабка всё так же молча достаёт и грохает на стол четыре пятака.

Мы с Джоном, тем временем, раскладываем бутылки и пакеты с соком по рюкзакам. Девушки наблюдают за происходящим с лёгким недовольством. Я вижу, как Лера красиво, но очень по-сучьему морщит носик… И фыркает в сторону тормознутой бабки, тихо и ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы услышали все, и в первую очередь сама продавщица:

— Ну и сервис!..

— Пошли уже, — Джон недовольно смотрит на девушку, и на Димона, который как раз в этот момент ловко сгребает деньги с прилавка и кладёт в карман.

Мы выходим, и я тоже не выдерживаю. С лёгким смешком говорю:

— Ну и бабка!

Меня поддерживают все, мол, и правда, бывают же. Джон молчит. И только когда мы успокаиваемся, чуть сдавленно говорит:

— У неё вчера дочь умерла.

Я вскинулся и резко сел, стряхивая с себя остатки «сна». Рядом, в полутьме, зашевелилась Валерия. Снаружи от вороха тряпок, под которым мы спали, было промозгло и неприятно, и я поспешил зарыться обратно.

— Волчик! В чём дело?..

Голос боевой подруги и соратницы был таким невнятным и заспанным, что я невольно улыбнулся.

— А? Почему молчишь?! Случилось что?.. — следующая фраза оказалась произнесена с неподдельным беспокойством, и я поспешил исправиться, заверив поскорее, что всё нормально.

— Нет-нет, ничего такого. Просто, сон…

— Опять?

— Ну, да… Как обычно.

Валерия завозилась, пристраивая голову на моей груди. Я положил руку поверх, притянув девушку за плечи.

Мы полежали немного в тишине. Сквозь многочисленные щели в дощатых стенах проникал скудный свет с улицы, доносились приглушённые звуки просыпающегося «города». Наступало очередное утро, уже второе, встреченное мной в Анограде. Казалось бы, совсем немного времени прошло… Но сколько всего успело случиться!

— И что тебе снилось, интересно?..

— Совершенно ничего интересного. Какие-то люди, какие-то поступки. Лавка и бабка-лавочница, потерявшая дочь.

— Бр-р-р…

— Я же говорю, ничего интересного.

— Волчик… А слушай, я что подумала тут. Может, это ты вспоминаешь прошлую жизнь?

— Может. Но она… Сильно отличается от всего, что я вижу вокруг.

— Очень сильно?

— Да. Прямо вот вообще.

Пальчики Валерии скользнули по моей торчащей из-под тряпок руке и легонько повернули её. Я почувствовал касание около того места, где родимое пятно.

— Это пятно, оно так похоже на корзинку!

— Сходство есть, и правда.

— Мне сейчас показалось, это не просто корзинка. Будто там что-то внутри есть!

— Да нет там ничего. Просто пятно, и всё.

— Понимаю, что нет ничего. Не держи меня за дурочку-то совсем. Просто… Так тени легли, наверное… Вот и показалось.

Я опустил взгляд, всмотрелся. Дурацкое родимое пятно. Сейчас-то уже привык к нему и не замечаю, но вначале оно мне крайне не нравилось, казалось лишним на теле.

— А ещё, знаешь что, Волчик? Ты вряд ли помнишь. Есть легенда такая, про младенца, наследного принца. Его кормилица, чтобы спасти малыша от подосланных убийц, положила его в корзину и спустила в реку. Ниже по течению его выловили крестьяне, приютили и вырастили.

— Занимательная история. И чем всё закончилось?

— Как — чем! Конечно же, он вырос, узнал о своём происхождении. Приметное родимое пятно как раз и помогло. Потом он нашёл тех, кто убил его родителей, и расправился с ними.

— Восхитительно.

— Правда, дальше его отравили… Но это уже совсем другая история.

— М-да…

— Я к чему это, Волчик. А вдруг ты… Тоже какой-нибудь наследный принц?

— Тебе всё эта идея покоя не даёт?

— Ну конечно! Я уверена, что с тобой всё не так просто! Это же очевидно, Волчик!

— Да-да…

С улицы раздались знакомые голоса. Тюрин и Барин.

— О! Это наши. Пойду, узнаю, какие у нас теперь планы, пока они не свалили все куда-нибудь… — я вскинулся, быстро оделся и поспешил как можно скорее выбраться наружу, преодолевая лёгкое сопротивление Валерии, которая хотела ещё понежиться в «постели».

Я действительно серьёзно опасался, как бы гномы не исчезли, не попрощавшись. И беспокойство моё имело все основания. Подгорные жители очень спешили куда-то, мне выговорили даже за то, что не сразу привёл к ним Кримина с повозками.

Кримин — самый главный и ответственный из всех оставшихся в Северной Столице гномов, помощник Тюрина, тот, на кого я и должен был выйти. Его удалось найти только после долгого разговора по душам с Диром, убитым горем мужичком из «Южной Гавани», который оказался её единственным хозяином. Причина горевать у этого дядьки действительно была — единственный сын и наследник, который отправился на юг, чтобы закупить по дешёвке специй для готовки, но заболел и скончался в пути от лихорадки…

После этого Дир совершенно запустил всё, потеряв к делу своей жизни интерес — да и к самой жизни, по совместительству, тоже. Но окружающим все эти душевные терзания были совершенно не интересны, они приходили за тем, чтобы набить брюхо — и очень удивлялись, когда не получали привычного сервиса, без стеснения показывая все негативные эмоции хозяину некогда любимого заведения. Так что, когда я внезапно проявил готовность выслушать и дал возможность поплакаться в жилетку, это будто прорвало плотину сдерживаемого молчания.

На меня обрушился настоящий поток из накопившихся внутри этого человека горя и выражающих его слов. Ему было совершенно безразлично, что видит меня впервые, плевал он на нашу явную разницу в возрасте и в социальном положении. Несколько удачных фраз, искреннее сочувствие — и Дир забыл обо всём, лишь говорил, говорил, говорил. Правда, я, когда этот поток иссяк, жёстко пристыдил мужчину, посоветовав не распускаться и хотя бы этим дать отпор окружающему миру, который забрал у него единственного наследника. Кажется, мне удалось таки вытряхнуть беднягу из этого состояния самобичевания и смакования своего горя, по крайней мере, во взгляде появилась некоторая осмысленность и интерес к происходящему вокруг.

После этого я всё-таки занялся тем, зачем меня послали. Выведать, где искать гномов, не составило труда, Дир был готов помочь мне в чём угодно. По его словам, в «Южной Гавани» малорослый народец давно уже не появлялся, уж больно эта братия любит вкусно покушать и много выпить, а молча терпеть неудобство, в том числе недостаток описанного, точно не в их характере. Куда они переместились, никаким секретом не было. Заведение с простым и говорящим названием «Еда, выпивка и ночлег» в соседнем квартале, извечные конкуренты Дира, всегда были рады посетителям — пусть даже обслуживание, да и вообще всё, там было похуже. Выяснив это, я тепло распрощался с хозяином «Гавани» и направился прямиком туда, пообещав обязательно зайти ещё, наведать.

Кримина я увидел сразу, узнав по описанию. Краснолицый, крепко пьющий и уже немало выпивший гном, со снежно-белой растительностью на лице, он предавался возлияниям в окружении нескольких сородичей. На коленях гнома сидела человеческая девушка вполне определённого рода занятий. Выглядела она, на мой взгляд, неприлично молодо — так и не привык к этому, хотя и перестал удивляться. В этом мире никакого трепетного отношения ни к юному возрасту, ни к женскому полу, работать принято с пелёнок и всем одинаково.

Первое моё обращение к себе Кримин высокомерно проигнорировал, и это оставило неприятный осадок. Правда, когда я показал знак Друга Рода, его отношение мгновенно изменилось. Гном спихнул взвизгнувшую девку с коленей, придав её ускорения смачным шлепком по тощей заднице, и гостеприимно предложил присесть за стол, сначала подкрепиться, залить внутрь чего-нибудь спиртосодержащего, и уже только после этого рассказывать всё. Внезапно проснувшиеся радушие и доброжелательность гнома удивили и обескуражили, и я не стал противиться его напору, позволив себя накормить и чуть-чуть напоить, благо, с прошлого приёма пищи времени прошло уже немало и щедрое предложение упало на благодатную почву.

После трапезы я поведал Кримину всю диспозицию. Тот выслушал внимательно, накручивая ус на палец и сверля меня взглядом. Когда я закончил, гном резко встал, коротко кинув: «Пошли!». И мы отправились претворять замысел Тюрина в жизнь: наняли крытый фургон, чтобы выехать и забрать всю команду, и дали денег двум знакомым Кримина, чтобы те помогли провезти в город телеги с грузом. Времени всё это заняло больше, чем мы с Тюрином изначально рассчитывали, и гномы выглядели крайне недовольными задержкой…

Когда операция завершилась, нас уже ждала местная бородатая диаспора, судя по всему, в полном сборе. Низкорослые и бородатые мужички собрались вокруг от заставленных всевозможными блюдами и кувшинами столов, где буквально не было свободного места. Было организовано это всё прямо в «Еде, выпивке», откуда остальные посетители потихоньку рассосались, наверное, напуганные производимым гномами шумом.

Это был настоящий пир в честь нашего возвращения, с громкими тостами, которые надо было орать во весь голос, чтобы перекричать остальных, с постоянными пьяными братаниями и «ты меня уважаешь?», со звуками бьющейся посуды, летящими на пол костями и дерущимися за них местными котами… Но в какой-то момент Тюрин подошёл и вежливо попросил меня, Малыша и Валерию удалиться: гномы опять собирались обсуждать свои клановые секреты. Мы оказались предоставлены самим себе. Полурослик, ни секунды не задумываясь, прихватил со стола початую бутыль и целеустремлённо зашагал куда-то, буркнув на ходу: «я в бордель, пока». Нам с Валерией такой сценарий, понятное дело, не очень подходил, и я решил прогулять свою женщину по городу, а заодно посмотреть на него самому.

«Еда, выпивка» находилась далеко в стороне от парадных проспектов, и, видимо, в не самом богатом районе, в отличие от «Южной гавани». Улицы здесь оказались заметно уже и грязнее, количество садов и парков — меньше, а дома вокруг не могли похвастать красивыми фасадами, со всеми этими колоннами, статуями и украшениями, которые так поразили меня при входе в город. В лучшем случае, стены были ровно заштукатуренными и выкрашенными в какой-нибудь цвет. Редкие строения достигали четырёх-пяти этажей, но вечернего неба из-за черепичных крыш и печных труб было практически не видно. Мы шли будто по лабиринту, каменно-кирпичному, иногда — деревянному. Под ногами хлюпало, повсюду в обилии лежали конские каштаны разной степени свежести и опавшие листья, а в ноздри то и дело проникали запахи осени: мокрой земли и дыма.

Город казался полупустым, хотя дело шло к вечеру, вроде — самое время для прогулок. Прохожие навстречу попадались редко. Временами ещё проезжали мимо управляемые извозчиками двуколки, перебегали дорогу трусливо брешущие в спину псы да ковырялись в земле курицы. Северная Столица казалась вымершей, особенно по сравнению с южными портовыми городами, где вечно кипела жизнь, где люди вечно гомонили и спешили куда-то, толкаясь, постоянно зацепляясь друг за друга и разговаривая: иногда дружелюбно, а иногда и на повышенных тонах. Я сперва подумал, что виной тому погода — выпавший снег растаял, и на немощёных дорогах, которых было большинство, образовалась жижа. Поделился своими сомнениями с Валерией, но та сказала, что людей тут достаточно, и всё так и должно быть.

Следующей особенностью, на которую я обратил внимание, стало то, что прилично одетые дамы почти не ходили без сопровождения мужчин, да и вообще встречались редко. Опять же, в пику тем населённым пунктам, где я успел побывать ранее, и где всегда можно было увидеть много женщин в толпе. Я спросил свою спутницу и об этом тоже, и она ответила, что для свободной дамы из обеспеченной семьи вообще считается дурным тоном передвигаться одной, это удел рабынь и служанок. Если я видел каких-то хорошо одетых женщин раньше, то это, скорее всего, были проститутки, потому что подобное поведение считается настолько же некультурным, как появляться на улице с непокрытой головой и простоволосой.

Я пригляделся — и правда, у всех встреченных тётенек, девушек и девочек под вычурными шляпками и платками угадывались сложные причёски. То, что я не замечал подобного раньше, Валерия объяснила просто — и в Южной Гавани, и в Торне значительно меньше аристократов и богатых мещанских семей, они приезжают туда только по делам или на отдых, и стараются вообще не появляться на улицах, проводя всё время в загородных имениях. Так что, если смотреть с этой стороны, получалось, что Аноград в каком-то смысле город куда более демократичный, чем оба виденных мною раньше. Но при всём при этом, социальное расслоение было тут всё равно очень заметным, будто выпяченным напоказ.

Простолюдины и служащие заметно отличались от обеспеченных. Бедно одетые, потупив взгляд, они торопливо проходили мимо. Было видно, что это не праздные прогулки, и зачастую эти люди несли что-то. Один раз я проводил взглядом старуху, которая кряхтя тащила довольно приличных размеров тюк на спине, один раз — девушку, которая быстро семенила куда-то босиком, прямо по холодной земле, с ведром в руках. От последнего зрелища меня аж передёрнуло — на улице стояла почти минусовая температура.

Что до мужской части населения Северной Столицы, среди них тех, кто победнее, также отличал внешний вид: они одевались просто кто во что горазд, каких только комбинаций я не увидел. Зато, среди обеспеченных попадалось на удивление много мужчин в костюмах. Большей частью такие передвигались на конно-колёсной тяге, но встретилось и несколько степенно шествующих, явно гуляющих, господ. Редко кто из них не щеголял аккуратно подстриженными усиками или бородками, в качестве головных уборов использовались шляпы, и как минимум у нескольких в руках были трости. Ещё, часто встречались солдаты, в основном загорелые южане — видимо, те самые Восточные Легионы.

Когда мы вышли в более «приличные» кварталы, я почувствовал себя ещё более неуютно. Там пешком ходили только рабы и прислуга, а публика из высшего света передвигалась исключительно верхом и на экипажах. Зато, мы увидели конку — рельсы, по которым дребезжали небольшие вагончики, движимые запряжёнными в них лошадями. Они ходили не сказать чтобы часто, но пару экипажей мы глазами проводили.

Пройдя по широкому нарядному проспекту, мы дошли до набережной. Северная Столица расположилась на берегах большой полноводной реки, закованных в камень и украшенных изящными коваными оградами. По её волнам, блестящим на выглянувшем из-за туч Оке, сновали многочисленные кораблики и лодки, парусные и паровые. Нас тут же окрикнули, предложив покатать — и если бы были лишние деньги, я непременно бы согласился. Но ввиду их отсутствия единственное, что я нам позволил, это спуститься по каменным ступеням к воде и посидеть там, глядя и слушая, как ласково плещется вода у самых ног.

О том, что в Анограде есть река, я не знал, и выяснив это понял, что кое чего не понимаю. Озвучил свой вопрос Валерии:

— Объясни. Если тут река — почему нам было не приплыть сюда на какой-нибудь барже? Это же гораздо проще!

— Река течёт с востока на запад, и впадает в море сильно ближе к северу. Зимой устье замерзает. И это получился бы солидный крюк. Гномы спешат, а быстрее было и правда по железной дороге…

Там же, на набережной, мы встретили закат. На улицах зажглись редкие газовые фонари, людей стало ещё меньше, и мы с Валерией потихоньку двинули обратно, в сторону «Еды». Дорогу я примерно запомнил и заблудиться не боялся. Правда, по дороге решил завернуть к «Южной гавани», навестить Дира.

Тот значительно приободрился относительно нашей встречи утром и поприветствовал меня с искренней радостью. На Валерию посмотрел, как на пустое место, ведь из-под распахнутого ворота куртки выглядывал ошейник, позволяющий однозначно определить социальное положение девушки. Это немного задело… Но не объяснять же малознакомому человеку, пусть и не первому встречному, тонкости наших взаимоотношений?.. Ради конспирации я решил оставить всё, как есть.

Слово за слово, мы разговорились. Дир, попросив подождать немного, скрылся где-то в недрах своего заведения и вскоре вернулся. И не просто вернулся, а притащил густо покрытую пылью бутыль явно не самого дешёвого вина, которую с гордостью поставил на один из столов.

— Слуга, обслужи нас. Там, под стойкой, есть сыр, — не терпящим возражений голосом, Дир обратился к Валерии, которая продолжала изображать из себя пацана. Я дёрнулся было сказать дядьке, чтобы не командовал — но девушка, опередив мои возражения, быстро юркнула к стойке за посудой, и вскоре вернулась с тарелкой, на которой была разложена тонко нарезанная закуска, и с двумя фужерами, по которым разлила источающую терпкий аромат красную жидкость. После этого дисциплинированно удалилась в сторону, чтобы не мешать нам — всё, как положено, я уже успел изучить эти порядки, пока изображал из себя богача в настоящей Южной Гавани.

Общаться после всех этих дел мне как-то резко расхотелось, настроение изрядно испортилось. Но я переборол себя и остался, из вежливости, да и не виноват этот дядька, он ведь правда не знает и не понимает. А связи среди местных налаживать необходимо, никто не знает, что и когда может пригодиться.

Дежурно улыбнувшись на какую-то фразу, которую пропустил мимо ушей, я рискнул сделать небольшой глоток — вино оказалось и правда прекрасным. Пока занимался его дегустацией и пытался вернуться к внешнему миру из состояния погруженности в себя, Дир влил в себя содержимое своего стакана целиком, и попробовал опять начать рассказывать про своего драгоценного потомка. Я аккуратно, насколько мог, постарался направить поток красноречия в более интересное русло. Это оказалось сложно, но всё же удалось сделать. И так выяснилось, что владелец «Южной гавани» не отказался бы от помощника. Я заверил, что подумаю, и действительно собирался подумать — не вечно же сидеть на шее у гномов, тем более, планы их могли не включать в себя нас с Валерией.

Кроме этого, Дир сказал, что во дворе у него есть небольшое строение, какой-то старый переделанный сарай, тем не менее частично приспособленный под жилое помещение, который он вполне может отдать мне под жилище. Это оказалось хорошим доводом, учитывая приближение холодов, вопрос зимовки для нас обещал встать вскоре довольно остро, встречать морозы и снег на улице совершенно не прельщало. Там внутри мы, собственно, и заночевали, и оттуда я выскочил, поспешно одеваясь, как только услышал голоса Тюрина и гномов.

— О, а вот и этот, растудыть его и растак, во все пещеры и отроги! Мы обыскались, а он тут в каком-то сарае дрыхнет! — взревел явно сильно похмельный Барин и махнул в мою сторону рукой.

Тюрин, идущий рядом с ним, лишь осуждающе покачал головой. Этот укор с его стороны был совершенно справедливым — оставшись в «Гавани», мы так и не вернулись в «Еду» и не сообщили гномам, где нас искать. А могли ведь и в неприятности попасть…

— Поздно вчера было уже, когда здесь оказались. Устали. Решили заночевать, а утром до вас добраться…

— Утро уже давно наступило. Мы собрались, сегодня до полудня отходим, баржей. Сначала плывём на Восток, потом уже своим ходом, на Север.

— А…

— Вам придётся остаться тут. Или в любом другом месте. Мы не берём с собой никого, это дело только нас и нашего рода. Так что, говори, человек, что мы можем сделать для тебя и для твоей женщины, пока ещё не уплыли.

— А вы вернётесь?

— Не знаем. Ничего не знаем, человек. Если всё будет хорошо… Когда-нибудь, тебя найдёт кто-то из наших. И скажет, куда идти, чтобы увидеть нас. А если нет… Тогда, надеюсь, будешь вспоминать иногда род Огненной Бороды, и тех, кто признал тебя своим другом.

— Я же, как никак, уже давно с вами. Мог бы помочь чем…

— Знаю. Прекрасно знаю. Но — нет, не нужно.

— Ну, как хотите. А насчёт того, что вы можете сделать… Пишите письма, хотя бы. Или ещё каким образом сообщайте о себе. Это, наверное, единственное, что нам действительно от вас нужно.

— Я подумаю. Деньги, ещё что-то?

— Ну, мы тут вроде почти договорились с хозяином «Южной Гавани», он обещал работу и жильё…

— О, а это прекрасная новость! Дир славный малый, надеюсь, у вас с ним всё будет хорошо. Но на первое время средства вам всё равно нужны… — Тюрин вытащил из-за пазухи тощий мешочек и высыпал на ладонь несколько монет из него. — Вот, тут не так много. Мы тоже хорошо поиздержались. Но на первое время должно хватить. Потом вернёшь, если будет с чего… И кому.

Прощание с гномами вышло эмоциональным и долгим. Я ещё несколько раз пытался предложить составить им компанию, но они наотрез отказывались. В конце концов, решил бросить это неблагодарное занятие. Переубедить гнома — всё равно, что пытаться сдвинуть скалу.

Проводив взглядом отходящую баржу, мы вернулись к «Гавани». Валерия сразу же отправилась обустраивать и прибирать наше гнёздышко, а я разыскал Дира, узнать подробнее про свои обязанности и обсудить пару пришедших в голову идей…

День отплытия гномов, да и все последующие, оказались забиты под завязку всевозможными делами и хлопотами. Разговор с владельцем «Южной Гавани» вышел плодотворным, он обрадовался моему положительному ответу на своё предложение и с интересом выслушал все предложения, со многим согласившись и одобрив, правда под мою ответственность и в свободное от основной работы время.

После того, как мы утрясли все вопросы и ударили по рукам, пришло время официального оформления и легализации меня как помощника владельца «Гавани». Потребовался документ, и я достал свою бирку. Увидев её, Дир очень удивился тому, что я, оказывается, мог заниматься кузнечным делом и по своей воле ушёл оттуда. Пришлось признаваться, что научиться этому ремеслу так толком и не получилось, и уже, видимо, никогда не получится — больно велики очереди на ученичество и взносы мастерам, да и душа не лежит. Гномы могли бы в этом помочь, но они уехали.

Так я получил новую бирку, взамен выданной когда-то Гуртом — но её тоже сохранил, на всякий случай и как память. «Мой слуга», будучи юридически существом бесправным и полностью мне принадлежащим, автоматически тоже стал официальным помощником. Раскрывать всю правду о Валерии нашему нанимателю я так и не стал, честно признался только в том, что она девушка, и под пацана одевается исключительно, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Когда это выяснилось, кажется, у Дира сильно отлегло — до этого он не понимал, как я так спокойно отношусь к факту, что нам с Валерией придётся ночевать в одном помещении, и, видимо, едва не отнёс меня к «этим». Но теперь, всё объяснилось в лучшем виде, и я удостоился понимающей улыбки — как пацан, Валерия всё-таки не очень, больно смазлива, но вот если представить, что это девушка… Всё сразу вставало на свои места. Или просто — вставало.

На этом все вопросы между нами оказались благополучно разрешены, и только мы закончили с оформлением — начались трудовые будни. Сразу, не завтра, не через день, не через неделю.

Дир взялся за нас очень плотно. Пребывая в меланхолии, он сильно запустил свои дела, и теперь горел желанием наверстать и исправить всё. Делать это, кроме нас, было просто некому: старые работники разбежались, не желая делить с нанимателем его горе и проблемы, а денег для найма новых не было.

Оставалось только мысленно благодарить Тюрина за предусмотрительность, оставленные им средства оказались как нельзя кстати. Всё то немногое, что приносило заведение, шло или на закупку продуктов и прочих «расходников», или на выплаты по счетам — Дир задолжал градоуправлению и ещё каким-то непонятным для меня конторам. Чистой прибыли у нас фактически не было, и за счастье считались такие дни, когда выходило не уйти в минус.

Владелец «Гавани» обещал возместить всё с лихвой, как только дела наладятся, но эти благостные времена маячили где-то впереди и всё никак не наступали. Несколько монет, оставленные гномом, позволили отложить кое-что для моих задумок и минимально обустроить быт, не голодать и не чувствовать себя нищими. Многого мы себе позволить не могли: новая одежда, посуда, всякие штуки для дома — всё это откладывалось до поры на то самое счастливое будущее. И мы старались приблизить его всеми силами, работая от зари и до зари.

Несмотря на неожиданно бешеный ритм жизни, как-то так вышло, что втянулись в него на удивление легко, будто всегда так и было. Вставали ещё в темноте, мне приходилось «программировать» себя на раннее пробуждение — чтобы к моменту, как Дир просыпается, уже успеть сделать всякие «утренние» дела, первым из которых была прогулка с Рексом и поход за водой к водокачке, в паре кварталов от «Гавани».

Там я набирал пару вёдер, чтобы ополоснуться, и, стоя в очереди из водоносов, водовозов и просто окрестных жителей, жил светской жизнью, иначе говоря — слушал всяческие сплетни. А заодно старался при любой возможности ненавязчиво прорекламировать наше с Диром заведение.

С этими утренними обменами слухами никакие газеты оказались не нужны, я и так был в курсе всех новостей: знал и что имперские легионы всё прибывают в город, и что всеобщий любимец Ферр не спешит возвращаться из своего похода и попадать к ним в лапы, и про падёж скота на юге, и про каких-то новых воинственных варваров, появившихся на восточных границах империи, и про болезнь Сэя из рода Максимусов, и про скорую женитьбу Матии из рода Ли…

В это же время Валерия грела нам завтрак, в качестве которого чаще всего выступало недоеденное накануне из кухни «Гавани» — специально мы почти не готовили. Часто, девушка успевала даже прибраться, привести себя в порядок, и всегда заваривал настойку на каких-то местных травах, название которых у меня всё никак не получалось запомнить. Может, это даже мозг делал специально, в знак протеста — пойло из них получалось так себе и мне откровенно не нравилось. Но альтернатив, к сожалению, не было, а просто кипяток без всего имел неприятный привкус.

О том, чтобы пить воду просто так, не могло быть и речи — вокруг большой город, возможно, с миллионным населением, а канализация в нём, как я выяснил, это либо выгребные ямы, которые вручную вычищают грохочущие по ночам вонючими телегами золотари, либо просто слив в реки и каналы. В таких условиях я жутко напрягался всякий раз, когда приходилось пить и как-то ещё контактировать с водой — но выбора, к сожалению, не было. Ни дождь, ни снег больше не шёл, да и собирать естественные осадки в Анограде было не принято, по крайней мере я нигде не видел ни водосточных труб, ни бочек. Так что иных источников живительной влаги, кроме рек и колодцев, в округе не имелось.

Что касается «утреннего душа», сначала его принимал только я, но потом кое-кому стало завидно. Пришлось сооружать во дворе нечто вроде ширмы, скрывающей мою спутницу от посторонних глаз. О нормальной ванной приходилось только мечтать, её нам заменяла старая кастрюля с кое-как запаянной дырой, которую я нашёл в кладовке «Гавани» и которая выполняла роль таза.

Дир, когда увидел, как я хожу за водой, очень сильно удивился. Причём сразу по двум причинам. Сначала он спросил, зачем я вообще ношу эту воду — ведь для удовлетворения всех потребностей заведения имелся специальный водовоз, старый знакомец хозяина, набирающий свои бочки не где-нибудь, а сильно выше по течению от города. Платить за это приходилось вдвойне, но на мой взгляд эта переплата полностью стоила того.

Я честно признался, что таскаюсь на водокачку ради того, чтобы помыться, на что тратить покупную дорогую воду расточительно, а использовать хозяйственный колодец, вырытый, на мой взгляд, непозволительно близко от выгребной ямы — перебор уже с другой стороны. С этим Дир не мог не согласиться, но задал следующий, абсолютно правомерный со своей точки зрения вопрос: а почему, мол, ты не посылаешь своего раба… То есть, рабыню для этого? Как уже говорил, уикакого пиетета перед женским полом в этом мире нет в помине, дамы всех возрастов, от девочек до старух, трудятся наравне со всеми — кроме аристократок, конечно, поэтому замечание по местным меркам совершенно правомерное.

На это пришлось врать, что, мол — всё ради утренней зарядки. Это было отчасти правдой, я каждый раз, вернувшись с вёдрами, выполнял небольшой комплекс фехтовальных упражнений из показанных Малышом, конечно, не со своим мечом, а с тяжёлым отрезом какой-то трубы, найденной на помойке. После этого разговора с Диром, чтобы полностью соответствовать легенде, пришлось ещё и воду носить бегом. Редкие в это время, да и вообще в нашем районе, прохожие смотрели на меня как на умалишённого, но я совершенно не обращал на них внимания.

После утренней зарядки и обливания приходила пора завтрака, и, как я понял, то, что мы ели каждый день — уже роскошь. После этого начинался рабочий день, обычно — с готовки. Мы все втроём собирались на кухне и там истошно резали, чистили, строгали, варили, парили. Дир не шёл по лёгкому пути, давая только несколько блюд на выбор, «Гавань» славилась солидным меню. Знать заранее, что будут заказывать посетители, возможности не было — но подготовить некоторые базовые продукты было необходимо, чтобы не тратить на это время днём. Временами случалось, что этот праздник жизни проходил без меня — когда приходилось идти к мяснику, либо к булочнику, либо ещё куда, пополнять запас продуктов.

Случалось, что за весь день в «Гавань» так никто и не заходил, и это были плохие дни. Иногда, наоборот, набегало очень много посетителей, и приходилось изрядно стараться, чтобы не сильно задерживать заказы для не желающих ждать людей с голодными глазами. И всё приходилось делать нам втроём — готовить, обслуживать, мыть посуду, а отдельной статьёй ещё шли работы по обслуживанию съёмных комнат.

Последнее я не любил больше всего — прибрать, застелить, отнести в прачечную, натаскать воды и так далее… И особенно не нравилось, когда в комнаты заезжали какие-нибудь женатые господа, поразвлечься с девочками в стороне от посторонних глаз. После такого зачастую оставался изрядный срач и бардак, но деньги не пахнут, а сдача комнат — одна из основных статей дохода «Гавани». Поэтому я выполнял всё безропотно. И нужно отдать должное Диру, он не чурался никакой работы, делал всё наравне с нами, и эта возня с постояльцами, видимо, была для него особенно любима. Как-то так негласно получилось, что он занимался больше такими делами, а мы — по готовкой и кормёжкой. Меня это устраивало.

Наши будни весьма разнообразил Пострел, который быстро стал местной достопримечательностью. Некоторые посетители заходили исключительно для того, чтобы послушать его. Птиц обычно сидел на жёрдочке в углу «Гавани» и радовал посетителей отборной бранью вперемешку с «морскими» терминами и сальными шуточками.

Иногда в гости наведывался Малыш, зачастую — сильно нетрезвый. Я выбил для него скидку, как для друга и постоянного клиента, но этот гадёныш часто слишком шумно себя вёл, и у меня не раз и не два горели уши от стыда за него. Несколько раз порывался прогнать его, но сдерживался, и в итоге всё спускалось на тормозах. Хотя, если бы этот мелкий пьяница вдруг вздумал барагозить всерьёз, боюсь, мы бы с ним просто не справились.

Так проходил день, но поздним вечером, когда двери заведения наконец закрывались, для нас ничего не заканчивалось. Переоборудованный кем-то в примитивное жильё сарайчик ещё надо было обжить и подготовить к холодам, чем я лихорадочно занимался всё оставшееся время. Сложенная из кирпичей, честно утащенных из развалин какого-то здания, стенка к старой чугунной печке и нормальный дымоход вместо жестяной трубы, новая дверь вместо занавески, стёкла в окнах, изначально просто закрытых ставнями с большущими щелями… В ночи забивать гвозди одолженным у него инструментом Дир не советовал крайне настоятельно, для шумных занятий приходилось исхитряться успевать днём, в те периоды, пока было мало клиентов — но куча работы оставалась и без того. И дело медленно, но всё же двигалось — как и приготовления для реализации моей задумки, для которой тоже приходилось выкраивать время, свободное от всего остального.

День «Ч» настал уже спустя десять дней, руки по-местному, когда удалось добыть все необходимые ингредиенты и из стыренных на той же свалке кирпичей соорудить мангал, прямо у входа в «Южную Гавань». С утра пораньше я раскочегарил его, засыпав внутрь заблаговременно приготовленного угля и раздувая пламя крышкой кастрюли, той самой, в которой уже сутки мариновалось мясо. Кое-какие специи, лук, сушёная мята — к сожалению, всё, что удалось раздобыть, но даже и этого должно было хватить за глаза. Потому что за всё время я ни разу нигде не видел, чтобы где-то в этом мире готовили мясо на углях, и тем более способом, хоть отдалённо похожим на смутно всплывший в моей голове после очередного сна. На языке вертелось ещё несколько названий: «гамбургер», «шаверма» и тому подобные, и я планировал поэкспериментировать с ними тоже, если первое начинание хоть как-то себя оправдает.

Аккуратно насаженные на деревянные прутики ломтики мяса, проложенные кольцами лука, призывно зашипели, и ароматные запахи наполнили улицу — к сожалению, не самую многолюдную. Готовить где-то в ином месте мне бы не позволили, этот вопрос я выяснил у Дира первым делом, так что приходилось работать с тем, что есть. Я надеялся на «сарафанное радио». Многие посетители приходили к нам, а иногда даже и приезжали, издалека. Весть о том, что старый Дир вернулся и снова в деле потихоньку расползалась, и старые клиенты нет-нет, да и вспоминали о заведении, которое когда-то ценилось весьма высоко.

Немногочисленные прохожие, завидев меня, косились, но норовили пройти мимо. Рекламная акция предполагала бесплатную дегустацию, и я окрикивал каждого, приглашая попробовать, ещё и активно вешал на уши лапшу относительно того, что это рецепт диких южных горцев, из всеми давно забытого племени.

Если честно, я серьёзно опасался, что на этом всём разорюсь, и планировал заниматься благотворительностью не дольше рук, по утрам и вечерам — больше просто было не потянуть, мясо оказалось непотребно дорогим.

К вечеру первого дня настроение было упадническое — люди подходили, пробовали, кто-то даже хвалил, но покупать желающих среди них не находилось. Казалось, что я выбрасываю деньги зря. Единственным, кто отдал должное моей готовке, оказался Малыш. Узнав, что я раздаю мясо бесплатно, он пристроился рядом и начал угощаться, умяв едва ли не половину всего приготовленного.

На второй день повезло чуть больше. И не потому, что мой уродливый товарищ куда-то запропастился, что спасло мясо от бесславного уничтожения в его безразмерной глотке и прячущемся за нею бездонном чреве, вовсе нет. Дело в том, что возле «Гавани» остановился экипаж. Щегольски одетый пассажир спросил, даже не вылезая, что это я такое делаю. Я рассказал свою легенду про сакральное утерянное знание и далёкие страны, где много диких обезьян. Шёголь заинтересовался, но его спутница сморщила носик, мол, дикари, что они могут хорошего предложить. Ещё и на огне готовится, будто у каких-то бездомных… Однако мужик всё же соизволил отведать предложенный на пробу кусок, задумчиво прожевал, и сказал кучеру ехать дальше, даже не сказав спасибо. Я лишь пожал плечами вслед и забыл бы про этот эпизод, если бы спустя пару дней тот же товарищ не завалился к нам с целой оравой своих дружков, горя желанием отведать экзотическое блюдо.

Ещё через руку мимо «Южной гавани» проходили легионеры, и, заинтересовавшись запахом, подошли спросить — мол, чего это такое. Выдал каждому по куску, чтобы оценили. Служивые, распробовав, тут же завалились внутрь, потребовав каждому по палке мяса. Пришлось готовить всё оставшееся, которого едва на всех хватило — на такой спрос я не рассчитывал.

После этого было ещё несколько дней затишья, я закруглил свою акцию и думал уже, что идея не выгорела — причём Дир очень смешно и неуклюже утешал, мол, ничего страшного, бывает. И вот когда я окончательно впал в уныние, вдруг начали заходить люди, зачастую незнакомые, которые желали отведать именно моей стряпни, причём, постепенно их становилось всё больше!

Особенно зачастили солдаты. Непонятно почему — то ли слухи в их среде распространяются ещё быстрее, то ли приготовленное на открытом огне мясо, с запахом дыма, чем-то таким особым запало им в душу, то ли желания совпадали с возможностями, и они просто искали, куда бы деть деньги. Клиенты это были проблемные, зачастую буянили и вели себя излишне заносчиво, но платили исправно и деньги приносили хорошие.

Я помню, как наш работодатель радовался первой серьёзной прибыли, когда за день мы наконец выручили столько же, сколько у него и выходило в былые времена. Мы даже распили в честь этого очередную пыльную бутыль, прямо на рабочем месте и налив заодно за счёт заведения припозднившимся посетителям.

Это, конечно, был разовый наплыв клиентов, но дела объективно начали идти всё лучше и лучше, и довольный Дир отсчитывал мне каждый вечер столбик монет. Первые деньги пошли на покупку дубовой кровати, набитого сеном матраса, подушек и одеяла. Я хотел начать с нормальной тёплой одежды для Валерии, но несносная девчонка постоянно бегала по улице полуголая, заявляла, что ей и так нормально.

Ещё одной, отдельной проблемой стала заметно увеличившаяся в размерах грудь девушки, которую всё сложнее было прятать от посторонних взоров. Любовь Валерии к лёгкой одежде только усугубляла ситуацию. На все мои уговоры и просьбы строптивица заявляла, что ей жарко и если оденется станет совсем плохо. И ничего поделать с этим её упрямством я не мог.

Зима тем временем прочно обосновалась в Северной Столице. После нескольких снегопадов, за которыми всегда сразу же следовали уничтожающие сугробы оттепели, пришли стойкие морозы, и снег теперь шёл каждый день. Ночи становились всё длиннее, и за время коротких световых суток Око почти не пробивалось сквозь тяжёлые тучи. Много времени приходилось тратить на то, чтобы очищать двор и пространство перед «Гаванью» от снега.

Внезапно выяснилось, что крыша у нашего сарайчика течёт, и вечерами я возился иещё с нею допоздна, уже совершенно забив на всякие приличия — какая разница, если нас вот-вот может залить. Как на зло дела в заведении шли всё лучше и клиенты постоянно требовали чего-нибудь особенного, я же попробовал-таки готовить и остальные блюда из своего «списка». Приходилось буквально разрываться.

Тем не менее, всё это были приятные хлопоты и решаемые проблемы. Казалось бы, всего чуть-чуть времени минуло с того момента, как мы обосновались в Анограде, будучи фактически бездомными и без надёжного источника средств. И всё так поменялось. Дела шли всё лучше и лучше, первоначальные волнения и сомнения казались теперь смешными, будущее выглядело радужным и обеспеченным, и я постоянно пребывал в приподнятом настроении, несмотря на усталость. Ещё и письмо от гномов пришло, что у них всё хорошо. Они достигли местечка под названием Люма. Среди кучи довольно косноязычно сложенных и простых фраз крылось неподдельное беспокойство и забота. К сожалению, отправить ответ было некуда и никак — друзья сразу предупредили, что к тому моменту, как письмо дойдёт до того города, их там уже давно не будет…

И так продолжалось до тех пор, когда однажды вечером, вернувшись от булочника, я не заметил на пороге «Гавани» встревоженного Дира. Рекс, по обыкновению ходивший за мной, подошёл и боднул колени моего работодателя и теперь уже даже, скорее, партнёра своей лобастой головой — но тот даже не заметил этого, и, потупив взгляд, выдавил из себя:

— Твою… Твоего раба увели.

Я уже понял, что новости будут не самыми радостными. Но то, что сказал Дир, поначалу просто не понял, и просто смотрел на него непонимающе.

— Валерия… Валерию забрали. Силой. Я не смог ничего сделать. За это, — он протянул на раскрытой ладони горстку золотых. Наверное, в тайной надежде, что я удовлетворюсь вполне приличной по местным меркам компенсацией и не буду поднимать шум. Но для меня такого варианта не было.

Когда, наконец, я совладал с собой и смог говорить — выдавил из себя только одно слово:

— Кто?..

— Ты всё равно ничего не…

— Кто?!!

— Молодой Сервий, Аниус. Под его началом один из легионов…

— Хозяин гнезда! Хозяин гнезда! Судно по правому борту! Хозяин гнезда! Самка человека в беде! Самка человека в беде! Срочно спасать!.. — Пострел, появившийся откуда-то из кружащихся снегом небес, камнем упал мне на плечо. Видимо, он самовольно покинул своё «рабочее» место, посчитав ситуацию достойной того, чтобы вырваться на волю. Как только сообразил?..

Рекс подошёл и потёрся о мои ноги, заглядывая в глаза. Тоже, видимо, почувствовал что-то. И я будто сбросил наваждение. Не обращая внимания на протянутые Диром деньги, кинулся внутрь. Забежав в наш сарай, ставший уже похожим на весьма приличное и даже уютное жилище, вытащил из-под кровати завёрнутый в тряпки меч. Вряд ли он чем-то сможет помочь против профессиональных солдат, наверняка охраняющих своего командира — но пусть лучше так, чем с голыми руками. Следом сгрёб в мешок всё ценное — кто знает, что понадобится? — и всё так же бегом выбежал наружу.

— Хозяин гнезда! Самка человека в беде! Хозяин гнезда! Я знаю дорогу! Скорее! — Пострел, нарезающий круги над головой, устремился вперёд. Я, конечно, и без того знал, где расквартированы легионеры — но от лишней помощи отказываться точно не собирался.

В дверях столкнулся с как всегда поддатым Малышом.

— Эй, ты чего такой?..

— Валерию увели. Иду спасать, — я даже не надеялся на то, что коротышка хоть как-то проявит участие. Но в его глазах внезапно зажёгся огонь.

— Пошли, разберёмся!

— Это сделал Аниус Сервий. Он…

— Да знаю я, кто это. Пошли! Ох, и давно я не пускал кровь солдатне! Да и высокородным…

Мы побежали. Я проигнорировал фразу Малыша насчёт пускания крови. Не стал ему возражать, хотя и хотел, что вопрос бы желательно решить по-хорошему, ибо если дойдёт до прямого столкновения — нам не жить. Даже если удастся каким-то образом прикончить этого Аниуса и его телохранителей, нам просто не дадут выбраться из города. Будут искать повсюду, и рано или поздно найдут…

Прямо на бегу, анализируя ситуацию, я внезапно понял, что сам уже оценил ближайшие перспективы как совершенно беспросветные. Это, без всяких вариантов, конец. Наш новый дом, положение, успехи, заманчивые перспективы — всё то, что ещё несколько минут назад казалось таким радужным и многообещающим, рассыпалось прахом в мгновение ока. Я с откровенным страхом смотрел в будущее. И это был страх не за себя, нет… Очень хотелось спасти хотя бы то, что спасти ещё можно, но в голове один за другим сами собой возникали самые неблагоприятные исходы. Но я собирался вызволять Валерию, пусть даже на пути встанут все легионеры мира…

Для обеспечения солдат жильём в Анограде выделили целый квартал, со своими магазинами, кузницами, мастерскими, столовыми и прочими заведениями. Сейчас, когда в город прибыли легионы с юга, этих благ на всех едва хватало, что и было одной из причин, почему служивые наведывались к Диру. Но ночевать все были обязаны именно там, в казармах, несмотря на тесноту — с этим было очень строго и это касалось всех, от легатов до последнего солдата, невзирая на родословную, связи и положение в обществе. Вся разница заключалась в том, что простые легионеры ночевали в казармах, а для высших чинов стояли отдельные особняки.

Для нас проникнуть в район казарм проблемы не составило, даже несмотря на наличие у входа крашеной в чёрно-белую полоску будки с сонными часовыми внутри. Множество людей постоянно заходило и выходило, и далеко не только военные. Ведь такую прорву народа надо накормить, обуть, одеть, многие ещё и семьями обзавелись… Так что мы, даже со всем моим зверинцем, не очень-то и выделялись на общем фоне, во многом благодаря тому, что за квартал, перед последним поворотом, перешли на быстрый шаг. Я лишь с огромным трудом сумел заставить себя замедлиться, только после того, как об этом уже в третий раз настойчиво попросил Малыш. Умом я понимал, что он прав, что привлекать внимание к себе раньше времени не стоит. Но как только представлял, что в это время может происходить с Валерией, все логические умопостроения мгновенно рушились, и всё просто становилось неважным.

Встречные прохожие, когда мы их спрашивали, где дом Аниуса Сервия — вернее, спрашивал мой спутник, я был не очень способен членораздельно изъясняться и терпеливо ждать ответов — всякий раз немного удивлялись, но всё же показывали, и все в одну и ту же сторону. Туда же, куда звал Пострел, то и дело улетающий вперёд. После очередного такого разговора, я просто сказал Малышу, что идём за птицей и не тратим больше времени зря.

Особняк Сервия окружал высокий забор, на входе торчала полосатая будка с на удивление бдительно выглядящим на этот раз часовым, усатым типом с маленькими зелёными глазками и крестообразным шрамом на щеке. Когда мы подошли, он вскинулся, направив на нас ружьё:

— Стой! Куда прёте?..

— К Аниусу Сервию. Он же здесь, да?

— Здесь, здесь, верно. Кто такие? Вам назначено?

— Нет, но нам очень нужно с ним поговорить.

— Это вы так считаете? Ещё раз: вам назначено?

— Нет, не назначено, но…

— Тогда катитесь отсюда ко всем демонам, попрошайки!.. Пока я стражу не позвал!

Повисла короткая пауза. Часовой заозирался, видимо, в поисках того, кого бы кликнуть на помощь. Глядя, как сужаются глаза Малыша и медленно опускается рука, я решился:

— Нам никто не назначал, но если бы Аниус Сервий узнал, с чем мы пришли… Принял бы сразу, — я развернул тряпку, обнажая меч, и повернул его камнем к усачу.

— Что это?

— Меч.

— Я вижу, что меч… Что за камень?..

— Ты же догадался.

— Не может быть…

— Это сердце морозного паука. За такую штуку убить могут. Если твой главный узнает, что к нему приходили с предложением, но ушли из-за того, что часовой не впустил…

— Всё-всё-всё, мужики, я понял! Бегу, сейчас… Аниус немного, гм, занят… Но вы правы, если он узнает, с чем вы пришли, сразу прервётся.

— Занят? Если там что-то серьёзное, мы попозже подойдём, — не знаю, как у меня получилось произнести эту фразу почти спокойно…

— Да нет, там ничего особенного, просто опять какую-то девку притащил и развлекается, — часовой кинул уже на ходу, юркнув в калитку и не забыв захлопнуть её за собой. Я еле сдержался, чтобы не ворваться следом.

Малыш подмигнул:

— Молодец, хитро придумал. Так можно тихо войти.

Коротышка внезапно начал раздражать. Хотелось его послать, очень сильно. Но… Он же — мой единственный союзник. Нельзя.

Справившись с бурей внутри, попробовал объясниться:

— Попробую договориться. Отдам меч.

— Меч? Отдашь? И думаешь, тебя после этого отсюда выпустят?

— Нет, но…

Договорить нам не дали, калитка опять скрипнула, и из неё показались, на этот раз, двое — уже знакомый нам усач и с ним хмурый центурион, весь седой, как лунь. Последний окинул нас подозрительным взглядом, явно о чём-то раздумывая. И, наконец, молвил:

— Их светлость Аниус Сервий заняты-с. Когда освободятся, примут вас.

— Мы не можем ждать.

— Ваше дело.

— Сходим лучше к Гергу Ли. Тот, небось, как услышит, что ему принесли — сразу распорядится впустить, — Малыш подмигнул.

Я медленно оглянулся, смерил взглядом часового и центуриона, и отвернулся, обозначая желание уйти.

— И правда. Что мы тут тратим время?..

— Стойте. У вас… Правда есть то, о чём мне рассказал Ули?

Вместо ответа я просто молча отвернул в сторону край тряпки с меча, так, чтобы стало видно камень.

— Ладно. Давайте сюда-с. Я отнесу ваш меч их светлости, и они наверняка согласятся с вами поговорить.

— Ты в себе, центурион? Это целое состояние. Я не выпущу его из рук ни на миг, пока не увижу денег за него.

— Денег? Хм…

— Ну а что, я просто так принёс его сюда, думаешь?

— Ладно. Ты — проходи…

— Без своего телохранителя я не сделаю ни шага.

— Телохранителя? Гм…

— Ну а как ты думаешь, центурион? Я буду таскать штуковину баснословной стоимости без всякой охраны?.. Давай, впускай уже нас. Ваш главный наверняка будет очень доволен, если заполучит себе то, что мы принесли. Могу сказать, что это ты поспособствовал, мне не сложно.

Центурион, наконец, решился.

— Ладно. Проходите-с. Попробую договориться с их светлостью…

Правда, всё чуть не испортил Рекс, задравший лапу на полосатую будку и начавший поливать её могучей струёй, что возмутила вновь устроившегося в ней усача.

— Эй, это ваша псина? А ну прекратите это безобразие!

Повинуясь моей команде, пёс нехотя прервал занятие и подошёл. Центурион недовольно скривился, но всё же сказал:

— Идите за мной!

— Пса я беру с собой, во двор…

— Да бери уже, демоны с тобой!

Оставив Ули в будке снаружи, мы миновали наконец калитку, шмыгнув в мощёный брусчаткой двор. Там обнаружились ещё двое легионеров, которых мы не увидели снаружи. Они играли в карты и на нас внимания будто бы и не обратили. Губы Малыша растянулись в кровожадной ухмылке…

Пройдя к особняку, мы зашли внутрь и поднялись по лестнице. Остановились у шикарной высокой двери, возле которой скучал ещё один легионер. Наш провожатый постучался.

— Он с девкой, — часовой посмотрел с некоторым недоумением, мол, что вы — не понимаете очевидного?

— Да знаю. Тут дело такое, — взгляд, брошенный на нас центурионом, был полон сомнений, — не терпящее отлагательств.

Решившись наконец, он от потянул дверь на себя и прошёл внутрь. Мы с Малышом переглянулись. Полурослик выглядел расслабленным и прикрыл глаза — мол, пока ждём.

Спустя пару минут дверь вновь отворилась, и седой воин вышел наружу. Вид у него был слегка пришибленный, будто сожрал пересоленный лимон. Часовой окинул его сочувственным взглядом, но с некоторым превосходством, мол, «а я же говорил!»

— Их светлость не изволят сейчас принимать никого. Заняты-с. И очень ругались, — весь вид центуриона говорил о том, что, мол, это мы во всём виноваты — и отплатим сполна, возможно, даже прямо сейчас.

В это мгновение из-за двери раздался истошный вопль. Знакомый голос, сомнений в том, кому он принадлежит, у меня никаких не было. События понеслись вскачь — время сомнений осталось где-то позади, на всё быстрее удаляющемся перроне прошлого, как и последний шанс на «мирное» решение и выход из ситуации с наименьшими потерями.

Я успел увидеть, как часовой скривился — видимо, ему самому происходящее было не в радость. Поздно, мой меч, прямо так, обёрнутый в тряпку, встретился с его незащищённой доспехом шеей. Мертвенная бледность мгновенно растеклась вокруг шеи, и на пол упали уже промороженные насквозь ледышки. Голова, отколовшаяся от удара, покатилась в сторону.

Рядом лёг пускающий кровавые пузыри из перерезанной шеи центурион. В отличие от меня, Малыш справился со своей работой гораздо тише, и его направленный на меня взгляд был полон укора. Но я это проигнорировал. Рванув дверную ручку и стряхнув, наконец, с меча тряпку, я прыгнул внутрь.

Какая-то комната, похожая на кабинет, была пуста. Но за нею виднелась ещё одна дверь, и я метнулся к ней. Распахнул пинком, ворвался внутрь, и увидел Валерию. Девушка, полностью обнажённая, барахталась на шикарной двухспальной кровати с балдахином, а на неё сверху наваливался какой-то тип, молодой, с холёным и даже, пожалуй, красивым лицом.

Повернувшись на шум, он мгновенно сориентировался: вскочил на ноги и, метнувшись к стене, сорвал висящую на ней шпагу. Реакции и сообразительности этому типу точно было не занимать. Не размениваясь на разговоры и тому подобное, он метнулся мне навстречу. Мелькнул блестящий росчерк, что-то звякнуло. Только уже занося меч для удара, я сообразил — это метательный нож Малыша, который Аниус отбил, даже не напрягаясь.

От моего выпада негодяй тоже легко ушёл, извернулся и опасно ткнул меня шпагой в бок. Так, что ещё чуть, и стал бы я трупом. Но я увернулся. И заметил, что вокруг тела врага, всё ещё полностью голого, появилось зеленоватое свечение, и он начал двигаться значительно быстрее, оставляя в воздухе что-то вроде размытого следа.

Следующую атаку я пережил только чудом, отскочив назад и врезавшись спиной и порушив что-то. Не успел я порадоваться этому, как увидел, что шпага вновь летит навстречу. Стало вдруг отчётливо ясно: не успею. Всё, конец, ничего уже не сделать, это просто не в человеческих силах. Остаётся просто принять, смириться…

Внутри поднялась глухая ярость. Я поднял меч, и с его конца вылетел ледяной сгусток, превращая Аниуса в ледяную статую. Произошло это не сразу, металл шпаги всё же достиг цели. Со всей набранной инерцией он врезался в мой кадык — именно туда метил уже умирающий противник. Смертельный, беспроигрышный удар, нанесённый профессионалом. Но сталь просто сломалась, встретившись с моей кожей.

Аниус упал, и, судя по тому, как его рука откололась и осталась валяться рядом — проблем от него больше быть не должно было. Я поднял взгляд, и увидел пытающуюся прикрываться простынёй Валерию, её испуганные, заплаканные — и полные внезапно вспыхнувшей надежды — глаза. Улыбнулся. Хотел сделать шаг навстречу… Но истошный визг из-за спины заставил вздрогнуть и обернуться.

Какая-то бабка в чепчике и переднике, явно из прислуги, стояла в дверях и голосила. Блеснуло металлом, вопль прервался, сменившись мерзким бульканьем. Нож Малыша. И где он был раньше? Мой вопрос — «зачем», так и остался невысказанным. С улицы послышались крики. Для нас ничего не закончилось, и даже то, что удалось буквально вытащить Валерию из-под этого насильника, ещё ничего не значило. Особенно после того, как охрана снизу всполошилась — я бы на их месте, услышав такой вопль, точно заподозрил бы неладное.

Подбежав к окну и встав сбоку, за портьерой, я осторожно выглянул наружу. И… Очень сильно удивился, поняв, что те два типа всё так же играют в карты, будто ничего не случилось. Как будто не слышали визга. Или… Слышали, но для них это в порядке вещей?..

Скрип двери и показавшийся из-за неё Малыш заставили вздрогнуть. Полурослик, видимо, «улаживал» какие-то дела снаружи.

— Эти, во дворе, даже не чешутся.

Полурослик подошёл, тоже выглянул.

— Ага. Вот дураки — голос служанки узнать не могут…

— Зачем было её убивать?

— Ой, не лечи! Терпеть не могу визжащих баб…

Пока мы говорили, на улицу выбежал какой-то паренёк, и закричал что-то. После этого легионеры, наконец, подхватились.

— А этот откуда выскочил? Я же, кажется, всех…

— Всех?..

— Ну, вот этого не нашёл…

Тем временем легионеры внизу позвали Ули. Тот открыл калитку, просунул голову внутрь и кинул какую-то реплику, но я её не расслышал — из-за звука выстрела и звона бьющегося стекла. Повернулся к Малышу, и проследил, как он поворачивает ствол винтовки и нажимает на спуск. А потом ещё раз. И ещё. Комната наполнилась вонючим дымом.

— Что творишь?.. — когда полурослик опустил оружие и начал перезаряжаться, спросил я его.

— А я виноват, что они такие беспечные? И что тут целый арсенал хранится?..

— Арсенал?

— Ага, разбирайте скорей. Нам это всё ещё очень пригодится! И приведи в чувство свою женщину.

Мы в рекордное время вооружились. Я, кроме меча, обзавёлся поясом с двумя револьверами, и какой-то крупнокалиберной магазинной винтовкой. Валерии вручил лёгенький штуцер с патронташем и ещё один револьвер, небольшой и украшенный всякими красивыми завитушками. А при взгляде на Малыша в памяти почему-то всплыло смутно знакомое слово «Рэмба», он весь, просто с ног до головы, увешался разными стволами.

— Что будем делать? Надо как-то прорываться наружу…

— Прорываться? Ты в себе, человек? Мы в самом центре легионерского квартала, среди казарм. Пока будем выбираться, нас тысячу раз порешат…

— Лошади?

— Подстрелят.

— Что же делать тогда?..

— Сидеть здесь и отстреливаться.

— Но нас же рано или поздно возьмут. Патроны кончатся, артиллерию подтащат, или просто людей пригонят…

— Ага.

— И?.. Ты так легко говоришь об этом?..

— Ну, знаешь, человек… Я год назад выяснил, что немножко болею. Не лечится, говорят, совсем ничем. И каждый день всё только хуже. А тут такой случай — погибнуть в бою! Я не могу его упустить!

Свистнувшая в разбитое окно пуля заставила прервать беседу. Малыш быстро выстрелил несколько раз в ответ.

— Давай, человек, сиди тут. Я в то крыло пойду. Девчонка пусть тылы смотрит. Бывай.

Не успел ответить хоть что-то, как полурослик выскользнул из комнаты. В стену врезалось ещё несколько пуль. А я вдруг понял, что внутри вновь разгорается что-то такое, отказывающееся принять нашу окончательную гибель здесь. Это неправильно, нечестно. Особенно по отношению к Валерии. То, что произойдёт, вдруг предстало перед глазами очень ясно. Наш предрешённый конец. Она не заслужила такого конца!

— Волчик? — испуганный голос заставил вздрогнуть.

Выстрелив несколько раз для острастки, я повернулся к девушке.

— Что?

— Ты такой… Страшный. Я боюсь.

На какое-то мгновение эта фраза загнала меня в ступор. Что? Нас вот-вот прикончат, а она говорит, что меня боится?

Вгляделся внимательнее — и понял, что да, и правда боится. И… Под звук очередных выстрелов я понял, что воображаемое пламя уже пылает не только в груди. Снаружи раздался треск и вопли.

— Пошли, скорее! — схватив Валерию за руку, я потащил её вниз. — Малыш! Ты как хочешь, а мы уходим!

Пробежав через двор, мы влетели в конюшню. Там, к счастью, оказалось две осёдланные лошади. На одну я вскарабкался сам, помог устроиться сзади Валерии и закинул мешок с вещами. На другую запрыгнул забежавший следом и быстро сориентировавшийся Малыш.

— Что происходит, человек?

— А ты не слышишь?

— Слышу. И не понимаю.

— Всё просто. Это демоны.

— Демоны?

— Да. Демоны пришли карать людей за грехи их…

— Ты в себе, человек?

— Нет. Но это наш шанс спастись. Последний!..

Подъехав к ведущим во двор воротам, Малыш спрыгнул и откинул засов. Я поднял винтовку, ожидая, что снаружи на нас бросится кто-нибудь — но с той стороны лежали лишь окровавленные тела.

И мы понеслись вперёд, мимо кровавой вакханалии, пылающего огня, мечущихся людей и нечеловеческих силуэтов. Никому вокруг не было до нас дела.

А когда мы уже вылетали прочь из района казарм, я понял, что отрубаюсь. Навалилась страшная, опутывающая слабость, и беспамятство устремилось навстречу как земля летящему к ней навстречу с высоты…

Я возношусь к небесам. Сквозь клубы поднимающегося от земли вонючего дыма, мимо заполошно кружащихся и галдящих ворон, к тёмным мрачным тучам. Что это со мной? Опять сон? Опять что-то «вспоминаю»?..

Да нет, не похоже. Вон же, там, внизу, скачут две лошади. На одной — я. Как смешно видеть себя со стороны! Несуразный парнишка, с измождённым лицом и закатившимися глазами. Мотаюсь, как кукла, и уже упал бы, если бы не обхватившие за грудь заботливые ручки Валерии.

Девчонка, что ни говори — огонь! Даже сейчас, когда я то ли помер, то ли ещё что, и всё плотское, вроде как, должно быть мне чуждо — даже сейчас не могу оторвать от неё взгляда. Красиво очерченный овал лица, с этим острым упрямым подбородком и ямочкой над ним, решительно прищуренные, сияющие тёмно-зелёным глаза, сжатые в тонкую полоску губы, возбуждённо раздувающиеся ноздри… И какой-то коротенький лёгкий халатик вместо одежды, из-под которого торчат длинные голые ноги, ещё и босые. Что это за тряпки, откуда это всё на ней? Неужели девушка была в них — а я и не заметил? Или — она успела надеть это на себя, пока я не видел? Но как, когда? И как она теперь, в таком виде, не замёрзнет? Конечно, я уже привык, что своенравная девчонка не боится холода, но всему же есть предел… Если нас сейчас не схватят, то, скорее всего, придётся бежать из города. Куда ей, в таком виде?

Не схватят, бежать из города… Это я сейчас про нас? Или уже про них, и меня эти дела больше не касаются? Отмучился? А сам — сам то хоть что-то могу сделать? Нет, кажется. Все попытки вернуться назад, вниз, в своё тело, безуспешны. Я сделал всё, что мог. Теперь всё зависит только от них двоих, и больше, наверное, от Малыша. От того, захочет он довести до конца начатое мной, или ползет на рожон. Ведь у него свои цели, своя жизнь. Может, он вообще сейчас завезёт нас куда-нибудь, прикончит меня, а Валерию продаст. И заберёт себе меч. С этого отморозка станется. Сейчас он скачет впереди, показывая дорогу, держа винтовку наперевес. Безобразное лицо, искажённое кровожадной ухмылкой, лихорадочно блестящие глаза — да он, похоже, передумал помирать сегодня, и выглядит крайне воодушевлённо! Будто получает удовольствие от этой бешеной скачки! Что бы он там ни говорил — а умирать коротышка не хочет, и сейчас он больше всего похож на родившегося заново… Не человека. Если так, получается — то, что он пошёл с нами и вписался в мою самоубийственную авантюру, это было не таким уж простым решением, как он пытался показать. Кто бы мог подумать. Отъявленный бандит и убийца способен на какие-то чувства. Вот уж не ожидал! Если вернусь — надо будет обязательно не забыть это, и отблагодарить соответствующе. И очень надеюсь, что не ошибся в этих своих последних оценках, что он не подведёт и вывезет нас с Валерией.

Кстати, о наших — или уже их — шансах. Что вообще творится вокруг? Есть ли погоня? Есть ли кто впереди? И правда ли всё это — про демонов? Меня поднимает ещё выше над улицами, и я получаю возможность окинуть взглядом перспективу. Вон, сзади, где остался район легионеров — там и правда творится нечто несусветное. Выстрелы, крики, трупы повсюду. Не только солдат — там и мирные жители, и даже дети… Плохо, очень плохо. И среди дыма и огня мечутся ломаные фигуры, те самые, которые я видел мельком, когда мы выскочили из дома этого… Как того урода звать, надо же, забыл уже. Да не такая это и нужная информация. Он сдох — и теперь если какие-то неприятности доставит, то только через кровную месть со стороны родственников. Но это когда-нибудь потом, и для меня сейчас не так важно. А важнее то, что демоны, кажется, проигрывают, их осталось совсем мало. Вот последние исчезают в порталах, один — таща за собой упирающуюся женщину. Жутко. Кажется, это на моей совести. Но с этим ничего не сделаешь, придётся тащить на себе этот крест — кстати, что это выражение значит? И сейчас гораздо хуже то, что легионеры группируются. Кто-то бегает по территории, видимо, ищут не успевших отступить инфернальных тварей, но отряд всадников выезжает в ту сторону, куда ускакали Малыш, Валерия и моё тело. Фора у моих приличная, и если удастся вырваться из города и ничего не случится…

Стоп. Что это там, у них на пути, за колонны? Что за люди тянутся по дорогам к городу, явно соблюдая порядок и не разрывая строй? Неужели солдаты? Ещё легионы, которые прибыли на усиление? Но почему они идут с севера? Или… Приглядевшись к штандарту, я присвистнул. Да это же знак Ферра, того самого военачальника, который воевал на севере! Мне его показывали как-то, красный сокол на белом фоне, запомнил герб. Похоже, вот-вот в Северной Столице начнётся гражданская война. И если удастся проскочить между молотом и наковальней, уже никому будет не до нас. Но если не получится… А нет, Малыш молодец, сообразил. Увидев впереди это всё, свернул в боковую улочку, и с неё на другую. Если сейчас они разминутся с теми двумя разведчиками, и вон тем… Ай да молодца полурослик, заехали на какой-то двор и ждут, чтобы проскочить мимо! Все шансы на это есть, главное, не выскочить раньше!

Так хочется проследить за тем, чем всё кончится, узнать, что же там с Валерией, моим телом и безобразным коротышкой — но неумолимая сила тащит меня всё выше и выше. Вот я уже лечу сквозь тучи, и возбуждённый разум, лишённый возможности получать новую информацию — кругом только клубящиеся непрозрачные поля из тяжёлых, набухающих дождём облаков — вынужден молотить вхолостую. Вопросы встают один за другим. Что происходит? Это я сам сделал, или это сделали со мной? Куда меня несёт? Может, туда, где я наконец получу ответ на вопрос — кто я такой?

Скорость моего движения нарастает, она всё больше и больше. Тучи остались далеко внизу, сверху просвечивающие сквозь разряжённую атмосферу звёзды, одна из лун и немилосердно палящее здесь Око. Меня несёт на юг, ландшафт под «ногами» не разглядеть, но вот, вроде, суша кончается, и начинается море. То самое, по которому мы плыли когда-то, и которое нас чуть не убило. Кажется, это было уже вечность назад.

Я вдруг понимаю, куда меня притягивает. Огромный остров, торчащий отвесными скалами из бьющихся об него волн, исполинская гора посередине, а на её вершине — дворец. Вычурный, очень богатый, сияющий золотыми шпилями и куполами, белизной камня, а кое-где и всеми цветами радуги. Из глубины памяти всплывает слово — Лабиринт. Нет, там нет запутанных ходов, просто название такое. Возможно, потому, что простые смертные, однажды попав туда, уже никогда не выходят наружу. Я слышал про это место, много раз, и я ни за что не хотел бы здесь оказаться. Особенно — в той огромном зале, с троном посередине, куда меня затянуло в конце полёта.

На гигантском мраморном кресле восседает чудовище. То, которое я много раз видел, почти в каждом доме, в углу, где помещают все эти статуэтки, «иконы» и прочую белиберду. Оно одновременно и похоже, и нет на все эти свои изображения — как ни крути, а у каждого художника свой взгляд, и отличаются вышедшие из их рук произведения очень сильно. Но только увидев «оригинал», этого сидящего на троне гиганта, понимаешь, что все они — лишь бледные отражения действительности. Бычья голова на могучей шее, маленькие, очень хитрые и злобные глазки, покрытые золотом рога, шикарное тяжёлое кольцо, продетое в ноздри — сразу видно, что это никак не умаляет достоинство и величие минотавра, наоборот, это для него как изящное украшение, как серьга в ухе; наконец, полностью обнажённое тело, могучий мускулистый торс, сильные руки, ноги, и свисающий вниз огромный мужской орган, так и хочется сказать — действительно, бычий.

Меня кидает прямо под ноги к этой твари, которая явно чувствует, видит меня… Да что там говорить, я понимаю, что он и заставил меня здесь оказаться!

— Я давно почувствовал тебя, молодой бог. Ты всегда ускользал от моего внимания, это было где-то на грани восприятия… Но сейчас, наконец, ты раскрылся, — палец упёрся в мою грудь. — Я знаю, где ты. Я пошлю за тобой лучших ищеек. Тебя найдут и притащат ко мне в цепях. И я тебя уничтожу, потому что время этого мира пришло. В небе комета, все чувствуют, что вот-вот грядёт последняя битва. Я убью всех, буду глядеть, как этот мир погибает, и получу главный приз. Дрожи и бойся, человек, ставший богом. Считай последние дни своей жизни. Даже не предлагаю прийти ко мне на службу. Я уже убил своих слуг, и убью тебя тоже. Победит сильнейший.

После этого, наконец, меня отпустило. И я понял, что вновь проваливаюсь в тёмную бездну. На этот раз — настоящую.

А вот это — уже точно сон. Я дома. Квартира в панельной многоэтажке, электричество, газ, водопровод… Не это вот всё, с золотарями, свечами и водовозами. Очень странное ощущение, после всего пережитого. Мне будто снится раз за разом один и тот же сон, про который давно забыл, но который сразу вспоминаю, вновь увидев. Только точно знаю, не сон это, происходящее реально. Откуда знаю? Не знаю. Чувствую.

Здесь, в этой реальности, хорошо. Казалось бы, наслаждайся жизнью и благами цивилизации. Ломящиеся от продуктов магазины, развитая медицина, быстрый транспорт, доступная информация, отсутствие диких зверей и прочих напастей на улицах. Более того — не нужно никому кланяться! А тех, кто случайно или ради прихоти прикончит тебя, или похитит для забав твою женщину, с некоторой вероятностью всё-таки найдут служители закона, а потом осудят и может даже посадят за решётку не особо продажные судьи. Нет, тут тоже полно грязи и несправедливости, её стыдливо заметают под плинтус и делают вид, что всё так и должно быть. Но… При всём этом, данный мир не сравнить с тем, с которым я теперь познакомился очень близко, все плюсы и преимущества этой реальности из снов ясны и очевидны. Не знаю, как можно по своей воле хотеть отказаться от всего этого? Если бы была возможность вернуться… Нет, сейчас с этим сложно. Валерия, гномы, Малыш, даже Рекс с Пострелом и память о Гурте, могилу которого хотелось бы навестить, они все мне дороги и я за всех них отвечаю, пусть в разной степени и некоторые даже не в курсе этого.

Впрочем, мир в этом сне не очень похож на тот, из предыдущих снов. Квартира отличается от той, которую я видел в прошлый раз. Эта — совсем другая, по сравнению с предыдущей будто совсем плохо обжита, не ощущается домашнего комфорта и уюта. Ремонт не завершён, у стен какие-то коробки, в углу штабелями лежит плитка и стоят прислонённые к стенам доски, на столе развал и бардак. Что это? Я съехал? Учитывая предыдущие «воспоминания», неудивительно…

За окнами с воем сирен проносятся какие-то машины. Бубнят развешанные на стенах домов громкоговорители. Прислушиваюсь…

— …убедительная просьба, без крайней необходимости не выходить на улицу! В городе эпидемия, опасность заражения…

Вот это поворот. Тот-я, правда, не удивляется.

Встав около окна со сдвинутой вбок занавеской, я смотрю, как снизу возятся трое в костюмах химзащиты. Довольно равнодушно слежу за тем, как они оттаскивают лежащие прямо на проезжей части позеленевшие тела в сторону, запаковывают их в полиэтиленовые пакеты.

Рядом резко тормозит наглухо затонированный джип, из которого выскакивает несколько человек, с нашитыми на одежду большими крестами. И вот после этого я подбираюсь, похоже, данное событие уже выходит за рамки привычного в той повседневности.

Эти, новые, с открытыми лицами. Видимо, заразы не боятся, или как это ещё объяснить. Судя по повышенным тонам разговора, они чем-то сильно недовольны и совершенно не стесняются этого показывать. Подробности расслышать не получается. После очередного выкрика один из «крестоносцев» вскидывает руку с чем-то чёрным. Пистолет! Раздаются выстрелы, двое санитаров, или кто там занимался уборкой, падают на асфальт. Я смотрю на это, оцепенев, и вижу как третьего — вернее, третью — заталкивают в машину, прямо на ходу стягивая с неё защитный комбинезон.

Один из этих бандитов, а кто это ещё может быть, оглядывается. Всё внутри начинает вопить об опасности. Что ты делаешь, дурак, тот-я? Ты же прекрасная мишень! Хоть в сторону бы отошёл, хоть бы шторы задвинул, хоть бы свет выключил… Кажется, этот мой мысленный вопль слышат, причём сразу оба. «Крестоносец» вскидывает руку и стреляет, а до меня доходит наконец отскочить в сторону, буквально за долю секунды до того, как в окно влетает пуля. Разлетевшееся острыми осколками стекло оцарапывает кожу на руках и лице, но могло быть и хуже, если бы в меня вошёл кусок свинца, разрывающий мягкие ткани и крошащий кости.

Пока прихожу в себя, с улицы раздаётся рёв двигателя. Поборов совершенно логичный страх, решаюсь осторожно выглянуть, краем глаза посмотреть, что там. Успеваю проследить, как джип с пробуксовкой разгоняется и быстро исчезает за поворотом улицы.

Тот-я скрипит зубами и бьёт кулаком по стене. Понимает, что ничего не сможет сделать, но от этого чувствует себя не лучше. Он бы с радостью показал этим гадам кузькину мать, или хотя бы попытался, но безоружен, а спускаясь вниз, дабы возникла такая идея, просто не успел бы добежать даже к развязке трагедии. Поэтому я просто записываю, чтобы не забыть, номер джипа и безуспешно пытаюсь дозвониться до милиции.

Мне отвечает баба-робот, которая вежливо сообщает: свободный оператор ответит через… (будто немного думает) тридцать минут. И включает ненавязчивую музыку. Поняв, что придётся ждать, я снова подхожу к разбитому окну, так и не отпуская трубку от уха. Окидываю взглядом безрадостный пейзаж… И тут телефон пикает сквозь играющую мелодию. Входящий вызов.

Отведя руку в сторону, смотрю на экран. Мама. Всего четыре буквы, но сколько всего в них сокрыто! Меня окатывает целым потоком воспоминаний, ассоциаций, событий, образов, и даже запахов. Я очень рад, что вспомнил, но… далеко не лёгкая тревога овладевает разумом. И моим, и того-меня. Пока он-я справляется с управлением, от волнения неловко двинув пальцем не туда — так, что приходится повозиться чуть дольше, сначала завершив исходящий вызов и смахнув окно, и только после этого переключившись на входящий — тот завершается. Попытки перезвонить, предпринимаемые одна за другой, безуспешны. Беспокойство всё больше. Соседи тоже не отвечают. Решившись, хватаю верхнюю одежду, нож, своё единственное оружие, и выбегаю из квартиры.

Дальше — как быстрая перемотка, или слайд-шоу. Пролетев по пустым улицам, каким-то чудом не напоровшись ни на патруль, ни на тех ребят с крестами, я резко торможу у знакомого дома. Выбегаю, всё внутри сжимается от предчувствия беды, в мыслях хаос. Вижу выбитые окна, мельтешение внутри. Похоже, всё очень плохо.

Влетаю в подъезд и несусь наверх, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, даже не думая вызывать лифт — долго. Почти добежав до нужного этажа замираю на полушаге, остолбенев. В углу лестничной клетки валяется нечто невообразимое, я даже не знал, что такая тварь бывает. Огромная, бесформенная, состоящая почти целиком из гигантской пасти с несколькими рядами зубов, ещё и с рядами щупалец вокруг. Такой жути я никогда в жизни не видел, «оно» будто явилось из самых сокровенных, заставляющих вскидываться и просыпаться в холодном поту кошмаров. Мой ступор прерывает спокойный голос, с лёгким незнакомым акцентом:

— Не пугайся. Оно дохлое.

Резко оборачиваюсь наверх, туда, откуда на меня смотрит смутно знакомый человек. Он грустно улыбается одними губами, глаза остаются холодными и бесстрастными.

— Проходи. Голод больше никому не причинит вреда, я разобрался с ним. К сожалению, слишком поздно…

Я поднимаюсь, прохожу мимо незнакомца к зияющей дыре на месте входной двери. Все вопросы потом. Раз он не пытается прикончить меня прямо сейчас, выяснение, кто это и что он здесь делает, подождёт.

Внутри квартиры всё порушено и раскидано, на полу вперемешку сорванная с вешалок одежда, обломки мебели, мелкое бетонное крошево, выломанные из стен и потолка целые куски. Иду по всему этому, узнавая знакомые предметы, которые хаотично раскиданы везде, будто трупики. Наконец, в одной из комнат вижу что-то, накрытое простынёй. Очень похожее по очертаниям на человеческое тело. Перед глазами темнеет. Поднимаю руку, чтобы облокотиться о косяк, и даже несмотря на своё состояние отмечаю её зеленоватый оттенок. Не кажется, заразился. Всё окончательно темнеет…

Промаргиваюсь. Прошло будто всего мгновение, но я полностью потерян во времени и пространстве. Какая-то комната, стол. Передо мной наполненная до краёв чашка. От неё поднимается пар, расходится лёгкий и незнакомый аромат. Кажется, какие-то травы. Напротив сидит всё тот же человек, которого я увидел на лестнице. Кто он? Почему кажется мне знакомым?..

— Пришёл в себя? Выпей, поможет, — кивает на варево. Почему-то подчиняюсь. Беру чашку чуть трясущимися руками и делаю глоток, другой. По пищеводу растекается теплота, с нею приходит спокойствие. — Ты хочешь знать, кто я такой. Не буду ходить вокруг и около, или как у вас говорят. Мать рассказывала тебе что-нибудь про отца?..

Едва не поперхнувшись чаем, смотрю на незнакомца во все глаза, наплевав на приличия и совершенно беззастенчиво вглядываясь в его черты лица. Да, действительно, вот где я его видел. В зеркале. Сходство не абсолютное, но есть.

Отставив чашку, глухо выдавливаю из себя резкий ответ, потому что это старая, очень прочно засевшая обида:

— Мать говорила только то… Что отец был мудаком. Сбежал, только она забеременела.

Этот, с той стороны стола, усмехается. Глаза всё такие же бесстрастные.

— Всё так. И, в то же время, не совсем.

— Да? Что значит «не совсем»? Как можно быть, например, «не совсем» девственницей?

— Не горячись. Не спеши с выводами. Есть много оттенков между белым и чёрным.

— Ага. Серых…

— Не хочешь выслушать меня?

С усилием, тот-я пытается взять себя в руки.

— Я хочу узнать только то, что случилось с моей матерью. Больше мне от тебя ничего не нужно.

— Да, у тебя настоящий вулкан внутри. Напоминаешь меня в молодости. Отчасти из-за этого я… Умер.

Смотрю на него в упор. Он что, издевается?

— Не перебивай, и я всё объясню. Это не займёт много времени. Отвечу сразу на все вопросы. И про твою мать, и про тебя, и про то, что вообще вокруг происходит. Хорошо?

Тот-я точно не хочет слушать бредни этого сумасшедшего. Но берёт себя в руки. Если нужно это сделать для того, чтобы выяснить, что произошло — он готов пойти на такие жертвы. Этот-я, напротив, весь замер, вслушиваясь в каждое слово.

Тяжело вздохнув, я киваю.

— Я знал. Пусть в тебе и нет той пытливости ума и тяги к знаниям, какая была во мне, но ты всегда был открыт доводам разума. Не смотри так, я следил за тобой. Всё время, от рождения. Но начать надо не с этого… А с того, что мир устроен немного не так, как ты привык считать. Сейчас, как у вас принято называть этот период — в «двадцать первом столетии», многие уверены, что всё предельно просто. Вещество, энергия, время, пространство — это то, что формирует вселенную в соответствии с известными законами физики, а не боги. И это во многом моя заслуга. Потому что я — бог познания.

Он ухмыляется, и глядит на меня, будто ожидая какой-то реакции на сказанное. Тот-я смотрит равнодушно — мол, пой, пой птичка. И не таких психов видывал.

— Думаешь, это бредни сумасшедшего. Ничего, потом поверишь, пока — просто выслушай.

Пожимаю плечами. Ну, допустим.

— Как думаешь, сколько мне лет? Пятьдесят, шестьдесят? На столько выгляжу, да? Это в корне неверный ответ. На самом деле, мне гораздо больше. На порядки. Религиозные фанатики сожгли меня живьём за то, что я отказывался признать их правоту, невообразимо давно — и после этого я родился заново, уже как бог. Ты сейчас думаешь, что вспомнил такого учёного из истории, да? Но он из твоего, нынешнего цикла. А я пришёл из тех, что были раньше, задолго до него. Я переживал гибель и рождение жизни не раз и не два. Я могу с полной уверенностью сказать — сейчас я самый старый из всех разумных. В конце каждого цикла бессмертные, боги сходятся в решающей битве. Это правило, которого никак не удаётся избежать — тот, кто пытается уйти от схватки, просто развоплощается. У вас в мифологиях такой феномен тоже известен, пусть никто не знает про него всей правды. Апокалипсис, Рагнарёк, конец света — разные названия, суть примерно одна. Привычный мир исчезает, навсегда, на его обломках зарождается новый. У его истоков стоит и частично может направлять его развитие тот самый единственный бог, который пережил последнюю битву, где выступают все против всех, и наступивший после неё конец предыдущего мира. Я сейчас именно о судном дне, который, на самом деле, может длиться годами и столетиями. До того, как он наступил, силы могут самозарождаться, погибать и возвращаться к жизни вновь произвольное количество раз. Но когда приходит Конец — это значит, пришла та самая, единственная битва. Схватка не на жизнь, а на смерть. После неё всегда остаётся только один. И многие циклы подряд это был я.

Повисает тишина. Тот-я невольно заслушался. Сказка и правда звучит складно и красиво…

— Если ты не заметил, твой мир тоже подошёл к черте. Мой главный враг сейчас — бог веры. Его силу питает множество фанатиков по всему миру. Даже я сам — я ведь тоже верю. Верю в то, что из этой цепочки разрушений и возрождений можно как-то выйти, пусть и не знаю как, не нашёл этого способа. А бог веры силён. У него могущественные союзники. Труп последнего воплощения Голода ты видел, последствия того, что творит Чума, валяются на каждой улице, и я только что исцелил тебя от насланной ею болезни, поборники Войны с нашитыми на одежду крестами убивают направо и налево, а Смерть ещё только ждёт своего часа. И я вынужден со всем этим бороться.

Вновь ухмылка. Грустная и, кажется, уставшая.

— И это — после столетий промывания мозгов! У вас часто любят говорить, мол, «дело Геббельса живо». Сейчас, в вашем цикле, приписываемые ему идеи и правда используются направо и налево. Пропаганда, промывание мозгов… Сообразили, молодцы. Но никто не знает, и даже не задумывался, что все эти механизмы использовались задолго до появления этого жалкого нацистского преступника. Как только меня не называли его предшественники… Дьявол, Сатана, Искуситель… Чего только не приписывали мне, от учения к учению, от книги к книге… И ведь мой Враг заставил всех поверить в свои бредни! Вот она, сила слепой веры! Стремление разума к самообману! Ведь он позволяет не думать. Зачем, если есть готовые ответы, простые решения, ярлыки, да? Какая экономия энергии получается! А всё в мире стремится к ней, к минимизации затрат. Электрон летит по оптимальной для себя траектории, вода бежит вниз по самому прямому руслу, разум ищет самых лёгких путей. Это правильно, это обычно. Но… Не всегда. Бывает, самый лёгкий путь ведёт в тупик. И в него приводит слепая, не подкреплённая ничем, вера…

Я, наконец, не выдерживаю. И перебираю говорящего, пытаясь подловить его на нелогичности.

— Это всё красивая теория. Но есть одно но. В любом мире, в любом человеке, есть всё. И Вера, и Разум, и другие сущности. Без хотя бы одной из них невозможно существование. Это разные грани одного и того же. Не так ли?

— Всё верно.

— И как же? Это же глупости всё, войны Веры против Разума, пчёл против мёда, правой руки против левой, и прочее подобное! Невозможно уничтожить нечто одно из всего этого!

— Невозможно.

— Вот! — я даже поднимаю палец вверх. Спор с сумасшедшим папашей, внезапно, задел того-меня за живое. Захотелось поставить его на место.

— Сказанное никак не противоречит тому, что я сказал.

— Да ну?

— Абсолютно. То, что я бог разума, значит только одно: я получаю силу через использование разума живыми, и не более. Чем больше тех, кто реально эксплуатирует интеллект для достижения целей, хотя бы просто думает о том, где лучше настрелять на бутылку и как завалить соседку — тем я становлюсь сильнее. Чем я сильнее, тем больше могу повлиять на мир. Например, подыгрывая учёным, и увеличивая приток силы к себе. Это с одной стороны. А с другой, я сам — тоже цельная натура. Во мне есть и Вера, и Гнев, и даже — как недавно выяснилось — Любовь… И я своим существованием тоже делаю других богов сильнее. Как и они меня. Всё взаимосвязано!

— Ничего не понимаю. Это какие-то бредни.

— Тем не менее, всё предельно просто. Кто получает больше энергии от «своего» источника, тот сильнее. Кто сильнее, тот проводит больше времени «у руля», может сильнее влиять на развитие мира в течение цикла, и больше шансов имеет пережить последнюю битву. Тот, кто её переживает, победив остальных — лепит новый мир таким, каким хочет его видеть. Единственное, предупреждаю сразу: то, что ты желаешь получить, и то, что выходит на самом деле, всегда отличается. Зачастую — очень серьёзно. Когда мир формируется, на него влияют другие, самозарождающиеся уже в процессе сущности. Некоторые получают достаточно много силы и становятся серьёзными противниками. Без этого никак. Как обойти это правило, я так и не придумал…

Я снова хочу перебить, но «бог» не даёт мне закончить.

— Дослушай меня. Немного осталось. Ладно?

— Хорошо.

— Как раз пришла пора рассказать о том, что тебя напрямую касается: про тебя и про твою мать. И это самое интересное. Дело в том, что я уже давно воспринимаю смертных как нечто бездушное, как батарейки для подзарядки, элементарные функции, которые очень просто направить по нужному пути — ты же не будешь возражать, что человеческое общество и управление им подчиняется всё тем же физическим законам, да? Каждый из вас индивидуальность и непредсказуемость, как молекула, но когда вас много — это уже статистика и твёрдые формулы. Я вывел их ещё в прошлых циклах… Нет, не дёргайся, не надо спорить с очевидным. Если не готов принять это сейчас, со временем всё равно поверишь мне, никуда не денешься. Это второстепенно. Важнее то, что во мне кое-что изменилось, когда я встретил твою мать. Я тогда в очередной раз появился среди смертных, желая уладить кое-какие технические проблемы, наше знакомство стало чистой случайностью. И я вдруг вспомнил, что живой, что сам когда-то был смертным. Вновь отдался страстям, будто и не было этих прожитых мною в одиночестве веков и тысячелетий, и тех, кто занимали место в моём сердце, как вы это называете, и кого я пережил. Кажется, я сильно усилил тогда того, кто паразитирует на чувствах между мужчинами и женщинами. И, знаешь, вообще не жалею об этом, хоть для меня это — крохотное мгновение, миг. Мне вдруг открылась истина, которую долго не видел — или не хотел видеть. Настоящий закон жизни. Ставя себя выше других, борясь за своё существование, оставляя раз за разом позади обломки прошлого и руины миров, переходя всякий раз в новый цикл с «пустыми руками» и после того, как всё знакомое гибло, как и те, кого я ценил — я невольно пестовал своё бессмертие и непобедимость, закрывая глаза на очевидное. Да, я раз за разом пытался решить то, что считал главной и единственной задачей своего бытия, делал попытки выйти из порочного круга, как-то зафиксировать существующую реальность, но всякий раз терпел неудачу. Одни и те же методы, одни и те же подходы. Как бы я ни старался менять себя — я слишком закостенел. Нужен свежий взгляд. Как у вас, смертных. Поколения меняются, дети пытаются превзойти успехи отцов. Не у всех получается, но это даёт хоть какую-то вероятность прогресса. Став богом, я возомнил себя богом, как ни смешно это звучит. Но боги подчиняются тем же самым законам. Для всех они общие. Вот так… Так и появился ты. Ради вашей же безопасности я исчез, только стало известно, что я стану отцом. К сожалению, это не помогло — твою мать всё равно нашли. Тебя нет, но то место, где ты раньше жил, уничтожено. Не дёргайся, та женщина не стоит того, чтобы горевать по ней. Поверь мне. Горевать надо по миру, который скоро погибнет, вместе со всем, что тебе дорого. Это — страшный удар. После моего первого раза… Было очень плохо. Смотреть, как всё вокруг гибнет, и не иметь возможности ничего сделать. Но я придумал, как решу проблему. Я лишу тебя памяти. Она будет возвращаться медленно, по кусочкам. К тому времени, как ты вспомнишь всё, уже достаточно «вживёшься» в свой, новый мир, и не так тяжело будет принять гибель старого. Надеюсь, это сохранит твой разум. Да, я знаю, ты мне сейчас не веришь. И не поверишь. Но я сделаю так, что ты не забудешь эту беседу. Надеюсь, когда ты вспомнишь её, будешь уже достаточно силён, сможешь полностью принять себя и дать отпор новым, местным богам… Бог Сопротивления. И… Нет, я не прошу о том, чтобы ты вспоминал того, кто дал тебе жизнь. Да, я жертвую ради тебя собственным бессмертием, и пойти на это не так просто — но я сделаю это, не сомневайся. Моя просьба в другом. Когда убедишься, что всё сказанное мною правда, и ты стал новым богом нового мира — не забывай про главную истину, открывшуюся мне. Не забывай про главный закон. Ты существуешь не для себя, а для тех, кому даёшь жизнь.