Все. Приплыли.

Я тряхнул головой, но чище и просторнее в ней не стало. В глазах суетились какие-то мушки, и почему-то серебряные, с отливом. А во рту… во рту было такое, ну, как бы сказать? Словно кошки нагадили, но не по большому, а по маленькому. И еще эта шишка на затылке…

– Ты как?

Вид у Милы был аховый. Растрепанная, жилет порван. Но спокойная, как мамонт, как мамонтиха то есть.

– Нормально, – кивнул я, солгав на все сто процентов. Чувствовал я себя преотвратно, да по-другому и быть не могло. Но это ничего. Спасибо – жив, а что здоров – дело третье.

– Где все?

Прежде, чем ответить, Шелестова посмотрела по сторонам, словно хотела пересчитать всю нашу команду. А считать-то оказалось и некого.

– Не знаю.

Я хотел подняться, но не смог. Голова закружилась, проклятые мухи совсем озверели, те еще дрозофилы, так и множатся, так и множатся. Я перевернулся на живот, уперся руками и оторвал себя от земли. Со стоном и скрипом. За такую немощь в былые времена прапорщик Залога меня бы со свету сжил. Я бы у него сутки напролет упор лежа принимал!

Подтянув колени, я утвердился на четырех точках и только хотел продолжить движение дальше и вверх, как меня вывернуло наизнанку. Сначала выплеснулась вода с зеленоватой пеной, потом стало корежить на сухую. Все-таки большую часть океанской водицы я выдал ночью, прежде чем то ли заснуть, то ли сознание потерять. Второе – вернее. Не помню, чтобы мне что-нибудь снилось, даже завалящего кошмара какого. Значит, и не было его. Значит, вырубился я основательно.

Прокашлявшись и прочихавшись, я взглянул на Милу. Она смотрела мимо меня – в сторону моря, и глаза ее были, как осколки плохо вымытой молочной бутылки – мутные.

Я сглотнул: вот же, давно нет в моей жизни ни комвзвода Залоги, ни молока в бутылках, сплошь в картоне, а помнятся и тот, и те. Я сглотнул еще раз. Горько, а все же не так мерзко, как раньше. Притомились киски, ну, хоть какой-то позитив.

Дождавшись, когда в голове прояснится окончательно и бесповоротно, я поднялся на ноги. Колени дрожали, плечи не желали распрямляться, но все же я вновь стал существом прямоходящим. И это было отрадно.

– Стою, – сообщил я Миле, но она и головы не повернула. Тогда я тоже стал разглядывать «Золушку».

Когда я увидел эту яхту в порту Кофреси, это неподалеку от города Пуэрто-Плата, то подумал, что имя ей дано не самое удачное. Назвали бы «Белоснежка» или «Рапунцель», прости Господи, все точнее было бы, потому как Золушка большую часть сказки замарашкой проходила. А тут… Яхта, на которой мне предстояло пересечь Атлантику, была, что называется, с иголочки: белоснежная, с небольшой, изящных очертаний рубкой, великолепной тиковой палубой. От яхты прямо-таки разило благополучием и самодовольством, ну, и большими деньгами, естественно. Конечно, я знал, что Федька Полуяров человек состоятельный, вернее, отец его, но что настолько – не предполагал. Роскошь, одно слово. Доступная взорам.

Сейчас же «Золушка» являла собой жалкое зрелище, впервые всецело оправдывая свое имя. Яхта застыла в самом невероятном положении: корма вздернута, корпус под наклоном градусов тридцать… А вот мачта уцелела, хотя стоячий такелаж в беспорядке. Хорошо немцы лодки делают, с запасом.

Тут накатила волна – покрупнее тех, что прежде облизывали берег. Волна ударилась о торчащие из воды скалы, подняв фонтаны брызг, а потом врезалась в борт яхты. «Золушка» вздрогнула и наклонилась еще больше – вперед, и накренилась – вбок. Гик1, до того едва лишь касавшийся воды, погрузился в нее.

Яхта лежала на камнях, точнее, на каменной платформе шириной метров двадцать. Справа и слева, судя по цвету воды, было глубоко. Но говорить о том, что «Золушке» не повезло, я бы не стал. Ее бы все равно разбило – не о платформу, так о берег, тут валунов достаточно, не помилуют.

Но что случилось, то случилось. Ночью шальная волна подняла яхту над иззубренным краем платформы, а потом со всей дури швырнула вниз.

Этот удар я помню.

Видно толком ничего не было, сплошь серая муть из ночной черноты и хлопьев пены, которую ветер срывал с гребней волн. Глаза мне были не помощники, зато о происходящем докладывал желудок. Сначала, сжавшись и заёкав, он проинформировал: вот, поднимаемся, сейчас взлетим. Потом, шмыгнув куда-то в район крестца, дал знать, что через миг – кратчайший и решающий – нас так приложит, что никому мало не покажется. Как раз наоборот: покажется много и всем.

Так и произошло. Грохот, треск, крики.

Громче всех кричал Федька.

Джон продолжал командовать, наивно полагая, что экипаж дружно кинется исполнять его приказ по демонтажу контейнера со спасательным плотом. Ага, как же.

Яхту тащило по камням. Шансов у нее не было. А у нас были. Берег – вот он, рядышком. Доплыть бы только. Или вброд добрести.

Над моей головой пронесся гик. Не останься я в кокпите2, будь на палубе, куда призывал нас Джон, гик мог запросто размозжить мне затылок. Хотя, должен заметить, лобные доли у меня не крепче.

В общем – пронесло. Помилуйте, ничего неприличного, хотя и по-неприличному могло быть. Запросто.

А другие как? С ними что?

Джон был у штурвала и даже пытался рулить.

Чистый пытался помочь ему в этом бессмысленном деле.

Федор кричал. За мгновение до «девятого вала» он выбрался на палубу и пополз на бак. Может, якорь хотел бросить? Глупость несусветная, но с него станется.

Что касается Милы и Пети Козлова, они оставались в каюте. Туда они ретировались несколько часов назад, хотя Джон заверял их, что в кокпите и безопаснее, и не так страшно.

В этот момент огромная новая волна накрыла яхту. За ней еще одна, и еще. Сколько продолжалось избиение «Золушки», сказать не возьмусь. Может, десять минут, может, час, а может, и два. Все смешалось, как в доме Облонских. А потом обломилось, как в доме Смешанских: волны вдруг перестали терзать «Золушку», бросив ее на камнях с задранной кормой и спутанным такелажем.

– Сели! – прохрипел Джон. – На берег надо выбираться. Федор, ты живой?

Ответом на зов Джона был срывающийся голос Полуярова:

– Живой.

– Давай сюда.

– Не могу, я запутался.

– О, Господи!

Помянув Всевышнего, Джон следом помянул нечистого. Никакой принципиальности.

Повернулся ко мне:

– Андрей, ты в каюту, а я за Федором.

Я скатился по трапу и чуть не упал, споткнувшись о Петьку. Тот лежал на полу каюты, и глаза у него были выпученные, словно Козлов страдал базедовой болезнью, в чем раньше замечен не был. Петьку долго и обильно тошнило, но ему было не до того, чтобы выбраться из лужи. Паршиво ему было.

Я переступил через Козлова и направился в носовую каюту.

Мила лежала на койке. И ладно бы держалась за бортик или скобу в изголовье, которой немецкие конструкторы предлагали пользоваться при качке. Нет, она просто лежала, и если бы не уродливый комбинезон-непромоканец вкупе со спасжилетом, можно было бы подумать, что, вот, прилег человек покемарить, а тут ходят всякие, спать мешают.

– Мы на камни вылетели, – сообщил «всякий», то бишь я. – Но берег рядом. Пошли. Помогу.

– Ты ему помоги. – Мила повела подбородком в сторону кормы, где у трапа крючился Козлов. – А я сама. За вами.

Добравшись до Петьки, я пнул его пониже спины – обидно, но совсем не больно.

– Эй ты, кладоискатель хренов, вставай!

Петька заворочался и стал подниматься. Двигался он даже хуже, чем соображал. Но в итоге все для него кончилось благополучно. А что до синяков на ребрах, так это спишем на последствия шторма – одни из. Да, не сдержался, каюсь. Но ведь заслужил, тошнота! Если бы не его рассказы о пиратском золоте, мы бы у этих берегов не оказались, а шли бы себе к Марокко под штормовыми парусами и в ус не дули.

– Шевели сучками! – прикрикнул я, первым выбравшись в кокпит.

Петьку расклинило в проходе, он что-то мычал, и тогда я ухватился за плечевой ремень жилета и выволок Козлова из каюты.

Потом позвал:

– Мила!

И все. Больше ничего не помню. Очнулся я на берегу. Тогда же меня вывернуло раз, другой, и я снова отключился – теперь уже надолго, до утра.

– Как я здесь очутился? – спросил я Шелестову. – Кто меня вынес?

– А с чего ты взял, что тебя кто-то нес?

– Между прочим, я живой и на берегу.

– Когда я выбралась из каюты, ни в кокпите, ни на палубе никого не было. Я прыгнула в воду. Там было по пояс. Пошла к берегу. У самой кромки наткнулась на тебя. Вытащила.

– Спасибо.

– Я думала, ты – труп, а ты продышался.

– Тем более спасибо.

– Принято, – сказала Мила без улыбки. Я даже обернулся, чтобы убедиться: так и есть, серьезна, как на похоронах. Ох, и не нравятся мне дамочки с рояльными струнами вместо нервов. Мне бы чего попроще, попонятнее.

– Значит, никого больше не видела? – еще раз уточнил я.

– Никого.

– А следы?

– Здесь камни.

Ах, ну да, мог бы и сам сообразить. Камни, по следам не пройдешь, а без следов – только по запаху. Но талантливой псины Мухтара мы не имеем.

«Стоп, – одернул я себя. – Ты чего пургу несешь, уродец? Мухтары какие-то, девы с железными нервами. Тебе что, делать нечего?»

– Пойду пройдусь, – сказал я. И поразился, как дико прозвучали мои слова. Слишком обыденно для таких обстоятельств и такой обстановки.

– Я уже ходила. Сто шагов туда, – Мила показала налево. – Сто шагов сюда, – Мила показала направо. – Никого. На яхту надо. Напомним о себе миру.

Мне даже как-то неловко стало. Растерялся, потерялся. Разумеется, нам нужно на яхту. Там есть все, что делает жизнь яхтсменов начала XXI века безопасной. Пусть и относительно, что следует из нашего бедственного положения. Там рация, там спутниковый телефон, там много разных электронных штукенций, с помощью которых можно сообщить людям на берегу, что у нас неприятности. Крупные. Что беда у нас!

– Согласен, – кивнул я и опасливо сделал шаг. Смотри-ка, ничего, вполне, не падаю. Готов к труду, а коли понадобится, то и к обороне.

Я поднял руку и пощупал шишку на затылке. Как источник боли она меня совсем не беспокоила, а вот своим происхождением – даже очень. Я ведь увернулся от гика. Тогда откуда она взялась? Может, когда я вытащил в кокпит Козлова, гик понесло обратно, и он заехал-таки мне по черепушке? Дальнейшее укладывается в схему: меня сбросило в воду, но я не захлебнулся, потому что был в спасжилете, волны прибили меня к берегу, потом Шелестова вытащила на камни. Все логично. Правда, больно гладко. А если не что, а кто? Но с какой стати кому-то бить меня по голове? Кому? Джону? Федьке? Чистому? Кстати, где они? И примкнувший к ним Козлов.

О плохом думать не хотелось. Думать вообще было тяжко, и я оставил это занятие. Будем решать вопросы по мере их возникновения, и по возможности не утруждая извилины.

– Я с тобой, – сказала Мила.

С валуна, на котором сидела, она поднялась легко и легким же шагом направилась к воде.

– Вот здесь надо, – показала она направление. – Я здесь шла.

Так и оказалось: ей – по пояс, мне – чуть ниже. Мы добрели до яхты и забрались на нее. Это оказалось нетрудно.

Тут вот какая штука. Если яхта на ровном киле, подняться на нее из воды без посторонней помощи – задача архисложная. В Голливуде на этом целый триллер построили. Типа: решили люди искупаться – все, всем было жарко, а штормтрап не вывесили, ну, и не смогли вернуться обратно. Я уж не помню в деталях, чем там все закончилось, но закончилось плохо. С «Золушкой» такой сюжет не прокатил бы. Ее проектировали в годы, когда в моде была приплюснутая, точно утюгом выглаженная корма. Имелся на ней и специальный трап для купальщиков, который можно было опустить и находясь в воде. Этим трапом мы и пользовались после освежающих морских ванн. Однако в данный момент «Золушка» стояла, задрав к небу корму, и трап, даже будь он опущен, нам бы не помог. Ну и бог с ним, с трапом этим. Крен яхты был так велик, что мы просто перешагнули через ее подветренный борт и оказались в кокпите.

– Люди! – крикнул я, не особенно надеясь на ответ. Его и не последовало.

Мила разглядывала окошки и датчики на консоли приборов. Я тоже взглянул. Экран картплоттера3 был разбит. Я стал нажимать на все кнопки подряд, но приборы дружно игнорировали мои старания: ни одно окошко не засветилось, ни один диод не замерцал, ни одна стрелка не дернулась. А ведь такого в принципе быть не могло! Чему в них ломаться, в приборах этих? Ну, ладно, есть чему, но чтобы все и разом? И к тому же, ток-то должен идти! Это как в машине после лобового столкновения: сама всмятку, а указатель поворота мигает и мигает.

– Не пашут, – сказал я не Миле – себе. – Может, что-то с аккумуляторами?

Я повернул ключ, но стартер остался глух и нем.

Ладно, попробуем по-другому.

Ночью каюту освещали лампочки аварийного освещения. Сейчас они не горели, но света, благодаря иллюминаторам, хватало.

Еще отличие, более существенное: ночью в каюте было сухо, а сейчас плескалась вода. Означало это одно: корпус яхты рассадило о камни. Судя по всему, поступала вода откуда-то из района киля.

В каюту я полез потому, что в ней над штурманским столом находились столь нужные нам сейчас средства коммуникации. На консоли в кокпите были только дублирующие экраны с самыми необходимыми рулевому кнопками и тумблерами, а сама аппаратура – вот она, туточки. Но в каком она была виде! Изувечена, изуродована.

Чем ее так?

Ответ плавал у меня под ногами. Это была крышка от ящика с навигационными инструментами.

На протяжении всего перехода через океан я ни разу не видел, чтобы Джон пользовался секстантом, линейкой, циркулем и транспортиром. Все эти замечательные изобретения человеческого ума оказались вытеснены на обочину прогресса компьютерными достижениями последнего времени. И то верно, зачем ловить линию горизонта, погружаться в вычисления, стараясь свести к минимуму погрешности, если за тебя все безошибочно сделает электроника? Тем не менее, комплект навигационных приборов на «Золушке» имелся. Секстант, хронометр и прочее покоились в ящике с откидной крышкой справа от штурманского столика. Вот этой крышкой, судя по всему, и лупили по приборам.

Итак, чем – понятно. Теперь следует проверить, насколько вдумчиво действовал разрушитель.

Я вернулся в кокпит.

– Что там? – спросила Мила.

Махнув рукой, мол, потом, я вылез на палубу и распустил молнию чехла спасательного плота. Запустил внутрь руку, пошарил – радиобуя на месте не было. Так, и здесь облом.

Я спрыгнул в кокпит и поднял люк, врезанный в его пол. Влажно чавкнули резиновые прокладки, обеспечивающие герметичность моторного отсека. Оттуда пахнуло так, что я отшатнулся. Солярка с электролитом – адская смесь. И все же я встал на колени, наклонился и… Первое, что я увидел, это пучок проводов, вырванных из блока цилиндров прекрасного дизеля «Вольво-Пента». Вандалу потребовалась секунда, чтобы лишить мотор жизни – со всем его хваленым шведским качеством. Куда больше времени у него ушло на то, чтобы вывести из строя аккумуляторы: пока еще клеммы сорвешь и пробки открутишь…

Я захлопнул люк и доложил Шелестовой:

– Аккумуляторов нет, тока нет, ничего нет, одна надежда теплится.

– Не смешно, – сказала Мила.

– Да я, вообще-то, не веселюсь. Не с чего. Постой-ка…

Я снова нырнул в каюту. Потому что кое-что забыл. Очень важное. Но если забыл я, с тем же успехом мог забыть и… кто? Джон? Козлов? Чистый? Федор? Кто учинил этот разгром? Кому понадобилось оставить нас без связи? Какого хрена?!!

В каюте я дернулся к штурманскому столу – и выругался: не забыл, стервец!

Крепления были откинуты, полка пуста, спутниковый телефон исчез.

– Андрей!

Я бросился наверх, к Миле.

– Что?

– Там!

Метрах в ста от нас по правому борту я разглядел оранжевое пятно. В воде, среди рифов. Что там такое? Бинокль нужен…

Бинокль оказался на своем «штатном» месте – в нише справа от рулевого. Я достал его, хотел прижать окуляры к глазам, но зрительные трубы оказались сдвинутыми, так что мне пришлось подстроить их под себя.

Так, вот оно, пятно, только не пятно это вовсе…

В одежде яхтсменов торжествует «унисекс» – что для мужчины одежка, что для женщины, все едино. К тому же, комбинезоны-непромоканцы нивелируют фигуру, так что со спины не всегда разберешь, кто перед тобой – мужчина или женщина, высокий человек или не слишком, худощавый или средней упитанности. Ну, а если человек в воде, если над ней только «горб» спасжилета, а голова скрыта капюшоном, то не разберешь ни за что и никогда.

Пока я возвращался на берег, пока бежал по нему, пока понял, как подобраться к человеку среди камней, я гадал: «Кто?» И перебирал, как несколько минут назад, ту же обойму имен. Федька? Чистый? Джон? Козлов?

Дважды я оступился: раз – по горло уйдя в воду, а второй раз – с головой. Эта заминка позволила Шелестовой опередить меня. Я нагнал ее в тот момент, когда она ухватила человека за плечи, приподняла…

Это был Чистый.

Мы выволокли Чистого на берег.

Я был спокоен – ни трепета, ни дрожи. Будто дело это для меня привычное, даже наскучившее, тела бездыханные таскать. А это не так, переноска трупов – занятие мне незнакомое, так что можно было бы и психануть. Чего ж не психую? Да, мне не нравился Чистый, но мое нынешнее хладнокровие прежняя неприязнь не оправдывает. Нравился, не нравился… Человек все-таки, можно и поскорбеть, и вздохнуть горько, а то и слезу смахнуть. Но не получается, не скорбится и не плачется. Отчего так?

И тут я понял. Потому что о себе больше думаю, чем о Косте. Потому что у меня шишка, а у него точнехонько в этом же месте череп проломлен. А могло быть наоборот: я лежал бы хладным трупом на берегу португальского острова Селваженш-Гранди, а надо мной склонялся бы помятый, но живой Костя Чистый. И за что поручусь, так это что ни слезинки бы он по мне не проронил, сволочь этакая.

Я натянул капюшон на лицо покойного. Для этого мне пришлось слегка распустить молнию у горла и поддернуть куртку вверх. Оранжевая ткань скрыла посиневшие веки и щель полуоткрытого рта.

А зубы-то у Чистого сплошь керамика, невольно отметил я и даже поежился от того, что обращаю внимание на такие вещи в такую минуту.

Я быстро взглянул на Шелестову. Не заметила ли она чего по моему лицу? Не претит ли ей находиться в обществе растленного типа, на которого даже смерть близкого человека никак не действует? Ну, не близкого, но давнего знакомого, не так уж много это меняет.

– Это гиком его, – сказала Мила.

– Не думаю, – покачал я головой. – За борт скинуло, может, и гиком, но вмятина на затылке аккуратная, почти круглая, это его, наверное, о камень приложило.

Мы помолчали, потом Шелестова проговорила с запинкой:

– Что делать будем?

О том, что связи с материком у нас нет и в ближайшее время не предвидится, я ей уже рассказал.

– А что делать? – пожал я плечами. – Только ждать. Рано или поздно на острове появятся люди. Сюда и экскурсантов возят, и орнитологи здесь частые гости.

– Я о другом. Что с ним делать будем?

Опять я ее не сразу понял. Я про Фому, а она про Ерему, про Костю то есть.

– Петька говорил, тут пещер много. Можно туда отнести. Но ее еще найти надо, пещеру. А можно и здесь оставить, только камнями завалить, а то птицы расклюют. Вон их сколько!

Над скалами вдали царила суматоха. Несколько десятков птиц кружились в воздухе. На земле их было во много раз больше. Тот же Петька рассказывал, что на островах архипелага Селваженш находится одна из крупнейших колоний атлантических буревестников, а эти гордые смелые птицы падалью не брезгуют.

– А с остальными как?

– Искать будем, – сказал я. – И надеяться.

Я обложил Чистого камнями. Шелестова мне не помогала. Видно было, что нет у нее сил. Если какие и оставались после минувшей ночи, то за последний час все истратила, до капли.

– Можно идти, – сказал я и швырнул булыжником в птицу, приземлившуюся неподалеку и проявлявшую к нам здоровый голодный интерес. Не попал.

Прежде, чем двинуться в поход, как тот Мальбрук, я постоял над холмиком, укрывшим Константина Чистого. Пусть земля ему будет пухом. Хотя тут и земли-то нет, камни одни…

* * *

С Чистым я познакомился три года назад.

Предшествовало встрече мое решение воплотить в жизнь давнюю мечту.

Многие мальчишки в детстве грезят парусами. Я тоже не избежал этой участи. Каравеллы, фрегаты, бригантины. Колумб, Джеймс Кук, Васко да Гама. Стаксели, брамсели, топсели. Приказ: «Свистать всех наверх!» В общем, полный набор.

Любимой моей книгой стал «Морской волчонок» Майн Рида. Ему на смену пришел «Остров сокровищ» Стивенсона, с которым мирно уживалась «Одиссея капитана Блада» Сабатини. В классе восьмом на полку с любимыми книгами встала еще одна – «Наследник из Калькутты» Штильмарка.

К этому времени я уже перестал ходить в судомодельный кружок, оставив бесплодные попытки воспроизвести в дереве шхуну «Испаньола», на которой Джим Хокинс, Сильвер и компания отправились за сокровищами капитана Флинта. Оказалось, руки у меня не под то заточены и не оттуда растут. Как ни старался, ничего путного не выходило, все вкривь и вкось, ну, я и бросил это дело, чтобы не позориться.

К сожалению, Клуба юных моряков у нас в городе не было в связи с его сухопутным статусом. Не было у нас и парусной секции. Ближайшая базировалась за тридцать километров на Истринском водохранилище, не наездишься.

В общем, разнообразные и многочисленные преграды обложили меня со всех сторон, не позволяя хотя бы на шаг приблизиться к мечте. Но я все равно трепыхался! Когда пришла пора определяться с послешкольным будущим, я разослал необходимый комплект документов по трем адресам: в Ленинград, в Одессу и Мурманск. Но вместо вызова мне пришли уведомления, что по медицинским показателям я не могу быть допущен к вступительным экзаменам. До сих пор толком не знаю, что это за напасть такая – «незаращение баталлова протока». Какой-то дефект межпредсердной перегородки. Но обычно с возрастом это проходит. Зарастает, подлюка! Так говорили мне врачи московские, однако их коллеги из Мурманска, Питера и Одессы постановили иначе: «Не быть тебе, Андрей Говоров, ни штурманом, ни капитаном, и большой корабль под твоим командованием никогда не выйдет в открытое море».

Фиаско было оглушительным, но я мужественно пережил поражение. А напоследок выдал аккорд! На выпускном экзамене по литературе десятиклассникам были предложены три темы сочинения: что-то о Базарове, что-то о закалке стали и «Мой любимый литературный герой». Причем подразумевалось, что и здесь будет повествование либо о Евгении Базарове, либо о Павке Корчагине. Разумеется, я выбрал третью тему, как самую «свободную», и написал о Джошуа Слокаме. Моя домашняя «морская» библиотека как раз пополнилась его книгой об одиночном плавании вокруг света на яхте «Спрей». Экзаменаторы были сильно удивлены, не обнаружив в моем опусе ни Базарова, ни Корчагина, однако формально условия нарушены не были, и сочинение приняли к рассмотрению. И даже высоко оценили: 5 – за «русский», 5 – за «литературу».

Но это был действительно последний аккорд. Или прощальное крещендо. Потому что поступил я в институт, ни малейшего отношения к морю не имеющий, институт культуры. Впрочем, воды на наши головы там лили много. Но это в любом институте так: сначала на тебя льют, а потом ты льешь на экзаменах – в надежде, что преподаватель из твоего словесного потока выудит что-то разумное, дельное и отпустит с миром.

За институтом последовала армия. Врачи из военкомата никакого «незаращения» у меня не нашли. А может, просто не знали, где этот «баталлов проток» искать. Вынесли вердикт: «Годен!» – и пошел я сапоги топтать.

Отдал дань Родине – вернулся. И тут судьба выкинула коленце, направив меня на стезю журналистики. Время было такое, начало 90-х, библиотекари и руководители народных хоров с высшим «культурным» образованием были без надобности, а вот людей, умеющих слова в статейки складывать, не хватало.

Так я в журналистике и застрял. Звезд с неба не хватал, да не особенно за ними и тянулся. От писанины с годами вообще отошел. Стал выпускающим редактором, а это должность больше техническая, чем творческая. Собрать тексты, подобрать фотографии, проследить за версткой – и в типографию. Нормальная работа, в общем. В меру нервная, не слишком пыльная. А когда мне посчастливилось прилипнуть к одному корпоративному журнальчику, стала она и довольно денежной.

Вот тогда я и вспомнил о своей мечте, о которой все эти годы старался даже не думать, потому как проку нет, коли карман пуст. Яхтинг – удовольствие дорогое.

Я навел справки, и выяснилось, что, да, действительно, дорогое, однако не настолько, чтобы я в своем нынешнем положении не мог к нему прикоснуться. Если не зарываться, не закидываться сразу на Таити, Сейшелы и прочую экзотику, то, вроде, как и по средствам мне это хобби.

Еще выяснилось, что в Москве яхтенных школ – десятка полтора. Выбрал я «именную» – школу Николая Пирогова, уж больно хороши и красочны были о ней отзывы бывших курсантов.

Располагалась школа в небольшом особняке, затерявшемся в переулках между Покровкой и улицей Забелина. Я приехал туда, отдал должное морскому антуражу, с каким было оформлено помещение, и заплатил за теоретический курс. За ним должна была последовать практика, но где я ее буду проходить, в Черногории или Турции, с этим я еще не определился.

На первом занятии я и познакомился с Константином Чистым и Федором Полуяровым.

Хотя, что значит «познакомился»? Никто нас друг другу не представлял. Просто Сергей Арнольдович, наш преподаватель, проявил себя незаурядным психологом, начав с того, что попросил нас рассказать, чего, собственно, мы хотим.

– На Самоа хочу, – сказал я. – Всегда мечтал поклониться.

– Понятно, – кивнул Сергей Арнольдович. – Город Апиа. Гора Веа. Могила Роберта Луиса Стивенсона. Угадал?

– Да-а, – уважительно протянул я.

– А вы?

– Я… – девушка справа от меня хотела ответить, но запнулась и покраснела.

Сергей Арнольдович не стал настаивать. Тактичный человек.

– А вы? – спросил он.

– Я с ним, – женщина лет не преклонных, но уважительных, сидевшая через проход слева от меня, положила руку на локоть своего соседа, седовласого и ухоженного. – Ему хочется, а я его одного в море не отпущу.

– Не отпустит, – подтвердил сосед, он же, очевидно, супруг. – Вот, думаем приобрести небольшую яхту и держать ее в Болгарии. Мы там к пенсии маленький домик купили. Так что будем совершать прогулки под парусом.

– А вы? – вопрос был обращен к мужчине приблизительно моего возраста, ну, или чуть моложе. В дорогой рубашке, в дорогих ботинках, с дорогими часами, с дорогим галстуком, в очках от «Тиффани».

Ответ прозвучал не сразу, словно мужчина решал – отвечать или нет, а если отвечать, то правду или отделаться общими фразами.

– Хочу попробовать, – наконец проговорил он. – Вдруг понравится?

Я не понял, сказал он то, что думает, или это только слова и ничего, кроме слов. А что я уяснил, приглядевшись, так это что рубашка, ботинки, часы – из дорогих, но не из «топовых». Только за оправу не поручусь.

– А скажите, Сергей, – не стал дожидаться своей очереди последний из нас. – Где лучше яхту покупать? Костя говорит, – парень с лицом простодушным и восторженным повернулся к мужчине в «Тиффани», – что заказывать на верфи ни к чему. Разорение одно и ждать долго. Проще купить «юзаную» где-нибудь на Багамах и перегнать в Европу. Лодки там недорогие, американцы их быстро меняют, вот и получается качественный товар по доступной цене. Так или не так?

– Ваш товарищ… – Сергей Арнольдович сверился со списком: – Федор, правильно? Так вот, ваш товарищ, Федор, абсолютно прав. Одна и та же лодка, то есть одной фирмы, одного возраста и одинаковой степени изношенности на Карибах и в Средиземке стоит совершенно по-разному. Там – меньше, здесь – во Франции или Испании, даже в Греции и Хорватии, – больше. Я бы даже сказал, неоправданно много!

Таким было наше знакомство. Выпускающего редактора Андрея Говорова – с одной стороны; партнеров-предпринимателей Константина Чистого и Федора Полуярова – с другой.

Что они за предприниматели, в каком бизнесе подвизаются, выяснилось позже, а некоторые существенные детали – позже значительно. И тому есть объяснение.

Должен признаться, что, став курсантом яхтенной школы Николая Пирогова, на первое занятие я отправился не без внутреннего напряга. А что, если там окажутся одни нувориши? Сплошь пресыщенные дяденьки и тетеньки или, наоборот, «золотая молодежь», которой вздумалось добавить себе в актив еще одно модное спортивное увлечение – после горных лыж, дайвинга и стрит-рейсинга. Начнут пальцы гнуть, через губу цедить, глазами щупать, словечками-брендами кидаться, эдак будто невзначай. И не то, чтобы я тушевался перед такими людьми, но неприятно как-то, неуютно.

Оказалось, что тревожился я напрасно. Конечно, разница в благосостоянии наличествовала, ее не скроешь, но кичливости, назойливой демонстрации своего финансового благополучия не было. С чем бы сравнил, так это с баней: все голые, и уже тем равны. Причем с баней финской – финской классической, народной, где мужчины и женщины парятся вместе, не стыдясь друг друга и друг друга не смущая, где неуместны сальные взгляды и невозможны грязные намеки.

Все было очень по-дружески. Настолько, что через пару занятий стеснительная девушка Света перестала с пугающей регулярностью заливаться краской.

Помню, я подумал: сбылась мечта идиота, вот люди, для которых парус – образ жизни, и смысл, и цель.

Если бы не Чистый, я бы даже не оставил места исключениям.

– Мужа ищет, – сказал он о девушке Свете. – Прынца. С белым конем и белой яхтой.

– Будут помидоры кушать и сливовицей запивать, – сказал Костя о супружеской паре с недвижимостью около Варны. – А яхту на прикол поставят, чтобы перед заезжими родственниками хвастаться.

Что-то говорил Чистый и обо мне, наверняка говорил. Может, посыпал щебнем мой идеализм, а может, вполне допускаю, оттоптался по моей «Витаре». Сам-то он ездил на «Туареге».

Зато Федька катался на навороченном «Патроле» длиной с полквартала! И было Чистому до Полуярова-младшего, как до Луны.

Однако, повторюсь, о том, кто из них что, я узнал много позже. А тогда, в школе, на занятиях и перекурах, на мелкие камешки в чужие огороды я решил внимания не обращать. Ну его, Чистого этого! Я и потом поступал так же – игнорировал, когда под руководством все того же Сергея Арнольдовича мы в едином порыве проходили практику в Черногории, в городе Бар, на борту яхты «Бавария 45».

После практики – с получением дипломов, что было отмечено обильными возлияниями, – наши дороги могли разойтись. Честно говоря, именно этого я и ожидал. Однако параллель с пляжными романами, день кончины которых всегда совпадает с датой отъезда, в данном случае оказалась несостоятельной. Общение наше продолжилось, и пусть встречи были нечастыми, но они были. Правда, всегда в разном составе. Чаще всего в посиделках в маленьком кафе на Покровке не участвовали муж с женой, которые таки съехали из Москвы в Болгарию, и в Россию теперь наведывались лишь изредка. Кстати, яхту они действительно купили и, против ожиданий Чистого, регулярно бороздили на ней Черное море. Потом компания наша «похудела» еще на одного человека. Девушка Света встретила свою судьбу. Не «прынца», но солидного и состоятельного бизнесмена. Вместе они участвовали в любительской регате по маршруту Родос-Крит-Родос, ну, и сладилось. Избранник Светы занимался торговлей оливковым маслом. Недалеко от Ираклиона, столицы Крита, у него был дом, куда Света и отбыла из наших палестин с твердым намерением надолго обосноваться в Греции. Девушка она была не глупая, так что все у нее обещало получиться. Я ей так и сказал на свадьбе, на которую был приглашен в качестве «морского друга»: не тушуйся, Светка, семь тебе футов под килем. Федька Полуяров выразился в том же смысле, подарив молодым по паре роскошных яхтенных перчаток. А вот Костя Чистый остался «за бортом», не позвала его Света. Видимо, не забыла ни его снисходительных усмешек, ни высокомерия. Вот и отомстила, дав понять, кто он таков есть. Да никто! Другой человек плюнул бы и растер, но Чистого такое пренебрежение зацепило. И еще как! В этом я убедился во время следующего нашего кофепития на Покровке. Когда речь зашла о Свете и ее свадьбе, он позволил себе в ее адрес такие непристойности, что мы с Сергеем Арнольдовичем, тоже заглянувшим «на огонек», чуть ли не в один голос велели ему заткнуться. Даже Федька высказался в том смысле, что ты, Костян, того, палку-то не перегибай. Для Полуярова-младшего, относившегося к жизни легко и всячески избегавшего каких бы то ни было конфликтов, это был почти подвиг. И Чистый заткнулся, побагровев и набычившись. А я пожелал себе пореже с ним видеться – не тот он человек, не моего круга, ну и пусть остается за окружностью. К сожалению, редко все выходит так, как тебе желается. Кофепития наши продолжались, и Чистый на них исправно являлся. Думаю, он боялся выпустить Полуярова из своего поля зрения. А что, если взбрыкнет Федюша, набедокурит? И если взбрыкнет, как сильно это скажется на его, Кости Чистого, судьбе? Не перестанет ли известный магнат Полуяров-старший благоволить к генеральному директору одной из своих многочисленных компаний? Нет, рисковать Чистый не хотел. Потому и приходил, и кофе пил, и улыбался даже. Но меня на мякине было не провести: раскусил я Чистого и все о нем понял. Гниль, а не человек. Подпустишь к себе – и так запачкаешься, что хрен отмоешься. А уж в экипаже такой тип – сущее проклятие. Я это понимал, и потому, как ни звал меня Федор разделить компанию, в чарты с ними никогда не ходил.

– Федь, – говорил я. – Ты прости, но я с Чистым на одном поле не присяду.

А теперь о том, как я капитулировал.

– Надо увидеться, – сказал Федька, позвонивший мне на мобильный.

– Не телефонный разговор? – поинтересовался я.

– Вроде того.

– Ладно, увидимся. Где?

– В нашем кафе. Через час будешь?

Прикинув, успею ли, я сказал:

– Буду.

Я был немало заинтригован, что же такого срочного и важного могло случиться в безоблачной жизни наследника магната Полуярова, поэтому постарался и успел.

Федька меня уже ждал.

– Здорово, – приветствовал его я.

– Здоровей видали, – откликнулся Полуяров, озаряясь улыбкой. Из этого я заключил, что у него все замечательно, а если брать в расчет ширину улыбки, так просто великолепно.

Я не ошибся, Федька и впрямь был на верху блаженства. Он затараторил, и вот, что я узнал.

Отец дозрел. Полуяров-старший наконец-то уверился в том, что паруса и море для сына – не прихоть, а серьезное увлечение, из тех, что на годы, а может, на всю жизнь. А, уверившись, отстегнул кругленькую сумму, чтобы сын не чартами пробавлялся, а купил себе собственную яхту.

Такая щедрость со стороны заслуженного российского магната была делом неслыханным. Потому что по натуре Полуяров-старший был скупердяем. И будь его воля, держал бы он своего сынулю в черном теле. Но, увы, положение обязывает. Сын олигарха – зеркало олигарха, заглянуть в которое может каждый. Таковы правила. Как о человеке поначалу судят по одежке, так о состоянии человека – по поведению его отпрысков. Посему приходилось Полуярову-старшему сына своего Полуярова-младшего баловать. Хорошая машина, синекура вместо работы, плюс вояжи заграничные, рестораны самые лучшие, это уж само собой. Но когда сын заговорил яхте, отец встал на дыбы: блажь! Потом, впрочем, смилостивился и поставил условие: отучись сначала, походи в регатах, а уж потом… потом поговорим. И на днях свершилось: длившийся без малого три года испытательный срок закончился.

– Отец в своем репертуаре, – откровенничал Федор. – Денег на лодку дает, но и пределы ставит. Я даже опешил сначала, откуда ему известно что, где и сколько? Потом сообразил: это его Костян просветил. Короче, отец сказал, чтобы я шибко варежку не разевал. Все отследит, за каждый доллар спросит. По всей строгости! А то я не знаю, как он спрашивать умеет.

– Ты не об отце, ты о лодке скажи, – перебил я Полуярова. – Нашел? Выбрал?

Федор даже руки потер от удовольствия:

– А то! И знаешь, где? В Доминикане! Отдают не задарма, но о европейской цене за такую красавицу явно не в курсе. А знаешь, кто мне ее подыскал?

– Чистый, – даже не делая вид, что гадаю, сказал я.

– Он самый! – хохотнул Федька. – Ой, только не морщись. Знаю, как ты к нему относишься. Но, Андрюх, согласись, парень он оборотистый. Не без недостатков, признаю, но кто из нас ангел? Нет таких! Это бесов хватает, а с ангелами всегда дефицит.

– Оборотистый, значит, – повторил я, чувствуя, что Полуярова сейчас унесет куда-то в сторону.

– Еще какой! Вот ты не знаешь, и я не знал, а Костян за три года, что мы к парусу прибились, уже пять яхт из Америки пригнал.

– Сам? – поразился я.

– Не сам, конечно, команду нанимал перегонщиков. Такая у него халтурка на стороне. А что, зарегистрировал фирму честь по чести и гоняет лодки потихоньку.

– А отец твой не против? Ну, что его клеврет на стороне подъедается?

– Не против. Вообще, есть у меня подозрения, что в «пироговскую» школу Костян за мной не просто так увязался, не из любопытства или солидарности. Думаю, его отец об этом попросил, ну, проследить, что со мной и как. Воспользовался тем, что мы с Чистым давно знакомство водим, ну, и попросил. А Костя не посмел отказаться, хотя ему тогда яхты были, как дураку гармошка. Но я его не осуждаю: как откажешься? Батя мой его пригрел, в люди вывел, к деньгам подпустил, теперь время по счетам платить, а то ведь могут и перекрыть ручеек, у отца с этим запросто. Официант!

Пока Полуяров заказывал кофе: «По чашке двойного», я думал о том, что, вероятнее всего, кругом Федор прав, а в чем чуть-чуть ошибается, так это в сроках. Не три года назад, а давным-давно к нему Чистый приставлен. Соглядатай, едреныть!

– Поздравляю, – сказал я. – Ты – хотел, ты – получил. Я-то здесь каким боком?

– Понимаешь, Андрюх, я хоть под отца и прогибаюсь, а все же обидно, когда за тебя решают, условия ставят, рамки. Так порой бурнуть хочется, страсть прямо! Ну, я и бурнул. Сначала поблагодарил благодетеля, а потом сказал, что совсем даже и не против, чтобы мне Чистый помог на Карибах лодку найти. Отец на этом настаивал, а то, говорит, тебя, недотепу, всякий на бабло разведет. Хорошо, киваю, по всем пунктам согласен, но яхту в Европу поведу я. Сам! Я – капитан! Ждал, что отец заартачится, а он слова не сказал и вдруг посмотрел на меня… уважительно, что ли. Я и не припомню, когда такого взгляда удостаивался. Последний раз, пожалуй, когда отказался жениться на дочке министра, та еще уродина, а у отца с министром этим тесные завязки были. Получается, он на меня, как на козырь, ставку делал, а я его кинул. Вот тогда он на меня так же посмотрел – с уважением. Как на равного. Почти.

– Ближе к телу, отец Онуфрий, – осадил я Федора, по обыкновению взявшегося растекаться мыслью по древу. – Ты, как я догадываюсь, хочешь, чтобы я с тобой через Атлантику пошел, так?

– В точку! На полном моем финансировании. Пошли, а? У меня же опыта таких дальних переходов нет.

– И у меня нет, – напомнил я.

– Так будет!

Официант поставил на столик чашки. Я придвинул к себе кофе, но пить не стал.

– А теперь, Федор, честно и прямо. Зачем я тебе на борту нужен?

Полуяров глаза не отвел:

– Честно? Мне человек надежный нужен. Опытный будет, американского шкипера подрядим, есть на примете, а нужен надежный. Я облажаться боюсь. А Костя потом все отцу доложит.

– Так Чистый тоже пойдет?

– В том-то и дело! Отец настоял, а Костя сделал вид, что его и просить не надо: он с радостью.

Я надорвал пакетик с сахаром и высыпал белые кристаллики в чашку. Полуяров почувствовал, что надо давить, и надавил:

– Выручи, Андрей. Я для отца всегда балбесом был, а тут вроде как изменилось отношение. Один раз я шанс уже упустил, ну, когда женитьбу обломал, я тогда в загул ушел, глупостей наделал, а теперь не хочу. Должен соответствовать! Все же я наследник империи. Я, а не Костя Чистый.

– Ну, не загибай. У него калибр не тот, – успокоил я Полуярова. – Вот что, сейчас я тебе ничего не скажу, подумать надо. Завтра скажу.

На следующий день я позвонил Федору и сказал «да». Объяснять ничего не стал, а он и не настаивал. Ему был важен результат. А может быть, подумал Полуяров, что Андрюха Говоров такой человек, что всегда в беде товарища выручит, не бросит на растерзание самодурам и завистникам. На самом деле не такой уж я расчудесный человечище. Я как рассудил? Пара месяцев на одной лодке с Чистым – это, конечно, испытание для нервной системы. Но ведь мы не одни на борту будем. Значит, не зашкалит, смогу пар выпускать, тот же Федор – чем не громоотвод? Ну, и главное. Всегда хотел побывать в Доминикане. Вообще на Карибских островах. А уж о том, чтобы пересечь океан под парусом, об этом и не мечтал. Нет, мечтал, разумеется, но по-детски, как пацанята мечтают о полете на Марс и встрече с инопланетянами. А тут вот оно, бери и пользуйся. Так что же, я из-за какого-то урода такой возможностью пробросаюсь? Да не в жисть!

– Когда отправляемся? – спросил я. – Говори сразу, а то мне еще на работе надо внеплановый отпуск выцыганить.

– Через три недели, – ответил безмерно счастливый Федор. – Годится?

– Вполне.

– Ох, Андрюха, спасибо тебе. Как наш Арнольдыч говорит: не спас, но выручил. А на Чистого ты наплюй. Тебе с ним детей не крестить!

И не знал Полуяров-младший, и я не знал, что роль крестного в принципе не для Кости Чистого. Что разобьет он свою головушку о камни далекого острова Селваженш-Гранди, и голодные буревестники будут считать его своей законной добычей.

* * *

– Кыш! Кыш!

Кричать было бесполезно – не голуби, да и не понимают эти португальские птички русского языка. Поэтому пришлось мне нагнуться за еще одним булыжником. Я запустил им в ближайшего буревестника. И опять не попал, но хотя бы отпугнул.

Мила тем временем снимала непромоканец. И то верно, становилось жарко.

Я тоже разодрал «липучки» и снял сначала куртку, а потом штаны на помочах.

Одно название «непромоканец». Это на борту он и помогает, и защищает, а если в нем искупаться, то пропускает воду за милую душу. Окунуться довелось и мне, и Миле, поэтому ее бирюзовый спортивный костюм от «пумы» был весь в темных влажных пятнах, а мой «адидас» так и вовсе по пояс насквозь. Ничего, обсохнем.

Вернув на ноги яхтенные сапоги, мы были готовы тронуться в путь. Напоследок я сунул в карман бутылку минеральной воды, которую прихватил с «Золушки».

Все, почапали.

Шли мы молча. И молчание было не в тягость. Есть люди, которые испытывают потребность заполнять вакуум словами. Если человек рядом с ними молчит, их это пугает. Сразу появляются тревожные мысли. Я его чем-то обидел? Я ему неинтересна? Ответов нет, и тогда эти неврастеники начинают сыпать словами – ничего не значащими, пустыми и лишь раздражающими собеседника, вынужденного напрягаться, собираться и что-то отвечать. Ни я, ни Шелестова таким комплексом не страдали. Поэтому и шли молча. О чем думала Мила, мне было неведомо, а я ни о чем не думал. Вернее, ни о чем конкретном. А то запаникую еще. Оно мне надо?

Мы оставили позади «Золушку», смотревшуюся жалкой сироткой, мало покалеченной, так еще и «безъязыкой». Кто же тебе «голоса» лишил, бедную?

Ну, вот, не хотел мусолить, гнал от себя, а вопросы, заразы такие, возвращаются и возвращаются.

Кто раскурочил аппаратуру?

Кто не пощадил дизель?

Где остальные?

Камни под ногами, темно-серые от росы, на глазах становились сухими и светло-серыми. Через тонкие подошвы сапог я чувствовал их неровные края.

Берег круто изгибался, и в месте изгиба была каменная гряда – не очень высокая и вовсе не неприступная.

Мы поднялись на нее.

За грядой берег продолжал изгибаться вправо, упираясь вдали в новую гряду.

– Смотри, – сказала Мила.

Перед нами лежало каменистое плато. Кое-где среди валунов виднелись кусты, и только это мешало употребить определение «лунный пейзаж». К тому же, пусть вокруг и царило безлюдье, но следов рук человеческих было предостаточно. Рвы, ямы…

Мы спустились с гряды и подошли к траншее шириной около двух метров и длиной метров восемь. На дне траншеи валялись пустая пластиковая бутылка и смятая сигаретная пачка. В углу сбились в неопрятную кучку фантики от конфет.

Следующий раскоп был в двадцати шагах от первого.

Увидев, что я шевелю губами, Мила спросила:

– Ты что делаешь?

– Шаги считаю.

– Зачем?

Я повел плечом. Напомнить ей о россказнях Козлова? О капитане Кидде и его сокровищах? О раскопках, что ведутся на этом острове уже двести лет? А раскопки, между прочим, именно так и ведут – квадратно-гнездовым методом, выбирая определенный «шаг». Вот его-то я и хотел определить. А вот зачем – не знаю.

По «горизонтали», то есть вдоль берега, «шаг» равнялся двадцати шагам. А что у нас с «вертикалью»?

Я опять зашевелил губами, высчитывая расстояние между первым и вторым рядом траншей. Расстояние равнялось тридцати шагам.

Интересно, честное слово, интересно, что за карта сподвигла кого-то на такой титанический труд? Уж наверняка не хуже той, что была у Козлова. Чтобы столько камней наворотить, столько всего нарыть, надо очень верить, что карта – подлинная, и крестик на ней стоит там, где надо. А что копать пришлось тут и там, так это береговая линия виновата. Изменилась за столько-то лет. Что не удивительно: штормы, ураганы, отголоски Лиссабонского землетрясения 1755 года. Да и с другими ориентирами наверняка та же проблема. Была гряда, скажем, в ста шагах от крестика, а стала в восьмидесяти, потому что оползни, эрозия, подвижки всякие.

Я поднял обломанный черенок от лопаты. Взвесил на руке, ухватился половчее, крутанул. Не бейсбольная бита, даже не ножка от стола, но ничего, сойдет, махаться можно. А то кто их знает, этих кладоискателей. Вроде бы пусто вокруг, а ну как полезут изо всех нор? Ересь, конечно, нет здесь никого. Да и не думаю я, что нынче охотники за сокровищами с ножами наперевес на чужаков кидаются. А все же с дубинкой в руке спокойней как-то.

Я обернулся. Шелестова была далеко, у берега. Она стояла на каменном отвале и смотрела себе под ноги.

Ох, и не понравилось мне это.

Я направился к ней. Потом побежал.

– Мил, ты что?

Тут я и сам все увидел. На дне ямы, на краю которой стояла Мила, лежал Джон. Рядом с ним валялся спутниковый телефон.

Телефон был разбит. Джон мертв.

– Я знала, я знала, – вдруг зашептала Шелестова.

Вот только истерики нам и не хватало. Сейчас потекут слезы, а за ними сопли. Что, бить ее тогда по щекам, в чувство приводить? Никакого желания! Из желаний у меня сейчас одно: оказаться подальше от этого острова. И забыть обо всем напрочь, чтобы в будущем не просыпаться среди ночи от хриплого крика Петра Козлова: «Пиастры! Пиастры! Пиастры!»

Я отбросил черенок-дубинку и спрыгнул в яму. Глубиной она была метра полтора, ну, может, побольше.

Джон был совсем холодный. Получается, умер он несколько часов как.

А как умер?

Приподняв голову Джона, я увидел, что затылок его в крови. Что же, сначала Чистый, а теперь Джон? Очень, знаете ли, похоже на modus operandi, преступный почерк убийцы.

Я пригляделся, хотел даже потрогать, но не стал, боязно как-то. Нет, господа, нет тут преступного умысла и почерка никакого нет. Вот он, камень, о который приложился Джон. А вот царапина на стенке ямы, это он ногой зацепился, когда падал. А вот другой камень, на который упал спутниковый телефон. Невезуха в квадрате!

Я закрыл Джону глаза и вытер повлажневшую от росы ладонь о штаны. Страх какой! Как бы меня тоже не затрясло, как Шелестову.

Как там она? Я поднял голову. Милы на краю ямы не было.

Звать ее я не стал. Сначала дело.

Я взял телефон и повернул ручку. Нет, вдребезги, такого удара никакая техника не выдержит. Но удостовериться следовало. Теперь последний долг перед покойным. Я поступил так же, как с Чистым, ослабил молнию и укрыл лицо Джона капюшоном. Может, надо что-то сказать? Ну, типа, «спи спокойно, дорогой товарищ» или «прости, Джон, что не уберегли». Но я ничего не сказал. И вообще, господин Говоров, оставьте ваше дешевое зубоскальство, имейте почтение к усопшим.

Я выбрался из ямы. Шелестова сидела на корточках, спрятав лицо в ладонях. Я присел рядом. И только хотел сказать, что, дескать, бывает, шел и оступился, никто не застрахован, как Мила опустила руки. Под ее глазами – серыми, будто выцветшими, – набухли синяки. Веки покраснели. Но она не плакала и сказала четко, без недавней истерической задышливости:

– Его толкнули?

Об этом я как-то не подумал. Потому что, действительно, могли и толкнуть. Расшибся сам, но не без помощи. Кто толкнул? Не я. И не Мила, это не обсуждается. Остаются две кандидатуры, потому как остров необитаем, а про пихающихся призраков я еще не слыхал. Таким образом, кандидаты в непредумышленные убийцы Козлов и Федор Полуяров-младший.

Что ж, логика налицо. Да только не верится мне в такой разворот, бред это, а не версия. Сам споткнулся, сам упал и голову себе проломил. Просто, быстро, надежно.

«Опять? – одернул я себя и себе же ответил: – Все, больше никакого цинизма».

Зарекся – и тут же выдал:

– Значит, не все умерли. А ты боялась.

Шелестова глянула на меня ошалело, и я заторопился:

– Извини, сдурил. Никто Джона не толкал. Сам, все сам.

– Зачем он взял телефон? Зачем пришел сюда?

– Ну… – я взял паузу, чтобы немного подготовиться и быть убедительным в своих фантазиях: – Это же очевидно. Хотел связаться с «большой землей». С борта «Золушки» не получилось, может, наводки какие были, может, еще что. Джон решил забраться куда повыше, вон хотя бы на ту горку… и не дошел.

– Почему я не видела, как он брал телефон? Я его вообще не видела! В каюту он не спускался, и на палубе его не было.

– Но откуда-то он у него взялся, верно? Значит, когда ты была на берегу, он вернулся на яхту за телефоном. Сначала драпанул оттуда, сдрейфил, а потом вернулся.

– Я бы его заметила.

– Не факт. Ночь. Темно. Я полудохлый на твоем попечении. Да и «Золушка» не напротив, а чуть в стороне от места, где меня к берегу прибило. Могла и не заметить. И к тому же, ты уверена, что до самого рассвета ни на минуту глаз не сомкнула, не отключалась?

– Н-нет…

Я перевел дух. Вот и полегчало девоньке. А знай, Мила, что кто-то размолотил все приборы на яхте, врать мне было бы куда трудней. А так обошелся малой кровью.

Кстати, получается, что Джон и размолотил. Это если верить классике в исполнении Бернарда Шоу: «Кто шляпку украл, тот и старушку пришил». А можно и не верить. Один черт, так и так сплошные непонятки.

– Надо найти Федора и Козлова, – сказал я. – Ты со мной или здесь подождешь?

– С тобой.

Я помог Шелестовой подняться. Огляделся. Ну, и куда теперь? На берегу, кроме нас и буревестников, никого. Тогда пойдем разведаем, что подальше от берега делается. Вдруг и впрямь кого из знакомых встретим.

Мы миновали первый ряд траншей, когда я остановился:

– Погоди-ка.

Я кинулся обратно, потому что дубинка-черенок так и осталась валяться рядом с ямой, в которой лежал Джон. Хоть какое-то оружие, все лучше, чем с пустыми руками. Я поднял «оружие» и бросил взгляд на мертвого. Сказал про себя, не ерничая и не кривляясь: «Извини, камнями я тебя потом засыплю. Отнесу к Чистому, там и засыплю. Ты уж потерпи, Ваня».

* * *

Никакой он был не Джон. Самый натуральный Ваня. Но Ивану Дудникову так хотелось стать 100-процентным американцем, что он заменил «в» на сдвоенное «ф», и стал зваться «мистер Дудникофф», а данное в доме малютки имя преобразовал в «Джон». И это было его право: сначала уехать из родных краев в края иные, а потом и фамилию-имя поменять, обрывая последние нити, связывавшие его с Отечеством.

Не любил он родину свою, потому что она его не любила. Да, не дала загнуться вокзальному найденышу, кое-каким образованием одарила, в жизнь выпустила… и все, хватит с тебя. Так что тюрьмы Ваня Дудников сам избежал. Многие из его сверстников по детдому отправились по этапу, многие спились, а он уцелел. Потому что была у него мечта – свободным стать! Истинная же свобода в его понимании была только на Западе, где и возможности, и перспективы, где никого твое прошлое не волнует – сирота ты казанская или сын миллионера. Такие у Вани Дудникова были заблуждения в годы памятные, предперестроечные. Ему бы подождать годик-другой, но он же не знал, что в стране его все изменится до неузнаваемости, что всякий, имей охоту, сможет рвануть за границу. Никто не знал, поэтому Иван Дудников стал матросом на траулере, и когда зашли они в какой-то норвежский порт, дал деру, только его и видели. Помотало его потом, покрутило по миру, и, в конце концов, оказался он в Соединенных Штатах. Там Ваня исхитрился получить гражданство, став Джоном Дудникоффым, налогоплательщиком и патриотом.

К этому торжественному моменту прежние иллюзии испарились. Процесс этот начался еще в Норвегии, когда, пробираясь в Данию, Ваня прятался в мусорных баках от бдительных скандинавских полицейских. Тем не менее, о поступке своем, о бегстве, Ваня не жалел. Он вообще никогда не жалел – ни себя, ни других, ни о чем. Его не жалели, и он платил той же монетой. Все честно.

В Штатах Джон Дудникофф несколько лет обретался в городке Апалачикола. Промышлял креветки в Мексиканском заливе. Потом перебрался на Каймановы острова, а уже оттуда в Доминикану.

Владельцы бесчисленных доминиканских отелей держали нос по ветру, и потому раньше соседей по архипелагу взялись окучивать российский рынок. Чуть напряглись – и получилось. С каждым годом туристов из России становилось все больше. Соответственно росла потребность в русскоговорящей обслуге. И не только в официантах и поварах, умеющих готовить такое экзотическое блюдо, как борщ. Знающие русский язык были нужны всем и везде. Свое место Джон-Ваня нашел в порту Кофреси. Стал туристов из России на моторных и парусных яхтах катать. На первых – чтобы на китов посмотреть, если посчастливится, и меч-рыбу поймать, если удастся. На вторых – исключительно удовольствия ради и памяти для.

Во время одного из таких вояжей и познакомился Джон Дудникофф с московским предпринимателем Константином Чистым.

– Костя как раз присматривался, кого бы к своему бизнесу привлечь. А тут я. Кандидатура – лучше не придумаешь: вроде местный, а вроде и свой. В дело Чистый предложил мне войти на правах шкипера-перегонщика. А я что? Я со всем моим удовольствием. Для меня, Андрей, эта работа – как бонус: и основную работу бросать не надо, всегда подменят, и приварок солидный. А всех делов: взять яхту, ну, проверить все, если требуется – дооснастить, и дойти до Марокко.

– А почему именно Марокко? – спросил я.

– Ты с этим к Чистому. Но мы только раз до Туниса шли, а так все в Касабланку. Там сдаю лодку с рук на руки…

– Кому сдаешь?

– Что значит «кому»? Людям.

– Это понятно. Не мартышкам-резусам. Кто яхту принимает?

– Иногда сам Чистый, иногда человек от него.

– А потом?

– Сажусь на самолет – и обратно в Штаты. И команда моя со мной, я же не в одиночку лодку гоню.

– А в одиночку смог бы?

– Смог бы, только мне адреналина по жизни и так хватает, поэтому я Косте с самого начала условие поставил: ходить буду только с полным экипажем.

Я улыбнулся:

– Не повезло тебе. В этот раз.

– Да уж, матросики вы, прямо скажем, так себе. Но Костя сказал: надо! Сказал, что сам пойдет. Что лодка эта не абы для кого, а для товарища верного.

Я хмыкнул, но Джон в этот момент смотрел вверх, на паруса, и скепсиса на моем лице не заметил.

– И оплата посолидней. Слушай, а что ты все расспрашиваешь? Что за интерес?

– Да, понимаешь, сам о такой лодке мечтаю. Ну, не такой, поскромней. Вот и собираю информацию про запас, на будущее

– Как «дозреешь», обращайся ко мне. Я тебе посудину сам, без Чистого, подберу. Так тебе и дешевле выйдет. Без посредников.

– Договорились, – кивнул я и подумал, что, и впрямь, не Ванька он – Джон, с таким-то американским прагматизмом.

А море синело, ветер ласкал паруса «Золушки», и все было так, что лучше не придумаешь.

* * *

– Все-таки он был неплохой человек, – сказала Мила, и тем немало меня удивила. Странно это как-то прозвучало, словно знала она о Дудникоффе то, чего я не знал. Может, приставал к ней Ваня? Намеки там, предложения всякие. Так ведь парень он был «в соку», да и простой, реверансам не обученный. Тогда простительно.

– А, по-моему, хороший. Я же вахты с ним стоял, – доверительно сообщил я, будто Шелестова была не в курсе. – Он мне много чего рассказывал – и о себе, и о местах, где побывал. Интересный был человек.

– А я с Чистым в паре была.

Произнесла это Шелестова с неприкрытой злостью. А ведь Костя был не живее Джона и, вроде бы, как покойник, требовал к себе если не уважения, то снисхождения.

– Я про себя его все равно Ваней называла, – сказала Мила.

* * *

В марине Кофреси нас встретил высокий, дочерна загорелый парень в обрезанных до колен джинсах и футболке-размахайке с выцветшей рекламой пива «Будвайзер».

– Привет, – сказал он на чистом русском и протянул широкую, как лопата, ладонь.

Я понял, что это и есть тот сюрприз, которым всю дорогу интриговал нас Чистый.

– Федор.

– Джон.

– Мила.

– Джон.

Я тоже представился и тут же понял, что проверять крепость рукопожатия шкипера не стоило – проиграл с треском.

– А по-русски? – спросил Полуяров.

– Джон, и только Джон, – отрезал, на мгновение стерев улыбку с лица, шкипер. – Ну что, пошли на яхту?

Идти оказалось недалеко – марина Кофреси размерами не поражала. Стояли в ней большей частью прогулочные яхты для прибрежного плавания – с высокими бортами и невысокими мачтами, широкие и сплошь с бушпритами, которые были явным конструктивным излишеством, но которые так нравятся туристам.

Потом мы увидели «Золушку».

Никогда не доверял французским автомобилям. Хлипковаты они для российских дорог! Когда я увлекся яхтингом, то эта подозрительность плавно перетекла на французские лодки. Да будь вы хоть трижды изящными, а что у вас с надежностью? То ли дело немцы, люди основательные, ответственные, у них что автомобили, что яхты – любо-дорого посмотреть. Да-да, именно так: и «посмотреть» есть на что, дизайн на уровне, и «дорого» – так ведь понимаешь, за что платишь. Короче, «любо».

«Золушка» принадлежала к уважаемому яхтсменами семейству «Hanse». Так что, на мой взгляд, Федор Полуяров-младший сделал правильный выбор. И пусть выбирал не он, но Константин Чистый явно получил надлежащее целеуказание.

Места в марине хватало, поэтому яхта стояла вдоль пирса, а не как заведено в перегруженном Средиземноморье – кормой.

– Милости просим, – широким жестом пригласил Джон.

Мы поднялись на борт. Петнадцать с половиной метров длины обеспечили бы пристойные условия проживания и для большего числа людей, но нас было всего шестеро, поэтому устроились мы с комфортом. Шелестова даже получила персональную каюту. А как же, дама все-таки!

Следующая неделя прошла в хлопотах. Мы сделали несколько выходов, чтобы приноровиться к яхте и доказать шкиперу Дудникоффу, что мы кое-что умеем. Тот остался доволен, хотя для порядка и кривился, и покрикивал. Была проведена и тренировка по подъему из воды выпавшего за борт, и опять Джон особых замечаний не сделал. Одновременно с практическими занятиями шло пополнение запасов. В танки была залита пресная вода. По горловину затарились и соляркой. Так как нас ждал не спортивный вояж, да и «Золушка» не являлась гоночной яхтой, то ограничений по весу не было. Мы не собирались питаться сублимированными продуктами и разводить в кружках порошок, из которого, если верить рекламе, получается «натуральный» куриный суп. Ни за что! В этом мы были едины. Чистый, добровольно взваливший на себя обязанности каптенармуса, обещал нам на время рейса разнообразное меню, предупредив, что кое-кому (при этом он пристально посмотрел на Козлова) по окончании плавания придется сесть на диету. Угроза эта, однако, никого не напугала.

Каждый день на пирс выкатывались маленькие юркие грузовички, с которых на «Золушку» передавались ящики, коробки, упаковки с бутылками. В конце концов, нам всем – за исключением Чистого, естественно, – стало казаться, что через океан мы отправимся не на яхте, а на замаскированной под нее корзине из супермаркета.

Накануне отплытия мы на общем собрании постановили посетить лучший в Кофреси ресторан, и таким образом попрощаться с Доминиканой, которую мы, увы, толком и не видели. Ну, не о дороге же от аэропорта до марины потом знакомым рассказывать!

Ресторан находился в пяти минутах ходьбы от порта. Мы поднялись к нему по крутой, вымощенной булыжником улочке. Шли с шуточками и прибауточками, вполне уместными в ожидании роскошного ужина.

Заказанный Чистым столик уже ждал нас. Что мы будем вкушать, тоже было обговорено заранее. Разумеется, то, чего будем лишены во время плавания, несмотря на все старания и гарантии Кости.

Когда принесли мясо, приготовленное на гриле и политое банановым соусом, Чистый наотрез отказался его даже попробовать.

– Переборщил с закусками, – сухо объяснил он.

Потом и вовсе встал и чуть ли не бегом направился к двери, на которой был изображен пухленький писающий ангелочек.

Если бы не присутствие Милы, мы бы в обязательном порядке сопроводили бегство Кости соответствующим комментарием, в меру перченым и острым, а так только понимающе переглянулись.

Вскоре, однако, я понял, что мое невысказанное ехидство в адрес Чистого – это самая настоящая подлость.

В животе заурчало, ядовитая пена подкатила к горлу. А не надо было усердствовать с жареными в масле авокадо! И это мясо еще…

– Пардонте, – сказал я и отправился вслед за Костей.

Успел, донес. В туалете меня вывернуло. Я умылся, посмотрел на себя в зеркало. Ну и рожа! Красная такая. Как после бани.

Возвращаться в таком виде за столик не хотелось. Надо продышаться. Тем более что для этого имелись все условия, а именно – еще одна дверь, ведущая на террасу ресторана. Это мы к морю привычные, вот и сели в зале, а люди сухопутные любят закатом полюбоваться, поэтому выбирают места с видом на океан.

Я толкнул дверь и оказался среди столиков, за которыми сидели, говорили, смеялись и, конечно же, ели и пили десятки людей. И вряд ли ошибусь, если конкретизирую – туристов.

Полавировав между столиками, я подошел к балюстраде. Облокотился на нее. Втянул в себя свежий, с ноткой йода воздух. Море угадывалось в нем едва-едва, теряясь среди цветочных ароматов.

– Славно-то как!

Я дышал и не мог надышаться, чувствуя, как ко мне возвращаются силы, а с ними и бодрость духа. Дышал и обозревал окрестности. Пожалуй, мы поступили опрометчиво, отдав предпочтение залу. Вид действительно фантастический! Океан, россыпь огней на берегу, всполохи рекламы.

Прямо подо мной был порт. А вон и «Золушка»…

На пирсе рядом с яхтой стоял грузовичок, заляпанный лейблами, как джип «кэмел-трофи» грязью.

Из каюты «Золушки» в кокпит выбрался Чистый. Так вот он где! А я-то думал, что, пока я корчился в кабинке, Костя вернулся за столик.

Потом в кокпите появился еще один человек. Он хлопнул Чистого по плечу и сбежал по трапу на пирс, Там он сел в машину, зажглись габаритные огни, и грузовичок укатил.

Костя запер дверцы каюты и тоже сошел на берег. Аккуратно повесил на крючки цепочку, преграждавшую вход на яхту.

Я встретил его у лестницы, ведущей к дверям ресторана.

– С кем это ты балакал?

Костя поморщился:

– Хреново стало, пошел на «Золушку за таблетками. На, возьми, тебе, я вижу, тоже погано. – Он протянул мне пеструю коробочку. – С пережора в самый раз. Подхожу к лодке, а на меня этот монстр прет. Привез консервы, а на борту никого.

– А что за консервы?

– Говядина.

Мой желудок опять пригрозил мне выволочкой, и я поспешил спросить:

– Чего он хотел?

– Денег, чего же еще? А я, представляешь, забыл, что заказ делал. В общем, пришлось принимать груз. А этот хмырь, вместо спасибо, еще и накинуть попросил. Вот ему! – Костя оттопырил средний палец. – Ну, пошли к нашим? Ты как, ничего?

– Угу.

И мы пошли к нашим. Федька и Козлов с Джоном встретили нас ухмылками.

– Жив, здоров и невредим, мальчик Вася Бородин! – объявил Чистый.

Уж не знаю, оценил ли кто его знание михалковского «Дяди Степы». Мне точно было не до этого. При виде уставленного блюдами стола я торопливо содрал облатку и заглотил сразу две таблетки. Но полностью оправился я только минут через сорок, причем настолько, что даже смог отведать пирожных с взбитыми сливками и мороженого с тертым какао. Ничего особенного.

* * *

– Есть хочется, – сказала Мила.

– У меня только вода.

Я достал минералку и протянул Шелестовой. Она сделала несколько глотков.

– Все равно хочется.

С тех пор, как мы покинули побережье, нам не встретилось ни одной живой души. Только птицы – крикливые и озабоченные. Ни Козлова, ни Федора…

Чем ближе мы подходили к подножию давно потухшего вулкана – главной вершине острова, тем меньше нам попадалось рукотворных ям и рвов. Зато пещеры, о которых толковал Козлов, почти не встречались. Две, три, да и были это настоящие пещеры или просто дыры глубиной метра два, бог весть. Мы с Шелестовой не проверяли. У нас была другая цель – мы искали людей.

Никого.

Штурмовать каждый встречный взгорок смысла не имело, поэтому двигались мы не по прямой, а зигзагами. В этом, помимо сбережения сил, был и такой резон: что удобно нам, удобно и другим. Если, конечно, они не дураки распоследние, поскольку только умный в гору не пойдет. Альпинисты не в счет.

Логика логикой, а все равно – никого.

– Надо возвращаться, – сказал я. – Если Петька и Полуяров живы… – я невольно запнулся, потому что прозвучали мои слова как-то очень зловеще. – Рано или поздно они вернутся на «Золушку». Жрать-то всем охота.

– Мне – есть, – уточнила Мила.

– Да хоть кушать! Только, знаешь что, давай той же дорогой не пойдем – сократим. Кажется, мы здорово увалились вправо, так что если рванем вот здесь, – я показал, в каком именно направлении предлагаю рвануть, – то срежем угол.

Шелестова не стала спорить, да и с чего бы, и мы тронулись. Она и в дальнейшем ни разу меня не попрекнула, что для женщины, в общем-то, нехарактерно. Хотя было за что, пусть я и хотел, как лучше!

Сначала все было нормально, под нашими ногами обнаружилось даже какое-то подобие тропинки, но потом мы оставили ее и поднялись на взгорок. Спустившись с него, вынуждены были подняться на следующий. А за ним еще один…

Да сколько же их тут? Остров-то крошечный, максимум три мили в поперечнике, а, кажется, что каждая миля на десять умножается.

Я проклинал себя: что там насчет горы и умного? А ведь есть еще одно золотое правило: самый короткий путь – путь известный. Забыл? Получай!

И все же мы сделали это! С очередного гребня мы увидели океан. Оставалось всего ничего – спуститься по склону и бережком-бережком к «Золушке».

Я шел первым. Штормовые сапоги – не лучшая обувка для того, чтобы лазить по скалам. Подошвы скользили, и чтобы не шлепнуться мордой о камень, приходилось двигаться, согнувшись и чуть боком, правой рукой касаясь земли.

– Ой! – раздалось за спиной.

Я обернулся. Споткнувшаяся Шелестова силилась вновь принять вертикальное, хотя и несколько скособоченное положение.

– Осторожнее, – сказал я, потому что надо было что-то сказать.

Мила не ответила, потому что отвечать было не обязательно.

– Ах, ты!

Это был уже мой крик. Коварный камешек вывернулся из-под ноги, я упал на спину и стал сползать вниз.

За два шага до этого я ступил на осыпь, спускавшуюся к самому берегу, и теперь каменное покрывало пришло в движение, ну, и я вместе с ним.

Ничего опасного в этом не было. Я же видел, что нет впереди ни расщелин, ни валуна, о который я мог бы размозжить голову. Впрочем, так как сползал я ногами вперед, говорить следовало бы о ногах и том, что между ними. В общем, бояться было нечего, как бессмысленно было пытаться остановиться, зацепившись за что-нибудь. Коли уж случилось, пусть так и несет.

В облаке пыли я благополучно достиг берега, где «покрывало» соизволило успокоиться и замереть. Я еще подождал немного, встречая плечами мелкие камешки, продолжавшие скатываться сверху. Потом и тех не стало.

Нужно было подниматься, а то разлегся тут…

Проморгавшись, я хлопнул раз-другой по коленкам, сбивая пыль, потряс руками. Приведя себя в относительный порядок, я повернулся, чтобы обрадовать мою спутницу тем, что со мной все в порядке. Хотя и сомневался, что Шелестова так уж из-за меня взволновалась.

Повернулся, и слова застряли у меня в горле.

Полузасыпанный камнями, передо мной лежал человек. В тяжелых ботинках, в сером кителе, в шапке, напоминающей обвисшую от гнили шляпку гриба. Форма сохранилась на удивление хорошо, а вот лицу не повезло – его не было. Ну, не назовешь же лицом череп, обтянутый бурой, в черную крапинку кожей.

Это был матрос кригсмарин – германского военно-морского флота, любимого детища кайзера Вильгельма II.

Jawohl, meine Kaiser!

– А было так.

Козлов приосанился. Ему нравилось быть в центре внимания. Хотя здесь, в центре Аталантики, когда ветер устойчив, авторулевой исправен, работа с парусами необременительна, это было совсем не трудно.

– Не томи, – пришпорил рассказчика Федор.

Было жарко. Весь экипаж «Золушки» собрался в кокпите – кто с банкой пива, кто с соком. Джон курил. Дым от сигары уносил бриз, так что и вонюче не было. Лепота!

– Дорада! – воскликнула Мила, и все тут же забыли про Петьку.

Большая золотистая рыба скользила рядом яхтой. Казалось, еще чуть-чуть, и ее спинной плавник появится на поверхности и пойдет резать волны, как нож масло. Но это только казалось. Вода была такая прозрачная, что определить глубину, на которой плыла дорада, было невозможно.

– Подстрелить бы, – мечтательно произнес Полуяров-младший, но и не подумал метнуться в каюту за подводным ружьем. Скорость – раз, высота борта – два, преломление – три. Ни прицелиться толком, ни тем более попасть. Разве что из пулемета порешить, но пулемета, как и любого другого огнестрельного оружия, на борту «Золушки» не было. Согласно международному морскому праву – низззя.

– Ну, дорада, что с того? – обиженно буркнул Петька.

Мы дружно игнорировали вопрос Козлова, и тогда он демонстративно отвернулся и забормотал-запел свою любимую песенку, которой успел извести нас до крайней степени: «Белый парус надежды, черный парус беды…» Дескать, видал я вас, ихтиологов.

Рыба лениво отвалила в сторону, и мы повернулись к Пете. Надо уважить человека.

Вообще, обидчивым Петька не был. Настолько, что даже подшучивать над ним было неинтересно. Только Федор по старой дружбе регулярно в этом упражнялся.

Петьку он знал со школы. И с тех пор относился к нему со снисходительностью, какую испытывает всякий убежденный троечник к продвинутому «ботанику». Они сидели за одной партой, и Петька исправно поставлял соседу тетради для списывания, получая взамен защиту от других троечников, тоже претендовавших на его знания.

В институт Козлов поступил легко, учился без проблем, а потом также без проблем нашел себе место в Департаменте природопользования и охраны окружающей среды города Москвы. С точки зрения руководства, он был идеальным чиновником: трудолюбивым, исполнительным, но самым привлекательным его качеством было отсутствие карьерных устремлений на фоне абсолютной неспособности к интригам.

Коллеги, и прежде всего руководство Департамента, очень удивились бы, узнай они, что вне служебных стен этот флегматичный увалень ведет очень даже активный образ жизни.

Потому что страсть подчас меняет людей до неузнаваемости!

Петр Козлов был кладоискателем. Начало увлечению было положено еще в детстве. Шарясь с другими дворовыми мальчишками по старому дому, выселенному и ожидающему сноса, он нашел свое первое сокровище. Вылезая в окно, наступил на подоконник – и тот треснул; приставил вторую ногу – и тот рассыпался в труху. Глядь, а под подоконником ниша. А в нише ридикюль. А в ридикюле лорнет из серебра и слоновой кости, десять позеленевших пуговиц с двуглавым орлом и стопочка купюр на сумму, на которую во времена Николая II можно было безбедно прожить в Первопрестольной года два, ну, или на месячишко скатать в какой-нибудь Биарриц – Европу посмотреть и себя показать.

Годы были советские, Петя был мальчиком честным, поэтому клад он отнес в милицию. Оказалось, что финансовой ценности найденное не представляет, историческую – отчасти. Лорнет и ридикюль, украшенный бисером и разноцветными уральскими камешками, отправились в Музей истории Москвы, где и сгинули в запасниках. Во всяком случае, Петька, сколько там ни бывал, в экспозиции их не видел. Царские купюры просто исчезли, и теперь Козлов полагал, что они уже тогда разлетелись по коллекциям бонистов, собирателей бумажных денег. Пуговицы с орлами тоже испарились. Но не все. Четыре пуговицы вернули удачливому мальчишке – на память о приключении. Сейчас, по прошествии стольких лет, эти пуговицы возлежали на бархатной подушечке под стеклянным колпаком и были красой и гордостью личного собрания Петра Козлова.

– Пойдем, – сказал мне Полуяров. – У него интересно. Заодно и познакомитесь.

Так я оказался у Козлова дома и сподобился лицезреть знаменитые пуговицы. А вокруг чего только не было! Иконы, старинные книги, какие-то черепки и железяки. Все это было найдено Петей за годы неустанных трудов на ниве кладоискательства. Он шерстил идущие под бульдозер дома в московских переулках. Шатался с металлоискателем по развалинам барских усадеб. Ездил по брошенным деревням Русского Севера. Одно время даже загорелся найти золото Наполеона, вывезенное из сгоревшей Москвы и затопленное в одном из озер у старой Смоленской дороги. Однако довольно быстро это дело оставил, наверное, ввиду бесперспективности предприятия. Потом искал сокровища разбойника Крутояра и клады Стеньки Разина, но опять же бросил. Наконец, возмечтал отыскать «Черного принца», на котором в ноябре 1854 года везли жалование войскам союзников, осадивших Севастополь. Но денег солдатики не получили – во время шторма «Черный принц» затонул где-то в Балаклавской бухте вместе с 60 миллионами фунтов стерлингов. Козлов рылся в архивах, несколько раз ездил в Крым и пришел к печальному выводу, что найти злополучный корабль ему не удастся. Потому что другим не удалось: ни таким же, как он, романтикам-любителям, ни ЭПРОНУ, даже японцы спасовали. Однако поездки к морю кое-какой результат все же дали: Петя впал в новую крайность, «заболев» морскими сокровищами. Пример Томаса Томпсона, поднявшего три тонны калифорнийского золота с затонувшего парохода «Центральная Америка», стал его путеводной звездой. И толкал на подвиги. В частности, на получение лицензии шкипера. Всегда далекий от спорта, нескладный, грузный, Петя стал яхтенным капитаном и принялся прочесывать греческие острова. Другие яхтсмены, берущие суда в чартер, заботились либо о полноценном отдыхе, либо о результатах в гонках, в обоих случаях предпочитая марины в шумных, переполненных туристами городах. У Козлова все было иначе: безмятежное ничегонеделание и победы в регатах его не волновали, а для стоянок он выбирал маленькие бухточки, лишь бы подальше от чужих глаз. Он искал сокровища легендарного пирата Хайдреддина Барбароссы.

– И я их найду! – заверял он нас.

Люди, ходившие с ним в чартер, были под стать шкиперу. Такие же одержимые кладоискатели. В этой компании Полуяров-младший был белой вороной. Кладоискательство он считал занятием непродуктивным, хотя, надо отдать ему должное, от копания в земле никогда не отлынивал. Чего же, спрашивается, плавал с ними? Просто ему нравилось вот так: никуда не спеша, но с целью, а главное – под жарким солнцем и белым парусом. Первый раз Федор пошел с Козловым больше от скуки, чем из интереса, и влюбился!

Это Козлов посоветовал другу яхтенную школу Николая Пирогова, после чего они поменялись местами, и уже Петька от случаю к случаю становился членом экипажа капитана Полуярова. Поэтому то, что Козлов оказался в команде перегонщиков и отправился с нами в Доминикану, выглядело совершенно естественно. Причем пришел он в наш маленький и на тот момент не слишком дружный коллектив не с пустыми руками. Но узнали мы об этом только в Атлантике.

* * *

– Как живой! – восхитился я, разглядывая мумифицированные останки.

– Мертвый он. И страшный! – с раздражением воскликнула Шелестова. Она без проблем спустилась вниз, потому что все гадости, которыми могла одарить осыпь, достались мне.

– Не согласен. Хорошо сохранился.

– И что?

– А как?

– И как?

– Может, порода тут особенная – пористая или что. Влагу на себя взяла, потому и не гнил морячок, сох только. Может, еще какая причуда. Не специалист я по этим делам, даже не любитель-таксидермист. Так что, как сохранился – гадаю, а вот как погиб – догадываюсь. Попал под обвал, его протащило по склону, поэтому даже если пробовали искать, то копнули там и сям – и бросили. У них же со временем было туго.

– Ты думаешь, это те самые немцы, о которых рассказывал Козлов?

– Надо полагать, те самые. Про других, по крайней мере, мне ничего не известно.

– А что нам вообще известно? – спросила Мила, и было непонятно, что она имеет в виду: немецкую экспедицию на остров Селваженш-Гранди, сокровища капитана Кидда или события минувшей ночи. Ну, я и не стал отвечать.

Я думал: что мне делать с этим… артефактом? Сообщу, конечно, когда нас найдут, а пока… Я стал сгребать камни и засыпать ими мумию. Когда закончил, взглянул на безучастно наблюдавшую за моими действиями Шелестову.

– Аппетит не пропал?

Мила вздрогнула и пробормотала:

– Два трупа. И еще этот… Проклятый остров!

* * *

– Вот ведь странно, – говорил Петька. – Мадейра – райское местечко, а острова Селваженш – натуральное чистилище. Другая природа, зелень скудная. А ведь рядом совсем: 150 миль – не расстояние. Да и до благословенных Канар рукой подать. Воистину, неисповедимы пути Господни и прихоти Его тоже. Одним – все, другим – ничего.

– Все, как в жизни, – мрачно проговорил Чистый.

Я промолчал, но слова Кости для себя отметил. И не я один. Мила тоже бросила на Чистого колючий взгляд. Зато Джон остался невозмутим, а Федор Полуяров-младший мягко посоветовал:

– Ты, Петя, не о Всевышнем, ты о Кидде давай.

– Да будет вам известно, – сказал Козлов, – что капитан Уильям Кидд, шотландец по происхождению, был не самым кровожадным пиратом тех неспокойных времен, но одним из самых удачливых. Историки затрудняются сказать, сколько кораблей он захватил за годы своей разбойничьей карьеры. Во всяком случае, судовые журналы, которые вел Кидд, не проливают на это свет истины. Но есть вещи, которые вообще не нашли в них отражения. Соображаете, какие именно?

Козлов взял театральную паузу, ожидая от нас вариантов ответов. Мы молчали. Пауза затягивалась, становясь неприличной, и наш лектор несколько растерянно продолжил:

– Правильно. В них нет ни единого упоминания, ни малейшего намека на то, где капитан спрятал свои сокровища. Где он зарыл свои главные клады!

– А что, были и не главные? – усмехнулась Шелестова, посасывавшая через трубочку оранжад.

– Да, моя милая, – ласково улыбнулся ей знаток разбойных обычаев и дел. – Пираты того времени действовали точно так же, как сегодня поступают дельцы с Уолл-стрита. То есть не кладут все яйца в одну корзину. Капитан Уильям Кидд оставил в наследство истории не меньше десяти кладов, из которых найдены только два. Однако обратимся к подробностям. В начале 1690-х годов Кидд решил завязать с морским разбоем, превратившись в добропорядочного купца. Этому способствовало следующее обстоятельство. В тот переломный момент Кидд уже не был простым пиратом, грабившим всех без разбора. Он был капером на службе у Британской Короны, и с ее одобрения разорял французские поселения в Вест-Индии и топил французские суда. Оставив службу, Кидд занялся торговлей и преуспел в ней. У него был свой корабль, свое поместье близ Нью-Йорка, наконец, жена и дети. Благопристойная и благополучная жизнь продолжалась до 1695 года, когда оскудевшая казна заставила губернатора Нью-Йорка и Новой Англии лорда Белломонта закрутить интригу, целью которой было вновь направить стопы Кидда на тропу грабежа и порока. Не буду утомлять вас деталями, скажу лишь, что интрига Белломонту удалась. Капитан Кидд снова вышел на разбойничий промысел. Он взял курс на Мадагаскар, затем побывал у Коморских островов и в Красном море. Однако удача отвернулась от того, кому ранее благоволила. Французские суда упорно не попадались. Встречались лишь английские купцы, которые, по каперскому соглашению, Кидд не имел права трогать. Лишенная добычи команда возроптала. Зрел бунт, главой которого должен был стать канонир Билл Мур. В пылу ссоры Кидд убил его. На время недовольные попритихли. Но проблема была лишь отложена, и Кидд, который теперь боялся свою команду больше британских законов, взялся за старое. Он стал грабить всех подряд. И этого английские лорды ослушнику не простили. Кидд был арестован в Нью-Йорке и препровожден в Лондон. Там, обвиненный в пиратстве и убийстве Билла Мура, 13 мая 1701 года он был повешен.

– Какие страсти, – скривился Чистый. – И какой финал!

– А это не финал. – Петя улыбнулся Чистому той же прощающей улыбкой, какую минуту назад подарил Миле. – Перед казнью Уильям Кидд пробовал откупиться. Свою жизнь он оценил в 100000 фунтов. Фантастическая по тем временам сумма! Он готов был отдать все свои сокровища, спрятанные на разных островах, за милость королевского суда. Увы, в милости капитану было отказано, и тогда Кидд поклялся, что не скажет больше ни слова о своих кладах. И клятву свою не нарушил. Но! – Козлов повысил голос. – Он не учел одного существенного момента. Люди из его команды молчать не обязывались. Более того, они за мзду невеликую с радостью выдали секреты своего капитана. Потому что лучше синица в руке, чем шиш в кулаке. Уже через год был найден клад на острове Гардинерс, еще через год три обмазанные глиной корзины с золотыми монетами на острове Лонг-Айленд. И на этом – все. А ведь известно было, что свои сокровища Кидд прятал еще на острове Кокос в Тихом океане, на Мадагаскаре и… – Петя вновь обратился к «мхатовской» паузе, которая, впрочем, завершилась так же бесславно, как и предыдущая. Козлов снова сдался, сам нарушив молчание: – …и на острове Селваженш-Гранди, самом крупном из островов архипелага, принадлежащего Португалии, и называемом еще островами Спасения.

– Вот о последнем, о Гранди этом, пожалуйста, поподробнее, – подал голос Полуяров и заговорщицки подмигнул школьному другу.

– С удовольствием, – откликнулся Козлов. – В 1813 году лорд Бексли, жил в те годы такой джентльмен, страдающий врожденным авантюризмом, убедил британское Адмиралтейство отправить на Селваженш-Гранди экспедицию с целью найти сокровища Кидда. Был снаряжен корабль – бриг «Прометей» под началом капитана Геркулеса Робинсона, который доставил на остров поисковую команду. Но все оказалось тщетно: ни золота, ни серебра, и только чайки-сагарраса, так португальцы называют буревестников, гадили и гадили на головы людей с кирками и лопатами.

Федор засмеялся, и воодушевленный поддержкой Петя продолжил:

– Прошло больше тридцати лет, и Робинсон, уже на собственные средства, организует новую экспедицию. И снова терпит неудачу. Особенно обидно было то, что за месяц до его прибытия в одной из пещер португальские рыбаки, пережидавшие на Гранди непогоду, нашли два сундучка с серебряными монетами. Но к сокровищам Кидда эта находка отношения не имела! Монеты были отчеканены, когда бренное тело пирата давно обратилось в прах. Да-с. С тех пор на Селваженш-Гранди побывало еще множество экспедиций, и одна из них заслуживает особого внимания. В 1911 году к острову подошла немецкая канонерская лодка «Пантера». С нее на берег переправилась большая группа моряков. Несколько дней немцы пробыли на острове, а потом как-то подозрительно спешно вернулись на борт, канонерка подняла якоря и на всех парах отправилась на север. Это очень напоминало бегство.

– За ними кто-то следил? – логично предположила Шелестова.

– Точнее сказать – наблюдал, – подтвердил Козлов. – История с посещением острова немцами никогда не стала бы достоянием гласности, если бы не несколько португальцев с Мадейры. На островах Спасения они занимались довольно прибыльным, но не самым чистым делом – собирали гуано на птичьих гнездовищах. Когда появились немцы, сборщики экскрементов от греха подальше спрятались в пещере, возможно, той же самой, где когда-то были найдены сундучки с серебром.

– Так почему все-таки немцы спешили? – спросил я.

– Чтобы не обострять. Ты, Андрей, слышал что-нибудь об о Агадирском инциденте? Нет? В 1911 году отношения между Францией и Германией были хуже некуда. Обе страны равно претендовали на Марокко, и после того, как французы поддержали восстание одного из местных племен, в порт Агадир прибыла вот эта самая канонерская лодка «Пантера». Дело едва не дошло до прямых военных столкновений. Однако ни Франции, ни Германии в тот момент они были невыгодны, и канонерка поспешно покинула Агадир. И направилась к Селваженш-Гранди.

– Зачем? – история, которую, как на блюдечке с голубой каемочкой, преподносил нам Петя, занимала меня все больше.

– Поначалу считалось, что немцы обустроили на острове склад оружия, боеприпасов, иного снаряжения. Ведь в Агадир «Пантера» пришла не с пустыми трюмами. Немцы хотели поддержать своих сторонников. Склад же на острове они создали, так сказать, с прицелом на будущее. И когда война, известная нам как Первая Мировая, действительно началась, к острову был послан английский военный корабль. Никакого немецкого склада англичане не нашли, и тогда возникло подозрение, что на острове немцы искали сокровища капитана Кидда.

Петя вспомнил про недопитую банку пива и приложился к ней. Вытер губы, крякнул и заговорил вновь:

– Потом на Гранди еще не раз копали. Особенно усердствовал некто Афонсо Коэльо. Благородный сеньор с Мадейры занимался поисками почти двадцать лет, но и он отступился. В общем, рылись на острове до посинения, и все без толку. Да и не могло быть иначе, ведь копали наугад или, сверяясь с картами, которые на деле оказались фальшивками. А нужна настоящая карта! Вот тогда раз копнул – и готово.

– Может, такой карты и не существует, – сказала Мила.

– Есть такая карта, – возгласил Козлов. – Вот она!

* * *

– Вот она! – воскликнула Мила.

Она первой увидела «Золушку». Красавицу нашу. И кормилицу!

Уходили мы от яхты в одну сторону, возвращались с противоположной. Все-таки я немного просчитался, определяя направление и «срезая угол».

Океан дышал глубоко и спокойно. Ветер был ровным. Солнце палило. Бутылка минералки была давно опустошена и тогда же выброшена. Очень хотелось пить. Больше, чем есть. Хотя есть хотелось тоже и очень.

Горизонт был чист. Пустым было и небо. Ни корабля, ни самолета. Оказаться в XXI веке на необитаемом острове – это надо постараться. Мы не старались, но нам удалось.

– Да уж, вляпались, – пробормотал я. – По самое…

– Что? – обернулась Мила.

– Ничего. Так… – ушел я от ответа.

Вообще, Шелестова меня удивила. На яхте, когда начался шторм, вроде бы дала слабину, но потом – не придерешься. Не ожидал. Да и меня спасла, за это ей огроменный плюс и такой же респект.

– Рифы здесь. Гляди, как понатыкано, – сказал я.

На разном расстоянии от берега из воды торчали заглаженные волнами спины камней. Иногда они высовывались повыше, были неровными и даже подсушенными солнцем. А кое-где, напротив, прятались, и их присутствие угадывалось лишь по пенным шапкам на поверхности. Но опасность представляли они все: и первые, и вторые, а третьи даже больше прочих. Не заметишь – не отвернешь.

На такую, укрывшуюся под водой скалу, и налетела «Золушка». Джон просто не увидел ее: ночь, шторм, волны пенятся – как тут разберешь, что перед тобой. Вот и врезались с размаха да с разбега.

– Могло быть хуже, – сказал я, имея в виду, что «Золушка» еще легко отделалась, могла ведь получить пробоину и затонуть.

– Куда уж хуже, – сказала Шелестова, и, по-моему, она говорила совсем о другом.

Мне бы устыдиться: тут люди погибли, двое пропали и, возможно, их тоже нет в живых, а я тут, понимаешь, о сугубо материальном. Но я стыда не испытывал. Возможно, случившееся просто пока еще не уложилось в моей травмированной голове. Возможно. Но скорее все же другое. Как и утром, когда я смотрел на мертвого Костю Чистого, я по-прежнему в первую очередь думал о себе, а о других – во вторую, если не в третью, а временами не думал о них вовсе. Потому что, если бы у меня перед глазами без конца маячили лица Кости и Джона, как те давешние серебряные мушки, я бы забился в какую-нибудь расщелину и дрожал от страха. А это всяко хуже, чем куда-то идти, что-то делать. И пусть из нашей с Милой вылазки вглубь острова ничего путного не вышло, пусть! Зато мы действовали, и это не позволило панике и отчаянию захлестнуть нас. А может быть, вдруг подумал я, ты, Говоров, просто тварь бездушная. И не надо оправдываться, ни к чему это, не поможет.

Мы прошли место, где я вошел в воду, чтобы добраться до Чистого. А вон и наши шмотки…

– Стой! – вдруг охрипшим голосом приказал я.

Шелестова остановилась, испуганно посмотрев на меня. Я не снизошел до объяснений. У меня было занятие поважнее. Я не Юлий Цезарь, два дела одновременно мне не по силам. Я осматривался, щурясь от солнца, стараясь ничего не упустить. Так, «Золушка». Как стояла, так и стоит, и, кажется, еще больше огрузла. Что еще? Волны. Камни. Холмик, укрывший Костю. Все, как было. Все так, как сколько-то там часов назад, когда мы с Милой ушли искать людей, а нашли два трупа – Джона Дудникоффа, гражданина США, и безымянного немецкого моряка – мумию вековой выдержки.

Все, да не все. Одежда. Наши непромоканцы. Мы их свернули и оставили рядышком. Мой – синий. Милы – красный. Я еще на каждый по камню положил. Что ветром унесет – не боялся. И буревестников не опасался – клювом не вышли! Короче, почему положил камни, не знаю, но положил, как надгробной плитой придавил.

А что сейчас? Один камень сброшен. С моей, между прочим, куртки. И пола у нее завернута, белая «дышащая» подкладка видна.

Кто здесь был?

Что искал?

Где он?

– Куртка, – прошептал я, чтобы Шелестова посмотрела, увидела и поняла.

Я еще раз огляделся. Ничего подозрительного

И это самое подозрительное, черт побери!

Так, и что нам теперь делать? Не стоять же столбами. Я поманил Шелестову, и мы бочком-бочком двинулись к группе валунов, по прихоти природы и непогоды спаявшихся в нечто напоминающее пирамиду. Когда укрылись, я спросил:

– Видела?

Мила кивнула:

– Куртка.

– Идеи какие-нибудь есть?

– Нет.

– И у меня нет. А раз так, пойду на «Золушку».

– Не ходи.

– А что, есть выбор? Там еда, там вода. А ты, Мил, если что…

– Если что – что?

– Бери ноги в руки и дуй отсюда. Заройся в норку, как те дерьмосборщики, ну, помнишь, Петька рассказывал?

– Помню.

– Заройся и жди, куда кривая вывезет. А я пошел. В случае моего невозвращения прошу считать меня демократом.

Шутка получилась так себе, убогонькая. Такие каламбуры только после четвертой полной на ура идут, но других острот у меня в данный момент не было. Поюморить же следовало, чтобы приспустить градус, а то напряжение такое, что того и гляди заискрим, что я, что Мила.

Я высунулся из-за «пирамиды». Вроде тихо. Так чего тянуть?

Я шел не спеша, беззаботно помахивая черенком от лопаты. Если за мной кто-нибудь наблюдает, пусть видит, что я спокоен, как утопленник. Тьфу ты, нашел сравнение. Слишком уместное, чтобы использовать походя.

Волны жадно коснулись сапог. Ага, стоп. Я же в спортивном костюме. Пока доберусь до «Золушки», снова буду мокрым, как мышь. И тут вырисовываются целых три варианта. Первый: наплевать. Второй: наплевать с прибором. Третий: снять штаны. Я выбрал вариант №3. Раздеваясь, подумал о Миле, втянул живот и расправил плечи.

Вода была не то, что холодной, но освежающей. Меня ощутимо поколачивало, и я сцепил зубы. А может, это не от холода, а от страха.

Говорят – читал где-то, – что когда в тебя целятся, ты способен это почувствовать, надо только соответствующим образом настроиться и «поймать» чужой враждебный взгляд. Вот бы знать, как настраиваться надо, я бы попробовал.

Я наступил на что-то скользкое, раскорячился и по пояс ушел в воду. Под ногами были блестящие банки с консервами. Очевидно, без пробоины все же не обошлось, и теперь «Золушка» делилась с Атлантикой своими припасами.

Забраться на борт оказалось даже проще, чем утром.

Кокпит был пуст, двери в каюту открыты, а я их и не закрывал…

Крен корпуса был так велик, что в каюту я спускался не столько по трапу, сколько по ограждающей его стенке.

Воды в каюте стало больше, но больше стало и света. Солнечные лучи пронзали иллюминаторы, выставляя напоказ кавардак, царящий под палубой.

Одной из составляющих этого кавардака был человек, ничком лежащий на койке. Рука человека безвольно свешивалась вниз. Пальцы были скрючены.

Наш экипаж стремительно таял. Чистый, Джон, теперь Полуяров.

Кто следующий?

Я поторопился.

«Труп» закряхтел, перевернулся на спину и разлепил глаза. Они были мутные. Прошло не меньше минуты, прежде чем Федор сумел сфокусировать свои заплывшие буркалы на моей физиономии.

– О, Андрюха, это ты.

Голос у Полуярова был под стать облику. Хриплый, с бульканьем и проваливающимися в никуда буквами. Пару раз я видел Полуярова сильно перебравшим, сейчас – третий раз.

– А где народ?

Я промолчал, борясь с желанием подойти и треснуть Федьку черенком от лопаты.

– Будешь? – спросил Полуяров, вытаскивая откуда-то из-под себя плоскую бутылку с коньяком. Темно-янтарной жидкости было на донышке. – Как хочешь… или не хочешь. А я буду.

Он присосался к бутылке, прикончил коньяк и рыгнул.

Мне захотелось ударить его уже не просто так, а непременно по голове. Но я сильный, я скрутил себя и вместо удара дубинкой огорошил Полуярова вопросом:

– За здоровье пьешь али на помин души?

Федор посмотрел на меня осовело и глубоко задумался. Результатом тяжких умственных усилий стали всхлип и обильное слезотечение. Размазав под носом неожиданные выделения, Полуяров пожаловался:

– На кого они нас покинули?

– Кто именно? – потребовал я уточнения.

– Все. Одни мы с тобой, Андрюха, как пер… сты.

Федор приготовился опять зарыдать, но я посмешил его успокоить:

– Шелестова на берегу. Жива, здорова и, между прочим, трезва. В отличие от некоторых.

Получилась двусмыслица: то ли я о жизни и здоровье, то ли о трезвости. Но Полуярову детали были до лампочки.

– Мила… – пролепетал Федор. – Крошка моя.

– Вот не знал, – деланно удивился я. – Что крошка и что твоя. Но вы там сами разбирайтесь, кто кому кто. Ты чего же, урод, так нарезался?

– Обзываешься, – плаксиво протянул Полуяров. – А я, можно сказать, чудом от бабы с косой сбежал. Она мне, можно сказать, на пятки давила. Я, можно сказать, по краешку прошел. Да я…

Что-нибудь еще сказать Полуярову-младшему пороху не хватило. Голова его запрокинулась, вежды сомкнулись, и он захрапел.

Бутылка выскользнула из его пальцев, упала в воду и закачалась в окружении щепок, обрывков бумаги и лохмотьев серой пены.

Можно было бы разбудить Полуярова, пара средней легкости ударов дубинкой по ребрам этому поспособствуют, но я подумал: «Зачем?» Действительно, толку от Федьки сейчас, как от козла молока. Поспит часок, вот тогда можно и по ребрам.

С этой беспощадной мыслью я покинул каюту.

Из-за «пирамиды», казавшейся отсюда крошечной и не способной укрыть кого-то крупнее кролика, показалась Шелестова.

– Все в порядке! – крикнул я.

Вряд ли Мила на таком расстоянии разглядела улыбку на моем лице. А я улыбался – не для нее, для себя. Все-таки одним трупом меньше.

Шелестова подошла к воде и остановилась в нерешительности.

– Есть хочешь? – сбавил я несколько децибел.

Мила закивала.

– Тогда двигай сюда!

– Нет. – Шелестова покачала головой. – Ты.

Щас! Вот все брошу и метнусь. Нет, дорогуша, разносчиком пиццы я работать не подписывался. Как и прочих продовольственных товаров.

Я повторил за ней все в точности, разве что головой качнул энергичнее. И слова произнес те же:

– Нет. Ты. – И добавил: – Здесь интересно.

Шелестова помешкала и… вошла в воду. Не стала раздеваться, с меня пример брать.

– Штаны мои захвати!

Мила не стала возвращаться. Вот женщины! Всегда у них так. От смерти спасти – это пожалуйста, а голому мужику трузера доставить – это как бы себя уронить.

Ну и ладно, если ее мои коленки не смущают, так и пусть. Я не в претензии. Когда человеку по гроб жизни обязан, штаны не в счет.

* * *

Полуярову я сказал:

– Хорошо подумал?

– Ты, Андрюха, ее не знаешь, потому и сомневаешься.

– Я не в ней сомневаюсь, я в нас сомневаюсь. Лично я бром глотать не намерен, поэтому гарантировать, что не коснусь ее сальным взглядом, не могу.

– А при чем тут бром?

– Как говорил мой комвзвода Залога: ты не служил, тебе не понять.

– Опускает, что ли?

– Точнее, не поднимает. Тебя как с ней познакомиться угораздило?

– В прошлом году приятель пригласил прокатиться от Родоса до Крита и обратно, а она в команде была. Я тебе, Андрюха, так скажу: у нее, похоже, что-то с ориентацией. Или она свою нормальную тщательно скрывает. Холодная, как ледышка. Ни глазками стрельнуть, ни прелестями своими похвастаться, напоказ выставить. А ведь есть что!

Я промычал что-то невразумительное, мол, это мы еще посмотрим.

– Там, на Родосе, мы с Шелестовой и познакомились. И вахту в пару несли. А это, тебе ли не знать, сближает.

– Ты что-то насчет льда говорил, – напомнил я.

– Не отрекаюсь. Попробовал подкатиться. Так, по инерции. Вроде как положено.

– И что?

– Отлуп получил.

– По роже?

– До этого не дошло. Вовремя отступился, ума хватило. И, знаешь, мне это понравилось! Ну, что можно без реверансов и комплиментов всяких. Ново! Свежо! Обычно-то как? Подозрения гнетут: или девочке просто развлечься хочется, или она на тебя серьезные виды имеет. В смысле, подрезать крылья, окольцевать и доить, доить.

– Не слышал, чтобы птиц доили, – хмыкнул я. – Но торт «Птичье молоко» уважаю.

– И я люблю, – сказал Полуяров. – Короче, с Милой можно было запросто, как с мужиком. Только без мата. Она этого не терпит.

– Морщится?

– На место ставит. Она это умеет.

– А что еще она умеет?

– На яхте – все. Потому я и позвал ее с нами. Тут еще, какое дело. Она – человек свободной профессии.

– Какой?

– Что-то там с дизайном. Фриланс. Знаешь, что это такое?

– Свободный художник?

– Не обязательно художник, но обязательно свободный. Может работать, а может под парусами через Атлантику идти.

– Зачем ей это нужно?

– А тебе зачем?

– Будто не знаешь.

– Знаю. Себя испытать хочешь, ну, и мечта, опять же. У меня – яхта, и у Чистого свой интерес есть. А про Шелестову не скажу, потому что человек закрытый. Может, просто нравится ей это – море, яхты, паруса. И тогда ты ей душа родная.

– Мне новая родня ни к чему, – отрезал я. – Своей хватает.

Разговор этот проходил в нашем любимом кафе на Покровке. Мы с Федором встретились, чтобы прояснить кое-какие моменты предстоящего путешествия. Я уже договорился на работе, и меня со скрипом, но отпустили. Федор и Чистый тоже были готовы, как пионеры, хотя Костя без конца сетовал, что без его недремлющего ока подчиненные совсем распустятся. Мы с Федором эти жалобы пропускали мимо ушей. Все равно поедет-поплывет, хочется ему этого или неохота, так чего страдать попусту? Что касается Козлова, то он со службой разобрался на раз-два. Когда Петя попросил отпуск за свой счет, ему в ответ пригрозили увольнением. Но Козлов не прогнулся и сказал коротко и не кротко: «Увольняйте». После этого уже в Департаменте природопользования репу зачесали. С одной стороны, есть принципы, равенство масс перед начальством, а с другой, может, и не стоит упираться рогом, подписать заявление, и пусть Козлов едет себе на здоровье, все-таки в свободное от своих чудачеств время он о-го-го какой специалист. И заявление было подписано.

– А у Козлова какой интерес? – спросил я.

Федор напустил на себя загадочный вид:

– Погоди – узнаешь. У него такой интерес, всем интересам интерес. Но сказать, что и как, извини, не могу. Связан честным словом.

– Ах, ты, какие тонкости, – ухмыльнулся я. – Пещеры Лехтвейса. Тайны Мадридского двора. Приключения желтого чемоданчика.

Полуяров рассмеялся:

– Ты не поверишь, Андрюх, но у Шелестовой чемодан желтый.

Так и оказалось. Желтый! Только не чемодан – куда на яхте с чемоданом? – а кофр, и довольно объемистый.

В чем Федька был прав, так это в оценке внешних данных единственной женщины в нашем экипаже. Да, все в наличии: ноги, грудь, фигура. И на высоком качественном уровне. А вот лицо подкачало. На мой вкус, черты крупноваты. Знаю, кому-то именно это и нравится. Мне же так что-нибудь поаккуратнее, поизящнее, чтобы не нос – носик, не щеки – щечки. И еще: не люблю блондинок. А Шелестова была блондинкой, причем натуральной.

– Здравствуйте. Андрей.

– Здравствуйте. Людмила… Можно Мила.

– Очень приятно. Вам помочь?

Я протянул руку к желтому кофру, но Шелестова меня остановила:

– Спасибо, не стоит, я сама.

Так и дальше было. «Я сама». С эдакой холодной отстраненностью. Держа дистанцию. И в Доминикане, и потом.

Никаких поблажек себе Шелестова не требовала. Напротив, без какой-либо демонстрации подчеркивала свое равенство всегда и во всем – от камбуза до работы на шкотах4. И до поры ей удавалось сохранять status quo. Возможно, ей удалось бы сберечь его до самой Касабланки, если бы не шторм.

Низкий поклон Полуярову и Козлову! Всех сбили с панталыку. Даже я, что уж скрывать, поддался. Золота захотелось пиратского, кровь взыграла! Ну, и вмазались в самую сердцевину шторма, как сапогом в коровью лепешку, вместо того, чтобы придерживаться первоначального курса и краешком, краешком…

Океан спутал Шелестовой карты. Поначалу она крепилась, но средиземноморский опыт вскоре показал свое убожество. Водяные валы без устали громоздились один на другой, чтобы затем с ревом обрушиться вниз. Палубу «Золушки» захлестывало. Зарифленные паруса мы заменили на штормовые, но потом спустили и их, выбросив за борт плавучий якорь. Яхту развернуло носом к волне, качка уменьшилась, но болтало все равно нещадно. Сначала в каюту ретировался Козлов, чуть погодя вслед за ним отправилась Мила – зеленая, как лягушка, но на принцессу совсем не похожая.

Потом наступила ночь.

* * *

Шла Мила уверенно. Да и то, дорожка-то знакома. Хотя утром мы направились к «Золушке» из другой стартовой точки – левее, и туда же вернулись. Но десять метров туда, двадцать метров сюда роли не играют. Что там погано и неровно, что тут скользко. Нет, не нравится мне остров Селваженш, пусть он даже и Гранди.

Вдруг Шелестова вскрикнула, взмахнула руками и повалилась вперед.

У меня половчее вышло – я на ногах удержался, присел только, а она по шейку окунулась. Но я не злорадствовал, нет, я даже спросил участливо, когда Шелестова добрела до «Золушки»:

– Не расшиблась? – и руку протянул, чтобы помочь забраться на борт.

Шелестова, неблагодарная, глянула свирепо и руку мою проигнорировала. Прошипела зло:

– Накидали банок…

– А у меня хорошая новость, – объявил я. – Федор здесь.

– Где?

– Спит. Тяжелым алкогольным сном.

– Гад!

Смотри-ка, а Шелестова, оказывается, способна на сильные эмоции не только в присутствии мертвецов.

– Там, в каюте, черти что творится, – сказал я. – Помимо Полуярова. Полезешь или тебе что-нибудь принести?

– Полезу, – вполне в своем репертуаре проговорила Мила.

Для меня это уже не представляло сложности, и я, как муха по стене, спустился в каюту. Для Шелестовой же это стало проблемой, но она справилась, хотя и без какого бы то ни было изящества.

Полуяров спал себе и похрапывал. Гневный взгляд Милы его нисколько не потревожил.

Так, теперь будем морить червяка.

Шелестова надорвала пакет с чипсами и отправила в рот несколько пластинок. Что до меня, то я раздумал набивать утробу здесь, не в самых приспособленных для активного пищеварения условиях. Лучше позавтракать, а вернее – совместить завтрак с обедом на свежем воздухе. Я нашел в ящике над мойкой пакет с броским и невнятным слоганом: «Welcome! Dominican Republic?» – и стал набивать его продуктами.

При этом я нашептывал себе под нос: «Белый парус надежды, черный парус беды…» Вот же, Козлов, заразил! Но где же он, наш Петя? Что с ним?

Галеты, джем в разовых коробочках, орехи в шоколаде, сосиски в вакууме, гусиный паштет, сыр… Шкаф с продуктами и холодильник, совсем разморозившийся, пустели на глазах. И в том же темпе увеличивался в объеме и весе мой пакет.

Шелестова следила за мной, не изъявляя желания помочь.

Жадность города берет. Так, кажется. Или близко к этому. Применительно ко мне, это означало, что одного пакета мне показалось мало, и я принялся набивать второй. Надпись на нем была еще более двусмысленна: «Dominican Republic! Welcome?»

Ветчина, соки, молоко… Разумеется, все это в один присест мне не одолеть. А я и пытаться не буду. В кокпите перекушу, а остальное – на берег. Ага, вот еще. В мешок полетели нож, вилки, две зажигалки.

На берег! На берег! Дожидаться спасителей – когда-нибудь же нас спасут! – там приятнее, чем на продырявленной яхте, у которой из брюха внутренности вываливаются. А ну как опять шторм разыграется, что с ней тогда будет, с «Золушкой» нашей?

Готово! Второй пакет тоже был полон.

Я посмотрел вокруг – не забыл ли чего?

Шелестова грызла «палку» колбасы и запивала ее кока-колой.

Полуяров-младший сопел.

В воде плавала моя дубинка. И когда я ее обронил? Ну, да бог с ней, у меня теперь есть оружие посерьезнее.

Я открыл шкафчик в углу и достал подводное ружье. Авось не пригодится, но пусть под рукой будет. Оно и спокойнее. А что для ближнего боя? Пожалуй, череночек мы все-таки прихватим. Да и то сказать, привык я к нему, все-таки столько дорог вместе исхожено, столько врагов повержено… Шучу. Обошлось.

Дубинка была в какой-то слизи, и мне пришлось ее обтереть. В качестве ветоши я не без удовольствия использовал свитер Полуярова, висевший на крючке у трапа. Вытерев, бросил свитер в воду.

А не надо пить!

Кстати, а что это за пена и что за слизь? Неужто… Я понюхал ладони. Вроде ничем не пахнет. Фу-у. А я-то уж подумал, что это содержимое желудка Козлова о себе напоминает. Нет, не оно. Может, из-под коек вода что-то вымыла. Какая-нибудь присыпка против грибка, немцы всякую химию очень уважают.

Я поднатужился и переправил в кокпит пакеты с продуктами. Взял ружье, дубинку и хотел уже последовать за пакетами, нимало не заботясь о Шелестовой, но подумал: а не прихватить ли еще консервов? Не вся же наша тушеная говядина в океан перекочевала.

И тут мне стало не по себе. Даже озноб пробил. И не потому вовсе, что я полуголым тут уже битый час ошиваюсь в компании деланно равнодушной девицы и непритворно пьяного субъекта.

Причина была в другом.

Банки, о которые споткнулся я, а потом и Шелестова, были своего рода неприкосновенным запасом, гимном предусмотрительности Чистого. Это были те самые консервы, которые накануне отплытия доставили на «Золушку» и которые Костя едва не проворонил. Потому что забыл о договоренности с поставщиком, и если бы ему не похужело в ресторане, если бы он не вышел на террасу за глотком свежего воздуха, если бы не увидел грузовичок на причале… ну, и так далее. Так как это был НЗ, то и убрал банки Чистый подальше. На яхте, между прочим, хватает укромных местечек. На «Золушке» они тоже имелись. Одна «захоронка» находилась почти под нашими ногами – чуть правее трапа у самого пола, за облицовочной панелью. Немецкие конструкторы, известные стремлением использовать каждый кубический дециметр подпалубного пространства, наверняка намеревались эту нишу под что-то приспособить. Наверное, на яхтах с комплектацией побогаче нашей в нише укрывался какой-нибудь агрегат, обеспечивающий еще больший комфорт на борту. Но на «Золушке» ниша пустовала. Вернее, в ней хранился инструмент не первой необходимости, блоки и демонтированные лебедки, которые при необходимости еще можно было пустить в дело, в общем, всякая всячина. На это «богатство»» я наткнулся уже в море, когда открыл крышку рундука в кокпите. Искал запасную пару яхтенных перчаток, а тут – «всячина». Любопытства ради я полез посмотреть, чему она уступила место, и обнаружил в нише банки с тушеной говядиной. Ну, обнаружил и обнаружил. Как обнаружил, так и забыл. А другим и забывать было нечего, потому что о банках этих и о том, как они очутились на «Золушке», никто и не знал. Может, Чистый кому обмолвился, а я – нет, ни к чему было. И вот теперь эти блестящие, желтобокие банки рассыпаны по дну Атлантического океана в непосредственной близости от берега острова Селваженш. Когда одна из них подвернулась мне под ногу, я решил, что ее вынесло сквозь пробоину в корпусе яхты. Не подумав, что такого быть не может! Это киль свернуло, оттуда и вода, а пробоины никакой нет. К тому же, «Золушка» засела на камнях, завалившись на левый бок, так что ниша с банками должна была оказаться выше уровня воды. Но тогда возникает вопрос: как? Как-то же очутились банки в море!

Вопрос, конечно, интересный, но захолодело у меня от другого – от слов Шелестовой: «Накидали банок». Это что означает? Я себя к дуракам не отношу, поэтому и не выбрал из множества версий самую нелепую. Накидали, набросали… Нет, мне на ум пришла версия рациональная – с пробоиной. Это потом она показала свою несостоятельность, но поначалу-то – вполне. Так почему же Мила сказала «накидали»? Ответ напрашивается: она знала, она видела! А если кто-то швыряется банками, причем в обстоятельствах к играм и всяческим развлечениям не располагающим, то это кому-то нужно.

При таких раздачах не удивительно, что торкнуло меня по-серьезному. Я надеялся, однако, что вся эта буря «чуйств» на моей физиономии никак не отразилась. Ест Шелестова свою колбасу, и пускай. Ну, начни я ее пытать, что она имела в виду своим «накидали», все равно ведь не скажет. Если до сих пор ни словом об этом не обмолвилась, то и дальше в молчанку играть будет, это же очевидно.

Как ни в чем не бывало, я достал еще один пакет, кинул в него для отвода глаз банку сладкой кукурузы (я ее терпеть не могу), пачку спагетти (в чем мне их варить?), после чего переместился к трапу, отщелкнул задвижки и снял облицовочную панель, прикрывающую нишу.

Я был уверен, что она будет пуста, и почти не ошибся. Банок в ней не было, но дно ниши было засыпано белым порошком.

Когда я снимал панель, несколько щепоток порошка высыпались, упали в воду, собрались в хлопья, а потом превратились в знакомую мне бело-серую пену.

Вот так, ответы появляются, но вопросов от этого меньше не становится.

В воде у трапа что-то блеснуло. Я наклонился и поднял донышко от банки с высотой кромки сантиметра в два. На бортике еще сохранились обрывки этикетки.

Еще один ответ. Тут к гадалке не ходи, и так все ясно. Банка состояла из двух частей: в большей была говядина в желе, в меньшей, тайной…

Не верю я, что Чистый решил нелегально вывезти из Доминиканы толченые лапки водяных пауков и измельченные кости рыбы-луны, или еще какие ингредиенты колдовских отваров, столь популярных в соседнем Гаити. Не верю ни капельки!

Константин Чистый не был апологетом культа вуду. Самым прозаическим, наибанальнейшим образом он занимался перевозкой наркотиков.

– Что это? – спросила Мила.

– Дрянь, – сказал я.

Шелестова покраснела, но я уточнять не стал.

* * *

Дело было дрянь. Лучше других, без сомнения, понимал это Джон. Как самый из нас опытный. Именно его невозмутимость до поры вводила меня в заблуждение. Ну, раз ведет недрогнувшей рукой наш гордый фрегат, значит, сознает всю меру ответственности, значит, не все так погано, как кажется. Стоило мне подумать об этом, как за кормой «Золушки» выросла огромная волна – следствие интерференции, то есть сложения многих факторов: волн помельче, ветра, течения. И я перекрестился. Не потому, что, когда кажется, так и рекомендуется поступать, а потому, что сердце ёкнуло. Сейчас как даст!

То ли крестное знамение помогло, то ли плавучий якорь, но в нескольких метрах от «Золушки» гигантский вал вдруг словно задумался, остановив свой бег и рост, и через мгновение даже не обрушился, а будто сдулся. Вот только что был – и нету.

Так, может, прав Джон в своей беспечности? И все действительно не так уж плохо?

В кокпите нас было четверо – Козлов и Мила спустились в каюту. А точнее – трое, потому что Федор был совсем никакой. Видно, исчерпал запас прочности, растерял мужество, усомнился в будущем. Либо, напротив, видел его предельно четко, ну, может с минимальными отличиями: или сразу ко дну пойдем, или потрепыхаемся; или о скалы разобьет, или в открытом море дуба дадим. Хотя дуб тут, конечно, совершенно ни при чем, в Атлантике-то.

Я, смею думать, крепился. Чистый тоже. Но я не сомневался, что Костя, подобно мне, проклинал Козлова с его картой, Полуярова с его лукавством, Джона и Милу – за доверчивость и азарт. Мне тоже наверняка доставалось – что не настоял, что уступил. Корил ли он себя? Это вряд ли. Не тот Костя человек, чтобы мазать себя дегтем. Такие, как он, всегда овечки. Это остальные – бараны.

Нас сносило к островам Спасения, название которых сейчас звучало как издевка, и плавучий якорь лишь замедлял движение, не отменяя его неотвратимости.

– Андрей, Костя, плавучий якорь – на борт, – скомандовал Джон и повернул ключ на консоли приборов. Вокруг стоял такой рев, что я не услышал, заурчало ли в моторном отсеке. Но окошечки на панели управления осветились, и это означало, что дизель заработал.

Мы с Чистым выбрали трос и втащили плавучий якорь на яхту. Только после этого Джон стронул рукоятку с нейтрального положения и стал доворачивать штурвал. Начавшаяся было уваливаться, «Золушка» нехотя послушалась руля и вроде бы даже двинулась заданным курсом.

– Погнали наши городских! Ни хрена, прорвемся! – проорал Ваня.

Да, да, Ваня! Ну какой, к чертям собачьим, он Джон? Какой Дудникофф? Что бы он сам о себе ни думал. Кто Ванькой родился, тому Ванькой и быть, и в этом сила русского характера, в этом сокрыта великая тайна русской души. Если не верите, у Абрамовича спросите, он подтвердит.

На Костю я не смотрел. На раскисшего Полуярова и смотреть было неловко. Что до меня, то я растянул губы в улыбке, больше похожей на оскал. Однако в сгущающейся темноте это осталось незамеченным. И я стер улыбку с лица, тем более что это было совсем нетрудно.

Мы медленно, но верно выбирались из тупика, в который сами себя загнали. Прямо по Клаузевицу: иногда отступить – значит, победить. Но потом произошло нечто такое, для чего подходящей максимы из наследия немецкого «теоретика войны» у меня не нашлось. Матерных выражений – сколько угодно, а чего-нибудь умного и образного – извините. «Золушка» вздрогнула, дернулась, теряя скорость, и стала разворачиваться бортом к волне. При этом дизель продолжал работать. Объяснение было только одно: мы потеряли винт. Ну, или разлетелась муфта гребного вала. Хрен редьки не слаще.

– Якорь!

Повинуясь приказу шкипера, мы с Чистым вывалили плавучий якорь туда, откуда совсем недавно его изъяли, – в океан. Выбрав всю длину троса, якорь уперся в воду, и развернул «Золушку» перпендикулярно волне.

Это все, что мы могли сделать. И мы это сделали.

– Белый парус надежды… – пробормотал я.

Прошло совсем немного времени, и мне уже впору было петь: «Черный парус беды». Судя по показаниям GPS, мы вновь были в том же самом месте, откуда убрались под мотором. Сейчас дизель молчал. Аккумуляторы заряжены, так чего гонять генератор попусту? На экране картплоттера было видно, как оранжевая точка, то есть «Золушка», со скоростью божьей коровки приближается к изогнутой линии берега, перед которой рассыпаны крупинки рифов.

Я подумал – и к месту, и в тему, но не ко времени: а какая погода была, когда на заре XVIII века к этому берегу направлял свой корабль Уильям Кидд? Наверное, был штиль. Или дул легкий, ласковый бриз, а длинные пологие волны нежно поднимали и опускали набитое золотом судно… Наверное, так. Будь по-другому, Кидд прошел бы мимо. Зачем соваться в такое пекло?

Потом я вспомнил, что рассказывал Петя о казни впавшего в монаршую немилость корсара. Как его вешали при большом скоплении радостно возбужденного народа. Как стали мокрыми панталоны пирата, потому что при асфиксии всегда так. И как смеялись над мертвым и обмочившимся разбитные лондонские мальчишки. А их матери сжимали в ладонях монеты, которые они собирались обменять у палача на кусочки одежды повешенного. Потому что такой оберег к счастью и на здоровье!

Лучше бы погода была плохой, подумал я, и капитан Кидд разбил свой корабль о скалы Селваженш-Гранди. Не всегда на миру смерть красна, ох, не всегда. Может быть, кому-нибудь из экипажа «Золушки» тоже лучше исчезнуть здесь и сейчас – в пучине, во цвете лет, а то кто его знает, какой конец уготован каждому из нас, может, и несимпатичный какой, постыдный даже.

Мои размышления о превратностях судьбы прервала не шальная волна, не новый приказ шкипера, а Полуяров-младший. Он навалился на меня и жарко прошептал на ухо:

– Ты – труп.

– На себя посмотри, – умело парировал я этот гнусный выпад, отталкивая Федора. Тоже еще, стращать вздумал посреди Атлантики. Будто мне не страшно. Еще как страшно, но я же креплюсь!

– Ты не понимаешь. – Полуяров торопливо выталкивал из себя слова. – Это наказание! Проклятие действует! Мы обречены. Ты – труп, и он, и он, и даже я…

Эх, подумал я, коньячку бы Федору, и проспаться, авось отпустит. Хотя случается, что и не отпускает.

* * *

Шелестова смотрела на меня и ждала вопросов единственно с тем, чтобы ответить на них молчанием. Поэтому я пошвырял еще продуктов в пакет и сказал:

– Можешь оставаться, а я пошел.

В кокпите я тоже не задержался, хотя первоначально собирался начать заморение кольчатых именно здесь. Хотелось и есть, и пить, но пять минут уже ничего не изменят, а на берегу все же удобнее. Там и костерок можно развести, коли понадобится. А еще там штаны! Не могу я в трусах, воспитан так, и не то чтобы стесняюсь, а перед самим собой неловко.

Нагрузившись – три пакета, подводное ружье, черенок-дубинка, – шагнул в воду и побрел к берегу. Под ногами были камни – гладкие и не очень, скользкие и шершавые. И никаких банок с говядиной и наркотиками.

На берегу я первым делом натянул штаны и сунул ноги в сапоги – на «Золушку» я отправился босиком. Потом стал есть. Ел я долго и с удовольствием. С учетом сложившихся трагических обстоятельств сей факт свидетельствовал против меня, ибо представлял Андрея Говорова человеком, мало циничным и насмешливым, но и жестокосердным. Однако у меня имелось оправдание: никогда в жизни я не жаловался на аппетит, даже в детстве рубал манную кашу так, что за ушами трещало, посему на лицо здоровый физиологизм, и не надо примешивать сюда мое холодное сердце.

Насытившись и, тем самым, одолев пресловутого червячка, я вернулся к насущному. Я цыкал зубом, мечтал о зубочистке и думал о Чистом.

Шишка на затылке – не твоих ли рук дело, а, Костя? А кто тебя по голове шандарахнул? Это у меня – шишка, ее еще можно списать на булыжники и гик, метнувшийся от борта к борту. А у тебя такая рана, что даже я, дилетант, сообразил, что это след от удара. А что Миле толковал про камни да случайность, так это чтобы до поры карты не открывать. Козырей у меня не густо, так пусть «джокер» будет. Ты бы меня, Костя, понял, потому как тоже игрок. Правда, ты краплеными играл, шулер. Дать бы тебе канделябром, как заведено было, да опередил кто-то.

Я поймал себя на том, что обращаюсь к Чистому так, будто он живой. А ведь Костя мертв, мертвее не бывает. Мне стало жутко, захотелось переключиться на что-нибудь светлое и жизнеутверждающее, но такового не нашлось.

Если не Костя, то кто огрел меня тяжелым тупым предметом? Не Шелестова – она была в каюте. Не Козлов – он в буквальном смысле находился в моих объятиях, я же как раз выволакивал его в кокпит. Остаются Джон Дудникофф, Константин Чистый и Федор Полуяров.

Пойдем дальше. Кто мог ударить Чистого? Все, кроме меня. Но если его ударили до того, как я выбрался из каюты, то в списке удачно покусившихся на его жизнь всего двое – Джон и Федор.

Следующий шаг. Зачем кому-то понадобилось бить меня по кумполу? Логика вроде бы указывает на Чистого. У него был мотив. Я видел, как на «Золушку» грузили наркотики. Правда, есть тут одна тонкость: на тот момент, когда меня били по голове, я ничего не знал про наркотики, я знал только про банки с говядиной. Но Костя не знал, что я не знаю. Его мог насторожить мой интерес, который я проявил в море, наткнувшись на «всячину» и отправившись на поиски тушенки. Мое любопытство, спровоцированное скукой, он мог истолковать по-своему, как доказательство того, что я о чем-то догадываюсь, а значит, могу свидетельствовать против него. Вот Костя и тюкнул меня по темечку. Из этого, однако, следует, что Джон и Федор с ним заодно, поскольку «тюканье» происходило у них на глазах. Иначе совсем глупо получается: два свидетеля против одного, только статья другая – убийство вместо наркотиков. Но если заодно, то получается, что мотив есть у каждого. А зачем Федору или Джону избавляться от Чистого?

Я ничего не понимал, и с этим следовало смириться еще до того, как в мои рассуждения вклинятся исчезнувший Козлов и молчащая, как партизанка, Шелестова. Их присутствие запутывало расклад окончательно.

И еще вопрос: имеет ли отношение ко всему происшедшему карта сокровищ капитана Кидда? Кстати, где она?

* * *

Это был вполне современный лист бумаги формата А3, когда-то и где-то выползший из принтера. Конечно, предъяви нам Петя пергамент или свиток, перевязанный шелковой ленточкой, это было бы эффектнее, но на нет и суда нет. Так тоже годится, так даже к реальности ближе.

Пока Козлов разворачивал свернутый вчетверо лист, я покосился на Полуярова. Тот прямо-таки лучился довольством. Ишь, какой масляный!

– Эту карту, как полагал Александр Афанасьевич Кудриянов, нарисовал боцман с корабля Уильяма Кидда, – заговорил Петя. – Звали боцмана Роджер Мюррей, и последние два года он был едва ли не единственным, кому всецело доверял капитан. По словам Мюррея, который, кстати, умер от неумеренного потребления рома в 1704 году, это он и еще один матрос, вскоре скончавшийся от лихорадки, помогал Кидду закапывать сокровища на острове Селваженш.

Мы склонились над картой, потому что это действительно была карта, на которой с указанием долготы, широты и хорошим приближением были изображены острова Спасения. В их нынешнем состоянии – так, как они видятся из космоса. Но интереснее было то, что располагалось поверх картинки со спутника. Кто-то, искусно владеющий фотошопом, сначала отсканировал нарисованный пером – гусиным, надо думать! – чертеж, сделал его полупрозрачным, выбрал подходящий масштаб, после чего совместил то, что было, с тем, что есть. Правда, на чертеже было всего два острова, и береговая линия совпадала не везде, но сомнений не оставалось – да, те самые острова.

– Вот здесь! – сказал Петя, и его указательный палец уткнулся во взятый в кружок крестик. – Здесь капитан Кидд зарыл свое золото.

– Ну-ка, ну-ка, – попытался придвинуть к себе карту Чистый, но Козлов не позволил. Он бесцеремонно выхватил карту из-под наших рук и стал ее складывать.

– Наверное, вам любопытно, как эта карта оказалась у меня, – сказал он, явно ожидая града вопросов. И снова ошибся. Мы вновь отомстили рассказчику незаинтересованным молчанием. Петя тоже решил держаться, и тогда Полуяров снисходительно проговорил:

– Петь, хорош выделываться. Сказал «А», так не будь «Б». Выкладывай!

Козлов помедлил, сохраняя реноме, и сдался:

– Все началось с моего знакомства с Александром Афанасьевичем Кудрияновым. Знакомства, разумеется, заочного, поскольку жил Александр Афанасьевич в XIX веке, а преставился за год до века XX-го. Был Кудриянов личностью незаурядной, человеком широких жестов. Мог, скажем, сегодня пожертвовать 10000 на строительство в Москве больницы для бедных, а завтра столько же на создание общедоступной библиотеки. Но мало кто знал в Первопрестольной, откуда у Александра Афанасьевича его капиталы. Он это не афишировал, а если кто лез с наглой рожей, тому давал от ворот поворот. А был Кудриянов кладоискателем, и началом его богатства стал клад, собственноручно выкопанный им в 1857 году на Девичьем поле. В те годы служил Алексашка Кудриянов по какому-то канцелярскому ведомству, ведавшему землеустройством, переписывал документы, и попали как-то к нему в руки прелюбопытные бумаги. Как вам, несомненно, известно, в 1812 году Москва, спаленная пожаром и графом Ростопчиным… Но прежде, чем занялась Москва, ее покинула вся тогдашняя знать. Раздобыть не то, что карету, подводу лишнюю было задачей непосильной, поэтому все свое добро беженцы забрать с собой не могли. Да и не верили они, что война с Наполеоном продлится долго, охолонят проклятого корсиканца русские морозы, надают по мордасам узурпатору Кутузов и де Толли с князем Багратионом. Поэтому с легким сердцем закапывали они свои ценности во дворах усадеб, по углам парков, сгружали в погреба и сравнивали те с землей. И, в общем-то, оказались правы: и про морозы, и что по мордасам, да только не все беженцы по домам вернулись, потому как от домов одни головешки остались. А что до кладов, то большинство, конечно, были выкопаны, но где-то хозяева померли, где-то еще какая неприятность? Короче, кладов с того времени в земле московской осталось множество. А некие намеки на то, где они зарыты, содержались в бумагах, составленных в 1812 и 1813 годах. Бумаги те затерялись в архивах, а несколько десятилетий спустя счастливым образом попали к Кудриянову.

– Повезло, – не без зависти произнес Чистый.

– Конечно, повезло, – согласился Петя. – Но тем бы и кончилось счастье Александра Афанасьевича, ну, один клад, ну, другой, если бы не поставил он это дело на поток. Глядел Кудриянов далеко, видел глубоко, организаторские способности имел незаурядные, поэтому создал он что-то вроде артели. Были в ней информаторы, которые по архивам и ведомствам сидели, были борзописцы из московских газет, были у него люди и в пожарном ведомстве. За мзду малую несли в клювиках Кудриянову слухи да сплетни о фамильных сокровищах. А он и легендами не брезговал, выслушивал, потому что легенды часто суть правду глаголят. Были в артели и землекопы, были и ювелиры, много разных людей к своему делу привлек Александр Афанасьевич. И ведь шло дело! Находил Кудриянов закопки да захоронки, и регулярно находил. Оттого и людишкам своим щедро отстегивал, ну, и себя не забывал.

– Ловкач! – уважительно сказал Федор.

– Трудяга, – вынес свою оценку Козлов. – Сначала Кудриянов все больше временем наполеоновского нашествия пробавлялся, но с годами и века раздвинул, и границы Москвы перешагнул, а потом и границы империи. Известно ли вам, сколько бунтов пережила Москва в XVIII веке? Соляной, медный, чумной… Город без конца горел, улицы меняли направления, пустыри застраивались домами, а там, где были дома, появлялись выжженные проплешины. И всякий раз, при всякой напасти в землю зарывались чугунки с серебром, шкатулки с драгоценностями, ковшики с золотыми монетами. Словно специально для Александра Афанасьевича! Надо, однако, отдать ему должное: если находил он или его люди что-нибудь, представляющее историческую ценность, и никакой иной, то он завсегда передавал найденное ученым.

– Которые… – сказала Мила и не закончила фразу, доверив это Козлову. Тот ее не подвел:

– Да, случалось. Стучали-с. А как же? У государства денег на изыскания не допросишься, а землекопы Кудриянова всегда навытяжку, всегда во фрунт. Ну, и подкормиться тоже не помешает – во всех смыслах: и экспонатами-находками, и просто подкормиться. Да-с, всем был угоден Александр Афанасьевич, всеми любим, всем дорог. Вот только знали о его делах, как я уже говорил, немногие. Опасно было выставляться с таким занятием. А ну как государство осерчает или наследники объявятся, и права предъявлять начнут? Что же – отдавать? А как же ночи бессонные, лунные? Как же нервы порченные? Да и на кого те двадцать рублей списать, что старому слуге князей Шаховских плачены за то, что он путь к сокровищнице хозяйской указал?

Джон засмеялся, но обошелся без реплик.

– Искал Кудриянов клады не только дворянские, но и российских татей разных калибров, и, между прочим, нашел «закладку» Хлопки Косолапого, который при семибоярщине со своей ватагой чуть Москву не взял. И за пределами Отечества Александр Афанасьевич отметился. Искал сокровища графини Эржбеты Батори, которая кровью девственниц надеялась себе вечную молодость сохранить. Не нашел. Искал сокровища тамплиеров и тоже не нашел. Искал, наконец, казну обезглавленного Кромвелем короля Карла, якобы схороненную где-то в окрестностях Лондона. Долго вынюхивал, средств не жалел, а все в пустую, наверное, и не было казны той, гол как сокол был перед казнью король Карл. Но именно тогда, в Лондоне, в руки Кудриянова попала эта карта. Прямиком из подвалов британского Адмиралтейства. Там тоже чиновники, жадные до денег, водились. Глянул Александр Афанасьевич, а карта-то подлинная!

– С чего он это взял? – спросил я.

– А с того, что папка, в которой был карта, оказалась с двойным дном. Ему много папок принесли, чинуша из Адмиралтейства говорил, что он утрату на крыс спишет, еще принести предлагал, но Кудриянов отказался. Долгими туманными лондонскими вечерами изучал Александр Афанасьевич содержимое этих папок, выискивая тропку к сокровищам короля Карла, и… сожалел о напрасно потраченных фунтах, осевших в карманах адмиралтейца. Сплошь пустые бумажки, никчемные, в основном доносы. И вот открывает Кудриянов очередную папку и начинает просматривать бумаги, в которых рассказывается о судьбах членов экипажа Уильяма Кидда. Кок, юнга, боцман… Все они плохо кончили: кого услали на каторгу, кого порезали в драке, а Роджер Мюррей, боцман, умер от перепоя. Но в целом, ничего интересного, и вообще непонятно, с какой стати Адмиралтейство этим занималось? Ну, то английские заморочки, русскому человеку их не уразуметь. Александр Афанасьевич не стал и пытаться. Захлопнул папку, а ткань на корешке возьми да оттопырься, а под ней – карта.

– И это доказательство подлинности? – скривил губы я.

– Кудриянов счел, что карту спрятал чиновник, который отслеживал судьбы подручных капитана Кидда. Возможно, он сам хотел отправиться на поиски сокровищ, да что-то помешало, даже карту с собой не унес, спрятал только.

– Что помешало?

– Мало ли? Может, его телега переехала, а может, кирпич на голову упал.

– А теперь, Петя, расскажи о том, как эта карта к тебе попала, – сказал Полуяров, и тем окончательно выдал себя. Знал Федя, все знал! И о карте, и вообще.

– Тоже интересная история, – кивнул Козлов. – Копался я в одном архиве. Надеялся нарыть что-нибудь о том, было ли найдено золото Салтычихи. Эта помещица истязала дворовых девок, за что попала под суд, встала к позорному столбу, а дни свои окончила в монастырском каземате. И тут, вместо документов, касающихся заныканного богатства «мучительницы и душегубицы», как о Дарье Салтыковой в рескрипте Екатерины II было сказано, передо мной вдруг появляется «дело» Александра Афанасьевича Кудриянова, вернувшегося из Англии и задержанного на границе Российской империи по решению московского окружного суда.

– Повязали, значит, мужика, – сочувственно обронил Джон Дудникофф. – А за что?

– За то, что утаил от властей и наследника княгини Двуреченской тот факт, что нашел клад, зарытый еще его прабабкой. Защищал Кудриянова в суде не кто-нибудь, а знаменитый адвокат Плевако. Тот самый, что сказал присяжным о попе-ворюге: «Он тридцать лет отпускал вам грехи, отпустите и вы ему один грех, люди русские». Или что-то в этом роде. Попа оправдали. Речь защитника во время «кладоискательского» дела была почти так же лаконична: «Как нам известно из истории, графиня Двуреченская страдала от сифилиса, от него и померла. Мой подзащитный является попечителем больницы, в которой лечат от дурных болезней, и пациентом оной больницы значится присутствующий в этом зале правнук графини. Я полагаю, что, в свете данных обстоятельств, господин Кудриянов ему ничего не должен».

– Красиво, – сказала Мила.

– На то и Плевако! Разумеется, Александра Афанасьевича отпустили с миром. Перенесенное им нервное потрясение, однако, оказалось столь сильным, что до дома он не доехал – помер от апоплексического удара. А бумаги его, что на границе отобрали, остались в суде. Наследники Кудриянова, а таковые нашлись, хотя был он бездетен, о бумагах этих либо не знали, либо забыли. Бумаги списали в архив, где они преспокойно и пролежали чертову уйму лет, пока не попали ко мне. А сейчас, думается, я должен уступить слово уважаемому господину Полуярову, – и Козлов с улыбкой склонил голову.

– А чего тут рассусоливать? – ухмыльнулся «уважаемый господин». – Как насчет того, чтобы заглянуть на остров Селваженш-Гранди? Кто против?

* * *

Поглядывая на буревестников, продолжавших суетиться над своими гнездами, я тихо-мирно переваривал съеденное. Кажется, даже вздремнул. Или то была не дрема, а некое состояние, близкое к трансу. После всего пережитого сознание требовало передышки, вот оно ее себе и организовало.

При этом я понимал, что надо бы пойти поискать Козлова. Или не искать – сам найдется? Или все же пойти? Тем более что теперь известно, куда идти. Девять против одного, что Петя рванул к месту, обозначенному на карте боцмана Мюррея. Нет, может быть, сначала он рванул, куда ноги понесли, но потом точно туда. Он же псих!

Сумасшествие Козлова я разглядел не сразу. Вроде человек как человек, но когда он садился на своего конька и начинал рассказывать о кладах и кладоискателях, Петя преображался. Глаза горят, пальцы дрожат, а слова так и льются, так и льются, одно за другое цепляется, ну, вылитый шизофреник.

Во всей красе симптомы психического нездоровья Козлова проявились после того, как он поведал нам о карте. Нет бы остановиться на этом, но когда Федор озадачил нас своим предложением и дал время на размышление, Петя снова взял слово. Распаляясь и захлебываясь, он стал рассказывать, как выяснял детали жизни и смерти Александра Афанасьевича Кудриянова, как штудировал книги об истории пиратства и монографии о капитане Уильяме Кидде. Как уверился в том, что и карта подлинная, и найти клад труда не составит, надо только ступить на берег острова Селваженш с шанцевым инструментом наперевес.

Вместе с тем, когда Мила попросила еще раз показать карту, он этого не сделал, причем вывернулся достаточно изящно. То есть поступил, как типичный шизофреник, в коих безумие соседствует с рационализмом.

Таким образом, о месте, где зарыт клад, на «Золушке» знали двое: Козлов и Полуяров. По признанию Федора, он настоял на этом еще в Москве, иначе наотрез отказывался ввязываться в такую аферу.

Сейчас Полуяров спал, но не вечно же он будет дрыхнуть! А когда проснется – сам или я ему в этом помогу, или Шелестова, она женщина, у нее удар слабее, – тогда Федор нам скажет, где место клада, а значит, и где Козлов. Скажет, никуда не денется. И о своих ночных приключениях заодно поведает.

– Андрей!

В кокпите стояла Мила и махала мне рукой. Я помахал в ответ, дескать, нет, лучше вы к нам. И подумал мстительно: «Это тебе за штаны!»

Затем в кокпите появился Полуяров. Они о чем-то переговорили с Шелестовой – вообще-то, ясно, о чем, какая Говоров все-таки скотина! – и полезли в воду. При этом Федор остался в непромоканце, а Мила опять не стала заголяться. Ну, хочет быть мокрой – на здоровье.

Добравшись до берега, они направились ко мне.

– Выпить есть? – спросил Полуяров. Был он помятый, но вменяемый.

– Не злоупотребляю.

– А попить?

Я хотел ответить, что свое надо иметь, тут слуг нет, но у Федора был такой жалкий вид, что я смилостивился и протянул ему бутылку минеральной воды. Ну, не сообразил человек, не захватил с яхты водички, что ж ему теперь, от жажды помирать? Чай не в пустыне.

Шелестова обошлась без лишних слов. Она просто пошуровала в пакетах – моих пакетах! – и достала коробку с яблочным соком. Сама непосредственность, аж зло берет.

– Уф-ф, – выдохнул Федор, отлепив губы от горлышка ополовиненной бутылки. – Хорошо!

– Вообще-то ничего хорошего. – Я посмотрел на Милу: – Ты ему что-нибудь?..

– Нет. Разбудила только.

Придется мне.

Я рассказывал, и Полуяров трезвел на глазах.

– Вон там он лежит, Костя, – показал я.

Федор облизал губы и вроде как стал ниже ростом. Эка его придавило. Зато дальнейшее мое повествование на Полуярова-младшего сильного действия не оказало. Он остался спокоен, когда я говорил о Джоне, что же касается эпизода с немецким моряком, превратившимся в мумию, то он вообще никакого впечатления не произвел.

– Теперь ты, Федя. Колись!

Полуяров присосался к бутылке, добил ее и сказал

– Даже не знаю, с чего начать.

– Только не от Адама, – предупредил я.

Федор поморщился, не приемля шутки.

– Не смешно. Совсем. Джон хотел меня убить. Он гнался за мной. Чтобы убить.

Полуяров говорил сбивчиво, запинаясь, мысленно переживая происшедшее, и мне приходилось периодически понукать его.

Из рассказа Федора следовало, что когда «Золушка» заскребла килем по камням, он пополз на бак, чтобы… Наверное, чтобы бросить якорь. Хотя он не уверен, что именно за этим. Он плохо соображал в тот момент, почти совсем не соображал. Потом был удар, его швырнуло на носовой релинг5. Когда он попытался подняться, то оказалось, что его ноги оплел неизвестно откуда взявшийся трос. Он стал сдирать его, но трос, как заколдованный, лишь плотнее обвивал ноги. Он услышал призыв Джона и крикнул в ответ, что не может вернуться. И вспомнил про нож. У него же есть нож! Он изловчился достать его из кармана непромоканца, хотя внешний клапан никак не пускал руку внутрь. Достав, стал резать путы на ногах. На палубе появился шкипер. Тоже с ножом. А дальше произошло все, как в страшном сне или американском детективе категории «В». Вместо того, чтобы помочь товарищу и перерезать веревки, Джон Дудникофф вознамерился перерезать ему горло.

Спасая свою единственную жизнь, Федор перевалился через борт и уже в воде понял, что путы чудесным образом спали, и он может бежать. То есть плыть. В общем, спасаться. И он ломанулся к берегу. Там он обернулся и увидел, что Джон последовал за ним, и намерения у Дудникоффа были самые кровожадные. Федор помчался прочь – прочь от «Золушки», от Джона, от всего невероятного и чудовищного, что несколько минут назад могло с ним произойти, но по какой-то счастливой случайности не произошло. Волны с ревом накатывались на берег, забрасывая пеной черные камни. Федор бежал, не думая, что может поскользнуться, и тогда его уже ничто не спасет, а за ним бежал Джон, и нож был в его руке. Федор птицей взлетел на гряду, на которую при обычных условиях еще подумал – лезть ли, и запрыгал по валунам вниз. Последний прыжок, и вот он уже на плато, рассеченном, как хлеб ножом – о, Боже, только не это! – какими-то рвами. А Дудникофф был уже на гребне. Джон догонял его! Огибать рвы не было времени, и Федор прыгнул! Он приземлился на другом краю рва и понесся дальше. Кровь отбойными молотками стучала в висках, сердце подкатило к горлу. Он оглянулся и… никого не увидел. Федор пробежал еще несколько метров, снова оглянулся и остановился. Никого! Он согнулся, уперев руки в колени, стараясь продышаться. Когда мятежное сердце немного успокоилось, он выпрямился и медленно, словно шел по трясине, двинулся назад. Джон лежал на дне рва, раскинув руки, вывернув голову, из угла его рта змеилась струйка крови. Шкипер тоже пытался перепрыгнуть яму, но что удалось беглецу, не удалось преследователю. Федор смотрел на человека, который хотел его убить, а теперь сам был мертв.

– О чем я в тот момент думал, не помню, – говорил Полуяров. – Хотя… О проклятии думал. Еще думал, что в Джона вселился дьявол. А Всевышний меня уберег. Почто простил грехи мои?

При этих словах Полуярова я едва удержался от совета не поминать имя Господне всуе. Может, и отпустил тебе Господь грехи, Федя, но я человек обидчивый и злопамятный, так что ты мне еще ответишь на пару вопросов.

– Потом спустился в яму. Пошевелил Джона, хотел куртку расстегнуть, ухо к груди приложить, может, жив все-таки. И не смог. Да и видно было: мертв он. Совсем. Я обхлопал карманы его куртки. В одном кармане был спутниковый телефон. Разбитый. Он же его перед штормом в карман положил.

Я подумал: «Вот и объяснение – я не видел, искал, гадал, куда делся, а Федор заметил. Просто-то как».

– В другом кармане была плоская бутылка коньяку. Я ее взял.

– Это понятно, – сказал я. – Результат на лице. Что же ты на яхту не вернулся, а, Федя?

– Испугался. Мысли дурные в башку лезли. Что, если не только в Джона бесы вселились? Вернусь, а меня на ножи. Проклятие-то одно на всех было, вдруг только меня не тронуло? Ну, я из ямы выбрался и пошел вдоль гряды. А ноги не идут, подламываются. Если бы не коньяк, шагу ступить не смог бы.

– Это ты с ним с шагу сбился. Не путай кислое с пресным.

– Ну, давай, Андрюха, добивай! – плаксиво проговорил Полуяров. – А мне плохо было, так плохо…

– Не ной, – оборвал я этот плач Ярославны. – Дальше что было?

– Увидел дыру какую-то, вроде пещеры, залез туда. А потом заснул, коньяк помог. Когда проснулся, уже день был. Солнце, шторм стих, не страшно совсем. И я пошел вас искать.

– Ты зачем в наших вещах копался?

– Это я машинально.

– Что, папа в детстве не объяснил, что рыться в чужих вещах нехорошо? Ладно, проехали, что потом?

– Забрался на «Золушку», а там пусто.

– Тогда ты еще на грудь принял и спать завалился, – завершил я чужой рассказ.

Полуяров-младший понурил голову, а я чуть более миролюбиво продолжил:

– Сейчас-то как, головка не бо-бо?

– Отстань от него! – нарушила обет молчания Шелестова.

Я воззрился на нее. С чего это мы такие жалостливые?

Мила хотела еще что-то сказать, даже начала: «И вообще…» – но осеклась.

– Жалеешь, значит. – Я зло прищурился. – Зря! Между прочим, это по его милости мы в такой заднице оказались, что даже не представляю, как мы из нее выберемся. И когда. И выберемся ли вообще.

– Должны, – сказала Мила.

* * *

– Похоже, ты за нас уже все решил. – Чистый был мрачен.

– Так ты против? – удивился Полуяров.

– Конечно. Игрушки все это. Клады, пираты, Плевако, жулик какой-то из прошлого века.

– Из позапрошлого, – вскинулся Козлов. – И Кудриянов был не жулик!

– А мне по барабану. Захотелось в казаки-разбойники поиграть – ваше дело, но мы-то тут при чем?

– Постой, – теперь уже вскинулся Федор. – Мы же одна команда!

– С чего ты взял? – Чистый скрестил руки на груди, что на языке жестов означает «плотная защита». – Мы что, клады искать подряжались? Нет. Только лодку перегнать. Да ты понимаешь, что это противозаконно? Кому эти острова принадлежат? Португалии. А мы куда идем? В Касабланку. Вот нас португальцы и спросят: а что это вы, любезные, на наших островах делаете? Шли в Марокко, а оказались у нас.

– Острова необитаемы, – вклинился с уточнением Козлов. – Это заповедник.

– Тем более! В заповедник лезть – еще один закон нарушать. До кучи. Нет, ребята, я в тюрьму не хочу. Пусть даже самого высокого европейского уровня, а не хочу. И Джон не хочет, так ведь?

Чистый явно надеялся на немедленную и безоговорочную поддержку, но Джон не торопился с ответом. А когда заговорил, сказал не совсем то, что ожидал от него Костя.

– Вообще-то, дело это стремное. Можно нарваться на крупные неприятности. Но ежели соломку подстелить и по уму провернуть, может и выгореть.

– Андрей, а ты что думаешь? – взглянул на меня Чистый. Половинчатость ответа шкипера привела его в бешенство, и он прилагал огромные усилия, чтобы держать себя в руках.

– Мне насчет соломки понравилось, – сказал я. – А еще мне представляется, что о ней уже позаботились. Ну-ка, Федор, выкладывай, что у тебя там… с сеновалом.

– Да есть кое-что, – заулыбался Полуяров. – Моя вина. Просчитался. Надо было сначала растолковать в подробностях, что мы с Петькой придумали, а уже потом вас в неудобное положение ставить. Короче, так. О кладе капитана Кидда мне Петя рассказал еще в Москве. Как услышал, что я яхту покупаю и с Карибского моря ее в Касабланку погоню, так и выложил. И про карту все объяснил, ну, как она к нему попала. Знаешь, Костян, когда Петя напоследок сказал: «Вот бы выкопать!» – у меня реакция была в точности, как у тебя. Я его на смех поднял. Было такое?

– Было, – подтвердил Козлов.

– То-то и оно. Однако идейка в голове застряла, и чем больше я ее так и сяк вертел, тем больше она мне нравилась. Чем, спросите? Своей осуществимостью! Ведь все на самом деле просто, как мычание. Острова Селваженш действительно необитаемы. И почти по курсу. Что мы к ним направляемся, определить можно только по GPS. Так ведь навигатор и отключить можно! Тихонько подходим, тихонько высаживаемся и быстренько копаем, благо место нам известно.

– А дальше что? – спросил Чистый.

– Два варианта. Первый: клада нет. Мы возвращаемся на яхту и спокойно отправляемся своей дорогой. Милях в двадцати включаем приборы, появляемся на экранах, а на возможные вопросы отвечаем, что были небольшие неполадки со связью, но, слава Богу, все исправили. Второй: клад есть. Мы включаем приборы и запускаем в эфир MAYDAY. Когда появляются спасатели, мы предстаем перед ними в роли потерпевших кораблекрушение – яхту придется немного покалечить, без этого не обойтись, – и с кладом капитана Кидда у ног. Мол, случайно нашли, и что нам за это будет? А будет по португальским законам немало, я выяснял. Столько, что и тебе, Андрюша, на яхту хватит. И Джон сможет свое дело открыть. Всем перепадет. Но Козлову и мне поболе, чем другим, как идейным вдохновителям, это справедливо. Согласны?

– С чем? – спросила Шелестова.

– Для начала, с такой дележкой.

Все промолчали.

– Молчание – знак согласия. А теперь, друзья, согласны ли вы предпринять некую авантюрную вылазку, ничем особо не рискуя, однако, имея шанс весьма и весьма пополнить свои банковские счета?

– У кого они есть, – буркнул я. – В общем, так. Что бы ты ни говорил, Федя, а Джон прав – дело скользкое. Но я согласен. Только уговор: если найдем, действительно вызываем спасателей, а не вывозим клад втихую. Как бы ни хотелось. Насчет тюрьмы Костя верно говорит: я тоже туда не хочу.

– Я – «за», – сказала Мила.

– Я тоже, – присоединился к нам Джон, стараясь не встречаться взглядом с Чистым. Выглядело это странно, точно шкипер, прежде чем ответить, должен был у Кости разрешения спросить. А не спросил Дудникофф потому, что догадывался: разрешения не будет.

– Остался ты, Костя. – Полуяров продолжал улыбаться, уверенный в своей победе. – Что скажешь?

Отступать Чистому не хотелось, но, очевидно, остаться в одиночестве – «А Баба-Яга против!» – ему не хотелось еще больше. Он уже не держал руки, защищаясь, скрещенными на груди. Но пока не знал, куда их деть. В подвешенной к бортику кокпита сумке лежала ручка от лебедки=»мельницы», ее Костя и достал. Повертел, словно гадая, что это штукенция делает на борту яхты, все лебедки которой работают от гидравлики. А чего тут гадать: для страховки она, чтобы в случае чего крутить вручную. Повертел, сунул обратно в сумку и сказал:

– Уговорили, я тоже согласен.

– Ура! – подвел черту Федор. – Меняем курс!

Козлов пропел дребезжащим козлетоном:

– Белый парус надежды!..

Тут уж я не выдержал – оборвал:

– Петь, хочешь – пой, но, умоляю, что-нибудь другое. Хотя бы «Пятнадцать человек на сундук мертвеца».

– Йо-хо-хо, и бутылка рома! – радостно заорал Козлов.

Все рассмеялись.

– И почему это по моей милости? – оскорбился Федор.

В этом он был прав, а я… я перегнул. Но интересно, если бы Чистый уперся, как бы тогда поступил Полуяров? Неужели отказался бы от своих кладоискательских планов? Ой, сомневаюсь я.

– Оставим, – чувствуя шаткость своей позиции, пошел на попятный я. – Где карта?

– У Козлова, – удивился моему вопросу Федор. – Как думаешь, где он?

– Если он жив, то искать его нужно там, где крестик на карте. Я так думаю.

– Ну… – неуверенно протянул Полуяров.

– Другие предложения есть?

– Есть, – сказала Шелестова. – Надо Джона сюда перенести.

– Это во вторую очередь, – отрезал я. – А в первую надо думать о живых. Или хотя бы о потенциально живых. Но лично я верю, что Петька жив, и вам верить советую Федь, ты помнишь, где это чертово место, ну, где крестик? Ты же карту видел, рассматривал, это нам Козлов ее только мельком показал.

– Ну… – опять завел свою шарманку Полуяров.

– Вспомни!

Федор закатил глаза к небу, но не для того, чтобы полюбоваться парящими там буревестниками или редкими кучевыми облаками, – он вспоминал. Потом он посмотрел налево, направо и, сориентировавшись, вытянул руку в указующем жесте:

– Вон гора, видите?

Он показывал на гору, у подножия которой мы с Шелестовой были сегодня утром.

– Если идти с юго-запада, там есть расщелина. Перед ней две скалы, как ворота. В расщелине пещера. В пещере клад. Он закопан, но неглубоко, на полштыка лопаты, на 15 дюймов, как утверждал Мюррей.

Я прикинул расстояние: где-то километра два, всего-то. И даже как-то обидно стало: мы с Шелестовой кружили вокруг да около, а возьми чуть в сторону, как раз у той расщелины бы и оказались. А где расщелина, там и пещера с золотом и Козловым. Хотя, скорее, только с Козловым. Потому что, если бы все было так просто, то клад Уильяма Кидда давно бы нашли. Впрочем, опять же не факт. Ну, пещера, с какой стати в ней копать? Да и мало ли здесь пещер!

– Тогда прогуляемся, – сказал я и позаботился о товарищах: – Мила, пойдешь?

Помнится, отправляясь утром в наш первый вояж по острову Селваженш, я задал такой же вопрос, и Шелестова ответила категорическим «да».

– Да, – сказала она и на этот раз.

– А ты, Федь, возьми себе что-нибудь перекусить.

– Да я уже, – успокоил меня Полуяров и вытащил из кармана огрызок колбасы. И ей-ей, это был остаток той самой «палки», которую глодала на «Золушке» наша сердобольная Мила.

– А ты еще возьми!

Федор послушно выудил из пакета пачку печенья. Потом снял непромоканец.

Шелестова осталась в своей мокрой бирюзовой «пуме», совсем о здоровье не думает.

Мы пошли по берегу. Чтобы не быть обгаженными чайками-сагарраса, с запасом обогнули их птичий базар. А вот и откос, по которому я скатился на «пятой точке», невольно явив миру останки немецкого матроса.

– Там она, мумия, – сказал я Федору.

Полуяров любопытства не проявил – слегка повернул голову и тут же вновь уставился себе под ноги.

– Ты чего, Федь?

– Проклятие, – проговорил тихо Полуяров.

– Что?

– Проклятие!

Не был я уверен, что с Козловым все в порядке. Потому и сдержался. А так хотелось ругнуться! Потому что это все Петя. Сначала пугал нас сольным исполнением песни про белый парус и черный парус, потом принялся проклятием стращать. Якобы, настигнет оно каждого, кто возжелает пиратских сокровищ.

Впервые о проклятии Петя упомянул на следующий день после того, как «Золушка» взяла курс на острова Спасения. Все-таки Козлов был со сдвигом. С маленьким или большим – это как посмотреть. И от обстоятельств зависит. К примеру, есть люди, которые перед взлетом начинают доверительно сообщать соседу последние данные по статистике авиакатастроф, а когда самолет выкатывается на рулежку, с умным видом роняют фразы, типа: «Что-то мне не нравится, как правый двигатель работает, да и закрылки почему-то не шевелятся». С точки зрения соседа, такой «знаток» достоин четвертования, и его сумасшествие не может служить фактором, смягчающим вину. Но если подобные речи слышишь где-нибудь на даче – за чайком да шашлычком, тут можно и отмахнуться от назойливого любителя печальной статистики, ну, переутомился человек, ему посочувствовать надо.

Петя Козлов был из этой когорты доброжелательных психопатов. Он не жалел красок, расписывая беды и несчастья, которые пали на голову тех, кто осмелился посягнуть на тайну острова Селваженш-Гранди. Куда там проклятию Тутанхамона! Там горести и болезни поразили тех, кто нашел гробницу и вошел в нее. А в случае с кладом Уильяма Кидда, зло выкашивало всех еще на подступах к сокровищу. Корабли тонули, люди травились консервами, кто-то попал под лавину, среди алчущих пиратского золота постоянно вспыхивали ссоры, часто доходило до поножовщины и стрельбы. И только одного «копателя» – Афонсо Коэльо с Мадейры, проклятие до поры обходило стороной. Но и тот, в конце концов, стал его жертвой – умер. Помню, я спросил Козлова, сколько лет было достопочтенному сеньору Коэльо, когда он вверил душу свою Господу. «Шестьдесят девять», – ответил Петя, посмотрев на меня осуждающе. «Пожил, значит», – сказал я.

Видя, что я пребываю в тисках сомнений, Козлов переключился на Полуярова, последнего прилежного слушателя. Еще до меня Петю с его «страшилками» последовательно отфутболили Джон, Мила и Чистый. А Федор внимал и как-то даже попенял Козлову, что не знал о проклятии раньше. Знал бы – не ввязался в такое опасное предприятие. «Это вряд ли, – помню, подумал тогда я. – В Москве ты над этой чепухой посмеялся бы и посоветовал другу Пете пить валельянку»

Джон терпел это безобразие долго, но все же не выдержал и на правах шкипера приказал Козлову отставить разговорчики, смущающие незрелых членов экипажа. Петя на эту гневную филиппику ответствовал, что он так шутит. «И шуточки тоже отставить!» – рявкнул Дудникофф.

Что было делать Козлову? Пришлось помалкивать. Однако зубы дракона были брошены в пашню, и вскоре дали ростки. В шторм Полуяров все время говорил о проклятии, и все наши попытки его образумить оказывались тщетными. Дошло до того, что владелец «Золушки» потребовал прекратить поход за сокровищем и идти в Касабланку. Тут даже Козлов бросился его увещевать, клятвенно заверяя, что нет никакого проклятия и никогда не было, это он развлекался. Уговорить Полуярова мы уговорили, но дальнейшие события показали, что в рассказах Козлова и впрямь что-то присутствует, что-то мистическое и зловещее. Бывает же: пальцем в небо – и в яблочко.

– Нет никакого проклятия, – напомнил я Федьке о признании Козлова. – Петька все выдумал.

– Это он сказал, что выдумал, – покачал головой Полуяров. – Чтобы назад не повернули. А проклятие есть!

– Мил, ну, хоть ты ему скажи!

Шелестова, шедшая чуть позади нас, догнала Федора и положила ему руку на плечо:

– Не бойся. Скоро все кончится.

На моих щеках вспухли желваки. Успокоила, называется!

Федор хлюпнул носом и повторил:

– Скоро все кончится… Костя мертв, Джон мертв. Яхта на камнях. Выпить нечего.

На мой взгляд, предложенный ряд был неравноценным по степени драматичности слагаемых. Однако впечатление производил, и, прежде всего, своей незавершенностью. Потому что нам еще Козлова найти надо – и желательно живым, а затем самим из этой передряги в целости вывернуться.

– Так, – сказал я. – Здесь разделяемся и идем к горе.

– Зачем нам разделяться? – насторожился Полуяров.

– Чтобы быстрее Петюню нашего отыскать, – терпеливо объяснил я. – Дистанция двадцать метров.

И мы пошли к горе.

Мила шагала слева от меня, Полуяров – справа. Сначала мы именно что шагали, но скоро подъем стал круче, все чаще путь преграждали базальтовые глыбы и причудливые нагромождения камней. Дистанцию пришлось сократить до десяти метров, вернее, она как-то сама собой сократилась.

Нам потребовалось минут двадцать, чтобы добраться до скал, если и похожих на ворота, то весьма отдаленно, и расщелины. Которая на самом деле расщелиной не была. Ущельем тем более. Наверняка у вулканологов есть для подобных образований специальный термин, мне же «расщелина» показалась похожей на овраг. А будь она поуже и не такой глубокой, это и вовсе была бы канава.

Еще двадцать минут ушло на то, что пройти «овраг» от «устья» до «истоков». Ни Козлова, ни пещеры мы не обнаружили.

– Петя! – закричал я, сложив ладони рупором.

Нет ответа.

– Петя! Ау!

Тишина. Только море шумит вдалеке. Только чайки кричат в вышине. Пиит, блин.

– Что будем делать? – обратился я к моим спутникам.

Вид у Полуярова был совсем затравленный. От него мне совета не дождаться.

– Может, это не та расщелина? – сказала Шелестова.

– Может быть. Тогда поищем другие.

Вернувшись к «устью», мы повернули налево. Мы снова двигались, выдерживая дистанцию в двадцать метров. Впереди появилась очередная скалистая гряда, и я подумал, что за ней может быть еще один «овраг».

И тут я услышал крик:

– Не подходи! Не подходи ко мне!

Это кричал Козлов. И кричал он Шелестовой. Я кинулся к Миле.

Петя сидел на дне ямы – не рукотворной, как на берегу, а явно природного происхождения. Когда рядом с Шелестовой, застывшей на краю ямы, появился я, Козлов завопил снова:

– Нет здесь никакого золота! Нет! Нет!!! Не убивайте!

Вот еще новость.

– Никто не собирается тебя убивать, – заверил я Петьку, но мой голос лишь подстегнул его:

– Вы пришли за картой! Я знаю! Вот карта! Берите!

Козлов выхватил из-за пазухи вчетверо сложенный лист и кинул его в мою сторону. Лист затрепыхался в воздухе и упал обратно на дно ямы.

– Мы пришли за тобой, – со всей возможной теплотой сказал я. – И нужен нам ты, а не карта.

– Не убивайте! – снова заорал Козлов, превратно истолковавший мои слова.

– Да пошел ты, Петя! – вскипел я и сказал Миле. – Хрен с ним. Пусть валяется. Главное, что живой.

Шелестова повернулась и пошла к Федору, который оставался там, где застал его крик Козлова. По-моему, Полуяров даже присел от испуга.

Я последовал за Милой, но остановился, когда мне в спину ударились слова:

– Андрей! Это она убила! Я знаю! Я видел!

Видел он. Я не видел, но тоже знаю. Да, убила, ну, так было за что.

* * *

– Я не хотела его убивать, – сказала Мила.

Мы снова были на берегу. Сидели, пили, ели. Я, Федор и Шелестова. Козлов расположился в отдалении. Я отнес ему чипсы, бутылку воды и несколько «лепестков» плавленого сыра в вощеной бумаге. Петька с такой жадностью набросился на еду, что мне стало совестно за свое поведение. Грубовато я с ним все же. Но, честно скажу, любезничать не было ни сил, ни желания. Да и к тому же, из такого сумеречного состояния, в каком пребывал Козлов, надо выдергивать, как вырывают зуб, решительно и не миндальничая. Ну, я и расстарался.

Когда Петька швырнул нам вдогонку слова, превращающие Людмилу Шелестову, даму приличную во всех отношениях, в закоренелую преступницу Милку-Яхтсменку, я повернул назад. А Мила даже шага не замедлила… Федька же, по-моему, так ничего и не понял. Тормознуло его, видно, после всего пережитого.

Я прыгнул в яму. Козлов пытался мне что-то сказать, но я перебил его:

– Знаю, Петя, знаю. Все знаю. Только не убивала она его. То есть это у нее случайно получилось. Может, она тебе этим жизнь спасла. Не думал об этом? А ты подумай, мон шер. Есть, о чем.

Я говорил быстро, не давая Козлову ни ответить, ни осмыслить услышанное. Я хотел вышибить из его головы лишние, случайные мысли и поместить вместо них мои собственные. Потому что, в отличие от некоторых, у меня голова в норме. Я могу рассуждать здраво, и вот доказательство тому: я давно понял, что это Мила ударила Чистого. Убила… Я даже понял, почему она это сделала. Я не знал одного: был ли Петр Козлов заодно с Чистым и Джоном? Вроде бы все говорило за то, что Петька понятия не имел о том, чем они промышляли, помимо мирной перегонки подержанных яхт из Нового Света в Старый. Но полной уверенности у меня не было, и развеять сомнения мог только сам Козлов: если живой – значит, ни при чем он; если пропал или мертвый – значит, Мила и ему врезала по голове, сообщнику. Только скрывает это. И кто ее осудит за эту скрытность? Не я.

– А ты чего здесь расселся, а, Петя? – продолжал я терзать мозги Козлова. – Что ты здесь не видел? Камни и камни. Ты чего на «Золушку» не вернулся?

– Боялся.

Ага, вот и голос уже другой – без сумасшедшинки, и глаза другие – без нее же.

– Милу боялся? Ну, это ты зря.

– Я думал, – схватил меня за руку Петька, – что мы с ней вдвоем на всем острове. Ну, может, еще Джон. Я думал, что отпустила она меня, чтобы я ей золото Кидда принес. А я его не нашел. Искал и не нашел. Потом ногу подвернул… А если бы нашел, то она бы меня убила, чтобы все себе взять. Понимаешь, это из-за золота все. Они его себе забрать хотели.

– Кто?

– Чистый и Джон. И Мила. А потом разругались, не поделили. Чистый Миле что-то говорил, говорил, а потом она его… А Джона уже не было. Чистый сказал, он за Федором побежал, и сказал, что Джон его догонит, что не жить Федьке. Но это еще до того было, как Мила… А потом она мне… А я ей…

Козлов начал путаться, глаза его закатились, и я поспешил снова взять инициативу в свои руки:

– Понял я, Петя, понял. Но ты успокойся, все самое страшное позади. Скоро за нами прилетят спасатели, может быть, даже на голубом вертолете. Пойдем отсюда.

– Я не могу.

– Почему?

– Я не могу! У меня нога.

– А я тебе помогу.

– У меня нога!

– А ну вставай, – заорал я. – Хочешь, чтобы я тебя на своем загривке пер? Не выйдет. Вставай, сучий потрох!

Козлов зашевелился, попытался встать и не смог. Смотри-ка, действительно, нога. Придется помочь.

– Больно, – скулил Петька.

Мы выбрались из ямы. Точнее, я его вытолкал.

– Идите, – крикнул я Шелестовой и Федору. – Мы за вами.

Ковыляли мы долго. Я ругался сквозь зубы. Козлов охал и ахал. Его рука, неожиданно цепкая, ни на секунду не отпускала мое предплечье.

Метрах в пятидесяти от нашего импровизированного бивуака – с пакетами, уже полупустыми, с разодранными обертками и валяющейся на камнях одеждой, – Петька вдруг уперся.

– Дальше не пойду.

– Не валяй дурака.

– Не пойду!

Как я ни старался его образумить, Козлов стоял на своем, вернее – сидел на своем. Потому что наконец-то отпустил меня и со стоном рухнул на землю.

– Ну и черт с тобой!

Я направился к Федору и Миле, но по мере того, как приближался к ним, шел все медленнее, медленнее… Мне положительно не нравилось то, что я видел. Пожалуй, опасения Козлова были не безосновательными. Полуяров стоял на коленях и что-то жевал. Но это ладно. Рядом с пакетом, из которого он выуживал то ли крекеры, то ли галеты, лежала моя дубинка-черенок. А в руках у Милы было ружье для подводной охоты. Наконечник гарпуна ненавязчиво смотрел в мою сторону.

Как-то это все было неприятно. И почему-то мне отчаянно захотелось дать задний ход. Но гордость не позволила. Или тупость.

– И что дальше?

Я стоял перед ними и ждал чего угодно – от стрелы в глаз до предложения присоединиться к трапезе. Но больше, все же, первого.

– Что он тебе наплел? – спросила Шелестова.

– Кое-что.

– И что ты намерен делать?

Я задумался, затем признался:

– Была бы ты помоложе, я бы тебя отшлепал. За игры с оружием, пусть и подводным. Но ты у нас, Мила, человек взрослый, поэтому рукоприкладство я себе позволить не могу. Я лучше тебя выслушаю.

Шелестова опустила ружье. Я хотел сказать, чтобы она того, поаккуратнее, чтобы не нажала ненароком спусковой крючок. Наконечник стрелы почти касался ее ступни. Только еще одного калеки нам и не хватало. Хотел сказать и не успел, Шелестова меня опередила:

– Этого я и хочу. Чтобы ты меня выслушал. А потом можешь поступать так, как считаешь нужным.

– Насколько ты мне это позволишь, – сказал я, показывая глазами на ружье в ее руках.

Шелестова вдруг засмеялась:

– Да это я убрать хотела, а то еще выстрелит, а тут ты подошел.

Так я ей и поверил! А Федор просто так рядом с дубинкой расположился. Хотя бывает, все бывает…

– Можно присесть? – вежливо осведомился я.

– Присоединяйся, – прошамкал-прожевал Федор.

Расстелив на камнях свою куртку, я сел и приготовился слушать.

– Я не хотела его убивать. – Шелестова тоже села, подтянула колени и обхватила их руками. – Так вышло. Когда ты вытащил Козлова в кокпит, я последовала за вами и увидела, как ты падаешь за борт. Я закричала, и тут он меня ударил. По лицу.

– Чистый? – сморозил я откровенную глупость. Ну, не Козлов же.

– Да. И тебя тоже он.

– С этим ясно. Интересно – чем.

– Биноклем.

Так вот почему бинокль сложился, подумал я, вспомнив, как утром мне пришлось раздвигать зрительные трубы и подстраивать окуляры. Хорошо, что бинокль на «Золушке» из новых, сплошь пластмасса, а то прежде их такими делали, что гвозди можно забивать. И головы колоть, как орехи.

– Он и Петю ударил. Ногой. В живот.

Голос Милы звучал ровно, без модуляций. Видно, перегорела. Вообще, о многом из того, о чем она рассказывала, я либо знал, либо догадывался. Но теперь, благодаря Шелестовой, картина обретала цельность и стройность. Социалистический реализм шел на смену поп-арту.

Затолкав Милу и Козлова в угол кокпита, Чистый предупредил, чтобы они не дергались, иначе отправятся за борт. Говорил Костя спокойно, только громко, перекрывая шум волн и ветра, и от этого спокойствия Миле стало так страшно, что она, даже если бы захотела, не смогла бы пошевелить ни рукой, ни ногой. Что касается Козлова, то он вообще ничего не соображал, его словно… выключило.

Чистый говорил, что все было на мази, все шло отлично, пока на горизонте не появилось это проклятое золото. Говорил, что если бы не Полуяров с его завихрениями и не Козлов с его картой, мы бы спокойно дошли до Касабланки, он бы сдал груз и улетел в Москву. Счастливый и богатый. А вместо этого он здесь, на этом треклятом острове, и скоро появятся спасатели, и у них появятся вопросы, а потом вопросы появятся у заказчиков, оставшихся без товара, им-то он что скажет?

Мила стала сбиваться с пятое на десятое, и я решил, что пора вмешаться, тем более что Федор смотрел на нас совершенно очумелыми глазами. То, что было понятно мне и Шелестовой, для него было лишено причинно-следственных связей.

– Понимаешь, Федя, – сказал я. – В Кофреси, перед отплытием, Чистый взял на борт кое-какой груз. Энное количество банок говяжьей тушенки. Я случайно узнал об этом, но значения не придал. А зря. Иначе не был бы так беспечен. Дело-то подсудное! Вот чем Костя у твоего папаши занимался? Детскими товарами? Памперс сюда, соску туда. Да, конечно, в огромном количестве, а все-таки соски да памперсы. Унизительно для бизнесмена с его амбициями. Впрочем, я могу лишь предполагать, что заставило его пуститься во все тяжкие. Может, и амбиции, а может, жадность, или он просто хотел вывернуться из-под руки твоего отца, а заодно избавиться от необходимости быть при тебе нянькой. Может, ему это уже невмоготу было – холуйствовать и опекать. Короче, думал Костя, думал и решил подзаработать торговлей наркотиками.

– Чем? – задохнулся Полуяров.

– Наркотиками, Федя, наркотиками. Какими – не спрашивай, потому как я в этой дряни не разбираюсь. Крэк, кокаин, «китайский белок» или еще какая зараза, не суть. Конечно, Костя не собирался становиться мелким драгдилером и самолично сбывать порошок исколотым нарикам. Не его масштаб. Опять же мне неизвестно, как он вышел на оптовых поставщиков или даже на производителей. Но вышел как-то, и им понравилось его предложение. Сколько Джон перегнал яхт через Атлантику по заказу Чистого? Пять? Уверен, на каждой из них был изрядный запас банок с тушенкой. Только не совсем обычных, а с двойным дном. Две трети объема – мясо, одна треть – дурь. Был такой неприкосновенный запас и на «Золушке».

– Я ничего об этом… – залепетал Федор.

– А причем тут ты? Знали только Джон и Чистый. И все прошло бы без сучка, без задоринки, если бы не вы с Козловым и клад капитана Кидда. Помнишь, как Чистый упирался, не хотел идти на Селваженш-Гранди, как надеялся, что Джон его в этом поддержит? Но шкипера обуяла алчность, ну, Костя и сдался. Подумал, наверное, авось выгорит дельце, вот и двойной доход.

– Он Джона по всякому крыл, – подала голос Шелестова, подтверждая мои умозрительные построения.

– Значит, не ошибаюсь, так все и было, – сказал я. – Но Чистому не свезло. Шторм этот, винт сорвало, «Золушка» на камнях. А Мадейра недалеко, спасатели прибудут быстро, начнут осматривать яхту на предмет, можно ли ее на воду сдернуть, вдруг чего не то найдут? Заподозрят чего? Португальцы вообще въедливые, обычных яхтсменов трясут, как груши, а уж нас потрясти – сам Бог велел. Вообще-то, если разобраться, ситуация была не так катастрофична, как представлялось Чистому, и все бы наверняка обошлось, но у Кости, что называется, ум за разум зашел. Чистый решил, что надо срочно избавиться от груза, но вокруг было слишком много свидетелей. Значит… Значит, надо проредить экипаж. Это он послал Джона на бак. И кормить бы тебе, Федя, рыб, если бы не твоя счастливая звезда. Второй раз леди Фортуна улыбнулась тебе, когда Джон свалился в ров и раскроил себе череп. Потом из каюты появился я, и Костя саданул меня по затылку.

– А Мила? Козлов? – спросил Полуяров.

– Резонно, – согласился я. – Но ведь кем-кем, а законченным идиотом Чистый не был. «Поплыл» – да, законченным подонком был – тоже да, но не идиотом. Он же не настолько с ума соскочил, чтобы не понимать: гибель двух человек при кораблекрушении еще могут списать на трагические обстоятельства, а вот смерть четырех из шести – это уже перебор. Чем убивать, проще запугать. Козлов – рохля. Мила как-никак девушка.

– Как-никак? – криво усмехнулась Шелестова.

– Кто скажет, что ты юноша, пусть первый бросит в меня камень, – ответил улыбкой я. – Теперь ты. Что дальше было?

Шелестова вмиг посерьезнела:

– Чистый стал выносить банки и бросать их в воду. Подальше от «Золушки»

Я кивнул:

– С этим тоже ясно. Концы – в воду. Улики – туда же. – И тут меня осенило: – А может, рассчитывал вернуться за ними. Или прислать кого. Хотя, нет, вряд ли. Первый же шторм или выбросит банки на берег, или утащит их на глубину. Чистый что-нибудь говорил при этом?

– Он все молча делал, остервенело. – Мила поежилась: – Так страшно было.

Я подхватил:

– Одна банка у него в руках развалилась. Но Косте было уже не до этого. Теперь его занимали приборы. Он их крышкой от ящика с навигационными инструментами уродовал. Хотел аккуратненько – так, чтобы выглядело естественно, словно при крушении побились, но аккуратно не получилось. Торопился очень.

– Они же были отключены, – сказал Федор. – Приборы.

– Верно. Но нужно было разбить, вывести из строя. А то примчатся спасатели и спросят: чего ж вы медлили, почему сразу не сообщили, что дело швах? И что бы Костя на это ответил? Что владелец судна, покойный господин Полуяров, хотел втайне высадиться на остров и поохотиться за пиратским кладом? Так, что ли?

Федор понурился, а я продолжил:

– Но есть тут одна тонкость. Все средства связи Чистый уничтожить тоже не мог. Причем он не брал в расчет спутниковый телефон, который был у Джона. Тот ведь бросился за тобой, очертя голову, а спутниковый телефон вещица капризная, она бережного отношения требует и к морским купаниям не расположена. Нет, Чистый должен был сохранить какой-нибудь из приборов. И лучше всего на эту роль подходил аварийный радиобуй, имевшийся на спасательном плоту. Пока плот на борту, буй молчит, когда плот сбрасывают на воду – включается. Буй можно включить и вручную. Короче, на лицо идеальный вариант объяснения, почему буй не работал до кораблекрушения и почему заработал потом. Просто уцелевшие члены экипажа не сразу, но все же сообразили, что надо активировать аварийный передатчик. Но даже не эта «идеальность» убеждает меня, что Костя оставил в целости именно радиобуй. Красноречивее другое: когда я полез за буем, то оказалось, что на плоту его нет. Или я невнимательно смотрел, как считаешь, Мила?

Шелестова тряхнула головой, убирая с лица упавшие на него волосы.

– Это я его взяла. И спрятала среди сложенных парусов. Но это потом, после того, как я ударила Чистого. Мне было очень страшно, но страх прошел, когда у Кости началась истерика. Джон все не возвращался, и это выводило Чистого из себя. Он уже не молчал, он проклинал всех: тебя, Джона, Федора, Козлова, меня. Потом открыл люк моторного отсека и стал увечить дизель.

– Нервы, – сказал я. – Это все нервы. Он страховался. Нет тока, нет и связи.

Мила, казалось, была недовольна тем, что я ее перебил, поскольку была готова перейти к главному.

– Когда я услышала, как он ругается, когда увидела, как суетится, я поняла, что он тоже боится. И я как-то сразу успокоилась, хотя и подумала, что в таком состоянии он может изменить свои планы относительно нас с Козловым. И все равно – успокоилась. Просить его о чем-то, уговаривать было бесполезно, и я его ударила.

– Чем? Тоже биноклем?

– Нет. Ручкой от лебедки. Сумка с ней как раз у меня под рукой была. Чистый ко мне спиной стоял, и я ударила его по затылку. Костя повалился на бок, на палубу, и скатился в воду.

– Спасать его ты, конечно, не кинулась.

– Может быть, и кинулась бы, но в меня вцепился Козлов.

– Так, а этот чего хотел? – я посмотрел на Петю, продолжавшего пить и закусывать.

– Он рехнулся. Просил не убивать его. Обещал отдать мне все золото капитана Кидда. Я пыталась его успокоить, но он не слушал, у него на языке и в мозгах было только одно – золото. Он обнимал мои колени, кричал. И я сказала: делай, что хочешь! Я думала, он успокоится, а Петя прыгнул в воду и рванул к берегу. Я звала его, но он даже не оглянулся.

– Картина маслом, – процитировал его киноначальника одесского УГРО Давида Гоцмана. – Остались последние мазки. Что ты сделала с ручкой лебедки?

– Кинула в воду.

– Почему не включила радиобуй?

– Я не сразу о нем вспомнила. А когда вспомнила, Козлов был уже далеко.

– А причем здесь Козлов?

– Я подумала: что он скажет спасателям? Я ведь не знала, что он уяснил из случившегося, что осталось в его памяти, а что прошло мимо. Вдруг там такая чехарда, что он во всем будет винить меня – во всех смертях, во всех бедах. Как мне потом отмыться? И я подумала: что надо сначала поговорить с ним, а уж потом…

– Но сейчас-то буй работает?

– Я включила его, когда мы с Федором вернулись на берег. Он вон там.

Шелестова показала на большой камень, который с трех сторон омывала вода.

– А принесла ты его туда…

– …после того, как вытащила тебя. Я ведь тебя, Андрей, тоже не сразу заметила. Тебя за камни унесло, а уж потом к берегу прибило.

Я задумчиво кинул в рот несколько орехов в шоколаде.

– Какие же вы, женщины, все-таки коварные существа, – с горечью проговорил я. – Умеете наводить тень на плетень. И врете так легко, что аж завидно. Как ты утром сказала? «Напомним о себе миру». Знала, что сделать это мы не сможем, а сможешь только ты. Но ведь сказала!

– Я ждала, что вернется Козлов, – угрюмо и как-то потерянно произнесла Мила.

– А что может с победой и окровавленными руками вернуться Джон, ты это в расчет не брала?

– Сначала я о нем просто забыла, а потом, уже утром, подумала, что если он до сих пор не вернулся, значит, что-то случилось. К тому же, мне интуиция подсказывала, что он не вернется.

– А что тебе интуиция подсказывает насчет того, что мы с Федором, а может, и с Петей, если очухается, расскажем португальским служителям порядка? Ведь они станут допытываться, что здесь произошло. Что мы расскажем, Федор?

Полуяров был притихший, даже пришибленный какой-то. Во время нашего разговора с Шелестовой он почти рта не раскрывал, только переводил глаза с меня на Милу, с Милы на меня. Мой вопрос заставил его вздрогнуть. До этой минуты, так уж получилось, все решения принимались за него, они от него не зависели, он был слушателем – и только. Теперь положение изменилось. Я предлагал ему разделить ответственность. Как решим, так и будет. С Милой и нами.

– Значит, они скоро прилетят, – начал он неуверенно. – Спасатели. Надо обсудить, что мы им скажем. – Он помолчал. – Хорошо, что мы не тронули Джона. Очень натурально смотрится.

У меня отлегло от сердца. Правильным путем идете, товарищ!

– А Костя… – Федор посмотрел на холмик, который укрыл Чистого. – Он свою судьбу сам выбрал. Петю вот жалко.

– Должен оклематься, – уверенно сказал я. – Только пусть это произойдет дома, в Москве, так?

– Так. – Федор наклонил голову в знак согласия и сказал Миле:

– А ты молодец. Я бы не смог.

Со стороны моря послышался стрекот мотора. Сначала тихий, он постепенно становился все громче. Вертолет с яркой маркировкой на фюзележе приблизился к берегу и завис над «Золушкой». Потом направился к нам. Через стекло кабины мы видели пилота, который махал нам рукой. Потому что мы махали ему.

Затем вертолет накренился и полетел вдоль берега. Пилот выбирал площадку для посадки. Но места здесь иссеченные, камни да глыбы, на поиски у него уйдет минут десять, не меньше. А потом понадобится еще минут двадцать, чтобы дойти до нас. В общем, полчаса у нас есть. Должно хватить, чтобы мы обо всем договорились. Не хватает еще запутаться в показаниях.

Мы опять опустились на камни. Теперь мы сидели голова к голове, ну, чисто заговорщики. Еще бы Петю сюда, и вся уцелевшая компания была бы в сборе. Но Козлов не обращал на нас никакого внимания. Вытянувшись в струнку, он смотрел вслед вертолету и пел во все горло:

– Белый парус надежды, черный парус беды!

Все вышеизложенное случилось год назад. А кажется, что вчера. Впрочем, иногда мне кажется, что прошло лет десять. А иногда, что этого вовсе не было. Но – было!

С островов Спасения нас переправили на Мадейру, в ее столицу Фуншал. Там мы провели больше недели, отвечая на бесчисленные вопросы дознавателей. В итоге они остались удовлетворены нашим слаженным хором и признали нас жертвами стихии, а Джона Дудникоффа и Константина Чистого – жертвами стихии и стечения обстоятельств.

Мы отправились в Москву. Все четверо. Медики не видели причин отказывать в перелете Козлову. Он вел себя, как совершенно нормальный человек. Его только не надо было спрашивать о том, что произошло в день кораблекрушения. Во-первых, он все равно ничего не помнил – ничегошеньки, как корова языком слизнула. А во-вторых, мрачнел, глаза его наливались кровью, и Петя вновь превращался в тихого сумасшедшего.

В Москве тоже было разбирательство, но протекало оно как-то вяло и не слишком нам досаждало.

Мила занималась своими делами – что-то рисовала, лепила, дизайнерила, в общем.

Федор проявлял чудеса служебного рвения на радость Полуярову-старшему. Останки «Золушки» он продал какой-то фирме из того же Фуншала.

Петя усердно трудился в своем Департаменте природопользования и охраны окружающей среды. О кладах он больше не заикался. Совсем остыл или на время – время и покажет.

Я вернулся в свою редакцию. Мила помогла мне с кое-какой денежной подработкой, так что вкалывал я до седьмого пота. Мне нужны были деньги, и меньше, чем через год, у меня была необходимая сумма. Пятьдесят процентов. Вторую половину внесла Шелестова. Таким образом, мы стали компаньонами, а в ближайшем будущем еще и совладельцами 9-метровгого шлюпа, который под белыми парусами надежды поведем через Атлантику в Европу. Возможно, по пути мы кое-куда завернем…

А не надо швыряться картами! Неужели вы подумали, что я оставил тот вчетверо сложенный лист в какой-то яме на острове Селваженш-Гранди?

2014 г.

Пароход белый-беленький…

Нет, нет, нет. Не до песен мне сейчас. Даже хороших. И не пароход это – катер. Он подходил все ближе, и мне это не нравилось. Категорически.

Хотя в самом катере не было ничего зловещего. Был он весь из себя изящный и явно из дорогих, хотя в ценах на подобные плавсредства я ни черта не смыслю. Но тут все очевидно, ни глаза протирать не надо, ни мозги напрягать. Белый и роскошный.

Благолепную в целом картину портил человек, стоявший на носу катера. И опять же, с виду в нем тоже не было ничего угрожающего: шорты, пестрая гавайская рубашка, и солнце играет на бритой голове. Но в руках у человека был помповый дробовик, ствол которого пялился на нас. Интересно, на кого именно: на меня или моих товарищей по дальнему плаванию? А может, никого конкретно человек на катере не выцеливал, но лично мне от этого уютнее не становилось. И вот почему. Я уже встречал этого бритого стрелка, и последний раз в ситуации драматической, почти убийственной. Отсюда вывод: это не какие-нибудь приблудные пираты, не мужички-мажоры, решившие поиграть в морских разбойников, это не фантастика и не случайность. Нас ждали, нас искали и нашли. И если стоит выбрасывать на пальцах, то лишь с единственным вопросом: нас сразу убьют или погодя? В то, что помилуют, совсем не верилось.

Секунды капали, и катер подходил все ближе. И море было таким… таким…

Я никогда не видел море таким синим.

Это не мои слова. Это сказал Гарри Пиджен. Был такой моряк, американец, он дважды обошел на яхте вокруг света. Между прочим, в одиночку. И давно, в первой трети прошлого века. Нам о нем кэп рассказывал. Так вот этот Гарри как-то воскликнул: «Я никогда не видел море таким синим!» Капитан затруднялся сказать, где именно Пиджен сподобился лицезреть такую синеву, то ли на Средиземке, то ли где-то в тропиках, но слова эти ему запомнились, тронули, хотя кэп и сам не мог объяснить, чем именно. Наверное, искренностью восторга. Сами посудите, плывет человек по воде, по волнам, плывет месяц за месяцем, год, другой, и вдруг: «Я никогда…» – и далее по тексту. Значит, и впрямь цвет был исключительным: глубоким, густым, без примесей и оттенков.

Я спорить не буду, но по мне, так самая синева здесь – в Атлантике, на подходе к Карибам. И не только здесь, но и сейчас, когда море-окиян режет форштевнем снежно-белый дорогущий катер. Это красиво – белым по синему, пусть даже кому-то красота эта покажется гламурно-глянцевой. Это действительно красиво, и если бы не человек с помповиком…

– Врешь, – сказал капитан. – Не возьмешь.

Вот же банальность. Она была бы глупой и пошлой, если бы не капитанский лик – суровый и вдохновенный. И я понял, что фигушки вам, господа нехорошие, нас без хлопот за жабры не возьмешь, мы будем сражаться. Капитан даст мне браунинг!

Шутить в данных обстоятельствах было не слишком уместно даже про себя. Тем не менее я пыжился, как товарищ Бендер, хотя сознавал, что через пару минут – или раньше, или чуть позже, – мне будет не до смеха. Вот шмальнет сейчас этот плохой дядя из своей дуры по беззащитным мореплавателям, и придется нам поднять белый флаг, который ему задарма не нужен, потому что нужно ему совсем другое, и я даже знаю, что именно.

Между тем капитан наш действовал быстро и решительно. Циновка отлетела в сторону, открывая круглый бок «бревна». Я не успел задаться простым вопросом: «Какого хрена?», как в руке капитана блеснул нож. Одно движение, другое, третье. В сторону, вслед за циновкой, полетели ошметки широкой черной изоленты, опоясывавшей «бревно». Под кольцами изоленты был люк. Это я понял после того, как лезвие впилось в неприметную щель, капитан нажал, и крышка отскочила. В «бревне» образовалась дыра – достаточная, чтобы уложить в тайник энное количество пакетов героина. Но, нет, конечно же, нет, дурью кэп не баловался ни в каких смыслах. В тайнике он хранил нечто иное.

Капитан нагнулся так, что подмел бородой «бревно», и запустил в дыру руку. Пошуровал. Не нащупал искомое. Ему пришлось встать на колени и засунуть руку в тайник чуть не до плеча. Наконец лицо его озарилось улыбкой. Он выпрямился, одновременно вытаскивая из дыры какой-то предмет, плотно обернутый хрустящей целлофановой пленкой. Снова в ход пошел нож. Снова влево-вправо полетели клоки, но уже не черные, а прозрачно-серебристые.

Выстрел!

Человек на катере передернул подвижное цевье. Стрелял он не в нас – в сторону, хотя Атлантика тут причем, она перед ним никак не проштрафилась. Ясно было, что нас хотели предостеречь от необдуманных действий, ну, и напугать до кучи. Чтобы, значит, без строптивости и лишних телодвижений. Кстати, это только говорится «дробовик», но стрелять из него можно не только «птичьим просом», как мелкую дробь называют, но и такими жаканами, что мало никому не покажется.

– Merde, – сквозь зубы уронила отважная девушка Мари. И это было так же веско, как «дерьмо» в устах «старогвардейцев» Наполеона, отказавшихся сложить оружие и предать своего императора.

Merde. Прозвучало это хоть и солидно, но как-то… тоскливо, что ли? Эта же тоскливость, от которой шаг до уныния и два до безнадежности, читалась на лице Мари.

Будучи мужчиной, которого половые признаки – и это как минимум! – обязывают быть смелым и решительным, я посмотрел на Мари успокаивающе и покровительственно. Однако это не примирило ее с действительностью. Выражение лица девушки не изменилось, и тем не менее, она вела себя во сто крат достойнее тех девяносто девяти женщин, которых угораздило бы оказаться на ее месте. Ни истерики, ни паники, лишь легкий ужас в глазах. Впрочем, если быть совсем-совсем честным, возможно, взгляд мой был не таким уж ободряющим. Не поручусь.

Короче, Мари была на взводе, взвел свое оружие и капитан. Я услышал, как клацнул «рожок», потом лязгнул затвор. Такие звуки ни с какими не спутаешь.

Я обернулся.

– Еще повоюем, – сказал капитан, поглаживая «калашников».

– Откуда? – спросил я и не получил ответа.

Вот, казалось бы, учит меня жизнь ничему не удивляться, особенно когда дело касается нашего капитана, а поди ж ты, опять удивил, чертяка! Это ж додуматься – автомат с собой прихватить! Где он его достал только? Как уберег от чужих глаз и рук? Да в половине стран, через которые он проходил, за такие дела срок вешают, и немалый! А он сподобился. Будто знал, что здесь, не посреди океана, но около того, «калаш» очень ему понадобится. Потому и рисковал запасливый наш, предусмотрительный.

Ложиться, укладывать ствол на опору, прижимать щеку к прикладу капитан не стал. Должно быть, счел излишним. Он просто стоял, держа «калашников» в полусогнутых напружиненных руках.

Он ждал, что будет дальше.

Ждала Мари.

Я тоже ждал.

Тут было два варианта.

Первый. Стрелок на катере увидит, что не на тех напал, что мы можем и по сусалам. Увидит, крикнет рулевому, и катер отвалит в сторону, чтобы вскоре растаять в туманной дали. «Туманной» – это для красного словца. Светло и солнечно вокруг, лишь у горизонта дымка, марево.

Вариант второй. Стрелок решит продемонстрировать, какой он растакой снайпер. Капитан ему, ясное дело, ответит. Завяжется перестрелка, не обязательно скоротечная, и в этом азартном пулянии друг в друга могут пострадать такие миролюбивые люди, как я и Мари. И за нее, и за себя скажу: не хочется!

Плохой человек на катере пребывал в тяжком раздумье. А может, и не тяжком, откуда мне знать? Спокойно, с автоматом у живота, стоял и капитан.

А катер все приближался.

– Ну, давай! – прошептал я. Терпеть не могу неопределенности. Я за мир, но… война так война!

Человек на катере вскинул дробовик и выстрелил. Если первый раз он специально стрелял «в молоко», то сейчас, думаю, все же промахнулся. Да и мудреное это дело– стрелять с катера, когда палуба «дышит» на волнах. Тут надо паузу ловить в нижней точке амплитуды или верхней. Плюс упреждение, другие хитрости, в общем, задача. Не каждому по плечу и по зубам. Оно и к лучшему. Иначе не просвистела бы пуля где-то в стороне, а легла бы ровнехонько туда, куда требовалось. Но в любом случае налицо casus belli. Вот, надо же, вспомнилось когда-то прочитанное и отчего-то отложившееся в памяти. «Случай войны», как обозначается это в римском праве. Повод для начала активных боевых действий.

Обо всем этом я подумал, скажем так, по касательной, невнятно и неполно, поскольку в полете думать затруднительно. Выстрел еще не раздался, пуля не вылетела, юридические тонкости римского права тихо почивали в пыльных уголках памяти, но за мгновение до этого я понял, что выстрел будет, и будет он скорее всего прицельным. Поэтому я метнулся к рубке, споткнулся о некстати подвернувшийся трос и полетел… Мари летела тоже и туда же. И только капитан продолжал стоять –с автоматом, с седой гривой волос, босой, в шортах, и оттого немного нелепый, и все же непобедимый, как Фастнетский маяк. Есть такая скала и маяк такой есть возле Ирландии, волны его бьют-бьют, а ему хоть бы хны. Вот и капитан высился скалой, маяком, несокрушимый и легендарный, по крайней мере, с явной претензией на последнее. Наш стойкий оловянный солдатик. В звании майора. Пусть и в отставке.

Нехороший человек с ружьем, с головой бритой и блестящей, дернул цевье, досылая патрон.

Мне следовало поспешать. Срочно к Мари поближе. Разумеется, пуля запросто прошьет стены рубки и убьет также запросто, но все какое-никакое, а укрытие. Вот были мы, а вот нас нету. Может, и не было, а?

Я дернулся рачком-рачком и опять опоздал. Сначала не долетел, теперь не дополз. И лишь поэтому увидел, как задергался в конвульсиях «калаш», посылая пулю за пулей.

Капитан не стал размениваться на предупреждения. Типа, отвалите по-хорошему, пацаны, здоровее будете. Не такой он человек, чтобы реверансами себя утруждать и воду пулями месить.

Очередь была экономной, но эффективной. Борт катера запятнали дырки. Пошло трещинами стекло рулевой рубки.

Я был уверен, что обострившееся до невероятности зрение меня не обманывает. Почти сразу же появилось и более веское подтверждение. Катер стал уваливаться влево, и это говорило – на выбор: рулевой либо сдрейфил и крутанул штурвал, либо ранен, а то и убит.

Надо отдать должное человеку с помповиком – не стушевался. Припал на колено, приложился, выстрелил. На этот раз почти точно.

Пуля разбила фонарь. Его мы обычно зажигали по ночам вместо обычных судовых огней. В представлении капитана, они слишком быстро «съедали» аккумуляторы. А этот фонарь бы тем хорош, что яркий и «жрет мало». То есть в море, вдали от оживленных судовых путей, прекрасная замена. Зажигали мы его, понятное дело, не ради глаз услады, а в надежде, что нас не переедет какой-нибудь танкер, идущий лишь ему ведомым курсом. Обычный радар наше «судно» может и не заметить, а тут огонь, авось увидят и отвернут. Наив, естественно, если учесть, что у танкера такая инерция, что даже при «полном назад» его еще пару километров (пардон, миль, мы же в море) вперед тащить будет. Но ведь надежда всегда наивна, верно? Тут главное – верить.

Фонарь разлетелся на мелкие стекляшки. После этого кэп по идее должен был бы воскликнуть: «Ах, ты еще имущество портить!», но капитан остался глух и нем, потому как не кино это, тут в ответ стрелять надо – и побыстрее.

Что и было сделано. «Калашников» опять залихорадило. На белом-белом катере, так неосторожно подставившего борт под пули, появилась еще одна россыпь точек-дырок. Они бежали от носа к корме, и вслед за появлением последней пробоины раздался хлопок. И почти сразу же полыхнуло. Потому что топливные баки на таких катерах не бронированные. Такая досада. Или засада, это уж как угодно.

Стрелок тем временем выпустил еще две пули, являя отменную проворность. И опять промахнулся. Хотя, может, и попал, но если и так, то угодил в предметы неодушевленные, которые не могут корчиться от боли и молить о пощаде.

Языки пламени взметнулись над кормой катера.

Капитан опустил автомат и сказал, найдя меня глазами:

– Тут не стрелять, тут прыгать надо.

Рвануло. Но не сильно, будто примериваясь.

Стрелок затравленно оглянулся, отшвырнул свое ружжо и сиганул через борт в воду.

Боковым зрением я заметил какое-то мельтешение справа. Бесстрашная девушка Мари покинула ненадежное убежище за рубкой и подпрыгивала на месте, пытаясь изобразить что-то каратистское. Обычно подобная эмоциональность была ей несвойственна, но пиковые обстоятельства делали такую чрезмерность простительной.

– Merde! Merde! – выкрикивала она, как заведенная, и теперь это звучало торжествующе и где-то даже жизнерадостно.

Волосы хлестали Мари по щекам. А потом она и вовсе повела себя как девчонка с рабочей парижской окраины – взяла и оттопырила средний палец, адресуя неприличный жест тем, кто еще несколько минут назад мнил себя преследователями и загонщиками.

Теперь их впору было пожалеть, но мне не было их жалко. Совсем. Единственное, что меня занимало, это сколько человек было на катере: двое – стрелок и рулевой – или больше? Или не суть?

В этот момент рвануло по-настоящему. В воздух поднялись разновеликие обломки, помешкали немного, словно раздумывая, падать или еще полетать, и предпочли первое.

Мы смотрели, как обломки падают в океан. Как задирает изувеченную корму катер. Как он погружается, исчезает в мохнатой пене.

Все произошло быстро, очень быстро. Во всяком случае, мне так показалось. Хотя вынужден допустить, что ошибаюсь. Время, оно же резиновое, это еще старик Эйнштейн доказал. Но вот разгладились волны, полопались пузыри, и лишь пенный след на воде указывал место упокоения несчастной посудины.

Стрелок барахтался метрах в двадцати левее. Он махал рукой, призывая на помощь. Видимо, оглушило его, но, скорее, одурел от страха, ведь мы не могли ему помочь, объективно не имели такой возможности, ибо наш «корабль» для спасательных операций не предназначен. Увы.

Или не «увы». С какой, собственно, стати нам спасать человека, для которого мы были мишенью? Пусть других сердобольных поищет, жен-мироносиц. Если найдет.

Наконец стрелок сообразил, что мы – сами по себе, а он – сам по себе, и это его совсем не устроило. Поистине, спасение утопающих дело рук самих утопающих: стрелок бросил бултыхаться и поплыл в нашу сторону. С учетом незначительного волнения и нашей скорости, точнее, почти полного отсутствия таковой, шансы доплыть у него имелись. Но доплыть – этого мало…

Несдержанная не только на жесты, но и на слова девушка Мари прокричала нечто в том смысле, что ты, урод, особо не рассчитывай оказаться среди нас, людей порядочных и цивилизованных. Ты давай в другую строну греби, давай-давай. Дальше Мари понесла полную околесицу, и вскоре я перестал что-нибудь понимать. Одно отметил: ругательства по-французски, даже пресловутое merde, звучат как-то совсем не обидно, почти изысканно, то ли дело по-русски!

«Урод» проигнорировал советы патлатой фурии. Он плыл к нам.

– Что будем делать, кэп? – спросил я. – Подберем говнюка или веслом по башке?

– Отставить разговорчики! – прикрикнул на кровожадный экипаж капитан. – Принимаем на борт и проводим допрос. Со всей серьезностью, но без формальностей. Все скажет! – и рука капитана обласкала приклад «калашникова».

Я понял: капитана интересовали детали. Меня они тоже интересовали, поэтому я не стал настаивать на весле и башке. Да и не потерпел бы шкипер мятежа на борту.

Если честно, мне его было даже немного жаль. Вот угораздило! Связался со мной, и понесло нашего седого странника течением – и в прямом, и в переносном смысле. Как подхватило тогда на пляже, так и несет. И куда еще вынесет.

Хотя, нет, не на пляже, все началось раньше.

Настроение было хуже некуда. Дайте мне пистолет, я застрелюсь!

Пистолета у меня не было. И на самом деле это хорошо, потому как если с каждого похмела стреляться, то патронов не хватит. Это же не компьютерная игра, где «жизней» прикупить можно. И не кошка я, которую семь раз убивать надо. Я даже не кот. И не волчара позорный. Шакал паршивый! Потому что не в похмелье дело. Вернее, не только в нем. В кои веки улыбнулась удача, и уж коли так, то вцепись в нее, держи и не пущай, себя блюди, памятуя, как последние годы хлебал дерьмо полными ложками. Нет, накося выкуси. Упустил! И так бездарно, что аж тошно. А теперь добавим к этому естественное расстройство организма после неумеренных возлияний, и, пожалте, результат: настроение ниже минуса и суицидальные помыслы.

Как буду выкручиваться, что скажу, чем оправдаюсь, об этом гадать было рано. Ясно было лишь, что не поздоровится мне, ох, не поздоровится. Кто его знает, во что я вляпался. Причем вляпался дважды: сначала согласившись выполнить поручение – передать презент, а потом этот презент потеряв.

Да-да, вот так взял и потерял. Ладно бы украли. Все равно не помилуют, но хоть не так обидно. А тут обгадился, и вину спихнуть не на кого.

С неизбывной печалью я посмотрел на пустую бутылку. Толкнул ее и завалил, как кеглю. Ну что за пиво здесь, на земле португальской? Или в метрополии иначе, лучше? Или господам азорианцам похмелье вообще не знакомо? Ведь не помогает! Голова как была тяжелая, так и гудит. И в пальцах дрожь, мерзкое такое дрожание, тремор по-научному.

Кто-то засмеялся громко и противно. Ну, почему, почему люди на пляже сплошь такие жизнерадостные? Даже если лежат без движений, загорают, спят, все равно от них жизнью и радостью так и прет, так и прет. Нет, чтобы подумать о ближнем. Вдруг рядом с ними человек, которому так плохо, что здоровый животный смех для него что нож острый. Я, например.

Я повел вокруг мутным взглядом. Люди, люди… Здесь, на Фаяле, не так уж много песчаных пляжей. Почти все они сгрудились в одном месте – в границах курорта Варадуро (не путать с кубинским Варадеро). Сам Фаял остров небольшой, дороги хорошие, вот народ и ломится отовсюду, и прежде всего из столицы острова города Орта, чтобы на песке понежиться. Это всяко лучше, чем на бетонной платформе лежать или на засыпанной каменюками узкой полоске берега.

Людей на пляже было, как в Геленджике в бархатный сезон. И кто-нибудь из них… может, вон тот дядька с отвислым брюхом… найдет потерянный мной портсигар. Кто-нибудь да найдет. Рано или поздно. И что-то мне подсказывает, что нашедший не кинется сразу в стол находок. Хотя, наверное, их и нет здесь, «столов» этих. Скорее всего, кем-то оброненное и случайно найденное народ отдает спасателям на пляже. Так вот, не отдаст! Больно портсигар хорош. Вот, скажем, я бы отдал? Подумал бы прежде, погряз в сомнениях.

Помню, нашел я как-то на улице мобильник, зимой это было, в сугробе валялся. И вполне себе рабочий мобильник, даром что мороз на дворе, видимо, только-только обронили. И хороший мобильник, из самых дорогих, мне о таком только мечтать. Так я измучился, прежде чем позвонил и с хозяином связался, дескать, приезжайте, забирайте, мы люди такие, нам чужого не надо. Через полчаса явился хозяин и так благодарил, так благодарил: у него там номеров куча, и все по работе, он без них как без рук. Поблагодарил и ушел. Вот просто взял и ушел, не обидев честного человека подозрениями в поиске выгоды. А у меня в те дни с деньгами совсем туго было, мне бы какое финансовое вознаграждение… Я бы не обиделся.

Я одернул себя. Не надо собой других мерить. Да хотя бы вон та сухопарая немочка, ну, явно немка, такая голенастая, найдет и отдаст. Просто из человеческой порядочности. Эх, найди, лапочка, уж я в долгу не останусь, даже готов покрыть лобзаниями твою лошадиную физиономию.

Увы, немка продолжала втирать крем в жирные складки растекшегося по песку мужчины.

Все на пляже занимались своими делами или пребывали в нирване, никто и не думал искать потерянный мной портсигар.

Я поднялся и пошел к «этажерке» спасателей. Жгучий брюнет в пляжных труселях встретил меня чуть виноватой, чуть извиняющейся улыбкой.

– Нет. Никто. Ничего.

Брюнет сносно изъяснялся по-английски. Среди португальцев это не то что редкость, но и не в обыкновении.

– Жаль.

Я помялся в раздумьях, потоптал песок, потом махнул рукой:

– Ладно, пойду. Время.

Мне действительно было пора. До встречи у кафе «Спорт» оставался час. Только-только добраться. Хочешь-не хочешь, а идти надо. Кинуть всех и смыться не получится. Это как самому себе приговор подписать. Другое, может, и простят, кидалово – никогда. Да и куда смыться? Я же тут, на острове, как на подводной лодке. И заграница это, к тому же. А как вернусь на родину, меня прямо в аэропорту и приветят. Не улыбается мне такая перспектива, совсем не улыбается.

И что, спрашивается, мне остается? Правильно, идти. Скажу: «Не велите казнить, велите миловать. Потерял я подарок, вам предназначенный, портсигар дорогой и ценный». И будь, что будет. Как там у классика? Пусть будет, что будет, ведь что-нибудь будет, ведь никогда так не было, чтобы ничего не было. Хорошо сказано, хотя и противоречит христианским догматам, согласно которым «ничего не было» когда-то было. Все равно складно, пусть оптимизма и не добавляет.

– Постойте!

Я остановился.

– Вы завтра приходите, – сочувственно проговорил брюнет-спасатель. – Может, найдется все же. До вечера еще далеко, да и ночью тут люди гуляют.

Я хмыкнул. Насчет полуночников не мне ему объяснять. Давеча сам отвалил отсюда только к утру – на часы не смотрел, но уж светало.

Как добрался до отеля, помнилось смутно, как лег – вообще не отложилось. Зенки я продрал лишь к полудню. Голова туманилась. С тоской подумав о рассоле, я заменил его апельсиновым соком из мини-бара в номере. А когда полегчало, тогда и хватился портсигара.

Я обыскал карманы и замер… Пусто!

Кинулся к портье… Ответ отрицательный.

В такси? Я не помнил ни номера, ни даже марки машины.

Нет, скорее все же, на пляже обронил. Куролесил там долго и с удовольствием, ну и…

Я подорвался, выскочил на улицу, поймал тачку и помчался на место ночного разгула. По дороге вспомнил, что забыл мобильник на тумбочке, но не возвращаться же!

Очутившись на пляже, я огляделся. Эх, если бы помнить, где шатался, сидел и падал, задача была бы проще, по крайней мере было бы ясно, где искать. Но память мою будто корова языком вылизала. Лысым – голову, а мне – память.

О, кажется, здесь я выронил пакет. Меня это очень расстроило, потому что в пакете была бутылка. Здесь иначе не положено. Когда я поднял пакет и бутылку в нем, то огорчился еще больше: выплеснулось! Или не здесь это было?

Я бродил по пляжу и прикидывал, как поступить: выругаться гласно или безмолвно погрузиться в пучину отчаяния?

И тут появился лучик. Имя его было Мари.

Мы познакомились вчера. Я уже был тепленький, мне хотелось поговорить, нужна была компания, тут она и подвернулась. Бусины в волосах. Бриджи. И вся такая спокойная, расслабленная, ни складочки мысли на лице. И при этом симпатичная. Может, потому и симпатичная. Короче, хиппи. Или растаманка. Один черт.

Я проявил себя джентльменом и предложил Мари выпить. Мне не жалко, ну, и за знакомство. Она не стала жеманиться, отхлебнула из бутылки. И не заперхала, что примечательно, а ведь виски, не портвейн какой-нибудь. Потом мы с Мари стали разговаривать. И хорошо так поговорили, хотя и ни о чем, так, трындели. Правда, кажется, говорил только я, периодически сбиваясь с английского на русский, но она все равно кивала.

Потом я увязался за какой-то фифой, но та меня бортанула. Хорошо хоть, от виски отказалась, а то один перевод продукта был бы, и никакого толку. Затем рядом опять оказалась Мари. Так и продолжалось до самого утра: то есть она, то нет ее. Когда я садился в такси, а точнее сказать, вносил себя в такси, я махнул ей на прощание рукой. Хорошая девушка Мари, свой человек.

Итак, шансы найти портсигар стремительно приближались к нулю, когда беспросветную тьму пронзил солнечный луч. Мари сидела на лежаке и смотрела на меня из-под неровно подстриженной челки. Наверное, так сейчас модно, не знаю.

Я ухватился за нее (не за челку – за девушку, и образно, разумеется), как утопающий хватается за обломок своей лодки (соломинка – это слишком образно). И меня тут же опустили, опять же образно:

– Не видела.

При Мари была бутылка пива, и она протянула ее мне, демонстрируя чудеса щедрости и высоты сострадания.

Потом мы сообща утюжили пляж, и даже когда я опустился на песок, чтобы предаться безрадостным размышлениям и заглотить остаток пива, сердобольная девушка Мари продолжала бродить между лежаками и людьми.

Я был тронут. Не была бы Мари француженкой – а она была француженкой, при этом с отменным знанием английского языка, на котором мы изъяснялись, – она в легкую сошла бы за русскую. На ту, что в горящую избу, коня на скаку и за мужем в Сибирь. Хотя, может, и отметился какой из моих соотечественников в ее генотипе. Русские всегда любили Францию и француженок.

Губы мои смялись, но усмешка, толком не оформившись, сползла на подбородок и там растворилась в пивных потеках. Потому что настроение мое дешевыми шуточками было не подправить и не поднять. Дайте, дайте мне пистолет!

Потом я решил подойти к спасателю…

– Не расстраивайтесь так, – сказал мачо в труселях, фасоном и рисунком в цветочек точь-в-точь как у Волка в «Ну, погоди!». – Не жизнь ведь – портсигар. Бог дал, Бог взял.

Я разозлился: интересно, когда у него тут народ тонет, он тоже этим утешается? И вообще, не Господь Вседержитель мне в руки этот портсигар вложил, но человек из плоти и крови, а потерял я презент чисто из-за собственного раздолбайства. Так что не надо поминать имя Всевышнего всуе. И черта тоже не надо.

Я разозлился, но заставил себя смириться, ибо смирение красит человека, даже если человек этот вчера нажрался, как свинья, и сегодня поправляется теплым пивасиком.

– Так вы приходите завтра, – повторил черноволосый труселеносец. – Обязательно.

– Спасибо. Может, и зайду. Как сложится.

Вяло махнув рукой, я взял курс на шоссе и стоянку такси при нем.

Ноги вязли в песке. Меня покачивало – не от пива, разумеется, а от общего расстройства.

– Ты куда?

Мари не было места рядом со мной. Беда – та еще зараза. Передается воздушно-капельным путем и любым другим, вплоть до почкования. Хотя с другой стороны… Это ее выбор, мне не отвечать. А если положить руку на сердце, то человек за плечом мне сейчас очень кстати. Чтобы решимость по дороге не растерять. Вроде как и не знает она ничего, не поймет и не осудит, а труса праздновать в ее присутствии все же неловко. Ей бы меня только до кафе «Спорт» сопроводить, там уж я сам как-нибудь, без девчонок с бусинами. Пусть катится! И живет долго и счастливо в своей растаманской нирване. Но это потом, а пока идущие на смерть приветствуют тебя!

– Пошли, – сказал я.

До Орты мы долетели быстрыми пташечками. Шустрые на острове таксисты. Парадокс, однако. На улицах, в магазинах, тем паче в кафе местные жители такие неторопливые, разморенные, но стоит сесть за руль – огонь, а не люди. Педаль в пол, иначе неприлично.

Я попросил высадить нас у порта. До кафе «Спорт» отсюда было метров двести. Расплатившись с таксистом, мы направились к искомому объекту: я шел, Мари невесомой тенью плыла рядом.

Сто пятьдесят метров…

Мимо цветочных клумб, слепленных из бетона. Мимо домов – ухоженных и прилизанных, со стульями у дверей, на которых сидели старушки в черном и старики в кепках. Мимо вывесок, реклам и афиш.

Сто…

– Ну, лапочка, – я улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла не очень жалкой. – Пора прощаться. Иди отдыхай, а мне – работать.

– Я здесь подожду, – заявила непокорная девушка Мари. – Вот здесь.

Она опустилась на край клумбы с гортензиями. Кстати, гортензии здесь везде – на полях, склонах гор, в садах и парках, в горшках и вазонах, как-никак национальный цветок Азор.

Мари поелозила, устраиваясь поудобнее, закинула ногу на ногу и все внимание – облезшему лаку на ногтях. Да, педикюр бы тут не помешал.

– Как знаешь, – буркнул я.

Согласно полученным инструкциям, в означенный час меня должны были ждать на третьей лавочке от кафе; направление – приблизительно на север.

Я шел, опустив голову, с трудом переставляя ставшие ватными ноги. Не скажу, что голова моя была заполнена туманом – он уже рассеялся, тут другое: мне отчего-то казалось, что это не я иду, что камни мостовой сами ползут навстречу, а дома своевольно скользят мимо с неспешной грацией. И даже им, этим камням, этим домам было совершенно наплевать на меня! Это безразличие как-то особенно задевало. Нет, положительно, поспешил я с тем, что муть рассеялась, туман в моей голове имел место быть. Хорошо еще, что не сгущался.

Проплыла дверь кафе «Спорт». По обе стороны от двери окна с белыми ставнями.

Вчера я приезжал сюда для рекогносцировки – готовился, чтобы не искать нужную скамейку в последнюю минуту. А ну как опоздаю? Мало ли что…

Когда «привязался» к местности, зашел в кафе. Забавное местечко, что и говорить. На стенах ряды флагов – судя по их количеству, едва ли не всех стран мира. Наверняка где-то был и российский триколор, но с ходу я не разглядел, а потом, как кинул в себя стаканчик-другой вискаря, и высматривать не стал. Еще на стенах было бессчетно вымпелов с названием яхт-клубов и кепок с названиями яхт. Плюс к этому тряпичному буйству картины маринистов разного уровня таланта. Плюс фотографии парусников. А еще портреты каких-то дядек, наверняка тоже яхтсменов. И наконец, крещендо: вырезанный из дерева орел, некогда гнездившийся под бушпритом корабля.

Это было вчера. Сегодня мне было не до кафе. Хотя выпить хотелось. Пивасик только раззадорил. Но я сдержал себя. Делом надо заниматься, делом! Потом… может быть… даже не может быть, а обязательно!

Вот и искомая лавочка. А на ней, прелесть какая, старичок с ноготок. Впрочем, совсем он даже не старый, просто с палочкой и благообразный. Тютелька в тютельку с описанием. Ему я должен вручить портсигар. И не вручу.

Дома остановились, брусчатка застыла, но сделали они это не сами по себе, это я будто споткнулся. Замешательство мое длилось секунду-другую, и со стороны, наверное, это выглядело так: вот шел человек, шел и вдруг понял, что промочить горло все-таки надо. По-нашенски, по-ерофеевски, немедленно! Потому и крутанулся на месте, потому и шмыгнул за дверь кафе «Спорт».

Все было не так, ну, разве что отчасти. Но желание срочно нарезаться точно не было довлеющим. Просто кое-что произошло – неожиданное и пугающее.

«Старичок» в светлых брюках и соломенной шляпе дожидался меня на третьей скамейке. А на второй – той, что поближе, развалился совсем другой типаж. Джинсы, замшевые туфли, покатый лоб, бритый череп, бычачья морда. Руки у бычары были короткопалые и щетинистые.

Я не Зоркий Сокол, не Гойко Митич какой-нибудь, но я точно знал, что пальцы эти толстые, как сардельки, и волоски на них рыжеватые. Потому что был случай – видел этого громилу вблизи. В Москве. И совсем недавно – после того, как побывал в кабинете, где получил указания, что и как должен сделать в городе Орта на острове Фаял.

По завершении инструктажа мне, понимаете ли, приспичило, и я отправился на поиски туалета. Тот упорно отказывался находиться. А было уже невмочь. Я толкнул первую попавшуюся дверь, чтобы спросить, где тут у вас… э-э-э… Это оказалась какая-то подсобка. По совместительству – пыточная. В подсобке проводилась экзекуция. Здоровенный лоб криминальной наружности тыкал кулаком в грудину мужика в форме охранника. Экзекутор был так увлечен, что не сразу заметил меня и продолжал прессинг, приговаривая с каждым ударом: «Будешь, сука, службу тянуть?» Охранник охал, но ни закрыться, ни увернуться не пытался. Видать, «учеба» была за дело. А еще, видимо, понимал, что начни он уворачиваться и закрываться, только хуже будет, больше достанется. Наконец экзекутор оглянулся и свирепо глянул на меня. Взгляд у него был оценивающий, как у мясника на рынке перед свиной тушей: как разделывать будем, под рульку али на холодец? Рука его – толстопалая и густо усеянная рыжими волосами – потянулась ко мне. «Прощения просим», – промямлил я и отшатнулся в коридор. В туалет расхотелось.

И вот я вижу этого бычару здесь, на Фаяле, на второй лавочке к северу. Ладно, допустим, его прислали, чтобы проследить, выполнил ли я задание и насколько аккуратно, не налажал ли. Но зачем такие сложности? Сам бы и отдал презентик, коли приехал. Что за тайны мадридского двора? Ох, ведь чуялось мне, что не надо соглашаться, стремно, с запашком дело, но житуха моя была такой поганой, что я очертя голову ломанулся вперед.

Бычара меня не заметил. И это хорошо. Но почему не заметил?! Да потому, что с непринужденностью, свойственной людям незатейливым, чистил ногти. И пускай, кажется, ну, изъяны в воспитании, только чистил он их ножом – держал, как ученик ручку, и чистил.

Нож я рассмотрел не в деталях – далековато все же, но размера он был не детского, и уж точно не маникюрного. А зачем, спрашивается, мирному человеку такой нож? Конечно, всяко бывает, может, он его ради штопора в кармане носит, и все же вопрос настораживающий.

Тут-то мне и представилось, как бычара ножичком своим да по моему беззащитному невинному горлу. От картины этой мне немедленно похужело, и я метнулся к гостеприимно открытым дверям кафе. Нет, ребята, я не гордый, я лучше пережду.

Сердце долбило по грудной клетке. Язык был шершавый. Нёбо – как наждачная бумага. Я подошел к стойке. Бармен взглянул вопросительно, узнал и убрал левую руку от крана с пивом, а правую от подноса, на котором красовались бутылки джина и баклаги с тоником.

– Виски? – исключительно для проформы уточнил он.

Я кивнул, вновь посягая на традиции.

Вчера… вон сколько один день вместил… мне с толком и расстановкой поведали, что джин с тоником – фирменный напиток в кафе «Спорт». Стал он таковым 100 лет назад. До того данная смесь на островах была неизвестна. Но приехали в Орту англичане, чтобы проложить какой-то кабель, зашли в кафе и потребовали джин с тоником. Чтобы не растерять клиентуру, господин Энрики Азеведу, сын Эрнешту, «первооткрывателя» кафе, тут же разнообразил привычный алкогольный ассортимент. С тех пор и повелось. Пиво присоединилось к списку «дежурных» напитков много-много позже.

К слову, своим названием – «Спорт» – заведение тоже обязано Энрики Азеведу. Тот увлекался футболом, греблей, бильярдом и счел, что лучше названия не найти. Потом название увеличилось еще на одно слово и стало звучать как «Питер Кафе Спорт». Это наращение – уже заслуга Жозе, сына Энрики. В годы Второй мировой войны в Орте стояло английское судно «Лузитания II», на котором располагался центр связи британских военно-морских сил в Северной Атлантике. И надо же было такому случиться, что один из офицеров, завсегдатай «Спорта», стал называть сына местного кабатчика Питером, уж больно тот был похож на его сынишку, оставшегося на берегах Туманного Альбиона. И как-то прижилось – Питер да Питер. Вскоре вся Орта стала так величать маленького Жозе. А когда представитель уже третьего поколения семьи Азеведу возглавил семейный бизнес, он счел себя вправе добавить свое неофициальное имя к названию кафе.

Все это мне рассказал Жозе Энрики, точнее – Жозе-джуниор Энрики (это в честь деда), нынешний хозяин «Спорта». Хотя, если быть честным, рассказал не мне, а корреспонденту какого-то яхтенного журнала, но я рядом виски сосал, и получилось так, что и мне тоже…

Виски скользнуло по горлу, не вызвав никаких ощущений.

– Повторить, – сказал я.

Бармен взглянул на меня с уважением, первые признаки которого проявились еще вчера, когда я начал здесь алкогольный марафон, завершившийся под утро на пляже Варадуро.

– И еще раз!

Уважение в глазах бармена стало безграничным. А меня отпускало помаленьку.

Да, трусоват ты, братец. Тебе ножичком погрозили, да и не погрозили, показали только, ты и сдулся. Не стыдно?

Не-а, стыдно мне не было. Растерянность была, это правда, а стыдно? Нет, я ж не гордый…

Вокруг мельтешили немецкие, португальские, английские и прочие слова. Люди за столиками смеялись, что-то оживленно обсуждали, чокались, отхлебывали пиво и глотали пресловутый джин-тоник. Яхтсмены, тут и к гадалке не ходи.

Кафе «Спорт» было знаковым местом не только на Азорах. Отвечающий за свои оценки журнал Newsweek назвал его одним из лучших баров в мире, особо отметив, что это не банальная питейная точка, не рюмочная какая-нибудь, но фактически клуб яхтсменов-путешественников, место знакомств и встречи друзей. Именно друзей, ведь девиз бара: «Если хочешь иметь друга, будь им».

Отсюда, с Фаяла, яхты шли через Атлантику в Америку. Сюда они приходили, покорив океан, двигаясь в противоположном направлении. Кстати, второе труднее, так как путь на запад, достаточно спуститься чуть южнее, облегчают течения и устойчивый пассат. Когда плывешь на восток, то приходится бороться и с тем, и с другим, либо нужно забирать к северу, чтобы заручиться помощью Гольфстрима. Но и тем, кто на запад, и тем, кто на восток, порой не удается избежать каверз зоны конвергенции. Это такая противная штуковина, в которой или ветра нет совсем, или он дует со всех сторон, разгоняя бестолковую волну.

Во как! Во я какой! Во, что я знаю! Спасибо вчерашнему собеседнику.

Наслушавшись легенд семьи Азеведу, которыми сыпал и сыпал Жозе-джуниор, я повернулся к соседу слева и спросил, откуда он.

Спиртное делает человека непосредственным и разговорчивым, подчас излишне, однако в этих стенах подобное поведение не только не предосудительно, но даже приветствуется. Вообще, как я понял, яхтсмены – это одна большая семья, где каждый каждому если не брат родной, то брат двоюродный. Романтики, особое племя, они друг к другу тянутся.

Сосед по стойке, подошедший к ней позже меня, но уже успевший прикончить свою порцию джина с тоником, воспринял мой вопрос совершенно нормально. Сказал, что из Бельгии, что на Фаяле не первый раз, после чего растолковал невежде, что есть кафе «Спорт» для яхтенного сообщества, а также выложил много разного о течениях, ветрах, штормах, рифах и даже, прости Господи, зоне конвергенции.

Я слушал. Когда я чуть-чуть на бровях, лишь на подступах к кондиции, я это очень хорошо умею делать. А это подкупает. Жаль, продолжается это недолго, поскольку зависнуть в таком состоянии мне не удается, и я соскальзываю в развязность или тупое безразличие. А это уже не нравится никому.

Среди прочего бельгиец сообщил, что здесь, в кафе, на втором этаже есть маленький музей, где представлена коллекция клана Азеведу.

Эрнешту, Энрики, Жозе и Жозе-младший собирали scrimshaw. Так называют искусство резьбы по китовой кости, которое принесли на Азоры скандинавские китобои. Сначала кость полируют, затем иглой или острием ножа начинают процарапывать рисунок. После этого в углубления втирается тушь. В итоге появляется нечто, напоминающее офорт.

Собрание Азеведу считается одним из лучших на острове. Там есть изображения сцен охоты на китов, пейзажи, портреты знаменитых мореплавателей. «Советую посмотреть, – посоветовал бельгиец. – Очень советую».

Вчера я его рекомендацию проигнорировал – излишки спиртного уже оказывали на меня пагубное действие, а сейчас вспомнил.

– Можно посетить Scrimshaw Museum? – спросил я бармена.

– Конечно, – ответил тот и повел подбородком в сторону неприметной двери с окошком в виде штурвала.

Я отлепился от стойки. Медлить не следовало. Мне вдруг пришло на ум, что пальцев на руках у человека бычачьего облика всего десять, и не факт, что все они требуют санитарной обработки. А даже если и так, мне неизвестно, когда начался процесс. Короче, в любую минуту бычара мог прервать гигиеническую процедуру, заозираться, взглянуть на часы, нахмуриться и задаться вопросом: а не застрял ли московский посланец, которого ему поручено соглядатать, в каком-нибудь кафе? Да хотя бы в этом, в «Спорте».

Допущение было не лишено оснований, и я поежился. Перспектива скорой встречи с обладателем ножа не грела. Я противник кровопускания, а если это касается меня, то противник категорический. Предпочитаю драпать. А где здесь можно укрыться? Только на втором этаже, в музее.

Я взялся за ручку двери. Бросил взгляд на посетителей кафе. Какие славные люди! С замечательным принципом: «Пусть мечта изменит жизнь прежде, чем жизнь изменит мечту». Вот так бросить все – офис, привычный распорядок дня, променять приличный костюм на штормовку и пойти через Атлантику, а то и в кругосветку! Чем плохо? Можно позавидовать. Однако в данный момент мне было не до того, чтобы предаваться зависти, даже самой белой. Мне бы смыться.

Я поднялся по крутой лестнице и очутился в комнате с низким потолком. Вдоль стен были расставлены витрины, за стеклами которых красовались scrimshaw.

В комнате я был один. По всей вероятности, интересом со стороны посетителей кафе китовые сокровища избалованы не были. А мне и на руку.

Мне повезло даже больше, чем можно было надеяться. В комнате было две двери. Та, через которую я вошел, и та, через которую, может быть, мне удастся выйти.

Так и есть! Ступеньки, еще одна дверь, она приоткрыта, в щели – асфальт. Очевидно, это был запасной выход из владений господина Азеведу. Отсутствие брусчатки говорило о том, что, выйдя, я окажусь с тыльной стороны здания, в каком-нибудь тихом переулке. Что и требуется.

Я пересчитал ногами ступени, сунулся в дверной проем и…

– Вот ты где, – сказал бычара на ожидаемом русском языке.

Он щурился. Правая рука была в кармане. А в ней нож в заусенцах?

– Со мной пойдешь! – последовал приказ, не выполнить который было невозможно, так это прозвучало. И все же я попробовал заупрямиться:

– А что, собственно?..

Договорить мне не дали. Волосатый кулак вошел в соприкосновение с моей челюстью, и я понял, что упрямиться глупо. Сопротивляться тем более. Тот охранник, которого экзекутор охаживал кулаками в подсобке, это знал. Теперь осознал и я.

– И не дергайся!

Я и не собирался. Мне бы звездочки из глаз повымести – и ладно.

Как, когда, в какое мгновение за спиной бычары появилась неугомонная девушка Мари, я не уловил – звездочки помешали. Но я лицезрел финал.

Мари была не одна, она была со стулом. Одним из тех потертых хлипких стульев, что выставляют к дверям пенсионеры Орты, чтобы сначала угнездиться на них, а потом всласть поглазеть на прохожих.

Стул поднялся.

Мари подняла его за спинку и обрушила сидением на бычачью голову.

Голова оказалась послабее той, что была у физрука в «Республике ШКИД». В фильме школьный учитель в исполнении Павла Луспекаева лишь стряхнул с плеч обломки табурета и изрек: «Не шали». Бычара ничего не стряхнул, не сказал, даже не охнул, он просто распластался у наших ног.

Мари глянула по сторонам, схватила меня за руку и потащила обратно в сокровищницу Жозе Азеведу. Там мы не задержались, проскочили помещение насквозь, скатились по лестнице, ведущей в питейный зал, и лишь перед дверцей с окошком-штурвалом притормозили, чтобы восстановить дыхание.

Явили себя в кафе мы уже во вполне приличном состоянии. Единственное, что могло выдать меня, это огнем горящая скула. Что ж, будем считать, что это присутствие рядом очаровательной спутницы – несмотря на растаманские шмотки, все равно очаровательной, – вогнало меня в краску. Правда, какую-то одностороннюю.

Мы чинно прошествовали через зал и уже готовы были выйти на улицу, когда меня ударило под лопатки вопросом:

– Сережа, ты?

Это меня так зовут – Сергей. А голос я узнал. Столько лет прошло, а узнал. Вот ведь как бывает.

– Сюда смотри, – говорил дядя Петя. – Отсюда пойдем.

Палец, достойный отдельного описания, такой он был натруженный и неухоженный, словно врос в карту.

– Рядом это, сорок километров всего. А потом так… так… так… а дальше… Свобода, до самого горизонта свобода.

– Здорово, – согласился я.

– Конечно, здорово, –усмехнулся Кривушин. – Мечта под парусом!

– Имя должно быть, дядь Петь, нельзя без имени.

– Есть имя! Сначала хотел назвать «Океан», а потом думаю: чего это я скромничаю, будто невеста на выданье? «Великий Океан»! Как тебе?

– Великий – в смысле, Тихий?

– В смысле, Великий. С чего мне один выделять? По мне так и Атлантический великий, и Индийский, а разве Северный Ледовитый хуже? Тоже, я тебе скажу, еще о-го-го какой.

– Мне нравится, – подвел я черту. – Красиво. Значит, «Great Ocean».

– Чего?

– Это по-английски. Кстати, у тебя с языками как, дядя Петя? Никак?

Кривушин помрачнел:.

– Тут ты в яблочко попал. Несколько слов по-немецки– и весь багаж. Ничего от училища не осталось, да нас не шибко и учили, все больше технические термины, а чтобы поговорить, этого не было. Да… А я ведь понимаю: тут без языка нельзя. Язык, он до Рима доведет.

– Рим, дядя Петя, город сухопутный.

Кривушин сжал губы в раздумье: не обидеться ли? – и не стал.

– Ты меня за неуча-то не держи. Знаю я, что от Рима до моря, как от нас до Москвы.

– Ну, это ты рванул.

– Поменьше малость, – легко пошел на попятный Кривушин. – Но без языка так и так нельзя, не получится. А мне языками не овладеть, я себя знаю. Зато ты парень грамотный. Сам говорил, что и английским, и французским владеешь.

В этом дядя Петя был прав – и что я сам говорил, и что владею. Вообще, языки – это единственное, что мне всегда легко давалось и в школе, и в институте. Мне даже в свое время советовали на филфак идти, так у меня здорово получалось сначала с английским, а потом и со вторым языком. Французский у нас в институте на добровольных началах факультативно изучали. Вот я таким добровольцем и стал. Только не пошел я на филфак, там же учиться надо, а мне лениво.

– Правда, – озабоченно проговорил майор, – в Южной Америке все больше на испанском говорят. Но ничего, выучишь, курсы всякие есть или так наблатыкаешься, по ходу дела. Ну что, пойдем?

Ускользая от ответа, который должен был глубоко опечалить дядю Петю, я опустил глаза и снова стал разглядывать палец на карте.

– А карта у тебя такая откуда? Хорошая карта. Подробная.

Кривушин расцвел:

– Товарищ подарил. Тоже бывший военный. Уж не знаю, как он ее при себе сохранил, они ж под роспись выдаются, но сохранил как-то. А как о моих планах узнал, то не пожадничал, подарил. И слово взял, что я никому его имени не назову, вот и не называю, даже тебе не скажу, хотя мы, почитай, теперь команда.

Похоже, Кривушин принял мою уклончивость за согласие, и это меня совсем не радовало. Но и обижать человека отказом вот так, наотмашь, мне не хотелось. Нравился мне дядя Петя, такое дело.

– Правильно, – наклонил я голову ниже, чтобы не встретиться с собеседником взглядом. – И не говори. Что знают двое, то знает и свинья. Так, кажется, говорил папаша Мюллер? Еще сболтну ненароком, а человеку неприятности. Да, а ты сам, дядь Петь, неприятностей не боишься? Границы наши по нынешним временам не те, что прежде, но замков все равно хватает. Власть, опять же, хоть и новая, а такая же дурная. Препоны всякие чинить станет, заборы строить.

– А я готов. Если на такое подписался, то чего уж… Где наша не пропадала, и тут не пропадет. И ты не тушуйся. Если что, где ты пособишь, где я подмогну, не чужие все-таки люди.

Ну, насчет этого дядя Петя переборщил. Был я дяде Пете никто. Хотя спасибо, приятно даже.

Познакомились мы случайно, и если бы не смена общественной формации в отдельно взятой стране, то не познакомились бы никогда. Как, каким ветром занесло бы меня, инженера средних способностей в создании электронных схем и устройств в деревню с нежным названием Ключики, что на новгородчине? Абсурд!

Я приехал туда осенью 1992 года. Призвала меня в Ключики строптивая судьба экспедитора. Да-да, вот так, был электронщиком, а стал экспедитором. Потому что вслед за победой демократических преобразований вдруг выяснилось, что разрабатываемые нашей лабораторией схемы и устройства никому не нужны. И не потому, что весь ее дружный коллектив состоял сплошь из середнячков, были среди нас и люди толковые. Просто на Тайване такие схемы, не говоря уж об устройствах, уже лет пять как выпускали, доведя их цену до непристойно низкой, а качество до недостижимых высот. Мы прогорели, что было ожидаемо и естественно. Теория Дарвина в который раз доказала свою правоту: выживают наиболее приспособленные, активные и готовые к переменам. У нас в коллективе таких пассионариев не наблюдалось. Даже не прямая, а как бы соседская принадлежность лаборатории и всего нашего НИИ к военно-промышленному комплексу не уберегла от кончины. И то сказать, комплекс этот сам расползался по швам: некогда строгий габардиновый костюм на глазах превращался в рубище, где дыра за дырой гоняется и догнать не может.

Короче, если товарищ Бендер по зрелому размышлению решил переквалифицироваться в управдомы, то я выбрал стезю экспедитора. Да и этой работы, за которую мало, но платили, мне тоже было бы не видать, если бы не Колька Миронов. Без него хоть зубы на полку. А зубы на полку класть не хотелось, хотя они и в пломбах, а все равно жалко, не чужие же.

Друг детства сориентировался быстрее меня. Возможно, потому что не имел высшего образования: то время, когда я худо-бедно грыз гранитные камушки знаний, мой школьный товарищ потратил более рационально – он изучал реальную жизнь, пробуя ее на вкус, на нюх, даже на ощупь. Последнее – регулярно, отчего жизнь радостно повизгивала. Что и говорить, любил Колька Миронов это дело и хотя не считал отпечатанную на гектографе «Камасутру» лучшей книгой на свете, в полезности ее не сомневался.

Когда все затрещало и рассыпалось, сквозь мусор стала пробиваться чахлая поросль новых экономических отношений – и не разберешь с виду, то ли сорняки, то ли злаки. Колька и разбираться не стал, бросил родимую автобазу и занялся коммерцией. Быстро задружился с теми, кто мог помочь, закорешился со всеми, кто мог помешать, а как подраспрямились плечи, стало ему самому за товаром ездить не по чину-званию. Начал Миронов пристраивать к делу друзей-знакомых. Взял и меня. Задачей моей было на собственных «жигулях» (отцово наследство, как и «мытищинский» прицеп) ездить на историческую Колькину родину и доставлять оттуда в столицу Колькину клюкву. В смысле, собранную для Кольки односельчанами и заранее Колькой оплаченную, поскольку земляков Миронов жалел за неприспособленность к жизни и попусту не кидал. Родители увезли его из Ключиков, когда ему и семи не было, а все равно корни давали о себе знать. Оттого и отношение было такое, скажем прямо, для наступивших диких времен нетипичное.

Вот там-то, в Ключиках, я и познакомился с майором в отставке Петром Васильевичем Кривушиным, приходившемся Кольке дядькой, но не прямым, а каким-то сомнительным – то ли через троюродного брата, то ли через сводную сестру. Впрочем, в Ключиках точностью родства не заморачивались – какие счеты между своими людьми? – хоть прямая, хоть на киселе, а все равно родня.

Был Петр Васильевич холостяком, служил в разных местах великой страны, а как в отставку вышел, подался на малую родину, хотя никто его тут не ждал, даром что кругом сплошь родня. Подлатал дом родительский, баньку отстроил и зажил. И неплохо зажил, потому что руки золотые, с техникой на «ты». Все чинил бывший сапер, хоть радио, хоть холодильник. И брал по-божески, людей не сердил.

– Я сначала хотел из бревен плот сколотить, – продолжил Кривушин. – Не «Кон-Тики», конечно, и не из бальсы – из сосны. У нас тут такие сосновые леса, доложу я тебе, еще царь Петр отмечал. Рубили по его приказу для свай, для мостовых, когда Петербург строили, а больше для верфей. Чуть под корень все боры не извели. Но ничего, заново разрослись. Вот я и хотел поначалу – из сосны, а потому прикинул – нет, нельзя. Тяжелый плот получится, неповоротливый, и воду сосна набирает быстро. Может как с «Таити-Нуи II» получиться. Слышал о таком плоте?

– Нет.

– И об Эрике де Бишопе не слышал, о французском бароне? Его это плот был.

– Нет, не слыхал.

– Книжка о его плаваниях есть. «Большой риск». Я тебе дам почитать. Интересная. Так вот Бишоп из кипариса свой плот построил. И пошел через Тихий океан с востока на запад. У кипариса древесина твёрдая, но все равно воду набрала. И кончилось все плохо. Погиб мужик – хоть и аристократ, а настоящий мужик был! А ребята, которые с ним плыли, чудом спаслись.

– Что-то я не пойму, дядь Петь, к чему ты мне все эти страсти рассказываешь.

– К тому, что сосна Петру первому годилась, а мне нет. Не по задаче дерево. Вот ты фильм «Верные друзья» видел?

– Это где «плыла, качалась лодочка по Яузе-реке»?

– Он самый. Там люди на плоту плыли, на самом обычном, из бревен, из сосны или ели. Но так то кино! Они просто шли себе по течению, отпуск убивали. А у нас – цель. Вояж! Чувствуешь разницу?

Я чувствовал. И даже очень чувствовал, сначала пригнувшись от «нас», а потом от слова «вояж». Нет, надо собраться с духом и открыть бывшему майору глаза, что зря он время теряет, не та я кандидатура и человек не тот.

– Стал я тогда, Сережа, думать. Думал, думал и придумал. Тут недалеко воинская часть была. Расформировали ее. Все, что поценнее из оборудования, вывезли, а остальное под замок спрятали. К ангарам сторожа приставили из бывших вольнонаемных, что в части работали. Он мне и рассказал по знакомству, что один из складов под самую крышу забит футлярами от ракет. Десять метров в длину, представляешь? И диаметр подходящий. А еще сказал, что скоро футляры вывезут на утилизацию. И тут я так рассудил: утилизация – вещь мутная, кто там разбираться будет, двадцать футляров под пресс пустили или пятнадцать. Главное, чтобы по бумагам все чисто было. Так не получится ли у меня эти футляры как-нибудь… того, приватизировать? Такая вот диспозиция: одни заводы приватизируют, а я футляры хочу.

– Во сколько влетело? – поинтересовался я.

– Не копеечка, но терпимо. Офицерам всем кушать хочется, не только министру обороны. В общем, заладились мы с капитаном, который утилизацией ведал, и через неделю мне пять футляров прямо на дом доставили.

– А сторожу сколько выставил?

– Договаривались на пузырь, дал два.

– Это правильно.

Потом дядя Петя поведал, что он с этими футлярами сотворил. Для начала отправился в дорогу дальнюю, хотя и не слишком, – на границу с Ленобластью, где тянули нитку нефтепровода. Там, не пожалев трех бутылок самогона, он стал обладателем бобины нетканого синтетического полотна, каким обматывают трубы, оберегая их от коррозии. Еще две бутылки были отданы за бочку гидроизоляционной битумно-полимерной мастики.

– И знаешь, Сережа, получилось у меня все легко и быстро. Меня там чуть ли не с распростертыми объятиями приняли. Будь у меня больше бутылок, я бы там вообще все поимел. Даже обидно.

– За державу? – уточнил я.

– За нее. Все под откос – и страна, и люди с ней. И я туда же.

– Ну, дядя Петя…

Я потянулся, чтобы похлопать Кривушина по руке, дескать, не расстраивайся, все воруют, жульничают, мухлюют и тырят, тут никакая держава не устоит. Потянулся и… обошелся без панибратства. Не брат я дяде Пете. И не Ангел-утешитель, посланный Господом всем скорбящим во имя Христово. Нет, я не ангел, я другой.

– Все химичат, – сказал я и тем ограничился.

Вырученным за первач полотном дядя Петя обмотал футляры, обмазал их мастикой, дал просохнуть и результате получил пять сигарообразных цилиндров, определить военное происхождение которых было весьма проблематично. Что? Футляр? Ракета? Какая ракета?

Из этих «сигар» дядя Петя собрал плот, использовав в качестве поперечин половые доски. Настелил палубу из досок потоньше. Соорудил из фанеры рубку-хижину. На корме смонтировал рулевое весло, отказавшись от штурвала, хотя искушение постоять за ним было велико. И все же отказался, потому что «тут надежа нужна, а не шик». Наконец, была установлена мачта, похожая на гигантскую букву «А». Откуда появились дюралевые трубы для рангоута, этого мне Кривушин не сказал, но, думаю, обошлись они ему подороже, чем футляры от ракет, хоть в рублях считай, хоть в литрах.

В данный момент плот стоял в заводи реки Ореховки, которая делила Ключики аккурат пополам – на Правобережье и Левобережье. Петр Васильевич Кривушин был из тех, что «слева». Соответственно, и плот стоял у левого берега, поближе к дому и совсем рядом с баней, в парилке которой мы и вели наш не слишком связный, потому как сдобренный самогонкой разговор.

Такое местоположение плота давало основание «левобережным» мальчишкам на зависть «правобережной» пацанве считать плот «своим». Именно мальчишки были верными помощниками дяди Пети при строительстве плота – здесь подержать, здесь поднести, – тогда как их родители считали Кривушина кем-то вроде юродивого, которого пожалеть можно, а помогать ни к чему.

Ребятня все время крутилась у заводи, и я не сомневался, что любой из этих мальчишек отдал бы все на свете, лишь бы отправиться с дядей Петей в невероятное путешествие – по рекам и морям, к дальним странам, к южным островам, где пальмы, кокосы и крабы под ногами. Это вам не деревня Ключики! Что тут интересного?

Но то они, неслухи и несмышленыши. А я… Я человек взрослый, перестроечный, а значит, судьбою тертый и ученый. Что там дядя Петя напланировал? Вниз по Волге, через Волго-Дон в Азовское море, через Керченский пролив – в Черное… Если не раньше, так уж там точно все закончится. Потому что там пограничники и иные государевы службы, которые плот гражданина Кривушина дальше ни за что не пропустят. Никто не захочет на себя ответственность брать – и грех на душу. И даже придумывать ничего не придется, наверняка подходящая статья в законе есть, и не одна, и не один закон, и везде – однозначный запрет. А счеты с жизнью можно свести каким-то менее замысловатым способом… И придется бывшему майору и мореплавателю возвращаться в Ключики, в холостяцкий свой дом, к соседям и их насмешкам, чтобы собирать по мшанникам клюкву для Кольки Миронова. А мне куда – в Москву, к разбитому корыту, к тому же Кольке на поклон? Кстати, с чего дядя Петя взял, что я вообще готов пуститься с ним во все тяжкие, поплыть куда-то, да еще на плоту? Только потому решил, что я неосторожно – в знак благодарности за налитое и выпитое, – выразил восхищение его прожектом? Сказал: «Вот бы мне с тобой, дядя Петя». Но это я так сказал, вскользь, а он уцепился. Ему же напарник нужен! Идиотов у нас, конечно, хватает, так что найдет Кривушин себе товарища, но это времени потребует, а ему не терпится… А тут я…

– Может, еще по одной? – спросил я, оттягивая неизбежное.

– Давай за…

Я выпил прежде, чем Кривушин успел закончить тост.

Дядя Петя смотрел на меня озадаченно и настороженно. Потом рука его опустилась, брови сошлись к переносице. Он начал понимать… Чтобы уяснить все окончательно, дяде Пете потребовалась минута, не меньше. Наконец, он разлепил губы и сказал:

– Не пойдешь, значит. Ну, тогда тем более выпить надо.

И выпил. И глазом не моргнул.

– Прости, – сказал я. – Прости дурака.

Дядя Петя улыбнулся, и улыбка его была совсем не жалкая, а напротив, ободряющая:

– Да не тушуйся ты. Я хоть человек военный в прошлом, в настоящем не дуболом какой-нибудь. Нет так нет. Свой резон имеешь. Только я тебе так скажу… – Кривушин ковырнул пальцем столешницу, потом плеснул себе еще самогона, жахнул без тоста, без патетики, не нужно это было сейчас, и закончил: – Смотри не пожалей.

– Может и пожалею, – подхватил я. – Наверняка пожалею.

Я тоже ухватился за бутыль, налил себе и торопливо выпил. Чтобы отлегло. Но отлегло не сразу, чуть погодя.

На следующий день я уехал. Мелькнули за окном машины последние дома, заборы, и все осталось позади – Ключики, река Ореховка, Левый берег и Правый берег, кривушинская баня, плот в заводи – «Великий Океан».

Дядя Петя меня не провожал. Хотя расстались вчера мы легко – ни покаяний больше не было, ни увещеваний. А сегодня не пришел. Всегда приходил, а сегодня не пришел. И говорило это не о том, что ему занедужилось после пара и самогонки, а о том лишь, что не понял он, не одобрил и не простил.

Движок «копейки» ревел натужно, порой сбиваясь на хрип. Когда я отпускал педаль на спусках, начинали постукивать «пальцы», отзываясь на поганый бензин. Трясся и подпрыгивал на колдобинах «мытищинский» прицеп, забитый ведрами и корзинами с клюквой. Частный предприниматель Николай Миронов будет доволен: купил – продал, выручку в карман. Все довольны, все смеются. Кроме меня и Петра Васильевича Кривушина.

«Ну, ничего, – думал я. – Образуется. Вот приеду через неделю, сядем рядком, потолкуем, и все утрясется. Всегда утрясалось, и теперь утрясется».

И действительно, все образовалось и утряслось. Только без меня. Потому что ни через неделю, ни через две в Ключики я не приехал. Я там вообще больше не был. Как лицо, проверенное детской дружбой и потому облеченное хозяйским доверием, бросил меня Колька на новое направление. Стал я ездить в Турцию за шмотками, потому что по всему это выходило выгоднее, чем клюкву-ягоду с новгородчины в Москву возить. И ответственности перед турками у Миронова не было никакой, не то что перед своими, деревенскими.

О дяде Пете я поначалу вспоминал часто, потом старался не вспоминать, а потом постарался забыть. Ну, нельзя жить с занозой в памяти, ее если не вытащить, то хотя бы затупить нужно. А это была заноза, хотя, казалось бы, что произошло? Да ничего, кочка на ровном месте. И ведь маленькая, не споткнешься толком, а идти мешает. Даже странно.

Доходили до меня слухи – пару раз Колька обмолвился, что Кривушин таки отправился в плавание по водным артериям страны с перспективой выхода на мировые акватории. Один пошел, не нашел дурака-товарища. Но чем все закончилось, я не знал. Потому что опять изменились обстоятельства.

В 1993 году, после памятных событий, когда из пушек да по Белому дому (причем по своему!) палили, началась, как стали выражаться позднее, смена элит. Вторые возмечтали стать первыми. Колька Миронов «вторым» не был, скорее уж двадцать вторым, но и ему захотелось на следующую ступеньку, а то и через две.

С турецкими вояжами Миронов завязал, скинул малиновый пиджак, убрал под рубашку золотую цепуху в палец толщиной и подался в «нефтянку». Там я ему был не помощник, поскольку тут одного доверия мало, тут знать надо, кого и как больно за яйца хватать, а у меня с этим всегда плохо было, никаких способностей. И «голды» на шее у меня никогда не было, тоже аргумент.

В общем, раскатились мы каждый в свой угол, и век бы нам не встретиться, если бы не понадобились много лет спустя господину Миронову услуги курьера. Курьера особенного, надежного, которому он мог бы вручить дорогой презент для передачи своему компаньону, проживающему на острове Фаял.

Такие вот у судьбы коленца! То вприсядку, то танец с саблями… и стульями. Занятный танец получается, ну, когда стулом по голове.

– Сережа, ты?

Все-таки поразительная штука жизнь. Хотя «все-таки» здесь ни при чем. Просто удивительная! И даже без «просто».

Где я, где Кривушин и где остров Фаял! Нет, остров сей находится в Атлантическом океане, с этим все ясно, но чтобы встретились здесь два одиночества? О, черт, о чем думаю. Мне же бежать надо!

Дядя Петя раскинул руки, готовый принять меня в объятия, и не сумел, не успел.

– Ты… – зачастил я. – Здоровотолькопотоматоонменяпомордеаонастуломнамбыотсюда…

Как Кривушину удалось вычленить главное из этой белиберды, мне неведомо. Но сумел отставник, справился.

– За мной! – приказал он с интонациями, которые ясно говорили о том, что бывших майоров не бывает.

Мы выскочили из кафе и уже хотели рвануть вдоль да по улице, но тут выяснилось, что «за мной» Кривушина имело вполне конкретное наполнение.

– Сюда!

Буквально в пяти метрах от входа в кафе «Спорт» была неприметная дверь. Дядя Петя распахнул ее и первым исчез в притаившемся за ней сумраке. Следом метнулась героическая девушка Мари. Я тоже не заставил себя ждать.

Скрипнул доводчик, отрезая нас деревянной преградой от утопающего в солнце мира. Сумрак стал тьмой, и в этой темноте вновь прозвучало властное:

– За мной!

И уже мягче:

– Осторожнее. Тут лестница.

Сначала я натолкнулся на Мари, потом уже на ступеньку. Впереди и выше уверенно топал Кривушин.

Мы поднялись по лестнице, которая, ясное дело, тоже заканчивалась дверью. Что-то их слишком много, дверей этих, прямо на каждом шагу.

Дверь открылась, одарив нас светом. Мы оказались в узком коридоре. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь жалюзи, собранные из узких деревянных реек. По краям окна свисали еще и занавески.

Направо, по коридору, налево. Снова дверь.

– Прошу.

Кривушин замер на пороге, гостеприимно приподняв руку и вроде как изогнувшись в талии, тот еще швейцар.

– Мои хоромы.

Говорил он по-русски, но сообразительная девушка Мари, похоже, все понимала. Хотя мудрено было не понять: такой жест, такой изгиб! Мари вошла в комнату и даже не оглянулась, чтобы взглядом пригласить меня за собой. Ну, чисто королева, а я ее оруженосец. Как же, размечталась!

– Здесь безопасно, – сказал дядя Петя. – Ну что, Сережа, обнимемся или сразу о делах ваших скорбных потолкуем?

Мы обнялись. Кривушин, то ли выказывая истинное отеческое расположение, то ли от общего избытка сложносочиненных чувств, хлопал меня по спине:

– Изменился ты. Возмужал. Это ж сколько лет прошло, как виделись? Почитай, двадцать с гаком. Вот кого не ожидал здесь увидеть, так это тебя. Вообще не ожидал.

Почему-то это уточнение царапнуло, хотя я и сам ни о чем подобном помыслить не мог.

– И я не ожидал. Ты-то как тут очутился, дядя Петя?

Майор чуть отстранился и обшарил меня глазами:

– Обо мне потом. Давай о себе коротко. Мать как, жива?

– Нет, дядя Петя, давно уж.

Кривушин помрачнел:

– Ну, что тут скажешь… Сам как?

– По разному.

– Это понятно. Ладно, выкладывай, с чего драпали как ошпаренные? – И не дожидаясь ответа, понизив голос, поинтересовался: – Ты познакомил бы. Она тебе кто – жена?

– Кто? – растерялся я, а секунду спустя уразумел, что Кривушин имеет в виду Мари. И то верно, она же еще ни слова не сказала. А замолотила бы по-английски или по-французски защебетала, тогда… Хотя, я что, не могу позволить себе супругу француженку? Или англичанку? Мне только американки не нравятся, развязные они какие-то и смеются громко. Да-с, могу позволить. Я, между прочим, еще очень ничего. И в этом смысле тоже, в том самом. Только с деньгами хреново. Временные трудности.

– Окстись, дядя Петя, не жена она мне, на пляже приблудилась, то есть прибилась.

– Зовут-то как?

– Мари.

– Так заваруха из-за нее или из-за тебя?

– Из-за меня. Но била она.

– Стулом?

– Им.

– А зачем?

– Тогда меня бы стали бить. Или того хуже. А так только разок вмазали, – я осторожно коснулся скулы, смотри-ка, уже не горит, мозжит только.

– Хуже – это как, на сколько? – потребовал уточнения Кривушин.

– Намного.

Сумбурный этот диалог-пунктир прервало тихое:

– Эй!

Понятно, к чему призывает этот интернациональный возглас. Мы одновременно повернулись к Мари. Она стояла у окна и явно хотела познакомить нас с чем-то, происходящем в заоконном пространстве. Что настораживало, так это как она стояла: немного отступив, прикрываясь занавеской.

Так же дружно, чуть ли не нога в ногу (Кривушину к этому было не привыкать, такое не забывается, а меня от армии высшее техническое уберегло), мы подошли к Мари и встали у нее за спиной.

Я приподнял на цыпочки, глянул… Опаньки!

Окно выходило в переулок. Тот самый. А на наших глазах разворачивался второй акт марлезонского балета под названием «вынос тела».

Бычий мир во всей красе. Два бугая держали под руки бычару. А тот все норовил осесть на мостовую, не в силах удержать сколоченное из мускулов тело на подгибающихся ногах. Эка его приложила славная девушка Мари!

Здоровье бычары, впрочем, меня не очень занимало. Гораздо интереснее было присутствие на сцене бугаев. Причем сразу было видно, кто тут главный. Не они. Об этом свидетельствовало множество деталей, но более всего габариты. Пожиже были ребята и помельче. Кстати, по природе так и положено: бугай – бык не холощенный, у него сила не только на стать, но и на корову расходуется; бычара, он же вол, после кастрации всю силушку при себе держит, на мощь пускает. Разумеется, я не знал, оскопили моего недруга, что вряд ли, или все было при нем, однако факт на лицо – бугаи до моего вола-бычары не дотягивали. Как и положено подчиненным или даже близким, но «младшим» родственникам. Потому что общего тоже было много: те же рельефные бицепсы-трицепсы, к примеру, и ногти они тоже чистят ножичками, это уж век воли не видать.

– Это кто? – негромко спросил дядя Петя.

– Не знаю, – не слишком покривил я душой, потому что действительно не знал имя-фамилию бычары, не знал в точности и его род занятий. Предполагал только. А о его качках-клевретах знал и того меньше, то есть вообще ничего.

– Стулом, говоришь? – пробормотал с уважением Кривушин.

Бычара, между тем, приходил в себя. Кое-как утвердившись в вертикальном положении, он потряс головой, как обожравшийся бабуин перед корзиной с бананами. Потом ощупал свой бритый череп. Результат тактильных исследований явно оказался обескураживающим: такой удар, ноги не держат, а крови нет.

Ее действительно не было, крови. Мне это отлично было видно. Вот же какие стулья у старушек на Фаяле, и как они под бабками этими в прах не рассыпаются?

Бычара поморщился то ли досадуя, то ли от боли. Потом начал что-то выговаривать бугаям, при этом мудрым наставником он не выглядел, а вот разъяренным командиром-держимордой – очень даже.

Один из бугаев кивнул и исчез из поля нашего зрения. Надо полагать, кинулся по нашим с Мари следам. Второй бугай рванул вниз по переулку.

Мы ждали. Ждал и бычара, проявляя все признаки нетерпения: переминался, сплевывал.

Бугаи появились минуты через три. Выскочили, как двое из ларца. Доложились. И так услышанное не понравилось их начальству, что оно взъярилось еще больше, сжало кулаки и качнулось к принесшим плохие вести гонцам. Бугаи отпрянули, чтобы не попасть под раздачу. Вот вам наглядный пример развития общества и смягчения нравов: максимум – кулаком по уху, а в прежние времена плаха или петля на выбор.

Потом они ушли. Впереди бычара, за ним бугаи. Стадные животные.

Я выдохнул, установив пускай не мировой, но личный рекорд по задержке дыхания. Все, можно перекурить и оправиться. Девочки налево, мальчики направо. Объявляется перерыв до следующих неприятностей.

Бесстрашная девушка Мари отошла от окна и плюхнулась в кресло, оставив нам с дядей Петей кровать на случай, если нам захочется присесть. Другой мебели в комнате не было. Нет, вру, еще шкаф был.

– Рассказывай! – потребовал Кривушин.

– Ну… – затянул я волынку, пытаясь сообразить, насколько полным должно быть мое повествование. Вроде и ни к чему таиться, а по инерции так и хочется что-то да приберечь.

– Колись! – поторопил дядя Петя.

Я начал «от Адама» и выложил все про Кольку, про портсигар, про вчерашнюю потерю, про напрасные поиски, про старичка в соломенной панаме и бычару с ножиком, про наше неудачное бегство и про то, как стулом по голове.

– Да-а, – протянул Кривушин, когда мой рассказ подошел к концу. – Хреново. А самое плохое, Сережа, что ты, похоже, кругом прав. Вляпался ты по самые помидоры. Если бы он один был, контролер твой, это еще туда-сюда. Ну, отвел бы тебя куда-нибудь в укромное место, отметелил за милую душу, чтобы не терял впредь, чего терять не нужно, да и все, наверное. Но он был с ножом и не один, а с компанией. Один плюс два…

– …перебор, – заключил я.

– Именно. Чтобы убедиться, что ты портсигар передал, одной пары глаз достаточно. Да и с этим никакой ясности. Чушь какая-то.

– Может, они хотели меня… – я чиркнул пальцем по горлу.

– Может быть, – нараспев молвил Кривушин после паузы, во время который он, очевидно, прикидывал вероятность прискорбного для меня исхода. – Очень может быть. И что ты собираешься делать?

– У тебя, дядя Петя, пивка не найдется? – вместо ответа на вполне конкретный вопрос спросил я. Потому спросил, что меня после виски всегда на пиво тянет. После двойной порции особенно. Хотя без виски тянет тоже.

– Не найдется! И вообще, у тебя с этим как?

– Да нормально все.

– Ну-ну. Ты смотри, ты не очень, дело это такое… опасное. Затягивает. А тебе сейчас нужно светлую голову иметь.

– Когда пиво этому мешало?

– Сейчас помешает.

Кривушин сел на кровать, похлопал по ней, приглашая разместиться рядом. Так я и поступил. Привалился спиной к прохладной стене, вытянул ноги и почти достал ими до стены противоположной. Да-а, не палаты царские, даже не каморка папы Карло.

– И сколько за такие апартаменты с тебя дерут?

– А? Что? – Дядя Петя пребывал а раздумье и не сразу сообразил, о чем это я. – Нисколько. Я тут в кафе подрабатываю: когда кружки мою, когда подручным на кухне, а когда и в зале. Вот сеньор Азеведу и пустил пожить. Это его дом.

– Азеведу? Это который из «Спорта»?

– Он. Хороший человек. Еще и приплачивает. У него к тем, кто под парусом, вообще отношение особое.

– А ты что, яхтсменом заделался, дядь Петь?

– Нет, куда мне, я только краешком. Да ну тебя, не о том говоришь. Как жить дальше – вот о чем должна голова болеть.

– Пока голова у него болит, – хмыкнул я, имея в виду ушибленного стулом сами понимаете кого. – Ну, не знаю я, что делать. Не знаю! Куда ни кинь, всюду клин.

Кривушин почесал переносицу и изрек:

– Портсигар надо передать по назначению. Тогда есть шанс выкрутиться. Хотя бы с этой стороны претензий не будет. А за башку побитую так и так ответить придется. И не ей, – подбородок майора качнулся в сторону Мари, – тебе.

– Это само собой, – согласился я. – Был бы у меня портсигар, и не случилось бы ничего. Отдал – и по пиву. Только портсигара у меня нет. Такая незадача. Нет!

– Надо найти.

– Дядя Петя, мы искали. Долго. И вот результат.

Я сложил пальцы в кукиш. Получилось убедительно. Для меня, но не для Кривушина.

– Значит, не там искали.

– Да там, там!

– Значит, плохо искали.

– Хорошо искали! Топ-топ по песочку. Мелким шагом. И не раз.

– По-другому искать надо было.

– Как?!

– Увидишь.

– Когда?

– Скоро.

– А эти? – я не стал объяснять, кого имею в виду, и так было ясно.

Кривушин встал и веско проговорил:

– Я на разведку. Если не вернусь, прошу считать меня погибшим красиво и геройски.

Дверь за дядей Петей закрылась. Да-а… Так и не рассказал о себе ничего. Все обо мне, обо мне. Настоящий мужик, поучиться впору.

Я посмотрел на Мари. Челка застилала ей глаза. Спит. Железные нервы. Будто ничего не случилось. Чуть человека на тот свет не отправила – и баиньки. Вот это по-нашему, по-растамански.

Солнца за окном и так было немного – переулок все-таки, а теперь проем будто кисеей затянуло. Уж вечер близится, а Карлсона все нет.

Опять получилось натужно и не смешно. Я растянулся на кровати, вперил взгляд в потолок и решил разнообразия ради подумать о чем-нибудь позитивном. О дяде Пете, например. Конечно, я пока ничего не знаю о том, как он жил эти двадцать с лишком лет, каким образом очутился здесь, на Фаяле, но кое-какие умозаключения имеются.

Прежде всего: выглядит офигенно! Ему же сейчас к семидесяти, а он как огурчик в пупырышек. И борода не мешает. Раньше-то дядя Петя щеки скоблил, а теперь такой оклад! Борода седая и вроде как помелом, а красиво. Плюс грива до плеч. И глаз голубой-голубой. Такой, понимаешь, кудесник, любимец богов. Ему бы холщовую рубаху до пят, вервием перепоясаться, и лапти – вылитый былинник. Но он, дядя Петя, человек нашего времени, поэтому носит линялые шорты, сандалии и белую футболку, а на ней – спереди и на спине – грозное BOG OFF! В принципе, это «пошел вон». Чуть помягче, чем FUCK OFF, но тоже круто. Как же господин Жозе Азеведу позволяет дяде Пете при таком одеянии в своем кафе появляться? Конечно, посетители «Спорта» люди тертые, их Атлантика не испугала, что им загорелый старикан в майке с надписью. А что до Жозе-младшего, так, может, он английский не сечет. Хотя при таком бизнесе это вряд ли. Значит, либерал. Но все это частности, майка эта, борода… Если в общем и целом, то стал дядя Петя другим человеком, и не распознать это – слепым быть. Был вахлаком, сапогом отставным, а теперь – человек мира, из тех, кто везде на своем месте, что в деревне Ключики, что на острове Фаял. И только перст указательный, как напоминание о прошлом, такой же натруженный, мозолистый, набитый. Но при этом вполне себе ухоженный – ни заусенцев, ни серой каймы, о таком поэму не сложишь. И видно, что не ножиком его в порядок приводят, а как минимум напильником. В общем, обтесали двадцать лет человека так, что даже речь изменилась, не то что облик. Говорит складно, смотрит прямо, шагает легко.

За дверью послышались шаги.

Я напрягся.

Можно было не напрягаться.

– Тихо, – доложил дядя Петя, войдя в комнату. – Чисто.

– Выдвигаемся? – я приподнялся.

– Нет. Погодим. Сейчас можно и неприятностей огрести.

– Ты о чем?

– Потом объясню.

Я не стал настаивать, а вот в чем оказался непреклонен, так это в желании узнать детали и обстоятельства одиссеи Петра Васильевича Кривушина, бывшего советского военнослужащего.

– Ну? И каким ветром тебя занесло сюда, на край света?

– Край света? Нет, Сережа, край света еще далеко, мне до него добираться и добираться. Но я не спешу. Здоровье позволяет, слава Богу. Люди вокруг интересные, места красивые. Вот я жилы и не рву. Мне, братец ты мой, не так цель важна, как продвижение к ней, квест по-тутошнему. Почти как у товарища Троцкого. У него, правда, еще круче было: цель ничто, движение все. Но здесь я с Львом Давидовичем не согласен. Цель, она тоже много значит. Помнишь, как хотели мы… – Кривушин тут же поправился: – Как хотел я дальние страны повидать, до горизонта дотянуться. Разве плохая цель, скажи? Ради такой цели на многое решиться можно. Вот меня, бобыля, в Ключиках полудурком считали. Думаешь, я не знал? Все я знал. И не обижался, потому что жалко мне их было, деревенских. Огороды, коровы, навоз, куры, крыша течет. Никакого полета мысли. И мечты никакой. Сплошь будни. Вот, знаешь, думаю я иногда, что с теми мальчишками сталось – левобережными и правобережными, которые вокруг моего плота крутились? Они же сейчас большие, взрослые. И вот что мне на ум приходит: если хоть в одного-двух я «Великим Океаном» своим мечту заронил, ну, способность мечтать, пусть о наивном, вроде бы несбыточном, значит, не только для себя я старался, не только о себе пекся, но и о них тоже. Значит, все не зря.

Кривушин замолчал. Я не торопил его. Да и нечего мне было сказать дяде Пете. Потому что во мне он способность мечтать не пробудил. Нет и не было у меня никогда ни мечты, ни цели. В смысле, высокой цели и достойной мечты. Так-то всегда что-нибудь находилось. У меня и сейчас есть вполне конкретная цель – выбраться из того дерьма, в котором я оказался, и мечта есть – шкуру при этом не попортить.

– А напарника я себе так и не нашел. Пошел один, поплыл то есть. Первое время все ничего было, но как в Волгу выкатился, начались приключения. Там корабли, фарватер, бакены. Я со своим «Великим Океаном» должен был поближе к берегу держаться, а плот – не лодка, он неповоротливый, тяжелый. Короче, ухайдакался так, что язык на плечо. Конечно, останавливался, отдыхал. А потом плыл дальше, потому что пути назад у меня не было, да и не хотелось назад, ничто туда не тянуло, никто меня там не ждал.

Дядя Петя рассказывал не спеша и почти без эмоций. Голос не повышал, обертонами не баловался, краски не сгущал. Лишь иногда позволял себе улыбку, которая появлялась и почти сразу терялась, соскальзывая с губ, в его роскошной бороде.

Вот так плавно история его докатилась-доплыла до города Тольятти, где Петр Васильевич встретил свою первую в путешествии зиму. Вообще-то, он рассчитывал в первую навигацию добраться до Волго-Донского канала и там устроиться на зимовку. Деньжат подкопить, а с весной почапать дальше. Но не сложилось. И при обстоятельствах самых что ни на есть драматических, хотя в определенном смысле закономерных.

Кривушин с людьми легко сходился и планов своих ни от кого не скрывал. И не только это. До капитана-утилизатора было далеко, навредить ему своей болтовней он никак не мог, да и время прошло, так что про футляры от ракет рассказывал дядя Петя не таясь. И зря. Потому что собеседник собеседнику рознь. Бывает, что оказываются среди них распоследние негодяи. Вот на таких Кривушин ненароком и нарвался. Днем рассказов наслушались, водку вместе пили, а ночью подогнали грузовик, связали майора-путешественника, на берегу бросили и давай «сигары» плота крушить. Зачем? Да затем, что решили: из цветмета они, а это ж какие деньжищи, если сдать. Пока разобрались, что никакой это не цветмет, а простая жестянка, полплота расплющили. А как разобрались, так по злобе и вторую половину разнесли, с рубкой-хижиной заодно.

Утром дядя Петя развязал веревки и отправился в милицию. Там его выслушали, посочувствовал, а дело заводить не стали. Знали в милиции этих охотников за цветметом и не хотели связываться по мелочам, совсем парни отмороженные, с такими мучиться – себе дороже.

И остался Кривушин ни с чем. Ни плота, ни денег на его ремонт.

В общем, хотел одну зиму перекантоваться, а получилось – завис капитально. Оно и понятно, годы-то какие были – раздрай и шатание. А в Тольятти еще и активный отстрел: народ все ВАЗ делил, никак поделить не мог. Последнее, впрочем, в данном случае особой роли не играло, поскольку директора водно-моторной станции, приютившего в качестве сторожа дядю Петю, никто в расход пускать не собирался. Не велика птица, то есть рыба, что с учетом водномоторной тематики вернее. Но это он до поры никому не интересен был. Ближе к весне, когда Кривушин уже и плот подлатал, и в кошельке у него кое-что завелось, вдруг выяснилось, что желающие прибрать к рукам станцию со всеми ее строениями, а главное – с квадратными метрами береговой линии, в Тольятти все же имеются. По счастью, откровенными бандитами «захватчики» не были, стращали только. А пуще того уговаривали, вразумляли. Но директор оказался совсем тупым – уперся. И на деньги не позарился, и угроз не испугался. Занял глухую оборону – и ни в какую! Стал в газеты писать, властям, пытался общественность поднять. Трепыхался, короче, и видя все это, не смог дядя Петя уйти. Совсем это было бы не по-людски. Так что пришлось ему задержаться в сторожах при станции на лето и осень, на зиму, только на следующий год отчалил.

– Отбился, значит, директор? – спросил я.

– Можно и так сказать. Себя не уронил, это точно, но станцию все равно потерял.

– То есть?

– Инфаркт его свалил. С последствиями, препятствующими осуществлению трудовой деятельности. – Кривушин снова улыбнулся, но как-то совсем уж вымученно. – Прислали нового начальника. Тот не растерялся, все правильно понял, срубил фишку. Шахер-махер – и нет станции, а есть элитный клуб для особо состоятельных особ. Со всем необходимым: бар, девочки, сауна и, по желанию, прогулки по Волге на легком катере. Это для колорита. Поглядел я на все это безобразие и засобирался в путь-дорогу. Вот и нам, Сережа, собираться надо. Пора!

Кривушин так резко оборвал свой рассказ, заговорив о насущном, что я ни мозгами, ни тем более движениями за ним не поспел: он уже на ногах, а я и не дернулся.

– Куда торопимся? – спросил я, имея в виду, разумеется, не пляж, а то, почему минуту назад мы могли огрести неприятностей, а сейчас уже нет.

Дядя Петя опять оставил меня в неведении. В данный момент его больше занимала лихая девушка Мари, которая оказалась на ногах раньше меня. Гляди-ка, челку откинула и смотрит спокойно так, даже с вызовом.

– Мадемуазель, – бархатным голосом опытного ловеласа проговорил Кривушин. – Мы должны покинуть вас, ибо дела наши не терпят отлагательства. Исключительно в заботе о вашей безопасности я настоятельно рекомендую вам задержаться в этих скромных апартаментах. Было бы неблагоразумно с вашей стороны настаивать на том, чтобы сопровождать нас, поскольку события могут принять неожиданный оборот, и если мужчины могут и должны встречать опасность лицом к лицу, то не в меньшей степени их долг оградить женщину от них.

– Вынуждена отказать вам в просьбе, месье, – ответствовала растаманка. – Я предпочту последовать за рыцарями, коими, безусловно, вы являетесь. Заверяю вас, что буду чувствовать себя гораздо спокойнее в вашей компании, нежели оставшись одна и страдая от неведения.

Ничья. 1-1. Ответим на вашу вежливость нашей любезностью, на ваш хук нашим апперкотом. Но не поэтому, нет, не поэтому челюсть моя отвалилась, грозя пробить грудную клетку. С Мари понятно, она была в Париже, может, даже жила в нем, и сам Марсель Марсо ей что-то там такое… Нет, братцы, режьте меня, собаку, на части за брехливость, но свою половину дядя Петя произнес на чистейшем французском! И наверняка с каким-нибудь изысканным акцентом, с каким только в лазурных кущах Сан-Тропе и Монако говорят. Вот гадом буду!

Я подтянул челюсть и выдавил:

– Откуда?

– Ась? – сощурился Кривушин. – Чо гришь-то?

– Брось придуриваться, дядь Петь! Ты же двух слов по-ненашенски связать не мог. Жаловался еще, меня в толмачи звал.

– Ах, Сережа, – тряхнул седыми патлами Кривушин. – Если зайца долго по голове бить, и он спички научится зажигать. Это вроде бы еще Чехов подметил. Вот и мне жизнь по голове стучала-стучала, стучала-стучала…

– Юродствуешь? – вкрадчиво поинтересовался я.

– Шучу. Проще все. Когда среди французов живешь, быстро их языку учишься.

– И манерам.

– И манерам тоже. И обхождению. Когда хорошо, отчего ж не поучиться?

– А еще какие языки знаешь?

– Английский, турецкий немного, новогреческий, испанский.

Я вздохнул:

– Помнится, мне говорил, что понадобится – наблатыкаюсь, а вышло, что самому пришлось полиглотом заделаться. И здесь пожил, и там пожил. Ох, дядя Петя, долго тебе о похождениях своих рассказывать придется. Но смотри – не отвертишься.

– И не собираюсь. Все расскажу. Потом. А сейчас… – Кривушин шаркнул ногой и вновь перешел на французский: – Мадемуазель, прошу.

Отважная девушка Мари благодарно взыграла ресницами и покинула комнату. Я двинулся следом. Кривушин вышел в коридор последним, закрыл и запер дверь. Пусть заграница, пусть столько лет прошло, а вот она – любовь к порядку. Военная косточка!

Улица была утомлена солнцем. Вечерний бриз трепал кроны деревьев. Людей на набережной прибавилось, но моих недругов видно не было. Наверное, один зализывает раны, а двое других ему в этом помогают. Вот и славно, трам-пам-пам.

Дядя Петя уверенно шел первым, мы с Мари поспешали следом. Так, не сбавляя шаг, наша великолепная троица добралась до гавани Орты.

Здесь всем нашлось место – и круизным лайнерам, и рыболовным судам всяческого назначения и различных модификаций, но больше всего было яхт. Пока шли к марине, как принято называть стоянку для яхт, я волей-неволей разглядывал «автографы», которыми пестрил бетонный парапет гавани. Это была еще одна традиция, хотя и не такая древняя, как джин с тоником в кафе «Спорт». Все яхтсмены, прибывающие в Орту, считают своим долгом оставить на парапете свои рисунки, стихотворные послания, подчас настоящие живописные полотна. При этом насколько велик дар живописца у ревнителя традиции значения не имеет. Тут важен факт. А все почему? Суеверие, господа, суеверие. Считается, не отметишься, проигнорируешь освященный временем обычай, непременно попадет твое судно в беду. И тут уж никто не будет виноват. Что, лень было кисточку в руку взять или баллончик с краской? Ах, лень, ну, извиняйте, дядьку, сами напросились.

– Наши, – сказал дядя Петя.

Я тоже увидел российский флаг, какую-то эмблему, а под ней пять фамилий. Написано было по-русски. Мне стало приятно, хотя с чего бы? Ну, ходят наши люди по морям-океанам, что в этом особенного? Весь мир ходит, и наши тоже. Нормальная глобализация.

– Много их здесь?

– Средне. Недавно пара была из Москвы. Муж с женой. Симпатичные люди. Андрей и Лена Невзоровы. Может, слышал?

– Нет. А чем симпатичные?

– Да понятные. Работали себе работали, а потом подумали: и дальше что? Купить машину, чтобы ездить на работу, чтобы заработать на новую машину, чтобы ездить на работу. И вся перспектива. Дети у них выросли, за юбку больше не держатся, сами себя содержат. Вот и решили они мир посмотреть. Яхта есть – не роскошная и не новая, но крепкая. Поднялись по Волго-Балту до Питера. Из Балтики – в Северное море. Потом уж сюда. Месяц здесь стояли. Хорошие ребята. Я им помог краску на корпусе подновить, ну, и с двигателем тоже, муфта у него полетела.

Кривушин остановился:

– Вы меня здесь подождите.

– А ты куда?

– На плот. Здесь он у меня стоит. Взять кое-что надо. Я быстро. Пять минут.

Дядя Петя отсутствовал меньше. Я даже не успел занервничать, а Мари толком расположиться на парапете и предаться привычному развлечению – игре с бусинами в волосах и оценке качества лака на ногтях.

– Порядок. Можно ехать.

На плече майора висела сумка-чехол длиной метра полтора, вверху узкая, внизу пошире. На сумке был рисунок: человек в белом отчаянным выпадом пытался сделать дырку в невидимом противнике – на вражину просто не хватило места. Напрашивался вывод: дядя Петя стал шпажистом, или саблистом, или рапиристом, а в сумке его амуниция вкупе с холодным оружием. Возможен, однако, и другой вариант: мой старый товарищ сошел с ума.

– И куда мы поедем? – осторожно осведомился я. Известно: помешанных лучше не злить, особенно если они помешаны буйно.

– На пляж, куда же еще? – удивился Кривушин. – Портсигар искать будем.

Я представил, как дядя Петя бродит по пляжу, тыкая в песок шпагой (или рапирой, или саблей), а из-под сетчатой маски фехтовальщика торчат клоки седой бороды. Картина была фантасмагорическая. От таких не смешно – дурно. Но мне вдруг стало настолько на все с высокой горки, что я, чисто по-Высоцкому, махнул рукой и сказал:

– Согласный.

Такси домчало нас до пляжа. Он был пуст. Ветер гонял по песку конфетные обертки и обрывки фольги. Встречая препятствие, отходы цивилизации начинали истерически биться, требуя соблюдения своих законных прав на свободу передвижения. А препятствий на пляже было достаточно. Если в Средиземноморье лежаки каждый вечер громоздили друг на друга, то здесь их заваливали на бок и сцепляли попарно. Получалось что-то вроде баррикад. Я еще вчера спьяну над этим хихикал: баррикады есть, а революционной ситуации нет.

– Ну? И где? – спросил дядя Петя. – Хотя бы примерно.

– Там, – я показал рукой. – Примерно.

Кривушин посмотрел на Мари. Та наклонила голову, соглашаясь, что, действительно, там где-то.

– Ясно, – сказал дядя Петя, хотя ясности наши «исчерпывающие» ответы не добавили ни на йоту.

Сумка соскользнула с плеча и мягко шлепнулась на песок. Мягко не потому, что она была легкая и вся из себя воздушная, а потому что таким был песок пляжа. Это к утру он напитается влагой из ночного воздуха, станет твердым, и по нему так удобно будет бегать трусцой, а пока…пух, пыль, мечта не спортсмена, но загорающего, прибывшего на Фаял из какой-нибудь дальней холодной страны.

Взвизгнула «молния». Сумка открылась сама собой, как гигантская женская косметичка, перенабитая всякой всячиной, и моему взору открылось…

– Это что? – озадачился я.

– Металлоискатель.

Кривушин выпростал из складок сумки металлическую трубу, металлическое же кольцо и какой-то прибор. Все это он стал сноровисто прилаживать одно к другому.

– Я же по воинской специальности сапер, – проговорил он. – Не забыл? А сапер – тот же минер. Сейчас поищем твой портсигарчик.

И снова удивил меня дядя Петя, сильно удивил. Но и себе впору удивляться. Чего ж сам-то не сообразил? Сколько раз видел людей, шастающих по пляжу с металлоискателями, а что они мне первые помощники, это на ум не пришло.

– И давно ты этим пробавляешься?

Кривушин накинул на шею наушники:

– Давно. В Греции первый раз увидел. С той поры и шарюсь. Почитай, каждое утро. Днем-то нельзя: и не то что запрещено – не принято. Спасатели пляжные могут подойти, замечание сделать, могут и полицейского кликнуть.

– Ты поэтому время тянул? Поэтому сразу не поехали, да? Ждал, когда у спасателя рабочий день кончится?

– Верно. Нет человека – нет проблемы, как говаривал сам знаешь кто. Тут чего интересно… Вот ты говорил, что со спасателем лясы точил. Что ж он тебе не подсказал утром к какому ни то «саперу» подойти? Их тут много ошивается. Разное советовал, а это – нет? Как считаешь, лениво ему было или из вредности?

Я выругался про себя. Таким внимательным прикидывался, сочувствовал. А еще в трусах мультяшных! А может, проще все, он правила блюл… блел… блял…

– Да черт его знает, – пожал я плечами.

– Его проделки, – согласился Кривушин. – Без черта не обошлось. Ладно, сейчас протестирую мою хреновину и начнем.

Проверка «на вшивость» заняла минуту, не больше. За эту минуту я узнал, что металлоискатель дядя Петя купил в магазине. Простенький, индукционный. В чем заключалась его простота и чем индукционный металлоискатель отличается от любого другого, я уточнять не стал. Все равно не пойму. Приобретенную «хреновину» Кривушин усовершенствовал с целью повышения ее чувствительности. И повысил втрое. В помощь ему были профессиональный опыт и русская смекалка. Нет сомнений, японские инженеры, узнай они об «усовершенствовании» своего детища и количестве «лишних» деталей, надолго впали бы в ступор. Но японские конструкторы ничего не узнали, а дядя Петя со своей стороны просвещать их не собирался. Кто их знает, вдруг иск вчинят вместо премии за рационализацию? С них станется.

– Работает, – сказал майор-сапер. – Пошли.

Мы направились к месту, которое я и Мари дружно и равно невнятно определили как «где-то». Остановились у его незримой границы. Дядя Петя надел наушники и щелкнул тумблером. На приборе, закрепленном двумя хомутами на штанге металлоискателя, засветились зеленые диоды.

– Здесь подождите. Мешать будете.

Сказав это, Кривушин сделал шаг, другой… Кольцо металлоискателя пошло влево, потом вправо, опять влево, при этом оставаясь в паре сантиметров над песком.

Дядя Петя был прав: топтаться рядом с ним смысла не имело. Но и стоять пень пнем посреди пляжа было глупо.

Я оглянулся. Мари отдирала с лежаков ленту-липучку, благодаря которой они только и стояли «шалашиком». Это она правильно. Сидеть – в хорошем смысле, конечно, – всяко лучше, чем стоять. В ногах вообще правды нет.

Липучка напоследок жалобно взвизгнула, и лежаки упали на четыре точки. Мари села. Я сел рядом. И спросил:

– Ну чего ты ко мне привязалась, а? Дел у тебя своих нету, что ли?

Мари не ответила. Ну, к ее безответственности, это если буквально, я уже привык, поэтому молчанием этим задет не был. Хотя немногословность ее относительна, если вспомнить, как она с Кривушиным щебетала: пардон, месье, плезир…

– Выпить бы, – сказал я. – И жрать хочется.

Жрать хотелось даже больше, чем пить. И это было для меня внове. Причем именно жрать, а не есть. Вот, казалось бы, не до того сейчас, чтобы о желудке думать, а думается, и еще как думается! В красках! В лукулловых образах и даже с ароматами.

Я зажмурился, чтобы отогнать от себя навязчивые картины накрытых столов и шкворчащих сковородок. Почти невероятно, но мне это удалось.

Кривушин присоединился к нам где-то через полчаса.

– Пять минут на перекур, – сказал он, усаживаясь на соседний лежак. – Да ты не отчаивайся, Сережа. Если портсигар где-то здесь, найдем обязательно. Глянь, какой «улов».

Дядя Петя запустил руку в карман шортов и вытащил оттуда горстку «метизов», то есть изделий из металла. На ладони лежали пяток монет, крестик на цепочке, пилка для ногтей, запонка. Вот чего-чего, а запонку на пляже и впрямь найти мудрено.

– Не богато, – сказал я.

– Ошибаешься, – не согласился Кривушин. – Если о количестве, то за полчаса очень даже солидно. Почти рекорд. Обычно куда меньше бывает.

– Я о другом.

– Вот ты о чем… Да, не богато, хотя запонка, похоже, серебряная. Есть тут у один ювелир, он скажет.

– Ты, как я погляжу, даже знакомым ювелиром обзавелся.

– А это первое дело. На пляже что обычно теряют? Ну, деньги, это само собой, а еще часы да украшения всякие, кулоны там, сережки. Так что без ювелира нельзя. Но ты не подумай, по-разному бывает. Те же часы. Одно дело, когда часы и часы, каких тысячи, и другое, когда гравировкой, с надписью, дарственные, в общем. Такие отдаю спасателям. Мне спокойная совесть дороже.

Я хмыкнул:

– Ой, дядь Петь, двойную бухгалтерию разводишь.

– А хоть бы и так, – не стал спорить Кривушин, убирая находки обратно в карман. – Мне так проще. Я тут свою малую выгоду имею, не без этого, но и оправдание к ней. Если потерял какой растяпа вещь, значит, судьба. Значит, суждено было потерять. А мне приварок. Без такого дохода я не на Фаяле сейчас был бы, а где-нибудь в Турции или Марокко. Я ведь не босяк подзаборный, мне дальше плыть надобно. А это деньги, и немалые. Плот заботы требует, чтобы он о тебе в море позаботился. Еще продовольствие, связь. Вон сколько расходов. Я поначалу-то надолго зависал. Сначала в Тольятти, потом в Ростове, в Таганроге. На Украине погано пришлось: в Севастополе три года прожил, еще два – в Одессе. Потом в Болгарию перебрался, в Варну, там два года бултыхался. Потом Турция – два года в Мармарисе и Бодруме яхты в маринах караулил. Потом Греция. На Родосе я эту штукенцию и заимел. – Кривушин с любовью огладил ручку металлоискателя. – И чего раньше не сподобился? А тут прямо как глас небесный: вот тебе, сапер, за старания твои и мечту твою. Ну, с той поры все шибче и пошло. Годик – и дальше, еще годик – и снова вперед.

– А когда отсюда срываться думаешь?

– Да я бы уже месяц, как ушел, – со спокойной улыбкой проговорил Кривушин. – Меня сеньор Азеведу задержаться попросил. Сезон потому что, а от меня ему конкретная польза. Пришлось задержаться. Хорошему человеку отказать грех.

– Так у тебя корабль под парами?

– Вроде того.

Мари тихонько кашлянула, и дядя Петя отчего-то, я уж и не знаю с какой стати, воспринял это как сигнал к продолжению поисков.

Он ушел, а я остался, вновь возмечтав о сытном ужине под пивко. И меня совершенно не волновало то обстоятельство, что сидящая рядом со мной девица тоже пребывала на жесткой диете. Женщины вообще терпеливые, не нам, мужикам, чета. Нам нужны белки и углеводы, жиры и… что там еще полагается для полноценной жизни? Нам без этого плохо, мы без этого не можем. Я не могу. Вот жизнь собачья!

Словно откликаясь на мои мысли и чаяния, мимо меня проследовала импозантная дородная дама со шпицем на поводке.

Поводок был длинный и не мешал шпицу шнырять по сторонам, периодически запуская острый носик в песок. Иногда рыжий песик оборачивался и тявкал, вероятно, выражая свое одобрение хозяйке и жизни в целом. Дама в ответ покровительственно улыбалась, отчего три ее подбородка приходили в движение, грозя соскользнуть на шею.

Вообще-то, в приличных местах и цивилизованных странах вход на пляж с собаками запрещен. И вроде Фаял, как территория Испании, и пляж Варадуро в частности к таким местам относятся. А вот поди ж ты, нонсенс какой. Или потому дама вольность себе такую позволила, что вечер, пляж пустой, спасателя на «этажерке» нет? Наверное, поэтому. Они же здесь законопослушные, иначе бы не осмелилась.

Шпиц снова тявкнул. Подбородки снова заколебались: сползать или погодить?

Я скривился. Не люблю собак. Но это у меня не врожденное – приобретенное. Так бывает: тяпнет какая-нибудь сучка ребенка, и даже не сильно тяпнет, а слегонца, а у него потом на всю жизнь страх и стойкая неприязнь. Но это не мой случай. Я кобелей этих и сук капризных невзлюбил во вполне солидном возрасте. Была в моей жизни такая страница. Памятная.

После того, как Миронов выставил меня на улицу, я много чем занимался. Сначала иностранных туристов по Москве сопровождал. У меня же английский с французским в багаже! Дело было не слишком прибыльное, но не скучное. Говорил я бойко, гостям заезжим нравился, и руководство фирмы, в коей я подвизался, было довольно.

Тогда же женился. Вот не буду уверять, что по любви, скорее – время пришло: надо, пора.

Жили мы с супружницей нормально, ровно, без особых воспарений, но и без скандалов. Если и случались размолвки, то из-за моей мамы. Обычное дело: невзлюбила свекровь невестку. И та ей той же монетой. Но, как люди интеллигентные, женщины опять же, старались они границ нейтралитета не переступать. И все же без терок не обходилось. А в конце под раздачу кто попадал? Я.

И вот же странное дело, когда мамы не стало (возраст, сердце, и хватит об этом), отношения мои с женой лучше не стали. И это при том, что никто теперь между нами не стоял, с советами и нравоучениями не лез. Но, видно, выработался ресурс. А тут еще благоверная не ко времени на повышение пошла – была просто бухгалтером, стала главным. С соответствующим увеличением зарплаты. В разы! Тут у нее крышу и снесло. А я как был гидом-экскурсоводом, так в этом положении и оставался, и никакого света в конце туннеля. Плюс к тому детей у нас не было – жена не хотела, говорила, что не ко времени, что подождать надо, укорениться по-настоящему, чтобы никакие катаклизмы нас с ног не сбили. Что до меня, то, честно признаюсь, я не настаивал. Зря, наверное.

Вообще, вины за то, что расстались мы, на мне много, и снимать ее с себя, отбрехиваться, я не собираюсь. Мало дети, я после смерти мамы сильно пить начал, каждый день принимал.

Два года прошло в раздорах и размолвках, прежде чем мы развелись. Можно сказать, полюбовно. Хотя любви никакой не осталось, да и была ли она, любовь между нами? С моей стороны – вряд ли, а с ее… не знаю, не знаю.

Потом меня за пьянку с работы выгнали. Я в другую фирму – и там долго не продержался. Я в третью – с тем же успехом, то есть без всякого успеха, выперли с треском.

И понеслось. Где я потом только не работал! И кем только. В издательствах разных на договорах – романы детективные, фантастику всякую, фэнтези переводил. Но и там не задержался, потому что сроки сдачи срывал, никакой график мне был не указ.

Еще грузчиком работал, штабелером на складе. И как раз между двумя этими ипостасями – между грузчиком и штабелером – подвернулась мне занятная работенка. Собак выгуливать. Два часа утром и час вечером, хозяевам-то недосуг. И не до сук – так еще точнее. Расчёт каждую неделю. Лафа, в не работа. Так мне поначалу представлялось. Но оказалось, что не все так просто.

Обычно этим делом женщины занимаются. Приходят утром, забирают у хозяев их мопсов и пуделей – и в парк. То же и вечером. Но собаки тоже ведь разные бывают, и к некоторым из них – бультерьерам, доберманам, мастифам – иная женщина и близко не подойдет, не то что один на один среди аллей и кустиков остаться. Тут мужчина нужен, у него нервы покрепче, и собаки это чувствуют, осторожничают. Вот таких собак я и выгуливал. Несмотря на породу и возраст, одинаково злобных. Но у меня не забалуешь, я себя сразу ставил: никаких пуси-муси, гуляешь – гуляй, но при полном послушании. Но не бил, этого не было, зуб даю.

Иногда, правда, находила коса на камень. Одним из моих подопечных был доберман по кличке Пауль. Упрямый, как осел, даром что собака. Видно, не совсем чистокровный, а когда подмешано со стороны, такое часто бывает.

Как я его ни строил, ничего не получалось. То какую старушку облает, то так в сторону рванет, что только бы на ногах устоять. Я уж отказаться от него хотел, пусть кто другой уродуется, но больно хорошо за него платили. Знали хозяева, что за гадюку на груди пригрели, а коли знаешь – плати.

Пришлось выкручиваться. Я и так, и эдак, и в конце концов нашел к Паулю подход. Оказалось, игрун он. Мясом не корми, дай поиграть. А как поиграешь с ним, так он сразу и послушный, и ласковый.

В общем, приметил я, как он с мячиками и резиновыми костями возится, и стал это всячески в нем развивать. И до того развил, что в парках снимал с ошейника поводок – никуда он от меня не денется, другим накрепко привязан.

Любимым развлечением Пауля было ловить летающие тарелки-фрисби. Я запускаю – он ловит зубами, и… крак, шмяк, крак. Сколько он этих тарелок изувечил – не считано, но хозяева без вопросов покупали новые и только радовались: резвится песик, значит, в тонусе.

Что до меня, то мне эти упражнения никакой радости не доставляли. И не только потому, что башка с перепоя мутная, руки дрожат и вообще – мне бы посидеть, а лучше – полежать. Не только поэтому. Я от собаки зависел, а не она от меня. Унизительно это. Уж лучше в грузчики. Там тобой хотя бы люди помыкают, а не твари бессловесные.

Долго сказка сказывается, да без конца не обходится. Пришло лето, и подались хозяева моего подопечного из Москвы в Подмосковье, дом там купили. И доберман их разлюбезный с ними отправился.

Оставшись не у дел, я попробовал с другими собаками гулять. И хотя были они не такими дурными, как Пауль, вскоре понял, что – все, невмоготу больше. Я взял расчет, попрощался с красноглазым бультерьером, похожим на свинью больше, чем на какое другое животное, и уж точно не похожим на собаку, друга человека, и пошел в штабелеры на склад супермаркета.

Тут очень кстати у меня в мозгах обозначилось просветление: ведь спиваюсь, еще чуть-чуть, и точно сопьюсь, разум потеряю, обменяю квартиру родительскую на ящик водки, пойду по миру и…

Идти по миру лишь затем, чтобы подохнуть где-нибудь в канаве, желания не было. Не знаю, откуда силы взялись, но я себя приструнил: в запои больше не срывался, в «обезьянник» милицейский не попадал. Выпивал, не без этого, но умеренно, до полной бессознанки себя не доводил.

Последствия столь решительного изменения поведения и нравственных ориентиров не замедлили сказаться: исчезла одутловатость, серая кожа приобрела давно позабытый естественный цвет, жизнь начала обретать оттенки и очертания, и уже хотелось планировать не на час, не на день, а на годы вперед. Тут-то и позвонил мне Колька Миронов с заманчивым предложением…

– Иди сюда, любимый!

Дородная обладательница трех подбородков словами не ограничилась, а стала подтягивать шпица за поводок. Мохнатая собачка упиралась, голова ее вывернулась, язык высунулся, и казалось, еще миг – задохнется тварь Божья.

Я отвел глаза. И тут же вспомнил, что голоден. Просто как зверь.

Вскоре это чувство захватило меня целиком.

Бороться с голодными видениями становилось все тяжелее. Я уже готов был дать отбой по всем фронтам, признавая поражение и отзывая бойцов: тут кафе рядышком, туда надо, – и в этот момент услышал:

– Сережа!

Дядя Петя, бесконечно романтичный в лучах заката, несмотря на майку с надписью BOG OFF, махал мне рукой.

– Подь сюда!

Стремительная девушка Мари меня опередила: сорвалась с лежака и кинулась к Кривушину. Ни догнать, ни тем более опередить ее мне не удалось. Вот что голод с мужиками делает! Слабость одна.

– Чего? – выпалил я, задыхаясь.

– Этот, что ли?

На ладони майора лежал портсигар. Тот самый. По несчастью утерянный и счастливо обретенный.

Человек я простой, но что есть, то есть, я люблю пиццу. Но не простую – ту, что с удовольствием вкушают миллионы не только итальянцев, а пиццу «неправильную». По мне, чем теста больше, тем лучше. Говорю же, простой я, кто-то наверняка скривится – примитивный. И пусть, а мне нравится.

Увы, пицца, которую я поглощал в безымянном кафе на пляже Варадуро, заявленным критериям не отвечала. Однако в данный исторический момент было не до кулинарных предпочтений, ибо голод – не сеньора, он даже не тетка.

Мари, девушка тоже простая и очень непосредственная, ела жадно, хотя и не с такой безоглядностью, как я. Что касается Кривушина, то он отщипнул с краешка и тем ограничился. Сделал пару глотков «колы» и откинулся на спинку стула, не скрывая довольства и удовлетворения. Что понятно: последние четверть часа я славословил ему без удержу, а такое количество комплиментов переварить надо.

– Мачо! Вот ты кто, – прошамкал я с набитым ртом.

– Ты жуй, жуй, – благодушно ответствовал майор-сапер, мой спаситель, мой старший товарищ, опора моя и надежа.

Наконец червячок был заморен насмерть и залит пивом. Все-таки мне пиво больше, чем виски, нравится.

Я поднял руку, подзывая официанта, и сказал:

– Перекусили, теперь можно и поесть. Дядь Петь, тебе что заказать?

– Ничего не надо, – сказал Кривушин и даже руки приложил к груди протестующе.

– Точно?

– Не хочу я.

– Мари?

Головой – отрицательно. Похоже, нарубавшись пиццы, Мари была готова снова впасть в сомнамбулическое состояние.

Я возмутился:

– Это что же, я тут один обжора?

Мне не ответили, что можно было расценить как подтверждение моих подозрений.

– Ну, и ладно, – сказал я и заказал мясо на ребрышках. С картошкой-фри. И еще пива.

В ожидании заказа я решил вернуться к делам насущным. Пока сделано было главное: портсигар найден.

Теперь главным становится другое – отыскать старичка в панаме и вручить ему означенный портсигар с низким земным поклоном, мол, прощения просим, неувязочка вышла. Простит, старый, должен простить.

После этого главной задачей будет избежать встречи с больным на всю голову бычарой и его подручными, а если избежать не удастся, то как-то разрулить ситуацию. В конце концов, с бычарой мы отчасти квиты: он мне – по морде, ему за это – по башке. Пусть сила разная и ущерб разный, но, в принципе, разруливать можно по-пацански, по-честному то есть. Вот на это и буду надеяться.

А еще мне с Колькой Мироновым объясниться надо, но это так далеко, что и думать об этом рано.

Значит, надо найти старичка…

– Дядь Петь, ты говорил, что местных русских знаешь.

– Не всех.

– Это понятно. А насчет моего старикана какие-нибудь соображения есть.

Кривушин задумался:

– Ну-ка опиши мне его еще разок.

Я описал: рост – скорее низенький, возраст – не так чтобы дряхлый, лик – благообразный, панама – смешная, палочка… и ручка у нее с инкрустацией.

– Все?

– Все.

– Не знаю такого.

Я снова задумался. Как же его найти, старца этого? И остров небольшой, и населения на нем не так, чтобы очень, и русские здесь наперечет, а как? Конечно, будь у меня время, я бы каждого пенсионера на Фаяле перебрал, не разбираясь особо – русский, не русский, но нет у меня времени. Поспешать надо, пока в далекой Москве товарищ Миронов, который давно мне уже не товарищ, не принял на мой счет какого-нибудь кардинального решения. Не дожидаясь моих извинений и покаяний. Потому как факт, что портсигар не утерян, ничего в сущности не меняет. Ибо не вручен! Значит, могут последовать санкции крайне для меня нежелательные. И мысли от этого у меня сплошь гнетущие, такая вот незадача.

– Ну, что тогда? – протянул я. – Завтра пойду на набережную, авось появится старичок. Может, подумает, что я в датах сбился, или трафик подвел, или еще что.

– А если не придет?

– А если не придет, тогда буду кумекать, как его искать.

Очень кстати появился официант. Лучше есть, чем молчать, особенно когда сказать нечего.

Мясо оказалось вкусным. Картошка-фри – вкусной стандартно, ее трудно испортить, хотя кое-где умудряются. Я хотел налить себе еще пива – островаты ребрышки, без смазки горит все, – и не успел.

– Дай-ка портсигар, – сказал дядя Петя.

– Ты же видел.

– А я еще разок.

Рука моя изменила направление, уклонившись от бутылки, нырнула в карман и выложила на стол портсигар.

Сонная девушка Мари внезапно пробудилась, подалась вперед, но спохватилась, прикрыла веки, словно и не касается ее это все. А ведь и впрямь не касается. Совсем. Вся эта дурацкая история.

– Хорошая штучка, – качнул подбородком Кривушин.

– Хорошая, – согласился я.

Портсигар был большим, вернее, «пухленьким», на три «этажа», вмещая явно больше 20 сигарет. Курить я давно бросил, но емкость прикинуть могу, вряд ли ошибусь.

Исполнен данный аксессуар курильщика был из желтого металла. Позолоченный? Наверняка. Колька Миронов на меньшее вряд ли стал бы размениваться. Презент должен быть презентабельным!

С другой стороны, упаковка о том не свидетельствовала. Портсигар лежал в телесного цвета коробочке с прозрачной крышкой. Это чтобы все могли полюбоваться его неземной красотой и видимой дороговизной, а пальцами помацать – это низзя.

Солидным людям такое не пристало, ну, чтобы кичиться, гляньте, мол, какой я подарок товарищу делаю. Вот если бы коробка была «глухая», а еще лучше – без надписей и монограмм всяких, тогда – да, это серьезно, это о том говорит, что и тот человек, который дарит, и тот, кому дарят, к одному кругу принадлежат, кругу людей с весом, положением, состоянием и обостренным чувством прекрасного.

В общем, оплошал Колька. Хотел себя приподнять, а получается – опустил.

И еще деталь. Чтобы «низзя» было окончательным и бесповоротным, коробочку запрессовали в прозрачный пластик. И такой скользкий, что коробочка, как тот обмылок, так и норовила вылететь из пальцев. И не только из пальцев, из кармана тоже. Так я ее и потерял: присел, бедром приподнял, она, сцука, и вывернулась наружу.

– Ты поосторожнее, – предупредил я Кривушина, вроде бы вознамерившегося проверить упаковку на прочность.

Я ошибся. Заниматься такими глупостями, как рвать или царапать пластик, дядя Петя не собирался. Он вертел коробочку бережно, как ювелир-оценщик кольцо, как дама света…

– Да уж как-нибудь, – успокоил майор. – У меня не убежит.

Я шутку не оценил и разозлился:

– Что ты там высматриваешь? Нет там ничего.

Это я о том говорил, что на желтом боку портсигара не было ни слова. В смысле, как было бы здорово, чтобы там было выведено: «Дорогому Имеряку Имярековичу Имярекову от преданного ему вассала Николашки с нижайшим поклоном и на добрую память». И здесь же адрес: Азорские острова, остров Фаял, город Орта… улица, дом, аптека, фонарь.

Увы. До такого голимого примитива, как дарственная надпись, господин Миронов все же не пал. Хотя граверу работа нашлась. На крышке портсигара из сплетения изящных линий складывалась картинка: дом, дерево… фонарь, аптека… Тьфу ты, что-то меня заело! Но то, что картинка заказная, повелением Кольки сделанная, сомнений не вызывает. Да только что мне с того? Что нам с того?

– Ничего, ничего… – бормотал Кривушин, изучая портсигар. Потом поднес его поближе к глазам и просветлел лицом: – Так вот ты кто, сердешный.

– Имя! – потребовал я глухо.

– Имени я не знаю. Фамилии тоже. А вот дом этот… – Кривушин щелкнул ногтем по коробке, – видел.

– Где?

Я испугался, что в ответ услышу «в Караганде», то есть где угодно, но только не здесь, на Фаяле. За эти годы дядя Петя где только не побывал, каких только мест не перевидал, ну, разве что в Караганде не был, далековато она от моря.

– Где? – переспросил майор. – Да здесь, в Орте.

Я выдохнул. Оказывается, я даже дыхание задержал не по-детски, до звона в ушах.

– Значит, так, – сказал мой щедрый гений. – Хватаем такси, едем к этому дому, ты входишь, отдаешь портсигар…

– А потом?

– А потом как карта ляжет.

Только сказал, а Мари уж встала, всем своим видом выражая готовность отправляться немедленно. Вот это интуиция, восхитился я. По-русски не понимает, а что в путь-дорогу пора, сразу сообразила. Прямо-таки чтение мыслей на ближнем расстоянии. Может, ее фамилия Мессинг? Кстати, надо узнать, какая у нее фамилия, а то Мари да Мари. Но это после, после.

На Мари я глянул, а Кривушин на нее посмотрел. Есть разница. И не скажу, чего больше было в его взгляде – удивления или уважения, будем считать – пополам. А может, и еще чего было, но и с этим после, после.

Я махнул официанту и расплатился, оставив щедрые чаевые.

Кривушин встал, подхватив убранный в «фехтовальный» чехол металлоискатель. Мы тоже встали, и все вместе направились к стоянке такси.

И тут я остановился:

– Я вас догоню.

Справедливость требовала возмездия.

Я помчался к вышке спасателей. Добежал с заполошно бьющимся сердцем и внезапно родившимся чувством, что не надо, не стоит, надо быть выше.

Да, не надо. Да, не стоит. И я не стал оставлять письмена с оскорбительными пожеланиями красавцу в мультяшных трусах, тем более что писать было нечем и не на чем. Я не стал делать какую иную пакость. Я даже не плюнул под ноги, что, безусловно, с положительной стороны характеризовало мой моральный облик. Я лишь сказал с чувством и расстановкой:

– Гад ты, оказывается, Костя Федотов!

Сказал я это, разумеется, без всякой надежды быть услышанным, ибо в информационное поле «по Вернадскому» не верю. Сказал, несмотря на абсолютную убежденность, что атлетически сложенный испанский спасатель не читал книгу и не смотрел фильм «Республика ШКИД», уже вспоминавшиеся мне сегодня, никогда не прочитает и не посмотрит. Сказал, наконец, зря и попусту, потому что нельзя осуждать человека за скрупулезное следование правилам, мы же не в России, в конце концов. Сказал, потому что не мог не сказать. Но ведь не плюнул же!

Довольный и совсем не усталый я кинулся догонять своих спутников.

Если раньше все азорианцы представлялись мне тайными Шумахерами, то на сей раз нам попался таксист-тракторист. Или мне только казалось, что он еле тащится, в такой горячке я пребывал.

Быстро темнело. Когда мы выкатились на улицы Орты, зажглись уличные фонари. Неоновые вывески кафе и магазинов сделали это еще раньше.

Слева осталась марина с разрисованным бетонным парапетом. Справа мелькнули светящиеся буквы «Спорт». Однако самое знаменитое в городе кафе сегодня было не про нас, не про меня, хотя манило, манило… За других не скажу, но я бы сейчас выпить не отказался, показал русский класс восхищенным иностранцам. Но с этим придется подождать, не до этого пока, забот полон рот, их бы расхлебать.

Кривушин, сидевший рядом с водителем-трактористом, дал последние ценные указания. Такси свернуло на улицу, зажатую уже не домами – оградами. За ними были лужайки, сейчас серые, но при солнечном свете – поручусь – изумрудно-зеленые. Рассеченные подъездными дорожками – от узорчатых ворот к крыльцу, – лужайки льнули к вычурным особнякам.

Машина остановилась. Я полез в карман за деньгами, но Кривушин расплатился сам. Я не халявщик, но спорить не стал, потом отдам все до копеечки, до последнего цента. Вообще, так выходит, что я дяде Пете крупно задолжал, может, по гроб жизни обязан. И никаких преувеличений.

По улице струился цветочный аромат. Эти мне гортензии!

Я завертел головой, но не жираф я, поверх зеленых оград заглянуть не могу, поэтому искомого объекта не обнаружил.

– Где? – спросил я.

– А вон!

Идти было всего ничего – туда, где кончался забор и кусты за ним. И тут я повел себя – сам не ожидал! – как человек в высшей степени ответственный и до кончиков ногтей благородный. Потому что сказал:

– Вы меня здесь подождите.

Кривушин покачал головой:

– В компании веселее.

Перед последним словом он чуть запнулся, что заставило подозревать первоначальное намерение употребить другое определение. Например, «надежнее».

Мне бы обидеться: что я, честное слово, маленький? Но на обиды я права не имел. Зато товарищ майор, напротив, имел все основания сомневаться в человеке, умудрившемся столько за последнее время наворотить, если не сказать резче – проср… профукать все, что только можно.

– Нет, дядя Петя, – гордо молвил я. – Сам в дерьме измазался, самому и отмываться. И эту придержи, – я кивнул в сторону Мари. – Навязалась, понимаешь.

Кривушин опять качнул головой, но уже по-другому, выражая согласие. Правой рукой он ухватил Мари под локоток – в левой у него был металлоискатель, и увлек девушку за собой – через дорогу. Там темнел окнами крошечный магазинчик, невесть как попавший в край прилизанных лужаек и ухоженных вилл. Забор одной из них делал плавный изгиб, чтобы встретиться со столь же прихотливо изогнувшейся оградой соседнего особняка. На образовавшемся пятачке и стоял магазин. Он был закрыт, но вполне жизнеспособен, о чем говорили два холодильника, набитые «колой» и соками. Они высились, словно стражи, опоясанные никелированными цепочками с замками. И конечно же, у дверей магазина стояли стулья, на которых так любят сидеть-посиживать добропорядочные азорианцы. Как жители деревни Ключики на своих завалинках… Но сейчас была ночь, магазин закрыт, стулья пустовали. Кстати, эти мало напоминали тот стул, что подвернулся под руку Мари в переулке за кафе «Спорт». Эти были попроще – из железных труб, с фанерными спинкой и сиденьем. Если таким по кумполу шандарахнуть, точно зашибить можно. Намертво.

Я медлил, потому что моя решимость вдруг улетучилась. Но окликать дядю Петю, просить составить мне компанию, было бы совсем стыдно.

Дождавшись, когда мои спутники усядутся, я пошел туда, где мне предстояло каяться и посыпать голову пеплом. В общем-то, такими делами и впрямь лучше заниматься без лишних свидетелей. Я же не флагеллан какой-нибудь, что когда-то прилюдно хлестали себя плетьми, надеясь через публичное самоистязание открыть себе путь в Царствие Божие. Мне мазохизм ни к чему, врата рая могут и подождать, меня сейчас другие врата куда больше интересуют.

Забор кончился воротами из замысловато переплетенных прутьев. От ворот стелилась усыпанная гравием подъездная дорожка. На другом ее конце стоял он – дом. Хотя лучше так: оно – здание, в котором было чуть-чуть от особняка и много от дворца. Но точно не дом. Никакой прозы. Сплошная поэзия. Модерн. Серебряный век. Хотя в этих местах эпоху болезненного изящества в архитектуре наверняка называют как-то иначе. Но тоже сладостно и томно.

Здание это, с выхваченными из темноты гранями – спасибо умелой и неброской подсветке, – было то самое. С портсигара. Что и говорить, постарался Колька Миронов. В чем-то оплошал (в том прежде всего, что мне доверился), а тут проявил вкус и выдумку. Без надписи презентик, но с посланием. Бывал здесь Колька, ясен пень, видел хоромы эти, может, и сфоткал на память, оттого и такая своеобразная благодарность за гостеприимство. Тонко.

В створку ворот была врезана калитка. Но мы люди образования европейского, мы за ручку дергать и вперед ломиться не будем, потому как со всем почтением к частной собственности. И к privacy, то бишь к праву на неприкосновенность личного пространства. Тем более вот же коробка с кнопкой внутренней связи.

Я нажал кнопку. Зеленая лампочка на коробке моргнула, но цвет на красный не поменяла. Что означало: вызов – есть, ответа – нет.

Я нажал еще раз. Подождал. Так, и что прикажете делать? От ворот поворот? Ох, как не хочется. С одной стороны, один облом к другим обломам, а с другой, ну, всему же есть предел!

Ладно, чего уж тут… Я взялся за ручку калитки. Толкнул-потянул – заперто.

– Твою дивизию!

И в этот момент, когда бессильная брань еще витала в воздухе у моих губ, лампочка вспыхнула красным. Меня готовы были выслушать. И рассмотреть, потому что в поисках лучшего ракурса зажужжала, приходя в движение, закрепленная на столбе ворот видеокамера.

– Э-э-э… – начал я. – Sorry, I want to speak with… mister… senior…

Что за mister, какой именно senior мне нужен, я не знал. Как не знал и того, к кому сейчас обращаюсь. Вполне возможно, моим невидимым слушателем был какой-нибудь услужливый абориген или завезенный в эти края англо– и только англоговорящий дворецкий. И тогда в отчаянии я перешел на русский:

– Простите. Я приехал из Москвы. Привез подарок. Должен был передать… но… но…

Раздался щелчок магнитного замка. Меня приглашали войти, при этом не соизволив сообщить об этом гласно.

Я потянул калитку, она открылась и тут же, послушная пружине, двинулась обратно. Я сделал шаг, исчезая из поля зрения видеокамеры, нагнулся и поднял маленький камешек, которыми была усеяна дорожка. Камешек я сунул в щель между рамой и калиткой. Кто его знает, как мне придется ретироваться из здешних чертогов. Вдруг поспешно? А на пути калитка на запоре. Так что пусть открыта будет. Хватит падать на бетон, пора стелить соломку.

Я шел к дому-дворцу и ждал, что сейчас откроется дверь – стеклянная, забранная для красоты рейками крест-накрест, и на крыльце – или как у местных это называется? – появится давешний старичок. Или на худой конец дворецкий с берегов Туманного Альбиона, чтоб он был здоров!

Дверь оставалась закрытой.

Вообще дом, несмотря на подсветку и общую ухоженность, производил впечатление нежилого. Вернее, покинутого. Не навсегда – на время. Что, в общем, было совершенно естественно. Живет человек в уюте и комфорте, а вечером, с прохладцей и шелестом ночного бриза, идет на берег, чтобы размять ноги и насладиться видом усыпанной огнями Орты и уснувшими в марине яхтами. Ну, или выпить чего-нибудь где-нибудь. Что тоже нормально.

И все бы ничего, но кто-то же открыл мне калитку. А еще… окно, вон оно светится, единственное в нижнем ряду, и вроде как тень в проеме мелькнула: не человек – тень.

Три ступеньки, коврик. Точь-в-точь такой, как перед миллионами квартир в Москве, Питере, Нижнем Тагиле, Челябинске… Ах, как мило, как трогательно, здесь Русью пахнет!

Дверь была приоткрыта. Милости просим, дорогой товарищ, нам скрывать нечего, мы всякому гостю рады.

Я приструнил себя. Опять меня понесло, как Остапа Ибрагимовича на собственной свадьбе. Надо кончать с этим поносом, ибо еще Козьма Прутков наставлял: если у тебя есть фонтан, заткни его, дай и фонтану отдохнуть.

Я не вошел – я постучал по филенке двери.

Ни звука в ответ.

– Sorry!

Тишина.

– Хозяева!

Я снова перешел на русский. Старичок-то все же наш, отечественного производства, розлива и распространения. Пусть знает, коли не понял до конца, что не случайные люди возле дверей топчутся, а самый что ни на есть земляк. Тут ведь как? В тысяче километров от отеческих пределов кто больше трех слов русского алфавита знает, тот и земляк.

Хотя все он понял. Домофон ему в помощь. Но тогда почему не отзывается?

– Хозяева, ау!

Ладно, не отступать же.

Я открыл дверь и переступил порог.

На стене слева светился маленький экран, на котором я увидел подъездные ворота, где стоял пару минут назад.

Под ногой что-то хрустнуло.

Наконец-то звук, чего ж я не радуюсь? Отчего вздрогнул, будто через меня сколько-то там вольт пропустили?

Здесь было не так темно, как показалось вначале, и я увидел, что раздавил шляпу. Смешную соломенную шляпу, которая была на голове старичка в час нашей несостоявшейся встречи.

Ну, и чего дрожу? Обронил старикан панаму, а я ее раздавил. Так ведь не нарочно. Почему же бежать отсюда так хочется, что спасу нет?

– Бред!

Дернув ногой, я освободился от остатков уничтоженного головного убора и зашвырнул его в угол.

Я был в помещении, о котором правильнее всего было бы сказать «прихожая», хотя тут было вдосталь места и на крючках по стенам не висели куртки и забытые с зимы шарфики. Да и крючков не было, на которых все это добро можно развесить и забыть. Но зеркало имелось, и банкетка на рахитичных ножках с «ложкой» для обуви на ней. «Ложка» поблескивала хромом. А в стенах… в стенах наверняка таились шкафы для одежды, хотя в темноте я не мог разобрать, сколько их, как не мог с уверенностью утверждать, что они вообще есть. И все же наверняка имелись, а значит, это прихожая и есть. Или сени, только на азорианский недешевый лад.

Прямо передо мной была еще одна дверь. Двустворчатая. Тоже застекленная и «в реечку»..

Матовое стекло почти не пропускало света, и тем не менее на эти молочные прямоугольники можно было идти, как на далекий костер в ночи.

– Эй, хозяева! – снова подал голос я и опять не получил ответа.

Но кто-то же открыл мне калитку!

Дать задний ход никогда не поздно, порой даже полезно для здоровья и общего самочувствия, но я пересилил себя и пересек прихожую.

Левая ручка была лишь для симметрии и отказалась повиноваться, а правая подалась. Правая створка и открылась. Перед собой я увидел стену и пестрый пейзаж в тяжелой раме. Налево хода не было, и я повернул направо. Несколько шагов – и я уткнулся еще в одну дверь. Открыл ее. И лучше бы не открывал.

Я стоял на пороге комнаты, окно которой, очевидно, и было тем одиноким светлым пятном на фасаде здания. Обставлена комнаты была скупо, но не скудно – почувствуйте разницу. Лишь гигантский LED-экран на стене, на той же стене полки с керамическими тарелками и пара обитых атласом кресел, вот и вся меблировка.

Одно из кресел стояло ко мне спинкой, и между полом и сиденьем были видны чьи-то ноги. Второе кресло стояло анфас и тоже было занято.

– Заходи. Добро пожаловать, – с издевкой произнес бычара.

Он сидел в кресле нога на ногу – в тех же джинсах, что и днем, в тех же замшевых туфлях. По левую руку от него возвышался блондинистый бугай. Клеврет и страж, как те холодильники у закрытого на ночь уличного магазинчика.

Я невольно отшатнулся – добром тут и не пахло, и в мою поясницу тут же уткнулось что-то твердое. И не надо было гадать, что именно, – ствол. И в чьей руке он был, также гадать не приходилось, – в руке чернявого бугая. Как он за моей спиной вырос, откуда вынырнул, я и не заметил.

– Дай ему! – последовал короткий приказ, и в то же мгновение голова моя взорвалась.

Удар, впрочем, был не сильный, потому что отключился я на считанные секунды, а может, и того не было. Во всяком случае, я сознавал, что падаю, поскольку ноги вдруг перестали держать меня, подломились.

Я не видел и не понял, что задел при падении, наверное, какой-нибудь столик, но на меня, уже лежащего, еще бесконечно долго сыпались крупные виноградины и мелкие абрикосы. Потом раздался звон, и перед моими глазами появилось стеклянное блюдо с отколотым краем.

Я лежал ничком и видел только это блюдо, и еще мраморный пол, который в жару так приятно студит босые ноги. Сейчас мрамор был усыпан стеклянным крошевом.

– Поверни.

Меня пнули в бок. И очень умело пнули, так же умело, как ударили: ребра не хрустнули, печенка не отозвалась, а дыхание перехватило. Но по сравнению с той болью, что радостно пульсировала у меня в голове, это были сущие пустяки.

Я перевернулся на спину. Воздух не желал поступать в легкие, хотя я всеми силами пытался его туда протолкнуть. И все же получилось – продышался. Я приподнялся и привалился к стене. Вставать команды не было, а я не в том положении, чтобы своевольничать.

Бычара смотрел на меня с усмешкой легкой и едкой. Потом помрачнел, его рука поднялась, пальцы легко коснулись виска. На виске был пластырь. Других следов соприкосновения стула и головы видно не было. Из окна каморки Кривушина их не было видно вообще, но то второй этаж, а тут – три метра. Можно говорить, не повышая голоса. Что бычара и делал.

И все-таки здорово его Мари саданула! Всяко круче, чем меня сейчас. И чем он меня тогда – в челюсть.

Я тоже поднял руку и тоже коснулся виска. Взглянул на пальцы. Крови нет. Ну, что ж, бывало, что я бил, бывало, что били меня, и куда сильнее. Так что ничего страшного. Страшное – впереди.

– Это для начала, – сообщил бычара.

– А что в конце? – спросил я, отметив, что язык мой не заплетается, хотя должен был бы. Везет мне – и челюсть не болит, и в голове ясно. Или экзекуции в этой компании принято проводить в щадящем режиме, грамотно и бережно? Я им дохлый да покалеченный и у кафе «Спорт» был не нужен, и сейчас ни к чему. Пока, по крайней мере. А когда понадоблюсь?

– В конце… – задумчиво проговорил бычара. – Вот мог бы соврать, а не буду. Ничего хорошего тебя в конце не ждет. Однако кое-какой выбор у тебя есть: или помереть быстро и почти безболезненно, или загибаться долго, в мучениях. Мои ребята их тебе обеспечат, а я посмотрю-порадуюсь, потому что страсть как не люблю удар без сдачи оставлять.

– Я вас не бил, – напомнил я. – Это вы меня.

– Не ты, верно. Но из-за тебя.

– Зачем бить-то было? – осмелился я на вопрос.

– Ждать заставил. Нервничать. Искать. Ну, и для профилактики. Кстати, а кто был-то с тобой, что-то я не рассмотрел?

Я не ответил. Да, я человек слабый, по натуре и жизненному опыту типичный конформист, но чтобы сразу сдать Мари, с этим подожду.

Конечно, сдать придется. Несколько ударов по почкам – и выложу все, как миленький. Только выложить я смогу очень немногое. Что я знаю об этой растаманке с бусинами? Имя. Но в документы ее я не заглядывал, так что она может оказаться и не Мари вовсе, а какой-нибудь Люси, Лили или даже Жозефиной. Просто не нравится ей Жозефиной быть, вот она и стала Мари. Мне неизвестны ни ее фамилия, ни национальность, хотя она вроде как француженка. Но точно не азорианка, в этом уверен. Я не знаю место ее жительства на материке, не знаю, где она остановилась здесь, на Фаяле. Я ничего не знаю! Так что предатель и сексот я аховый. А еще я надеюсь, что к тому времени, как я захлебнусь сначала кровью, а потом словами, говоря правду, только правду и ничего, кроме правды, Мари уже не будет на стуле через дорогу. Очень надеюсь.

– Не желаешь, значит, откровенничать, – прищурился дознаватель. – Похвально. Это по-мужски. Но глупо! Все равно скажешь, так чего тянуть, страдать?

Я молчал. Вот такой я герой. Аплодисменты, пожалуйста! Приз в студию!

– Не убедил? – бычара улыбнулся. – Ну, так оно даже и лучше. Безболезненная кончина такого идиота, как ты, меня не очень устраивает. Потому что, парень, не по нутру ты мне. Я человек серьезный, ответственный, и на этом основании требую того же от окружающих. А ты? Такое простое задание было – умудриться надо запороть. Приехать, встретиться, передать – и все. А ты? – повторил бычара, повышая голос. Видимо, была у него такая манера – срываться на крещендо, чтобы через мгновение вернуться к угрожающему пиано. – Наворотил дел. И потому, дружище, не взыщи. И больше, чем предлагал: быстро или медленно, но с одинаковым исходом – предложить мне тебе нечего. И знаешь, почему? Потому что у тебя какой-никакой выбор есть, а у меня – нет.

Бычара перевел взгляд на блондинистого бугая, двинул бровью, и тот ухватился за кресло, повернутое ко мне спинкой. Еще один начальственный взгляд – и чернявый кинулся на помощь напарнику, пистолет при этом он сунул за пояс брюк.

Взявшись за подлокотники, бугаи приподняли кресло и развернули так, чтобы я мог видеть его содержимое.

Старик мог быть жив, но он был мертв.

Обошлось без истязаний – ни клейкой ленты через рот, ни синяков, ни кровоподтеков, ни следов вкрученных в руки окурков. Ничего этого не было. Одежда в порядке. На лице даже какое-то умиротворение. Глаза смотрят перед собой, не прикрытые веками.

– Возраст, – пояснил бычара. – И удивляться нечему. Он за свою жизнь столько кровушки людской попил, столько людей в гроб уложил, что не сосчитать, вот и надорвался. Законники баяли, что у него нервы из стали, сердце из железа, а оказалось – просто старый пердун. Увидел нас, охнул и окочурился. – Дознователь вздохнул: – Всю жизнь на бегу, в бегах, и тут поторопился. Понятно, не ожидал, что мы вдруг как черти из коробчонки. Только у нас другого пути не было. Светиться мы не хотели, а у черного хода видеокамеры нет, и замки там на двери – пшик, а не замки. Так что пришли незваными, явились внезапными, но так пугаться, чтобы дуба дать, это чересчур.

Слова бычары большей частью были жалостливыми, а глаза – ледяными, и в том, как он смотрел на покойника, не было и отблеска чего-то человеческого.

– Ну, – снова вздохнул он, – тут уж не мы, тут Господь распорядился. Значит, зажился, пора и честь знать. Да мы и не против, нам лишняя мокруха ни к чему. Портсигар где?

Вопрос прозвучал как выстрел. Но слово – не пуля, уворачиваться не надо, а к вопросу я был готов. И благодарить за это я должен был его, бычару.

Такой вот парадокс, который он сам и сотворил. Бандит упивался своей властью, заливался соловьем, точно пытался разубедить меня, доказать, что он не тупой громила, а в меру образованный человек с изрядным лексическим запасом. ну, а что людей гнобит одной левой, так этому ученость и сладкие речи никогда не мешали. Нет, чтобы обыскать меня да и забрать искомое просто и без затей, он разговоры разговаривать вздумал. Покуражиться захотелось, лясы поточить.

– Потерял я портсигар, – сказал я, ни на йоту не погрешив против истины.

– Врешь!

– Не вру. Хотел признаться, а тут вы на лавочке. С ножом. Я испугался. А там уж закрутилось.

– Врешь!

– Не вру!

– А чего сюда явился?

– Каяться пришел.

– Думал, старик простит?

– Думал.

– А что я не прощу?

– Старался не думать.

– Врешь! Где портсигар?

Так я ему и сказал, что потерял да нашел, что он у меня в кармане. Так я его и выложил! Да портсигар этот, почитай, последний крючок, который меня на этом свете держит.

В этом я ошибся.

– Ну, и ладно, – внезапно дал задний ход бычара, или лже-бычара, с этим я еще не определился. – И без того все по полочкам встало. Нам, вообще-то, не столько портсигар, сколько ты был нужен. Все думали: где тебя искать? Дело срочное, а страна незнакомая. Остров этот… А тут ты сам нарисовался. Спасибо тебе.

– Не за что.

– Шутишь? Опять же – хвалю. А то некоторые просить начинают, плакать, под себя ходить. Стыдно это – в мокрых штанах помирать. Не находишь?

Я пожал плечами и оттого немного сполз по стене вправо.

– Молчание – знак согласия, – в свою очередь пожал плечами бычара. – Пусть даже оно никого не интересует и ни на что не влияет. Ты скажи лучше, зачем старика так напугал, что он отсюда прямиком к Богу в рай отбыл?

Не вопрос это был – издевка. Ответа не требовалось, его и не ждали.

– Или в ад… А вот с тобой за компанию он туда отправится или без тебя, это архангел Михаил рассудит, – продолжал уже не дознаватель – прокурор. – Ему решать, кого куда. А тут, на земле, я решаю. И вот, что я решил. Гореть тебе, паря, синим пламенем. Самым натуральным образом. Дело обычное: короткое замыкание – и.. пф-ф-ф, все пожирающее пламя, все поглощающий огонь.

Меня передернуло: эта гнида еще и стихами балуется.

– А потом, как пожарные костерок потушат, пускай местные полицейские разбираются, какого рожна ты здесь оказался, ты старика грохнул или не ты, и грохнул ли, а может, перепились вы на пару и так же за компанию угорели, после чего вас пламенем потрепало и сажей с копотью присыпало. Но чего они в конце концов надумают, нас уже касаться не будет. Здесь, что и говорить, места приятные, но средняя полоса России нам как-то ближе, туда мы завтра с утречка и отправимся. А ты…

Еще недавно я советовал себе заткнуть фонтан. Что касается бычары… все-таки бычары, без всяких «лже»… то я бы предпочел, чтобы его фонтан работал без устали. Но все уже было сказано, и тщеславие потешили, сейчас инерция иссякнет и… будем кончать, товарищи, пора. С кем кончать, тоже было понятно. Со мной.

Я сполз по стене еще немного. Моя правая рука легла на разбитое блюдо. Ни черта, конечно, из этого не выйдет, но безропотно подставлять горло под нож или лоб под пулю тоже не по мне. Хотя не будет ни ножа, ни пули. Им неповрежденный труп нужен. Удавят, наверное.

Бычара взглянул на чернявого. Очевидно, этот бугай исполнял не только роль кувалды, но и партию удавки. Тот осклабился, расстегнул ремень и широким махом выдернул его из штрипок. Так и есть, удавят.

Опережая события, я будто наяву почувствовал, как мою шею захлестывает ременная петля, она затягивается, меня душат, душат, и вот уже в глазах темно…

– Ой!

Батюшки, Мари в проеме двери.

А все камушек! Маленький камушек, которым я заклинил калитку. О своем отходе заботился, а получилось вон как. Вошла без спроса, без звука…

Бычара с подручными были удивлены не меньше, чем я, что ставило под сомнение мою прежде высокую оценку их криминальной квалификации.

И только усопший старик ничему не удивлялся – смотрел, как и прежде, на мир остекленевшими глазами, и восстань он на минуту – посмеялся бы над нашими проблемами, судорогами и страхами. У него это все уже позади.

Эх, прикрыть бы надо глаза покойничку, а то негоже, не милосердно это, через мертвые глаза в душу сам дьявол заглядывает.

Немая сцена обещала продлиться несколько секунд, может быть, целых пять или даже шесть, и я обязан был этим воспользоваться. Иначе пожарные обнаружат на пепелище три трупа. Свидетелей такие упыри не оставляют.

Я схватил блюдо и швырнул… метнул его.

Спасибо! Низкий поклон тем собачникам, кому я служил верой и правдой. Дайте колбаски всем тем собакам – шавкам, кобелям и сучкам, с хвостами и без, лохматым и стриженным, которых я развлекал тарелкой-фрисби. И прежде всего тебе благодарствую, доберман Пауль! Тебе я обязан верностью глаза, гибкостью кисти, силой броска.

Блюдо блеснуло в воздухе, сверкнуло в электрическом свете, и его иззубренный край располосовал горло чернявому бугаю. Кровь рванула фонтаном. Бугай схватился за шею, но на бычару уж брызнуло. А блондинистый даже присел от испуга.

И это еще не все! На излете блюдо врезалось в полку с творениями народных промыслов и произвело «эффект домино». Упала одна тарелка, за ней другая, потом посыпалась вся керамическая коллекция. Тарелки бились о мраморный пол и разлетались шрапнелью, осыпая моих врагов.

Меня не зацепило, я был далеко. И низко… На карачках, по-тараканьи, я метнулся к Мари. Она так и не пришла в себя от удивления, которое своим летающим блюдом и последующим кровопусканием я лишь усугубил. У самой двери я сменил четыре точки опоры на две, облапил девушку и вытолкнул ее в коридор.

Счет шел на мгновения. Сейчас бычара выпростает тело из кресла… Но еще до того блондинистый бугай достанет пистолет и всадит мне пулю в спину…

Микрокоридор, ведущий в прихожую, мы одолели за одно мгновение, оставив себе еще парочку про запас. В прихожей я толкнул Мари в сторону выхода, захлопнул дверь, схватил «ложку» для обуви и накрутил ее на дверные ручки. Конечно, металл плохонький, но все равно: и откуда взялось столько силы в руках?

В этот момент двери затряслись, но «ложка» выдержала. Этой форой надо было воспользоваться, и я рванул следом за Мари – по прихожей, по ступенькам крыльца, по дорожке.

У чугунных ворот мы оказались почти одновременно. Мари опережала меня всего на пару метров.

Камушек! Была ли Мари также предусмотрительна, как я?

Да, была. Калитка распахнулась, выпуская нас на улицу.

На стуле у магазина дяди Пети не было. Боец-молодец, он быстро сориентировался, что промедление, как говаривал вождь мирового пролетариата, смерти подобно, и дал деру.

Мы помчались за Кривушиным.

Я выкладывался как спринтер в финальном забеге. Я рвал воздух ртом и потому не чувствовал, есть в нем что-то от гортензий или этот липкий аромат вдруг исчез неизвестно куда. Я бежал так, как и не вспомню, когда бегал, а может, и вспоминать нечего, нет прецедентов. Я обогнал Мари, и готов был обогнать Кривушина, но с этим не вышло. Дядя Петя пару раз обернулся, после чего резко сбавил темп, а потом и вовсе перешел на шаг. Поравнявшись с ним, я тоже ударил по тормозам. И очень вовремя, а то легкие мои уже готовы были разлететься лохмотьями, что в дополнение к травмированной челюсти и потревоженному затылку было бы чересчур.

Тут и Мари подоспела, превратив наш дуэт в трио.

– Спешить не нужно, – сказал Кривушин, он даже не запыхался. – Поспешать следует. Айда за мной.

Он свернул в переулок, устье которого было частично перекрыто мусорным контейнером.

Прежде, чем окунуться в темноту переулка, я бросил взгляд в сторону дома-дворца, который запросто мог стать моим последним пристанищем. Нас никто не преследовал.

– Под видеокамеры они не полезут.

Кривушин был прав. Не полезут, не нужно им это. Тут другое любопытно: как майор догадался, что «они», а не он? Сообразить, что если бежим, то удираем, с этим понятно. Но с «они» логика не работает. Вдруг за нами гнался маньяк с бензопилой, занесенный на Азоры с голливудских подмостков? В принципе, и такое могло быть, но товарища майора киношными байками не проведешь. Однако и это все детский лепет на фоне «видеокамер» и того, что «не полезут». Хотя… Чтобы такой дом да без видеокамер у ворот? Быть такого не может. Отсюда и расчет.

Переулок оказался коротким. Миновав его, мы оказались на улице, в точности похожей на ту, что осталась за спиной. Те же особняки, изгороди и даже магазин с темными стеклами.

По этой улице мы прошли налево метров пятьдесят, пересекли ее, снова нырнули в переулок, чтобы вынырнуть на другой улице.

Кривушин шел уверенно, не позволяя мешкать ни себе, ни нам. Металлоискатель, свисавший на ремне с плеча, похлопывал его по бедру. А у меня голова шла кругом от этих стен и заборов. Впрочем, не исключено, этому способствовали остаточные явления удара чернявого бугая.

– Привал, – объявил наш Сусанин.

Мы стояли посреди крошечного садика. Вокруг возвышались непритязательные в своем бетонно-стеклянном исполнении здания. По виду муниципальные, во всех странах неотличимо одинаковые.

Я вдруг труханул, что дядя Петя решил доверить дальнейшее разбирательство со мной и всем тем, что вокруг меня, органам местного правопорядка. Но я только начал пугаться, по-настоящему струхнуть не успел.

– Здесь тихо, – пояснил Кривушин. – Никто не помешает. Рассказывай!

Я рассказал все как было. Дядя Петя выслушал меня, не перебивая, что, как оказалось, не означало, что он удовлетворен полнотой моего повествования. Для большей ясности ему требовалось еще кое-что.

– Как думаешь, там сейчас два трупа или один?

Этого я не знал. Кровью хлестало – это правда, но была ли рана смертельной, откуда мне знать? Вообще, хотя чернявый и обошелся со мной не по-божески, а собирался обойтись и вовсе по-свински, уже и удавку приготовил, зла я ему не желал. Пущай живет, я не против. Вот его шеф – это другой коленкор, ему долгих лет жизни я не пожелаю. Все-таки когда тебя бьют молотком по голове, надо не молоток винить, а руку рубить. Увы, блюдо своим краем-бритвой полоснуло не того, кого следовало бы.

– Может, и два, а может, и один.

– Ну, это, в общем, не так важно.

– А что важно? – всполошился я.

Дядя Петя ответил не сразу, он думал. Потом снизошел:

– Говоришь, камера у ворот двигалась.

Я кивнул.

– Значит, работала, значит, видела и записала и тебя, и подругу твою.

– Она не моя подруга.

– Не важно.

– Так что важно-то?

– А то, что приедет полиция, посмотрит записи и… Как думаешь, кого они в первые подозреваемые запишут? Правильно, тебя и подругу твою

– Да не подруга она мне!

– Не важно.

– А что… – начал я по инерции, и только тут до меня дошло, что, собственно, имеется в виду. И как-то у меня все тут же смешалось. И рад бы что сказать, а не могу и нечего.

Наверное, Кривушин неверно истолковал мое молчание, приняв замешательство за растерянность. Впрочем, растерянность тоже была, да и не антонимы это.

– Здесь, на Фаяле, конечно, мирно живут, – заговорил он. – Тюрьмы все позакрывали. Контингента нет. Если кто серьезно проштрафится, того на материк отправляют, пусть там сидит. А раньше, при тюрьмах еще, как было? Заключенные будки для собак делали. Такая у них была трудовая повинность. Или трудовое воспитание, это на чей взгляд. И так из года в год, конура к конуре. И столько они этих будок настрогали, что уже не покупал никто. Тут собак не напасешься. К тому же, в Орте они все больше в домах обитают, членами семьи. Тогда будки стали прямо на улицу выставлять, авось все же кто-то заберет. Потому народ местный всегда знал, есть кто в тюрьме или нет никого. Со временем, глядь, тут нет, там нет, пустели тюрьмы, закрывались за ненадобностью.

– Будки собачьи, небось, опять в дефиците? – хмыкнул я. – Можно выгодный бизнес открыть.

– Вот ты и попробуешь… потом, если захочешь. А пока меня слушай. Я к чему все это говорю. Чтобы ты не обманывался. Полиция здесь будь здоров бдит. Вот и спокойно на острове, а не потому лишь, что у граждан правосознание на высоте. Хотя в этом им не откажешь.

В этот момент к нашему разговору подключилась Мари. Бросила теребить свои бусины и… попала в тему. И это при том, что говорили мы с Кривушиным по-русски. И снова у меня возникло подозрение, и уже не смутное, что она пусть не до конца, не до самых глубин, но понимает нас с дядей Петей, когда мы общаемся на великом и могучем. Впрочем, мудрено не попасть в тему при данных обстоятельствах, потому как при данных обстоятельствах иную тему и представить мудрено. Во как завернул!

– Полицию будем вызывать?

Такой вот простой вопрос. А ведь ни мне, ни, похоже, Кривушину он на ум не приходил. А действительно, если не мы, то кто?

– М-да, – протянул дядя Петя задумчиво.

Уверен, он, как и я, тоже перебирал варианты.

Вот, допустим, могут это сделать мои несостоявшиеся убивцы? Наверное, да: «В доме таком-то по улице такой-то что-то не то происходит». И так натравить на меня полицию, пущай ищет.

Да, могут, но… вряд ли. Потому что им нужны портсигар и я. Или так: я и портсигар. Первое, очевидно, правильнее, но второе мне, как мыслящей личности, не так обидно. Изымать же меня (и портсигар) из полицейского участка – та еще головная боль.

И все это только «во-первых». Потому что «во-вторых» тоже есть. Моя рожа в видеозаписи – это еще не доказательство, что я и убил. А если кто-то другой? А если это три туриста из России постарались – один с бритым черепом и пластырем на виске, со стальными глазами, и два высоких, с железными мускулами? И еще ложка меда в бочке дегтя: на дедуле внешних повреждений нет, а комната в кровище. Как так? Жертва перед смертью порезала неизвестно чем неизвестно кого? Нет, шалишь, неувязочка.

– Своего они с собой утащат, – сказал дядя Петя. – Мертвого или живого. Оставлять его в доме резона нет. Он и мертвый на них полицию выведет. Они же втроем много где засветились: в аэропорту, в гостинице, наверняка номера рядом. Уйдут они тем же путем – по задворкам, чтобы ни в объектив, ни на глаза никому не попасть. А в полицию они сообщать не будут. Им это без выгоды. Им, наоборот, нужно, чтобы полиция про убийство как можно позже узнала. Им время нужно. Чтобы тебя, Сережа, найти. Понял, что за тонкость?

Я усмехнулся – и наверняка криво, совсем безрадостно:

– Значит, чтобы не попасть в лапы бандитов, мне нужно отдать себя в руки полиции. Позвонить и сказать: вот он я, вот как было. Только боязно звонить-то. Доказывай потом, что я не я и хата не моя. Кстати… – я оживился. – Вы дом видели? Солидная хата. Ясно, что не старик в нем чистоту наводил, не он за лужайкой ухаживал. Придет утром горничная… или повар, или садовник, они кипиш и поднимут.

– Нужно звонить в полицию, – перебила меня Мари. Ее, казалось, ничуть не раздражало наше упорное нежелание изъясняться на доминантном английском языке, тем более на французском. – Себя не называть. Но позвонить. И подождать, когда поймают тех троих. Или двоих…

– И сколько их будут ловить? – спросил Кривушин.

Мари не ответила. Вообще, эта растаманка, наряду с прилипчивостью, отличалась редким немногословием. За время нашего знакомства, такого короткого по часам и немалого по вместившим в себя событиям, она лишь раз – в комнатушке над кафе сеньора Азеведу – продемонстрировала, что умеет произносить больше пяти предложений за раз.

– Они могут улететь с острова, – внес свою лепту я. – Чего им под статьей ходить? Может, они сейчас уже в аэропорт мчатся. Я бы на их месте так и сделал.

– Ты не на их месте, ты на своем, – парировал Кривушин. – И твое место ничем их не лучше. Не поедут они в аэропорт, и в порт не поедут, чтобы на паром сесть. У них раненый на руках. Куда им с такой поклажей?

– А если не раненый, а труп? Прикопают где-нибудь, а потом смоются.

– Если… если…Нет, Сережа, права твоя подруга.

– Не моя она!

– Ладно, ладно, не твоя. Дела это не меняет. Права она: и насчет звонка в полицию – только не сейчас, а попозже чуток, и насчет того, что затаиться вам надо. Тебе и ей. Я-то под видеокамеру не лез, я для всех никто и звать меня никак. А там поглядим, куда кривая вывезет.

– Мне в отель нельзя. Вдруг они меня там поджидают?

– Про отель никто не говорит. И Мари в свой отель лучше не возвращаться. Тоже засветилась. Вам в таком месте укрыться надо, где точно искать не будут. И место такое есть.

Дядя Петя приложился ладонями к голым коленкам и встал со скамейки, на которой мы сидели. Повесил металлоискатель на плечо.

Мы с Мари переглянулись и хотели последовать за нашим проводником, но не успели сделать и шага. Кривушин протянул руку в сторону бетонно-стеклянного здания, окна которого были темны, как… как темно и непроглядно было мое будущее.

– Видишь, нет собачьих будок. Ни одной.

– Так это что, тюрьма? – опешил я.

– Она самая. Какой год пустая стоит.

Я возмутился:

– Нельзя же так, дядя Петя! Нашел поляну беседы беседовать.

– А что? Нормально. Тихо тут. Ну, чего стоим?

Он повернулся и зашагал прочь. Футболка на его спине морщилась, и казалось, что надпись BOG OFF издевательски мне подмигивает, настойчиво предлагая «идти вон». А я бы и не прочь – мне бы сейчас в деревню Ключики! – да вариантов нет.

Мари коснулась моего плеча:

– Are you OK?

– No, – честно ответил я.

И мы направились вслед за Кривушиным.

Я верил дяде Пете, верил безусловно и безоглядно. Попроси кто меня озвучить свои чувства, я сделал бы это с готовностью: «Веди нас, товарищ майор! На бой кровавый, святой и правый!» И моя вера не пошатнулась, не осела и не треснула, когда я понял, куда Кривушин привел нас и что, по его мнению, в городе Орта на острове Фаял будет для нас с Мари самым надежным убежищем. Каково на сей счет мнение Мари, я не спросил.

Добирались мы долго. Щедро освещенных улиц Кривушин старался избегать. Мы передвигались все больше переулочками с неизменными мусорными баками и специфическим запахом, перед которым пасовали ароматы цветущих гортензий.

Один из переулков показался мне знакомым. Что-то неуловимо узнаваемое было в домах, в ступеньках, ведущих к закрытым дверям. Потом я увидел сломанный стул, кособоко стоящий у стены, и мне тут же захотелось выпить. В точности так же, как днем, когда я шел на встречу с ныне покойным стариком. Немедленно! Как в книжке Венечки прописано. Однако я подавил предательский позыв, сдержал позорные порывы. Я даже головы не повернул в сторону фамильной обители господина Азеведу. Кафе «Спорт» со всеми его прелестями – джином, тоником, виски и пивом, вымпелами и плакатами, яхтсменами и музеем scrimshaw – сейчас было не для меня. Жаль.

Подавленный и смирившийся, я шел за дядей Петей и старался не вспоминать о том, что произошло, и не прикидывать, что ожидает впереди. Вряд ли что-нибудь хорошее. Уж больно погано все складывается. С другой стороны, стоит ли раньше времени терзать поджилки? Еще успеется.

На нашем пути мы не встретили ни единой живой души. Можно было подумать, что город вымер. Но он спал.

Пускай преступность на Азорах стремится к нулю, но не ноль же! Я знаю, я видел, я сам тому порукой. Есть трупы в нерусских селениях! И все равно это было странно: ни полупьяных компаний, ни семейных разборок, выплеснувшихся из домов на улицы, ни грабителя с кистенем за ближайшим углом. Образцовый город!

Между тем мы все ближе подбирались к порту и набережным, которые никогда не спят, лишь затихают немного под утро. Там – люди, и среди этих людей вполне могут оказаться те, кому я очень… не нравлюсь.

Обошлось. Мы проскочили набережную, примкнув к группе галдящих немецких яхтсменов, на всю катушку отмечающих успешный переход через Атлантику. Вместе с ними мы свернули в марину и там успешно «отпочковались».

Еще сто метров набережной, и еще сто – вдоль парапета, чья «боевая раскраска» сейчас казалась черно-белой, мимо причалов с прижавшимися к ним спящими яхтами, затем по бону, уводящему нас от набережной к марине. И вот мы прибыли в пункт назначения.

Передо мной был плот.

Плот, да не тот. Сколько лет прошло, но я помнил, как выглядел «Великий Океан». Этот был похож, спору нет, но и отличий хватало. Где мачта циркулем? Где рулевое весло? Нет его. Вместо него штурвал. Да, это был другой плот, но… родственная душа, преемник и наследник, о чем свидетельствовало название, крупными буквами выведенное на стене рубки-хижины: «Великий Океан II». Когда же этот второй пришел на смену первому?

– Все на борт! – скомандовал капитан.

Это было смешно, потому что борта как такового у плота «Великий Океан II» не было, его роль исполнял ряд хлипких на вид столбиков с протянутой между ними то ли цепочкой, то ли металлическим тросиком. Или это слово следует трактовать расширительно? Так часто делается. Например, фраза captain on the board, полученная SMS-кой от коллеги, обычно не имеет никакого отношения к морю и кораблям, означая лишь, что шеф в офисе, и значит, прогулять службу никак не получится.

Я ступил на трап. Доски подо мной предательски скрипнули, подались упруго, но я уже был на палубе.

За мной по трапу сбежала Мари.

Кривушин замкнул процессию.

– Сюда.

Владелец и капитан «Великого Океана» предлагал нам укрыться в хижине, занимавшей чуть ли не половину площади плота. У хижины были оконца. Не круглые, как обычные иллюминаторы, такие были на первом «Великом Океане», а похожие на окна в автобусах, с «зализанными» углами, только маленькие, будто игрушечные.

Дверь была узкой и низкой. Входя, мне пришлось пригнуться. Внутри, однако, было достаточно, чтобы стоять без опаски расшибить голову.

Дядя Петя прикрыл за нами дверь и зажег лампу, подвешенную к потолку и с виду точь-в-точь керосиновую. На самом деле свет она дарила электрический – довольно теплый и достаточно яркий.

– Pardon la mademoiselle.

Протиснувшись мимо Мари, он поставил в угол металлоискатель, сослуживший нам… мне!.. столь добрую службу, и стал задергивать шторки на окнах. Я тем временем осматривался.

По размерам каюта-рубка (когда снаружи – рубка, когда внутри – каюта) была примерно 2.5 на 3.5 метра. Пол устлан циновкой. Слева от двери топчан с наброшенным на него покрывалом, подозрительно похожим на распущенный по «молнии» спальный мешок. Справа столик с выдвижным ящиком под столешницей. По краям прибиты планки, которые, это и простаку вроде меня понятно, должны при качке воспрепятствовать осыпанию колен мореплавателя хлебными крошками и втыканию в мягкие части тела ножей и вилок. У дальней стены картонные ящики в пятнах логотипов, некоторые с иероглифами. По одному ящику из крашеной суриком жести у столика и топчана. Еще… А в общем-то, ничего больше в каюте и не было. Все по-спартански просто и аскетично строго, как и в комнате на берегу, что отвел ценному иностранному сотруднику господин Азеведу.

– Располагайтесь.

Мы сели на топчан.

– Есть хотите?

Я есть не хотел, я хотел пить. Вернее – выпить. Хотя бы пива. Пожелание свое я озвучил без стеснения. Кривушин, утром отчитавший меня за пристрастие к спиртному, на сей раз встретил просьбу с пониманием, но облагодетельствовать смог лишь бутылкой минералки.

Мари тоже не отказалась от водички. Ловко свернула пробку и припала к горлышку.

– Well, well, well, – заговорил дядя Петя по-английски, чтобы всем все было понятно. – Здесь будете ждать. Из каюты не высовывайтесь. Вода здесь есть. Продукты имеются. В ящиках. Разберетесь. Мари, занимайте койку. А тебе, Сережа, надувной матрас. – Кривушин вытолкнул из-под столика мешок с перетянутой бечевкой горловиной. – И не балуй тут, а то осерчаю!

Последнее напутствие было произнесено по-русски. Мари о моем гипотетическом баловстве знать не следовало.

Бравый капитан постращал, выполнил свой начальственный долг и вновь перешел на английский:

– В город пойду. Понюхаю, что там и как. Ты в каком отеле припарковался?

Я сказал. Назвал и номер, в котором и провел-то всего одну ночь после приезда.

– Знаю такой. Покручусь вокруг. В номере что ценное оставил?

– Паспорт с собой. Кредитка. А телефон забыл. Шмотки там остались, но ничего такого – обойдусь.

– Придется. А вы, Мари, где остановились?

Та ответила не сразу, словно вспоминала, где живет и есть ли у нее что-то, о чем стоит пожалеть. Видимо, таковых предметов не нашлось.

– Не надо туда. Опасно. Документы у меня здесь. – Мари похлопала по карману бриджей так же, как чуть раньше сделал я, только хлопал я по карману брюк. – И деньги.

Но Кривушин адрес все же выпытал.

Я же думал о другом. Наша спутница продолжала упорствовать в немногословии, и если раньше меня это не слишком беспокоило, то сейчас заставляло задуматься. Вот чего она прилипла ко мне, как банный лист к седалищу? Что ей надо, этой растаманке? В то, что влюбилась в меня без памяти, а за милым в огонь и в воду, в это я не поверю. Так какого, спрашивается, рожна? Правда, не появись она тогда, глядишь, и не выпал бы мне случай метнуть блюдо-фрисби в чернявого бугая. И лежал бы я сейчас бездыханный с синей мордой и мокрыми штанами, при асфиксии всегда так. А еще она стулом по голове хорошо бьет, что опять же не мне – ей в актив. Получается, кругом я ей обязан. Как и Кривушину. Так, может, на самом деле это и напрягает?

И еще кое-что.

– Дядь Петь. А как тут…

– Чего?

– Ну, если приспичит.

– А-а, вот ты о чем. – Кривушин поднял крышку ящика – того, что у стола, и объявил: – Биотуалет. Пользуйтесь. Без него нынче никак. Очень тут, понимаешь, об экологии пекутся. Хотя я и без него нормально обходился.

– А нам и с ним сложновато будет, – сказал я.

– А? Ну, да, конечно. Возьмешь, вон, покрывало, сделаешь занавеску. Веревка, молоток, гвозди – в углу. Найдешь.

– Все равно как-то…

– Придется потерпеть, – отрезал майор. – А я пошел. Отдыхайте. И вполголоса тут. На яхтах слева-справа людей нет, на приколе стоят, но все равно.

Кривушин провел пальцем по усам, расправил в талии футболку с провокационной надписью – и ушел.

Дверь за собой дядя Петя закрыл плотно, но не на замок – замка на двери вообще не было. А зачем? Ведь Азоры! Территория, свободная от криминала. Добро пожаловать!

– Только убийства иногда случаются, – пробормотал я.

Мари вопросительно взглянула на меня.

– Это я о своем, – пояснил я ей доверительно. – О девичьем.

Поправив подушку, лежащую в изголовье, Мари вытянулась на топчане. Маечка натянулась, подтянулась…

Смотри-ка, у нее и формы есть, отметил я. Раньше Мари представлялась мне не то чтобы бестелесной, но какой-то… невнятной. Ну, растаманка, хиппи, что с нее взять? Поначалу я ее вообще за девчонку принял. Одежда с курса сбила – бриджики эти, майка. А то, что ни складочки мысли на лице, так это я ошибся, с безмятежностью спутал. А сейчас в ней вдруг проступило женственное. И вообще, губки, ротик-носик, прочее – все на месте. Под тридцать, не меньше, но хороша, слов нет. А мне за сорок, соотношение самое то.

«Не балуй!» – вспомнил я грозное предостережение дяди Пети и спросил:

– Будешь спать?

– Отдохну, – с обычной лапидарностью ответила Мари, что в равной степени можно было понимать и как «да», и как «нет».

– А я попробую, – с вызовом произнес я.

Расшнуровав горловину, я вытряхнул матрас, нашел «сосок» и стал надувать себе персональное ложе. Одновременно я по-новой обшаривал глазами нехитрое убранство рубки-каюты. Зацепиться и впрямь было не за что. Да, скромненько… Лишь повернувшись, чтобы исследовать тот угол у двери, что прежде оставался у меня за спиной – там сейчас покоились босые ноги Мари, – я увидел на стене две фотографии 10 на 15.

Я потрогал матрас – достаточно, пожалуй. Заткнул клапан. Теперь можно и полюбопытствовать. Что там за вернисаж?

Света было достаточно. Качества-резкости снимков хватало, чтобы рассмотреть и детали.

Я пригляделся, и меня словно холодной водой обдало.

Ключики. Река Ореховка и плот на ней. Тот самый, первый «Великий Океан», собранный из футляров от ракет какой-то там дальности. На берегу стоят, напряженно глядя в объектив, деревенские мальчишки. Много мальчишек. Наверное, это было время перемирия между левобережными и правобережными. А за ребятней, в сторонке, маячу я.

На второй фотографии были дядя Петя и опять же я. Мы сидим на лавочке у его дома. После бани, что ли? Расслабленные такие… Или выпили в меру, не переборщили. Или просто нам было покойно? У лавочки стоят ведра с клюквой.

Я не помнил этого момента. Не помнил, как нас фотографировали, и даже не догадывался, кто «щелкнул». Да и не в том дело. Пустое это. А вот то, что эти фотографии здесь, что Кривушин провез их по морям, портам и странам, это говорило о многом. Видно, очень дядя Петя на меня рассчитывал. А я… Я-то думал, что обиделся он на меня, проводить не пришел, из памяти вычеркнул. А он не обиделся, и снимки эти сберег, сохранил.

На смену холодной воде пришла горячая. Я потер лоб. Ладонь стала влажной.

Я повернулся к Мари:

– Свет выключить?

– Да.

Я нажал кнопку. Лампа погасла. Нашарил матрас. Улегся. Лежать было неудобно. Я вытащил из кармана коробку с портсигаром. Покачал ее на руке. Положил рядом с матрасом.

Чувства мои были, что называется, расстроенными. В голове теснились мысли и образы. Бычара. Кровь на руках чернявого бугая. Покатые лбы. Темные переулки Орты. Клюква и Ключики. Колька Миронов. Вот же гад!

Карусель вертелась все быстрее, лица теряли форму, сливались в одно – незнакомое. Голоса становились тише, звуки таяли.

Я уснул.

Утро не задалось. Хотя по-другому и быть не могло. Не та ситуация, не то положение – и далее по списку.

Минут десять я обустраивал отхожее место, сжимая при этом колени и скрипя зубами. Я был в бешенстве. Хуже того, я был обижен. И даже более – оскорблен.

Как там, в тесноте да не в обиде? Ну да, как же. Можно ли не серчать и не гневаться, если тебя не выспавшегося, помятого, с гудящей головой поднимают так бесцеремонно, как это произошло в моем случае.

Комплексами Мари не страдала. Когда приспичило, подняла крышку, спустила бриджи и уселась. О соблюдении тишины она особо не заботилась, потому и разбудила. Я продрал глаза и не поверил им. Какое бесстыдство! Вот она, их европейская мораль, похвальба одна. Я немедленно смежил веки и отвернулся. Мы в сорбоннах не обучались, но приличия ведаем.

Сделав свои дела, Мари вытерла руки влажной салфеткой, пачка которых лежала на столе, и улеглась, чтобы, надо полагать, вновь отдать себя в объятия Морфея.

Мне же было не уснуть. Потому что тоже захотелось. И так, что не стерпеть. Я вскочил и заметался по каюте. Покрывало, молоток… Гвозди! Где гвозди?

Разумеется, я натыкался на различные предметы, что-то ронял, поднимал и не поднимал. В общем, как и Мари, не пытался быть беззвучным и легким, как перышко. На, получи!

Я успел. Я все сделал. Отдернув занавес, я готов был прямо и гордо посмотреть в глаза бесстыжей европейке, но это мне не удалось. Мари спала. Не делала вид, она действительно спала, чуть распустив влажные губы и подложив ладошку под щеку.

Из меня будто пар выпустили. Я лег, но сны не возвращались. Вместо них в голову опять полезли разные мысли, и в основном мерзостные.

Вопреки примете, этим утром я не стал мудрее, чем вчерашним вечером, и будущее рисовалось мне все в тех же мрачных красках. Я не знал, что делать, и эта беспомощность пугала больше всего.

Я готов был, как вчера на пляже, безвозвратно кануть в пучине отчаяния, и так же, как вчера, меня спас дядя Петя. Это уже становилось традицией, а для Петра Васильевича, возможно, и так было доброй привычкой.

Открылась дверь, и он явил себя в ореоле солнечных лучей.

– Подъем!

Кривушин был весел, хотя и не навеселе.

– Что такое? – я приподнялся на матрасе скорее настороженный, чем обнадеженный.

– Bonjour, – приветствовала капитана пробудившаяся Мари.

Дядя Петя закрыл дверь, с одобрением посмотрел на сотворенный мною гигиенический уголок и примостился на топчане в ногах Мари. Та предупредительно их подобрала.

– Есть новости? – спросил я, хотя видно было, что они есть и явно не самые плохие.

– Держи!

На ладони дяди Пети лежал мой телефон.

– Как?

Кривушин вполне мог ограничиться «каком к верху», но опускаться до подобных пошлостей не стал. Рассказал все в подробностях.

Оставив нас на плоту, он наведался в кафе «Спорт». Там он повинился перед готовым отойти ко сну господином Азеведу за то, что давеча манкировал служебными обязанностями. Однако случайная встреча с соотечественниками не оставила ему шанса на выполнение оных! Что характерно, покоренный искренностью и глубиной раскаяния, португалец не стал выговаривать подчиненному за прогул, напротив, высказался в том смысле, что, мол, ничего, дело житейское.

Получив хозяйское прощение, Кривушин даже не заглянул в свою комнатку над кафе, а сразу отправился по указанному мной адресу. Добравшись до отеля, он не обнаружил у входа полицейских машин, равно как и личностей, смахивающих на русских бандитов. Перед отелем вообще никого не было – ни на улице, ни в задремавших у бровки автомобилях.

Дядя Петя подождал, подождал, а потом задумался: а чего он, собственно, ждет?

Этот простой вопрос побудил его к немедленным и решительным действиям по проникновению в отель.

Разумеется, он не направился широким шагом к парадному входу. Не спеша, словно нехотя, седовласый майор свернул за угол и оказался перед дверью, которой пользовались горничные, выносящие узлы с бельем, чтобы закинуть их в чрево фургончика прачечной.

Дядя Петя не сомневался: на этом тишайшем богоспасаемом клочке суши данная дверь будет открыта с вероятностью 999 против одного. Так и оказалось: дверь была открыта.

Коридор скупо освещали редкие «ночные» лампы. Паря над устилавшей пол ковровой дорожкой, дядя Петя через несколько секунд стоял перед дверью нужного ему номера.

Заперто.

Это майора не обескуражило. Просто он полагал правильным проверить.

Ретировался Кривушин так же беззвучно. Но лишь для того, чтобы вернуться кружным путем: если не в дверь, то через окно, так?

Удачей можно было считать то, что номер «смотрел» во двор. И это – раз. Второй благоприятный фактор: номер находился на первом этаже. И наконец, три: стеклянная дверь, ведущая на балкон, была приоткрыта. Ну, ясно, прошлой ночью нетрезвый постоялец открыл ее в надежде пустить в свои покои прохладу, а утром не притворил – некогда было. И горничная не позаботилась.

Отличные физические кондиции позволили майору легко перемахнуть через балконные перила, отличное зрение – обозреть комнату, ничего не упустив, прирожденная сноровка – в секунды покидать в сумку постояльца его нехитрые вещички, не забыв даже про зубную щетку в ванной. Последнее, что сделал Кривушин, – сунул в карман шортов мобильный телефон, лежавший на тумбочке у кровати.

Больше делать ему здесь было нечего, задерживаться долее – незачем. И он ретировался, оставив номер чистеньким и пустым, а персонал отеля в недоумении: когда же гость успел съехать? И чего раньше времени? Ну да они не в убытке, а остальное не их забота. Значит, нужно было человеку. И все тут.

– Их просветят, – сказал я мрачно, когда дядя Петя дошел до этого места в своем красочном повествовании. – Беглец! Преступник! Убийца!

– Может, и обойдется, – качнул бородой Кривушин и продолжил рассказ.

Покинув отель, он отправился на поиски жилища Мари. Хотя это громко сказано: куда идти – дядя Петя знал.

Вокруг дома, где находились искомые апартаменты… не в благородно-аристократическом, а в приземленно-туристическом смысле… не было ни полицейских машин, ни подозрительных личностей.

Наверное, майор смог бы повторить операцию по проникновению и изъятию, однако предпочел удалиться. Оправданием ему служили слова Мари, что ничего существенного в номере не осталось. Свою роль сыграл и облик девушки, указывающий на то, что ничего существенного у нее быть не может. Конечно, внешний вид в наше время обманчив, и потертый растаман или заплаточный хиппи вполне может оказаться миллионером с багажом на все случаи жизни вплоть до приема у какой-нибудь коронованной особы. Но бывают моменты, когда подобные допущения в расчет лучше не принимать. Дядя Петя поступил именно таким образом – и ушел.

Будить нас своим ранним возвращением капитан «Великого Океана» не стал. Остаток ночи провел в собственной постели. Поутру, толком не выспавшийся, но все равно посвежевший, Кривушин отправился на вторичный обход. Он побывал у дома-дворца, потом у моей гостиницы, потом, исключительно для чистоты совести, у апартаментов Мари. За истекшие часы ситуация не изменилась – везде царили тишь да благодать. Лишь после этого дядя Петя отправился в марину Орты, где и ступил на борт своего плота

О ночных приключениях Кривушина я узнал, однако, не сразу после его появления в домике-рубке, а чуть погодя. Сразу мне было не до того.

Я жадно схватил телефон.

– Два звонка было, – сказал дядя Петя. – Под утро и утром.

– От Кольки?

– От него.

– Ты…

– Не ответил, посмотрел только, кто звонит.

Я нажал кнопку. Дисплей ожил, показав часы и ряд «иконок». Та, что информировала о телефонных звонках, была в красной обводке. Почтовый ящик тоже был переполнен.

Сначала я решил разобраться со звонками.

Сколько раз мне звонил Миронов, было непонятно. Сведения о последнем вызове «затирали» предыдущий, такая была программа. Но если Кривушин слышал два звонка, то их минимум два и было. Вместе с тем я готов был ручаться, что звонков было больше.

Почтовые сообщения от одного адресата друг друга не «затирали», в хронологическом порядке – день, час, минута – укладываясь в столбик как «непрочитанные».

Посланий было много. Десятка два. Или три. Считать я не стал.

Первое пришло вчера. По прикидкам – где-то через полчаса после того, как я вылетел из гостиницы и помчался на пляж искать потерянный спьяну портсигар. Оно было лаконичным и спокойным: «Ты на месте?»

Второе сообщение появилось несколько минут спустя после времени «Х», если именно этой неблагозвучной, но подходящей к случаю буквой обозначить время нашей встречи со стариком в панаме. Так и не состоявшей ни тогда, ни позже. Все-таки встреча подразумевает общение или хотя бы визуальный контакт живых людей, а старик к моменту нашего rendez-vous был безнадежно мертв.

«Все в порядке?»

Затем письма посыпались как из ведра, вернее, как из прохудившегося почтового ящика.

«Что случилось?»

«Почему не отвечаешь?»

«Позвони мне!»

И дальше в том же духе. Это уже напоминало истерику. Рысь, переходящую в галоп.

Мой работодатель попытался стреножить себя после того, как в московское далеко прилетела весть о соприкосновении головы его подручного с сиденьем стула.

«Ты чего творишь?» – грозно вопрошала SMS-ка.

Я? А ты? А вся ваша шобла? Кто мне первым в челюсть? Небось об этом бритое парнокопытное не обмолвилось.

Да, мне было что сказать господину Миронову, но ответить Кольке я не мог, так как сам был в одном месте – в комнате дяди Пети, а мой жалобно пикающий и нервно пиликающий телефон – в другом, на тумбочке гостиничного номера.

«Ты где?»

И почти уговаривая: «Все, проехали. Давай проявляйся».

И снова в крик: «Позвони мне!!!!!!!!!»

Далее последовала долгая пауза, которая завершилась посланием многозначительным и коротким, как приговор революционного трибунала, и даже короче:

«Зря».

Впрочем, краткость приговора не отменяла его сути, и обжалованию вердикт не подлежал.

«Зря» – это Миронов написал ночью, когда старика уже не было на этом свете, а чернявый бугай то ли был, то ли не был. Когда все уже решилось, и моя судьба в том числе.

«Зря».

Меня сбросили со счетов окончательно и бесповоротно. Что бы я ни делал, как бы ни суетился, все – «зря». Хотя… Что же он тогда звонит?

Я почувствовал ласковое дыхание надежды.

И тут телефон зазвонил. На дисплее появилось лоснящаяся, тошнотворно отвратная физиономия господина Миронова. Иначе – харя.

– Не отвечай, – остерег Кривушин.

И тут заговорила Мари. Быстро-быстро. Но я понял.

Они хотят отследить телефон!

Телефон продолжал звонить. Миронов – смотреть на меня с фотографии на дисплее.

Потом экран погас.

– И правильно, – кивнул дядя Петя. – Сказать тебе ему нечего. Объяснять – долго, и все равно не поверит. А звонит… Может, Мари и права. Технически это осуществимо. И SIM-карту надо вытащить. Говорят, даже по молчащему телефону можно место определить. Враки, наверное, но лучше вытащить.

Мари качнула головой, соглашаясь. И на сей раз подозрений у меня это не вызвало – Кривушин говорил по-английски.

Я колебался: как-то все это было очень по-шпионски, киношно. Но с другой стороны, чем черт не шутит, когда Бог спит?

Подцепив ногтем крышку мобильника, я отщелкнул ее и вытащил «симку». И что прикажете с ней делать?

Кривушин поднялся с топчана, взял SIM-ку и бросил ее в ящик стола. Там же упокоился мой безгласный отныне телефон. Между прочим, в этом ящике, помимо вещей капитана плота, лежало и еще кое-что. Туда, проснувшись, я убрал злополучный портсигар. Чтобы глаза не мозолил и бедро не натирал.

Вновь усевшись на топчан, дядя Петя и повел рассказ о своих ночных приключениях. Когда же довел его до конца, подытожил:

– Короче, пока никто ничего никак.

И на этом – все. Ни тебе крещендо, ни развязки, скомканный финал, не впечатляет.

– Дальше-то что? – спросил я.

– Подождать надо.

– И долго?

– Не знаю. Но подождать надо.

Мы помолчали.

– Вы, наверное, есть хотите, – наконец проговорил дядя Петя. – Я сейчас чего-нибудь соображу.

Газовая плитка размещалась где-то на палубе у штурвала. Дядя Петя гремел сковородкой, чиркал по ее дну вилкой, звенел стеклом.

Я ждал. Мари ждала. Есть действительно хотелось.

– Но сначала моцион, – сказал Кривушин, появляясь в дверях. В одной руке его была прозрачная бутылка с водой; в другой – пластиковое ведро; на плече, свешиваясь на грудь и почти скрывая вызывающее BOG OFF, – два полотенца.

Я умылся, растер лицо махровой тканью. И как-то, знаете ли, сразу приободрился. Какой-то даже оптимизм появился в мыслях, а может, и свет во взоре.

Дядя Петя предложил мне взглянуть на себя в зеркало. Выудил откуда-то и вручил. Я посмотрел. Ну, никакого просветления, конечно, не наблюдается. Рожа мятая, мешки под глазами. Вместе с тем следов давешних избиений не наблюдается ни на челюсти, ни на… я исхитрился так наклонить голову и скосить глаза, что смог посмотреть… ни на кумполе, только шишка небольшая, да и то, может, чудится.

Я передал зеркальце Мари. Та схватила его с жадностью, выдававшей в ней активное женское начало. Вот казалось бы, мое-то какое дело, и все же это было отрадно, потому что облик Мари, как и ее поведение, иногда провоцировали определенные гендерные вопросы и печальные размышления на тему, куда катится нынешняя молодежь.

После гигиенических процедур наступил черед завтрака.

Этим утром Бог в лице Кривушина нам послал: омлет, хлеб, овощи, сыр, чай.

– Ну, ты кулинар, дядь Петь, – с одобрением отозвался я.

К сожалению, единственное, в чем Кривушин достиг истинных вершин, было приготовление омлета. Даже яичница у него получалось не такой вкусной. В этом я смог убедиться в течение следующей недели.

Горячее мы получали дважды в день – утром и днем, вечером же обходились сухомяткой: дядя Петя отправлялся на работу.

Кормил нас Петр Васильевич не только блюдами собственного приготовления и снэками made in Portugal и даже made on the Azores, но и новостями, вплотную нас касающимися. Они появились уже к утру второго дня нашего с Мари пребывания на плоту.

Спасибо газетам. А также радио. А также азорианскому телевидению. Держали в курсе.

Итак.

Горничная, прибиравшаяся в доме русского предпринимателя, – человека в возрасте, прежде ни в чем нехорошем не замеченного, – пришла на работу как и положено ровно в полдень.

Обычно плешивый, прикрывающийся панамой хозяин встречал ее у дома. Ну, то есть как встречал, просто сидел во дворе, в кресле, в тени большого зонта, спасающего от безжалостного солнца, пил кофе и наблюдал, как садовник выхаживает пострадавшие от того же солнца цветы на клумбах.

– Bom dia.

– Bom dia.

Все, обмен приветствиями в форме пожелания здравствовать завершен, можно вытирать пыль.

В этот день кресло пустовало.

– On de proprietário? – спросила горничная, то есть «где хозяин».

– Não sei. Não vi, – ответствовал садовник, распрямляя спину: «не знаю», «не видел».

Войдя в дом, горничная принюхалась. Пахло чем-то чуть сладким, но не гортензиями, даже не отдушкой от средства по уходу за мебелью, потому что слегка тошнотворным.

Минуту спустя она обнаружила источник запаха. Комната, где хозяин любил устраивать телевизионные просмотры, потягивая вино и порой выкуривая сигару, была залита кровью. Будто свинью резали.

Резали не свинью. И не солидного русского бизнесмена на покое. Полиция, вызванная садовником (горничная пребывала в полуобморочном состоянии), не нашла на трупе ран, которые могли бы объяснить такое количество крови вокруг. Ран вообще не было. Похоже, сделали предварительный вывод полицейские, покойник отдал душу самостоятельно. Хотя, и это был второй вывод, не исключено, что ему «помогли» – напугали, припугнули, вот сердце и не выдержало. Кто напугал? С этим предстояло разбираться.

Картина складывалась следующая. Некие визитеры среди ночи посетили господина предпринимателя, в результате чего означенный бизнесмен отдал Богу душу. Возможно, смерть не входила в планы злоумышленников, но что вышло, то вышло. Сердце, как говорится, не камень.

Теперь о том, почему «злоумышленники», а не число единственное. Потому что и следов предостаточно, и, главное, обильно пролитая кровь при ее отсутствии вне комнаты свидетельствовала, что некто получил тяжелую рану, но был перевязан, после чего его вынесли из дома, именно вынесли, вряд ли он при такой кровопотере мог передвигаться самостоятельно.

Никогда еще полицейские Орты не сталкивались со столь запутанным делом. Однако их официальные заявления, прилежно записанные посланцами местных масс-медиа, излучали уверенность в скором раскрытии преступления. В конце концов с острова просто некуда деться. А что опыта в расследовании подобных дел маловато, так на то есть специальные методики, инструкции. Ты им только следуй – от пункта к пункту, и любой негодяй в скором времени окажется у тебя в кармане, а если без метафор и аллюзий – в наручниках за решеткой. Ради такого можно даже одну из тюрем расконсервировать.

Азорианские СМИ, давно лишенные здоровой информационной пищи – ни тебе жареного, ни мне соленого, ни какой перчинки, – получив долгожданное лакомство после постной диеты, оторвались по полной. Каждый шаг полиции прилежно отображался на первых страницах газет. Жителей Орты и окрестностей, а также гостей острова информировали, что конкретно делается для того, чтобы расследование не забуксовало и не остановилось.

Между тем тенденция к этому была. Жесткий контроль в порту и «воздушных воротах» Фаяла результата не давал. И это объяснимо, резонно замечали журналисты, ведь полиция не знает, кого именно надо искать. Человека с бледным от кровопотери лицом и глубокой раной непонятно где? Как-то это шатко… К тому же опрос местных докторов и докториц показал, что ни с чем подобным к ним за последние недели никто не обращался.

На третий день в надежде на помощь общественности по телевизору показали запись с камеры видеонаблюдения. На ней просматривались две фигуры, которые сначала вошли (порознь!) в дом, где было совершено преступления, а потом вышли (вместе!) из него, точнее, выбежали. Однако запись была так себе, и даже хуже. И на просьбу правоохранителей об опознании никто не откликнулся.

Я себя не узнал. И Мари не узнал. Там вообще было темно, мутно, сплошные помехи, полосы какие-то, пятна. А если я не признал, то что говорить о других, хотя бы о бармене в кафе «Спорт», помогавшем мне устраивать алкогольные демонстрации, о портье отеля и спасателе в мультяшных трусах. А больше меня никто толком не видел, ни с кем другим я здесь толком и не общался. Ну, не брать же в расчет непредсказуемых в манере вождения ортинских таксистов и посетителей пляжа Варадуро.

– Ни черта не разобрать, – сказал Кривушин после того, как прокрутил ролик несколько раз.

Он отложил планшет, с помощью которого мы были в курсе того, что происходит в Орте. И это помимо живых рассказов дяди Пети, дополнявших новостные ленты.

По словам майора, местные обыватели языки стерли, обсуждая событие, нарушившее спокойный ход их жизни. Строились догадки, высказывались предположения, но все сходились на том, что убийца или убийцы все еще на острове, а если взглянуть шире, то без русской мафии здесь точно не обошлось.

Это Колька-то Миронов – мафия? Ну-ну. Рылом не вышел в мафиози записываться. Просто гадина. Без всякой патетики.

Я потянулся было к планшету, но остановил себя. Потом посмотрю. Сколько захочу, столько и… Большую часть дня планшет был в полном моем распоряжении.

Вручая его мне, Кривушин пояснил его основное предназначение. Специальная программа превращала не самый дорогой и, соответственно, не самый продвинутый планшет во вполне приличный картплоттер, то есть в прибор, без которого ни один мореплаватель нынче от берега не отходит. Ну, разве что он ревнитель старины, когда в ходу были секстант и бумажные карты, или отвязный невежда, уверенный в своей неуязвимости. Вторых – но не первых! – океан, как правило, жестоко наказывает за самонадеянность, сиречь за дурость. Нет, сейчас без картплоттера никуда: электронная карта, местоположение судна, течения, трек пройденного пути и так далее, и тому подобное, все к вашим услугам, плавайте, ох, пардон, ходите на здоровье.

Картплоттеры как таковые выпускают разные фирмы, гарантируя узкой специализацией непогрешимость прибора, но многие яхтсмены заменяют их планшетами, благо те совершенствуются не по дням, а по часам. Петр Васильевич Кривушин был из числа реформаторов. При этом, как было подчеркнуто, Средиземное море он прошел вообще без «всей этой электроники». Но то – море, у океана иные требования. Поэтому, добравшись до Атлантики, пришлось майору разориться на планшет.

Вместе с тем, наличие навигационной программы вовсе не отменяло других функций. WiFi в марине Орты был бесплатный, мощности и скорости хватало, так что я целыми днями валялся на своем надувном матрасе с планшетом в руках, знакомясь со свежайшими новостями. А когда от них становилось невмоготу, ставил себе какой-нибудь фильм. Одно было плохо: в заботе о конспирации приходилось пользоваться наушниками, а у меня от них голова болит.

Между прочим, наша славная Мари никакого неудобства от «общения» с девайсами явно не испытывала. Заткнув «капсулами» уши, растянувшись на топчане, она так и порхала пальчиками по экрану своего смартфона – что он у нее вообще есть, стало для меня открытием второго дня нашего совместного пребывания на плоту, – и мурлыкала себе под нос что-то из французского шансона.

Ну и пусть ее! У нас собственная гордость, это еще Маяковский утверждал. И, устав от новостей, озверев от боевиков и мелодрам, я включал музыку. У Кривушина оказалась своеобразная подборка. Я бы ее определил так: сентиментально-патриотично-ностальгическая. Из современных исполнителей – «Любэ» и Игорь Растеряев. Из композиций, проверенных эпохой, песни военных лет и «Ландыши». Как прослойка – «Песняры» и «Синяя птица».

– Там, где клен шумит… – так же тихо, как Мари, заводил я. Знай, мол, наших!

Так мы и жили с ней – каждый со своим девайсом, оставаясь невидимыми созерцателями происходящего за пределами плота «Великий Океан». И единственное, что нам мешало созерцать, это недостаточная емкость аккумуляторов. Но и тут выход был найден: дядя Петя протянул в каюту удлинитель от колонки-раздатки на понтоне.

– Подзаряжайтесь, – хмыкнул он. – Новости новостями, а без кино и музыки вы от скуки с ума сойдете.

– И от тоски, – добавил я.

Затосковать было с чего. И чем дальше, тем становилось беспросветнее.

Нет, азорианской полиции я не опасался: при всем апломбе ее руководителей расторопность их подчиненных вызывала большие сомнения. Мои соотечественники беспокоили меня куда больше.

Когда полиция предала гласности имя покойника, я даже обрадовался: теперь все честь честью, имя-фамилия-отчество, а то все «старик в панаме» да «старичок на скамейке». Но радость моя была кратковременной, потому что… Игорь Давидович Кульчицкий, вот о ком бычара отозвался так: да, покуролесил старик в свое время, столько людей загнобил.

Мне сразу показалось, что вроде бы знакомое имя, то ли в прессе читал, то ли по телевизору слышал, но когда и что именно – не вспомнить, давно было.

Наличие планшета и WiFi позволило порыться в русскоязычном секторе Интернета. То, что я выудил, напрочь отбросило не отпускавшее меня напряжение как что-то аморфное и достойное насмешки, заменив его простой и ясной паникой.

Игорь Давидович был знатным вором. Хотя «законником» его не называли, криминальное прошлое его было весьма насыщенным. Буйная юность гражданина Кульчицкого, несколько раз прерывавшаяся «ходками», плавно перетекла в бурную зрелость, также отмеченную продолжительными отсидками. Только перечисление статей, имевшихся в его «послужном списке», заняло бы поболе страницы.

Смена экономических отношений в стране, где коммунизм обещали построить еще к 1979 году, кардинальным образом изменила не только мою судьбу, но и жизнь Игоря Давидовича. Он выплыл на поверхность, заявив о себе как о добропорядочном бизнесмене с демократическими взглядами, готовым трудиться во славу Родины строго в рамках действующего законодательства. Ну, а что парился на нарах, так многие парились, но свое он отсидел, теперь чист, а что было, то быльем поросло.

Декларируемое верховенство закона Игорь Давидович, в преступной среде известный как Культя, понимал по-своему – как верховенство прежде всего своего закона, который его обслуживает и ему подвластен. Что это именно так, могли бы подтвердить десятки, а то и сотни людей, которые неосмотрительно заступили дорогу человеку с таким жалостливым погонялом. А кто-то и рад был бы подтвердить, да только мертвые не говорят, они даже не потеют, хотя Культя в кругу приближенных как-то пошутил, что в компании с ним даже мертвеца пробьет испарина. Ха-ха! Очень смешно.

Сферу деятельности Кульчицкий выбрал, можно сказать, профессиональную. Занялся экспортом древесины и деревообработкой в память о лесоповальной юности. Потом-то ему уже западло было на лесосеке вкалывать, «авторитет» не позволял.

А когда и дело знакомое, и закон под себя писан, и ребята есть на подхвате для «стрелок», то с чего же бизнесу не развиваться?

К концу 90-х силы Игорь Давидович набрал изрядно. В первые ряды олигархов, правда, не выбился, но потому лишь, что не очень-то ему туда хотелось. Вторые роли, которые всегда в тени, его вполне устраивали. Впрочем, «тень» эта была относительной: его имя частенько появлялось на страницах газет, в эпицентре рейдерских скандалов, да и в списке богатейших россиян, составляемом журналом Forbes, он утвердился прочно.

Казалось, что прочно. Казалось, ибо ничто не вечно под Луной, особенно если мертвенным светом своим она озаряет российские просторы.

Первая половина 2000-х внесла коррективы. Кто бы что ни говорил, а с правопорядком на государственном уровне стало построже. С рейдерством – труднее: можно и по мордасам огрести. С экспортом-импортом – сложнее: на одних взятках не выедешь, а если не химичить, то прибыль уже не та. Появились проблемы и у Игоря Давидовича. Доходы упали, его «лесная империя» перестала расширяться, что с высокой степенью вероятности вело к стагнации, а в дальнейшем, и тут лишь о сроках речь, к неизбежному угасанию.

Помимо объективных причин, имелись и субъективные факторы. Не тот стал Культя, не тот! В былые годы пойди что не так, он поставил бы народ на уши, заставил вертеться и жилы рвать. А что теперь? Печень, почки, мигрени и сердце все чаще где-то у горла стучит, пугает.

Диагноз был безжалостным, анамнез суровым, доктора хмурились, и все же пациент Кульчицкий был уверен, что вывернется, что успокоится печень и сердце затаится там, где ему положено, в груди. Он лечился, соблюдал режим и диету, но делами занимался по-прежнему, разве что обороты сбавил.

Не помогло. Не уберегся. Так припечатало, что коридор видел – тот самый, по которому души на суд Божий бредут. Но не пустили его, не позволили предстать перед троном и Ликом, вернули.

Культя, как очнулся, долго размышлял: отчего так? Что ему такого на земле осталось? Что он исправить должен, по-иному остатком своих дней распорядившись? И он распорядился. Церковь построил, чтобы прегрешения в ней свои замаливать. Наивно это было, слишком просто, потому что не верил урожденный еврей Игорь Давидович Кульчицкий, что удастся ему за все им совершенное прощение получить. Но не синагогу же ему, выкресту, было строить!

И это еще не все. Не мог Культя заставить себя раскаяться во всем и до конца. В одной из статей, посвященных перерождению бывшего криминального «авторитета», некий журналист, укрывшийся под псевдонимом «Я. Честин», приводил такой факт: да, церковь построил, посты соблюдает, филантропом заделался, но… Миха как же?

В 1994 году по приказу Культи была уничтожена группировка Михи Косого, пытавшаяся подвести под свою «крышу» ряд лесопилок на «подведомственной» Кульчицкому территории. С Михой хотели по-людски порешать, по понятиям то есть, но тот совсем оборзел, беспредельщик: война, говорит, ну, пусть будет война. И тогда его с подельниками в одну ночь под корень извели. С особой жестокостью. Это Культя, отдавая «расстрельный» приказ, наказал не миндальничать, пускай другим отморозкам урок будет. Так вот, заключал автор статьи, Игорь Давидович и после своего «возрождения» считал, что в данном случае был прав, хотя и поступил не по-христиански, отказавшись подставить вторую щеку. А раз так, если есть исключение при общем правиле, то и всему раскаянию грош цена.

Листая интернет-страницы, я не нашел информации, проливающей свет на последующую судьбу и профессиональную карьеру журналиста, осмелившегося на такую эскападу. Больше в информационном поле «Я. Честин» не появлялся. Тем не менее я был далек от мысли, что Кульчицкий разобрался с ним «без церемоний». Скорее, журналист испугался собственной смелости и решил более к этому псевдониму не прибегать. А еще вероятнее, статья была проплачена конкурентами Кульчицкого и задумывалась как разовая публикация. Она была призвана не разоблачить, но лишь слегка замарать человека. Обычно этого бывает достаточно, чтобы публика усомнилась в чистоте образа, но мало для судебного разбирательства или бандитских разборок. Именно такие статьи, с таким компроматом подписываются, что называется, с потолка, чтобы ни автора, ни заказчика днем с огнем не найти.

И тут Кульчицкого шандарахнуло второй раз. Не так сильно, без коридора и реанимации, но ощутимо. После этого Игорь Давидович рассудил так: если опять не прибрал Господь, значит, он на верном пути и шансы на полное и окончательное искупление у него все-таки есть.

Он решил уйти из дела. И ушел. Возможно, была бы у него семья, ушел бы и из семьи, но не случилось, не обзавелся. Больше того, не просто ушел Игорь Давидович – улетел. Из страны. На Азоры. Там, по заверению врачей-пульмонологов, озабоченных состоянием его легких, был самый подходящий для него климат. Кульчицкий купил дом в столице архипелага и превратился в старичка в смешной панаме, подчеркнуто вежливого с португальскими слугами.

Никто, писали уже азорианские журналисты, никто в Орте, уточняли они, не мог сказать дурного слова об этом респектабельном пожилом господине. Преступник? Абсурд! И между тем, он мертв, и труп его найден в комнате c безжизненным LED-экраном на стене, с россыпью керамических черепков и осколков стекла, в комнате, залитой кровью так, словно это декорации к фильму о вампирах. «О, эти двуличные русские! – восклицал обозреватель самой популярной на Фаяле газеты. – О, эти коварные варвары!»

Все это были эмоции, кружева, пена, которые меня, нуждающегося в сухих фактах, интересовали лишь постольку-поскольку. И конечно же, это не могло ввергнуть меня в паническое состояние. Это сделал человек – одно его имя! – которого Кульчицкий, покидая родину, оставил своим полномочным представителем, первым заместителем, главным управляющим, называйте как хотите. Ведь, уйдя из дела, Культя не продал его, он всего лишь отстранился от руководства. В остальном Игорь Давидович как был хозяином, так и оставался до самых недавних пор, когда все же предстал перед Небесным Престолом. Теперь, в связи с безвременной кончиной Кульчицкого и отсутствием у него родственников, не только руководство, но и сам бизнес оказывался в руках его доверенного лица и партнера Николая Миронова.

– Сволочь!

Это первое, что упало на язык, когда фамилия Кольки всплыла в аналитической заметке популярного российского экономиста. В дальнейшем буквосочетание НИКОЛАЙ МИРОНОВ, и даже NIKOLAY MIRONOFF, уже не исчезало с поверхности, наглядно подтверждая плавучесть того, чему хорошо бы утонуть, а оно не тонет. В конце концов Миронова стали упоминать столько же, сколько поминали почившего Кульчицкого. Шерочка с машерочкой!

– Сволочь! – сказал я, предложив дяде Пете ознакомиться с результатами моих изысканий.

Кривушину потребовалось полчаса, чтобы разобраться со ссылками и закладками. Все это время я терпеливо ждал, хотя меня так и подмывало поторопить капитана «Великого океана».

– Ничего не понятно, – наконец проговорил дядя Петя, откладывая планшет.

– Что непонятно? – с раздражением откликнулся я.

– Все.

– Так «ничего» или «все»?

Кривушин ответил не сразу, а лишь после того, как взглянул на меня с осуждением.

– Все ты, Сережа, дергаешься, психуешь. А это мешает.

– Чему?

– Прикидывать. Вот, говоришь, сволочь Колька. Он мне хоть и родня какая-никакая, но спорить не буду: да, сволочь. Но так это и раньше ясно было. А сейчас что изменилось? Что ты… что мы нового узнали?

– То есть как это? Он партнером Кульчицкого был.

– И что?

– Кульчицкий ему мешал.

– С чего ты взял?

– Дело его хотел захапать.

– С чего ты взял?

– Как с чего? Ты про бандюганов его забыл? Они же к Культе не для того пришли, чтобы разговоры разговаривать.

– А портсигар?

– Что портсигар?

– Вот ты, Сережа, стал бы подарки делать человеку, которого извести хочешь?

– Я не Колька. Мало ли что у него на уме было.

– И что, например?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Чужая голова – потемки.

– Душа.

– Все едино. Слишком много всего непонятного. Значит…

– Значит?.. – насторожился я.

– …не нужно об этом думать. Придет время, все разъяснится. Само собой. Такова природы суть.

– Да ты философ, дядя Петя.

– Не философ я – практик. Это покруче будет. Армия к этому очень располагает.

– Я не служил, мне не понять. Ладно, что ты предлагаешь? Конкретно!

– Предлагаю разобраться с тем, что вопросов не вызывает.

– Ну, попробуй.

Кривушин одернул майку – серую, с маленьким белым корабликом под левой ключицей, была у него и такая, без вызывающих надписей. И только приведя себя в порядок, заговорил:

– Картина вырисовывается такая. Есть труп. Но ран на трупе нет. Вариант с ядом отбрасываем как малореальный. Получаем вывод: смерть наступила в силу естественных причин. Возраст это или болезнь – не так важно. Однако есть подозрения, что кто-то подтолкнул старика к последней черте, потому что в доме полно кровищи. Кто-то чужой. Даже чужие. И теперь их ищут, а первые кандидаты на роль чужих – ты и Мари.

– Почему это мы первые? – хмуро спросил я. – А бычара с бугаями?

– Даже если и так, – покладисто кивнул Кривушин. – Виноваты они, а выйдут на вас.

– И как же на нас выйдут?

– Как? Прикинут хрен к носу и решат, что тут без «русского следа» не обошлось. Я так полагаю, что уже и прикинули, и решили. Пройдутся по спискам русских, живущих на острове, их совсем немного, и наверняка уже прошлись. Потом переберут яхтсменов в порту, а среди них русских вообще единицы. Потом затребуют списки авиапассажиров. Посмотрят, кто приехал, кто и когда убыл. Глядь, а среди этих прибывших и неубывших ты, Сережа. Был – и нет тебя. Пропал. То есть как пропал? Подозрительно… И начнут они тебя искать уже персонально. И найдут, конечно, дай срок. А заодно и Мари прихватят. Идем дальше. Допустим, нашли они тебя, арестовали – и на допрос.

– Не хочу, – мотнул головой я.

– Хочу, не хочу… Это ничего не меняет. Тут другое важно. Что они могут тебе предъявить? «Пальчики»? Ты их на блюде оставил, на ручках дверных. А больше ничего у них на тебя нет. И мотив не просматривается. И на наемного киллера не похож. Но с происшедшим как-то связан. И примутся они тебя мурыжить: что в доме делал, зачем пришел, кого видел и – самое главное – чья кровь? Допустим, выложишь ты им всю правду про Миронова, про подарок его, про бандитов. Так вот, не поверят тебе! Потому что, ну, ей-Богу, если со стороны взглянуть, то белыми нитками история шита. И нам с Мари не поверят, даже если мы твои слова подтвердим: я – под присягой, она – на Библии поклянется.

– «Даже если», – с горечью повторил я.

– Ты дурного не думай, я готов. Только я в доме не был, что и как произошло своими глазами не видел. А захочу соврать, так меня перекрестным допросом прищучат. А в остальном – готов. Да и Мари, уверен, не откажет, она-то как раз все видела. Ну, финал по крайней мере.

– А вдруг поверят?

– Ага, и отпустят на все четыре стороны. Пусть так. Только произойдет это не сразу, не быстро. Посидеть тебе придется по-любому. И долго, пока они все точки не расставят. Но! – Кривушин многозначительно выгнул бровь. – Они ведь могут и без ареста обойтись. Есть варианты: залог, подписка о невыезде, наверняка у них что-то в этом роде имеется.

– Я лучше посижу.

Мой мудрый собеседник покровительственно улыбнулся:

– Сечешь, значит, чем это грозит.

– Секу. Программа защиты свидетелей мне вряд ли светит. В отличие от встречи с Колькиными подручными.

– Именно. А ведь я тебе еще не все сказал.

Я поежился, а Мари вздрогнула, я это ясно почувствовал, хотя сидела она на другом конце топчана, а между нами был товарищ майор.

Вместо того, чтобы сразу огорошить неприятностью, Кривушин решил подвести меня к ней как бы исподволь.

– Вы здесь, на плоту, шестой день кукуете, так? Света белого не видите…

– Не тяни, дядь Петь. Выкладывай. Вали в яму ко всему прочему.

– Я к тому – хорошо это, что не высовывались. Я ведь его вчера видел.

– Кого?

– Да бандита. Не того, которого Мари стулом по башке, а второго, блондина. И признал-то не сразу, я же его только сверху, из окна видел, когда они по переулку за «Спортом» метались. Но признал все же. Сидит на парапете, ногами болтает. И смотрит.

– На парапете?

– У входа в марину. А другого пути на пирс нет, и получается, что мимо него ни пройти, ни выйти, только с понтонов вплавь.

– Шутишь?

– И не думаю. Я для них никто, поэтому туда-сюда – запросто. А вот вам, друзья мои, из марины путь заказан. Стерегут вас. Поочередно. Потому что сегодня, вот прямо сейчас, на парапете уже их главный – бритый.

Я быстро взглянул на окошко-иллюминатор, но дядя Петя упредил мое движение:

– Отсюда не разглядишь. Но там он, точно там.

Тут о себе напомнила Мари:

– Их может быть больше.

Майор посмотрел на нее с уважением:

– Верно говоришь. Сколько их, доподлинно мы не знаем. Вдруг они пополнение получили? И у каждого твое, Сережа, фото в кармане. В Москве разжились. Возможно такое?

Я приподнял плечи, что означало скорее согласие, чем сомнение.

– То-то и оно. – Дядя Петя прищурился, спрятав глаза в морщинах. – Я даже больше скажу: вам не только тут, в Орте, вам на всех Азорских островах лучше не светиться.

– Не понял, – осторожно проговорил я.

– А чего тут понимать? Что такое Азоры? Ну, Фаял, это само собой. Плюс соседи – Грасиоза, Пику, Сан-Жоржи, Терсейра. Это те, что рядышком. На западе Корву и Флориш. На востоке – Санта-Мария и Сан-Мигел. И самолеты местных линий туда летают, и паромы, катера ходят. Так вот, будь я на месте бритого и Миронова, то направил бы туда своих людей, чтобы бдили и тебя поджидали. Или еще проще, за мзду малую нанял бы местных бездельников, фотографии твои раздал и наказал строго: увидите этого мужичка – позвоните вот по этому номеру. И ведь позвонят, лишних вопросов задавать не будут.

– А если подальше? – с надеждой спросил я.

– На материк вам не выбраться, об этом мы уже говорили. Ни в Португалию, ни куда еще в Европу, ни в Африку. Попробовать, конечно, можно, но, честное слово, я бы рисковать не стал. Есть другие острова. Канары, например. Это на юге. Острова эти испанские, но Португалия с Испанией нынче рука об руку ходят, это в прошлом они друг другу каравеллы и галеоны жгли, а сейчас полное взаимопонимание. Так что со стороны полиции никакого послабления. Еще Мадейра есть, а в 150 милях от нее целый архипелаг Селваженш.

– Не слышал про такой.

– Не удивительно. Острова в архипелаге маленькие и необитаемые. Заповедник. Только буревестники, их там тьма тьмущая, и рифы вокруг. Там, конечно, укрыться можно. А толку?

Смутные подозрения начали тревожить меня. Но… нет, лучше уж пойти и сдаться. Пусть допросы, суд, тюрьма. Даже Колька с бычарой. Всяко мучиться меньше придется.

Кривушин, не дождавшись от меня реакции, продолжал программировать меня с обходительностью опытного нейролингвиста:

– Вам с Мари нужно в такие края убраться, откуда преступников не выдают. Хорошо, хорошо, не преступник ты, а Мари тем более. Вот там вы и подождете, пока все разъяснится, и всем станет понятно, что вы чисты, аки агнцы Божьи. И такие края есть. За океаном. Карибские острова. Лучшее укрытие для беглецов всех мастей – хоть они «крести», а хоть «буби». И вообще, там – рай.

– И на чем плыть? – с кривой улыбкой спросил я, с вероятностью процентов, эдак, на 100, зная, что услышу.

– То есть как на чем? На нем! – И дядя Петя притопнул ногой по полу… по настилу… нет, все же по палубе плота «Великий Океан».

Не в обычае это было у Кривушина – давить.

Безоглядно давить вообще опасно – можно добиться противоположного: человек ощетинится, лишь из чувства противоречия будет говорить «нет», «нет» и «нет». Товарищ майор, человек служилый и опытный, прекрасно знал об этом эффекте, поэтому даже не уговаривал, он просто рассказывал. И в этот день, и в следующие. Их потребовалось четыре.

Для начала дядя Петя освежил в моей памяти ту информацию, которой давным-давно поделился в Ключиках. Тур Хейердал и «Кон-Тики». Тогда же он упоминал Эрика де Бишопа с его плаваниями по Тихому океану. Теперь конкретизировал: два плавания и два плота – бамбуковый «Таити-Нуи» и сделанный из кипариса «Таити-Нуи II». Ни тогда, ни сейчас он не скрыл, что второе плавание французского аристократа с характером завзятого авантюриста закончилось трагически – гибелью капитана. Но Эрик де Бишоп был болен и немощен, потому и не смог уцелеть в прибое, когда плот разбило о скалы. Но остальной экипаж спасся! Было бы у Бишопа чуть более крепости в теле – сила духа ему никогда не изменяла, – он бы наверняка остался жив.

За годы, прошедшие со времени, когда «Великий Океан» только готовился стартовать из заводи реки Ореховки, дядя Петя обогатил свои знания о морских плотоводцах. Овладение иностранными языками оказало ему в этом решительное содействие.

Если отталкиваться от хронологии, то первым плотом, еще в 1867 году покорившим Атлантику, был американский плот «Нонпарель». Правда, если судить строго, это был не плот, а тримаран, просто термина такого в те годы не существовало. В основе плота было три надувных резиновых баллона, ради которых, собственно, и было предпринято плавание. Капитан Джон Майки и два его товарища намеревались посредством преодоления океана от берегов Америки до британских берегов создать рекламу резиновым баллонам в целом и своему оригинальному судну в частности, пустить то и другое в продажу и заделаться богачами. Увы, отдавая должное смельчакам, англичане не поспешили закупить надувные плоты ни в качестве спасательного средства, ни даже в качестве аттракциона. Безумное по своей смелости предприятие закончилось пшиком, и только страницы истории хранят память о Джоне Майки и его путешествии.

Спасательные надувные плоты в массовом порядке стали поставляться на корабли военно-морского и торгового флотов в конце 20-х годов уже XX века. Но у них была одна задача: подарить людям шанс выжить, никак не более.

Потом, уже после войны, был «Кон-Тики», который стал прародителем бальсовых плотов, предназначенных для дальних плаваний.

В 1954 году американец Уильям Уиллис на плоту «Семь сестричек» – как легко догадаться, состоявшем из семи бальсовых стволов, – пересек Тихий океан. Причем в одиночку и в почтенном возрасте – ему было 60 лет.

Год спустя через океан отправляется плот «Кантута» с интернациональным экипажем во главе с Эдвардом Индрисом, чехом по национальности.

– Ошиблись они, – говорил Кривушин. – Дважды. Время для старта выбрали неудачно. И место тоже: слишком далеко на север забрались, в перуанский порт Талара. Южнее надо было стартовать, из Кальяо хотя бы. Вот их течения и закрутили. Ну, и шторма не помиловали. Плот они потеряли, но сами спаслись. Индрис, однако, упертым оказался, через четыре года построил новый плот и дошел-таки до Полинезии. Они вообще, плодоводы эти, люди упрямые. И безбашенные, как сегодня говорят. Тот же Уиллис. Мало ему одного плавания оказалось. В 1963 году снова через океан отправился. И снова на плоту. Только не из бревен, а из трех металлических понтонов. И название ему дал подходящее – «Возраст не помеха». Ему к тому времени 70 стукнуло, вроде бы и угомониться пора, а он через океан! И ведь до самой Австралии дошел, как тебе?

Я качнул головой, предлагая дядя Пете самому решить, что это – удивление, безусловное одобрение или столь же однозначное осуждение.

– Да, железные люди, – сказал майор, очевидно, истолковав мою реакцию так, как ему того хотелось. – Карлос Караведо с товарищами на плоту «Тангароа» в 1965-м тоже всякого хлебнул. И Виталь Альсар на «Ла Бальсе» в 70-м.

– Что было, то прошло, – заметил я.

– Можно далеко не забираться, – с какой-то даже радостью заявил Кривушин. – Недавно совсем, в 2007 году, внук Тура Хейердала – Олаф – построил копию «Кон-Тики». В честь 60-летия того плавания. А назвал он свой плот «Тангароа», чтобы полинезийскому богу океана уважение выказать. Тут он примеру Карлоса Караведо последовал.

– И что?

– Отправился по дедушкину пути.

– И как?

– Дошел. Вот так юбилеи отмечать надо.

Я опять неопределенно качнул головой:

– Так то Тихий… Полинезия, Фиджи, Самоа всякие. Там тепло, там яблоки.

Кривушин в недоумении воззрился на меня, но тут же сообразил, причем здесь яблоки. Они оттуда, из детства, из повести «Ташкент – город хлебный». Мы оба принадлежали к тем поколениям, которые в детстве еще читали такие книги.

– По Атлантике соскучился? Да пожалуйста. В 1956 году от канадского Галифакса до Англии прошел плот «Эгар II» капитана Анри Воду.

– А почему «II»? – с подозрением спросил я.

Кривушин смутился, но замешательство продолжалось не долее секунды:

– Да, подловил. Потому «II», что с первым «Эгаром» на заладилось. На камни его выкинуло, они и стартануть толком не успели. Но потом-то у них все получилось!

Я думал, что бы еще такое сказать, как понизить градус, а то уж больно дядя Петя разошелся. Поискал и нашел:

– Сколько я понимаю, и «Нонпарель» и «Эгар» этот с Запада на Восток шли.

– Верно, – согласился Кривушин. – Но это даже труднее, холодней по крайней мере, на то и Северная Атлантика. С Востока на Запад идти проще. Надо только знать как, когда и откуда.

После этого Кривушин прочитал мне целую лекцию, которую условно можно было бы разделить на две части. Первая – это «Жизнь и необыкновенные приключения Рене Лекомба, гражданина Франции и человека мира».

Этот парень из глухого села в провинции Дордонь с детства мечтал о море. Но семья потребовала, и Рене не осмелился ей перечить: после окончания колледжа поступил в университет. Ему предстояло стать лингвистом, но французская армия призвала его под свои знамена, и Рене оказался в Индокитае. В бою, а их на его долю выпало немало, Рене был тяжело ранен. Он охромел и лишился глаза. По возвращении во Францию его ждало тихое бесцветное существование на жалкую пенсию по инвалидности. Это его не устраивало. Всеми правдами и неправдами он нашел деньги и отправился в трансафриканское сафари длиной 12000 километров. Из джунглей Африки Рене вернулся с документальным фильмом, который принес ему кое-какие деньги. Во Франции он поселился на берегу Бискайского залива, в деревне Канон. Там и тогда у него возникла идея пересечь Атлантический океан в одиночку. Достойная цель. Увы, почти неосуществимая, ведь на яхту, даже на обычную мало-мальски мореходную лодку, у него не было средств. Лекомб поехал в Бордо, чтобы там, в порту, работая грузчиком, заработать необходимые средства. Однако простая арифметика показывала, что он скорее умрет от старости, чем наскребет денег на подходящее судно. И тогда он решил построить плот из сосновых бревен и покорить Атлантику на нем. В июне 1959 года Лекомб вышел в океан, не имея на то ни официального разрешения властей, ни сколько-нибудь приличного снаряжения. Две недели спустя плот был выброшен на рифы близ африканского побережья. Рене спасся чудом. После такого фиаско другой бы отступился, но только не Лекомб. Уже через полгода у него был новый плот, который он назвал «Pot-au-noir». Этим названием он то ли бросал вызов океану, то ли выпрашивал у него милосердного к себе отношения. Так – pot-au-noir – называется экваториальная зона затишья, но с другой стороны, ласковые ветра там порой сменяются шальными, рвущими паруса шквалами. Но и этот плот закончил свои дни не у зеленых берегов Южной Америки, куда так стремился Рене, а на том же безлюдном каменистом африканском побережье. И все равно Лекомб не одумался, не отказался от своей сумасшедшей идеи. Он взялся за строительство нового плота, который не без вызова и без всякой выдумки назвал «Pot-au-noir II». В начале 1960 года Лекомб снова в море. Ему много пришлось испытать, и все же он дошел до Антильских островов. Он пересек океан!

– Лекомб остался жить на Антильских островах, – рассказывал дядя Петя. – Он стал строить новое судно, на котором собирался вернуться во Францию, чтобы оттуда отправиться в кругосветное плавание. Он построил не плот – катамаран длиной 8 метров и шириной около трех. Назвал его «1000 вех» – «1000 bornes». Почему так назвал? Не спрашивай – не знаю. На этом катамаране в марте 1963 года Лекомб отправился с острова Гваделупа в Европу. Его видели советские моряки с дизель-электрохода «Альбатрос». Потом его видели с греческого теплохода. А потом… – Кривушин вздохнул: – Обломки катамарана нашли на скалах острова Флориш. Помнишь, я тебе говорил, это самый западный из Азорских островов. И человека нашли. Птицы склевали его лицо… Но там была металлическая коробка, в ней лежали документы. Это был Рене Лекомб.

– Вот так вот, – заключил я.

– Да ничего это не значит, – вскипел дядя Петя, и должен заметить, что я впервые видел его таким… взъерошенным. – Наверное, он действительно был безумен, если решился идти через океан на таком… сооружении. У Рене было мало провизии, мало воды, убогий такелаж, плохие паруса. И ко всему прочему Лекомб шел с Запада на Восток по прямой, не подчиняясь течениям, а сопротивляясь им, против господствующих ветров – пассатов. Против самой природы! – Взметнувшийся голос дяди Пети вдруг упал чуть не до шепота: – И был наказан.

На этом первая часть лекции закончилась. И началась вторая, которую опять же условно можно назвать так: «Правильным курсом идете, товарищи». Суть ее сводилась к следующему: в силу имеющихся в наличии течений, а именно – Северного Пассатного, Антильского и Гольфстрима, а также устойчивых попутных ветров, исторически сложился маршрут трансатлантических плаваний под парусами. Опробовали и «обжили» его еще испанские конкистадоры и последующие века подтвердили правильность решения первопроходцев. То есть, если, например, из Англии вам необходимо попасть в Америку, особенно Центральную, то нет смысла ломиться напрямую. Здравый смысл диктует другое: надо спуститься на юг до широты Лиссабона или даже к Канарским островам, это еще южнее, и уже оттуда направляться на Запад, благодаря небеса, спокойное море и пассаты, прилежно изгибающие паруса. И наоборот, чтобы вернуться к берегам Европы, надо с Антильским течением подняться к северу вдоль побережья Америки и, достигнув Гольфстрима, вместе с ним и попутными ветрами пуститься через океан. Вот и вся премудрость.

– Коли уж мы заговорили о мореплавателях-одиночках, то первым Атлантику с Востока на Запад в 1923 году пересек француз Ален Жербо на яхте «Файеркрест», – просвещал меня Кривушин. – От Гибралтара до Нью-Йорка он шел больше ста дней. Это много. Но и причины тому были. Жербо был не самым умелым моряком. Его яхту даже с натяжкой нельзя было назвать приличным ходоком. И наконец, пройдя в 50 милях от Мадейры, он взял курс на Нью-Йорк, тогда как логичнее было идти на Карибы, а уже оттуда подниматься к Большому Яблоку, раз уж оно ему так по вкусу.

«И это он знает», – подумал я, отдавая должное эрудиции майора, употребившего полуофициальное – ласкательное – прозвище, которое ньюйоркцы дали своему городу.

– Именно этим проверенным путем, фактически кружным, шли и идут сотни яхт и тысячи яхтсменов. Идут сами по себе и флотилиями, участвуют в гонках и никуда не спешат. И яхты у них самые разные – от «супер» и «мега» до «мини» и «микро». В 2008 году француз Франк Андреотта прошел от Тенерифе до Гваделупы за 48 дней на яхточке «Штерн» длиной, только представь себе, 1,68 метра. Но это не рекорд: за 15 лет до этого шотландец Том Мак-Нэлли пересек Атлантику с остановкой на Мадейре на лодчонке «Вера Хью» длиной 1,66 метра; на это ему потребовалось 134 дня. Но что яхты! Следуя этому маршруту, Атлантику пересекали на байдарках, надувных лодках, на каноэ, ну, и на плотах, конечно, тоже. Про Лекомба я тебе уже рассказал. Но были еще братья-близнецы Эммануил и Максимилиан Берк, тоже собственноручно построившие свой плот. Ну, и Энтони Смит, разумеется. Британец. Между прочим, мой друг.

– Рассказывай, – потребовал я.

Дядя Петя приосанился:

– Да, друг. Началось с того, что я о нем в газете прочитал. О нем тогда много писали. Это в 2011 году было. Потом репортаж по «ящику» видел. Там дело так было. Энтони и три его товарища… Сразу скажу: самый младший из них только-только вышел на пенсию, а самому Смиту незадолго до старта стукнуло 85. А кто-то, кажется, говорил, что дальние плавания мне не по возрасту. Ты говорил, Сережа, в Ключиках еще!

– Ну, говорил. Ты, дядь Петь, дальше давай.

– Даю. Смит и три его товарища пересекли Атлантику на плоту за 66 дней. Стартовали на Канарах, финишировали на Карибах. Цель у них была благородная – не рекорд установить, а привлечь внимание общественности к тому, что миллиард людей на планете не имеет доступа к чистой воде. Они потом деньги собрали, пожертвования, и все до цента отдали экологам и благотворительным организациям. А я как тот плот на фотографиях в газете увидел, а потом на экране, сразу смекнул: похоже, это то, что мне нужно. И в памяти припрятал – пригодится. И пригодилось. Я же сюда, на Фаял, еле-еле добрался. Плот у меня был заслуженный, но старый, штормами побитый, на ходу разваливался, еще одного серьезного шторма точно не выдержал бы. Как ни горько, а ремонтировать его смысла не было. Если хочу идти дальше, надо строить что-то новое. И не из футляров от ракет, с этим на Азорах, сам понимаешь, затруднительно. Тут-то я и вспомнил о путешествии Энтони Смита и его друзей-пенсионеров. И про его плот. Назывался он «An-Tiki» – с иронией, значит. Потому что был не из бревен, вообще не из дерева. Свой «An-Tiki» Смит собрал из восьми 12-метровых канализационных труб диаметром 80 сантиметров. Не металлических, разумеется, а сделанных из металлопластика. А что? Не гниет, и надежно – положил поперек такие же трубы, только вчетверо меньшего диаметра, стянул хомутами, и порядок. Но все эти детали я потом узнал, а начал с того, что взял планшет, залез в Интернет и нашел там электронный адрес Смита. Это оказалось проще простого, потому что из той самой газеты – заметочку-то я сохранил, – я знал, что Смит много лет работал ведущим программы Tomorrow's World на BBC. Написал я ему – он ответил. Стали мы переписываться. Я ему вопрос – он мне ответ. И совет, много советов. Как строить, из чего, какие хомуты использовать. Как мачту крепить, какой парус ставить. Потом он сюда прилетал, помогал мне, так и подружились.

– «An-Tiki», – произнес я медленно, словно пробуя, как слово лежит на языке. – Смешно.

– А это ничего, что смешно. Над Смитом тоже смеялись, а он сказал – и слово свое сдержал: одолел Атлантику. Настоящий мужик!

– Истинный британец!

– Можно и так.

К исходу четвертого дня ненавязчивый прессинг дал свои плоды:

– Тебе, дядя Петя, только девок уговаривать, – резюмировал я. – Но тут вот какая закавыка имеется. Виза! Что я предъявлю?

– Закавыка, – согласился Кривушин. – Только она из тех, которые преодолеваются по мере возникновения. Ты думаешь, у меня все документы в порядке были, когда я по Средиземке шатался? Да ничуть не бывало! Но всегда выкручивался. А знаешь, почему? Потому что страна стране рознь. Это в России пограничники лютуют – еще с советских времен инерция. И на Украине. Плюс коррупция. Но есть страны, где к тебе со всем уважением, к правам твоим. Там как? Ну, оступился человек, так что же его сразу в преступники, в контрабандисты записывать? Оступился – так поднимется. Так что, дорогой вы наш, живите на здоровье, оформляйте документы, мы вас только оштрафуем малость, а на будущее, уж пожалуйста, законы не нарушайте. Я, бывало, и не видел их, пограничников и таможенников. Пришел в марину, ушел, будто и не было меня. У них, у гуманистов этих, одна забота – чтобы ты работать не начал, хлеб насущный у местных не отбивал: на это разрешение нужно, тут они следят сурово. Это я тоже на себе испытал. А на все остальное они сквозь пальцы смотрят. Вот и на Карибах та же картина. Ты уж мне поверь, я в «Спорте» про это историй наслушался. Не маячь без толку, не суетись, не упивайся до состояния риз – в таком в участок забирают, и никто тебя за руку хватать не станет, документы не потребует, в каталажку за их отсутствие не упрячет. Никому это не нужно.

– И что, везде так либеральничают?

– Есть исключения, как же без них. Но Куба нам без надобности, хватит с нас революций и революционеров. Пуэрто-Рико тоже, там американцы хозяйничают, это вообще практически их штат. И Багамы под американским «колпаком». Каймановы острова еще, известная офшорная зона, янки там деньги «отмывают». Но все это севернее и к материку ближе, а южнее – лафа: ни тебе строгостей, ни мне неприятностей. Кстати, течение как раз южнее и проходит. Очень удобно.

– Складно излагаешь, – похвалил я. – Но есть еще вопрос…

– Ну-ка.

Я указал глазами на Мари и перешел на русский:

– Ее положение моего немногим лучше. Но лучше, потому что с Мироновым ее ничто не связывает. Полиция заловит – выкрутится, молчать не будет, у нее от молчания гешефта никакого.

– Резона молчать у нее нет, – кивнул капитан «Великого Океана». – А еще так может сложиться, что будет не до резонов. Это если ее не полиция, а московские гости прихватят.

– Если вы обо мне, – подала голос Мари, – то я с вами.

Мы воззрились на нее. Да, мы – о ней. Нетрудно догадаться. Но поняла ли она суть и смысл предложения капитана. Это следовало проверить.

– Мари, – после паузы произнес дядя Петя по-английски. – Вы отдаете себе отчет?..

– Вполне.

– Это опасно.

– Вы несколько дней убеждали Сергея в обратном.

– И тем не менее.

– К тому же, я всегда мечтала перейти океан под парусом. А тут такая замечательная возможность.

– На плоту!

– Так еще интереснее.

На это возразить было нечего. На плоту действительно интереснее. Экзотика гарантируется, аж по самые ноздри.

– Что ж, – после еще более продолжительной паузы сказал Кривушин. – Даю вам два дня. Потом спрошу еще раз. И если услышу «да», то начнем готовиться к выходу.

Я не знаю, о чем думала Мари в эти дни. Мы не обсуждали с ней создавшееся положение, не взвешивали «за» и «против». Каждый занимался этим в одиночку: я – на матрасе под песни на музыку Игоря Матвиенко, она – на топчане, уткнувшись в смартфон.

Что касается дяди Пети, то при каждом появлении на плоту, не дожидаясь моего вопроса, он говорил кратко:

– Тама.

Это означало, что соглядатаи по-прежнему на посту, у входа в марину. А значит…

– Ну? – спросил Кривушин, когда отведенное на размышление время истекло.

– Готов, как пионер, – отрапортовал я.

– И я готова, – молвила бесстрашная девушка Мари.

– Через три дня отчаливаем, – объявил кэп.

Я лежал в гробу. Было тесно, темно и влажно. В соседнем гробу лежала Мари. Я ее не видел, не слышал, но знал, что она там и что так же, как я, терпеливо ждет, когда закончится наше упокоение. Тогда мы восстанем, и прекрасный мир, залитый солнцем, примет нас в свои объятия.

Теперь, справедливости ради, надо добавить кавычки, акцентировать детали иронией, и сюрреалистическая картина обретет надлежащий реализм.

Но на гроб действительно похоже, хотя откуда мне знать, как оно там. Пока Бог миловал. От летаргического сна, я имею в виду, когда – бах! – просыпаешься под землей, вокруг доски, и понимаешь: трындец. А что до покойников, то им вообще ни тесно, ни душно не бывает. Сказал бы «счастливчики», да сглазить боюсь.

Чего не было, так это опасения, что меня обнаружат и извлекут до срока. Нет, не догадаются, потому что и не подумают. И искать не будут по той же причине.

Кэп все просчитал, а подготовили мы уже на пару. Оттащили в сторону ящики и пакеты, освобождая угол рубки. Потом подняли листы фанеры, из которой был сделан пол. Открылось сплетение труб – поперечных и «бревен». Между ними было достаточно места – несколько, скажем так, отсеков, – чтобы лечь, вытянувшись в струнку.

Госслужащие острова Фаял должны были вскоре прибыть на «Великий Океан». После осмотра плота и десятка вопросов они поставят необходимые отметки в документах Петра Васильевича Кривушина, и это будет означать: данному плавательному средству разрешается покинуть португальскую землю и португальские воды. Счастливого плавания!

В отличие от греческих чиновников (это к примеру и по словам дяди Пети), имеющих весьма отдаленное представление о пунктуальности, в Португалии аккуратность и дисциплина были в чести. Если сказано – в 10.00, то будьте уверены, к 11.00 точно явятся. На все про все у них уйдет минут 20, от силы полчаса. Потом подойдет катер, заведут буксирный конец, плот выведут в океан, где буксир отдадут и катер отправится восвояси. С этого момента русский капитан и его плот будут предоставлены сами себе и госпоже Фортуне, оставаясь вправе действовать далее по собственному разумению.

Дядя Петя был уверен, что все произойдет именно так, однако разумно было исключить даже намек на риск. Поэтому «положение во гроб» состоялось в 9.30.

– Удачи вам, – сказал майор перед тем, как накрыть нас фанерой.

– Удачи нам, – сказал я.

Мари не сказала ничего.

Фанера опустилась. Мир померк. Признаюсь, мне стало жутко, хотя клаустрофобией я не страдаю. Но уж больно замкнутое пространство! Я постарался взять себя в руки. Разумеется, иносказательно, поскольку они были прижаты к бокам, и я не смог бы даже почесать нос, если бы мне вдруг приспичило чихнуть. Подумав об этом, я застучал лбом по фанере.

«Крышка» поднялась.

– Чего?

Я положил руку на грудь. Теперь нос был в пределах досягаемости.

– Закрывай.

Фанерный лист лег на место. Кривушин стал нагромождать на него ящики. Покончив с этим, кэп покинул каюту, а потом и плот – я слышал, как дядя Петя протопал по трапу.

Стало тихо, но тишина не была абсолютной – мешало мое дыхание и чуть слышный шепот волн, облизывающих «бревна». От меня до них были считанные сантиметры, и это немного нервировало. Чтобы вновь не поддаться страхам, я стал вспоминать события последних дней.

…Получив наше с Мари согласие, Кривушин развил бурную деятельность. День нашего отплытия счастливым образом совпадал с тем, что был в планах Петра Васильевича до встречи с нами. Многое было готово, но немало и предстояло сделать. Так всегда бывает, и если не в точности по пословице «на ловлю ехать – собак кормить», то где-то рядом. И то сказать: на дачу едешь – прособираешься, а тут – через океан!

Экипаж плота увеличился втрое, соответственно, втрое требовалось увеличить запасы провизии и пресной воды.

Кроме того, следовало позаботился о безопасности, поэтому капитан «Великого Океана» приобрел два новеньких спасательных жилета, а имеющийся надувной плот обменял с доплатой на тоже подержанный, но более вместительный.

Хлопот был полон рот, и дядя Петя метался, как оглашенный, от чего-то избавляясь, что-то и в куда большем объеме принося, сортируя и укладывая. Мы с Мари ему помогали, но, лишенные возможности покидать наше убежище, лишь по мере сил и обстоятельств.

За два дня до старта майор попрощался с господином Жозе Азеведу. По этому случаю в кафе «Спорт» была устроена вечеринка «за счет заведения». Утром Кривушин предстал перед нами с подаренным ему кусочком китовой кости, украшенной резьбой в манере scrimshaw, и видимыми следами вчерашних возлияний – малость одутловатым. Одежда его тоже пребывала в видимом беспорядке: светлые брюки, которыми он из уважении к поводу заменил «дежурные» шорты, украшали пивные разводы; на любимой футболке справа от надписи BOG OFF красовалась бурая кетчупная клякса.

– Сейчас журналисты придут, – сказал он, отдуваясь. – Славить будут.

– Ну дык, – емко ответствовал я

– Я их мигом выставлю, – пообещал Кривушин и добавил виновато: – Навязались – не откажешь. Да и подозрительно: все пиара ищут, а я от него бегу.

Наверное, дядя Петя лукавил. Каждому приятно, когда к нему с интересом. Хотя, возможно, просто сглупил с пьяных глаз – и согласился поговорить, и в гости зазвал. Потом спохватился, ан поздно: передумать и отказать – еще подозрительнее.

– Тебе бы умыться, – посоветовал я. – И одежку сменить. А то вид у тебя какой-то затрапезный.

– Да? Переоденусь. И умоюсь. Буду как новенький.

«Как трезвый», – поправил я его, но, естественно, про себя.

Интервью продолжалось минут сорок. Я слышал голоса: рокочущий басок Кривушина и молодые голоса корреспондентов, один из которых, надо полагать, был фотографом, а другому предстояло сопроводить текстом изобразительный ряд. Что в точности говорилось, я разобрать не пытался, но из обрывков фраз было понятно: сначала дядя Петя рассказал о себе, о своем полном перипетий путешествии, после чего предложил ознакомиться с плотом. Я насторожился. Кривушин, однако, проявил себя тонким психологом, потому что, остановившись у двери хижины-рубки, хлопнул по ней ладонью и сказал:

– Это мое жилище. Будет когда-нибудь. Месяца через два. А пока склад. Пыль, сор и безобразие. – И рассмеялся.

Журналисты ответили вежливым хихиканьем и не стали настаивать на том, чтобы запечатлеть для нынешнего и грядущих поколений внутреннее убранство чертогов бесстрашного русского капитана.

Потом корреспонденты ушли, пожелав семь футов под килем. И не подумав при этом, что киля у плота не может быть в принципе, и семь футов при его осадке совсем не обязательны. Но дядя Петя не стал указывать гостям на неточность – поблагодарил и распрощался.

– Спровадил, – доложил он, входя в хижину. – Других визитеров не предвидится.

– Автограф дашь? – поинтересовался я. – Ты же у нас знаменитость. Снизойди, сделай милость.

– Иди ты!.. – отмахнулся кэп. – Так, я в магазин. Кое-что еще прикупить надо.

Вернулся Кривушин часа через два. Под мышкой у него была большая картонная коробка, в руках по «шестибаночной» упаковке пива.

– Вот за это спасибо, – обрадовался я.

Пивом дядя Петя баловал меня лишь изредка. Поначалу это задевало и возмущало, потом стало тревожить: уж не вознамерился ли кэп поставить на мне бесчеловечный в своей жестокости эксперимент? Может, ему любопытно, как скоро этот растленный тип, я то есть, начнет сходить с ума от жажды? И он решил установить это эмпирически… Так это или нет, но факт остается фактом: меня ограничили в потреблении пива – и резко. Но что удивительно: если первые дни мне было непривычно и тяжко, то затем я обнаружил, что без пива можно жить! Как и без других «градус содержащих» напитков. Или суть опыта именно в этом и заключалась?

– Не сейчас, – пресек мои поползновения капитан. – В море выпьешь. И я приложусь. Чтобы с комфортом. На закат любуясь. В океане закаты красивые.

Я не стал спорить. Видно, эксперимент и впрямь удался.

Упаковки пополнили собой гору вещей в углу.

– Подарочек для тебя имеется, – сказал дядя Петя. – Держи.

Он протягивал мне фотографию. Она была небольшой и чуть помятой. Но все это были мелочи. Единственное, что имело значение, это содержание – изображение. На снимке был я.

– Откуда?

Кривушин развел руками:

– Тебе виднее.

Не о том он говорил, и не о том я спрашивал. Да, я знал, когда был сделан снимок и где. Рубашка, куртка, все сходится. Фото вытащили из памяти видеокамеры, которая фиксировала посетителей московского офиса Николая Миронова. Не для истории отслеживала, а потому, что положено.

– Вручили мне его, – не стал томить кэп. – Минут пять как.

Дело было так. Возвращаясь из города, дядя Петя был вполне культурно остановлен у входа в марину человеком, характерной деталью облика которого был голый череп, покатый лоб, а также колючий взгляд, который его обладатель тщетно маскировал широкой улыбкой. Извинившись, человек сказал, что тоже из России, земеля, короче. «Очень приятно», – улыбнулся и дядя Петя, но с объятиями не полез. Далее бычара счел необходимым посокрушаться, что узнал о Кривушине лишь сегодня утром, иначе обратился бы к нему гораздо раньше. «Чем же я могу помочь?» – спросил дядя Петя. Бычара объяснил, что ищет своего товарища, который где-то здесь, и широко повел рукой, после чего предъявил фотографию: «Не встречали?» Дядя Петя снимок взял, долго вглядывался, шевелил губами и наконец изрек: «Вроде не видел такого». Бычара нахмурился: «Вроде или не видели?» Дядя Петя почесал бороду и поставил точку: «Нет, не встречал». Бычара совсем помрачнел: «Жаль… Но вы фото себе оставьте, у меня еще есть, вдруг увидите друга моего? Только, если увидите, не говорите ему обо мне, а позвоните вот по этому номеру, я его тут на бумажке записал. Позвоните?» На это дядя Петя ответил так: «Отчего ж не позвонить? Коли увижу, так сразу. Сюрприз пусть будет, да?» Бычара кивнул: «Большой сюрприз». После этого они еще поболтали с четверть часика о том, о сем, что в Отечестве по-прежнему воруют, что погоды на Азорах стоят погожие и предсказанные, что так бы жить и жить на этом острове, но… «Дела домой зовут, и все серьезные», – сказал бычара. «Ну, и я тут не задержусь», – поддакнул дядя Петя, проверяя тем самым, знает ли визави о завтрашнем отплытии. Бычара пропустил эти слова мимо ушей, из чего можно было заключить, что это ему или неизвестно, или неинтересно. Они обменялись рукопожатием, и дядя Петя отправился к понтонам, а бычара сел на парапет, внимательно поглядывая по сторонам: не покажется ли на горизонте его потерявшийся дружок?

– He is not a friend to me, – отрезал я по окончании рассказа.

– This by itself, – согласился кэп.

– You were right, – сказала Мари.

Теперь уже я должен был согласиться: да, прав был Кривушин. Умозаключения Кривушина оказались безупречными. Ищут нас. Меня – и Мари за компанию. Сеть раскинули. Налицо лишь одна маленькая странность: поздновато они на дядю Петю вышли, могли бы и порасторопнее работать, им за это деньги платят. Хотя… Пока доложились, пока сообразили, как действовать, пока нашли мою фотофизию, и с какого конца и какими силами начали прочесывать русскую диаспору Фаяла, тоже вопрос. Ясно, что не с того, с какого следовало бы. И в этом нам повезло. И это правильно, потому что если кому и должно везти, так это хорошим, порядочным людям – таким, как мы, например.

– Что мне с ней делать? – я повертел в пальцах фотографию. – Порвать?

– Зачем? – удивился кэп. – Дай-ка.

Он выдвинул ящик стола, отодвинул коробку с портсигаром, запустил руку поглубже и вытащил компактный, искрящийся хромом степлер. В четыре нажатия прищелкнул снимок к фанерной стене рубки. Теперь три фотографии висели рядом – две в рамках и одна с пробитыми скобками уголками.

– Пусть будет. На добрую память. – Кривушин повернулся к Мари. – On a good memory.

– Triptych, – оценила та.

Триптих? Это слишком. Ни общего сюжета, ни темы. Единой идеи, и той нет. А я на «объединителя» никак не тяну. Фактура не та. Только Мари я этого не скажу, нечего баловать.

До вечера дядя Петя еще трижды сходил в город, возвращаясь оттуда с оттянутыми покупками руками. И каждый раз, проходя мимо бычары, будто приклеившемуся к парапету, он улыбался и кивал ему, как старому знакомому. А перед тем, как отправиться в свою комнату над кафе «Спорт», чтобы провести там последнюю ночь на суше, даже подошел – наглец! – и заверил, что, дескать, все помнит, будет смотреть, примечать и, конечно же, позвонит, если что.

Утром Кривушин прибыл на плот, увешанный сумками и пакетами. Вот так всегда: как бы скромен ни был человек, как ни готов обходиться малым и необходимым, а все равно «обрастает» вещами. И это закон жизни, который надо принять без скорби и сожалений.

Наскоро перекусив, мы стали готовить убежища, в которых нам с Мари предстояло укрыться от взоров чиновников острова Фаял.

…Не знаю, на сколько они опоздали, но, видимо, не очень на много, потому что руки-ноги у меня не затекли – не успели, и я еще не начал ворочаться в надежде подобрать более удобное положение.

– Прошу вас, господа.

И в ту же секунду, как надо мной раздались эти слова, мне ужасно захотелось чихнуть. Я пробежался ладонью по груди, дотянулся до носа и почесал его. Потом исхитрился и ущипнул себя за мочки ушей – это для надежности. Сработало: чихнуть уже не хотелось. Правда, заломило спину, но это мы уж как-нибудь переможем.

Опять же не знаю, сколько продолжался этот официальный визит. Возможно, те самые тридцать минут, о которых, как о максимально величине, говорил дядя Петя. Но мне показалось, что много дольше, и мой истрепанный нос, мои истерзанные мочки были тому подтверждением. Впрочем, конечно же, это мне только казалось: трудно быть «на ты» со временем, когда лежишь в темноте, зажатый со всех сторон, с нервами, натянутыми втугую, как струны на балалайке.

Плот был осмотрен, палуба истоптана, вопросы заданы, документы подписаны, печати приложены. Все, дяде Пете оставалось сопроводить гостей до трапа, поблагодарить:

– Аgradecimentos! – и попрощаться: – Adeus!

Все, мы с Мари могли «восставать». Только для этого надо было раскидать вещи, наваленные на «крышки» наших «гробов», а сделать это мог только дядя Петя, ему же было не до того: отдать швартовы, принять буксир… Вся эта суета требовала его участия и безотлучного присутствия на палубе, а потом и за штурвалом. Кэп лишь на мгновение заскочил в каюту и сказал громко и отчетливо:

– Можно чихнуть и оправиться.

Последнее в повестке насущных проблем не стояло, так как мы дальновидно и мужественно отказали себе в удовольствии утреннего кофепития. Что же касается чихнуть, то это с превеликим удовольствием!

Я прислушался к себе. Не свербит, не щиплет… Даже обидно. Столько стараний, чтобы удержаться, а когда можно – не хочется.

Нет, возмутился я, так дело не пойдет. Я наморщил нос, поводил им, посопел… и чихнул. Да так звонко, от души, что содрогнулся всем телом и приложился лбом к «гробовой» фанере.

– Будь здоров, – донеслось до меня глухо, словно из-под ватного одеяла.

– Буду, – пообещал я капитану, проявлявшему такую подкупающую заботу о своем экипаже.

Кривушин меня вряд ли услышал. Занят был. Плот отходил от понтона. «Бревна»-трубы подо мной будто поразил старческий склероз, который без трясучки редко обходится. Они вибрировали и дрожали. Потом меня качнуло влево, качнуло вправо, подбросило вверх, кинуло вниз. Но все это слегка.

С утра на море был штиль. Легкий ветер не мог разогнать волну. Это было кстати.

«Когда не видишь горизонт, когда нет «точки отсчета», тут-то тебя и начинает колбасить, – поучал нас капитан. – Мозг не справляется. Поэтому, как почувствовал, что вот-вот скрючит, тут же из каюты прочь, хоть на четвереньках, хоть ползком, и глазом за горизонт цепляйся. Тогда отпустит. А не отпустит, так выворачивайся за борт, не марай палубу».

В замкнутом пространстве каюты морская болезнь подкрадывается бесшумно и скоро, как зверь на мягких лапах. Мы же с Мари были и вовсе в «замурованном» виде, и означенный зверь представлял для нас не умозрительную, а самую что ни на есть явную угрозу. Тем не менее мы надеялись, что нас не вывернет наизнанку. И все же случиться могло всякое, вплоть до грязного и постыдного. Все-таки качать будет, дергать.

И нас действительно качало и дергало, но все та же предусмотрительность – утром мы отказались не только от кофе, но и от съестного, – уберегла от конфуза. Желудок сводило спазмами, но поделиться с окружающей действительностью ему было нечем.

«Нас», говорю я, потому что, когда по прошествии то ли двух, то ли трех столетий дядя Петя вызволил меня и Мари из наших застенков, мы были изрядно помятыми, но вполне себе чистыми. А Мари ему даже будить пришлось!

Плот все еще тащился за катером. Море оставалось спокойным. Штурвал капитан закрепил веревочными концами, и таким образом сумел выкроить пару минут для нашего освобождения.

Руки-ноги слушались меня плохо. Кривушин помог мне выбраться из «гроба». Я со стоном выпрямился и стал разминать затекшие мышцы.

Железная девушка Мари обошлась без этого. Чуть отодвинув шторку, она припала к окошку.

Вернув подвижность членам, я последовал ее примеру и пристроился у соседнего.

За окном был океан – тихий, хотя и Атлантический.

– Скоро уже! – крикнул Кривушин.

Дверь в рубку он не закрыл, и теперь мы видели его, стоящего у штурвала, с белоснежной бородой, укрывшей шею и грудь, человека пожилого, но со взором ясным и чистым. Седой странник был в своей стихии!

Оставалось дождаться, когда будет отдан буксирный конец. И каким же тягостным было это ожидание!

Объяснение тому виделось в одном: свобода была так близко! Лишь теперь я до конца осознал, как измучился существованием в коробке площадью сколько-то там квадратных метров. И как достало меня вынужденно соседство с девицей, которая жить не может без смартфона и спокойно писает в присутствии малознакомого мужчины.

Стоило мне подумать об этом, как захотелось в туалет. Ну, не было завтрака, так что? Значит, из старых запасов.

Я решил терпеть, потому что самопальный сортир тоже был поперек горла, хотя, наверное, это не самое лучшее сравнение.

Катер сбавил ход. Капитан «Великого Океана» снова накинул веревочные петли на ручки штурвала, закрепляя его в нужном положении, и метнулся на нос, бросив на ходу:

– Дверь закрой!

Я закрыл.

Катер накрутил буксирный конец на кормовую лебедку. Гуднул пару раз, описал круг вокруг плота, загудел снова.

– Аgradecimentos! Adeus! – махал рукой дядя Петя. – Thanks! Bye!

Те же слова он потом скороговоркой высыпал в микрофон рации.

Катер развернулся к нам кормой и направился к тающему в дымке, уже далекому берегу.

Я хотел было распахнуть дверь, но Кривушин прикрикнул на меня:

– Куда? Назад! Бинокли!

Пришлось ждать, когда катер совсем скроется из вида.

– Вот теперь можно, – разрешил кэп.

Я вывалился из рубки и кинулся на нос плота. Там, переминаясь от нетерпения, я сделал то, чего так страстно желал.

Небесное светило жарило и слепило мои привыкшие к сумраку рубки глаза. Солнечные зайчики прыгали по воде. Ласковый ветер сушил кожу. Облака были похожи на корабли. Господи, хорошо-то как!

Я поднял руки и, потрясая до боли сжатыми кулаками, заорал:

– Свобода!

На мое плечо легла ладонь капитана:

– Отставить вопли, – сказал Кривушин. – Будем паруса поднимать.

Взявши курс, держи его. Таким было кредо майора Кривушина, ставшего капитаном. Это, однако, вовсе не означало понижения в звании. Потому что тут не в числе звездочек дело, не в шевронах, а в статусе.

– Капитан на корабле царь и бог, – говорил Кривушин, оглаживая бороду. – И карает, и милует. Все в его власти, и за то ему почет и уважение. Но и оборотка есть: случись что – он за все в ответе. Так гласит морское право! – и дядя Петя со значением воздел свой знаменитый перст. Повторюсь, ныне ухоженный и потому лишенный былого колорита.

Я машинально кивал, соглашаясь с каждым словом. Надеюсь, со стороны так и выглядело, хотя в реальности мне просто жутко хотелось спать – до беспомощности и свинцовой тяжести в веках. И не было рядом прислужников, готовых поднять их, как Вию.

Строгий распорядок, установленный на плоту, плохо увязывался с моими внутренними «биологическими часами». Ну, теми, о которых писал умный писатель Андрей Битов. Это когда идешь по пляжу Куршской косы, слева дюны, и позади они, и впереди, и все одинаковые, как дыни «торпеды», и вот так идешь, идешь и вдруг поворачиваешь и топаешь обратно – в дом отдыха, потому что там ужин, макароны. Спрашивается, почему ты повернул именно здесь, в эту секунду, что заставило? Ответ: часы протикали – твои, биологические, которые есть в каждом. Ты им подчиняешься, ты по ним живешь.

Капитану Кривушину на все эти тонкости было плюнуть и растереть. И по большому счету в этом он был прав. Действительно, не пристало царю и богу снисходить до таких частностей, меркнущих до прозрачности перед задачей глобальной – пересечь океан в целости и здравии.

Особенно тяжело мне давалась «собачья» вахта – от полуночи до четырех часов утра. Все спят, словом переброситься не с кем, а ты бодрствуешь и тебе совершенно нечего делать. Читать при свете фонаря – глаза слипаются. Смотреть на серые в темноте гребни длинных пологих волн – слипаются еще быстрее. Да еще и укачивает, как в колыбели. Что до планшета, то в море он работал картплоттером, на другое не разменивался, и потому не мог порадовать меня ни музыкой, ни каким-нибудь фильмом.

Я бросал взгляд на дисплей с цифрами и буквами по краям и видел белую лодочку-пиктограмму – наш плот! – на темно-синем фоне, расчерченном тонкими изогнутыми линиями. Взглянул – и все, можно опять смотреть на волны и бороться со сном.

Бывали вахты, когда я даже не прикасался к штурвалу. И это при том, что авторулевым плот оборудован не был. На современных яхтах он уже давно в числе обязательных опций, но удовольствие это достаточно дорогое, а Петр Васильевич Кривушин мореплаватель не из богатых. Но даже не это главное. Авторулевому требуется много энергии, аккумуляторы же на борту «Великого Океана» были не бездонными. Подзаряжал их капитан с помощью небольшого дизеля, который заводил лишь по мере необходимости, экономя солярку.

Вместо авторулевого на плоту было ветровое подруливающее устройство, сконструированное яхтсменами-одиночниками еще в 60-х годах прошлого века. На корме плота был установлен шток с вращающимся на нем крылом площадью около метра. Тросами через блоки крыло было соединено с пером руля. Когда плот сбивался с курса, ветер заставлял крыло поворачиваться, штуртросы передавали усилие на перо руля, оно тоже поворачивалось и возвращало плот на заданный курс.

В начале нашего плавания ничего этого я, разумеется, не знал. Мне и Мари вообще предстояло многому научиться, ведь парусного опыта у нас не было ни малейшего. А ходить под парусом – это наука! Впрочем, многие считают это искусством.

Дядя Петя оказался вдумчивым педагогом, и уже к вечеру первого дня мы накрепко уяснили, чем отличаются шкоты от фалов, для чего нужен ахтерштаг, что конец на лебедку надо накладывать по часовой стрелке и что приказы капитана надо исполнять споро и без дурацких «зачем». Придет время, тебе объяснят.

Помнится, Христофор Бонифатьевич Врунгель обучал морскому делу только что нанятого матроса Фукса, в прошлом шулера, недобитого канделябрами, с помощью игральных карт, которые прикрепил к разным снастям. В нашем случае такой изобретательности не потребовалось. Нам достаточно было повторить раза три. Или пять. Так Кривушин и поступал, показав себя не только вдумчивым, но и невозмутимым учителем.

На четвертый день он доверил мне штурвал. И должен признаться, хотя это и горько, что Мари он доверил его днем раньше.

Мы уже достаточно далеко продвинулись на юг. С каждым днем ветер свежел, в порывах порой набирая немалую силу. Но штормом это нельзя было назвать даже с большой натяжкой, так, эскиз. Трассы активного судоходства тоже остались за кормой. Так что особого риска в том, чтобы доверить плот новичку, не было.

– Но ты… того, кричи, если что, – напутствовал меня кэп, отправляясь на боковую.

Выглядел дядя Петя усталым. Мало того, что на его попечении был «Великий Океан», так еще два профана на нем, которые так и норовят дернуть не за ту веревку, а еще путаются и пугаются, когда плот уваливается или приводится (это когда «от ветра» и «к ветру»).

Первую самостоятельную вахту я отстоял, хочется верить, на твердую «четверку». Как доказательство, приведу слова капитана, произнесенные им четыре часа спустя. Посвежевший, хотя и со следами-рубчиками от подушки у виска, он взглянул на экран картплоттера, потом на паруса и сказал:

– Хорошо.

Я даже зарделся от смущения и гаркнул:

– Thank you, sir!

И покатилось. Вахта за вахтой. Приборка, уборка. Завтрак, обед, ужин.

– Ибо жизнь яхтсмена скучна и однообразна.

Такими сентенциями, замешанными на иронии и жизненном опыте, потчевал экипаж наш доблестный шкипер.

И вот что поразительно: мне это нравилось! Все это: вахты, приборки… Кто бы раньше сказал, ни за что не поверил. И что еще примечательно: чем дальше мы удалялись от одного берега и чем ближе были к другому, тем нравилось все больше. Время лечит, это известно, но время еще и учит, меняет ориентиры. Время и море.

День проходил за днем. Неделя сменяла неделю. Спустившись до широты Канарских островов, мы, послушные течению и пассату, повернули на Запад. Все шло строго по плану, некогда преподнесенному нам Кривушиным. Не оказалось в нем ни ошибок, ни помарок: и даты выбраны правильно, и маршрут безупречен. Плыви себе и плыви, вернее, если по-нашему – по-моряцки, иди себе и иди, получай удовольствие от спящего океана, ровного ветра и радуйся, что у тебя такое надежное славное судно.

– Корабль в море – дом родной.

Так говорил Кривушин, и вскоре я уже полностью разделял правоту данного утверждения. Плот «Великий Океан» стал нам самым настоящим домом, причем во всех значениях – и как house, и как home, как строение и как очаг домашний. Да что там, плот наш был настоящим чудом! Синтезом огромной человеческой любви и блестящих инженерных решений.

В основе «Великого Океана» были восемь труб, запечатанных по концам специальными пластиковыми «заглушками» толщиной в три сантиметра. В корме «заглушки» были плоскими, что Кривушин считал ошибочным решением. Когда нас догоняла волна, она билась в «заглушки», как в литавры, извлекая из них соответствующие звуки, подчас громкие и даже угрожающие. Надо было сделать их такими же, как впереди, конусообразными, напоминающими колпачки, которыми в приличных домах прежних эпох гасили свечи, только колпачки гигантские. Такую форму «заглушек» кэп позаимствовал у «An-Tiki» Энтони Смита, который утверждал, что так трубы-«бревна» приобретают обтекаемость. О кормовых «заглушках» Смит почему-то ничего не сказал. Или у команды пенсионеров с «An-Tiki» было плохо со слухом?

Длина труб тоже была разной. Составлены они были так, чтобы впереди образовывался треугольник. Предполагалось, что это позволит плоту лучше рассекать волны. Но не только. Треугольный выступ давал возможность надежно раскрепить бушприт, приподняв его на подпорках. Такой бушприт, по словам дяди Пети, был на плоту «Таити-Нуи» Эрика де Бишопа. На «An-Tiki» же бушприта вообще не было. Да и парус был один – тот, что моряки называют прямым, поднимающимся на горизонтальной рее. Управляться с таким парусом довольно сложно, тут требуются серьезные физические усилия нескольких человек. Так как Кривушин собирался идти в одиночку, то ему требовалось более совершенно парусное вооружение. К тому же, прямой парус практически не позволяет идти сколько-нибудь круто к ветру. По зрелому размышлению дядя Петя выбрал знакомый ему гафельный грот. Этот парус также поднимается вверх на рее, но опирающейся одним концом на мачту; нижняя его шкаторина, край то есть, растягивается на гике. С помощью гика-шкотов парус можно ставить под углом к ветру, перебрасывать с борта на борт, в общем, им можно манипулировать. Для лучшей управляемости и чтобы увеличить площадь парусности, был пошит стаксель – треугольный парус, своим передним углом дотягивающийся до конца бушприта и управляющийся стаксель-шкотами, проходящими по бортам плота до самой кормы. Работать и с гика-, и со стаксель-шкотами предполагалось с помощью лебедок, ну, это чтобы не надрываться попусту. Способность идти круто к ветру предполагает также противодействие дрейфу, иначе судно будет сносить. На яхтах дрейфу препятствует киль, на швертботах – выдвижные шверты. Такие шверты, похожие на длинные (три метра) и широкие (метр) доски, хотя сделаны они были из какого-то металлического сплава, появились и на плоту «Великий Океан II». Их была два и располагались они чуть за мачтой. Шверты двигались вверх-вниз в сделанных из стального уголка направляющих, закрепленных на стенах рубки. Опускались шверты в специальные отверстия в палубе, аккурат между двумя «бревнами»-трубами, и таким образом плот обретал нужное ему на острых курсах боковое сопротивление.

Мачта тоже была из металлического сплава. Прочность и, с позволения сказать, стойкость ей обеспечивали ванты по бокам и штаги, протянутые к носу и корме. Сначала Кривушин хотел сделать мачту А-образной, как на первом «Великом Океане», что позволило бы отказаться от вант, но выбор гафельного вооружения сводил преимущества такой конструкции практически к нулю. Дядя Петя выбрал целесообразность. На нее же он оглядывался, когда устанавливал штурвал, так как рулевое весло при одиночном плавании – это такая безрассудная трата сил, что и говорить не приходится. И в этом, как подчеркивал кэп, лишая себя незаслуженного первенства, он шел в кильватере за тем же «An-Tiki», а тот в свою очередь за плотами Уильяма Уиллиса «Семь сестричек» и «Возраст не помеха».

Палуба «Великого Океана» была сделана из фанерных листов, обработанных водостойким составом. Лежали листы на горизонтальных трубах-поперечинах, «пристегнутых» к трубам-«бревнам» стальными хомутами. И хотя хомуты были изготовлены из «нержавейки», для пущей надежности они вместе с «бревнами» были обмотаны черной синтетической тканью на эпоксидке. Ткани Кривушин не пожалел, так что «бандажи», смыкаясь, фактически покрывали «бревна» по всей длине. В корме фанерная палуба была застелена циновкой, сплетенной из синтетических нитей, это уже чтобы ноги не скользили.

Ну, что еще? О продуктах. Они хранились в рубке и ящиках-рундуках, установленных вокруг штурвала и одновременно выполняющих роль лавок. В той из них, на которую мог присесть рулевой, находился еще дизельный движок и два аккумулятора. Пресную воду, помимо обычных пластиковых бутылок, Кривушин держал в трех бочонках, привязанных к мачте. Топливо – в канистрах на корме.

Камбуз располагался справа от входа в рубку, представляя собой ящик со спрятанной в нем газовой плиткой. Здесь же лежала посуда и все то, что делает ее чистой. К слову, мытье посуды на «Великом Океане» было общим делом, даже капитан включил себя в очередь и драил миски с не меньшим усердием, чем я и Мари.

Наконец, о клозете, о гальюне то есть. Он находился на носу – так, чтобы расположившийся там по большой или малой надобности человек мог чувствовать себя спокойно, будучи укрытым стенами рубки. И да побьют нас все экологи мира, никакого биотуалета!

Вообще, после стольких дней, неотлучно проведенных в каюте, фактически у параши, что само по себе унизительно, я на всю жизнь возненавидел – и ни с чем не спутаю! – сладковатые миазмы порошка, разлагающего нечистоты. Его покупал Кривушин и щедро сыпал в бачок унитаза, а у нас с Мари после этого часа полтора резало глаза. То ли дело сейчас, когда океан смывает все следы!

Ну, и довольно. И это все о нем, как писал еще один умный, хотя ныне подзабытый писатель Виль Липатов. И это все о нем, нашем замечательном, превосходном «Великом Океане». О нем, но не о нас. И прежде всего – о Мари.

– Потом я отправилась на Азоры.

– Сразу на Фаял?

– Да.

– Ну, и как тебе?

– Остров?

– Да.

– Скучища.

– Мне так не показалось.

Мари улыбнулась:

– Я ошибалась.

– Тебя послушать, так ты со скуки за нами увязалась?

– Можно сказать и так.

– А как еще можно?

Моя собеседница повела плечиком, что можно было трактовать как ответ.

– Теперь жалеешь?

– Мне всегда не хватало острых ощущений. У меня было тусклое детство. И серая юность.

– Говоришь, как старая перечница. Так я не разобрал, сколько тебе лет?

– Двадцать шесть.

– Ясно.

– Много?

– Нормально. Юная дева. Мне, вон, за сорок уже. Правда, чуть-чуть.

– Старик.

– Это ты о капитане?

– О тебе.

– Не согласен.

– Шучу.

– Не тупой – сообразил.

Мари задумчиво смотрела куда-то в даль, точно пыталась разглядеть там что-то. Я тоже обвел глазами горизонт. Он был девственно чист. Ни корабля, ни паруса. А до земли еще две с лишним сотни миль. Прилично, но по сравнению с тем, что осталось за кормой, крохи.

– По родителям скучаешь?

Она задумалась:

– Нет.

– А чего так?

– Они хорошие люди, но совсем обыкновенные.

– Обыкновенные?

– Рядовые французы. Типичные. Во всем типичные. И в отношении к детям тоже. Во Франции к детям такое отношение: полгода – и в садик, девять вечера – в постель. Без вариантов. Потому что у родителей тоже есть жизнь. Детей нужно любить, но они не должны мешать. Мама с папой тоже имеют право на жизнь и свободное время.

– Сурово.

– Они так были воспитаны. Так воспитывали и меня.

– У нас по-другому. У меня было по-другому…

– И мне хотелось другого. Я же знала, что может быть иначе.

– А настоящую маму хорошо помнишь?

– Она меня очень любила. Лицо – смутно

– А фотографии?

– Психологи из опеки посоветовали уничтожить их. Сказали, что эти снимки травмируют психику.

– И они?..

– Наверное, сожгли.

– Кретины!

– Они хотели как лучше. Мне было четыре года, когда они меня взяли к себе. И я все время плакала. Ребенок не должен плакать.

– Не должен плакать, не должен мешать…

– Нельзя винить людей, что они не дают то, что дать не в состоянии. По крайней мере, они были со мной откровенны. Они никогда не скрывали, что я не их дочь.

– Тоже психологи посоветовали?

– Может быть. Или не считали правильным таить это от меня. Я благодарна им за эту честность, и потому считаю их своими родителями, так и называю, так о них думаю. Мои вторые родители.

– Твое право.

– Конечно, мое.

– Извини, а как…

– Подробности, как погибли мама и папа, я узнала в десять лет. Автомобильная катастрофа. Они умерли сразу, а я выжила. Мы жили в пригороде Марселя. Папа был инженером, а мама до знакомства с ним преподавала в начальной школе. Когда я родилась, работу она оставила. Обычно француженки выходят на работу уже через месяц-два после родов, но мама не хотела отдавать меня в ясли. Она хотела быть рядом, заниматься со мной, баюкать, рассказывать сказки. Это потому, наверное, что мама была из семьи русских эмигрантов. Ее бабушка бежала в революцию из России. Здесь, во Франции, она осталась одна, все ее родственники умерли от тифа.

– «Испанка», – кивнул я. – Читал.

– Да, от тифа. От него тогда умерло людей больше, чем погибло в войну. Все умерли, а она уцелела. Потом вышла замуж, родила сына, моего деда.

– Слушай, так, может, ты не Мари, а Маша?

– Тебе так больше нравится?

– Что-то слышится родное…

– Нет, вряд ли, если бы мама оглядывалась на бабушку, она назвала бы меня Екатериной. Бабушку так звали. Так что я все-таки Мари. Хотя при том, что в маме было мало русской крови, в ней было много русского, понимаешь?

– Как и в тебе.

– Ты считаешь?

– Вижу.

– И что ты видишь?

– Только русская женщина может так очертя голову ввязываться в авантюры.

– Спорное утверждение.

– Для меня бесспорное. На скуку тут кивать не след, душа мятежная виною!

– Это стихи?

– Ага, мои.

Мари засмеялась, встала и шагнула к ящику с газовой плиткой. Из-под крышки кастрюли выползала пена. Надо было сделать огонь потише.

Я следил за тем, как она управляется с конфоркой, как снимает крышку, зачерпывает ложкой суп, пробует, морщится, добавляет соль. И думал, какая у нее хорошая улыбка, а смех еще лучше.

Удивительно все же. В марине Орты мы столько дней провели бок о бок в тесной каюте «Великого Океана», и все молчком. Причем было очевидно, что Мари это нисколько не напрягает, а меня ее замкнутость чаще радовала, чем раздражала. Потому как у меня дел полно, я, понимаешь, думаю. Некогда мне языки чесать!

Первые недели плавания Мари тоже не отличалась разговорчивостью. Но постепенно она словно оттаивала, мягчела, а лучше так – мяхшела. И дело, смею думать, было не в том, что она лишилась возможности общаться со своим разлюбезным смартфоном и по этой причине вынуждена была искать ему замену, хотя бы эрзац.

Была и своеобразная «точка невозврата», как охарактеризовал ее майор в отставке Петр Васильевич Кривушин. Этой «точкой», после которой назад дороги нет, стал шторм, настигший нас где-то посреди Атлантики. Впрочем, это мы с бесстрашной девушкой Мари сочли данный природный катаклизм штормом, кэп же охарактеризовал его куда скромнее: «Чой-то засвежело». Волны потемнели, словно позавидовали тучам над ними, а позавидовав, позаимствовали у небес их мрачную неприглядность. Ветер срывал брызги с гребней и швырялся ими сначала как крупой, а потом как камнями. Паруса были убраны. С кормы на длинном конце был выпущен плавучий якорь – мешок с растянутой на обруче горловиной. Упираясь в воду, плавучий якорь не позволял плоту развернуться боком к волне. Но нас все равно захлестывало: особо дерзкие волны то и дело прокатывались по палубе. Кривушин при этом оставался невозмутим и даже благодушен, нам же с Мари приходилось худо. Правда, страх вскоре пропал, однако не потому, что мы вдруг устыдились его или просто привыкли, смирились. Нет, все куда прозаичнее: когда тошнит, уже не до того, чтобы бояться. О, тогда мы познали все «прелести» морской болезни!

Вот с того дня, а вернее, с дня последующего, когда шторм величаво удалился на Восток, вернув нам солнце и попутный ветер, матросы «Великого Океана» и начали вести долгие беседы. Сначала на темы бытовые, типа особенностей приготовления жаркого из консервированного мяса в походных условиях. Потом в ход пошли темы отвлеченные, но равно интересные обоим: о книгах, о фильмах, о музыке. И как-то так случилось, что слово за слово я рассказал Мари о себе, и она – все откровеннее – поведала о своей жизни. Как училась, поступила в университет, изучала филологию. Как факультативно – вот оно, эхо истинной родины! – взяла русский язык. Как оказалась после учебы без работы по специальности и несколько лет скучала в секретарях на небольшой фирме. Потом, после кончины дальнего родственника, о котором прежде и не слышала, получила небольшое наследство и с легким сердцем пустилась странствовать по миру. Накатавшись по Европе, она решила завернуть на Азоры…

Мари и внешне преобразилась. Безусловно, тому способствовала одежда: ее бриджики и топик были убраны до лучших времен. Не имея иного выбора, девушка облачилась в то, что пожертвовали в ее пользу я и Кривушин. От меня достались шорты, а дядя Петя с широкого плеча одарил футболками, выбрав те, которые не имели двусмысленных надписей – с корабликами у ключицы, их у него была целая стопка. Оптовик, понимаешь.

Выглядела в таком прикиде Мари довольно комично, балахонисто, но в то же время мило, отчего-то все это ей ужасно шло. А еще ее очень красили волосы, разлетающиеся по плечам. Все эти растаманские штучки, косички-бусинки, остались в прошлом. Просто волосы, и ничего более. А больше и не надо.

– Курс?

В дверях рубки появился дядя Петя.

– Держим, капитан!

Кривушин взглянул на паруса:

– Добери немного.

На мой взгляд, этого не требовалось, но, памятуя о главном морском правиле, я крутанул лебедку, подтягивая гика-шкот.

– Так, а что у нас на обед?

– Bouillabaisse, monsieur, – отчеканила Мари.

Капитан зарделся от удовольствия и снисходительно молвил:

– Попробуем, попробуем. Исходный материал свежайший, с гарантией, а вот что ты за шеф-повар…

Сегодня утром Кривушин наконец-то доказал, что умеет не только забрасывать спиннинг и разглагольствовать о тонкостях океанской рыбалки, но и ловить. Сначала он вытащил небольшого тунца, а потом золотистую макрель. Улов был вручен Мари, вызвавшийся приготовить настоящий марсельский рыбный суп. Ох, лиса! Между прочим, я бы тоже мог сварганить ушицу, но я ведь не лезу… Потому что во многом грешен, но в подхалимаже не замечен.

Кстати, о грехах. И в частности, о гордыне. Наверное, это нескромно, но я ведь действительно много угадал из прошлого Мари. Вычислил ее русские корни, например. Дедукция – лучший ключ к чужой судьбе. И это не Шерлок Холмс сказал, не доктор Уотсон, это мой перл. Дарю.

Хотя, стоп! «Вычислил» и даже «угадал» – не те слова. Это если честно. Подозрение было: слишком часто она понимала, о чем мы с Кривушиным по-русски говорим. А превратить подозрение в догадку – дело плевое. Для меня, по крайней мере. Да и кому не хотелось бы себя приподнять?

К дегустации я приступил в твердой решимости быть принципиальным и не предвзятым. Увы, отведав супчика, я вынужден был признать, что буйабес получился отменным. Что ж… Я похвалил Мари сдержанно, как и приличествует мужчине. Зато Кривушин рассыпался в комплиментах, каждый из которых я посчитал чрезмерно пышным. Старый шаркун!

Пребывая в благодушнейшим из настроений, дядя Петя от щедрот своих предложил мне завершить трапезу банкой пива.

Да, это таки был поступок. Это была последняя банка пива. Но…

– Спасибо, не стоит.

Вот такой я человек. Опять кто-то скажет: гордец? Пускай! Я клевету приемлю равнодушно. И хулу тоже.

– А чего так? – искренне удивился кэп.

– Не жили хорошо, не хрен и привыкать.

– Ну, тогда до суши сбережем. Немного осталось. Там, конечно, своего пенного довольно, но… красиво своим пивом отметиться! Все-таки океан одолели, это вам не у Пронькиных.

– Кто такие? – живо заинтересовалась Мари.

– Не важно. У нас так говорят. То есть не по-простому все. Значит, с пивом решили. Так?

– Я согласна, – сказала Мари.

Опять она поперек батьки лезет!

– Тогда чайку, – потер руки майор, ставший капитаном.

Чаевничали на плоту часто и с удовольствием. Запасы воды и заварки позволяли. Даже свой ритуал выработался со всякими традициями и заморочками, ничем не напоминающий китайский. Как, впрочем, и японский.

Пока Мари на правах кока занималась подготовкой к торжественной церемонии, я взялся за посуду. Такое у нас было распределение обязанностей: кто готовит, тот не моет, третий – отдыхай. Очень демократично.

Доведя тарелки и столовые приборы до блеска и скрипа, я сложил посуду и прочую кухонную утварь в ящик, заменяющий нам буфет. К этому моменту Мари уже с поклоном вручила кружку с чаем шкиперу. Потом протянула кружку мне, но лишь с намеком на поклон, что являлось грубейшим нарушением освященных временем и плаванием традиций. Но я стерпел. Я сегодня терпеливый. Такой, что сам поражаюсь.

Первый «глоток» чая достался госпоже Атлантике. Так у нас повелось: наклони кружку, пролей чуть-чуть в волны, окропи, потом и сам можешь, приступай.

Чай был хорош. Хотя испортить его трудно: тут главное, как говаривал один старый еврей, не жалеть заварки. И все же чай был хорош. Оспаривать это было глупо. Я даже попытки не сделал и на лице ничего эдакого не изобразил – в богатой гамме от сомнения до неприятия.

– Отнюдь, – наверняка загадочно для Мари оценил Кривушин. – Я тут вот о чем подумал…

Я взглянул на него с подозрением: неужто капитан решил преступить границы закрытых тем? С другой стороны, сам запрет ввел, ему и запоры ломать.

Должен согласиться, это было мудрое решение. Первые недели плавания мы без устали мусолили события, предшествующие старту «Великого Океана». Вопросы были одни и те же. Мы крутили их так и эдак в надежде, что это каким-то образом даст на них более-менее приемлемые ответы. К сожалению, ответы не находились, и тогда мы принимались прикидывать, что будет дальше. При этом подразумевалось, что не о трудностях трансатлантического перехода речь, уж океан-то мы переплывем с Божьей помощью, а о том, что ждет нас на островах. И опять же, как мы ни пыжились, все сводилось к выбору между большой пакостью и гадостью поменьше. Наконец, видя, что такой «гнилой базар» откровенно деморализует экипаж и даже пагубно влияет на его главу, дядя Петя повелел скользкие темы прихлопнуть и до берега не открывать.

– Хватит нам, как воронам, дерьмо клевать, – отрубил он.

Я понял и принял к сведению и исполнению. Что касается Мари, то вряд ли она совладала со столь сложным идиоматическим оборотом, не настолько она владела языком предков, про ворон и дерьмо во французских университетах не учат, но тоже не посмела ослушаться. Потому что слово капитана на судне… Что? Правильно, закон.

Разумеется, каждый из нас был волен размышлять о чем угодно, в том числе и об этом. Уверен, это и происходило. Однако ничего толкового из молчаливого обсасывания набивших оскомину вопросов вызреть явно не могло. Во всяком случае, у меня ничего не получалось. И тогда я поднатужился – и не забыл, но забил. Смог!

– И о чем же ты подумал? – поторопил я Кривушина.

Кэп взглянул на меня несколько рассеянно, хлебнул чайку, посмаковал и лишь после этого соизволил вымолвить:

– О многом. О разном.

– Не томи!

– Да я не чванюсь, Сережа. Не сходится у меня. Что-то я проглядел. Что-то мы упустили. Помнишь тот разговор… ну, с этим, с бритой головой… в марине?

– С твоих слов.

– С моих, конечно. И вот думаю я: почему он, лысый этот, в марине прописался? Будто медом там было намазано.

Я тоже отставил кружку – мешает руки развести:

– Ну, ты даешь. Сам же все расписал, как они нас с Мари ловить будут.

– Нет, я про другое. Почему именно он и почему именно в марине.

– Он же не постоянно там торчал, – напомнил я. – В очередь с бугаем. Который блондинистый. И вообще, почему – нет?

– А ты сам рассуди. Вот, предположим, тебе надо перехватить человека, который спит и видит, как бы побыстрее свалить с острова. Ты прикидываешь, как беглец попытается это сделать. Выбор невелик: или по морю, или по воздуху. Предположим также, что у тебя достаточно людей, чтобы перекрыть все «ворота» – и небесные, и водные. Но куда направишься ты? Ведь ты главный, ты отвечаешь за успех операции. Наверное, к тем «воротам», через которые беглец попытается смыться с наибольшей вероятностью. Но ты не отправляешься в аэропорт, ты не едешь к паромам в порт, ты сидишь на парапете у входа в марину и ждешь.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что не было никаких осведомителей на других островах, не было дозорных в Орте. И не было никакого «десанта» из Москвы, потому что надобность в таком подкреплении отсутствовала. Они как были втроем, бандиты эти, так втроем и оставались. Минус один, которого ты без кадыка оставил. Итого двое. Бритый и блондин. Они тебя и выглядывали по очереди.

– Получается, они знали, что я в марине?

– Получается, что так. В разговоре том, у парапета, бритый прямо сказал: «Где-то здесь!» – и рукой повел. Меня этот жест с панталыку своротил. Широко так повел, вольно. Вот я и подумал, что он и марину имеет в виду, и порт, а может, и весь город, весь остров.

– Допустим, ты прав. – Я собрал лоб в морщины. – Но как они узнали? И если знали, то чего ждали?

– А что им было делать? С обыском по судам идти? Марина огромная, в ней четыре сотни яхт с лишком. На все по-тихому не проникнешь. А с шумом тем более, это же заграница, тут нахрапом не получится. Вот они и ждали, когда ты сам появишься. Или сдаст кто. Вроде меня.

Плот подхватила шальная волна, он наклонился, и обе наши кружки опрокинулись. Дядю Петю брызги пожалели, а меня хлестнули огненным по голым ногам. Я выругался непечатно и, спохватившись, взглянул на Мари. Свою кружку наша спутница держала при себе, поэтому смогла сохранить остатки чая. Хотя это ее в данный момент волновало мало. Взгляд ее был отстраненным, как обычно бывает, когда человек о чем-то напряженно размышляет.

– Маяк, – сказала она. – Сигнал.

– Ну-ка, ну-ка, – подался к ней капитан. Но Мари повернулась ко мне:

– Что ты должен был сделать после того, как передашь портсигар?

– Я тысячу раз рассказывал.

– А ты тысячу первый.

– Отдаю, звоню Кольке Миронову, докладываюсь – и все, свободен.

– Ты же телефон в отеле забыл, – напомнила Мари. – Как бы ты позвонил, если бы в доме старика все по-другому пошло?

– Ха, телефон! Для меня это было делом третьим. Главное – отдать, а за остальное Колька простит.

– За что простит?

– Что не сразу позвонил.

– Это специально оговаривалось? – спросил дядя Петя. – Что сразу позвонишь?

– Ну да, – раздражаясь, потому что не мог сообразить, чего от меня добиваются, сказал я. – Так и наказывал. Передаешь, прощаешься, звонишь – свободен!

– Что ты заладил: «Свободен… Свободен…» – повысил голос кэп. – Ты толком отвечай.

– Я и отвечаю! Так и было сказано: «Передаешь, прощаешься, звонишь вот по этому номеру…»

– По какому номеру? – удивилась Мари. – Разве ты не знал его телефонный номер?

– Он мне другой дал. Я его там же, в офисе, в память телефона «вбил». Колька объяснил, что этот номер какой-то особенный. То ли прямой, то ли секретный, что-то типа «вертушки».

– «Вертушки»?

Кривушин махнул рукой, отбрасывая вопрос Мари как несущественный:

– С этим потом. А что еще Колька говорил?

– Сказал, что так звонить ему, если понадобится, можно по тому номеру, старому, а как передам презент – по этому. И гляди, говорит, не перепутай. А мне-то какая разница, по какому номеру докладываться?

Капитан и кок переглянулись и понимающе кивнули друг другу. Это вывело меня из себя окончательно.

– Слушайте, вы… – взбеленился я, но меня перебили:

– Сидеть и ждать, – последовал приказ, и дядя Петя скрылся в хижине.

Когда кэп вновь возник в дверном проеме, в одной его руке была коробка с портсигаром, в другой – мой телефон.

Образование – великая вещь. Кто бы спорил. Только шлифовать его надо практикой, иначе полученным знаниям грош цена. И с этим тоже не поспоришь. Вот я, например. Даром что дипломированный специалист, а толку? Конечно, когда учился, я звезд с неба не хватал, но кое-чего нахватался. И в НИИ нашем, в дальнейшем тихо почившем в бозе, был хоть и не из первых, но ведь и не последним! Крутились там две девицы прямо-таки редкой глупости… Увы, годы экспедиторства, алкогольной зависимости и нежной заботы о кобелях и сучках не прошли даром. Лишнее из головы как метлой вымело, и лишним этим оказалось как раз то, дипломированное. Вот почему я сказал прямо:

– Не помощник я тебе, дядя Петя. Напортачу только.

– Ладно, – легко согласился капитан с тем, что и на сей раз ему все делать, а значит, и за все отвечать. – Я сам.

Два часа спустя я пришел к выводу, что военное образование в СССР было в пример гражданскому и что служба «по профилю» так отточила умения и навыки товарища Кривушина, что ни годы отставки, ни дальнее плавание, ни даже доблестный труд в заведении господина Азеведу ничего дурного с ними поделать не смогли. Все сохранил дядя Петя в целости и годным к применению, и собранный им своими руками «сокровищеискатель» был отличной тому иллюстрацией. А теперь, после сотворенного им с портсигаром, который оказался не совсем портсигаром, а еще точнее, совсем не портсигаром, иллюстраций стало две. Причем вторая выглядела много убедительнее первой.

Когда Кривушин предстал передо мной, «вооруженный» телефоном и портсигаром, я не стал требовать объяснений. Это было бы равносильно поражению, вроде как я расписываюсь в собственной тупости. Поэтому я был неприступен и холоден, за что получил от капитана улыбку, пропитанную сладким ядом.

– Сейчас объясню, – сказал Кривушин и тем добил меня окончательно.

Поверженный и распятый, я приготовился слушать старшего на плоту – старшего и по статусу, и по возрасту, а теперь, выходит, и самого умного. Уверен, тактичная девушка Мари вряд ли взялась бы оспаривать данное утверждение.

Капитан сел на рундук, успешно заменяющий стул, и положил портсигар и телефон на лист фанеры, успешно заменяющий стол. Лист покоился на пустых канистрах из-под солярки. Этот «стол» мы соорудили, когда есть в каюте стало невмоготу – вроде и продувается насквозь, и вода рядом, а все равно душно. Тогда было решено обустроить на корме что-то вроде «дачного уголка». Мы с дядей Петей связали пустые канистры, притянули к ним веревочными петлями фанеру и – пожалуйста! – извольте откушать.

– Короче… – начал Кривушин, хотя меня терзали смутные подозрения, что получится длинно. – Что мы имеем? А имеем мы вот эти две штукенции, одна из которых, как я понимаю, должна была отправить на тот свет господина Кульчицкого, а вторая посодействовать в этом.

– Это что, мина? – я даже отшатнулся невольно, словно бездушные портсигар и телефон на самом деле были ядовитыми тварями, изготовившимися к прыжку. Миг – и как прыгнут! И давай рвать невинную плоть мою острыми жвалами…

Ох, о чем это я? Вот что нездоровое воображение с людьми делает!

– Не боись. Без приказа не рванет.

– То есть? – я вернул себя на место.

– Тут другое важно, – сказал Кривушин. – Теперь многое понятно становится. И что за подарочек ты привез, и почему портсигар до сих пор в целости и сохранности, ну, и ты с ним заодно. И почему бритый в марине ошивался, а на плот не полез. Наконец, какой Колька Миронов выпендрежник, и с этим нет вопросов.

– У меня есть, – не согласился я. – Кроме Кольки. С ним давно все ясно.

– А я сомневался, – покачал головой Кривушин. – Пускай он мне родня даль-дальняя, а неприятно все же, что наш, из Ключиков, и такой дрянью стал. Хотя… Ключики – его прошлое, Москва – настоящее, она Кольку на кривую дорожку и свернула. Правильно люди говорят: нет жизни в больших городах, маета одна, никто не устоит, всех перекорежит.

– Дядя Петя! – не выдержал я. – Ты ближе к делу.

– А? Да, занесло что-то. Так вот тебе прямо по пунктам. Портсигар этот – обыкновенное СВУ, это сокращенно, а в переводе с военного – самодельное взрывное устройство. Один звонок на определенный номер с конкретного телефона, с твоего телефона… Ну, это типа брелка автомобильной сигнализации: на твою машину действует, а другие – в стороне.

– Я его никому не давал, чтобы в нем копались.

– А этого и не требуется. Сейчас такие технологии, что достаточно номер знать, все на расстоянии сделать можно: и в «мозгах» телефона поковыряться и какую дрянь туда запустить.

– Короче…

– Короче, один звонок, и – буммм! Или бабах, это уж как налажено. И случись все так, как Колька задумал, стал бы ты, Серега, убийцей.

– Гад! – припечатал я.

– Так и есть, – тряхнул седой гривой Кривушин. – Тебя в киллеры отрядил, а сам в стороне, и далеко в стороне, черти как далеко, в Москве самой. Ладно, идем дальше. О портсигаре. В нем спрятан маячок-финтифлюшечка. То ли без него СВУ не сделать, а если сделать, то его специально встроили, ну да не в том дело. Где маячок, там и сигнал, который можно нащупать, и тем место маячка, а значит, портсигара, а значит, и того, у кого портсигар в кармане, выявить. Они и выявили, бритый со своим гренадером. Потому у марины и гужевались, все остальное им было без надобности. Идем дальше. Почему никаких активных действий не предпринимали, а так, созерцали просто? Здесь уже варианты. Скажем, сигнал слабый, то есть что ты, Сережа, в марине, это им известно было, а где, на какой лодке прячешься, нет. Но мне такой вариант слишком сырым кажется. Получается, на марину выйти мощности сигнала хватило, а чтобы угол определить, где ты ховаешься, нет? Сомнительно это. Тут другое вернее: угол они тоже вычислили, а вот плот – вряд ли. Все равно разброс был: эта лодка или та, или плот, они же все впритирку друг к другу. Потому и меня бритый вопросом дернул: или сдам– а вдруг? – или отреагирую как-то не так, раскрою себя. Только я не выдал и не раскрыл. Но я так думаю, их это если и расстроило, то не настолько, чтобы суетиться и глупости совершать. Главное, сигнал был и был он неподвижен.

– А потом мы вышли в море, – сказал я.

– Точно. Мы поплыли, и сигнал с нами.

– Могли догнать. Под мотором.

– Могли. Только зачем? Теперь им было точно известно, где портсигар. На плоту. И ты рядом с ним. Что бы я чиновникам и журналистом ни заливал про одиночное плавание. Пофиг бандитам мои россказни. А что такое плот? Они, уголовники эти, небось, в детстве на плотах по прудам катались, и в их понимании это что-то дрянное, хлипкое, не сейчас, так через минуту развалится. И этот развалится, и мы с тобой потопнем, потому как даль безбрежная, не спастись и не выплыть. И портсигар утопнет. И все – концы в воду. К их полному удовлетворению. Руки о тебя, Серега, пачкать не придется. Они, конечно, подонки, мразь и все такое, но лишний раз мараться им тоже не к чему. Зачем?

Я поискал уязвимые места в конструкции, что выстраивал кэп, и без труда нашел такие:

– Почему они его… – я показал пальцем на портсигар, – не взорвали? Тоже, между прочим, концы в воду.

– Так я же говорю, с определенного телефона звонить надо, система так настроена, а телефон у тебя. И SIM-ку ты из него вытащил. А не вытащил бы, у них целых два сигнала было бы – от телефона и портсигара. В общем, взорвать СВУ они никак не могли.

Я еще подумал, и у меня снова нашлось, о чем спросить, но не о деталях, а о главном:

– Нагородил ты, дядя Петя, выше крыши, но все шатко, как бы не рухнуло. Доказательств у тебя нет, верно ведь? Домыслы одни.

– А мы возьмем и проверим, – Кривушин пододвинул к себе коробку с портсигаром, – что у него у нутре.

Я вздрогнул. И хотел бы я посмотреть на человека, который не вздрогнул бы на моем месте. Хотя что его искать? Вон, Мари. Как сидела, руки на коленках сложив, будто примерная школьница, так и сидит.

– Может, не стоит? – неуверенно произнес я. – Неровен час…

– Так ведь интересно же! – озорно, как мне показалось, глянул на меня капитан. – Будем считать, у меня это профессиональное. Я же все-таки сапер, не забыл? А опаски нет никакой, телефон-то у нас «мертвый», без него ничего не случится. Ничего плохого.

– А если там… это… самоуничтожение при попытке вскрытия?

– Вряд ли. Но если почую что, то вода у нас рядом, много воды. Раз – и за борт.

– А может, сразу? – идея с утоплением портсигара мне очень понравилась. – Прямо сейчас. Чего тянуть?

Кривушин скривил губы:

– И остаться с загадками вместо ответов? Нет, давай-ка лучше глянем, что там за начинка. Я – сапер, ты – электронщик.

– В прошлом.

– Да ладно, разберемся как-нибудь.

– Не помощник я тебе, дядя Петя. Напортачу только.

– Тогда я сам. А вы, друзья мои, прогуляйтесь на нос. Если есть тут заряд, то слабенький, – Кривушин взвесил портсигар на руке. – На одного рассчитан. И на одного-то маловато… Но лучше прогуляйтесь.

Я привстал и тут же снова опустился на рундук:

– Нет, дядь Петь, так не пойдет.

– Я что сказал! – рыкнул кэп.

На меня это не подействовало. Такое спокойствие накатило, просто удивительно.

– Не ори! Ты хоть и капитан, а не тот случай, когда под козырек берут. Тут ты не в своей власти. И вообще, – я сбавил тон и даже позволил себе примиряющее улыбнуться: – Надо быть последовательным. То давай вместе разбираться, то иди ты на нос. Ты уж определись, monami.

Кривушин зыркнул грозно, но смолчал. И то верно, дисциплина дисциплиной, субординация опять же, а настоящий начальник всегда знает, где его полномочия кончаются, а то ведь и нарваться можно. И тогда только так: бунтуете, братцы? Ну, бунтуйте, бунтуйте…

– Мари! На нос!

Наша очаровательная француженка, русская душой, встретила взгляд капитана со спокойной решимостью:

– Я остаюсь.

Кривушин выдохнул так, что распушились усы, волны прокатились по бороде, но в данном случае не отступил:

– А ну мухой!

И столько в его голосе было стали, что никакая броня не выдержит. Мари это поняла и оставила бесполезные споры. Плетью обуха, и так далее. Она встала и направилась на нос плота. Но не дошла… Высунула голову из-за угла рубки и сказала просительно:

– Я тут постою, хорошо?

– Не хорошо. Скройся с глаз моих! – рявкнул капитан.

Голова скрылась, лишь волосы мелькнули птичьим крылом. О, как сказал.

– Ну-с, приступим.

Проводить вскрытие Петр Васильевич Кривушин был намерен с помощью мультиинструмента фирмы Leatherman. Это не отвертка, не плоскогубцы, не нож, это все вместе, плюс к тому шило, напильник, еще десяток лезвий, стамесок и крючков, в общем, истинно «мульти». Но это уже продавцы добавляют, вроде как для ясности и в заботе о покупателях. А так название самое простое – tool, инструмент. Просто инструмент, потому как назвать иначе – получится либо слишком сложно, либо невнятно и уж точно неполно. К такому инструменту молоток – и у вас все необходимое рукастому мастеру: 90 процентов работы по дому сделать можно. И как выяснилось, на плоту, пересекающем Атлантику, тоже. Дядя Петя свой Leatherman всегда при себе держал, в кармане шортов, его он сейчас и достал.

Я вздохнул. Tool у капитана был хороший, из самых «набористых». Я всегда мечтал иметь такой, но уж больно удовольствие дорогое, а покупать китайский «аналог» – себя не уважать. Правда, я бы предпочел tool от швейцарской фирмы Victorinox. Но говорить об этом дяде Пете не следовало. Обладатели фирменных «инструментов» все как один ненормальные: если кто слово супротив скажет, усомниться позволит, тут же удила закусывают и в раж впадают. А я не из тех, кто попусту собак дразнит.

– Что тут у нас…

Дядя Петя покрутил коробку, и аккуратно стянул скользкую обертку, по вине которой на пляже Варадуро портсигар самовольно покинул мой карман. Потом попытался открыть прозрачную крышку – не вышло. Не получилось и ногтем подцепить. Тогда в ход пошел tool. Из лезвий капитан выбрал самое тонкое и короткое. Осторожно ввел его в щель между крышкой и стенкой коробки. Провел из конца в конец.

Мне показалось, что я слышу треск разрезаемого скотча, но, конечно, только показалось. Потому что в море мы, в условиях постоянного шумового фона: волны шелестят, снасти скрипят, что-то где-то стучит, а что-то постукивает.

Теперь крышка снялась легко, открывая позолоту портсигара во всей ее режущей взгляд красе. Так и гравировку лучше видно, тот самый дом…

– Так, а что у нас тут?

Освобождать портсигар от бархатного ложа капитан не спешил. Он завел лезвие под портсигар, а саму коробку поднял на уровень глаз.

– Т-а-ак…

Под портсигаром никаких сюрпризов не таилось – ни проводков, ни пресловутых членистоногих с острыми жвалами. Просто подстилка.

Дядя Петя перевернул коробку, и портсигар выпал ему на ладонь.

– Так-так-так.

Опять началось верчение. Кривушин смотрел так и эдак, с этой стороны и с той. Он не спешил делать следующий шаг, хотя тот напрашивался: нажми кнопочку, вон она, на боку, портсигар и откроется. А что за этим последует… ну, тогда и поглядим, что.

Я смахнул пот со лба. Вспотеешь тут! И не потому что жарко, а потому что страшно.

Кнопочку нажали – портсигар не открылся.

– Интересные дела, – протянул капитан.

Нажал сильнее – эффект тот же, то есть никакого. А я уж голову в плечи втянул.

Еще сильнее – крышка откинулась.

Ну, что сказать, сигареты и сигареты. Лежат рядком, штучка к штучке. Беленькие, с блестящим ободком.

– Не понял, – сказал дядя Петя, и я еще никогда не видел его таким растерянным.

Я потянулся, чтобы взять сигарету, но кэп опередил меня.

– Ах, вот оно что.

Я тоже увидел. Сигареты лежали в один ряд. Чего ж так расточительствовать, портсигар-то толстенький.

Кривушин высыпал сигареты на стол. Постучал пальцем по пластиковому дну. Снова пустил в ход tool, но на этот раз без пользы.

Почесав подбородок, дядя Петя захлопнул крышку и перевернул портсигар:

– Тогда здесь. Больше негде.

По краю портсигара по всему периметру бежала, загибаясь, серебристая полоска. Совершенно лишняя с точки зрения дизайна.

Эту полоску дядя Петя сковырнул, после чего довольно улыбнулся:

– Что и требовалось доказать.

В редких разводах клея притаились головки болтов с насечкой «крестиком».

Tool вобрал в себя лезвие и выдал отвертку – тонюсенькую, как спичка.

Без видимых усилий, аккуратно, даже с нежностью Кривушин выкрутил один болтик, другой, третий, четвертый… и портсигар распался на две половинки, дядя Петя еле-еле успел их подхватить.

– Полна коробочка!

Действительно, полнехонька. Портсигар (а вернее, уже так: «портсигар») был забит, что называется, под завязку. Здесь имелось все необходимое для умерщвления старичка в панаме, проживающего в доме-особняке на тенистой улице города Орта, остров Фаял, Азоры.

Вместе с тем это была не совсем та начинка, которую ожидал увидеть кэп. А с его подачи и я, поверивший ему на слово несостоявшийся киллер и состоявшийся беглец.

Кривушин колдовал над содержимым «портсигара» долго. Он хмыкал, кхекал, запускал пятерню то в бороду, то в космы, пару раз от усердия высунул язык.

Я ему не мешал. По-моему, я даже дышал через раз, наблюдая за его манипуляциями.

Да, дядя Петя ошибся. Можно сказать, недооценил он Миронова. Хотя в главном оказался прав: СВУ в портсигаре наличествовало, однако не взрывчатое вещество должно было лишить жизни Кульчицкого. И в общем-то, это было логично: вес, размер, на круг маловато будет, может и не лишить, покалечить только, руку там повредить или глаза. Такая неопределенность Кольку устроить не могла, поэтому убойная сила «портсигара» была повышена за счет инноваций и современных технологий. Раз и навсегда покончить с партнером по бизнесу должна была желтоватая жидкость в запаянном стеклянном цилиндре. Что это за жидкость, Кривушин не знал, хотя и ясно было, что ОВ – отравляющее вещество. Зато по другим аспектам кое-какие соображения у него имелись:

– Вот это – приемопередатчик. Это – батарейка. Емкая, такой на месяцы и месяцы хватает, расход-то минимальный, его и нет почти. Вот это – что-то вроде детонатора. Это – взрывное устройство. Взрыв разрушает корпус портсигара и капсулу. Воздух входит во взаимодействие с жидкостью, происходит химическая реакция. Образуется газовое облако. Пары попадают на слизистую, человек задыхается – и летальный исход. Когда я служил, у нас нечто подобное на вооружении имелось, хотя, понятно, и размеры были не те и поражающая сила не та: взвод завалить можно. А тут все скромненько, но для одного человека – за глаза.

Я слушал внимательно – так же, как до того следил за пальцами Кривушина, который орудовал то отверточкой, то шильцем… именно и только так, уменьшительно и ласкательно, настолько они были миниатюрные. А сейчас, слушая, глаз не мог отвести от крошечного диода, который через равные промежутки игриво подмигивал искусственным голубоватым светом.

– Ящик Пандоры, – сказал я.

– Что?

– Ларец с несчастьями. Все беды мира.

– Не, не все… – не согласился наш капитан, человек простой, от метафор и древнегреческой мифологии бесконечно далекий.

– Красный или синий? – спросил я.

– Что?

Я поднес мизинец к «портсигару» – показал, но прикоснуться не решился.

– Красный или синий?

От приемопередатчика к детонатору тянулись два проводка. Красный и синий. Голливуд мне в помощь: один из них требовалось перерезать.

У русского сапера на сей счет имелось, однако, иное мнение:

– Мы их резать не будем. Если гадать, можно дел наворотить. Да и ни к чему, без «приказа» с телефона все равно не сработает. И вообще…

Дядя Петя задумался. Взор его затуманился.

Зачарованный помаргиванием диода, я ждал, но продолжения так и не дождался.

– Все у вас?

Наваждение рассеялось. Ничего таинственного, просто диод.

– Можно выйти? – Мари выглядывала из-за угла рубки.

На плоту, в открытом море, это прозвучало смешно. Добро бы она была в каюте, это еще куда ни шло, а так… Я не удержался и схохмил, хотя и не слишком удачно:

– А тут везде сплошной выход. Тут входа нет.

– Да, да, можно, – сказал капитан «Великого Океана», уже взявшийся собирать «портсигар».

Пока он занимался этим, я занимался тем, что просвещал любопытствующую девушку Мари. Нам скрывать нечего. Газом хотели старика уморить, газом!

Кривушин закрутил болтики, пристроил на место серебристую полоску-рамку, уложил портсигар на бархатную подстилку, закрыл прозрачной крышкой. Убрал в карман tool. Все? Нет, не все.

– Встань-ка!

Я встал. Дядя Петя поднял сиденье и достал из рундука кипу ветоши, которое он использовал как обтирочные концы. Из кипы была извлечена старая рубашка, в которую капитан завернул и портсигар, и телефон. Сверток он убрал в целлофановый пакет, тот – в ящик с инструментами у мачты.

– На всякий случай, – пояснил кэп. – Неровен час протечка. Газовая атака получится. Нечего ему в каюте делать, портсигару этому. Пусть на свежем воздухе побудет.

Совершенно очевидно, что Кривушин исходил из принципа «береженого Бог бережет». И правильно исходил.

– Теперь можно и чайку, – сказал капитан, потирая руки. – Его много не бывает.

Дядя Петя хотел казаться довольным, но я видел, что довольство это мнимое, что-то его тревожит. Встревожился и я. Ну, что еще?

– Я приготовлю, – подхватилась Мари.

Снова чайник, конфорка, заварка.

– А что такое выпендрошник?

Я не сразу сообразил, что Мари возвращает нас к нелицеприятной оценке Кривушиным своего племянника, в чем с моей стороны он нашел солидарность и поддержку.

Вообще, на протяжении всего разговора – вплоть до убытия нашей спутницы на нос плота, я то и дело бросал взгляд на Мари и видел, какое у нее выражение лица – сосредоточенное, ничуть не напоминающее то, растаманское, безмятежное. Она жадно ловила каждое слово, стараясь ничего не упустить, и очевидно, главное ухватила. И в том, кстати, была и моя заслуга, и дяди Пети, обеспечивших Мари роскошную практику в русском языке. Столько недель «погружения» в лексику дорогого стоят. А что до лингвистических тонкостей, так это высший класс, тут еще столько же проплыть надо, и еще раз столько же, чтобы этим обогатиться. И то без гарантий.

– Ну, это… – я пошевелил пальцами. – Как бы это попроще? Это фигляр и позер в одном флаконе. The poseur and the buffoon in one glass. Understood?

– Le poseur et le bouffondans un verre, – поддержал меня дядя Петя. – A compris?

– Причем здесь стакан?

Я вздохнул, сознавая свою неопытность в объяснении азбучных для всякого русского человека истин. Стакан здесь действительно ни при чем. Как и флакон.

– А почему он выпендрошник?

Ответил Кривушин:

– Потому что сложно все, слишком сложно, неоправданно. Но красиво. В смысле, эффектно. Когда речь об убийстве идет, так не поступают. Тут эффективность впереди эффектности следует.

– Ага, – подтвердил я. – Должно быть весомо, грубо, зримо. Поняла?

Мари отрицательно качнула головой. Знаменитую строчку из Маяковского она тоже не знала. Ничего, с оглядкой на ее французское образование, это простительно. Вот если бы я Рембо цитировал или Аполлинера…

– Ну, как же, – даже немного расстроился кэп. – Ладно бы СВУ так настроили, что оно должно было сработать при открытии крышки. Все шансы были бы повыше – на нужный результат. Так ведь нет. Не хотел Колька ждать. Или не мог. Знал прекрасно, что такие подарки-сувениры иногда годами по углам пылятся. Вот и выбрал дистанционное управление. Но тут другая тонкость. А что, если подарочек не в кармане у Кульчицкого будет, а, скажем, в сумке, в портфеле каком-нибудь? Соответственно, поражающая способность ниже, летальный исход под вопросом. И величина этого вопроса ничуть не меньше, чем если бы портсигар нашпиговали взрывчаткой. Хорошо, предположим, Колька знал, что Кульчицкий никакими портфелями или, там, барсетками не пользуется. Коробка будет у него в руках, там она у него и взорвется. Но есть еще одно узкое место. Газ – материя… э-э… летучая. А на Азорах, что, ветров не бывает? Да ничего подобного, задувает еще как. И вот идет себе старичок по улице, ногами шаркает, или на лавочке сидит… Ты, Сережа, где-то там, за углом, весь собой довольный звонишь Кольке, чтобы доложить о выполнении задания. Сигнал – взрыв – газ. А тут такая незадача: ветер. С утра тихо было, а к обеду что-то занепогодилось. И сильный такой ветер, шквалистый. И в ту секунду самую важную – порыв! Миг – и нет ядовитого облака. Унесло, развеяло. И остался Кульчицкий с порезанными осколками руками, может, еще какими увечьями, с мутью в голове… Но живой!

– Живее всех живых, – добавил я свои пять копеек, опять же сомневаясь, что образованная по-западному девушка знает, откуда есть-пошли эти слова.

– Короче, – подытожил Кривушин. – Все хлипко, неустойчиво, никакого запаса прочности. Вот это, девонька, и называется выпендреж. А Колька, значит, выпендрежник. Ну, и хватит об этом. Мы чай будем пить или как?

И мы стали пить чай, а как с чаепитием покончили, капитан распорядился:

– Давай-ка к рулю, друг ситный. Разомни косточки.

Я отключил ветровое подруливающее устройство и взялся за штурвал.

Рулить было легко. Волны не безобразничали, пассат все так же надувал парус, заодно ероша мои волосы.

Мари прибралась на камбузе. Дядя Петя в преддверии вечерней вахты отправился на боковую, и вскоре из каюты донесся могучий храп. Вообще-то капитан наш храпежом не отличался, но сейчас отчего-то дал на полную.

Долго терзать наш слух Кривушину не довелось. Я его разбудил, но вовсе не в заботе о своих барабанных перепонках, о слуховом аппарате Мари я тоже не думал, и обстановка на море и плоту нисколько не изменилась. Дело было в другом. Посетила меня одна мыслишка, и такая, что я аж похолодел.

– Кэп! – я тряс Кривушина за плечо. – Дядя Петя!

Капитан сначала перестал храпеть, потом открыл глаза и заговорил голосом настолько ясным, что я тут же заподозрил обман: не спал он, и рулады его носили исключительно декоративный характер. Видно, и ему надо было поразмыслить, а одиночество этому очень способствует. И кажется, я мог сказать, что тревожит Кривушина. То же, что напугало меня.

– Чего тебе? Почему руль бросил?

Я отмахнулся:

– Да погоди ты!

– Приказы нарушать?!!

– Дядь Петь, они ведь знают, что мы живы

Кривушин приподнялся и кашлянул, прочищая горло. Но сделал это не для того, чтобы его капитанские проповеди звучали весомее:

– Догадался, значит. Да, Сережа, знают. Я ведь на связь выхожу, как положено, и береговым службам наш маршрут известен, и трек наш в общем доступе, кому охота, тот и посмотрит. Так что всем известно, что мы не сгинули, не потонули, и что до Карибских островов нам всего ничего осталось. А коли известно всем, то известно и им. Между прочим, я и проводки те резать не стал? Потому что есть маячок в портсигаре, нет его, без разницы. На нас другим путем выйти можно, понадежнее.

Я поежился:

– Что они делать будут, как считаешь?

Кривушин сел, поелозил босыми ногами по полу и только потом ответил:

– Вот и я все думаю: что они сделают? Лежу и думаю.

Не ошибся я, получается. Не спал наш капитан – думал.

– Ну! – потребовал я.

Кривушин скрестил ноги и стал похож на деда-сказочника из сказки Александра Роу, такой же милый, ласковый и лохматый.

– Что сейчас на большой земле происходит, того мы не знаем, – начал он, хорошо еще, что не нараспев. – В месть я не верю, не те времена и не те люди сейчас, чтобы ради мести корячиться. Но если ситуация не рассосалась, если мы – и прежде всего ты, Сережа, – по-прежнему представляем для них опасность, то им нужно что-то срочно предпринять. И лучше это сделать не на берегу, а здесь, в море, подальше от чужих глаз. Поэтому… В общем, я бы на их месте пошел нам навстречу. Чтобы точку поставить.

– Я бы тоже пошел, – кивнул я. – Только я не на их месте, я на своем, и оно мне очень не нравится.

– Еще бы, – согласился кэп и блеснул эрудицией: – Положение хуже губернаторского.

– Что же ты, дядя Петя, раньше не сообразил про портсигар этот проклятый? – с укоризной спросил я.

– Ну, не сообразил, виноват. Ведь просто все, если разобраться, а в голову не приходило. Но даже если бы сообразил, что бы мы могли сделать? Оборвать связь, отключить всю электронику, короче, пропасть с радаров, с экранов. И что? Нас бы начали искать, как пропавших без вести, и я тебя уверяю, нашли бы. Это же Атлантика, тут каждый уголок перехожен, не затеряешься. К тому же, у нас плот, а не яхта, мы в маневре ограничены.

– Ну, нашли бы, и что?

– А то, что ты не только от бандитов бежал, но и от полиции. Или забыл?

– Да помню я, помню.

– Вот они, спасатели, тебя прямиком в руки полиции и передали бы.

– Не хочу в полицию. Такого навешают – не отмоешься. Зачем тогда надо было все затевать, переход этот, бегство. Сдался бы в Орте – и гори оно все ясным пламенем.

– И ты в огне этом до кучи, – продолжил Кривушин. – Ты давай не психуй понапрасну, что сделано, то сделано, назад не воротишь.

– Да я без претензий, дядя Петя. Ты скажи, что теперь делать? Только ждать и остается?

Кривушин потряс седой головой, словно отметая мой страх и растерянность:

– Нет, еще надеяться. Что ошибаюсь я.

– А может, и правда, а? Пока же, вон, никого и ничего до самого горизонта. Может, и впереди никого, и никто нас не ждет. Может, все как-то уже без нас решилось.

– Твои бы слова да Богу в уши. Может, и так, никто не ждет, никому мы не нужны. Но я как-то больше на ночь рассчитываю. При другом раскладе. Если они встречать выйдут, то ночью нас найти трудновато будет. Мы еще огни потушим… И вообще, готовиться нужно к худшему. Так оно надежнее будет. А не случится ничего, так вдвойне порадуемся.

– Как готовиться-то?

– Как? Есть кое-какие соображения. Хотя тут всего важнее не растеряться, чтобы мандража не было.

Я в сомнении подвигал бровями. Про мандраж – это правильно, вон как меня прихватило. Еще ничего не произошло, а я от одной мысли, что произойти может, едва не опростался.

– Нет, ты скажи, что сейчас делать!

Кривушин взглянул на меня удивленно:

– К штурвалу иди, вот что. Приказ стоять и бдить никто не отменял. А я посплю.

Кэп лег и повернулся к стене, а я вдруг понял, что нахожусь перед топчаном на коленях. Как будил капитана, так позы и не поменял. Вот почему, сидя на топчане, он на меня сверху вниз поглядывал, свысока то есть. Только, думаю, если бы я стоял, а он лежал, ничего бы это в расстановке сил не изменило. Кривушин у нас – гора, а я… так, кустик на склоне, козами поеденный.

И еще я понял, почему в каюте темнее обычного. В проеме двери застыла Мари. И я вдруг вспомнил другой дверной проем и девушку в нем. Меня как раз удавить хотели, да не вышло, одним своим появлением Мари подарила мне шанс на спасение, фактически – на жизнь. И я им воспользовался. А такое не забывается.

Уж что расслышала Мари в нашем разговоре с Кривушиным, то мне было неведомо, но что-то разобрала наверняка. Лишь бы не стала выяснять подробности! Вот нет у меня сейчас настроения в них вдаваться, совсем нет.

– Колыбельная для капитана, – объяснил я, поднимаясь. – Исполнялась впервые. Верное средство для борьбы с храпом.

На это Мари ничего не сказала и посторонилась, открывая путь к штурвалу. К нему я и проследовал, послушный начальственной воле. Напоследок я бросил взгляд на «триптих» на стене и вздохнул: «Эх, сейчас бы в Ключики». Хорошо в родных просторах! Собирай клюкву и в баньке парься, ну, чем не жизнь? Вот и живи…

Ожидать можно было чего угодно, но до вечера не произошло ровным счетом ничего. Ни корабля на горизонте, ни самолета в небе, ни птиц там же. Пусто. Одни мы в океане. Ох, если бы!

Кривушину поспать удалось. На свет божий из хижины он явился с помятым лицом и сверх обычного спутанными волосами.

Потом был ужин, приготовленный Мари и оказавшийся вполне съедобным, и даже более того, хотя мне поначалу кусок в горло не лез. Но я протолкнул, а затем даже разохотился, даже добавки попросил. Макароны с тунцом – это выглядит неаппетитно, а попробуешь – очень даже ничего. И – смотри выше – более того.

Потом был закат. Совершенно роскошный – с переливами красок, игрой облаков и полутеней. Ради таких закатов, подозреваю, почти уверен, и отправляются люди в дальние плавания под парусами. Многие, по крайней мере. И раньше отправлялись, века назад, и сейчас, человек-то не меняется, ему красоту вынь да положь.

Покой и красота были вокруг, и на меня вдруг снизошло умиротворение. Я успокоился. Я поверил в то, что все неприятности позади, а если и есть какие за поворотом, то… У американцев есть поговорка: прежде, чем переехать мост, надо подъехать к нему. Справедливо это и мудро, как все, рожденное в широких народных массах. Вот из этого и будем исходить.

Ночью я спал крепко и без сновидений, так что капитану пришлось чувствительно пихнуть меня в бок, чтобы я продрал глаза. Поднялся ветер, волны накатывали на корму, «бревна» плота вздрагивали, как в ознобе, и скрипели, как несмазанные тележные колеса. Правда, я не знаю, как скрипят телеги, но полагаю, что именно так, как наш плот на крутой попутной волне.

– Берем рифы на гроте, – скомандовал кэп.

Этим мы с ним и занялись, оставив Мари у штурвала. Приспустили гафель. Подобрали внизу складки паруса и специальными концами – риф-сезнями – обтянули их по гику. Вон как я изъясняюсь: обтянули, риф-сезни… Чему только в море не научишься, да с таким наставником, как наш капитан.

Площадь парусности уменьшилась, и «Великий Океан» стал послушнее. Штормовой стаксель, который мы поставили вместо обычного, этому способствовал.

Водяные валы уже не забирались на плот, а лишь подкатывали и, обиженно шипя, скрывались под «бревнами».

Аврал закончился безоговорочной победой над стихией. Довольный капитан отправил нас с Мари досыпать, что мы тут же с превеликой готовностью и исполнили.

Следующую вахту – ту самую, мою нелюбимую, «собачью», – несла Мари. Ветер стал тише, волны присмирели, стали длинными и покатыми, так что обошлось без происшествий и безумных криков «свистать всех наверх». Хотя мы без криков и при авралах обходились. И не потому, что не было среди нас боцмана с дудкой и зычным иерихонским гласом, а потому что ни к чему это на плоту, который, поднатужась, поперек переплюнуть можно, а вдоль – поднатужась два раза, и экипаж которого – три человека, хоть ты их с начала считай, хоть с конца.

Потом у штурвала снова был Кривушин, а утром на вахту заступил я. И скажу так: красивее закатов в океане могут быть только рассветы в океане. Такая лепота!

Распогодилось окончательно. И стихло совсем. Штиль.

Я подключил подруливающее устройство и занялся приготовлением завтрака. Моя очередь проявлять кулинарные таланты.

Омлет из яичного порошка, консервированная ветчина, галеты с джемом. Ничего особенного, но народ ел да похваливал. Было приятно.

После паузы, взятой на первичное переваривание пищи, мы с дядей Петей заменили штормовой стаксель на обычный и отдали рифы, возвращая гроту и парусности плота в целом изначальные квадратные метры.

– До берега сто миль, – объявил капитан, сверившись с показаниями картплоттера. – Плюс-минус.

– Там, – сказала Мари, поднимая руку в указующем жесте.

По синему-синему морю к нам шел белый-белый катер. Это было как в кино, как на открытке, но в этом не было ничего хорошего.

…Бычара старался. Плавать он умел не очень, но копытами загребал вовсю.

Что объяснимо: несмотря на штилевую погоду и обвисшие паруса, кое-какой ход «Великий Океан» имел. Что означало: не поторопишься – останешься здесь, один, в море, никто тебя спасать не будет. Нет такого желания, да и с возможностями не густо. Вот он и греб-загребал, потому что такая перспектива его явно не устраивала. К тому же, и без того безрадостная, она усугублялась вероятностью попасть на обед акулам, чего искренне и горячо желала ему воинственная девушка Мари.

– Веревку приготовь, – бросил мне кэп. – Вязать будем.

Такого добра, как веревки, на плоту было сколько угодно. Выбирай, какие пожелаешь: толстые, тонкие, гибкие и упругие, сложного плетения и простенькие. На парусных кораблях по-другому не бывает. И пусть наш плот не совсем корабль, но паруса-то у него самые настоящие.

Я подобрал подходящий конец. К слову, все веревки на парусном судне – это концы, так правильно. Из-за этого, говорил капитан, иногда всякие забавности случаются. Скажем, когда просишь взять на буксир, полагается встать у борта и потрясти веревкой, мол, доведите, надо, сам не дойду. А тебе с буксира в ответ: «Ты концом-то не тряси, не на пляже». Такой вот грубоватый моряцкий юмор.

Я прикинул длину конца – хватит, и резко развел руки, проверяя его на прочность. И остался удовлетворен: не порвать, не вывернуться.

Мари тем временем успела побывать на камбузе, откуда вернулась вооруженная самым большим из имеющихся у нас кухонных ножей. Вид у нее был решительный.

Еще несколько гребков, и вот уже между бычарой и плотом всего пара метров.

Кривушин поправил автомат. Мари поигрывала тесаком, чье лезвие весело искрилось в лучах солнца. Я приготовил петлю.

Бандит смотрел на нас и ждал, как мы распорядимся его судьбой. Потому что он был в нашей власти, и право на это – распоряжаться чужими жизнями, у нас тоже было. При этом, надо отдать должное, не было видно, что он боится.

– Сюда, – сказал капитан, показав, где бычаре следует «швартоваться».

Место было выбрано у самого носа, рядом с бушпритом, аккурат там, где экипаж плота справлял свои естественные надобности. Не думаю, однако, что капитан тем самым стремился унизить проигравшего. Все там было прибрано и опрятно, мы же интеллигентные люди! Просто на плоту у нас тесновато, а именно там, на носу, чуток посвободнее, там и вязать эту сволочь сподручнее будет.

Бычара медленно подплыл к указанному месту.

– Руки! – раздался следующий приказ. – И не дергаться!

Бычара схватился за край настила. И дергаться, конечно же, не стал.

– Сережа!

Я выступил вперед, наклонился и заплел кисти бандита.

А все же психует, гад, хотя пытается держаться, вида не показать. Вон как судорогой щеку сводит. И пальцы побелели от напряжения. Эти короткие, будто щетинистые пальцы. Когда-то они сжимали нож, которым бычара наводил себе маникюр. Когда-то мелко подрагивали, будто от предвкушения, когда подручный бугай размазывал меня по стене в доме Кульчицкого. А когда-то сжались в кулак, который впечатался в мою челюсть. Между прочим, я с тобой за это еще не поквитался, подлюка! Стул Мари не в счет, это была преамбула…

Я затянул петлю на кистях бычары потуже, от души.

– Вылезай!

Я отступил на два шага, держа в руках конец веревки и испытывая острое желание пнуть бычару, который стал выбираться на плот.

Удалось это ему не сразу. Тут надо было подтянуться, а силы он подрастратил, да и путы на руках не позволяли ухватиться поудобнее. Он забросил ногу – и сорвался. Забросил снова – и буквально вытащил себя на настил.

Это последнее усилие, похоже, его доконало. Бычара втягивал широко открытым ртом воздух и все никак не мог продышаться.

Чувствуя себя под надежной защитой «калашникова», я присел и стал вязать бычаре ноги.

Как следует стреножив противника, я выпрямился и занял свое место в ряду мстителей, высившихся над поверженным врагом.

Через минуту грудь бычары под пестрядью «гавайской» рубашки перестала вздыматься и опадать, как кузнечные меха. Или, как говаривал один киношкольник, как девятый вал на картине Айвазовского. С учетом окружающей действительности это сравнение подходило больше.

– Поговорим? – спросил Кривушин.

Бычара взглянул на него и просипел:

– Не хотел я вас убивать.

– Ага, – послушно согласился кэп. – Пошалить хотел. Ты лучше о другом скажи: там много народа было?

Дядя Петя кивнул в сторону водной глади, на которой давно полопались пузыри, но еще кучковались обломки белого катера в ажурных разводах солярки.

– Нет.

– «Нет» – это сколько?

– Один человек был. У руля. И все.

– Блондин? – встрял в их диалог я.

– Он.

– Да-а-а… – протянул Кривушин. – Был пацан и сгинул. Пойдем дальше. Что вам от нас было надо?

– Портсигар.

– Так нет же его у нас. Вот этот молодой… ну, относительно молодой человек, сколько я знаю, вам ясно сказал, что потерял он его. Вы его, правда, потом чуть не придушили. Сгоряча, наверное.

– Не хотели мы его убивать.

– Это я уже слышал. Не хотели… Как-то все само собой к тому шло.

– Не хотели мы его убивать, – упрямо повторил бычара. – Думали, врет. Думали, он под Культю лег.

– Что за Культя такой? – деланно удивился Кривушин. – Ах, да, это, наверное, тот старик, которого вы на тот свет отправили.

– Не хотели мы его убивать.

– Вот заладил. Но убили же!

– Он сам. Сердце не выдержало.

– Ну, да, ну, да. Сердце, оно такое. Бывает, что не выдерживает. Особенно если пугануть как следует. Ладно, вернемся к портсигару. Чего он вам так сдался, скажи на милость?

Бычара напрягся. Видно было, что он мучительно гадает, известно ли нам о содержимом презента и его истинном предназначении.

– Дорогой подарок.

– Ну, дорогой, и чего?

– Культя о нем знал. И ждал. Такой подарок не передать не по понятиям будет. Впадлу это Миронову.

– Кольке? Так что, племяш мой с понятиями?

Я бы на месте бычары удивился, услышав про племяша, и что «Колька». Но бычара не удивился, мол, чего это вы так фамильярно о солидном человеке, какой он вам Колька? Не стал и с невинным видом вопрошать: «Так вы его дядя?» Ничего этого он не сделал, хотя, на мой взгляд, такое поведение оставляло ему определенную свободу маневра. Бычара, очевидно, рассудил так, что «несознанка» должна быть дозированной. Поэтому про то, что портсигар – презентик смертельно опасный, да к тому же, с маячком, он не сказал и не скажет. А вот что родственная связь Кривушина и Миронова для него не секрет и не открытие, с этим таиться не станет. Глупо таиться. Что навстречу плоту шли – этого не скроешь, что за мной явились – это и ежу понятно, а раз так, то узнать, что за человек на плоту капитанит, всю его подноготную-родословную выяснить, это вообще как два пальца об асфальт.

– С понятиями, – сказал бычара.

– Еще с какими, – подтвердил я, мимикой давая понять недоуменно взглянувшей на меня Мари, что со всеми пояснениями потом.

– Уголовник, значит, – печально констатировал дядя Петя. – И ради понятий этих вы сначала нас в Орте караулили, потом через океан поперлись, а потом в море вышли на легком катере. Так, что ли?

Бычара выдавил что-то невнятное, что, впрочем, было ответом однозначно положительным, и облизал губы.

– Дайте ему попить, – распорядился кэп.

Дисциплинированная девушка Мари отправилась на камбуз, откуда вернулась с пластиковой бутылкой воды. Ступала она осторожно, помня об осколках лампы, разбитой пулей, так что дорога туда-сюда заняла определенное время. Но это ничего, потерпит, не высохнет, а если и иссохнет, как мумия, что за беда?

Получив бутылку, бычара припал к горлышку. Пил он жадно, глотал громко, роняя струйки воды на подбородок.

После утоления жажды допрос был продолжен. Был он долгим и обстоятельным, хотя обошлось без пыточных процедур, чуждых цивилизованному обществу, к коему причисляли себя и я, и дядя Петя. Но не Мари! Эта юная дева временами поглядывала на пленника с откровенной кровожадностью, продолжая поигрывать кухонным тесаком.

Что ж, надо признать, почти все выкладки Кривушина оказались правильными. В целом. Потому «в целом», что бычара изворачивался как мог, чтобы не раскрыть тайну портсигара с его маячком и ядовитой начинкой.

По его словам, марина была вычислена благодаря телефону. Убравшись из дома Кульчицкого, они доложились Миронову. Тот по каким-то своим каналам подключил к делу технарей-«айтишников». Эти яйцеголовые через несколько часов смогли нащупать сигнал моего телефона на далеком острове Фаял. Сигнал был устойчивый, но когда бандиты примчались на набережную, вдруг пропал. Пришлось организовать наблюдение.

Дежурили они попеременно с блондинистым парнокопытным, потому что парнокопытное чернявое выпало из игры в связи с тяжелым послеоперационным периодом.

– Полиция вроде бы всех врачей опросила, – заметил Кривушин. – Не было такого пациента.

– Опросили всех, но не все правду сказали. Бабло везде любят.

Вот вам и законопослушные европейцы, снова прокомментировал ситуацию я. Про себя, разумеется, чтобы не портить лишними репликами стратегию допроса. Но ты погляди, что легкие деньги с людьми делают! Особенно когда они большие.

– Жить-то будет? – спросил кэп.

– Будет.

У меня отлегло от сердца. Не могу сказать, что там неподъемный камень почивал, но все же… Значит, нет на мне смертоубийства. А могло быть. С такой раной и потерей крови живым остаться – задача.

Допрос покатился дальше.

Они меня стерегли, а я все не появлялся.

– Пустышку тянули, – нес пургу бычара. – Сигнала нет. Лодок в порту навалом. Народ так и шастает. Мы уверены были, что ты… – бритый бандит посмотрел на меня, – давно откинулся с острова. Но Миронов приказал сидеть и смотреть.

Если верить бычаре (а мы ему, естественно, не верили ни на грош), так они сидели и смотрели еще несколько дней после того, как плот «Великий Океан II» вышел в море. Затем поступил новый приказ: отбой, ждать новых указаний, хозяин думать будет.

Думал тот долго, и в конце концов то ли сам сообразил, то ли ему какие аналитики подсказали, что негде беглецам еще быть, только на плоту «Великий Океан», что покинул гавань Орты аккурат в интересующий господина Миронова отрезок времени. Почему именно там? Да потому, что ведет плот русский майор в отставке Петр Васильевич Кривушин. Между прочим, седьмая вода на киселе господина Миронова, родственничек, хотя это к делу не относится и роли не играет. А что относится и играет, так это вот какой примечательный факт: двадцать с лишним лет назад в деревне Ключики майор был знаком с неким экспедитором… Он, Кривушин, ему сейчас и помог. Случайно встретились и не стали расходиться. Идиоты!

Когда Миронов понял, что, как ни странно, Атлантику плот, похоже, одолеет, он послал своих подручных на Карибы. Оттуда они должны были выйти навстречу «Великому Океану», когда плоту до берега останется сотня миль. Что они и сделали. По правилам, вдвоем на катере в море идти было нельзя, нужен шкипер из местных, но деньги вновь показали свою власть над людьми, в данном случае – над судовладельцами. Что же касается навигации и прочих тонкостей, обеспечивающих выход на точку, даже если это точка движущаяся, то с картплоттером и GPS это труда не составляло. И не составило.

– Ну, хватит, – смилостивился наконец Кривушин. – Отдыхай пока. А у нас дела. Война войной, а обед по расписанию.

Тут я позволил себе заметить, что некоторые непредвиденные обстоятельства не позволили мне заняться приготовлению пищи, другие были заботы.

– Так займись, а мы поможем.

В бескорыстную помощь на кухне я не верю в принципе – верю в помощь из-под палки, поэтому сделал вывод: дядя Петя собирается провести что-то вроде собрания, но не собирается извещать об этом пленника. Я безропотно отправился на корму, где чуть погодя компанию мне составили Кривушин и Мари, но лишь после того, как побросали в океан осколки лампы.

Я зажег газ, налил в кастрюлю воды и приготовил пакеты с растворимым супом. Лапша с глютаматом – другого не успею. Пусть не самая здоровая, но все-таки пища.

– Как он вам? – спросил кэп.

– Вертелся, как уж на сковородке.

– Какой уж? – не поняла меня Мари.

Я скривился и дал доступный перевод:

– Изоврался, в общем.

– Да, он говорил неправду, – согласилась Мари.

Кривушин пригладил усы:

– Можно было бы и правды добиться, только ни к чему нам детали, мы их и без того знаем. Картина и без них сложилась.

– Маслом, – добавил я.

– Что?

– Картина маслом, говорю. Прибавить можно, но и так смотрится.

– Ну, скоро у тебя? – спросил кэп. – Чегой-то живот подводит.

– Живот – это нервное, дядь Петь. А с шамовкой – как только, так сразу. А мы что, и этого кормить будем? – я мотнул головой в сторону кормы.

– Тут интереснее вопрос есть. – Кривушин отставил в сторону автомат, прислонив его к стене рубки, но так отставил, чтобы дотянуться легко, чтобы под рукой был. – Что нам с ним вообще делать?

Мари задумчиво поигрывала тесаком, с которым, похоже, побаивалась расстаться – пока бычара в нашем обществе, пускай даже и связанный. Я с любопытством смотрел на нее, прикидывая, можно ли считать ее движения ответом или хотя бы намеком на него. И прозвучавшие слова Мари мое любопытство только подогрели:

– На берег нам с ним нельзя. Будут вопросы. Они нам ни к чему.

– Так зачем было его вообще спасать? – кинул я пробный шар.

– Никто убивать его не собирается, – резко проговорил кэп. – Но Мари права, на берег вам с ним ни к чему. И на плоту его оставлять нельзя. Тут подумать надо, как без сложностей обойтись.

Все верно. И так – плохо, а эдак – еще хуже. Надо заметить, что мы до тонкостей продумали, каким будет наше прибытие на сушу. Первоначально мы собирались провернуть ту же операцию, что и в Орте. То есть мы с Мари укрываемся в каюте, а капитан прибывает в порт в звании путешественника-одиночки. Пусть его приветствуют, ему рукоплещут, мы подождем, мы люди не тщеславные. Скорее всего обойдется без досмотра, оформление надлежащих документов пройдет на берегу. В случае же, если представителям местной администрации все-таки вздумается посетить «Великий Океан», мы укроемся в «гробах» под настилом.

Далее, получив свободный доступ к Интернету, мы узнаем, что произошло после нашего отплытия на Фаяле и за тот же срок – в Москве. Такая была у нас стратегия, тактику же предстояло выработать в зависимости то того, какими будут Интернет-новости.

Позже, однако, мы внесли в свои планы коррективы. Дядя Петя в порт будет входить один, без нас. Причем надо так подгадать, чтобы произошло это утром или, во всяком случае, до полудня. Как подгадать, с этим ясно: пришпорить плот нам не по силам, зато притормозить «Великий Океан» – вполне, тут и паруса можно подсобрать, и плавучий якорь бросить. А утром – это потому, что в ночь перед прибытием мы с Мари тихо-спокойно оставим кэпа в одиночестве. В миле от берега пересядем в надувную лодку – и поминай, как звали. Интереса к нам на берегу, даже если кто встретится, не будет никакого. Потому что никому в голову не придет, что мы на такой «мыльнице» причапали с другой стороны Атлантики. В голову придет другое: влюбленная парочка не нашла ничего безумнее, чем отправиться на ночную прогулку на обычной надувнушке. Пристав к берегу, мы ховаем лодку, ховаемся и сами, а с утра пораньше в качестве беспечных зевак отправляемся в порт встречать героического русского мореплавателя Кривушина. Все остальное – поиски в Интернете, выработка тактики – остается без изменений. Преимуществом этого плана было то, что с первых же минут пребывания на острове мы не будем привязаны к плоту. Уязвим же план был, как нам представлялось, лишь с одной стороны: погодные условия могли не позволить нам воспользоваться лодкой. Однако метеосводки давали благоприятный прогноз на ближайшие дни: ветер слабый, волна легкая.

Такой был план, и как ни посмотри, бычаре в нем места не находилось. Мешал он, скотина, лишним был в нашей колоде.

Вода наконец-то закипела, я высыпал содержимое пакетов в кастрюлю. Ровно через пять минут я раскладывал глютаматную лапшу по тарелкам, гадая, сколько мне их понадобится. Надо спросить.

– С этим как? – поигрывая половником так же небрежно, как Мари – тесаком, спросил я. – Кормим или?..

– Обойдется, – отрезал капитан и добавил совсем неожиданное: – С собой дать – дадим.

Мы с Мари уставились на Кривушина.

– Вы ешьте, ешьте.

– Ты нам рот лапшой не затыкай, – сурово молвил я. – Поясни!

Кривушин накрутил на вилку комок лапши и отправил его в рот. Прожевав и проглотив, соизволил ответить с безмятежной улыбкой:

– Посадим в лодку и пусть плывет.

– В какую лодку? А мы?

– И вы – в лодку.

Я нахмурился. Напекло, видать, маковку. Что-то с ней не в порядке, надо провентилировать. Хотя вероятнее другое: не у меня мозги в тумане, а у нашего седого странника. Ну, конечно, возраст, тяжкие испытания, стрессовые ситуации, автомат у плеча и потопленный катер. Не удивительно.

– Я с ним в лодку не сяду, – заявил я. – Даже со связанным. И Мари не позволю.

Кривушин рассмеялся так, что даже откинулся, бороду задрал:

– Вон ты о чем. Две у меня лодки. Две.

– Так бы сразу и сказал, – обиделся я, и без того разобиженный его смехом.

– Сейчас поедим и займемся, – пообещал Кривушин. – Будем его в путь-дорогу снаряжать. Нам незваные гости не нужны.

– А если упрется?

– Упрется – поможем. – Кэп протянул руку и погладил автомат. – Это такой аргумент, что попусту лучше не рыпаться.

С этим я был согласен. «Калаш» – вещь убедительная. И разносторонняя: может катер на дно пустить, а может человека туда же, причем с человеком проще, у него плавучесть хуже.

– Мари, – продолжил кэп. – Сходи глянь, как он там?

Наша отважная спутница взяла тесак и отправилась на нос плота. Вернувшись, доложила:

– Жарится. Еще воды просит.

– Дай, – разрешил Кривушин.

Дядя Петя продолжал шокировать меня своим милосердием.

Мари понесла пленнику еще одну бутылку воды. А я вдруг подумал: а ну как он веревки порвал, схватит ее сейчас, отберет нож, лезвие к горлу – и начнет нам условия ставить. И еще не представил все до конца, как себя же и осадил: чушь! Не получится у него ничего, я хороший узел заплел, «констриктор» называется, в честь удава, наверное, который боа-констриктор. Этот узел на выбленочный похож, только хитрее, его вообще развязать невозможно, только резать.

Вот так вот, «констриктор», выбленочный, я теперь много чего умею, спасибо морскому волку Кривушину, успел научить.

Короче, не выйдет ничего у бычары с узлом, зуб даю.

А тут и Мари вернулась живая-здоровая.

Я снова принялся за лапшу, быстренько расправился с ней и спросил:

– Так откуда автомат, товарищ майор?

– Ну, и неугомонный же ты, Сережа. Откуда… Был я в Болгарии, в Варне, в порту тамошнем. Годы были 90-е, бардак полный, вот я и прикупил по случаю. Агрегат, конечно, не первый сорт, их производства, болгарского, но до конца не испортили. Так ведь?

На это я сказал уважительно:

– Пусть я неугомонный, зато прямой. А вот ты, как я погляжу, больно ушлый, дядя Петя. И автоматом разжился, и металлоискатель так усовершенствовал, что копейки на пляже собирать можно, и вообще. А как ты «калаш» этот через столько стран протащил, а?

– Да уж смог. Ну, чего расселся, давай лодку снаряжать. Прибери здесь.

Кривушин поднялся и исчез в хижине. Оттуда он появился с небольшим продолговатым мешком со шнуровкой. Моряки называют такие «киса», что к кошачьей породе отношения не имеет, и к Кисе Воробьянинову тоже.

Я мигом закончил приборку, освободив от всего лишнего площадку перед штурвалом.

Распустив шнуровку, кэп вывалил содержимое мешка: две лопасти, две телескопические трубки – рукоятки весел, и собственно лодку невнятного зеленоватого цвета, невнятного еще и потому, что резина была щедро присыпана тальком.

Насос-«лягушка» хранился у дяди Пети в одном из рундуков на корме. С его помощью мы надули лодку. Она была маленькой, одноместной.

– «Нырок», – сказал Кривушин, собирая весла. – Ярославский завод «Резинотехника». Отличная посудина. Я на ней еще в Ключиках рыбалил. Бывало, плывешь по Ореховке, вокруг тишина, птицы поют, а ты весла в воду опускаешь медленно-медленно, чтобы не всплеснуть, чтобы птиц не распугать, значит.

И вновь меня удивил дядя Петя. Прежде в пасторальных сценах он замечен не был. Неужто старческое?

Но больше меня удивило другое, о том и сказал:

– Ты не только автомат, ты и лодку от России до Фаяла доволок. А я считал, что таким посудинам 10 лет – и кранты. Материальный износ.

– При нормальном уходе они еще тебя переживут.

Я насупился. Кривушин это отметил и поспешил загладить неловкость – пояснить:

– Если следить, ухаживать, то и 10, и 20, и 30 лет жизни – запросто. Вот моя «старушка» из таких. Жаль расставаться, а придется.

Я с сомнением оглядел лодку. Вид у нее был и впрямь как у новой, но…

– Кажется, кто-то говорил, что убивать мы его не будем.

– Ты о чем?

– Маловата кольчужка.

– А это уж чем богаты. Читал, наверное, или слышал, как наши военморы с пленными сомалийскими пиратами разобрались. Посадили в вельбот и пустили… не в расход, а на все четыре стороны.

– И?..

– Может, кто и добрался до берега, я не в курсе.

– И этот может не добраться.

– Конечно, постараться придется. Но прецеденты…

– Чего?

Я не верил своим ушам. Конечно, изменился Петр Васильевич, пообтесался, овладел языками, прикоснулся к великой европейской культуре, в общем, поднабрался много чего полезного, но не настолько же!

– Прецеденты есть, – невозмутимо повторил Кривушин. – Я тебе, помнится, о плотах и плотоводцах рассказывал, но и другие примеры имеются. Ален Бомбар, доктор из Франции… Мари, слышала о нем?

– Конечно, – тряхнула та челкой. – Герой нации. Он еще книжку написал «За бортом по собственному желанию».

Капитан поощрительно улыбнулся:

– У нас она называлась «За бортом по своей воле». Так вот, этот Бомбар в 1952 году на надувной лодке «Еретик» переплыл Атлантический океан. А четыре года спустя другой врач, уже немец, Ханнес Линдеман, сделал то же самое и вовсе на байдарке. Кстати, Бомбар мало что плыл один, он еще еды-питья с собой не взял, эксперимент такой ставил, словно он жертва кораблекрушения.

– Повезло ему, – оценил я.

– Не без этого. Вот и гостю нашему пусть повезет, я не возражаю. К тому же, мы его не здесь и не сейчас в автономное плавание отправим, а вечерком, когда жара спадет. До берега будет не рукой подать, но вполне по силам. И море спокойное. Если не психовать, а веслами махать – доберется. И течение поможет.

– Не сдаст он нас там?

– А что он скажет? И чем докажет? Ему бы самому оправдаться… Нет, он будет вести себя смирно и постарается побыстрее убраться куда подальше. Ну, с ним мы об этом еще поговорим. Направим на путь истинный.

– Он в Москву поедет, к Миронову.

– А пускай. Пока туда-сюда, тебя и след простынет. И Мари тоже. А меня Колька не тронет, не будет он со знаменитым яхтсменом связываться. – Кривушин улыбнулся, и как мне показалось, не без самодовольства. – Себе дороже может выйти. К тому же, вдруг прятаться и нужды не будет? Это мы еще поглядим. Давай-ка… – Кэп вставил весла в уключины. – Взяли!

Мы подняли лодку и отнесли ее на нос плота. Пришлось покорячиться – не тяжело, но узко, неудобно, не развернешься.

Бычара неотрывно следил за нами, но не произнес ни слова. Его одежда – рубашка-«гавайка», шорты – давно высохла. На коже едва заметно проступали разводы соли. Босые ноги почти касались моих ног, тоже босых. Будь у него такая цель, бычара мог бы исхитриться и лягнуть меня. И мне неожиданно захотелось, чтобы он попробовал сделать это. Пусть у него даже получится! Тогда я отвечу. Ведь мы люди воспитанные, мы лежачего в свое удовольствие не бьем, тем более связанного. Мы только отвечаем. Потому что наш бронепоезд стоит на запасном пути – всегда и под парами. Пусть ударит, тогда ударю я. Без малейших угрызений. И увижу то, что так хочу увидеть: страх в его глазах.

Или не ждать выпада?

– Не надо, – предостерег кэп.

Вот как он догадался, о чем я думаю?

– И в мыслях не было, – солгал я с самым невинным выражением лица.

– Пошли отсюда, – Кривушин протиснулся мимо меня, и видно было, что он ни на секунду не усомнился в моей неискренности.

Мы вернулись на корму. Дядя Петя склонился над картплоттером, завесив чело седыми лохмами. Потом долго и энергично шевелил губами, заставляя колыхаться буйную растительность под носом, на щеках и подбородке. При этом кэп не произносил ни звука, и оттого казалось, что ему вдруг отчаянно захотелось погримасничать.

Наконец капитан предал гласности итоги своих размышлений:

– Сейчас чуть приведемся и выиграем в скорости узел, а то и два. Вечером отправим этого… К утру и вы отправитесь. Мари!

– Да?

– Что там с твоей курдулякой? – так дядя Петя величал смартфон, уж не знаю почему. – Сеть есть?

– Сети нет.

– Да, рано еще.

Тут я взял на себя смелость попенять руководству:

– Был бы у тебя через спутник выход, мы бы всегда с Интернетом были.

– А ты мне его обеспечь, помоги материально, – парировал Кривушин. – Чем попрекнуть нашел.

– Да это так… – смутился я, но капитан завелся:

– Так… не так… а не надо отца учить детей делать.

Сколько я знал, детей у дяди Пети не было, во всяком случае официальных и им признанных, но по существу он был прав. Поэтому я повинно опустил голову, готовый, как генерал у Леонида Филатова в «Федоте-стрельце», покорно принять все: ссылку, каторгу, тюрьму… Причем без всяких условий, типа: «но желательно – в июле, и желательно – в Крыму».

Спасибо Мари – спасла, пресекла в зародыше, срубила под корень, уберегла товарища от начальственного брюзжания, которое подчас хуже гнева, потому как бывает, что ни конца ему, ни края. Впрочем, сделала она это не из человеколюбия и не исходя из правил тимбилдинга – это такая псевдонаука, как из разношерстной публики единую команду сколотить. Нет, сделала она это невольно, что тут же и выяснилось.

– Мне надо, – сказала она.

– Чего надо? – дружно удивились мы.

– Мне надо, а там он.

Так вот в чем дело. Бычара у нас в отхожем месте пребывает, а девушке понадобилось. Это мне до лампочки, а ей невместно.

Кривушин поднялся и полез в рундук, откуда вытащил знакомую кипу тряпья. Из кипы выпростал кусок ткани побольше и протянул Мари:

– На лицо ему бросишь.

Мари покраснела, но ткань взяла и отправилась на нос. А когда вернулась, то было видно – все у нее получилось: с ноги на ногу не переступает, и вся такая расслабленная.

По примеру Мари я тоже отправился на нос.

То ли из неоправданной жестокости, то ли из оправданной мести, то ли просто по забывчивости, покрывало Мари оставила на бычаре. Не саван, но чем-то похоже. Но мы люди другие, мы над пленными не изгаляемся, мы какую-то там конвенцию чтим. Поэтому я снял «саван», хотя и не раньше, чем сделал свои дела.

– Потом укроешься, – пообещал я.

Бычара осклабился. Надо же, натуральный бандюган, а без золотых фикс как-то обходится.

Я отправился на корму.

Следующие часы мы занимались самыми обычными делами – как вчера, как позавчера, как неделю и две назад. Будто и не было автоматной стрельбы утром, пузырей на воде от затонувшего катера и связанного бандита на носу.

Время не спеша двигало стрелки на часах капитана Кривушина, день катился к вечеру. Пока было еще совсем светло, но здесь, у экватора, темнота падает, словно занавес в театре. Сумерки – прерогатива северных широт. Ну, или южных.

Дядя Петя все чаще поглядывал на экран картплоттера. Наконец, изрек:

– Пора.

И было непонятно, то ли он сказал это с оглядкой на данные картплоттера, то ли потому, что не хотел отправлять нашего пленника в плавание в кромешной тьме.

Включив подруливающее устройство, мы все трое отправились на нос плота. Автомат тоже не был забыт, и если считать «товарища Калашникова», то все четверо.

Бритый, увидев нашу процессию, никак на это не отреагировал, не шевельнулся даже, и на лице ни один мускул не дрогнул. Сильный человек. Пожалуй что посильнее меня будет.

Мы с Кривушиным столкнули лодку на воду. Надувнушка сначала рванула в сторону на всю длину удерживающего ее конца, а затем, будто испугавшись своего легкомыслия и осознав собственное ничтожество, испуганно прижалась бортом к плоту.

Я бросил в лодку весла. Мари кинула два пакета с галетами и упаковку воды на шесть бутылок. При разумном использовании того и другого должно было хватить с лихвой. Смерти бычаре мы все же не желали, хотя счет к нему имели немалый, особенно я, начиная с удара в челюсть на задворках кафе «Спорт». Но я добрый, пусть плывет, теперь это его забота – выжить.

Кривушин поправил автомат, висевший на груди, и сказал:

– Сюда слушай. И без соплей – не поможет. Видишь лодку? Она твоя. Сейчас ты в нее сядешь и можешь плыть на все четыре стороны, но советую – на запад. Отличной погоды тебе не гарантирую, я не Господь Бог, но приличную синоптики обещают. До берега отсюда меньше пятидесяти миль. Течение тебе поможет. День, два… Будешь грести – выйдет быстрее. Вопросы есть?

Бычара облизал губы и отрицательно качнул головой. И в этом был прав – милосердие тоже имеет границы, не нужно испытывать его на прочность.

Я наклонился и рассек веревки на ногах пленника прихваченным с кормы тесаком.

Капитан отступил на шаг и поднял автомат.

– Вставай!

– А эти? – бритый протянул мне связанные руки.

– Потом.

Бычара перевернулся на живот, оперся о палубу и медленно поднялся. Видно, ноги у него здорово затекли, его качнуло. Я хотел ему помочь, но передумал.

– Пошел!

Мари придержала лодку. Бычара шагнул в нее и, теряя равновесие, сразу сел.

– Руки!

Бритый протянул руки. Я разрезал веревки и тут же полоснул лезвием по тросу, удерживающему лодку у плота. Мари толкнула надувнушку ногой, и между ней и плотом появилась полоска воды.

Бычара растирал запястья и смотрел на нас. Молча. Он явно не собирался умолять взять его обратно на плот и проклинать тоже не собирался. Просто смотрел.

Лодку относило в сторону, а еще быстрее – за корму. Ветер был на нашей стороне – он тревожил шкоты и дразнил паруса. И вот уже сто метров между нами, двести, и уже лица не разглядеть, и если крикнет что – не услышим.

Капитан опустил автомат.

– Надо и вам собираться.

Да, все правильно, пока светло, пока лишь предзакатная сиреневая дымка на небе, надо подготовить собственный десант на берег – наш с Мари.

– Да, пора собираться.

Это уже Мари. Ну, что за глупость: чего нам собираться, у нас же нет ничего. Нам, как тому нищему, только подпоясаться.

Оказалось, однако, что, в отличие от кэпа, Мари говорила не в общем смысле, она имела в виду нечто совершенно конкретное. А именно: меня решили привести в божеский вид, то есть постричь.

И то верно, зарос. Я и Москву-то покидал в состоянии не первой свежести, а с той поры много воды утекло, и волосяной покров мой пришел в полный беспорядок. Конечно, до лохматости нашего капитана мне далеко, месяцев несколько, но все равно патлы еще те. И смотрятся они без всякого романтизма, не то что благородные космы седого странника дяди Пети Кривушина. Ко всему прочему, с такой шевелюрой в цивилизованном обществе лучше не появляться. Да, конечно, на Карибах, в эпицентре стиля регги копны, дреды и другие безобразия в порядке вещей. Однако приличного обличия людей и там больше. А приличные люди – люди обычные, рядовые, типические, они взгляд не притягивают. Мне же только это и требуется – раствориться, мышкой серенькой прошмыгнуть.

Правда, я не знал, насколько умело Мари обращается с ножницами, которые она раскопала в запасах Кривушина, и все же возражать против парикмахерской экзекуции не стал.

– Готов! – объявил я, усаживаясь на пустую канистру из-под солярки.

На лице цирюльницы появилась плотоядная улыбка. Она клацнула своим инструментом и приступила…

Ожидать можно было чего угодно: бокса, полубокса, даже бобрика, после которого мне пришлось бы, стеная, выскоблить голову кухонным тесаком и тем невольно стать похожим на нашего бывшего пленника. У того бритый череп блестел и лоснился, как кабачок, по образному выражению достойного актера и человека Валерий Золотухина. Но Мари смилостивилась – расстаралась. Сорок минут мучительной неподвижности, тяжелых вздохов и борьбы со сном закончились одобрительным покашливанием Кривушина.

Мари отступила на шаг и придирчиво оглядела результат своих куаферных усилий. Дунула в расческу и щелкнула ножницами, поймав ими последний закатный солнечный зайчик и запустив его прямо мне в глаз.

– Вот и все.

Передо мной появилось зеркало. Я всмотрелся в себя незнакомого. А ведь хорошо! Если бы не полоски незагорелой кожи, прежде прикрытые волосами… Но их мало, они не мешают. Хорошо!

– Ты что, училась где?

– С детства увлекаюсь. На подругах тренировалась.

– Чего ж не сказала?

– Испугался?

– Не-а, – качнул я свежестриженной головой. – Я по всякому могу – и красавцем, и уродом.

– Красавцем лучше, – заметил Кривушин.

– До этого ему далеко, – засмеялась Мари. – Капитан, теперь ваша очередь.

Дядя Петя с сомнением взглянул на нее, запустил пятерню в бороду, пошебуршил там, потом кивнул, и мы поменялись местами: я – на рундук, он – на канистру под расческу и ножницы.

– Только ты, девонька, того, без ажиотажа, – жалобно пробасил он.

Это напрасно, мог и не предупреждать. Покушаться на его белоснежную гриву, лишь чуть-чуть траченную старческой желтизной, в планы Мари не входило. Это ж на святое покушаться! Все с максимальной деликатностью: здесь подобрать, тут подравнять – и готово.

– Готово!

Кривушин изучил себя в зеркале и озарился улыбкой:

– Жентельмен.

Легкая его ирония вкупе с самоиронией остались непонятыми Мари. Не настолько в своем французском далеко Мари освоила русский язык, чтобы понимать, сколь много в нем значит каждая буква. И мы в том ей помочь не смогли, просто не успели.

– Спасибо, – зарделась она.

– Это тебе, девонька, наше grand merci. Я теперь хоть под венец. Вот только майку сменить. – Дядя Петя повел плечами, и надпись BOG OFF насмешливо прищурилась. – Жених!

Скромной благодарностью Мари за ее самоотверженный труд стало то, что мы с капитаном дочиста «вылизали» корму плота, изничтожив в море неизбежные отходы парикмахерского ремесла. После этого на правах дежурного кулинара, а также по велению души, я смешал для Мари коктейль, не пожалев для него последней коробки апельсинового сока. Правда, сказать по совести, ничего, кроме сока, в стакане не было, но ведь это куда приятнее – угостить даму коктейлем, нежели плеснуть ей какого-то банального сока. Верно?

Потом мы стали готовить лодку. Кису с ней кэп достал из кормового рундука, который был поистине бездонным. Впрочем, киса была не очень большой, хотя и повнушительнее той, в которой хранился доставшийся бычаре «Нырок».

Наша лодка тоже была присыпана тальком. Я не сомневался, что состояние ее будет превосходным, тем более что Кривушин сказал, что и возрастом она помоложе, он ее уже в Ростове купил, который на Дону, перед самым выходом в Черное море.

Лодку мы надули, хотя с этим можно было повременить. Но чего там, пусть за кормой болтается, есть-пить не просит.

Когда лодку спускали на воду, меня вдруг пробил озноб, и это при том, что дневная жара только-только начала спадать. Захолодило же меня потому, что надувнушка не производила впечатление надежного плавсредства. Вот совсем. Да, побольше «Нырка», да, двухместная «по паспорту», но как в ней два человека размещаются… Только если в баллоны спинами вжаться и ноги скрестить, или отрезать их на фиг, чтобы не мешались.

Страха своего я, однако, не показал, оставаясь спокойным и даже насвистывая. Закалился я на борту. Это подействовало: страх немного отступил, затем скатился к пяткам, а потом и вовсе пропал, потому что вера в нашего капитана тоже дорогого стоит: сказал – дойдем, значит – не потонем.

Дрожь прошла, снова стало жарко.

Быстро темнело.

Ветер совсем стих. Паруса потеряли гордую форму – пошли морщинами, потом складками, затем и вовсе обвисли, лишь иногда, с порывами, чуть поднимаясь, разглаживаясь и тут же снова опадая. И все же мы приближались к земле. На экране картплоттера это было ясно видно. Если ничего не изменится в природе, ничего не случится на плоту, то сразу за полуночью мы окажемся в заданной точке. Оттуда нам предстоит плыть самим…А сутки спустя, вряд ли больше, по нашему маршруту проследует надувная лодка с бычарой. Опять же, если ничего не случится, если уже ничего не случилось.

Все было готово: лодка послушно плелась за «Великими Океаном», то натягивая, то ослабляя конец, которым была привязана к плоту. Несколько бутылок воды и пачка печенья на борту – больше нам и не надо. У штурвала стояла сумка с нашими нехитрыми пожитками. В ней было то, что я прихватил из Москвы, а дядя Петя – из моего гостиничного номера. Как же давно это было! Что же касается Мари, то она за время плавания через океан вещами по не обросла, возможности не было.

Мы переоделись и теперь выглядели почти в точности так, как на Фаяле. Я – в брюках и рубашке-поло; Мари – в бриджиках и маечке. И все же«почти в точности». Оговорка эта необходима, потому что загорели мы дочерна, и лица заветрились. Но я себе такой нравился: подтянутый, с аккуратной стрижкой, еще раз спасибо искусной девушке Мари. А еще я побрился.

– Посмотри в столе, – сказал Кривушин, когда я поинтересовался, нет ли у него, часом, чего-нибудь острого, а то тесаком подбородок скоблить как-то несподручно. Только, чур, tool фирмы Leatherman не предлагать, при всем моем к нему уважении.

Я внял совету и посмотрел в столе, где и обнаружил вполне приличный станок Gillette. Упаковка была нетронутой – и это понятно: кэп свою бороду пусть не холил, не лелеял, но чтобы избавиться от нее, о том не помышлял. Другой вопрос: зачем этот станок ему вообще понадобился? Ну да ладно, пустое это, может, подарил кто с тайным умыслом, а выбросить Кривушин посовестился, вот и валяется среди прочего хлама.

Еще в этом пестром собрании были образец искусства scrimshaw от сеньора Азеведу и SIM-карта от моего телефона. Я взял ее, повертел в пальцах. Маленькая такая, невесомая, а могла человека убить, вернее, без нее было не убить…

– Сергей! Иди сюда!

На зов капитана надо реагировать быстро и не задумываясь. Я сунул «симку» в карман и кинулся к выходу.

– Какая красавица!

Такими словами встретил меня Кривушин. А красавицей, перед которой он млел, предлагая сомлеть и мне, была Мари.

Воспользовавшись щедростью капитана, она вымыла голову пресной водой, расчесалась и уложилась, после чего выставила себя на всеобщее обозрение. То есть сначала на обозрение дяди Пети, а теперь и мое тоже.

Я поджал губы скептически, но мгновение спустя вынужден был превратить их в одобрительную улыбку. Действительно, приятно глазу. И что характерно, ни малейшего намека на растаманское прошлое. Никаких тебе бусинок, кудельков. Все скромно, достойно и стильно. И кстати, ногти давно без лака, и так даже лучше.

– Симпатично, – сказал я.

– Симпатичная! – чуть подправил меня кэп.

Я пожал плечами и стал готовиться к бритью. А когда побрился, переоделся, глянул на себя в зеркало, тогда понял, что я себе таким нравлюсь. И не только снаружи. Я вообще себе нравился. Откуда что взялось, но вроде как лучше стал.

А вот интересно, Мари… Она только внешне изменилась или у нее тоже в душе, на сердце что-то сдвинулось-повернулось?

Спрашивать я не стал. О таком не спрашивают, как мне кажется. Говорить вообще не хотелось. Так бывает, когда вдруг оказывается, что такси у подъезда еще нет, и вообще глупо так рано отправляться в аэропорт, времени – вагон, но чемодан уже у порога, и ничего не остается, как ждать, и слов нет, и сердце обволакивает тягучая тоска, хотя радоваться впору – все собрано, документы в кармане, впереди отдых. С чего тосковать-то?

Есть с чего.

Я сидел на лавке-рундуке, смотрел на воду и спрашивал себя, почему только сейчас, вечером, уже почти ночью, я дал себе труд вспомнить о блондинистом парне, который был у штурвала катера. Во время допроса бычары я это принял к сведению – и поскакал дальше. А в эти минуты – подумалось. Ведь человек, пусть бандит, бугай, но человек, а дядя Петя, пусть вынужденный, но убийца, а я, получается, пусть нечаянный, но его пособник. Так отчего же не было и нет во мне ни сожаления, ни раскаяния, ни тревоги за свою бессмертную душу? Смерть старика Кульчицкого и то больше эмоций вызвала. Наверное, это оттого, что я не видел его последних секунд. Катер взорвался, затонул – и все. Ничего не видел, ничего не знаю и знать не хочу! Иначе тяжко.

Я посмотрел на Мари. О чем она думает? Почему глаза – внутрь?

Кривушин тоже о чем-то размышлял. О чем? Темна вода во облацех. И душа темна.

– Покемарить не хотите? – нарушил молчание капитан.

Мари не ответила, а я сказал:

– Так переоделись уже. И вообще… Музыку, что ли, послушать?

Дядя Петя кивнул на картплоттер:

– Бери.

Я взял планшет, закрыл навигационную программу, порылся в плей-листах и нашел, что искал: «Ермака» Игоря Растеряева.

Возражений не было.

Странно, должно быть, но звуки гармошки-трехрядки совсем не казались неуместными здесь, у экватора. И слова-рассказ о делах давно минувших не казались чужеродными. Особенно вот эта строка: «У России нет границ, у России есть только горизонт». Я ее даже повторил, и Кривуши взглянул на меня с сочувствием, то есть разделяя чувства. А мне стало неловко, потому что я сам не знал, что меня так зацепило: спроси – не объясню. А Мари… Она вздохнула так, как могут вздохнуть только русские женщины, и за этот вздох, в котором столько любви, столько готовности терпеть и надеяться, ты, мужик, жизнь отдашь.

Я не стал ставить другие песни, искать другую музыку, других исполнителей. Так мы и сидели – молча.

И так же молча Кривушин встал и отправился на нос плота. Я не стал провожать его взглядом – понятно, куда идет человек, дела естественные. Но я ошибся. До носа кэп не дошел. Открыл инструментальный ящик у мачты и достал пакет с тряпьем, а правильнее сказать – с портсигаром и телефоном.

– На, – сказал он, протягивая мне пакет. – Возьми с собой. На крайняк пригодится.

– Зачем?

– Если полиция прихватит – предъявишь. Да, скажешь, чуть не убил, но не убил же. А к остальному отношения не имею. А в Орте действовал по неведению и дурости.

– Ты того… – запротестовал было я, но был прерван:

– По дурости! – повысил голос Кривушин. – А потом бандитов испугался, с испуга и удрал. А портсигар хранил как доказательство. Как страховку. Можете проверить, газ на месте. Все на месте. И телефон – страховка. Я вчера на вахте его аккумулятор зарядил. И SIM-карту возьми, в столе она.

– Уже взял, – я хлопнул себя по карману.

– Чего ж ты выделываешься, коли сам сообразил?

– Я случайно. Как-то само собой вышло.

Кривушин сел рядом, а я убрал пакет в сумку.

И снова мы молчали.

Я вдруг подумал, надо бы попросить у дяди Пети фотографию на память, из «триптиха», лучше ту, где мы с ведром и клюквой, пусть со мной будет. Я даже рот открыл – и тут же его захлопнул. Нет, не заслужил пока.

Мари тихо вздохнула, опять совсем-совсем по-русски.

Я закинул голову. Звезды просом засыпали небо. Шелестели волны. Ветер сушил щеки.

Огни появились к началу «собачьей» вахты, которая у нас была одна на троих. Огней было мало. Это вам не Лазурный берег, это Барбадос.

Итак, что я знаю о Барбадосе?

Когда-то корабли искателей приключений из Старого Света, который тогда был просто Светом, в единственном числе, подошли к этим берегам. И что же увидели измученные долгой дорогой мореходы из оставшейся за океаном Португалии? Они увидели фиговые деревья, с которых свисала какая-то дрянь явно растительного происхождения. И взглянули моряки друг на друга, на свои заросшие диким волосом физиономии, и воскликнули: «Os Barbados!» Так появился на картах мира «бородатый» остров.

Так, что еще? Я напряг память, выискивая в ней что-то помимо «бородатой» истории, которой давеча поделился с нами Петр Васильевич Кривушин.

Из темных глубин поднялось лицо в обрамлении темных локонов, его сменил красавец парусник, потом раздались звуки – свист бича и стоны истязаемого, а затем хриплые мужские голоса затянули: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца! Йо-хо-хо…»

Нет, этот хор – из «Острова сокровищ», но все, что прежде, из «Одиссеи капитана Блада». Барбадос! Остров каторжников и сахарного тростника, где разворачивается большая часть действия романа Рафаэля Сабатини. Как же, помню, помню, Арабелла Бишоп, джентльмены удачи, дуэли и сокровища. Хорошая книжка, а вот советский фильм по ней проскочил почти незамеченным. В перестройку вышел, не до него было. К тому же, разбойников за окном хватало, в неприглядной реальности, и были они куда искуснее и безжалостнее пиратов с Ямайки и флибустьеров с Тортуги.

Что еще?

Барбадос относится к Малым Антилам, ближайшие острова к нему – на западе: Сент-Люсия, Сент-Винсент и Гренадины. Но нам туда не надо… То есть можно было бы и туда, нам без разницы, но уж если вынесли ветер и течение к Барбадосу, так тому и быть.

Столица острова – Бриджтаун. Находится он на западном побережье, а мы высадимся на восточном, у мыса Китридж. Оттуда нам предстоит добраться до города Батшеба, куда завтра… уже сегодня должен прибыть плот «Великий Океан II».

Game over.

Что и говорить, сведения мои о Барбадосе скупы и убоги. Ну, ничего, после на подробности размениваться будем. Вот войдем в Интернет, узнаем перво-наперво, что там с Мироновым, что на Фаяле, а потом и полюбопытствовать можно, куда мы, собственно, прибыли, с деталями.

Пока же мы вне доступа. Мари и на плоту проверяла – так, для проформы, и здесь, на лодке: нет Сети. Никак дотянуться не можем. Но это вопрос времени, нам бы для начала до берега добраться.

Я греб и греб. А Мари дремала. Вот только что пытала смартфон на предмет доступа в «паутину», а как выключила, тут же заснула.

Мне бы тоже вежды смежить.

Я усмехнулся: сказитель, блин, любимец богов.

Действительно, зевается.

Но нужно грести.

Я оглянулся. Огни все ближе, и уже видна полоска берега. Темная на темном.

Ночь в океане не бывает угольно черной, во всяком случае, в этих широтах. Даже когда нет луны с ее мерцающей на воде дорожкой. Тут и звезды, и белые кромки волн, иногда планктон светится. Вон, вчера мы судовые огни ночью не зажигали, а зарифиться сумели, никто не споткнулся, не расшибся.

Да, красиво. Только сейчас мне не до прелестей природы. Все-таки чтобы наслаждаться красотой, нужно быть в релаксе. А когда гребешь, как-то не получается.

Волна подхватила лодку. Опустила.

Это знак. Признак. Кривушин предупреждал о подобном. Дно здесь пологое, оно так поднимается, что волны по мере приближения к берегу не растут в геометрической прогрессии. Они, конечно, становятся выше и короче, но убийственного прибоя не создают. Шторм не в счет, это отдельный разговор.

– На Балеары похоже, на Мальорку. Там тоже дно такое, пологое.

– Тебе виднее, дядь Петь, – сказал я с максимальным подобострастием. – Мы на Мальорках не бывали. И на Менорках тоже.

– А? Да…

И вот предсказания капитана начали сбываться.

Еще одна волна подняла лодку. Качнувшись на гребне, надувнушка заскользила вниз.

– Мари!

Не заботясь о церемониях, я пустил в ход ноги.

– Я не спала, – буркнула Мари и, противореча себе, потерла ладонями лицо, отгоняя сны.

– Берег. Приготовься.

– Я готова.

Волна вскинула лодку, и когда надувнушка оказалась наверху, я ударил веслами: правым – на себя, вторым – табаня.

Лодка развернулась. Грести больше не надо, нас волны вынесут, а так, кормой к берегу, править проще.

До берега были уже не сотни – десятки метров. Пора выбирать место для десантирования.

Повезло: выбирать не пришлось. Впереди был пляж – темная полоска стала серой. Можно выбрасываться.

О том, что перед нами могли оказаться камни, об этом не хотелось даже думать. А ведь могло случиться такое, и запросто. Тут рельеф сложный: пляжей много, но они небольшие, стиснутые зубьями скал, оттого и называются bocas, то есть пасти. Но мы и раньше об этом не думали – что проку? – а сейчас тем более ни к чему.

Лодка попыталась вильнуть в сторону, но коротким гребком я вернул ее на курс. Точно на берег.

Волна понесла нас вперед. Схлынула, обдав брызгами, потащила назад.

Днище заскребло по песку.

Мари выпрыгнула из лодки и схватила веревку, привязанную к корме. Уперлась ногами и не позволила волне утянуть надувнушку назад. Пока она удерживала лодку, я выпрямился… и чуть не упал. Но устоял и перешагнул через борт. Лодка, освободившись от груза, снова попыталась укрыться в океане.

Я кинулся к Мари, тоже схватился за веревку. Отступая, мы тащили лодку за собой. И только когда скрип резины о песок стал резким и громким, а срез воды отдалился метров на десять, остановились. Все, приплыли.

Ноги не держали, мы повалились на пляж.

– Земля! – сказала наблюдательная девушка Мари.

– Песок! – через силу усмехнулся я. – Приплыли.

Между прочим, мы пересекли на плоту Атлантический океан, но торжествовать по этому поводу – Yes, yes, we did it! – не собирались. Были заботы понасущнее. Может быть, как-нибудь потом…

Я посмотрел по сторонам. Никто не спешил поздравить нас с окончанием героического рейса. И это хорошо. Никто не собирался задать нам пару неудобных вопросов. Еще лучше.

Не тратя попусту слова и время, мы принялись уничтожать следы нашего пребывания на пляже.

Мари достала из лодки сумку.

Я повыдергивал затычки и стал мять коленями баллоны, выдавливая воздух.

Мари вытащила из уключин весла, повесила сумку на плечо и заторопилась в темноту.

Я скрутил потерявшую упругость оболочку, облапил ее, поднялся и последовал за Мари.

Мою спутницу заметно пошатывало. Меня тоже. Что не удивительно после стольких недель, проведенных в океане. И почему суша не качается? Нам так привычнее.

Пляж был широкий. За ним топорщились заросли какого-то кустарника. Там мы спрятали лодку. Я сломал ветку, вернулся на пляж и разровнял песок там, где мы тащили наше тогда еще полное жизни и воздуха суденышко. Следы ног заметать не стал, это уже лишнее.

Я вернулся к Мари.

– Что с Сетью?

Экран смартфона засветился.

– Нету.

– Будем искать.

Я раскатал подвернутые штанины и надел мокасины. Мари тоже обулась – в свои невесомые шлепки-босоножки.

– Где искать?

– Там.

Огни вдали. Туда нам надо.

Мы вышли на пляж и пошли к людям.

– Целоваться придется, – сказал я, напоминая Мари о нашем «любовном» алиби.

– Только попробуй!

– Ну, хоть обнимемся?

– Ни за что!

– Кто ж тогда в наши амуры поверит?

Мари не ответила. Похоже, она вновь становилась немногословной и неприступной. Не могу соврать, что мне это нравилось, а вот подколоть гордячку было приятно.

Слежавшийся песок пружинил. Тропические ароматы щекотали ноздри, заставляя вспомнить гортензии острова Фаял.

С каждым шагом мы чувствовали себя увереннее и даже начали получать удовольствие от передвижения по земной тверди. И через невысокую каменную гряду перебрались, ни разу не оступившись и ничего себе не повредив. Вот какие мы, нам и зубы bocas не страшны.

Нам потребовалось пятнадцать минут, чтобы оказаться на окраине поселка, застроенного аккуратными белыми домиками. У ворот и над крылечками некоторых домов висели кованные фонари, прячущие за чугунными завитками вполне современное электрическое содержание. Свет этих фонарей и был для нас Мари путеводной нитью. Те еще мотыльки. Крылышки бы не опалить!

Узкая улочка вывела нас на площадь с церковью по одну сторону и кафе по другую. Врата церкви были закрыты, что нисколько не удивило в связи с поздним часом. Но было закрыто и кафе. Безусловно, рассчитывать на то, что скромная забегаловка в таком захолустье работает круглосуточно, было наивно, но мы тешили себя такой надеждой. Тем более мы не могли знать, есть ли в этом заведении WiFi или нет его. Но мы и здесь надеялись – на первое.

– Посмотри, что там, – сказал я.

Мари достала смартфон. Нажала кнопку – экран окрасился серебром. Потом появились пиктограммы по краям.

– Есть Сеть!

– А пароль?

– Открытая. Пароль не нужен.

И тут нам подфартило.

– Входишь?

Пальчики Мари пробежались по экрану. Несколько секунд томительного ожидания и…

– Connecting people! Вошла.

Через несколько часов, когда утро принялось красить нежным светом стены древней церквушки на острове Барбадос, являющегося независимой территорией и государством в составе Британского содружества под десницей королевы Елизаветы II… Когда мы уже протерли штаны ступеньками закрытого кафе под скрип листьев-лезвий высаженных на деревенской площади пальм, которые то гладил, то трепал ветер… Когда смартфон вот-вот должен был заглючить от непосильной работы… Тогда к нам подошел молодой парень излишней полноты, волосы которого были заплетены в сотни сосулек-косичек, и сочувственно предложил несчастным по обстоятельствам места и счастливым по обстоятельствам жизни влюбленным начать день с кофе.

Дверь кафе открылась, мы вошли, сели у стойки и вскоре получили по чашке чудесного пробуждающего снадобья, исходящего паром, щекочущего ноздри и вызывающего повышенное слюноотделение. Не имея местной валюты – барбадосских долларов, мы расплатились за волшебство полновесными евро, не забыв про чаевые. Последнее было встречено деревенским barista, то бишь мастером по кофеварению, с напускным безразличием, в которое нисколечко не верилось.

Еще раз поблагодарив тучного юношу, на этот раз вербально, мы оставили его наедине с требующим приборки полом. Выйдя на площадь, мы направились к одинокому такси, вдруг нарисовавшемуся у церковной ограды.

Водитель такси встретил нас дружеским оскалом во все шестьдесят четыре зуба. Они так сверкнули в улыбке, что казалось, их и впрямь вдвое больше положенного.

– До Батшебы довезешь, шеф? – спросил я, что в английской транскрипции прозвучало и проще и короче, ничего не потеряв в содержательности: – Bathsheba?

– No problem. Welcome!

Мы разместились на заднем сиденье. Водитель приглушил музыку – разумеется, регги, – и с ленивой вальяжностью тронул с места.

Обсуждать при таксисте свои дела мы с Мари не стали, да и успели уже наговориться. Что сейчас требовалось, это окончательно упорядочить полученную информацию и наши оценки имеющихся фактов.

Итак, что выяснилось.

Лишь только Мари «загуглилась» да «законнектилась», она тут же, как бабушка в лукошко, стала собирать все, что касалось расследования загадочной смерти Игоря Давидовича Кульчицкого, подданного российской импе… то есть гражданина Российской Федерации, но проживающего на Азорах, на острове Фаял, в городе Орта. То есть проживавшего… Там и закончившего свой земной путь то ли самостоятельно, то ли не без помощи неких сторонних лиц.

За время, что мы провели в трансатлантическом рейсе, полиция окончательно утвердилась во мнении, что верной надлежит считать версию насильственной смерти. При этом эксперты утверждали, что к господину Кульчицкому и пальцем не притронулись. Но с другой стороны, когда человека дырявят из пистолета или снайперской винтовки, его тоже пальцем не касаются. А тут «саечка за испуг», невелика разница. Что пуля, что грозный взгляд, по результату все едино.

Однако в распоряжении полиции были не только логика, дедукция и житейский опыт. Теперь у них был свидетель, он же потенциальный обвиняемый. Превратиться из первого во второго ему мешала лишь уязвимость доказательной базы. Расширить и углубить ее не позволяло то, что свидетель вместо внятных показаний лишь изредка клекотал и булькал, но клекот и бульки к делу не пришьешь, вот в чем беда.

Как именно был обнаружен чернявый бугай, в пресс-релизах полиции не сообщалось, но указывалось место, где он был задержан: аэропорт. Поэтому лично мне было ясно, как обстояло дело. Когда бугаю стало лучше, решено было переправить его в отеческие пределы, ну, или просто убрать с острова. Вполне допускаю, что, получив соответствующий приказ, он появился у стойки регистрации в цветастом легчайшем кашне, прикрывающем бинты. Смотрелось это дико – стильный изыск плохо сочетался с простецкой физией, но регистрацию бугай наверняка прошел: процедура формальная, там не на лица – в бумаги смотрят. Таможенный контроль – тоже. Тормознули его на контроле пограничном. Сначала церберов португальских рубежей насторожила несообразность между шарфиком и мордой, потом вспомнилась давняя – уж сколько недель прошло! – ориентировка на человека с распоротым горлом. Тут его и скрутили.

Впрочем, может, и не было всех этих сложностей – засекли его еще на подходе и заломали. А он и не сопротивлялся, что особо отмечалось полицией.

В тот же день был арестован хирург, который оперировал чернявого и который ранее, когда опрашивали ортинских докторов, заявлял: мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Нет, и знал, и ведал, и делал! Врача-вредителя помурыжили основательно и отпустили под залог до судебного разбирательства. Чем оно для него закончится, то вилами на воде писано, одно несомненно: с карьерой эскулапа ему можно попрощаться. И правильно: не надо так деньги любить! И не надо нарушать закон, себе дороже выйдет.

Вернемся, однако, к располосованному и прихваченному. Бугая привезли в полицейское управление на допрос. К сожалению, тот не смог состояться по причине вызванной ранением немоты задержанного. Ко всему прочему он не понимал по-португальски, по-испански, по– немецки и даже по-английски – только глаза таращил. Для полицейских это не стало такой уж неожиданностью, поскольку при себе «немой» имел паспорт, где черным по белому с водяными знаками была указана его гражданская принадлежность. Русский из России, страны медведей и матрешек.

Что отрадно, при невозможности произнести ни слова русский явно изъявлял готовность к сотрудничеству. Так, например, он радостно закурлыкал, когда ему предъявили его лечащего врача. Кстати, на хирурга-нарушителя полицию вывел таксист, отвозивший безгласного клиента в аэропорт, – он сказал, что заказ поступил из частной клиники доктора N. Ну, а определить, кто резал, шил и укрывал, труда не составило.

На этом первая порция бравурных полицейских реляций заканчивалась. Вторую следовало ожидать не ранее появления в комнате для допросов представителя российского дипломатического корпуса.

Пауза была довольно продолжительной. А когда «второе блюдо» подали, оно оказалось довольно пресным. И вовсе не потому, что полиция вдруг раздумала откровенничать, просто… Одно из двух: или задержанный был рядовым исполнителем, коих не посвящают в детали из-за общей умственной ограниченности, или его стремление к сотрудничеству было фикцией, началом длинной цепочки уверток и умолчаний, тем более что молчать ему было совсем не сложно.

– Тупица! – вынес я свой вердикт, когда мы с Мари (я заглядывал ей через плечо) добрались до этого момента.

– Stupide! – согласилась она по-французски. Тут ее прононс выдал, потому что по-английски это звучит схоже, но все же чуть иначе.

Суммируя то немного, что на этот раз сумели накопать журналисты с оглядкой на официальные релизы и «собственные источники в правоохранительных органах», следовало признать, что пресловутое лукошко Мари от этого почти не потяжелело.

Задержанный не отрицал, что прилетел на Фаял в составе группы из трех человек.

Отрицать это было бессмысленно, поскольку полиции было известно, что раненого в клинику доставили двое: высокий мускулистый мужчина с властным голосом, отличительная черта – голый череп, и… тоже мужчина, который был еще выше, еще мускулистей, имел скуластое славянское лицо и светлые волосы. Что касается расстановки сил, то первый распоряжался, второй – исполнял.

Далее. О задаче. Согласно показаниям, которые задержанный давал в письменной форме в присутствии адвоката и российского дипработника, на Азоры они прибыли исключительно для расширения кругозора.

– Как редкая птица долетит до середины Днепра, так редкий русский – до Орты, – заметил я.

Против ожидания реакции со стороны Мари на мою сентенцию не последовало. Она вся была там, в тексте. Она меня не слышала. А я уж приготовился рассказать ей про Гоголя…

На резонный вопрос следователя, какого, собственно, рожна они поперлись в дом господина Кульчицкого, прозвучало следующее: заглянули из большого уважения, потому как хотели передать привет от московских друзей. Зашли, а он мертвый. Только дернулись в полицию звонить, а тут является какой-то тип и давай стеклянными подносами кидаться.

«Куда он потом делся, этот тип?»

«Смылся».

«Он был один?»

«Вроде один. Мне не до того было, чтобы людей в комнате по головам считать».

«Та-а-ак. А почему вы бежали?»

«Подумали, что нас в смерти старика обвинят».

«А прежде вы говорили, что хотели вызвать полицию».

«Это сгоряча. Страх потом появился. Он часто опаздывает. Что, скажете, не бывает так?»

«Но вы были тяжело ранены. Скрываясь, вы ставили под угрозу свою жизнь».

«Так я бы сразу к вам, я ж чуть не окочурился, только не я решал – за меня решали. И не бежал я – тащили меня».

«Значит, ваши товарищи, воспользовавшись вашей беспомощностью… А где они?»

«Не товарищи они мне! Бросили одного, а сами с острова свалили».

«Когда это произошло?»

«Давно, я толком и на поправку не пошел».

«Тэ-э-кс. И такой вопрос: видеокамера у ворот не зафиксировала вашего прихода…»

«Дверью ошиблись».

«…и вашего ухода».

«Задворками ушли».

«Неубедительно».

«А по хрену. Вы докажите, что по-другому было. И вообще, в камеру хочу. Устал я».

Такой вот диалог. Разумеется, он не был именно таким. Понятно, что беседы под протокол были долгими, перетекали из одного дня в другой, но я позволили себе сжать их до пунктира, оставив только самое существенное. Так проще, когда ничего лишнего.

– Нет, не тупой он, – изменил я свое первоначальное мнение. – Битый.

– Хитрый? – оторвала глаза от дисплея моя верная спутница.

– Потому и хитрый, что битый.

– Oui, – кивнула умная девушка Мари.

– А ты заметила, что нигде не написано, назвал он имена-фамилии своих подельников или нет. Думаю, назвал. Все равно по авиабилетам они элементарно вычисляются: где он, там и они. Так что назвал, не стал рогом в землю упираться.

Мари и с этим согласилась. Уже в третий раз за последний час! Был бы у меня карманный календарик, была бы ручка, я бы обвел этот день и заштриховал кружок, потому как праздник сегодня на моей улице. Уточнить бы только, с чем она согласна: что глупо это, когда рогом в землю, или с моими умозаключениями насчет имен-фамилий?

– Возможно, их будут искать в России, – сказала она. – Но там их нет.

Тут пришла моя очередь соглашаться с очевидным:

– Одного просто нет, а другого нет совсем.

И вновь, как с Гоголем и птицей, Мари не отдала должное бойкости моего языка. Вместо этого спросила:

– Ты обратил внимание на даты?

– Даты чего?

– Арест произошел три недели назад. Последней газетной заметке – всего три дня.

– Не пойму, ты о бритом, что ли? Что он всего этого мог не знать? Мог. А мог и знать. Только мы его не спрашивали. Когда проверить невозможно, как на вранье поймаешь? Он и без того навалил залепух с три короба.

– Залепух… Что такое «залепуха»? Хотя с этим после. Я о том, что даже если португальцы пошлют запрос в Россию, а они это сделают, можешь мне верить…

– С чего бы мне тебе верить?

Мари смутилась:

– Ну, не верь, но я так считаю. Это же долгая история! Такие запросы идут по линии Интерпола, как мне кажется, а там чиновники, правила, свой порядок, сплошная бюрократия.

– Да нам-то что с того?

– А то, что с такими темпами на Миронова еще не скоро выйдут.

Я задумался. А ведь верно глаголет. Чернявый бугай на Миронова не укажет: вот он, заказчик, ату его! Ему от такой откровенности никакого гешефта. Посему положение мое покамест не меняется: как было поганым, так плохим и остается. И Мари по-прежнему то ли свидетель, то ли соучастник. Вот если бы Миронов…

– Дай-ка! – я решительно отобрал у Мари смартфон. – В российских пределах я лучше ориентируюсь. Поглядим, как там у Колюни нашего дела обстоят.

Мари прекословить не стала, хотя курдуляку свою отдала с видимым сожалением.

Ну-с, начнем. И Яндекс мне в помощь.

То, как писали о Миронове газеты, что показывал «ящик», что говорило радио, можно охарактеризовать так: то густо, то пусто. Сначала, сразу после смерти Кульчицкого, было «густо». Затем последовало охлаждение к теме. Потом, когда Игорь Давидович обернулся заслуженным уголовником с погонялом Культя, новый виток. И снова «пустота», и снова всплеск… Так и шло.

Любопытно и то, кто отводил место на своих страницах и время в эфире этой истории. Это были СМИ из разных, во многом полярных лагерей. На одном полюсе – наверное, все же «положительном», – находились те, кто декларировал серьезный подход и непредвзятость. Знак «–» доставался изданиям, которые ни в грош не ставили аналитику, превознося «жареную» подачу, превращавшую подчас здоровую сенсацию в нездоровый скандал.

Первую волну информации обеспечили издания «положительные», вторую – «желто-отрицательные».

Газета «КоммерсантЪ» и радио «Бизнес FM» всесторонне рассмотрели, как изменится экономическое пространство в связи обретением Мироновым полновластных полномочий, Внешне – вроде бы никак. Кульчицкий и без того давно удалился от дел. Миронов и так был во главе их бизнеса. Изменения коснулись лишь его статуса: прежде он был лидером формальным, теперь же освобождался от всяких условностей. Отсутствие у Игоря Давидовича родственников исключало судебные тяжбы, когда каждому истцу хочется отхватить свой кусок от пирога – и побольше. Однако имелись нюансы. В бизнесе Кульчицкого с самого начала были задействованы сторонние деньги, происхождение которых терялось в мутных 90-х, когда редкий рубль мог похвастаться «чистотой». Но кто-то же их Кульчицкому дал под его честное воровское слово и в надежде на солидный барыш, и этот «кто-то» сейчас вполне мог предъявить Миронову претензии по принципу: «Где деньги, Зин?» – и забрать все до копейки и распоследнего процента. Хотя мог обойтись и без этого, довольствуясь сложившимся положением. И тут много зависело от того, как поведет себя Миронов: если оставит все, «как при матушке Екатерине», то вероятность его безоблачного существования будет практически гарантирована; если же начнет свою игру, не захочет уважить и уважать тех, кого уважать положено, то тут либо пан, либо пропал, либо на коне, либо под его копытами. Некоторые штрихи и оттенки позволяли предположить, что Миронов, как человек алчный и с апломбом, может попытаться дернуться, чтобы освободиться от всяческих обязательств, и тогда возможно всякое – результат инициированного им противостояния между прошлым и настоящим непредсказуем. «Будем посмотреть», – итожил автор «Коммерсанта», оставляя вопрос открытым. «Время покажет», – вторил ему экономический обозреватель «Бизнес FM».

После затишья, когда СМИ ждали, в какую сторону повернут события, тему подхватила «желтая» пресса. «Миронов идет на конфликт!» – захлебываясь от восторга и ожидания восторга еще большего, строчила она. И действительно, бизнес-наследник Гарика Кульчицкого, легендарного Культи, решил переть буром: ни прислушиваться к «старшим», ни тем более делиться он не собирался. Это было смело. До бесшабашности. Вот же дурак!

Все указывало на то, что ожидаются «терки», «стрелки», «разборки», вплоть до «контрольного поцелуя в лоб». И тут Миронов совершил фатальную ошибку. Он обратился в правоохранительные органы, надеясь с их помощью отразить любые атаки. И все бы у него получилось, если бы Николай Миронов сам по себе был непорочен, аки агнец. Однако за ним числилось столько прегрешений, что Уголовный кодекс прямо-таки стонал и ерзал в нетерпении, когда этот злостный уклонист от справедливого возмездия все-таки окажется в его объятиях.

Получив «заяву» от Миронова, наверху сочли, что мужик малость того – хамит, и вообще, самое время пропалывать огород, пора избавить грядку от еще одного сорняка. А возможно, наверху кому-то просто захотелось подмять под себя прибыльный бизнес, а слова о торжестве закона были лишь прикрытием, завесой, скрывающей истинные намерения. Намеки на это в «жареных» статьях имелись.

Как бы то ни было, Миронову сначала помогли сохранить status quo в противоборстве с кредиторами из криминальной среды, а потом, когда он остался один на престоле, королевича самого прижали к ногтю.

Колька перепугался, стал предлагать последовательно отступные, проценты с прибыли, долю в бизнесе, наконец весь бизнес габузом, лишь бы его оставили в покое, вообще про него забыли. Но не тут-то было. Хватка была железной, как у бульдога, насмерть.

Прокуратура сделал запрос о взятии Николая Миронова под стражу, и тот, не иначе как в истерике, решился на финт, хорошо известный и прежде часто срабатывавший. У других вышло, а он чем хуже?

Миронов созвал пресс-конференцию, на которой объявил, что травля, развернутая против него, суть месть за его передовые либеральные взгляды и финансовую помощь оппозиции. И потому, как истинный поборник демократии, он взыскует о защите со стороны общественности горячо любимого и глубоко несчастного Отечества, стонущего под пятой тирании, а также о заступничестве мировых организаций, стоящих на страже гуманистических ценностей. Короче, руки прочь от господина Миронова!

Этот вопль, эта мольба не могли пропасть втуне. Пара известных своей прозападной ориентацией радиостанций тут же разразились гневными филиппиками, в которых слова «произвол» и «беспредел» мирно уживались с «диктатурой» и «рейдерством». Вакханалия, однако, продолжалась считанные дни. Потом все замерло. И отнюдь не до рассвета. Кому-то из зарвавшихся журналистов власть мягко попеняла, особо рьяных жестко одернула, после чего поступила и вовсе умно. Гласности были преданы некоторые темные и мерзкие делишки гражданина Миронова, трактовать которые как-то иначе было невозможно. Еще как-то очень ко времени выяснилось, что никакой финансовой помощи оппозиционерам не было и в помине. И все, радио заткнулось. Телевидению этого не потребовалось, так как оно и без того рта не открывало.

Прокуратура продолжала терроризировать суд, уже не прося, а требуя высочайшего одобрения постановления об аресте. И все указывало на то, что такое разрешение она получит.

Тогда Миронов исчез.

Семью свою – красавицу жены и лапочку-дочку – он загодя отправил во Францию, где на берегах Луары у него была кое-какая недвижимость в виде «хибары» о трех этажах при четырнадцати комнатах, четырех ванных и пяти сортирах, – и виноградник при ней, при «хибаре».

Родители любезного сына Николаши «прозябали» на Бали, не уставая восхвалять щедрость отпрыска и не собираясь возвращаться на Родину, чего-то совсем их туда не тянуло. И кто только сочинил эту сказку о ностальгии?

И вот Миронов пропал. И тут же был объявлен в федеральный розыск. Но скорее всего, к тому времени Колька уже сумел каким-то образом покинуть Россию, хотя пограничники пересечения им отеческих рубежей не зафиксировали. Но мало ли дырок в камзоле, если тщательно поискать? Так говорили в старину, и с тех пор ничего не изменилось.

Оставалась, правда, вероятность, что Миронов страну не покидал, а затаился где-то в глубинке. На таких позициях стояла одна популярная газета из «желтого сектора». Начав собственное расследование, она даже отрядила корреспондента в новгородскую деревню Ключики, где Миронов обустроил что-то наподобие родового гнезда – воздвиг усадьбу с колоннами и портиком, скупил у бывших колхозников их земляные наделы, перегородил плотиной речку Ореховку, создав каскад прудов, разбил парк.

Вел себя Миронов в Ключиках как помещик-самодур, а деревенские жители, даром что оставались свободными гражданами свободной России, были при нем вроде крепостных. Мужики трудились на его полях и лесных делянках, женщины – в птичнике и на молочной ферме, ухаживая за племенными коровами голштинской породы, выписанными аж из самой Голландии. Даже ребятне находилось занятие: собранные ими грибы и ягоды отправлялись в консервный цех, откуда появлялись закатанными в банки с этикетками «Мироновские погреба. Элитный продукт».

Что характерно, такое зависимое положение деревенских, видимо, вполне устраивало: получил с вечера наряд – поутру иди работать, а каждые две недели нате вам зарплату, пусть не очень большую, но приличную, жить можно. Стабильность, она тоже дорогого стоит! И какой же после этого Миронов мироед?

Одно расстраивало: прежнее разгульное винопитие было под запретом. Хозяин, то есть Миронов, сильно пьющих не терпел, а уж запойных и вовсе. Пригубливать дозволялось только по праздникам и то в меру, ну, и по выходным рюмку под закуску, а больше – не смей! Если внушения и предупреждения не помогали, и грешник продолжал упорствовать, в ход шли другие приемы. Мироновский управляющий – не местный, неизвестно откуда прибывший, на пару с участковым, который тоже с хозяйской руки кормился, могли упрямца и кулаками поучить. Коли и это просветлению в мозгах не способствовало, то неподдающемуся указывали на дверь, то есть настоятельно советовали покинуть Ключики, подыскав менее трезвое место жительства. Обычно это действовало, было лишь три случая, когда заскорузлые пропойцы продавали Миронову свои дома и отправлялись куда глаза глядят, благо «пьющие деревни» на Руси от века в подавляющем большинстве. Да и как не продашь, ведь спалит! Вообще без «походных» останешься…

Об этой современной пасторали, обозвав ее почему-то «местечковым тоталитаризмом», корреспондент поведал со страниц своей газеты, не пожалев ни эмоций, ни красок. И так увлекся, что чуть не забыл о первоначальной цели своего визита в Ключики.

Нет, не объявлялся Миронов в своей вотчине.

«Не было хозяина, – божился управляющий имением. – Звонил – да, распоряжения дал кое-какие, наказал жить, как заведено. Обещал вскорости приехать, но как скоро, того не сказал».

Выяснил корреспондент еще одну примечательность. Говоря строго, не был Миронов местным помещиком, потому что и усадьба с колоннами, и коровник с импортной живностью, и сад с оранжереей, и пруд с карпами и карасями, и делянки с лесопилкой, и консервный заводик – все-все-все принадлежало его отцу. А то, что этот уроженец Ключиков как уехал давным-давно из деревни, так больше здесь не появлялся, а нынче и вовсе предпочел Отчизне далекий индонезийский остров, ничего не меняло. Да уж, предусмотрительным человеком был Николай Миронов, так обставился, что хрен подступишься.

Наконец, последняя колоритная деталь, которую посланец столичной газеты привез деревни Ключики. Местные пейзане не только без удержу славословили своему благодетелю, то бишь Миронову, но и отмечали, что из всех деревенских он один оказался «лица необщего выраженья» (это была не цитата, это журналист свою образованность показал). Тут собеседник запинался: хотя не он один… Жил тут чудак, Кривушин по фамилии, Петр Васильевич, майор в отставке. Так он плот построил и на нем куда-то далече отправился, говорили, что на самый Таити, остров такой есть, райский. Вон его изба стоит, Кривушина, покосилась вся, и окна заколочены. А баня так вообще развалилась, и то – без ухода-то.

«Я тогда мальцом был, – говорил корреспонденту дюжий парень, мастер на лесопильне.– Мы с пацанами все у плота того крутились. Мечтали, что дядя Петя кого-нибудь с собой возьмет. На глаза лезли, все понравиться пытались. Но он один пошел. Э-э-х! – парень махнул лапищей размером чуть ли не со штыковую лопату. – Взял бы он меня с собой, вся жизнь другой колеей пошла бы».

«А родители пустили бы?»

«Пьющие они у меня. Сбежал бы – и не заметили».

«А что сейчас?»

«Вытурили их отсюда. В соседней деревне бухают»,

«Нет, я о другом, что сейчас-то на месте сидишь?»

«Так укоренился же, да и поздно уж. Ладно, заболтался я с вами, а мне на работу пора, у нас с этим строго».

Парень повернулся и, косолапя, пошел прочь. Вдруг остановился, обернулся:

«Был слух, он и сейчас плывет, Кривушин-то. Э-э-х».

Он опять махнул лапой-лопатой и потопал вдоль кромки проточного пруда, который когда-то был извилистой речкой с тихими заводями. Большой сутулый мужик, в прошлом то ли «левобережный» пацан, то ли «правобережный». Корреспондент и это нарыл – про мальчишек с двух берегов, которых примирил плот чудака-человека Петра Васильевича Кривушина.

Максимально живописно передав этот разговор, виртуоз пера и факта, словно опомнившись, еще раз напомнил читателям, что в Ключиках беглый Миронов, или как он его обозначил – недоолигарх, не показывался. Видно, справедливо рассудив, что опасно это, первым делом здесь искать будут. Что ж, страна большая, затеряться есть где.

Нахлебавшись досыта информации о Миронове, я интереса ради вбил в поисковик «Кривушин» плюс «путешественник» плюс «плот» и кое-что получил в ответ. Среди небогатого прочего ссылки вывели меня на сайт журнала Yacht Russia, франшизу популярного немецкого журнала Die Yacht. В колонке новостей там была заметка о плавании россиянина на плоту «Великий Океан II» через Атлантику.

Судя по тому, когда заметка появилась в «ленте», можно было уверенно предположить, что тема была подсказана той самой «желтой» публикацией, рассказывающей о деревне Ключики и ее именитых людях. Зацепившись глазом, автор заметки нырнул поглубже и обнаружил целый ряд публикаций, пусть и весьма поверхностных, о Кривушине, в том числе интервью, которое он дал в Орте перед тем, как покинуть Азоры. В заметке были представлены как основные жизненные вехи «отважного мореплавателя», так и его беспримерный маршрут от суровых новгородских лесов до цветущего острова Фаял.

В завершение безымянный автор настоятельно рекомендовал следить за новостями на сайте журнала, так как возможен эксклюзив! Один из сотрудников Yacht Russia должен был принять участие в Mount Gay Round Barbados Race – сроки этой регаты счастливым образом совпадали со временем предполагаемого прихода плота на Малые Антилы. Так что наберитесь терпения, дорогие читатели, и вам воздастся!

«Вот только русских журналистов нам в Батшебе и не хватает», – в сердцах, но безмолвно выругался я и вернул Мари смартфон. После чего кратко, опустив все касавшееся Ключиков – это ей ни к чему, изложил то, что почерпнул из «рунета».

– Ну, и где он сейчас, враг твой?

Я пожал плечами. В этот момент к нам и подошел тучный юноша с прической a-la Боб Марли.

Таксист лихо вписался в поворот, и меня кинуло на Мари. Она взглянула сердито и вновь уткнулась в свою курдуляку.

Молодец, капитан, шикарное словечко изобрел. Есть в нем некая ироническая отстраненность, как результат отношения Кривушина к мобильным телефонам, объяснение того, что нет у него «мобильника», не было и не будет. Рация – да, планшет-картплоттер – тоже да, тут все понятно, потому что действительно нужно. Еще спутниковый телефон хотелось бы, полезная штука. А обычный «мобильник» – к чему он? Баловство, суррогат человеческого общения. И тут я с дядей Петей согласен: суррогат и есть. Только думается мне, что истинная причина его негатива все же в другом крылась: зачем телефон, если позвонить некому? Один наш кэп, совсем один.

Снова поворот.

– Осторожно! – возмутилась Мари.

– Да я нечаянно.

Вот и приехали, кончилось взаимопонимание. И взаимоуважение заодно. Как там? Connecting people? Вот же бред. Соединяя тех, кто далеко, эти девайсы с их возможностями строят преграды между теми, кто рядом. Еще пара очков в пользу Кривушина.

Впрочем, что это я так безапелляционно? Может, она, как и я, тоже фильтрует и структурирует информацию. А смартфон для нее – как для иных телевизор, который фонит себе, не только не мешая, но и помогая думать. Хотя со стороны это и выглядит странно.

Но я сам разве лучше? Взгляд стеклянный, лицо наверняка придурошное, весь какой-то нахохлившийся… Ничуть не лучше. Так что каждому свое, и да здравствует толерантность в данном конкретном вопросе!

Я посмотрел в окно. Прежде мы ехали по дороге, за обочинами которой высились стены зарослей. Похоже на камыш, только гигантский. Потом зеленый тоннель остался позади, «камыш» теперь рос только слева, и я наконец-то сообразил: ба, да это же сахарный тростник, так вот ты какой!

Пейзаж справа был другим. Дорога вилась по самому берегу, и то, что я увидел в окно, заставило меня мало что не содрогнуться.

Огромные волны накатывали на скалы, устилая их пеной. Алло, дядя Петя? А где обещанный штиль? Где тихие воды, ласкающие гостеприимный берег? Что за ересь ты нес насчет бесчисленных bocas, где причалить так же легко, как на тишайшем подмосковном водохранилище? Или все твои слова о покатом дне, смиряющем океанские валы, диктовались желанием успокоить нас, чтобы не распсиховались до поры? Да если бы мы на надувнушке в такой прибой сунулись… Я представил изорванную резину лодки, наши окровавленные тела, распластанные на скалах…

Но – стоп! Все прошло не так. Все прошло в точности, как пророчествовал Кривушин. Высадились без проблем, только ноги намочили, когда лодку вытаскивали, да чуть в лицо брызнуло. А это значит, не обманывал нас дядя Петя, готовый рисковать чужими жизнями. Знал, что делал. И это знание основывалось на данных лоции, где описывался район мыса Китридж, и вере в метеосводки. Ну и, конечно, личная морская практика. И коли так, то слава, слава тебе, капитан «Великого Океана»!

Дорога изогнулась, уводя нас от берега. Замелькали заборы, увитые ползучими растениями, у которых цветов – белых, красных, сиреневых – было больше, чем листьев. За заборами прятались дома, а за их черепичными крышами – изумрудные холмы. Частные дома сменили здания, чей вид говорил об их предназначении – апартаменты во всех южных странах на одно лицо.

Машина запетляла по улочкам. Все больше становилось магазинчиков с аляповатыми вывесками, среди которых попадались знакомые названия транснациональных корпораций. Глобализация, однако.

По тротуарам бежали поклонники здорового образа жизни, их головы стискивали наушники разной степени массивности.

Еще поворот – и мы на площади, в центре которой высилось дерево, увешанное разноцветными ленточками. Наверное, то был местный обычай – или взращенный веками ритуал, возникший еще в эпоху рабства, или банальная заманка для туристов, жаждущих достопримечательностей и легко заглатывающих любую наживку. Так в России влюбленные и новобрачные стали увешивать замками перила мостов, словно сей акт дает какие-то гарантии прочности их чувств. Люди везде одинаковы, что на севере, что на юге, и за океаном тож, им веру подавай. И любовь.

Водитель крутанул баранку, и такси вылетело на набережную

– Here and port, sir.

Мы вышли.

Вдоль набережной тянулся променад, усаженный пальмами и диковинными кустами, отдаленно похожими на наш боярышник.

За пальмами и кустами был порт, а в нем катера, яхты. Их было меньше, чем в марине Орты, но все равно немало.

Плота в порту не было. Рано еще. Надо подождать.

Где ждать, с этим мы определились быстро, точнее, я решил, а Мари последовала за мной. При этом она с истинно французским изяществом увернулась от любителя бега трусцой – обрюзглого мужчины с наушниками в пол головы.

Я шел к кафе, официанты которого выносили и расставляли на тротуаре столики, чтобы накормить, согласно объявлению на стене, всех, кто по утрам предпочитает real english breakfast.

Столики выносили и там, и там, и там тоже. И все же я выбрал именно это кафе – из-за названия. Над входом красовалось стилизованное изображение лодки с прямым парусом, с загнутым носом и кормой. Называлось кафе «Ra».

Ну, конечно же, как я мог забыть, и больше того, как мог забыть Кривушин, что сюда, на Барбадос, в 1970 году прибыла папирусная лодка «Ра II».

Господи, я же зачитывался в детстве книгами Тура Хейердала, читал и книжку советского участника экспедиции Юрия Сенкевича «На «Ра» через Атлантику». И так жалел, что даже если я совершу подобное, то уже не буду первым. А раз так, то чего пыжиться? Такой вот ребячий максимализм: все или ничего.

Да, на папирусной лодке мне походить не довелось. Но на плоту через океан – это тоже не фунт изюму. Пускай по пути, проложенному Рене Лекомбом и Энтони Смитом с его «An-Tiki», и все равно – не фунт!

Я кивнул темнокожему официанту, плюхнулся на стул, и черт меня дернул за язык сказать:

– Real english breakfast, please.

И приготовился вкушать.

И чуть позже – вкусил.

Нет, на плоту мы не голодали. Спасибо дяде Пете. Но и особым разнообразием наше меню не отличалось. И только избыточное количество глютамата в лапше быстрого приготовления поддерживало наш аппетит на высоком уровне. Настолько высоком, что я, кажется, даже поправился. Да и Мари в кое-каких местах округлилась, что, на мой взгляд, ей только шло, не люблю худосочных – ни посмотреть, ни подержаться. Но насчет подержаться это я так, гипотетически.

Иных объяснений тому, что «настоящий английский завтрак» произвел столь сильное впечатление на простого русского человека, у меня нет. Думаю, если бы не чашка кофе, выпитая в деревенской забегаловке, впечатление было бы и вовсе ошеломляющим. Это ж подумать только, какая вкуснейшая вещь – тосты с джемом! А про омлет и говорить нечего, он был не из порошка – такие мы и на «Великом Океане» мешали, а из настоящих яиц, присыпанный какими-то пахучими, незнакомыми мне травами, украшенный слегка обжаренными на гриле кусочками томатов и авокадо. М-м-м!

А сверху – кофейку две чашечки одну за другой. Есть счастье на земле!

Мари тоже в момент смела все с тарелки, но без видимого удовольствия. Единственное, что ее заботило, это как бы вернуться к своему разлюбезному девайсу, тем более что в кафе «Ра» тоже был свободный WiFi. Даже кофе она прихлебывала, отправляя и получая сообщения, то хмурясь, то возвращая брови на место. Наверное, общительная (не со мной!) девушка Мари списывалась с родителями, или друзьями, или бывшими коллегами, до сих пор глотающими озонированный офисный воздух. Интересно, что она им лепит в оправдание своего столь долгого молчания? Все-таки на несколько месяцев выпала из жизни… то есть из Сети, хотя для многих сейчас это одно и то же.

В тихой до того акватории, между тем, наметилось движение: в гавань с ночного лова возвращались катера, утыканные длиннющими удилищами, как дикобраз иглами; другие катера, явно экскурсионные, готовились принять на борт туристов и отвезти их полюбоваться местными красотами, быть может, и bocas у мыса Китридж.

Людей на набережной становилось все больше. Судя по поведению, превалировали янки. Во всяком случае, англосаксы. Но хватало и южноамериканцев. Этих выдавала экзальтация, тогда как их соседей по континенту лишь громкость речи. Собственно барбадосцев выделяло другое – все они были чем-то заняты, что-то делали, куда-то целеустремленно направлялись, и пусть движения их были плавны, а шаг неспешен, цели это не отменяло.

Мимо меня прошла дама с собачкой, а если точнее, то необъятных объемов бабища, очень похожая телесами на женщину, что встретилась мне когда-то на пляже Варадуро. Только при той был шпиц, а у этой на поводке – доберман.

Пес глянул на меня и слегка обнажил клыки, что было знаком самого дружеского расположения, на которое только способны доберманы.

Я ахнул:

– Пауль!

Псина сжала челюсти, хозяйка дернула за поводок, и они удалились.

Нет, не Пауль. Не мой драгоценный Пауль, которого за уроки с тарелкой-фрисби мне до последних его собачьих дней бифштексами кормить – с кровью! – и то маловато будет.

– Намордник надо надевать! – пробормотал я.

– Что? – подняла голову Мари.

– Ничего.

– И никого?

– Никого.

Она спросила – я понял; я ответил – она поняла. Нет плота и дяди Пети нету. Но волноваться – пустое, скоро появится.

Неизвестно откуда взявшийся ветерок уколол песчинками лицо. Пришлось отряхиваться. Потом задуло сильно и ровно. Но мы видали ветра и покруче! А Кривушину такой ветер лишь на пользу. Если, конечно, он уже не взят на буксир катером береговой охраны. Тогда во вред.

Ну, где же он?

Подождем…

А может, выпить? Вон, мужичонка на скамейке сосет что-то из бутылки, упрятанной а коричневый бумажный пакет. Отвернулся от ветра – и глоток за глотком. И жмурится – видать, первая с утра, отпускает. Помню, помню, каково это с похмела…

Виски? Бренди? Ром? Ну хоть пива? А вот не хочу! Праведники мы теперича, излечились от страсти пагубной, порока злосчастного более не ведаем. Хотите того же? Тогда вперед, через Атлантику! Наличие седого странника у руля приветствуется, присутствие француженки на борту эффект усиливает.

Мужичонка оторвался от бутылки и привалился спиной к бетонной урне, придающей скамейке форму буквы «Г». Прикрыл лицо соломенной шляпой и приготовился вздремнуть. Ветер шевелил его майку-«алкоголичку» и вылинявшие до белизны безразмерные шорты. И все ему было в кайф.

Крошечный пятачок песка в углу порта стремительно наполнялся загорающими. Они прятались под пляжными зонтиками, напоминавшими мексиканские сомбреро. Хотя, наверное, их и сплели из пальмовых листьев так, чтобы они именно их и напоминали. Все для туриста, все для человека!

Народ покрывал себя блокиратором от ультрафиолетовых лучей или средством для равномерного загара, кому что требовалось, шмякался на лежаки и застывал в истоме и безделье.

Я тоже не знал, чем себя занять, только мое безделье было вынужденным, я им маялся.

К этому трудно привыкнуть, к такой смене ритма. События последних месяцев то пускались вскачь, то будто замирали, и казалось, продолжения дерби не будет. Но звучал не слышный никому выстрел стартового пистолета, и жизнь вновь набирала скорость, и казалось уже другое – что эта бешеная скачка никогда не кончится. Не по мне это, такая чехарда.

– Сейчас вернусь, – сказал я, вставая.

Рядом с кафе распахнул двери магазин электроники. Деньги у меня были, а вот телефона не было. О том, чтобы купить SIM-карту и пользоваться «взрывным» аппаратом, сейчас покоящимся на дне моей сумки, я даже не помышлял, это как жабу в руках держать. А телефон нужен, и лучше смартфон-«наладонник», не все же мне у Мари одалживаться.

Пятнадцать минут спустя я был при новеньком девайсе, даже более продвинутом, чем у Мари. Вот, красавица, полюбуйся, мы тоже не лаптем щи хлебаем. Хотя откуда тебе знать, что такое лапти…

Когда я вернулся за столик кафе, то обнаружил за соседним мужчину, мирно попивающего кофе. Был он в мокасинах на босу ногу, как носят яхтсмены, и рубашке с надписью на спине Yacht Russia Sailing Academy. Мужчина лишь мельком взглянул на меня и машинальным жестом огладил бородку – из тех, что называются «шкиперскими», то есть когда выбривают под губой, оставляя «подкову» по бокам и на подбородке.

– Everything is all right? – спросила Мари не потому, что ее волновало, все ли у меня в порядке, а давая понять, что в присутствии сотрудника российского «парусного» журнала лучше изъясняться на любом другом языке, кроме русского.

– Yes, – ответил я.

Мужчина, а это несомненно был русский журналист, посмотрел на часы шириной в запястье, одним глотком допил кофе и подозвал официанта. Расплатившись, встал и направился к причалам.

Ясно было, что он знал что-то, чего не знали мы, а именно: когда в порту появится плот «Великий Океан». Сейчас и появится. Или скоро.

Я сунул в карман смартфон, который не успел ни освоить, ни персонализировать, и поднялся. Положил на стол купюру, которой хватало «с походом», и подхватил сумку.

Пьянчужка на скамейке приподнял шляпу и мазнул по нам бессмысленным взглядом.

Уже шагая по променаду в сторону управления порта, безликому зданию у самых причалов, Мари поинтересовалась:

– Сибирь – это далеко?

– Сибирь – это много, – объяснил я. – А что такое?

– Там есть такой город – Чета.

– Чита. И что?

– Миронова видели в Чете.

– В Чите… – снова автоматически поправил я. И вскинулся: – Откуда знаешь?

Мари протянула мне смартфон. Я остановился. Ты подумай, она тоже в «рунете» рылась. На дисплее был сайт той самой «желтой» газеты, а в сайте статья того самого корреспондента. Но другая, свеженькая, что называется, с пылу с жару. Мол, от достоверного источника в недрах Следственного комитета стало известно, что след Николая Миронова привел в Читу. Там у него обнаружилась «секретная бизнес-дочка», она же, как пошутил журналист, «бизнес-точка». Оттуда лес-«кругляк» переправляли в Китай. Это приносило Кульчицкому и Миронову солидный доход. Туда, в Китай, очевидно, и навострил лыжи беглец от правосудия, чтобы потом перебраться в Гонконг, потом в Сингапур, а там ищи его, свищи его.

– «Навострил лыжи» – значит, туда собрался? – уточнила сообразительная девушка Мари.

– Именно!

На радостях я чуть не хлопнул ее по плечу. Да понимает ли она, что – все? «Источники» в России обыкновенно говорят правду. Теперь день-два, а то и часы считанные, и возьмут Колю-Николая под белы рученьки – и на нары. А там следаки его мигом расколют, это вам не азорианские полицейские, наши миндальничать не приучены. И выяснится, что ни при чем я, вслепую меня использовали… пытались использовать, и нет на мне ничего. Ничегошеньки! А пропавший в синем море у Барбадоса белый катер ко мне никак не пришить.

– Все! – засмеялся я. – Finita la comedy!

И как аккомпанемент мне ликующе взревел корабельный гудок. Из-за скального мыса появился катер. Он его кормы тянулся трос. Еще секунды, и нашим взорам предстал «Великий Океан II». Буксирный конец дядя Петя завел за мачту. Флаг России бился на ветру. Вокруг плота носились надувные лодки с моторами, исполняя роль торжественного эскорта. Лодки то замедляли ход, то резко набирали скорость, поднимаясь на редан и раскидывая по бирюзовой воде шлейфы белой пены.

А плот-то, плот какой маленький. И такой беззащитный! У меня даже мурашки побежали. Я же его со стороны не видел. Когда «заселялись» в Орте, была ночь. Когда покидали сегодня – заполночь. Когда купались, обвязавшись страховочным концом, то и не разглядеть ничего толком. А сейчас… И на этом, с позволения сказать, сооружении, на котором от воды до палубы-настила метр от силы, мы пересекли океан? Тысячи миль как в копеечку? Да мы герои!

Капитан стоял у штурвала. Как и пристало великому мореплавателю, бесстрашному покорителю стихий, он помахивал рукой, приветствуя восторженную публику.

Мы с Мари тоже помахали. А как же? Тут все сложилось: чтобы от масс не отрываться – все махают, и мы с ними, и потому еще, что рады были его видеть живым и здоровым. И ведь понимаешь умом, что ничего не могло случиться – и оставалось чуть-чуть, и океан спокойный, а все равно как-то нервно было. Это все сердце, оно с разумом не всегда в ладу. И вроде бы не о чем тревожиться, а оно как защемит…

Вот так же оно ёкнуло ночью, когда мы покидали дядю Петю. Он сказал: «Пора!» – и мы поехали. Загрузились в лодку, Кривушин отвязал веревку, и тут я подумал, что надо было, наверное, слезу уронить, да просто «спасибо» сказать. А то как-то слишком буднично, принижает это и момент расставания, и нас самих заодно. Подумать-то я подумал, а исправлять что-либо было уже поздно. Лодку относило от плота. И вот уже лишь силуэт на силуэте – дядя Петя на корме. Потом и они растворились в темноте.

Снова взревел гудок. Катер подвел плот к причалу. Кривушин передал на берег носовой швартов, затем кормовой, и добровольные помощники из числа встречающих споро заложили их за кнехты.

Тут бы самое время грянуть духовому оркестру, но праздничная медь молчала по причине ее отсутствия. Жаль, было бы уместно.

Мы с Мари продолжали протискиваться поближе и в конце концов оказались в первых рядах.

Дядя Петя дарил улыбки и пожимал тянущиеся к нему руки.

Люди на причале взахлеб щелкали фотоаппаратами.

Два человека в полотняных брюках, черных лаковых ботинках и форменных рубашках с шитыми золотом шевронами сошли на катер. У одного их них в руке была папка, сквозь целлулоидные бока которой виднелись какие-то бумаги.

Выходит, оформлять приход «Великого Океана» и его капитана на Барбадос будут прямо на плоту. Надо полагать, в знак особого уважения.

Широким жестом Кривушин предложил представителям власти пройти в каюту, что они и сделали. Сам он последовать за ними не успел.

– Петр Васильевич!

Перекрывая шум, сотрудник «парусного» журнала из далекой России пытался обратить на себя внимание. Мы такой вольности позволить себе не могли, а так хотелось дать знать, что здесь мы, дядя Петя, здесь, и все у нас в порядке.

– Петр Васильевич!

Кривушин обернул удивленное лицо. И то, кричали-то по-русски.

– С прибытием! Москва вас приветствует! Полчаса для интервью журнала Yacht Russia.

Капитан «Великого Океана» что-то ответил. Что именно, я не понял, но по тому, как разулыбался журналист, было ясно, что полчаса ему были обещаны.

После этого дядя Петя тоже скрылся в знакомой мне до последней щелочки, до последнего гвоздика «хижине».

Все, можно уходить. И это всяко лучше, чем лежать в «гробу» под палубой и чиновными ботинками на ней, не имея возможности ни пошевелиться толком, ни даже чихнуть. Значит, правильно мы поступили, не зря я веслами махал.

По прикидкам оформление необходимых документов должно было занять около часа. Плюсуем к этому полчаса для российского журналиста. Плюс еще час на его барбадосских собратьев, наверняка они где-то здесь. Накидываем еще час на непредвиденные обстоятельства и получаем, что раньше, чем через три с половиной, а то и четыре часа дядя Петя на набережной не появится и в обход местных баров не отправится. А уговор у нас был именно такой: мы сидим и ждем, он нас сам найдет. И есть у меня предчувствие, что долго нас ему искать не придется. Глянет зорким глазом вдоль променада, увидит кафе «Ра» и сообразит, что там мы, где ж еще? Самое место для безумно смелых путешественников.

Мы выбрались из начавшей редеть толпы и медленно пошли по набережной.

Солнце было в зените. На придорожной тумбе сидел, вытирая пот с лысеющей головы, давешний бегун – тот самый, от которого едва увернулась Мари; наушники лежали у него на коленях. Между клумбами маленького сквера доберман не-Пауль играл с мячиком; его дородная хозяйка взирала на своего любимца умильными глазами. Ветер шевелил козырьки-маркизы. Говорливые туристы поубавили пыл; отдуваясь после каждого глотка, они жадно пили пиво, утопая в креслах ресторанов и сминая спинки стульев заведений попроще. Все казалось мне знакомым и бесконечно милым, почти родным. И если бы рядом со спящим бродяжкой, что почивал на скамейке у кафе «Ра», на земле многозначительно стоял картонный стакан, я обязательно ссыпал бы в него пригоршню мелочи. Всю, что есть. Мне не жалко. Пусть всем будет хорошо, не только мне и ценителям пива без пены.

Официант встретил нас как старых друзей. Даже руки развел, словно норовил обнять, но спохватился и не осмелился. И тем более не посмел спросить, чего это мы вернулись, ведь и часа не прошло, как ушли, и вот нате вам, опять явились. Неужто так приглянулось кафе «Ра»? А вдруг оценили качество его обслуживания?

Мы сели за тот же столик, и через секунды перед нами стояли стаканы и кувшин со льдом, желтоватой жидкостью и мелко нарубленными листочками какого-то растения. Я плеснул себе, попробовал. А что? Очень даже.

Официант помаячил рядом с нами в ожидании заказа, но, услышав «We will order a little later», ретировался. Позже так позже.

Мари уткнулась в свой смартфон.

Я с этим не спешил. С момента, когда я узнал, что дни Миронова, можно сказать, сочтены, в смысле, свободные денечки, мне дышалось легко и свободно. И мне было по вкусу это состояние. Оно освежало так же, как… как вот этот напиток с ароматом мяты, и даже лучше. Много, много, много лучше. Ведь кончились мои мытарства! Что-то там, конечно, еще последует, без этого не обойтись, но по сравнению с тем, что было, это сущие крохи – лизнуть и проглотить. Отныне никаких приключений в стиле Джеймса Бонда и майора Пронина. Меня ждут замечательные серые будни. Потому что это счастье, когда в твоей жизни нет приключений, просто люди в обыденности этого не понимают. Я этого сам раньше не понимал.

Не знаю, сколько времени я просидел, одаривая мир вокруг счастливой и бессмысленной улыбкой. Наверное, минут двадцать, а то и полчаса. Потом острота ощущений пошла на убыль, и небесный зефир вновь стал соленым ветром, треплющим майку-«алкоголичку» спящего бродяги. Вот тогда я вспомнил про свой смартфон и принялся «затачивать» его под себя.

Всякий знакомый с «наладонниками» знает, что они легко забирают у человека часть жизни, причем обставляют это столь искусно, что тот и не замечает ничего, оставаясь в уверенности, что он всецело распоряжается собой и в любую секунду может покинуть виртуальное пространство. Ага, как же!

Опять же не знаю, сколько я манипулировал кнопками, разбирался с интерфейсом, а разобравшись, блуждал по пространствам Сети. Я снова побывал в России, заглянул на Фаял, почитал о дяде Пете Кривушине, бесстрашном плотоводце, а попутно ознакомился со свежими политическими и экономическими новостями. И что касается последнего, уж лучше бы не читал. Новости с международной арены оптимизмом не баловали. Конечно, я не страус, но на плоту, пребывая в неведении относительно природных, структурных и всяких прочих катаклизмов, мне было как-то легче. И напрашивался вывод: с сегодняшними новостями надо знакомиться через месяц, или через два, когда они потеряют остроту, злободневность и зубодробительность. Что-то уже рассосалось, что-то оказалось фейком, а что-то теперь, по прошествии времени, превратилось в анекдот. Вот вам еще одно преимущество дальних океанских переходов под парусом. Только, чур, с малой командой и на малых судах, а то знаем мы эти круизные парусники, там в каждой каюте по LED-экрану и круглосуточный доступ в Интернет. Оно вам надо? Ах, надо… А вы попробуйте без этого обойтись! У меня это было вынужденно, а вы – добровольно. Наступите себе на горло и попробуйте. Сначала будет ломать, зато потом такой кайф!

Свободу мне принес официант. Подошел, тень его упала на мои руки. Вот тогда я и оторвался от дисплея.

– Мари!

Девушка посмотрела на меня, перевела глаза на официанта и положила свою курдуляку на стол.

Ознакомившись с меню, мы сделали заказ. По зрелому размышлению я решил пожертвовать любимой пиццей, о которой так мечтал в океане. Успею еще насладиться, а сейчас мы что-нибудь местное, национальное…

Когда заказ был исполнен, а стол заполнился тарелками, мы приступили к трапезе.

Мы никуда не спешили, нас ничто не тревожило, поэтому мы в полной мере оценили достоинства барбадосской кухни. Ну, что сказать, достойно. Вкусно, сытно, и даже перца чили не так много, как можно было ожидать.

Потом, когда я уже баловал себя кофе, а Мари каким-то радужным коктейлем, на променаде появился Кривушин. Он был не один, его сопровождал обладатель шкиперской бородки и надписи Yacht Russia Sailing Academy на рубашке. Они о чем-то говорили, и хотелось верить, что это были финальные вопросы-ответы. Потому что сейчас, вот сейчас дядя Петя увидит вывеску «Ра», а под вывеской обнаружит нас. Ну, не будет же он томить свою команду ожиданием, удовлетворяя любопытство сотрудника российского «парусного» журнала. Или будет?

Вот они уже совсем рядом. Вот кэп увидел нас, но вида не показал. Еще пара шагов – и остановился, протянул руку. Яхтсмен-журналист пожал ее.

– Счастливо вам, Петр Васильевич.

– И вам не хворать.

– Будете в Москве…

– Нет уж, нет уж, лучше вы к нам – в Панаму или Полинезию.

– Ох, знаю… В любом случае, удачи вам.

– И тебе, Антон. Будь здоров.

– Постараюсь.

Мужчина улыбнулся и пошел в сторону гавани. Кривушин выждал минуту, провожая его глазами и готовый помахать рукой, вздумай журналист обернуться. Но тот не обернулся. И тогда кэп повернулся к нам.

Восторженная девушка Мари вылетела из-за столика и кинулась на шею капитану. Расцеловала, потом ткнулась лбом в плечо. Что за сантименты, честное слово. Хотя… Нет, я не кинулся, я обнял кэпа сдержанно, как и приличествует мужчине.

– Ладно вам, ладно, – растроганно бормотал Кривушин. – Как высадились-то?

– Да нормально, нормально. Как обещано было. Ты есть хочешь, дядь Петь?

– Не откажусь.

– Тогда за стол!

Я махнул официанту и сделал заказ. Мне не терпелось рассказать Кривушину о последних событиях в жизни Кольки Миронова. И когда официант отошел, я все и выложил.

– Что тут скажешь?– молвил кэп, выслушав мой краткий, хотя и насыщенный информацией рассказ. – Ситуация меняется, положение ваше с Мари улучшается, остается решить, сейчас тебе, Сережа, сдаваться идти или малость погодя.

– Сдаваться?

– А ты хочешь и дальше от всех бегать? Лучше самому прийти. Снисхождение будет.

– В полицию? Здесь? На Барбадосе?

– Лучше в посольство или консульство, конечно. Пусть и там люди разные, а все ж свои. Только здесь российского представительства нет. Ближайшее посольство в Гайане, на континенте.

Я несколько оторопел:

– Ты что, дядь Петь, предлагаешь мне туда отправиться?

– Точно.

– На плоту?

– На чем же еще? Ты теперь моряк опытный, все знаешь, все умеешь. Дойдем!

– А Мари?

Я взглянул на нашу своенравную спутницу и сразу понял, что с ней-что-то не то. Глаза ее расширились, лицо словно осунулось. Она смотрела куда-то нам с Кривушиным за спину.

– Ну, здравствуйте, – раздался надо мной голос, заставивший меня втянуть голову в плечи.

На спинку свободного стула легла ладонь, затем в поле моего зрения появился он сам, целиком, Николай Миронов.

Задним умом все крепки.

Это я потом сообразил, что можно было просто встать и уйти. И ничего бы нам Миронов не сделал. Вот как бы он нас остановил? Ну и что с того, что рука в кармане пиджака – легкого, элегантного, светлого полотна, а карман оттопыривается угловато. Ну, даже если пистолет, и что? Не станет же он стрелять, честное слово, даже грозить своим пистиком не станет, размахивать, чай не на баррикадах. Оно ему надо, себя выдавать? Мы ж в цивилизованной стране, и люди кругом, и полицейские здесь имеются, пусть и не видно их, как во всяком курортном городе. Повяжут, а то и пристрелят без лишних разговоров.

Или попросить уйти его. Вот так взять и попросить не мешать людям отдыхать. А будет артачиться, кликнуть официантов, мол, так и так, нежелательный гость, грубит, хамит и нарывается, просим избавить. И ведь избавили бы, вот ей-ей избавили бы.

Но все эти мысли – такие трезвые, такие здравые, пришли потом. Налицо эффект так называемой лестничной психологии. Это когда самые верные слова приходят после того, как тебя, онемевшего и униженного, выставили за дверь.

В тот момент я не то что верного слова, я вообще ничего не мог вымолвить. Будто онемел, даже не мычалось.

Миронов сел и оглядел нас. На Кривушине взгляд задержал:

– Что ж ты, дядька, – он качнул головой, – совсем родню не уважаешь. На чужого человека променял. Разве так можно?

В отличие от меня, дядя Петя дара речи не потерял.

– Не племянник ты мне. Вот его в родню готов взять, Сергея, а тебя из родственников я вычеркнул.

– Даже так? – Кадык на шее Кольки дернулся. – Вообще-то, мы, Мироновы, еще никому в друзья не набивались, а в родственники и подавно. Люди сами просили, а мы думали, соглашаться ли. Смотри только, Петр Васильевич, как бы тебе не пожалеть. Многие жалели, да поздно было.

Он быстро взглянул на Мари и снова обратился к Кривушину:

– Я так понимаю, что дама ваша русский язык разбирает.

Кэп не ответил. Мари сжала губы. Я по-прежнему был безъязыким.

– Ну, и Бог с ней, – легко согласился Миронов с нашим молчанием. – Не нужна она мне, не интересна. Давай лучше с тобой поговорим, друг мой Сережа. Ты хоть соображаешь, что натворил?

– Э-э-э… – через силу выдавил я.

– У тебя что, столбняк?

– Э-э-э…

– Оставь его, – потребовал кэп. – Видишь, не в себе человек.

– Ладно, – снова уступил Миронов. – Дам время очухаться, я не жадный.

– Нет, – сказал Кривушин, – ты жадный. И злой. Если бы не твоя жадность, ничего не было бы. Ведь полна была кормушка, аж за ушами трещало, все равно еще хотелось. Чего тебе не жилось, а?

– Здесь спрашиваю я! – вскипел Миронов, но тут же поутих: – Хотя… Объяснил бы я тебе, дядя Петя, что к чему, да, боюсь, не поймешь. Но все же попробую. Вот ты, наверное, думаешь, что все это я ради денег залудил. Ошибаешься. Денег мне хватает и до конца жизни хватит. Обидно мне было, вот она, сердцевина. Я вкалывал, строил, создавал, приколачивал миллион к миллиону, и не рублей, заметь, «зеленых». Не он – я! А главным все равно Кульчицкий был. Распорядитель хренов! Одно время появилась надежда – окочурится, так нет, оклемался. На Фаял уехал здоровье поправлять. С одной стороны, мне полегче стало – все дела на меня замкнулись, но по сути-то ничего не изменилось: на вершине все равно он оставался, Культя. И захоти он, враз меня от кормила отодвинул бы… не кормушки, дядя Петя, кормила! Разве не тошно? А еще обиднее, что я при этом ему подарочки посылать должен. Со всем моим почтением.

– Выпендрошник, – вдруг проговорила Мари.

– Что?

– Ты ее не слушай, – торопливо сказал Кривушин, – ты меня слушай. Раз уж взялся отвечать, так выкладывай честь по чести. Я вот чего не пойму: ты зачем все так нагородил? Что за нужда была? Должен был сообразить, что слишком сложная конструкция, звеньев много, одно выдерни – все рассыплется. Оно и рассыпалось.

– Это все из-за него. – Миронов кивнул в мою сторону. – Если бы не он…

– Человек – существо непредсказуемое, – глубокомысленно изрек кэп. – Не винтик в часах, не шарик в подшипнике. А значение то же: нет винтика – и часы встанут, нет шарика – и все наперекосяк. Так ведь?

– Ну, так. Только ошибиться всякий может.

– Да уж, Коля, навалял ты ошибок. Сначала Сергея чуть под монастырь не подвел, потом бугаев своих к Кульчицкому послал, а они его до «кондратия» довели. Потом нам навстречу катер отправил с охотничками.

Миронов прищурился и сказал глухо:

– Выходит, встретили они вас. И где же мои архаровцы?

– Один точно на том свете.

– А второй?

– Второй? Это бритый который? Вот за него не скажу. Гостил он у меня на плоту, врать не буду. А вот дальше… Может, жив, а может, не повезло ему. Если жив, то болтается сейчас где-то в океане, лодку мы ему дали. Будет грести как следует – завтра-послезавтра сюда доберется. Тогда и встретитесь, если дождешься его, конечно.

Вопросительного знака в конце предложения не было, но он подразумевался. Однако Миронов на уловку не поддался – ждал продолжения. И кэп продолжил, опуская детали про то, как, собственно, бритый бычара оказался на плоту, как прежде не сказал, куда делся белый катер:

– В общем, отпустили мы его, но сначала поговорили.

– И что он вам наплел?

– Кое-что. Не все, конечно, но мы не живодеры, пытать не стали.

Миронов задумался, очевидно, решая, как ему себя вести: выяснять, сказал ли бритый о начинке портсигара… а вдруг умолчал? А если смолчал, и ведь наверняка смолчал, то и ему лучше молчать, и не потому, что сказать нельзя, теперь все можно, а просто ни к чему.

И он спросил о главном:

– Где портсигар?

Кривушин не ответил.

Отвечать должен был я.

Глубоко вздохнув, я кашлянул осторожно, проверяя, на месте ли связки и гортань, и сказал:

– А ты чего не в Чите?

Не спрашивать я должен был – отвечать. Но вырвалось это, потому что с первых секунд, как Миронов встал передо мной, как лист перед травой, именно этот вопрос занозой сидел у меня в голове и типуном на языке.

– В Чите? – удивился Колька. – В какой Чите? Ах в Чите… – он рассмеялся. – Был я там, правду в газетах пишут, только давным-давно, обознался стукачок. Я другим путем родные пенаты покинул. Через тайгу и Китай долго и хлопотно. Есть пути попроще, особенно если запасной паспорт наготове, в нем только фотография моя, а все остальное чужое. Так что имей в виду, дружище, что не Миронов я теперь, имя-отчество тоже другие, и родился я не в деревне Ключики Новгородской области, а… впрочем, это все неважно.

– А здесь ты – как?

– Это ему спасибо скажите, Петру Васильевичу. Газеты о нем уж трубить устали. Атлантика, Барбадос…

Лгал Колька и не краснел. Не было никакого ажиотажа в прессе, теперь мне это доподлинно было известно. И про Барбадос только днями выяснилось.

– А где он, там и ты, Сережа, – продолжал Миронов. – Вот я его в порту и поджидал. Встретил. Глядь, ты в толпе светишься. И девица с тобой. Чего ж ты девчонку не пожалел-то, а? С собой через океан потащил.

– Я сама, – подала голос Мари.

– Ах, сама… Ну, сама и расхлебывай. Значит, встретил я дядю Петю. Подождал, когда он на причал выйдет, и за ним потопал. Он меня к вам и привел. Я-то, признаться, думал, вы на плоту прячетесь. Что, высадил вас капитан где-то на побережье, да? Ну, мне так даже сподручнее, а то выковыривай тебя с плота для разборок.

– Хорошо – не для «стрелок».

– Шутишь? Это радует. Мозги, выходит, работают. А коли так, то глупостей от тебя ждать не приходится. Нет, «стрелку» забивать мне с тобой ни к чему. Хотя аргументы имеются. – Миронов шевельнул рукой в кармане пиджака. – Порешаем по-мирному. Согласен?

– Что тебе нужно?

– Да все то же. Где портсигар?

– Потерял я его. Еще на Фаяле твоим бугаям об этом твердил. Теперь тебе говорю.

– Не верю.

Вот и бычара не поверил – там еще, в Орте.

– Не верь.

– Врешь ведь!

– Не вру, – соврал я.

Миронов… или кто он там сейчас по паспорту?.. отодвинулся вместе со стулом, чтобы лучше была видна рука в кармане и очертания чего-то похожего на пистолет. А вдруг не на пушку берет, вдруг у него там действительно «пушка»? Достали же его подручные оружие, с которым отправились к нам на белом катере. Отчего же и Кольке…или кто он там сейчас по паспорту?.. было не вооружиться компактной «игрушкой» из тех, что называют пистолетами «второго шанса», какой-нибудь «береттой» или «ругером».

– Обыскивать будешь?

– Фу! Я же предложил «по-мирному». Ты парень разумный, дважды на одни грабли не наступишь. Соврал на Фаяле, и вон что вышло. А сейчас может получиться и того хуже.

Я прикинул, что может быть хуже, и ничего, кроме летального исхода, мне на ум не пришло. Летальный исход меня, естественно, не устраивал.

– Дался тебе этот портсигар, – сказал я после нарочитой паузы, в течение которой по моему лицу пронеслась буря эмоций. И все они были фальшивыми. Решение я принял еще когда отпирался, прекрасно зная, что мне не поверят. – Ну зачем он тебе нужен? Так нужен, что ты за ним к черту на куличики поперся. Сначала людей своих подсылал, теперь сам объявился.

Очень мне было любопытно, что ответит Колька. Тоже, как бритый бычара, начнет нести пургу про то, что пообещать и не вручить – это западло, братва не поймет? Или что-то поумнее придумает? Но всей правды не скажет, с этим он уже определился.

– Не твое дело! – отрезал Миронов, и глаза его стали колючими. Он как-то вдруг преобразился, подобрался. Где былая вальяжность, ленивая расслабленность? Где пивной животик, куда делся? Передо мной сидел крепко сбитый мужик с налитыми мускулами, с перебитым в детской драке носом, такому мундир с нашивками и берет на голову – вылитый вояка из какого-нибудь спецназа. Такому лясы точить недосуг. Такому руку противнику сломать – что другим плюнуть и растереть. Или ногу. Или шею свернуть. И в то, что у такого мужика в кармане может быть пистолет, очень даже верилось. Да что «может» – должен быть!

– Вообще-то меня это тоже касается, – пробормотал я, поражаясь собственной смелости. Кто я пред таким исполином? Пигмей.

– Ладно, – неожиданно смилостивился спецназовец, вновь превращаясь в дружески расположенного ко мне собеседника. – Портсигар – доказательство, что я к смерти Культи причастен. Нет портсигара – нет вопросов. И очень неудобных вопросов. Ты этим портсигаром меня за самое «яблочко» ухватить можешь. И даже не своими руками – найдутся желающие. Только намекнуть – сбегутся. Поэтому, Серега, отдай. Добром прошу! Пока.

Вот так. И ни слова о начинке портсигара. Как и ожидалось. И вообще, нагнал Колька тумана. Но я разгонять туман не буду, я другое скажу:

– Твоя взяла, – вот что я сказал.

В глазах Мари была тревога.

Кэп хмыкнул, а потом спросил негромко:

– Ты понимаешь, что делаешь?

Да, я понимал, что делаю. При этом совсем не был уверен, что смогу довести задуманное до конца. Но не отступать же!

Я нагнулся, подтянул к себе сумку, поднял ее и поставил на колени. Распустил «молнию», сунул руку утробу, набитую моим скромным багажом, и достал портсигар. Коробка была скользкой и показалась очень тяжелой.

– Держи.

Я положил портсигар на стол и подтолкнул его к Миронову. Тот ощерил в ухмылке зубы.

– Давно бы так. И чего упирался? Видишь, как просто?

Отвечать я не стал. Чего словами сорить?

Миронов взял портсигар левой рукой – правую он из кармана так и не вынул, повертел его в пальцах, явно пытаясь понять, открывалась коробка или нет.

– Доставали его?

Он пристально посмотрел на меня, на Кривушина.

Я фыркнул. И пусть понимает мой фырк как хочет.

На лицо Миронова внезапно легла тень, на миг оно даже стало плаксивым.

– Вот же фиговина какая. Столько бед из-за тебя, дрянь такая.

Не было сомнений, Миронов искренне считал, что не он всему виной, не его алчность, не вызов, который он бросил авторитетам криминальным и тем серьезным людям, что засели во властных структурах. Нет, конечно же, не он причина своего краха как бизнесмена и человека, лишенного родового имени, фамилии, места рождения. Причина – вот эта бездушная штука! Портсигар этот чертов! Он виноват.

Я ждал, что будет дальше. Вернее, так: я ждал, когда Колька встанет, чтобы уйти. Что мне потом делать, я представлял ясно.

Колька привстал и… снова опустился на стул.

– Телефон! – потребовал он.

– Что?

– Телефон!

Я показал глазами на смартфон, лежащий на столе:

– Забирай.

– Что ты мне суешь? Где тот телефон, что у тебя в Москве был?

– А-а… Тот. Так я его утопил. В Атлантике. Пошел на «очко», а он – бултых. Вон, дядя Петя не даст соврать.

Кривушин соврать дал:

– Утопил. Ага.

Миронов усмехнулся:

– Подсматривал?

– Нет, Сережа ругался сильно. Жалел.

– Пришлось новый покупать, – добавил я. – Вот сегодня и купил.

– Этот мне не нужен. Да и тот не слишком нужен был…

– Чего ж тогда?..

– Все! Забыли! Вообще-то, наказать бы вас надо.

Очевидно, Колька считал, что если на первом месте по виноватости в его бедах – портсигар, то на втором – мы: я, кэп и французская девушка Мари до кучи.

– Только не ко времени это сейчас. – Миронов встал, опустил портсигар в левый карман пиджака. – Но ничего, может, встретимся еще, тогда и посчитаемся.

– Шел бы ты, Николай… – веско уронил Кривушин. – …своей дорогой. А мы своей пойдем. И без того наворотил выше крыши. И лучше бы нам не встречаться.

Миронов дернул бровью и повернулся, чтобы пойти своей дорогой, как то и посоветовал ему наш капитан.

У меня было лишь несколько секунд. Моя рука снова нырнула в сумку. Я нащупал телефон и выхватил его, как герои вестернов выхватывают «кольты».

Миг – и отскочила задняя крышка. Еще миг – аккумулятор упал на ладонь. Под ним «гнездо» для SIM-ки. Теперь рука – в карман. Вот она, родная.

Миронов сделал шаг. Спина у него, как стена.

Я вставил SIM-карту в «гнездо». Прижал аккумулятором. Вернул заднюю крышку на место.

Давай! Давай!

Дисплей засветился. Спасибо кэпу за аккумулятор. Что зарядил.

Так, сколько нужно на активацию? Сколько секунд? И есть ли у меня эти секунды?

Миронов сделал еще шаг.

Глаза Кривушина впились в меня. Но вмешиваться, останавливать меня он не собирался.

А Мари, как меня минутами раньше, разбил паралич. Ни слова сказать, ни руку поднять, только ресницами хлопать.

На дисплее появилось название фирмы-производителя. Потом исчезло, уступив экран пиктограммам и цифрам. Все, готов к работе. Звонить будете?

Буду!

Миронов успел перейти дорогу и сейчас стоял на тротуаре-променаде, очевидно, пытаясь сориентировать, куда ему двигать дальше. Вот он кивнул сам себе – сообразил.

Я нажал на кнопку вызова, активируя зашитый в памяти телефон номер.

Хлопок.

Вспышка.

Клочья пиджака.

Из бедра Миронова ударила тугая струя крови – разорвало артерию.

Миронов заорал и рухнул плашмя на бетонную плитку променада.

Едва заметное облако окутало его.

Облако было мутно-желтым.

Миронов корчился, зажимал рукой рану на бедре и уже не орал – его тошнило.

Он попытался высвободить правую руку.

Вряд ли он хотел стрелять, но раздались выстрелы – пули вспарывали ткань пиджака и летели неизвестно куда. Но кто-то на променаде упал, завопил.

Люди, кинувшиеся было к несчастному, в страхе бросились прочь.

Миронов так и не смог вытащить пистолет из кармана. Он выгнулся дугой так, что, казалось, позвоночник не выдержит – переломится, потом согнулся и затих.

Ветер смел с мертвеца ядовитое облако.

Вдали заливались трели полицейских свистков, где-то еще дальше взвыла сирена «скорой помощи».

Нам лучше было уйти.

…Но все было не так.

На дисплее появилось название фирмы-производителя. Потом растворилось в мерцающей дымке, уступив пиктограммам и цифрам. Телефон был готов к работе.

– Звонить будешь?

«Буду!» – хотелось ответить мне дяде Пете, но я покачал головой. Посмотрел, где там Миронов. Тот уже успел перейти дорогу. Колька стоял на тротуаре-променаде и крутил головой. Видно было, что он пытается сориентироваться, куда ему двигать дальше.

Я поднялся, подошел к урне и бросил в нее телефон.

Вернулся, сел, поднял голову.

Бродяга на скамейке уже не спал – сидел, и в руках его был телефон, который он только что выудил из урны. Вот он нажал одну кнопку, другую, и зашитый в электронную память номер активировал СВУ в портсигаре.

Хлопок.

Вспышка.

Борт пиджака – в лохмотья.

Взрывом Миронову разорвало бедренную артерию, из нее ударила тугая струя крови.

С диким криком Колька осел на бетонные плитки променада.

Мутное желтоватое облако окутало его.

Миронов согнулся, зажимал рукой рану на бедре. Потом его начало тошнить.

Конвульсии крючили Кольку так, что казалось, позвоночник не выдержит – переломится.

Люди на улице, сначала в страхе кинувшиеся в стороны, остановились, потом нерешительно направились к Миронову. Тот скрючился еще больше – и затих.

Ветер с океана смел с него ядовитое облако.

Кровь продолжала заливать променад красно-черным.

Вдали взвыла сирена «скорой помощи».

Бродяга в майке-«алкоголичке» тоже был среди тех, кто окружил мертвеца. Телефон остался на скамейке рядом с соломенной шляпой. Бродяга ничего не знал, ничего не понял и ни в чем не был виноват.

Нам лучше было уйти.

…Но все было не так.

Я смотрел на дисплей, испещренный пиктограммами, и… медлил. Я не знал, что мне делать. Вот только что, когда вставлял SIM-ку, прищелкивал крышку – знал, а сейчас – нет. Даже не раздумывал, нажимать или нет, просто не знал. Выбора не было, не из чего было выбирать.

Женская рука легла на мою руку. Мягко, но настойчиво высвободила из пальцев телефон.

– Не надо, – сказала Мари.

– Что – не надо? – порой я проявляю редкую тупость, и это уже давно не тайна.

– Ничего не надо делать. Ничего. Все сделают за тебя.

Жуткая смесь из визгов, воплей и всхлипов заставила меня оглянуться. Миронов, успевший перейти дорогу, почти касался багровым лицом бетонной плитки променада. Так его согнули, вывернув руки. Одну – бродяга в «алкоголичке», другую – дебелая матрона, любительница собак. Ее питомец, который не-Пауль, стоял перед Мироновым и все норовил вывернуть морду, будто хотел заглянуть Кольке в глаза. Пес был готов по первому повелению, даже легчайшему намеку на приказ, рвать и метать, но прежде всего – рвать, а какие после этого полетят ошметки по сторонам, это время покажет.

Еще одним действующим лицом спектакля был поклонник бега трусцой. Уж и не знаю, из каких глубин своих спортивных трусов он достал внушительных размеров удостоверение, но он размахивал им, обозная себя как лицо служебное, наделенное полномочиями средь бела дня проводить болевые приемы людям в полотняных пиджаках, если они того заслуживают.

Демонстрацией «корочек» бегун не ограничился. Он что-то говорил, очевидно, призывая стягивающихся к месту происшествия зевак держать дистанцию.

Матрона перехватила вторую руку Миронова, продолжая удерживать его вниз головой. Освободившийся от этой обязанности бродяга-алкоголик присел на корточки, ощупал карманы пиджака и вытащил из левого коробку с портсигаром, а из правого… красный пластмассовый пистолетик, из таких малышня на пляже поливает друг дружку водой. Выходит, и впрямь «на пушку» нас брал Колька…

Свистнув шинами, подкатила и остановилась машина. Самый обычный «фордик»-фургон, единственной примечательной особенностью которого был маячок на крыше. Лампа в «маячке» вращалась.

Дверь фургона откатилась. Миронова проволокли вокруг машины – он быстро-быстро перебирал ногами, не пытаясь упираться, и сноровисто затолкали в салон. Матрона и бродяга залезли за ним. Последним в фургон запрыгнул доберман не-Пауль. Дверь закрылась.

Бегун в наушниках вокруг шеи и атласных трусах перебросился парой слов с водителем «форда», после чего направился в нашу сторону.

Можно было не сомневаться, что завернуть в кафе «Ра» он решил не для того, чтобы промочить горло чем-нибудь прохладительным. Я, конечно, человек наивный, но не настолько же! К тому же, у меня есть опыт: когда-то вот так же не за выпивкой и не за отдыхом я нырнул в двери кафе «Спорт». Давно это было…

Он шел к нам.

– Телефон, – отчеканил бегун хорошо поставленным командным голосом.

Мари протянула мой «мобильник».

– Извини, – молвила бескомпромиссная француженка, коротко взглянув на меня и тут же потупившись. – Работа такая.

– Эх, девонька… – сокрушенно проговорил кэп, и лик его был безутешно печален.

А мне и сказать было нечего.

Посидеть мне пришлось. А вот дядю Петю чаша сия миновала. Допросили – и отпустили. Хотя допрос был серьезным и по времени, и по нажиму. Следователей, а их в комнату набилось аж четверо, особенно интересовали обстоятельства гибели катера и его рулевого. Капитан наш ничего не утаил, все выложил как было. И про стрельбу по нам, и про стрельбу по ним. Сразу сказал, где спрятан автомат, и потом не возражал против присутствия изъятого из тайника «калашникова» на столе в допросной. Про Фаял его тоже спрашивали, и на каждый вопрос следователи получали исчерпывающий ответ. Кстати, главным среди них был давешний «бегун», ему ассистировали «матрона» и «пьяница»; все они были в цивильном, подтянуты и опрятны, истинные агенты, короче. Четвертым служителем закона был представитель барбадосской полиции. Потому что Интерпол – это, конечно, здорово, но местная власть тоже должна присутствовать, а то вот так отдашь все вопросы в чужие руки – глядь, о тебя уже все кому не лень вытирают ноги.

Не исключаю, что Кривушин действовал бы так же, и не будь слов Мари. Но эти слова были. «Говорите правду», – напутствовала она нас в кафе «Ра». И тем меня, по крайней мере, обидела. Уж два и два я как-нибудь сложить сумею. Какой смысл врать, когда она знает правду, и именно ее правдой будут поверяться показания мои и капитана.

В отличие от дяди Пети, моя «допросная история» продолжалась несколько дней, так что мне довелось познакомиться со шконкой в камере местной тюрьмы. И чтобы больше к этому не возвращаться, скажу: пусть опыта у меня в данной области никакого, но барбадосские каталажки очень даже ничего, особенно по сравнению с «зонами», которые нам показывают в российских сериалах, и даже с тюрягами из голливудских фильмов. Тепло, сытно, спать дают по восемь часов, а больше и не надо. Впрочем, вынужден оговориться: все же я был на особом положении, отсюда и привилегированные условия содержания. Думаю, это Мари позаботилась. На большее, ну, чтобы вообще не сажать, ее влияния оказалось маловато.

Ох, Мари…

На допросах меня в деталях выспрашивали как об азорианской части моей одиссеи, так и об атлантической – с упором на встречу с белым-белым катером. Я тоже не таился: нате, получите без прикрас и выдумки.

Следователи были довольны. В итоге «бегун» даже предложил мне сигарету, на что я сказал: «Не курю». И тут же спохватился: вдруг заподозрят в гордыни, неверно интерпретируют? И торопливо добавил: «Честно, не курю. Честно-честно». Меня одарили улыбкой, будто именно этой правды «бегуну» и не доставало, после чего сигаретная пачка была убрана с глаз долой.

Когда вопросы стали повторяться по третьему-четвертом кругу, когда, наконец, окончательно стало ясно, что мои показания ни в малом не расходятся с показаниями Кривушина, тогда мне устроили очную ставку. Даже предупредили о ней, мол, сейчас, сейчас…

Я ждал встречи с Мироновым, надеясь, что придет Мари. Мне бы ей только в глаза посмотреть. Пускай увидит независимая наша, самоуверенная и самостоятельная, укор в моем взоре. И станет ей от того неуютно и где-то даже тошно. Большего мне и не надо. А потом пусть спрашивают, сравнивают, мне скрывать нечего, я уже пустой, аж донышко видать.

Дверь открылась, и я чуть не подскочил. Не Миронов, не Мари, порог комнаты переступил бритый бычара. Свои короткопалые руки он держал перед собой, и даже захоти он развести из в стороны, у него ничего бы не вышло – наручники не позволили бы.

Не возьмусь утверждать, что встреча наша прошла в дружеской атмосфере, но она была исполнена сотрудничества и взаимопонимания. Все сказанное мной, а значит, и кэпом, и надо полагать, Мари тоже, нашло подтверждение. Да, говорил бычара, демонстрируя вполне сносное знание английского, стрелял, но попасть не хотел. Да, кивал он, по катеру стреляли, но взорвать не хотели. Случайность все это, господа хорошие, как есть случайность. Вот и эти (бычара ударил меня взглядом, норовя попасть в переносицу) все правильно поняли и отпустили меня, лодку дали, я бы и сам доплыл, а тут вертолет…

Его обнаружили в сорока милях от берега. Опустили трос с ременной «сбруей». Бычара послушно облачился в нее, застегнул пряжки и махнул рукой: «Вира помалу». Его подняли на вертолет и тут же защелкнули «браслеты» на волосатых запястьях. Бычара не сопротивлялся – сообразил, что его потому нашли, что искали, а потому искали, что навел кто-то. Чего ж тут дергаться? Он и не дергался.

Пока бычару таким образом обустраивали на борту, из открытой двери геликоптера свесился малый с ракетницей, прицелился и выстрелил. Ракета с огненным хвостом устремилась к беспомощной надувнушке, прыгающей по волнам. Врезалась в нее… и столь любезный сердцу дяди Пети «Нырок» отправился на дно. Sic transit gloria mundi. Так проходит мирская слава, как говаривали латиняне.

Устранив таким образом предмет, «могущий представлять опасность для судоходства», вертолетчики взяли курс на остров. На его землю бычара ступил даже раньше нас – меня, Кривушина и Мари.

Ох, Мари…

После очной ставки с бритым бандитом, который так и оставался в шортах и рубашке-«гавайке», должна была наступить очередь Миронова. А его все не приводили и не приводили. Я даже набрался наглости спросить: «А где, граждане, враг мой?» Вопрос и впрямь хамский, и самой логичной реакцией на него был бы окрик: «Shut up!» На что я, разумеется, послушно заткнулся бы. Но никакой отповеди не последовало, вместо этого «бегун» вполне миролюбиво объяснил мне, что господин Миронов находится на излечении от травм, совместимых с жизнью: ему, понимаете ли, не очень аккуратно вывернули руку («матрона» при этом смутилась), то ли мышцы порвали, то ли повредили сустав. Мало того, господин Миронов дал понять, что общаться с представителями закона готов исключительно в присутствии адвоката, при посредничестве переводчика, а также находясь «под опекой» официального представителя Российской Федерации.

Что характерно, на все перечисленное Миронов имел полное право, поэтому был сделан запрос, и через день-другой проволочек из Кооперативной Республики Гайаны (таково официальное название) прибыл сотрудник российского посольства. Мне с ним тоже довелось познакомиться. Моложавый, довольный жизнью. Ну, а чего ему не быть довольным? Сидишь сиднем в дыре этой, в Гайане, и вдруг – командировочка. И не куда-нибудь в джунгли, где много-много диких обезьян, комары, рептилии разные, прочая нечисть, а на вполне себе цивилизованный остров Барбадос, в райские кущи, можно сказать. Поедешь? Отчего ж не поехать? Ну, а кто бы не поехал? Этот молодящийся диппосланник и со мной пытался вести душеспасительные беседы, да только я ему сразу сказал, что в нравоучениях не нуждаюсь, вины за собой не знаю и не чувствую, говорю как на духу, посему шли бы вы, товарищ… к Миронову. У меня заступница не вам чета.

Ох, Мари!

В общем, Кольку я так и не увидел. А потом меня выпустили под залог, как до того Кривушина. Денежкой за нас поручилась она – Мари. И что не денемся никуда с острова, а то вдруг у следствия к нам вопросы какие возникнут, за это она тоже поручилась. Бесстрашная бессребреница! Горжусь знакомством, м-да…

И стали мы с кэпом жить-поживать на плоту «Великий Океан II», вставшем на долгую стоянку в порту курортного города Батшеба.

Когда решится наша участь и как именно она решится, того мы не знали. Поэтому просто жили, ждали и не бедствовали: стоянка наша была вынужденной, поэтому плату за нее вносило полицейское ведомство Барбадоса, что, на мой взгляд, было абсолютно справедливо. Да если бы не следствие, только бы нас тут и видели.

Существование наше было размеренным и однообразным. Кривушина сильно огорчало то, что он не может приискать себе какую-нибудь подработку на берегу, как он это делал всякий раз, оказываясь в новом порту. Прогуляться с металлоискателем по местным пляжам он тоже не решался, ибо, как поучал Маугли, не надо дергать смерть за усы.

Что раздражало, так это повышенное внимание к нам со стороны журналистов. Ну что за народ, все им подробности подавай.

Поначалу от их статеек становилось муторно. Нет, понятно, что имел место обман. Но вынужденный, так что мы имели основания… не требовать, нет… рассчитывать на снисхождение. Но журналисты были оскорблены, пострадала их профессиональная репутация. Они-то расписали, что уважаемый мореман шел в одиночку, геройствовал, и вдруг выясняется, что не один он был на плоту, а в компании. Экий афронт! Так на тебе, русский мошенник, на, на и на.

Досталось дяде Пете по самое не балуй. Пригвоздили старика к позорному столбу – и рады. Но затем все изменилось. Были какие-то утечки информации, да и мы с кэпом язык за зубами не держали, хотя нам и приходилось держаться в рамках дозволенного, кои нам очертили следственные органы: вот это можно, а об этом – ни-ни. В частности: что бежали с Фаяла в страхе перед гангстерами – это пожалуйста, а вот про господ Кульчицкого и Миронова, вообще про «русский след» – этого не надо, потому что гангстеры, как и террористы, национальности не имеют. Такую выбраковку и расстановку акцентов я не одобрял, но с требованиями следствия вынужден был согласиться. Это я к тому, что картина, которую мы рисовали перед журналистами, была неполной, во многих местах не хватало мазков и штрихов, и тем не менее собеседники наши преобразились: какой азарт в глазах, какой огонь! А все запах настоящей истории, волнующий аромат сенсации. Что вытворяешь ты со своими верными слугами? Да что хочешь, то и творишь.

В итоге отношение к капитану «Великого Океана» изменилось радикально: вот он уже не коварный обманщик, а бесстрашный спаситель загнанных в угол беглецов, без пяти минут жертв мстительных и безжалостных разбойников, готовых ради осуществления своих темных планов не щадить… И прочая лабуда.

Так развенчанный герой был вновь вознесен на Олимп. Ну, и я с ним – не на самую вершину, но у подножия местечко нашлось.

Журналисты продолжали наседать, пытаясь выжать из нас какие-нибудь подробности, виновато и одновременно угрожающе предупреждая, что иначе им придется включить фантазию и завершить картину самостоятельно, уж не взыщите. Угрозы эти мы игнорировали, и единственным человеком, перед которым приподняли занавес, но все равно не до потолка, был Антон из Yacht Russia, который вновь объявился в Батшебе, отложив ради такого громкого дела возвращение на Родину. Сговорчивость же наша объяснялась двумя факторами: во-первых, соотечественник, а во-вторых, видно же, что человек порядочный, обещал согласовать текст перед публикацией – так и сделает, не подведет под монастырь, не подставит.

Мари на плоту не появлялась. Но присутствие ее было явственно, хотя и незримо. Мы с дядей Петей почти не говорили о нашей спутнице. Но иногда я видел, как застывает прикипевший к одной точке взгляд Кривушина, и понимал, что о ней он думает – о Мари. Уверен, и кэп не раз наблюдал меня в такой же прострации, понимая, что в этот момент все мысли мои о ней – о Мари. Но говорить, нет, не говорили, только в самом начале нашего мужского сидения определились с тем, who is who, и завязали с этим. А что говорить? Ведь всякое слово о ней – свидетельство нашей ограниченности и близорукости. А кому приятно такое про себя слышать? То-то.

И ведь действительно – близорукости. Столько было странностей, совпадений, что и не сосчитать, и все они дружно указывали на то, что не случайно Мари оказалась рядом со мной на пляже Варадуро, не от скуки увязалась следом, когда я отправился на встречу со старичком в панаме, не просто так последовала за мной в особняк-дворец Кульчицкого. Ей надлежало следить и наблюдать. Вряд ли в ее обязанности как агента Интерпола входило бить стулом человека по голове и отправляться на плоту через океан, но обстановка потребовала, и она пошла на экстраординарные меры. А что касается плота, то наверняка еще и получила одобрение начальства. Как? Да проще простого, через курдуляку разлюбезную, недаром она смартфон из рук не выпускала. Не с друзьями-родителями она диалог вела, с руководством, инструкции получала. Змея!

Ох, Мари, Мари…

И все же, где был мой разум – что его затуманило? Где были мои глаза – что их застило? Теперь, вспоминая наше томительное ожидание в Орте, наше плавание, я с легкостью вспоминал десятки эпизодов, когда Мари выдавала себя то неосторожным словом, то опрометчивым поступком. Должно быть, еще и удивлялась, как это ее еще не разоблачили.

При этом, что поразительно, она оставалась надежным товарищем, стойко переносящим все трудности и тяготы морской работы. И пусть тягот этих было не так уж много, однако сам факт примечателен.

И все же, все же, все же, что бы положительное за ней ни числилось, все это не отменяло главного. Мари была засланным казачком, вернее, казачкой. Предательство никого не красит, не красило оно и нашу спутницу. Что сдала она бычару, вывела на него вертолет, это мне до лампочки, что она нас сдала – этому прощения нет.

Вот и верь после этого людям. Особенно женщинам.

Иногда я думал, что мы уже и не встретимся. А что, задание выполнено, мы с дядей Петей – отработанный материал. И останется девичий образ Мари только в моей потревоженной памяти… Вот каким штилем изъясняюсь. Прямо XIX-й век. Или начало XX-го, будто из слезливых романов Лидии Чарской строчку выдернул, из какой-нибудь «Княжны Джавахи».

С другой стороны, это вряд ли, ну, что не увидимся. Протоколы протоколами, а следствие продолжается, наверное, и суд будет, и в его зале я увижу ее. Может, и словом не перемолвимся, но увидеть – увижу. А насчет слова – это и к лучшему. Не представляю, как буду с ней говорить. Не сорваться бы на упреки, не по-мужски это будет. Зато знаю, на что хотелось бы получить разъяснения. Нет, не в том вопрос, как у нее с совестью, не беспокоит ли? Перво-наперво, что интересно, это когда и каким боком ко всей этой истории Интерпол прислонился. Что такого Колька Миронов натворил, что им международные институты занялись? Или это из-за Кульчицкого? Вот что меня занимает. Потому и считается любопытство пороком, что сильно и неотвязно. И я грешен.

Но она появилась раньше – Мари.

Был обычный солнечный полдень. Я сидел в дурном настроении. Сидел в ожидании, когда наша заслуженная плитка доведет воду в чайнике до кипения. Решили мы с кэпом чайком себя побаловать, такое дело. Кстати, возможность появилась, а интерес к спиртному у меня так и не проснулся. Иногда выпивал пивка, и все на этом. А что до виски, бренди, другого чего покрепче, к этому вообще не тянуло. Я даже опыт провел: влил в себя рюмку Malibu, это ромовый ликер такой, он с конца XIX века визитной карточкой Барбадоса считается. Быть на острове и не попробовать Malibu? Даже неловко как-то. Вот я и попробовал. И никакого удовольствия не словил. Потом еще и плевался, потому что вкус кокоса терпеть не могу, а этот ликер как раз на кокосовой стружке настаивается. Нет уж, я лучше чайку.

– Сергей!

Она стояла на пирсе и смотрела на меня. И была… Платье вразлет и в горошек – голубым по белому, с двумя изящными кармашками. Прическа стильная, макияж, туфли. На бетонном пирсе, среди кнехтов, тросов и баков для мусора все это казалось на редкость чужеродным. Вот если бы плот стоял там, где швартуются яхты или хотя прогулочные катера, тогда – да, такой наряд был бы уместен. Но не здесь, ведь когда выяснилось, что мы здесь надолго, портовое начальство задвинуло нас в самый дальний угол – к трудягам-буксирам и рыбацким лодкам. Тут на пирсе можно и в лужу пролитого машинного масла угодить, между прочим. И туфельки попортить.

Воспитанная девушка Мари ждала ответа – и приглашения. Без него ступить на трап и сойти на плот она, очевидно, не решалась. И правильно!

Кто-то на моем месте, возможно, отвернулся бы с видом оскорбленной невинности, но не я. Точнее, я колебался. А вот Кривушин – нисколько. Он как раз появился на корме. В руках у него была миска с печеньем, которым он под завязку затарился еще на Фаяле.

– Привет, – сказал он. – Заходи. – И руку протянул, чтобы помочь даме удержать равновесие на шатком и узком трапе.

– Спасибо.

Мари с торопливой готовностью приняла помощь, в которой, на мой взгляд, не было никакой необходимости. И спорхнула на палубу.

– Я сяду? – спросила она, словно отныне и навсегда на каждый свой шаг, на каждое действие должна испрашивать разрешение. И то верно, чужая территория! Не вражеская, но чужая. А была своей…

– Садись, конечно, – сказал дядя Петя, который в футболке с корабликом у ключицы и выцветших шортах смотрелся рядом с причепуренной красавицей несколько комично. Только он был у себя дома, а она – в гостях.

Мари придержала подол и опустилась на рундук. Коленки вместе, руки на них крестиком – по-девичьи. Ишь ты, сама скромность, воплощенная кротость.

– Чего так долго не появлялась? – спросил кэп, усаживаясь напротив. – Мы уж заждались.

– Ты за себя говори, – буркнул я. – Мне такая компания без надобности.

– Я боялась.

– А чего бояться, мы не кусаемся, – засмеялся кэп.

– Что не примете.

– А мы не примем! – зло выдохнул я.

– Ты за себя говори, – вернул мне Кривушин мои же слова. – Забыл, кто на корабле главный?

– Да помню я, помню.

Мари осторожно взглянула на меня.

– Я понимаю, вы обижены. Ведь я обманывала вас. Но так получилось! – это она произнесла едва ли не с отчаянием. – Я потому еще не приходила, что ничего не могла объяснить. Не имела права.

– Теперь, значит, можешь, – усмехнулся я.

– Теперь могу. Мне разрешили.

И она начала рассказывать сначала медленно, потом торопясь, лишь бы ее не прервали, выслушали.

Если по пунктам, то выходило следующее. Следствие продолжалось, однако основные вешки были уже расставлены, и мы с дядей Петей оказались вне круга подозреваемых и соучастников. Проходили как свидетели. Мои показания были признаны удовлетворительными. В том числе и в той части, где говорилось о располосованном горле бандита. «Куда бросал – не знаю, что попал – не виноват». Меня никто и не виноватил, и вообще этот инцидент остался как бы за скобками, против чего ни малейших возражений у меня не было. У них – свои резоны, у меня – еще более веские. Таким образом, после оформления соответствующих бумаг я могу быть свободным. Относительно. Потому что имеются кое-какие «пограничные преграды». С Барбадосом у Российской Федерации особый визовый режим – штамп ставится в паспорт прямо на границе, если предполагается пребывание в стране не больше 28 дней. Но я границу пересек нетрадиционным способом, к погранцам потом не обращался, просто не имел возможности, и сроки пребывания на острове у меня уже зашкаливали за 28 дней. И это только одна преграда. Вторая – что делать с незакрытой «шенгенской» визой, поскольку португальские владения я покинул тоже не спросясь и не отмечаясь?

– Мы связались с российским посольством, – сказала Мари. – Они окажут содействие.

Посодействовать мне было решено как человеку, оказавшему существенную помощь в изобличении и поимке опасного преступника, а также в пресечении противоправной деятельности организации, занимающейся переправкой нелегальных мигрантов из стран Магриба и Центральной Африки в Европу.

С капитаном было сложнее. Из-за катера, блондинистого бугая и наличия на плоту «калашникова». Но и тут следствие проявило вдумчивость и снисходительность вместо обычного казенного дуболомства. Ясно же, что стрелял Петр Васильевич Кривушин из самозащиты, что подтверждается специальным агентом Интерпола и следует из показаний выжившего после взрыва преступного элемента. И вообще, взрыв – маловероятная случайность, намерения уничтожить катер не было, гибель рулевого – непредсказуемая трагедия. Посему в вину капитану «Великого Океана» можно поставить только незаконное владение автоматическим стрелковым оружием и само присутствие автомата на плоту, что также идет вразрез с законом. А это – внимание! – карается денежным штрафом либо шестью месяцами пребывания в кутузке. Учитывая же тот факт, что оружие использовалось вынужденно, сдано добровольно, и правонарушитель обнаруживает все признаки раскаяния, в качестве наказания можно ограничиться штрафом.

– С деньгами я помогу, – сказала Мари.

– И за залог спасибо, – не стал отказываться от вспомоществления капитан.

– Спасибо, – вынужден был присоединиться я.

– А что за мигранты, что за организация? – спросил кэп.

Роскошная девушка Мари поправила выбившийся из прически локон:

– Мы… то есть Интерпол… давно занимались этим делом.

Нелегалов переправляли морем регулярно и большим числом. Внедренный в преступный синдикат агент сумел узнать, что все нити ведут к Игорю Кульчицкому, гражданину России, в настоящий момент проживающему на Азорских островах. Чтобы выяснить, что это за человек, было решено обратиться к российским коллегам. Кульчицкий оказался им хорошо известен. Преступник со стажем! И хотя по состоянию здоровья Культя вроде бы отошел от дел, он по-прежнему находился в разработке. Тому было немало оснований. Бизнес Кульчицкого был насквозь криминальным, только сейчас это выражалось не в рэкете и убийствах конкурентов, как за заре «дикого капитализма» в России, а в уклонении от налогов, подкупе чиновников и контрабанде. Очевидно, высказывали свои соображения московские интерполовцы, оказавшись на Фаяле, Игорь Давидович заскучал. Чувствовал он себя вполне бодро, и как-то совсем перестал думать о спасении души и о том, почему Господь дважды пуганул его, а все же не прибрал. Он не смог устоять перед искушением и вновь проявил преступную активность, на этот раз на ниве нелегальной миграции. После такой обстоятельной справки прошло совсем немного времени, и из Москвы пришла срочная депеша: некто Миронов, один из ближайших сподвижников Кульчицкого, отправляет на Фаял курьера, причем задачи миссии неясны.

– И тогда к операции подключили тебя, – сказал я.

– Да, тогда подключили меня. У меня не было опыта оперативной работы, но я знала русский язык. Я ведь не обманывала тебя, Сергей, про бабушку, про корни, про родителей. – Мари спохватилась и тут же поправилась: – То есть не во всем обманывала. Бабушка, университет… Только после университета я поступила на службу в полицию, а через год уже работала в Интерполе. Делопроизводителем, переводчиком. Работа у меня была скучная, бумажная, и вдруг – предложение принять участие в настоящей операции. Конечно, я согласилась.

– И что тебе предписывалось?

– Познакомиться с тобой, не вызывая подозрений. И постараться выяснить цель твоего приезда на Фаял.

– Тебе это удалось.

– Удалось… Только ты оказался совсем не таким, как я ожидала, как все ожидали.

– Я пил, шатался и безобразничал.

– Да, ты пил, вел себя неадекватно, история с портсигаром вообще казалась полнейшей нелепицей. А потом все вышло из-под контроля.

– Это когда ты бритого стулом по голове? – уточнил кэп.

– Это произошло само собой. – Мари улыбнулась краешком губ. – Хотя мое руководство сочло, что я проявила разумную инициативу и удачно… как это?.. втерлась в доверие. Правильно?

– Правильно, – мрачно сказала я. – Втерлась. С этим не поспоришь. Развела грамотно.

– Что? Нет, нет, я же говорю, это произошло само собой.

– Ага, и в дом Кульчицкого ты за мной отправилась тоже как-то так, сама того не желая.

Мари молчала, явно задетая за живое. А когда заговорила снова, то заговорила уже о другом:

– Оказавшись на плоту, я не знала, что делать дальше. Руководство, похоже, тоже растерялось. С кончиной Кульчицкого вся операция оказалась на грани провала. Никто не верил, что его смерть – результат стечения обстоятельств. Это представлялось какой-то игрой, и роль Миронова в этой игре была абсолютной загадкой. Мне было велено следить за тем, как будут развиваться события, и лишь накануне отплытия поступил приказ покинуть плот.

– Что же ты?..

– Я ослушалась. Я понимала, что за этим последует.

– Что?

– Ваш арест. А я была уверена, что вы лишь жертвы все тех же обстоятельств.

– Мы – жертвы?

– Вас обязательно задержали бы. А вот что было бы дальше – неизвестно. Настоящих преступников могли и не найти, хотя вернее – их нашли бы, но что им смогли бы предъявить? Они бы все отрицали, тем более что один из них был пострадавшим. Тебя еще бы и обвинили в нападении! К тому же, русские говорили, что пока не могут по-настоящему взяться за Миронова, не хватает улик, доказательств. В такой ситуации самое простое – это сделать вас…

– Крайними, – подсказал кэп.

– И я осталась на плоту. Отказалась уходить. И мои шефы смирились с этим. У них не было другого выхода. Забирать силой было равнозначно тому, чтобы поставить окончательный крест на операции. Потому что тогда пришлось бы забрать вас, и без лишнего шума тут бы не обошлось. От такого камня – большие круги: преступники затаились бы, причем все – и бандиты на острове, и Миронов в России, и те, что наживаются на нелегальных мигрантах.

– Получается, все всё знали, – сказал я. – А мы еще в «гробы» ложились, прятались.

– Полиция Орты была не в курсе. И таможенные службы. Такие операции – не их уровень.

– Ну, хоть что-то.

– Снова связаться руководством я смогла уже на Барбадосе. Я сообщила о бандите, которого оставили в лодке.

– Завидное человеколюбие!

– Его смерть никому не была нужна, – парировала рассудительная девушка Мари. – И вам с капитаном в первую очередь.

– Это верно, – согласился дядя Петя. – На нас и так достаточно висело. И о начинке портсигара тоже рассказала?

– Конечно. На это мне было сказано, что Миронов – на острове. Выследили его, провели от самой российской границы.

– Зачем же ты мне заметку о Чите-Чете подсунула? – поинтересовался я.

– Чтобы ты перестал дергаться. Когда дергаешься, легко наделать ошибок. Это было важно, потому что меня предупредили: Миронов обязательно попытается установить контакт и изъять портсигар, как единственную улику, прямо указывающую на него как на организатора убийства Кульчицкого.

Тут я решил продемонстрировать свою недюжинную сообразительность:

– А еще сказали, что брать Миронова нужно в момент контакта, как только портсигар окажется в его руках. Так?

– Да.

Меня еще раз озарило:

– Слушай, а ты, часом, на курдуляке своей диктофон не включила, когда Колька принялся разглагольствовать?

– Включила.

– Ловко. Никто и не заметил. А не боялась, что он стрелять начнет?

– У него не было оружия.

– Это ты знала, а мы-то не знали! Мы думали, у него в кармане настоящий шпалер, а не детская пукалка.

– У него не было оружия.

– А если бы было?

– Прикрытие было надежным.

– Прикрытие? Ха! Баба, пьяница и мужик в трусах.

– Меня заверили, что в захвате будут участвовать лучшие оперативники.

– И где он сейчас?

– Кто?

– Миронов.

– Вчера его увезли с острова. И бритого тоже.

– Куда?

– Я не знаю.

– Ах не знаешь…

– Хватит препираться! – вдруг повысил голос Кривушин. – С нами и без твоего рассказа более-менее понятно было, а теперь тем более. Ты-то как?

– Я? Я подала прошение об отставке. И по-моему, руководство этому только радо. Я избавила его от необходимости принимать меры, выносить взыскания, все-таки на Фаяле с действовала в нарушение инструкций. Приказано было не вмешиваться, а я стулом… И в дом Кульчицкого полезла. А потом на плоту вообще отказалась выполнить приказ. Подчиненным такое спускать нельзя. Даже если все оказалось во благо делу, все равно нельзя.

– Значит, свобода? – задумчиво произнес кэп. – Свобода – это хорошо. Это просто здорово! И что собираешься делать?

– Ну что ты к ней вяжешься, дядь Петь, – не выдержал я. – В Париж вернется. Скатертью дорога!

– Зачем ты так? – тихо сказала Мари. – Я ведь не хотела…

– Это мы уже слышали!

Мари повернулась к Кривушину:

– Дядя Петя, а можно я с вами? Дальше? Возьмите меня, пожалуйста.

Я как сидел, так… и остался сидеть. А вокруг рушились вселенные. Да что же это делается? Как же это? Париж ей, видите ли, не нужен. Может, и мне Москва без надобности. Может, я тоже… Может, я сам…

Капитан молчал.

– И вот еще. – Мари достала из кармашка платья фотографию. – Вы ее на стенку в каюте прикрепите. Рядышком с теми. Пусть будет… На память.

Я вытянул шею. На фотографии была она, Мари – девушка, красивая до невозможности.

– Здесь вот какое дело, – размеренно проговорил Кривушин. – Дорога предстоит дальняя. Панама, потом Полинезия. Тут не только меня надо спрашивать, хоть я и капитан. Тут у всего экипажа надо поинтересоваться – как он, не против? Что скажешь, Сережа, ты не против?

Дядя Петя смотрел на меня, и столько лукавства было в его взгляде, столько ума и доброты, что я понял: нет у меня никого ближе этого седого странника. Вот не хочу я с ним расставаться, даже думать об этом не хочу. С ним – и с Мари.

И я сказал:

– Ладно, пускай, я не против.

Кривушин огладил пятерней усы и бороду:

– Вот и согласовали.

А Мари…

Она не захлопала в ладоши, не залилась смехом, она взяла из миски печенье и с хрустом разгрызла его. Потом встала, одернула платье и скинула туфли, потому что босиком на плоту удобнее.

– Давайте я чай заварю, – сказала она и все же засмеялась: – Соскучилась я по вахтам.

Солнце Барбадоса путалось в ее волосах.

Мир и гармония царили внутри нас и вокруг нас.

Наверное, это и есть счастье.

О, Мари!

2017 г.