Скажи мне, кто твой враг, и я скажу, кто ты…
Когда-то Карел думал, что чернокнижки воняют мертвечиной и всем, с ней связанным: сырой землей и гнилью, лекарскими травами, от одного вида которых слезились глаза.
Но оказалось иначе.
Отряд из четырех солдат под командованием сержанта Горста, куда входил и Карел Келм, сопровождал Джанбера дер’Ханенборга в его путешествии на восток уже десять дней; к вечеру первого Карел вынужден был признать, что заблуждался: от колдуна разило деньгами. Дорогим парфюмом и добротной кожей новехонького седла, мыльной водой, которой тот умывался с дороги. В любой, самой захудалой гостинице колдун требовал кадку подогретой воды, утром и вечером. И ему ее приносили.
Карел был родом с высокогорья, где умываться родниковой водой и снегом по три раза на дню считалось в порядке вещей: нечастая среди горожан привычка к чистоте была единственным, что нравилось ему в Джанбере дер’Ханенборге. Во остальном колдун — худощавый красавец со смуглой кожей чужеземца и спесивым взглядом высокородного — его раздражал. Сержант Горст Джанбера боялся, но Карел совсем не чувствовал страха: только раздражение и досаду от того, что они вынуждены ехать за сто верст, сопровождая расфуфыренного молодого вельможу, который, может, и настоящим колдуном только прикидывался.
Зато как смотрел! Как на вшей.
Карел в свои годы считался ветераном и не переносил таких взглядов от зеленых юнцов, сколь бы высокое положение в обществе те не занимали.
Хотя, по справедливости, юнцом Джанбер дер’Ханенборг уже не был: счет его лет перевалил за две дюжины. Да и обвинить его было почти не в чем: его стараниями каждую ночь, когда их небольшой отряд останавливался в городе, солдаты спали под крышей, а прежде получали сытный обед; не всякий командир заботился о своих людях хотя бы в половину того. И все же чувствовалось в Джанбере что-то особенно отталкивающее; это ощущали все, даже лошади. Только жеребец колдуна легко выносил его присутствие, а остальные вели себя беспокойней обычного.
— Нахлебаемся дерьма с этим бесом, помяните мое слово! — Сержант Горст, носивший на шее два защитных амулета и еще один — в кармане, избегал лишний раз смотреть в сторону колдуна. — Не к добру это все.
У Горста, кроме дурных предчувствий, была и более приземленная причина для тревоги: лейтенант поручил его отряду охранять чернокнижника не за особые заслуги, а ровно наоборот. Клемент и Марк — «отличились» с мелкой кражей, Карел — имел немало взысканий за стычки и плохо ладил с офицерами, Юджин — уснул на посту и попался на глаза королевскому проверяющему, а сам Горст немного увлекся, обделывая личные делишки, и с треском провалил предыдущее задание.
— Лучше бы господин чародей остался вами доволен, — напутствовал их лейтенант.
«А не то!..» — слышалось в его голосе.
Но чем дальше они продвигались на восток — тем дальше оставался лейтенант, тем призрачней делалась его плечистая фигура и его угроза; тем чаще встречались вдоль дорог брошенные фермы, тем ниже и плоше в городах становились дома, тем беднее и злее — люди.
И до Черного мора, прокатившегося по королевству дюжину назад, этот край не благоденствовал, но если в сытой столице мор забрал каждого четвертого, то в голодных восточных провинциях — каждого третьего; если в столицу на места умерших съезжались новые работники — то с востока люди бежали в столицу и куда глаза глядят…
Здесь поклонялись Плачущей, страшились чумных големов, презирали расфуфыренных вельмож и ненавидели колдунов, считая их причиной своих бед. Карел ни во что такое не верил, но тревога Горста и остальных понемногу передавалась и ему, а взгляды прохожих и проезжих едва не прожигали в одежде дыру.
— Почему мы вообще должны его охранять?! — прошептал Марк на десятую ночь. Они с Карелом стояли на часах, пока остальные обустраивали в лесу ночлег, а Джанбер умывался на шатких мостках над ручьем. — Раз он умелый колдун, то на кой ему мы? Пусть сам себя и охраняет!
Карел пожал плечами:
— Спросил бы у лейтенанта.
— Я не такой дурак! — Марк скривился. — И я не хочу получить нож под ребро из-за этого молодчика, которому стоило бы держаться поскромнее.
— Король платит нам жалование, — сказал Карел. Ему не хотелось ссориться с Марком, но впитанная с материнским молоком привычка говорить без обиняков не дала промолчать. — А Джанбер докладывает из своего кармана: мы едим его мясо и пьем его вино. Поэтому должны делать свою работу хорошо. Хотя если он сейчас поскользнется и потонет прежне, чем мы успеем его вытащить — я не расстроюсь.
Марк фыркнул и отвернулся. У него в столице остались жена и трое мальчишек: разлука его злила. Примерным семьянином Марк не был, проматывал жалованье в карты и пропивал по кабакам — а потом спешно искал, у кого занять до получки, из кого выбить лишний медяк или где поживиться тем, что плохо лежит; по-своему родных он любил.
На темном небе плыли облака, в лесу шумел ветер. Джанбер дер’Ханенборг утирал лицо полой рубахи, а король Эймес в оставшейся далеко на западе столице видел десятый сон — и вряд ли в том его отводилось много места бедам простолюдинов. С тех пор, как чума забрал у него принца-наследника и любимую младшую дочь, король редко показывался народу. Обвинив во всех бедах Верховного чародея, Орсана Кираха, и отправив того в изгнание, он приблизил к себе стольких сомнительных дельцов, что двор — так говорили — с тех пор напоминал балаган. А сам Эймес — говорили и об этом, но шепотом — слишком пристрастился к вину и утратил рассудок.
Карел не верил слухам; но доверял своему чутью и хлесткому осеннему ветру, забиравшемуся под куртку. Ветер предвещал беду.
Неприятности начались вечером следующего дня, в городке, который стоило бы объехать стороной — но Джанбер с его тягой к удобству желал переночевать в тепле и отобедать «за столом, как человек, а не на земле, словно пес». Никто не решился спорить.
Еда, которую им подали в придорожном трактире, оказалась скудной и скверной, и недобрые взгляды местных не добавляли ей вкуса: Карелу кусок не лез в глотку.
Джанбер своего ремесла не скрывал: даже в дороге он носил черный с золотым кантом плащ придворного чародея и особый амулет на груди — кованный череп с кинжалом в глазнице; знак того, кто забирает жизнь у живых — и наделяет жизнью неживое и мертвое.
«Чернокнижник!» — носил сквозняк по залу встревоженный и гневный шепоток, который становился все громче, громче и громче, пока ни обернулся криком из распахнутых пинком дверей трактира. За то время, что колдун корпел над окороком и капустой, под окнами собралась толпа.
— Чернокнижник, выходи! — Бородатый мужик в дверях держал наперевес крепкую дубину. — Люди хотят говорить с тобой. Послушать, пошто ты извел их детей и жен, и отчего тебе все мало!
В деревнях близ Ведьминых болот последний год часто пропадали жители, ходили слухи о поселившихся в топях чудовищах, потому — так объяснил лейтенант — королевский советник Вайс и отправил туда Джанбера дер’Ханенборга и других чародеев, чтобы они разобрались во всем на месте. Но сердитому бородачу и другим горожанам Вайс об этом рассказать не догадался. Джанбер тоже не собирался объясняться: удостоил бородача мимолетным надменным взглядом и снова уткнулся в тарелку.
«Он либо храбрец, либо дурак, — подумал Карел. — Либо могущественен, как Темный бог. Но сталь быстрее чар, иначе колдуны бы правили всей землей…»
— Выходи, пока мы тебя за шиворот не вытащили! — Бородач и полдюжины его товарищей ввалились внутрь. То, что они еще не перешли от угроз к делу, объяснялось только бормотанием трактирщика, умолявшего не громить его заведение.
Джанбер наконец-то соизволил отодвинуть тарелку и положил ладонь на рукоять длинного кинжала. Очевидно, сейчас колдун был согласен с тем, что сталь вернее чар: не заготовил никаких заклятий впрок или не хотел использовать…
Но топоры, вилы, ножки от табуретов и все тому подобное были вернее одного-единственного кинжала; да и пяти клинков вернее. И это была проблема.
Сержант Горст помалкивал. Горожане наступали.
Браня себя за неблагоразумие, Карел встал между ними и колдуном.
— Кем бы он ни был, этот человек под защитой короля, — сказал он. — Уходите.
Мгновением позже рядом встал Юджин, которому было плевать на колдуна, короля, лейтенанта с сержантом и солдатскую гордость — но совсем не хотелось, чтобы кто-то посчитал его трусом.
— С дороги, — зло сказал бородач. — Псы.
— Напрасно ты так, уважаемый! — Сержант Горст с обманчивой неуклюжестью вылез из-за стола и примирительно поднял пустые руки. — Мы выполняем волю Его Величества Эймеса и советника Вайса; что ж до господина дер’Ханенборга — подумай сам: разве король позволил бы ему разгуливать на свободе, если б он был повинен в недобрых делах?
Внутри себя Горст наверняка кипел от ярости — на колдуна, на горожан, на подчиненных, полезших вперед — но показать разобщенность было бы большой ошибкой, так что жестом он приказал Марку и Клементу присоединиться к Юджину.
— Давайте разойдемся миром, — продолжал Горст увещевания. — Нет причин проливать кровь.
— С дороги! — прорычал бородач.
Джанбер медленно потянул кинжал из ножен. Бормотание трактирщика стихло: бедолага почуял скорую развязку и предпочел сбежать через кухню.
Дело непременно кончилось бы кровопролитием — но шум толпы, собравшейся на улице, вдруг стих. Бесцеремонно отодвинув сторожившего двери громилу, в трактир, опираясь на сучковатую палку, протиснулся старик в серых залатанных одеждах.
— Что ты делаешь, Орич? — спросил он.
Пусть старик и выглядел так, будто скоро рассыплется — силы в его голосе хватило бы на десятерых. Лицо его было вымазано красной глиной: так делали все жрецы Плачущей. Слезы, обильно текущие из их глаз во время обрядов, оставляли на этой кровавой маске причудливые следы.
— Мы решили… — неуверенно начал бородач.
— Кто дал тебе право вершить суд? — перебил его старик. — Всеблагая Мать не для того даровала тебе силу и сохранила жизнь, чтобы ты растрачивал ее в драках и проливал кровь! Твоя Зулинка не похвалила бы тебя за такое. Ты пекарь, Орич, а не судья. Пеки хлеб и расти сына, а суд оставь Матери. И королю, — добавил он, искоса взглянув на Горста. — Ибо лишь по воле Матери занимает он трон.
Удивительно, но бородач, крепко выругавшись, бросил дубину и вышел вон. Он не проронил больше ни слова и кулаки его оставались крепко сжаты — однако спорить со жрецом он не смел.
В считанные мгновения трактир опустел; люди на улице тоже стали расходиться.
— Как вернемся назад — я тебе припомню, — прошипел сержант Карелу, и церемонно поклонился жрецу:
— Вы нас спасли.
— Как знать, кого я сегодня спас? — сказал старик без насмешки и, тяжело наваливаясь на клюку, вышел.
«Сначала надо вернуться», — подумал Карел.
Пусть все сегодня и разрешилось благополучно, а Ведьмины болота начинались всего в десяти верстах к востоку от города, ему сделалось совсем муторно на душе.
Вспомнился дом. Мор свирепствовал на равнинах больше года прежде, чем добрался до жителей высокогорий — и с какой напрасной, высокомерной жалостью в тот год они смотрели сверху вниз на грубых и нечистоплотных горожан, накликавших на себя болезнь! Но время расставило все по местам: и сводолюбивые горцы, и нищие крестьяне, и королевские отпрыски — черная смерть уравняла всех.
Всех его близких — родителей, братьев, сестер, друзей, соседей, невесту — забрал мор, но Карел не заболел. Сперва он день и ночь проклинал небеса за жестокость, затем как-то свыкся. Оставил родные места, напоминавшие о прошлом, спустился на равнины, поступил на королевскую службу и поклялся впредь не смотреть ни на какую опасность свысока. Стоя в чудом избежавшем разгрома трактире, он всей душой сожалел, что урок этот известен не всем — но сам не понимал в точности, на кого направлены его сожаления: на ожесточенных утратами горожан, пошедших едва ли не с голыми руками на колдуна-чернокнижника — или на Джанбера дер’Ханенборга, с лязгом вложившего кинжал в ножны и, как ни в чем ни бывало, занявшегося остатками окорока.
После мора старые боги утратили доверие: на их место пришли те, кто мог если не защитить, то, хотя бы утолить скорбь и наделить страдания смыслом. Одной из таких стала Плачущая; или, как ее называли приверженцы, Мать: сгорбленная, склоненная к земле женская фигура являлась людям на погребениях и тризнах, приходила в бреду к умирающим: бескровные губы ее шевелились в нескончаемой молитве, а по обвислым старческим щекам текли слезы.
«Мать любит каждого», — учили проповедники и жрецы, — «и оплакивает каждого, кто прожил жизнь достойно и благочестиво. Мать посылает страдания, чтобы испытать дух людской и очистить разум от стремления к роскоши и неге, а после дарует лучшую жизнь в лучшем мире, где нет страдания и боли, тучные стада пасутся на зеленых лугах и хлеб родится круглый год».
Приверженцы культа Плачущей жили скромно. Жрецы ходили в рубищах, ели пустые сухари и пили простую воду, проповедовали на проселочных дорогах и на улицах городов; иногда — основывали общины. Вокруг красноречивых жрецов быстро собирались ученики — обнищавшие, утратившие надежду и всякую другую веру мужчины и женщины, часто больные или увечные. Чуществовали такие общины на пожертвования, ютились в городских трущобах или брошенных деревнях в пригородах, и выглядели жалко.
Карелу они казались чумными нарывами на теле больной земли: как можно жить на чужие подачки, не желая самому себе добывать пропитание, он не понимал.
Но, когда следующим утром отряд проезжал между покосившихся домиков, сержант Горст — пройдоха и опытный ветеран, боявшийся лишь чумы, колдовства и лейтенанта — благочестиво склонил голову, а Клемент — угрюмый громила с пудовыми кулаками, не умевший даже читать, зато охочий до драк — тот и вовсе пустил непритворную слезу.
Знакомый старик-жрец, стоявший на крыльце ветхого домишки, проводил отряд тяжелым взглядом.
— Слыхал я, — сказал Марк, — на самом деле им столько золота тащат, что сундуки трещат и погреба у жрецов от снеди ломятся.
— Тише! — одернул его Карел, указав на Клемента, по счастью, все еще погруженного в свои мысли и не слышавшего крамолы.
— Что ж ты тогда жрецом не стал, раз у них медом мазано, а, Марк? — насмешливо спросил Юджин. — Раздевайся до исподнего и ступай проповедовать!
— Может и пойду, — хмыкнул Марк. — Когда пойму, отчего им в народе такой почет.
— Просто у каждого когда-то была мать, — сказал Карел.
Джанбер, обычно неразговорчивый, вдруг обернулся в седле:
— Верно замечено, — сказал он. — Это они ловко придумали.
От взгляда колдуна всякое желание разговаривать пропало; да Карел и не был большим охотником поболтать. В городах недолюбливали горцев за непохожесть, несговорчивый нрав, приверженность старым богам и традициям. Сослуживцы сторонились его; чтобы получить хотя бы их уважение, пришлось в прошлом выбить немало зубов.
Да, впрочем, все в их маленьком отряде, собранном приказом лейтенанта, были друг для друга чужаками. Если взглянуть с такой стороны — чужеземец Джанбер, неведомо как оказавшийся на службе короля Эймеса и получивший дворянство, выглядел подходящим предводителем.
Город и деревня общины Плачущей остались позади.
Как слышал Карел от сержанта, на подъезде к топям их отряд должен был встретиться с тремя другими колдунами; но где и когда — о том знал только Джанбер.
Они медленно ехали по пустой, кое-где поросшей травой дороге между незасеянных полей и чахлых перелесков. Сизые облака нависали над землей, едва не задевая верхушки елей, но дождя все не было. Стояла тяжелая, сырая духота.
«В таких местах, да в такую хмарь, — подумал Карел, — и чумных големов не надо, чтоб сгинуть. Сам себе веревку на шею закинешь или с камнем за пазухой в воду пойдешь — и все».
В следующем перелеске колдун вдруг свернул в сторону с дороги.
— За мной. — Джанбер спешился и повел коня между елок. — Не отставайте!
Другие лошади не хотели идти, упирались и брыкались, так что это было не так-то просто. До топей оставалось рукой подать: сапоги по голенища тонули в густом мху.
Вскоре Джанбер остановился, небрежно перекинул поводья через ветку, стянул перчатки и принялся щупать воздух.
— У него тут что, баба невидимая? — прошептал Клемент, получив в ответ смешок от Марка и затрещину от Горста.
— Лучше б баба, а не медведица! — Юджин с трудом удерживал перепуганную вьючную кобылку. Карел поспешил помочь; никогда прежде он не видел, чтобы лошадь так пятилась.
За этими хлопотами он упустил момент, когда лес впереди вдруг изменился; вместо могучих деревьев в десяти шагах открылась небольшая поляна — и справный охотничий домик посреди нее.
— А колдуны тоже не дураки, — сказал Марк. — Устроились с удобством.
Из домика вышел крепко сложенный мужчина средних лет, с суровым лицом, обрамленным ухоженной короткой бородкой и бакенбардами; он был на десяток лет старше Джанбера и тоже носил на груди череп с кинжалом в глазнице.
Кобыла перестала тянуть назад; и другие лошади успокоились. Но не успел Карел обрадоваться, как понял, что и сам не может пошевелиться. Он скосил глаза на Юджина: тот застыл, словно муха в растопленной смоле — стоя на одной ноге, тщетно пытаясь дотянуться до самострела, прицепленного к седлу его мерина.
— Ты не торопился, — тем временем, сердито бросил мужчина с бакенбардами Джанберу.
— Обстоятельства не благоприятствовали спешке, — спокойно ответил тот. — У вас все готово?
— Ждали только тебя. И приманку. — Мужчина обнажил такой же, как у Джанбера, длинный кинжал. — Луна идет на убыль: лучше все завершить сегодня ночью.
Уверенной походкой он направился к Клементу, которой оказался к нему ближе всех.
Клемент — выдающийся силач — глухо зарычал и даже смог поднять руку; но старания его были бессмысленны. Мужчина заколол его сильным ударом в грудь, как свинью; а когда выдернул кинжал — Клемент так и остался стоять с нелепо распахнутым ртом.
— Его Величество посчитал, что вы лучше послужите ему мертвые, — сказал мужчина, переходя к Горсту. — Ничего личного.
Сержант носил хорошую стеганку, так что ему достался удар в горло: колдун не хотел тупить оружие. Когда он заколол Юджина и Марка, Горст еще не умер; кровь фонтаном хлестала из раны, тотчас впитываясь в густой мох. Карел поймал взгляд, безумный от отчаяния и боли — и пожалел, что не был убит первым.
Если бы только он не полез в заварушку тогда в трактире! Бородатый пекарь Орич успел бы напасть на колдуна до прихода жреца, и все было бы по-другому… Наверняка они все равно погибли бы. Но не так.
Если бы…
Мужчина подошел к нему; даже если бы чары сейчас исчезли — вряд ли Карел нашел бы в себе силы пошевелиться. Он глубоко вдохнул, прощаясь с жизнью.
— Этого пока оставь, Ричард, — вмешался вдруг Джанбер, придержав уже занесенную руку. — Четверых покойников и лошадей голему будет достаточно. Один пригодится нам живым: есть кое-какая задумка…
— Надеюсь, из-за нее нам не придется торчать тут лишние три дня, — ворчливо сказал убийца, опуская кинжал. — Пусть ты хорош в деле; но ты зарываешься, Джанбер. Лемен и Ядвига тебе этого просто так не спустят…
Карел успел увидеть, как из дома вышли еще двое: обритый налысо здоровяк и седоволосая женщина, оба в черном с золотом плащах. Потом горло обхватила невидимая удавка, грудь обожгло огнем — и он потерял сознание.
Очнулся Карел в непроглядной темноте, прохладной и сырой. Действие чар закончилось, но двинуться он едва мог: запястья и лодыжки крепко стягивала веревка, пропущенная через скобу в стене.
Крохотный погреб охотничьего домика — вряд ли это место могло оказаться чем-то иным — был пуст: ни снеди, ни вездесущих мышей. Ни дня, ни ночи, ни пути к спасению…
Карел облизнул пересохшие губы. Картина жуткой смерти Горста по-прежнему стояла у него перед глазами, но сейчас он завидовал сержанту. Все же тот умер быстро, а что ждало его, кроме мучений и бесконечного ужаса?
Чумными големами родители пугали непослушных детей, проповедники — неблагочестивых адептов. В прежние времена верили, что големы — земляные ящеры из глины и камня, ни живые, ни мертвые — родились из сожженных пальцев Темного бога, когда тот пытался украсть с небосвода Солнце и потерпел неудачу; они пожирали чужую плоть, чтобы обрести собственную и вместе с ней — невообразимое могущество.
Големы росли медленно, потому до чумы их особо и не боялись; а, может, и сами големы тогда были другими, слабыми и мелкими.
Но во время черного мора живые не успевали хоронить мертвых, как подобает — оттого пищи отпрыскам Темного стало, сколько угодно. Подросшие големы задирали скотину, нападали на людей и становились все сильнее. Болезнь несла смерть, а чудовища — которых теперь называли не иначе, чем чумными големами — воплощали собой ее ужас; все то, что простому человеку чуждо и отвратительно, перед чем он беспомощен и беззащитен, непостижимое его уму.
За пять лет после того, как мор отступил, колдуны на службе короля истребили почти всех големов: уцелевшие чудовища попрятались в глухих местах и впали в спячку. Все, да не все…
Обычный чародей мог только убить тварь, но чернокнижники — иное дело: считалось, что те могут подчинить голема и поставить себе на службу.
Возможно, подумал Карел, тварь уже тут, притаилась совсем рядом?
Карел никогда не видел чумного голема — но воображение услужливо рисовало картинки, и чем дольше он лежал в тишине и в темноте, тем они делались жутче. В полубреду ему мерещился шлепающий топот лап по земляному полу, зловонное дыхание и склизкий тонкий язык, тянущийся к нему, едва не касающийся кожи…
Иногда над головой раздавались шаги, приглушенные голоса, и в такие мгновения Карел готов был разрыдаться от облегчения и взмолиться о пощаде. Уже не гордость — лишь память о выкаченных глазах сержанта Горста, о том, как жадно моховое покрывало впитывало алую кровь, останавливало его. Он не мог, не смел утратить честь и сдаться!
Невероятным усилием воли Карел заставлял себя шевелить немеющими кистями в попытках ослабить веревку. Кожа на запястьях давно истерлась в кровь, когда узел стал как будто чуть поддаваться. Но все старания пропали втуне: наверху заскрипели половицы, громыхнула крышка погреба — и по глазам ударил мучительно яркий свет.
Карел зажмурился, а когда он вновь открыл глаза, крышка была уже закрыта. Джанбер с масляной лампой в руках стоял рядом с ним, беспомощно распластанным на полу.
— Ты меня слышишь? — зачем-то спросил колдун.
Карел сделал вид, что оглох. Слюны в пересохшем рту не было, так что он прокусил себе губу и, когда колдун наклонился — плюнул кровью ему в лицо. Попал. Но Джанбер лишь невозмутимо утерся рукавом.
— Ты зол: это хорошо. — Колдун снова наклонился к нему. — Это значит, ты сумеешь сделать то, что нужно. Слушай внимательно, Карел Келм, и не ошибись в выборе. Твои товарищи мертвы, но ты жив. Ты сможешь отомстить.
«Что он несет?!» — Карел отодвинулся назад, чтобы лучше видеть, но лицо Джанбера осталось в тени.
— Надеюсь, ты умеешь с этим обращаться. — Колдун достал из-под плаща самострел Юджина и положил на землю рядом с собой. — Сейчас я уйду, но перед тем — перережу твои веревки. Выжди тысячу ударов сердца и выходи следом. Как окажешься снаружи, иди на голубой свет. Кроме меня, там будут еще трое. Подкрадись как можно ближе и, когда свет станет белым — убей Ричарда. Целься ему в затылок. Отомсти! Но помни: если промахнешься — или застрелишь меня — Лемен и Ядвига развесят по елкам твои кишки и заставят тебя любоваться. Эти двое знают толк в таких украшениях.
— Зачем тебе?!… — прошептал Карел. Слова цапали горло.
— Отомстить. — Колдун выше поднял лампу, и Карел увидел, как его рот исказила жуткая ухмылка. — Один я не справлюсь со всеми тремя. Не попадись, Карел; и не допусти ошибки. А если все же потерпишь неудачу — используй это. — Он показал, зажав двумя пальцами, что-то похожее на спелую виноградину и сунул в нагрудный карман кареловой куртки. — Смерть от яда будет болезненной, но милосердно быстрой в сравнении с тем, что тебя ждет, если ты попадешь Ядвиге в руки.
Несколькими движениями ножа колдун разрезал путы, встал, отряхнулся и ушел.
Карел был слишком растерян, чтобы сразу броситься в драку — даже если б в этому был смысл и затекшие конечности согласились повиноваться. Осторожно он перевернулся на спину, бесшумно шевеля руками и ногами, разгоняя кровь. И принялся отсчитывать удары.
Оказавшись снаружи, Карел жадно напился из лошадиной поилки воды и огляделся. Лес, который днем казался чахлым и неприглядным, было не узнать: ночь совершенно преобразила его. В шевелении уродливых, корявых деревьев чувствовалась сила и угроза.
«Куда мне бежать? — с тоской подумал Карел. — Я не знаю, как выбраться из этой зачарованной чащобы. Король меня приговорил. Даже если проберусь в горы — не найду ничего, кроме могил и камней, буду волком бродить среди руин, пока не подохну…»
После жуткой темноты погреба ему хотелось жить сильнее, чем когда-либо прежде со времен мора; но теперь для него не было иного пути, чем разменять жизнь на месть.
Далеко в лесу виднелся голубой огонек, и Карел пошел на него, словно мотылек на пламя светильника.
Глубокий мох скрадывал звуки шагов, но сухой ельник так и норовил вцепиться в лицо и в одежду, задержать, остановить, выдать. Карел шел медленно и аккуратно, с благодарностью вспоминая усвоенную в детстве науку: они часто охотились вдвоем с отцом, а слух горного кабана был чутче слуха занятых своим делом колдунов — во всяком случае, Карел очень на это надеялся.
Огонек понемногу приближался; вскоре уже Карел мог разглядеть большую поляну и выложенный камнями круг с ямой по центру, из глубины которой лился свет. Колдуны сидели напротив друг друга, молча и неподвижно. Тут же, в кругу, лежали сваленные в кучу тела, люди и лошади вперемешку. Словно после битвы. Но на неприметной лесной поляне вершилась не битва, а нечто непостижимое и отвратительное…
Лишь иногда, в полнолуние, големы просыпались и выбирались из-под земли, чтобы напасть на невезучего путника; но чары могли пробудить чудовище и в другой день.
Содрогаясь от омерзения, Карел подобрался ближе и присел за деревом, бесшумно взвел самострел — «спасибо, Юджин, что ухаживал за ним, как надо!» — и прицелился в затылок Ричарда. Джанбер сидел напротив с полуприкрытыми глазами; женщина по правую руку, лысый колдун — по левую руку от него. Льющийся из ямы голубой свет пульсировал и лужей растекался по земле. Ярким языком свет облизывал мертвые тела, а потом вдруг одно из них дернулось, перекатилось — словно покойник попытался встать — и сгинуло в яме.
Карел возблагодарил всех богов, что не разглядел, кто именно это был.
Когда яма забрала лошадь и за ней — следующего мертвеца, из-под земли послышался гул: тихий, еле уловимый, от которого стыли внутренности.
Карел беззвучно молился и смотрел на затылок Ричарда. Мертвые тела одно за другим исчезали в земляной утробе.
Карел молился и смотрел.
А потом содрогнулась земля, свет вдруг стал ослепительно-белым; и Карел выстрелил.
Руки не подвели: стрела пробила череп Ричарда прямо над линией коротко остриженных волос. В тот же миг Джанбер пришел в движение; точным взмахом кинжала он развалил лысому колдуну горло от уха до уха. Лысый завалился на бок, но с женщиной вышла заминка. Змеей ускользнув от следующего удара, колдунья вскинула руки к лицу. С пальцев ее сорвалась голубая вспышка, ударившая Джанбера в левое плечо.
Того швырнуло на землю.
— Салебский ублюдок! — выкрикнула колдунья. — Ты помешался?!
Уцелевшей рукой Джанбер бросил ей в глаза горсть земли и мха и выиграл мгновение, чтобы вновь подняться на ноги. Следующая вспышка устремилась к нему — но отскочила назад, словно мяч для игры в руф, и ударила женщину в лицо. С нечеловеческом криком она рухнула наземь и больше не шевелилось.
Гул прекратился, свет над ямой потускнел и снова стал голубоватым.
Джанбер, держась за плечо, тяжело осел на землю. Карел перезарядил самострел и прицелился.
— Попробуешь напасть на меня или сбежать — и я убью тебя, — сказал Джанбер. Голос его чуть дрожал от сдерживаемой боли, но вряд ли колдун блефовал: расправиться с Ядвигой рана ему не помешала. И пусть трое убитых внушали Карелу лишь ужас — то, с каким равнодушием колдун расправился с бывшими соратниками, вызывало отвращение.
— Ты все равно меня убьешь, — сказал Карел. — Так какая разница?
— Ошибаешься: я помню добро. — Джанбер вряд ли мог видеть его за деревьями, но смотрел в точности на него. — Жизнь в обмен на помощь, Карел. Мне казалось, мы договорились.
Карел посмотрел на стрелу, торчащую из черепа Ричарда. Одному негодяю он отомстил — но, думая об этом, не чувствовал ни облегчения, ни удовлетворения. Вообще ничего не чувствовал.
— Если же ты вдруг сумеешь убить меня первым, — продолжил Джанбер, — голем обретет свободу, а сейчас он гораздо сильнее, чем раньше. Так что не глупи.
Колдун врал. Или не врал. Проверить не было никакой возможности.
— Не думай, что я верю тебе, — сказал Карел, опуская оружие. — Но я хочу знать, что происходит. Почему погиб Горст и остальные. Ради чего все эти смерти. Помощь в обмен на правду: как насчет такого, колдун?
— У меня выбор немногим больше, чем у тебя, — сказал Джанбер. — Можешь войти в круг: сейчас ритуал остановлен.
Вблизи рана колдуна выглядела хуже, чем издали: в его плечо и грудь под ключицей будто воткнули полдюжины раскаленный ножей; из-за ожогов кровь из нескольких глубоких ран сочилась слабо — и все же ее было много. Карел разрезал плащ лысого чернокнижника на полосы и наложил повязку.
— Что дальше? — спросил он.
Джанбер жестом показал, куда оттащить тела, и велел подправить в кругу пару камней.
— Хорошо, этого достаточно. — Результат его удовлетворил, хотя Карел не видел особой разницы. — Теперь сходи к дому и найди мою седельную сумку: в ней небольшая тыквенная бутыль. Принеси ее сюда.
— Снадобье из печенки простофиль, с которыми ты «договорился» еще раньше? — полюбопытствовал Карел.
— Ром. — Джанбер откинулся на спину. Вид у него был измученный: от вельможного лоска не осталось и следа. — Другого лекарства у меня нет.
Когда Карел, спустя некоторое время, вернулся — он так и лежал, раскинувшись на земле, почти неотличимый от мертвецов. Но после полудюжины глотков рома на лицо его вернулась краска.
— Выпей и ты, — сказал Джанбер, здоровой рукой протягивая Карелу бутыль. — День у тебя выдался паршивый. И дальше будет не лучше.
Карел сделал глоток. От крепости с непривычки перехватило дыхание; да и вкус был, как будто навоза намешали.
— Не нравится? — сказал Джанбер со смешком. — Правда тебе тоже не понравится… По вине короля Эймеса убили мою сестру. Он отдал ее своим людям в награду — как бросил собакам кость. Тем ублюдкам было интересно — какого это, с чужеземкой из благородной семьи… Они пустили ее по кругу, а затем, испугавшись последствий, убили. За это я собираюсь прикончить Эймеса и всех его верных псов. Ты верен королю Эймесу, Карел? Королю, который сделал тебя наживкой и насадил на крючок, словно кусок мяса?
— У тебя была сестра? — спросил Карел. Ему было неприятно вспоминать о короле — почти столь же, сколь смотреть на святящуюся яму и думать о том, что он мог лежать на ее дне вместе с остальными.
— Была. — Голос Джанбера дрогнул. — У меня была семья и родина, но король Эймес, тогда еще совсем юнец, вдруг нарушил пакт и захватил вольный порт Салеб: якобы, мы давали приют пиратам… О силе крови моей семьи было известно, так что за нами пришли в первый же день. Отец отказался повиноваться и был убит, когда пытался дать захватчикам отпор. Мне было семь лет; сестре — четыре года. Нас и нашу мать захватили, погрузили на корабль и повезли ко двору в сыром, набитом крысами трюме. Дорогой мать умерла. Перед тем она наказала мне подчиниться и присягнуть Эймесу — ради сестры… Я подчинился. Изображал смирения, принял пожалованную фамилию, учился тому, что от меня требовали и верно служил королю, невзирая на ненависть, что не покидала меня ни на мгновения. Нам с сестрой не разрешали видеться: лишь раз в год мне дозволялось взглянуть на нее издали, на прогулке, чтобы я мог убедиться, что с ней хорошо обращаются. Сестра не унаследовала большого таланта и была для короля лишь гарантом моей верности, но до поры это служило ей защитой. Но к старости Эймес совсем выжил из ума. И однажды он… Я уже говорил. При дворе никто не знал, что мне стало все известно; а я ждал случая отомстить. Наконец, он представился: в Ведьминых болотах стали пропадать люди. Эймес посчитал, что это работа чумного голема, и послал нас обуздать его… Но с самого начала все пошло наперекосяк: мне велели доставить вас, голем оказался сильнее, чем я рассчитывал. А теперь еще это. — Джанбер скривился, попытавшись пошевелить раненой рукой. — Но я не отступлю. Месть за жизнь и честь одной женщины — вот и все, ради чего умер твой сержант, Карел, и все остальные. Иной причины нет.
— И многих ты еще собираешься убить? — спросил Карел.
— Столько, сколько потребуется. — Джанбер, морщась от боли, сел. — И убью тебя, если ты не будешь подчиняться. Я не хочу лишних жертв; но я должен… Тебе, дикарю, не понять.
Карел, не сдержавшись, рассмеялся. Давно его не называли дикарем! И кто же? Чужестранец-чернокнижник, годами корпевший над пыльными фолиантами, который мог оживить неживое, но сам не смыслил в обычной жизни ни бельмеса.
Себе Джанбер дер’Ханенборг наверняка виделся благородным злодеем; он ждал ненависти и сочувствия. Но тысячи людей умерли от черного мора вовсе безо всякой причины: в сравнении с этим меркло любое злодейство… Джанбер был обычным убийцей, решившим любой ценой уничтожить другого убийцу, восседавшего на троне. Разница между ними была невелика.
— Мне жаль твою сестру, — сказал Карел. — Но не тебя.
— Ты хотел правду — ты ее получил. Я сдержал слово. А теперь выйди из круга, — приказал Джанбер. — Но будь неподалеку. Пора начинать.
Выглядел колдун по-прежнему неважнецки; на повязке проступило моерое пятно.
— А если ты не справишься: что тогда? — спросил Карел, вставая.
Джанбер не ответил.
Карел устроился на прежнем месте за раскидистой елью. Ни бутыль с остатками рома, ни взведенный самострел не придавали уверенности. Мысль попытаться убить колдуна он отбросил прочь: остаться один на один со светящейся ямой и ее обитателем ему не улыбалось.
«В таких мудреных делах я только и гожусь, что на приманку, — с горечью подумал он. — Короли, колдуны… Куда уж простому солдату становиться между ними».
Джанбер дер’Ханенборг, может, и не блистал житейским умом, но был гораздо более сведущ в любых науках: относиться к нему или к его словам с пренебрежением было бы ошибкой. Кроме того, Джанбер не лгал, когда говорил, что не желает смерти невинным: его глаза не пылали от наслаждения силой и насилием, ноздри не трепетали от запаха крови — уж в таком Карел понимал. Но даже будь Джанбер гораздо большим злом — выбирать не приходилось…
Карел вздохнул. Сейчас он ясно чувствовал, насколько устал, проголодался, промок и замерз. Хотелось чтобы все хоть как-то — как угодно — закончилось; наесться до отвала и упасть лицом в мягкую и теплую постель, приобняв фигуристую красотку. Смешно было думать о таком, сидя в десяти шагах от потустороннего ужаса, а все же, до поры, думалось…
Но Джанбер начал читать заклятье, и лес вокруг ожил. Тревожно заскрипели сухие деревья, захлюпало во мху. Карелу почудились за спиной шаги — слева, справа, повсюду, — но он не решался обернуться. Голубой свет разлился по поляне и спустя мгновение уже потянул в яму труп лысого колдуна.
На этот раз все происходило стремительно; бормотание Джанбера сливалось с нарастающем подземным гулом. Карел, замерев, едва не забывал дышать. Яма полыхнула белым и воздух над ней раскололся, словно прозрачная льдина. Трещины сочились тьмой, видимой, почти осязаемой.
Из ямы поднималось чудовище.
Не похожее ни на одного зверя, и похожее на всех сразу — размером оно было с двух лошадей, поставленных друг на друга. Даже со своего места Карел чувствовал исходящий от него запах земляной сырости. Белесые глаза ярко светились на чешуйчатой морде, из приоткрытой клыкастой пасти капала слюна. Двигался голем с грацией горностая — но по-собачьи помахивал шипастым хвостом. Короткую толстую шею обхватывала святящаяся нить, конец которой держал Джанбер. А рядом с чудовищем, сотканная из переплетения света и тьмы, стояла девочка лет двенадцати.
— Стой, брат! — Голос ее был по-детски звонким. — Ты совершаешь ошибку.
— Сайе! — Джанбер отшатнулся и побледнел. Голем утробно зарычал, заколотил хвостом. — Как?!..
— Я тоже кое-что умела! — Она улыбнулась. — Но я умерла, умерла давно, брат. А ты жив, но открыл Дверь, готовый убивать и умереть — зачем? Что сказали бы наши отец и мать? Тебе должно быть стыдно, брат!
— Этого не может быть, — растеряно сказал Джанбер. — Я видел тебя еще этой весной…
— Тебя обманули, мой добрый, но легковерный брат. — Улыбка призрака потухла. — Тебя обманывали много лет. А ты не хотел видеть истину и был рад обманываться. Но за одним обманом всегда следует другой: ты попал в сети, как глупая рыба…
— Это правда, Джанбер, — произнес другой голос, чем-то знакомый, низкий и сильный: жрец в серых лохмотьях и с перемазанным глиной лицом вышел из леса и ступил в круг, небрежно оттолкнув с пути один из камней. Сейчас старик был без клюки и ступал с молодецкой легкостью.
Карел вскинул самострел — но в то же мгновение тетива со звоном лопнула. Голем беспокойно задергал тяжелой головой; Джанбер едва удерживал его. Призрак девочки исчез из виду.
— Твоя Сайе, как фрейлина, проводила много времени с принцессой Нуре, — сказал старик. — А когда та заболела, ухаживала за ней, но слегла и умерла через день после нее. Я сам закрыл ей глаза. К слову, она была куда одареннее тебя; и сообразительней… Кто открыл тебе «правду», показал «могилу», привел «свидетелей», которым ты поверил? Советник Вайс? Так я и думал! Темные боги, Джанбер дер’Ханенборг, даже такой болван, как ты, не должен был верить этому облезлому лису! Он лелеет каплю королевской крови в своих жилах и мечтает о троне, и просто использовал тебя…
Голем встретил его слова утробным руком. Чудовищная морда покачивалась из стороны в сторону.
— Ты — Орсан Кирах, — сдавленно сказал Джанбер. — Я несколько раз видел тебя. До изгнания. Вчера в городе твое лицо показалось мне знакомым, но немного чар и горсть глины хорошо сбивают с толку…
Карел охнул. «Орсан Кирах» — так звали когда-то Верховного чародея, который в глазах одних был повинен в том, что не смог прогнать чуму, в глазах других — что сам же ее и вызвал. Король Эймес после смерти дочери изгнал его, а спустя год, за который мор не пошел на убыль, приговорил к смерти — но не смог отыскать, хотя за голову бывшего чародея сулил щедрую награду.
— Людские суеверия бывают полезны, — сказал старик с самодовольным смешком в голосе. — Хорошо, хотя бы память тебя не подводит! Ты сослужил хорошую службу, и я благодарен тебе. Но удар должен нанести я. — Он протянул к Джанберу руку. — Отдай повод.
Карел очень хотел оказаться где-нибудь далеко, как можно дальше от обоих колдунов, но на побег не было ни шанса.
«Помоги!» — Звонкий голос, раздавшийся прямо в голове, едва не заставил его закричать.
Девочка призрак стояла рядом.
«Помоги!» — Она коснулась его груди полупрозрачной ладонью. — «У тебя доброе сердце. Не дай свершиться тысяче бед. Спаси брата: он заслужил каплю милосердия… Ты сможешь. Вы сможете… вместе».
Призрак вновь исчез, но от прикосновения по ребрам разливался мертвенный холод. Карел потер грудь и неожиданно для себя нащупал через карман маленький податливый шарик.
— Король Эймес обвинил меня в том, в чем я не повинен, уничтожил мое имя и едва не извел меня самого, — тем временем, говорил старик. — Он уничтожил и твое имя, Джанбер. Погубил твоих отца и мать, держал тебя и твою сестру в плену, вынудил копаться в потрохах мертвецов. Ты заслужил право отомстить; отдай поводья — и отправимся за его головой вместе.
— Ты давно прикармливал тут голема. — Джанбер был бледен, как полотно. — Заманивал в топи крестьян и своих последователей. И поджидал тех, кто сделает за тебя самую сложную работу…
— Я научился у Эймеса не быть щепетильным. — Старик коснулся святящейся нити, связывавшей Джанбера с големом. — Ты хорош в темных науках, но недостаточно опытен и слишком измотан, чтобы сравниться со мной в бою, Джанбер. Отдай поводья, сейчас! Или я заберу их силой.
Джанбер покачал головой.
— Король обошелся с тобой несправедливо, — сказал он. — Но это ты надоумил его захватить Салеб. Ты убивал ради одного лишь уязвленного честолюбия: и прежде, и сейчас… Пусть я не сумею тебе помешать, но помогать не стану.
— Не глупи! — сердито воскликнул старик. — Ты же понимаешь свое положение…
Голем с утробным рыком бросился на него.
Но атака не достигла цели: в то же мгновение старик дернул нить, и чудовище замерло на месте. Джанбер потянул веревку на себя, но сам же и повалился на колени от усилия.
— Брат! — На старика обрушилась святящаяся буря.
Несколько долгих мгновений бывший верховный чародей целиком был поглощен боем с призраком. Однако Джанбер оказался уже слишком слаб, чтобы воспользоваться преимуществом. Голубая вспышка устремилась к старику, но исчезла, не причинив тому вреда. В следующий миг снопом золотых искр рассеялся и призрак.
— Сайе… — прошептал Джанбер. Старик легко выдернул нить из его ослабевшей руки.
Чудовище легло на землю и обвило лапы хвостом.
— Я пока обездвижу и тебя, Джанбер. Поразмысли до утра, — сказал старик. — Мне бы пригодился такой умелый помощник; но и корм из тебя выйдет недурной. Ну а ты что скажешь, солдат?
Карел встал в полный рост.
— Вы не делали из меня наживку и не убивали моих товарищей, — сказал он. — Возьмите меня на службу: я буду полезен вам.
— Дурак! — успел прохрипеть Джанбер до того, как чары заткнули ему рот.
«От дурака слышу, — мысленно ответил Карел. — От упрямого и самонадеянного дурака!»
— Вот и хорошо, — сказал старик. — Пойдем, солдат: переночуем под крышей, а утром нас ждет дальний путь.
Широкими шагами он направился к охотничьему домику; нить в его не по-старчески крепкой руке становилась с каждым шагом длиннее, но не тоньше. Карел поспешил за ним. Голем остался у ямы, рядом с обездвиженным Джанбером.
Карел достал из-за пазухи бутылку и поднес к губам. Ему казалось, он спиной чувствует два обжигающих взгляда.
— Что это? — С любопытством спросил старик.
— Ром, — сказал Карел. — Взял у колдуна.
— Дай-ка и мне. — Старик забрал бутылку. — Давненько я себя не баловал: все время на виду… Пресна праведная жизнь!
Он сделал два больших глотка. На третьем глаза его полезли из орбит; через мгновение он выпустил бутылку и повалился навзничь, изгибаясь в судорогах.
— Будь рядом твои люди, я не сумел бы использовать яд, — сказал Карел, отойдя подальше. — Не стань ты пить, я бы просто шел за тобой и дальше. Но обман порождает обман. Ты ошибся, думая, что хитрее всех…
Старик затих; нить выскользнула из мертвой руки — и чудовище сорвалось с места. В три прыжка, с треском ломая чахлые деревца, оно оказалось рядом с бывшим Верховным чародеем. Клыки сомкнулись на тщедушном теле.
Карел не пытался бежать, сознавая всю бесполезность такой попытки. Теперь дело было за Джанбером: чары старика после его смертью исчезли, и колдун, как и голем, снова мог двигаться.
Сперва он по-прежнему стоял на коленях, не шелохнувшись. Карел уже приготовился к смерти — но тут Джанбер вскочил на ноги. Колдовская нить вновь легла в его руку.
Кое-какие уроки Джанбер дер’Ханенборг вынес из этого долгого дня, потому не стал больше пытаться обуздать чудовище: петля на шее сжалась удавкой. Голем взревел, встав на задние лапы; от рева содрогнулась земля и затрещали деревья. Карела обдало могильным смрадом.
Удавка лопнула, но обрывок в руке Джанбера обернулся копьем. Выкрикнув заклятье, он с размаху метнул его в чудовище, метя чуть повыше отвислого брюха.
Копье пронзило голема насковозь. Рев взвился до омерзительного, разрывающего уши визга — и в тот же миг голем, последний раз дернувшись, рассыпался.
Вот так просто.
Карел стоял, оглушенный, засыпанный землей, и не смел поверить, что все кончено.
Колдун подошнл нетвердой походкой:
— Когда ты успел? — спросил он. — И зачем?..
— Твоя сестра убедила меня попробовать. Она и отвлекла старика, — сказал Карел. — Мать наказала тебе защищать сестру, но сегодня сестра защитила тебя. Судьба любит шутки.
— Любит, — согласился Джанбер. — Но ты не ответил.
Карел отряхнулся, пожал плечами.
— У меня тоже была мать, — сказал он. — Родители умерли в горячке и не успели оставить мне никакого наказа; но я знаю, что они были простыми и добрыми людьми. Им бы не понравилось, если бы я помог кому-то вроде Орсана Кираха напиться чужой крови… А ты теперь сыт местью по горло. Поэтому я рискнул и доверился Сайе: она не сомневалась, что ты справишься с големом. И ты справился.
— Это была не она: лишь малая частица ее души… — сказал Джанбер. — Ты справился. И я справился. Что теперь?
Лес, израненный темным колдовством, теперь, когда все закончилось, словно уснул. Луна тускло освещала его, выглянув из-за тучи; вокруг было тихо и спокойно.
— Нужно отдохнуть и убраться отсюда, пока последователи не пришли его искать, — Карел посмотрел на кучу земли, в которую обратился голем, погребя под собой тело старика. — А дальше… Я не хочу мстить ни королю, ни тебе: в свой срок сами помрете. Мы раскрыли целых два заговора, бывшего верховного чародея Орсана Кираха и советника Вайса, верно? За это положена награда, и прежде всего я хочу получить свою часть. А потом посмотрю. Может, уйду со службы и открою трактир. Буду там угощать путников хорошей выпивкой, а не всякой навозной дрянью…
Карел пнул валявшуюся под ногами бутылку; по правде, сейчас он согласился бы и на ром: уж очень хотелось выпить.
— Хороший план, Карел Келм. — Джанбер слабо усмехнулся — Я вернусь вместе с тобой и помогу получить заслуженное: больше мне все равно некуда идти. А потом… посмотрю.
— Договорились, Джанбер дер’Ханенборг, — кивнул Карел. — А теперь пошли отсюда.
Ему пришлось подставить колдуну плечо: тот еле держался на ногах. По счастью, идти было недалеко.
Вскоре между деревьями показался охотничий домик.
— Стой! — Джанбер вдруг застыл, как вкопанный. — Смотри!
Карел уже и сам увидел у двери призрачную человеческую фигуру. Сперва ему показалось, будто вернулась Сайе, но через миг он понял, что ошибся. То была не девочка, а старуха, худая и сгорбленная. По морщинистым щекам бежали слезы.
— Боги милосердные! — выдохнул Карел.
Джанбер до боли стиснул его плечо:
— Ты тоже видишь, да?
Плачущая подняла голову, посмотрела на них и исчезла; но перед тем Карел успел заметить проступившую на ее губах улыбку.