В прозрачных водах Южной Атлантики, наслаждаясь молодостью и силой, гулял на воле Луфарь. Длинный, с тугим, будто отлитым из серой стали, телом, с обтекаемым гладким лбом и мощным хвостом, с крепкой челюстью и зорким глазом — он был прекрасен. Он жил, охотился, играл, нежился в теплых океанских течениях, и ничто не омрачало его свободы. Родные места были севернее экватора, и Луфарь не помнил их, не возвращался туда, его не настиг еще непреложный закон всего живого, который заставляет рыб в определенный срок двигаться на нерестилище, туда, где когда-то появились они на свет, где родители оставили их беззащитными икринками — заявкой на будущее, неясным призраком продолжения рода своего.
1.0 — создание файла 30.08.2020
Сов. энцикл. словарь
В прозрачных водах Южной Атлантики, наслаждаясь молодостью и силой, гулял на воле Луфарь. Длинный, с тугим, будто отлитым из серой стали, телом, с обтекаемым гладким лбом и мощным хвостом, с крепкой челюстью и зорким глазом — он был прекрасен. Он жил, охотился, играл, нежился в теплых океанских течениях, и ничто не омрачало его свободы. Родные места были севернее экватора, и Луфарь не помнил их, не возвращался туда, его не настиг еще непреложный закон всего живого, который заставляет рыб в определенный срок двигаться на нерестилище, туда, где когда-то появились они на свет, где родители оставили их беззащитными икринками — заявкой на будущее, неясным призраком продолжения рода своего.
Еще мальком Луфарь попал с течением, омывающим жаркий континент, на юг. И здесь рос, набирал силу, красоту и опыт. Чтобы выжить, надо было избежать бесчисленного множества смертельных опасностей, надо было успеть вырасти (и как можно быстрее!)—тогда только защитишь себя силой или умением. Судьба щадила его: он не замерз в холодные штормовые ночи и не иссох под беспощадным солнцем, когда икринкой малой несло по поверхности водного простора; его не склевали морские птицы, и, по счастью, он миновал смертоносное нефтяное поле, когда жил мальком в кишащем разными организмами планктоне; не угодил в пасть акуле, когда подрос; его не задушил в объятиях осьминог, когда Луфарь стал уже взрослой рыбой. Легионы собратьев погибли по разным причинам, при различных обстоятельствах, а он выиграл первый раунд, и в награду судьба дала ему возможность участвовать во втором. Он сам уже стал хищником, но опасность жизни в океане для него не уменьшилась.
Он вступил в пору зрелости, и вот-вот могучий инстинкт продолжения рода должен был позвать его, и тогда Луфарь устремит свой полет в толще океана на север. И он не знал, выиграет ли второй раунд — успеет ли дать потомство, исполнить долг всего живого в подлунном мире. А пока ему было хорошо и вольготно в прозрачных ласковых водах рядом с узкой щелью в камнях, где можно было укрыться от крупных хищников, таких, как акула. Других многочисленных обитателей этого зыбкого зеленого простора он или не боялся, или умел избегать. На коралловом рифе, что волею судьбы достался ему на жительство, незамутненную воду пронизывали солнечные лучи, освещая многоцветный ковер коротких мхов, качающиеся рощи длинных ламинарий, заросли пушистых морских перьев, большие клумбы актиний, похожих на хризантемы разной окраски. Райский сад рифовой отмели посреди океана был густо заселен разными породами рыб, моллюсков, раков, иглокожих...
Кого тут только не было! Среди фиолетовых, красных, белых, оранжевых кораллов, что топорщились ветвистыми рогами, образуя густой каменный кустарник, в облюбованных местах жили мелкие рыбки-бабочки с плоскими телами: оранжевые — с тонкими коричневыми продольными полосами, черные — с желтыми поперечными лентами, красные — с голубыми дорожками наискось или еще какой-нибудь немыслимой расцветки. Похожие на радугу, они шмыгали в зарослях, а когда замирали на месте, то в пестроте водорослей и кораллов невозможно было их различить. Эта драчливая мелкота постоянно затевала между собой потасовки. Луфарь знал: значит, на территорию хозяина заплыл непрошеный гость и владелец в справедливом гневе защищает свой кормовой участок. Рыбки-бабочки были очень вкусны, и Луфарь лакомился ими, но охота на них не всегда была удачной. Верткие, стремительные, они, едва почуяв опасность, мгновенно исчезали в пещерках или расщелинах рифа. И Луфарь, погнавшись за какой-нибудь рыбешкой, не мог протиснуться в узкий туннель, где скрылась добыча. С досадой покружив над этим убежищем, он плыл дальше в надежде на более счастливый случай.
Иногда в этот подводный рай заплывали дельфины, и тогда становилось шумно и весело. Они скользили над кораллами, играли, с фырканьем и свистом гоняясь друг за другом. Вода бурлила, шипела, вскипала сверкающими пузырьками, обволакивая тела дельфинов серебристо-голубым светом. Веселая ватага резвилась, радуясь своей силе, ловкости и приволью жизни. Луфарь хотя и знал, что дельфины питаются анчоусом, камбалой, ставридой — то есть рыбой помельче, но, на всякий случай, был настороже: неизвестно, что взбредет в голову этим огромным по сравнению с ним животным. Луфарь останавливался под защитой какого-нибудь кораллового выступа или заплывал в густую рощу ламинарий — береженого Нептун бережет! — и оттуда наблюдал за игрой шумной оравы.
А однажды он увидел, как в приповерхностных слоях воды играли черепаха и дельфин. В золотисто-голубой, пронизанной солнечными лучами воде купалось светлосерое с синеватым отливом могучее обтекаемое тело дельфина. Черепаха, закованная в твердый панцирь —темнее на спине и светлее на брюхе, — была тоже удивительно подвижна и умело владела своим неуклюже-грациозным телом. Дельфин, несмотря на свой большой вес и размеры, изящно и легко вился вокруг черепахи, мягко хватал ее улыбающимся треугольным ртом то за одну лапу, то за другую и осторожно тянул к себе, не спуская внимательного и дружелюбного взгляда черных блестящих глаз с партнера по игре. Черепаха выдергивала лапу из его рта, смешно отбивалась всеми четырьмя ногами-ластами и, вытягивая из панциря морщинистую шею, старалась в свою очередь дотянуться до дельфина, словно бы собираясь его укусить. Оба понимали, что никто из них не нанесет другому вреда, и игра доставляла им обоим удовольствие. Дельфин то уходил светлой торпедой на глубину в зеленовато-коричневый туман, шлепнув черепаху широким хвостом, то стремительно взлетал вверх, пугая ее скоростью, но в последний миг тормозил и толкал носом в серый брюшной панцирь черепахи, толкал мягко и осторожно, но все же стараясь перевернуть ее на спину, что ему никак не удавалось; то вдруг сверкающей толстой свечой вылетал из воды, становился на хвост и, радостно фыркнув, с размаху падал на спину, поднимая фонтаны брызг, и тогда гул удара разносился в воде, пугая обитателей кораллового рифа. Черепаха ныряла на глубину, вытянув шею и сильно огребаясь ногами-ластами, — круглое толстое тело на удивление легко пронзало воду. Дельфин, обнаружив ее исчезновение, бросался вдогонку. Но на глубине, в мутном сумраке, им было неинтересно, и они вновь возвращались в золотисто-голубые воды, к свету, к солнцу, ни разу не обломав во время игры ни одной ветки коралла, не измяв и не оборвав ни одной водоросли. Два счастливых существа совершенно разной породы играли в родной стихии, отлично понимая друг друга. Дети океана, полные силы и ловкости, доброжелательные и незлобивые, они радовались жизни и свободе.
Луфарь тоже радовался жизни. Он любил плавать над причудливо-ветвистыми разноцветными кораллами, скользить среди пурпурно-красных, зелено-синих или коричнево-бурых водорослей, выискивая добычу полегче. Он плыл и видел под собою актинии — живые ловушки с тонкими щупальцами-жгутиками всевозможной окраски. Одна из них — желтая, с продольными коричневыми полосами по стволу и короткими светлыми лепестками-щупальцами— поселилась на большой витой раковине, в которой жил рак-отшельник — все тело его было упрятано в пустую раковину, из нее торчали только клешни да голова с парой длинных гибких усов-антенн, которые постоянно шевелились, будто вынюхивая что-то. На голове рака, на подвижных светлых стеблях, как маленькие перископы, торчали черные шарики глаз. И эти глаза-горошины зорко высматривали — нет ли опасности, не появится ли вблизи добыча? Актиния, что приспособилась на раковине, была как сказочный цветок. Но Луфарь знал, что полупрозрачные лепестки ее обжигающе ядовиты, что мелкая рыбешка, попадая в них, тут же гибнет и этот смертоносный и такой безобидно-нежный с виду цветок только и ждет очередной жертвы. Актиния обеспечивала раку относительную безопасность, а он за это возил ее на себе. Рак-отшельник почему-то испугался Луфаря, хотя луфари никогда не нападают на них, зная, что до мягкого, не покрытого панцирем тела, втиснутого в раковину, все равно не добраться, и поспешно втянул туловище еще глубже в прочную витую раковину. Луфарь, не обращая внимания на рака, огляделся в поисках добычи и заметил неподалеку морские лилии. Тонкие, пушистые и длинные лепестки их, как яркие разноцветные перья, мягко шевелились в воде. В этом райском палисаднике могла быть пища для Луфаря, и он задержался здесь. И не зря. В зарослях лилий паслась небольшая стайка рыбешек-ласточек, черно-коричневых, с серебристой голубизной по низу. Они беззаботно поедали молодые побеги водорослей. Луфарь кинулся на них. Стайка молниеносно брызнула в сторону, но двух зазевавшихся он все же заглотал одну за другой и этим только раздразнил аппетит. Какое-то время он порыскал еще среди лилий, но рыбешки-ласточки не возвращались на свое пастбище, и ждать их было бесполезно. Луфарь поплыл дальше.
Прекрасным местом по красоте и обилию рыб был этот коралловый риф, где вырос и жил Луфарь, где все было знакомо и привычно. Одиночество не тяготило его. Он знал, что неподалеку сбиваются в стаю его сородичи, чтобы двинуться в родные, еще неведомые северные воды на нерестилище, но пока не присоединялся к ним и вольготно обитал в прогретом солнечном мелководье. На большие глубины, в холодный мрак Луфарь не опускался — там было неуютно и мало пищи для него. Па поверхности океана он тоже появлялся редко — в последнее время там несло отвратительной вонью и вода была ядовито-горькой, она разъедала глаза, залепляла чем-то жгучим жабры, и дышать становилось тяжело. Отпугивали шум и вибрация воды, вызывавшая боль в теле. Что-то с грохотом бурлило над головой, и порою Луфарь видел, как из белого вспененного водоворота вдруг выбрасывало ошметки рыб, случайно попавших под этот бешено крутящийся острый предмет. Наверху проходили темные и чуждые всему живому громады, за ними-то и тянулся этот губительный маслянистый след. И тогда Луфарь, как и все живое, оказавшееся вблизи, старался уйти подальше от дурно пахнущего черного чудовища, такого огромного и могучего, словно кит. Внизу, на дне, были звезды, прекрасные живые звезды! Оранжевые, нежно-голубые, темно-синие с белым крапом, бордовые с ярко-голубой сеткой поверху, встречались и сиреневые, и фиолетовые, и пурпурно-красные. Выше, где вода более прозрачна, располагались звезды светлой окраски, ниже — темной. Иногда все дно было так густо покрыто звездами, будто выложено самоцветами, и такими яркими, что казалось — они горят.
Луфарь не знал, да и знать не мог, что если звезду извлечь из воды, то поблекнет цвет, пожухнут краски и звезда, умирая, станет тускло-серой, невзрачной, потеряет свою яркую красоту. Об этом знает лишь человек — венец природы. Но Луфарю было известно, что там, где много звезд, дно всегда чисто и вода прозрачна. Звезды — санитары океана. Едва погибнет рыба, моллюск или краб — любое существо в воде, как труп его тотчас облепят звезды, и через некоторое время дно будет чистым. Луфарь не ведал, конечно, что в последнее время звезды расплодились так потому, что им приходится бороться с загрязнением океана, но он знал другое: звезда — хищник и может напасть, и потому огромных звезд — величиной с него самого — он избегал. В общем-то он был равнодушен ко всем звездам, гребешкам и актиниям, ко всем ползающим, прыгающим или неподвижно сидящим на месте морским существам, если они не были для него добычей. Луфарь питался ставридой, анчоусом, сардиной, не брезговал любой небольшой рыбешкой, мальками и рачками, в изобилии, как мошкара, плавающими в воде. Гонялся за летучими рыбками и в азарте охоты иногда выпрыгивал вслед за ними в душный, гибельно-жаркий, ослепляющий невыносимо ярким светом мир, в тот огромный, чуждый мир, где не было места для него. И Луфарь испуганно падал в родную стихию, забыв порою и о добыче. Добывать пищу в приповерхностном слое было легче, особенно по утрам и вечерам, когда рыба поднималась со дна и толклась здесь, питаясь планктоном, и Луфарь с удовольствием поедал рыбью мелочь. Уходил он и глубже, в зеленовато-коричневый сумрак длинных и гибких водорослей, в буро-зеленые ленты морской капусты, где во множестве резвились стайки мелких серебристых рыб, вкусных и сытных; боком крались коричневые крабы, выискивая добычу; жили черные и фиолетовые ежи, все время оборонительно щетинившие короткие острые иголки, были они мелкие, но очень прожорливые, и там, где пройдут гуртом, не останется ни травинки — так чисто выщиплют; водились и желтые креветки — лакомая закуска Луфаря; обитали гребешки, порою сплошным ковром покрывая дно своими белыми, лиловыми и розовыми ребристыми и круглыми раковинами. Луфарь не ведал, что люди вываривают эти раковины в кипятке и делают из них изящные безделушки для украшения своих жилищ.
Многое знал Луфарь из жизни океана, но почти ничего не знал о том, что происходит за его пределами, где нещадно палит солнце и нечем дышать. Там был совсем иной, пугающий своей непостижимостью мир, и границей между родной стихией и тем непонятным, чужим миром была поверхность воды, что мерцала вечно неспокойным серебристо-голубым светом и играла легкими бликами. Рябь этих бликов проносилась по отмели то яркими, то темными пятнами, и Луфарь порою гонялся за ними. На этот раз едва Луфарь достиг глубины, как увидел акулу. Длинное, мощное, стального цвета тело ее бесшумно скользило над зелено-коричневыми водорослями. Холодно белело плоское ненасытное брюхо, и широкой щелью чернела на косо срезанном рыле страшная пасть. К брюху ее присосались две небольшие рыбы-прилипалы, питающиеся остатками добычи беспощадного владыки. Акула отбрасывала зловещую тень, и эта длинная черная тень, будто огромная тяжесть, приминала все живое на дне; водоросли, казалось, гнутся под ней. Все, кто мог, брызнули врассыпную. Мимо Луфаря в панике пронеслась стайка шустрых мелких рыбок, длинными белыми молниями проскользнули две рыбины-сабли и исчезли в зарослях морской капусты, золотыми слитками упали на дно окуни. Гребешки с коротким испуганным щелчком захлопнули створки ребристых раковин, быстро вращаясь на месте, ввинтились в песок — исчезли с поверхности, будто век их тут не бывало. Камбала, которую и так-то едва можно заметить на грунте — она всегда окрашена под цвет дна, — судорожно трепыхнулась раз-другой-третий и тоже зарылась в песок. А звезды замерли в разных позах, кто плашмя, кто стоя на ногах-лучах. С бессильной угрозой подняв клешню и вытаращив глаза, застыл краб. Даже актинии с пугливой поспешностью собрали лепестки-щупальца в комок и свернулись в серые невзрачные кочки. Ни дать ни взять — круглые камни лежат. Все живое насторожилось, оцепенело. Луфарь кинулся в узкую расщелину между камнями, забыв, что там можно натолкнуться на осьминога или электрического ската, очень любящих такие укромные местечки; осьминоги даже сооружают себе дом из камней и, забравшись в него, терпеливо ждут добычу. Едва Луфарь шмыгнул в темноту расщелины, как из-за каменного карниза скалы стремительно выбросились два грязно-голубых бородавчатых жгута и обвили ничего не подозревающую и медленно скользящую мимо акулу. И взбурлила вода!
Акула, застигнутая врасплох, рванулась в сторону, но мощные щупальца уже намертво присосались к ней и только сильно натянулись. Акула пружинисто изогнулась и единым махом отхватила бритвенно-острыми зубами ближнее щупальце — оно задергалось коротким обрубком, и вода окрасилась темно-голубой кровью. Но вместо откушенного из темноты расщелины выплеснулся другой упругий жгут и туго охлестнул тело акулы. Хищница напряглась в могучем усилии, нанося страшные удары хвостом, но удары не достигали врага, укрытого в каменном гроте, лишь взбаламучивали воду. Резко изогнувшись, акула сумела отхватить еще одно щупальце, и оно, извиваясь бледно-голубой змеей, бессильно падало на дно. На смену обрезанному щупальцу из расщелины выбросились сразу два и намертво оплели акулу, мимоходом раздавив одну из рыб-прилипал. Осьминог, держась за обломок скалы, медленно подтягивал добычу к себе. Бурлила окрашенная голубой кровью вода, как под ураганными порывами ветра пригибались водоросли, поднимался со дна рыжий ил. Шум битвы заполнял все вокруг. Луфарь с ужасом наблюдал за поединком самых страшных существ в океане. И даже в узкой расщелине, где мог поместиться лишь он один, не чувствовал себя в безопасности.
Луфарь помнил, как однажды он на мгновенье почувствовал на своем теле губительную силу щупальца и, охваченный паническим ужасом, еле вырвался на волю и долго еще носил на боках следы страшных присосок. На его счастье, тот осьминог успел лишь коснуться его концом щупальца, да и был не таким большим, как этот. Этот был гигант. Смертельная схватка продолжалась. Акула была еще опасно сильна и сумела отсечь третье щупальце. Осьминог ввел последний резерв — еще три щупальца. Но как только он перестал держаться за выступ скалы, акула могучим рывком выдернула его из грота. Голова осьминога раздулась, и на ней резко выделялись выпуклые черные глаза под толстыми надбровными дугами, что бугрились двумя безобразными наростами. Устрашая акулу, он выпустил вдруг темное облако «чернил», и на какое-то время оба скрылись в непроглядной мути. Акула содрогалась в губительных тисках осьминога, пытаясь вырваться из плена, и, нанося удары хвостом куда попало, выхлестнула врагу глаз. Осьминог то наливался краснотою, пугая акулу, то в ярости белел, то вновь становился голубым. Огромные щупальца его то вспухали— это он нагнетал в них кровь, чтобы еще безжалостнее душить врага, и тогда кровь толчками выходила из обрубков; то щупальца мягко опадали — и бородавки на них выделялись безжизненной бледностью. Почувствовав эту слабость, акула в отчаянном усилии изогнулась и отсекла осьминогу еще одно щупальце, обрубок, теряя силу, упал на дно, но осьминог из последних сил неотвратимо сдавливал врага. И акула разевала страшную пасть уже не для того, чтобы отрезать еще одно щупальце, а задыхаясь и безгласно крича.
Сплетенные в смертельном объятии, они, продолжая бороться, медленно опустились на дно. Тяжестью своих тел они давили крабов, раковины, звезды, кораллы, мяли и истирали в пыль водоросли. В поднятой илистой мути то показывалось тело акулы, то голубели щупальца осьминога или большим шершавым бугром белела его голова. Осьминог спеленал акулу и все туже сжимал в последнем усилии, душил ее оставшимися щупальцами, и черный большой глаз его (другой вытек) глядел в упор, внимательно наблюдая за агонией врага. Акула судорожно дернулась раз-другой, ударила тяжелым хвостом и затихла. Из пасти ее вышло большое облако бурой крови и стало широко расплываться. Осьминог продолжал держать врага в ослабевающих тисках, из коротких обрубков его, пульсируя, хлестали голубые ручьи. Щупальца, утратив мощь, безвольно отваливались от мертвого тела акулы, вяло шевелились, и хотя жила еще в них сила и еще страшны были они, но жизнь неостановимо вытекала. Безобразная голова чудовища опала. Мерк, затягивался серой мутью, терял живой блеск выпуклый огромный глаз. Осьминог исходил кровью, вялыми голубыми струйками вытекала из обрубков жизнь. Побоище кончилось. Над трупами беспокойно рыскала уцелевшая серая рыба-прилипала и пыталась присосаться к акуле, но, поняв наконец, что акула мертва, покинула ее в поисках нового хозяина-покровителя.
Что не поделили эти два чудовища, Луфарь не ведал, но он знал, что на запах крови вот-вот появятся новые акулы, чтобы разорвать погибшего сородича, и надо побыстрее убираться с места битвы, однако покинуть свое убежище не решался — даже мертвые враги устрашали. Первой опомнилась камбала. Плоским коричневым диском пронеслась она над ковром измятой растительности, над раскрошенными во время сражения белыми кораллами, над уцелевшими звездами и скрылась в спасительном сумраке густых водорослей. Разомкнулись створки ребристой раковины гребешка, и показались крохотные, тонкие, будто реснички, щупальца, а между ними множество изумрудных точек-глаз, взблескивающих, как мелкие осколки зеленого стекла. И глаза эти замерли, оценивая обстановку. Почуяв, что опасность миновала, гребешок резко захлопнул створки, вытолкнул сильную струю воды из раковины и реактивным толчком продвинулся подальше от мертвой акулы и затихшего, будто уснувшего, осьминога. Раз за разом, прыжками гребешок продвинулся выше по отмели, ближе к солнечным лучам, где в золотисто-зеленом мареве было много мелкой пищи, в то же время выбирая место, где нет звезд — они страшны ему больше осьминога. Наконец, выбрав удобное и безопасное место, гребешок растворил раковину и стал процеживать сквозь ресницы воду, выбирая из илистой взвеси съедобные крошки. Проплыла, сверкнув червонным золотом, стая окуней. Уцелевшие звезды, как по команде, медленно двинулись со всех сторон к погибшим чудовищам.
Луфарь знал, что пройдет несколько дней и от мертвых врагов ничего не останется, даже скелета акулы — он будет раздроблен и съеден звездами. Все успокоилось над местом битвы, и каждый занялся своим делом. Луфарь наконец решился покинуть свое убежище и, проплывая мимо расщелины, где недавно еще таилось чудовище, вдруг обнаружил там множество осьминожьих яиц, гроздьями висевших на потолке грота. И в каждом таком студенисто-прозрачном шарике уже чернел крохотный осьминожек. И только теперь Луфарь понял, что это была самка осьминога, она охраняла свое беспомощное потомство и, видимо решив, что акула хочет напасть на ее гнездо, первой бросилась в атаку. Битва началась из-за ошибки, и в ней погибли оба врага. И теперь-то уж все потомство осьминога будет съедено, уничтожено другими хищниками.
Луфарь покинул место смертельного поединка и, уже успокоившись, плыл в приповерхностном слое воды, выискивая себе добычу. Иногда из коричневого грунтового ила, из зеленого мшистого покрова дна вдруг вырывались светлые воздушные пузырьки, распугивая рыбью мелочь, и устремлялись вверх. Луфарь гнался за пузырьками, ловил ртом и... ничего не ощущал. Это была странная добыча, и он давно уже понял, что ею не насытишься, но всякий раз не мог удержаться и гнался за веселыми, легко взлетающими прозрачными шариками. Здесь, на отмели, в зыбком зеленоватом мареве, все было знакомым, привычным, дышалось легко и свободно.
Однако все время надо было быть настороже. Не таким уж безопасным местом был этот многоцветный коралловый риф. Здесь каждый пожирал другого, и надо было не зевать, если хочешь выжить, и красотами любоваться было недосуг. Большую опасность, например, представляли ядовитые медузы. Маленькие, прозрачно-невесомые, они были намного меньше Луфаря, но он знал, что их прикосновение парализует, и умел отличать их от других пород медуз по черному крестику на куполе. Инстинкт самосохранения подавал сигнал тревоги, как только Луфарь замечал этот крестик на студенистом и таком безобидном и даже нежном с виду голубоватом куполе. Медуза или безвольно-мягко колыхалась вместе с течением, или, резко сокращая купол, пронзала воду, и тогда щупальца ее свивались тонкими бледными спиралями, и надо было побыстрее уступать ей дорогу.
Луфарь никогда не задерживался на ее пути. И на этот раз он увидел, что медуза держит в щупальцах двух маленьких рыбешек, уже парализованных, уже обреченных. Луфарь знал, что медуза неторопливо заглотает их и рыбешки будут видны сквозь прозрачно-студенистое тело ее. Но как бы ни было здесь порою трудно, какие бы опасности ни подстерегали Луфаря, это был его мир, и иного он не знал. Ему было хорошо среди привычных обитателей, в постоянном поиске пищи, в неусыпной настороженности и неутраченном чувстве свободы. Луфарь жил в родной стихии, охотился и, не думая про опасность, нежился в теплых струях, ласкающих его молодое, налитое силой тело. И лучшей доли, чем была у него, он не желал. Шли дни, сменялись ночи, текло время. Порою какое-то смутное беспокойство овладевало им и куда-то звало. Тогда Луфарю хотелось устремиться на север в неведомые воды и гнать, гнать туда днем и ночью, пронизывая толщу океана, ощущая радость жизни и томительно-сладостный зов в молодом и сильном теле. Но не пришел еще срок, еще не позвал всевластный инстинкт на встречу с Ней, которую он никогда не видел, и Луфарь продолжал обитать в облюбованном месте, набирая силу и зрелость, необходимые для продолжения рода. Луфарь не знал, да и знать не мог, что в это время далеко-далеко на севере из балтийского порта вышел траулер, с которым он неизбежно должен встретиться. Так было уготовано судьбой.
— Курс?
— Курс триста шесть!
— Право два.
— Есть право два!
— Два, сказал, не десять! — в голосе капитана звучит металл. — Одерживай!
— Есть одерживать!
Траулер тащит вправо. Не учел инерции многотонной громады, резко повернул руль и теперь не могу удержать судно на заданном курсе. Чтоб тебя!..
— Курс? — снова раздается из темноты.
— Курс триста четырнадцать!
— Лево шесть! — голос капитана накаляется,
— Есть лево шесть!
Теперь судно, как норовистая лошадь, закусив удила, прет влево. На подсвеченной картушке компаса стрелка показывает не триста восемь, как велит капитан, а уже триста один, и «Катунь» продолжает медленно, но верно катиться на левый борт.
— По чистому полю гарцуешь?! — взрывается капитан. — Здесь банки кругом. Не рыскать!
— Есть не рыскать!
И рад бы не шарахаться из стороны в сторону, да не получается. Нет еще чувства слитности с траулером, мы с ним еще не составляем единого целого, когда судно легко и послушно подчиняется малейшему движению рук рулевого, как умная лошадь хорошему наезднику. Вроде бы чуть-чуть и подворачиваю штурвал, а картушка компаса вдруг несется вскачь, крутится больше, чем надо, и я с перепугу верчу штурвал в обратную сторону, чтобы удержать траулер на заданном курсе, и еще больше сбиваюсь С курса. Главное сейчас — почувствовать судно, его норов, предугадать его стремление, и тогда дело в шляпе, тогда траулер будет слушаться как миленький.
— Курс?
— Триста семь!
— Так держать.
— Есть так держать!
— Влево не ходить, — строго предупреждает капитан.
— Есть влево не ходить!
По спине течет ручеек. Всего полчаса стою на руле, а от напряжения и безуспешного старания удержать судно на заданном курсе взмок. Окаянная «Катунь»! То влево ее несет, то вправо тащит. А по сторонам мель на мели. Идем узким фарватером.
Глухая ночь. Студеный ветер врывается в открытое лобовое окно, возле которого сидит на откидном стульчике капитан в полушубке с поднятым воротником и в надвинутой на глаза фуражке.
Сырой, с брызгами «норд» гуляет по затемненной рулевой рубке, пронизывает насквозь, а мне жарко. От неподвижного стояния у рулевого пульта закаменели мускулы ног. Чувствую, сейчас сведет судорогой. Этого еще мне не хватает!..
— Курс?
Вздрагиваю, гляжу на картушку компаса и холодею. На руле триста два градуса вместо трехсот семи! А приказано влево не ходить. Сейчас что-то будет!
— На курсе, спрашиваю! — хриплый капитанский голос подстегивает меня.
— На курсе триста два, — безнадежно лепечу я почему-то сразу пересохшим ртом.
— Отстранить от руля! — жестко приказывает капитан.
— Есть отстранить от руля! — громко и четко повторяет команду вахтенный штурман.
Мог бы уж так и не стараться. Голосовые связки демонстрирует, что ли! И чего они тут все громкоголосые такие!
— Гордеич, уйди, — тихо и извинительно шепчет он мне.
Отступаю в сторону, штурман становится на руль.
— Курс?
— Триста семь, Арсентий Иванович!
— Возьми право три, — уже спокойно говорит капитан, но голос еще вздрагивает. (Довел я его, однако!) — Влево не ходи. Течением сносит.
— Есть влево не ходить! На курсе триста десять! — четко докладывает вахтенный штурман, и уже по одной интонации ясно, что на курсе именно триста десять градусов и ни секундой меньше, ни минутой больше.
Стою рядом с вахтенным и смотрю, как почти неуловимым движением рук подворачивает он штурвал и удерживает судно строго на заданном курсе. Легко у него получается, щеголевато даже. Будто играет. Мне бы так!
По судовой роли он — второй помощник капитана. Лыс, молод, слегка заикается. Зовут Филиппом Николаевичем или просто Николаичем. На море своя форма обращения. Всех, кто годами или должностью старше, зовут по отчеству. Кроме капитана, конечно. Его полностью — и по имени и по отчеству. Капитан у нас Арсентий Иванович Носач. Грозный и вспыльчивый морской волк. Он уже много часов подряд не покидает места у открытого лобового окна рулевой рубки, напряженно всматривается в темноту ночи и хриплым голосом бросает отрывистые команды, с выполнением которых я не справился.
А еще раньше ему не потрафил второй рулевой, мой напарник по вахте Серега Лагутин. Капитан его тоже турнул. Серега не расслышал команды. Капитан то грозно рыкает, то невнятно бурчит под нос. Тут держи ушки на макушке. Серега «зевнул» — и в результате стоит рядом со мною, сопит, переживает свою оплошность. А меня это, признаться, утешает. Все же Лагутин опытный матрос, не единожды за свою рыбацкую жизнь стаивал на руле. Не то что я, зеленый, вторую вахту всего и вышел-то на руль. Зеленый по стажу, по годам-то я в два раза старше своего напарника.
Постоянных рулевых на траулере нет, стоит на руле кому прикажут. А на промысле, когда «идет большая рыба», когда дорога каждая пара рук, тогда на руле чаще всего никто не стоит — вахтенные штурманы сами управляются или же капитан крутит-вертит, а все остальные вкалывают на шкерке, в рыбцехе, на палубе. Но по правилам судовождения все матросы должны уметь стоять на руле. Среди них есть и асы. Вот за таким и посылает капитан.
— Лагутин, разбуди Царькова. Скажи, капитан зовет. На один час.
Серега сбегает по трапу вниз, в жилые палубы, где спят матросы, а Носач говорит, неизвестно к кому адресуясь:
— Сейчас самый паршивый участок начнется.
Много лет водит он здесь корабли и знает эти места назубок.
В рубку поднимается разбуженный Царьков. Им оказывается тот самый матрос, с которым три дня назад шел я вечером с «Катуни». Пока шагали по затихшему порту, выпытывал я у него о рыбацкой жизни, а он отмалчивался или отвечал односложно «да», «нет», «нормально». А у самой проходной заявил: «Врете вы все о нас, когда книжки пишете». Стало ясно, что мое инкогнито на судне раскрыто. «Почему обязательно врем?» — обиделся я. «В книжках все мы у вас бичи». — «Так уж и во всех книгах!»— встал я на защиту собратьев по перу. «Сочинять-то легче, чем в моря ходить», — сказал напоследок Царьков, вскакивая на ходу в рейсовый автобус, уже за воротами порта.
Он мне тогда не понравился. «Посмотрим в морях, что ты за птица», — подумал я три дня назад.
А теперь вот стою с ним рядом и вижу, как легко и уверенно ведет он траулер точно по курсу, хотя румбы капитан меняет ежеминутно. Знал Носач, кого поднять на вахту.
В рубке темно, только слабо светятся приборы: матово горят зеленые, красные, желтые кнопки на пульте. Подсвеченное отраженным светом компаса, недвижно висит в темноте круглое, сосредоточенное и слегка припухшее со сна лицо Царькова. У лобового окна, подняв воротник полушубка, темным бугром горбатится капитан. Николаич то припадет к локатору, то бежит в штурманскую глянуть на карту или в лоцию, то возле капитана торчит, напряженно всматриваясь вперед, и они о чем-то вполголоса переговариваются.
Мелко дрожит под ногами корпус судна. Там, внизу, мощно и ровно работают лошадки, загнанные в цилиндры двигателей. Не одна тысяча лошадок, не один табун трудится там. В машинном отделении, конечно, тепло, светло и мухи не кусают. А тут «норд» вольготно гуляет по рубке, и хотя мы одеты в толстые рыбацкие свитера, в телогрейки, в ватные стеганые штаны, все равно продувает насквозь. Ветерок с Северного полюса. А за бортом тяжело чернеет, отражая огни, студеная вода. Бр-р-р1
Справа залитый электрическим светом берег Швеции, где один город сливается с другим, подтверждая, что Европа густо заселена. Слева, прямо из воды, возникает Копенгаген. Идем совсем рядом. Разноцветные неоновые вывески и рекламы, на окраине видны очерченные пунктирами красных и синих огней взлетные дорожки огромного аэропорта. Говорят, самый крупный в Европе. Но самолетов не видно, ни взлетающих, ни садящихся. Нелетная погода. Черное небо заволокло хмарью.
Целый час ползем вдоль морского порта. Кораблей в нем набито «под завязку». Странное ощущение — Дания все же рядом! Земля принца Гамлета. Где-то в этих местах замок Эльсинор, где-то тут бродила тень убитого короля, здесь страдал Гамлет...
Дания! В детстве любил капли датского короля. Теперь уж и не помню, от какой хворости их прописывали. Помню, что служили они деревенским мальчишкам вместо сладостей, и я всегда сожалел, что мать так скупо накапывает их в ложку. В далекой сибирской деревне не ведал я тогда ни о Дании, ни о Гамлете, ни о Шекспире. А вот о Летучем голландце слыхивал. И сейчас почему-то все время кажется — вот-вот появится корабль-призрак, таинственно-жуткая мечта детства. Голландия ведь тоже тут близко. По нашим сибирским просторам, где в один степной район свободно уместятся две-три европейских страны вроде Бельгии или той же Дании, — совсем рядышком.
Петр Первый был здесь тайно, под чужим именем, отсюда, по сути дела, начался флот российский. С мечтой о создании отечественного флота и посетил эти места великий государь, дабы выучиться у иноземных корабелов строить суда, постичь тайны парусного дела, овладеть азами морской науки. Отсюда царь, что «на троне вечный был работник», звал в Россию корабельных дел мастеров и бородатых шкиперов, отсюда прилетел свежий морской ветер в прорубленное Петром окно в Европу и выдул из матушки-Руси застоялый дух боярства...
И Летучий голландец, и Петр Великий — «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой»... Сейчас двадцатый век, современность, НТР, ревущие буи, мигающие маяки, неоновые рекламы портовых городов, разноцветные ходовые огни кораблей.
— Полюбопытствуй, — предлагает Николаич заглянуть в локатор. По голосу слышу, что ему неудобно за капитана, выгнавшего меня с руля.
Сую нос в резиновый тубус локатора и на маленьком темном экране, как в телевизоре, вижу светящиеся извилистые линии берегов — шведского и датского, а между ними в узкой горловине россыпь крохотных продолговатых серебряных бляшек. Красиво как!
— Что это?
— Корабли, — уныло поясняет Николаич. Он совсем не в восторге от такого зрелища.
Боже мой! И через всю эту толпу должны мы продраться, никому не вмазав в бок и не своротив скулу! Уступая дорогу, останавливаясь или, наоборот, прорываясь вперед, угадывая маневр идущего навстречу судна, мы обязаны еще и помнить, что места тут богаты мелями, течениями и фарватер извилист и сложен. Вот уж где глаз да глаз! Сейчас малейшая оплошность капитана или рулевого — и... При такой толчее на фарватере Носач не только обязан был отстранить меня от руля, он должен был в шею вытолкать меня из рубки, поганой метлой гнать, чтоб и духу моего тут не было! Сейчас судно надо вести по струнке, ни на миллиметр вбок от указанного курса, а я шарахал траулер из стороны в сторону, как гонщик свой мотоцикл по пересеченной местности.
Отрываю взгляд от локатора, смотрю в окно — там хаос разноцветных огней. Одни мигают, другие гаснут, третьи вспыхивают, четвертые ползут наперерез, пятые вычерчивают какие-то дуги...
— Чего он крутится?—тревожно спрашивает Николаич.
Впереди нас «танцует» какое-то судно. Мы идем в кильватер.
— Куда прет! — раздается сердитый голос капитана. — Здесь же банка справа. Стоп машина!
«Дед» — старший механик Сергей Неродов — останавливает машину. (Капитан вызвал и его к пульту управления машиной, пока идем этой узкостью.)
В рубке напряженное молчание. Все неотрывно наблюдают за «танцором». Куда он сделает следующее «па»?
— Сносит, — с досадой говорит Носач. — Течение как на Ангаре. Самый малый вперед!
— Есть самый малый! — повторяет команду «дед».
— На руле, право десять!
— Есть право десять, — негромко отвечает Царьков.
— Чего мямлишь под нос! — повышает голос капитан. — Громче повторять команду!
Подхлестнутый окриком Царьков даже выпрямляется над картушкой компаса, и лицо его уходит в темноту.
— Есть право десять! — по-военному четко и громко повторяет он.
— Курс?
— Курс триста двадцать!
— Лево три!
— Есть лево три!
И посыпалось, как из лукошка: «лево», «право», «так держать», «стоп машина», «малый вперед»...
Крутим-вертим «Катунь», повторяем те же «па», что делает впереди идущее судно. Ну и фарватер! Не соскучишься!..
Но ничто не вечно под луной, тем более когда ее не видно. Кончились и наши «пляски», а Царьков отстоял свой час.
— Гордеич, на руль! — приказывает Носач.
— Курс триста двенадцать, вахту сдал! — громко докладывает Царьков в спину капитана.
— Курс триста двенадцать, вахту принял! — так же громко, но не так бодро говорю я.
Ну, держись теперь, Гордеич! Или попрет он тебя опять с треском, или потом, на берегу, небрежно покуривая сигаретку и развалившись в кресле, обронишь будто ненароком: «Однажды ночью вел я корабль Зундом...» Все будут с восхищением внимать тебе, бывалому моряку, женщины будут ахать, а ты с обветренным мужественным лицом морского волка, избороздившего океаны, будешь снисходительно принимать «шум толпы и крик восторга»...
— Курс? — возвращает меня к действительности железный голос капитана.
— Курс триста двенадцать! — охолодев, докладываю я. Гляжу и не верю своим глазам: действительно, черная стрелка на картушке компаса показывает ровнехонько триста двенадцать градусов. Фу-у, пронесло!
— Так держать.
— Есть так держать! — охотно, даже подобострастно соглашаюсь я. Был бы хвост, вильнул.
До того берега, Гордеич, когда ты будешь в кругу друзей безбожно «травить» про моря и океаны, еще далеко-далеко, целых шесть месяцев, полный рейс, «от гудка до гудка». А пока не зевай, гляди в оба. Рулевой не имеет права отвлекаться на разговоры, на споры, на мечты.
Я весь внимание. У нас с «Катунью» единоборство. Вот картушка гирокомпаса чуть заметно дрогнула и, думая, что я «зеваю», поползла вправо. Э-э, нет! Сейчас я тебя верну на место, голубушка! Подворачиваю штурвал вправо. Картушка замерла, поняв, что попалась. А я уже отвожу штурвал в прежнее положение. Сейчас будем одерживать. Картушка неохотно возвращается на старое место, и на курсе снова триста двенадцать. Вот так, «Катунь»! А ты думала как? Ага, опять пытаешься уйти с курса. Картушка едва заметно, будто на цыпочках мимо спящего, поползла влево. Не-ет, номер не пройдет. Подворачиваю штурвал влево. Замерла, поняла, что опять «застукали», и нехотя пятится назад. Главное — уловить тот момент, когда судно начинает незаметно, тайком поворачивать, главное — почувствовать норов судна. Ага, вот опять потянуло влево. Ну и ну! Тут держи ухо востро. Подворачиваю штурвал в ту же сторону, картушка на миг затаилась и снова возвращается на свои триста двенадцать градусов.
Так и стою наготове, ловлю момент, когда дрогнет картушка и предательски, на носочках, двинется в сторону, а я ей тут же пресекаю путь. Кручу штурвал то влево, то вправо, то еще правее, то прямо руля, то чуть лево... Лево-право, право-лево... Круть-верть, верть-круть...
Глаза устали от напряжения, спина стала влажной, шея покрылась испариной. Вот тебе и легкая работенка! С берега-то все просто.
— Лагутин, — слышу голос капитана, — сбегай к докторше, пусть от зуба что-нибудь даст.
Ну, нарочно не придумать! Такой фарватер — да еще и зуб! Тут зарычишь. А я-то думал: капитанскую власть показывает.
— Терпенья нету, — сквозь зубы цедит Носач и проситу Николаича: —Дай закурить.
Остаток вахты проходит без осложнений, в том смысле, что меня больше с руля не прогоняли.
Без пяти минут четыре в рубку поднимается смена. Вахта старпома Валентина Валентиновича — Тин Тиныча, как зовем мы его.
Приятно все же услышать за спиной сопение сменщика и его тихий вопрос: «Ну как? Все нормально?» Обрадованно киваю — нормально, мол. «Все нормально, старик, все в порядке». Сейчас я эту каторгу сдам, сброшу кандалы. А ты, дорогой, стой.
В четыре ноль-ноль на мое место у штурвала встает Андрей Ивонтьев, матрос первого класса, отличный рулевой, светловолосый паренек спортивного вида. Именно он и учил меня вчера премудростям управления судном.
— Курс триста четыре, вахту сдал! — с облегчением докладываю я.
В голосе даже петушиная нотка, от радости.
— Курс триста четыре, вахту принял! — докладывает Андрей Ивонтьев и сразу же весь внимание. Я для него перестал существовать, он уже взял пеленг на капитана, и теперь из внешнего мира пробиться к нему могут только команды. Вот это класс! Учись — ллойдовский.
Почувствовав раскрепощение, я сразу ощутил, как ноют мускулы плеч и шеи, ноги дрожат. Если уж я устал, то каково капитану!
Уйти сразу вниз, в свою каюту, как-то неудобно, подумают еще — обрадовался, побежал. И я торчу в рубке, хотя теперь здесь хозяйничает другая вахта. Мы свою «собачью» отстояли. Еще вот немножко пооколачиваюсь тут и пойду завалюсь спать. Там, внизу, ждет меня теплая каюта, чистая постель и книжка. Поблаженствую перед сном, понежусь...
— Пойдем ко мне, позавтракаем, — вдруг предлагает капитан. Наконец-то он решил отдохнуть — старпом заступил на вахту, можно и доверить судно.
После затемненной рубки в капитанской каюте слепит глаза свет тяжелых плафонов. Приятно сесть на диван, обтянутый чистым холстяным чехлом, расслабиться и умиротворенно и бездумно глядеть на ореховую отделку переборок, на медные сверкающие ручки дверей, на цветную фотографию «Катуни» в рамке, на большой барометр и аксиометр — «доносчик», как его называют моряки, по которому видно, как там, наверху, в рубке меняют курс.
Пришел Николаич. Оказывается, он пошуровал на камбузе и раздобыл белый хлеб, масло, варенные вкрутую яйца. Пока Носач кромсает колбасу на большие куски, а Николаич расторопно, без претензий на изысканность сервирует стол, я, слегка обалделый после вахты, блаженно впитываю приятное тепло каюты и чувствую, как начинает наплывать на меня сонная истома. От сознания, что не надо подниматься в рубку, не надо напряженно стоять на руле и мерзнуть на пронизывающем ветру, тихая радость заполняет сердце, и я улыбаюсь, думая, как мало все же надо человеку для счастья.
— Как зуб, Арсентий Иванович? — спрашивает Николаич, с завидным аппетитом уминая колбасу.
Я тоже не отстаю от него, рву зубами краковскую, аппетит волчий, никогда у меня такого не бывало. Что значит морской воздух! Если так пойдет — поднаберусь силенок.
— Как в море — так начинает. Как по заказу, — отвечает Носач, жует он осторожно, морщится. Говорит, что однажды пришлось ему самому себе рвать зуб.
— Самому себе? — не верю я.
— А что делать! — поднимает плечи Арсентий Иванович. — Фельдшерица молоденькая была, руки трясутся. Потянула — сил не хватает. Старпому говорю: «Давай ты». А он: «Боюсь, говорит, никогда не рвал. Глаз подбить могу, а зуб рвать — уволь». Пришлось самому. Хлопнул коньячку для храбрости — выдрал зуб. И ни в одном глазу.
— К базе надо было подойти, — мудро говорю я.
— Э-э, дорогой, — снисходительно улыбается капитан и как неразумному дитяти поясняет: — Это сейчас можно. А тогда ничего не было, самих баз не было. Вышел в море, взял рыбку и — к берегу на разгрузку. Вот когда писателям надо было выходить в моря — насмотрелись бы на жизнь рыбацкую.
Носач морщится, трогает рукой щеку и продолжает рассказ о том, какой в первые годы после войны на рыболовном флоте был сброд. Особенно в Калининграде, куда со всех концов страны потекли любители длинного рубля. Местных кадров не было, да и не могло быть. Город поднимали из руин, приезжие только начинали обживаться, для всех все было в новинку — и эта земля, и эти красно-черепичные крыши домов, и эта дождливая балтийская погодка, и этот совсем бедный судами рыболовный флот.
— Вышел я первый раз третьим помощником, на сээртэшке. Стою на руле, идем каналом, без лоцмана конечно. Не было их тогда. Никого в рубке, я и за вахтенного штурмана, и за рулевого, и за капитана, и за лоцмана. Остальные все по кубрикам лежат. И капитан тоже. Полканала прошел — капитан в рубку влез, спрашивает: «Ты кто?» — «Ваш третий помощник», — отвечаю. Постоял кэп, прислонился лбом к стеклу, вздремнул, опять спрашивает: «Ты кто?» — «Ваш третий помощник», — отвечаю. «А где бичи?» — «Спят бичи», — отвечаю. «Мерзавцы!— возмутился капитан. — На рею бы их вздернуть— да в море понадобятся». И рукой в окно показывает. А я возьми и брякни: «Это канал еще». Посмотрел он на меня, будто впервые увидел, и опять спрашивает: «Ты кто?» — «Ваш третий помощник». —«А раз третий — то не перечь. Капитан сказал — море, значит, море. Право руля!» — «Здесь банка, — говорю ему. — Сядем». — «Ты кто?» — «Ваш третий». — «Раз третий — выполняй приказ капитана. Право руля!» Повернул. Сели. Сутки нас стаскивали. Бичи проснулись, работали как звери. Во-от, дорогой.
Носач морщится, хватается за щеку.
— Черт, и анальгин не помогает, выдрать надо.
Щека у него заметно припухла.
— Сейчас что! — продолжает капитан. — Сейчас условия шикарные. Вон какие каюты! На двоих. А тогда вся команда в одном кубрике теснилась, дышать нечем. Сейчас баня, белье меняют каждые десять дней. А тогда ничего этого не было. И ни эхолотов, ни локаторов, даже радио порою не было. С пустого места начинался калининградский флот. А сейчас что!
Арсентий Иванович замолкает, осторожно жует ломтик колбасы, и вдруг задумчиво-грустная улыбка трогает его резко очерченные жесткие губы. Взгляд светло-голубых глаз, обычно суровых, с холодноватым блеском, становится мягким и теплым.
— А все же хорошее было время! Тяжелое, а хорошее. Веселое. Молодость! Бывало, придем с моря — и на танцы. До утра пляшешь. Там я и Анну свою заловил...
Капитан вспоминает, а я совсем размяк, блаженствую. Смотрю на Носача и думаю, что нос у него под стать фамилии. Какому-то предку его метко влепили прозвище, превратившееся потом в фамилию. И нос, и фамилия передаются теперь из поколения в поколение, не меняясь.
За двое суток, что мы в море, Носач осунулся, морщины прорубились глубже, нос стал еще заметнее. Но странное дело, без этого носа мне трудно теперь представить капитана, и не был бы Носач красив без него. А он красив, капитан, красив мужественной и именно какой-то капитанской красотой. И сразу видно, что обладает он твердым характером, привык командовать, привык ответственность брать на свои плечи.
— Ну что, дорогой, будешь теперь знать, как узкостью идти?—усмехается капитан, будто прочитав мои мысли.
Не успеваю ответить, как вдруг над головой тревожно загудел ревун. Носач шасть из каюты! Николаич — следом, я за ними, в рубку.
Мама моя! Туман пал. Этого еще нам не хватало!
Капитан приказывает поставить тифон на автомат. «Катунь» ревет каждую минуту. А мы, высунув головы в окна, слушаем сигналы встречных судов и глядим во все глаза. Слева в непроглядном тумане орут сразу не то три, не то четыре судна, справа — два. Голоса сливаются. Попробуй разберись, где они, эти корабли, куда идут, какой курс брать нам! Гудки низкие, тревожные, бьют по нервам. Капитан не отрывается от локатора. Ползем самым малым ходом, на ощупь. В рубке напряженная тишина.
По правилам судовождения в такой туман, когда не видно ни зги, обязаны мы стоять на месте и орать, не подпуская никого к себе. Но ведь на промысел надо! Дорог каждый час.
— Право три! — приказывает Носач.
— Есть право три!—четко повторяет Андрей Ивон-тьев.
— Может, остановиться? — слышу неуверенный голос Тин Тиныча.
— Да-а?! — иронически произносит капитан. И даже мне становится ясной неуместность предложения старпома.
Тин Тиныч больше голоса не подает. За двое суток я уже заметил, что старпом при капитане стушевывается, становится незаметным, неслышным. Он как бы лишний в рубке. Видимо понимая это, старается стать еще незаметнее и только смущенно и извинительно улыбается тихой улыбкой, когда возникает какой-нибудь вопрос на вахте. Я уже знаю, что Тин Тиныч был капитаном. А теперь старпом. Почему?
...Мощный низкий гудок все ближе, ближе, сразу чувствуется, что большое судно идет нам навстречу или наперерез. И капитан и штурман смотрят влево. Смотрю и я. В туманной предрассветной хмари замечаю слабое оранжевое пятно, которое все больше и больше расплывается.
— Судно слева, встречным курсом! — докладывает Андрей Ивонтьев, он сдал штурвал напарнику и теперь вместе с ним вглядывается в туман.
— Поздно спохватился, — бросает ему капитан, не отрываясь от бинокля. — Он бы нас уже пропорол, если б шел наперерез.
Оранжевое пятно наливается краснотою, и я наконец понимаю, что это левый ходовой огонь. Теперь различаю и черный корпус судна. Идет огромный транспорт. Совсем рядом. Я еще глазею на него, а остальные уже потеряли к нему всякий интерес, вновь напрягли слух и зрение, стараясь разобраться — что впереди. А там, в тумане, стоит сплошной рев. Будто два враждующих стада зубров встретились и ревут во всю мочь, кто кого перекричит.
Капитан, старпом и Николаич то высовываются в окно, прислушиваясь, то прилипают к локатору.
— Справа идет, —говорит Носач. — Стоп машина!
Тин Тиныч останавливает машину. Прямо перед нашим носом проплывает размытое оранжевое пятно. Я даже не пойму — большой это корабль или маленький. Не видно. Знаю только, что мы обязаны уступить ему дорогу, поскольку идет он справа. Вот если бы он шел слева, то он уступил бы нам дорогу. Здесь тоже правила уличного, вернее, морского движения...
Час уже ползем в промозглом тумане, всматриваясь и вслушиваясь. Ну и конечно, по закону подлости у нас отказывает и второй локатор. Первый барахлил еще с порта.
— А ну давайте его сюда! — приказывает капитан. Андрей Ивонтьев, громыхая сапогами по трапу, бежит вниз кого-то будить. Я еще не знаю — кого. Через несколько минут в рубке появляется наш специалист по локаторам, молодой, рыхлый, с заспанным лицом. Выжидательно уставившись в спину капитана, деликатно кашляет.
— Хорошо спать? — спрашивает Носач, не оборачиваясь.
Алексей Алексеевич, или, как мы зовем его, Сей Сеич, дипломатично молчит.
— Тепло? — спрашивает капитан, оборачиваясь от открытого лобового окна, в которое дует пронизывающий ветер, и свет приборов освещает его хмурое серое лицо. — Спать можно тогда, дорогой, когда локаторы работают!
Мы присутствуем при экзекуции. Капитан вызвал Сей Сеича «на ковер». Вот теперь я вижу настоящий капитанский гнев, слышу великолепную русскую речь. Она настолько образна, настолько сочна и густо насыщена эпитетами, что на бумаге, конечно, потеряет всю первозданность и незачем даже пытаться воспроизвести ее. Слушая капитана, понимаю, что являюсь жалким дилетантом в этой обширной области родного языка.
Сей Сеич вздыхает, сопит, возится у локатора, что-то там подкручивает, куда-то тычет отверткой и молчит, как в рот воды набрал. Впрочем, что тут скажешь.
За бортом в туманной мгле по-прежнему стоит рев. Того и гляди, впорет кто тебе в борт, а то ненароком и сам вмажешь кому-нибудь. Тут глаз да глаз, слух да слух! И все же мы хоть и медленно, хоть и на ощупь, но ползем своим курсом. Я уже начинаю различать голоса кораблей и даже приблизительно угадываю, где они.
Еще несколько судов промаячили по бортам и разминулись с нами.
А потом как отрезало. И туман еще гуще.
— Стоп машина! — приказывает капитан. Наш гудок автоматически ревет через определенные промежутки, а капитан без роздыха поносит Сей Сеича. Тот покорно слушает и ковыряется в локаторе.
Шесть часов утра. Глаза режет, будто песку насыпано в них.
Все! Иду спать.
В маленькой теплой и хорошо освещенной каюте на двоих, где койки, или, как их называют моряки, «ящики», в два яруса, ложусь на свою нижнюю и... не могу заснуть. Думал, после вахты, после всех треволнений усну мертвым сном. Ан нет, ни в одном глазу.
А в рубке остался капитан. Он будет там, пока не рассеется туман. Двое суток уже, как он не спит. Сейчас вахта старпома, мог бы и доверить. Такое впечатление, что капитан больше ценит второго помощника, а не старпома. Может быть, мне только кажется? Ладно, поживем — увидим.
«Катунь» покачивается на волне и периодически ревет. Там, наверху, ледяной ветер, мгла, люди напряженно вглядываются в туман, а я блаженствую в тепле, в чистой постели, над головой горит маленький плафончик для чтения. Красота! Только вот уснуть что-то не могу.
Вспомнилось: три дня назад ехал на автобусе в порт и размышлял о том, как резко иной раз может жизнь изменить направление. Думал ли я всего месяц назад, что уйду на полгода в плавание к берегам Африки!
Я размышлял о превратностях судьбы, а впереди меня парень с длинными, до плеч золотыми волосами держал на руках дворняжку — чистенькую, черно-белую, — нежно прижимал ее к себе и спал, всхрапывая. По одежде сразу можно было определить, что это матрос, а так как автобус шел только до порта, то ясно было, что моряк возвращался на судно. Матросы в городе выделяются своим загаром среди зимы (пришли откуда-нибудь с экватора, из Дакара или с Кубы или еще и подальше где-нибудь промышляли), яркими куртками, пыжиковыми шапками и заграничными нейлоновыми пальто. Всегда с распахнутой душой, щедрые, ходят они шумными группками, курят дорогие сигареты или диковинные трубки. Ну, и бороды у них, конечно, шкиперские.
Дворняга поскуливала, таращила глазенки в окно. Заприметив собачонку на улице, тявкала, матрос просыпался, говорил строго:
— Тихо, Чиф!
И опять дремал, уткнув нос в шерсть своего друга.
В проходной порта мы оба предстали перед молоденьким розовощеким милиционером. И оттого, что был он розовощек, чист и молод, он хмурил белесые девичьи бровки и напускал на детское лицо значительность и озабоченность,
— Спиртное есть? — спросил он меня, пронзив чемодан взглядом детектива.
— Нет.
Спиртного действительно не было. Милиционер поверил и не стал потрошить чемодан.
— А вы что? — спросил он матроса.
— Тихо, — ответил тот, по-моему продолжая еще дремать на ходу.
— Я вам дам «тихо»! — построжал милиционер. — Что это?
— Судовой Чиф, — проснулся матрос. — Представитель млекопитающихся.
Чиф смотрел на грозного стража порядка и приветливо вилял хвостом.
— Не заискивайся, —упрекнул его хозяин. —Веди себя достойно.
Милиционер улыбнулся песику и смилостивился:
— Ладно, идите, представители млекопитающихся. Еще раз увижу в таком виде, отберу пропуск.
— Фортиссимо, — сказал на это матрос.
— Что-что? — насторожился милиционер.
— Я говорю: сильно сказано, — пояснил моряк. — Чрезвычайно сильно.
Милиционер вспыхнул, как красна девица, но тут же подавил гнев и твердо сказал:
— В порту ведите себя достойно.
— Тихо! — Матрос спустил заскулившую дворнягу на землю. Песик нетерпеливо засеменил к первому же столбику.
— Андрюша! Жив, земеля! — вдруг широко раскрыл объятия встречный пижон в шикарной куртке с молниями вдоль и поперек. На всех местах молнии. Я такой еще не видывал.
— Вася! — окончательно проснулся мой попутчик. — Сколько лет, сколько зим!
Они сплели шкиперские бороды в долгом прочувствованном поцелуе.
— Откуда притопал? — отдышавшись, спросил Андрей.
— Из Дакара, — ответил Вася. — Ремонтироваться будем. А ты?
— Я с Гаваны. Как жизнь?
— О'кэй!— улыбнулся Вася. — План рванули на сто восемнадцать процентов. Ребята замолотили — грех обижаться.
— Чего гребли?
— Все, что попадало... А ты женился, нет? На Люське собирался.
— А ну ее!.. Вот моя жена. Друг человека.
«Друг человека» деловито омывал столбик, на всякий случай подперев его короткой ножкой.
Вася закурил, угостил Андрея, ловко выбив щелчком пальца сигарету из яркой иностранной пачки.
— Смотрю я на тебя, Андрюша, — с любовью и гордостью сказал он, — и не узнаю голодного паренька, которого подобрали мы на вокзале четыре года назад.
— «Дела давно минувших дней...» — задумчиво улыбнулся Андрей.
— А ведь это я тебя сделал рыбаком, Андрей Ивонтьев! — патетически сказал пижон. — Помнишь, как паспорт моряка потерял?
Они засмеялись...
Усну я сегодня, нет? «Катунь» стоит на месте, волны бьют в борт. Ревет тифон. В каюту глухо доносятся гудки судов, затерявшихся в тумане. Сколько их здесь!
Три дня назад прибыл я собственной персоной на «Катунь» с предписанием отдела кадров. У трапа меня встретил вахтенный — крепкий, рыжий, доброжелательно улыбающийся матрос.
— Капитан у себя?
— Капитана нет, старпом на судне, — подтянувшись, ответил он четко и вежливо полюбопытствовал: — Вы — первый?
— Чего — первый? — не понял я.
— Вы — первый помощник?
Вон, оказывается, что! Он принял меня за первого помощника капитана, то бишь за комиссара.
— Нет, я матрос.
Вахтенный с недоверием оглядел меня, но, видимо что-то прикинув в уме, обрадованно хлопнул по плечу:
— Тогда сменишь меня у трапа. Я уж сутки стою.
У меня екнуло сердце. Такая перспектива не улыбалась. Черт его знает, какие обязанности вахтенного у трапа!
Шла погрузка. К борту подъезжали грузовые машины с тралами, с барабанами толстого троса, с какими-то ящиками, с продуктами в мешках и коробках. На палубе работали несколько матросов. Судно было сплошь завалено мешками с картошкой, кочанами капусты, тяжелыми железными плитами (потом я узнал, что это — «доски» для трала). Всюду картонная тара под рыбу, которую нам еще предстояло поймать, связки полиэтиленовых белых мешочков, пустотелые пластмассовые шары — кухтыли —и куча тралов разной расцветки. Ругались матросы с шоферами, над головой предупреждающе звонил портальный кран, опуская на палубу связку сосновых досок, по трапу двое парней вносили на судно тюки со спецодеждой — телогрейки, ватные штаны, сапоги. И всем этим распоряжался, как мне показалось, вахтенный у трапа. Может, кто-то и другой командовал, но я никого больше не видел.
Вечером должны были уйти в рейс. Это мне сказали в отделе кадров, когда вручали предписание. Правда, бывалые моряки заверяли, что в понедельник ни за какие коврижки не отойдем от причала. Ни один капитан не согласится на это. Будет тянуть волынку, находить всякие причины: то груз взят не полностью, то воды нет на борту, то документы не подписаны; будет тянуть, пока не дотянет до вторника. Хоть две минуты после «ноля», но чтоб вторник был, ибо существует испокон веков моряцкое суеверие — в понедельник в море не выходи, рейс будет худой.
Я в это верил и не верил. Но уже знал, что отход «Катуни» несколько раз откладывался. И все же бесконечно отодвигать его нельзя. Судя по тому, как лихорадочно загружалось судно, — должны отойти. Я притащил с собой тяжелый чемодан с барахлом. Пока донес его от проходной до судна, стоящего, как нарочно, в конце порта, у самого дальнего причала, упрел. Но самое обидное — все, что я напихал в чемодан, не пригодилось потом в рейсе.
«Катунь» производит впечатление. Траулер пришел после ремонта из Штральзунда как с иголочки — выкрашен, надраен, блестит. У судна красивые современные обводы, легкость и экономность линий, своей строгостью и стремительностью напоминает военный корабль. На борту этого красавца мне предстоит проплавать шесть месяцев.
Пока я соображал, что же ответить вахтенному насчет подмены его у трапа, он вдруг заорал во всю луженую глотку:
— У тебя что — глаза на затылке!
Я опешил. Не сразу сообразил, что это не мне. Крановщик, поднимая тяжелую катушку с тросом, шаркнул ею по светло-серому нарядному борту и оставил грязный мазутный след. Всю красоту испортил. Эх!
— Где начпрод, где шеф-повар? — крикнул кто-то грозным голосом сверху («Наверное, боцман», — подумал я и не ошибся). — Чего они продукты не уберут!
Машинист крана снайперским ударом сбил ящик с верхушки большого вороха всякого инвентаря, и капустные кочаны вольготно и весело раскатились по палубе.
— Эй-эй! — закричал, появляясь в дверях, румяный парень в белой короткой куртке нараспашку и в поварском колпаке. — Чего ты делаешь!
— На вальс приглашает, не видишь, — пояснил боцман. Он сидел в шлюпке и сматывал в бухту тонкий капроновый конец.
А крановщик уже прицеливался к мешкам с картошкой, и барабан с тросом угрожающе качался над палубой, описывая широкие амплитуды. Кок юркнул обратно в дверь, захлопнув ее за собой. Матросы, пригибаясь и втянув головы в плечи, шмыгнули за укрытия. Мы с вахтенным дружно присели.
— Сейчас подмайнает и шарахнет, — обнадежил вахтенный. Нарисовал, так сказать, яркую картинку недалекого будущего.
На этот раз машинист снес мешок с картошкой, и она шрапнелью брызнула по палубе.
— Маладэц, кацо! — раздался насмешливый голос с грузинским акцентом. — Красыво бьешь. Варашиловский стрэлок!
Я поднял голову и увидел на шлюпочной палубе молодого лысого грузина в яркой цветной рубашке и в шлепанцах. Он стоял, облокотясь на леер, и с интересом наблюдал, как машинист крана, распоясавшись, держит всех в страхе.
— Чэго мелачишься с картошкой! Бэй сразу по рубке, по стеклам!
Крановщик внял совету, и катушка с тросом, набрав амплитуду, понеслась на грузина.
— Какой паслушный, вай, вай! — крикнул грузин и припустил в рубку, потеряв шлепанец.
Под шумок и я постарался унести ноги. За спиной что-то трещало. Видать, крановщик вошел в раж и крушил на палубе все подряд.
— Скажи там старпому, Мартов смену просит!—крикнул мне вслед вахтенный.
— Скажу, — пообещал я и пошел искать начальство, что оказалось сделать не так-то просто в незнакомом лабиринте коридоров и этажей.
Навстречу попался парень, я спросил у него, где каюта старшего помощника.
— Да вот же, прямо перед тобой, — он ткнул пальцем в дверь, окрашенную белой краской. — Видишь, написано «ВК» — высший комсостав. Стучи.
Я постучал раз, постучал два, вежливо. Потом постучал сильнее и все время видел боковым зрением этого парня, он стоял в конце коридора и чего-то ждал.
— Да входи! — крикнул он мне. — Чего стесняешься.
Я открыл дверь.
Передо мною был гальюн. Буквы «ВК» на двери означали — ватерклозет. Услыхал за спиной удаляющийся жизнерадостный хохот. Веселый парень мне попался. Тут надо держать ушки на макушке, подумал я и вспомнил свою давнюю матросскую службу с ее заповедью: не разевай варежку! Моряки любят подначить, хлебом не корми. Ладно, подумал я о веселом парне, попадешься ты мне еще, рассчитаюсь я с тобой горяченькими угольками.
Долго еще плутал я по коридорам, пока нашел каюту с надписью «Старший помощник».
Невысокого роста, белокурый Тин Тиныч (имя я узнал, конечно, позднее — Валентин Валентинович) окинул взглядом мой новый костюм и спросил не очень любезно:
— Что вам?
Видимо, он принял меня за кого-то другого. Я предъявил предписание из отдела кадров базы, в котором было сказано, что такой-то направляется матросом на РТМ «Катунь». Прочитав это, старпом обрадовался мне, как родному брату:
— Ну наконец-то еще один! А то хоть вой — некому работать. Чего они там в кадрах волынку тянут? — спросил меня строго. — Сегодня отход, а еще и половины команды нету.
— Мартов у трапа просит смену, — ляпнул я.
— Вот ключи от каюты, кладите вещи и — вахтенным к трапу!
Я трухнул по-настоящему. Леший тянул меня за язык! Уж никак не ожидал, что вот так сразу за дело. Думал, дадут осмотреться, привыкнуть, прежде чем запрягут. Лихорадочно стал искать спасения, промямлил:
— Понимаете, мне очерк надо успеть сдать. Пока не отошли.
— У меня нет должности журналиста, — отрезал пути отступления старпом. — Верно, Эдик?
Маленький паренек, смуглый, с густыми бровями (потом я узнал, что это рефмеханик), неопределенно улыбнулся. Видимо, из природной деликатности: и старпому хотел потрафить, и меня не обидеть.
— На вахту! — неумолимо закончил нашу дружескую и теплую встречу старпом.
Спас меня капитан. Он появился за спиной у меня, как ангел-хранитель.
— Ладно, с завтрашнего дня назначишь его, — сказал он Тин Тинычу. — У тебя там внизу гулянка идет, женщин на судне больше, чем матросов. Наведи-ка порядок.
Капитан был хмур.
Я поспешил улетучиться. За спиной недовольный голос Носача бухал в переборки каюты:
— Как у тебя с документацией? Судовая роль заполнена? Сколько матросов еще не прибыло? Старший трал-мастер появился, нет?
В жилой палубе, где, говоря дореволюционным языком, живут нижние чины, нашел я номер своей каюты. Открыл ее и остановился в дверях, так сказать, на пороге новой жизни. В этой каюте — один шаг шириной и три длиною — мне предстояло прожить шесть месяцев. Теперь это мой родной дом. Каюта, между прочим, хорошая. Светлая, с умывальником, с зеркалом над ним, с двухъярусной койкой, с красным диванчиком, со столиком, покрытым светлым пластиком, как и стены каюты, с кондиционной установкой для охлаждения или подогрева воздуха и даже с идиллической картинкой над столиком. С чемоданом в руке перешагнул высокий порог. Выглянул в иллюминатор, перед глазами порт. У борта судна разгружались машины с промвооружением, звенел кран, ругался вахтенный у трапа.
Странно все же. Погрузкой занималось человек пять-шесть, и я думал, что на судне больше никого нет, а тут за переборками с обеих сторон слышны песни, хохот, звон гитары. Пока шел по коридору, встретил нескольких девушек с парнями. Лица красные, распаренные. Провожающие, что ли?
Я сидел на холодном и скользком диванчике и слушал топот на палубе — она как раз у меня над головой. Вот потащили волоком цепь, прямо по мозгам. Пробухали шаги. В водолазных галошах на свинцовой подметке, что ли, он прошел? Веселенькое дело! Шесть месяцев вот так будет!
По коридору прошла шумная компания, кто-то хвастливо говорил:
— С Носачом в прогаре не будем. Он Атлантику как свой огород знает.
— Молотить заставит — спина просыхать не будет, — отозвался другой голос.
— Не дрейфь, — сказал первый. — Зато на пай тыщи две с половиной. Уродоваться, так знать за что.
— Носач всегда дает матросу заработать, — вставил третий. — Он на экономические показатели жмет. Верняк.
Взвизгнула девица, раздался звонкий звук пощечины и обиженный голос:
— Ты чего, недотрога! Я же ухожу. — Голос набирал высоту и злость. — Ты тут... на танцульки бегать будешь, а я там уродоваться! Тебе только боны!
— Хватит, старик, не рви себе душу, — сочувственно сказал кто-то, и компания завернула за угол коридора.
Слышимость здесь, конечно, отличная, как в милых сердцу блочных малометражных квартирах. В доказательство этой мысли в соседней каюте кто-то запел под гитару, запел будто у меня над ухом: «Рыбак уходит на путину, и чайки плачут за кормой...»
«Как же так?—подумал я. — На погрузке матросов раз-два и обчелся, а тут каждая каюта гуляет».
Взял фотоаппарат и пошел на палубу запечатлеть погрузку. Раз уж рейс начался, надо все зафиксировать на пленку.
И первый, кого увидел, выйдя на палубу, был Чиф! Песик деловито обнюхивал замороженные туши баранов, сваленные друг на друга.
— Чей Кабысдох? — яростно шипел кок и вопросительно уставился на меня. Я покачал головой.
— Чиф его имя, — с достоинством сказал мой знакомый Андрей Ивонтьев, появляясь в дверях надстройки.
— По мне хоть кэп! — выкатил глаза кок. — Убери его к черту! Сейчас санитарный досмотр начнется!
— Усек, — серьезно кивнул Андрей и свистнул песику. — Чиф, смоемся. Досмотр.
На палубе разительная перемена. Никакого крика и никакой прохладцы. Работающих тоже стало больше. Все четко, все слаженно. Что такое? А-а, капитан у трапа. В полной парадной форме. С медалью Героя Социалистического Труда. Эффектен. Сразу видать — настоящий капитан. Матросы деловито и проворно бегают по палубе. Капусту и картошку уже подобрали. Мешки, бочки, ящики исчезают где-то в чреве судна. Все это там, в провизионке, складывается на долгое хранение.
Я исщелкал всю катушку, радуясь, что погрузка у меня «в кармане». (Потом, когда проявил пленку, она оказалась испорченной — передержка. Это я умею.)
— Послушай...те, — обратился ко мне молодой мужчина с аккуратным пробором в волнистых, тщательно уложенных волосах, будто он только что вышел из парикмахерской. — Не поможете мне принести карты?
В картографическом отделе порта нам выдали большую кипу штурманских карт и с десяток толстых книг — лоций. Нас трое. По пути за картами штурман (это был третий помощник капитана, Гена) прихватил себе в помощь еще одного матроса. Паренек шел вразвалочку, как ходят старые мариманы, снисходительно-скучающим взглядом посматривал на суда у причалов. Вид у него бывалого матроса, которому наскучили все эти отходы, приходы, штормы и штили. На меня он поглядывал, как боцман на салажонка. А в картографическом отделе сразу сел на стул и со скучающим видом стал ждать, пока штурман разберется с каргами.
— Северное море где? — спросил штурман Гена, внимательно сверяя карты со списком.
— Внизу. — Пожилая и усталая женщина показала пальцем под стопку карт.
— А Ла-Манш?
— Смотрите как следует, — недовольно хмурилась женщина. — Все на месте.
— Побережье Африки есть?
— Есть, есть. Вот оно, побережье Африки, — показала на карты женщина. — Все по списку, молодой человек.
Северное море, Па-де-Кале, Дуврские меловые скалы, Ла-Манш, Гавр, Брест... Мы пойдем теми местами, где жили и боролись герои книг, которыми я зачитывался на крыше сарая на маленькой далекой сибирской станции, мечтал вместе с ними путешествовать, сражаться на шпагах, скакать на быстроногих арабских скакунах, плыть по бурному морю... Вот и сбываются мечты детства.
Будем проходить мимо Франции, где когда-то, еще в шестнадцатом году, был мой отец — царский солдат, воевавший на стороне французов против немцев...
— Лоции Балтийского моря? — продолжал штурман Гена.
— И лоции все на месте. Что вы на самом деле! — совсем уж потеряла терпение пожилая женщина. Я никак не мог понять, что ее сердит.
— Работа уже окончена, а вы пришли. Еще бы позднее заявились.
А-а, вот оно что, оказывается!
Она посмотрела на круглые корабельные часы, висящие на стене.
— И каждый день вот так, — ворчала она. — Торопятся, кричат, а все равно отходят через неделю.
— Сегодня отойдем, — заверил штурман Гена.
— Еще послезавтра прибежишь, что-нибудь забудешь.
— Молод, горяч, — сказала вошедшая женщина. Она была молода, красива вызывающей броской красотой, что достигается косметикой и немалыми усилиями при уходе за своим лицом. Она ласково-оценивающе окинула штурмана Гену медлительным взглядом. На губах ее таилась неопределенная улыбка.
Штурман Гена враз ожил, засветился, тоже оценивающе оглядел молодую женщину, и такая же неопределенная улыбка коснулась его губ. Они сделали стойку друг на друга, почувствовав единство взглядов. Сошлись родственные души.
— Еще прибежит, — сказала пожилая женщина молодой, надевая пальто и давая этим понять, что нам пора уходить, что рабочий день в картографическом отделе окончен.
— Неплохо бы, неплохо, — произнес штурман Гена, не отводя глаз от молодой красавицы.
Мы свернули карты в рулоны, связали бечевками, взвалили на плечи. Рулоны оказались тяжелыми и скользкими. Пока дотащили до траулера, упрели. По пути штурман Гена дважды спросил бывалого матроса:
— Отойдем или нет сегодня, Дворцов?
— У нее муж рыбмастером ходит, — сказал в ответ бывалый матрос. — Сейчас на Кубе.
— М-м, — промычал штурман Гена и со вкусом пожевал полными спелыми губами...
Никак не могу уснуть.
«Катунь» кричит, и гудок этот тосклив и тревожен. И меня охватывает беспокойное чувство, такое знакомое в последнее время, так часто настигающее меня в самых неожиданных местах: в кино, в поезде, на собрании и особенно ночью, в одиночестве. Чувство неудовлетворенности. Может быть, оно и погнало в море? Чего-то стало не хватать. Видимо, жизненного накала, какой-то обжигающей струи, постепенно увяз в трясине благополучия, в мелочах жизни, в нелепой и ненужной суете. Начал просыпаться ночами с тревожным ощущением ограниченности отпущенного судьбой времени, с обнаженной ясностью понимая, что годы прошли и ничего не сделано. «Не закрывай трусливо глаза, Гордеич, — осталось не так уж и много. Лучшие годы разбазарены». Спешить, спешить, чтобы хоть что-то успеть сделать!
Бессонными ночами чувствовал, что уходит талант. Да и было-то его отпущено самую малость, самую кроху, и тот — как песок сквозь пальцы. Да и не талант это вовсе, а лишь некие литературные способности.
«И даль свободного романа я сквозь магический кристалл» совсем еще не различаю. Да и будет ли роман? Почему обязательно роман. А если просто записки рулевого?
И все же какой леший несет меня за тридевять земель, за «море-океан» не на день, не на неделю — на полгода? И не созерцателем, а простым матросом. Эксперимент? Утверждение личности? Что я — десятиклассник! Романтика простительна молодым. Не поздновато ли в моем возрасте?
Но странное дело, как только окончательно созрело решение пойти в море матросом, именно простым матросом, так ощутил я какое-то раскрепощение. Как только ступил на палубу, так отодвинулись все земные заботы и всякие недоделанные дела. Вдруг почувствовал себя, как в молодые годы, матросом, за которого думает начальство. Оно знает, куда послать, что заставить делать. Мое дело теперь — выполнять...
«Катунь» покачивается, ревет. Двигатели молчат. Стоим. Значит, туман еще не рассеялся и капитан в рубке. Неуютно сейчас там. Ветер в открытое лобовое окно. Бр-р! Усну я сегодня, нет?
И вдруг вспоминаю, как меня застраховали перед отходом в рейс. Не успел я еще и оглядеться в каюте, как без стука решительно вошли две женщины.
— Член экипажа?—почему-то строго спросила энергичная полная дама в рыжем заграничном парике.
Несколько растерянно, потому как еще не привык считать себя членом экипажа, я все же ответил утвердительно.
— Застрахован?
— От чего?
— От всего. — Полная дама многозначительно изломила густую и по-мужски широкую бровь.
— В море первый раз? — спросила женщина помоложе, с натуральными волосами.
Я пояснил дамам, что последний раз был в море двадцать два года назад.
— Перебор, — заключила дама в парике, видать любительница карт, и разложила на столике бумаги. У меня возникло ощущение, что каюта теперь не моя и мое присутствие здесь возможно только с разрешения этих женщин. Весьма энергичные дамочки.
— Итак, на три тыщи рэ! — безапелляционно заявила дама в парике. — Заполняю.
Я попытался было выяснить и об этих «трех тыщах рэ», и о страховке вообще.
— Вы знаете, что такое море? — с вызовом спросила дама в парике и строго посмотрела на меня. Взгляд у нее пистолетный, не всякий выдержит. — Это шторм (загнула палец), это ураган (загнула другой, с золотым кольцом), это волны (загнула третий, с перстнем). Вышел на палубу — и тебя уже нет (загнула еще один палец, опять с кольцом). Что скажет жена? (Загнула последний, и перед моим носом оказался довольно крупный кулачок и, видимо, крепенький.) Ну?!
Я посмотрел на этот милый кулачок с золотым кастетом из колец и перстней и подумал: «Бьет. Мужа бьет». И сдался.
Они мигом оформили документ, и моя драгоценная жизнь была надежно застрахована. Теперь нам не страшен серый волк и волны, которые только и ждут, когда я появлюсь на палубе.
Обворожительно улыбаясь, дамочка помоложе вручила мне на память листок с годовым календариком на одной стороне и с белоснежным лайнером на другой. Видимо, это тоже входило в заботу о человеке.
Все же дорого я стою. Три тыщи рэ! Шутка ли! Запоздало пытаюсь объяснить, что я, так сказать, не совсем настоящий матрос, я всего на один рейс, и, возможно, стою гораздо дешевле.
— Понимаем, понимаем, — перебила дама в парике. — Из надзора. Все равно страховаться надо.
То за комиссара меня принимают, то за работника рыбнадзора. Почему-то внешний вид мой никак не тянет на матроса. Когда энергичные дамочки удалились, я посмотрелся в зеркало над умывальником, пытаясь понять, отчего все же меня никак не хотят признать за рядового матроса траулера «Катунь»? Наверное, из-за седины. К моим годам рядовыми матросами никто не плавает. Все уже достигают каких-то чинов. А я чего достиг? Эй, парень, ты чего-нибудь достиг в этой жизни? Молчишь.
Зато не молчала судовая радиотрансляция. Второй штурман ругался с портом, с какой-то девицей.
— Когда воду дадите? — спрашивал он.
— После «Карла Линнея», — отвечала диспетчер.
— Это еще почему? Он сутки брать будет, а нам сегодня отходить.
— Перетягивайтесь на двадцать четвертый причал, — посоветовала диспетчер.
— Да вы что! — отчаянно вскричал второй штурман. — У нас на причал промвооружение отгружено, куда мы от него пойдем!
— Значит, без воды будете. Говорят вам — двадцать четвертый! — повысила голос девица.
Судовая радиотрансляция не отключена, и все разговоры, которые ведутся из рулевой рубки, слышны по всему траулеру.
Начал убирать каюту. Соседа моего еще нет, и кто поселится — неизвестно. В каюте хлама от прежних жильцов — горы. Видать, жили мотористы: в шкафах промасленная ветошь, под койкой тоже, оттуда же вытащил я огромные рыбацкие бахилы — резиновые сапоги по пояс. Поразмыслив и смекнув, что они мне могут пригодиться в море, засунул на прежнее место. Мусору нагреб целый ворох. Задумался — куда его деть? Выглянул в иллюминатор, прямо под ним—причал. Нет, сюда нельзя. Выйдем в море — выброшу. Море, оно все вытерпит.
По трансляции по-прежнему шла перебранка. Теперь слышался грузинский акцент. Это помощник капитана по производству, технолог, разговаривал с отделом кадров и спрашивал, где рыбмастера, кто именно назначен на судно и почему их до сих пор нет.
— Паслушай, дарагая, милая, красавица, зачэм мне Калюшкин, зачэм Иванов? Ты мне дай хароших мастэров. Мне работники нужны, красавица, ра-бот-ни-ки!
— Уговорили, — согласилась женщина с молодым голосом. — Только с вас раковина, самая красивая. Вы на Кубу идете?
— Нэт, в Цэнтральную Васточную Атлантику.
— А-а, — разочарованно протянула женщина. — Там раковины плохие.
— Будэт, дарагая, тэбе раковина. Будэт самая кра-сывая, пэрламутровая, — заверял грузин. — Считай, уже стоит на тваем пианине. У тебя пианина есть, дарагая?
Почему-то с берега всегда отвечали женщины. Такое впечатление, что отделы кадров и снабжения в руках прекрасной половины человечества.
После грузина по трансляции раздался хриплый и решительный голос капитана, он разговаривал с отделом кадров:
— Вы кого мне дали! Мне старший тралмастер нужен, а не гуляка. Отходить пора, а он где-то на свадьбе гуляет!
— Арсентий Иванович, — отвечал «берег» опять женским голосом, но голос на этот раз был тих, нетороплив. Чувствовалось, что говорит умудренная годами пожилая женщина. — Он тралмастер хороший, работящий. Есть, конечно, за ним слабость.
— Мне эта слабость боком выйдет, — ворчал Носач. — Мне тралы новые нужны, а он набрал старья. И глаз не кажет. Давайте другого.
— Ваш первый помощник хлопотал за него, Арсентий Иванович. Вот мы и дали Соловьева.
— С этим соловьем запоешь в море.
— Сами же просили.
— Да не просил я его у вас! — взорвался капитан.
— Арсентий Иванович, — умиротворяюще отвечал «берег». — Ну ваш Шевчук просил. Он же судовую роль заполняет. Ну нет у нас никого. Все в отпуске или в море. Берите Соловьева, Арсентий Иванович.
Потом по радиотелефону с картографическим отделом порта говорил штурман и просил карту промыслового района, что ему недодали. Ему тоже отвечала женщина с молодым певучим голосом:
— Найдем карту. Будем рады вас видеть. Сегодня в рейс или нет?
— Может, уйдем, может, нет, — ворковал штурман. — Не хотелось бы с вами вот так, на расстоянии, прощаться.
— Приходите, ждем, — зазывно говорил «берег». «Интересно все же, —думал я, —уйдем мы сегодня или нет? Еще ни одно судно, как утверждают моряки, не ушло вовремя. И мы уже третий день не можем принять швартовы. Накануне назначали последний срок: в двенадцать часов дня. Не ушли. Потом было объявлено, что уйдем в восемнадцать, дальше переиграли на двадцать. Теперь вот говорят, что, может быть, ночью отойдем. Ночью, кстати, будет уже вторник.
А по радиотелефону шли переговоры: то ругались, то просили, то грозили, то умоляли.
Как бы там ни было, а судно загружалось всем, чем нужно, и матросы из отдела кадров тоже подходили, постепенно заполняя пустоты в судовом списке. Оставалось найти неуловимого Соловьева — и команда была бы в полном составе. Говорят, что только тогда свободно вздыхают на судне и начинается нормальная жизнь, когда отходят от причала.
Прибрал каюту, еще раз внимательно осмотрел ее. Ничего —уютная и красивая. Интересно, что я запою месяцев так через пять, какой тогда она мне покажется?
Открылась дверь. Без стука. Я подумал— опять вернулись энергичные дамочки. Может, ценность моей жизни возросла за это время. Нет, на пороге стоял Андрей Ивонтьев. Ни слова не говоря, отодвинул шторку моей койки, заглянул туда, спросил:
— Пушкин где?
— Какой Пушкин?
— Саня Пушкин.
— В Москве на площади, — попытался я сострить.
— Я про моториста спрашиваю, —пояснил Андрей.
— Нету Сани, — развел я руками. — Не знаю где.
— Извините. — Придерживаясь за косяк, он шагнул из каюты.
Значит, это я за Пушкиным столько добра выволок? Ну, Саня, не ожидал!
По трансляции объявили:
— Всем немедленно получить у боцмана спасательные жилеты! Всем получить у боцмана спасательные жилеты. Немедленно!
Что, уже тонем? Пошел получать.
Каптерка боцмана оказалась по моему же правому борту, под трапом. Оранжевые спасательные жилеты были свалены в кучу на банки с краской и железные коробки с кинолентами. У дверей толклись матросы. Боцман, задерганный, упревший от всех бесчисленных боцманских забот, совал жилеты в руки матросов и каждому велел расписываться в инвентарном журнале. Когда подошла моя очередь, кто-то крикнул сверху:
— Боцман, срочно к капитану!
Боцман сунул мне в руки журнал:
— Побудь за меня! Записывай фамилию, и пусть каждый расписывается за жилет. Журнал потом мне!
И взбежал по трапу.
Неожиданно я стал начальником. Матросы брали жилеты, расписывались.
— Боцман! — крикнули мне сверху. — Кончай раздачу! Иди шлюпку правого борта проверять! Старпом приказал.
Не успел я ответить, что никакой я не боцман, как кто-то невидимый крикнул:
— Боцман, где брезент с носового трюма? Второй штурман спрашивает.
— У меня свистка на жилете нету, — заявил какой-то матрос. — Не буду расписываться, потом шкуру за него сдерешь.
Какой еще свисток?!
— А у меня без сигнальной лампочки, — сказал красивый черноволосый парень с волевым подбородком ковбоя из американского кинобоевика. Это — Мишель де Бре, матрос-прачка (потом я узнал, что по паспорту он — Михаил Дерюга).
Что за лампочка? Эти жилеты я впервые вижу.
Дворцов, тот самый бывалый матрос, с которым мы вместе ходили за штурманскими картами, все пытался выяснить у меня, как надевается этот жилет и как надувать его воздухом.
Черт его знает, как он надувается! В годы моей морской службы таких жилетов просто-напросто не было. Были спасательные круги, и все.
— Боцман, — полюбопытствовал кто-то, свешиваясь сверху, — какое кино сегодня будет?
Я начал понимать, что команда здесь новая и они еще не знают друг друга и своего начальства. Увидев меня возле каптерки с журналом и ручкой, повинуясь приказу, переданному по судовой радиотрансляции, каждый из них, естественно, принял меня за боцмана. Да и по возрасту подхожу, подумал я. Так дело пойдет — капитаном стану.
Матросы толпились, получали жилеты, расписывались за них, кое-кто спрашивал, как ими пользоваться, но я делал вид, что очень занят выдачей и мне не до таких мелочей, как объяснение правил пользования жилетом.
Наконец жилеты кончились. Я вытер лоб, запер каптерку и понес журнал боцману. Но в каюте его не оказалось, и я вернулся в свою. Только сел отдохнуть после трудов праведных, как сыграли общую тревогу.
По судовой роли знаю, что мне надо бежать к каюте номер 74 и там стоять. Ждать указаний. Каюта эта тоже по правому борту, неподалеку от моей.
Надел спасательный жилет — разобрался все-таки в нем. Увидел в кармашке на груди свисток. Вроде милицейского. Дунул в него. Свистит, Понравилось. Еще раз дунул, опять свистит. Понял — это сигнал в тумане подавать. Тут же лампочка. Поискал, где выключатель. Нет его. Позднее мне объяснили, что лампочка химического действия и в воде загорается сама, подает световой сигнал.
Побежал к каюте номер 74.
Там уже стояли несколько матросов. Никто не знал, что делать. А я знал. У меня в «Судовом номере» написано: «Действовать по указанию врача». По судовой роли я почему-то значусь буфетчиком, и мне при всех тревогах надлежит быть при враче. Почему так — не знаю. Но все равно — милое дело. Стой и жди команды, делай то, что прикажут.
Врача не было возле каюты. Его, вернее, ее еще не было и на судне. Она на берегу, поэтому мы, работники камбуза, а здесь возле каюты пост работников пищеблока, стояли без дела. Я приглядывался к своим товарищам. Парни молодые и красивые, черт побери! Один из них буфетчик, настоящий, не липовый, как я, — Митя Кениоглу. Другой —Дворцов, посудомойка. Оказывается, этот бывалый матрос просто-напросто посудомойка, да и в море идет всего второй раз. Но он снисходительно поглядывал на всех и говорил, что надо идти искать врачиху, пусть командует. Третий, Мишель де Бре — прачка, сказал, что наше дело телячье, стой и не мычи. Парень он пижонистый — усики, косые баки, и даже рабочая одежка сидит на нем изысканно. Я видел сценку у трапа, когда Мишель де Бре появился на борту «Катуни». Мартов, тот самый рыжий вахтенный, который тщетно мечтал, что я сменю его у трапа, увидев красивого и щеголевато одетого человека, идущего по трапу на судно, подтянулся, и на лице его появилось почтительное выражение. Он принял Мишеля де Бре за большую шишку, тем более что на Мишеле была капитанская фуражка с «крабом». «Старпом у себя?» — спросил Мишель де Бре небрежно. «У себя, — почтительно ответил Мартов. — И капитан на борту. Вы кто будете? Первый помощник, штурман?»
Рыжий великан Мартов спрашивал у всех, знакомился. Не утерпел и тут.
«Я назначен к вам прачкой, — с достоинством ответил ему Мишель. — Меня зовут Мишель де Бре». Вахтенный ошарашенно похлопал глазами, опомнился, с ехидством спросил: «Прямо из Парижа?» — «Из Светлогорска». Мишель де Бре, не желая больше разговаривать, пошел от вахтенного.
Мартов восхищенно поцокал языком, проводил взглядом прачку. Мишель де Бре явно произвел на него впечатление. Он даже забыл крикнуть, чтобы прислали ему, Мартову, смену, о чем он просил каждого идущего к старпому.
Ну а сейчас вот мы стоим в коридоре и ждем, что же будет дальше. Сверху по трапу скатился запыхавшийся грузин.
— Здэсь каюта сэмдесят чэтыре?
— Здесь, — ответили мы хором в надежде, что теперь все станет ясным, что технолог объяснит все.
— А что нам дэлать? — спросил Автандил Сапанадзе (все имена я узнал, конечно, позднее).
— Стоять, — ответил Мишель де Бре.
Грузин посмотрел на меня, вежливо, даже как-то застенчиво спросил:
— Привыкаете?
— Привыкаю.
— А где боцман, где у него взять жилет? — задал вопрос Автандил, заметив, что мы все в спасательных жилетах.
— Вот боцман, — показал на меня Мишель де Бре.
— Нет, я был врио, — пояснил я. — Боцман где-то наверху.
Погас свет, и по трансляции объявили, что в правом борту пробоина и что авральная группа во главе с боцманом должна заделать эту пробоину пластырем. Мы посмеивались. Нас это не касалось. Нам стой и жди, когда включат свет. Глаза уже привыкли к полумраку: сверху, с трапа, в коридор проникал дневной свет.
По трапу спустился старший механик. Наткнулся на Мишеля де Бре.
— Что вы тут торчите? — недовольно спросил «дед», еще молодой и сухощавый мужчина.
— По тревоге стоим, —ответил Мишель де Бре.
— А почему темно?
— Тонем, — снисходительно пояснил Мишель де Бре. — Видите ль — в правом борту пробоина.
— Настроение бодрое, идем ко дну, — сказал Дворцов.
— Делать нечего!—озлился стармех. — Работать надо, а они в игрушки играют.
Врубили свет. И тут же объявили шлюпочную тревогу. Я побежал к шлюпке номер 2. Она на шлюпочной палубе, по левому борту. Почему туда приписан, не знаю. Живу по правому борту, мне быстрее, если действительно будет настоящая тревога, если и вправду запахнет жареным, добежать к шлюпке на правом борту, чем на левом. Может, есть какие-то высшие соображения, чего я не понимаю, но логика подсказывает, что так было бы целесообразнее.
Столпились у шлюпки. Прибежал старпом Тин Тиныч, начал проверять знания.
— Ваши обязанности? — спросил меня.
— Действовать по указанию командира шлюпки, — бодро ответил я.
У меня обязанности при всех тревогах самые простые— делать то, что прикажут. Правда, кто командир шлюпки, я не знал.
— Раз «действовать» — то отойдите в сторону, — приказал мне старпом.
Я отошел и, чтобы не мешать, стоял, облокотясь на леер, и наблюдал, как боцман и старпом тщетно пытались спустить шлюпку за борт. Что-то заело — и шлюпка ни с места.
— Механиков надо, туды их растуды! — кричал боцман, красный от натуги. — Тут все заржавело!
Тин Тиныч убежал, а боцман и еще два матроса продолжали потеть над стопором, пытаясь сдвинуть шлюпку. Снизу, с палубы, кто-то крикнул:
— Кончай обедню!
А из рубки за стеклом махал руками старпом, мол, точно, кончай. Радио почему-то молчало. То орало целый день, то заткнулось.
— Отбой, что ль? — переспросил вспотевший боцман. — Почему команды нету!
И именно в этот момент шлюпка сама сорвалась со стопоров и закачалась на шлюпбалках. Боцман и матросы, поминая родителей и бога, кинулись закреплять ее.
Из рубки доносился голос капитана, он распекал радистов за то, что отказало радио. Самого его было слышно без трансляции.
Я пошел к себе в каюту. Только снял жилет, как дверь распахнулась и на пороге возникли две энергичные дамочки. Они смотрели на меня, я на них. Немая сцена из «Ревизора».
— Этот охвачен, — констатировала факт дама в парике и закрыла дверь. Как мне показалось — в сердцах.
Я пошел искать боцмана, чтобы отдать ему журнал и получить спецодежду. Получил телогрейку, ватные штаны, сапоги, шапку, свитер из толстой грубой шерсти, портянки, рукавицы. Свитер был такой же, какой получал я в молодости, в бытность военным водолазом. Даже растрогался слегка, памятно защемило сердце.
— Шорты, панаму и босоножки получите потом, когда в тропики пойдем, — сказал боцман.
— А сейчас куда?
— Сейчас на экватор, — усмехнулся. — Без ватника там какая работа!
Я прикусил язык. И чего задал глупый вопрос? Ясно же, что — на Север, раз теплое белье получил.
Боцман, молодой еще парень, курчавый — кольцо в кольцо, с насмешливым любопытством смотрел на меня.
— Говорят, вы — журналист? Писать для газеты будете?
— Буду. Напишу вот, как вы шлюпку не могли спустить, — отомстил я ему за «экватор».
— Это механики, черти, — смутился он. — У меня-то все в порядке содержится. — Но, видимо, мысль, что я и впрямь могу написать о нем не очень лестное, беспокоила его, и он спросил:—А в какую газету писать-то будете?
— Ни в какую. Для себя просто.
— А-а, для себя, — обрадовался боцман. — Для себя что хотите, то и пишите.
Боцман совсем не похож на классического боцмана. Он интеллигентен, образован (позднее я узнаю, что кроме мореходки у него еще и высшее юридическое), и это меня удивляет, потому что я воспитан на литературных штампах, у меня в сознании отпечатался стандартный образ боцмана: бычья шея, хриплый рык, синяя татуировка на руках и груди, задубелое лицо со шрамом, сплошной мат, трубка в зубах... А тут ничего этого нет. Лицо, правда, обветренное, и глаза смелые, много повидавшие и все время таят усмешку. Мне кажется, они видят меня насквозь: мою неуверенность, мою бестолковость — и оттого вприщур следят за мной.
В каюте у меня теперь пахло сапогами. Новенькие, стояли они в углу. Вспомнил: от деда всегда так пахло — сыромятной кожей, дегтем, вожжами. И еще махоркой. Самосадом.
Опять сыграли тревогу, опять шлюпочную. Надевая на бегу спасательный жилет, выскочил к своей шлюпке. Увидел, что на борт «Катуни» поднимается группа капитанов в золотых шевронах, с «крабами» на фуражках, со значками капитанов дальнего плавания. Комиссия! Та самая, которую ждем с утра. Тревога игралась для них. Задержались на палубе, наблюдая, как действуют матросы. На этот раз шлюпка, будто понимая всю ответственность момента, легко и даже охотно соскочила со стопоров. Опустили ее наполовину за борт. Все четко, все быстро, все красиво. Капитаны довольны, мы тоже, боцман сиял. Я стоял у леера, меня до шлюпки не допустили, чтоб под ногами не путался.
Сыграли отбой тревоги. Я снова пошел в каюту. Интересно, сколько еще будет тревог? Видать по всему — мы уходим. Уж если не вечером, то ночью.
По трансляции объявили:
— Всем свободным от вахты собраться в салоне команды на отходное собрание!
В матросской столовой за столом президиума сидело высокое начальство, прибывшее на борт, а за обеденными столами на прикрепленных к палубе вертящихся стульях — команда траулера. Капитан Носач в парадном кителе с медалью Героя Соцтруда просматривал бумаги, надев очки. И эти очки начисто снимали с него все капитанское, он выглядел добродушным дедом, проверяющим тетрадки внука. И хотя был он хмур и молчалив, все равно было видно, что добр он. Это открытие меня удивило. Но вот капитан снял очки, и снова перед нами — матерый морской волк.
— Кто сегодня не работал на судовых работах? — прозвучал грозный вопрос.
В ответ молчание.
— Поднимите руку, кто не работал!— жестко повторил Носач.
Ни одной руки не поднялось. Команда затихла, втянула голову в плечи.
— Я хочу проверить вашу совесть. — Голос капитана твердел.
Теперь руки поднялись. Носач оглядел матросов.
— Ну что ж, вижу — совесть еще осталась. Предупреждаю — лодыри мне не нужны.
И начал рубить:
— На легкий рейс не надейтесь. Кто работы боится, пусть уходит. Трап еще не поднят. Держать насильно не буду. Поднимите руку, кто хочет уйти!
Никто не поднял.
— Тогда будем работать, —заключил Носач. — Мы уже находимся в рейсе, и суточный план идет. Ясно? Рейс сто семьдесят пять суток. Повторяю, — капитан обвел всех суровым взглядом, —работать будем в сложных промысловых условиях. План нам дали высокий, очень высокий, но мы должны его забыть. — Он помедлил, матросы внимательно слушали, я же не понял: почему это мы должны забыть про план? — Забыть, потому что сейчас примем соцобязательства, которые выше плана, — сказал Носач. —И эти соцобязательства будем считать своим планом. Так что если кто думает прохлаждаться в рейсе — не выйдет. — И вдруг добродушно усмехнулся. — Будем морозить по семьдесят тонн в сутки.
Видимо, капитан назвал необычную цифру. Матросы Сразу оживились, запереглядывались, кто-то скептически обронил:
— Облезем.
— Если под африканским солнышком загорать собираетесь — облезете, — парировал Носач. — Еще раз повторяю— трап не поднят.
Потом говорил новый начальник базы Фриц Фрицевич Дворецкий, высокий, еще довольно молодой, но уже совершенно лысый. Сверкая золотым зубом, он весело рассказывал о том, что вот уже двадцать лет знает капитана Носача и что руководство базы уверено, что команда траулера под водительством такого капитана план не только выполнит, но и перевыполнит и с честью вернется в родной порт. Что же касается некоторой неразберихи при обеспечении судна к рейсу и задержки с выходом в море, то отделы снабжения базы, виновные в этом, понесут суровое наказание.
Дворецкий призвал нас к трудовому подвигу. Выполнить план нам предстояло почти на два миллиона рублей. И когда начальник базы об этом сказал, кто-то из матросов охнул.
— Охать не надо, —подал голос Роман Иванович, парторг базы. —Глаза боятся —руки делают. Тем более руки моряка.
Теперь говорил он. С постоянной привычкой слегка прищуривать глаза и держать на губах чуть ироническую улыбку, он глядел на матросов с ласковой доброжелательностью. Парторг говорил, что партком базы надеется на рыбаков, что агитировать он их не собирается, все они взрослые, не первый раз идут в рейс и отлично понимают, чего от них ждут на берегу.
Парторг говорил, а я вспоминал, как он плясал на свадьбе. Носач недавно выдал замуж дочь, и парторг плясал под музыку «Бременских музыкантов», плясал здорово, артистично, со всякими коленцами и ужимками, с хитрецой в глазах. Потом будто бы вывихнул ногу', стал ковылять, кряхтеть. Хохот стоял. Он и здесь, на «Катуни», когда увидел меня во время шлюпочной тревоги, подмигнул хитровато — ну как, мол, матрос, бегаешь? То ли еще будет в море!..
А свадьба была веселой, шумной, с размахом. Папа не поскупился, не ударил в грязь лицом...
...Что такое, никак не могу уснуть! И почему-то все время думаю: зачем загрузили в порту в морозильные камеры свежую салаку прямо с СРТ и пошли с ней в море? Наш отход задержался из-за нее. Сначала говорили, что отвезем ее в Пионерский и там сдадим на берег, потому как в Калининграде, в холодильниках города, совершенно нет места, все забито. И нежная, только что выловленная в море салака вот-вот начнет тухнуть. Оказывается, негде городу хранить свежую рыбу. Это меня удивило. Вот уж не думал! Потом сказали, что отвезем эту салаку в море на рефрижератор. Носач сопротивлялся как мог, но откреститься от этой злополучной рыбешки не сумел.
В Пионерский мы не пошли. Идем вот в открытое море. Черт-те что получается! Поймали салачку в море— это денежек стоит. Доставили ее на берег — тоже денежек стоит. Простоял СРТ с рыбой у причала — денежки. Загрузили ее нам в морозильники — опять денежки. Теперь мы ее тащим обратно в море — снова денежки. Потом перегрузим на рефрижератор, и он снова, уже во второй раз, доставит ее на берег. Все это вместе уже не денежки, а деньги, причем крупные. И простая салака станет золотой рыбкой. Буквально.
Кто же до этого додумался? Почему нельзя было пустить эту салаку сразу в продажу свежей? Зачем обязательно морозить? Задавал такой вопрос. Мне ответили, что по такой цене ее не берут. Ну а если пустить ее подешевле? Взяли бы? Взяли. Но чтобы пустить подешевле, надо согласие Москвы. Пока это согласие придет — рыба протухнет. А улов надо сохранить, он уже в реляциях существует, его уже внесли в выполнение государственного плана. И пусть теперь элементарная салака хоть золотой, хоть бриллиантовой становится — важно сохранить цифру улова. Парадокс! Но факт. Мы идем по морю, а в морозильниках у нас простая рыбка превращается в золотую. Потом это золото будем загонять за медяки.
Когда об этой салаке на отходном собрании задали вопрос начальству, то Фриц Фрицевич ответил: «Вынуждены». И в объяснения не пустился. Вынуждены — и все. И сразу же перешел на другое, мол, задержка выхода в море не из-за салаки произошла, а из-за того, что службы базы проявили нерасторопность, и виновные понесут наказание, и что впредь начальники отделов по обеспечению судов будут порасторопнее, потому как он их всех накажет. Получилась у него тронная речь. Дело в том, что в роли начальника базы выступал он на отходном собрании впервые. Слышал об этом новом начальнике не очень лестные отзывы. Говорят — карьерист. Может, и карьерист, а может, из зависти сплетничают. А может быть, он из начальников новой формации, из тех, кто не стесняется предложить себя на какой-либо пост совсем не из карьеристских побуждений, а ради пользы дела. НТР и на флоте тоже.
Прежний начальник был мягкотел. Потому и «ушли» его. А этот круто заворачивает. Произвел на меня впечатление. Может, внешностью? Лыс, худощав, строен, жесткое выражение лица. На Фантомаса похож. И имечко тоже запомнишь — Фриц Фрицевич. Энергичен, решителен— в общем, человек на своем месте. И никто не догадывается, что пройдет не так много времени — и он погибнет в автокатастрофе из-за коровы, появившейся на шоссе. И многие его преобразования останутся незавершенными. Как все странно! Вылезет из кустов на дорогу мирная буренка —и погибнет человек, а с ним и все добрые начинания, которые, может быть, перевернули бы все.
...Корпус судна мелко задрожал. Пошли, кажется. Тихохонько, но поползли. Носачу некогда торчать на месте. Суточный план уже наматывает нам десятки тонн рыбы. Мы считаемся уже на промысле.
Закачало сильнее. И реветь «Катунь» перестала. Видать, туман рассосался.
Засыпаю. Но тут же меня будит таможенник. «Деньги советские есть?» — «Нет». — «Спиртное?» — «Нет».
«Посылки кому-нибудь есть?» — «Нет». (Какие еще посылки?) — «Золотые вещи?» — «Нет». — «Счастливого плавания». —«Спасибо».
Очнулся. Каюта пуста. Что за черт! Только что был таможенник! Приснилось. Но приснилось в точности, как было все при отходе. Именно так проверял меня таможенник. Сначала вошел пограничник, отобрал паспорт моряка и велел сидеть в каюте. Почему-то меня всегда провожают и встречают на границе красивые парни. В отлично подогнанной выглаженной форме, в начищенных сапогах. И отменно вежливые. Представляю, какое приятное впечатление производят они на иностранцев. Всегда, когда возвращаюсь из-за границы, они говорят: «С возвращением на Родину!» И от этого сладко вздрагивает сердце.
На этот раз на Родину вернусь я через шесть месяцев. Давай-ка спать наконец! Уже светает. Все! Спать, спать! Выключаю лампочку.
— Пойдешь впередсмотрящим, — говорит Николаич, когда я поднимаюсь в рубку на вахту. — Потом тебя сменит Лагутин.
На море туман. Но не черный и зловещий, как ночью, а белый, мягкий, то истончится в пленку — и сквозь нее видны неясные силуэты кораблей, то навалится плотным облаком — и тогда не видно ни зги. И кажется, что ты не в рулевой рубке, а в самолете, и он пробивает облака, и тебя встряхивает от плотных ударов.
Надеваю каменно-стылые валенки с галошами, овчинный полушубок, который впору Илье Муромцу, сверху еще натягиваю жестяно гремящий плащ с капюшоном и, как ямщик, подпоясываюсь шкертиком. Теперь бы птицу-тройку да расписные сани! Медведем спускаюсь по трапу на палубу и иду на самый нос судна. Ветер ледяными брызгами хлещет в лицо, и укрыться тут негде.
Возле флагштока ковыряется в какой-то коробке Сей Сеич. Круглое добродушное лицо его побурело от холода и ветра, пальцы не гнутся. Налаживает телефон, оказывается. Чтобы я мог говорить с рубкой. Сей Сеич лежит на железной мокрой палубе, чертыхается, дует в трубку:
— Але, але! Слышно меня? — и с надеждой смотрит на рубку.
— Нет! — кричит, высовываясь в окно, Николаич.
— Вот черт! Что такое не везет и как с ним бороться, — бормочет Сей Сеич и опять с силой дует в телефонную трубку.
— Ты давай там поживей! — Это уже окрик капитана. Он опять в рубке. Интересно — спал он или нет? Третьи сутки уже в море, а погодка как на заказ. И полушубок с валенками не спасают. Ветер режет лицо, выжимает слезу, губы уже застыли. Опускаю у шапки уши, но тут же спохватываюсь и поднимаю их — надо слушать, что творится в тумане. На то и поставлен здесь.
А туман густой, мокро оседает на лице, ветер несет его низко над морем. В этой серой мгле на ощупь движутся корабли. Гудят слева, гудят справа. Нет-нет да призрачно проплывет силуэт судна.
В прорехах тумана вдруг появляются прогалинки воды, тяжелой, серо-зеленой, и на ней покачиваются суденышки под парусами. Стариной так и веет от этой картинки.
— Что это? — спрашиваю Сей Сеича.
Оторвав нажженное ветром лицо от телефона, он недовольно взглядывает на море.
— Датчане! Але, але, слышно меня?
Ни датчане, ни штурман в рубке не слышат Сей Сеича.
— Ну техника! В гроб бы ее заколотить!—ворчит он.
В прорыве мутно-белой мглы показалось судно. Окрашено в яркие цвета, с какой-то странной рубкой в виде маяка, на которой действительно вспыхивает огонь. Судно подает сигналы и ревуном.
— Справа по носу судно! —ору я изо всех сил.
В окно рубки высовывается капитан, что-то говорит Николаичу, голова которого торчит там же, и я вижу, как оба они улыбаются.
— Это маяк, — поясняет Сей Сеич, дуя на красные задубевшие пальцы. — Плавучий маяк.
Вот из-за этого-то маяка и вынырнул белый огромный пассажирский лайнер. Вылетел на всех парах из тумана и попер нам наперерез.
— Справа наперерез судно! — кричу я на мостик так, что сорвал голос.
«Катунь» и лайнер стремительно сближаются. Сейчас он нас развалит пополам или подомнет, как танк консервную банку. Отчетливо вижу высокую надменную рубку лайнера и в окне бесстрастное лицо кэпа в фуражке с задранной тульей. Заграничный кэп холодно смотрит сверху вниз. Нет, он и не думает сворачивать. Да и по правилам судовождения мы должны уступить ему дорогу. Совсем близко — и с каждой секундой все ближе! — острый форштевень лайнера взрезает мутно-зеленый шелк моря, обнажая белую изнанку, и с неотвратимой стремительностью надвигается на нас.
Ноги мои приросли к палубе. Чувствую вдруг, что меня резко заносит. Это «Катунь» круто покатилась лево на борт. Перед самым нашим носом проносится высокий белоснежный красавец. Норвежец, если судить по флагу, или датчанин, а может, и швед. У них у всех флаги с крестами, и я путаю их.
«Катунь» наша совершила изящный круг на все триста шестьдесят градусов и возвратилась на прежний курс. Вовремя я заорал! Можно считать, что именно я спас «Катунь». От гордости у меня «в зобу дыханье сперло». А под мышками, между прочим, текут холодные ручейки.
Снова входим в плотный туман. Ватные клочки шаркают по лицу, оседают холодными каплями. Я напряженно всматриваюсь и вслушиваюсь. И все мерещится белый лайнер.
Сей Сеич ушел, так и не наладив телефон. Вскоре и мне кричат:
— Гордеич, на руль!
Озяб я, нажженные ветром щеки одеревенели. Неуклюже лезу по трапу в рубку и с радостью чувствую, как тихо и тепло в ней. Ночью казалось, что нет на судне места хуже, а теперь вот, после вахты на носу, здесь как в раю. С удовольствием «разболокаюсь», как говаривала моя бабка, скидываю тяжеленный полушубок, валенки, ощущаю, как сладостно ноют мускулы, почувствовав облегчение.
Серега Лагутин начинает неохотно натягивать полушубок, чтобы идти на мое место, но тут море проясняется.
— В рубашке родился, — уныло произносит Николаич. Второй штурман чем-то явно расстроен. — Прибери в рубке, раз такое дело.
Серега начинает мокрую приборочку со шваброй в руках, я стою на руле.
Впереди открывается простор, мутно-зеленый, с глянцевым отливом, по которому кое-где низко стелются клочки сизого тумана. И везде, куда ни кинь глазом, покачиваются какие-то суденышки под парусами. Штук двадцать. Датчане, что ли, опять? Очень живописно все это: и суденышки, от которых веет стариной; и вода, отливающая холодным, но несильным и потому приятным для глаза блеском; и разноцветные косые паруса. Солнца еще не видим, оно где-то за туманом, но свет его лежит уже на море.
Узнаю, что совсем не я спас «Катунь». Лайнер давно уже приметили в локатор и следили за ним (на этот раз локатор сработал, слава богу!). А я-то думал, что я — ангел-хранитель «Катуни»! Узнал и о том, что Носач разнес старпома и Николаича за то, что они допустили столь опасное сближение. Самого его за несколько минут до этого позвали в радиорубку — начальник промысла хотел знать, когда мы прибудем на место и начнем лов. Разговаривая по радио, Носач интуитивно почувствовал опасность, выскочил из радиорубки и, мгновенно оценив обстановку, оттолкнул рулевого, сам резко повернул руль и этим предотвратил столкновение.
Все это нашептал мне Серега. Он же сообщил, что капитан кричал на Тин Тиныча, что ему не старпомом быть, а прачкой. А Николаичу заявил, что из него никогда не получится капитана, раз не может принимать самостоятельные решения на своей собственной вахте. Я слушал Серегу, а сам думал: видел ли я действительно кэпа лайнера, или он мне причудился? С перепугу нафантазировал? Уж очень высоко рубка лайнера, чтобы в окне увидеть кого-то. А передо мной и сейчас еще надменное холодное лицо, норвежская бородка и короткая трубка во рту. Может быть, образ моряка-скандинава из прочитанных книг так врезался в сознание, что и не видя — увидел.
Туман расходится. Показался берег. Плоский, низкий, сиреневый. И море стало сиреневым, и небо. В жизни такой красоты не видывал!
Руль поставлен на автомат, и я рассматриваю берег в бинокль. Капитана в рубке нет, и все чувствуют себя посвободнее.
Дания. Вот какая она. Сиреневая. Низкий вересковый берег, трубы заводов, дым, маяки, мощная радиолокационная станция, очень похожая на Пулковскую обсерваторию.
Море то сиреневое с яркими бликами, то как жидкое сверкающее серебро: цвет то густеет, и море становится тусклым, как расплавленное олово, то опять серебряные веселые блики продернутся на сиреневом атласе воды. Удивительно красиво! А в бинокль почему-то еще красивее. Смотрю не отрываясь. Вдали, в легком мареве, туманно появляются силуэты встречных судов, будто из моря возникают. Сначала тонкие мачты, потом легкая надстройка, погодя и сам корабль. Будто нарисован акварелью и только при приближении начинает приобретать плоть, реальность, вес.
Если облокотиться на подоконник, то море в бинокле начинает дрожать, и серебряные блики образуют маленькие завитушки, и море становится кудрявым, будто создано оно из серебряных закрученных стружек, будто нарисовал его веселый художник для детской книжки.
Тихонько поет Фомич, начальник нашей радиостанции.
Он стоит рядом, тоже смотрит на море и щурится от солнца.
Сиреневое море, сиреневое небо, Сиреневая Дания, сиреневый Гамлет,
Ни на какой картине подобного не увидишь, ни в кино, ни тем более в книге не прочтешь — просто слов не хватит на эту красоту. Правильно говорили древние: навигаре нецессе эст — плавать по морю необходимо. Хотя бы ради того, чтобы увидеть его вот таким — сиреневым.
— Любуешься? — раздается рядом. Это Шевчук — первый помощник капитана, или комиссар, как еще их называют рыбаки. Он поднялся в рубку и грустно смотрит на меня. А я знаю — человек он веселый.
— Красиво.
— Красиво, — задумчиво повторяет Шевчук. — Здесь «Пеликан» погиб.
И в ту же минуту загудела «Катунь», горестно, надсадно.
— Сейчас квадрат проходим, — поясняет мне Шевчук.
Год назад здесь в тумане погиб наш траулер. Спаслись несколько человек, остальные нашли вечный покой в этих холодных водах.
В рубке молчание. Сейчас на всем судне молчание — все знают, почему надрывно кричит «Катунь». Николаич с суровым и скорбным лицом не отпускает шнур ревуна. По спине подирает мороз. В этом квадрате все суда нашего порта напоминают гудками погибшим товарищам, что помнят о них, помнят.
Гудок обрывается, и рубку придавливает тяжелая тишина. В ушах звенит от такой глухоты.
Навстречу идет огромный транспорт. Красивый, грузно осевший в воду. Издали кажется — скала меловая торчит посреди моря, так высока белая шестиэтажная надстройка судна. (Этажи я подсчитал в бинокль.)
— Японец, — произносит Николаич.
В бинокль видна на черной трубе транспорта белая широкая полоса, а на ней красные иероглифы, изображающие нечто похожее на шалашик. Знак фирмы.
Медленно надвигается на нас и становится все великолепнее грандиозный японский транспорт. Умеют они строить, ничего не скажешь.
— Контейнеровоз, — поясняет опять Николаич.
Разминулись. Проводили его глазами. И снова — пустынное сиреневое море.
— У тебя жена когда родилась? — задает неожиданный вопрос Шевчук.
— Жена? А что?
— Надо.
— Зачем?
— Ну надо. Говори, — улыбается Шевчук, раскрывает блокнотик, нацеливается карандашом в листок.
— В марте.
— Жаль. — Шевчук закрывает блокнот.
— Почему жаль?
— Телеграмму бы дали от экипажа «Катуни», с днем рождения поздравили бы.
— Зачем?
— Что ты заладил: «почему» да «зачем», — смеется Шевчук. — Поздравили бы, сообщили, как ты работаешь. Приятно же получить с моря телеграмму не только от мужа, но и от всего экипажа и от капитана и узнать, что ты ударно трудишься.
— А если — плохо?
— Не выйдет, — обнадеживает Шевчук. — У Носача все хорошо работают. Тут как в армии: не умеешь — научим, не хочешь—заставим.
Опять смеется. Когда он смеется, он светится. Смотришь на него и сам начинаешь смеяться. Хорошо смеется комиссар.
— Хожу вот, записываю дни рождения чужих жен.
— Это хорошо, — одобряю я и жалею, что день рождения жены уже прошел. Вот удивилась бы, получив телеграмму от всего экипажа. — Хорошо придумали.
— Конечно, хорошо, — охотно соглашается Шевчук. — Новшество. Будем внедрять на весь флот-флот.
Когда он говорит длинную фразу, то некоторые слова повторяет, выдает их дуплетом.
— Между прочим, сейчас партбюро было, тебя редактором-редактором судовой стенгазеты назначили, — сообщает он мне новость.
— Меня? — ошарашенно переспрашиваю я.
— Тебя. Так что придумывай название газеты.
— Хоть бы спросили — согласен ли.
— А куда денешься — кругом вода, — опять смеется комиссар и уже диктует: — Значит, так: лучших в газету, отстающих тоже. Хорошо бы еще такой сатирический листок-листок выпускать. Веселый чтоб. Юмор в море — первое дело. Так что давай рожай-рожай юмор.
— Да не умею я рожать, — отбрыкиваюсь я.
— Как это не умеешь? Партийное поручение, брат. Хошь не хошь, а рожай.
— А ты знаешь, что с рулевым на вахте нельзя разговаривать?— прибегаю я к последнему аргументу.
— Знаю, — улыбается Шевчук. — Но у тебя руль на автомате, так что не открутишься. И лекции читать будешь.
— Какие еще лекции?
— О любви.
— О любви?
— О любви и верности, — уточняет он.
— Да что я — лектор из общества «Знание»! Да еще о любви.
— Надо, — твердо говорит Шевчук, и мне становится ясно, что меня заарканили. Хоть взлягивай, хоть взбрыкивай, а воз везти придется. Умеет наш комиссар — посмеяться-посмеяться да и решить вопрос твердо.
— В море лекции про любовь — самое главное, — поясняет он мне доверительно. — Любовь и верность для моряка — краеугольный камень-камень. Понял?
Я молчу, я все понял.
— А чего обед не объявляете? — спрашивает Фомич, все время с усмешкой наблюдавший, как я пытался вывернуться из оглобель. — Время.
Вахтенный штурман Николаич спохватывается и объявляет по радиотрансляции:
— Команде обедать!
Потом подходит Шевчук и говорит:
— Товарищи, прослушайте информацию. Сегодня у члена нашего экипажа, бригадира добытчиков Зайкина Анатолия Васильевича день рождения. Судовой комитет, администрация судна и капитан поздравляют вас, Анатолий Васильевич, с днем рождения и желают крепкого здоровья, семейного счастья, отличного настроения и трудовых успехов на промысле, куда мы прибудем через двое суток.
— На промысел-то прибудем, а вот будет ли там рыба, — ворчит Фомич.
— Не строй мрачные прогнозы, — хмурится Николаич.
— Чего строить — так оно и есть, — поднимает плечи Фомич. — «Амдерма» возвращается — прогорели.
— Откуда идут? — живо интересуется Лагутин.
— Оттуда, куда Макар телят не гонял.
Фомич знает все. Он день-деньской слушает эфир. Все новости на судне — от него.
— Обстановка на промысле тяжелая. Все капитаны жалуются.
И без того вислый нос Фомича совсем уныло опускается. Сейчас весна по календарю, а здесь, в Северном море, еще зимний холод, но у Фомича нос уже облез и покрыт нежной розовой кожицей. Фомич ростом с Петра Великого, но рыхл телом, и в рубке ему тесно. Когда он появляется в рулевой, сразу становится ясно, что она не так уж и вместительна.
По трапу взбегает Автандил, в руках его листок.
— Фомич, атстукай тэлэграмму.
— Не успели отойти, уже две телеграммы послал, — бурчит радист. — Дорого тебе обойдется любовь. Рыбы нет, чем платить будешь?
— Аткуда тэперь рыба, — соглашается Автандил. Он — технолог, помощник капитана по производству, он знает положение с рыбой. — Капиталисты всю выскрэбли. Вайме!
— Будет вам панихиду петь, — вмешивается Шевчук. — Гордеич вот послушает-послушает, подумает, что и впрямь рыбы нет-нет.
— Зачэм глаза закрывать! — горячится Автандил, и лысина его краснеет. — Каго абманываем? Сэбя абманы-ваем! Что было — то было, что есть — то есть. Батоно Гардэич и сам это увидит. Каго абманываем!
— Большой рыбой теперь и не пахнет, — вздыхает Серега Лагутин и вдруг улыбается. — Я первый раз пошел в море семь лет назад, мне говорят: «На большую рыбу идем». Я думал, что она размерами большая, с дельфина, думал. Селедку брали у Фарер. Замолотили тогда!
— Развэ это умно? — запальчиво спрашивает Автандил. — Караблей больше, чэм рыбы! Я тоже кагда пэрвый раз в морэ шел, мне сказали: «Возле Нью-Йорка ловить будэм. Ночью пришли на Джорджес-банку, мэня разбудили, гаварят: «Сматри, Нью-Йорк». Пасматрел — все в огнях. Думал, правда Нью-Йорк. Утром разглядел — сотни судов, до гаризонта. Прибежали брать сэледку. Касяк нащупают, кидаются в драку, бортами друг друга атталкивают. Иной прет прямо на тэбя, ему сигналишь, мол, с тралом иду, уступи дарогу, дарагой, а он прет на тэбя, потому что тоже с тралом. Трал вытащат — вэсь бэлый — в молоках, в икре, как пэной мыльной покрыт. Это —рыбалка? Да? —напирает Автандил на Шевчука. — Набегут сотни судов на адну банку — и «раззудись плечо, размахнись рука!» Ваш паэт Кальцов гаварил.
— Чего ты на меня насел, — отбивается первый помощник. Когда Шевчук сердится, лицо его приобретает не хмурое, а обиженное выражение и еще заметнее хохолок на макушке, как у мальчишки. — Я, что ли, командую этими капиталистами, я, что ли, установил их порядки?
— Теперь из-за них в промысловых районах — футбольное поле, — замечает Фомич. — Все содрали на дне тралами, как катками укатали. Так что Жоркину банку скоро прикроют, как Северное море с селедкой.
Он кивает головой в окно, и мы все смотрим на Северное море, по которому идем. Оно холодное даже на вид.
— Еще лет пять-шесть назад была рыба, теперь океан заметно отощал, — задумчиво произносит Николаич.
— Теперь рыбы в нем, как пельменей в котле после гостей, — говорит Фомич. — Два-три пельмешка останется, и гоняется хозяйка за ними с дуршлагом. Так и мы по океану с тралом бегаем.
— Люди как дети неразумные, делают —не знают чего, — вставляет Николаич. — Землю замусорили, океан подчистили.
— Нэ дэти — прэступники! — горячими глазами смотрит Автандил на штурмана. — На суку сыдим, его же рубим. Сэледку угробили?! Угробили! Скоро скумбрию выгрэбэм, ставриду — тоже запрэт наложат. Думать нада! Понял, кацо? — И, обращаясь ко мне, просит: — Гардэич-джан, напиши про это! Напиши, богом прашу тэбя!
— Не от нас это зависит. Мы люди маленькие, — вздыхает Николаич.
— Нэ маленькие, а трусливые! — уточняет Автандил. — Из-под ворот только можэм тявкать. — И опять ко мне: — Прашу тэбя, кацо, напиши про это. Душа балит.
— На наш век хватит, — беспечно отзывается вместо меня Серега Лагутин.
Автандил прямо-таки взвинчивается от такого заявления.
— Вот-вот, кацо! После нас хоть патоп. Бэй ее пад дых, бэй в кровину, матушку-природу! Она бэзатветная. Круши, юшку пускай! Бэй, чтоб нэ паднялась! Ас-са-а! — Автандил уже кричит, с южным темпераментом машет руками, будто рубит кого-то выхваченной из ножен саблей.
Мы ошеломленно смотрим на него. Я даже подумал — не пьян ли он? Может, хлебнул втихаря. Но Автандил вдруг сник, устало опустив плечи, и тихо, очень тихо говорит Лагутину:
— Нэт, дарагой, это вредная мысль, это прэступная мысль: «На наш век хватит».
Он отворачивается от нас, смотрит на веселое сиреневое море. В рубке наступает неловкое молчание: Автандил устыдился своей вспышки, а мы молчим, будто виноватые, вроде мы это придумали — так безжалостно относиться к природе, так безответственно выгребать богатства океана, не думая о будущем, о том, что может произойти с человечеством, если сейчас подорвать основу основ жизни на земле.
Молчание нарушает Фомич:
— В городе ателье есть, платья шьют. Никто эти платья не берет. А ателье передовое — экономия большая, план всегда по валу перевыполняют. На районной Доске почета висят.
— Лишь бы план выполнить! — опять вспыхивает Автандил. — А там хоть трава нэ расты. Голову нада имэть, — он постучал себя по лысине, — а нэ качан капусты. План можно выжимать на платьях, на угле, на нефти — на живой природе нэльзя. Каждый раз спохватываемся, да поздно.
— Потом ищем виноватого, на одного кого-нибудь сваливаем, — поддакивает Фомич и продолжает рассказ: — Директора ателье сняли. Жадность фраера сгубила — хотел, чтоб ателье было признано коллективом коммунистического труда. Низкое качество, по его мнению, ерунда, мелочь; главное — количество, перевыполнение плана.
— Между прочим, мы тоже будем бороться за звание коллектива коммунистического труда, — заявляет Шевчук.
— Всех подряд будешь записывать? — спрашивает Фомич.
— Я не директор ателье, — сердито отрезает Шевчук.
— А за количество спросят —почему мало, — не унимается Фомич. — В этом деле тоже «охват» ценится.
— Будем отвечать качеством.
— Все видят, все говорят — и никто не действует, — возвращается к прежней теме Николаич. — Пока в «Правде» статья не появится. Тогда все начинают шевелиться.
— Начинают крычать, храбрыми, умными становятся, — добавляет Автандил. — Но... после «Правды», а до нэе — малчок.
И я вспоминаю, как давным-давно был у одного номенклатурного областного работника. Сидит тот Некто в сером в большом кабинете, телефонов несколько штук на отдельном столике. Выхолен, тщательно выбрит, на щеках оптимистический румянец. Говорит важно, не торопясь, давая собеседнику возможность оценить весомость и значительность его слов. Вот с ним-то и произошел у меня разговор о китах. Тогда уже часто раздавались голоса, что пора прекратить бить китов, пока не уничтожили все стадо, пока кит не исчез.
«Будем бить», — твердо ответил работник на мой вопрос о китах. И слово «бить» он произнес так, что мне показалось: сверкнуло оно, как топор на эшафоте. Он так уверен в своей непогрешимости, так убежден, что трудится на благо народа! А ведь все время только и занимался уничтожением природы, нанося этим ущерб именно народу. И его ошибки придется исправлять потомкам. «Сельдь уничтожили неразумным промыслом, — напомнил я ему. — Вовремя не остановились, теперь ждем, когда стадо восстановится, жестко караем тех, кто забывает об этом». — «С сельдью — да, неразумно вышло. Есть вот статья. — Он вытащил из стола «Правду» со статьей профессора-биолога. — Очень хорошая, смелая статья, с государственным подходом к делу. Я полностью разделяю мнение автора». — «А с китами как? — повторил я вопрос. — Тоже такую статью ждать?»
Я еще не знаю, что через несколько лет мы с ним окажемся в одной больничной палате. К тому времени уже будет наложен запрет на промысел китов и китобойная база у нас будет ликвидирована. И на мой вопрос о китах он ответит: «Неразумно вели промысел. Подорвали стадо. Надо восстанавливать». И никакого чувства вины, он ее переложит на чужие плечи...
— Капитана здесь нет?—спрашивает судовой врач, поднимаясь по трапу в рубку. Полная пожилая женщина страдает одышкой, вот поднялась по трапу и задохнулась.
— Нету, Римма Васильевна, — отвечает Шевчук. — Он, наверное, в кают-компании, обедает.
— Нет его там.
— Значит, к механикам спустился в машину. А что такое? — Шевчук внимательно смотрит на взволнованное лицо врача.
— Что-то делать надо, Сергей Павлович, — тихо отвечает Римма Васильевна и смущенно поглядывает на нас. — Соловьеву плохо.
Не успевает Шевчук ответить, как в рубку поднимается капитан.
— Арсентий Иванович, с Соловьевым плохо, — почему-то виновато говорит ему врач.
— Что такое? — хмурится Носач.
— Галлюцинации. Голоса слышит.
— Он на ногах?
— На ногах.
— А ну давайте его сюда! — приказывает капитан. — Сейчас я ему покажу голоса. Сейчас он у меня арию из оперы услышит.
Через несколько минут в рубку в сопровождении врача поднимается старший тралмастер Соловьев. Он мал ростом, редеющие соломенные волосы спутаны и влажны, стеснительная улыбка лепится на губах, готовая испуганно вспорхнуть и исчезнуть. Это его разыскивали в день отхода.
— А ну пойдем со мной! — По голосу слышно, что капитан едва сдерживается. Он идет в штурманскую рубку, старший тралмастер за ним. Врач было двинулась следом, но Носач останавливает ее взглядом. — У нас мужской разговор.
И плотно прикрывает за собою дверь.
О чем они там говорили, осталось тайной, только через некоторое время Соловьев выскочил в поту и кубарем ринулся по трапу вниз. Следом вышел капитан, туча тучей.
— Всадите ему укол самой большой иглой, — говорит Носач Римме Васильевне. — Пусть спит как можно дольше.
— Я положу его в госпиталь, Арсентий Иванович.
— Хоть в гальюн, лишь бы по палубе не шлялся.
Врач уходит.
— Это ты его мне подсунул! — хмуро смотрит капитан на Шевчука. — Это на твоей совести.
— Работник он золотой, — оправдывается первый помощник.
— Что вы все заладили: «золотой, золотой»! Это золото — самоварное. Вот оно где у меня! — хлопает себя по шее Носач. И объявляет свое решение: — Ссадим на первое же судно, возвращающееся в порт!
— А как с тралами? Кто будет ими заниматься? — спрашивает Шевчук, по лицу видно, что он сильно расстроен.
— Сам буду заниматься, — бросает капитан. — От него сейчас толку, что от козла молока.
— Работник он хороший, — опять твердит Шевчук.
— Мне не только работник нужен, мне еще и трезвый человек нужен! — Капитан нервно закуривает, ломает спички, чертыхается. — За борт свалится — кто отвечать будет? Ты или я?
— И ты и я, — спокойно отвечает первый помощник.
— Спишу на первое попавшееся судно, — непреклонно говорит Носач.
После ухода капитана в рубке молчание, его нарушает Автандил.
— Жэна у него... Измэняет, — поясняет он мне. — И всегда измэняла. Он — в море, к ней — хахаль. И он это знает.
— Вот видишь! — с укором обращается ко мне Шевчук. — Вот до чего разлады в семье доводят. А ты лекции о любви и верности читать-читать не хочешь.
— Да не говорил я этого, — сдаюсь я.
— «Не говорил», — ворчит комиссар. — Любовь и семья — дело тонкое.
Мне кажется, что это он не только о соловьевской семье.
— Все из-за баб, — убежденно произносит Николаич.
— Моряцкие жены — особый род, — задумчиво и с потаенной горечью говорит Шевчук. — Деньгами избалованы, мужья по полгоду дома не бывают. Остаются на берегу одни, соблазнов много.
— Обед сегодня знатный, — восторженно объявляет Фомич, поднимаясь в рубку. Пока тут с Соловьевым разбирались, он успел уже пообедать. Фомич — гурман. — На первое борщ со сметаной, на второе мясо с макаронами, с хренком, с подливкой. Компот. И салатик из капусты с клюквочкой. Чего не идете? Все проблемы решаете?
— Пожалуй, надо идти, — соглашается Шевчук, и они с Автандилом отправляются вниз.
— Ну как, бежим? — благодушно бурчит рядом Фомич.
— Бежим, — отвечаю я.
— Бежим, аж пинжак заворачивается, — смеется Фомич, и его от природы розовое лицо еще больше розовеет. Он рыж, Фомич, с большими тяжелыми руками в веснушках и золотой шерсти, добродушен и всегда рассказывает что-нибудь смешное. Он прошел все моря и океаны. Тюленей бил на Востоке, на Севере треску ловил, на Юге, в тропиках, тонул, на Западе каждый квадрат океана знает «наскрозь».
— Что это там? — спрашивает Лагутин. Я тоже подношу бинокль к глазам.
Вдали что-то торчит из воды. На корабль не похоже. Все попеременке смотрим в бинокли, и никто не может разобрать, что там такое впереди.
— Тут ливанец где-то затонул, — говорит Фомич. — Переломился на волне.
— Когда? — спрашивает Николаич.
— Месяца два назад. В шторм. Это корма его.
Теперь я хорошо вижу, что из воды торчит корма большого судна, изуродованная, задранная вверх. Мелко здесь, значит. А мы жмем полным ходом прямо на эту корму погибшего транспорта.
— Нет, это буксир что-то тащит, — говорит Лагутин, прищурив дальнозоркие глаза.
Я присматриваюсь и вижу, что — да, буксир что-то тащит. Непонятно только — что, Но буксир хорошо виден. Как я раньше его не рассмотрел.
— Плавучий кран тащит, — уточняет Николаич.
Я опять прилипаю к биноклю. Верно, плавучий кран. Фу, черт, что скажут, то и вижу! Тоже мне рулевой, впередсмотрящий! Очень даже ясно теперь вижу, что буксир тащит плавучий кран.
— Ливанец тут где-то гробанулся, — повторяет Фомич. — Сухогруз.
Вахта моя кончилась.
Идти в каюту не хочется. Иду в кают-компанию. Все свободные от вахты смотрят телевизор. Поймали шведский фильм. Языка никто не знает. Смотрят действо и антураж. Какой-то джентльмен что-то говорит красивой даме, а она то заламывает руки, то бросает на него жгучие взгляды.
Автандил Сапанадзе комментирует:
— Пришел к жэнэ своего началника. Саблазняет.
— Нет, — возражает Ованес, старший электрик. — Это он пришел к секретарше и просит, чтоб она пропустила его к шефу. — И нетерпеливо спрашивает: — Скоро, нет хоккей?
— Сунут нам чехи, — зловеще обещает Автандил. — Гаварю тэбе, кацо, она его любовница.
— Еще посмотрим, кто кому сунет, — не сдается Ованес. — Не любовница — секретарша это.
— Чехи сильнее, — подает голос капитан.
Он сидит здесь же за столом. Подперев полуседую, с крупными кудрями голову, внимательно смотрит на экран. Сбоку похож на стареющего льва. Таких добродушных львов рисуют в детских сказках и мультфильмах.
Завязался спор, мнения разделились: и о кинокартине, в которой красотка все еще продолжала заламывать руки, и о хоккее. Автандил и Ованес чуть за грудки друг друга не хватают. Старший электрик у нас армянин, низкорослый смуглый крепыш. Он каждый рейс говорит, что это — последний, и вот уже четырнадцать лет не может расстаться с морем и три последних года не был в отпуске. Ованес и Автандил неразлучные друзья и непримиримые спорщики, если дело касается спорта.
Фомич, храня серьезность, предупреждает, что на судне может вспыхнуть кровавая схватка: или Ованес зарежет Автандила, или Автандил сделает секир-башка Ованесу, потому как один из них болеет за тбилисское «Динамо», а другой, естественно, за «Арарат». Фомич утверждает, что слышал, как Автандил точил ночью кинжал (каюты у них рядом) и напевал: «Кинджял вострый в груд вонзылся, кров из сердца полылась...» А Ованес будто бы примерял волчий капкан у дверей каюты Автандила. Все смеются, а Ованес и Автандил криво усмехаются. И никто из нас не знает, что пройдет всего-навсего год, и Автандил умрет в рейсе от кровоизлияния в мозг, а Ованес в то время будет уже начальником цеха игрушек в Краснодаре.
Начинается хоккей. Здесь все ясно: где наши, где чехи, кто шайбу забил, за кого болеть. Носач болеет больше всех. Наши проиграли.
Капитан наваливается на моториста Зорева, который еще недавно играл в футбольной команде «Балтика», говорит ему, что, мол, дали вам всё, заласкали, а вы заленились, побегать лишний раз не хотите, лодыри, зазнайки, и что калининградская футбольная команда «Балтика» тоже такая же, на первое место никак не может выйти: кто бы ни приехал, обязательно «воткнут» хозяевам. Зорев слабо защищается, говорит, что он тут ни при чем, раз наши проиграли чехам, он хоккеем не руководит и не играет в него, а из «Балтики» лучшие игроки уходят, потому что им квартир не дают и заработок мал, и что их переманивают в классные команды то в Москву, то в Киев.
— Развратили вас: квартиры, оклады, машины, все нам в первую очередь подавай, — ворчит Носач.
Звонит телефон. Ованес берет трубку.
— Арсентий Иванович, вас просят подняться в рубку. Оборвав спор на полуслове, Носач быстро выходит из кают-компании. Я за ним. Что там стряслось?
Мы вошли в пролив Па-де-Кале. Опять узкость, опять движение., как на большой уличной магистрали огромного города. Корабли идут в кильватер, идут встречными курсами, один за одним. Кто в Атлантический океан идет — держится правой стороны, кто в Северное море — левой.
И волна. Крупная. Ветер дует с Атлантики, нам в лицо. Идем на ручном управлении. На штурвале Андрей Ивонтьев. Тут же в рубке и Чиф. Он от хозяина ни на шаг. Песик на откидном штурманском стульчике встал на задние лапы, передними уперся в подоконник и глядит вперед, глядит строго и внимательно, облаивает каждое встречное судно. Облаяв, оглядывается на хозяина: «Как? Ладно я сделал?» Андрей кивает: «Правильно, пусть знают наших». И Чиф опять строго глядит на следующее приближающееся судно.
Справа от нас меловой высокий и обрывистый берег. Наверное, Дувр. Я где-то читал про эти меловые скалы, и мне кажется, что я их даже видел. Почему? Может, это память генов? Когда-то здесь проплывал мой отец. Он тоже видел эти меловые скалы, смотрел на них, как я сейчас.
Вот он, туманный Альбион. Впрочем, сейчас видимость хорошая. День ясный, солнечный и ветреный. Высокое безлесное плато сплошь утыкано маленькими городками. Они почти сливаются друг с другом. Сразу видно — густонаселенная страна. Белые небоскребы торчат как свечи. Архитектура как везде. Если бы не знал, что это Англия, ни за что бы не догадался. Униформа двадцатого века — однотипность построек во всех странах. Теперь города стали похожи один на другой — английские, шведские, датские. Всюду одни и те же небоскребы. Архитектура бездушия. Чем все это рождено? Бездушием человека? Ведь ландшафт —это не только лицо страны, это —лицо общества, лицо человечества.
Все же странно видеть места, о которых давно знал и представлял их совсем другими.
Смотрю в другую сторону, в сторону Франции. Ее не видать. Даже в бинокль. Во Франции воевал мой отец. Там он участвовал в солдатском бунте в феврале семнадцатого года, за что был приговорен к каторжным работам и сослан в Алжир, в Африку. В детстве он рассказывал мне и про Францию, и про Африку, и про море. Переход из Архангельска в Булонь достался молодым солдатам-сибирякам, никогда не видевшим моря, тяжело. Везли их в трюмах несколько недель, и море все время штормило. «И как это моряки выдерживают! — удивлялся он. — Не приведи господь моряком быть». По велению судьбы, а вернее — военкома, я во время другой мировой войны стал именно моряком. И мои морские дороги на Севере, видимо, не один раз пересекались с тем путем, которым проплыл в шестнадцатом году отец. А теперь вот я иду проливом Па-де-Кале, где шел когда-то и отец, прежде чем высадиться на французский берег, который я не могу рассмотреть в бинокль.
Па-де-Кале штормит.
Вода мутно-зеленая, тяжелая, в прорывы низких налетающих туч бьет солнце, и тогда крутые меловые обрывы Дувра ослепительно сверкают и по зеленой парче волн брызжет серебро.
— А в Мексиканском заливе вода синяя-синяя, — вдруг произносит рядом Шевчук, задумчиво глядя на волны.
Штурман Гена (сейчас его вахта) взволнован и настороженно глядит на корабли. Это он вызвал капитана в рубку, и Носач теперь сидит на откидном стульчике и тоже внимательно наблюдает за движением судов в проливе. Каждый раз, когда приближается судно, штурман Гена взглядывает на капитана, ожидая его приказаний. Но Арсентий Иванович молчит. Зато звонко лает Чиф.
— Да пошел ты отсюда! — не выдерживает штурман Гена и замахивается на песика.
Тот виновато прижимает уши и с недоумением глядит на штурмана. Мол, для вас же стараюсь!
— Не трогай его, — мельком роняет капитан, не отрывая глаз от пролива.
— На нервы действует, — объясняет в спину капитана штурман Гена и недовольно глядит на Андрея Ивонтьева. — Тут движение такое, а тут он...
Рулевой весь внимание. Лицо застыло, глаза то на компас, то на пролив. Слов штурмана он будто и не слышит, но на скулах ходят желваки.
— А в Мексиканском заливе вода синяя-синяя, — опять говорит Шевчук и вздыхает.
Я хочу представить себе синюю-синюю воду теплого экзотического Мексиканского залива и не могу. Передо мной мутные волны Па-де-Кале.
Может, и Мексиканский залив я еще увижу? Может, на Кубу будем заходить?
Арсений Тарковский
После утренней вахты валяюсь на койке, блаженствую, а ноги горят — еще не втянулся в длительное неподвижное стояние на руле, и они у меня сильно опухают.
Отдыхаю, а сам не свожу глаз с картинки на стене. В каюте висит вырезанная из «Огонька» и кем-то наклеенная на переборку цветная репродукция картины. Я часто смотрю на нее, и каждый раз она вызывает у меня необъяснимое волнение, смутное воспоминание, будто все это я уже видел раньше и знаю какой-то давней памятью. «Все это было когда-то, только не помню когда...»
После жаркого боя, заняв поселок или крохотный городок с маленькой облупленной церквушкой, на его окраине, на пригорке с высохшей истоптанной травой лежат молодые парни, отдыхают. В зените плавится белое солнце, меловая пыльная дорога уходит вдаль, за холмы, в будущее этих парней, в тот новый мир, за который они бьются, твердо веря, что там, в светлом грядущем, жизнь будет прекрасна, люди будут равноправны и каждый друг другу брат.
Они отдыхают после бешеной конной атаки.
В жаркий полдень была подана команда, от которой холодком взялось сердце: «Шашки во-он! В атаку марш-ма-арш!» И летела кавалерийская лава, выхватив сверкающие на солнце клинки, и грозно нарастал гул тысяч копыт, а навстречу бешеным наметом неслась другая конница, и стоном стонала земля. Посреди сдвигающихся лавин лежала пыльная выгоревшая степь, и спрессованный, подпираемый с двух сторон конницами воздух обжигал легкие.
Распялив в крике черный, пересохший рот, каждый выбирал глазами жертву, чтобы, привстав на стременах, обрушить сабельный удар на врага.
В оглушающем звоне скрестившихся стальных клинков, в пыли, что затмевала солнце, в храпе и злобном конском визге, в глухих ударах мертвых тел о землю, в крови, в крике обезумевших от ярости людей шла сеча, рождался тот новый мир, ради которого каждый из них «хату покинул, пошел воевать...».
На полном скаку выбивала кавалеристов из седла вражья пуля, выпадали из натруженных войною рук сабли, и молодые парни опрокидывались на жесткую, иссушенную зноем траву, и меркло в глазах солнце, черным диском катилось по выцветшему до белизны небу. Обезумевший от запаха крови, от скрежета сабель конь вырывался из битвы и волочил за собою хозяина, зацепившегося в стременах. С высоким протяжным звоном лопалась струна молодой жизни и глохла, затихая печальным стоном.
А эти остались живы, вышли из атаки пропотевшие, охрипшие, смертельно уставшие и душевно опустошенные, и дрожит у них каждая жилка от перенесенного напряжения и ужаса. И теперь вот лежат на бугре, отдыхают от близкого соседства смерти, от свиста пуль, от разрывов шрапнели над головой, от сабельного звона, медленно оживают, еще тупо сознавая, что остались целы.
Онемели горячие ноги в грубых сапогах, и вон тот паренек уже разулся и блаженно шевелит сопревшими, много дней не видавшими воли пальцами. Рядом с бойцами отдыхают сабли с эфесами, похожими на вытянутые шеи хищных птиц. Позади, за бугром, стоит тачанка с пулеметом, запряженная разномастной четверкой еще не высохших после боя коней.
Красноармейцы едят терпко-сладкие теплые черешни, сорванные в саду на окраине городка. Берут ягоды из пропотевшего картуза, брошенного на землю, и каждый отрешенно думает о чем-то своем.
Короткий привал. Может, вот сейчас, вскинув боевую трубу, заиграет горнист тревогу и раздастся протяжный клич командира: «По ко-оням!» И взовьется пыль из-под копыт, сломается жесткая трава, раздавятся кровяными пятнами степные маки. И грянет песня из пересохших глоток:
Эх, яблочко, да куды котишься!.,
И лица, лица, лица, прекрасные лица крестьянских сынов, познавших, что такое смертный бой за будущее, в которое так яростно и самозабвенно верили они.
Таким был и отец.
Ему в двадцатом, когда носился он в седле по степям Украины, исполнилось двадцать три года...
Однажды, лежа в постели и привычно глядя на картинку, я вздрогнул: вон тот богатырь, что лежит на спине, вольно раскинув длинные ноги, похож на моего отца., Заслонив рукой глаза от солнца, он глядит в знойное небо. Лицо задумчиво и спокойно. Порыжевшие на солнце сапоги, красные пыльные галифе (награда за храбрость!), выгоревшая до белизны, пропотевшая гимнастерка. Он и потом, в мирной жизни, ходил в гимнастерке, перетянутой командирским ремнем, и в галифе, только уже не в красных, а в синих, обшитых кожей, — он и в мирной жизни не слезал с седла. А на гимнастерку по праздникам прикреплял красный бант, и тот большой бант как удивительный цветок алел на груди.
Я вдруг вспомнил, как в детстве отправлялся с ним на первомайскую демонстрацию. Я, умытый и причесанный, вприпрыжку поспешаю за ним, а он меряет дорогу по-журавлиному длинными ногами в хромовых сапогах, вышагивает посреди улицы торжественно-строгий, с просветленным лицом. И на груди у нас по алому банту. Как я любил отца в такие минуты! Как был горд за него! Но я знал, что он терпеть не может «телячьи нежности», и потому любовь свою не выказывал, а только крепче держался за широкую сильную и горячую руку его. И жалел, что он не надевает свою саблю, которая висит у нас на стене в облупленных и помятых ножнах — следы прежних боев.
В этом богатыре на картинке я узнавал черты отца не только по одежде времен гражданской войны, но и по широкому волевому подбородку, прямому носу и по решительному выражению обветренного лица. Он — корявый, в детстве переболел оспой. Издалека — с моей постели— оспин на щеках не видно, но я-то знаю — корявый он. «Черти горох молотили, — отшучивался отец на мой вопрос, почему у него такое лицо. — Уснул, понимаешь, на огороде, а они горох смолотили».
Вон и Серко стоит за тачанкой. Отец рассказывал мне, что был у него серый в яблоках конь Серко. Не раз уносил Серко отца от погони в разведке, спасал ему жизнь. Крикнет: «Грабят!» — припадет головой к гриве, и понесет его Серко. Пуля только и могла догнать, но отцу везло — не достала. А в переплеты попадал, думал — живым не выбраться.
Отец до этого побывал уже и на Галицийском фронте, и во Франции, и на каторге в Алжире, и, совершив побег, Средиземное море пересек на греческом судне; был уже приговорен военно-полевым колчаковским судом к расстрелу, но за час до казни бежал вместе с часовым.
И вот он передо мной, на этой картинке, лежит на обожженном солнцем бугре среди боевых друзей — буденовцев.
Отец мог бы сказать о себе словами поэта, если бы знал эти строчки:
Судьбу свою к седлу я приторочил.
Я и сейчас, в грядущих временах,
Как мальчик, привстаю на стременах...
Я смотрю на отца из того грядущего, что зарождалось там, в тех степях, в тех боях. Смотрю из нашего времени и знаю об отце все, всю его судьбу, которой он не ведал тогда, когда лежал на рыжем бугре среди своих побратимов.
Потом был выстрел...
Но это — потом. А пока вот лежит он, отдыхает, ест черешню. Рядом с отцом, положив ему на колени перевязанную голову, лежит его друг, с которым он, может быть, бежал из-под расстрела. Правда, я не могу точно сказать, который его друг. Может быть, друг-то вон тот, что разулся и лежит на животе, шевелит сопревшими пальцами ног. А может, вон тот, что в картузе со сломанным козырьком приподнялся на локтях и глядит на меня оттуда, из того времени, пристально всматривается, с любопытством и даже с каким-то боязливым вопросом. Что он хочет увидеть? Меня? Нас? Как, наверное, хотелось им увидеть наше время! Узнать, какие мы тут. Кто мы?
Лежат парни, кто в кителе с убитого белогвардейского офицера, кто в пропотевшей и выгоревшей гимнастерке, а кто и просто в крестьянской холщовой рубахе с выступившей солью на спине. Сапоги старые, пыльные, давно не мазанные, а подошва хорошая — потому как все на коне да на коне, все в седле да в седле. Шоркались только голенища —протирались до дыр о лошадиные бока, раздирая их в кровь. Истончались на горячем коне и галифе в промежье. У отца они протирались и потом, в мирной жизни, когда мотался он на коне по району, создавая колхозы.
Вот так же, раскинув длинные ноги, лежал он в редкие минуты отдыха на покосе, заслонив рукой глаза от солнца, смотрел в синее высокое алтайское небо, наблюдал за коршуном, что плавно кружил над степью. Задумчивым было в такие минуты его лицо. Может, вспоминал, какими дорогами прошел, друзей своих, а может, думал о будущем, пытался разгадать судьбу свою, узнать, что будет потом.
Потом был выстрел... Тот выстрел, что звучит в моем сознании столько лет, не уходит из моего слуха, — тот короткий щелчок нагана, плотный круглый звук, что показался мне тогда громовым. Неужели это было? Что это было? Сон? Явь? Были ли те сумерки, когда к нам зашел Картузин?
В доме все было готово к отъезду: связаны узлы, набиты чемоданы, зашита в мешковину швейная машинка — гордость и постоянная забота матери. Обнаженные, известью беленные стены нашей горницы сиротливо проступали в тусклом свете настольной лампы. На стенах видны были светлые пятна от убранных портретов Ворошилова на коне и Сталина с девочкой Мамлакат на руках. Гулко тикали еще не снятые со стены часы-ходики. Пахло пылью и сухой золой из нетопленой печки. Занавески мать уже убрала, и окна зияли черными провалами.
Мы сидели на табуретках в кухне и ужинали на голом столе.
Приземистый, крепко сбитый Картузин был, как всегда, в гимнастерке, туго перетянутой широким командирским ремнем, на пряжке которого четко выделялась большая медная звезда.
— Собрались? — он окинул взглядом наши узлы.
— Собрались, — прожевывая перья зеленого лука, кивнул отец. — Садись, чарку налью.
— Благодарствую, — глухо ответил Картузин и настороженно и зорко всмотрелся в незанавешенное окно, будто остерегаясь чего-то, словно кто мог недобро подглядывать за ним с улицы. — Мне тебя на пару минут. Выйдем.
— Говори тут, — улыбнулся отец, с легким удивлением глядя на пасмурное лицо начальника ГПУ.
— Дело есть, — хмуро отвел глаза Картузин. — Выйдем, покурим.
Отец молча отложил кусок хлеба и поднялся из-за стола. По пути подтянул гирьку ходиков, и часы затикали громче. Мать проводила мужчин тревожным взглядом.
В тот день к нам многие приходили попрощаться. Мы уезжали в Новосибирск, отца повысили по работе, брали в аппарат крайкома Запсибкрая, и мы покидали село, где он проработал немало лет и где прошло все мое детство.
К отцу и матери приходили прощаться, а я сам обежал всех своих дружков и тоже подосвиданькался, не ведая еще, что попаду в родное село только через два десятилетия.
Быстренько управившись с ужином, я выскочил во двор, в теплые сумерки, и возле нашего сарая увидел два цигарочных огонька. Отец и Картузин курили.
— Завтра и поеду, чего ты, — донесся голос отца.
— Езжай сегодня.
— Чо ты меня гонишь на ночь глядючи? — тихо засмеялся отец, но в смехе не было веселья, наоборот, слышалась тревога.
Эта тревога передалась и мне. Я замер, когда Картузин схватил отца за пуговицу гимнастерки и жаркий шепот донесся до меня:
— Поезжай сейчас! И я тебя не видел, и ты меня тоже. Понял? Завтра будет поздно!—Он на миг запнулся и что-то сказал смятой скороговоркой. Даже в сумерках было видно, как побелело лицо отца.
— Ты чо-о! — свистящим шепотом выдохнул он. — Белены объелся! Ты-ы — меня-а!
Они вместе воевали в гражданскую. Отец спас Картузину жизнь. Кинул его, раненого, поперек седла и ускакал от погони. Потом, через много лет, судьба опять свела их, и они вместе создавали колхозы на Алтае. В одной упряжке тянули. Отец за коренника, Картузин за пристяжную. Крепко дружили, в застолье гуляли вместе. Картузин любил петь. Высоко брал его тенор, уходил в высь поднебесную, отцовский бас подпирал высокий голос друга, не давал ему упасть, и я завороженно слушал, как «они ехали шагом в ночной тишине по широкой украинской степи...». Картузин повлажневшими глазами любовно глядел на побратима, и оба они были где-то там, далеко, в своей молодости, в конных атаках... Как я завидовал им, глядя на их слегка хмельные и грустно-счастливые лица!
Теперь отец стоял каланчой и ошеломленно смотрел сверху на коренастого друга, а тот все озирался по сторонам.
— Час тебе сроку, Гордей, — сдавленным голосом выдавил Картузин. — Мне надо идти. Прощай, Гордей!
Он рывком обнял отца, но тот с силой оттолкнул его и зло прошипел:
— Иди ты!..
Картузин глухо обронил:
— Не поминай лихом. Час тебе сроку! Час!
Спотыкающимся шагом он пересек наш двор. Тягуче печально скрипнула калитка.
Отец стоял будто вкопанный.
Сердце у меня билось, как у пойманного воробья, я чувствовал, что большая беда надвинулась на нас... .
Потом наша телега тарахтела по пустынным улицам, и мне казалось, что этот грохот разбудит село и тогда услышат и наладят погоню. Но никто нам не попался навстречу, никто не остановил. Мертво было в селе, ни гармошки не слыхать, ни девичьих частушек, даже собаки не брехали.
На увале за околицей отец приостановил коня, соскочил с телеги, нагруженной скарбом — узлами, чемоданами, мешками, корзинами, — и стоял несколько минут, вглядываясь и вслушиваясь в ночь. Мать приглушенно всхлипывала и что-то шептала, а у меня гулко и пусто стучало в груди. Я со страхом глядел на затихшее родное село, придавленно лежащее внизу, под увалом. Ни огонька, ни звука.
Та лунная июньская ночь запомнилась мне на всю жизнь. Было тепло, но меня бил озноб, так колотил, что я чакал зубами, и мать укрывала меня какой-то дерюжкой, успокаивала и шептала: «Опять бредит. Господи! И когда это кончится?»
Мы ехали знакомыми местами, тут все было избегано моими ногами, но на этот раз места казались чужими и таили что-то жуткое. Здесь, на этой дороге, четыре года назад стреляли в отца из кулацкого обреза, когда он в сумерках возвращался из поездки по району. И мне казалось, что вот из того березника выйдут люди и преградят нам дорогу...
На переправе через Катунь отец долго уговаривал паромщика перевезти нас на другой берег, а тот упрямился и все ссылался на «приказ из раёну», по которому выходило, что переправа должна работать только с рассвета и до сумерек, ночью же — ни-ни! Отец все же уломал паромщика, и мы въехали на гулкий широкий паром и поплыли через быструю, льдисто взблескивающую Катунь. Волны зло толкали паром, визгливо и громко звенела цепь по канату, натянутому между берегами, и я вздрагивал, со страхом глядя на холодные, будто металлические волны.
Бородатый и тощий паромщик в нахлобученном на самые глаза картузе стоял у огромного весла, направляя ход парома, и все взглядывал на отца, и наконец спросил:
— Вы, случаем, не секлетарь будете?
— Был, — сухо ответил отец, не спуская глаз с темного удаляющегося берега.
— А куды так поспешаете?
— Ты бы поменьше вопросов задавал, отец.
Паромщик замолчал.
На другом берегу, когда отец расплатился с ним и понукнул лошадь, паромщик, сдернув картуз, вдруг поклонился нам вслед и приглушенно крикнул:
— Спаси Христос! Я ночевать-то на этим берегу стану!
— Спасибо, батя! — обернулся к нему отец и огрел лошадь бичом.
А я все оглядывался и оглядывался и видел, как паромщик осенил нас крестным знамением и за его черной длинной фигурой студено блестела высветленная лунным светом Катунь.
И только потом, во взрослой жизни, я понял, почему паромщик остался ночевать на этом берегу. Я его так ясно представляю, будто бы видел не в бреду. Долгими днями того лета лежал я в постели в затемненной комнате, то проваливаясь в забытье, в жар, то тараща глаза в беленный известью потолок, и не мог понять, где я и что со мной. С улицы доносились голоса моих дружков, конский топот, ржание, а мне все чудилась какая-то погоня, и страх не отпускал сердце.
...К рассвету мы были в городе.
Город ошеломил меня, глаза разбегались — столько было всего нового, неизвестного, поразительного, начиная с больших каменных домов. Ночные страхи позабылись, и я, разинув рот, глазел по сторонам.
Я думал, что сразу поедем на вокзал, но мы заехали к какому-то хромому мужику, как оказалось, старому знакомому отца еще по гражданской войне, жившему теперь на самой окраине города. У него и провели весь день. Отец — на нем не было лица — хмуро и много курил. Я слышал, как его товарищ сказал, когда отвел нас в присевшую на один бок баньку на берегу быстрой и светлой Бии: «Тут побудьте. А билеты я куплю на станции». — «Я же жизнь ему спас! -— со стоном произнес отец. — Побратимы были». — «Дак и он тебе спасает, Гордей», — с тихой укоризной выдохнул хромой. Отец заматерился вполголоса.
На вокзале, уже к вечеру тревожно проведенного пасмурного дня, я вдруг в шумной толпе пассажиров увидел Картузина. Сердце у меня оборвалось. Я вцепился в рукав отцовской гимнастерки.
— Ты чего? — спросил он, и у него стала отливать кровь от лица и явственно проступили темные оспины — он тоже увидел Картузина. А тот, заметив нас, испуганно зыркнул глазами по сторонам.
В хвосте поезда, в стороне от гомонящей вокзальной толпы, находился товарный вагон. И если возле других вагонов была толчея, крик, брань, народ пихался, лез на ступеньки — каждый норовил забраться первым, то около хвостового — безлюдье и тишина.
Картузин резко повернул в нашу сторону, продираясь сквозь толпу спешащих на поезд баб, стариков, детей, протиснулся между узлами, мешками, корзинами и, проходя мимо и не повернув головы, яростно, со стоном прошипел отцу:
— Да сгинь ты с глаз! Я ж тут не один!
Меня поразили его тусклые отрешенные глаза на восковом, будто неживом лице.
Отец больно схватил меня за плечо и поволок за угол вокзального здания. Он втащил меня в уборную и там, обессиленно прислонившись спиной к исписанной бранными словами дощатой стенке, запаленно, как после погони, хватал широко раскрытым ртом вонючий воздух. По белому, будто известью вымазанному лицу его катился крупный пот, капал на гимнастерку, и на груди быстро мокрело темное пятно.
В уборную входили и выходили мужики с котомками за плечами, с узлами, делали свое дело и с недоумением глядели на отца, а он, не отлипая спиной от досок, говорил мне громким, торопливым и незнакомым голосом:
— Ну чо ты! Давай! А то упрудишься в поезде.
А я не хотел. А он все заставлял меня и криво улыбался на взгляды мужиков. Я никогда не видел его таким потерянным, таким испуганным, и у меня от жалости и любви к нему подкатил к горлу комок. А он уже кричал на меня зло:
— Ну чо ты! Давай!
А я не мог. Я понимал, что надо отвлечь внимание мужиков от него, но не мог, и все тут. И готов был разреветься.
Когда уборная на миг опустела, отец торопливо прошептал:
— Выгляни! Нету его?
Я выглянул. Картузина не было видно.
Отец вышел из уборной, схоронился за высоким кустарником в привокзальном сквере и вытирал платком пот с лица, с шеи, а пот все тек и тек, и такой обильный, что ворот гимнастерки и грудь были хоть выжми.
Отец жалко улыбался:
— Чо это я! Прям потерял себя. Куда он меня загнал! — И отводил глаза в сторону.
Только потом, во взрослой жизни, в сотый раз вспоминая этот сон или кошмар воспаленного мозга больного мальчика, я понял до конца смысл его слов: «Куда он меня загнал!» Отец не о Картузине говорил, он говорил об одуряющем страхе, которому поддался, он, сотни раз ходивший в конные атаки, — и не мог себе простить.
Тут и нашла нас мать. Испуганно и молча глядела на отца, а он криво усмехался, качал головой и с удивленной досадой, с горечью и презрением к себе повторял:
— Прям сварило меня. Никогда такого не бывало.
Мы уехали другим поездом.
Потом я спрашивал у матери: так ли это было? И было ли это? Или меня преследует кошмар, поразивший мое сознание в детстве? Мать ответила: «Тебя преследует кошмар».
Через много лет, уже после войны, после многих-многих событий и когда не было уже отца, я попал в свое село и только тогда узнал, что Картузин застрелился в степи, возвращаясь из Бийска домой. Меня потрясло это известие. Но имеет ли оно какую связь с моим сном? У односельчан я допытывался: почему застрелился Картузин и когда? Отвечали: «В то лето, как вы уехали». А почему — никто не смог ответить.
Каждый раз теперь, приезжая на родину, я всматриваюсь в степь, в редкие березовые колки и стараюсь угадать: где, на каком месте застрелился ты, Картузин? С какими думами ты встретил свой смертный час? Какая тяжесть давила сердце? Здесь, в глухой степи, ты был один, никто не видел твоих страданий...
Картузин встает в моей памяти крепко сбитым, приземистым, по-кавалерийски кривоногим, умевшим пружинисто взвиться в седло и горделиво крикнуть, обнажая ровные зубы: «Я еще могу, Гордей, могу! А ты?» И когда отец тоже птицей взлетал на коня, Картузин досадливо крякал: «Журавль длинноногий! Тебе и прыгать-то не надо. Занес ногу — и все». Это они на райкомовской конюшне вспоминали свою кавалерийскую молодость.
Когда теперь я думаю об этом, мне вспоминаются строчки:
Жили, воевали, голодали,
Умирали врозь, по одному...
Почему я все время с ними? Рядом с отцом. Может быть, потому, что реальность — не только то, что происходит с нами сейчас, но и то, что было когда-то. Без прошлого мы не можем жить в настоящем. Нельзя отбросить, забыть, что...
В дверь раздается громкий стук, я вздрагиваю и просыпаюсь. (Я опять спал! И снова все тот же сон! Странно, почему я вижу один и тот же сон?)
В каюту, не дожидаясь разрешения, входит Дворцов и говорит:
— Вашу пленку принес. Пропащая она. Передержка. Он показывает черную пленку, которую я давал ему проявить. Я поражен: неужели ни одного снимка не получилось?
— Ни одного, — со снисходительной усмешкой уточняет он.
Я уже заметил, что Дворцов ко всем относится с иронической снисходительностью человека, умудренного опытом.
— Могу вам дать, если нужно. Я тоже снимал отход.
Я обрадован. Снимки нужны, у меня задумано отснять рейс «от гудка до гудка», как говорят моряки, — от отхода до прихода в порт.
— Знаете, что в Перу не пойдем?
— Нет.
— Так вот знайте, — опять усмехается он и сознается:— Если б знал на берегу, меня бы на эту «Катунь» и арканом не затащили бы.
На берегу, в отделе кадров, действительно прошел слух, что «Катунь» могут направить в Перу, а это предполагало интересное плавание через Атлантику, через Панамский канал и далее вдоль Южной Америки по Тихому океану, знакомство с далекой страной. Я не очень верил этому слуху, потому что подтверждения от капитана Носача не получал. Но все же! А вдруг! И теперь вот Дворцов, явно расстроенный, сообщил, что всё — южноамериканской страны нам не видать.
— Думал — в Перу, — продолжает Дворцов, — потому и пошел посудомойкой. Сказали, нет мест, посудомойка только нужна. Согласился. Мне не привыкать. Я в детдоме вырос, всякую работу знаю, не белоручка, как некоторые, что с папой и мамой живут.
Он уже сидит на диванчике и рассматривает мои бумаги, разложенные на столе.
— Пишете?
Я киваю.
— Обо всем писать будете? Или только о капитане?
Я говорю, что обо всем: и о рейсе, и о капитане.
— Роман, повесть, очерк?
Пожимаю плечами, не знаю, мол, что получится.
— Ребята говорят: посадили нам на шею дармоеда, будем в рейсе за него вкалывать.
— Почему «посадили»? — ошарашенно переспрашиваю я. Вот уж никак не ожидал такой реакции матросов.
— Потому что на судне нет лишних людей, каждый выполняет свою работу. — И опять снисходительно усмехается, видимо, оттого, что ему приходится объяснять такие прописные истины. — В море на дядю никто не работает, в море каждый работает на себя. И заработок делят по паям.
Я пытаюсь объясниться, что, мол, выполняю работу как любой матрос, стою на руле.
— На руле стоять — семечки, —не дает мне пощады Дворцов. — Вот на промысел придем: шкерка, разгрузка, рыбцех — восемь часиков через восемь, трал выбирать. Вот работа рыбака.
— Так не пришли еще на промысел, — пытаюсь я защититься. — Придем — тогда и говорить будем.
— Тогда говорить поздно, тогда работать надо, — жестко обрывает Дворцов. — Ну, отдыхайте.
Уходит.
У меня неприятный осадок на душе. Что же это такое! Еще и на промысел не пришли, а меня уже в дармоеды зачислили!
Не знаю я еще, не ведаю, что через три года раздастся в квартире телефонный звонок и напористый бесцеремонный голос спросит: «Написали книгу?»
«Какую?» — не пойму я сразу. «О рейсе на «Катуни». «Нет еще. А кто это спрашивает?» «Дворцов. Вы же обещали: через три года будет готова». «Говорил, — соглашусь я, — но не написал еще». «Чем же вы занимаетесь?» — с начальственной раздраженностью спросит Дворцов. И я не найдусь, что ответить. Сошлюсь на болезнь, которая действительно обострится после моря. Да и просто другие дела отвлекут от книги. И окажется, что за три года после рейса на «Катуни» Дворцов вырос до помощника рыбмастера, а я вот...
Нет, никак не ожидал, что для команды я — дармоед! Гоню от себя эту мысль. Бог с ними — мало ли кто что скажет! «На каждый роток не накинешь платок».
Вглядываюсь в иллюминатор. Мутно-зеленое бескрайнее море тоскливо. Горизонт в сизой дымке. Прямо под иллюминатором шипит разрезаемая «Катунью» волна.
Пойти в столовую, что ли, кино посмотреть? Там что-нибудь крутят, какую-нибудь комедию. Матросы, свободные от вахт на переходе в район промысла, бьются в «козла», смотрят кино, читают книги. Многие еще палец о палец не ударили, а я вот дармоедом оказался. Ну испортил мне настроение Дворцов! А я-то думал, что все неприятности остались на берегу.
Взгляд мой опять упал на картинку из «Огонька», на того буденновца в картузе со сломанным козырьком, что приподнялся на локтях и всматривается в меня, оттуда, издалека, будто хочет узнать: как мы тут?
— Вот так-то! — вслух говорю ему. — А ты думал как?
Иду смотреть комедию.
Еще за сутки до прихода в район промысла радио не замолкало, и все в рубке прислушивались к переговорам наших судов. Из разговоров капитанов в эфире ясно — обстановка на промысле не радужная. Рыбы мало, ее надо искать, за ней надо гоняться. И теперь все зависит от капитана, от его умения, опыта, знаний.
Носач не отходил от рации, внимательно вслушиваясь в доклады капитанов траулеров начальнику промысла. Стоял, хмуро курил сигарету за сигаретой.
В Ла-Манше мы впервые услышали:
— Говорят, «Катунь» идет.
— Идет, —ответил неторопливый, приглушенный расстоянием голос начальника промысла.
— Где она?
— В Ла-Манше. Завтра будет здесь.
— Писем нам не везут?
— Везем, — сказал Носач в трубку. — На «Изумруд» и «Волопас».
— О-о, Арсентий Иванович! — воскликнул кто-то радостно в эфире. — Подал голосочек. С прибытием!
— Еще ночь до прибытия, — ответил Носач.
— А чего молчишь? —спросил начальник промысла. — Подслушиваешь?
— Вникаю.
— Вникай. Обстановка тяжелая. Все в пролове, — недовольно сообщил начальник промысла.
— Понял уже.
— Куда пойдешь?
— Думаю, на южный свал. Там места знакомые.
— Ну давай. Моих видел?
— Видел. — Вокруг глаз Носача сбежались морщинки. — И внука твоего видел.
— Ну и как он там?
— Горластый, в тебя, — усмехнулся Арсентий Иванович.
— Ну уж! Что я, горластый, что ли! — усомнился начальник промысла.
— Иной раз раскричишься — уши затыкай, — подал голос какой-то капитан.
— На вас не кричать, быстро на шею сядете, — парировал начальник промысла.
Сразу заговорило несколько голосов;
— Поздравляем, Алексей Алексеевич!
— Нашего полку прибыло!
— Обмыть бы це дило!
Посыпались поздравления капитанов, начальник промысла едва успевал отвечать.
— Что еще нового? — спросил он,
— Еще — начальник базы новый, — ответил Носач,
— Знаем. Сводки слушаем.
— Ну и как он там? — допытывался кто-то.
— Поживем — увидим, — усмехнулся Носач.
— Новая метла, — высказал мнение какой-то капитан.
— Да нет, пока не заметно, — ответил Арсентий Иванович.
— Главное, чтоб с базами решили. А то заловимся и ждем разгрузку по десять суток, —недовольно проворчал кто-то.
— Кто заловится, а кто и пустой бегает, — ответил начальник промысла.
— Фриц Фрицевич болтун, — заявил кто-то. — Он любого заговорить может.
— Бросьте бочку катить, — вступился какой-то капитан за нового начальника базы. — Мужик он дельный. Слов на ветер не кидает.
— Обстоятельства заставят — будет и кидать, — не унимался все тот же.
— Это как вы о новом начальстве отзываетесь! — вмешался кто-то нарочито суровым голосом. — Не боитесь, что передадут?
Капитаны примолкли, будто и впрямь убоялись. Потом кто-то со смехом сказал:
— Меньше сээртэшки не дадут, дальше моря не пошлют. Чего нам бояться!
— Ну, ладно, поговорили — и за дело, — прекратил разговоры начальник промысла. — Ты как там — идешь или закинул?
— Включил фишлупу — пусто, — ответил Носач.
— А-а. Ну до встречи!
— До встречи!
Мы действительно включили фишлупу в Ла-Манше, но самописец рисовал только «муру» сверху — всяких рачков, планктон. Капитан долго стоял над фишлупой, всматривался в экран. Велел приготовить трал к отдаче, и трал уже был растянут по палубе: вокруг него суетились старший тралмастер Соловьев и бригада добытчиков. Сделав свое дело, они глядели на рубку, ждали команды. А капитан все всматривался, что «рисует» самописец на бумаге, и курил сигарету за сигаретой. Потом приказал вахтенному штурману:
— Полный вперед!
И пошел вниз смотреть кино.
Утром в сизой дымке мы прибыли в район промысла. Я заступил на вахту. На горизонте маячили суда, насчитал их восемнадцать. Они ходили друг другу навстречу.
— Пашут! — кивает на них Ованес Азарян. Он с удовольствием смотрит на траулеры.
— Мешают друг другу.
— Что вы! — восклицает Ованес. — Здесь — простор. Вот на Жоркиной банке—толкучка, как в воскресенье на барахолке. И поляки, и немцы, и норвежцы — вся Европа! Ну и мы, конечно: мурманчане, черноморцы, эстонцы, латыши. Кого только нет! Вот где толкучка! А тут — простор.
Из туманной сизой мглы медленно, как на переводных картинках, возникают новые суда, все яснее, яснее, все ближе, ближе. И я уже понимаю, что их больше восемнадцати, а Ованес утверждает, что тут — простор. Можно представить, что бывает, когда собирается не одна сотня судов всех стран на одном пятачке.
— Здравствуйте, товарищи капитаны! — раздается по радио. — Начинаем промысловый совет. Прошу всех приготовиться к докладам. Порядок прежний.
Это начальник промысла Алексей Алексеевич Иванов проводит свое утреннее совещание по радио. Каждый день ровно в восемь ноль-ноль начинается совет капитанов. Над океаном звучат голоса.
— Здравствуй, Алексей Алексеевич! Здравствуйте, товарищи капитаны! Говорит «Волопас». За ночь выловили шесть тонн. Сейчас идем с тралом. Показателей почти нет. Процеживаем воду. Все.
— Доброе утро, Алексей Алексеевич! Здравствуйте, товарищи капитаны! — рокочет голос следующего капитана. — Говорит «Сапфир». За ночь отдавали два трала, общий вылов двадцать три тонны. Первый трал — десять, второй — тринадцать. В основном — ставрида, небольшой прилов скумбрии. Готовимся к отдаче трала. Кончаются продукты, Алексей Алексеевич. Прошу это учесть. Все.
Все, кто у нас в рубке, внимательно слушают совет капитанов. Желающих послушать много. В рубке не только вахта штурмана Гены, но и те, кто на вахте не занят. Всем интересно узнать, как идут дела на промысле.
К концу совета картина ясна. Все в пролове. Повезло еще «Сапфиру». Кто-то из капитанов спрашивает начальника промысла: где же поисковое судно, которое должно давать прогноз рыбы для траулеров? Почему от него нет никаких известий? Кто-то с иронией говорит, что с тех пор, как поисковым судам установили план по вылову, они не ищут рыбу для флота, а занимаются выполнением своего плана, потому как за невыполнение плана нагорит, а если рыбу для флота не найдут, то они просто сошлются на ее отсутствие, и все.
Кто-то докладывает, что уже заполнил все емкости и ждет базу, и что пропадают промысловые дни, и когда наконец она, база, придет. Начальник промысла отвечает, что рефрижератор «Финский залив» должен подойти через двое суток, а пока придется подождать.
Кто-то просит топливо, кому-то нужны продукты и питьевая вода, кто-то жалуется на рижан (здесь два их судна), что, мол, ловят молчком, к себе не зовут, значит, наткнулись на рыбу. Начальник промысла отвечает, что раньше такого за рижанами не замечалось.
— И сейчас тоже, — раздается в эфире. — Не зовем, потому что стол не богат, угощать нечем.
— А как «Катунь»? — спрашивает в конце совещания начальник промысла. — «Катунь» нас слышит?
— Готовимся отдать трал, — сообщает Носач.
— Ну с богом, может, вам повезет, — говорит Алексей Алексеевич.
— На бога надейся, да сам не плошай, — усмехается Носач.
На палубе у нас все готово. Растянут во всю длину трал, похожий на огромную авоську; подвешены кухтыли — пустотелые пластмассовые шары для плавучести трала; прицеплены бобинцы — металлические катушки для тяжести и для защиты нижней подборы трала, когда он идет по грунту. Спешно кончают прикреплять кухтыли к «богородице» — доске-щиту, которая находится над тралом и пугает рыбу, тем самым загоняя ее в зев океанской авоськи.
Старший тралмастер действительно оказался золотым работником. Да еще, чувствуя свою провинность, старается вовсю — ночи не спал, готовил тралы к работе. Его так и не ссадил капитан на первое попавшееся судно, возвращающееся в порт, хотя и грозил. А попадалось нам их предостаточно.
Соловьев невысок, щупл, шустр, с соломенными короткими волосами. И эта мальчишечья стрижка еще больше делает его похожим на деревенского парнишку, который любит свое хозяйство, ходит по двору и то поднимет упавшую дугу, то грабли на место поставит, то клок сена приберет. Так и Соловьев — все время хлопочет возле трала. А глаза его на задубелом от морских ветров лице грустные и больные. Он смущается, когда смотришь на него.
Бригадир добытчиков Зайкин, здоровый парень с жесткими светлыми глазами, тот самый, у которого был день рождения три дня назад, поднимает руку и смотрит на рубку. Мол, все готово.
Капитан подносит микрофон к губам и хрипло отдает команду:
— Пошел!
Лебедчик передвигает черные рукоятки на пульте, и трал, дрогнув, ползет по палубе, по слипу и постепенно исчезает в океане.
Что поймаем? Показаний на фишлупе почти нет. Так кое-где «бляшки» — небольшие скопления рыб. Самописец чертит на бумаге жирную неровную линию грунта да верхнюю границу моря, а между этими двумя линиями пустота. Капитан, не отрываясь и не переставая курить, смотрит на светящийся экран фишлупы.
Я стою на руле, держу курс. Утреннее марево уже рассеялось, океан чист, зелен, пологая крупная волна бьет в форштевень. «Катунь» то задерет нос, то нырнет, и волна, разрезанная пополам, взлетит брызгами, слышен мощный удар по корпусу судна. «Катунь» вздрагивает, рыскает, я выравниваю ее. Брызги водопадом бьют на палубу. Стекла рубки в каплях. Если не смотреть на нос судна, а только вдаль, кажется, что горизонт то взлетает, то ухает вниз.
— Лево три, — приказывает капитан.
— Есть лево три! — подворачиваю руль на три градуса левее.
— Так держать.
— Есть так держать!
— Вправо не ходи.
— Есть вправо не ходить!
Волна изменила направление и теперь бьет в левую скулу траулера. Я все время подворачиваю штурвал влево, стараясь удержать судно на заданном курсе. Не дай бог сейчас сбиться — проскочим мимо того косячка, что нашел все же капитан! От постоянного напряжения опять заныли плечи. Ноги уже давно горят — значит, опухли. Черт с ними! Главное — удержать на курсе траулер.
А на горизонте — куда ни посмотри! — видны рыболовецкие суда. Все выплывают и выплывают из синей размытой дали. Я их насчитываю двадцать девять. Встречными курсами процеживают они океан своими авоськами-тралами. Сколько раз надо протралить мутно-зеленую толщу воды, чтобы ухватить несколько тонн рыбы!
— Сейчас что! — вдруг говорит Носач, будто отгадав мои мысли. — Сейчас смотри себе в фишлупу, как в телевизор, и лови, все видать: где косяк, где трал. А раньше всех этих приборов не было, ведро на шкертике за борт бросали, чтобы определить градиент. — Поймав мой недоумевающий взгляд, поясняет: — Разницу температуры воды. На этой разнице рыба и гуляет. Пока на вахте стоишь, плечо отмотаешь этим ведром. Да еще утопишь, не дай бог! Боцман три шкуры спустит. Техника на грани фантастики! И все вручную. Сеть выметать — вручную, выбрать — вручную, трясти ее с рыбой — опять вручную. Натрясутся рыбачки — до каюты дойти сил нету, в коридоре повалятся и спят мокрые. Хоть тони — не проснутся.
Арсентий Иванович прикуривает сигарету от окурка.
— Сейчас совсем другое дело. Возьми еще левее. Пять.
— Есть лево пять!
— Да-а, — хмуро тянет капитан, не отрывая взгляда от фишлупы. — Чисто, как футбольное поле.
— Авось повезет, — вставляет слово штурман Гена. Он все время возле капитана, сейчас его вахта и моя. (Капитан сегодня перевел меня с вахты второго штурмана на вахту третьего. «По всем вахтам пройдешь, по всем рабочим местам. Это тебе только на пользу». Ну что ж, по всем — так по всем.)
— На авось раньше ловили, — недовольно отвечает Носач.
— Рыбы видимо-невидимо, а больше невидимо, — произносит Фомич свою любимую поговорку. Он подходит к капитану. В руках радиограмма, только что полученная с берега. — Раньше рыбы было навалом, успевай закидывай.
Фомич с сожалением вздыхает по ушедшим временам.
— Вот именно, — подтверждает капитан. — Только дурак мог не поймать. Что у тебя?
Фомич подает радиограмму, Носач хмуро читает, хмыкает:
— На экспорт приказывают ловить, а я вообще никакой не вижу еще. Хорошо им там приказы отдавать.
— На экспорт — выгодно, — шепчет мне штурман Гена. — На экспорт расценки выше. Замолотим.
— Не говори гоп — обрывает его капитан. Как ни тихо говорил штурман Гена, капитан его услышал.
— Да я так... вообще, — оправдывается штурман Гена и смолкает. Но сдержать радость он не в силах и подмигивает мне. Красивое лицо его светлеет, становится еще красивее, даже одухотвореннее, что ли.
А Носач явно не в духе. Лицо его осунулось, под глазами сине, еще резче прорубились морщины на лбу, еще плотнее сжаты твердые губы, еще больше ссутулились плечи. Ему приходится тяжелее всех, как и всякому капитану. Все на нем — и слава и позор. Он за все в ответе, даже за то, что нет в океане рыбы. Для Арсентия Ивановича этот рейс особо тяжел. Он впервые вышел на промысел в звании Героя Социалистического Труда, надо его оправдать. Не победителем он не может вернуться в порт, не имеет права. А победу надо ковать с первого трала.
Уже три часа капитан всматривается в светящийся экран, и лицо его остается хмурым. Курит сигарету за сигаретой. Он недоволен — рыбы мало. Не то, что было когда-то.
А я мысленно представляю, как толща воды перегорожена сетью, как, разинув огромную пасть, надвигается на косяк трал, как шарахается рыба от черной тени «богородицы» и попадает в трал. Нет ей спасения, со всех сторон теснят ее — вон сколько судов вокруг! В век НТР куда уж рыбе тягаться с человеком! Вопрос только в том — в чей трал она угадает. И каждый капитан, конечно, хочет, чтоб в его.
Скоро конец моей вахты. Ноги гудят, плечи ломит. Странно, вроде бы никакой физической нагрузки на руле, но от постоянного напряжения, от постоянной готовности выполнить приказ капитана, от неусыпного наблюдения за стрелкой компаса — усталость как на покосе.
— Ну, все! — решительно произносит Носач. — Поднимаем трал.
Он идет от фишлупы к заднему большому окну рубки, где уже приготовился лебедчик Володя Днепровский, белокурый, улыбчивый и веселый парень, бывший ракетчик.
— Давай! — кивает ему капитан.
— Есть ручки на ручки!—лихо отвечает Володя и крепко кладет ладони на черные рукоятки управления лебедками.
— На палубе! — гремит голос капитана. — Подъем трала!
Бригада добытчиков бегом становится по своим местам, а шлюпочную палубу усеивает люд, свободный от вахт. Все, кто не спит, все, кто не занят, все здесь. Первый трал! С него начинается промысел. Есть примета — будет полный, значит, рейс выпадет удачный, если нет— пиши пропало. Рыбаки слегка суеверны. Потому и нет равнодушных к первому тралу.
Вздрагивают натянутые ваера — толстые тросы, наматываемые на барабаны лебедок, гудят, тяжело идут. Бывалые рыбаки с радостью прислушиваются к ним. Тоже примета: загудели — есть рыбка!
За кормой невесть откуда взялась стая чаек. Тоже хороший признак. Кто-кто, а чайки рыбу чуют. Они вперед нас видят трал. Кричат, кружат над водой. Базар! Среди чаек носятся олуши. Чем-то они напоминают в полете «Ту-154», а ныряют в воду как ракеты. Сложат крылья — блюм! —и скрылись в зеленых волнах. Удар точен и неотвратим. Через несколько секунд выныривают из воды с рыбой в клюве. Порою вдвоем вцепятся в одну и рвут друг у друга, шлепают по воде крыльями. Проглотив добычу, орут, вертят головой. Взлетают тяжело, набирая разгон по воде. А потом одна за одной, сделав заход, снова пикируют на трал.
Моряки на шлюпочной палубе встречают олушей восторгом: есть рыбка в трале! Лица рыбаков сияют, они похохатывают, крепко припечатывая ладонями друг друга по спине. Кажется, есть, кажется, заловили! Но все же и тревога на лицах. Черт его знает, трала еще не видно! А чайки и последнюю рыбешку могут повыдергать из ячеек.
Штурман Гена извелся. Не может отлипнуть от бинокля, воду хочет пронзить взглядом. У него даже голос вздрагивает.
— Есть или нет? А? — обращается он неизвестно к кому. — Хоть бы было! А?
— Не суетись!—хрипловато бросает ему капитан. Он единственный на траулере сохраняет спокойствие.
А уж кому, как не ему, волноваться! Ведь именно он гонялся за косяком. И сейчас будет обнародован результат. И от этого или упадет, или еще выше поднимется авторитет капитана.
— Хоть бы было, — стоном стонет штурман Гена.
— Ступай на свое место! — сердито приказывает ему капитан. — Твое дело — на нос смотреть, а не на корму.
Штурман Гена бежит к пульту управления.
— Как тут? — спрашивает он меня, торопливо окидывая взглядом горизонт. Убедившись, что все нормально, что никто и ничто не грозит нам, поворачивается спиной к носу траулера и опять прилипает к биноклю, уставив его на корму.
— Я выключу тебе этот телевизор! — грозит ему Носач. — Смотри вперед, а не назад.
Штурман Гена поскуливает, оглядывает опять горизонт.
— Чего тут смотреть, чего тут смотреть! — шепчет он мне.
Действительно, какой тут — «смотри вперед!». Голова сама поворачивается назад. Я тоже то на горизонт посмотрю, то на компас, то оглядываюсь, втихаря конечно.
И вот из глубины, растолкав волны, как подводная лодка, неожиданно легко всплывает долгожданный трал. Толпа матросов облегченно и восторженно ахает!
Есть! Есть рыба!
За кормой неуклюже распарывает волны туго набитый длинный трал. Перехваченный поясами, он похож на гигантскую зеленую жирную гусеницу, внезапно показавшую спину. Даже страшновато смотреть. Теперь видно, что трал тяжел, хотя всплыл легко. Позднее я узнал, что чем больше заловлено в трал, тем легче он всплывает: рыб распирают их собственные воздушные пузыри. Зеленое тело трала во всю длину опоясано желтыми кухтылями, будто гигантской ниткой крупных бус.
Все ближе подтаскивают к корме трал, все громче орут чайки, все нервнее и стремительнее пикируют олуши. Штурман Гена что-то хочет сказать, но издает горлом только придавленный писк. Взглянув на него, капитан даже меняет гнев на милость, усмехается и идет из рубки.
— Тонн двадцать! — наконец преодолев спазму, почти выкрикивает вслед Носачу штурман Гена и опять захлебывается от восторга.
— Четырнадцать, — бросает ему капитан и сбегает по трапу.
Как только трал оказался на палубе и его длинное, туго набитое серебристой рыбой туловище тяжело разлеглось, заняв почти все место, радио наше заработало. Сейчас на нас со всех судов направлены бинокли.
— «Катунь» — «Бриллианту». Сколько подняли? Прием.
— «Катунь», «Катунь», ответьте «Мамину-Сибиряку». Сколько тонн? Прием.
— «Катунь», сколько заловили? Прием.
— Арсентий Иванович, сколько там у тебя в мешке?
— «Катунь» — «Сапфиру», «Катунь» — «Сапфиру», сколько поймали? Прием.
К рации подходит штурман Гена и вяло отвечает:
— Да так, не очень... тонн семь.
Я удивляюсь: что это вдруг штурман Гена начал прибедняться? Сам же говорил — тонн двадцать.
А на корме уже поднят на дыбы траловый мешок и развязывают куток. Бригадир добытчиков рванул шнур, и серебряный тяжелый водопад хлещет в первый чан — отверстие в палубе, попадая потом в рыбцех, — и траловый мешок худеет на глазах.
Рыба, не попавшая в чан, разливается по палубе тяжелым расплавленным серебром. Матросы со шлангами в руках сильными водяными струями сбивают ее в чан. Гудят от напора белые струи, выбивают рыбу и из трала, помогая ей выйти из кутка. В желтых прорезиненных штормовках, в огромных — выше колен — бахилах, матросы-добытчики проваливаются в месиво живой трепещущей рыбы, бредут по колено в ней, как в горной реке, и сбивают, сбивают ее мощными струями с палубы, направляют в чан.
Наполнив первый чан, трал перетягивают ко второму, и снова живой серебряный вал скатывается вниз, в рыб-цех, где добычу рассортируют, уложат в противни, взвесят и засунут в морозильные аппараты, чтобы потом, уже мороженую, упаковать в картонные короба и сложить в трюм, где она будет храниться до прихода рефрижератора. Тогда мы перегрузим эти тридцатикилограммовые короба на базу, и она доставит свежемороженую рыбу в порт.
А пока вот она, еще живая, хлещет потоком в чан, и вокруг трала хлопочут добытчики, подчиняясь мановению руки капитана. Удивительное это зрелище — трепещущий живой водопад сверкающей на солнце рыбы, низвергающийся с высоты в чан. Завороженный, не могу отвести глаз. А смотреть-то надо вперед, а не назад, в «телевизор»...
В рубку поднимается Носач. Он мокр, в серебристой чешуе, пахнет морем и сырой рыбой, лицо светится, налит силой и энергией, он будто бы только что вышел из боя, еще разгоряченный, еще упивается победой.
Носач берет у штурмана Гены трубку радиотелефона и громко объявляет флоту:
— Говорит «Катунь». Подняли четырнадцать тонн. Крупная ставрида. Четырнадцать тонн.
Я удивляюсь: какой наметанный глаз! Сказал давеча — четырнадцать, и точно — четырнадцать.
— Точку отдачи, Арсентий Иванович, — спрашивает какой-то капитан.
— Сейчас дадим, — отвечает Носач и глазами приказывает штурману Гене.
Тот идет в штурманскую, ворчит:
— Поисковое судно мы им, что ли! Спят тут, а мы им должны «точки» давать.
— «Катунь» — «Мамину-Сибиряку», какой трал, Арсентий Иванович? — раздается в рубке голос по радиотелефону.
— Донный, — отвечает Носач.
— А груза? — спрашивает «Мамин-Сибиряк».
— Грузов поменьше: косяк оторвался от грунта.
— Везет же Носачу, — говорит кто-то. — Только пришел — и сразу четырнадцать тонн.
— В рубашке родился, — подает голос другой. — Ему всегда везет.
— Плохо же вы обо мне думаете, — хмурится Носач. — «Везет»! Уметь надо!
— Ладно, не дуйся, — говорит какой-то капитан. — Давай точку отдачи.
— Сейчас штурман даст, — обещает Носач.
Тем временем рыбу «вылили» в чаны и палубу окатывают водой из шланга, очищают от слизи, водорослей, давленой рыбы. Соловьев и бригада добытчиков хлопочут возле трала, готовят его к новой отдаче. Чиф облаивает диковинную рыбу, раздутую, как шар, и испуганно отскакивает, когда этот шар подпрыгивает. Здесь же крадется к маленькой рыбешке Симка, молодая судовая кошечка. Симка у нас — иностранка. Ее подобрали матросы в Штральзунде, когда стояли там на ремонте.
Капитан опять у фишлупы. Внимательно следит за показаниями самописца. Мы забегаем в точку отдачи трала. Вместе с нами забегают «Мамин-Сибиряк» и «Сапфир».
— Пристроились, — ворчит штурман Гена и недовольно косит глазом на траулеры, идущие параллельно нам.
— Не жадничай, — говорит Носач, не отрывая взгляда от самописца.
— Да я что... я так, — кисло откликается штурман Гена. — Обидно. Жену отдай дяде, а сам иди.
Носач вдруг весело усмехается, поднимает глаза от фишлупы и добродушно говорит:
— Скажи, как тебя заело! Жену вспомнил. Похаживаешь от жены-то, нет?
— Я?!—оторопело спрашивает штурман Гена.
— Ты, конечно. Я, что ль. Мне уж поздно.
Штурман Гена, ошарашенный таким оборотом, не знает что отвечать, а капитан смеется и утвердительно говорит:
— Похаживаешь, по глазам вижу. Да и парень ты красивый. Женщины таких любят.
— Живой же я, не мертвый, — не то подтверждает догадку капитана штурман Гена, не то хочет оправдаться.
— А раз живой — не жадничай, — опять поворачивает разговор капитан. — Объявляй точку отдачи.
И штурман Гена недовольным голосом объявляет по радиотелефону, где надо отдавать трал.
Вахта моя окончена. Я передаю руль начпроду Егорычу. Теперь, когда начался промысел, на руле стоим втроем: Егорыч, боцман и я. По шесть часов, сменяя друг друга. Остальные матросы заняты в рыбцехе и на палубе.
Сижу в каюте, рассматриваю свои ноги. Опухли за вахту, налились кровью, горят. Показать врачу или нет? Не показать — как бы хуже не стало, показать — как бы за неженку не приняли. Всего четверо суток в море — и вот на тебе!
Ложусь на диванчик, задираю ноги, упираясь ими в переборку. Умостившись в такой позе, думаю: нет, к врачу не пойду. Что скажет команда, только вышли в море — и уже жалуюсь на здоровье. И так дармоедом считают, а тут еще и дохлый! Сразу найдутся недовольные, да еще будут обвинять капитана, что посадил им на шею иждивенца. Делить-то заработок будут по паям, то есть поровну. Это главное. И матросы бдительно следят, кто как работает. Тут не сачканешь! Каждый у всех на виду. А работы теперь, когда началась рыбалка, конечно, хватает. Двадцатый век, научно-техническая революция, судно забито всякими механизмами, но поговорка «бери больше, тащи дальше» не изжила себя, особенно на палубе, с тралом, с тросами.
Вспоминаю, как на вахте разговаривал с лебедчиком: глядя на рулевой автомат, я сказал, что скоро все на кнопках будет — вот уже и знаменитый штурвал, много веков служивший верой и правдой моряку, заменили маленьким штурвальчиком — мизинцем можно повернуть. «Ага, — согласился Володя. —Нажал кнопку — и спина мокрая». И кивнул на палубу, где матросы-добытчики тащили толстенный и тяжеленный трос — ваер. Тащили, как бурлаки, наклонившись вперед чуть не до палубы.
Лебедчик Володя крепкий, плотный, русоволосый, усы светлые, глаза серые и всегда улыбается. Он десять лет уже в море, обошел вокруг света (раньше перегонял суда). Ходит с финкой на боку, осталась привычка с тех пор, как добытчиком работал на палубе с тралом, где всякое может случиться и нож необходим матросу, чтобы освободить себя, если запутается в дели. Теперь он лебедчик. Мне нравятся его открытый характер и веселость. Он мне уже порассказал всяких морских историй.
В судовой библиотеке я взял «Госпожу Бовари». Читал давно, ничего уже не помню. Помню — жена изменила мужу, да еще слова Флобера: «Эмма — это я». И вот сейчас, задрав ноги, листаю роман. Посмотрим, что это за Эмма. И вдруг ловлю себя на мысли: какая странная ситуация — за бортом океан, тралим рыбу, лежу, задрав ноги, и вдруг эта госпожа Бовари. Почему я здесь, с этой госпожой? Вот уж действительно нарочно не придумаешь!
А ногам все же легче. Опухоль спадает.
Через три часа пошел смотреть второй трал. Попалась какая-то красная и почти круглая, как небольшой диск, рыба. Названия ее никто не знает, но прозвище прилепили сразу же — «доллары». Вылили эти «доллары» на палубу, возле чанов. Носач ругается на добытчиков: «Как навоз в колхозе навалили! Старпом куда смотрит?» Тин Тиныч смущенно улыбается, молчит, ничего не объясняет, не оправдывается. Вытащили всего тонн пять. Оказывается, это мало, это — не улов, это — смех. А я-то думал, вот это поймали — пять тонн! Шутка ли!
— На этих «долларах» мы ничего не заработаем, — скучно обронил штурман Гена. — Скумбрию надо ловить. Рыба дорогая. И вал будет, и заработок. А потом бы на луфаря!
И лицо его приобрело восторженное выражение. Опять этот луфарь!
— Замолотили бы, как в старые добрые времена! — продолжает Гена. — Раньше рыбаки заколачивали — деньги в карман не влазили. Боцман один был: когда пароход приходил к причалу, этого боцмана все таксисты встречали. Тогда всего шесть такси было в городе. Боцман получал деньги — бухгалтер и кассир прямо на пароход являлись, не то что сейчас — не дождешься, когда с тобой рассчитаются. Шел боцман по улице, а за ним три такси. В одном — шляпа, в другом — плащ, в третьем — пачка сигарет. И ночевал он в такси. И платил, не считая.
Штурман Гена рассказывает, видимо, байку, каких много насочинено вокруг моряков, но лицо его восторженно светится, и чувствуется, что он восхищен боцманским заработком. Я не раз слыхал в городе такие байки о бичах, о «старых добрых временах». Но теперь как-то странно слышать такое.
— Теперь не то, — вздохнул Гена.
Да теперь даже и представить себе невозможно, чтоб вот так шел рыбак, а за ним тянулся бы почетный эскорт из такси.
Время до вахты проскочило быстро, туда-сюда — и вот я уже за штурвалом. В рубке Носач играет с Симкой, молодой кошечкой, красивой, в тигровую масть, с белыми носочками на лапках, с белым воротничком и брюшком. Симка пользуется любовью всей команды. Она любит приходить в кают-компанию на диван и занимать именно капитанское место. Я уже видел, как Носач упрашивал ее освободить место, но она даже и ухом не вела, лежит себе, и баста.
И никто еще не знает, что в середине рейса произойдет ЧП. Симка окажется Семеном. Будет составлена авторитетная комиссия из матросов для установления пола Симки; и после долгих споров Симка сделает поразительный кульбит, покинет слабый пол и перемахнет в сильный. И станет Семеном.
Ну а пока что Носач, не ведая будущего, играет с Симкой. И на эту игру неодобрительно смотрят двое: штурман Гена и Чиф. Штурман Гена — потому что не понимает, как это можно сейчас, когда надо загонять косяк в трал, играть с кошкой, а Чиф — потому что однажды имел схватку с Симкой и вышел из боя с поцарапанным носом. С тех пор врага своего не трогает, но и глаз с него не спускает.
Третий трал мы оборвали.
Видимо, наскочили на «топляк», то есть затопленное судно. Может, с времен войны тут лежит. И это дало возможность штурману Гене тихо сказать: «Поиграли с кошечкой». Но это он уж зря! Носач все же загнал рыбу в трал, а вот вытаскивал его именно Гена, сам и налетел на «топляк».
Капитан разнес его.
В рубке темно, только матовым светом приглушенно светятся приборы. Мелко дрожит под ногами корпус судна. Там внизу надежно и спокойно работают мощные двигатели.
Справа, слева, спереди и сзади нас разноцветные судовые огни. Это рыболовные траулеры бороздят океан. Работа идет днем и ночью. Ночью, правда, поспокойнее — уставшее начальство спит.
Носач тоже ушел придремнуть. Он последние сутки не ложился, все гонялся за косяками. Когда он спит — не знаю. Когда бы ни пришел в рубку — капитан колдует над фишлупой. Но сейчас его нет. И в рубке идет тихий разговор. Подсвеченное светом компаса, недвижно висит в темноте крупное и задумчивое лицо старшего электрика. Он часто приходит в рубку поговорить, отвести душу. Особенно когда в рубке нет капитана. Вот и сейчас стоит ко мне лицом, но смотрит мимо меня, на ярко освещенную палубу на корме, где добытчики готовят трал к отдаче. А я смотрю на картушку компаса — держу курс — и внимательно наблюдаю за морем, не пересекает ли кто нам дорогу, и прикидываю — на каком расстоянии мы разойдемся вон с тем траулером, идущим нам навстречу. Штурман Гена тоже не спускает с этого траулера глаз.
— Возьми право два! — говорит он мне,
— Есть право два!
Подворачиваю штурвал. Ага, теперь мы разойдемся на вполне безопасном расстоянии, а там впереди чисто.
— Нет, я в море больше не ходок, — со вздохом заявляет Ованес. — Ищите дурака в другом месте. Этот рейс — последний.
Штурман Гена, я, лебедчик Володя Днепровский, которому пока нечего делать и он стоит возле меня, молча смотрим на нашего старшего электрика.
— Я тоже зарекался, — усмехается лебедчик. — Бросал. На рыбоконсервном в Светлом работал. И зарабатывал прилично, а как увижу, что каналом судно идет, так заноет сердце. Куда, думаю, потопали ребята, где ловить будут, куда зайдут: на Кубу, в Дакар или на Канарские острова? После работы сяду на бережок и смотрю, смотрю на канал. Жена однажды за этим делом меня поймала. «Опять в море надумал?» — спрашивает. «Надумал, — отвечаю, — отпусти». — «Не любишь меня», — говорит, и у самой голос дрожит. «Люблю, — говорю, — но море тянет». Она мне на это ультиматум: «Или я, или море». И в слезы. А я потихоньку документы стал оформлять. Оформил все в кадрах, прихожу домой — и тоже ультиматум: «Или море, или развод». Она сдалась.
— Не-ет, все! — повторяет Ованес. — Я больше в море ни ногой!
— Ничего, — успокоительно говорит штурман Гена, — уже месяц добиваем. Еще каких-то пять — и дома будешь, жену увидишь, детей погладишь по головке и... опять в море, как миленький.
— Не-ет, — упрямо тянет электрик. — Я и на берегу не пропаду, у меня специальность.
— Два года назад ты это же самое говорил, — напоминает Фомич, появляясь из радиорубки.
— Так вышло, — вздыхает Ованес. — А теперь уж точно — конец.
— Капитан где? — спрашивает Фомич, в руках у него радиограмма.
— Спать пошел, — отвечает штурман Гена. — Что это? —кивает на радиограмму.
— Да так, — отмахивается Фомич.
Он не хочет говорить, но лицо расстроенное. Я уже знаю, что когда Фомич сразу не объявляет содержание радиограммы, то — дело серьезное. Интересно, что на этот раз?
Фомич уходит в радиорубку, а Ованес продолжает:
— Жену узнавать не стал. Говорю: «Ты какая-то другая стала». А она мне: «Ты тоже. Чужой какой-то». Разве это жизнь! Ты здесь, она там. Все! Бросаю якорь!
Володя Днепровский хмыкает.
— «Катунь» — «Рубину»! — вдруг громко раздается в рубке.
К рации подходит штурман Гена.
— «Катунь» слушает.
— Сколько поймали?
— Мелочь. Шли два часа, полторы тоники. А у вас?
— Тоже пусто. С тонику. Как у вас показания?
— «Бляшки» есть, а толку мало.
Врет штурман Гена. И показания у нас неплохие, и трал мы подняли в девять тонн. Я давно уже замечаю, что наш штурман привирает.
— У кого «бляшки»? — врывается кто-то в разговор.
— У «Катуни».
— Тоня, Тоня, ты где? — раздается взволнованный мужской голос.
— Здесь я, слушаю, — отвечает мягкий, но немного недовольный женский голос, и так явственно, будто говорит она в нашей рубке. Даже дыхание ее слышно.
— Тебе Жора передал письмо? — спрашивает мужчина.
— Передал. А ты мое получил?
— Получил. Могла бы и не в конце рейса написать, — мужчина обижен.
— Бонжур, бонжур, мон ами!—вдруг раздается по-французски, и затем следует длинная фраза.
— Бонжур, дорогой, все поняли, — смеется кто-то из наших в ответ.
Вместе с нами здесь ловят французы, немцы, поляки, японцы... Эфир забит разноязычной речью.
— На какой глубине идете, «Бриллиант»? На какой глубине? Прием, — допытывается кто-то.
— «Аметист» — «Сапфиру», «Аметист» — «Сапфиру»! Прием.
— Тоня, ты почему молчишь? — снова спрашивает мужской голос.
— Я не молчу, — неохотно отвечает Тоня.
— Эй, у кого там Тоня, меняем на Пелагею! — озорно предлагает кто-то. («Пелагеей» моряки называют пелагический трал.)
— Прекратить баловство в эфире! — раздается начальственный голос.
— «Катунь», спрашивает «Рубин». Пробовали ночью пелагическим? Прием.
— «Пелагею» только готовим. Пробовали вчера — пусто, — отвечает штурман Гена.
— Тоня, почему молчишь? Прием, — мечется по эфиру тоскливый мужской голос.
— Эта Тоня морочит парню голову! — недоброжелательно произносит штурман Гена. — Она там как сыр в масле катается.
— Да-а, — раздумчиво тянет Ованес, отвечая на ка« кие-то свои мысли, — кончать надо с морем. А то жизнь пройдет, как Азорские острова.
— Ахтунг! Ахтунг! — вдруг раздается в эфире. Я даже вздрагиваю от неожиданности — так действует на меня с войны немецкая речь.
— Во! Привет, геноссе! — хохочет кто-то молодой.
— «Аметист», чего молчишь? Прием.
— Улов подсчитывает, — предполагает кто-то.
— «Катунь» — «Рубину»! «Катунь» — «Рубину»! Штурман Гена подходит к рации.
— «Катунь» слушает.
— Каким курсом лучше идти на южном свале? Прием.
— Норд-вестом. — Гена нахватался знаний рядом с Носачом. — Но там тоже бегать надо. Туда собрались? Прием.
— Да, там поляки ловят, говорят — хорошо.
— Еще Польска не згинела, — говорит кто-то.
— Не згинела, — отвечает «Рубин», — у них поучиться можно.
— Тоня, я на тебя обиделся, ты так и знай. Тоня, ты положила трубку? Прием, — отчаянно звучит мужской голос.
В эфире минутная тишина.
— Я б этой Тоне... — сердито говорит кто-то.
— Прекратить посторонние разговоры на рабочей волне!—снова приказывает какое-то начальство.
Наступает молчание. В рации слышны только шорохи, потрескивания разрядов да сквозь глухой шум забитого эфира пробивается слабое попискивание морзянки. Торопливо, захлебываясь, кто-то спешит оповестить мир о чем-то тревожном. От этого в сердце закрадывается предчувствие недоброго. И вдруг громко, будто совсем рядом, раздается напористый голос:
— «Аметист» — «Ай-Петри»! Прием.
Молчание.
— «Аметист» — «Ай-Петри»! Сколько подняли? Прием.
— Ушел в глубокое подполье, — высказывает кто-то догадку.
— Тоня, ты слышишь меня? Прием.
— Слышу, — недовольно отвечает Тоня.
— Тоня, ты извини меня. Прием.
— Да ты не волнуйся, — говорит невидимая Тоня. — Чего ты волнуешься?
— Весь флот волнуется, — вставляет кто-то.
— Кто там опять говорит! — начальственный голос набирает высоту.
— Все говорят, — дерзят в ответ.
На промысле все на виду, все на слуху. Сейчас весь флот слушает диалог мужчины и женщины, все понимают: происходит серьезное. Кто они? Муж и жена? Влюбленные? Жених и невеста?
— Вот так вот выйдут на разных судах, только по радио и говорят, — вздыхает Ованес. — Вроде и вместе, в море, а на самом деле совсем раздельно.
— Ей-то что! — опять почему-то зло говорит штурман Гена. — А он всухомятку живет.
— Чего ты на нее окрысился? — спрашивает Ованес. — К ней там пристают. Тоже — не мед. Может, она его любит.
— Любит, — иронически усмехается штурман Гена.--Любила бы — так не разговаривала бы. Выйдут в море, а из-за них тут свара начинается. Хуже нет, когда баба на судне.
— Это верно, — соглашается Ованес. — Лучше уж без них,
— Был бы я высокое начальство, я бы категорически запретил брать женщин в море. На военных вон кораблях их нету, — говорит штурман Гена, — и ничего, обходятся.
— Да и не женское это дело — море, — встревает в разговор Володя Днепровский. — И для здоровья плохо, и для семьи, и вообще...
— В море мужчины должны ходить, — поддерживает его Ованес. — Это ты прав.
— Я вот на Охотском море плавал, — вспоминает штурман Гена. — Там краболовы есть. Базы. Женщин на них человек четыреста, если не соврать. Консервы прямо в море делают. А мужчин там—только штурманская служба да механики, ну еще боцманская команда. Сначала какой дурак обрадуется, а потом сидит и ни мур-мур. Первые помощники за один рейс седыми становятся — попробуй-ка удержи в руках такую ораву. Бабы молодые, в соку. А сколько семейных разладов! Жены же знают, на каком судне муж пошел. Нет, страшное дело — женщина в море!
— Плоть — она ведь приказу начальства не подчиняется, — задумчиво произносит Ованес. — Она свое требует.
— Каких только приказов не издавалось по этим краболовам!— говорит штурман Гена. — Я говорю, первые помощники за один рейс седыми становились. Нашему Шевчуку такое и не снилось.
В рации раздается задорный свист.
Это француз. Сейчас они начнут переговариваться, а предварительно свистят. Иногда даже можно понять по интонации свиста, что именно говорят. Один свистит требовательно, вроде бы говорит: «Ты где там пропал, отвечай!» А в ответ спокойный свист, вроде: «Ну чего кричишь, здесь я». И начинается веселая и беззаботная чисто французская перепалка. И хотя языка никто из нас не знает, все же кажется, что мы присутствуем при жизнерадостной и слегка фривольной беседе молодых французов. Кажется, что оба они молоды. Впрочем, здесь, видимо, ошибки нет. На море в основном молодые.
— «Слава», «Слава», ответьте «Керченскому рыбаку»! — требует кто-то из наших.
— Слушаю вас внимательно, — отвечает «Черноморская слава».
— Нам нужна тара. Целлофановые мешки для экспорта и финская тара. Две тысячи штук.
В ответ молчание.
— Так дадите, нет? «Слава»?
— Подходите, дадим.
— Вот спасибо!
— Ахтунг, ахтунг! — снова о чем-то предупреждает немец.
— «Катунь» — «Волопасу».
— «Катунь» слушает, — отвечает штурман Гена.
— Позовите Васю, — просит молодой голос.
— Какого еще Васю? — сердито спрашивает штурман Гена.
— Васю, трюмного.
— Фамилия как его?
— Мартов.
— Вызывайте завтра. Он спит после вахты.
— Товарищи капитаны и начальники радиостанций, — раздается повелительный голос, — делаю самое строгое замечание. Наладьте у себя порядок на радиостанциях. Ведутся совершенно посторонние разговоры на рабочей волне.
На минуту в эфире наступает затишье, потом снова кто-то интересуется:
— А где болгары работают?
— На двадцать втором градусе, — откликается сведущий.
— Ахтунг, ахтунг!
— Опять этот немец. Чего он кричит? — спрашивает лебедчик.
— Омарные ловушки обнаружил, предупреждает своих, — отвечает штурман Гена.
Действительно, утром прошел «малыш», понаставил ловушек, выкинул буи. Буи круглые, красные, розовые качаются на волнах, как детские надувные шары. На них весело смотреть. Будто отпустили их где-то дети, и эти шары прилетели сюда. И еще над ними торчат вешки с флажками, с желтыми, с зелеными, с синими. Вроде и впрямь где-то был праздник, карнавал, и все это принесло с берега.
— Трал готов! — раздается неожиданно в рубке голос бригадира добытчиков Зайкина.
Штурман Гена идет к заднему окну рубки. Володя Днепровский уже на своем месте, у пульта управления лебедками.
— Пошел! — приказывает штурман Гена.
Лебедчик передвигает ручки управления, и трал ползет по палубе к слипу. Рядом с ним, освещенные мощными прожекторами, идут добытчики, как почетный эскорт. Штормовки их блестят, как стальные доспехи.
Штурман Гена — воплощение начальственности. Он с гордой и решительной осанкой внимательно и строго глядит сверху на палубу. Сейчас он главный, и все на судне подчиняются ему. Наполеон, и только!
Володя Днепровский тоже весь внимание и напряженно держит ладони на рукоятках управления лебедками. Всегда улыбчивое лицо его сейчас сосредоточенно и сурово, брови сошлись на переносице.
А Ованес по-прежнему задумчиво смотрит на палубу и ничего не видит на ней. Его мысли далеко-далеко отсюда, за тысячи верст.
— Не-ет... — тянет он.
— Не нет, а да, — решительно говорит штурман Гена. Он еще в роли Наполеона. Он доволен. Трал идет нормально. И всеми на палубе командует не кто-нибудь, а он — штурман Гена. — Навигаре эст вивере, то бишь плавать — значит жить! В море хорошо! Здесь ты свободен, как Кармен.
И он даже слегка потягивается, показывая, как он свободен.
— Штурман, трал запутался! — раздается вдруг громкий голос.
— Как запутался! — панически вскрикивает штурман Гена и припадает к стеклу.
— «Доски» косо пошли! — докладывает Зайкин с кормы.
— Что же делать? —растерянно спрашивает штурман Гена неизвестно кого.
— Капитану надо доложить, — подсказывает лебедчик.
— Хорошо тебе говорить! — огрызается штурман Гена и даже бледнеет. — Он понесет по кочкам!
Но уже кидается к телефону. Выхода нет, надо звонить.
— Арсентий Иванович, трал запутался, — с трепетом докладывает он капитану.
— Как это вы там умудрились в такую погоду запутать! — слышится по телефону хриплый голос Носача, не предвещающий ничего доброго. — С вами не соскучишься!
Через минуту Носач уже на корме. Он перевешивается через борт и внимательно смотрит на ваера, уходящие в толщу океана. Берет микрофон.
— В рубке, внимание! Все по местам! — раздается его
железный голос. И мы все подтягиваемся, готовые незамедлительно выполнить приказания капитана.
Команды сыпанули как из рога изобилия: - — Потрави левую лебедку! Стоп! Еще чуть-чуть! Стоп-стоп! Потрави правую! Стоп!
Голос капитана заполняет рубку, он один всецело властвует теперь здесь. Лебедчик Володя Днепровский четко и быстро выполняет приказы. Я тоже начеку.
— Малый ход! — приказывает капитан, и штурман Гена бросается к пульту управления машиной, переводит ручку.
— Лево на борт!
Это мне. Поворачиваю штурвал.
— Вира правую лебедку! Вира больше! — гремит, бьет по ушам голос капитана. — Прямо руль!
Одерживаю траулер, покатившийся было на левый борт. Черт, лишь бы удержать! Не дай бог еще по моей вине запутать трал. Пронеси и помилуй!
— Увеличить ход! Право на борт!
Перекладываю штурвал направо.
— Левую лебедку вира! Сбавь ход! Прямо руль! Вира правую лебедку! Стоп! Стоп!—И уже спокойным голосом Носач заканчивает: — Хорош! Все!
В рубке облегченный вздох. Кажется, пронесло. Все же капитан мастер своего дела. Ничего не скажешь. Штурман вытирает лоб и обреченно произносит:
— Сейчас «новогодняя елка» будет.
Через минуту хмурый капитан в рубке. Лицо помятое со сна. Он сутки гонялся за косяками, не отходил от фишлупы, только прилег, и вот — на тебе! — запутали трал.
— Соловьева ко мне! — бросает Носач Ованесу. Тот загремел сапогами по трапу вниз.
— Какой курс? — спрашивает капитан, подходя к фишлупе и всматриваясь в нее.
— Сто восемьдесят! — докладываю я,
— Возьми право пять!
— Есть право пять!
В рубку поднимается старший тралмастер и молча смотрит в спину капитана.
— Ты где был, когда отдавали трал? — грозно спрашивает Носач, не оборачиваясь.
— В каюте! — с вызовом отвечает Соловьев.
— Трал отдают, а ты не поинтересуешься, как «доски» в воду идут!
— Вы не кричите!
— Я кричу? — удивляется капитан и поворачивается к взъерошенному старшему тралмастеру. — Да если я закричу, ты рассыплешься, от тебя одна куча останется.
Носач нависает над низкорослым Соловьевым.
— Я прилег на минуту, — хмуро сводит светлые брови старший тралмастер. — А здесь есть бригадир, и штурман в рубке тоже пусть не зевает.
— Штурман мне еще ответит, — обещает капитан. Штурман Гена зябко ежится. — А этот твой Зайкин — пустое место. То «богородица» у него закрутится, то «доски» запутаются, то подбора завернется...
— Я его не защищаю...
— Ты его не защищать должен, а научить работать. Месяц уже в рейсе. Бригадиром будет другой, а Зайкин твой пусть поработает матросом, — объявляет свое решение капитан.
— А кто мастером добычи?—спрашивает старший тралмастер.
— Любой лебедчик. Хоть Царьков.
— Из Царькова бригадира не получится.
— Почему?
— Он — ни рыба ни мясо, — усмешка трогает губы Соловьева.
— Тогда ты будешь в бригаде. Не смог научить человека — работай сам за него.
— Спишите меня, — с неожиданной решительностью заявляет старший тралмастер.
— Списал бы, — зло бросает ему капитан, — да куда я тебя, к черту, спишу! Кто мне даст замену! Думаешь, что говоришь?
— Думаю, — упрямо сжимает челюсти Соловьев и белеет.
— Плохо думаешь! — повышает голос Носач. — Будешь работать вместо Зайкина, а я вместо тебя старшим тралмастером. — Помедлив, заканчивает: — Списывать тебя надо было раньше, когда на промысел шли. Жалею теперь, что не списал.
Капитан круто поворачивается к фишлупе. Старший тралмастер, набычившись, уходит вниз.
В рубке тягостная тишина.
По трапу поднимается Шевчук. Лицо у него обиженное. Значит, что-то стряслось серьезное, о чем мы еще не знаем.
— Ну что это за старший тралмастер! — оборачивается к Шевчуку капитан. — Все забросил, ко всему равнодушен! Это ты мне его подсунул! Твоя работа! Вот у меня был тралмастер Боболев. Знаешь такого?
— Знаю, — спокойно отвечает первый помощник, но чувствуется, что спокойствие это показное.
— Во-от. Так он все записывал в свой талмуд. В каком месте какой трал надо отдавать, какой лучше работает — донный или пелагический. Все величины, все параметры записывал. У него какая-то амбарная книга была, он туда свои закорючки вносил. Все районы промысла, как свой приусадебный участок, знал. А этот ничем не интересуется.
— А с семьей как у него было? — спрашивает Шевчук.
— У кого?
— У Боболева.
— Чего с семьей? Нормально. — Капитан вопросительно глядит на своего первого помощника.
— Ну вот, — с укоризненной ноткой говорит Шевчук. — А у нашего нет.
— А что такое? — настораживается Носач.
— Сегодня телеграмма свалилась, жена от него ушла. Ты спал, Фомич мне ее принес.
Капитан долго молчит. Потом переводит хмурый взгляд на штурмана Гену, который покорно ждет разноса, и вдруг зло кричит:
— Ну и черт с ней! Шлюха! Скатертью дорожка!
— Тебе—черт с ней! — повышает голос и Шевчук. — А ему?
Хохолок на макушке первого помощника топорщится еще больше, принимает боевой петушиный вид. Шевчук нервно поправляет круглые очки.
— И ему тоже! — не сбавляет тона Носач. — Уцепился за юбку! Она там подолом трясет, а он тут нюни распустил.
— Пословицу знаешь? — напористо спрашивает Шевчук.
— Какую еще пословицу? — недовольно глядит капитан на своего первого помощника.
— Чужую беду руками разведу, а своя придет — ума не приложу.
Капитан прикуривает, ломает спички, чертыхается и уже тихо и горько говорит:
— Ведь лучше, что ушла, ведь она ему всю жизнь сгубила, курва. Радоваться надо, что ушла, а не горевать.
— Сердцу не прикажешь, — тоже тихо и тоже горько говорит Шевчук.
Я слушаю разговор и вдруг ясно понимаю, что говорят сейчас они не только о Соловьеве. Оба знают что-то еще и хорошо понимают друг друга, и им обоим сейчас очень горько.
Носач ожесточенно затягивается, сигарета разгорается, освещая его пышные усы, и они наливаются медным цветом. И вдруг он опять взрывается:
— Дай ты ей радиограмму от имени всей команды, что мы рады, что он наконец избавился от нее, от... бл-линчика в сметане!
— Никакой радиограммы я давать не буду, — тихо отвечает Шевчук. — И ты это отлично знаешь.
И опять нервно поправляет очки на носу.
— Ведь он же парень был орел!—вздыхает сожалеюще Носач. — Я помню его. После войны, когда рыбацкий флот сколачивали. Он с орденом Боевого Красного Знамени заявился. Чубчик вьется, гимнастерочка наглажена, сапожки надраены... Эх!..
Носач досадливо машет рукой, и его взгляд наталкивается на штурмана Гену:
— Ну а ты что, голубчик!..
Штурман втягивает голову в плечи, но тут вдруг начинает говорить радио:
— «Катунь», «Катунь», ответьте «Алмазу»!
— «Катунь» слушает, — еще сердитым голосом откликается капитан, взяв трубку радиотелефона,
— Сколько подняли?
— Только что отдали. А перед тем девять тонн,
— Дайте «точку» отдачи.
— Дадим, — обещает капитан, и только бровью повел, как штурман Гена торопливо кидается в штурманскую рубку.
Ему сейчас не позавидуешь, его ждет «ковер». Уж кто-кто, а капитан наш умеет на «ковре» положить на лопатки.
— Сколько «Катунь» подняла? — спрашивает кто-то по радио.
— Девятнадцать, — отвечает кто-то.
— Девять, а не девятнадцать!—сердито поправляет Носач.
— Ты и двадцать поднимешь, тебе что, — замечает новый голос. — Нашел прорубь и таскаешь.
— Не-ет, дорогой, я не из тех, кто втихаря ловит, — обрубает его Носач. — Да одному и плохо ловить. Весь район не охватишь. Тут колхозом надо.
— Колхозом хорошо, когда рыбы много, — вмешивается еще кто-то в разговор. —А когда ее нет, лучше одному.
— Наоборот, дорогой, — отвечает Носач. — Когда рыбы нет, ее искать надо, одному не набегаешься. А колхозом, глядишь, то один найдет, то другой.
— Ты везучий, Арсентий Иванович, — говорит «Алмаз».
— Сплю меньше.
— Я тоже не сплю, а план горит.
— Ну вот и беги сюда. Мой штурман «точку» даст.
— Прибегу. А где «Мамин-Сибиряк»?
— Поймал и молчит, — говорит кто-то.
— Здесь «Сибиряк», здесь, — подает голос «Мамин-Сибиряк».
— Что поймали?
— Американскую подводную лодку, — насмешничает «Мамин-Сибиряк». — Трал оборвали.
— Дайте «точку» зацепа, — сразу просят несколько голосов.
— Бонжур, Жужу, бонжур!— врывается француз.
— Бонжур, дорогой, — с усмешкой отвечает Носач. Он остыл уже, отошел. — Кричи громче.
— «Видов», «Видов», сколько у вас? — спрашивает кто-то.
— Травы два воза накосили, — отвечает «Видов». — Какой трал у вас? — бубнит в трубку Носач.
— Донный.
— Здесь надо пелагический в придонном варианте.
— Спасибо за совет, Арсентий Иванович, — благодарит «Видов».
— На здоровье.
— Куда же рыба делась? — спрашивает кто-то.
— Стала умной, прячется.
— Мне до плана осталось шестьдесят тонн и один промысловый день. Не могу добрать. А послезавтра сниматься с промысла, — жалуется какой-то капитан.
— Я тоже горю, — сообщает другой. — Гоняюсь вот за косяком. Скорости не хватает. Вижу, как заходит и как выходит из трала.
— Подключи валомотор, — советует Носач,
— Подключил, не помогает.
— «Южная звезда», «Южная звезда», — добивается кто-то.
— Здесь «Южная звезда».
— Когда домой идете?
— Через неделю.
— О-о, счастливчики! Почту возьмете?
— Возьмем, подходите.
— А как улов?
— Добираем до плана. Три тоники вот выудили.
— А-а, Три — мало. «Катунь» вон по двадцать таскает.
— Не загибайте, — усмехается Носач. — Далась вам «Катунь».
— Вчера сколько выудил, Арсентий Иванович? — спрашивает «Мамин-Сибиряк».
— Шестьдесят одну.
— Сочувствуем, сочувствуем, а мы — целых пятнадцать.
— Я же говорю, идите сюда.
— Жужу, Жужу! — свистит француз.
— Да нету твоей Жужу, гулять пошла, — со смехом говорит кто-то.
— За женщинами следить надо, — советует другой.
На дворе ночь.
А француз все свистит и все добивается Жужу. Радистка, что ли? А может, с берегом говорит? Они с берегом по радиотелефону говорят. Можно только позавидовать.
— «Катунь», какая глубина у вас?
— Сто шестьдесят метров.
— Спасибо. До связи.
— До связи. — Капитан вешает трубку радиотелефона. Сурово сводит брови и оглядывает рубку. — Ну так, где штурман? Спрятался!
Странно, но в грозном голосе капитана я различаю смех.
Вахта моя окончена, и я ухожу из рубки.
И опять не сплю. Пока стоишь на руле, думаешь: скоро ли вахте конец, хоть бы скорее. А как придешь в каюту — сон летит от тебя. И даже не читается.
Лежу, вперив глаза в разрисованный цветами матрац над головой. Светит лампочка у подушки. Шторку своей кровати я задернул и оказался в маленьком теплом и уютном пространстве, ограниченном сверху второй койкой, справа—переборкой, слева — шторкой, в ногах — стенкой, в головах — тоже. Это — мой «ящик», как зовут койку матросы.
Лежу, думаю. И все слышится голос мужчины, тоскливый голос влюбленного, и, видимо, безответно. Этот голос, полный уже догадливой печали отверженного, но все еще не теряющего надежды, звучит в ушах. Кто он? Кто она? Посмотреть бы на них. Да какое это имеет значение! Имеет значение только любовь. Его любовь. Любовь отвергнутого. Он тоскует, ревнует, мучается и любит. И, наверное, долго еще будет страдать, долго будет болеть его сердце, и шрам останется на всю жизнь. Останется! Не может не остаться. Может быть, это — его первая любовь. Кто же не помнит своей первой любви! У каждого она своя, на особинку, единственная. Первая.
«А Соловьев?» — вспоминаю я. Ах, Соловьев, Соловьев! Бравого парня, как вспоминает Носач, сгубила баба. И подрезаны ему крылья. Что же это такое? И все знают, и никто не властен что-либо изменить, как-то помочь ему. Телеграмму ей дать, как предлагает капитан? Так ей на эту телеграмму... наплевать. А вот как ему, Соловьеву, сделать легче? Он один должен с этим справляться. «Ведь он ее всю жизнь любит! — вдруг пронзила меня мысль. — Черт побери — всю жизнь! Подумать только!» Это и счастье, и наказание. Для кого — счастье, а для него — горе горькое. А внешне он невзрачный, ничего такого романтического, от Ромео, броского, — мужик как мужик. А какое сердце!
Мое внимание привлек уголок бумаги, торчащий из-под матраца верхней койки. Раньше я его не замечал, хотя все узоры на обивке матраца давным-давно изучил, рассматривая их перед сном.
Потянул за уголок. Это оказался листок ученической тетрадки в клеточку, исписанный корявым почерком с множеством исправленных, зачеркнутых и надписанных строк. Стихи!
Читаю:
Встретил Татьяна тибя я одну,
И вот как больной типерь хожу.
Знаешь Татьяна, люблю я тибя,
Милая Таня — любовь ты моя.
Ах ты бедный мой грамотей! И у тебя любовь. Даже стихи написал. Кто-то правил твои строчки, был редактором. Значит, друг —иначе бы не доверил свою тайну. Но не очень-то грамотен и редактор: в слове «тибя» букву «и» не исправил на «е». Только кое-где расставил запятые другими чернилами, да и то не везде.
Я Танюша фото взял у тибя
Типерь ты висишь на стине у меня
Любуюсь я тобою, тобою не живою
И на сердце у меня опять- тоска.
Я вспомнил, что на перегородке у верхней койки действительно висела фотография девушки, когда я только занял эту каюту. Потом она исчезла. Отклеилась, может быть?
Я встал, пошарил на верхней койке, но ничего не обнаружил. Значит, кто-то снял фотографию. Я хорошо помню ее, потому что она часто попадалась мне на глаза. Девушка с кокетливо повернутой головой «под актрису». И этакий «губительный» взгляд сильно подведенных глаз. Вот носик подкачал — вздернут и ноздри широковаты. А уж прическа, прическа! Софи Лорен, да и только! Ах эти иностранные кинозвезды, посводили с ума наших девок! А вырез у платья! У-у, какой вырез!
Но куда же делась фотография? Я теперь только понял, что давно не вижу ее. Кто снял? Когда? Мы в море уже были, а она «висела у меня на стине», и я ею «любовался не живою». Значит, кто-то из команды взял. Надо будет узнать, кто пошел второй рейс на «Катуни», кто жил в этой каюте до меня. То, что жил здесь Саня Пушкин, моторист, я знаю. Но он лежал на моей койке. А кто лежал на верхней?
Я знаю этого больше не будет
И встречи нашей больше не ждать
Если ты Татьяна не бросишь
Меня от сибя отшивать.
«Отшила» или нет она его? Зеленая тоска, наверное, гложет этого поэта, как и того мужчину, чей голос всю ночь тоскливо звучал в эфире и на чью призывную печаль откликались все мужские сердца, но не то единственное женское, которое было нужно ему.
Ах, молодость, молодость, когда кажется, что и жить-то не стоит, раз не любит тебя девушка! Теперь, с высоты лет, смотришь на это с легкой грустной усмешкой.
Скоро радость у меня
Уйду в далекие моря
В моря где нужно мужество
И где нету места трусости.
Правильно! Молодец! Во-первых, действительно есть радость выхода в море. Сколько бы человек ни выходил в море, как бы ни было это для него привычно, все равно его охватывает приподнятое чувство ожидания чего-то радостного, необыкновенного. Это ни с чем не сравнимое чувство знают только моряки. На суше такого испытать нельзя. Ну и потом, здесь «нету места трусости». Это он метко сказал. В море ходят парни не трусливого десятка.
И ты Татьяна проводишь меня до причала
И руки положишь мне на грудь
И нарочно наверно скажешь а может и не скажешь
Разлюби меня но не забудь.
Вот ведь как! «Разлюби меня, но не забудь», Любовь уходит, а память остается. И парень этот будет помнить. И она, та девица, знает об этом. И есть в словах «Разлюби меня, но не забудь» женский эгоизм. Видимо, уже говорила ему такие слова, раз он их, так сказать, цитирует.
Жалко все же этого поэта, жалко и того мужчину, чей горький призывный голос всю ночь плыл над океаном. В ночи голоса всегда кажутся особенно тоскливыми.
«Вернись! Вернись!» — звал меня голос повелительной силы.
Я уходил к вечным стихиям — возносился ли, падал? — уплывал в прошлое, назад, покидая сегодняшний день, отказываясь от будущего, уходил к зыбким теням, несметной толпой ждущим меня там, в глубине беспамятства. И нарастал в крови какой-то гул, словно радостный клич, восторженное приветствие этих бесплотных теней.
Они обступали меня со всех сторон, жарко кричали мне в лицо, но в их приветствии слышна была тревога, нежелание отдать меня призывному, доносящемуся издалека голосу.
«Вернись! Вернись!» — кто-то упорно звал меня к себе.
Я плавал где-то между двумя пределами: наверху была жизнь, внизу — небытие. Это была нейтральная полоса неизвестной протяженности во времени и пространстве. Я был в ней, как водолаз между поверхностью воды и грунтом, и меня безвольно несло то вверх, ближе к жизни, то вниз, к этим призрачным теням.
Я почему-то знал, не умом, нет, каким-то древним чутьем, праразумом, что верхний предел — мое спасение, но приблизиться к нему, вернуться в жизнь мне мешала боль.
Все пространство между двумя пределами было заполнено багровой болью. Дикая (даже в беспамятстве я чувствовал ее!), она гнала меня на глубину. И чем глубже опускался я в зыбкий багровый мрак, тем слабее становилась боль, и я испытывал сладостно-томительное желание опуститься еще ниже и освободиться от нее окончательно. Но приблизиться к нижнему пределу и расслабленно слиться с ним мне мешал призывный голос: «Вернись! Вернись!» И я бессильно плавал в горячем тумане, не зная, куда прибьет меня.
Требовательный голос поднимал меня с глубины, спасительной от боли, но гибельной для жизни. (Странно: в беспамятстве, но я чувствовал это!) Видимо, сознание и беспамятство граничили, и я все время переходил из одного состояния в другое, пересекая невидимую грань жизни и небытия.
Голос неотступно звал, и я постепенно всплывал к верхнему пределу, чувствовал, что надо подчиниться, выполнить его волю, но сделать этого не мог — боялся той боли, что охватит меня, как только всплыву. Порою я был уже на грани возвращения, почти приходил в сознание, уже ощущал себя, уже зыбко чувствовал, что я есть, я существую и мне надо сделать еще одно последнее усилие, чтобы выйти из душной горячей боли, огненными волнами качавшей меня, то усиливаясь, то отпуская на миг, будто давая мне возможность передохнуть и на мгновенье почувствовать себя, свое тело, перед тем как вновь броситься в беспамятство.
Я мучился от удушья, мне казалось, что я иду на глубину, и мне не подают воздуха, и я кричу в телефон: «Воздуху! Воздуху!» (потом, когда пришел в сознание, я понял, что меня обложили горячими грелками, чтобы рассосались синяки и кровоподтеки от лопнувших кровеносных сосудов), и в скафандре невыносимо жарко, и по лицу течет пот (странно, в беспамятстве я ощущал пот на лице!), как это бывает на самом деле, когда спешно падаешь на глубину и воздух не успевает тебя догнать и вода сжимает твое тело все крепче и крепче, будто заковывает в стальные латы.
«Вернись! Вернись!» — все настойчивее и требовательнее звал голос, и я не мог не подчиниться его приказу. Но как трудно было это сделать! Из последних сил я все же выбился к расплывчатому светлому пятну, напоминающему мне майну во льду, когда выходишь наверх из коричневой глубины во время зимних работ. И чем ближе, чем явственнее был этот голос, тем больше я боялся не услышать его. Чувствуя спасительную силу голоса, я напрягал слух, чтобы не потерять его, уже ощущал, что тело мое возвращается к жизни, уже слышал чьи-то прикосновения к своему лицу, и это было приятно — через них уходила боль, и я хотел повторения этих легких, будто прохладный ветерок, скользящих прикосновений, хотя еще и не понимал, что это такое, но желал, чтобы они были. (Потом, когда пришел в сознание, я понял —это марлевым тампоном вытирают пот с моего лица, он просто заливал меня.)
А голос звал. Я приложил отчаянные усилия и всплыл.
И как только вынырнул из горячего тумана, так тело мое пронзила дикая боль, и я хотел было вновь уйти в забытье, в зыбкую пелену, населенную бесплотными тенями, где боль тише, приглушеннее, но голос повелевал: «Вернись! Вернись!»
И я открыл глаза.
— Вот и молодец! Вернулся, —прямо над собой услышал я.
Светлое, расплывчатое пятно маячило перед глазами, постепенно оно проявлялось, как на фотобумаге, выступая все явственнее, и наконец я увидел склоненное круглое лицо, серые глаза, широкий рот в улыбке.
— Вернулся, родненький. Вот и хорошо, вот и славно.
«Откуда вернулся? О чем она?» —было первой мыслью.
Девушка марлевым тампоном обтерла мне лицо, им же вытерла и свое. И я увидел, как она устала. Она вытащила меня из той засасывающей глубины, откуда редко кто возвращается.
Совсем молоденькая еще, как-то вознесенно сидела девушка на табуретке перед моей кроватью, и лицо ее было как шляпка подсолнуха, когда с краев еще не осыпались ярко-желтые лепестки, когда с семян еще не стряхнуло оранжевый цвет.
Она и впрямь была похожа на подсолнух: пушистые волосы золотым ореолом светлели вокруг широкого круглого лица. Мне даже на миг показалось, что я в огороде, как это часто бывало в детстве, и гляжу на подсолнух. Плавно покачиваясь, он вдруг стал двоиться, но я догадался, что это выглянуло солнце из-за него. Меня обдало жаром, и все тело мое взялось болевой спазмой, а солнце неожиданно превратилось в глаз пинагора, чужой грозный зрак, испепеляющий меня.
— Вернись! Вернись! Куда ты! — как сквозь воду раздался испуганный голос, и кто-то стал бить меня по щекам. И я пришел в себя окончательно.
Девушка облегченно вздохнула:
— Ох, напугал! Ты держись. Не уходи, милый. Не надо.
Я возвратился совсем, и мне уже не надо было делать усилий, чтобы держаться на плаву жизни. Боль, что пронзила тело с новой силой, окончательно привела меня в себя. Я не сдержался и застонал.
— Потерпи, милый, потерпи. — Медсестра легонько гладила мою руку. — Все уже позади. Теперь будешь жить. Главное — вернулся.
Сдирали с вас когда-нибудь кожу? Горели вы в огне? Поднимали вас на дыбу?
Подобное бывает при кессонке, когда кипит кровь и азотные пузырьки, не успевшие выйти из нее при перепаде давления, рвут кровеносные сосуды и кажется, что ты слышишь, как кожа отдирается от мяса. Ты горишь в огне, стеклянно-острая боль режет внутренности, умирает плоть, и тянется хрип из чужого тебе горла, и ты не сразу краем сознания понимаешь, что кричишь ты сам, что все это происходит с тобой, и ты молишь о смерти, как об избавлении от невыносимых страданий. В этой боли вce: и удушье повешенного, и муки сжигаемого на костре, и острота гильотины, и вытягивание жил из тела у поднятого на дыбу. Дикая боль огненными, выбивающими из сознания волнами катит через тебя — и тогда ты рад смерти. Не дай бог вам испытать это!
Страшно смотреть на свое тело после кессонки: кровоподтеки, синева и оранжевые разводы на мертвенно-восковой коже. Парализованное чужое тело. И ты не узнаешь его.
У вас никогда не было такого тела? Значит, судьба милостива к вам.
Как я хотел тогда быть раненным в голову, в грудь, куда угодно, лишь бы не кессонка — грязная, вонючая беда. Никакого благородства у этой болезни.
Я много раз умирал в мыслях, но умирал красиво: бросался на амбразуру, или с поднятым флагом уходил под воду на торпедированном корабле, или в рукопашной схватке, уничтожив несметное количество врагов. А умирать пришлось в зловонии и грязи.
В тот раз уйти в никуда, в запредельные дали мне не позволила молоденькая сестричка с удивленным взглядом и широким ртом. Я отозвался на ее призыв и вернулся к жизни.
Потом я прочитаю у Арсения Тарковского: «Человеческое тело — ненадежное жилье».
До сих пор не пойму, как мне удалось удержаться в этом жилье. Я и теперь просыпаюсь с испуганно бьющимся сердцем, когда в предутренней сонной пелене вдруг возвращается ко мне далекое прошлое.
Нет, не во всем теле была тогда боль! Я с ужасом обнаружил, что не слышу ног. И меня из огненного жара кинуло в ледяной холод.
— Ноги! Ноги! —закричал я и не услышал своего голоса — так шумело в голове от испуга.
— Успокойся, успокойся, —уговаривала меня сестра. — Все будет в порядке. И ноги твои будут целы. Главное — ты жив, милый.
А меня била дрожь, как в лихорадке. Девушка говорила что-то обнадеживающее, но я-то знал, что после кессонки можно остаться парализованным, я-то видел своих друзей на костылях после госпиталя. Сильные здоровые парни вдруг становились калеками. Неужели настал мой черед?
И начались мучительные дни борьбы за свое тело, за право быть нормальным человеком, потянулось долгое время ожидания: отнимутся руки или нет? Паралич мог прогрессировать.
Ног я не слышал, не чувствовал и всей нижней части тела. Холодея от ужаса, я ждал паралича рук.
Я смотрел на свои руки —в кровоподтеках и синяках, —шевелил ими, сжимал и разжимал пальцы и ликовал—живы! Смотрел на бесчувственные ноги-бревна, тоже в кровоподтеках с желтыми разводами и в фиолетовых пятнах — они были чужими, и меня окатывало холодом: а вдруг на всю жизнь!
Бессонными мучительными ночами я вспоминал, как все это произошло, и прежде всего приходил на память глаз пинагора, огромный, изучающий, потусторонний. Этот глаз возник, когда меня пронзила боль от паха до пяток, будто бритвой вспороло кровеносные сосуды, и я потерял сознание...
Во время нереста (с мая по июль) пинагоры-самцы меняют окраску. Обычно они синевато-серые, но в брачный период плавники и брюхо у них становятся красными, спина темнеет и приобретает густой сине-серый цвет.
Вот таким франтом я и увидел его впервые. Был он будто бы одет в темный фрак, в голубоватую элегантную сорочку, при красном галстуке, манжеты-плавники тоже красного цвета.
Он охранял кладку крупной оранжево-красной икры. Брюшными плавниками, образовав из них воронкообразную присоску, он прикрепился к большому коричневому камню и неусыпно караулил свое потомство, внимательно глядя вокруг большими черными с красной окаемкой глазами. У него было короткое толстое тело с множеством твердых шипов. О них можно было ободрать руку.
При виде опасности, а такой опасностью были, конечно, мы, водолазы, пинагор напряженно топорщил красные плавники, раздувал щеки, оттопыривал жабры, открывал рот — становился вроде бы даже больше. По телу его шла нервная волна, и казалось, что он вот-вот кинется в атаку. Стращал нас.
Потом он к нам привык — понял, что мы ему не враги и на его потомство не покушаемся, но все равно не спускал глаз, настораживался, однако с места не двигался— храбрый! А может, думал, что от такого чудовища, каким наверняка казался ему водолаз, никуда не денешься и чему быть — того не миновать. Но скорее всего, не имел он права покинуть потомство, обязан был охранять, что бы ни произошло, как часовой на посту.
Пинагор шевелил толстыми губами, и выражение у него было слегка обиженное. Может, голод мучил, а может, было стыдно, что ему, мужчине, главе семейства, приходится сидеть неотлучно, как няньке, возле своего сопливого потомства. Мы тогда не знали, что у пинагоров именно самец охраняет икру, и подсмеивались над ним. Кто-то прозвал его Парамоном, и имя приклеилось. С той поры: Парамон да Парамон. Сидя на телефоне, можно было услышать, как водолаз беседует с ним:
— Парамоша, где баба-то твоя? Бросила, что ль? Подолом треплет, а ты тут с голодухи загибаешься. Если вернется, не принимай вертихвостку. Будь мужчиной.
— Ты на алименты подавай, — советовали другие. — Чего одному горе мыкать! Давай мы тебе заявление напишем по всей форме. Царю вашему морскому, Нептуну. Так, мол, и так, семеро по лавкам, воспитывать надо. Ты ж теперь отец-одиночка. Нечего стесняться, надо требовать, что положено по закону.
— Напишем честь по чести, — поддакивали третьи. — Мы — свидетели. Мы ей, потаскушке, насыплем соли на хвост. Ишь, выплодила ораву, подкинула тебе на шею, а сама в загул пустилась.
— А заметили, у них самки больше самцов, — сказал кто-то.
— Ну и что?
— А то, что здоровые бабы, они ленивые. Тощие — те суетятся, по дому хлопочут, а толстые, они — поспать больше.
Самки пинагоров больше самцов. Длина самки полметра бывает, и вес приличный, а самцы вполовину меньше. Когда они рядом, то как иногда у людей бывает: этакая крупная бабища с дробненьким мужичонкой под мышкой.
— Ты бы, Парамоша, поохотился, а то загнешься не жрамши, —говорили ему. — Думаешь, добрым словом помянут тебя эти детки. Вот вылупятся, расплывутся по морю — поминай как звали. На старости лет куска не подадут.
Нам было весело, мы балагурили — все развлечение под водой. Обычно уходишь в это холодное безмолвие и остаешься один на один со стихией, с опасностями, что подстерегают водолаза в любой момент, а тут — живая душа объявилась! И мы к Парамону относились с сочувствием, как к равному. Любили его.
— Надо его подкормить! — спохватились мы. — А то он с голодухи икру полопает. У них это запросто.
— Крупы посыпать с борта, каши там, перловки, — советовали.
— Куда! — возражали. — Там на кашу много оглоедов найдется. Ему и крупинки не достанется. Он же не отплывет от икры. Надо ему персональный ресторан устроить. «Дары природы».
Каждый раз, спускаясь под воду, водолазы наведывались к Парамону: как он там, горемычный, жив-здоров, цела ли икра?
—Опять к Парамону пошел! — злился мичман и кричал в телефон: — Иди туннель промывать! Отправился на экскурсию!
Мы тогда промывали туннель под баржой, затопленной в самом конце войны, — она мешала судоходству в губе, и ее надо было поднять.
Пинагор от икры не отплывал ни на минуту. По-моему, он чувствовал, что мы — просто зеваки, обиду ему не несем, но все-таки посматривал на нас с опаской. Мы подкармливали его рисом. Насыпали горсть крупы в пустую консервную банку, прикрывали крышкой и шли угощать горемычного и преданного папашу. На грунте банку раскрывали и подставляли ему под нос. Рис всплывал легким белым облачком от движения воды. Пинагор шлепал губами и втягивал в себя зерна. Забавно было видеть, как зернышки плывут ему в рот, одно за другим, цепочкой. Не сходя с места, Парамон высасывал всю банку. И нам казалось, что от сытости у него на морде появляется довольное выражение, что-то вроде улыбки, и глаз веселеет.
Но однажды я встретился с его-взглядом — и понял: он наблюдает за мной осознанно! Меня как громом поразило. Во взгляде рыбы сквозила такая глубина веков, такая древность, такое запредельное время, когда, может, и человека-то на земле не было, а пинагоры уже водились, такой многомиллионнолетний опыт, что мне стало не по себе, охватило какое-то мистическое чувство.
Вот мы говорим: «Рыбья кровь» — то есть холодная, инертная, вроде бы неживая. Говорим: «Рыбий глаз» — то есть ничего не выражающий, пустой, бессмысленный. Но взгляд Парамона был именно осмыслен — и это меня напугало. Я прикоснулся к чему-то непонятному, необъяснимому, недоступному разуму и потому — пугающему.
Мы на рыб смотрим как на нечто второсортное, что ли, в общей цепи жизни. Мы можем сострадать собаке, кошке, жеребенку, дикому зверю — всем млекопитающим и птицам тоже. Понимаем их боль, следим за повадками, знаем их жизнь. Говорим: «человеческие глаза» у собаки или оленя. Они с нами рядом, они нам понятны. С коровой, с собакой и даже с диким зверем или птицей человек соприкасается часто, он с ними живет в одной природной среде — на земле, дышит одним воздухом.
А рыба — нет. Рыба все время скрыта от нашего взора и нашего понимания, она не на глазах — и это отчуждает.
Мы видим, как задыхается рыба на берегу, но не слышим ее крика, не понимаем ее мучений, а они, конечно, есть. Может быть, у нее тоже наступает кессонка, когда ее вытаскивают из родной стихии.
Рыбы — как бы пришельцы из другого мира, и у нас с ними нет общего языка, даже языка жестов.
Нам же, водолазам, приходилось общаться с ними каждый день, может, поэтому мы видели в них живое существо, наблюдали за ними, знали какие-то повадки. Они были такими любопытными, что порою надоедали нам. Я помню, как мы работали ночами на ремонте разбомбленного слипа в Мурманске, и на свет подводных ламп собиралось столько рыбы, что она затмевала эти лампы и в воде было плохо видно.
Однажды я даже попал в косяк мойвы — рыбешки небольшой, шустрой, зашедшей в залив и ринувшейся на электрический свет. Как снежная метель вылетела она из водяной мглы и завихрилась возле ламп, застя свет. Рыба толкала меня, терлась о скафандр, лезла в иллюминатор водолазного шлема, тыкалась носом в стекло — я был как в полярном снежном «заряде», когда в белой мгле не видно ни зги.
Этот неистовый рыбий смерч становился все плотнее и плотнее. На миг мне стало даже не по себе. Но мойва — рыбешка мелкая и потому безопасная.
— Эй! — крикнул я по телефону. — У вас там чисто?
— Чисто, — ответили мне сверху. — А что?
— А у меня «заряд».
— Какой заряд?
— Косяк налетел, работать не дает.
— Шугани его.
Я поднабрал побольше воздуха в скафандр и залпом вытравил его в клапан-золотник шлема. Воздушные пузыри испугали рыбу, она на миг шарахнулась в сторону, но тут же опять собралась, загипнотизированная электрическим светом.
— Да пошли вы! — кричал я. — Кыш!
А рыба все лезла, напирала на меня, глазела — смешная, наивная, любопытная, — мешала работать. Я уже не мог размахнуться кувалдой, чтобы забить штырь в шпалу.
— Ну как ты там? — спросили меня сверху.
— Стою.
— Стой пока. У нас тут рыбалка.
Оказывается, в это время наверху прямо с катера черпали рыбу ведром. Привязав ведро на шкертик, закидывали его в самую гущу и вытаскивали полным.
Когда наловились, выключили подводные лампы, и мойва ушла, шоркая боками о мой скафандр, и тускло-серебристым пятном растаяла в наступившей темноте. Глупая рыбешка!
Мы и про Парамона думали, что он глупый и наивный, а он, оказывается, за нами наблюдал, и когда я увидел его осмысленный взгляд, то вздрогнул.
Мы не знали, что пинагоры питаются мелкими ракообразными, и кто-то предложил:
— Червей бы ему накопать. Обед праздничный устроить. В честь парада Победы.
— Эх, не знает он, что война кончилась! Газет не читает, радио не слушает, на политинформации не ходит. Темнота.
— Знает.
— Откуда?
— «Откуда»! Грохот кончился, глубинные бомбы не рвутся, снаряды не падают, корабли не тонут. Тихо в море. Поди не дурак — сообразил.
Наш кок стал нарезать мясо как лапшу, чтобы на червей было похоже. И мы носили Парамону это лакомство, подсовывали банку под самый нос.
Помедлит, помедлит Парамон, нехотя откроет рот и всосет мясную лапшинку, будто червячка заглотит. Иногда хватал с жадностью, но чаще как-то неохотно, будто делал нам великое одолжение. Это нас удивляло.
— Да он больше за нами следит, чем на мясо смотрит. Он же вроде как вахтенный. А вдруг мы его бдительность усыпим, а сами икру схапаем, — говорили водолазы. — Ходим, ходим, воду мутим, к добру ли это? Тут не до еды.
— Кормить его надо, кормить, а то ослабеет. А мужику ослабевать нельзя. Вон самки-то у них какие ядреные! И так, поди, еле-еле справлялся с супругой.
— Она, может, и кинула-то его потому, что он мал ростом. А?
— Не скажи, маленький мужик — он всегда удалой. Бабы, знаешь, не за рост любят, а за силу.
Как-то раз вышел из воды водолаз и сказал:
— Кореша, там чего-то зубатка рыщет. Как бы она нашего Парамона не сожрала. Вместе с икрой.
Мы всерьез заволновались. Мы знали, что такое зубатка. Когда в воде вдруг появится кошачья морда зубатки и ее длинное, медленно извивающееся, пятнистое, как у леопарда, тело — становится не по себе. От рыбаков мы знали, что зубатка так может цапнуть, что прокусывает сапог. Никогда, правда, не слыхивали, чтобы она нападала на водолаза. Видимо, ее все же отпугивали шум воды и вид воздушных пузырей, что постоянно встают фонтанами над водолазным шлемом. Но все равно, черт ее знает, что ей взбредет в голову! У нее из пасти вон какие клыки торчат! Стоишь, смотришь настороже, пока она лениво не исчезнет в толще воды.
Зубатку зовут морской кошкой за схожесть ее морды с кошачьей. Но скорее, это не кошка, а леопард. Длина метра полтора, весу килограммов сорок. Какая уж тут киска, мур-мур!
Мы не знали, что она питается морскими ежами, крабами, звездами, раками. Рыбу-то даже редко хватает. И от незнания думали, что вот возьмет да и слопает нашего Парамона. И потому, как ни ругался мичман, все равно, прежде чем добраться до туннеля под днищем затопленной баржи, всякий раз сворачивали к Парамону.
Но не зубатки надо было бояться пинагору, а нас, людей. Он и не догадывался, какая опасность грозит ему и его потомству.
Наткнулись водолазы на огромный камень, который мешал постановке подводной части причала, ряжей. Отодвинуть его нечем, вытащить на берег — тоже. Решили — рвать. Обложили каменную глыбу противотанковыми минами и рванули. Разнесли в куски. Когда ил опустился и пошли смотреть, как удалась работа, Парамона на месте не оказалось. Не было и икры.
— Ухлопали папашу, — хмуро сказал мичман, едва сняли с него водолазный шлем на трапе катера: он ходил проверять последствия взрыва.
— Да нет, не всплывал вроде, — ответили ему.
После взрыва в губе всплыло множество рыбы вверх брюхом, вода сплошь стала серебряной.
— Кокнули его — точно, — стоял на своем мичман. — Жалко. Ну икра ладно, ее по икринке развеяло. Поди, выведутся мальки?
— Придурками будут, — сказал кто-то. — Они же контуженые теперь!
Потом наступила моя очередь идти в воду промывать туннель. И тут приехал фотокорреспондент из флотской газеты. Он застал меня уже облаченным в скафандр. У меня до сих пор сохранилась та фотография, где я стою на палубе водолазного катера, готовый к спуску на грунт. И шлем уже надет, и передний иллюминатор задраен, осталось сойти в воду. Лица моего не видно. И только по знакомым матросам можно определить, где этот снимок сделан и когда.
Я и не догадывался тогда, что это был последний миг перед кессонкой. Я собирался спрыгнуть без трапа (в этом лихость водолаза) и уйти на грунт, не зная, что сделаю первый шаг на свою Голгофу.
Хорошо помню то прекрасное летнее утро, солнце, свежий бриз, яркие блики на море, громады понтонов, будто продолговатые чудовища затихли на плаву, выставив черные обтекаемые спины. Все было знакомым, тысячу раз виденным: и море, и спасательные корабли, и понтоны, и строящиеся причалы у кромки берега.
Я чувствовал свою силу, хорошо владел молодыми натренированными мускулами, и мне доставляло удовольствие держать многопудовую тяжесть скафандра на своих, слегка побаливающих, плечах (вечные надавы от скафандра!), но даже эта ноющая боль была приятной, возбуждающей. Я улыбался фотографу, хотя он и остановил меня перед трапом. Водолазы суеверны: если остановят перед трапом, то лучше совсем в воду не ходить — быть беде. Но я тогда не обратил на это внимания. Может, тот фотограф отвлек: ему все надо было, чтобы свет падал в иллюминатор шлема и высветлил лицо. Но так и не осветилось мое лицо, осталось в тени. На какой-то миг меня охватило смутное ощущение ненадобности этой задержки с фотографированием, но солнце, смех друзей, позирующих фотокорреспонденту, не дали прислушаться к смутному беспокойству, что предупреждало о чем-то. Я лихо, чтобы щегольнуть перед фотографом, спрыгнул с борта катера и сильно надавил на золотник, вытравливая весь воздух из скафандра, камнем ушел на дно. Падая на грунт, подумал с усмешкой, как удивил, конечно, фотографа своим мгновенным исчезновением в море. Знай наших!
Я тогда быстро достиг дна, глубина была плевая — смех один. И мне, водолазу с многолетним стажем, ходившему и на большие глубины, она, эта глубина, казалась детской.
Я привычно ощутил толчок ногами о грунт, услышал, как сильнее зашипел воздух в шлеме, нагнав меня по шлангу, знакомо стала раскрепощаться грудь, сжатая скафандром при падении.
Прежде чем пойти к барже, я по привычке повернул туда, где всегда сидел Парамон. Хотелось посмотреть то место. И неожиданно увидел пинагора. Даже не поверил глазам. И все же это был он, Парамон. Он бился в конвульсиях, стараясь перевернуться на брюхо, чтобы занять нормальное положение, но неведомая сила переворачивала его то на бок, то на спину.
— Эй! — обрадованно крикнул я в телефон, — Тут Парамон!
— Ври! — отозвался водолаз. — Живой?
— Живой! Оглушенный он.
— Помоги ему!
Я попытался схватить пинагора, но он выскальзывал из грубой водолазной рукавицы, и я никак не мог его удержать и перевернуть на брюхо. Видимо почуяв мои намерения, Парамон вновь затрепыхался в отчаянных усилиях и сам принял нормальное положение. Я обрадовался— не все потеряно! А Парамон замер, не веря удаче.
Я осторожно подвел под него руку. Парамон не двинулся, он не испугался моей руки, а может, ничего не соображал. Он же был контуженый.
Я слегка сжал его в рукавице, чтобы он вновь не перевернулся. И так стоял, рассматривая великолепный наряд пинагора — наряд расцвета сил, любовной поры, наряд продолжателя рода своего.
Странное чувство охватило меня — чувство счастья и жалости, родства и любви к этой беззащитно и доверчиво лежащей на ладони рыбе. Я вдруг осознал и, осознав, испугался, что в руке у меня находится жизнь, властелином которой теперь был я. И я затаил дыхание, боясь нечаянно повредить или уничтожить эту драгоценную и такую хрупкую, неустойчивую каплю жизни, которая, переливаясь в другую, дает продолжение, сохраняет беспрерывность рода.
Но я вспомнил, что икры-то нет, ее развеяло взрывом. Может, ей и вправду ничего не сделается и со временем из нее вылупятся пинагоровы мальки, а может, действительно — это будут уже придурки? Перенести такой все-уничтожающий взрыв и остаться в сохранности и без последствий — вряд ли можно!
И опять я увидел его глаза, мы заглянули на миг друг другу в зрачки. На меня глядело что-то древнее, таинственное, из глубины природы, куда не дано нам проникнуть. И этот взгляд ничего не прощал. В нем было и неотвратимое возмездие, и превосходство сильного над слабым (хотя в тот момент я держал пинагора в руке, а не он меня), и величие вечного, недоступное нашему пониманию, и неимоверное внутреннее страдание. И опять мне стало не по себе.
Я вздрогнул, когда по телефону раздался недовольный голос мичмана:
— Ты что там делаешь? На Парамона любуешься?
— Держу его в руке. Он контуженый. Мичман помолчал:
— Ну так что теперь, так и будешь держать? А кто туннель будет промывать?
Мичман прав, конечно, не век же мне так стоять. И туннель надо промывать, у нас жесткие сроки — командование приказало убрать эту баржу с фарватера!
Я расслабил ладонь, чтобы убедиться — может пинагор держаться нормально в воде или нет? Парамон медленно, будто через силу, перевернулся на спину, показав серебристое, украшенное красными плавниками беззащитное брюхо, и начал тихо всплывать. Я поторопился схватить его и снова перевернуть вверх спиной, но он выскользнул из грубой водолазной рукавицы.
Тело пинагора замедленно всплывало, я пытался поймать его, но не мог дотянуться — он был уже выше моего шлема и плавно возносился к серебристо-голубой поверхности сияющего моря. Там, наверху, был солнечный день — и вечно неспокойный покров моря на этот раз был тих и светился ровным рассеянным голубоватым светом.
Потеряв жизнь, Парамон уходил в чуждую ему стихию.
Он расстался со своей пинагоровой жизнью, вернее, мы лишили его этой жизни, по-своему, видимо, прекрасной, во всяком случае его вполне устраивающей.
— Эй! — крикнул я в телефон. — Глядите там Парамона!
И вдруг почувствовал свое одиночество. Там, наверху, на катере, были мои друзья, там было солнце и совсем другая жизнь, чем тут, под водой. Здесь вдруг стало пусто.
Как мне сказали потом, Парамон не всплыл. Странно! Он же вознесся из моей ладони, но на поверхности не появился. Куда же он исчез? Может быть, его отнесло волной и с катера в солнечных бликах воды его не заметили?
А может, он все же справился с контузией и уплыл в другие края, подальше от разоренного гнезда?
Мы потом долго вспоминали Парамона, но за делами постепенно забыли.
Через много-много лет я вспомнил о нем, когда побывал в тех местах, где прошла моя военная юность.
Меня поразило не то, что на месте разбросанных сиротских поселков по берегам хмурого залива стоят современные города, и не обилие и мощь кораблей, а огромная стая чаек над городской свалкой. Чайки мельтешили, кричали, взлетали, садились— настоящий птичий базар. Но... он был на свалке, чадящей вонючим сизым дымом. Рыба не заходит больше в эти воды, и птица, воспетая в песнях, вынуждена переселиться на свалку и униженно питаться отбросами.
Но это было потом, через много-много лет.
А тогда я нашел под водой гофрированный шланг гидромонитора, взял в руки металлический его наконечник и полез под баржу в туннель, промытый за несколько смен водолазами, полез в кромешную темь.
Я знал, что мы добрались почти до половины ширины баржи и мне предстояло промывать туннель дальше. Грунт был мягкий: песок, глина, изредка галька — она пощелкивала под струей как орехи. Я гнал ревущую струю мощным напором, размывал перед собою податливую стену. Лежать было неудобно, я сгорбился, упираясь шлемом в днище баржи, но не обращал на это внимания. Водолазу чаще всего приходится работать в неудобном положении и в темноте. Я думал о Парамоне. И все время не покидало чувство вины перед ним...
Я не заметил в темноте, что сбоку находится камень-валун. Он был уже подмыт и, освободившись от опоры, упал и закупорил туннель. Я оказался в западне.
Пока меня отмывали, сделав обход валуна под судном, я потерял сознание и с кессонной болезнью попал в госпиталь. Последнее, что помню, задыхаясь под баржой, — огромный, пристально глядящий глаз пинагора. Глаз надвигался на меня, пугал своей величиной и древним потусторонним вниманием, необъяснимым и потому мистически жутким. Таинственный и грозный глаз все увеличивался и увеличивался, наплывал, всасывал меня в себя, пока я, беспомощный и обреченный, как рыба в трале, совсем не исчез в его темно-красном мраке...
Через полжизни лет, в Ферапонтовом монастыре, о котором прекрасный русский поэт Николай Рубцов сказал: «Диво-дивное в русской глуши...», на фреске Дионисия я увижу такой же грозный и таинственный зрак святого, его всепроникающий испепеляющий взгляд и вновь испытаю щемящее чувство вины за все содеянное на земле и неотвратимости возмездия.
Весь день звучит клич, ухмана: «Работай!» Это штурман Гена. Он руководит разгрузкой кормового трюма и считает поднятые короба с мороженой рыбой. Рядом с нашей «Катунью», борт о борт, возвышается огромная серая база «Балтийская слава», куда мы перегружаем свой месячный улов.
В трюме — акустик Сей Сеич, первый помощник капитана Шевчук, рефмеханик Эдик, начпрод Егорыч, моторист Саня Пушкин, матрос-прачка Мишель де Бре, трюмный Мартов и я. По-настоящему здоровых работников среди нас двое — Мартов и Мишель де Бре. Остальные болящие. У Сей Сеича перевязана шея, он хрипит, у реф-механика Эдика что-то с ногой, начпрод Егорыч мается спиной, а я вдвое старше любого матроса на «Катуни».
Матросы ловко окрестили нас «бригадой инвалидов» тире «сборная Бразилии». И вот эта «сборная», одетая в батники, шапки, свитера, валенки и рукавицы — в трюме двадцать пять градусов мороза, — безостановочно бегает С тридцатикилограммовыми коробами мороженой рыбы на плечах. А наверху, у горловины, стоит спортивный штурман Гена и покрикивает на нас. Хорошо ему там! Солнышко светит, ветерком обдувает, куда ни кинь глазом — зеленый океан. Стой да карандашиком отмечай количество поднятых коробов, которые тут же грузовой стрелой передаются на рефрижератор, и рыба исчезает в его необъятной утробе. Там, на огромной базе, — механизация. А вот тут у нас из-за тесноты конвейер в трюме не поставишь и автокар не пустишь.
В морозном тумане бегаем цепочкой, хватаем в дальних углах трюма короба, вскидываем на плечо и трусцой к металлической площадке, опущенной на стропах в горловину. Кинешь тяжелый короб на площадку и бежишь за другим. И если бы только кидать! Надо еще уложить их рядком. Надо кинуть так, чтобы короб точно лег возле другого, впритирку. И так сорок восемь штук.
Шесть рядов по восемь коробов. Один на другой. Верхний ряд выше головы, и приходится вытягивать жилы, чтобы забросить короб наверх. А как только последний ряд уложен, дружно и облегченно орем:
— Вира!
Пока полуторатонный груз идет наверх и пока спускается в трюм следующая порожняя площадка, можно передохнуть—упасть на короба и хватать стылый воздух широко раскрытым ртом. Сердце готово выскочить из груди. Солью покрыты пропотевшие на спине ватники, мороз хватает мокрое лицо, белым куржаком покрываются брови, ресницы, бороды. Как в Сибири зимой, в крещенские морозы.
— На тракторе легче работать, — говорит Мартов.
Он из деревни, тракторист, в армии был шофером, а после демобилизации дружки сманили в рыбаки. Решил сходить в моря, подзаработать на свадьбу. Рейс, два, ну, от силы три. И вот задержался... на одиннадцать лет. Давным-давно женился, уж и дети есть, а все ходит в море и до сих пор удивляется, что стал матросом.
— Едешь на тракторе — поле, жаворонки, цветы медом пахнут, — мечтательно говорит Мартов, срывая сосульки с рыжих усов. Он прислонился спиной к стене коробов, которые нам предстоит перетаскать. Под самый подволок стеночка, а уж какой толщины, сколько рядов этих коробов, никто не знает. — А весной!..
Я тоже вспоминаю родную алтайскую степь, синие горы на окоеме, струящееся марево, клейкие нежно-зеленые листки на березах. И мы, деревенские мальчишки, босоного шпарим за околицу в степное раздолье, на волю вольную. Давно это было, очень давно...
— Работай! — гремит голос ухмана.
Пустая железная площадка уже грохнулась в трюм. И мы снова забегали в морозном чаду, слабо освещенном лампочками: не то в преисподней, не то в парной, только вместо пара мороз, от которого ломит зубы.
Отработали час. Выдержать бы этот бешеный ритм! Первые площадки загружались легко, сил еще было много. Даже в охотку было поразмяться. Но с каждой новой площадкой, с каждым коробом, взваленным на плечо, с каждой минутой чувствую, что выдыхаюсь. А впереди еще три часа! Не свалиться бы.
Сей Сеич тоже на пределе. По лицу его катится крупный пот. Он мог бы у врача взять освобождение от разгрузки, но человек он совестливый и не захотел, чтобы потом на него показывали пальцем. А такие могут найтись. Тот же Дворцов.
— Не робей, ребята! — подбадривает нас Шевчук, почуяв, что наступил перелом. — Впереди у нас баня и кино.
На «Балтийской славе» наш первый помощник разжился новыми фильмами, и после разгрузки будем их крутить.
Начпрод Егорыч, старый морской волк, побывавший во всяких передрягах, подыгрывает комиссару:
— Побанимся, возьмем гармошку и — к девкам в соседнюю деревню. Вот где упаримся! А тут что! Тут — семечки.
И с натугой поднимает тридцатикилограммовый короб. Старый волк тоже устал, но виду не подает. Не устали, пожалуй, только Мишель де Бре и Мартов. Молодые здоровые парни, для них разгрузка — разминка, силу показать да сноровку. Тяжелые короба сами взлетают на плечо. Силен еще и Саня Пушкин. Но этот все хитрит. Снизу старается не поднимать — больше сил надо затратить. И берет сверху. Замечаю это не только я.
— Эй, парень, — усмехается Мишель де Бре, — тебе вот оставили. По блату.
И кивает на короб в нижнем ряду, когда Саня Пушкин было взялся за короб в верхнем. Саня молча исполняет, что ему сказано. Понимает — тут на рожон не лезь, тут быстро рога обломают. Но все равно старается сачкануть, работает с прохладцей. Он поругался со старшим механиком, и тот послал его на разгрузку. «Деду» же в свою очередь влетело от капитана: «Что твои мотористы — дворяне? Почему их нет на разгрузке?»
А я — все, я, кажется, пас. Еще немного — и сдам. Поднимаю короб и вижу на нем размашистую надпись карандашом: «Эй, милок, вытри лоб!» Какой-то весельчак в рыбцехе сделал эту надпись еще месяц назад. Знал он, что такое разгрузка! Следую совету — вытираю лоб.
Что-то там на палубе заело. Груженая площадка ушла вверх, а порожняя висит над горловиной. Мы глазеем, задрав головы. Виден квадрат голубого неба. Благодать там, на палубе! А тут мороз хватает за уши.
— Эй, что там? — спрашивает Мартов.
Штурман Гена не отвечает.
— Майна строп! — кричит Эдик, и изо рта его вырывается облачко пара.
Площадка в ответ подергалась на стропах и опять замерла.
— Майна — это вниз! — насмешливо и громко, чтобы было слышно наверху, поясняет Мишель де Бре.
«Сборная Бразилии» смеется, а я лежу на коробах — хоть малость отдохнуть. Чувствую, что замерзаю. Мокрая одежда холодно прилипает к телу. Нет, тут не улежишь. Надо двигаться.
— Эй! — опять кричит вверх Мартов. — Будем работать, нет?
— Сейчас, сейчас! — наклоняется над горловиной штурман Гена. — Лебедку заело.
— Лодыри! За техникой не смотрят, — ругает механиков Саня Пушкин. — Сюда бы их! — И смолкает на полуслове — он сам из этого племени.
— Тут лучшие люди страны околевают, — поддерживает Саню начпрод Егорыч, — а они там!..
Мишель де Бре и Мартов не теряют времени даром — волтузят друг друга, греются. Шевчук подпрыгивает на месте, хлопает себя по бокам рукавицами и смеется, показывая хорошие зубы:
— Не робей, ребята! На фронте было хуже.
На фронте он не был. Он еще молод — в войну был мальчишкой, — но на партийной работе уже давно. Сначала был комсомольским вожаком, теперь вот уже несколько лет ходит в море первым помощником капитана. Всегда веселый, общительный. Если чего не знает, спросит, посоветуется, не чинится. Матросы его любят.
— Бр-р-р! — вздрагивает Егорыч. — Сейчас бы гармошку — да плясовую врезать.
— Берегись! — раздается голос штурмана Гены, и в горловину спускается площадка.
— Проснулись, — ворчит Сей Сеич, с трудом поднимаясь с коробов. Он, как и я, выдохся.
Площадка не доходит на метр до палубы и опять зависает.
— Майна! Майна! — кричим все разом.
Площадка дергается и идет вверх.
— Майна — это вниз! — опять поясняет Мишель де Бре. — Вира — это вверх.
— Сено с соломой путают, — усмехается Мартов.
Наконец площадка грохает рядом с нами.
— Работай! — бодро кричит штурман Гена, и обветренное лицо его темнеет на ослепительно голубом квадрате неба.
Мы опять забегали. И, надо сказать, с удовольствием. Потому что во время передышки закоченели.
Снова бешеный ритм, и снова через час я выдохся. С каждой минутой короба становятся все тяжелее и тяжелее. Или мне такие попадаются? Уже не я короб тащу, а он меня. Хоть бы опять там с лебедкой что-нибудь стряслось. И чего ворчали, когда замерзали? Попрыгал на месте, похлопал себя рукавицами по бокам — и хорош! Нет, вопили: «Околеваем!» Зато теперь вот тепло, жарко Даже.
Лебедка работает отлично, и сверху безостановочно слышен клич ухмана:
— Работай!
«Работаем, работаем, не ори там, побереги голосовые связки!» От нас пар идет, горячий пот заливает лицо и тут же застывает, ноги дрожат от напряжения.
Украдкой взглядываю на ручные часы. Они будто остановились. А может, и вправду стоят? Присматриваюсь, нет, идут. Но секундная стрелка еле ползет, и секунда тянется как минута, минута — как час, час — как вечность. Впереди еще два часа — две вечности. Ну рыбка морская! Чтоб ел я тебя! Вот ты где у меня — в горле торчишь! И есть же любители — жареную, пареную, под соусом, под маринадом подавай им. Сюда бы их, сразу бы аппетит пропал!
— Полундра! — тревожный крик сверху, и тут же его подхватывают в трюме: — Берегись!
С поднятой площадки упал короб, врезался в настил трюма и взорвался, как снаряд. Осколки мороженой рыбы шрапнелью барабанят по железным бортам, по коробам, по «сборной Бразилии».
— Глаза! Глаза береги! — кричит Шевчук и закрывает рукавицами свои очки.
— Полундра! — опять истошный крик сверху.
Еще один короб сорвался. Опять взрыв в трюме, опять шрапнель бьет по спине, по шапке. Меня кто-то сильно толкает в дальний угол, заслоняет собою. «Прямо как на фронте!» — мельком думаю я и падаю на короба. Кто-то тяжелый давит мне на плечи и жарко дышит в шею.
— Вы что там! Очумели? — слышу вдалеке голос Эдика. — Покалечите тут всех.
— Глаз вышибут— какая девка замуж пойдет, — ворчит Егорыч, вылезая из-за угла.
— Все целы, нет? — спрашивает Шевчук, протирая очки. Они у него постоянно отпотевают.
— Целы, — отвечает Мишель де Бре у меня над ухом.
Оказывается, это он придавил меня. Не ожидал от него такого.
— Спасибо, — говорю.
А он опять усмехается, снова на лице его высокомерное выражение, и на «спасибо» не ответил. Сделал вид, что не слышал.
— Как там у вас, никого не задело? — тревожно склоняется над горловиной штурман Гена.
— Перестань бомбами кидаться! — отвечает ему Мартов.
— Стрелу раскачало, — поясняет штурман Гена. — Барахлит лебедка.
— Еще раз кинешь, — предупреждает Егорыч, — мы в землянку залезем и на гармошке заиграем. Будешь в одиночку план выполнять.
Выяснив, что у нас все в порядке, штурман Гена бодро кричит:
— Разговорчики! Работай!
— Ты смотри как наловчился! — удивляется Егорыч. — Будто век в начальстве ходит. Далеко пойдет. Задатки есть.
И мы опять бегаем. Опять морозный туман трюма наполнился нашим тяжелым дыханием, грохотом железной площадки, стуком сбрасываемых с плеч коробов и криком «Вира!».
К концу вахты измотался так, что бегу с коробом, а самого шатает. Неужели не будет конца этой беготне! Уже не могу отодрать короб от палубы, выпадает из рук. Силюсь, тужусь, злюсь, а поднять не могу. Помогают матросы. Будто ненароком. То Мартов, то Мишель де Бре, то Эдик. Да еще обгонят в общей веренице, притащат два короба, пока я с одним трюх-трюх.
Левая нога болит, синяк, наверное, набил. Поднимая короб, сначала взваливаю его на колено (этому тоже научили матросы), потом вскидываю на плечо. Плечи — не притронуться, будто на них чирьи вскочили. Но плюхнешь на плечо короб, стиснешь зубы и бежишь.
— Работай!
Бег. Наклон. Короб на плечо. Снова бег.
— Работай!
Бег. Хрип. Грохот.
— Работай.
И вдруг стоп! Тишина. В гулкой туманной пустоте трюма слышно только частое дыхание матросов, и квадрат голубого неба не заслоняется черным пластырем площадки.
— Шабаш! — весело кричит штурман Гена и показывает белые зубы.
— Кончай ночевать! — бодро откликается Саня Пушкин. — Свистать всех наверх!
Все! Шабаш! Слава богу.
Лезем по отвесному трапу наверх. Скорей, скорей отсюда!
Пошатываясь, бреду по коридору. Со стороны посмотреть — пьяный. В каюте с трудом стягиваю железные валенки, пропотевшую одежду. Руки трясутся, ноги подгибаются, все тело дрожит каждой жилкой, стоном стонет. Кажется, никогда в жизни так не уставал. Только однажды, в октябре сорок четвертого, когда штурмовали Муста-Тунтури, думал, помру от усталости. Не от пули, не от осколка, а именно от изнеможения. На меня тогда усталость навалилась — смертная! Со страху, видать. Ноги пудовые, автомат, будто чугунный, обрывал руки; лезу, карабкаюсь по гранитным валунам, стараюсь не отстать от старшины, хрипло кричу вместе со всеми «Ура-а!», даже не кричу, а издаю какой-то сип со всхлипами, выбиваюсь из сил и думаю: «Все! Конец! Сейчас сердце лопнет».
И теперь вот то же: умыться не могу, не могу разжать пальцы, не могу наклониться над раковиной. Смотрю на себя в зеркало. Лицо обрезалось, глаза запали, волосы слиплись сосульками. «Ну, алтайский парнишонка, знаешь теперь, какова рыбацкая работа! А что дальше будет? Не заноешь: пустите домой, к маме?»
Хочу умыться и не могу. И смех и грех. Не слушаются руки. «Жилы вытянул», — сказала бы моя бабка. Ну выпал денек, век не забуду!
Иду в душ: смывать пот, грязь, приходить в себя, обретать человеческий облик. В душевой битком. Парни плещутся, хлопают друг друга по широким и бугристым от мускулов спинам, гогочут. Здоровые, черти! Им все нипочем.
Шевчук здесь же. Встречает меня вопросом;
— Жив?
— Еле-еле.
— Это по первости. Потом втянешься. Вот через восемь часов опять выйдем, если не успеют выгрузить, — «обрадовал» он меня.
Я даже вздрагиваю. Опять в трюм! Хоть бы выгрузили. Неужто так много рыбы осталось! Наловили на свою шею.
А парни наподдавали пару, и опять, как в трюме, — ничего не видно в белом тумане. Хлещутся вениками. Откуда они их взяли посреди океана?
— Поддай, поддай еще! — кричит Шевчук. Он любитель попариться.
— А-ах, красота! — блаженно стонет Егорыч. Узнаю его голос в густом пару. — Все косточки размякнут.
— Пивка бы сюда, — мечтательно говорит Шевчук. — Я как в баню пойду, так на целый день. Потом дома жена опять парилку устраивает.
— Сандуновские бани в Москве — вот это да! — подает голос Мишель де Бре. — Там пивко прямо на рабочем месте. Кто был в Сандунах?
В ответ молчание. Никто не был.
— Что за люди! — слышится из пара насмешливый голос Мишеля де Бре. — На Кубе были, на Канарских островах были, в Дакаре были, в Галифаксе были, а в Сандунах нет.
Парни молчат. Они действительно побывали во всех концах света, прошли все моря-океаны, а вот в Сандуны не сподобились.
— Да нам и тут неплохо, — подает голос Егорыч. — Мы вот попаримся да к девкам в соседнюю деревню.
— Поддай!—опять кричит Шевчук. —А то уж и замерзать стали.
Дышать нечем. Я сижу на мокрой железной палубе возле двери, тут тянет в щель. Здесь, на самом дне, жить еще можно, но волосы трещат от жара. Кто-то было сунулся в душевую, выскочил, кричит из-за двери:
— Тут у вас что? Ад? Живьем свариться можно.
— Нет, это только чистилище, — отвечает Егорыч. — В аду мы уже были, а теперь вот через чистилище пройдем, и дорога нам прямо в рай, в соседнюю деревню, к девкам.
— Тебе бы, Егорыч, в Сандуны, тогда бы ты узнал, что такое рай, — опять за свое Мишель де Бре.
— В раю я уже был, — отвечает Егорыч. — В Гаване, на пляже.
— Какие мулаточки! — мечтательно подхватывает Эдик. — Фигурки точеные.
Эдик каждый день шлет на берег радиограммы одного содержания: «Люблю, помню, жди». Радист Фомич предупреждает его: «Смотри, в пролове окажемся, чем расплачиваться будешь?» — «На телеграммы хватит», — не сдается Эдик. «Поставил бы в радиограмме все числа месяца и предупредил бы: смотри, мол, каждый день — и все», — делает рацпредложение Фомич. Но Эдик упрямо каждый день шлет радиограммы. И вот на тебе — «фигурки точеные».
— Поддай! — снова кричит Шевчук. Слышно, как он нещадно хлещет себя веником.
— Мы раз за сеном поехали, намерзлись, целый день на морозе, а вечером в баню подались, — рассказывает Мартов. — Напарились! Пришли, чай пьем. А у нас парень был, сосед, сам не свой париться. Пришел позднее всех и приносит трусы, показывает всему честному народу, а тут и девки и бабы. «Чьи? — спрашивает. — Кто запарился, позабыл трусы надеть!» Ну мы тут каждый себя пощупал — у всех трусы на месте. А он смеется: «Вам, говорит, не в баню ходить, а на пляжике лежать, платочком обмахиваться. Чьи трусы, сознавайтесь?» Машет ими перед носом, девки хихикают, а нам хоть со стыда провались. Опять щупаем себя, опять у всех трусы на месте. А потом кто-то догадался и говорит: «А ты сам-то трусы надел?» Он лап-лап себя руками, и оказалось, что это его трусы. Сам запарился и трусы не надел.
Матросы хохочут.
— А у нас вот дед столетний был, — вспоминает Зайкин. — Тоже вот так вот паримся. Он приходит в парилку, руки в рукавицах, голова в шапке, и говорит: «Что так паритесь! Тут замерзнуть можно». Поддал пару, полез на полок, похлестался, слез. А тут один парень кипятку в шайку налил. Дед сослепу-то и окатил себя этой шайкой. Взревел, вылетел из бани и давай по огородам бегать. Как хороший бегун. Мужики догнать не могут. А деревня вся высыпала, смотрит: что это дед по огородам носится, как ошпаренный? В рукавицах, в шапке и в чем мать родила. Еле догнали его, смазали гусиным салом.
Матросы опять хохочут, а я вспоминаю своего деда, которого выносили из бани — до того он напаривался. А он отлежится в предбаннике и опять в пекло лезет. Распаренные до кумача мужики бултыхались в прорубь, катались в сугробах. Гогот, шум, веселый мат стоит возле речки, где притулились баньки. И это посередь зимы, в крещенские морозы! Старухи плевались: «О-о, окаянные! Стыд-то потеряли, каторжане! Гарцуют, как жеребцы». Молодухи же, придя к проруби по воду, с визгом разбегались. А нам, мальчишкам, потеха!
Матросы балагурят, вспоминают смешные случаи, рассказывают анекдоты, а я размяк, чувствую, как вместе с потом выходит из меня усталость, и на душе приятно. Холодный трюм кажется уже далеким и нереальным. Будто и не было его вовсе, будто все это придумал я, сидя вот в этом горячем пару. Дрема наползает, и уже кажется мне, что я в жаркий июльский полдень лежу в степном раздолье и блаженствую после косьбы.
— Гордеич, жив? — откуда-то издалека доносится голос Шевчука.
— Жив.
— Ты где?
— Возле двери.
— Иди сюда, я тебя похлещу.
— Да нет уж, я тут посижу.
— Иди-иди, говорю тебе. Сейчас всю усталость выбью.
Лезу в пар, на голос. Шевчук начинает нещадно хлестать горячим веником, и у меня сладко заныли спина, плечи, ноги. Хочется, чтоб он бил сильнее, чтобы еще слаще ныло тело. Все же гениальный тот человек, кто придумал баню и веник. И странно все это, нереально: среди океана — баня.
— Ну как? — спрашивает Шевчук. — Нарождаешься?
— Нарождаюсь.
— Сейчас передохнуть бы, с пивком, — мечтательно произносит он. — И по новой начать. Второй заход.
После душевой иду в каюту спать. До следующей подвахты. Смотрю на распаренное помолодевшее лицо свое в зеркале. «Ты чо тут делаешь, паря? Ты как сюда попал? Удивил на старости лет, удивил».
Едва касаюсь щекой прохладной и чистой наволочки, как проваливаюсь в сладкую качающуюся колыбель. А во сне меня бьют. Кто бьет — не вижу, но боль чувствую во всем теле.
— Вставай! Вставай, проспишь все! — кто-то тормошит меня за плечо.
Открываю глаза. Надо мною Шевчук. Улыбается.
— На разгрузку? — спрашиваю я, и сердце обрывается.
— Нет, разгрузились уже.
Я прислушиваюсь: за иллюминатором плещет о борт волна, глухо содрогается корпус. Траулер уже на ходу.
— На вахту? — А сам прикидываю: сколько же сейчас времени, чья вахта? За иллюминатором сумерки — моя вахта. Но кто-то другой стоит на руле, раз мы уже на ходу.
— Нет, не на вахту, — смеется Шевчук, поняв мои думы. — На день рождения.
— Какой день рождения?
— Твой. Ты что — заспал?
Я туго соображаю: какое сегодня число?
— Давай, давай! Капитан ждет. Да проснись же ты!
Я встаю и охаю. Все тело болит, стоном стонет, будто меня и впрямь избили. Плечами не могу шевельнуть. Опять ноют, как в молодости, надавы от тяжелого водолазного скафандра. Эти красные отметины на плечах так и остались на всю жизнь, напоминая о том, сколько лет был я водолазом, сколько перетаскал на себе металла. Одеваюсь. Иду.
— Ну, именинник, хлебнул лиха по ноздри? — встречает меня улыбкой капитан.
Стол в каюте уже накрыт. За столом «дед» — еще молодой стармех — и незнакомый мне капитан.
— Начальник промысла, — представляет его мне Носач. — Иванов Алексей Алексеевич.
Невысокого роста, моложавый, с приветливой улыбкой, с чуть раскосыми черными глазами, капитан подает мне руку, и я чувствую крепкое рукопожатие. Позднее я узнаю, что мы воевали совсем рядом: он командовал батареей на полуострове Рыбачий. И родом он из Мурманска, где я «отломал» свою семилетнюю морскую службу. Он, как и Носач, Герой Соцтруда, и они давнишние друзья, уж четверть века бороздят моря и океаны бок о бок.
— Перенес свою штаб-квартиру к нам, — поясняет Носач. — Мой диван мягче.
— Еще не спал, не знаю, — улыбается Алексей Алексеевич и приглаживает аккуратный пробор в волосах.
— А тебя я от вахты освободил, — говорит мне Носач. — В честь именин и чтоб отдохнул, а то напишешь, что у нас каторжный труд без передыху.
И «дед», и начальник промысла, и Шевчук встречают его слова понимающей улыбкой.
— О нас ведь как пишут, — не унимается Носач. — В море — вкалываем, как на каторге, на берегу — пьем, как бичи. Ни просвету, ни солнышка в нашей жизни.
— Это я уже слышал.
— От кого? — удивленно спрашивает капитан. —Да ты садись, вот твое почетное место.
— От матросов твоих.
— Ну вот, — довольно улыбается Носач. — Грамотный народ, книжки читают. Вы же понапишете...
— Я еще не писал.
— Напишешь, — убежденно говорит Носач. — Такую каторгу покажешь. Разгрузку вот как покажешь? Тяжело? Язык на плече?
— Тяжело, — киваю я. — Так и напишу, что тяжело.
— А ты думал, мы тут мед пьем, — опять довольно усмехается капитан. — Работенка наша не для слабаков.
— Да что ты на него навалился, — вступается за меня начальник промысла. — Он еще не проснулся и опять же именинник, а ты его...
— Верно, — весело соглашается Носач и поднимает стакан с вином. — За именинника! — И тут же добавляет: — И за первую сдачу груза. За досрочную разгрузку. Молодцы ребята!
— Так все же за кого? — хочет уточнить начальник промысла. — За именинника, за первую сдачу или за ударную разгрузку?
— За все оптом, — отвечает Носач. —И за то, что ты перешел ко мне.
— Между прочим, «сборная Бразилии» отстала от носового трюма всего на полторы тонны. Молодцы!
Я удивлен, никак не ожидал такого. Бригада инвалидов— и орлы-матросы из носового трюма! Нам ли с ними тягаться.
Шевчук победно подмигивает:
— Тут главное — руководство.
— Ну, ясно, — понимает его Носач. — Где комиссар, там победа.
— Вот Гордеич проснется, — улыбается Шевчук, — и выпустит «Молнию». Надо поздравить матросов. Ударно трудились.
Я киваю. «Молния» так «Молния».
— А это тебе подарок. Омар, —говорит Носач. — Ко дню рождения поймали.
— Омар?
Я гляжу на чудо морское. Полстола занимает. Уже приготовлен по всем правилам.
— Ешь, ешь, — предлагает капитан. — Короли ели. После омара, знаешь... мужчина себя мужчиной чувствует. Королям это необходимо было, фрейлин много.
— А мне-то зачем, в море?
— На всякий случай. Русалка, может, вынырнет, — смеется Носач. — Да ты ешь, ешь. Мясо, в самом деле, королевское.
Омар действительно — объедение. Все же короли не дураки были, знали, что есть.
— Так о чем писать будешь? — опять задает Носач всех волнующий вопрос.
— Об омаре вот. Или тебя с женщиной куда-нибудь на Куршскую косу закину, чтоб у вас любовь была тайная. Начало такое эффектное сделаю. Женщины будут вздыхать и плакать, рвать книгу из рук.
Капитан смотрит на меня серьезно, хочет понять: шучу я или нет.
— Красивая хоть?
— Кто?
— Да женщина эта?
— Сделаем красивую, — обещаю я. — Все в нашей власти. Тебе какую — блондинку, брюнетку или рыжую?
Усмешливые морщины сбегаются возле глаз капитана.
— Главное — помоложе.
— Сделаем. Тебя не шокирует, что я так вольно буду с тобой обращаться?
— А чего шокировать! Если женщина красивая, я согласен, — смеется Носач. — У меня тут раз была корреспондентка из Москвы. Лезла во все, командовать начала, понимаешь... Она, видишь ли, лучше меня знает, как рыбу ловить. Выгнал я ее. Вежливо, правда. На другое судно отправил.
— Не понравилась? — спрашивает Алексей Алексеевич.
— Да нет. За вмешательство не в свое дело.
— Не простит она тебе, — предупреждает Алексей Алексеевич.
Мы смеемся, еще не зная, что слова начальника промысла окажутся пророческими. Та окажется с волосатой душой. Она напишет о Носаче очерк, где покажет его безграмотным деспотом на судне, от которого стоном стонет команда. И рвач-то он, и пират рыбацкий, и выскочка, и карьерист и... чего только не понапишет. Но главное даже не в этом. Главное, как потом, через некоторое время, на берегу, будут вести себя люди, прочитав очерк. Люди, от которых будет зависеть судьба капитана, сделают вид, что ничего не произошло.
— А все же о чем писать будешь? — возвращается к своему вопросу капитан. Не дает он ему покоя. — Ты нас какими покажешь?
— Какие есть, такими и покажу.
— Да нас, какие мы есть, еще никто не показывал. Или очернят, или пригладят. Что главное-то в нашей жизни, знаешь?
— Работа, думаю.
— Работа — само собою, без нее никуда. А главное в нашей жизни — сама жизнь морская. Мы ее особой не считаем. Мы просто живем. Понимаешь? — допытывается он.
— Понимаю.
Капитан внимательно смотрит на меня, и я чувствую по его взгляду: не верит он мне.
— Для кого — романтика, для кого — подвиг, а для нас наша жизнь — просто жизнь. Ты вот на берегу живешь, для тебя жизнь — твой кабинет, твои книги, издатели. А для нас — судно, план, море. Верно? — смотрит он на своих коллег.
И начальник промысла, и Шевчук, и «дед» согласно кивают. Ободренный поддержкой, Носач говорит:
— Не делай нас супергероями, не делай и страдальцами, делай нас просто людьми, какие мы есть. Когда мы в море, мы о береге тоскуем, дни считаем до окончания рейса, проклинаем свою профессию, а когда на берегу — по морю скучаем. Даже бежим в море от всяких домашних хлопот. Мы — всякие. Вы на берегу тоже всякие, и мы такие же.
— Вот сам и разделил: на береговых и моряков, — говорю я. — Все же отделяешь моряков от сухопутных?
— А как же! — восклицает Носач и кивает в иллюминатор. — Ведь это океан! Это тебе не асфальтированная дорожка в парке. Мы все-таки моряки, а не пехота, — смеется он.
— А я вас терпеть не мог, когда на других судах работал, — вдруг заявляет «дед» капитану.
— Да-а? — удивленно поднимает брови капитан. — За что?
— За многое. Базу в первую очередь Носачу, тару — Носачу, разгрузку—Носачу. А мы с полными трюмами «загораем».
— А ты хотел, чтобы я телком был, — неприязненно глядит капитан на «деда».
— Славу тоже Носачу, — продолжает перечислять тот.
— Берите обязательства и выполняйте, — резко отвечает Носач. — Чего не берете? Боитесь? А я беру. А вы из-за угла тявкаете.
Капитан багровеет. Видать, это больное место его. Действительно, слава капитана вызвала к нему зависть и неприязнь других, считающих себя обойденными. И наговоров на Носача я уже понаслышался. Но все — и враги и друзья — дружно сходятся на одном: Носач — рыбак. А это высшая похвала для капитана.
— А «сборная Бразилии» сегодня не подкачала, — пытается перевести разговор на другие рельсы Шевчук.
— Мы все тут — «сборная Бразилии», — еще не остыв, говорит Носач.
А я думаю: ему, капитану, надо сделать из этой «сборной» команду. Он — капитан. И кроме всех планов, обязательств, рыбы, безопасности судна ему еще надо из случайно попавших на судно людей сколотить команду. Сам он как играющий тренер. И только с настоящей командой он может выиграть игру — выполнить план.
Раздается телефонный звонок. Носач берет трубку, слушает, произносит:
— Иду.
Нам говорит:
— Самописец что-то показывает. Пойду посмотрю.
Капитан уходит в рубку, опять будет стоять над фиш-лупой, искать косяк. Расходимся и мы, каждый по своим делам. Я иду в каюту, ложусь на койку. Спасибо капитану, дал отдохнуть.
А как все же буду писать я о них, обо всей этой «сборной Бразилии» на судне? Понял ли я что-нибудь за месяц? Не собьюсь ли на штамп? И как создать новый образ в литературе? Хотя бы такого, как Носач. Ведь это же отличный типаж! Народный, самобытный, ни на кого не похожий. Это же находка! Мне повезло несказанно. Но справлюсь ли? Ладно. Утро вечера мудренее, да и прожил я на «Катуни» всего месяц, впереди еще пять. Авось что-нибудь за это время и придет в голову, найду я ключ к книге.
И, ухватившись за спасительное русское «авось», облегченно вздохнув, оставляю я свои размышления на «потом». Милое дело — отложить все на «потом». А пока почитаю-ка я детектив — у капитана выпросил.
Мы с начальником промысла стоим в рубке возле лобового окна. Я свободен от вахты, на руле — боцман. Сидеть в каюте не хочется, писать дневник тоже, и вот с Алексеем Алексеевичем разговариваем. «На улице» свежо. «Катунь» то задирает нос в небо, опрокинув горизонт, то ныряет в пологую волну, и тотчас раздается мощный удар по корпусу, сопровождаемый громким, будто пушечный выстрел, звуком, и брызги белым фонтаном яростно взрываются над палубой, долетают до закрытого окна, светлой шрапнелью бьют по стеклу и стекают вялыми серебряными ручейками. И снова ныряет «Катунь», и опять пушечный выстрел и взрыв ослепительно белых брызг. Будто канонада.
Только это и нарушает тишину на судне. Я заметил: когда тралы полны — шумно на траулере, суета, возбуждение, когда пусты — тихо, ни человеческих голосов, ни движения на палубе, будто вымерло судно.
Показаний на фишлупе нет уже несколько дней, тралы пусты. Мы в пролове. После недавней удачной рыбалки наступила полоса невезения. Носач упрямо стоит над прибором, но там только «бляшки». Правда, иногда и на этих «бляшках» берем тонн пять-шесть, а на густых жирных «мазках» дергаем «пустыря». В общем, ловим рыбку в мутной воде. Мутно-серые волны, мутно-серое небо, и настроение у всех тоже мутное.
По рации слышны переговоры судов. Все жалуются — нет рыбы. Даже чайки покинули нас. То белыми тучами висели за кормой, ожидая трал, а теперь исчезли. Они рыбу чуют.
Обстановка на промысле тяжелая. И Алексей Алексеевич хмур, даже ростом стал вроде меньше, ссутулился, лицо осунулось, и теперь заметно, что немолод он.
Говорят, Наполеон проиграл Бородинскую битву из-за насморка. Мы «проигрываем» рыбалку, видимо, из-за того, что у Носача болят зубы. Доконали они его. Что он только не делал: и аспирин на зубы клал, и анальгин глотал, и коньяком рот полоскал (не выплевывая, конечно), и сигарету изо рта не выпускает, но ничего не помогает. Когда-то он сам себе выдернул зуб, но теперь на такой подвиг не решается. Да и болит-то у него не один зуб, а сразу все — видимо, на нервной почве. Не выдергивать же все подряд!
Держась за челюсть, он резко подходит к радиотелефону и запрашивает базу, что маячит на горизонте.
— «Балтийская слава»! «Балтийская слава» — «Катуни»! Прием.
— Слушаем вас, — отзывается рефрижератор.
— Есть у вас зубной врач?
— Нет, зубного нету. Гинеколог есть.
Веселый штурман там на вахте. В рубке у нас разулыбались, услышав такой ответ, а Носач рассвирепел:
— Что я тебе, беременный! Мне зубной нужен!
— Нет зубного, — повторяет «Балтийская слава».
— Там у него баб — пруд пруди, — подает завистливый голос штурман Гена.
На рефрижераторе действительно много женщин, они делают консервы. Практика показала, что на поточной линии быстрее справляются женщины.
Носач, чертыхаясь, отходит от радиотелефона и туча тучей опять нависает над фишлупой. Алексей Алексеевич сочувственно и в то же время с затаенной усмешкой смотрит на друга, но молчит, не желая подливать масла в огонь. Этот проклятый пролов навалился на всех, все сумрачные, раздражительные, чуть что — взрываются.
Утром на радиосовете капитанов кто-то предложил выделить траулер специально на поиск рыбы, но Алексей Алексеевич отклонил такое предложение: «Ищите сами!» Да, исчезла рыба. Нужен интенсивный поиск. Тут по пословице: под лежачий камень вода не течет. Ну а здесь, на воде, под стоячий траулер косяк не подбежит. Самим надо рыскать по всему промысловому району.
Радист Фомич выходит из своей рубки, стоит у окна, смотрит на серый взгорбленный океан и лениво произносит свою любимую поговорку:
— Рыбы видимо-невидимо, но больше — невидимо.
— Надо бежать на юг, — откликается Носач. — Там сабля скоро пойдет.
— И луфарь, — вставляет слово штурман Гена.
— И луфарь, — подтверждает Носач. — А здесь только воду цедим.
— Здесь надо ловить, — не соглашается Алексей Алексеевич. — Есть тут рыба, надо ее искать. А на юге... на юге тоже дела не блестящие.
— С юга без плана идут, —сообщает Фомич. Он — уши «Катуни», все знает. — Горят там рыбаки, как шведы под Полтавой.
— Скумбрия здесь где-то жирует, —уверенно говорит Алексей Алексеевич. — Год назад ее обнаружили в этих местах, тянулась на восемьдесят миль. Шторм начался — ушла куда-то. Обнаружение такого мощного скопления имеет значение не только для сегодняшнего дня, но и на будущее — науке можно помочь проследить пути миграции скумбрии. Здесь надо искать.
Алексей Алексеевич полная противоположность Носачу. Тих, вежлив, интеллигентен, любит стихи и читает их на память, особенно Лермонтова и Некрасова. И еще любит петь. Это его слабость. Поет приятным голосом, фальшивит мало. Я вспоминаю, как пел он на свадьбе дочери Носача:
Помнишь, мама моя, как девчонку чужую
Я привел тебе в дочки, тебя не спросив...
Пел хорошо, вся свадьба притихла, слушала. На свадьбу он прилетел прямо с Кубы. Носач дважды посылал за ним машину на аэродром, и не начали гулять, пока не прибыл друг.
Они давние друзья, не один десяток лет дружат семьями. Давно, еще молодыми, ехали в Клайпеду, направленные на одно судно, и познакомились в купе. Алексей Алексеевич был назначен старпомом, а Носач — третьим штурманом. Из Клайпеды Алексея Алексеевича вскоре отозвали в Калининград и утвердили капитаном на другое судно. Но потом они все же плавали на одном траулере. Носач был дублером капитана у своего друга, вместе осваивали Атлантику. Тогда у берегов Африки встретили они гибнущего яхтсмена, немца из Гамбурга, который боролся со стихией двадцать два дня. Немца взяли на борт траулера, отогрели горячим душем и коньяком, уложили спать, а Носач перешел на полузатопленную яхту и дежурил там всю ночь, откачивая помпой воду. Потом яхту отвели в Дакар. Немец до сих пор шлет поздравления с Новым годом.
Побыв дублером у капитана, Носач поехал в Николаев и получил новый траулер, на котором тонул у Лабрадора, затертый во льдах. Тонул, но не утонул и судно спас и команду.
Пока Носач бороздил Атлантику, Алексей Алексеевич учился в Ленинграде, повышал квалификацию, а когда вернулся, назначили его заместителем начальника базы. Он не хотел сидеть на берегу, рвался в море, но все же вынужден был поработать на административной должности. Бывший начальник базы сказал ему: «Я сделаю из тебя руководящего работника». Но Алексей Алексеевич, отправив в море четырнадцать судов, сам ушел на пятнадцатом и за один рейс стал Героем Соцтруда. Мыслит он масштабно, действительно мог бы стать крупным руководителем, однако любовь к морю пересилила. Так всю жизнь и проходил капитаном. Теперь — начальник промысла.
Они очень разные — эти два друга. Носач — гусар, рубака, порывов своих не сдерживает, даже кудри — густым чубом из-под капитанской фуражки набекрень. Алексей Алексеевич мягче, рассудительнее. С добродушной снисходительностью смотрит на друга. И в то же время они чем-то удивительно схожи. Видимо, море наложило на них отпечаток — одна профессия, одна судьба. Даже живут в одном доме. Главный в их дружбе — Алексей Алексеевич. Оба это понимают. Носач уважителен к другу и называет его не иначе как по имени и отчеству. Нет никакого панибратства — «Эй, Лешка!», всегда — «Алексей Алексеевич». А тот его по-морскому — «Иваныч».
— Придется скоро снижать планы, — говорит начальник промысла и, помолчав, добавляет: — Надо спускаться на большие глубины, осваивать новые породы рыб. А мы все по знакомым квадратам подчищаем. Скоро нас так подожмет, что сразу поумнеем, зашевелимся.
— Ничего нету, — бурчит Носач, глядя на чистый лист самописца. — Вычерпали. Вот и обеспечь тут народный стол! Хорошо Виктору Григорьевичу на берегу планировать. Его там экономические показатели интересуют, а условия выполнения плана теперь диктует море.
— Вот он, — Алексей Алексеевич кивает на океан, — назначает план.
— Милости ждем, — говорю я. — А еще говорим, что мы — владыки.
— Да нет, — раздумчиво возражает начальник промысла. — Это когда-то рыбак ждал милости от моря, и оно давало ему крохи. Теперь просто отбираем. И пролов этот у нас временный. Найдем рыбку, найдем, куда она от человека денется. Где ей с человеком тягаться. У него вон техника, наука! И электросвет, и ультразвук, и телевизор, и гидрофон... Есть гидрофоны, которые записывают шум рыбы при поедании наживки. Через мощные звуковые установки потом проигрывают этот шум в воде и приманивают рыбу с большого расстояния. Она мчится на шум, думая, что ее сородичи пируют, мчится, чтобы тоже утолить голод, — а попадает прямо в трал или рыбосос. От кустарного рыболовства перешли к промышленному, так что кто от кого милости ждет — это еще вопрос. Вернее, его уже нет — природа пощады запросила. Человек с первоклассной технической дубинкой вышел на «божью дорогу». Помните, Иван Грозный назвал моря «божьей дорогой»?
Потом, после рейса, на берегу я вычитаю в книге Э. Манн-Боргезе «Драма океана»:
«За сто лет, с 1850 по 1950 г., отлов рыбы в мире вырос в 10 раз, увеличиваясь в среднем на 25% за десятилетие. Затем он вновь удвоился за период с 1950 по 1960 гг. и еще раз — с 1960 по 1970 гг.».
Каков темп!
— Работа рыбаков приобрела характер истребления, — продолжает начальник промысла. — Посмотрите, как ловят. Лишают популяцию возможности выжить. Не дают рыбе воспроизвести себя, не дают ей созреть и пустить потомство, потому что берут ее во время нереста. Так брали сельдь. В результате пришлось наложить запрет на ее вылов. Понадобится несколько лет, чтобы восстановить стадо. Хотя ученые предупреждали, предсказывали такую ситуацию. Уничтожить можно быстро, а вот восстановить — нужны годы и годы, десятилетия. Если человек будет и дальше так вести себя — разразится катастрофа.
— Но — увы! — неразумное берет верх над разумным, — горько усмехается Алексей Алексеевич. — Иррациональное торжествует в наш рациональный век. Биологические ресурсы океана не выдержат технических перемен при переходе от кустарного рыболовства, чем занимался человек испокон веку, к промышленному, чем он стал заниматься в двадцатом веке.
Потом, на берегу, в «Проблемах Мирового океана» я вычитаю:
«В настоящее время количество промысловой рыбы в Мировом океане составляет около 100 млн. т. Но 15—20% от этого количества необходимо оставлять для восстановления стада. Таким образом, можно вылавливать не более 80—85 млн. т, и мировой промысел уже приближается к этой цифре. Увеличение этой цифры будет означать перелов рыбы, т. е. такое состояние, когда восстановление стада уже невозможно».
— У нас начальник базы был, он говорил: «Где есть вода, там должна быть рыба», — вклинивается в разговор Носач. —А когда его ругали за невыполнение плана, он говорил: «Рыба — не барашек, за хвост не схватишь».
— А где он сейчас?
— На заслуженном отдыхе, — отвечает Носач и хватается за щеку. — О-о, черт, наберут гинекологов в море!
— С лица планеты навсегда исчезло немало видов животных, это теперь всем известно. Одни исчезли, других поместили в Красную книгу. На суше человек уже натворил дел, теперь взялся за океан. А древние индусы говорили: «Этот поток — поток жизни и принадлежит всем». Поток жизни — вот что надо понять! И всем нам надо думать, как спасти его. А мы еще не отвыкли от мысли, что океан — бездонная бочка.
— Море — твое зеркало, сказал Бодлер, — напоминаю я.
— Не очень-то красиво выглядит человек в этом зеркале сегодня, — усмехается начальник промысла.
Спрашиваю его: можно ли еще надеяться на лучшие времена в рыболовстве, ну хотя бы за счет освоения новых районов промысла и внедрения в пищу новых пород рыб? Все же океан огромен, что ни говори.
— Рыбные места уже все известны, все освоены. Может быть, только где-нибудь подо льдом, на полюсе. Но это не решение вопроса.
Алексей Алексеевич задумчиво смотрит на океан, на брызги, что летят и летят шрапнелью в стекло.
— А знаете, — говорит он, — когда-то территориальная зона была на расстоянии полета пушечного ядра от берега — три мили. Потом увеличили до шести, до двенадцати, потом до тридцати семи, дальше — пятьдесят миль, сто двадцать, теперь — двести миль.
— Так будет идти — разделим океан, — говорю я.
— Не исключена возможность, уже есть такие предложения. Разделили же Африку колониальные державы в прошлом веке. Могут и океан.
— Что же получится?
— Черт его знает, что получится! Пошлину будем платить, как на дорогах раньше, при феодалах. И исчезнет «божья дорога».
Помолчав, говорит:
— Вся рыба на шельфах. Жизнь на земле, как известно, — солнце. И рыба идет на нерест и выгул в мелкие места, в прогретые солнцем воды. Там пища, там тепло, там солнце. И теперь, когда государства закрыли шельфы, создалась рискованная ситуация. Вот ирландцы с англичанами все время воюют за рыбные места.
— Что же делать? — спрашиваю я. — Какой выход вообще с рыболовством?
— Голубая революция, — незамедлительно отвечает начальник промысла. И поясняет: — Самим выращивать рыбу в водоемах: в озерах, в прудах, в морях, как выращиваем скот, птицу. Рыбные фермы нужны. Ну представьте: разве мог бы человек прокормить себя в нынешнее время одной охотой или сбором диких съедобных растений? Нет, конечно! Человек давно сеет хлеб и собирает урожай, и это— разумно. Давно разводит скот, и это тоже разумно. Давно садит сады, собирает плоды. Человек давно понял, что хлеб надо сеять — никто другой этого не сделает; что скот надо разводить — никто другой этим заниматься не будет; что надо садить сады — никто другой садить их не станет. Но вот никак не может понять, что океан—это тот же сад, то же поле, то же пастбище. И этот сад, это поле, это пастбище надо культивировать. Человек привык брать безвозмездно, без затрат на выращивание. Разводить надо рыбу, разводить!
— Я своему зятю говорю: ты после института иди занимайся внутренними водоемами, — подает голос Носач. — А он — в океан, и все! А мы сами скоро безработными станем. Ну вот что тут поймаешь! Чисто, как футбольное поле!
Капитан зло тычет пальцем в фишлупу.
Представить себе, что эти капитаны не будут капитанами, — невозможно. У них вся жизнь прошла на море. Это их судьба. Алексей Алексеевич с детства связан с морем. Отец его был штурманом, дядя — капитаном. Жили в Мурманске. Впервые вышел он в море девяти лет от роду, с дядей. Сделал три рейса. Был забавой для всей команды. А попал туда так. Однажды спал у отца в каюте, вдруг слышит голос дяди (сейнеры их стояли рядом у причала): «Возьму-ка я твоего Лешку в море!» —«Бери, — ответил отец. — Только спит он». Когда пришли будить, Лешка уже был готов к дальним плаваниям, в сапогах и в шапке. «Лешка-сказочник» звали его в детстве. Он все, что читал, рассказывал наизусть. Матросам это очень нравилось. Ни радио, ни газет, ни тем более телевизора тогда на судне не было. Раньше, в старину, поморы брали с собой сказителей, чтобы развлекали на досуге, особенно длинными полярными ночами на зимовьях, где-нибудь на Новой Земле, куда ходили за морским зверем. Вот и маленький Алешка эту судовую роль исполнял. Воевал он, как ни странно, не моряком, а зенитчиком. Но после демобилизации сразу же поехал в Архангельск, на флот, затем на Балтику. Ходил в море простым матросом, потом стал капитаном, а потом и Героем Соц-труда.
— Да, — повторяет Алексей Алексеевич, — надо разводить голубые огороды, делать морские фермы.
— Но я читал, — говорю я, — что у нас только в Каспий и Черное море выпускают около десяти миллиардов особей молоди семги, что тридцать процентов мирового вылова лосося — это искусственно выведенная рыба и что Советский Союз и Япония ежегодно выпускают в море почти два миллиарда лососей. Два миллиарда! Представить только!
— А надо двадцать миллиардов, вот в чем дело! — сбивает мой восторг начальник промысла. — Разведением рыб мы занимаемся, это верно. Но цифры, которые вы привели, несмотря на их величину смехотворно малы, чтобы об этом говорить серьезно.
— Сейчас все на криля надеются, — опять подает голос капитан.
— Криля много, это верно, — соглашается начальник промысла. —Но это — не панацея. Не будем забывать про нефть. Ее все больше и больше льется в океан, и она может погубить и криль, и весь планктон.
— Отбираем пищу у китов?—спрашиваю я.
— Все равно подохнут без еды, — вмешивается в разговор штурман Гена. — Уж лучше перебить, чем голодом морить.
Начальник промысла долго и внимательно смотрит на штурмана и говорит:
— Главное в том, что некоторые, в отличие от своих отцов, лишены чувства священного уважения к чужой жизни и ответственности перед будущим.
Штурман Гена краснеет и молчит.
— Истребление природных ресурсов, выходящее за пределы разумного, стало типичной чертой современного мира. Вы согласны?
— Пожалуй, да, — осторожно говорю я.
— «Да» — без «пожалуй». Кстати, этим вопросом должны интересоваться вы, писатели. Это ваша область.
— Вы же начальник промысла, — не без упрека замечаю я.
— Вы предлагаете мне бросить рыбалку? Это моя профессия.
Возразить мне нечего. Смотрю на Носача, а он о своем.
— Да, пусто, — вздыхает Носач, глядя в фишлупу. — На юге через неделю сабля пойдет, потом луфарь. А на севере пикшу берут, сайду.
— Знаю, — недовольно отзывается Алексей Алексеевич. — Не дави ты мне на психику. Подождем ответа с берега.
Начальник промысла должен сейчас решить, как правильно поступить: или двинуться на север или на юг, или оставить траулеры здесь, в этом районе, подождать немного, хотя каждые сутки—это сотни тонн долга. Он сейчас как полководец — все должен предугадать, все предусмотреть. На нем ответственность больше, чем на любом капитане. Они за одно судно отвечают, а он — за все.
— Должна, должна сюда прийти рыба! — говорит он своему другу. — Начался северо-западный ветер, видишь? При нем хорошо ловится скумбрия. А она тебе и план сделает, и заработок, и для потребителя хороша.
— Не первый год замужем, знаем, — бурчит Носач. — Когда она только придет, эта рыбка?
Вчера, когда мы сидели в капитанской каюте и Носач уже спал, чтобы ни свет ни заря вскочить и бежать в рубку, к фишлупе, искать рыбу, Алексей Алексеевич сознался, что смертельно устал от моря, от ответственности, что хочется пожить по-человечески, в семье, на берегу, в уюте. «Море лишает моряка очень многого человеческого, обычного на земле, того, чего на берегу не замечают». И доверительно поведал, как вернулся он из первого рейса в качестве капитана. План перевыполнил, в порту торжественная встреча, дома молодая жена. А среди ночи позвонил береговой начальник, который в море-то был раза два, да и то лет двадцать назад, и приказал ехать в порт и переставлять судно на другой причал. «Вот тогда я и проклял судьбу моряка, — грустно усмехнулся Алексей Алексеевич. — Поехал, конечно. Переставил судно с причала на причал, еду на машине по пустому спящему городу и думаю: неужели так будет каждый рейс? Мне же через несколько суток опять в море! Обидно было. Теперь привык. Привычка, знаете, вторая натура».
Сейчас он молчит, задумчиво смотрит на океан, которому отдал жизнь.
— Зависимость от океана мы только начинаем понимать, — продолжает свою мысль Алексей Алексеевич. — И погода от него зависит, и пропитание, и половину кислорода он нам дает — жизнь практически. Отношение к океану надо менять. Но, к сожалению, неразумное использование и разрушение морской среды ускоряется. Вы знаете, сколько судов в море?
— Нет.
— Около ста тысяч. И это только гражданских — рыболовных, транспортных, пассажирских. И никто не знает сколько военных... И все промывают топливные танки, сбрасывают балластные воды, несмотря на запреты и конвенции. Океан катастрофически быстро загрязняется. А подводные цистерны с топливом, которые тоже не вечны и могут разрушаться, терпеть бедствия. А бурение нефтяных скважин! А подводные нефтепроводы! А что будет, когда начнется промышленная добыча ископаемых со дна моря! Какое глобальное будет загрязнение! Это только на бумаге все хорошо и безопасно для океана. Ученые бьют тревогу, что такое бездумное отношение может изменить среду океана совершенно в непредсказуемом и опасном направлении и что мы уже стоим на грани катастрофы.
Позднее все, что сказал мне русский капитан, я найду в словах президента Мексики, произнесенных им в июне 1974 года в Каракасе на Международной конференции ООН по морскому праву.
Вот эти слова:
«Все отношение человека к морю должно измениться. Резкое увеличение населения Земли и вследствие этого увеличение потребности в пищевых продуктах, получаемых из моря; расширяющаяся индустриализация на всех континентах; перенаселенность прибрежных областей, интенсификация мореплавания, все более частое использование супертанкеров, судов, перевозящих жидкий газ, и судов с атомными энергетическими установками, все более широкое применение химических веществ, которые рано или поздно попадают в моря, — все эти факторы свидетельствуют о необходимости регулирования в мировом масштабе и международного управления использованием океанов. С каждым днем будут возникать новые и все более крупные конфликты между различными конкурирующими друг с другом направлениями использования океанов, конфликты, которые ни одна нация не сможет разрешить в одиночку».
Это я вычитаю в книге Э. Манн-Боргезе «Драма океана»...
В рубке вдруг раздается сочный голос:
— Товарищи капитаны, кто просил консультацию гинеколога?
В эфире дружный хохот, кто-то подсказывает:
— Это с «Катуни» просили.
— У него там что-то с животом, — дополняет другой.
— Я серьезно спрашиваю, — обижается голос. — «Катунь», «Катунь», вам нужен гинеколог? Прием.
Красный от гнева Носач одним прыжком подскакивает к рации.
— Ты что там — пьяный, дорогой?
— Что за грубость! — возмущается голос. — Я врач. Вы просили гинеколога?
— Что мы тут, рожаем? — уже кричит Носач.
Лебедчик Днепровский прыскает в кулак и, зажав рот, с веселым испугом глядит на капитана. А в эфире хохот — флот потешается.
Алексей Алексеевич быстро идет к радиотелефону, решительно оттирает Носача в сторону и начальственным тоном — сдержанно и строго — приказывает в трубку:
— Прекратить посторонние разговоры в эфире!
— Это еще кто? — удивленно спрашивает врач.
— Говорит начальник промысла. Над вами, товарищ врач, подшутили. Требуется зубной, а не гинеколог.
— Извините, Алексей Алексеевич, коли так. Мне передали, что нужна консультация, — обиженно бубнит гинеколог.
— Занимайтесь своими консультациями на базе. Там, я думаю, вам работы хватает.
В эфире опять взрыв хохота — флот знает, где избыток женщин и нехватка мужчин.
А у нас в рубке все замерли, у всех сияющие лица, но никто и пикнуть не смеет. На глазах Днепровского слезы восторга, он давится беззвучным смехом. Любитель морских баек, он, конечно, возьмет этот казус на вооружение и после вахты разнесет по всему траулеру. Теперь Носач надолго попадет на язык морякам — их хлебом не корми, дай только зубы поскалить.
Штурман Гена уставился в окно — от греха подальше! — чтобы не видел капитан, как у него прыгают чертики в глазах. А боцман невозмутимо стоит на руле, будто и не слышит ничего, но губы его дрожат в улыбке, с которой он никак не может справиться.
Носач испепеляет взглядом белую базу, что виднеется на горизонте.
— Товарищи капитаны, уймите своих остряков! — строго говорит Алексей Алексеевич.
Он выключает рацию и вдруг сам весело хохочет, вслед за ним уже раскрепощенно смеются все. Днепровский аж стонет, схватившись за живот.
Носач тянет сигарету из пачки, свирепо окидывает всех накаленным взглядом и неожиданно широко улыбается:
— Так и родить заставят. Объясняйся потом жене.
На душе у всех становится легче. Черт с ним, с проловом! Жизнь все равно хороша.
Мы еще смеемся, когда в рубке появляется Фомич и подает начальнику промысла радиограмму. Тот читает, и улыбка медленно сходит с его лица.
— Этого еще не хватало!
— Что там? — спрашивает Носач.
— Не иначе как кто-то родил, — ухмыляется штурман Гена.
— Да уж родили, — произносит с досадой Алексей Алексеевич. — Приказ с берега — перейти на «Луноход». Наломали там дров.
— Что такое?—встревоженно переспрашивает Носач.
В рубке все настороженно затихают. Алексей Алексеевич подходит к рации, включает:
— «Луноход» — «Катуни»! «Луноход» — «Катуни»! Прием.
— «Луноход» на связи, — отвечает густой баритон.
— Говорит начальник промысла.
— Здравствуйте, Алексей Алексеевич! — отвечает баритон. — Слушаю вас.
— Здравствуйте! Где капитан?
В эфире заминка, потом неуверенный ответ:
— Он спит, Алексей Алексеевич. Он (опять заминка) приболел немного.
— Ясно! — жестко произносит начальник промысла. — А первый помощник тоже приболел?
В эфире снова минутное замешательство и потом тихий ответ:
— Тоже,
— Вы — кто?
— Старший помощник Зверьков.
— Передайте капитану, товарищ Зверьков, как только он перестанет болеть, чтобы завтра утром прислал за мной катер.
— С удовольствием передам, Алексей Алексеевич, — обрадованно говорит старпом «Лунохода». — Я сам приду за вами. Еще какие указания будут, Алексей Алексеевич?
— Нет. Все.
Начальник промысла прищелкивает трубку к рации.
Из разговора Алексея Алексеевича и Носача узнаю, что на «Луноходе» ЧП. Не поладили капитан и первый помощник.
— Знаете, что самое страшное в море? — спрашивает Алексей Алексеевич.
— Ну-у... — пожимаю я плечами и гадаю: — Наверное, буря, циклон, катастрофа...
— Самое страшное в море — это склока на судне.
Лицо его хмуро, он смотрит в иллюминатор в сторону «Лунохода»—тот у нас по правому борту, за горизонтом. И я, глядя на начальника промысла, думал: «Ну несдобровать им там! У него рука твердая».
— Почтим память павших!
Хриплый голос Носача напряженно вздрагивает. Матросы поднимаются, стоят, хмуро сдвинув брови. Они молоды, румяны, войны не знают. Счастливые люди!
«Катунь» слегка покачивает, на камбузе позвякивает что-то, будто солдатский котелок тех давних и грозных времен, а здесь, в столовой, тишина.
За иллюминаторами ослепительный день — с ветром и ознобным отблеском солнца по зеленой холодной волне.
— Прошу садиться, — говорит Носач. — Слово Римме Васильевне, ветерану войны.
Мы садимся, а Римма Васильевна, наш судовой врач, начинает рассказывать молодым рыбакам, как в войну она работала в военном госпитале, где лежали раненные в лицо, как делали пластические операции солдатам, которые остались без ушей, без скул, без носа, как уговаривали людей быть мужественными, уговаривали тех, кто на фронте совершал чудеса храбрости, а потом, изувеченный, страшился показаться знакомым и родным. Они не откликались на письма жен, невест, просили товарищей по палате написать об их гибели, чтобы уехать в другие края, где никто их не знает...
— Ветеранов приглашаю в кают-компанию на праздничный ужин, — говорит Носач.
В кают-компании накрыт стол. Нас шестеро, ветеранов: сам капитан, начпрод Егорыч, старший тралмастер Соловьев, механик-наладчик Петр, Римма Васильевна и я.
— За Победу!—поднимает стакан капитан.
За столом нет веселья. Хочется молчать и думать о своем. И еще боль в сердце. Эта боль всегда настигает меня Девятого мая. Каждый из нас в ту войну шел своим путем, но общей дорогой к Победе. И вот теперь мы сидим за столом на судне, посреди океана. Люди одного поколения, оставшиеся в живых.
— Хотите верьте, хотите нет, а на войне я был счастливым, — вдруг говорит механик-наладчик Петр, сухощавый, медлительный, о чем-то все время думающий человек, и со смущенной полуулыбкой глядит на всех. — Молод был, наверное, — тут же оправдывается он, но, поняв, что никто не собирается ему возражать, смелеет. — А после войны потерял себя. Не знал, как жить. Сначала погулял, конечно, как водится, а потом потерял себя. На фронте командиром батареи был, дело свое знал до тонкости. — Лицо его строжает, красивеет, наверное, он видит себя молодым командиром. — Везучий был. Один раз только и ранило серьезно, в Чехословакии уже, в апреле, а так — все царапины были. День Победы в госпитале встретил. Лежу, а сам думаю, что делать после войны буду. Специальности никакой. Десять классов кончил — и сразу на фронт. Мирной жизни совсем не нюхал. Четыре года только и знал, что по танкам бил, окапывался, опять стрелял, менял позиции. И на всем готовом: накормят, оденут, прикажут, что делать. А на «гражданке» самому о себе думать надо, кормить себя. Испугался.
Петр виновато усмехается, мол, извините, если что не так сказал. И уходит в себя, задумчиво прихлебывая из стакана.
Я считаю орденские планки на его пиджаке — одиннадцать! Вернулся человек с войны, вся грудь в орденах, а как жить, что делать — не знал. И не один он был такой.
— У нас в госпитале, — застенчиво улыбается Римма Васильевна, она всегда улыбается застенчиво, — раненые перед выпиской плакали. Тоже не знали, что делать будут в мирной жизни. Да еще лица у всех изуродованы. Страшно смотреть. Самоубийства были. Или спивались.
Я вспоминаю, что после войны многие матросы и старшины оставались на сверхсрочную. Тоже не знали, что делать в незнакомой мирной жизни, боялись ее, как это ни странно теперь звучит.
— А я вот вспомнил, как друг меня вытащил к своим, — поворачивает разговор на другой курс капитан. — В сорок втором, на Волховском фронте. Я тогда артиллерийским разведчиком был. Сидим с корешем, корректируем огонь нашей батареи. А тут немцы ударили — и наши отошли. Меня в ногу ранило. Идти не могу. Потащил он меня. А март был, распутица уже наступила, ручьи вздулись, снег мокрый, рыхлый. Двое суток тащил он меня. «Брось», — говорю. А он мне: «Ты бы бросил меня?» — «Не из тех», — говорю. «Ну и я не из тех». Дотащил. Побратимами стали. До сих пор в гости друг к другу ездим. Я тогда в морском батальоне воевал. С Тихого мы прибыли — и сразу на Волховский. Когда война началась — я на Тихоокеанском служил, на торпедном катере.
Носач рассказывает, а я вдруг вспоминаю, как однажды в Слюдянке, на Байкале, где в сорок третьем спешно заканчивал водолазную школу, встретился мне на улице старшина второй статьи, высокий, носатый, с пшеничными усами и с дерзкими серыми глазами. Он шел по улице бравой походкой и победно кидал взгляды по сторонам. Когда мы с ним столкнулись, он был крайне изумлен. «Кореш, ты откуда здесь? — спросил он меня. — В отпуске, что ль? По ранению?» — «Нет, — ответил я. — Учусь». — «Где учишься?» — еще с большим удивлением спросил старшина. «В водолазной школе». — «В водолазной? Тут что, школа есть?» — «Есть. Из Балаклавы, с Черного моря перевели», — охотно пояснил я ему.
Он присвистнул и разочарованно посмотрел на меня. Это было для него открытием, и, как теперь я понимаю, неприятным. Он хотел покрасоваться, поразить далекую, затерянную в сибирских просторах станцию своим морским видом, а тут — на тебе! — водолазная школа и моряки запросто ходят по улицам.
«И много вас тут?» — все еще с удивлением, но уже бесцветным голосом спросил он. «Много». — «Сколько?» — «Много». — «Военная тайна?» — уже серьезно спросил он меня. Я кивнул. «Ну ладно, будь здоров, салага». Он сразу определил, что я еще зеленый. «А я на фронт еду. С Тихого. Эшелон на станции стоит», — сразил он меня и пошагал нарочито вразвалку, чтобы дать понять, что он не какой-нибудь салажонок вроде меня, а бывалый моряк, даже по земле разучился ходить...
— Это не ты был? — спрашиваю у Носача, рассказав про старшину. — Похож на тебя.
Тот давний старшина действительно очень походил на Носача: и бравой выправкой, и напористостью, и усами, и лихо заломленной набекрень «мичманкой».
— В каком году это было? — заинтересованно смотрит на меня капитан.
— В сорок третьем.
— Нет. В сорок третьем я уже на крейсере «Максим Горький» был, в Ленинграде. А через Слюдянку я ехал, — улыбается воспоминаниям Носач. — Не только ехал, но и ходил по ней, как тот старшина. Я ведь там до войны учился в школе. Двухэтажная такая, белая, каменная. Пока эшелон стоял на станции, сбегал я к тетке и в школу.
— У нас в ней учебные классы были, — говорю я. — Водолазную технику изучали.
— Ну?! — удивленно восклицает Носач.
Все за столом улыбаются такому стечению обстоятельств. Оказывается, были мы с капитаном в одних и тех же местах, жизненные тропки наши уже пересекались, только сами мы того не ведали.
— А родом я со станции Выдрино, — говорит Носач, — от Слюдянки недалеко.
— Знаю я Выдрино, — говорю я. — Мы там бревна грузили на железнодорожные платформы. Вся водолазная школа. И дезертира ловили.
— В Выдрине? — не верит своим ушам капитан.
— В Выдрине.
Тогда ночью подняли нас по тревоге и приказали поймать дезертира. Он ударил ножом Вальку Скудина, с которым потом уже, в мирной жизни встретился я через семнадцать лет на перроне челябинского вокзала и узнал его по шраму на лице. А тогда, в сорок третьем, вез я его до Слюдянки в «пятьсот веселом». Едва живого довез до нашего госпиталя.
— Ну надо же! — удивляется Шевчук. Он тоже с нами за столом. Пришел, присел с краю, поздравил нас с Победой. — Нарочно не придумать. Вот жизнь! Как вывернет что-нибудь!
Капитан растроганно глядит на меня и ударяется в воспоминания о чудо-озере Байкале, о тайге, о рыбалке.
— Вода там самая светлая, — подтверждаю я. — Спустишься на глубину, а все равно видать далеко. Потом где бы ни был я, на каком бы море ни спускался на дно по своей водолазной профессии, более чистой и более светлой воды не видывал.
Капитан с гордой улыбкой посматривает на всех. Очень доволен, что хвалю я Байкал, где прошло его детство.
— Выпьем за наши родные места, — предлагает он. Все охотно поддерживают его тост.
— А ты чего? — спрашивает Носач Егорыча. —Не пью, — отвечает начпрод.
— Совсем не пьешь?
— Ни грамма.
— Чего так? Болеешь? — допытывается капитан.
— Нет, здоровый. Клятву дал.
— Какую?
— Да долго рассказывать, —хочет уклониться от объяснений Егорыч.
— А ты расскажи, — настаивает Носач, — сегодня у нас вечер рассказов.
— Я перед войной в Западной Украине служил, — начинает Егорыч. — Только что в офицеры меня произвели. В летних лагерях стояли, в лесу. А в первый день войны жена ко мне приехала. Мне командир полка в субботу вечером три дня отпуску дал по такому случаю, а в воскресенье в полдень, уже бомбежка первая была, прикатила она. И тут же на другой поезд обратно начал я ее пристраивать. Всего и виделись-то полдня, да и те я за билетом бился, а она в зале ожидания сидела. Но все же к вечеру посадил я ее, а сам к хозяйке на квартиру вернулся. Была у меня там бутылка, припас для встречи. Ну, осушил я ее с горя и уснул. Намаялся. И до утра — как мертвый. А утром смотрю — нет гимнастерки, я ее на стул повесил. Все перерыл в комнате — нету. Я к хозяйке. Она клянется, что никого постороннего не было, некому взять. Смотрю, окно у меня в сад открыто. В окно, думаю, стащили гимнастерку. Да гимнастерка-то — черт с ней! Главное — партбилет и удостоверение офицера. Я за голову схватился. Что делать?
Покрутился-покрутился да и послал хозяйку в полк, чтобы принесли мне гимнастерку какую-нибудь — не являться же к командиру в гражданской рубашке. Принесла она мне гимнастерку: мой товарищ дал. Пришел я в штаб, доложился. Ну тут за меня и взялись! Особый отдел. Версия такая: гимнастерку украл шпион, чтобы воспользоваться моим партбилетом и удостоверением офицера, я же утратил бдительность, проявил преступную халатность и тем самым сыграл на руку врагу. Ответ держать по закону военного времени. А пока, как опасного элемента, взять под стражу. Полк к бою готовится, рубежи занимает, окапывается, а я на «губе» сижу, и ничего светлого впереди не брезжит, потому как меня уже за шпиона считают. Отсидел день. Мысли всякие в голове: шлепнут, мол, за «помощь врагу».
Вечером вдруг хозяйка прибегает в штаб, приносит мою гимнастерку, говорит, что гимнастерку муж ее по ошибке унес на работу вместо своей спецовки, которая висела рядом на другом стуле. В темноте не разобрал — на работу еще затемно уехал. Он электрические столбы ставил, линию тянули по деревням. Ну а в военном городке нашем уже и нет никого, уже оборону заняли в приграничной полосе, и дежурный не знает, что со мною делать. А был он мне хорошим товарищем. Спрашиваю хозяйку: где партбилет, в кармане был, куда дели? Отвечает, муж сдал партбилет и удостоверение офицера в райком партии, когда обнаружил, что это гимнастерка, а не его спецовка. Отнес секретарю, потому как не знал, будет мой полк на месте к концу рабочего дня или нет.
Выслушал я это как приговор. Что делать? Говорю своему товарищу: «Давай мотоцикл, помчусь за партбилетом». Он помялся, помялся, махнул рукой: «Была не была. Жми!» Выпустил меня с «губы», дал мотоцикл, и помчался я на ночь глядючи в район, к секретарю, а это сорок километров. На западе пушки ухают, трескотня пулеметная, бой ведут мои товарищи, а я на восток на мотоцикле жму. Если патруль остановит — дезертир. Ничем доказать не смогу, кто я такой, ничего в кармане нету, даже справки из части никакой не взял, да и кто ее мне выдаст! Все на передовой, а я с «губы», тепленький, отпущенный за партбилетом. Кто в это поверит!
Я не спускаю глаз с Егорыча, гляжу на его лысину, на крупные морщины, на крепкий еще и упрямый рот и рисую себе картину, как мчится он на мотоцикле сквозь теплую тревожную июньскую ночь.
— Жму без фар. А по дорогам уже шпионов ловят. Только подумал так — патруль. «Стой!» Ну, думаю, все, теперь уж я погорел окончательно. Что делать? А они опять: «Стой!» И дорогу преграждают, машина стоит. Ну, тут я лихость проявил. Дал полный газ и — на них, как в атаку. Они в сторону шарахнулись, я проскочил. Ногу ободрал о грузовик, чуть с мотоцикла не слетел, еле удержался. А сзади выстрелы. Пригнулся я и жму на газ. А пули возле уха поют, нежно так напевают. Думаю, только бы не в колесо. О себе не думаю, мне терять нечего. В рубашке родился — ни одна не зацепила. Первое крещение получил. Никогда не думал, что впервые меня обстреляют не немцы, а свои.
Примчался в район. А там уже эвакуация идет. И где секретарь, никто не знает. Он по району мотается: скот угнать надо, людей вывезти, имущество государственное— хлопот по горло и даже выше. Куда ни приеду, говорят: только что был. Гонялся, гонялся за ним, наконец поймал — в райком он вернулся. А уже светает, уже война сутки идет, а я еще никто — ни партийный, ни офицер. Предстал я перед секретарем, мужик он видный, на запорожского казака похож. Так и так, говорю, мой билет у вас. А он мне отвечает: билет действительно сдали вчера, но откуда он знает, что это именно мой билет, и почему я, коммунист, в такой ответственный для страны и партии момент билет потерял? Что ему сказать на это! Говорю, как хотите, судите, но это именно я, по фотокарточке на билете можно установить, и что я прямо с «губы» примчался, и что если к рассвету не вернусь в часть, буду считаться дезертиром и меня расстреляют, и что товарища своего подведу, который меня отпустил на свой страх и риск из-под ареста, и что мои друзья уже сражаются с фашистами, а я вот тут время теряю.
Секретарь, измученный, с черными кругами под глазами, смотрит на меня и молчит. А я вижу — спит он. Стоит, глаза открыты, а сам спит, как заморенная лошадь, стоя. Я его за рукав тронул, говорю: как быть? Он спрашивает: «Что — как?» — «Да билет, — говорю, — партийный отдайте». Очнулся он совсем и говорит: «Вот черт, я думал, приснилось мне все это — и война, и ты. Лучше бы уж не будил, во сне не так тяжело, как наяву». А я ему свое: «Билет отдайте, а то меня расстреляют». Выдал он мне его, поверил, и даже ни пуха ни пера пожелал на дорожку. «Пить, — спрашивает, — будешь теперь?»— «Ни во век», — говорю. С той поры ни глотка.
— Неужто ни разу? — сомневается Носач. — Ни капли.
— Силен! —восхищенно восклицает капитан.
— Если бы ты такое пережил, Арсентий Иванович, тоже бы силы набрался, — усмехается Егорыч. — Поклялся я тогда, что, если жив останусь, ни грамма в рот. Если, конечно, не расстреляют, когда вернусь.
Звонок взрывает тишину кают-компании. Носач встает и быстро подходит к телефону.
— Да. Иду, — говорит он в трубку и выходит.
— Запомнил я ту ночку, — задумчиво продолжает Егорыч. — А ночь, вам скажу, была сказочная. Луна, хоть иголки подбирай, соловьи заливаются, цветы пахнут, благоуханье кругом. Уж на что я не в себе был, а и то запомнил — ночь прекрасная.
— Ну и чем все это кончилось?—не выдерживаю я.
— А поехал я обратно. Уже светает, а мне сорок километров взять надо. К пяти часам вернуться — кровь из носу, чтобы товарища не подвести. Опять жму на газ. Лечу, а впереди, слышу, ухают орудия. На дороге опять патруль, и вижу, что это тот самый, по высокому офицеру узнал и по машине. «Стой!» — кричат. Остановился. «Документы!» Я им удостоверение офицерское. Офицер смотрит на меня и спрашивает: «Ночью вы проезжали здесь?» — «Я», — говорю. «Почему не остановились?» — заорал. А солдаты уже окружают меня. «Вы арестованы!»— объявляет он мне. «За что?» — говорю. «За неподчинение патрулю». — «Я же подчинился, — говорю, — вот перед вами стою. А то что ночью не остановился, была серьезная причина. Пакет, — говорю, — секретный вез. И мне показалось, что немцы меня останавливают, не разобрал сгоряча. А пакет срочный. Я же офицер связи, в удостоверении это написано, читайте! — насел я на него. — И сейчас вы ответите за то, что задерживаете офицера связи. Я же назад еду, а не на восток, чтобы в чем-то меня подозревать».
Вижу, офицер задумался. А я на него жму, кую железо, пока горячо. «За задержку вы будете отвечать по всей строгости военного времени. В пять ноль-ноль я должен быть в штабе». Вернул он мне документы и отпустил с миром, предупредил, чтоб и впрямь я в лапы к немцам не угодил, потому как сбросили они десант и пересекают дороги. Еще и бензином я у патруля разжился. Прибыл в полк ровно в пять ноль-ноль, без всяких происшествий. Но дружка моего уже с дежурства сняли и посадили вместо меня под арест. А вместо него дежурит... дурак у нас один был, шибко бдительный. Увидел меня, орет: «Арестовать его! Попался!» — «Вернулся, — говорю, — не «попался». — «Куда, зачем ездил, какие сведения передал врагу?» — «За партбилетом, — говорю, — ездил». Выкладываю партбилет и удостоверение и говорю, что секретарь райкома вернул мне их и что по дорогам немецкие парашютисты орудуют. Гляжу, сбледнел. Он, оказывается, собрался в управление двинуть, а тут я со своим известием. И что со мной делать, не знает. На мое счастье, командир полка явился, чтобы эвакуировать лагерь, технику забрать. Он и разрешил вопрос. «Мне офицер связи нужен, — говорит, — а не арестованный на «губе»...»
Входит капитан, улыбается:
— Привет вам и поздравление от начальника промысла. Желает здоровья, счастья и благополучного продолжения рейса. — Обвел всех глазами. — Ну как там дальше? — спрашивает у Егорыча.
— Да уж рассказал, — отвечает Егорыч. — Все в порядке: билет вернули, с «губы» освободили. Потом воевал.
— Так и не пьешь с той поры?
— Так и не пью, — улыбается Егорыч.
— А где Победу встретил? — спрашивает капитан Егорыча.
— В госпитале.
— А с женой встретились? — подает голос Римма Васильевна.
— Встретился, — усмехается Егорыч. — Уже в конце сорок пятого. Приехал домой, жена увидала меня и в обморок упала.
Римма Васильевна вопросительно поднимает брови.
— Замуж она выходила в войну, — поясняет ей Егорыч. — Вот и испугалась, что пристрелю. Как закричит и — бряк в обморок. А я же не знал, в чем дело, да к ней, в чувство приводить. Только приведу, она увидит меня — и опять без сознанья. Еле успокоил. Всю ночь проговорили, а наутро ушел я. Не простил. — Егорыч молчит какое-то время. — Теперь вот думаю, что, может, и зря, что не простил. Сам тоже не святой за войну-то. Но очень гордый был я тогда, о своих болячках думал, не о чужих. Да теперь чего уж, с другой век прожил, дети институты пооканчивали.
За столом наступает тишина. Каждый думает о своем. Жалостливо по-бабьи смотрит на Егорыча Римма Васильевна. Она всю жизнь одна, муж убит девятого мая сорок пятого года. Он был хирургом в медсанбате, делал в тот день операции одну за другой. В расположение санбата из лесу вышла недобитая эсэсовская часть. Мужа убили прямо у операционного стола. А сама Римма Васильевна, к тому времени уже беременная, отстреливаясь, отступила с санитарами в лес. С тех пор одна. Выходила замуж, разошлась. Не получилась семейная жизнь. Тот капитан, хирург, который официально-то и не был никогда ее мужем, все стоит перед глазами. А она, видать, однолюбка. Теперь уж она бабушка, последний рейс идет. «Схожу вот — и все», — заявила как-то Римма Васильевна. «Ну нет, — ответил на это Носач. — Мы вас не отпустим. С флота уходить будем вместе. Что за мысли — последний рейс. Нам еще пятилетку надо выполнить. Обязательства брали?» — «Брала», — говорит. «Во-от, брали. А кто выполнять будет? Мы без вашего надзора тут все переболеем. Так что эти пораженческие мысли оставьте, это я как капитан приказываю. Не-ет, якоря нам еще рано бросать»...
— Чтоб фронтовики всегда были впереди! — поднимает стакан Шевчук.
— Ну, сейчас комиссар речь выдаст, — говорит Носач.
— Выдам, — серьезно отвечает Шевчук. — Я хочу сказать, что когда вижу фронтовиков, то думаю, что вы — особые люди. Святые, хотя и грешные. И мало вас осталось. Вы уже самой судьбою взяты на особый учет. Я мог бы, конечно, сказать речь, на то я и комиссар, но мне... — он запнулся от волнения, — но я просто скажу-скажу: спасибо вам за то, что вы совершили. Земной поклон-поклон вам за все.
Шевчук встает из-за стола и низко всем кланяется. Мы растерянно молчим. У меня защипало глаза. Нас шестеро. Нас вообще уже мало. И снаряды ложатся все ближе. Недолет, перелет. Куда упадет следующий? В кого угадает? Нас мало. Мы вымираем. И поэтому еще крепче чувствуем связь.
— Страшное дело — война, — раздумчиво говорит механик-наладчик Петр. — У меня случай был, никогда не забуду. В санбате лежал тоже. — Он взглядывает на Римму Васильевну. — Выписали меня на передовую. Пошел я вечером через лесок. А в той роще убитые лежали, которых еще не успели закопать. Лежат рядком, человек двадцать. А уж сумерки, и в лесу как-то не по себе, а тут еще убитые. Иду я и вдруг вижу, что дышат они, эти убитые. У меня волосы дыбом встали. Что такое? Умерли же от ран, кто на столе, кто не дождавшись стола, а кто и после. И завтра их хоронить, а они дышат. Не сразу сообразил, что это корни деревьев шевелятся — а убитые на корнях лежат. Почва там была песчаная, и корни почти наружу. А как ветер начал качать деревья, так трупы и зашевелились. Никогда так страшно не было. А уж убитых-то я перевидал всяких. Почему-то когда войну вспоминаю, то эти дышащие трупы в первую очередь.
— У меня пострашнее было, — говорит Егорыч. — Окружили нас тогда, в Карпатах. Целый месяц плутали мы по лесам, оборвались, отощали, убитых хороним, раненых тащим. Командир принял решение — пробиваться на восток, к своим. А как с ранеными? С ними не пробиться. И не на кого оставить, жители тех земель к нам враждебно относились. В лесу тоже не бросишь: зверь заест да и сами с голоду помрут. А если немец наткнется, мучить еще будет. И с ними нам не выйти. Не прорваться. И это они понимают. Которые в сознанье были, просят: «Пристрели, браток. Сжалься».
— Стреляли?! — спрашивает Мишель де Бре. Широко раскрыв глаза, он стоит у дверей. Давно, видать, стоит и слушает.
— Кто мог застрелиться, тому давали пистолет, — тихо отвечает Егорыч.
В кают-компании тишина, тягучая, страшная. Война пришла к нам за стол. Я гляжу на Егорыча. Морщины еще резче и суровее прорубились на лице, и плечи опустились под непомерной тяжестью воспоминаний.
Молчат фронтовики, постарели враз, каждый свое вспомнил. «Старые, — думаю я, — уже старые мы». И видели мы то, чего не видело две трети всего нашего населения, нет —больше, девяносто процентов нашего населения не видело и не знает того, что видели и пережили мы.
В кают-компанию входит Тин Тиныч и недоуменно останавливается. Он сменился с вахты и, наверное, не знал, что здесь праздничный ужин ветеранов.
— Заходи, чего ты как бедный родственник, —говорит Носач сердито.
Все же есть между ними холодок.
Старший помощник садится за стол, но не на свое обычное место рядом с капитаном (сейчас оно занято Егорычем), а с краю, рядом со мной. Ему, наверное, неловко, что нарушил наше единение, и не знает, что делать, он чувствует себя среди нас лишним и поэтому, так и не закусив, скромно сидит за столом и только переводит взгляд с одного на другого.
— А у меня мама седая стала в двадцать лет, — вдруг говорит от двери Мишель де Бре. — Она грузовик свой вела. Раненых везла. Она шофером была. И у переправы... по трупам... Седой стала.
Мы молча смотрим на него. Он переступает с ноги на ногу, делает невольное движение, чтобы уйти, но остается на месте и тоже молча и сурово смотрит на нас. Я думаю: сколько же ему лет? Лет двадцать пять. И родила его молодая седая женщина. Он так и не видел ее молодой, она сразу предстала перед ним седой. Сын никогда не видел свою мать молодой. И уже одно это говорит, что такое война. Он, который ни разу не слышал, как рвется снаряд, как поет пуля у виска, как воет идущий в пике «юнкере», как кричит раненный в живот. Сын просто не видел свою мать молодой, она в памяти его навсегда останется седой...
Потом, когда молчание было нарушено и когда разговор приобрел общий характер, Тин Тиныч спрашивает у меня тихонько:
— У Страшнова знаете что произошло?
Тин Тиныч наклоняется ко мне и рассказывает, что совсем недавно Страшнов, главный капитан базы (я видел его несколько раз на берегу — невысокий, ладно скроенный, с вьющимися светлыми волосами), получил приглашение от Симферопольского горисполкома приехать в город на открытие обелиска на братской могиле. Оказывается, стали на окраине возводить новый микрорайон и обнаружили ров. Восемьдесят три трупа. И ложка. Простая солдатская ложка, на которой выбиты имя, отчество, фамилия, год рождения и название села, откуда ушел на фронт отец Страшнова. Ушел и пропал без вести еще в сорок первом. Поехал капитан дальнего плавания Страшнов в Симферополь. Ложку ему отдали как память об отце. Через тридцать лет узнал он, что погиб отец в концлагере...
За столом уже не только ветераны, но и те, кто в войну был ребенком. На «огонек» пришли свободные от вахт.
— Я в детстве спрятал хлеб в чугунок, — говорит старший механик. — А чугунок зарыл в огороде. Думаю, меня ведь только побьют за хлеб, и все, зато потом уж я наемся. Голод терпели дикий. Мать пришла с работы. «Где хлеб?» — «Не знаю», — говорю. Она села и заплакала, говорит: «Ты же всех объел. На два дня хлеб-то получили». А кроме меня еще трое. Побила. Бьет, а я терплю и думаю: «А хлеб-то я потом съем, а хлеб-то я потом съем». Она бьет, а мне от мысли, что я наемся хлеба, и не больно даже. Побежал потом за хлебом, и не могу найти место, где зарыл чугунок. Все обшарил, так и не нашел. Уже после войны, через несколько лет, мать копала огород и наткнулась на чугунок. Я в то время в Ленинграде, в военно-морском училище учился. Мать письмо прислала. Хлеб сгнил, конечно.
— Мы тоже с голоду помирали, — тихо говорит Шевчук.
Он не воевал, был мал, но знает почем фунт лиха. У него в семье было одиннадцать ребятишек, отец на фронте, и всю эту ораву мал мала меньше должна была прокормить и сохранить мать.
— Мы жмых воровали с машин. Его свиньям возили, откармливали для госпиталя, а мы воровали. Вкусным казался необыкновенно. Даже сейчас порой хочется попробовать. Кто сладости всякие с детства вспоминает, а я — жмых.
Шевчук смущенно усмехается, а в глазах горечь.
— Ну а ты чего молчишь? — вдруг спрашивает Носач Соловьева. — Выпей хоть немного.
— Нет. — Соловьев отводит глаза. Виноватая улыбка трогает его губы. — Лучше не буду.
— Да ладно, — примирительно говорит Носач, — кто старое помянет...
— Нет, — упрямо повторяет старший тралмастер. Видно, что немало усилий стоит ему отказаться от вина.
— Тогда давай за твое здоровье. За твой орден. За что хоть Боевое Знамя получил?
— Да так, — мнется Соловьев. — Ни за что.
— Ну все же?
— Да... генерала в плен взял.
— Кого-о? — удивленно тянет Носач.
— Да генерала от инфантерии, — неохотно поясняет Соловьев.
— Ну-ка, ну-ка! — подбадривает капитан. — Расскажи.
Мы во все глаза смотрим на старшего тралмастера.
— Да чего рассказывать, — пожимает плечами Соловьев. — Вызвал нас начальник полковой разведки, говорит, «язык» позарез нужен. Ну, пошли. Дело привычное. Двое суток ползали по тылам немцев. И все впустую. Уж возвращаться надо, а мы пустые. И тут ихний генерал на нас наскочил. В «мерседесе» ехал. Ну, остальное — дело техники. Охрану его положили, самому кляп в рот, на горбушку и — аллюр три креста! По ордену всем дали.
Соловьев виновато смолкает, вот, мол, время только отнял, ничего интересного. Я смотрю на него и не верю, что был он когда-то разведчиком. Теперь он сутул, лицо в морщинах и все время с каким-то извинительным выражением, будто он, Соловьев, стесняется самого себя.
— Ты где воевал? — спрашивает Носач.
— Да везде, — отвечает Соловьев. — В Крыму был, на Первом Белорусском, на Третьем Украинском, в Порт-Артуре.
— И там побывал?
— Побывал, — кивает Соловьев. — Япошек посмотрел. Ну да там мы их быстро.
Соловьев зажимает руки между колен и робко смотрит на меня. А я думаю: где только не побывало наше поколение! Что только не пришлось ему пережить!
— А как в Калининград попал? — капитан внимательно смотрит на старшего тралмастера.
— После демобилизации. Домой вернулся, ни кола ни двора. Немец все пожег. Воронежский я. Прослышал, что народ требуется на рыбацкий флот. Вот и поехал. По оргнабору. С тех пор на воде. Хотя в нашей деревне даже и речки не было. Плавать до сих пор не умею.
Соловьев иронически усмехается и говорит:
— Пойду я. Трал чинить надо.
Капитан молча кивает. Соловьев уходит. Я вспоминаю, как неделю назад на шкерке рыбы стояли мы с ним рядом за разделочным столом на палубе. И он учил меня, как быстро и ловко шкерить рыбу. Учил стеснительно, как бы извиняясь. Я смотрел на его руки, которые привычно хватали рыбину, одним взмахом шкерочного ножа вспарывали ее и выбрасывали внутренности. У меня так не получалось. «Наискосок нож держите, — говорил Соловьев. — И посильней режьте. Не бойтесь». В минуту передышки, закурив сигарету, он тихо сказал: «Вы про меня-то не пишите. Знаете...» И смущенно улыбнулся. Я изменил его фамилию и специальность.
А за столом уже шумно, уже разбились на группки, и каждый говорит о своем. Механик-наладчик Петр вспоминает, как под Феодосией гонялся за ним «мессер».
— Выжженное поле кругом, гладкое, как стол. Ни кочки, ни бугорка. И я как на ладони. А он спикирует и — как даст-даст! — из крупнокалиберных, так дорогу пропашет по бокам. Лежу, смотрю на него. Вскочу и бегу в сторону. Петляю лучше зайца, а он — как даст-даст!— так дорогу пропашет с двух сторон. И хохочет, гад. Лицо его вижу, низко летит. Веселый попался. Еле ушел от него. Уж сумерки помешали ему доконать меня...
— А я тоже в госпитале лежал, когда Победу объявили, —говорит Егорыч. — Музыка заиграла, собрались все на танцплощадке, ну и мы, раненые, пришкандыбали. Радость всеобщая. И старушка там была, с двумя фотокарточками. Носит эти фотокарточки и приговаривает: «Смотрите, сыночки, глядите, это Победа пришла. Глядите, Федя и Геночка». А у самой слезы льются. Одна фотография большая — на ней парень в рубахе и в фуражке, до сих пор помню, а за ремешком фуражки цветок, ромашка, что ль. А вторая фотокарточка маленькая, какие на паспорт делают. Голова одна. И личико как у девочки — глаза да ресницы. Этот со школьной скамьи ушел. Старший-то хоть погулял малость, а этот ни разу, поди, и девку-то не поцеловал. Запомнилась мне та старушка.
— Я никогда не забуду, — говорит Носач, — как вошли в деревню, смотрим — пацан бьет другого, меньшего. «Ты что делаешь? — говорим старшему. — Он кто тебе?»— «Братишка», — отвечает. «А чего ты бьешь его?»— «А он — фриц». — «Как фриц?» — «Мамка от немца нагуляла. Фриц он. На мою шею навязался». — «А мать где?» —спрашиваем. «Померла, а я вот с ним маюсь. А он — фриц». И колотит его. Самому лет семь, а братишке года три, а то и меньше, хлопает глазенками, плачет.
Я прислушиваюсь уже к разрозненным разговорам, какие возникают за праздничным столом, и думаю о своем. У каждого есть свое воспоминание о войне, свое самое страшное. Для меня — тот случай, когда вытащили из воды оборванные шланг и сигнал. Был под водой водолаз, но рванула авиабомба, разнесла его в клочья, и выбрали мы на катер разлохмаченный пеньковый канат-сигнал и обрезанный взрывом воздушный шланг, по которому еще подавался и с шипеньем выходил воздух, и шланг от напора извивался по палубе.
С тех пор стоит у меня в глазах тот живой, извивающийся резиновый шланг, будто передающий конвульсии умирающего человека там, под водой, как последний знак его жизни, как знак войны.
У. Шекспир. Ричард III
После праздничного застолья, после разговоров о войне, после горького и сладостного расслабления от воспоминаний о юных годах не могу уснуть. Лежу в каюте, смотрю в качающуюся темноту («Катунь» идет полным ходом) и думаю о фронтовиках, которых судьба собрала на траулере. У каждого была своя жизнь, свои радости и печали, но в этой жизни, какой бы она ни была, счастливой или горькой, есть одно, что всех нас объединяет, — война. Мы оставили там свою молодость, мы побратимы одного великого и трагического поколения, которое несколько лет пробыло на фронте, и те годы стали самыми главными в нашей жизни. Они были и самыми тяжелыми и самыми светлыми, потому что там мы были молодыми, а молодость всегда вспоминается с любовью и светлой грустью.
Гляжу в темноту каюты, слушаю шорох волны о железный борт. Изредка, когда волна круче, слышится глухой тяжелый удар. Капитан, видимо, уже отдал приказ бежать на юг, в новый район промысла, где сначала мы будем ловить рыбу со странным названием «сабля», а потом рыбу луфарь, о которой все на траулере говорят с нетерпеливым ожиданием, с радостной надеждой, что вот как начнем «грести» луфаря, так будет и план, и заработок, и вообще все станет прекрасным.
И покачивание судна, и шорох волны — все знакомо, привычно с далеких молодых еще пор, и я, видимо, задремал — как вдруг очнулся с тревожно бьющимся сердцем: в полусне, в полузабытьи примерещилось, что я под водой и на меня надвигается утопленник...
И вспомнилось давнее...
В войну я попал в Заполярье. С дружками, с которыми учился в водолазной школе на Байкале и с кем ехал через всю Россию на фронт, разлучили, как только прибыли на Северный флот, — рассовали кого куда по кораблям, по базам. Я попал на катер.
В тот вечер на водолазном катере было торжество. Виновник праздничного застолья, мичман, сидел в носовом кубрике с двумя ярусами узких коек по бортам, настолько тесном, что матросы жались друг к другу, а один даже умостился на железном трапе, круто взлетевшем вверх, к входному люку. Мичман со счастливым и слегка хмельным лицом сидел на рундуке возле откидного крошечного столика, как за банкетным столом. Он только что вернулся из штаба флота, где сам командующий вручил ему орден Красной Звезды, и этот орден теперь рдяно взблескивал в тусклом, еле живом свете малосильной лампочки.
Я с немым восхищением смотрел на мичмана и хотя и не знал, за что именно получил он награду, но был уверен, что, конечно же, за морское сражение, а поскольку орден был вторым, то, значит, мичман не раз участвовал в морских битвах. И, глядя на красное от полярного ветра лицо его, думал, что скоро и я буду сражаться в Баренцевом море и вот так же обмывать свою боевую награду.
Мичман опустил орден в алюминиевую матросскую кружку с разведенным спиртом и, думая о чем-то своем, отрешенно улыбался, потом разом осушил ее, и на глазах его выступили слезы. Он смахнул их и неторопливо привинтил новенький, еще мокрый орден на правую сторону рядом со старым, и грудь его сразу как бы стала шире. Все зачарованно следили за священнодействием и улыбались, явно гордясь своим командиром.
А он сидел раскованно, вольно откинувшись на холодную переборку кубрика, в распахнутом синем кителе, из-под которого виднелась тельняшка.
Я просто не мог отвести глаз от него. Мне нравилось побагровевшее скуластое и худое лицо его, и белые брови, что резко выделялись на лбу, и припотевшие редкие волосы цвета соломы, рыжеватые короткие усики, и холодноватый неломкий взгляд синих, глубоко упрятанных под бровями глаз. Он был прекрасен. И я хотел быть таким.
Когда, поперхнувшись после первого глотка, я замешкался со вторым, он снисходительно сказал простуженным голосом:
— Правильно, не пей эту отраву. Да и нам больше достанется.
Он подмигнул остальным, и они разулыбались, а я обрадовался, что ему больше достанется, — я уже был преданно и навсегда влюблен в него. И когда он приказал мне пойти в кормовой кубрик и натопить «буржуйку», чтобы высушить водолазные рубахи, я охотно исполнил это, уже зная, что назавтра водолазы будут осматривать винты эсминца, вернувшегося из дальнего боевого похода.
Я только что приехал на фронт и еще ни разу не слышал ни выстрела, ни взрыва, хотя часа за два до моего прибытия на катер, куда я угадал как раз к ужину, была бомбежка, и я по глупости жалел, что не попал под нее, не получил сразу боевое крещение.
В кормовом кубрике я топил маленькую железную печку и нисколько не обижался, что в носовом забыли про меня. Я топил и все никак не мог натопить и удивлялся: «Вот север! Холодней, чем в Сибири!»
Выскакивая из кубрика в промозглую тьму за чурочками, что хранились на корме в большом железном ларе, я с опаской взглядывал наверх, где из носового клюза миноносца навис над нами многопудовый якорь. «Такая бандура шмякнется на палубу — пузыри пустим», — сказали мне вечером. В темноте без единого огонька еще большей чернотою маячила громада военного корабля, возле которого наш катеришко телепался как ореховая скорлупа рядом с бревном. Тихо и мерно шуршала ледовая крошка на пологой волне и терлась о железный борт; с полюса, как из погреба со льдом, тянуло студеным ветерком, где-то тут, возле причала, угадывались громады крейсера, тральщиков и гвардейского миноносца «Гремящий» — красы и гордости Северного флота. Тишину нарушали только тихое сипение отработанного пара, что выпускал миноносец, да шаги часового на причале. Я таращил в темноту глаза, прислушивался к этой затаенной и грозной тишине, и в сердце закрадывалась непрошеная тревога.
Всю ночь подбрасывал я в печку чурочки, но было так холодно в железном кубрике, что стены покрылись белой изморозью. И только утром сообразил, почему так дрог всю ночь. Оказалось, что в потолке (или в «подволоке» — по морской терминологии) зияла большая рваная дыра — пробило осколком при бомбежке. Дыру с вечера я не заметил, а мичман не сказал, может быть, хотел проверить мою сообразительность.
Мечтавший сразу попасть в бой, я вместо геройского сражения отапливал белый свет, вернее — полярную ночь, потому что был уже октябрь. И тихо было — ни выстрела, ни взрыва. А я-то думал — на фронте сплошная пальба.
Теперь с улыбкой вспоминаю о романтических порывах юности, о геройских мечтах, о несбывшихся надеждах. Нет, в жизни все сложилось по-иному. Не герой, ни славы, ни наград. Ни летчиком не стал, ни художником, как мечтал когда-то. Много лет был водолазом, потом работал в мартеновских цехах, преподавал в институте, занимался совсем не тем, о чем загадывал «на заре туманной юности».
Почему жизнь человека складывается совсем не так, как он думает в начале пути? Кто назначает ему ту или иную судьбу? Почему порою человека несет по жизни как осенний лист? Кто ответит? Кто знает тайны судьбы?
Теперь, когда время уже на исходе, меня посещают эти думы и вопросы без ответа, а тогда их не было. Жизнь только начиналась, все было впереди, все казалось подвластным, весь мир лежал у ног.
И той ночью, не попадая зуб на зуб, я думал о чем-то неясном, что ждало меня впереди, и, конечно, геройском, потому что подвиги мои были вот тут, совсем рядом, они ждали меня. А пока я таскал чурочки из железного ларя и все подсовывал их в «буржуйку», калил ее бока до малинового цвета, грел озябшие руки у открытой дверцы, а в это время спина покрывалась инеем, и я то поворачивался к печке спиной, то лицом, и было так холодно, что сон не шел.
Утром пробухали сапожищи по палубе, кто-то рванул железную дверь, и передо мной появился мичман в шерстяном водолазном свитере.
— Спишь? — недовольным голосом спросил он.
— Не-е, — еле выговорил я непослушными губами. (Я все же придремнул под утро, «буржуйка», конечно, потухла, и в кубрике стоял собачий холод.)
— В воду давно ходил?
— На Байкале.
— Сейчас будем выполнять боевое задание.
— В море пойдем? — обрадовался я. — В боевой поход?
Он усмехнулся:
— В боевом походе на таком корыте сразу захлебнешься. Мы больше тут, у бережка, на мелкоте воду мутим. Тихо-мирно, и мухи не кусают.
Это меня удивило. За что же ему дали второй орден?
В кубрик уже набились водолазы, хмурые, невыспавшиеся, с серыми лицами, недовольные, и я никак не мог понять — почему они такие, пока не услышал:
— Приказ: поднять утопленника! Сейчас перетянемся на место — он там, в конце причала.
Мичман медленно обвел всех глазами и остановил твердый взгляд на мне.
— Пойдешь ты.
Я обомлел.
— Я-а?!
— Ты. — И жестко уточнил: — Глубина тут небольшая, он где-нибудь под причалом, если, конечно, отливом не утащило.
Он говорил еще что-то, а у меня молотом бухало в голове: «Утопленник!» Я с детства боялся их. У нас в деревне утопилась девица, что-то там произошло с ней, какая-то несчастная любовь, и она кинулась в омут у моста, утонула в нашей мелкой речушке. Ее вытащили. Утопленница лежала на глинистом берегу в белой нижней рубахе, облепившей ее тело. Мы, мальчишки, со страхом смотрели на нее. Нас отгоняли взрослые, но мы с замиранием сердца все старались взглянуть на погибшую. Она притягивала нас чем-то таинственным, непонятным, вечной непостижимостью смерти. Потом утопленница снилась мне по ночам, и я кричал. А однажды вечером в темных сенках нашего дома она примерещилась мне в углу, и я забился в припадке страха. И долго еще преследовала меня ее белая мокрая рубашка, прилипшая к посиневшему закостенелому телу, мокрая серая коса, лежащая рядом как чужая, будто веревку кто бросил. С тех пор у меня остался страх перед утопленниками. И вдруг — я должен идти и искать утонувшего матроса!
— Ты что, оглох? — услышал я недовольный голос мичмана. — Слышишь, что я говорю? Надевай вон ту рубашку, она все же посуше других. — Он кивнул на прорезиненную водолазную рубаху, что висела возле остывшей печки. — Теперь она будет твоя. За нее будешь отвечать. Ясно?
— Ясно, — пролепетал я, все еще оглушенный известием об утопленнике.
— Боевое крещение, — сказал кто-то.
Вот уж не думал, когда ехал на Север, что у меня будет такое крещение. Все что угодно думал, но чтобы лезть за утопленником — никак.
Уже когда я, облаченный в скафандр, стоял на трапе (осталось только надеть медный шлем), мичман, видимо поняв мое состояние, сказал:
— Не дрейфь, он же мертвый.
Именно это-то и пугало меня больше всего.
— Почему утоп-то? — все допытывался один из водолазов, обращаясь сразу ко всем. — А? Почему?
— Тебе не все равно? — оборвал его мичман.
Два матроса с эсминца и офицер в черной шинели стояли на палубе катера, храня неприступное молчание. Всем своим видом они показывали, что находятся здесь только по долгу службы и в разговоры вступать не намерены. И к ним никто не обращался. Водолазы гадали, что произошло: одни говорили — при бомбежке, другие— мол, сам ночью оступился.
Я опустился в ледяную воду. На Байкале я привык к воде прозрачной, здесь же она была совсем иной, правда, тоже чистая, но тускло-серая в отличие от голубой и поразительно чистой байкальской.
Потом, за свою семилетнюю водолазную службу, я буду опускаться в разные моря и озера, но пока что мог сравнить только две воды: байкальскую и вот эту, заполярную. Грунт тоже был серым, с коричневой примесью песка. Правда, песок проглядывался только кое-где — все сплошь было завалено хламом.
Потом я привыкну, что в портах, у стоянок кораблей на дне лежит черт знает что! Самая настоящая свалка, как на городском отвале. И если за городом еще сжигают мусор, то у причалов, на дне, никто не убирает, и накапливается всякая всячина: и почерневшие бревна-топляки, и железяки какие-то, и консервные банки, и якорные цепи, и бутылки, и рваные сапоги, и куски брезента, и рукавицы, и проволока, и лоскуты материи, и еще что-то — и все это покрыто толстым слоем рыжего ила. Я впервые видел такой хаос и потому был удивлен.
— На дне? — раздался в телефон голос мичмана.
На дне.
— Ищи.
И я пошел, двинулся сквозь весь этот хлам сам не зная куда. То подвсплывал, чтобы перебраться через завал, то тянул за собою шланг, который все время за что-нибудь цеплялся, то возвращался, чтобы освободить его. Над головой, застя свет, нависали днища эсминцев, стоящих у причала, могучие, как туши китов, черные. Мешало идти еще и то, что плетенка правой галоши перетянула ногу в щиколотке и теперь нестерпимо резала. Я тащил ногу, и каждый шаг отдавался болью.
Впереди замаячили темные просмоленные сваи причала, они уходили куда-то вверх, как деревья на горе, и между ними размыто чернело. И эта провальная чернота пугала какой-то ждущей таинственностью. Где-то тут и надо было искать его. И я все время настороженно осматривался.
Мне пришлось опять вернуться, чтобы освободить шланг, и поначалу я не понял, за что это он задел. И только когда отцепил, разобрался — бомба! Авиационная бомба! Она вошла в грунт почти до самого стабилизатора, именно за него и зацепился шланг. Я всмотрелся: а может, это и не бомба? Я же никогда не видел ее «живую». Только на картинках да на плакатах.
Стоял и разглядывал стабилизатор, а сам потихоньку шевелил правой ногой—так сильно затянули, надевая галошу, что теперь ступня онемела.
— Ну как там? — раздался голос мичмана.
— Ничего, — ответил я, все еще всматриваясь в бомбу и не зная, говорить о ней или нет. А если это не бомба? На смех поднимут, скажут: со страху померещилось. И я промолчал.
— Ищи под причалом, между свай, — подсказал он. — Если там нет, пойдешь мористей.
Не очень-то хотелось идти в этот расплывчатый жутковатый сумрак между свай, но сначала надо было обследовать здесь, может, его действительно приливом утащило под причал.
Странным покажется, но про авиационную бомбу, что могла разнести и причал, и наш катер, и меня, конечно, я тут же забыл. Мысли мои занимал утопленник, и я с подсасывающим холодком в груди ожидал встречи с ним.
Я увидел его между свай. В белых кальсонах и в тельняшке. Сидел возле осклизлой темной сваи и... хохотал.
Я оцепенел. А он сидел на корточках и, схватившись за живот... хохотал.
— Чего задышал? — От голоса я испуганно вздрогнул. — Увидел, что ль?
— Увидел, — еле выдавил я из пересохшего горла, Мичман помолчал.
— Не дрейфь. Подходи, бери его под мышки и всплывай. Не дрейфь, — повторил он.
А я стоял и не мог сдвинуться. Меня просто с ума сводило, что утопленник хохочет. И хотя понимал уже, что он не хохочет, что это — мертвый оскал рта, но все равно казалось, что я слышу его жуткий хохот, и у меня шевелились волосы на голове.
— Ну чего стоишь? Иди! — приказал мичман.
Он догадался, что я замер на месте.
— Не робей, парень. — В голосе мичмана я уловил нотки сочувствия.
И я пошел.
И чем ближе подходил, тем больше замедлял шаг. Если я уже понимал, что он не хохочет, то никак не мог понять, почему он сидит на корточках. Утопленнику положено лежать, а он сидит! Будто присел, чтобы спрятаться от меня, и наблюдает за мной. И эта поза живого человека, такая неестественная для погибшего, наводила мистический ужас.
Когда я, все же пересилив себя, подошел ближе, то понял наконец, почему он сидит. Он просто зацепился тельняшкой за гвоздь на свае. Приливом его стало поднимать, но гвоздь не пускал, и утопленник оказался в скрюченном положении.
Он возвышался надо мной, будто сидел на пригорке. И казался неестественно большим.
Мне надо было подойти и снять его с гвоздя.
Я старался не смотреть ему в лицо, хотя оно с непостижимой властностью приковывало мой взгляд, как тогда, в детстве, утонувшая девушка. И еще меня занимала мысль: почему он обут в один ботинок? (Может, я подсознательно прятал свой страх за эту дурацкую мысль? Ну какое, право, имеет значение, как одет утопленник!) Одна нога его была в трофейном ботинке с большими блестящими гвоздями на подошве, вторая — босая, с неестественной величины трупно-белой ступней, и мне казалось, что пальцы на ней шевелятся, пока я не разглядел, что это не пальцы, а какие-то мелкие рыбешки ввинчиваются в тело.
— Ну, давай! — подтолкнул голос мичмана, он будто видел все, что происходит под водой.
Я собрался с духом и шагнул навстречу близкому ужасу. Преодолевая брезгливость от стылого тела, я снял утопленника с гвоздя, подсознательно удивившись его легкости.
И тут случилось неожиданное.
Я только хотел перехватить его у талии, чтобы удобнее было всплывать, как утопленник сам обнял меня и заглянул в иллюминатор пустым, темным всасывающим взглядом, и я близко увидел синевато-белое костяное лицо, черный провал хохочущего рта, и жаркий ужас оплеснул меня. Я изо всех сил оттолкнул утопленника, но он упорно лез ко мне и пытался заглянуть мне в глаза. Я отчаянно боролся с ним, бил его в твердый живот, чувствуя мертвую закаменелость, и не мог справиться с ним, не мог оттолкнуть. Это живое сопротивление, этот уже злобно ощеренный рот и черная пустота глаз диким ужасом заволакивали сознание, и я был на грани безумия.
Позднее только я понял, что произошло: утопленник зацепился тельняшкой за штырь на водолазной манишке, и тельняшка то резиново растягивалась, когда я отталкивал его, то вновь прижимала утопленника ко мне, и пока она не порвалась, я не мог избавиться от него.
Почти теряя сознание от кошмара происходящего, я, видимо, закричал, потому что в шлеме раздался встревоженный голос мичмана:
— Что такое? Что случилось?
Я опомнился (к этому моменту утопленник отцепился) и сдавленным голосом, сам не узнавая его, ответил:
— Н-ничего.
— Ты вот что! — строго приказал мичман. — Отставить страх! Выполнять приказание! А ну повтори мой приказ!
— Есть отставить страх, — повторил я, чувствуя, как бешено колотится сердце.
— Вот так! — металлическим голосом продолжал мичман. — Бери его под мышки и тащи!
Утопленник тем временем замедленно и как-то изломанно, будто в ритмическом танце, опустился на грунт, подняв облачко рыжего ила, и лежал, вольно раскинув руки. Он вроде бы расположился на отдых и, занятый самим собою, отстранился от меня. А я стоял над ним и боялся к нему прикоснуться.
Но надо было выполнять приказ.
Внутренне содрогаясь, я стал поднимать утопленника. Он вдруг послушно подчинился, и эта живая покорность опять перепугала меня. Он все время казался мне живым, и его — живого! — я до ужаса боялся. То упрямство его, то покорность выбивали меня из понимания реальности происходящего, и я обливался холодным потом.
Я все же поднял его, стараясь не смотреть ему в лицо, которое все время маячило перед иллюминатором. А он опять попытался прильнуть ко мне, и я снова испуганно его оттолкнул, и он вдруг охотно пошел-поплыл прочь. Я поторопился схватить его за руку и почувствовал ее стылую твердость. Боясь держать руку мертвеца и в то же время понимая, что нельзя и отпустить, я в отчаянии крикнул:
— Тащите!
— Тащим! —тут же откликнулся мичман, и меня потянули за шланг-сигнал.
Утопленник покорно и даже с какой-то нежной уступчивостью последовал за мной. Я не чувствовал его тяжести. Мертвый груз я ощутил, когда всплыл на поверхность и стал выталкивать утопленника из воды. Два матроса с миноносца с напряженным и брезгливым выражением приняли его у меня и вытянули на палубу катера. И только тогда я облегченно вздохнул и почувствовал, что совершенно мокр, как после кошмарного сна.
На трап еле поднялся. Правая нога мучительно ныла, казалось, что она распухла. Пока возился с мертвецом, я забыл про нее, а теперь не мог шевельнуть. Когда сняли шлем и разгоряченную потную голову опахнуло стылым воздухом, мичман, внимательно и сочувственно глядя на меня и вкладывая в слова какой-то иной смысл, усмехнулся:
— Вот и все, а ты боялась. Раздевайся!
Я вдруг вспомнил:
— Там, кажется, бомба.
— Где? — побледнел мичман, и взгляд его заострился.
— Возле причала. Зацепился за нее шлангом, — пояснил я.
— Ты что-о| — яростно выдохнул мичман. — От рождения чокнутый или только прикидываешься! Почему молчал? «Зацепился»! А если б рванула?!
Когда я рассказал о бомбе все, что знал, мичман приказал:
— Стой тут!
И побежал на причал.
Я стоял на трапе, и холодный воздух знобил потную голову, нестерпимо ныла правая нога, хотелось немедленно сбросить галошу и освободиться от боли, но я стеснялся признаться в этом.
— Большая, нет? — спрашивали меня.
— Вроде большая.
Я никогда не видел вблизи авиабомбы и потому не знал, какие они бывают, а в воде все предметы кажутся больше.
— Вчерашняя, — уверенно сказал кто-то. — Не взорвалась, подлюга! Пятьсоткилограммовыми кидался фриц.
— Такая шарахнет — половину причала снесет, корабли потопит.
Водолазы обсуждали новость, которую я им принес, а меня занимала одна мысль — поскорей бы развязали плетенку галоши и освободили ногу: еще немного, и я закричу от боли. Куда это мичман убежал? Долго мне тут стоять?
— На, курни, — предложил водолаз.
Я отказался. Я еще не курил тогда.
Быстрым шагом вернулся мичман, простукал кирзачами по деревянной сходне с причала на катер.
— Иди, осмотри и доложи — как лежит и где!—приказал он и заглянул мне в глаза: — Не боишься?
Странно, но бомба меня не пугала. Я смотрел, как матросы тяжело поднимали уже завернутого в брезент утопленника на причал.
Мичман тоже проводил взглядом труп:
— Подарочки сегодня. Один за другим. Веселый день. — И снова испытующе спросил: — Не померещилось тебе там? Бомба?
— Не-е, — протянул я неуверенно.
— Иди!—повторил мичман. — И доложи: «не-е» или «да».
Я уже и сам сомневался. Кто ее знает, может, «не-е», а может, и «да».
— В три глаза смотри! — наставлял мичман. — Не задень! Ну давай! Ни пуха тебе...
— Спасибо, —вежливо ответил я.
— К черту! К черту пошли меня! — вдруг заорал мичман. — Интеллигенцию тут разводит!
Послать командира к черту я не мог. Мне было семнадцать, и я был салажонком.
Я долго искал ее, она куда-то запропастилась. То торчала на пути, а то вдруг исчезла, и я уже не знал: видел ее или и впрямь померещилась.
— Ну как? — нетерпеливо допытывался мичман.
— Не вижу.
— Ищи! — жестко приказал мичман. — Раз поднял панику — ищи и найди!
А я не мог ходить, готов был кричать от боли в ноге, тащил ее за собой как тяжелое бревно.
Я уже потерял всякую надежду найти бомбу и думал, что зря поднял панику, когда обнаружил, что стою... на ней. У меня похолодело в груди — все же бомба, не игрушка!
Она врезалась в грунт почти вся, только наклонно торчал черный стабилизатор, и я каким-то образом умудрился встать на него.
Осторожно сойдя с бомбы, доложил наверх:
— Есть!
— Есть? — быстро переспросил мичман. — Бомба?
— Бомба.
— Какого типа? Фугасная, осколочная?..
В этом я еще не разбирался.
— Не знаю.
— А-а!.. — чертыхнулся мичман. — Ну хоть как она лежит?
— Вся в грунте, хвост торчит, — сказал я, чувствуя вину, что не могу грамотно доложить.
— Та-ак, — мичман помолчал. — Стой на месте. Мы тебе сейчас шкертик подадим со шлюпки. Буй поставишь.
— Ладно.
— Не ладно, а есть! — строго поправил мичман.
— Есть, — повторил я.
— Вот так! Жди. Да не вздумай топтаться! Стой в сторонке.
А я не боялся бомбы. По дурости, конечно. «Она неживая, — думал я, — не полезет обниматься». Я рассматривал стабилизатор бомбы — черная железка, довольно крупная. «Неужели полтонны?» —с легким изумлением думал я. Среди хлама бомба выделялась лишь неестественностью, что ли. Хлам сам по себе, а она сама по себе. Среди хаоса свалки она была телом инородным и лежала вроде бы с каким-то затаенным ожиданием. «Почему она не рванула?»
— Смотри! Спускаем! — предупредил мичман.
Я поднял глаза и увидел, что прямо на меня падает что-то длинное и темное. Это был шкертик с грузиком на конце.
— Накинь там петлю на что-нибудь рядом! — приказал мичман.
Я поймал шкертик и, не придумав ничего лучше, стал набрасывать петлю на хвост бомбы. С третьей или четвертой попытки мне удалось это сделать.
— Накинул! — доложил я.
— Выходи! — приказал мичман.
Я поспешил наверх. Наконец-то снимут галошу и боль в ноге прекратится.
Пока снимали скафандр, я заметил, что корабли отошли и стоят на рейде, только один наш катер торчит у опустевшего причала, а на палубе облачают в скафандр мичмана, и здесь же лежит тяжелая черная и приплюснутая противотанковая мина. Мичман подложит ее под бомбу, выйдет наверх, а сапер крутанет свою адскую машинку на берегу — мина взорвется, бомба сдетонирует.
Все страхи мои были позади, я сушился в кубрике возле горячей печки, приходил в себя от пережитого, растирал опухшую ногу, с облегчением чувствуя, как боль покидает ее. И теперь, когда боль сладостно затихала, когда я согрелся у печки, я подумал, что мог бы подложить эту мину под стабилизатор бомбы, незачем мичману самому идти под воду, и сказал об этом.
— Хватит с тебя и утопленника на первый раз, — ответили мне.
Пока я сушился возле печки, с блаженством впитывая тепло, мичман спустился на дно.
Переодевшись в сухое, я вышел на палубу.
Пустой, будто притихший в ожидании чего-то причал; пустынная притихшая губа; недвижные закамуфлированные корабли на дальнем рейде, впаянные в серую, с металлическим отливом воду; хмуро-молчаливые, заснеженные сопки с черными проплешинами на макушках от арктического ветра; низкое оловянное небо; напряженные лица матросов—от всего этого вдруг прокралась в сердце непонятная тревога.
Не зная, что делать на палубе, я стоял в ожидании какого-нибудь приказания возле борта и смотрел на красный буек, слегка покачивающийся над местом, где находилась бомба, и на воздушные пузыри, что стравливал там мичман из скафандра.
По борту катера неожиданно звонко и тяжко ударило, будто кто-то могучий нанес удар молотом под водой, и тут же латунная поверхность губы, к моему изумлению, стала вспухать горой, расти на глазах, превращаясь в высокий мощный фонтан. Из ослепительно белой кипени, чуть подкрашенной изнутри багровым светом, вылетели какие-то черные куски. Низкий, придавленный звук, вырвавшийся из-под воды на волю, все набирал и набирал силу, и гул широко и грозно оглушающим валом прокатился по поверхности губы.
Я ошарашенно хлопал глазами, не понимая, что произошло. Даже тогда, когда воздушная волна плотно ударила в лицо, забила дыхание, отшвырнула меня на стенку рубки и в уши ворвался общий крик ужаса, я все еще не осознавал, что случилось.
Меня сбило с ног, ударило головой о железо рубки, и я, видимо, на какое-то мгновение потерял сознание, потому что, когда очнулся, обнаружил, что лежу на палубе, по которой барабанят комья грязи. Я вскочил и тут же испуганно отпрянул в сторону, потому что по ногам ударило чем-то гибким и красным. Оживший шланг, будто окровавленный обрубок, метался по мокрой палубе и наводил на меня страх своим змеиным телом. Почему-то казалось, что он преследует именно меня и хочет мстительно ужалить.
Водолазы, оцепенев, не спускали расширенных глаз с обрезанного взрывом воздушного шланга.
А белый фонтан уже опадал, исчезал, расплываясь крутой волной по губе. На этой волне сильно качнуло наш катер, так сильно, что я, уцепившись за леер, едва устоял на ногах, все еще продолжая со страхом следить за шлангом, а он извивался и извивался по грязной палубе, то ударяя нас по ногам, то затихая, забившись между бухтами канатов, то вновь хлестал тугой струей воздуха, и мы испуганно отскакивали, пока кто-то не догадался перекрыть вентиль баллона.
И наступила жуткая тишина. И в этой тишине пронзительно кричала чайка, пластаясь в низком полете над водой.
Что произошло там, на дне, так и осталось тайной. Почему бомба взорвалась: ударил ли ее случайно мичман, или пришел час сработать взрывному механизму? Ответа нет.
И какая спасительная звезда воссияла в тот миг надо мною и провела через всю войну живым?
Ночью проснулся оттого, что ноги задрало выше головы — судно валит с борта на борт. Все скрипит, стонет, за иллюминатором вой, свист, волны мощно бьют в борт, и корпус судна содрогается, будто мы все время на полном ходу налетаем на бревна-топляки.
Шторм.
Фомич обещал нам его. Вот — пожалуйста.
Включил свет и вижу: одежда, висящая на переборке, вдруг отрывается от нее и принимает почти перпендикулярное положение. Странно такое видеть, да еще спросонья. Повисев в этом неестественном состоянии, одежда прилипает к переборке, будто притягивается магнитом. Потом возвращается в перпендикулярное положение. Ну и ну!
Вижу, что на другой переборке точно так же ведет себя картина Левитана «Над вечным покоем», которую я выпросил у рефмеханика Эдика накануне и прикрепил на стену каюты. Картина эта напоминает мне северные края, Ферапонтов монастырь, затерянный в лесах Вологодчины под бледным низким небом, и тоскливостью уводит куда-то вдаль, в какие-то воспоминания.
Кончились мои наблюдения тем, что картину сорвало и она с грохотом упала, посыпались с полки и книги, выдвинулся из столика ящичек и вылетела моя рукопись. Надо вставать. А вставать неохота.
«Ящик», как называют матросы постель, по длине велик, и при качке меня мотает в нем.
Вылез из тепла, собрал книги, листки рукописи, засунул все в стол. Пока собирал, два раза стукнулся лбом о переборку. Стоять на ногах нельзя — бросает то в одну сторону, то в другую. Картину сунул в узкий шифоньер, а оттуда вытащил чемодан и пристроил его в ногах. Лег, уперся ногами в чемодан. Теперь я закреплен с двух сторон, не буду елозить по постели, хотя меня по-прежнему переворачивает с ног на голову. Когда поднимает, то — ничего, а когда бросает куда-то в пропасть — под ложечкой тревожный холодок. Хотя и не первый раз я в море, но все равно к такой болтанке привыкнуть трудно. В Бискай вошли. А Бискайский залив славится своими штормами, в нем почти никогда не бывает спокойно. Здесь кладбище кораблей, погибших в бурях. Во все века тонули в этом заливе моряки.
Ну что-то мрачные мысли полезли в голову! Теперь-то чего бояться: не война, и «Катунь» судно первоклассное! И лежу я в тепле, и светло, и мухи не кусают. А что качает, так на то он и океан!
Уснуть не могу.
Думаю о своей жизни, о судьбе отца и деда, их вечный спор о жизни вспоминаю...
В редкие минуты отдыха, когда отец бывал дома, он спорил с дедом. Я не помню, чтобы они разговаривали мирно, они всегда кипятились, ссорились.
— Ну и много тебе корысти от твоей должности? — усмехался дед.
— Дело не в корысти, — досадливо морщился отец. — Дело в том, что люд вздохнул свободно при советской власти, а дальше еще вольней станет, еще краше.
— Ну и дыши, — не унимался дед. — Без рубашки-то оно вольней дышать. У тебя вон одна гимнастерка с войны да галифе — весь твой скарб.
— А мне больше и не надо. — У отца вспухали желваки на скулах, он еле сдерживал себя. Я знал: сейчас они сцепятся, погрызутся, как волкодавы в драке.
— «Не надо», — хмыкал дед. — Ты с мальства такой — разбросай-раскидай, последнюю рубашку отдашь. А другой эту рубашку возьмет. Вы чо там, все такие?
— Какие?
— Ну... Мешком пришибленные, как ты. Без корысти.
Отец почему-то молчал.
— Во-о!—торжествовал дед. —Молчишь. А я тебе скажу, как в воду гляжу, — такие, как ты, беспортошные, как полова на веялке от семян отлетите, а те, которые потяжелыше, в груду собьются, рядком ссыплются, склеются, как прелая солома по весне, потому как своя рубашка ближе к телу. Помяни мое слово, Гордей.
— Чо ты каркаешь! — взрывался отец. — Был ты слепой всю жизнь, как котенок, слепым и остался.
— Не слепей тебя. Глаза во лбу и впрямь не видят, да есть у меня третий глаз на затылке. Вот им и вижу. Это ты — размахай, а другие себе на уме. Своя-то рука в свой рот ложку тянет, в чужой не подымается.
— Это все пережитки буржуазии, все с родимыми пятнами капитализма расплеваться не можем. А вот как выжгем каленым железом всю эту заразу капитала, дак по-другому станем жить, — яростно утверждал отец. — Рай земной настанет для народу.
— На посулы-то все горазды. Спокон веку эдак. Тот, кто сулит райскую жисть, тот сам уже в раю живет, а другим сулит токо. Вон попы-то завсегда рай сулили, кому жрать нечего. Рай сулили, а сами яички, сало брали с прихожан. Сыты, брюхо толстое, опять же бабы без отказу. Хорошо попом-то быть, хоть при царе, хоть без царя.
— Чо ты про попов наладил! — злился отец. — При чем тут попы? Я тебе говорю: изживем пятна капитализма...
— Хо, «изживем»! Ты вот тулуп-то отдай мне, а то красуешься в ем, в расписной кошевке ездишь, как барин.
И начинался разговор о райкомовском тулупе, заветной мечте деда. Отец часто ездил по району, закутываясь в новый черный тулуп из собачин, предназначенный для зимних командировок в лютые степные холода. И даже в этом тулупе возвращался закоченелый — зуб на зуб не попадал, и конь был весь в морозном куржаке, тяжело ходили опавшие бока. На том тулупе я однажды нашел две маленькие круглые дырки. В отца стреляли из обреза. Было начало тридцатых годов.
— Темный ты человек! —Отец хлопал дверью, уходил в райком.
— «Темный»! Не темней тебя. — Дед поворачивался к двери. — Поболе тебя на свете-то пожил, насмотрелся.
Потом он долго сидел молча, о чем-то думая, вздыхал, сипло дышал и кашлял кашлем заядлого курильщика, надувались фиолетовые жилы на висках. Когда его переставал бить застарелый кашель, дед, отдышавшись, спрашивал:
— Выпить нету, а? Ты погляди тама, в шкапчике.
В кухонном настенном шкафчике у отца порою стояла бутылка.
— Нету, — чаще всего отвечал я.
— Чекушку ба опрокинуть. Чой-то грудь давит. Чекушка ба рассосала. Ты пошарь-пошарь, — понукал он.
— Да нету! Сам же вчера выпил. Вот папка узнает! — грозил я.
Дед досадливо крякал:
— «Папка», «папка»! Чо твой папка-то — губернатор? Он, чай, мне сын родный, а не чужой какой. — И понижал голос:—Ты, ето, слышь-ка, сбегай в сельпо, скажи, мол, родный отец первого секлетаря чекушки просит, мол, грудь ему чой-то давит.
— Не пойду.
Я уже бегал, я уже получал от отца нагоняй, когда он прознал про это. У них с дедом тогда целый бой был, и мне строго-настрого запрещено выполнять такие поручения.
— Чо она, держава-то, обедняет, ежели на чекушку разорится! И не кому-нибудь подзаборному, а родному отцу первого секлетаря. — Дед приосанивался при этих словах, смотрел незрячими глазами куда-то в угол, мол, знай наших!
— Не пойду, — наотрез отказывался я.
— А-а, лешак тебя задави! —серчал дед. — Одного семя, что Гордей, что ты. В кого токо и удались, твердолобые?
Ну а уж если чекушка в шкафчике находилась, дед выпивал ее из горлышка. И вдруг грозно наставлял на меня палец:
— Ты эту отраву не пей, а то я тебя вожжами! С того света приду.
Дед, уронив красивую, коротко стриженную — чернь с серебром! — голову на руку, затягивал свою любимую:
Ой по морю, ой по морю,
Ой по морю, по морю синему,
По синему, по синему,
По синему, по Хвалынскому
Плывет лебедь, плывет лебедь,
Плывет лебедь — лебедушка белая...
Я слушал красивый, еще без старческой надтреснутости, густой бас деда, видел Хвалынское море, которое представлялось мне синим-синим, с крутыми волнами, по которому плывет белоснежный лебедь с длинной изогнутой шеей. Я такую картинку видел в книге «Сказка о царе Салтане». Слушал и ждал, когда он допоет до места, где белую лебедушку убивает сокол, и дед будет плакать.
Ушиб-убил, ушиб-убил,
Ушиб-убил лебедушку белую,
Расшиб перья, расшиб перья,
Расшиб перья по чисту полю,
Он пух пустил, он пух пустил,
Он пух пустил по поднебесью,
Он кровь пустил, он кровь пустил,
Он кровь пустил во сыру землю...
Дед уже плакал, рыдающим голосом допевая песню, слезы катились из глаз, светлыми дробинками скакали по жесткой, будто из проволоки, раздвоенной бороде — под Николашку, как говорил сам дед.
Я тоже чуть не ревел — так жалко было белую лебедушку. Но все же меня больше интересовал вопрос — где это синее море Хвалынское?
У нас в горнице висела на стене карта двух полушарий. Отец принес ее, повесил, сказал мне: «Во, гляди! Тут весь мир поместился, земля вся, на которой живем. Вот страны, вот государства, вот моря. Вырастешь, глядишь, и побываешь там, по морям поплаваешь». Как в воду глядел отец — и побывал я, и поплавал.
Я любил торчать перед картой, рассматривая, где горы, где моря, где какие государства. На ней я прочитал и запомнил названия всех морей, но Хвалынского не нашел.
Когда дед, обливаясь слезами, кончал песню и горестно замолкал, придавленно опустив могучие еще плечи, я спрашивал:
— А где это море-то, Хвалынское?
Дед трудно возвращался к действительности, он еще весь был там, где разыгралась трагедия с лебедушкой белой.
— А?—глядел он на меня незрячими глазами. — Чо?
— Море Хвалынское где?
— Далеко. За синими горами, за черными лесами, — задумчиво отвечал он.
— На карте такого нету.
— А чо карта! Карту люди рисовали, могли и позабыть.
— Не могли, — спорил я. — Все моря обозначены, а Хвалынского нету.
Дед молчал, высмаркивался, смахивал слезы с бороды и со вздохом признавался:
— А хрен его знает, где оно. Свет велик во все четыре стороны.
Я долго искал это таинственное Хвалынское море, пока не сделал открытие, уже где-то в классе пятом. Оказалось, что это Каспийское море, по которому гулял на расписных челнах Стенька Разин, делая набеги на Персию.
Отплакав, вылив всю душевную жалость по белой лебедушке, дед вдруг озорно взбадривался, притопывал ногой в валенке — он их носил зимой и летом — и заводил речитативом песню-разговор барыни и ее холопа:
Ах ты сукин сын, холоп!
Где был-побывал?
Где ноченьку ночевал?
И холоп ей отвечал. При этом дед весело потряхивал плечами, голос его становился задиристо-озорным:
Сударыня-барыня,
Во твоем терему,
На перине, на пуху,
С твоей дочерью —
Душой Машенькой...
Дед молодел лицом и, придерживая улыбку на губах, смотрел куда-то в даль, одному ему видную. После этой песни он еще долго разглаживал молодецки озорно свою бороду.
Потом он переходил на военную тему. Облокотясь на самый край стола и подперев голову рукой, заводил:
Скакал казак через доли-и-ину, через маньчжурские края...
Локоть его срывался со стола, дед бормотал ругательства, опять укреплял локоть на краю столешницы и начинал сначала:
Скакал...
Локоть опять соскальзывал, песня обрывалась, дед с досадой произносил бранные слова и вновь ставил локоть на стол.
Скакал казак через долину, через маньчжурские края...
Скакал казак...
Локоть срывался, дед громко матерился и прекращал песню. Так в детстве я и не узнал, куда скакал казак и зачем, потому как в исполнении деда казак дальше маньчжурских краев не двинулся. Но голос деда — сильный, совсем не старческий — слышу до сих пор.
Отведя душу — мать-перемать!—и стукнув кулачищем по столу, дед выходил на крыльцо, садился на скамейку или устраивался на завалинке перед домом, если была весна и грело солнышко, и впадал в религиозный экстаз. Он истово пел молитвы:
Отче наш, иже еси на небеси,
Да святится имя твое...
Густой красивый бас деда властвовал над весенним селом. Моя мать, стыдясь соседей, просила его прекратить, но он и ухом не вел.
...И ныне, и присно, и во веки веко-ов!
Или пел псалмы:
Волхвы же со звездою путешествуют...
Появлялся отец, услышав родной голос, или мать посылала меня за ним в райком, что был напротив нашего дома, через дорогу, и отец, долго не думая, подхватывал папашу под белы ручки и силком водворял в дом.
— Ты чо делаешь, а? Ты чо позоришь меня перед народом? — зло шипел отец. — Я — первый секретарь, а ты — молитвы на все село! Я идеологию пропагандирую, а ты опиум народа распеваешь во всю глотку!
— Кака ето жисть! — взревывал дед. — Негде лба перекрестить!
— Не кликушничай! Молиться ему негде, бедному горемыке!
— «Дева Мария, пресвятая богородица...» — начинал дед.
— Иди вон в чулан и молись там до посинения! Чего на завалинку лезешь! Совсем с ума съехал!— белел от негодования отец.
Поехал Иван воевати! —
вдруг заводил дед скоморошью песню, заводил по-бабьи визгливым голосом.
На добром коне — на собаке!
Шубенка жеребячья,
А ожерельецо поросячье!
Шубенка взоржала,
А ожерельецо захрюкало!..
Дед яростно притопывал подшитыми валенками, будто намереваясь проломить половицы.
— Где он, змей подколодный, водки достал? А? — Отец грозным взглядом, как литовкой, косил нас с матерью.
— Да у тебя же в шкапчике, — сердито отвечала мать.
Я — ни гугу. Молчок. Ждал только, когда отец уйдет, чтобы не влетело. Я чувствовал свою вину.
Отец, посмотрев, как дед, опираясь на батог, топчется вокруг него и припевает шутовскую песенку, чертыхался:
— Совсем выжил из разума!
Хлопал дверью, уходил в райком. А дед садился на сундук из дубовых досок, на котором была его постель, и, поманив меня желтым от самосада пальцем, шепотом спрашивал:
— Тама, в шкапчике, не осталось?
— Нет, не осталось! — кричал я, обиженный за отца. — Сам же выпил!
— А-а, каторжанец, шумит на деда! Сгинь с глаз, анчихрист! — Но тут же приказывал: — Стой, куда побег! Токо бы носиться, некрещеная душа! Ровно в задницу шилом ему тыкат. Веди меня в баню, вот тебе мой сказ!
— Сам иди! Чо я тебе — поводырь?
Упоминание о том, что я — некрещеная душа, почему-то обижало. Дело, видимо, было в том, что я знал, как дед, увидев однажды меня в зыбке, закричал: «Чтоба некрещеная душа на моем сыромятном ремешке качалась!»— и обрезал ремешок, на котором была закреплена люлька. Мать едва успела подставить руки — быть бы мне разбитым об пол. Дед был, конечно, пьян и этого не помнил, а я вот запомнил из рассказов матери и за это невзлюбил деда. Ну, не то чтобы невзлюбил, а было обидно — ремешка пожалел!
Несмотря на наши частые стычки и ссоры, дед меня все же привлекал, видимо, своей сильной натурой, колоритной, сказали бы сейчас. От него всегда пахло сыромятной кожей, дегтем и самосадом. Мне нравился этот сложный крепкий запах. Когда я вспоминаю деда, то приходит на память и этот запах, запах моего далекого детства.
Под старость дед совсем ослеп, он так и не смог вылечиться от застарелой трахомы, и сколько отец ни возил его в город к докторам — не помогло. И я водил деда в баню, до которой был он большим охотником. Это был приказ отца, и я не смел ослушаться, но обязанность эта была для меня в тягость, и у нас с дедом часто возникали конфликты. Дед решал спорный вопрос гениально просто: доставал меня батогом куда попадет — по голове, по плечам, по спине. Я выл и плясал от боли, показывал ему язык, который он не мог видеть из-за слепоты, но почему-то видел.
— Я т-те, я т-те, каторжанец, варначье семя! — грозил он батогом, подняв его над головой как меч. — Язык показывать родному деду! В кого токо уродился, неслух!
То, что он видел язык, колебало мою веру в дедову слепоту. По-детски я не догадывался, что он, как и всякий взрослый человек, знал, что мальчишка может показать язык. Я бросал его на полдороге. Теперь понимаю, что поступал жестоко. Но как поздно приходит к нам понимание!
Дед шел, стуча батогом по дороге, нащупывая себе путь, высоко нес голову и не просил никого о помощи. Я все же следил за ним издалека, готовый прийти на помощь, если что стрясется. Каким-то образом он находил дорогу домой, ни разу не сбился с пути. И это меня тоже удивляло, и рождалась мысль, что дед хоть немного, да видит. Но он не видел ничего, на ощупь брал ложку, кружку, хлеб.
Если же у нас наступало перемирие, то дед просил:
— Сбегай-ка наломай мне березовых веничков. Да чтоб береза стояла на сухом месте, на взгорке, на ветру, — наставлял он меня. — Выбери, чтоб лист у ей был с копейку. Мерекаешь? Он, лист-то, у ей шершавый, шибко к телу прилипает. А с той, котора у воды растет, — с той лист для бани не годится — большой и склизкий, как намыленный, по телу скользит, не дерет. А вот, знаешь, растет в Расее дерево, можевеловик прозывается — вот с него веник дак веник! Всем веникам веник! Я бывал в Расее, знаю. У нас ето дерево не растет, морозы его бьют. Вот тем веничком, как рашпилем! Забористо. — С детства втолковывал мне дед банные премудрости, считая, как и всякий русский человек, что баня лечит от всех хворей лучше докторов.
Сам он никогда не болел и в старости был красив, высок, крепок. Голова стрижена под машинку. И эта пегая голова удивляла меня. Среди черной отрастающей щетины было много серебряных пятен разной величины — от копейки до пятака. И я не мог понять, почему дед так странно седеет. Только позднее я узнал, что эти пятна — проломы на его голове. В молодости его убивали несколько раз. Он был красавцем и большим ходоком по женской части. Оскорбленные мужья, выдернув колья из плетней, проламывали ему голову. А поскольку в деревне было немало понесших урон в семейных устоях, то бил и его толпой и бросали чуть живого под забором. Бабка моя — тогда еще молодая и по-крестьянски сильная— тащила благоверного на себе домой. Он отлеживался и уезжал в город на заработки. Плотник был —другого такого поискать.
Через полгода возвращался. На лошади с телегой, с гармошкой, в городской шляпе, иногда и с часами, выпустив серебряную цепочку по животу. Еще издали, с околицы, орал: «Анна, жарь рыбу!» Рыбу он мог есть с утра до ночи и среди ночи тоже. Громоподобный бас его встряхивал деревню, и жители в радостном возбуждении оживали: раз Петр Яковлевич вернулся, то быть гулянке — дым коромыслом.
За месяц он спускал все до нитки, пропивал и телегу, и лошадь, и шляпу. Последней шла гармошка. Все знали: раз Петр Яковлевич пропил гармошку — все, дошел до крайности, пропивать больше нечего. Поил же он всех подряд, не помня зла, не зная гордости, в пьяном угаре все были ему родней родного брата. Кончалась вся эта гулянка тем, что его опять убивали. Оскорбленные мужья, чье число за это время увеличивалось, опять выворачивали колья из плетней и проламывали ему голову. И бабка моя, причитая и проклиная свою долю, тащила его на себе в избу. Он отлеживался, железный организм побеждал, жизнь возвращалась в него, и опять уходил на заработки.
И все повторялось сначала.
Бабка моя, хлебнув с таким муженьком горя по ноздри, не очень задержалась на этом свете, надеясь, что там, где райские кущи, будет спокойнее.
Под старость лет он стал жить у сыновей по очереди, но больше всего у нас: пел, молился, гордился сыном и ругался с ним, промышлял чекушку и каждый день велел вести его в баню, где, забравшись на ощупь на полок, парился до полусмерти, а потом выпивал дома ведерный самовар чаю, повесив на шею полотенце и вытирая градом катившийся пот.
Умер он, как и подобает русскому человеку, христианину, достойно.
Утром того февральского лютого дня он долго не вставал, что меня удивило. Обычно, когда я просыпался, дед уже успевал попить чаю, помолиться и сидел, рассуждая с моей матерью о каких-либо хозяйственных делах — любил дед услаждать душу беседой, — либо напевал песню вполголоса, либо тщательно расчесывал бороду. В тот день я уже встал, а он все лежал на своем сундуке.
Отец собирался в поездку по району. Уже одетый в тулуп, он заглянул к папаше в закуток за ситцевой занавеской, спросил:
— Ты чо, прихворнул ли, чо ли?
— Помру я седни, Гордей, — ответил дед.
— Не выспался иль с похмелья мутит? — недовольно сказал отец.
— Помру, — спокойно пояснил дед. — Анну видел во сне. К себе зовет, говорит: «Иди, Петр, жду. Мене тут холодно одной».
— Мало ли чо приснится.
— Нет, сердце вещует, — вздохнул дед. — Ты-то куды собрался?
— В район, собрание проводить.
— Ты ба не ездил седни, Гордей. Помру я.
— Да чо ты заладил: «Помру! Помру!», — рассердил» ся отец. — Еще сто лет проживешь! А мне на работу надо.
— «На работу», — в голосе деда проскользнула усмешка. — Кака это работа— языком чесать? Работа—» дом рубить, землю пахать, сено косить, а языком молотить — рази это работа.
— Ладно, разговоры завел. — Отец сердито нахлобучил шапку.
— Не серчай, сынок, — тихо сказал дед. — К вечеру-то вертайся. Помру я.
Я впервые услышал, как дед назвал моего отца сынком. Это удивило и отца, он остановился на пороге:
— Ты чо, и впрямь захворал?
— Нет, не хворый я, — ответил дед.
— Не хворый, а помирать собрался.
— Время доспело, Гордей. Отмерен мой час. Ты к вечеру-то вертайся...
Отец, уже с бичом в руке, потоптался в нерешительности у порога, беспокойно посмотрел на деда:
— Люди меня ждут там, не могу не ехать. Давай я тебе доктора позову.
— Не надо. Раз час пришел, то никакой дохтур не поможет. Ты ба... это... наклонился ба ко мне, — попросил дед.
Отец подошел, наклонился:
— Чо еще?
Дед пальцами ощупал его лицо, вздохнул:
— Морщины уже набежали на тебя, Гордей... Ну, езжай. Поглядел я тебя, а теперя езжай. Родный отец помирает, а он едет, — с горькой усмешкой сказал дед.
— Ты не дури. — В голосе отца слышалась растерянность. — Вставай, вон чай поспел давно. Попей с сухой малиной иль с медом — все как рукой сымет.
— Ее рукой не сымешь, — ответил дед. — Езжай, чо стоишь-то. К вечеру, говорю, вертайся, может, еще дотяну.
— Ладно, поехал. — Отец решительно открыл дверь и впустил в избу облако морозного пара.
Меня ждали дружки, их свист я уже слышал под окнами. Мы еще с вечера договорились идти кататься на санках с речного крутояра. Я засобирался. Дед окликнул меня.
— Внучек, подойди-ка, чо сказать хочу. Я подошел.
— Наклонись-ка, — попросил дед. Я наклонился.
Дед быстро обежал твердыми пальцами мое лицо, вздохнул, улыбаясь в бороду:
— Растешь, парень. Тебе сколь годов-то, чой-то я запамятовал?
— Десять.
— Эв-ва, десять! — с каким-то даже удивлением произнес дед. — Пахать уж могешь, а ты все бегаешь. Куды собрался-то?
— На санках кататься.
— «На санках»! А корова-то кормлена?
— Не знаю, — ответил я.
— Ты подкинь-ка ей сенца. Телиться ей скоро уж. И морозы вон какие стоят. Греться надо ей. Она когда ест — греется. Ты возьми-ка сенца навильничек, послаще выбери-то.
Помолчал.
— Глядишь, телочку принесет. Две коровы будут.
— Куда нам две? — удивился я.
— Куда! Куда! — недовольно произнес дед. — Жить — вот куда.
Вздохнул:
— Жалко, что в морозы помирать довелось. Могилу тяжело копать, земля-то наскрозь промерзла. Лучше ба весной. Весной земля отмягнет. Ну да господь бог, ему видней, когда призвать к себе.
Я нетерпеливо топтался, меня дружки под окнами дожидались.
— Пятки жгет? — догадался дед. — Дружки-товарищи заждались. Ну, беги, внучек. Да не поморозься. Мороз-то ноне крутой, как кипяток.
К вечеру дед умер.
Никто не видел, как отошел он в мир иной. Мать доила корову, я с дружками носился по деревне, отец еще не вернулся.
Дед лежал с открытыми глазами — в смертный час некому было прикрыть ему веки. Он смотрел перед собою, будто хотел разгадать загадку — зачем приходил он в этот мир?
Отец сам стругал ему гроб. И у нас во дворе стоял веселый сосновый дух, золотистые стружки лежали на снегу и приятно хрустели под ногами. Приходили мужики, говорили отцу:
— Гордей Петрович, подсобить?
— Нет. Отцу гроб должен делать сын.
И он сделал его большой, добротный. Потом рыл могилу. И опять приходили мужики, спрашивали:
— Подсобить ай нет?
— Нет, — упрямо твердил он. — Могилу отцу должен копать сын.
Копал он долго. Долбил ломом звеневшую землю — она была как камень. Скинув полушубок, отец работал в одной гимнастерке, и на спине она темнела от пота. От него валил пар. Он выкопал могилу, обтесал стенки лопатой, выбрался из ямы, сказал:
— Ну вот, папаша, дом я тебе сделал хороший. Место тут сухое, веселое. Березку посажу. Она тебе песни петь будет.
Я окоченел, пока ждал, когда отец закончит копать. Отец смахнул с лица пот и сказал:
— Когда я помру — ты вот так же сам похоронишь меня.
Мне не довелось ему рыть могилу. Я даже не знаю, где он похоронен. Но об этом потом.
А тогда, опустив гроб с телом отца в могилу, он сам забросал яму мерзлыми комьями земли, подровнял и обхлопал холмик лопатой, пообещал:
— Весной, папаша, приду, подправлю могилку. Лежи.
И поклонился в пояс.
Через два десятка лет, попав в свое село, я не нашел могилы деда. На том месте, где было кладбище, разбили сквер.
Я даже приблизительно не мог определить, где лежит мой дед. Негде было положить цветы и постоять в задумчивости. Ни следа, ни отметины от человека. И остался он теперь только в моей памяти, как, подперев рукой буйную головушку, поет «Скакал казак через долину...».
Зачем ты жил, мой дед? Чтобы продолжить себя во мне? Только в этом и было твое предназначенье на земле? Спасибо, мой поклон тебе. А еще зачем? Ведь было же что-то еще, если из мрака, из того таинственного и непонятного небытия ты появился на свет!
Зачем мы приходим сюда? Кто нас приводит в этот мир? Почему мы появляемся именно в это время, а не в иное? Кто этим распоряжается, кто ведает? И почему именно так складывается жизнь, а не иначе? Говорят, судьба. А что такое — судьба? Кто эту судьбу определяет человеку от его рождения и до смерти? И даже после смерти.
Тебя не волновали такие вопросы, дед. Спи спокойно. Эти вопросы мучают меня. И мне их не разгадать за всю жизнь, как удалось когда-то разгадать море Хвалынское...
Пушечный удар волны заставляет меня вздрогнуть и вернуться в нынешнее время. Тараном бьет океан в борт «Катуни», шрапнелью вонзаются в иллюминатор брызги.
Шторм набрал силу.
Меня в моем «ящике» переворачивает с ног на голову и с головы на ноги. Что они там, наверху, лагом к волне повернулись, что ли? Борт подставили. Или курс меняем? Наверное, курс меняли — стало немного поменьше качать, повернулись носом на волну. Интересно, ловим сейчас или нет? На палубе теперь не мед — волны гуляют, только и держи ушки на макушке. Как там Зайкин со своей бригадой добытчиков? И вообще, можно ловить в шторм или нет? Наверное, нет...
С этой мыслью я наконец и засыпаю. Укачало-таки.
Утром узнаю: ловим, оказывается! И хорошо ловим. Это меня удивляет. Думал, если шторм, то все — загорай.
Стою на вахте. Руль ходит из стороны в сторону, успевай только следи да выравнивай судно на курсе. Авторулевой в шторм не справляется со своей задачей, только человеку это под силу. Я вспотел за какой-то час — так велико напряжение во время шторма. Меня сменяет Сергей Лагутин. С ним по очереди мы и стоим на штурвале.
Когда руль отдаю Сереге, смотрю на океан. Он величествен. Хмур. Мощные темно-серые волны забили все пространство до горизонта. Ветер срывает с них водяную пыль, и воздух заполнен белесо-серой непроглядной мутью. На палубе свободно гуляют волны. Добытчики попрятались в надстройке. И вообще, на судне все притихло, только двигатели работают. Свободные от вахты матросы собрались в столовой и бьются в «козла», другие глазеют на океан. И каждый чего-то ждет. Все же океан! Не дядька родной. От него всего можно ожидать.
Волны так мощно бьют по корпусу судна, что «Катунь» содрогается от киля до клотика, брызги тучами летят над палубой, вонзаются в окна рубки, расплющиваются, и водяная пленка застилает стекло, и ничего не видно. Только перед рулевым, где вертится вертушка, на стекле все время ясное и круглое око. В это око мы и смотрим на мир божий, насыщенный водяной мглой. Но «Катунь» упорно пробивается вперед, идет своим курсом. Нам некогда, у нас «горит» план.
Вчера было общесудовое собрание, и капитан сказал: «Идем на большую рыбу. Всем приготовиться: механикам — сделать циркульные ножи, боцману — столы для шкерки, шкрябки и наточить шкерочные ножи, тралмастеру — проверить и починить тралы. Бежать на юг будем неделю, и чтобы за это время все было готово. По пути тоже будем ловить. Тут сейчас сабля должна быть, рыба хорошая, сами знаете. Найдем, будем ловить. Но главное — впереди. Луфарь».
Там, на юге, нас ждет луфарь. Вся надежда на него. Что же это за рыба, луфарь?
И пробил час.
И позвал его голос любви.
И Луфарь устремил свой полет на север, на встречу с Ней, ему предназначенной, желанной, но еще неведомой.
Он покинул край, где вырос, нагулял силу на обильных пастбищах, где приобрел опыт жизни и закалился в борьбе за существование. Дорога — незнакомая и еще не познанная, но заложенная в генетической памяти — начала разматывать перед ним тысячемильные дали, открывая всю красоту, всю щедрость и всю гибельность океана.
Давно остался позади благословенный коралловый риф с его дивными красотами и разномастным населением, с облюбованными местами кормежки и убежищами от врагов. Луфарь и не догадывался, что таких мест, как риф, где он прожил начало своей жизни, остается в океане все меньше и меньше.
Он плыл то над огромными каменистыми плато, то над сплошной водорослевой тайгой, то над острыми скалами и глубокими расщелинами, то над пустынными суровыми местами — и все ему было в новинку, все вызывало интерес и казалось прекрасным.
Какая-то неведомая сила влекла его все дальше и дальше в просторы родного, но еще не познанного океана. Пронизывая сильным молодым телом прозрачно-зеленую толщу воды, испытывая радость от стремительного полета, ои и не догадывался, что судьба ведет его к неотвратимой встрече с «Катунью». Железное судно, творение рук человеческих, подчиняясь воле человека, и Луфарь, творение природы, живая частица жизни, повинуясь закону продолжения рода своего, двигались навстречу друг другу.
Но встреча эта еще где-то там — впереди, а пока у Луфаря были другие заботы. Увидев, что стая макрелей набросилась на косячок летучих рыб, он присоединился к охоте. Летучие рыбы молниеносно, как кривые тонкие и блестящие ножи, пронзали воду и, спасаясь от острых зубов врага, в ужасе выскакивали вверх. Луфарь, как и макрель, гнался за ними, тоже выскакивал из воды и видел, как летели рыбы, будто стая серебристых птиц над волнами, перескакивали с гребня на гребень, били хвостами, отталкиваясь от воды, и планировали с помощью грудных плавников, чтобы пролететь подальше. Порою стая рыб и стая птиц летели рядом — сразу и не различить, где рыба, а где птица. Только по окраске да по признаку — рыба сверкает на солнце, а птица нет.
Но сколько бы полет ни длился, он все равно кончался, рыба опускалась в родную стихию, тут-то она и попадала в широко раскрытую пасть макрели и, не успев опомниться, оказывалась в желудке хищника. Макрели, развивая бешеную скорость, неслись в приповерхностном слое воды и всегда успевали к месту падения летучей рыбы. Луфарь же, выскакивая за жертвой на поверхность, догнать ее не мог и плюхался в воду без добычи.
Не сразу, но он уяснил хитрость макрелей и стал сам применять ее. Погнавшись за летучей рыбой, давал ей возможность выскочить и лететь по воздуху, а сам, не упуская из виду ее тень в воде, несся по прямой к месту, где упадет добыча, и тут же хватал ее.
Люди, когда видят стаи летучих рыб, восхищаются их красивым полетом над зеленым шелком океана, не догадываясь, что у них на глазах происходит трагедия.
Луфарь только разохотился, только вошел во вкус, гонялся бы и еще за добычей, но макрелям такой сосед не понравился, и один из могучих самцов вдруг повернул на него с угрожающим видом. Луфарь понял, что надо выходить из игры, и, не дожидаясь схватки с этим напористым самцом, которая ничего доброго не предвещала, свернул в сторону.
Никак нельзя сказать, что путь на север был безопасным, все время надо быть начеку.
Как-то раз, пробираясь сквозь заросли морской капусты, Луфарь наткнулся на кальмара. Луфарь в ужасе отпрянул и затаился за выступом скалы. Он знал, что кальмар, как ракета, пронзает толщу воды, настигая жертву, намертво оплетает ее мощными щупальцами, и тогда спасения нет. Но этот— огромный, коричневый — мирно лежал на дне: либо сыт был и переваривал пищу, а может, дремал, отдыхая, или Луфарь показался ему добычей недостойной, ради которой лень даже пошевелить щупальцем.
Перепуганный Луфарь, затаившись за скалой, не спускал глаз с грозного врага, а кальмар лежал открыто, никого не боясь, да и мало охотников могло найтись, чтобы сразиться с ним.
И все же нашелся.
Не успел Луфарь прийти в себя и покинуть опасное место, как заметил в толще воды что-то черное и большое. Оно мелькнуло и скрылось в темноте водорослей, и Луфарь не успел разглядеть, что это такое, но насторожился, ожидая, что вот-вот из зелено-коричневой мглы появится что-то грозное.
И оно появилось.
Из мутной пелены выскочила огромная меч-рыба, верхняя челюсть которой переходила в длинный плоский меч — острое и грозное оружие. Большие, остекленевшие в ярости глаза ее ничего не видели, кроме кальмара. Черной торпедой ринулась она на добычу. С кальмара мгновенно сдуло дремоту, и он ракетой взвился вверх, замутив воду облаком рыжего ила. В мгновенье кальмар развернулся навстречу врагу и выставил страшные щупальца. Взбурлив воду, меч-рыба устремилась в атаку, и рубящий удар ее был молниеносен и неотразим. Кальмар не успел увернуться, и единым махом был разрублен пополам. Рассеченное тело, судорожно дергаясь, опадало вниз. Но не успели половинки тела потерять плавучесть, как были раз за разом заглотаны меч-рыбой.
Луфарь удивился бы, если бы узнал, что люди считают, будто меч-рыба пронзает своего противника мечом. Нет, она разрубает его и, не имея зубов, заглатывает. Хотя людям и известны случаи нападения меч-рыбы на шлюпки и даже корабли, когда она действительно вонзает меч в борт и обламывает его. Но это в припадке слепой ярости или безумия.
Заглотав кальмара, хищник замер на время, будто прислушиваясь к себе — куда попала пища, и, отяжелев от добычи, не торопясь поплыл дальше. Черное, торпедообразное, без чешуи и оттого будто железное тело меч-рыбы исчезло в зелено-коричневом тумане. Луфарь с ужасом проводил ее глазами.
Луфарь знал, что меч-рыба питается тунцами, кальмарами и даже акулами — охотится за крупной добычей, но все равно он никогда не торчал на пути свирепого хищника. И на этот раз был рад, что счастливо избежал встречи.
Он поплыл дальше, не сбиваясь с курса на север...
Однажды он снова попал на рифовую отмель, где было все так же, как и на той, что он покинул. Среди коралловых зарослей обитали крупные — больше Луфаря — рыбы-попугаи, сине-зеленые, с коричневыми полосами на плавниках и хвосте. Они объедали коралловые кусты, крепкими костяными клювами откусывая куски от стволов или отщипывая мелкие ростки.
Рыба-попугай Живет в одиночку, агрессивна, самоотверженно охраняет свою территорию. Луфарь и раньше не раз видел побоища, порою кончавшиеся гибелью одного из врагов. И здесь на его глазах тоже сразились два попугая. Один из них, молодой — это видно было по пурпурно-оранжевой окраске, — безрассудно напал на матерого сильного сородича — сине-зеленого, с горбовидным крепким наростом на лбу.
Драка за место кормежки была беспощадной. Сине-зеленый попугай — пожалуй, раза в два больше самого Луфаря — в короткой жестокой схватке победил молодого и гнал его со своей территории, вырывая острым клювом куски из его тела. Вода окрасилась кровью. Во время битвы они подняли облако золотистого ила, обломали мелкие кораллы, распугали рыбью мелочь.
Понаблюдав, как победитель гонит побежденного и старается прикончить его совсем, Луфарь поплыл дальше. Его крупное, сильное тело с темно-серой в синеву спиной, серыми боками и белеющим брюхом, на котором возле грудных плавников темнело пятно в желтой окаемке, ловко и гибко заскользило среди зарослей и кораллов. Легко владея своим телом и ощущая радость движения, как это бывает в молодости, Луфарь не переставал зорко наблюдать за всем, что происходит вокруг.
Вон проплыла стая красных окуней с колючими плавниками на спине, что служат им надежной защитой. Окуни были крупными — длиной и весом, пожалуй, с самого Луфаря. Он никогда не нападал на них, зная силу этих рыб и убийственную остроту их плавников. Окуни прошли длинной щетинистой полосой и исчезли в зарослях ламинарий.
И тут же он увидел, как минога терзает тучного окуня. Все же, как ни держали плотную оборону окуни, она сумела вырвать из стаи одного. Минога впилась ему в бок возле жабр и вгрызалась все глубже и глубже. И как окунь ни изгибался сильным телом, как ни дергался могучими рывками, как ни бился с маху о кораллы, стараясь сбросить кровопийцу, он ничего не мог поделать, не мог и достать миногу длинными острыми зубами. Паразит-хищник, извиваясь змееподобным черно-бурым телом, намертво присосался к жертве. Окунь был обречен, силы его уходили вместе с кровью. Огромные глаза стали еще больше от боли и ужаса. Он кричал в отчаянии, подавал сигнал бедствия, но никто не приходил к нему на помощь.
Луфарь не ведал, что там, наверху, за границей его родной стихии есть существа, называемые людьми, которые придумали выражение «Нем как рыба», считая, что рыбы не издают звуков. Он бы очень удивился этому, потому что жил среди постоянных звуков, издаваемых рыбами, крабами, дельфинами, всеми, кто обитает в океане, — все они общаются друг с другом звуковыми сигналами. Звук — важнейший источник информации в воде. Есть сигналы беспокойства, есть сигналы обнаружения пищи, предупреждения об опасности, сигналы бедствия, гнева, боли... И эти звуки передаются на большие расстояния, оповещая обитателей морских пучин о разных событиях.
Вот и сейчас умирающий окунь посылал сигналы гибели, услышав который все замерли, насторожились, готовые защищать только себя.
Окунь судорожно вздрагивал в последних конвульсиях и, прекратив сопротивление, обреченно-медленно опускался вместе с врагом на кораллы. Луфарь знал, что, когда минога выпьет кровь из окуня, она не торопясь съест его, и никто не посмеет ей помешать.
Содрогаясь, будто минога впилась в него самого, Луфарь побыстрее покинул это ужасное место...
Все сильнее и сильнее влек его какой-то неодолимый зов, заставлял спешить к заветной и неведомой цели, и он плыл почти без отдыха.
Луфарь пересек экватор, даже и не догадываясь об этом, и попал в места, где был содран весь растительный покров и на обнаженном грунте зияли глубокие шрамы, изрезавшие дно вдоль и поперек. Мятые, оборванные, выдранные с корнем водоросли мертвым хламом покрывали изуродованное дно.
Это были гиблые места, где нечем утолить голод. Не было даже рыбьей мелюзги, способной жить в песке, — обиталища этих рыбешек были разрушены, и род их прервался.
Луфарь плыл над сплошной пустыней с редкими оазисами случайно сохранившейся растительности, не зная, что когда-то тут был такой же рай, как и на его коралловом рифе, что и здесь было тесно от рыб разных пород.
Подчиняясь инстинкту, сюда приходили косяки рыб, приходили на свои вековечные места обитания и размножения. И здесь их путь кончался — они попадали в трал. Они не понимали, что надо плыть как можно дальше от этих мест, искать другие — безопасные и богатые пищей— пастбища. Они не знали, что человек поставил себе на службу их инстинкт, их стремление дать потомство в определенном месте и в определенное время, изучил пути их миграции и заранее ждет наготове и что они занесены уже в сводки, уже известен приблизительный улов и сколько будет прибыли у той или иной рыболовной фирмы.
В этих разоренных местах валялись черные тяжелые шары, зеленые или белые куски тралов, обрывки колючих ржавых тросов, длинные якорные цепи, железные дырявые и вонючие бочки, рыбацкие резиновые бахилы, брезентовые драные рукавицы, пустые консервные банки, битые стеклянные и пластиковые бутылки, рваная одежда...
Он не знал, что это такое и для чего предназначено, но инстинкт подсказывал опасность, и Луфарь старался избегать таких мест.
Ему попадалась раздавленная рыба, еще не съеденная звездами и акулами-мусорщиками, отсеченные головы, внутренности, отрезанные хвосты — какое-то безжалостное и могучее чудовище искромсало в ярости рыбу, перемололо и выплюнуло остатки.
Однажды он наткнулся на гигантского омара, попавшего в решетчатую металлическую ловушку. Луфарь не знал, что омар соблазнился приманкой — кусочком тухлого мяса или рыбьей головой, — которую подсунул ему человек, и сам залез в ловушку. Полакомившись деликатесом, омар обнаружил, что по-дурацки попался на хитрость человека, и теперь пытался освободиться из своей тюрьмы. Он в ярости бился туловищем в железные прутья, и в воде далеко раздавался звук тяжелых ударов: «Бум! Бу-ум!» Ловушка содрогалась, но свободы омару не давала. Устав молотить закованным в костяной панцирь телом, омар делал попытки перекусить проволоку могучими клешнями, но слышался только противный скрип — железо не поддавалось. Мощные ногочелюсти, которыми омар мог в один миг разодрать пополам большую рыбину, были бессильны против металла.
Измученный бесплодной борьбой, омар затих темно-коричневой шершавой грудой в углу клетки, изредка шевелил длинными усами-хлыстами, высунув их на волю, да вращал черными маленькими глазками из-под раз и навсегда насупленных костяных бровей на столпившуюся вокруг ловушки рыбью мелюзгу, что с тупым любопытством наблюдала за его тщетными попытками освободиться. Набираясь сил для продолжения схватки с коварной ловушкой, омар подавал сигналы о помощи, ожидая поддержки сородичей, но никто не приходил на его призыв, наоборот, услышав сигнал бедствия, стремились подальше обогнуть опасное место.
Увидев Луфаря, омар замер, с надеждой глядя сквозь решетку своей тюрьмы. Но чем мог ему помочь Луфарь? Он, как и омар, был бессилен перед изощренным умом человека.
Луфарь поплыл прочь, слыша за собою звон яростных ударов омара в железные прутья решетки: «Бум! Бу-ум!»
Долго сопровождал его этот звук, долго еще омар продолжал обреченную схватку с клеткой.
Луфарь не знал, конечно, что эта ловушка так и останется на дне со своим пленником, потому что при тралении был оборван линь, соединяющий ловушку с буем-указателем на поверхности океана, и теперь ее не поднять с грунта. И омар умрет голодной смертью и сам станет приманкой, в ловушку полезет другой, чтобы полакомиться своим сородичем, — и тоже погибнет.
Луфарь двигался на север...
Ему попадались затонувшие деревянные корабли, источенные морскими червями, заросшие водорослями и ракушками. Полузатянутые или совсем ушедшие в трясину песка и вековечного ила, они были похожи не столько на корабли, сколько на холмы на дне океана.
Встречались корабли и менее обросшие, но зато разорванные какой-то чудовищной силой, зияющие огромными рваными дырами в бортах, с искореженными мачтами, проржавевшие, погибшие в последнюю войну.
Попадались и недавно затонувшие громады. Они были такими длинными, что приходилось долго плыть вдоль черного корпуса. От этих судов часто пахло той жгучей грязью, что залепляет жабры, и вода вокруг была противной и горькой. И тогда Луфарь стремился побыстрее покинуть это место, добраться до чистой воды, где легче дышать.
Порою из разломов кораблей медленно вытекала густая черная жидкость, разливалась в толще океана, смешиваясь с чистой водой, и образовывала огромные смертоносные течения, тянущиеся на сотни миль, и от них мутнел серебристо-голубой покров над головой, пугая нависшей темнотой и удушливой вонью.
Ему встречались рогатые, уже обросшие ракушками большие шары. Луфарь не знал, да и знать не мог, что это «творение» попало в океан в войну, давно проржавело и в любой момент может взорваться и уничтожить жизнь далеко вокруг себя.
Если бы он знал, что у «хомо сапиенс» есть оружие, способное уничтожить жизнь не только в океане, но и на всей планете, где все извечно, в высшей степени гармонично и обусловлено миллионами лет развития, в течение которых природа отшлифовала сама себя в красоте и целесообразности.
Подчиняясь инстинкту, Луфарь продолжал свой путь...
Однажды он еще издали услышал какой-то странный и чужеродный гул, не похожий ни на что другое в живом океане. В могучем рокочущем гуле чувствовалось что-то ужасное.
Луфарь оцепенел, тревожно вслушиваясь в непонятную надвигающуюся опасность, а мимо уже несся в панике большой косяк ставриды. Вслед за косяком вдруг хлестнуло горячей водой, словно появилось в глубине океана какое-то обжигающее течение.
Луфарь кинулся прочь, но горячая вода и оглушительный грохот настигли его. Луфарь задыхался в горячем пару, обжигал жабры, ошпаривал плавники и, почти теряя сознание, увидел, как зелено-коричневую толщу океана мощно пронзило невообразимо огромное черное чудовище, в утробе которого рокотала умопомрачительная сила. Чудовище было окутано губительными струями кипятка и прожигало мертвый коридор в живой толще воды.
Луфарь не знал, да и знать не мог, что это — атомная подводная лодка.
Чудовище исчезло, продолжая беспощадно уничтожать все живое вокруг себя. На дне осталось огромное количество рыбы, погибшей в отработанных водах, что выпустила из своей утробы подводная лодка.
Луфарь чудом остался жив.
С болью в ошпаренных плавниках и жабрах Луфарь вяло поплыл подальше от этого места, где все дно было покрыто толстым белым слоем обваренной рыбы. Он поплыл к берегу, где можно было под камнем или в гроте отлежаться в ласковой воде, залечить ожоги.
Луфарь хорошо знал, что в океане нет места больным и слабым, и несколько дней отлеживался в расщелине между камней. Во сне он вздрагивал, испуганно просыпался и под призрачной защитой камней тревожно вслушивался: не слышен ли устрашающий гул чудовища?
Он отлеживался в безопасном месте, пока голод не выгнал его на охоту. Помаленьку он стал отплывать от своего убежища, гоняясь за рыбьей мелочью. Медленно набирая силы и возвращая здоровье, Луфарь отплывал все дальше и дальше.
Шли дни...
Луфарь залечил ожоги на плавниках и жабрах — молодой организм победил, и только отмершие кончики грудных плавников напоминали о том, что он попадал в огненную, все уничтожающую на пути воду, выпущенную чужеродным чудовищем.
Пришел день, и, подчиняясь зову любви, Луфарь покинул убежище и направил свой полет на север.
И снова он несся днем и ночью, ощущая сладкое томление и готовность в борьбе добыть любовь.
По пути он охотился, наспех утоляя голод, но не каждый день был удачен, и не всегда к вечеру был он сыт. И в поздний час в погоне за добычей выскакивал он на поверхность ночного океана, видел далекие холодные звезды другого океана, опрокинутого черным куполом над его родной стихией. Видел он и крупные близкие звезды, не зная, что это — ходовые огни кораблей. Разноцветные звезды двигались по поверхности, и всегда их сопровождали пугающий грохот, резкая вонь и горечь воды. Луфарь бросался прочь, уходил вглубь, к привычным живым звездам, и еще долго и настороженно прислушивался к чужеродному шуму над головой, не ведая, что это — рыбацкие суда, не прекращая работу ни днем, ни ночью, процеживают сквозь трал океан.
И в тот поздний вечер он устраивался на ночлег, смирясь с тем, что желудок пуст. За весь день он подкормился лишь ослабевшей летучей рыбкой да заглотал двух ставридок.
Он устал от непрерывного движения, и теперь надо было подыскать укромное местечко для ночлега. К счастью, ему попалась груда камней, поросших мхом и короткими водорослями. В нише под одним из них он и устроился, задвинув свое туловище под карниз и тем самым обезопасив себя от нападения сзади. Ну а спереди он мог постоять за свою жизнь крепкими челюстями.
Устроившись под защитой камня, Луфарь наблюдал, что происходит неподалеку. Здесь было много звезд. Они занимались своим делом — искали добычу. Луфарь увидел, как одна из них захватила своими лучами круглую плоскую раковину гребешка и, подмяв ее под себя, разжимает створки. Гребешок, сидящий внутри раковины, обречен. Сколько бы он ни сопротивлялся и ни сжимал из последних сил створки, звезда все равно разожмет их и выест нежное студенистое мясо моллюска. Луфарь позавидовал звезде — сам он справиться с гребешком не смог бы.
Другая звезда усердно разрывала грунт, отбрасывая лучами-ногами песок в стороны. Луфарь знал, что она будет рыть до тех пор, пока не доберется до гребешка. Выкопав ямку над ним и очистив крышку раковины от песка, она присосется к ней и, приподнявшись на лучах ногах, вытащит гребешка из убежища. А потом — дело времени — неминуемо раскроет створки и съест моллюска.
Уже совсем стемнело, но обитатели океана еще продолжали охотиться друг за другом.
Слабо пошевеливая плавниками и удерживаясь на одном месте, Луфарь погружался в дремотную истому. Ночной сумрак размыто освещался непонятным светом. И это не было свечением лунной ночи, это было что-то иное, и проникал он вглубь сильнее, чем привычный свет луны. Он лился сверху и мешал забыться в чутком сне. В какое время возник он, Луфарь не заметил, но когда устраивался на ночлег, его не было, это Луфарь хорошо помнил.
Луфарь уже засыпал — усталость брала свое, когда услышал шум надвигающегося косяка. По плотному шороху, по густому писку, по колебанию воды Луфарь определил, что идет большой косяк анчоуса — его лакомая пища. И сразу же возвратилось чувство голода и выгнало его из убежища.
Луфарь затаился за выступом большого камня.
Шум огромной массы надвигался, и Луфарь вдруг почувствовал, что анчоусы возбуждены и идут со скоростью, на какую только способны. Видимо, они уходили от погони, а это значит, что косяк плотно сбит и каждая рыба зорко наблюдает, что происходит рядом, все время начеку, и потому охота будет нелегкой. Когда рыба, почуяв опасность, сбивается в монолит, оторвать от него добычу очень трудно, это Луфарь знал по опыту. Но голод требовал утоления, и Луфарь приготовился к охоте.
Шум надвинулся вплотную, и Луфарь увидел в ночной воде тускло-серебристое тело косяка, на предельной скорости проносящегося мимо. Вода вихрилась возле него, вскипала пузырьками, слабо светилась.
Нет, это не был плотно сбитый страхом косяк, который уходит от погони. Он двигался куда-то с другой целью. Были и отставшие, чего не бывает, если рыба уходит от преследования. И Луфарь с удовольствием полакомился двумя-тремя отставшими анчоусами.
Но закуска только растравила аппетит, и Луфарь кинулся вдогонку, надеясь поживиться еще. И чем дальше он двигался за уходящей рыбой, тем сильнее становился свет, бьющий откуда-то спереди и сверху. Неведомая звезда, каких еще не видывал Луфарь, манила к себе с одуряющей силой.
Луфарь, позабыв про охоту, про голод, нагнал косяк и устремился вместе с ним к загадочному свету, что становился все ярче и ярче.
Луфаря толкали анчоусы, терлись о бока, пересекали путь, мешали — он был уже в самой гуще косяка, — и все неслись к свету, к свету, к свету!
Косяк был охвачен единым желанием побыстрее достичь этой ослепительной, сводящей с ума звезды. Уже не было никаких чувств, никаких помыслов, кроме одного—достичь звезды! Яркий серебристый свет пронзал воду и властно звал к себе. Какая-то высшая и сладостная сила, приглушив все инстинкты, заставляла неудержимо двигаться к свету. Завороженная притягательным лучом, с притуплённым чувством опасности вся масса рыбы — хищники и жертвы, забыв в этот миг друг о друге, — неслась все быстрее и быстрее к единой цели. Достичь ее! Достичь!
Они не знали, что уже охвачены со всех сторон огромной сетью и единственный выход из пока еще невидимого капкана вот-вот захлопнется. Снизу той же сетью они были отрезаны от спасительного дна. Оставался свободным только верх океана, но граница двух стихий была извечно враждебна для обитателей воды.
Огромная масса рыбы кишела, терлась, обезумев, давила друг друга, нижние ряды напирали на верхние, стремясь пробиться ближе к свету, и косяк становился все плотнее и плотнее, уже тяжело было дышать, трудно пошевелиться, уже раздались крики задыхающихся...
И вдруг ослепительное око погасло. Огромное стадо анчоуса и все, кто был захвачен его движением, замерли — их поразил шок. Во внезапно наступившей мгле был слышен лишь сдавленный шорох.
Луфарь вдруг забеспокоился — инстинкт самосохранения, освобожденный от магической силы света, дал сигнал опасности. И Луфарь, напрягая все силы, расталкивая рыб, скользя меж плотных рядов, кинулся прочь, по пути заглотав с десяток анчоусов.
Почувствовала смертельную опасность и вся огромная масса рыб. Тесня друг друга, они ринулись в коридор еще не захлопнувшейся ловушки.
Луфарь не знал, конечно, что от неминуемой гибели его спасла случайность — на траулере кошелькового лова вышел из строя двигатель, и свет на судне погас. Выключился и многотысячесвечовый прожектор, направленный на воду.
Притягательную силу света человек использует при ночном лове. И рыба обречена. Она сама всеми силами стремится попасть в трал, поближе к этому обманному свету.
И только счастливый случай — один из тысячи — на этот раз избавил Луфаря от неминуемой гибели. Пока еще судьба хранила его.
А в это время из другой точки океана стрелой неслась на нерестилище Она. Прекрасная и молодая, полная неистраченных сил и готовая к исполнению вечного закона продолжения рода. Неслась на встречу с Луфарем. И ласковые струи родной стихии обтекали гибкое, сильное тело самки.
Пошла большая рыба.
Трал за тралом таскаем саблю и бекаса. Сабля, плоская длинная рыбина, выдернутая из глубины, красиво блестит и переливается серебром. Зубы у нее острые, страшные, загнутые внутрь. Ощерит пасть — холодок по коже! А бекас — малюсенькая, в пол-ладони, рыбка с длинным трубчатым носиком, как у птицы бекаса. Матросы зовут ее долгоносиком, а кое-кто и носачиком. Но это — тихо, чтобы капитан Носач не слышал.
Тралы приходят, полные этого добра. Бекас торчит из ячей — не разберешь: есть ли настоящая рыба, или только этот сор? Бекаса отправляем в мукомолку на рыбью муку, саблю — на шкерочный стол. И хотя все проклинают эту мелкую рыбку бекаса—колючая она, мешает добраться до сабли, но в то же время и хорошо, что она попадается: эта сорная рыбешка — «солома», как называют ее рыбаки, — пойдет на муку, не надо будет тратить хорошую, которая должна попасть на прилавок.
Все на подхвате. На палубе стоят на треногах сколоченные из толстых плах два длинных шкерочных стола. По обе стороны столов — матросы с короткими шкерочными ножами. Матросы в резиновых бахилах, в резиновых фартуках, в резиновых шершавых перчатках и в нарукавниках. Все это надето прямо на голое тело. Душно. Африка рядом. Небо и горизонт затянуты сизой дымкой. Мы как в парилке.
На одном столе есть циркульная пила для отсечки рыбьих голов, а возле другого стола вместо пилы стоит Володя Днепровский с топором. Одним взмахом отрубает он рыбине голову.
— Натренируюсь вот и прямо с рейса пойду в лесорубы. — Володя показывает крепкие зубы из-под пшеничных усов.
Палуба завалена рыбой. «Песчаный карьер», — говорят матросы. Из сыпучей горы бекаса надо выбирать саблю и кидать ее на стол. Подавать рыбу на стол — самая тяжелая работа. Кто может подсчитать, сколько раз надо нагнуться, взять рыбину, выпрямиться и кинуть ее на стол!
Подают рыбу Мартов и штурман Гена. Здоровенные мужики! Только пот блестит на обнаженных спинах да лицо штурмана Гены все больше и больше наливается бурой кровью.
Сабля мокро шлепается на стол. Володя хватает ее одной рукой и взмахом топора отрубает голову, движением левой руки толкает обезглавленную рыбину вдоль стола. И тут уж кто вперед схватит ее. Вырываем друг у друга. Хватаешь рыбину, одним движением ножа вспарываешь ей живот, вторым — вытаскиваешь внутренности, третьим — отбрасываешь ошкеренную рыбу в корзину. Раз, два, три! Раз, два, три! Работа как на конвейере.
Порою попадает такая длинная сабля, что приходится ее рассекать на две, а то и на три части. Чаще всего это делает топором Володя. Работает он с азартом, весело, чувствуется, что ему это в удовольствие: поразмяться всласть, помахать топориком, разогнать молодую кровь.
Корзины не успевают оттаскивать, и ошкеренная сабля лежит на палубе.
— Эй, мариманы, почему хвосты не рубите? — кричит Мишель де Бре.
Он заметил, что кто-то в спешке не отсек хвост.
— Рыба должна быть с хвостом, иначе что это за рыба! — отшучивается старший тралмастер.
Он стоит за столом против меня и работает сноровисто, ловко, красиво. Сразу видать — рыбак бывалый. И вдруг замечаю, что он делает ножом на одно движение меньше, чем я, — одним взмахом руки ошкеривает рыбину. Я же на эту операцию трачу два движения. А он: взмах — и рыба ошкерена! Взмах — и готово! Взмах — и давай другую!
А ну-ка и я так. Взмах — и осечка! Взмах — и ничего не получается. Что за черт! Как это он делает?
Приглядываюсь. Он держит нож совсем не так, как я, держит чуть наискосок. Поэтому передней острой гранью ножа он вспарывает рыбу, а другой, задней гранью, тут же тащит внутренности. Вон как, оказывается. Давай-ка попробуем. Взмах — и не получается! Взмах — и уже лучше! Взмах —еще лучше! Во-от, мы тоже не лыком шиты.
Замечаю, что Соловьев начинает работать медленнее, аккуратнее. Встречаемся глазами. Ага! Он замедлил темп работы, чтобы показать мне, как надо держать нож, как надо вспарывать брюшко рыбе. Я киваю ему, мол, понял. Соловьев улыбается. Улыбка у него хорошая, чуть застенчивая. А глаза грустные, даже когда улыбается.
Только размахался я, только вошел в азарт и — стоп! Что такое? Заело с подачей. Штурман Гена и Мартов упрели: не успевают обеспечивать нас.
— Рыбы!—стучат матросы ножами по столу.
— Рыбы! — ору и я. А как же! Все кричат. Я тоже не рыжий.
— Сами становитесь на подачу! — огрызается штурман Гена. — Сачки! Встали с ножичками прохлаждаться.
«Ничего себе — прохлаждаться! — думаю я. — Вся спина в мыле. Два часа без передышки шкерим».
— Надо сменить, — говорит Соловьев. — Им больше всех достается.
Он втыкает нож в доску стола и идет на подачу.
На палубе появляется капитан, окидывает все вокруг зорким наметанным взглядом и тоже становится на подачу. Появление капитана заставляет всех подтянуться, собраться, и опять застучал Володин топор, зашлепали рыбины на стол, заходили ножи. Пошла работа!
— Головы отсекать надо! — кричит Мишель де Бре, увидев саблю с полуотрубленной головой, — удар Володи был неточен.
— Механикам ее отсечь! — скалит зубы «головоруб» Володя. — Вторую пилу не могут сделать.
— Им бы еще кое-что отрезать! — хохочут матросы. У механиков что-то заело, и вторую циркульную пилу они не успели подготовить к большой рыбе.
— Рекламацию захотели! — опять кричит Мишель де Бре.
Качество шкерки должно быть хорошее, а то можно получить рекламацию по качеству, и тогда все наши труды пойдут насмарку.
— Старшего механика ко мне! — приказывает капитан, не переставая подавать рыбу на шкерочный стол. Кто-то побежал за ним.
Вскоре «дед» показался на палубе.
— Видишь! — Носач тычет пальцем в гору рыбы.
— Вижу, — отвечает «дед», отлично понимая, зачем его вызвали на палубу.
— Когда вторая пила будет?
— Часа через два.
— Через час! —жестко приказывает капитан. — И ни минутой позже!
Стармех быстро Покидает палубу.
А на другом столе визжит циркульная пила, и работа у той группы матросов идет быстрее. Но смотреть некогда, за нашим столом тоже не зевай.
Раз, два! — и рыбина летит в корзину. Раз, два! — и еще одна. Раз, два! — и корзина полная.
А на подаче соревнуются Носач и Соловьев. Кто быстрей, кто ловчей. Работают красиво, споро, со знанием дела. Мы уже не кричим: «Давай рыбу!» Мы едва успеваем ее ошкеривать, а Носач и Соловьев все подают и подают новые порции. Наклон — бросок, наклон — бросок! Как автоматы. Ни один другому уступить не хочет. Высокий, еще стройный для своих лет, поджарый капитан, а рядом маленький, гибкий старший тралмастер.
Мы все с интересом наблюдаем за этим поединком. Кто — кого!
У Носача потек пот по шее, но скорости он не сбавляет. У Соловьева тоже потемнели и прилипли к голове жидкие соломенные волосы, заблестела спина, но движения его по-прежнему ловки и точны. Интересно, кто из них сдастся первым?
— Капитан загонит тралмастера, — тихо говорит Володя Днепровский. — Со свежими рилами пришел.
— Это еще бабушка надвое сказала, — не соглашается Мишель де Бре.
— Поглядим, сказал слепой, — вмешивается Мартов.
Все сами работают как черти и в то же время не спускают глаз с капитана и тралмастера. Те это чувствуют и увеличивают темп. Рыба так и мелькает в воздухе. Мы уже едва успеваем справляться с ней. Не знаю уж кто кого из них осилит, а вот меня они уложат на лопатки — это уж точно.
Носач и Соловьев уцепились за одну рыбину, выдернули ее из «песчаного карьера» и оба враз отпустили. Серебряная сабля шлепнулась на палубу. Они засмеялись, глядя друг на друга, засмеялись и матросы, у всех стало хорошо на душе, засветились лица.
— Ну ты упрямый, —похвалил Носач и с трудом разогнулся. «Нет, не молодая у тебя спинка, не молодая!» — подумал я.
— Да и вы тоже, — скупо улыбнулся Соловьев, смахивая пот со лба.
— Нашла коса на камень! — до ушей растягивает рот Мартов.
— Не отвлекайся! —приказывает ему Носач и кидает рыбину на стол.
Снова работа. Снова бешеный темп. Время проносится мгновенно. Не успели опомниться, команда:
— Освободить палубу! Подъем трала!
«Песчаный карьер» уже выработан.
— Эй, убирайте столы! — кричит Зайкин. Шкерочные столы тяжелые, из сырых толстых плах, и никто не хочет с ними возиться.
— Грыжу с этими столами наживешь, — ворчит Володя Днепровский. — Кто состряпал их такими? Боцман? Пусть он и таскает. Их же чемпион мира не подымет.
— Давай, давай, интеллигенция! —орет на весь океан Зайкин. Глотка у него луженая, прямо боцманская, а самого боцмана почему-то на палубе не видно.
Трал вот-вот всплывет, и бригадиру добытчиков Зайкину нужна свободная палуба, а «интеллигенция» — это, видимо, в мой огород. И я иду за Володей Днепровским к столу. Остальные лежат, наблюдают: справимся, нет мы вдвоем с этим чертовым столом. Володя — медведь, но я ему плохой помощник. Неужели никто не придет на помощь? Так вот будут полеживать и посматривать на нас?
И тут на палубе вдруг появляется наш повар — еще молодой мужчина, прославившийся тем, что на вопрос Носача, чем отличается котлета от бифштекса, бодро ответил: «Бифштекс больше». Был такой случай, когда капитан устроил ему разнос за плохой обед.
Повару достались (а может, боцман это специально сделал?) длинные, ниже колен, нелепые шорты. Он в них утонул. В них еще трое могли уместиться. Вот в них-то он и появился на палубе.
— Где отоварился? — насмешливо спросил Мишель де Бре.
— Эй, у кого отобрал? — поддержал Мишеля Мартов.
— С пулеметом отбил, — не растерялся с ответом повар.
— Раз такой храбрый, иди помоги стол убрать, — говорит ему Днепровский.
Втроем оттаскиваем тяжеленный шкерочный стол в сторону и залезаем на тралы, сваленные горами по бортам. Наше дело сделано. Теперь будем смотреть, как будут выбирать трал. Он уже всплыл за кормой и огромной толстой кишкой шевелится в воде.
Володя морщится, разминает пальцы правой руки. Пальцы его занемели на топорище. Помахай-ка топориком два часа подряд.
— Еле разжал, — смеется Володя, а под глазами его синё, и лицо осунулось.
Я тоже чувствую, как ломит правую руку. «Рука бойцов колоть устала».
Лежим на тралах, обсыхаем. Небо сегодня в белесой раскаленной дымке, и африканское солнышко жарит зверски. Хоть бы ветерок налетел! Океан кругом, черт побери, а пекло, как возле мартеновской печи!
Да, пошла «большая рыба», как говорят рыбаки, когда тралы поднимаются, забитые «под завязку», когда промысловый район богат рыбой. «Рыбалка только началась», — сказал Носач, когда мы пришли в этот квадрат. Носач выпросил, выклянчил, выбил у начальника промысла двое поисковых суток — надоело ему процеживать океан «авоськой» впустую, вырвал себе свободный поиск.
Бежали мы сюда четыре дня. Сдается, что Носач ничего не искал, а точно знал, что надо бежать в этот «огород» — тут должна быть сабля. Промысловое чутье не обмануло его. И вот прибежали в этот квадрат.
Место, надо сказать, довольно бойкое. То и дело проходят корабли. Вон идет белый лайнер. Пассажир. Идет курсом на сказочные Канарские острова, которые мне очень хочется посмотреть.
Кто-то приятно путешествует, совершает круиз, пьет пиво, танцует, прохлаждается на верхней палубе, флиртует с женщинами. Сейчас бы нам посидеть в прохладном баре, послушать приглушенную музыку. Может, завернем в конце рейса на Канарские острова, ходят такие слухи. Но до конца рейса еще далеко, он где-то там, в тумане. Мы зачеркнули на своих календарях всего два месяца, впереди еще четыре.
— А правда, нет, — спрашивает меня Мартов, — писатель Хемингуэй ездил в Африку львов бить?
— Правда.
— Говорят, у него свой самолет был?
Насчет самолета я не знаю и пожимаю плечами.
— Это ж какие деньги надо иметь, чтоб самолет купить! — восклицает Мартов. — Это ж десять лет из морей не вылезать.
— Купить собираешься? — насмешливо прищуривается Мишель де Бре.
— Рассуждаю.
— Яхту он имел, — говорю я.
— Немецкие подводные лодки искать выходил на ней, — дополняет меня Мишель де Бре. — Вилла у него под Гаваной. Был кто на ней?
Мишель де Бре окидывает всех взглядом.
— Не привелось, — отвечает Мартов. — Слыхать слыхал, когда в Гаване в подменке был.
— Шикарная вилла, между прочим, — говорит Мишель де Бре. — Был я на ней.
— Вилла, яхта, самолет. —Мартов задумчиво глядит на океан. — Это ж двадцать лет из морей не вылезать! И чтоб план все время брать.
— У него гонорар за один год больше, чем у тебя за двадцать, — усмехается Мишель де Бре.
— Неужто правда! — Добродушный и наивный великан Мартов потрясенно смотрит на меня.
— Не знаю — не считал, — отвечаю я.
— А у наших тоже? — Мартов с интересом смотрит на меня. — Вот у вас?
— Машину-то не могу купить, — смеюсь я. — Не то что самолет.
— Ну машину — это ерунда, — успокаивает меня Мартов. — Машину — вон год в подменке в Гаване, и — покупай. Или при хорошем капитане — два рейса, ну три. И «Жигули» в кармане. Если баба не растратит. А у наших писателей есть самолеты?
— Не слыхал что-то, — говорю я.
— А я вот яхту мечтаю купить, — признается Мартов. — В отпуске по Балтике походить. В Ригу, в Ленинград. А потом бы вокруг Европы махнуть. Летом — милое дело. Вот как купить, не знаю. У вас в министерстве знакомых нет?
В министерстве у меня знакомых нет, и, когда я признаюсь в этом, Мартов разочарован.
— Берегись! — весело кричит Зайкин.
Ваера загудели — трал вылезает на палубу.
Я бегу в рубку, посмотреть показания на фишяупе. Есть показания! Есть! Наконец-то пошла большая рыба. В хороший квадрат привел нас капитан, недаром говорят о нем, что знает он океан, как свой огород.
— Але, кто это идет по правому борту? — вдруг заговорило радио в рубке.
— «Катунь» идет, — отвечает старпом, сейчас его вахта.
— Вы откуда?
— Из Калининграда.
— А что вы тут делаете?
— В карты играем, — усмехается старпом.
— А когда вы тут появились?
— Советы капитанов надо слушать. А то вы как в темном лесу.
— «Катунь», «Катунь», — вмешивается какой-то новый собеседник. — Дайте рыбки. Теплоход «Белосток» говорит.
— Подходите.
— А вы где? Ваши координаты?
— Да мы тут — за косогором, возле осинника, — опять усмехается старпом.
— Нет, я всерьез, — обижается невидимый собеседник.
— Сейчас скажем.
— А то, понимаете, четыре месяца в рейсе и свежей рыбки не пробовали, — сообщает «Белосток». — Домой идем. Может, письма захватить?
— Кто был в Лае-Пальмасе? — раздается чей-то голос. — Какие там цены на скоропортящиеся продукты?
— «Буря» была, — отвечает «Буря».
— Скажите цены, заказывать будем.
— Картофель десять песет килограмм, морковь — десять, чеснок — пятнадцать...
— Але, але! — врывается кто-то. — Кто выловил пятнадцать тонн? Скажите ваши линии.
— О-о, проснулся! — смеются в ответ...
Я, не дослушав разговор, бегу на палубу.
Ну, заловили опять! «Под завязку» трал набит.
— Тонн сорок, — предсказывает Мартов.
Справа и слева ловят иностранцы, бороздят океан встречными галсами.
На соседнем траулере под непонятным флагом — не то грек, не то норвежец — лебедки не могут вытащить трал. Гудят, дрожат ваера, а трал ни с места. Половина его лежит на палубе, а другой конец висит за кормой. И вдруг мы видим, как матрос сбегает по огромному раздутому и скользкому тралу вниз, за борт, и режет дель. Рыба бьет в прорезь мощным фонтаном, разрывая надрез все больше и больше. Матрос едва успел отскочить. Мы замираем. Смертельный трюк, как в цирке, только без страховочной сетки. А матрос бежит уже обратно на палубу под восторженные крики.
Немалую смелость надо иметь, чтобы вот так, без страховочного каната, сбежать по набитому рыбой, скользкому тралу за корму и сильным ударом вспороть капроновую дель, из которой сделан трал. Это все равно что на фронте первым подняться из окопа в атаку.
Фонтан рыбы под страшным напором все хлещет из трала, летит вверх разорванная в куски сабля, сверкает на солнце, и, как трассирующие пули, выстреливает розовый бекас. За кормой тянется, медленно раздаваясь вширь, серебристая лента издавленной, истерханной в лохмотья рыбы. И лента эта становится все больше и больше. Над ней оглашенно орут и дерутся чайки. А рыба все хлещет и хлещет в дыру.
За кормой траулера по зеленому шелку океана тянется серебристый рыбий след. Огромное количество бросовой рыбы для чаек.
Серебристая река за кормой становится все шире и шире, тянется все дальше и дальше, к горизонту. И от этого становится не по себе. Что они делают? Что они делают?
Свой трал мы наконец вытащили. Он дышит огромной массой сдавленной в нем рыбы. Из ячеек торчат раскрытые рты сабли, расщепленные клювики бекаса. Эти рты, будто диковинные экзотические подводные цветы, усеяли весь трал. На первый взгляд даже и красиво. И только потом я вдруг соображаю, что это рты раздавленной рыбы.
И снова забиты чаны, и опять на палубе гора рыбы. Зайкин с добытчиками чинит прореху в трале, вдруг он вскрикивает и приседает. Я не сразу соображаю, что он наступил на шип морского сома, попавшего в трал вместе с бекасом и саблей. Костяной шип, как острый гвоздь, пропорол насквозь резиновый сапог и вошел в ногу. Побледневший Зайкин стонет, дергает ногу и никак не может освободиться от сома, который мертвым грузом, будто гиря, волочится за сапогом. Матросы кидаются на помощь, сдергивают сапог вместе с рыбиной. Из проколотой ноги сочится кровь.
— В госпиталь! — приказывает капитан.
Зайкин не может идти. Матросы уносят его на руках.
Мишель де Бре подскакивает к сому и острым шкерочным ножом ловко и быстро вырезает шипы и выбрасывает их за борт.
— Все! Теперь он кастрирован, теперь он ничего не сделает, — подмигивает он нам.
Чиф заливается лаем, то подскочит к сому, то отскочит, видимо, понимает, что тот что-то натворил и надо с ним расправиться, но робеет, и потому в его лае слышны истеричные нотки.
— Ладно, ладно, — успокаивает его Мишель де Бре. — Не трать нервы.
А матросы вспоминают разные случаи из рыбацкой, полной опасностей жизни, но вспоминают в основном смешное:
— У нас вот раз попала в трал луна-рыба, так судовой пес со страху запоносил.
— А у нас морского льва заловили, он за всеми по палубе гонялся и орал. Матом, наверное, крыл. Один парень из-за него голову расшиб. Еле за борт столкнули.
— Кого? Парня?
— Да нет, льва этого.
Матросы — кто сочувственно вздыхает, кто смеется.
— Это что! А мы вот акулу заловили. Лежит она себе на палубе, думаем — уснула. А тут моторист вышел и говорит: «Сфотографируйте меня рядом с ней». Встал, ногу ей в пасть засунул, стоит, как Наполеон. Его чикнули. И только он отвернулся от акулы, а она вдруг оживела да как даст ему хвостом под зад — он полетел, как ангел. Его в этот момент еще раз чикнули. Первая фотография не получилась, а вторая очень хорошо вышла. Долго у нас в столовой висела как наглядный пример по технике безопасности. А моториста потом трясло с неделю. Как вспомнит, что ногу держал в акульей пасти, так заколотит его. Могла бы оттяпать запросто, если бы раньше очухалась.
— Эй, кончай травлю! — кричит рыбмастер. — Начинаем работать!
И расставляет матросов на шкерку.
Опять стоим за столами. Теперь и на нашем есть циркульная электрическая пила — поставили механики. Визжит пила, брызгает кровью, отсекая рыбьи головы. На пиле штурман Гена. Хватает сразу по две сабли и сует под диск. Рационализатор! А лебедчик Володя стоит против меня и орудует шкерочным ножом не хуже старшего тралмастера. Веселый, неунывающий, всегда с улыбкой под пшеничными усами, он на любом месте работает с удовольствием, и чувствуется, что ему нравится быть рыбаком, находиться среди сильных веселых матросов, нравится размять косточки, поработать до стона в мышцах, а потом попариться в баньке, разомлеть, напиться чаю и уснуть здоровым крепким молодым сном.
После службы, еще совсем юным прикатил он в Калининград с пятью рублями в кармане. Никогда в жизни не видел моря, да и где его увидишь на Черниговщине! Но с детства мечтал стать моряком. Когда призвали на службу, просился на флот, но попал в ракетчики. После демобилизации решил добиться своей мечты. Сначала работал в порту грузчиком — сила есть! И все никак не мог попасть в море. Потом добился своего и на торговых судах обошел весь мир. Где только не побывал: и в Индии, и в Южной Америке, и в Австралии — по всем океанам прошлепал, посмотрел белый свет. Четыре года плавал. Потом женился, осел на берегу. Но долго не выдержал, сбежал в море с рыбаками. Опять два года плавал. Жена настояла на своем, вернулся на берег. С год поработал на рыбокомбинате и опять махнул в море. И жена махнула рукой: плавай!
«Навигаре нецессе эст!» («Плавать по морю необходимо!») — любимая поговорка Володи. «Без моря что за жизнь — прозябание!»
Теперь он доволен: и жена не ругает, и мечта сбылась. Потому, видимо, и настроение у него всегда хорошее, всегда улыбается. Шкерочный нож так и играет в его руке.
— Давай, давай! — весело кричит он штурману Гене. — Шевелись!
И стучит рукояткой ножа по скользкому от молоки столу.
— Вас вон сколько, а я один! — хрипит в ответ красный от натуги штурман Гена, молниеносно отсекая рыбе головы.
Его не надо подгонять, работает он виртуозно и сам кого хочешь подгонит. В работе он не ищет легких мест. Но почему-то, когда смотрю на работу Володи Днепровского и штурмана Гены, думается мне, что к разным целям они стремятся. Одному — работа удовольствие, человеческая необходимость, а другому... Другой за этой работой видит кассу на берегу. Работают же оба — позавидуешь: ловко, сильно, азартно. Только азарт разный.
За шкерочным столом и Римма Васильевна. Она уже успела перевязать ногу Зайкину и вновь вернулась на палубу. Рядом с ней Шевчук. Лицо в поту, смеется. Поглядывает на меня, подмаргивает — ну как, мол, здорово! Вот она — настоящая работа рыбака! Руки его так и мелькают. Не отстает от него и Римма Васильевна. Я сейчас их всех люблю, они мне очень по душе такие вот — потные, тяжело дышащие, измазанные кровью, чешуей, молокой и внутренностями. Лиц почти не видно — покрыты коростой спекшейся на африканском солнце бурой грязи. А штурман Гена все продолжает брызгать из-под пилы рыбьей кровью и чешуей.
Чувствую, что начинаю сдавать. Уже не так легко ходит рука с ножом, уже отекли ноги от напряженного и недвижного стояния на месте.
Все сильнее и сильнее жжет солнце. Ни ветерка, ни дождичка с океана. И сам океан как расплавленное олово. Даже от воды духота. Африка рядом.
Скорей бы уж кончалась эта подвахта! Не выдюжу. «Ладно, не ной! — прицыкиваю на себя. — Другим не легче». Вон еле тащит корзину рефмеханик Эдик, смуглый, маленький, подвижный и безотказный. На подвахте всегда на самом трудном месте — на подаче. А силенок у него — не очень.
Кидаю ошкеренную рыбину в корзину, а попадаю в него.
— Кто это меня? — недоуменно спрашивает Эдик, уже готовый улыбнуться в ответ на шутку.
— Извини. Я.
Эдик улыбается, мол, бывает.
Кидаю вторую и — что за черт!—опять в него.
— А сейчас кто? — поднимает голову Эдик, уже без улыбки.
— Извини. Опять я.
Кидаю третью и снова вместо корзины попадаю в Эдика. Ну что за напасть!
Эдик смотрит на меня укоризненно и подозрительно.
— Не буду больше, — заверяю я и четвертой рыбиной хлещу ему прямо по лицу. Будто кто нарочно направляет мою руку. (Позднее понял, что это от усталости, руки уже не слушались.)
«Ну, — думаю, — сейчас взорвется!» Но Эдик обиженно качает головой и молча идет к шлангу умываться. Только нагибается, как кто-то врубает полный напор, и тугая струя бьет Эдику в лицо, чуть с ног не сшибает. «Сейчас озвереет», — жду я. Нет, наоборот, смеется. Возвращается к столу весь мокрый, зато чистый.
— В сапоги налил, —смеется Эдик, показывая ослепительно белые зубы. Он уже загорел, черный как африканец, и зубы резко выделяются на смуглом лице.
Вода по резиновому фартуку скатилась в сапоги, налилось порядком, слышно, как хлюпает она у него в бахилах. Но выливать он не стал: некогда — идет шкерка. Мокрое шлепанье рыбы, стук ножей, визг циркульных пил, тяжелое дыхание матросов... Темп, темп, темп!
Сизая дымка, что была с утра над океаном, рассосалась, и над головой плавится белое тропическое солнце. Жжет зверски. Пот заливает лицо, выедает глаза, но утираться некогда — за кормой уже всплыл и подтащен к слипу новый трал, набитый втугую рыбой. Надо быстрее освобождать палубу для новых тонн.
Шутки и смех стихли. Все работают на пределе. С остервенением. Рвутся, как спортсмены к финишной ленточке. Скорей, скорей!
А силы уходят. Еще немного, еще чуть-чуть, и я — пас. Скорей бы уж кончалась подвахта.
— Музыку! — хрипло кричит капитан, увидев в окне рубки Тин Тиныча. Тот кивает в ответ и спешит в радиорубку.
И через минуту над океаном наяривает русская плясовая. Матросы оживляются, веселее стучат ножи, утихнувший было азарт работы снова разгорается. Слышится смех.
— Шевели лаптей, робяты! — подбадривает Егорыч, начпрод. — Дярёвня близко.
— Давай, давай! — выдыхает штурман Гена и яростно отсекает рыбьи головы.
Капитан, на минуту прекратив работу, вытирает пот и говорит:
— С англичанами рядом ловили. Отдадим оба трал, ихний капитан вынесет кресло на палубу и кричит: «Мастер, мюзик!» Заведем ему русские песни. Сидит, курит, слушает. Больше всего «Калинку» любил.
— Эй, кто-нибудь! — кричит Мишель де Бре пересохшим ртом. — Полосни из шланга!
Андрей Ивонтьев быстро подскакивает к шлангу, врубает воду, кричит:
— Сейчас я вам, мальчики! Сейчас я вас, красавчики!
Мощная струя забортной воды хлещет по рядам матросов за шкерочными столами. Крик, хохот, фырканье. Соленая тугая струя бьет мне в лицо, в грудь, чуть не сбивает с ног. Разгоряченное тело охватывает озноб, и сразу же проходит усталость. Ух, здорово! Будто заново народился.
— Кончай! — кричит Егорыч, отфыркиваясь. — За борт смоешь, лешак!
Будто невзначай Андрей окатил с головы до ног и капитана и, перекрывая вентиль, с опаской косит глазом на Носача. Капитан же снисходительно усмехается: он понял все. Андрей облегченно улыбается: кто знает, чем бы это могло кончиться! Капитан у нас с характером.
И опять шкерка, опять работа —по сторонам некогда глянуть.
Ну наконец-то все!
Быстро убираем тяжелые столы. Сгребаем деревянными гребками с палубы рыбьи головы, хвосты, обрезки и бекаса к мукомолке в «карман». Дружно кричим:
— Пошел! Пошел!
И наваливаемся на гребки, упираясь ими в гору бекаса и рыбьих отходов. Мишель де Бре поливает гору из шланга, чтобы разбить ее, разжижить. И вот стронулась она, пошла-пошла! Мы ускоряем шаг и уже бежим, чтобы не потерять инерции, чтобы не застопорить. Бегу из последних сил, запнусь — не встану. На подмогу кидаются еще несколько человек, и с дружным криком, со свистом заталкиваем мы эту гору в мукомольный «карман», к горловине. Довольные, идем к новой куче, и все повторяется снова. А ноги уже дрожат, подкашиваются.
— Шабаш! — весело кричит штурман Гена.
Окатываем палубу из шланга. Для следующей подвахты место подготовлено. Те, кто нас сменяет, уже выходят на палубу. Они еще чисты, не мокры и со свежими силами.
Сейчас для них поднимут трал.
И начнется шкерка!
Но нас это уже не касается. Мы — все! Мы — отработали.
Медленно спускаемся в рыбцех. Там мы снимем свои мокрые, облепленные рыбьей чешуей и кровью рыбацкие доспехи, повесим их сушить, а сами пойдем в душ.
— Глядите! — кричит кто-то. — Дельфины!
Перед тем как нырнуть в дверь рыбцеха, вижу стаю дельфинов. На огромной скорости они обгоняют «Катунь». То выскакивают, сверкая светлым брюхом, на поверхность, то стремительно ныряют, разрезая острым темным спинным плавником волны. Они, как истребители в небе, в четком строю показывают фигуры высшего пилотажа над водой. Стремительные, изящные существа будто знают, что ими любуются, и они все повторяют и повторяют свои номера.
— Живут же! — с восторженной завистью произносит Мартов и победоносно оглядывает всех нас, будто это он придумал дельфинов.
— Красивее их ничего не видал, — говорит капитан, и обгорелое под африканским солнцем лицо его освещается мягкой улыбкой, глаза голубеют. Он любовно смотрит на прекрасных и грациозных дельфинов, а я смотрю на него. Красив сейчас капитан. И меньше всего он похож на морского грозного волка, просто стареющий, добрый и уставший от моря человек.
Добираюсь до штурманской душевой. На траулере две душевые: одна для матросов, другая для комсостава. Сбрасываю с себя пропотевшее белье, отмываю грязь, потом стою под прохладным душем, чувствую, как возвращаются силы, блаженствую. Стою под освежающим душем, а перед глазами широкая и длинная река погубленной рыбы за кормой. «Что делают? Что делают!..»
До сознания не сразу доходит стук, кто-то ломится в дверь. Открываю.
— Ты что, уснул тут? — спрашивает Носач недовольно. — Стучу, стучу.
У капитана в каюте есть своя ванна, но он не любит в ней мыться, ходит в штурманский душ.
— Нет, не уснул. Задумался.
— Рано еще задумываться. Еще только два месяца в рейсе. Вот к концу, когда шесть месяцев будет, тогда задумаешься, — усмехается капитан. — Тогда, дорогой, сильно задумаешься.
Носач быстро сбрасывает мокрые грязные штаны, все в чешуе, в рыбьих внутренностях, в крови, стягивает потную майку. Последние дни, как пошла большая рыба, Носач все время такой. Мишель де Бре говорит: «У меня одна машина на него работает». В прачечной траулера две огромные стиральные машины, на домашние они совсем не похожи. В них прачка Мишель де Бре стирает наше рабочее и постельное белье.
Капитан сбросил с себя все и стоит передо мной во всей своей красе. Странно как —лицо в крупных глубоких морщинах, вьющийся густой еще чуб сильно побит сединой, глаза с усталым прищуром много повидавшего и познавшего человека, а тело все еще молодое, сильное, стройное, без старческой дряблости кожи, без жировых складок, без лишнего мяса. Красивый мужик капитан.
Носач регулирует напор душа, делает его сильнее и становится под воду, блаженно фыркает, с него стекают грязные ручьи.
— Так о чем задумался, если не секрет? — добродушно спрашивает он, душ привел его в хорошее расположение духа.
— Да вот подумал: столько рыбы угробили. Целая река протянулась. И все— давленая, погубленная. Что же они делают?
— Что! Что! — вдруг кричит Носач. — Рыбу ловят! Вот что!
— Ты не ори на меня! — взрываюсь и я. — Мы тут оба без штанов, мы тут сейчас равные!
— Без штанов, да не равные! — хоть и сбавляет тон Носач, но смотрит на меня яростно, смаргивает с ресниц набегающую воду. — Ты вот чистенький стоишь, а я вот грязный.
И правда, я уже вымылся, а он еще смывает пот, грязь.
— Тебе что! — опять повышает голос Носач. — Ты поплавал, посмотрел — и ручкой нам помашешь. Да еще накатаешь потом про нас, какие мы тут несознательные. А я должен дать заработок всем, и тебе в том числе. И план, план выполнить обязан! План — это все! Ясно, дорогой? Сейчас для меня нет ничего выше плана! Во-от!
— При чем тут ты, «Катунь»? Это они в океане безобразничают. Раздавили, искромсали и пустили погибать!
— Рыбу он пожалел! — опять взвивается Носач. —А людей не жалеешь! Люди вкалывают до седьмого пота! Задарма, что ль! Они в рейс идут заработать, а не книжечки писать! Стоит тут, чистенький, поучает, прокурор какой нашелся! В сторонке стоять и критику наводить — легче всего!
Носач уже орет на меня, а голосом его бог не обидел. Я тоже ору. Мы потеряли контроль над собой.
В дверь кто-то сильно стучит, ломится прямо. Я открываю. Всовывается голова Шевчука. Очки его сразу запотевают, он снимает их и беззащитно хлопает глазами;
— Вы чего тут орете? — тревожно спрашивает он. — А? Чего тут у вас ?
— Ничего, — уже остывая, отвечает Носач. — Моемся. Чего ты всполошился?
— Да как чего! Прибежал-прибежал третий штурман, говорит: капитан и писатель закрылись в душевой и орут друг на друга, кабы не подрались. — Шевчук протирает очки, надевает их и уже зряче, внимательно глядит на нас. — Вы чего тут орете на весь траулер?
— Да ничего, — отвечает Носач и пускает на себя холодный душ, охладиться. — Тут вот наш писатель розовые слюни пустил. Рыбу ему, видишь ли, жалко. Давленая, она погибла, критику наводит. А есть он ее любит, между прочим.
— А-а, — почему-то с облегчением вздыхает Шевчук. —А я уж думал...
— Чего ты думал? Деремся, что ль? —усмехается капитан. — Да ты раздевайся, мойся. А то мы голые, а ты одетый. Неравноправие. Вон писатель говорит, что голые— все равноправные. Так что давай, чтоб все были на равных.
— Нервы у всех! — Шевчук быстро скидывает с себя одежду. — Всего два месяца в рейсе, а уже у всех нервы!..
И правда, я тоже заметил, что экипаж стал взвинченный, чуть что — стычки словесные, крик. Хлопот у первого помощника теперь прибавилось. Все же тяжело человеку на железной коробке среди безбрежного простора воды. Днем и ночью — все вода да вода вокруг, все железо да железо под ногами.
— Нервы, черт бы побрал их! — опять вздыхает Шевчук, обмывая свое крепкое молодое тело под душем. Он плотнее нас с Носачом, ниже ростом, коренаст, рыхловат немного и совсем незагорелый, загар к нему не пристает.
— Чего ты все про нервы? — настораживается Носач.
— Чепе у нас, — неохотно отвечает Шевчук.
— Что такое? — Носач перестает полоскаться под душем.
— Из-за Чифа. Не хотел я брать собаку на борт, и вот, пожалуйста.
— Да не тяни ты! — сердится Носач.
— Дворцов пнул Чифа, а Ивонтьев ему за это в ухо.
— Как в ухо? — капитан строго смотрит на первого помощника.
— А так. Правым кулаком в левое ухо. А тут третий штурман прибегает и говорит: капитан и писатель орут друг на друга.
— Да ладно тебе, заладил, — морщится Носач. — Ты мне про чепе доложи.
— Доложил уже. Один другому в ухо, а тот пообещал его за борт столкнуть.
— Ну?
— Ну и все, — отвечает Шевчук. — Что тебе еще? Мало? Собрание надо собирать, о дисциплине говорить, на берег докладывать, «фитиль» получать. Не знаешь, что ль, как это бывает? Они подрались, а нам с тобой по выговору влепят. Вот и все.
Носач молчит, холодная вода обтекает его крепкое мускулистое тело, бежит ручьями вниз.
— Ты погоди с собранием-то, — недовольно говорит он. — Ты лучше ко мне их приведи. По одному. Без шума.
— Скрыть хочешь, — грустно усмехается Шевчук. — Этого не скроешь. Все равно в парткоме узнают. Да и мне положено доложить о нарушении дисциплины на судне. Как тут без собрания?
— Все равно давай их ко мне!
Носач быстро вытирается и уходит из душевой.
— Что теперь будет? —спрашиваю я.
— Не знаю, что он задумал, — вздыхает Шевчук. — Собрания все равно не миновать. Слушай, потри мне спину. Между лопаток. Прямо зудит.
Через полчаса я вижу, как из каюты капитана по одному выходят Ивонтьев и Дворцов. Тихие, смущенные. Дворцов вроде даже напуган. Или так показалось?
— Ты что с ними сделал? — спрашиваю я, входя в капитанскую каюту.
Носач зло обернулся, но, увидев меня, криво усмехается:
— Кулак каждому показал. Поднес и сказал: «Сам буду бить! Видишь кулак?»
Он и мне показывает свой кулак. Кулак у Носача — быка свалить можно.
— Ну а серьезно?
— Серьезно! — вздыхает Носач. — Собрание будем собирать. Выговор влепим. В личное дело запишем. Премию отберем. Как еще!
— Так почему драка? — спрашивает Шевчук.
— Из-за Кабысдоха, — усмехается Голявкин и обводит всех веселыми глазами — ищет поддержку у матросов, сидящих в столовой. — Развели тут... животных.
— Собака помешала тебе? — спрашивает Дворцова первый помощник, не обращая внимания на слова Голяв-кина.
— Держать собак и кошек на судне запрещено санитарным надзором, — наставительно отвечает Дворцов. Чувствуется, что он подготовился к собранию.
— Правила знает! — усмехается сидящий за столом президиума Носач. — Что выгодно, он помнит.
— Не помнит только, что бить животных негуманно, — говорит Шевчук.
— А держать команду без берега — гуманно? — задает вопрос Голявкин.
— О заходе в порт разговор будет потом, — прерывает Голявкина Шевчук. — Сейчас мы разбираем — почему драка.
— В том, что ударил, виноват, конечно, — говорит Ивонтьев. — Такую мразь надо было просто за борт выбросить.
— Думаешь, что говоришь? — сердито хмурит брови Шевчук.
— Думаю, — отвечает Ивонтьев. — Я понимаю, что говорю не то, и, конечно, не стал бы бросать его за борт — все равно он не утонет. Дерьмо не тонет.
Матросы дружно хохочут. Они явно на стороне Ивонтьева.
— Он оскорбляет меня, прошу записать в протокол! — вскакивает Дворцов. — Да еще при начальстве. И начальство потакает ему. — Он уже наступает. — За это начальство должно понести ответ.
Носач багровеет, но сдерживает себя. Шевчук призывает собрание к порядку. А Голявкин, пытаясь заступиться за дружка, бьет на жалость:
— Он в детдоме воспитывался, сами знаете. Надо это учесть.
— Из детдома не он один, — подает голос Фомич. —Я тоже из детдомовцев. Еще тридцатых годов.
Для меня это — неожиданность.
Кончилось все это тем, что и Дворцову, и Ивонтьеву вкатили по выговору. Кто-то предложил лишить их премии. После окончания рейса, если план будет перевыполнен, нам дадут премию. Правда, это еще на воде вилами писано. Будет план, нет, никто не знает.
— Еще раз подерутся—лишим, — обещает Носач. —-Пойдем навстречу пожеланиям трудящихся.
— А если — еще? — насмешливо спрашивает Голявкин. Он все время задирается.
— А если — еще, то под суд! — рубит Носач.
— Теперь вопрос о соцсоревновании, — говорит Шевчук. — Думаем заключить договор с траулером Севастопольской базы. Парное соревнование на этот рейс, потом на год, потом на пятилетку...
— На бумаге только и будет это соревнование, — говорит Днепровский.
— Почему на бумаге? — поднимает брови Шевчук.
— Потому что люди-то меняются каждый рейс, —поясняет лебедчик. — Через четыре месяца из нас тут многих не будет.
— Команда меняется, — соглашается Шевчук, — но судно-то остается. Есть же у нас гвардейские корабли, гвардейские дивизии. Они в боях получили это звание. Но тех людей, что завоевали это звание, там уже нет давно. А звание-то осталось. Сыновья, внуки несут это знамя. И оно обязывает. Разве мы не можем заработать почетное звание судна, дающего продукцию только, отличного качества?
— Нам и так дается задание выпускать продукцию только первого сорта, — замечает Соловьев. — На второй сорт задания нет, а на плохую продукцию тем более.
Матросы улыбаются: положил старший тралмастер первого помощника на лопатки, подловил.
— Задание-то дается, — сердито вставляет слово Носач. — А выпускать-то выпускаем.
— Вот и надо сделать так, чтобы выпускали только первый сорт, — подводит итог Шевчук. — А соревнование с севастопольцами будет стимулом. Неужели мы хуже их?
За соцсоревнование проголосовали дружно.
— Было бы что получать в кассе, — хмыкает Голявкин, — а то вкалываешь, вкалываешь...
Голявкин задел все же больную струнку.
— Рыбы стало меньше, а планы растут, — говорит Зайкин.
— План будет расти, — неумолимо подтверждает истину капитан. — Это понятно. А что касается рыбы, — да, рыбы стало меньше. Но ее стало меньше в тех местах, где привыкли ловить. А есть другие районы, и еще не изучено хорошо поведение рыбы, ее миграция. Она то появляется, то исчезает. А куда? Никто не знает.
— Ну так идемте в те места, где рыба! — восклицает Голявкин.
— Бегать по океану невыгодно, это тоже — деньги. Иногда выгоднее ждать рыбу на месте, — отвечает Носач. — Позавчера «Астероид» обнаружил огромные косяки скумбрии. Но взять ее пока не можем. Она на глубине четыреста метров. И куда пойдет она — не знаем. Может, она вот здесь, у нас появится. — Он показывает пальцем в палубу. — Подождем разумное время.
— Вы-то никогда в прогаре не будете, — бурчит Голявкин. — А матрос будет лапу сосать.
— Становись на мое место, командуй. А я на твое, — предлагает Носач. — Только, дорогой, на твоем месте я сработаю, а ты на моем нет. И сам прогоришь, и другим не дашь заработать. Пожалуйста, иди в рубку, командуй. Будем говорить откровенно — ни ума у тебя не хватит на это, ни знаний.
Среди матросов оживление, они с насмешкой поглядывают на Голявкина. Слышатся реплики: «Капитан Голявкин!», «Бери выше — начальник промысла!», «Ценный руководитель!» Голявкин озирается, отбрехивается, но одному от всей команды не отбиться, все равно на лопатки положат.
Матросы смеются.
А я думаю, что вот в такой ситуации капитан еще должен проявить себя и как полемист. Ну а этому уж нигде не учат, ни в каких учебных заведениях. Нет, Носача голой рукой не схватишь.
Капитан подошел уже к другому вопросу и громит бригаду добытчиков:
— Бригада Зайкина очень медленно отдает трал. Шевелятся как неживые или первый раз в море.
Передо мною встает картина, которую я вижу из рубки каждый день. Готовя трал к подъему для выливки рыбы в чаны, матросы-добытчики тащат трос на корму. Впереди Зайкин впрягся за коренника, перекинув тяжеленный и толстенный трос через плечо, да в руках еще гак-крюк для зацепки. За ним матросы его бригады, через плечо все тот же трос. Упираются в палубу, ноги скользят — судно все время качается на волнах. Наклонившись вперед, ну точь-в-точь бурлаки с репинской картины. Вот уж правда: «Нажал кнопку — и спина мокрая», как любит говорить Днепровский. В век НТР, в век техники на судах еще много тяжелой ручной работы. А бригада добытчиков — бурлаки двадцатого века.
— Соловьев набрал тралов, которые на промысле не нужны, — продолжает Носач. — Тебе столкнули все, что было лишнее на складе и ненужное. Соловьев краснеет.
А капитан уже говорит о том, как лучше организовать работу. И сам говорит, и предложения слушает.
— Надо двумя тралами тралить, попеременке, минут по сорок — шестьдесят, — подает голос Соловьев.
— Правильно! — одобряет капитан предложение старшего тралмастера. — А за это время чтоб в рыбцехе была обработана рыба предыдущего трала.
— Создать такой конвейер, — подхватывает мысль капитана Шевчук.
— Да, — кивает Носач. — Еще какие предложения?
— Надо, чтоб подвахта работала хорошо, — с достоинством произносит Дворцов.
Кстати, подвахта работает лучше, чем бригада. Матросы ленятся, надеясь на подвахту. Матрос из бригады ошкерит одну рыбину, а тот, кто вышел на подвахту — две. Я это уже заметил. Так что зря Дворцов сказал про подвахту. Он вечно чем-то недоволен.
И все дружно сошлись на одном: надо четче организовать труд. А это уже забота капитана. Тут никуда не прыгнешь. Можно работать вместе с матросами и тем завоевать их симпатию, но если не будет четкого порядка, организации работы, то все равно матрос останется недовольным, а главное — дело будет страдать.
— Все, что зависит от меня, будет сделано, — обещает капитан. — Но и вас по головке гладить не будем. У механика-наладчика, например, постоянно отказывает аппаратура: то в рыбцехе, то в мукомолке, то транспортер. А почему?
Носач обводит всех грозным взглядом и останавливает его на механике-наладчике, седеющем мужчине, молчаливом и обособленном от всех. Я вспоминаю, что в День Победы он рассказывал, как за ним гонялся по голой степи «мессершмитт». Под Феодосией. Мы все знаем, что работает Петр и днем, и ночью. Даже падал от усталости. И везде один, помощи не просил.
— Вот за то, что работает один и не зовет на помощь, предлагаю вынести ему выговор, — жестко говорит Носач.
Я ошарашен: вот так решение! Человек работает как лошадь, а ему — выговор.
— Одному везде не успеть. И в результате такой работы механизмы стоят, работа тормозится, план срывается, организм свой собственный изнашивается, — перечисляет Носач. — За такую работу — выговор!
И опять о дисциплине говорит Шевчук. Поднимается Мишель де Бре.
— Позвольте слово.
— Говори, — разрешает Шевчук.
— Матрос теперь пошел образованный, — начинает Мишель де Бре. — Нас и учили, и плавательный ценз мы имеем, и голову на плечах, и анализировать обстановку можем. Наше послевоенное поколение склонно к анализу поступков, как ни странно это может показаться. — Ироническая улыбка касается его губ. — Да и вообще, развиваемся по законам диалектики, которые гласят, что каждое новое поколение должно быть умнее старого. А вы нас... Позвольте сесть?
— Садись, — разрешает Шевчук. — Все правильно сказал, — кивает Шевчук Мишелю де Бре. — Да, это безобразие.
В столовой молчание. И это молчание нарушает Автандил Сапанадзе.
— Надо вынэсти рэшэние общесудового собрания — прэкратыт мат.
Все высказались за предложение Автандила.
На другой и на третий день на палубе было тихо. И вроде даже чего-то не хватало. Вроде и все так, и все не так. Будто ем борщ, и все в нем есть, что положено, но не хватает соли, и он — пресен. Видно было, как мучается Зайкин. Разинет рот и медленно закроет, лицо потемнеет. Трудно бедному! Аж с лица спал.
— В порт надо заходить, — подает голос Голявкин. Он не забыл свое. — Потому и нервы у всех на пределе, что в порт не заходим.
— Заходить в порт не будем! — режет Носач. — Ловить рыбу надо! План выполнять! А не по портам гулять. И разрешения на заход у нас нет. Тихоокеанские рыбаки вообще в порты не заходят. И ничего — ловят не хуже нас. Разбаловали вас Дакарами да Гаванами. В рейс пошли рыбу ловить, а не в туристическую прогулку.
Интересно все же, в какой порт будем заходить? Хорошо бы в Гавану! Я не знаю еще, да и никто не знает, что зайдем мы в конце рейса в Лас-Пальмас на Канарских островах. Будет прекрасный тропический день. Город ошеломит движением, шумом, пальмами, старинными костелами, белоснежными лайнерами в порту, старинным фортом со старинными пушками над гаванью, роскошными магазинами и нищими мальчишками, выпрашивающими сигареты на всех языках. Мы с Шевчуком будем ходить по экзотическому большому городу, обожженному беспощадным солнцем. Будем пить пиво под пальмой.
А потом, вечером, уже на судне, обнявшись с кем-то, буду ходить из каюты в каюту, петь песни, говорить о береге, клясться в вечной дружбе, рассказывать байки и плакать. Я совсем раскисну, дам выход наполнившим меня за полгода впечатлениям. Кого-то буду убеждать, что жизнь у нас прекрасна, надо только стараться честно выполнять свои обязанности, что мы все равны и счастливы, и сам буду действительно счастлив наступившим раскрепощением, что вот я среди матросов, как в молодости, что там наверху, в рубке, начальство, а мне чихать на все!
...Да, совсем другой стал матрос, другой капитан. А вот рубль, рубль торжествует.
Я смотрю на картинку из «Огонька». Вот тот, что в картузе со сломанным козырьком, вопрошающе глядит' оттуда, из того времени, хочет узнать: какие мы тут?
«Катунь» стоит на якоре. Ожидаем рефрижератор. Трюмы у нас забиты «под завязку», и на судне вынужденное безделье. Распластав сильные молодые тела на брезенте, матросы загорают. Заселили всю палубу.
Володя Днепровский зубрит химию, он собирается после рейса держать экзамен в мореходку, хочет выучиться на рыбмастера. Автандил Сапанадзе помогает ему и что-то растолковывает по учебнику. В сторонке от всех лежит Сей Сеич. Он тоже готовится сдавать кандидатский минимум. Сей Сеич — преподаватель мореходки и пошел в рейс акустиком, чтобы проверить на практике теоретические выкладки и собрать дополнительный материал для диссертации. Сейчас будущий кандидат наук уставился в толстый фолиант по философии и познает глубины человеческой мысли.
Здесь же и Андрей Ивонтьев с гитарой. Возле него неизменный Чиф, рядом валяется детективный роман. Но Андрею не читается, и он, лениво перебирая струны, смотрит на синий океан, на синее небо, на сосредоточенного Сей Сеича. Поймав взгляд Ованеса, Андрей кивает на акустика и уважительно цокает языком. Ованес тоже смотрит на Сей Сеича и, обращаясь ко всем, громко говорит:
— Мудрый человек, философию читает! Мудрей Арарата!
— Вах! — охотно принимает игру Автандил. — Кацо, что ты гаварыш: «Мудрэй Арарата!» На такого чаловэ-ка — такие слова!
— А какие надо? — делает наивные глаза Ованес.
— Здэс малчат надо, здэс малитьса нада. Здэс «нэма слов», как гаварыт мая жэна.
Автандил женат на украинке.
— Нема, — соглашается Ованес.
Ованес говорит по-русски совершенно чисто, а Автандил, столько лет прожив в России, так и не избавился от сильного акцента. Меня это удивляло до тех пор, пока не узнал: Ованес вообще не знает армянского языка, что поразило меня еще больше, — он родился в Краснодаре, а Автандил до девятнадцати лет не слыхал русской речи — жил в горах, и только когда призвали в армию, научился говорить по-русски.
— Сей Сеич, ты «Философские тетради» Канта читал? На могиле его был? — вдруг спрашивает Андрей, перестав перебирать струны.
— Темнота! — откликается акустик, не отрывая глаз от книги. — Во-первых, «Философские тетради» — это Ленин. Во-вторых, на могиле Канта я был. Я там живу рядом, вечерами по острову гуляю. В-третьих, читай сказки про шпионов, не мешай.
— А-а, — пренебрежительно отмахивается Андрей. — Скучная книжка, шаблон. Пух-пах! Погоня! С Гитлером по ручке. Секретные документы в карман. Адью! Пишите письма. На детей рассчитано.
— Чтиво как раз по тебе, — хмыкает Сей Сеич.
— Ну не скажите, не скажите, философ Спиноза. Я — вещь в себе! — заявляет Андрей. — Кто сказал: Гегель или Гоголь? Я — чудо природы, венец мироздания!
— Баламут ты, а не венец мироздания, — бурчит акустик.
— Фи! Грубиян какой, а еще ученый человек! —Андрей вдруг ударяет по струнам гитары и орет на весь океан: — Червону руту нэ шукай вечерами!..
— Ты что? — испуганно вскакивает придремнувший Мартов и ошалело хлопает глазами. — Чего глотку дерешь?
— Спать на солнце вредно, — наставительно поднимает палец Андрей.
По судовой радиотрансляции вдруг раздается:
— Передаем голоса родных!
Два дня назад пришедший на промысел в этот район траулер передал нам бобины магнитофонных лент с записанными в Калининграде посланиями близких. Их уже крутили несколько раз, но сейчас, видимо, по чьей-то просьбе, а может, и по своей инициативе радист решил снова поставить эти ленты.
На палубе сразу тихо. Мишель де Бре быстро выключает свой транзистор. Первая передача для него. По трансляции раздается тихий, ласковый и спокойный голос его матери. Она сообщает, что дома все хорошо, собачка принесла трех щенят и их уже разобрали, в городок понаехало много отдыхающих, погода стоит хорошая, на днях видела ее, и она передает ему привет — экзамены в институте закончились, и она приехала на каникулы. Говорит, что скрипка ждет его и что она, мать, тоже ждет, когда он вернется и сыграет ее любимую «Элегию», а сейчас она исполняет его желание и передает музыку Баха.
Над океаном звучит орган. Мощные звуки заполняют Вселенную. Мишель де Бре с неловкой полуулыбкой (такой странной для него!) на размягченном лице испытующе косит глазом на моряков. Чувствуется, он стеснен тем, что приоткрылась завеса над его береговой жизнью. Но матросы, уважая чувства своего товарища, слушают музыку внимательно и серьезно.
Мишель де Бре стирает робы после шкерки и разгрузки, постельное белье и моет коридоры и рулевую рубку. После вахты он не расстается со «Спидолой»: уйдет на бак и в одиночестве слушает музыку. Мне всегда хорошо видно его из рубки.
Над ним пробовали смеяться за это одинокое слушание музыки, но быстро перестали — он отбрил одного-двух, и всем стало ясно: лучше не трогать. Он упорно продолжает называть себя на французский манер, ни с кем не водит дружбы, иронически и снисходительно усмехается в ответ на любой вопрос. Все время подчеркивает свое превосходство и этим отдаляет от себя матросов. У него тонкие усики, длинные до плеч вьющиеся волосы. Я каждый раз мысленно надеваю на него широкополую шляпу со страусовым пером, накидываю мушкетерский плащ, обуваю в высокие ботфорты, вешаю шпагу на широкой перевязи — и д'Артаньян готов. Нет, пожалуй, все же Арамис. Есть в Мишеле де Бре утонченность, изысканность, столь редко встречающаяся теперь. С виду он высокомерен и зазнайка, но все же чувствуется, что холодно-ироническое отношение к матросам, потряхивание кудрями, едкие замечания — маска, которой Мишель де Бре прикрывается, не желая никого допустить до своей души. И вот теперь она чуть приоткрылась. Оказывается, он любит серьезную музыку и сам играет на скрипке. Я этого не ожидал. Не ожидали, видимо, и матросы. Потому и поглядывают на него с затаенным интересом.
И никто из нас еще не знает, что через неделю придет ему телеграмма о смерти матери...
Потом, после музыки Баха, передает привет жена Эдика и говорит его четырехлетний сынишка. Растроганно прослушав песню «Благодарю тебя», Эдик срывается с места. Мы знаем: побежал давать радиограмму. Четвертый или пятый раз уже крутят эту запись, и каждый раз Эдик бежит давать радиограмму: «Люблю, целую, жди». Андрею Ивонтьеву передает привет друг, он сейчас на берегу, в отпуске. Сообщает, что Люська выскочила замуж за железнодорожника, и тут же одобряет это, потому что она, эта самая Люська, никакая не жена моряку, но есть на берегу кое-кто, кто интересуется Андреем. И он, друг, сделает все, чтобы не упустить эту рыбку. Уж очень хороша рыбка в трал попалась, Андрей потом в ножки ему поклонится.
Царькову отец сообщает, что в огороде все растет хорошо, яблоки в этом году будут — цвету весной было много и завязь обильная. И скоро покос, трава силу уже набрала, и что сестренку его за отличную учебу послали в пионерлагерь, в Артек, а он, отец, теперь в доме один, но скучать некогда, хлопот в хозяйстве по горло. Могилку матери подправил и заказал памятник.
Лагутину Сереге жена рассказывает, что квартиру они получили на четвертом этаже возле кинотеатра «Баррикады». Квартира хорошая, по литовскому проекту, уже переехали, теперь он из рейса вернется прямо в новое жилье. Сынишка ходит в детский сад, растет здоровый и веселый. И что очередь на «Жигули» уже подходит.
Зайкину, горлопану и задире, жена говорит, что очень любит его, соскучилась и ждет не дождется; что старшая дочка окончила первый класс, отличница, а младшая будет артисткой — уже пляшет и поет в детском саду и все время спрашивает, когда приедет папа. А сейчас она споет песенку про козлика.
Над океаном звенит детский голосок. Девочка поет с придыханием, захлебываясь от старания и путая слова. Матросы улыбаются, лица их светлеют.
Зайкин, нога которого, проколотая шипом морского сома, еще не совсем зажила, вдруг лихо притопнул, охнул, сморщился, но, победно оглядев матросов, заявляет:
— Вся в отца!
А на Дворцова сваливается плач новорожденного, которого он еще не видел. Жена подарила ему сына, когда мы были уже в рейсе, и этот новый житель Земли теперь басовито и напористо ревет над океаном, вгоняя в смущение папашу.
— Глотка луженая, — замечает лебедчик Володя. — Вылитый батя.
— Тут еще надо подсчитать, — прищуривается Андрей. — По-моему, девять месяцев назад мы были с тобой в рейсе.
— Не были мы в рейсе! — взрывается Дворцов. — Мы в ремонте стояли.
— Цэ дило трэба разжуваты, — с сомнением тянет Мишель де Бре, подыгрывая Андрею.
Дворцов бледнеет, ругается, а матросы хохочут. И в смехе нет пощады. Дворцов уходит с палубы.
Мартову сестра сообщает, что дома все в порядке и в колхозе тоже, что председатель сказал: если он вернется в деревню, то сразу будет назначен бригадиром тракторной бригады. И мать и отец ждут его, и председатель ждет, помнит, что был у него когда-то отличный тракторист, и всякий раз об этом напоминает, говорит: хватит по морям болтаться, пора и вспомнить, что он, Мартов, хлебороб.
Мартов грустно смотрит на синий океан. Он тоскует по деревне, но давно уже в городе есть семья, и жена ни за какие коврижки не хочет ехать в деревню. Вплоть до развода. И Мартов сдается перед женской напористостью и опять уходит в море.
Один за другим слушают моряки голоса своих родных и близких, жадно ловят береговые новости и сообща радуются и переживают друг за друга. Сейчас они — одна семья.
А у борта, в сторонке, стоит старший тралмастер, курит сигарету за сигаретой и жалко и горько улыбается. Ему привета нет. На него с грустинкой смотрит Шевчук. Ему тоже нет с берега привета.
И я вдруг начинаю понимать, почему взял Шевчук Соловьева на «Катунь», защищает его перед капитаном и почему первый помощник порою бывает задумчив и рассеян. Что-то у него самого неладно в семье. И еще понял, что эти ленты крутят по его приказанию: хочет, чтобы матросы лишний разок порадовались вдали от берега, вспомнили дом, родных, душой оттаяли, а то уж скоро на вторую половину рейса перевалим, нервы у всех напряжены. Права Римма Васильевна — надо бы, надо ступить ногой на землю, размагнититься, электрический заряд отдать земле, запах ее почуять, воздуху ее вдохнуть! Отзвучали голоса родных, и тихо на палубе. Молчат матросы. Лежат на африканском солнышке, загорают — красивые, мускулистые, как спортсмены, и уже коричневые. Залюбуешься. Шуток и насмешек не слышно, каждый о своем думает, о доме, наверное. Все же как далеко мы забрались от него! Правда, по нынешним меркам, когда Земля стала вдруг маленьким шариком, при нынешних скоростях, когда всего неделя ходу — и «Катунь» в порту, не так уж и далеко мы от дома. Всего каких-то несколько тысяч миль!
На траверзе «Катуни», в белесом знойном мареве, будто в дымке от какого-то огромного, но уже потухшего пожара, лежит Африка. Нам ее не видно даже в бинокль, мы от нее далеко, но дыхание жаркого континента ощущаем. Эта экзотическая и такая таинственная для детских моих грез земля где-то вон в той голубоватой дымке. Там, в раскаленных песках, был на каторге мой отец.
После солдатского бунта во Франции в феврале семнадцатого года, когда русские солдаты прослышали, что в России произошла революция, и потребовали отправки на родину, зачинщиков расстреляли, других — на каторгу, остальные присмирели. Отец попал в Алжир.
«Слонов видал?» — спрашивал я его в детстве. «Нет, не видал». Меня это удивляло и разочаровывало: как же так, был в Африке, а слонов не видал? «Верблюдов видал», — говорил отец. Верблюдов я и сам видал, их из Монголии через наше село гнали по старому Чуйскому тракту вместе с баранами и яками — лохматыми быками. Верблюдами наших мальчишек не удивишь, мы на них насмотрелись, надразнились, уворачиваясь от их злобных зеленых плевков.
Иногда на покосе в знойный день, вытирая пот с лица, отец говорил: «Ну и жарища, прям как в Африке! Там, знаешь, жара — спасу нету! Будто по сковородке идешь — пятки жгет, прям ступить неможно. И песок мелкий-мелкий и белый, как мука, сквозь частое сито просеянная. И столь его там, этого песку, — целые сугробы! Барханы промываются. Куда глаз ни кинь — все песок да песок». И я представлял себе эти белые пески — как сугробы во вьюжную сибирскую зиму, и по ним идут слоны, хоботами покачивают. Мне в детстве очень хотелось увидеть живого слона.
Как все странно! Здесь, на этой широте, в мареве африканского солнца, мучился на каторге мой отец. И вот теперь я здесь, почти рядом. Странно как! Мог ли он предположить, что его сын будет в этих местах, только не на земле, а в океане! Меня тогда и в помине-то не было, и отец не знал, будет у него сын или нет, и не думал, конечно, об этом. Ему тогда всего двадцать лет было. А сам я разве предполагал, что окажусь так близко от тех мест, о которых в детстве рассказывал мне отец?
Чем больше проходит лет, тем острее и больнее ощущаю я отсутствие отца. Видимо, только годы высветляют личность человека, только время и расстояние определяют истинную ценность его.
Смотрю туда, где над знойными, невидимыми моему глазу песками встает белое африканское солнце. Мой отец — солдат царской армии, бунтовщик — видел это же самое солнце, оно и в те времена так же вставало в блеклой голубизне бездонного неба. Чужое, раскаленное добела. Одно и то же солнце, но на родине оно — родное, на чужбине — чужое.
«Мы на зорьке, когда еще прохладно, — рассказывал отец, — глядим на солнышко, думаем: вот оно с России пришло, с Алтаю. И сердце тоской заходилось. А ночью на звезды смотрим. Они там другие, большие шибко, не то что у нас. У нас — как просо насыпано, а там — с кулак. Смотрим и думаем: а видать их с нашей деревни аль нет? Смотрели-смотрели да бежать надумали. Нашел я себе земляков-напарников — Ивана Благова да Тимоху Хренкова. Наши, алтайские, в одной Томской батарее воевали. Они тоже с тоски помирали. Днем-то на жаре дорогу строили в песках, и стерегли нас черные французские солдаты — зуавы прозываются, а ночью — никто. Да и куда побежишь — кругом пески, пустыня гибельная! Часовые наши спали или в карты играли да вино попивали. Бутылки у них глиняные, камышом оплетенные, и они прям из горлышка дуют. Без кружек. И не видать, сколь он там отглотнул.
Им эта пустыня привычна, они у себя дома. А мы решили: однова погибать — хоть на каторге, хоть в побеге. Авось повезет! И побежали. Вышли ночью из глиняной избы — у них там избы тоже из одной глины сделаны — и пошли на яркую звезду. Звезда яркая-яркая, как цинковая. У нас таких я не видал. Нам офицер сказал, мол, ежели на эту звезду путь держать, то на север придешь, не собьешься. С нами там, на каторге-то, и офицеры были— их тоже упекли за бунтарство. Хорошие люди были, никогда солдатам в зубы кулак не совали. Ну пошли мы на эту звезду, нам и надо было на север, к морю. Средиземное море такое есть. Может, побываешь на нем, когда вырастешь. Дошли, что ты думаешь! Чуть не померли, а дошли. Ночами шли, днем-то в песках, как на раскаленной сковородке лежали, совсем испеклись — погони боялись, кабы не заметили. Да где там! Подумали, поди, что в пустыне нам каюк пришел! А мы дошли!
Отец удивленно качал головой, все еще не веря, что прошел пустыню.
— Море увидали, и глазам своим не поверили. Кинулись сразу пить — в глотке все пересохло, губы аж в кровь потрескались. Пьем, понимаешь, а в горле солоно да горько. Опомнились — море-то соленое, а мы пьем! Ополоумели совсем. А Благов-то Иван: «Мать-перемать! Да кто ж его так пересолил-то!» Полезли в него купаться. Лежим в воде, а нас рвет с воды-то морской. Животы перехватило и выворачивает наизнанку. Вот как напились! А потом кровавый понос прошиб. Вот тут мы и вправду чуть богу душу не отдали. Лежим, помираем. И тут на нас пастух набрел, с верблюдами. Он и спас, молоком верблюжьим отпоил. Лепешек каких-то совал, они как из песка, но все же — какой-никакой, а хлеб! Чо-то лопочет нам, а мы не понимаем. Говорим ему, что, мол, нам в Россию надо, а он ни бельмеса по-нашему. И весь закутан до самых глаз в парусину белую, как в саван. А глаза грустные-грустные, аж смотреть в них неохота. Тоже, поди, невесело одному-то в пустыне.
Гиблое место — эта пустыня! С нашим разве сравнишь! У нас тут и березки вон, и сосны, и горы, и степь вон какая — вся в траве, и речка опять же — пей не хочу, а там все песок да песок и воды ни капли. Да колючки еще, верблюды их едят. И живут же! Некуда податься — вот и живут. Заволок он нас в пещеру, отлежались мы в холодке, в себя пришли. Опять толкуем ему: так и так, мол, надо нам море переплыть, в России у нас дела срочные. А он по-русски ни в зуб ногой. Привел к нам черного негра, губы наизнанку вывернуты, красные-красные. Тот все кланялся нам. Кланяется и кланяется, а мы понять не можем, чего он поклоны бьет? Говорим ему, мы солдаты русские, чо ты нам кланяешься, у нас теперя господ нету, у нас революция случилась и отныне все равные навсегда — ни слуг, ни господ. А уж Октябрьская произошла— это мы еще на каторге узнали, потому и побежали. Не кланяйся ты нам, говорим ему, ты лучше нас через море переправь. А он все поклоны бьет да глазами ворочает, как жерновами. Сам-то черней сажи, а глаза белые да зубы еще. До сих пор в толк не возьму, чо он нам кланялся? Мы на огородное пугало похожи были. На нас одни ремки остались от амуниции-то — все начисто сопрело от поту, солнцем сожгло, по ниточке расползлось. Прям нагишом остались. Срам нечем прикрыть, а он нам кланяется, будто мы господа какие.
Ну намаялись мы тогда в этой Африке! Днем-то жара — спасу нет, а ночью — зуб на зуб не попадает. Такой холод завернет! Вот те и южная страна! А мы еще и голые, как дикие люди. Друг возле дружки лежим, греемся. А потом приспособились возле верблюдов греться. Вы вот тут дразните их, варнаки, они на вас плюются, а верблюд— мирная скотина. Прижмешься к нему и лежишь, и он тебя не трогает. Только жвачку жует. Даже не подымется, пока ты от его боку не отвалишься. Он с виду то-ко урод, а душа-то у его смирная. Вот лежим, бывало, возле их и диву даемся, думаем, что ежели рассказать про все, что видали, да что пережить довелось, да где бывали — дак не поверют. В деревне скажут — набрехали.
Иван-то Благов, тот совсем опупел от разной разности. Он, когда еще во Франции воевали, все на крыши домов дивовался. А там и вправду все крыши — красные и кирпичной черепицей покрыты. Шибко нам это интересно было, мы в России таких не видывали. А Иван все спрашивал: как это они не провалются, тяжесть такая! А девок французских увидит, опять ему удивленье. «Гля, какие тощие, говорит. Ихних две сложить — одна наша выйдет. У нас девки ядреные да белые, на хлебе да на молоке взросли — не ущипнуть, а этих соплей перешибешь! Поди, они с винограду такие — кости да кожа. Рази это еда — вода одна! Я вон ведро винограду съел, а вылил два. Откуль мясо наростишь с таких харчей!» Мы во Франции-то виноград первый раз в жизни увидали».
Когда отец рассказывал про виноград, из которого делают вино, я представлял его крупной смородиной, только не черной, а зеленой. Не то что винограда, я и яблок-то не видал — не росли они тогда в Сибири, не разводили их. И знала наша деревенская ребятня только полевые ягоды да черемуху, смородину еще с малиной.
«Много диву дивного повидали мы тогда, — продолжал отец. — Тимоха Хренков — тот молчал все, токо глазами ворочал от удивленья. А Иван Благов, у того рот не закрывался, молотил без остановки. Мы с ним потом, через много лет встренулись в колхозе да узнали друг дружку, дак он как заорет при всем честном народе: «Гордей, помнишь ай нет, дристун-то прошиб нас! Воды морской нахлебались, без штанов по пескам ползали. За уши друг дружку держали, силов не было на корточках сидеть. Один сидит, другой его за уши держит — обоих как ветром качает!» Орет, понимаешь, а я же—первый секретарь, мне стыд перед людьми. Мужики ржут, бабы в кулак прыскают, девки платком прикрываются. Я приехал крестьян в колхоз агитировать, а он раззявил свой бородатый рот и про такое языком молотит. «Ну, — думаю, — гад, загубил всю мою агитацию!» Думал, загубил, а вышло все навыворот. Рассказал он, как мы с им на каторге горе мыкали. «Мужики, — кричит, — Гордею верить можно, мы с им через пески гибельные прошли, скрозь пустыню! Он меня не бросил, на загорбке тащил, когда я ногу подвихнул. Кабы не он, тлели бы мои косточки в стране Алжире, не видать бы мне Марьи моей! И во Франции вместе воевали. Ежели он во главе будет — не пропадем! Записывайся, мужики, в колхоз— Гордей брехать не станет!» Вот ведь — не знаешь, где потеряешь, где найдешь. Я ему потом в избе говорю: «Ты чего меня позорил-то перед народом, про понос трезвонил?» — «Господь с тобой, — говорит, — это я с радости, Гордей, что тебя живого вижу! Не по злобе — от сердца. Чертушка ты корявый, да ты мне родней родного отца, родной матери! Я всю жисть помню, как ты меня не бросил в тех песках. Детям-внукам накажу». Выпили мы с ним, повспоминали, аж слеза прошибла. Тогда и решили Тимоху Хренкова разыскать. Иван сказал, что он тут где-то должен быть, на Алтае. А Алтай — не пустыня, разыскать можно. «Ты теперя начальство, — говорит, — тебе и карты в руки».
Отец, вспоминая встречу с товарищем по несчастью, грустновато улыбался, замолкал, о чем-то долго думал. «Ну дак вот, — продолжал он, — отлежались мы тогда в той пещере на берегу моря, и пришел к нам человек какой-то и повел нас ночью в город. Оказалось, мы недалече от города были. Дал он нам лохмотья срам прикрыть и привел нас в порт, где пароходы стоят, а там посадил нас на греческий пароход. И все говорит: «Урус, урус!» По плечу хлопает: «Левин, урус!» А кто такой Левин, мы не знаем. Потом токо я сдогадался, что это он Ленина так называет, по-своему, значит. Ну, поплыли мы. Сидели в угольном трюме. Неделю плыли до Греции и вылезли там как черти — ни кожи ни рожи. Воду и еду нам приносили кочегары. Смеются над нами, что-то лопочут. Одними фруктами питали н.ас. Знаешь, есть такой фрукт — апельсин прозывается. Да еще маслины. Вот их и ели. У нас тут в Сибири они не растут — им много солнца надо и жара чтоб была круглый год. Апельсины желтые — с них сок так и брызгает, как с помидор, — токо шкуру надо содрать. А маслины — те коричневые или черные, они как орехи, токо наоборот — сверху мясо, а внутри ядро. Без привычки есть не будешь. Но с голодухи мы их ели, куда денешься.
В общем, добрались до Греции, ночью нас с парохода вывели, и мы в море отмывались. В угле перемазались, навроде того негра, одни глаза да зубы чистыми остались. Море теплое, ласковое, луна светит, приятно купаться. Отмылись и пошагали через Балканы. Пол-Европы отмерили. И чего токо с нами не было! И Грецию прошли, и Македонию, и Сербию, и Румынию, и Бессарабию, пока вышли-то в Россию. А тут уж война гражданская полыхает, уж восемнадцатый год идет. Всего не рассказать. Дня не хватит, чтобы все рассказать. Потом как-нито доскажу. А пока расскажу, как Тимоху Хренкова нашел, когда мы с Иваном Благовым задались его из-под земли достать.
Навел я справки всякие, долго наводил, а все ж разыскал. Ну и поехал к нему в воскресенье, нарядился, сапоги начистил. Он совсем неподалеку от Бийска оказался, по другую сторону Оби. Ну, приехал в деревню, мне его избу указали. Завалюшка такая у околицы набок осела, кругом — ни кола ни двора. Куры на завалинке копаются, да пес шелудивый лежит на солнцепеке, не брехнул даже. «Ну, — думаю, —не разбогател Тимоха». Вхожу в избу. А посреди избы кадушка стоит, а в кадке сидит какой-то старичок. Лысый, бороденка жиденькая, а сам весь исхудалый — плечики вострые. Всмотрелся я и ахнул: это ж — Тимоха! Сразу-то и не признать. Мы с ним лет двадцать, правда, не видались, но все равно шибко он изменился.
«Кто тута?» — спрашивает он из кадушки, а сам в' ней сидит по шейку, головенкой лысой вертит. Пар из кадушки валит, как в бане. «Ктой-то взошел ко мне?» — спрашивает. «Я», — говорю. «А кто — я-то? Голос навроде знакомый, а не признаю». — «Ты, — говорю, — Тимоха, чо такой стал, тебя самого не признать». — «Костями маюсь, мил человек, — говорит он мне. — Ломота одолела, вот и парюсь — хворь выгоняю. А ты ктой-то будешь? Шибко голос знакомый, а не разгляжу — глазом стал слабеть». — «В пустыню бы тебя счас, Тимоха, — говорю ему, — враз бы пропекло до печенок, всю бы хворь выгнало». Токо сказал, дак он как вскочит в кадушке да как закричит: «Гордей, ты ль это? Живой ай нет? Господи сусе!» — «Живой, — говорю, — с тобой беседу веду». — «По голосу слышу, — кричит, — будто живой, а в разум не возьму. Ты ж помер от тифу в девятнадцатом. В Самаре». А сам опять в кадушку бульк. «Не помер, — говорю, — с того свету, почитай, вернулся». Он опять вскочил, вытянулся, как солдат перед генералом, аж руку «под козырек» взял. «Ваше благородие, — говорит, — дак это ты, что ль, уездом командуешь?»— «Я, — говорю, — а чо?» Он опять в кадушку по шейку скрылся и пищит оттуда: «А я слышу, что Гордей Петрович тут начальством работает, дак, думаю, это однозванец. Тот-то Гордей давно уж сопрел в могилке, а это ты, оказывается, ваше благородие!» — «Ты чо, — говорю, —Тимоха, какой я тебе —благородие? Мы одного звания». —«Ох, Гордей Петрович, Гордей Петрович! — опять нагишом в кадушке стоит, тянется, как на параде. — Как не благородие! Эвон куда взлетел! Рукой не дотянуться. По-ранешнему-то ты теперя — уездный начальник. Как же тебя величать? Благородие и есть». В кадушку опять сел, кричит из пару: «Господи, какой гость дорогой пожаловал, а я тута моюся». — «Да мойся, — говорю. — Токо ты чо в бочку-то залез, бани, чо ли, нету?» — «И бани нету, Гордей Петрович, и в кадушке у меня оздоровительный настой из трав, тута и смородишный лист, и овес... Кости парю. Прям ходить не могу, скрючило меня в три погибели».
Он в кадушке сидит, я перед ним стою, беседуем, — смеялся отец, вспоминая эту встречу. — Тимоха плачет, у меня тоже в носу щиплет. Вытащил я его потом из кадушки, легкий он, как дите. И так-то не очень здоров был смолоду, не то что Иван Благов иль я, а тут прям кости да кожа остались. Исхворался весь. Ну, посидели мы С им, я с собой вина привез, порассказал он про свое житье-бытье. Бобыль он. Бездетный. Один как перст на свете остался, жену схоронил. Иван-то Благов, тот за эти годы семьей обзавелся в шесть душ, и румянец во всю щеку, а Тимоха один как есть, помрет — глаза некому закрыть».
Отец не раз ездил к своему товарищу потом, то сала отвезет, то капусты квашеной, то еще чего. Помогал. Помнил.
Здесь вот, на этой широте, они вместе на каторге были. Как все странно! И как давно это было! И никого уже нет из них в живых. И остались они, может быть, только в моей памяти?..
— Луфарь ждет нас, а мы ждем базу, — штурман Гена возвращает меня к действительности.
Я с неохотой, трудно возвращаюсь оттуда, тело мое здесь, на «Катуни», а мысли еще там, с отцом, с его товарищами.
Матросы по-прежнему загорают, лежат на брезенте, бренчат на гитаре, Сей Сеич все еще читает философский трактат, Андрей Ивонтьев лениво играет с Чифом — чешет ему пузо, а штурман Гена вздыхает рядом со мной:
— Вот всегда так с базами. Сколько рыбачу — вечно баз не хватает. Дни без толку гробим, план срываем.
Я смотрю в океан.
Он спокоен, ласков, блестит, будто покрыт синим атласом. А внутренним зрением вижу я, как по раскаленным пескам бредут оборванные, истощенные, обожженные испепеляющим солнцем три русских солдата, пробиваются к себе на родину, в Россию, которая так далека отсюда и без которой нет жизни русскому человеку!
Наконец пришла «Балтийская слава».
Разгружаем на нее рыбью муку. Мешки тяжелые. Вдвоем тащим один. Трюм, где хранится эта мука, без мороза, и потому в нем жарко и стоит удушающе приторная вонь. Это не то что на деревенской мельнице, где все пропитано сладким пшеничным духом.
Матросы в одних шортах, загорелые спины потно лоснятся, ворочают они мешки в полутьме трюма.
— Механизация в атомный век! — скалит белые красивые зубы Володя Днепровский. — Все на кнопках. Кнопку нажал — спина мокрая.
Мускулы его играют, он — атлет. Приятно на него смотреть.
— Начальство бы сюда! — ворчит Голявкин. — Мозги бы им прочистить этой механизацией. В космос летаем, а тут — транспортер не могут придумать.
— Не-ет, — смеется Володя, — надо самому думать. Вот выучусь, придумаю что-нибудь для родных братьев-мариманов.
Через несколько лет я встречу его в городе. Буду идти по тротуару, и вдруг рядом засигналят «Жигули», из машины выскочит Володя Днепровский. Он нисколько не изменится, будет все такой же веселый, общительный, только виски чуть заденет изморозью. Мы обрадуемся друг другу, я начну расспрашивать: как да что? И окажется, что он уже плавает помощником капитана по технологии, а до этого был рыбмастером. «А как с механизацией разгрузки?» — спрошу я. Он засмеется: «Все так же: кнопку нажал — спина мокрая». По-прежнему будет он ходить по морям-океанам, и к тому времени уже, пожалуй, не останется места на воде, где бы он не побывал. Я спрошу: не надоело ли? «Нет, — улыбнется он в пшеничные усы. — Теперь я свободен, как Кармен: «уголовники» мои выросли, жена раскрепостилась. Один десять классов окончил, другой восемь. Один в рыбный институт поступил, другой в железнодорожное ПТУ двинул. Так что скоро и железная дорога, и рыбкин флот будут в моих руках». А я вспомню, как возвращались мы из этого рейса и когда шли каналом до Калининграда, то миновали городок Светлый, где на берегу стояла его жена с двумя мальчиками. Они махали ему руками, что-то радостно кричали. Он тоже махал с палубы и, смущенно отворачиваясь, прятал навернувшиеся слезы, кричал: «Привет, мужики!» А «мужики» подпрыгивали и восторженно вопили: «Папка! Папка!»
Но до возвращения из рейса нам еще три месяца, а до встречи в городе несколько лет, и пока что мы с ним таскаем тяжелые мешки, и основную тяжесть работы он берет на себя, и я ему благодарен. Все же тягаться мне с молодыми поздно.
Спина и ноги ноют. Хотя и втянулся я в работу на траулере, а все же такие вот разгрузочки достаются нелегко. И мешки эти, черт бы их побрал! По центнеру.
Сколько было таких разгрузок — уже и не помню, со счета сбился. Идут, бегут денечки. Вроде бы и тянутся долго, пока на вахте стоишь, но, оказывается, текут быстро. Вахта, сон, вахта, а там — шкерка, разгрузка, погрузка... Глядь — неделя проскочила. И уже опять забиты трюмы мороженой рыбой и мукой, и опять Фомич ищет по океану базу. Базу, базу! Выгружаться надо, чтобы освободить трюмы для новой рыбы, что гуляет где-то тут в океане, не догадываясь, какая участь ей уготована.
Лежу, отдыхаю после разгрузки.
Гляжу на богатыря на картинке, что похож на моего отца, и вдруг меня как кипятком ошпаривает. Какое сегодня число? Вскакиваю, кидаюсь к календарю, что наклеен у меня над маленьким столиком. Так и есть! Сегодня же день рождения моего отца! День, который мы всегда справляли как двойной день его рождения. В этот день отец родился и в этот же день бежал из-под расстрела, когда колчаковский военно-полевой суд приговорил его к смертной казни.
Рассказывая об этом, он всегда говорил, что забыл тогда про свой день рождения — не до того было.
«Мне смерть выносят через расстрел, а я стою и думаю: «Чо это у него в руках такое — хреновника какая?» А он сидит и этой хреновинкой себе ноготки подпиливает. Попилит, попилит и отставит от глаз — повертит, полюбуется ногтями и опять подтачивает. Ножку на ножку аккуратненько так закинул, сапожки начищены — аж сверкают лоском, и сам весь как с картинки — такой весь лощеный и портупеей перетянутый. И ногтями занят больше, чем трибуналом. Я потом такую пилку в городе видал, в парикмахерской. Там барышням ноготки подпиливают. Рашпилек такой махонький. Рашпилек как рашпилек, токо насечка помельче, он бархатным называется, такой рашпилек. А когда меня приговаривали, я тогда в первый раз такой господский инструмент увидал. И шибко меня диво взяло: мужик, а ногти подтачивает! Мне смерть выносят, а я как ополоумел все одно. Будто и не мне приговор читают, а кому-то другому, и с того офицерика глаз не спущаю. Поди, и впрямь я тогда не в себе был».
А под трибунал отец попал так.
После тифа, еле живой, вернулся он в девятнадцатом году на Алтай. «Подчистую комиссовали», — рассказывал отец. Это было уже после Алжира, после того как он с товарищами прошел пол-Европы, после Кавказского фронта, где он подцепил малярию и болел ею всю жизнь, и после Самары, где свалил его тиф. Отбредил в беспамятстве, отвалялся в тифозном бараке среди умирающих, поднялся на ноги и — скелет скелетом! — вернулся домой. Едва доехав в переполненных вагонах до Сибири, добрался на попутных до родной деревни и опять свалился в жарком бреду.
«То в память приду, то провалюсь куда-то — возвратный тиф начался. Мать и соборовала меня — совсем помирал. А тут Колчак верх взял в Сибири, правителем себя объявил и зачал проводить насильственную мобилизацию. Раз как-то и к нам в избу зашли солдаты и офицер-каратель. Ну, зашли, значица, и спрашивают: «Кто такой?» Мать ответствует, что сын, мол, это. «Мобилизация», — говорит офицер. «Дак я его соборовала уже, — говорит мать. — При смерти он». — «Ежели встанет на ноги да уйдет — запорю тебя плетями», — пообещал ей офицер. И вот что интересно: шибко он похож был на того офицерика, что мне потом смерть выносил в трибунале. Ну, посулил он плетей, и ушли они. Я глаза открыл, а мать говорит: «Лежи, хворай на здоровье. Ежели не помрешь — там видно будет». — «Порешат они тебя, — говорю ей, — и сестренок тоже». — «Не твоя печаль, — говорит, — ты на ноги вставай, а там поглядим». Папаши дома не было в ту пору, он где-то по земле мотался. Я потом его спрашивал, уж после гражданской: «Где, — говорю, — тебя носило?» — «Избы, — говорит, — рубил». — «Тут государство рушится, все шиворот-навыворот, а ты избы ставишь!» — «Без избы, — говорит, — никто еще не обходился. При любой власти жилье требуется. Каку власть ни придумай, а крышу над головой все одно надо. Вот и рубил». Чо с него возьмешь!
Ну вот, братовья мои воюют кто где: кто на Дону, кто в алтайских партизанах, а я дома лежу, а в доме мать да сестренки младшие. Ну все же поправился я, на ноги встал. Тут и забрили меня. Опять офицер с солдатами пришел, другой, правда. Как вроде почуяли, что могу я дать тягу — ищи-свищи тогда ветра в поле. Не удалось мне от них скрыться. И стал я у их обозником. Думаю: нет, на мякине меня не проведешь, чтоб я по своим стрелял! Припадки симулировал, да и малярия меня вправду трепала — на передовую не посылали. А сам, значица, потихоньку агитацию за советскую власть веду, да промашку дал — донес какой-то гад. Вот и попал я под трибунал. И вынесли мне расстрел».
Я сжимался, колючие мурашки высыпали по спине, когда отец рассказывал про это, но все равно каждый раз, когда выпадала у отца свободная минутка, просил его рассказать, как убежал он из-под расстрела. Отец отнекивался, но все же уступал и в который раз рассказывал. «Ну, привели меня в сарай, втолкнули прикладом. Нащупал я впотьмах солому, сел на нее. И тут взяло меня раздумье. Пока на офицерика глядел, о смерти не думал, а тут как впотьмах оказался, так оторопь взяла. Неуж, думаю, конец пришел! В каких переплетах бывал—живым уходил! Скрозь песчаную пустыню прошел, Средиземное море переплыл, Балканские горы одолел, в тифу не помер, а тут какой-то гад донес и — все! На рассвете меня порешат. И такая обида взяла, что не доживу до светлого царства коммунизма, не увижу, как трудовой народ свободу обретет. Такая тоска сердце зажала, что прям дохнуть не могу. Сколь так сидел, не знаю. В проулке совсем тихо стало, поуснули все люди. Токо часовой ходит, шаги его слышу вокруг сарая. Сарай-то на краю села стоял, чтоб утром далеко не вести, на околице и расстрелять. Выстроят всех солдат и для ихней острастки исполнят приговор. Чтоб другим неповадно было.
Сижу, думаю, а самого как в малярии трясет, аж зубами чакаю. И вдруг слышу: «Гордей, а Гордей, ты как тама?» Чую, вроде голос знакомый. Я к щели в дверях на ощупь пробрался, спрашиваю: «Кто тута?» — «Это я, — говорит, — Евлампий Подмиглазов. Ты как тама?» — Господи, думаю, откуль тут Евлашка! Чудится мне, что ли? «Ты откуль тут?» — спрашиваю. «Дак часовым приставлен. Тебя караулить». — «Евлашка, — говорю, — пришел мой час — шлепнут, гады. Ты-то как тут?» — «Дак служу», — говорит. «Колчакам, чо ли?» — «Ну, имя, а кому ишшо», — отвечает. А не видались мы с им, почитай, годов пять. Как ушел я на войну, так с той поры и не видались. Он моложе меня на год. Потом и его в рекруты забрили, тоже вшей в окопах покормил, в германскую-то. И вот — поди ж ты! — сошлись наши пути-дорожки. В детстве-то мы с им не разлей вода были, да и в парнях тоже. «Выручай, — говорю, — Евлампий, а то кокнут меня на рассвете». — «А как, — говорит, — я тебя выручу-то? Тебя ж трибунал осудил!» — «Бежим, — говорю, — вместях». — «Как бежим, господи сусе! — трухнул Евлашка. — Дак за это ж расстреляют!» — «Наши придут, дак тебя за меня и шлепнут, а так утекем, я тебя перед своими оправдаю, скажу — геройский поступок совершил. Тебя красными штанами наградят». — «Штанами?» — спрашивает. «Ну не Георгиевский крест тебе давать. Он у нас отменен». — «А у вас тама чо, штанов много? Раздаете-то». — «Нет, — говорю, — штанов нехватка, но самым храбрым дают. Красные галифе. Видал?» — «Видал, — говорит, — расстреливали тут одного вашего командёра, дак на ём и видал». — «Вот, — говорю, — Евлашка, меня тоже расстреляют, уж немного осталось. Светает там, нет?» — «Нет покуль, месяц, правда, ущербился». — «Мало осталось, Евлампий, думай, а то вторые петухи поют». — «Боязно», — говорит. «А как твово друга закадычного под залп поведут — не боязно тебе? Сам стрелять будешь?» — «Упаси господь, — говорит, — чего молотишь-то! Ирод я какой, чо ли!» — «Не молочу, брат, тут не на току в Чудотворихе. Мне теперя не до молотьбы», — говорю. «Каба знать, — говорит, — чья перетянет!» Вот змей подколодный! Кабы знать ему! «Ну, — говорю, — Евлашка, наши все одно придут, наша перетянет, и спрос учинят строгий. Думай, покуль третьи петухи не пропели. Пропоют, считай, ты сам себе приговор приговорил». Уломал я его все же! Открыл он сарай. «Выходи, — говорит, — да поживей!» А я стою в дверях. Прямо передо мной ночь и воля, а я ноги через порог перенести не могу. Как все одно гири пудовые привесили».
Отец удивленно усмехался, вспоминая свой побег. «Ночь была, скажу тебе! Теплынь, сеном сладким пахнет, аж голову обносит! И сердце чего-то закатилось, не могу идти, и все тут! Поначалу думаю, чо такое, потом сообразил — со страху. А Евлашка торопит: «Давай шибче, каба погоню не изладили!» А я не могу идти, и все тут! Вот ведь как приговор читали — все на того офицерика глаза пялил, а в сарае оробел. Евлампий прям волоком меня волокет и материт на чем свет стоит: «Ну втянул ты меня, Гордей, в этот жидкий назем, а теперя идтить не желаешь, гад!» Да в мать-перемать меня! А у меня, не поверишь, ноги подгибаются, хоть плачь. Евлампий-то озверел прям. Винтовку мне в грудь наставил и говорит: «Тебе все одно приговор был. Не пойдешь — спущу курок. Скажу: при попытке к бегству». — «А пошто меня из сараю выпущал, спросят тебя», — говорю ему. «Скажу, по нужде попросился, а сам побег». — «Не поверят, — говорю. — Нужду можно и в сарае справить. Ты лучше дай мне по морде, я и очухаюсь. Токо до смерти не зашиби ненароком». Он, Евлампий-то Подмиглазов, здоров был, как бык. Бывало, на спор, еще когда в парнях ходили, жеребца кулаком вдарит в ухо, тот заржет и на колени упадет. Во какая сила в ем была! «Не зашиби, — говорю, — а то у тебя кулак-то навроде кувалды в кузне». Ну он меня и оглоушил — рад стараться, дурак! Я с ног — брык. Потемки в голове настали. Лежу. Он меня оттряс, шумит мне в ухо: «Гордей, а Гордей, ты живой ай нет?» Я очухался, говорю: «Ты ж у Сусекова жеребца зашиб. Я ж не жеребец — так бить». А он мне: «Я сдерживал руку, вот те крест! Вполсилы и навернул, ей-бо!» Ну, встал я. И чо ты думаешь — заработали мои ноги! Токо в голове долго гудело, как с сильного похмелья». «А погоня была?» — спрашивал я и замирал, ожидая рассказ про погоню, хотя и знал, что никакой погони не было, но все равно почему-то даже видел, как колчаковцы на конях мчатся вдогон и как отец отбивается то саблей, то из винтовки.
«Нет, не было, — в который раз разочаровывал меня отец. — Могет, и была, да токо мы не дураки, мы не в сторону красных побежали, а совсем даже наоборот, в тыл белых. Ежели и наладили погоню, то в сторону фронта. Мы, брат, тоже не лыком шиты были, — подмигивал мне отец. — Бегим мы, а Евлампий все про штаны пытает: правда, нет, дадут ли? «Правда, — говорю, — правда. Ежели живыми останемся». Теперь-то смешно, поди, про такое слышать, а тогда не до смеху было — голые воевали. А без штанов много ль навоюешь!»
«А где он теперь?» — спросил как-то я про человека, который спас отцу жизнь. «В Нарыме. Сослали». — «Почему?» — «Почему! Почему! — рассердился отец. — Потому что за штаны воевал. Вот почему! После гражданской мироедом стал. Стадо коров завел, лошадей, по найму у его работали, батраки. Я же его и раскулачил».
Отец тогда долго и хмуро молчал, прежде чем сказать: «Жизнь, она вся в колдобинах. Тут токо и гляди, кабы не провалиться ненароком. А воевал он хорошо. Не возьму грех на душу — хаять не стану. Хорошо воевал. А потом жадность заела. Я когда раскулачивал его, он мне и говорит: «Чо ж, Гордей, я тебя из-под пули спас, а ты меня в яму толкаешь. Рази это по-божески?» Я ему тогда ответил: «Не меня ты спасал, а на штаны позарился. Ты потому и хозяйства себе нахапал — обратно прет, а ты все хапаешь, все мало тебе!» — «Чо ж, — говорит, — столь мук терпели, чтоба голым задом сверкать! А детям, а внукам?» — «Детям не детям, а куда столь?» Сказать-то я сказал ему, и жалости у меня к нему не было тогда, а теперь вот все думаю...»
— Всем свободным от вахты собраться в столовой команды! — раздается голос старпома по радиотрансляции. — Всем свободным от вахты собраться в столовой команды!
Я поднимаюсь с постели. Наверное, итоги соревнования будут объявлять, чья смена выгрузила больше. Кому-то вручат вымпел. Интересно все же, мы с Володей в отстающих или в победителях.
Затянутое белесо-голубоватой дымкой небо, белесо-зеленый океан, чистый от судов и тоже белесый горизонт.
В океане мы одни.
Свободные от вахты матросы жарятся на палубе, на лючине носового трюма, на пеленгаторной палубе и на мостике перед рубкой.
С Мартова сползает десятая шкура, и он розов, как только что выкупанный младенец. А Эдик стал совсем черным, хоть в Африку пускай — не различат. Под тентом устроился Мишель де Бре, он не загорает, бережет кожу, как девушка. А Дворцов, наоборот, жжет себя на африканском солнце, но загар к нему не пристает.
На корме работает бригада добытчиков, зашивают прорехи в трале, прикрепляют дополнительные кухтыли — капитан велел увеличить плавучесть трала. Руководит работой Соловьев. Волосы его совсем выгорели, брови тоже, а лицо задубело, покрылось прочным загаром, будто из меди выковано. И теперь видно, что мужик он красивый, хотя и маловат ростом.
Рыбалка у нас в общем-то идет нормально. По-настоящему еще не «прогорали», в пролове были один раз, да и то всего неделю. Другие же бывают по месяцу.
Носач любит ловить в одиночку. Найдет рыбу, подаст клич, и пока суда спешат к нам из других квадратов, мы успеваем «снять сливки» и опять спешим дальше, в новые квадраты промысла. Носачу бы в промразведке работать! За все эти месяцы мы так ни разу и не попользовались услугами промысловой разведки. Наоборот, был случай, когда капитан разведывательного судна связался по радио с Носачом и попросил подтвердить, что рыбу, которую мы ловим, нашел он, разведчик, а не мы. Ему, разведчику, надо докладывать о своей работе на берег. «Ладно, дам подтверждение», — усмехнулся Носач. Мы тогда на большой косяк напоролись. Черпали «по-черному», как говорит Володя Днепровский. «Вот так, брат, — сказал тогда Носач, поняв, что слушал я радиоразговор внимательно. — Морское братство». И подмигнул. «Служили мы с ним вместе на крейсере «Максим Горький», — добавил с грустинкой. —А теперь вот рыбу ловим». — «Хороший капитан?»— спросил я. «Чечетку выбивал лихо, — раздумчиво произнес Носач. — Призы брал».
И сейчас мы сами нашли рыбу. И спешат к нам со всех сторон. Штурман Гена очень недоволен, что набежит сюда дня через два орда рыболовных судов. «Что за человек! — говорит он о капитане. — Нашел — бери, а не ори на весь свет. На дармовщинку все горазды план выполнить. Пусть сами поищут».
Мы ловим. За сутки худо-бедно, а выгребаем тридцать — сорок тонн. Покрупнее рыбу — в цех, на заморозку, мелочь — в мукомолку.
В общем-то, у нас с планом все в порядке, потому как сделали приличный «задел» на скумбрии, рванули вперед, и теперь на судне после авралов, капитанских разносов и нервозной обстановки наступило затишье. Все подобрели, повеселели, больше слышится смех. Андрей Ивонтьев вытащил на свет божий гитару и поет в основном частушки, а Володя Днепровский рассказывает байки.
Вот и сейчас стоит рядом со мной и заливает. В рубке прохладно и от того, что Володя только что прошелся мокрой шваброй по палубе, и от ветерка, что гуляет по рубке, попадая в нее через открытые двери и окна. Хорошо!
Гена убрался в штурманскую колдовать над картой, определять наше точное местонахождение в океане. Капитан сидит в радиорубке, хочет связаться с начальником промысла. Руль у меня на автомате, и я, поглядывая на чистый от судов горизонт, слушаю Володю. Любит он повспоминать о своей солдатской службе и все смешные случаи.
— Я, знаете, почти каждый день после отбоя лестницу в казарме драил. Ляжем спать, кто-нибудь что-нибудь ляпнет — я хохочу. А старшина роты тут как тут. И наряд мне вне очереди —лестницу мыть до четвертого этажа. Шестьдесят четыре ступеньки. Я их все в лицо знал, у какой где какая щербинка.
— А это не ты меня в гальюн послал вместо каюты старшего помощника? — спрашиваю я, вспомнив свое первое появление на «Катуни».
— Я, — сознается Володя. — Думал, что за мужик тут ходит. Извините.
— Чего уж теперь.
Володя облегченно вздыхает и, облокотясь на пульт управления, так и не успев вынести ведро с грязной водой и мокрую швабру, заливается соловьем:
— Боцман у нас был. Зверь. Его даже капитан боялся. Это когда я на «Пингвине» ходил...
Слева на горизонте, на блекло-зеленой глади океана прямо из воды вырастает белая скала и все увеличивается и увеличивается в размерах. В бинокль рассмотрел— судно, надстройка в несколько этажей. Каждый этаж имеет черные точки окон. По этим окнам и подсчитали — шесть этажей. Большая лайба!
— ...Рыбачили мы у Кейптауна. Морских львов там — уйма! Один из них попал в трал, вытащили на палубу. Возмущается, орет. Мы его хотим по слипу в воду спустить, а он думает, что мы на него нападаем, и кидается на нас в контратаку. И орет благим матом. Один из матросов бросился бежать...
Вырастает из воды транспорт быстро, будто кто выталкивает его снизу. Идет хорошим ходом. Узлов тридцать, поди. Вон уже и бурун перед носом белеет. Пустой, видать, потому и ход хороший.
— ...Ну, лев за ним, а тот в коридор и по всяким трапам удрал. Лев один остался, давай выход искать. А тут боцман в каюте спал, дверь открытая была. Лев в каюту залез, рявкнул. А боцман в «ящике» лежал, за шторкой. Спросонья понужнул: «Мать-перемать, кого тут носит! Спать не дают!» Отдернул занавеску, глядь — лев! С перепугу шторку задернул и заблажил: «Спасите!» А лев лезет к нему в постель. Ну, тут боцман так заорал, что даже лев отшатнулся. А боцман через льва сиганул — и как ветром из каюты выдуло. Лев тоже из каюты. Вылетели оба и в разные стороны поперли, и оба ревут благим матом...
Я прикидываю: кто из нас вперед проскочит перед носом другого — мы или этот транспорт? Мы с тралом ползем, а иностранец на всех парах прет. Пожалуй, он быстрее дойдет до точки пересечения наших курсов. А если нет, то по правилам обязан он уступить нам дорогу. Во-первых, мы с тралом за кормой и у нас на мачте висят «корзинки» — знак, говорящий, что судно идет с тралом. Во-вторых, мы идем с правого борта у него, а при такой ситуации, по правилам судовождения и безопасности мореплавания, он обязан уступить нам дорогу.
— ...Выскочил боцман на палубу, кричит: «Кто мне льва подсунул? Чьи это штучки?» Потом он говорил, что ему как раз милая снилась, будто она его обняла, а тут этот лев. Обидно, конечно, понять можно...
Володя на мгновение замолкает и вдруг говорит:
— Встретимся.
— Что? — не понимаю я сразу.
— В одной точке сойдемся. — Володя кивает на транспорт.
Оказывается, он тоже внимательно наблюдает за судном, которое чешет нам наперерез. Транспорт уж весь из воды вылез. Незагруженный. «Бульба» вон какой белый бурун поднимает! Эта «бульба» под ватерлинией делается, чтоб лучше воду расталкивать, когда транспорт загружен.
— Докладывайте, — почему-то тихо говорит Володя.
— Слева по борту судно! — громко сообщаю я, чтобы услышал штурман Гена.
— Дистанция десять кабельтовых, — подсказывает Володя.
— Дистанция десять кабельтовых! — опять во весь голос повторяю я.
Из штурманской торопливо появляется штурман Гена и впивается глазами в транспорт. А тот во всей своей красе на полных парах дует прямо на нас.
— Он что, не видит, что ль? — тревожно спрашивает Гена. — Куда он прет!
Штурман Гена на секунду выскакивает из рулевой рубки на мостик, кидает взгляд на мачту, чтобы убедиться — на месте ли «корзинки».
— Он что! — растерянно повторяет Гена, вбегая в рубку.
Тут только до меня доходит, что вот-вот произойдет катастрофа, одна из тех, о которых я читывал в книгах, и в животе становится пусто. Черт побери, он же вмажет нам! Он нас, как утюг яичную скорлупу, раздавит!
На палубе загорающие матросы тоже увидели транспорт, приподнялись, уставились на него. Кое-кто уже бросает тревожные взгляды на рубку, ждут нашего решения. А транспорт и не думает уступать нам дорогу, несется себе по чистой глади океана, будто он тут один. Его «бульба», подняв белоснежный бурун, целит своротить нам скулу.
На всякий случай я снимаю руль с автоматики и ожидаю приказания штурмана об изменении курса.
Теперь уж хорошо видно, что это — танкер-стотысячник. На черной трубе широкая белая полоса, на которой очерчен голубой лентой овал, а внутри овала написано красными буквами «Essо». Знаменитая нефтяная компания США.
Да, курсы наши пересекаются в одной точке. Теперь это даже я вижу.
— Арсентий Иванович! — бросается к радиорубке штурман Гена.
На его тревожный крик выскакивает капитан.
— Что?! — грозно спрашивает он.
Штурман Гена тычет пальцем в сторону танкера. Мгновенно оценив обстановку, капитан резко бросает:
— На руле, внимание!
— Есть на руле внимание! — отвечаю я как можно четче и весь напрягаюсь.
Носач хватает шнур тифона, и океанскую тишину разрывают частые короткие гудки.
— Подобрать трал! — капитанская команда как выстрел.
Володя Днепровский, опрокинув ведро, в мгновение ока оказывается возле пульта управления лебедками и передвигает рукоятки, врубает машину на полную мощность, чтобы погасить инерцию судна.
— Стоп машина! — новый приказ капитана.
Штурман Гена одним прыжком оказывается у пульта управления машиной и передвигает телеграф на "стоп".
Носач продолжает подавать тифоном прерывистые тревожные гудки.
А танкер надвигается на нас, его громада уже заполнила все небо. Успеем ли мы выскочить из-под его тарана?! Успеем ли?!
Я уже понял маневр капитана. Подбирая трал и застопорив машину, он тормозил движение «Катуни». Огромный трал за кормой становился якорем и не давал траулеру двигаться вперед по инерции, что всегда бывает при остановке машины. Точный глаз капитана и его огромный опыт выискали единственную щель в этой ситуации, чтобы спасти судно. Если танкер будет идти прежним курсом и при такой же скорости, то, затормозив при помощи трала, Носач дает танкеру возможность проскочить у нас перед носом. А танкер как шел, так и идет.
— Чего они там? — срывается у меня.
— Без рулевого идут, — отрывисто бросает Носач.
Ошарашенный, я не успеваю задать следующий вопрос: «Почему без рулевого?» — как все мы, и те, кто в рубке, и те, кто на палубе, видим, что по правому борту танкера к надстройке бежит человек, он несется по палубе как спринтер и, не снижая скорости, взлетает по наружному трапу все выше и выше, а мы, замерев, не спускаем с него глаз, понимая, что именно от этого "сломя голову бегущего человека зависит наша судьба. Наконец он достигает шестого этажа и скрывается в рубке. И мы видим, как стал опадать белый бурун перед «бульбой» и как за кормой судна, наоборот, выросли белые спасительные волны — танкер дал задний ход и начинает медленно, а потом все быстрее и быстрее заваливаться на правый борт, все больше и больше обнажая нашему взору левый борт, на котором белой краской крупно написано «Locarno».
— Трави ваера! — приказывает капитан. — Полный, вперед! Право на борт! Двадцать!
— Есть трави ваера! Есть полный вперед! Есть право на борт! Двадцать! — одновременно все трое — Володя, штурман и я — повторяем приказ капитана.
Нет, никогда еще так точно, с такой тщательностью не выполнял я приказа капитана, как сейчас. Повернул «Катунь» точно на двадцать градусов, и ни секундой больше или меньше, и замер на этом курсе. И «Катунь», будто понимая, что капризничать сейчас нельзя — не то время! — ведет себя безукоризненно. «Молодец, милая!»— хвалю я ее. Наверное, сейчас бы я смог сдать на аттестат рулевого высшего класса — ллойдовского. Вот уж правда: «Нужда заставит шанежки есть», как говаривала моя бабка.
А танкер все больше и больше показывает нам левый борт и продолжает боком надвигаться на нас всей своею громадой. Уже заслонил собою весь белый свет. Если он коснется нас — раздавит в лепешку. Сейчас все зависит от того, какая щель окажется между нашими бортами. Когда близко сходятся корабли, то их тащит друг на друга, потому что давление воды на внешние борта больше, чем на внутренние, и корабли неумолимо притягивает друг к другу. А на такой скорости, на какой идет транспорт, нас просто расплющит об этот мощный высокий борт, как утлую лодчонку о гранитную скалу. Оцепенело застыли матросы на палубе. Мы разошлись на пределе.
Высокий черный борт танкера пронесся рядом, заслонив солнце и погрузив нас в свою зловещую тень. Опахнуло нефтяным холодом, и танкер, как скала, прошелестел мимо. «Пронесло, так его растак! — Я почувствовал, как ослабли ноги. — Ну, в рубашке ты родился, алтайский парень!»
— Прямо руль!—донеслась до меня команда, будто сквозь воду.
— Есть прямо руль! — отвечаю я, а перед глазами все еще стоит высокий, могучий и черный борт танкера.
И эта чернота и мощь вдруг напоминают мне давно прошедшее, тот страх, то отчаяние, какие испытал я, будучи водолазом, попав между понтоном и бортом судна, когда я сам уже ничего не мог сделать, чтобы спасти себе жизнь, — все зависело от расторопности водолаза, стоящего на шланг-сигнале. Он успел выдернуть меня из щели сходящихся своими громадами понтона и судна, они раздавили бы меня вместе со скафандром.
Теперь повторилось почти то же самое.
И только позднее я осознал все команды капитана. Когда он приказал «полный вперед», «трави ваера» и «право двадцать» — то этим броском он выводил «Катунь» из-под бокового удара танкера. Трал майнали, чтобы он уже не был якорем, чтобы ослабли вожжи, сдерживающие «Катунь».
Когда плавучий айсберг показал нам корму, на которой мы все прочитали порт приписки «Panama», я почувствовал, как у меня трясутся поджилки и все тело покрыто холодной испариной.
Переводя дух, я осторожно поглядываю на тех, кто в рубке.
Бледный штурман Гена смахивает с лица пот, он течет ручьями по щекам. Капитан закуривает сигарету, и спички одна за другой ломаются у него в пальцах. Володя Днепровский стоит в луже грязной воды, что вытекла из ведра, которое он сам же и опрокинул, и не замечает этого.
Стали оттаивать и матросы на палубе, зашевелились, все еще провожая глазами промелькнувшую рядом скалу с кровавыми буквами «Е s s о» на трубе.
Бледность проступила сквозь загар Эдика, а Мишель де Бре пристально смотрит на танкер, и глаза его мстительно прищурены. Дворцов вертит головой и, нервно похохатывая, говорит неузнаваемо тонким голосом:
— Чуть не гробанулись! А! Чуть!..
— Да заткнись ты! — рыкает на него Мишель де Бре.
— Ты что, с цепи сорвался! — отступает Дворцов, но удержать радость не может и даже всхлипывает: — Чуток бы — и все.
Мартов стоит остолбенело и молча провожает глазами транспорт.
Все понимают, что нас спас капитан. Все смотрят на него. А он уже наклонился над фишлупой, намертво зажав сигарету в зубах, и хмуро смотрит на экран. И только побелевшие костяшки пальцев, которыми он впился в поручни фишлупы, выдают, что он тоже еще не остыл, еще во власти пережитого.
— Майнать трал? — несмело подает голос Володя. Он, видимо, думает, что капитан забыл, что майнаются ваера, и надо ли их еще майнать.
— Майнать! — хрипло выдавливает Носач, не отрывая глаз от фишлупы. И после каждой глубокой затяжки пепел стремительно нарастает на конце сигареты и падает капитану на обрезанные для удобства сандалеты.
Я вдруг подумал, что из ситуации, в какую мы попали, можно было бы выйти и другим путем: обрубить трал и свободно маневрировать. Но капитан на это не пошел. Он спас и судно, и трал.
Я оглядываюсь. Танкер уже далеко, его белая надстройка, как скала, уходит в океан.
— Почему он без рулевого? — задаю я вопрос, все время мучающий меня.
— Фирма экономит на рулевых, — неохотно откликается Носач. — У них штурмана на руле стоят. А этот, — Носач кивает слегка назад, на танкер, — поставил руль на автомат и по своим делам отправился.
Я дорисовываю картину: штурман танкера, оглядев пустынный океан, проверил курс и спокойно спустился, может, к себе в каюту, может, выпить чашку кофе в кают-компании. Он, конечно, не рассчитывал встретить нас посреди океана. А потом услышал наши гудки.
— Порт приписки Панама, — подает голос штурман Гена. — У них там все такие.
— Капитаном хочешь быть? — вдруг спрашивает его Носач.
Штурман Гена мнется, не зная, что ответить.
— Никогда не будешь, — холодно предрекает Носач.
— Почему? — несколько уязвленный, спрашивает штурман Гена.
— Потому что нет у тебя чувства ответственности. На вахте стоишь, как на любовном свидании, цветочки нюхаешь. Я бы тебя дисквалифицировал, отобрал диплом штурмана.
— Не вы его давали, — пытается сопротивляться штурман Гена.
— А я бы тебе его вообще не дал.
Штурман Гена краснеет и хмуро молчит. А капитан, шагнув ко мне, видимо, чтобы проверить курс, вдруг поскользнулся и едва удержался на ногах.
Вскипел:
— Что за грязь! Почему мокро? Развели свинарник!
Штурман Гена яростно косит глазом на Володю. Тот хватает ведро, швабру, и через некоторое время в рубке чисто.
Капитан, приказав штурману Гене идти с тралом еще с полчаса, ушел из рубки. Мы уже все немного оправились от пережитого и посмеиваемся, нервно, правда, посмеиваемся. Володя рассказал, как однажды в Индийском океане их тоже догонял транспорт и целился в корму. Там тоже не было рулевого в рубке. Так что тут, в пустынном, казалось бы, океане, надо глядеть в оба.
И я гляжу во все глаза.
Было прекрасное утро.'
«Катунь» бежала на юг, в новый квадрат. Мы надеялись найти богатые косяки рыб и восполнить потери про-лова. Все были в приподнятом настроении, уже говорили, что с Носачом не пропадешь, что уж кто-кто, а он- настоящий капитан, и раз решил бежать на юг, значит, пришло время и для луфаря. И я опять услышал о легендарной рыбе, которая возместит все наши неудачи, — будет и план, будет и заработок.
Мы бежали на юг уже несколько дней, не забывая по пути забрасывать трал, и Носач по-прежнему не отходил от фишлупы, вглядывался в показания самописца, и мы действительно кое-что придавливали, но это было неглавное. Главное — впереди. И все с нетерпением ждали, когда придем в квадрат, где будет ловиться луфарь, которого я никогда не видел, но который все больше и больше занимал места в моих мыслях.
В то утро был штиль.
Хорошо выспавшийся, я вышел на вахту бодрым и полным сил. Двери и окна рубки были распахнуты настежь. После мокрой приборки Мишеля де Бре в рулевой стояла приятная прохлада. За бортом расстилался зеленый шелк океана, над ним высоко вознесся купол голубого неба с утренним, еще нежарким солнцем. Чистейшей прозрачности, пропитанный йодистым бодрящим настоем воздух давал глазу возможность свободно проникнуть до самого горизонта.
Быстрый бег «Катуни», отсутствие капитана в рубке, ощущение хорошо отдохнувшего организма, чистота и свежесть океанских красок — все это подействовало на меня самым благоприятным образом, и я подумал: «Как прекрасно, черт побери! Какое великолепное утро!»
От избытка чувств я ласково погладил привычно холодный металлический сегмент штурвала, любовным взглядом окинул давно знакомые приборы и механизмы, что так разумно размещены в рубке, и опять подумал: «Как хорошо все же в океане в такое вот чудесное утро!»—и в который раз похвалил себя за то, что пошел в рейс: разве можно, например, увидеть такое утро на земле!
В рубке было тихо.
Штурман Гена ушел прокладывать курс, наказав мне неусыпно следить за горизонтом (после случая с «Esso» он стал особенно бдителен), радист сидел у себя в каморке, за закрытой дверью, я один нес вахту на штурвале. Проверив курс судна и поставив руль на автомат, я прихватил бинокль и вышел на мостик перед рубкой. Прохладный, едва заметный ветерок ласково погладил лицо, и меня охватило чувство полного комфорта души и тела.
От носа траулера с легким шипением отходила мелкая волна, и на светло-зеленом атласе океана появлялась морщина, отбегала от борта, разглаживалась и в каких-то метрах десяти совсем исчезала, и снова отполированно-гладкая и блестящая под солнцем вода простиралась далеко-далеко — насколько хватал глаз.
В бинокль я оглядел горизонт. Чисто. Ни одного судна. Мы одни посреди этой первозданной яркости красок и простора. Постоял, подышал морским воздухом, в котором чувствовалась едва заметная примесь какого-то постороннего запаха, но я не смог понять, чем это пахнет, и умиротворенно и бездумно глядел на бегущую от носа траулера волну, слушал ее ненавязчивое шипение — и был беспричинно счастлив.
Я еще раз оглядел горизонт и вдруг заметил впереди темную полоску, что возникает на воде от набежавшей тучки. Но небо было чистым и сверкало нетронутой голубизной. И все же там, на морской поверхности, что-то темнело, будто между водой и небом мазнули грязной кистью. Сначала подумалось, что, может быть, мы подходим к другой глубине — обычно окраска воды над разными глубинами меняется, — а может, шторм надвигается и вода потемнела? Но нет, океан был на редкость спокойным.
Грязно-черный мазок вносил грубый диссонанс в гармонию красок ясного свежего утра, порождал смутную тревогу, недоброе предчувствие. И я никак не мог понять: что же там такое?
По левому борту неожиданно увидел дельфинов. Они шли контркурсом, то выныривая из воды, грациозно изгибаясь обтекаемыми светло-серыми телами, то вновь исчезали, плавно и мягко, даже без всплеска разрезая гладь океана. Я залюбовался их слаженными до автоматизма движениями, их стремительным изящным полетом.
Не впервые видел я этих красивых и таинственных животных. (И чем больше человек изучает их, тем таинственнее они становятся.) Довольно часто дельфины начинают свои танцы, будто приветствуя людей. Они то высоко взлетают и делают «свечки», то с размаху хлопаются светлым брюхом об воду, поднимая фонтаны брызг, радостно фыркают, свистят и легко, играючи оставляют судно позади, с какой бы скоростью оно ни шло. Матросы толпятся в таких случаях на палубе, восторженно приветствуют их. (Давно уже ученые говорят, что дельфины по разуму уступают только человеку. Уступают ли?)
Но на этот раз дельфины, будто и не заметив наш траулер, в четком строю промчались мимо. У меня создалось впечатление, что они бегут от кого-то или от чего-то. Уж не от той ли черной полосы на горизонте?
Я вернулся в рубку и спросил штурмана, что это там такое, почему черная вода?
Он долго глядел в бинокль и наконец сказал:
— Нефть.
И только тогда я понял, какой запах примешивался к свежему воздуху открытого океана. Пахло нефтью. Не очень СЛЫШНО, но пахло, будто где-то неподалеку была нефтебаза.
— Нефть? — переспросил я, а сам подумал: вот от чего бежали дельфины.
— Да, — кивнул штурман Гена и, снова подняв бинокль, раздумывал вслух: — Какой-то гад продул топливные танки. Или с танкером что случилось. Больно много нефти. Надо у Фомича спросить — не было ли тут кораблекрушения?
Я уже не раз слышал, что во избежание загрязнения окружающей среды продувать топливные танки судов в море категорически запрещено. И все же по ночам, воровски или в пустынных районах океана суда продолжают промывать топливные резервуары. Слышал об этом и от Носача, и от «деда», да и сам не раз видел нефтяные разводы на воде. Но то были радужные разводы — топливо уже успело расплыться по океану, и лишь фиолетово-оранжевые блики говорили о том, что какой-то капитан нарушил международный запрет.
Встречались и широкие полосы черных комков, плывущих по волнам. Мне объяснили, что это тоже нефть, но уже свернувшаяся в рыхлые мазутные сгустки под воздействием волн и нефтеокислительных бактерий в воде.
Океан сумел защитить себя, свернул нефтяную плейку в комочки величиной от зерна до куриного яйца, придет время, и эти мазутные шарики опустятся на дно и поверхность воды станет чистой. Защитная система океана сработала. Пока еще сработала.
Мне не раз приходилось слышать тревожные разговоры моряков, не единожды читал и в прессе, что океан уже с трудом справляется с загрязнением и вот-вот ему станет не под силу эта работа. Все больше и больше нефти выливается в океан: и топливные танки продувают, а флот растет, и происходит утечка нефти из скважин при добыче на шельфах, и аварии танкеров, когда сотни тонн сразу выливаются в океан, а танкеров тоже становится все больше, и сами они все огромнее.
Не раз встречались нефтяные разводы посреди океана, но такое я увидел впервые. С горизонта шел черный зловещий прибой. Он двигался на нас, вернее, мы шли к нему.
Штурман Гена завернул в радиорубку и вышел оттуда с Фомичом. Радист долго рассматривал черную полосу в бинокль.
— Тут неделю назад английский супертанкер столкнулся с греческим контейнеровозом, — удрученно произнес Фомич. — В тумане налетели друг на друга. По Навипу передавали.
— Погибли? — спросил штурман.
— Супер погиб, а грек удрал.
— Надо капитану сказать.
— Надо, — согласился радист.
Капитан, будто услышав их разговор, сам поднялся в рубку. Хмуро окинув нас взглядом невыспавшихся глаз — всю ночь простоял над показаниями самописца, искал косяк, — он подошел к фишлупе и включил ее.
— Арсентий Иванович — пятно!—доложил штурман Гена.
— Какое пятно? Где? — Носач поднял голову от фиш-лупы.
— Прямо по курсу. Нефтяное. —Штурман подал капитану бинокль.
Носач долго не отрывался от бинокля, потом коротко взглянул на радиста, и тот сказал, что здесь неделю назад грек пропорол англичанину борт.
— Почему молчал? — В голосе капитана послышалось раздражение.
Фомич пожал плечами: -- Далеко мы были от этого квадрата.
— «Далеко»! — недовольно повторил Носач и опять поднял бинокль к глазам.
— По Навипу много чего передают, — оправдывался Фомич, — обо всем не расскажешь.
Навип — навигационное предупреждение. Оно передается для советских судов на всех морях и океанах. В нем сообщается, где льды, где туман, где шторм и что где произошло — столкновение судов, пожар или гибель в шторм, где какая опасность для мореплавания, будь то в Тихом океане, в Атлантике или еще где. Все радисты обязаны слушать эти сообщения.
А неделю назад мы действительно были за тысячу миль от этого места, спокойно ловили рыбу.
— Докладывать надо! — В голосе Носача послышался звон металла. — Знал, что на юг бежим.
— Не придал значения, Арсентий Иванович. Думал, когда это еще будет!
Капитан хмуро смотрел на черную полосу, что надвигалась на нас как грозовая туча, все беспощаднее расползаясь по горизонту.
От этой чужеродной полосы становилось не по себе, в сердце закрадывалась тревога, и было ощущение как перед солнечным затмением, когда напряженно-ожидающе замирает вся природа.
Океан затих, будто вслушиваясь, как расползается по нему страшное пятно. В воздухе уже крепко пахло нефтью, и этот запах, в общем-то привычный на берегу, здесь, среди океана, в свежее летнее утро был недобрым, тревожным предупреждением о надвигающейся непоправимой беде.
— Может, изменим курс? — подал голос штурман Гена.
Капитан даже не удостоил его взглядом. Сжав губы, он смотрел на нефтяное пятно.
— Скажи, чтоб не готовили трал к отдаче.
Штурман Гена кинулся к спикеру, и над палубой раздался его усиленный микрофоном приказ:
— Отставить трал! Отдачи не будет!
Матросы-добытчики на корме удивленно уставились на нашу «голубятню».
— Проскочим, — с ноткой вины произнес Фомич.
Хотя в чем его вина? Все равно бы мы шли этим курсом, даже если б он и сообщил капитану неделю назад о столкновении супертанкера и контейнеровоза.
Капитан передвинул рукоять управления машиной на «Самый полный вперед». Больше нам ничего не оставалось делать — нефтяное поле уже заходило во фланги. И кто знает, на сколько миль эта нефть по бокам! Побежишь в обход — пол-океана обогнешь.
На воде уже появились первые разводы: фиолетовые, оранжевые, синие — всех цветов радуги. Черного цвета еще не было, он маячил впереди. Вместе с веселыми разводами появилось множество серебристых пятен. Сначала я принял их за солнечную зыбь на поверхности океана, потом разглядел — рыба. Дохлая рыба!
Ее было так много, что она широким, длинным белым прибоем резко выделялась перед черным полем, не имеющим уже границ. Куда ни кинь глаз — простирался траурный полог, страшный не только своею чернотою, но и мертвым зловещим покоем. Будто кто-то всесильный и беспощадный медленно и неотвратимо затягивал губительным саваном океан, чтобы задушить его в смраде и грязи.
Резко пахло нефтью.
Мы уже шли по толстому слою еще не рассосавшейся и не разбитой волнами нефти и молча смотрели на это жуткое поле. Тяжелое, темно-коричневое, маслянисто-густое, оно придавило океан — не колыхнет, не всплеснет нигде. Солнечные блики то сверкали на неподвижной поверхности, как на металле, то пропадали, и тогда чернота становилась еще глубже, еще чернее, еще зловещее. Казалось, «Катунь» с трудом пробивает себе путь, и мы идем не «самым полным», а еле-еле тащимся, будто бы затягивает нас в мертвую трясину и нам уже не выбраться на чистую воду.
А над нами сияло безмятежное солнце, и родниковая синева неба напоминала, что есть чистота, есть жизнь. Внизу же была густая нефть, как олицетворение смерти. Посмотришь вверх — жизнь, вниз — смерть. И это противоестественное сочетание голубого — живого и черного — мертвого было как в кошмарном сне. Будто бред какой-то душит тебя и вот-вот ты проснешься и удивленно покачаешь головой: надо же такому присниться! Но — увы! —это была явь!
И вдруг мы увидели, как посреди мертвого поля бьется большая птица. Я давно уже приметил какое-то движение, будто небольшой фонтанчик бил снизу, из-под грязи. Когда «Катунь» подошла ближе, разглядел — альбатрос. Уже не белый, как всегда, а грязно-серый, перемазанный нефтью, он изнемогал в борьбе с вязким засасывающим омутом, хлопал огрузшими мокрыми крыльями и не мог поднять свое отяжелевшее тело.
Видимо, он соблазнился всплывшей дохлой рыбой, присел, чтобы схватить добычу, и нефть склеила ему перья, затянула в свою губительную трясину.
Увидев нас, альбатрос рванулся из последних сил и на какой-то миг приподнялся и, поверив в свободу, издал радостный клич, но за ним потянулись вязкие нефтяные нити и удержали в плену.
«Ну! Ну, давай! — мысленно помогал я ему. — Еще один рывок! Ну, еще!» Казалось, еще мгновение, еще одно последнее усилие — и птица вырвется на свободу.
На помощь к нему бросился с неба другой альбатрос, что все время кружил над ним, хватал клювом за спину, стараясь приподнять, высвободить попавшего в беду сородича.
Отчаянно хлопая склеенными нефтью крыльями, альбатрос тяжело, из последних сил, пробежал по густой мазутной пленке и снова упал в черную зловонную трясину.
И обреченно закричал.
У нас на глазах погибал гордый властелин океанского неба, вечный спутник моряков в дальних плаваниях.
Я обвел глазами всех, кто был в рубке. Капитан, каменно сжав челюсти, хмуро смотрел на погибающую птицу. Штурман Гена побледнел. На глазах Фомича копилась влага.
— Может, выудим? — подал голос штурман Гена. Капитан не сразу ответил.
— Все равно погибнет.
Альбатроса уже было не спасти — губительная нефть разъедала его тело. Даже если бы мы и вытащили его на палубу (а это легко сделать), все равно бы он не выжил.
Но альбатрос продолжал битву за свободу, воля к жизни не покинула его. Нет, он не сложил покорно крылья, отдаваясь судьбе, он бился, бился обреченно, как гладиатор, и, может быть, уже и понимал свою обреченность, но не желал сдаваться и сражался до последнего.
Над ним кружил его верный товарищ, пытаясь помочь ему, издавал призывно-тоскливый клич, звал в небо.
Может быть, это была супружеская пара? Может, она или он хотел вызволить ее или его?
Предсмертный крик погибающего альбатроса и тоскливо-беспомощный призыв летающей над ним птицы резали слух, и тревога до боли сжимала сердце.
Мы прошли мимо альбатроса — его качнуло на нашей пологой волне. Со смертной тоской крикнул он нам вслед. Ни у кого не хватило духу оглянуться на обреченную птицу. Все хмуро глядели вперед, ожидая, когда же кончится это проклятое поле.
Над «Катунью» с отчаянным криком пролетел альбатрос, тот, другой, что кружил над погибающим. Увидев, что мы уходим, он кинулся за нами и несколько раз облетел траулер, молил о помощи, звал за собой. Поняв, что мы не поможем, снова полетел к месту, где погибал другой. Мне почему-то подумалось, что это — она. И она просила помощи для своего супруга.
Я оглянулся и с трудом различил место, где в последних усилиях бился альбатрос. Будто небольшой родничок толкался, вскипал в грязи, но силы его иссякли, и родник затих. Над ним продолжал кружить другой альбатрос, то опускаясь, то взмывая вверх, кружил и кричал, кричал, кричал...
Долго потом этот крик преследовал меня, гремел внутри, неожиданно врываясь в тишину рубки среди ночи ли, среди дня...
Альбатрос остался далеко позади, когда мы увидели какие-то комки грязи, впаянные в матовую поверхность нефти, и не сразу поняли, что это погибшие птицы. Чайки ли это были, или еще какой породы птицы — уже не разобрать. Множество птичьих трупов было разбросано по зловещей гиблой пустыне. «Катунь» шла как по полю битвы после побоища.
По бортам в густой вязкой жидкости продолжала тянуться дохлая рыба, уже не серебристо сверкающая, <но безобразно грязная, потерявшая свой природный цвет.
Можно подсчитать, сколько миллионов тонн нефти выливается в океан, какую площадь она загрязняет, но как подсчитать, сколько гибнет рыбы, икры, мальков, всего живого в воде!
Глядя на альбатроса, на дохлую рыбу, на погибших в нефти птиц, нетрудно представить себе судьбу других живых существ, по неосторожности или по глупости попавших в липкие объятия нефтяного поля. Вообразим на миг, что мы сами попали в губительный смог, что мы вдыхаем смертельные испарения, яд проникает через поры кожи в организм, отравляет кровь, выедает глаза, жжет, душит, вызывает мучительную смерть. Птицы и рыбы, попавшие в нефть, испытывают те же муки, и спасения им нет.
Но это только то, что мы видим, что лежит на поверхности океана и нашего понимания катастрофы. Но мы не видим главного, не знаем, что происходит незримо для человеческого глаза, не догадываемся о последствиях нефтяной чумы. Во всяком случае, мало кто задумывается об этом.
Не задумывался и я, когда смотрел на огромное нефтяное поле, которое полным ходом пересекала «Катунь». Позднее, на берегу, я прочитаю научные труды, просмотрю колонки цифр, диаграммы и таблицы и, осознав, ужаснусь тому, чем грозит такой нефтяной разлив.
«Данные Национального комитета США по изучению океана и атмосферы свидетельствуют о том, что больше половины планктона загрязнено нефтью. Это не может не сказаться на биологических ресурсах океана» (Степанов В. «Природа Мирового океана». Просвещение, 1982).
«...В результате нефтяного загрязнения изменяются в море пищевые связи, нарушаются пути миграции, угнетается: морская растительность, гибнет планктон» («Морской горный промысел». Наука, 1981).
А планктоном, как известно, питается рыба, мелкой рыбой питается более крупная и так далее. Рыбой питается и человек. Такова пищевая цепь. И уничтожение одного из ее звеньев может привести к исчезновению последующих. Многие морские организмы, начиная с водорослей и кончая рыбами, погибают даже при незначительном загрязнении — от 5 до 50 частей нефти на миллион частей воды!
При опытах в лабораториях ученые доказали: достаточно нескольких минут пребывания планктонных организмов в воде с примесью нефти, как они теряют способность к размножению и гибнут даже при немедленном перемещении их в чистую воду. Гибнет и икра. Но если даже она каким-то чудом и не погибнет в нефтяной воде, рее равно возникают аномалии развития организма. На опытах доказано, что у некоторых эмбрионов трески не была развита голова, хотя туловище было нормальным. В других случаях развитие происходило вроде бы нормально, но выклюнувшиеся из икры личинки трески имели искривленное тело. У некоторых тело было так деформировано, что напоминало штопор, они были неестественно слабыми и не могли нормально плавать. И все они (все!) погибли вскоре после появления на свет. Значит, если нефть, попавшая в воду, даже и не уничтожит икру сразу (а это — просто чудо!), то все равно из нее выведутся уроды, которые не смогут жить. Во всяком случае, известно, что одна треть молодых морских организмов при нефтяном загрязнении гибнет.
Химик доктор Блюмер, рассказывает Джон Куллини в книге «Леса моря», проследил распространение нефти по морскому дну на пространстве более двадцати квадратных километров после утечки у побережья штата Массачусетс, которая характеризовалась в промышленных сообщениях как «небольшая». (Подумаешь, двадцать квадратных километров испоганили! Не весь же океан!) Ученый установил, что ядовитая волна, продвигаясь над грунтом, не оставила после себя почти ничего живого; гибель червей, моллюсков, донных креветок, актиний и других организмов, не умеющих быстро уходить от опасности, достигла огромных размеров.
А ведь каждое живое существо, каким бы бесполезным оно ни казалось на первый взгляд, каждый организм природа создала не от нечего делать. Все находится в своих экологических нишах, все взаимосвязано наипрочнейшими невидимыми и не всегда доступными пониманию нитями.
Есть еще одно последствие загрязнения.
Человек, увидев нефть на воде, не всегда догадывается, что она несет смерть не только обитателям океана, но — через пищу — и ему самому.
«...Морские организмы — фильтраторы, такие, как уст-рицы, гребешки и некоторые виды рыб, — быстро накапливают в себе токсические продукты распада нефти, образуя самый вероятный путь для прямого воздействия разлитой в море нефти на здоровье человека.
...Экологические данные показывают, что длительное воздействие небольших количеств этих веществ вызывает рак» (Куллини Дж. «Леса моря». Гидрометеоиздат, 1981).
Да, мало кто (кроме специалистов) знает об этом, хотя касается это всех до единого.
И еще: «...Нефтяная пленка затрудняет газообмен между водой и атмосферой, а в Мировом океане производится более половины всего земного кислорода» («Проблемы Мирового океана». Знание, 1981).
Но это все вычитаю я потом, на берегу.
А пока что я стою на палубе «Катуни», и мне трудно дышать. Сплошное нефтяное поле — куда ни направь бинокль— окружило нас. Резкий запах заполонил все вокруг. Кажется, что нефть сожрала весь кислород.
Штурман Гена не выдержал:
— Хоть противогаз надевай. Задохнуться можно.
Прошла неделя, как нефть вылилась из супертанкера, но она все еще толстым слоем покрывает воду. Нефть по воде движется со скоростью около четырех процентов скорости ветра. А ветра тут вообще нет, полный штиль.
— Был бы шторм, глядишь, побыстрее ее рассосало, разбило бы волнами, — размышляет штурман Гена.
— Поджечь бы, — говорит Фомич, — а то расползется по всему океану. Сколько рыбы погубит!
Слова Фомича напомнили о пожаре. Ведь достаточно случайной искры, чтобы вспыхнул чудовищный пожар в океане.
Только теперь я осознал всю опасность и уже со страхом смотрел на окружающую нас нефть, выискивая глазами полыньи чистой воды и думая о том, когда же мы наконец выберемся из этого проклятого места.
Сюда могли прийти нефтесборщики или можно было бы поджечь эту нефть, сбросив зажигательные бомбы с самолета, — так борются с ней в портах, в гаванях,и у берегов. Но здесь далекий глухой уголок океана, и никому нет дела до этой нефти.
Произошла авария, несчастный случай, и никто, конечно, не хотел этого. Но все-таки как много бывает таких аварий!
«...По данным Консультативного центра по танкерам в 1974 году зарегистрировано 1168 аварий» (Степанов В. «Природа Мирового океана»).
И это только в одном году! Разделите 1168 аварий на 365 дней. И так каждый год, каждый день. Конечно, иногда меньше, иногда больше.
Но это незапланированные аварии, просто несчастные случаи. А оказывается, есть и запланированное загрязнение океана!
«...Подсчитано, что при очистке танкеров теряется около одного процента нефти от общего тоннажа перевоза. Так, если общий ежегодный объем перевозок морским транспортом составит миллиард тонн, то при очистке танкеров будет потеряно десять миллионов тонн нефти и нефтепродуктов. Вместе с тем двенадцати миллионов тонн слитой в море нефти достаточно, чтобы покрыть пленкой площадь, равную Атлантическому и Северному Ледовитому океанам, вместе взятым» («Морской горный промысел»).
И обещают это ученые к концу двадцатого века. Можно быть уверенным, что так оно и будет. Тут уж человек не отступится. Он выкачает нефть из недр земли, а потом выльет в океан. Не специально, конечно, просто потеряет один процент при перевозке морем. И это только при перевозке! А есть еще и речной сток, есть морские скважины, и у каждой утечка нефти, и немалая.
Степень растянутого на годы риска увеличивается с каждым днем. Загрязнение океана может вызвать необратимый процесс и привести к гибели морской флоры и фауны. Нефть уничтожит все — от кита до инфузории, от макробольшого до микромалого. Вместо океана образуется зловонная мертвая лужа, занимающая две трети поверхности планеты. И все! Жизнь на планете прекратится! Потому как без жизни в океане жизнь на суше невозможна.
Но, может, человек опомнится! Не допустит этого! Или положится на авось? Хотя и русское слово «авось», но похоже, что им пользуется все человечество.
«...Голос разума тверд, но среди криков, отстаивающих сиюминутные экономические выгоды, он звучит тихо, и его трудно услышать...» (Куллини Дж. «Леса моря»).
Много эпидемий чумы было на земле, великие жертвы понес человек, но все же справился, уничтожил смертельную болезнь.
Теперь, в двадцатом веке, появилась новая чума— нефтяная. Справится ли человек с ней? Сил-то у него хватит, а вот — разума?
...Мы все еще идем проклятым местом. Уже кончилась моя вахта. Сменивший меня на руле Андрей Ивонтьеи ошарашенно присвистнул:
— А я думаю, что так мазутом пахнет! Сплю и вижу: на своем «Запорожце» еду, и протекает у меня мотор. Вонища бензином! Проснулся — мазутом пахнет. Думаю, ну эти мотористы совсем обнаглели, всю посудину провоняли. А в иллюминатор глянуть — невдомек.
Он опять окинул глазом нефтяное поле, покачал головой :
— Вот это пейзажик! Сюрреализм! Ночью приснится — заикой станешь.
А я подумал, что до таких ужасов даже Босх не додумался. Впрочем, в его время о нефти и не догадывались. Никто тогда, в век парусов и лошадей, не мог и предположить, что настанет время, когда вонючая густая жидкость будет продаваться на золото и из-за нее будут войны.
Я не ухожу из рубки, хочу дождаться, когда все же кончится этот апокалипсический пейзаж.
— А что это вон там? — тихо спрашивает меня Андрей Ивонтьев.
— Где? — не понял я, вглядываясь в траурный покров океана.
— Да нет, не там. Вон, на лючине трюма. Птицы какие-то.
Там, куда он показал рукой, смирненько сидела парочка маленьких черных пичужек.
— Скворцы, что ли? — вслух размышляет Андрей. — Или дрозды? Черные.
— В нефти перемазались, — подал голос штурман Гена. Он тоже в рубке, хотя наша с ним вахта кончилась.
— Арсентий Иванович, разрешите, я сбегаю посмотрю? — обратился Андрей к капитану.
Носач, все время не отрывающий глаз от бинокля, кивнул.
— Постойте за меня, — шепнул мне Андрей и уступил место у штурвала.
Из рубки хорошо было видно, как он осторожно подходил к лючине, на которой рядком сидели пичужки. Андрей постоял над ними и спокойно взял их в руки.
— Нет, они чистые, — обрадованно сообщил он, когда поднялся в рубку. — Только какие-то обалделые.
Он раскрыл ладони и показал нам птичек. Они были не больше скворца, совершенно черные, но действительно на них не было ни пятнышка нефти. Уцепившись коготками в ладони Андрея, они вроде бы дремали, безучастные ко всему, затянув глаза серой пленкой.
— Больные или устали до смерти, — предположил штурман Гена.
— Нефтяных паров надышались, — ответил Фомич. Он тоже не ушел вниз.
Фомич, пожалуй, был прав.
Пичужек пошатывало на раскрытых ладонях Андрея, они открывали на миг черные дробинки глаз, покорно-тоскливо, с бесконечной усталостью взглядывали на нас, и снова серая пленка медленно затягивала зрачок.
— Что это за птица? — Андрей обвел всех глазами. — Я первый раз вижу.
Никто не знал.
— Откуда они тут, посреди океана? — допытывался Андрей.
— С Африки, наверное, — опять предположил штурман Гена.
— Ничего себе! — недоверчиво воскликнул Андрей. — Тут до берега тыща миль!
— Ветром занесло, — стоял на своем штурман.
— Шторма не было, — покачал головой Фомич. — Не передавали.
— Неужто сами долетели? — удивлялся Андрей. — Такие маленькие! Куда они собрались? В Америку?
— В Америку не в Америку, а на Канары точно. Туристический сезон в самом разгаре, — сказал Гена.
— Ну влипли туристы в историю! — покачал головой Андрей. —Если бы не «Катунь», куда бы они сели? В нефть.
— Вон их сколько сидит! — ткнул в окно пальцем Мишель де Бре, показывая на птичьи тушки, что медленно проплывали мимо нас, вперемежку с погибшей рыбой.
— Сдохнут, нет? — спросил Мишель де Бре и погладил птичек на ладони у Андрея.
Ивонтьев пожал плечами.
— Пока живы.
— Дай-ка я их боцману отнесу, — предложил Мишель де Бре. —Он орнитолог. У него там говорящий попугай есть. Компанию ему составят. Поговорят.
— Неси, — согласился Андрей. — Он их покормит, он знает как. Помереть не даст.
Я удивился, впервые услышав, что у боцмана в каюте живет попугай. У нашего хозяина палубы, оказывается, ость говорящий друг. И, видимо, все знали об этом, только я — нет.
Мне не раз приходилось по ночам будить боцмана на вахту. На промысле, когда пошла большая рыба, Носач снял всех матросов со штурвала, поставив вместо них нас троих: боцмана, начпрода и меня. Но я никогда не видел и не слышал попугая в каюте боцмана. Что боцман — парень начитанный и знает языки, это я знал, своими глазами видел у него на столе Фолкнера на английском языке. А вот что он орнитолог, не догадывался.
Мишель де Бре понес летучих странников боцману.
За все это время капитан не сказал ни слова, хотя обычно посторонние разговоры на руле пресекал.
...Через два часа мы вышли на чистую воду, и она показалась нам чудом из чудес. Простая чистая вода, на которую мы никогда не обращаем внимания, как прекрасна, оказывается, она!
Уже полмесяца в пролове.
Ни одного хвоста в трале. Настроение у всех паршивое. Матросы ропщут, валят всю вину на капитана. Когда есть рыба — хвалят, превозносят его, когда нет — хают.
— У нас сейчас одно спасение — луфарь, — говорит штурман Гена. — На луфаре мы выполним план.
«Луфарь, луфарь»!.. Уж сколько раз я слышал об этом нашем спасителе. Где ты, луфарь?
Все ждут приказа капитана менять курс и бежать в тропические воды, где луфарь должен собраться на нерест. Но капитан молчит, и мы прежними галсами бороздим этот район промысла, процеживаем своей огромной «авоськой» океан и дергаем «пустышку». И на судне все время, как заклинание, как избавление от тяжелой болезни: «Луфарь, луфарь!..»
Ночами капитан приходит в рубку, хмурый, помятый коротким нездоровым сном. В тапочках на босу ногу, в распахнутой на груди рубашке навыпуск, с неизменной сигаретой в уголке упрямо сжатого рта, он шаркающей походкой пересекает затемненную рубку. Пепельные волосы спутаны, сильно побит сединой за последнее время его русый чуб, глубокие морщины прорубились еще глубже, лицо обрезалось, глаза провалились в черные глазницы, взгляд стал жестким, холодным.
— Ну? — хрипло спрашивает он.
— Нет ничего, — с виноватой поспешностью отвечает штурман Гена, поднимая голову от светящегося экрана фишлупы, где самописец чертит две жирные черные линии—"поверхность океана и его дно. Одна — верхняя — ровная, другая — нижняя — волнистая, с резкими скачками то вверх, то вниз, а между этими линиями, где должна гулять рыба и фиксироваться «бляшками» на фишлупе, — пусто. Давно уже пусто.
— Плохо рыбачишь, — с усталым безразличием делает замечание Носач и, отодвинув, как предмет, штурмана в сторону, нависает над фишлупой.
Штурман молчит, только красивое лицо его принимает обиженное выражение да легкая ухмылка касается губ: де, мол, сам-то как рыбачишь, молчал бы уж! Но ухмылка эта мгновенно улетучивается, если Носач поднимает глаза, и вся фигура Гены изъявляет готовность незамедлительно выполнить любое приказание капитана.
Все затихают, когда в рубке появляется хозяин. Фомич, случайно выглянувший из своей каморки, поспешно скрывается. Володя Днепровский почти на цыпочках уходит от штурвала, где он развлекал меня байками, к пульту управления лебедками и оттуда осторожно наблюдает за капитаном. Бесшумно скользит по рубке штурман Гена, показывая начальству, что он занят делом, а не просто торчит здесь, и то заглядывает зачем-то в локатор, то исчезнет в штурманской, то на всякий случай проверяет курс по компасу и строго округляет глаза на меня, если я отклонился на полградуса. Я же замираю у штурвала, стараясь как можно точнее держать курс, — в моей памяти хорошо сохранилось, как в начале рейса капитан попер меня от руля.
Носач смолит сигарету за сигаретой, прикуривая одну от другой, роняет пепел. Под ним всегда серый натоптанный круг, этот пепел наутро будет убирать Мишель де Бре, каждый раз повторяя знакомую фразу: «Корабли революции должны быть чистыми», но откуда она—я никак не могу вспомнить.
Хмурым взглядом Носач неотрывно смотрит в фишлупу, следит за росчерками самописца и курит, курит...
На судне по-ночному тихо, сонно, только под ногами бессменно работают двигатели, отчего палуба постоянно мелко вздрагивает. На ярко освещенной прожекторами корме, недавно еще безлюдной, работают добытчики. Они уже прознали, что капитан в рубке. Как это им стало известно, не знаю, но уже старательно чинят запасной трал. Деловито суетится Зайкин, негромко подгоняя матросов и частенько бросая взгляды на широкое заднее окно рубки, где маячит Володя Днепровский. Он-то, видимо, и подал знак добытчикам.
За кормой у нас, где-то в глубине океана, болтается пустой трал. Несколько часов тащим его, вахта за вахтой, не поднимая на борт, — показаний на фишлупе нет.
Мы в пролове, как в затяжной болезни.
Медленно тянутся ночные часы, и гнетущее ожидание придавило судно. Все ждут, что предпримет капитан.
— Вытаскиваем! — хрипло роняет Носач.
Штурман Гена кидается к заднему окну рубки, хватает «спикер» и вздрагивающим от возбуждения голосом объявляет:
— Поднять трал!
На корме забегали добытчики.
И пока тянется время до выхода трала из воды, все, кто на вахте, напряженно ждут. А вдруг! Мало ли что фишлупа не показывает! Этой технике не очень-то доверяй! Раньше вообще без нее рыбачили. Авось и заловим!
Но трал пуст.
Только в кутке на самом донышке что-то шевелится. Полтонны, от силы — тонна. Сор какой-то попал — каждой рыбешки по штуке.
Носач брезгливо наблюдает, как этот жалкий улов выливают в чан.
Добытчики быстренько справились со своим делом и ожидающе уставились на «голубятню», ждут команды. Штурман Гена спрашивающе глядит на капитана, но тот тяжело поднимается с откидного стульчика возле пульта управления лебедками и шаркающей походкой идет к трапу.
Подкосил его этот пролов, эти бессонные ночи. Как-то сразу постарел он, и усталость, накопленная годами в море, придавила плечи, ссутулила. Я вдруг вспоминаю, каким орлом впервые увидел его. Пожалуй, при первом знакомстве больше всего привлекают его глаза. Серо-голубые, испытующе-внимательные и доверчивые одновременно. Лицо обветренное, как и положено морскому волку, за двадцать с лишним лет избороздившему вдоль и поперек Балтику, а потом и Атлантический океан от Гренландии до Кейптауна с севера на юг и от Африки до Америки с востока на запад, не раз побывавшему и в Тихом океане. На высоком лбу прорублены глубокие, как шрамы, морщины. В первый день, когда я пришел к нему домой, на спинку стула была накинута черная капитанская тужурка с золотыми нашивками на рукавах, с красивым знаком капитана дальнего плавания и с медалью Героя Социалистического Труда на груди. Если бы не эти атрибуты, я ни за что бы не сказал, что передо мной прославленный капитан, ас-промысловик, покоритель многих рыбных районов Атлантики. Он сидел на диване в расстегнутой рубашке, в шлепанцах, поджав одну ногу под себя, курил, прямо и внимательно глядел на меня. И не было в его лице ничего сурового. А когда я шел к нему, то ожидал встретить этакого морского бродягу, чуть ли не с черной повязкой на глазу и с короткой трубкой в железно стиснутых зубах. Тут уж действовала экзотика, тот стереотип, что вбил я себе с детства. И улыбка у него обаятельная, иначе не скажешь. Когда Носач не занят капитанскими обязанностями или когда на берегу — он совсем другой человек. Сейчас же, за эти полмесяца безуспешного поиска рыбы, улыбка совсем исчезла.
Штурман Гена с молчаливым вопросом глядит в сутулую спину капитана, но узнать, что делать дальше, не решается. Уже отчаяние появляется в его глазах, когда Носач, не оборачиваясь и почти спустившись по трапу из рубки, хрипло кидает:
— Отдать трал.
— Отдать трал! — облегченно и уже бодро приказывает Гена.
На палубе все приходит в движение.
Капитан удаляется в каюту, может, подремать, может, через минуту вернется назад, никто не знает, но в рубке наступает облегчение. Расслабляюсь и я. Странно, но на руле я побаиваюсь Носача. Когда не на вахте, то могу сказать ему что хочу, могу и поругаться с ним, а вот на руле... Странно.
Штурман Гена отдает мне приказ лечь на обратный курс. Чего уж тут — меняй не меняй, рыбы все равно не будет. Мы в пролове. В этом районе весь флот в пролове. Надо уходить на другое место, но никаких указаний не поступает.
Курс изменен, трал отдан.
И опять все по-ночному тихо. «Катунь» идет в океанском мраке, нет, не в мраке, а в серебристо-зыбком размытом тумане, хотя это и не туман, потому что видно хорошо и довольно далеко. Эта зыбкость, эта серебристость воздуха делает ночь прекрасной. Ставлю руль на автомат и выхожу из рубки на мостик. Охватывает еле слышным ветерком. Вода фосфоресцирует. От носа траулера бегут серебристо-голубые ленты, ярко выделяясь на черной воде. Сначала они брызжут искрами, потом размываются, расползаются в туманные пятна и медленно исчезают. Черная вода все время вспыхивает искрами, светится, колеблется, все время в движении. Красочный мир живет вокруг судна: и там, внизу, в глубине, и там, вверху, над головой, где все усыпано звездами, крупными, близкими, серебристо-голубыми. И мы плывем в этом сказочном мире, плывем по кромке водного и воздушного пространства, и кажется, что мы невесомы, такое подмывающе радостное чувство рождает в груди эта прекрасная и будто бы нереальная картина.
Иду обратно, в темноту рубки, где приглушенно светят лампочки приборов и негромко пощелкивает спикер. Становлюсь за штурвал.
— Потому и работает без сна, что никого не научил рыбачить, — вдруг произносит штурман Гена и разрушает сказочное очарование ночи.
Я уже не впервой слышу такое о Носаче. На днях на палубе боцман сказал: «Надо организовывать работу на судне, а не самому во все соваться». Капитан разнес его за что-то. «Капитан не должен сам шкерить, сам разгружать, — говорили матросы во время шкерки. — А то второй циркульной пилы нету, а он сам на шкерке вкалывает. Лучше бы пилу организовал». Капитан — мозговой центр на судне. Нелепо, например, представить, что командир дивизии ходит в атаки, вместо того чтобы расставлять войска, командовать. Но в то же время комдив должен уметь стрелять. А капитан должен уметь починить трал и шкерить рыбу. «А Чапаев!» — вспоминаю я. Но то — Чапаев, то — тогда, а то — теперь. «Другие капитаны в белых рубашках ходят, рук не пачкают, зато у них на судне все как часы работает. Налаженный механизм; а этот....» — ворчат матросы.
Не знаю, может быть, и есть такие капитаны, и наверняка есть, и, видимо, они и должны быть такими, но мне нравится Носач. «Уходящий тип капитана», — обмолвился как-то в минуту откровения Шевчук. Пусть — уходящий, но мне нравится. Почему это все должны ходить в белых перчатках и с биноклем на груди, как рассказывал про одного капитана Володя Днепровский? Конечно, такой капитан более эффектен, больше, видимо, привлекает своей парадностью, своей недоступностью. То, что недосягаемо, всегда вызывает у человека почтительное восхищение. А этот — вон какой расхристанный! В тапочках бегает на корму, когда достают трал. Возвращается оттуда, идет к фишлупе, оставляя мокрые следы на палубе рубки. Тапочки стоптаны, мокры, штаны в рыбьей чешуе и тоже мокры. На одежду и внешний вид он не обращает никакого внимания. После бани, когда окажется в чистом, не бережется, лезет во все места и к концу вахты уже замызган, заляпан, замазан. И под ногтями грязь. Но когда ловилась рыба, никто на это не обращал внимания, а теперь вдруг увидели и осудили. Все на нем. Он отвечает даже за то, что в океане нет рыбы. И матросы клянут его за это, утверждая, что он не умеет ловить, а до этого — когда тралы были полны — с восторгом говорили, что он знает океан, как свой огород. «На берегу с него за все спросят», — сказал Шевчук. Он отлично понимает капитана и прощает ему и грубость, и затрапезный вид. «Срыв, — говорит он, если капитан накричит на кого. — Да и как на него не кричать, если делает не то, что нужно».
Я вспоминаю наш разговор, возникший из-за отсутствия рыбы в океане. «В Америке вон даже креветок выращивают, омаров. Не надо и в море ходить. Подходи к резервуару — и черпай сколько хочешь, — сказал я, проявляя свою осведомленность. — А мы по океану бегаем с «авоськой» — хоть какую бы поймать». — «Гляди какой нашелся, — усмехнулся Носач. — Тебе бы министром рыбного хозяйства быть. Критиковать — это мы тоже умеем. Ты бы вот сам взялся за эту проблему, а то ходишь тут — руки в брюки, свисток в карман». — «Я же не рыбак, не капитан. Это не моя профессия. А что хорошие породы рыб исчезли, ты и сам знаешь, выгребли подчистую: и сельдь, и омаров, и камбалу, и анчоус».-— «Ах какой защитник природы! Посмотри на него! -- обернулся Носач к Шевчуку. — Он — защитник, а мы, конечно, варвары». — «Но факт остается фактом — природу губим», —стоял я на своем. «Ты вот сходишь на один рейс, прокатишься по океану, на закаты полюбуешься, ночью на вахте помечтаешь — и помашешь нам ручкой. Сядешь в теплом кабинете и начнешь критику наводить. А мы опять вот сюда придем, — он кивнул в окно на зеленые пологие волны океана. — Нам опять план выполнять. Ты подумал о том, что я выполняю государственный план, а не в игрушки играю. Народу рыба нужна на стол, а не рассуждения о защите природы. Ты рыбу любишь?» — «Люблю», — сознался я. «Во-от, дорогой! Любишь. А мы ее ловим для тебя». — «По-разумному надо ловить». — «Мы, конечно, дураки, мы этого не понимаем, а вы, писатели, умные, вы все понимаете, за все болеете. У меня вон их сколько на судне — семьдесят пять гавриков без тебя и без меня. И все хотят заработать. Сам видишь, какая наша работа — не даром хлеб едим. И у всех семьи, каждый — кормилец. А ты тут с высокими материями, с философией». —«Какая философия! — возмутился я. — При чем тут философия! Океан гибнет — вот и вся философия! И много ума не надо, чтобы понять это. Сам знаешь — вычерпали». — «А ты что мне предлагаешь? Бросить рыбалку! Взять курс домой? Кто мне это разрешит! Я сюда пришел рыбу ловить. У меня нет другой специальности. Я моряк, рыбак. Моя работа — рыбу ловить. — И вдруг сделал неожиданный поворот в разговоре. — Пойдешь в рыбцех! Надоел ты мне в рубке с твоими разговорами. Да и матросы недовольны, что ты тут пригрелся в теплом месте, а на пай одинаково получишь со всеми, кто вкалывает».
Не сразу я понял, что капитан, посылая меня на работу в рыбцех, хочет заткнуть рот говорунам. А такие есть, и в первую очередь Дворцов, и его чернявый дружок Голявкин, и, к моей обиде, штурман Гена. Ну этому-то что надо? «Выдержишь?» — спросил Шевчук. Я пожал плечами: «А что делать!» — «Ничего страшного, — буркнул Носач. — На упаковке постоишь». Я кивнул. На упаковке так на упаковке. Действительно, ничего страшного. Наловчиться только надо, и все. Но, к моему удивлению, капитан отменил свое решение. Позднее я узнал, что он вызывал говорунов к себе в каюту. Что уж он там им сказал, не знаю, но языки они прикусили. «Останешься на руле», — бросил он мне за обедом в кают-компании, и все переглянулись. «Доктор сказала ему, что тебе будет тяжело в рыбцехе, — пояснил мне позднее Шевчук. — Нам ведь надо тебя на берег живым доставить. За это он тоже в ответе. А ты на него...» — «Ну что я на него? Что? Я — про океан, а не на него. Океан гибнет — это же ясно, а мы глазки невинно закрываем. Как будто это нас не касается. Погляди, что делают: нефть выпускают на воду, отбросы сбрасывают, радиоактивными отходами заражают, рыбу, давленную в трале, целыми реками обратно в океан выпускают!..»
Я вспоминаю это сейчас, когда капитан ушел из рубки, когда опять здесь стало тихо и по-домашнему уютно. Лебедчик Володя снова возле меня, а на палубе опять пусто.
Штурман Гена ворчит:
— Ну что мы тут толкемся, «пустышки» дергаем! Надо на юг бежать, луфаря искать, деньги делать. Луфаря полмесяца почерпаем — и план в кармане. А мы тут сор таскаем...
— Как знать, — раздумчиво говорит Днепровский. — Жизнь такая, что никогда не знаешь, что будет через минуту. Вот один матрос на берегу недавно женился. Приходит домой, смотрит, жена пол моет. Он похлопал ее по заду, похвалил: «Молодец!» Она распрямилась, и оказалось— это теща. Дело чуть до развода не дошло. Теща вопила, что он — бабник.
— Весело тебе, — хмурится штурман Гена.
— Это что! — отзывается Володя. — Вот у одного нашего матроса веселье было! Вышли мы в море и сломались. Вернулись в порт, уже ночью пошли по домам. Он приходит к себе, заглянул в раскрытое окно, глядит — на столе бутылка, а в постели жена с любовником лежит. Он в окно заскочил и давай метелить их. Ну, шум, гам, крик поднялся. На крик из другой комнаты жена прибежала, включила свет. Он смотрит — а это его родной брат со своей женой приехал и спят на хозяйской кровати. Вот где веселье-то было! Он потом нам рассказывал, так аж плакал. От счастья, что ошибка вышла.
— Тебе бы только зубы скалить, — недовольно бурчит штурман Гена. — Ты за лебедкой своей гляди.
— Лебедка у меня в порядке. Как часики работает.
...Вчера вдруг раздался у нас в рубке голос «Южной звезды», она попросила топлива и продуктов. Носач дал «добро» на подход к борту. Было это уже после моей вахты, когда заступила вахта старпома, но я еще не успел уйти из рубки. И вот вдруг из небольшого туманчика внезапно вынырнула «Южная звезда» и, перепугавшись, отчаянно загудела. «Стоп машина! Право руль!» — крикнул Носач, а сам бросился к пульту управления лебедками. Одним махом преодолел он пространство рубки и врубил на полную мощность лебедки, чтобы тралом погасить инерцию «Катуни». Старпом тоже проворно застопорил машину, а рулевой положил штурвал направо. Еле разминулись с «Южной звездой». Я за эти считанные секунды не успел даже испугаться. Реакция у капитана потрясающая, как у боксера на ринге. Он вышел победителем и в этом раунде с катастрофой. А потом Носач яростно шипел Тин Тинычу: «Ты что — спишь! Пришел на вахту, а еще не проснулся!» — «Сам спишь», — неожиданно ответил Тин Тиныч и стоял маленький, щупленький, ершистый. Тронь—уколет. Я думал, что Носач превратит его в пепел, но капитан промолчал и ушел из рубки. А старпом, глядя ему в спину, дрогнувшим голосом сказал: «Жизни нет никакой. Хоть пиши рапорт сдавать дела. А кому сдавать? И не могу больше. Сил нет». Штурман Гена, который тоже еще не успел уйти из рубки после вахты, сочувственно вздохнул. Ему-то достается больше всех от капитана.
А тут стали рвать тралы. И так никакого улова, да еще чуть ли не каждый день второй трал рвем. Какие-то острые камни там, на дне, что ли, или скалы? Потом оказалось, что это наша же потерянная «доска» —«богородица». Вот уж «нес по кочкам» всех штурманов капитан! И в бога, и в богородицу. Кричал, что не штурманы они, раз не могут эту «доску» обойти, не могут запомнить ни глубину, где потеряли ее, ни курса, ни галса! Сам он, между прочим, помнит и каждый раз предупреждает, чтобы следили и за глубиной, и за курсом. И вот — надо же! — опять налетаем! Будто черт нас толкает на эту «доску». Позавчера три раза подряд порвались, на всех вахтах. И три штурмана, собравшись вместе, говорили: «У меня ноги дрожат, когда трал выбираем: цел, нет? Если цел, вздыхаю свободно, а рыба — черт с ней! Лишь бы трал был цел». — «А я «пашу», а сам дрожу, вдруг опять порвались — что-то малая нагрузка на лебедке и скорость большая и на повороте не снижается». —-«А я думаю, надо писать рапорт, сдавать дела», — повторил старпом.
Как-то раз ночью капитан вызвал в рубку старшего тралмастера. Подняли Соловьева с постели, чтобы решить вопрос —что с тралом, почему не раскрывается? Вернее, раскрывается, но мало — всего четырнадцать метров, а надо восемнадцать. Стоял Носач над фишлупой, рассуждал не то сам с собою, не то с тралмастером. Соловьев постоял, постоял за спиной капитана да и ушел потихоньку; А Носач продолжал рассуждать, не спрашивая мнения тралмастера. «Где он?» —вдруг спохватился капитан. «Ушел», — ответил штурман Гена и замер. «Возле такого капитана лучше не задерживаться, — брякнул я и подумал: — Ну сейчас что-то будет!» Но Носач смешно похлопал глазами, потом свирепо зыркнул на меня и вдруг засмеялся: «Сразу видно — разведчиком был. Так тихо смылся, что я и не заметил». Я думал, что он пошлет снова за Соловьевым и даст ему разгон. Нет, не послал. Я заметил, что чем ниже по должности человек, тем меньше на него кричит капитан. А вот штурманам достается, они под рукой всегда. И ходят они на цыпочках. А у капитана позавчера, между прочим, болела голова, все хватался за нее. И меня спросил: «У тебя, когда давление, голова болит?»— «Болит». — «Сильно?» — «Очень даже». — «У меня прям раскалывается». Он пил таблетки, просил у врача нитроглицерин. Значит, и сердце еще. На судне об этом сразу же узнали. Фомич сказал: «И себя заездил, и всех». А если подумать объективно, забыв про обиды, то ему труднее всех, конечно. За все в ответе. Ну наконец кончается моя вахта! Все! Я иду спать.
В коридоре меня ловит Егорыч, сует в руки сверток.
— Гордеич, отнеси капитану. Сам не могу, матросы засекут, разговоры пойдут, мол, подхалимничает. Тут — для поддержки ему, а то у него один нос остался. Он хоть и орет на меня, а мне его жалко. Я ж понимаю — нервы! У всех нервы сдают, а уж у него-то и подавно!
Вчера Носач наорал на начпрода. Егорыч не хотел выделять из своих запасов «Южной звезде». У нас у самих нехватка в продуктах, потому Егорыч и сказал: «Все мы даем, а нам никто». — «Продукты дать! — оборвал его капитан и аж побелел. — Это — море, дорогой! Тебе в колхозе работать!» Да, в море без взаимовыручки нельзя, нам тоже давали: и тралы, и в каптерку кое-что — штаны ватные, тапочки...
— Отнеси, — просит Егорыч. — Ты — посторонний, матросы ничего не скажут, а мне нельзя.
Вот черт побери! Все же я — посторонний здесь, не признают за своего.
Да, чужой я им, как были чужими газетчики, время от времени приходившие к нам на водолазный катер. Кое-кого мы даже облачали в скафандр и спускали на несколько минут под воду в обязательном сопровождении водолаза. И потом он с восторгом писал о нас. Но мы-то знали, он окунется, выйдет (вернее, надсаживаясь, мы вытащим его на трап) и уйдет, а мы останемся. Здесь наша работа, наша служба, наша жизнь. И все мины, торпеды, погибшие корабли и утопленники — наши. Нам их доставать, взрывать и самим погибать. Читали потом о себе восторженные очерки, находили неточности в терминологии, неточности в описании подводных работ — усмехались снисходительно, потому что совсем не чувствовали себя героями, какими нас изображали. Видимо, я теперь в положении тех газетчиков, и команда «Катуни» меня не признает, потому как я сегодня здесь, а завтра — там. А они всегда — здесь.
Я заношу Носачу сверток. Капитан лежит на диване, свет горит. Может, он дремлет, может, думает. Дверь приоткрыта. Я захожу без стука, кладу сверток на стол и уже повернулся, чтобы уйти, как он хрипло бурчит:
— Погоди, куда бежишь.
Садится на диване, приглаживает волосы, тянется за сигаретой, спрашивает:
— Что это?
— Подарок. Егорыч передал.
— Ну, если подарок, то давай. Да стой, куда ты?
— Спать.
— Успеешь, выспишься.
Капитан разворачивает газетный сверток. В нем бутылка сухого вина, свежие огурцы, краковская колбаса, лук, банка апельсинового сока.
Носач прикуривает сигарету и вдруг говорит:
— Ну что, собрал досье на меня? Зверь — не капитан. Да?
— Да нет, почему зверь! — пожимаю я плечами.
— «Да нет»! — усмехается Носач. — Вся команда стонет. Думаешь, не знаю. — И вдруг признается: — Самый трудный рейс у меня. Такого еще не бывало.
— Ну, времени впереди еще много, — пытаюсь утешить его я. — И рыба будет, и план.
Он коротко взглядывает на меня, в глазах его скрытая усмешка, и я понимаю, что мои утешения ему «до лампочки».
Деликатно постучав в дверь, входит Фомич.
— Можно?
— Вошел уже.
— Радиограмма, Арсентий Иванович. — Фомич кладет перед капитаном листок, и весело смотрит на меня, и даже подмигивает как-то заговорщицки. Лицо его светится — значит, хорошее известие принес.
Капитан пробегает глазами радиограмму, хмыкает:
— Еще что?
— Еще дали «добро» свежими продуктами пополниться. «Буря» доставит из Лас-Пальмаса. Еще спрашивают, почему на экспорт не ловим.
Капитан опять хмыкает:
— Мы вообще не ловим. Что они там, не знают? Лучше бы дали новый район, а не спрашивали про экспорт. Молчат?
— Молчат, — кивает Фомич.
— Топливо нам надо. Запроси разрешения подойти к танкеру.
— Хорошо. Еще что?
— Пока все.
— Тогда я пошел. Спокойной ночи. — Фомич опять незаметно подмигивает мне. Что он такое принес?
Носач украдкой снова пробегает глазами радиограмму, и хмурое лицо его начинает разглаживаться. Раз, другой взглядывает на меня, опять хмыкает:
— Художественная выставка в городе открылась. Мой бюст выставили. Мраморный. Скульптор ко мне приходил на берегу, позировал я ему.
На другой день, когда я приду на вахту, Фомич спросит у меня: «Ну как, поздравил Чапаева?» — «Поздравил», — отвечу я и подумаю, что Фомич безошибочно точно охарактеризовал Носача. В гражданскую войну Носач мог бы стать знаменитым начдивом. Есть в нем что-то чапаевское.
И я вспоминаю, что произошло на днях. В этой толкучке, что сейчас в районе промысла, все время надо держать ушки на макушке — рядом снуют траулеры, эсэр-тэшки, еще какие-то малыши. Бороздят океан параллельными галсами или прут поперек курса. В тот раз кинулись мы за косяком, который вроде бы входил к нам в трал — фишлупа показывала. А слева по носу японец избирал трал, и его разворачивало на месте. А справа навстречу полным ходом чесал малыш под непонятным флагом. Африканец, наверное, из развивающихся стран. И когда стали сближаться, этот малыш вдруг попер на нас — руль, что ли, у него забарахлил или салага на штурвале стоял? Прет на нас, а нам отворачивать некуда — слева японец, как на якоре, стоит, со своим тралом возится. Штурман Гена побелел, я тоже прирос к палубе. «Спокойно! — раздался властный голос капитана. — Лево три!» — «Есть лево три!» — выдавил я из пересохшего горла. Разминулись впритирку. Матросы на палубе оцепенели. Капитан потом «выдал» штурману Гене за ротозейство, но в тот момент Носач сохранил хладнокровие, выдержку, трезвый расчет. Капитан он все же — дай бог!..
— Ты не подумай, не хотел я этого бюста, — почему-то оправдывается Носач. — Пристал, как с ножом к горлу. Мне, говорит, заявить о себе надо. Пожалел я его. Пусть заявляет.
— Чего-то вот лежал и детство вспомнил, — вдруг говорит Носач, и легкая улыбка трогает его жесткие губы. — Домой захотелось, на Байкал.
Лицо его стало мягче, добрее, и глаза потеплели, смотрят куда-то вдаль, в далекие милые сердцу годы.
— За нерпой всегда уезжали на санях. Апрелью. Лед ненадежный, часто отрывало льдину вместе с людьми, с лошадями, с санями. Иной раз прибьет к берегу за сотни верст от дома, а то и вовсе с концом. Лошадей часто гробили. Человек еще поплавает, а лошадь, она сразу ко дну вместе с санями. Тонет и кричит, как человек. До сих пор этот крик в ушах.
— Приходилось тонуть?
— Приходилось. Льдина обломилась, мы с отцом остались на ней, а лошадь ко дну пошла. Прямо человеческим голосом кричала и на нас смотрела. У отца припадок был, так лошадь жалел. А нас потом спасли. Четыре дня плавали на той льдине.
Молчит, задумавшись.
— А потом догадались делать комбинированные сани с лодкой. И без лошадей. На себе таскали. Несколько десятков километров на себе тащим сани и лодку. Но уж воды не боялись. Чуть что — мы на лодке. И сани помогают на плаву быть. А тут что! — неожиданно заключает он. — Тут комфорт! С удобствами рыбу ловим. И еще недовольны.
Опять молчит. И я молчу.
— Чего-то я все детство сегодня вспоминаю, — усмехается Носач. — Мы летом-то мальчишками с Байкала не вылазили, а вода там, сам знаешь, — не Сочи. Нажаримся на солнышке — и в воду, потом опять жаримся, дрожь выгоняем. И летом, и зимой на Байкале пропадали. Под лед сколько раз проваливались. Один раз чуть совсем не утоп. Весной. Лед ненадежный. Провалился с головой. Хватаюсь за края, а лед игольчатый — половодье уже прошло сквозь него. Крошится под руками. Дружок мой убежал. Я думал, он за помощью бросился, а он со страху домой прибежал и молчит, никому ни гугу. Я еле выкарабкался на лед. Лежу, а он подо мной гнется. И ползти нет сил. Лежу и слушаю, как он подо мной оседает. Ну, думаю, сейчас опять провалюсь, а сил двинуться нету, отползти не могу от края. Так и лежал, сам на льду, ноги в воде. Пока взрослые не заметили, на досках ко мне подобрались, оттянули от полыньи. А лед зыбкий, трещит, под ногами дышит. До сих пор этот треск слышу.
Иногда ночью приснится, так в поту просыпаюсь.
Он замолкает, прикуривает новую сигарету.
— Дружку я потом фонарь подвесил под глаз. — Невеселая усмешка трогает жесткие губы. — И кончилась наша дружба с ним. А закадычными были.
Опять молчит.
Я вспоминаю, что рассказывали о нем, как несколько лет назад его судно попало во льды в Северной Атлантике и получило пробоину. По грудь в воде в трюме ставили цементные ящики на пробоину, и Носач руководил этими работами. Боролись за спасение судна изо всех сил. Поставили пластырь. Судно так осело в воду, что по всем писаным и неписаным законам оно должно было пойти на дно, но осталось на плаву. Трое суток вел такое судно Носач, не смыкая глаз. Иностранцы предлагали помощь. Отказался. За их помощь надо было платить валютой огромную сумму. Капитан довел судно до ближайшего иностранного порта. И там их встретили как героев, все газеты были полны сообщениями, что русский капитан привел судно своим ходом и спас экипаж в совершенно безнадежном положении. На причале была толпа народу и корреспондентов. Носач, когда ошвартовались и когда стало ясно, что опасность миновала, уснул и проспал восемнадцать часов. А потом к нему заявился тип, говоривший по-русски, и сказал, что его, Носача, когда он вернется в Россию, сошлют на Колыму за поврежденный траулер и что один местный судовладелец, восхищенный его мужеством, предлагает ему новое судно и все почести, какие положены храброму и опытному капитану. Носач выслушал, взял этого типа за шиворот и выставил из каюты. Тот так торопился покинуть судно, что аж шляпу забыл. Носач ему эту шляпу выбросил на причал, где стоял народ и забавлялся этой сценкой, видимо понимая, что к чему...
— Не уснул еще? — вдруг прерывает мои мысли Носач.
— Нет.
— Ну иди, поспи, а то скоро уж на вахту.
На часах три ночи. Через пять часов мне на вахту.
Носач вместе со мной выходит из каюты, поднимается по трапу в рубку. Опять будет искать рыбу.
Утром, когда я пришел на вахту, капитан одиноко сидел перед окном на откидном штурманском стульчике и хмуро глядел на океан. И я вдруг увидел, что у него по-мальчишески узкие плечи, худая спина, горбом выпирающая из-под рубахи, и затылок по-детски беззащитен и трогателен. У меня защемило сердце. Я снова подумал о его одиночестве. Он здесь властелин. И при этом одинок среди команды, как и все капитаны.
И я подумал: нет, не брошу в тебя камень, капитан, хоть ты и уходящий тип капитана. Я напишу все, как есть. Ну а если что не так — прости. Прости меня, Арсентий Иванович!
Луфарь давно уже был не одинок.
Подчиняясь стадному чувству, он присоединился к сородичам, так же как и он, стремившимся к местам нерестилища. Плотно сбитая стая пробивала прозрачно-зеленую воду, торила себе дорогу, пугая обитателей океана, что были поменьше и послабее.
Почуяв добычу, луфари перестраивались, как легионеры, и, строго соблюдая строй и плотность, устремлялись на жертву, чтобы рассечь косяк скумбрии или ставриды и уничтожить его по частям.
Мощно работая хвостом, легко пронзая теплую толщу воды, радуясь силе и свободе, Луфарь, как серый обтекаемый снаряд, несся во главе стаи.
В борьбе за власть над косяком Луфарь уже выиграл схватку с Рваногубый — могучим и напористым самцом. Рваногубый теперь шел справа — глаз в глаз, и его на скорости слегка заносило на Луфаря. Рваногубый в битве с кем-то, когда рыскал по океану в одиночку, потерял левый грудной плавник; в те же времена разорвали ему железным крючком нижнюю губу, и теперь казалось, что рот его всегда злобно ощерен. Если бы не утраченный плавник да не годы Рваногубого, вряд ли Луфарь одержал бы над ним верх.
Рваногубый летел справа.
Слева — плавник в плавник — несся Пятнистый. Этот не знающий страха самец был еще более могучим и свирепым, чем Рваногубый. В схватке с ним Луфарь едва одержал победу.
Пятнистый когда-то попал в отравленные воды, заразился «морской проказой», и с тех пор плавники его и жабры гнили, тело покрылось темными язвами и волдырями — они высасывали из него силы, и он уже не мог вести длительную борьбу. Потому и уступил первенство более молодому и сильному.
Пятнистый всегда был слева.
В поединках с соперниками за власть Луфарь проверил свою мощь и храбрость. Он был рожден стать предводителем и теперь, могучий и безжалостный, был им.
Во главе клина шли самые сильные и бесстрашные, самые быстрые и опытные, и первым среди них был Луфарь. За ними в железных рядах шел тысячный косяк, мгновенно и точно повторяя их маневр, подчиняясь их воле.
Это было неудержимое, всесокрушающее движение вперед. Все, что попадалось им на пути, уничтожалось как шквалом. После луфариной стаи в водоворотах и завихрениях оседала на дно лишь серая муть испражнений.
Путь луфариного клина пересекся с огромным косяком ставриды, что неторопливо двигалась в толще океана и насыщалась планктоном — жидким супом. Пожирая планктон, ставрида, как необъятный серебряный диск, расплывалась вширь, за ней пролегал широкий след чистой воды, какой оставляет после себя быстрая протока в мелком крошеве льда.
Ставрида мирно паслась, выедая съедобные организмы в планктонном супе, а в стороне, в зеленоватом мраке, все время слышался какой-то шум и угадывалось движение, волны которого доходили до косяка. Это инородное, незнакомое и потому пугающее движение настораживало — неподалеку процеживал воду огромный трал, безвозвратно вбирая в себя все, что ни попадалось на пути.
Косяк продолжал кормиться, но ни на секунду не терял бдительности: в океане все время подстерегают опасности, все время надо быть настороже.
И вдруг крайние ряды ставриды заметили,' как неожиданно из зеленого мрака появился луфариный клин. Вибрацией тела они подали сигнал тревоги сородичам, и ужас невидимой волной мгновенно распространился по всему косяку. Но охваченная паникой рыба не кинулась врассыпную, а сгрудилась еще теснее в плотный диск, создав почти непробиваемую стену.
Соединиться в монолит — единственная защита от противника, если не удается уйти от него на большой скорости. Хищник может принять эту однородную массу рыб за какое-то огромное животное, и такая величина его отпугнет. Сбитый с толку, он может даже отказаться от нападения. Но это когда хищник — одиночка.
Ставрида в считанные секунды спрессовалась в плотную массу, взяла с места рывком и на предельной скорости хлынула прочь.
Как только первые ряды луфариных бойцов почуяли добычу — прозвучал призывный сигнал охоты, и вся стая мгновенно увеличила скорость, зная, что идет на таран, чтобы, раздробив косяк, уничтожить его по частям.
Когда в океанской толще летит такая одержимая яростью охоты и превратившаяся во всесокрушающий железный клин стая, ей уступают дорогу даже крупные хищники-одиночки. Сейчас же перед луфарями была просто-напросто безобидная ставрида, и дело было только за тем, чтобы догнать ее и выбрать место удара.
Луфариный клин сделал рывок и настиг добычу.
Таран был могуч.
Вода окрасилась кровью.
Косяк ставриды содрогнулся, но расклинить и растрепать его с ходу не удалось. Жертва выдержала безжалостный таран, потеряв при этом тысячи сородичей, принявших на себя всю силу удара и мгновенно уничтоженных хищниками.
Луфарь одним из первых вырвал ставридку из общего ряда, но тут же в нее вцепился и Рваногубый. В мгновенье ока они разорвали рыбу пополам и заглотали.
Следующую жертву Луфарь был вынужден поделить с Пятнистым. Единый удар челюстей — и разодранная надвое добыча исчезла в прожорливых глотках хищников.
То был разгул безжалостной силы и свирепости. То был кровавый пир. Считанные минуты длилось пиршество, но огромное количество ставриды было уничтожено.
Поглощение пищи и броски за отдельными насмерть перепуганными жертвами внесли сумятицу в ряды луфарей. Пока шла драка из-за добычи, скорость нападающих была потеряна, и ставрида воспользовалась этим. Расчлененный косяк вновь сомкнулся, залатал своими телами пробоину, восстановил стену и на огромной скорости, оставляя мутно-кровавый след, уходил из-под следующего удара.
Луфарь мгновенно оценил обстановку и первым кинулся в погоню. За ним устремилась вся стая сородичей. Охваченная страхом смерти ставрида напрягала последние силы, светлыми тонкими стрелами уходила от погони.
Гнались долго.
Луфариная стая уже настигла жертву, как вдруг тугой серебристый косяк ставриды втянулся в раскрытую пасть невидимого в воде трала. И рыба исчезла в огромной «авоське», выхода откуда не было.
Луфари, сами того не ведая, загнали ставриду в трал, и это тотчас же обозначилось в рубке траулера на фиш-лупе, и вахтенный штурман восторженно сообщил:
— Есть! Есть рыбка! Заходит, родная, в трал! Заходит! — И потирал руки, сияя улыбкой. — Вот это заловили! Вот это косячок!
«Хомо сапиенс» использовал в своих целях и этот дарованный природой рыбе инстинкт — держаться вместе при любых обстоятельствах — и выловил косяк до, последней рыбки. То, что было для ставриды всегда спасением, теперь обернулось гибелью.
Услышав крик ужаса попавшей в трал рыбы, вожаки луфариной стаи повернули сородичей прочь.
Рваногубый почуял опасность первым. Он уже бывал в таком трале и только чудом спасся. Тогда трал зацепился за острый выступ скалы и порвался. Рваногубый ушел в дыру. Он выскочил на свободу с помятыми боками и содранной в давке чешуей, долго болел, залечивая раны, и навсегда запомнил, какую опасность представляет эта почти невидимая в воде ловушка.
И теперь Рваногубый на полном ходу отвернул в сторону. Луфарь понял, что сейчас надо выполнить маневр Рваногубого, и повернул за ним. Это понял и Пятнистый.
Инстинкт опасности сработал...
Весь путь на север какое-то счастливое ощущение, будто смутное воспоминание, неотступно преследовало Луфаря. И это воспоминание с каждым днем, с каждым глотком воды становилось яснее, генетическая память подсказывала, что вот-вот он попадет в родные места.
И чем дальше продвигался он на север, после того как пересек экватор, тем явственнее чувствовал аромат родных Мест, еще невидимых, но уже близких. На этот зовущий запах, что был растворен в воде, Луфарь летел в радостном предчувствии возвращения на родину, которой он никогда не видел. За ним неслась могучая стая, тоже охваченная ожиданием счастья...
Шли дни, менялись места, океан раскрывал свои просторы.
И пока ничто не препятствовало на пути домой. Шла обычная походная жизнь: охота, полет вперед, краткий отдых, снова охота, снова полет...
Но однажды что-то изменилось.
То не был шторм, когда наверху пенится и волнуется помрачневший океан и на глубине от этого меняется цвет воды — она темнеет. Нет, произошло что-то другое. И океан спокоен, и не ночь наступила, но над головой внезапно сгустилась зловещая чернота, и в воде наступил сумрак. В голову ударил резкий запах той жгучей грязи, которая залепляет жабры, не дает дышать и от которой по телу идет судорожная болевая волна.
Луфариная стая на большой скорости влетела в ядовитое нефтяное облако.
Один, второй, третий глоток вонючей горькой воды, и тяжелый дурман, выбивающий из сознания, хлынул в голову. Луфарь вдруг потерял направление — с испугом бросился то в одну сторону, то в другую, рванулся вперед, но тут же повернул назад. Стая, охваченная паническим страхом перед чем-то непонятным, но губительным, как подсказывал инстинкт, рассыпалась, сбавила скорость, утратила слаженность движения, заметалась из стороны в сторону, пытаясь вспомнить дорогу, уловить путеводную, едва уловимую струйку запаха, ведущего на родину, но он исчез, растворился в зловонии бескислородной воды.
Отравление дурманило голову, парализовало волю, притупляло желание двигаться. Луфарь задыхался, волнами шла по телу боль, сознание меркло, и его стало переворачивать на спину. Испуг пронзил затуманенное сознание: перевернуться — погибнуть! И Луфарь забился в отчаянных усилиях.
Ему посчастливилось вырваться из нефтяного плена, он опустился глубже, в чистую воду, и это спасло — он избежал удушья, ожогов и паралича. Мозг медленно очищался от дурмана, сознание возвращалось.
Луфарь с трудом пришел в себя и увидел, что многие сородичи погибли. Перевернувшись вверх брюхом и дергаясь в предсмертных судорогах, они всплывали туда, где нависал тяжелый и черный, наводящий ужас потолок.
Спаслись в основном те, что шли в последних рядах. Сигнал бедствия, что подали первые ряды, заставил остальных затормозить и отвернуть в сторону.
Луфарь не знал, что большая часть стаи под водительством Пятнистого, первым почуявшего опасность, ушла, бросив сородичей. Пятнистый был опытным самцом, он уже попадал в отравленные нефтью воды и, уловив знакомый губительный запах, подал сигнал беды и еще издали отвернул в сторону. Те, кто последовал за ним, обогнули гибельное место и скрылись.
Луфарь, а с ним и Рваногубый, в горячке погони за добычей не обратили внимания на предупреждение Пятнистого и втянули стаю в ядовитое облако.
Теперь Рваногубый погибал. Он наглотался ядовитой воды и отравился. Подчиняясь инстинкту самосохранения, он тоже опустился вместе со всеми на глубину, в чистую воду, но это уже не могло его спасти. Судорожная волна пробегала по его могучему, но уже безвольному телу, он бился в конвульсиях, пугая сородичей. Потеряв сознание, Рваногубый беззащитно перевернулся вверх брюхом, которое рыба показывает лишь в час смерти или любви, и медленно всплывал к поверхности воды, где под нефтяной пленкой уже образовался толстыи слой погибшей рыбы...
Луфарь собрал остатки стаи.
Из тысячного и еще недавно могучего отряда сохранились жалкие крохи. Он увел их в чистые воды где они отдышались, отдохнули, пришли в себя.
Однажды течением с севера принесло знакомый зовущий запах. И Луфарь, теперь уже один, без соперников, повел свою маленькую стаю. Генетическая память подсказывала: родина где-то рядом.
Из других широт спешила на нерест стая, в которой была она. Вместе со всеми Она проделала огромный путь. Ей посчастливилось остаться живой, хотя дорога была трудна и опасна. Уже близки были места, куда звал Ее священный инстинкт продолжения рода
Просыпаюсь с головной болью, не могу оторвать свинцово тяжелую буйную головушку свою от подушки. В каюте духота, пахнет нагретым железом и рыбой.
Сейчас бы на лесную опушку, в цветы! Чтоб шум берез над головой, пение птиц, чтоб не дрожала палуба под ногами от непрерывной работы двигателей в утробе судна, чтоб не пахло горячим железом, нефтью и тухлыми рыбьими внутренностями. Пройтись бы босиком по мягкой прохладной траве, забрести в чащу и вдохнуть крепкого настоя смолистой хвои и грибов! А вечером погулять бы по теплым холмам за деревней, когда в пойме безымянной речушки зарождается туман, и в этом тумане, в низинке, пасутся лошади. На чистом вечернем небе лежит отсвет закатившегося за лес солнца, и только-только начинает проклевываться в вышине россыпь бледных звезд. Наползает туман. Лошади, возникшие за поворотом тропинки, стоят будто без ног, обрезанные белесо-сизой полосой. Они поднимают головы и спокойно смотрят на тебя. Вдали отраженным небесным светом блестит озеро, стаи грачей возвращаются с кормежки к себе на гнездовье...
Три месяца в океане. Еще только половина рейса! А уже тяжело, уже гнетет что-то.
Одни и те же лица надоели, уже давно возникли симпатии и антипатии, неизбежные в долгих рейсах. Кое-кого уже не хочется видеть, и готов сорваться и наорать из-за пустяка, как это сделал вчера Ованес, всегда тихий и уравновешенный человек. Спросил я его в кают-компании после обеда: «Ованес по-русски — это Иван?» — «Иван! — вдруг налился кровью Ованес. — По-русски Ованес— Иван! Иван! Ну и что?» — «Да ничего, — вдруг чуть не заорал я сам, подхлестнутый его криком. — Чего орать-то!» И хлопнул дверью. А зачем хлопнул — и сам не знаю. Скатился по трапу. «Разорался! Тоже мне!» — с неприязнью думал я об Ованесе. В коридоре налетел на «деда», и, видимо, лицо мое было Таким, что он удивленно спросил: «Что с тобой, Гордеич? Капитан подсмолил, что ли?» — «А иди ты!..» — рыкнул я и оставил его в обидном недоумении. Опомнился в каюте. Пропитанный аммиаком воздух был отвратителен. Я открыл иллюминатор, и через минуту в каюте стало душно и влажно, как в парилке. Вот черт! Закроешь иллюминатор, включишь кондишн, становится прохладно, даже зябко, но пахнет аммиаком и какой-то железистой окисью. Мертвый воздух, и дышать им я не могу. А откроешь иллюминатор — сразу парилка...
Преодолевая боль, отрываю голову от подушки. Какое-то время сижу, пережидая, пока боль утихнет. Голова налита чугунной тяжестью, к затылку больно притронуться. Разминаю пальцами затекшую шею. Понемногу становлюсь живым.
«Ну что, алтайский парнишонка!» — смотрю я на себя в зеркало: мешки под глазами, лицо располнело, обрюзгло. От малоподвижной жизни, от обильной пищи все на судне стали толстеть, я тоже. Еще никогда у меня не было два подбородка. А теперь вот висят. У нас только штурман Гена, занимающийся гимнастикой с гантелями, держит себя в спортивной форме. Ну еще молодые матросы —им тоже ничего не делается. Зато Фомич прямо-таки налился полнотою — все время сидит у себя в радиорубке, будто прикованный. Шевчук тоже округлился и чувствует себя неважно, но вида не подает. Капитан же худ, весь на нервах, курит страшно много и тоже мается головой.
Я ополаскиваю лицо теплой водой из бачка. Сейчас бы родниковой студеной водицы!
Вздрагиваю от бешеного стука в переборку. Я понимаю: это из-за умывальника — гремит как пустой тарантас! А переборки будто бумажные — слышно, как человек дышит, во всяком случае, как храпит. И я стараюсь осторожнее нажимать на клапан, но он громко стукает, проклятый. И опять грохот в переборку. Еще злее, чем раньше.
Иду к соседям оправдываться.
— Понимаете, клапан такой.
В одних плавках Голявкин лежит на верхней койке. Кожа маслено блестит от пота. Он изнывает от духоты.
— Мы с вахты, — голос его дрожит от раздражения.
— Только задремали, а вы тут...
Внизу лежит Андрей Ивонтьев, делает вид, что спит, не хочет вмешиваться, но прислушивается.
— А мне на вахту, хотел умыться.
— Ну и умывайтесь, не гремите только, — сбавив тон, но все еще раздраженно говорит Голявкин. — Уважайте правила общежития.
— «Уважайте правила общежития»! А сами песни орут, на гитаре бренчат. Тоже мне! «Уважайте правила общежития»! Сами уважайте! Салаги! От горшка два вершка, а туда же — указывать!
Этот монолог я произношу у себя в каюте, конечно.
Неприятный тип все же Голявкин. Вечно кривая ухмылочка, этакий нигилист. Все ему не так, все не эдак. Ну соседей бог послал, вернее, старпом! С одной стороны Голявкин, с другой — великий моторист Саня Пушкин. Тоже не соскучишься. Разговаривает так громко, будто в лесу заблудился. Нет, хватит! Да что я, прикован к этой «Катуни»! Черт бы ее побрал!
И я решительно направляюсь к капитану.
У него в каюте сидит Шевчук. Носач хмуро вскидывает глаза, когда я вламываюсь в дверь. Они о чем-то говорили, и, судя по лицам, о серьезном.
— Спиши меня! — брякаю я с порога, а если сказать по-морскому — с комингса.
Носач холодно и медленно окидывает меня взглядом. И я вдруг вижу себя со стороны: располневший, рыхлый, с двойным подбородком, в нелепых зеленых шортах, с опухшими волосатыми ногами да еще с заискивающей улыбкой, которой вдруг решил обворожить капитана.
— Куда я тебя спишу, —насмешливо хмыкает Носач и отводит глаза. — Ты у меня в судовой роли. Тебя заменить кем-то надо, а кто мне сейчас, в середине рейса, замену будет делать?
— У меня давление. И сердце.
— Сейчас у всех давление. — Капитан продолжает смотреть мимо, и на лице его явное презрение.
У меня становятся горячими уши. Я понимаю, как сейчас нелеп и жалок, какое отвращение вызываю у капитана.
— Дел на берегу много.
— А чего ты тогда в рейс пошел? — взрывается Носач и испепеляет меня яростным взглядом. — Тебя что, насильно гнали?
— Нет.
— Во-от, дорогой, — поднимает палец Носач. — Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Списать я тебя не могу. Да и судов тут наших нету. Ты знаешь.
Я знаю. Мы одни в этом районе океана. Носач ловит в одиночку.
— Гордеич, — тихо подает голос Шевчук. — Мы тебе дадим отдых.
— Мы знаем, — уже мягче говорит Носач, — у тебя ноги опухают и давление высокое. Докторша нам доложила.
— Ты на ванны походи, — продолжает Шевчук, — таблетки поглотай, уколы получи, отоспись. И все в норму-норму войдет. Неделю мы тебе дадим, — он спрашивающе смотрит на капитана, тот кивает в знак согласия. — Римма Васильевна говорит, что за неделю можно сбить давление. А там, если уж ничего не получится...
— Через неделю база подойдет, будем разгружаться на нее. Если не передумаешь, то черт с тобой, катись! — голос Носача опять накаляется. — Обойдемся и без тебя!
— Я думаю, все в порядке-порядке будет, — старается сгладить резкость капитана его первый помощник. — Думаю, Римма Васильевна собьет давление. Врач она опытный, не таких больных на ноги ставила.
— Все мы тут больные, — бурчит Носач. — Что, теперь всем списываться?—спрашивает он меня. — Вон у него — печень (кивает на Шевчука), давай бросим рыбалку и помчимся домой, к милым женам. — Он опять сверкает глазами. — Нечего было идти в рейс! За уши тебя не тянули, сам напросился.
Это верно, сам набился. Да с каким трудом!
— И еще один аспект есть, — как можно деликатнее говорит мне Шевчук. — Что на берегу скажут?
— Скажут, что струсил, — рубит Носач. — Пару не хватило. Думал — приятная морская прогулка, на белом лайнере с баром и музыкой, а тут вкалывать надо. И капитан — зверь, поблажки не дает.
— Да не нужна мне твоя поблажка! — начинаю заводиться и я.
— И не дождешься! — припечатывает капитан. В голосе у него металл. — Видал я таких! Думают, тут — Сочи, Лазурный берег, Ялта!
Я не знаю, что делать. Ведь действительно, вернувшись с середины рейса, встречу я на берегу кривые улыбочки, лицемерное сочувствие, шепоток за спиной: «Не выдержал. Кишка тонка». Подумаешь — давление! Вон Сапанадзе не собирается списываться, а давление у него больше, чем у меня. А сам капитал вон какой черный сидит, лицо обрезалось — один нос остался! — морщины еще резче прорубились. Ему легко, что ль!
...Я поднимаюсь в рубку — наступает моя вахта. Только успел сменить на руле начпрода, как рядом со мною становится Дворцов.
— Велено заменить вас. Говорят, вы больны. — Он окидывает меня недоверчивым взглядом. — Идите отдыхайте, а мы уж тут постоим. Наше дело телячье, сказано — стой,значит, стой.
Я понимаю, что он, будучи безупречно здоровым, не верит в мою болезнь, он убежден, что я сачкую, пользуюсь поблажками капитана.
— Вместо вас будет стоять Дворцов, — подтверждает слова матроса старпом.
Дворцов, не скрывая кривой усмешки, смотрит вперед и делает вид, что меня тут уже нет.
— Курс триста пятьдесят пять, — докладываю я. — Вахту сдал.
Дворцов демонстративно не откликается о принятии вахты.
— Курс триста пятьдесят пять, вахту сдал, — повторяю я и чувствую, как меня начинает колотить злая дрожь. «Господи, помоги мне удержаться!» Я отворачиваюсь от сытой и нахальной морды Дворцова.
— Принял, принял, — небрежно бросает он. Мол, иди ты...
— Дворцов! — вдруг рявкает всегда тихий и вежливый старпом. — Принять вахту по всем правилам!
Ошарашенный Дворцов произносит с обиженным видом:
— Курс триста пятьдесят пять. Вахту принял.
Я чувствую, как тяжелая боль обручем сдавливает голову. «Спокойно! —уговариваю себя. — Тихо, тихо».
Вижу внимательные глаза старпома, голос его доносится как сквозь воду:
— Идите сразу к доктору.
Я прикрываю глаза в знак согласия и, уже спускаясь по трапу, слышу непривычно резкий голос старпома:
— На руле стоять как положено! Чего развалился! ,
И этот окрик приносит мне удовлетворение.
Римма Васильевна сделала укол, заставила принять
таблетки и приказала лечь в постель. У себя в душной каюте я укладываюсь на влажную простыню, и через какую-то минуту она становится горячей, жжет тело. Я ворочаюсь, проклиная тот час, когда задумал идти в море. Наконец, измученный, проваливаюсь в тяжелый сон. Под грохот чего-то на палубе мне снится гроза. Я бегу босыми ногами по горячим лужам, и нечем дышать. И вдруг слышу, как чудесный женский голос поет что-то прекрасное. И неясная, неосознанная тоска болью схватывает сердце, прежде чем я просыпаюсь на мокрых горячих простынях.
слышу я все тот же дивный голос и наконец понимаю, что это по радио поет певица.
Идут дожди, дожди косые, Идут дожди на склоне дня...
Прекрасны дожди на земле в июльскую пору, когда лето достигнет уже макушки и все в природе наберет силу и красоту! И когда над степью разразится нестрашная гроза, прекрасно бежать босиком, подставляя голову под теплые тугие струи, чтобы волос рос густой и кудрявый.
А там вдали, в тумане синем, Моя Россия ждет меня...
Где-то далеко-далеко моя Россия, и там идут дожди. Я слушаю песню, и у меня сладко и горько щемит сердце. А может, приступ начинается? Или это — вечный зов родной земли? А как жаждал этих дождей мой отец в песках Сахары! Какая сила двигала им, когда он шел по жгучим пескам, задыхался от палящего солнца! Вечный зов родной земли.
И вдруг вспоминаю одну странную и счастливую для меня встречу, что произошла несколько лет назад в поезде Москва — Берлин. Я ехал тогда в Варшаву. Мимо окон плыли скудные земли под низким дождливым небом. По раскисшим проселкам изредка тянулись конные повозки.
Напротив меня в купе сидел красивый старик, еще крепкий, жилистый, с негнущейся спиной. Сибиряк с Алтая. Но было в нем что-то неуловимо чужое, иностранное, и от этого я испытывал странное чувство, вроде что-то мешало мне, было не на своем месте.
— И вы остались? — переспросил я.
Он кивнул на старушку, маленькую, беленькую, пухленькую, мило улыбающуюся, сидевшую рядом с ним и, как я уже знал, ни слова не понимающую по-русски.
— Вот ее встренул.
Передо мною сидел земляк с Алтая, всю свою жизнь проживший во Франции. Алтайский француз, сибирский парижанин или, наоборот, парижский сибиряк, французский алтаец. Пятьдесят лет он не бывал на родине.
— Ничо не узнал, никого не повстречал, — раздумчиво произнес он, тщательно выговаривая слова, как это делают иностранцы. — Все переменилось, все поумирали. Бию и ту не признал. Обмелела, грязная стала, а река была державная. Как разольется, бывало, да с Катунью встренутся—цельное море!
Да, это я помню. Бия и в моем детстве была рекой большой. Вытекая из Телецкого озера, она была еще и кристально чистой.
— Когда меня в рекруты забрили, в ей стерлядь водилась, сам лавливал, Теперя спросил— засмеялись, говорят: чего захотел!
Он говорил о реке моего детства, где еще и при мне водилась та самая стерлядь, которой теперь и в помине нет, а я все никак не мог понять, что же мне мешает его слушать. И все мучился, пока не прозрел: по-русски он говорил с французским прононсом. Он, родившийся на Алтае, на той самой земле, что и я, и прожив на ней свое детство и юность, говорил с иностранным акцентом! Это было так странно слышать.
Деревенский парень из глухого угла, читать-писать не то что по-иностранному, а и по-русски не умевший, когда его забрили в солдаты, — сидел в купе международного вагона и разговаривал с французским акцентом, часто подыскивая русское слово, чтобы выразить свою мысль. Забыл родной язык! Это меня поразило.
Он ехал в Париж, к себе домой, я — в Варшаву, в гости. Мы с ним земляки. Но какая пропасть времени и расстояния разделяла нас!
Когда мой товарищ, писатель, с которым мы ехали в Польшу, позвал меня, сказав: «Там твой земляк. Старый русский солдат. Воевал еще в первую мировую», у меня в предчувствии дрогнуло сердце и я поспешил в соседнее купе.
Да, он был вместе с моим отцом, как я и надеялся втайне. И когда я назвал фамилию отца, бомбардира-наводчика Томской батареи, и спросил, не помнит ли он такого, старик сразу же ответил: «Помню, как же!» Я не поверил своим ушам — уж слишком было неправдоподобно: вот так вот в поезде, идущем по другой стране, встретить человека, который помнит моего отца, воевавшего во Франции еще в первую мировую! И я задал старику вопрос: какой он из себя, мой отец?
— Гордей-то? — переспросил старик. — Да корявый он. И здоров был. Ростом с каланчу. За колесо возьмется — орудие подымал.
Да, это мой отец. Корявый, высокий, сильный. И имя его старик вспомнил сразу же, как только я назвал фамилию.
— Он на каторгу попал опосля бунта, — пояснил мне старик. — Мы бунт подняли, когда прослышали про революцию в Расее. Зачинщиков-то полевой суд судил, в Африку сослали, а я так и воевал до замирения с немцами. А потом остался. Вот ее встренул.
Он говорил давним языком, уже ушедшим из нашего обихода. Он не знал, какие изменения претерпел язык за эти полвека. И я слушал чалдонскую сибирскую речь, с полузабытыми много словами и оборотами. (Я ведь этот язык слышал в детстве!) Да если еще к этому прибавить французский акцент!
Из разговора я узнал, что он был денщиком у офицера и тот запугал его, рисуя мрачную картину возвращения на родину, где все разрушено, где большевики перекраивают жизнь черт знает на какой лад. Господин обещал держать при себе до смерти. И солдат поверил, остался. Женился на молоденькой француженке, что приходила стирать белье господину офицеру.
Я уже знал, что у них есть свой магазинчик по продаже овощей, что они вырастили двух сыновей и дочь. Дети обеспечены. У старшего сына, Гастона, даже ферма есть, приносящая неплохой доход. Жаловаться на судьбу грех.
Старый русский солдат гордился тем, что в жизни преуспел, и тем, что дети обеспечены, и что прожил годы не в нищете, а я смотрел на него и думал об отце, который бежал с алжирской каторги, прошел пол-Европы, лишь бы добраться до родины. Один все преодолел, вернулся, а другой тихо-мирно жил во Франции, и на родину его не тянуло. Не может быть!
Я не удержался и спросил его об этом.
Он не сразу ответил:
— Тосковал поначалу, а потом—дети, заботы. Вроде и забылось.
— А что же теперь? Зачем ездили?
Во мне то поднималась злость на старика, то жалость приходила. Он горько и мудро взглянул на меня вылинявшими глазами — он понял мой вызов.
— Теперя чо! Теперя — земля ждет, — ответил без вздоха, по-русски просто, давно, видимо, приготовившись к этому неизбежному концу для каждого. — Горстку вот взял, чтоб бросили на меня.
Он вытащил из куртки прозрачный целлофановый мешочек с золотой Эйфелевой башней и фирменной надписью, отстегнул кнопки. Да, это наша алтайская земля, чернозем. Ни с какой другой не спутаешь. Сырой запах напомнил весеннюю родную степь, когда, скинув пимы, босиком гоняли мы в догоняшки по оттаявшим прогалинам, и у меня защемило сердце.
Мы посмотрели в глаза друг другу, и я понял по побледневшему лицу старика, что только силой воли он сдерживает себя.
И я подумал: будет сибиряк похоронен во Франции на опрятном, ухоженном кладбище, оплачет его жена-француженка, погрустят дети — полурусские, полуфранцузы, никогда не видевшие родину своего отца, не знающие его языка.
— Попрощаться ездил, да ей вот любопытно, где это я зародился. На могилках побывал.
Это он по-нашему сказал — «на могилках».
— Никого не нашел, все сровняло с землей. Где кто — никто не знает. Да и отвык от просторов-то. От Москвы до Барнаула трое суток ехали с половиной. Во Франции таких земель нету.
— Один Алтай — пол-Франции, — сказал я. Он удивленно покачал головой:
— Не знал.
И горделивая улыбка тронула его сухие фиолетовые губы, он что-то сказал старушке, та вскинула на меня глаза. «Проснулось чувство патриотизма», — подумал я, и мне стало грустно. Как он там прожил всю жизнь, без родины? Неужели этот старик не испытал зова родной земли?
Он кивнул на жену, усмехнулся:
— Она думала, в Сибири одни ведьмеди водятся да тайга черная стоит. Городам дивилась. «Города, — говорит, — тута. И машины». — Признался: — Я ведь тоже так думал. А тама индустрия.
И это «тама» в сочетании со словом «индустрия» открыли всю бездну, что отделяет то давнее время от нашего.
— Скажите ей, что у нас там не только города и индустрия. Там много и другого. Под Бийском, например, французы жили.
— Неужто? — удивился он.
— Да, после Бородинского сражения. Пленные.
И я рассказал ему, что пленные французские солдаты жили под Бийском до лета тысяча восемьсот тринадцатого года, а потом получили разрешение вернуться на родину. Но некоторые остались. В моем селе остались трое французов, приняли русское подданство, получили русские имена, поженились на крестьянках, обзавелись хозяйством. Место, где они жили, в шутку долго называли «Парижем». Я бегал в тот «Париж», где уже и потомков тех французов не осталось — поразъехались, поразлете-лись. Осталось только место, и я, глядя на обычные деревенские дома, удивлялся: почему «Париж»? А где рыцари? Где мушкетеры?
Этот рассказ поразил старика, и он перевел его жене, а она вдруг заплакала. Я подумал: как жизнь перемешивает человеческие судьбы! И постарался переменить разговор.
— А Ивана Благова и Тимофея Хренкова вы не помните? Они тоже из Томской батареи.
Он помолчал, подумал.
— Нет, чего-то не припомню. Гордея помню хорошо, а их чего-то... Поди, знал, да запамятовал. Много нас было. А вы, значица, сын его будете?
— Сын.
Он опять оглядел меня.
— Не похожи.
— Я в мать.
Он раздумчиво кивнул, посмотрел на серый дождливый пейзаж за окном поезда, на мокрую лошадь, понуро стоящую посреди раскисшей дороги. Возле фургона копошился хозяин, что-то стряслось там у него.
— А я думал — загинул Гордей в Алжире. Говорили — много наших солдат там загинуло.
— Нет, бежал он, — повторил я. — С Благовым и Хренковым.
— Говорите, секлетарем был. Большой начальник по-вашему?
Меня поразило это «по-вашему». Все, что было потом, после семнадцатого, для него — чужое, как все чужое для меня во Франции.
— Когда он помер-то?
— В тридцать седьмом.
— Дак молодой еще совсем. Сорок годов всего! Мы с им однолетки.
И это «дак» вместо «так» тоже наше, чалдонское.
Старушка выложила на столик колбасу в блестящей обертке, сдобу, пахнущую марципаном, банку растворимого кофе, что-то сказала с мягкой улыбкой.
— Угощает, — пояснил старик. — Возили гостинцы, дак некому было отдать. Везем обратно.
Проводник принес чай.
Мы сидели и разговаривали до самой Варшавы, и я все расспрашивал, как да что было во Франции тогда, в семнадцатом, когда русский корпус воевал на стороне французов с немцами. Старик отвечал односложно. Полувековая давность забылась и, видимо, мало его интересовала. Он весь был в сегодняшнем дне, и я вдруг почувствовал, как чудовищно много времени прошло с тех пор, что все это — уже история, про которую можно читать в учебниках, а тут вот сидит осколок той истории, и не так уж и старый, всего семьдесят. Сколько всего было с тех пор, какой огромный пласт жизни придавил те годы, такие давние, затянутые дымкой времени, как будто было это до нашей эры! Была ведь еще и война с фашистами. И у меня все время вертелся на языке вопрос: где он был во вторую мировую?
— Мы с ней дома. Магазин у нас. А сыновья в маки. Старший медаль заслужил. А мне уж не по годам было по лесам-то прятаться, — пояснил он.
Отвечая на мои вопросы, он, видимо, думал совсем о другом: о внуках, о своем магазинчике, о конкурентах, о своих делах и заботах. Все они во Франции, а не на Алтае, не на родной земле, породившей его, а на чужой (для меня!) стороне, что стала ему родной. А Алтай — так, сон один. Был когда-то парень, жил в сибирской деревне, ушел на войну, ушел навсегда и теперь не разыскал могилок ни отца, ни матери, никого. Страшно! Мог бы я так? Нет, не мог бы! Я, как и отец, пришел бы на свою землю. Чего бы это ни стоило, а пришел бы...
И теперь на «Катуни», в душной каюте на горячих мокрых простынях вспоминаю рассказ отца о его скитаниях по Европе, когда он «со товарищи» шел по ней босиком.
«Сапоги мы разбили в пух и прах. Сначала подошву подвязывали веревками, а потом и подвязывать нечем стало. Шли, шли, пол-Европы прошли. Остановимся у какого-нибудь хозяина, поработаем у него на поле, отъедимся малость — и опять в дорогу. Один раз, уже в Македонии дело было, Грецию прошли, задержал нас патруль на дороге. Офицер и два солдата. Чего-то там этот офицерик говорит, приказывает нам, или как его там — урядник ли, капрал он? Унтер-офицер, одним словом. Во Франции-то капралы были. Ну а того как назвать — не знаю. Дак вот он приказывает нам чего-то, а мы никак не поймем. Ножкой аж притопывает, голосок подымает, сердится, значица. А сам какой-то жидкий, невелик росточком. А чего сердится — понять не можем. И давай он нас ружьем стращать. Тычет Ивану Благову в брюхо штыком. Ткнет его, а Иван ойкнет. Опять ткнет, Иван опять ойкнет. А потом Ивану надоело, отвел он штык в сторону да как саданет офицерика по башке кулаком — тот и обмяк. Кулак-то у Ивана с кувалду. Остальные двое увидали такое дело да бежать пустились. С винтовками были, а побежали. Перепугались, видать, шибко.
Ну, мы тоже в кусты — шасть! Бегим, а Тимоха Хрен-ков говорит: «Зашиб ты, Иван, его до смерти». — «Неужто! — Иван аж остановился. — Навроде не шибко ударил — постращал токо. Чо он в пузо-то штыком тыкает. Боров я ему, чо ли!» Бегим дальше, а Тимоха опять свое: «Загубил ты душу, Иван». Тут Иван опять остановился да в мать-перемать. «Не рви ты мне сердце, Тимоха! Мне и так тошно, — говорит. — Вертаемся, братцы, могет, ему помощь нужна. Вдруг и впрямь зашиб. Грех на душу не хочу брать. И чо он такой хлипкий какой-то!» Вернулись, чо поделаешь. Человек ведь — не скотина, а вдруг и вправду зашибли! Глядим, офицерик тот на карачки подымается и шатает его, ровно пьяного. Обрадовались мы, что жив он, да к нему — на ноги хочем поставить. А он как увидал нас, дак как вскочит — ровно козел! — и припустился бечь. Резво бежал. Поди подумал, что мы его дошибить пришли. Он бегит, а Иван кричит ему: «Да не беги ты, друг подсердечный. Ничо мы тебе не изделаем!» А тот пятки смазал, быстро удалился. «Слава богу, — говорит Иван, — не зашиб. А то грех-то какой!»
И пошли мы опять по Европе. В Сербию вышли. Где в кукурузе переночуем, где в винограднике. Там совсем не так, как у нас. Там винограду! Наелись мы его на всю жизнь. Хоть и сладкий он, а не еда это — вода одна. Нанимались работать за харчи. Поработаем, подкормимся — и опять в путь. Так все страны наскрозь и прошли, какие попадались. Всяко бывало. Но скажу тебе: трудовой народ всюду помогал. В любой державе. Интернационализм это прозывается. Вот тогда я его понял на собственной шкуре. Бедный народ, он везде бедный и завсегда поможет. И вот что любопытно! Воюем, сражаемся, друг дружку колотим на позициях, а так вот когда встренешься — хороший народ. Сколь стран прошли, а плохого народу не повстречали. Все трудятся, у всех рубахи пропотелые— хлеб своим горбом добывают. А войну завсегда буржуи зачинают, кровопийцы проклятые. Им все мало. В три рта жрут, а все мало. Ну теперя —шабаш! Теперя русский народ решил: будя, поизмывались, попили кровушку, и баста! Сами себе власть! И во всех странах мировая революция произойдет — помяни мое слово. И войны пресекутся. Чего делить-то трудовому народу? Нечего. Все свое: и земля, и страны, и... все, в общем. Чо делить-то! Верно?.. Да, прошагали мы по Европе, пятки стерли до крови. Хорошо еще — кожа хорошая досталась. Любая обувка не выдержала бы, поистерлась в прах, а ноги — вот они, целы, опять кожа наросла. Я тогда убедился: кожа у человека шибко хороший материал».
Много рассказывал мне отец, и за всеми его рассказами, и грустными, и смешными, и страшными, стояло одно — родная земля. Ради нее он вынес все, все вытерпел. Лишь бы под ногами была родимая земля! И тосковал по ней, и звала она его, и ничто не могло его удержать...
Поет певица, и щемит сердце от этих слов.
Домой хочу я. Хочу домой, как маленький мальчик.
«До-мо-ой! До-мо-ой!» А я всю жизнь из дому, — скажет поэт Егор Исаев. Но эти строчки я узнаю потом, через несколько лет, когда выйдет его поэма «Даль памяти», и я опять вспомню свой рейс и эти дни.
Арсений Тарковский
В тропическую душную ночь стою на палубе один. Откуда-то с невидимых в ночной мгле Канарских островов наносит пряным воздухом, влажным., густым, насыщенным дурманящими голову неведомыми ароматами. Звезды над головой, звезды внизу —и я один посредине мира.
Когда ты один на один со Вселенной, то охватывает оторопь перед непостижимостью мироздания, чувствуешь себя микроскопической пылинкой, исчезающей малой величиной (если обозначить себя математическим термином) в этой умопомрачительной неохватности, перед Пространством, не имеющим ни начала ни конца, как утверждают ученые, перед Временем, которое движется только вперед и у которого, как говорят те же ученые, не было старта, не будет и финиша. Не знаю, кому как, а у меня это в голове не укладывается.
А может, человек просто не в состоянии до конца все это осознать, может, ему не дано постичь Истину, потому как живет он на жестко ограниченном отрезке Пространства и Времени. И поскольку не может своим сознанием пробить загадочную тайну природы, то и придумал, что мироздание — без конца и без начала во времени и пространстве. Кто ответит, что такое Время и Пространство? Лучшие умы не смогли дать ответ на протяжении всего существования человечества, а если и давали какие-то, то потом эти ответы опровергались следующими поколениями. Поняли только, что Пространство и Время — единое, нерасторжимое целое и друг без друга существовать не могут. И в эти координаты вписан человек. А кто вписал его? Меня, например?
Вот я стою на палубе траулера, провонявшего рыбой, мазутом и ржавым железом, я — матрос-рулевой, и если обозначить меня неким математическим знаком, то я есть точка во временных и пространственных координатах, и жизнь мою в движении (от рождения и до последнего часа) можно изобразить кривой линией. Параболой, например, или синусоидой.
Подумав так, я усмехнулся. Вот уж что правда, то правда: жизнь моя — большая кривая, да еще с такими завитушками! И куда следующий завиток загнется — одному богу известно, мне, во всяком случае, — нет. Завернуло же меня в Атлантику, и стою я теперь душной тропической ночью посреди океана и философствую. Этакий доморощенный Спиноза!
И все же в такие минуты, когда предоставлен сам себе, да еще в такой необычной, во всяком случае, непривычной обстановке, невольно думаешь о смысле жизни, дарованной тебе природой. В ночной тишине задаешь вопрос: почему именно на тебе остановился указующий перст природы ли, судьбы ли и сказано было: «Быть по сему!» — и именно ты появился в этом мире? И что такое есть ты — вот в чем главный вопрос! И дано ли тебе познать самого себя в тот ничтожно краткий срок, что отпущен (по сравнению с вечностью, что окружает тебя), как бы ни был он долог по сравнению с другими человеческими жизнями, с теми, например, что прервались в девятнадцать-двадцать лет на войне? И верно ли, что оправдать свое присутствие на этом свете можно тем, что посадишь дерево, построишь дом, родишь детей? И все?! Если это так, то как все просто! Неужели только для этого и появляется человек? Неужели только в этом и есть его предназначение?
Вопросы, вопросы, вопросы...
Кто я? Зачем пришел в этот мир? Кто повелел: «Быть по сему!»? Кто запрограммировал в глубинах веков именно меня? А вдруг я занял чье-то место, мне не положенное? Вдруг где-то там (где там — вверху, внизу?) произошла ошибка, и я появился вместо кого-то? И тот был бы умнее, добрее...
Опять настиг меня этот вопрос и мучает с возрастающей силой. У меня были уже страшные ночи на берегу. Я хорошо помню тот ужас. Мне тогда говорили, что идет возрастная биологическая перестройка организма и сознания, что, мол, это неизбежно для каждого мыслящего человека, когда он в определенном возрасте начинает понимать, что он — смертен, в отличие от молодости, что бездумно считает себя вечной. Другие говорили: «Да плюнь ты на это! Давай лучше выпьем. Тут, знаешь, без поллитры не разобраться. Зачем тебе все эти высокие материи? Смотри, сколько девочек ходит».
И я «плевал на все».
Но теперь-то перестройка организма, о которой толковали медики, закончилась, тот возраст мой давно минул! Так почему и сейчас мучает сознание непознаваемости мира и своего предназначения? Или работа мысли происходит всегда независимо от нашего желания?
Многое можно передумать в ночную спокойную вахту, когда никто не мешает, когда штиль, когда горизонт не расцвечен огнями идущих навстречу судов, когда можно на штурвале «приятственно» расслабиться, когда где-то тут (в каких-то сотнях миль!) острова, на которых бывал Магеллан.
Я всегда хотел попасть в тропики: пальмы, лианы, неведомые плоды на неведомых деревьях, экзотические картинки жизни жарких стран, как гогеновский Таити. Но пока ничего такого еще не видел. Вода да вода, работа да работа. А воды я насмотрелся и в своей молодости во время морской службы и работы наработался. Канарские острова, возле которых болтаемся, мы еще ни разу и в бинокль не видели, хотя оттуда и доносит пряный аромат каких-то фруктов и цветов. Канары будут потом, в конце рейса, и они поразят меня не столько тропической экзотикой чужого мира, сколько просто своим видом, что вот перед тобою земля. Мы полгода не будем видеть берега. Никакого! И вдруг увидим. И это будет как чудо! Какое счастье —ступить на землю!
Долго тянется ночная вахта.
Обо всем можно подумать. Даже о смерти своей. Но думаю о ней нестрашно, потому что не наступил еще час ее, еще не заглянула в глаза, я еще надеюсь, что жить буду долго. Но придет время, придет же оно, когда жизнь моя соскользнет с параболы или синусоиды в небытие! Когда это будет, мне не дано знать. И слава богу, что не дано! Я еще надеюсь побарахтаться в этом «прекрасном и яростном мире», лучшем из миров, как утверждают умные люди. А может, потому и утверждают, что других миров не знают и не помнят?
Почему человек кричит, появляясь на этот свет? Может, это ужас рождения? Человек приходит сюда из другого мира, из другого состояния. Может, младенец кричит от такого же ужаса, что охватывает человека в конце жизни, — ужаса перехода из одного мира в другой? Ведь рождение — это тоже смерть, конец существования в одном мире и начало в другом, переход из одного состояния в другое. Никто не помнит часа своего рождения, а разве кто помнит час своей смерти? Никто не помнит и не может рассказать о том моменте, когда он пересек временную и пространственную грань жизни и смерти. А может, эта грань, видимая и осознанная нами с этой стороны, с нашей, не есть Истина? Может, есть взгляд и с другой стороны? И какая из этих сторон настоящая?
Нет, черт знает до чего можно додуматься на пустой вахте! Когда шум, толкотня, когда отдается или выбирается трал, некогда думать, не до философий. Знай успевай поворачивайся.
И все же удивительно: все останется как есть на земле, а меня не будет! Океан останется, вот этот океан, будут корабли, и кто-то будет стоять ночную вахту, как я сейчас, будет смотреть на звезды и думать о Вселенной и о своем месте в ней, будет задавать неразрешимые вопросы, а меня не будет. Где я буду? Куда денусь?
Ну тело распадется на частицы, Но куда душа моя уйдет? — спросил поэт однажды. И никто ему не ответил.
Может, туда? Я смотрю на звезды. Одни утверждают— туда, другие уверенно говорят — нет. А куда?
Космос вверху, космос внизу.
Думаю о том, что о верхнем космосе мы знаем куда больше, чем о нижнем, по которому плывем. Мы вверх проникли дальше, чем в глубь океана. Не странно ли! Совсем недавно человек начал завоевывать безвоздушное пространство и уже многого достиг, а вот об океане, из которого вышла жизнь на сушу и на берегах которого человек живет миллионы лет, он практически ничего не знает.
Наша «Катунь» как ковчег в ночном океане, но я не чувствую себя Ноем, хотя мы сейчас действительно совсем одни —ни огонька кругом, ни звука. Кажется, что мы одни во всей Вселенной. Еще никто не доказал, что человечество не одиноко в мироздании, хотя гипотез сколько угодно.
Смотрю на крупные южные звезды, холодно и равнодушно сверкающие в безмерной высоте, и думаю, что космосу все равно — есть мы или нет. А безразличие уже предполагает враждебность. Нам бы держаться перед этим космосом вместе, а мы враждуем и чего только не изобрели для убийства!
Стою на палубе, смотрю в ночь, думаю — бессвязно, грустно — и не нахожу ответа.
И вдруг вижу: кто-то мигает — оттуда, снизу, кто-то за бортом подает мне сигнал азбукой Морзе, как показалось сначала. Я не могу разобрать азбуку этих неярких вспышек, хотя хорошо вижу, что подается мне красным светом какой-то сигнал. В воде вспыхивает вроде бы лампочка. Она то светлеет, то слабеет. Какое-то, видимо, глубоководное существо, поднявшись ближе к поверхности океана, светится как светлячок: то сильнее, то слабее — возможно, то всплывая, то уходя глубже.
Отчаянно хочу понять, что именно говорит мне это живое существо. Кажется, еще миг, еще последнее усилие, и я постигну его язык, и мы — две капли жизни в этом необъятном мире — поймем друг друга.
Но этот кто-то помигал, помигал и тихо угас — или ушел на глубину, или совсем потух.
Кто мигал мне? Какой подавал знак? Сигнал беды? Сигнал дружбы? Что хотел сказать? Может, о том, что он рад, что мы оба живые? Или о том, что мы одиноки в этой беспредельности? Остальное — пустыня, светящаяся холодными звездами, пылящая кометами, таинственная, зовущая, но — пустыня! И только мы — живые капельки и не должны взаимоуничтожаться, обязаны понять друг друга.
Но... я не понял, не расшифровал сигнала. Видимо, наши жизненные ритмы не совпадают. И мне просто не дано понять язык другого живого существа.
Меня вдруг пробирает озноб: там, внизу, мириады живых существ — и неужели мы никогда не поймем друг друга?! Вверху мириады звезд, и где-то, может быть, все же есть разумные существа, как и мы, люди.
Но тот верхний космос далек и безбрежен, а вот тут, совсем рядом, под ногами, океанский космос — и я не мог понять, что именно сигналил мне живой фонарик!
Мне хочется думать, что это был знак дружбы, призыв к сосуществованию. А может, это был вопрос лично ко мне: зачем я пришел сюда и нарушил размеренный многовековой ритм жизни? А может, это было предупреждение: опомнись, человек, оставшись на планете в одиночестве, не выживешь! А может, кто-то просил моей помощи, погибая в нефти или радиоактивных отходах? И чья-то жизнь кончилась на моих глазах, но я этого не понял!
Я — суперзвезда всего живого на планете — не разобрал сигналов простого существа! Неужели нам не дано понять друг друга? Вернее, я его не понял, он-то, может быть, давно меня понимает и остерегается. Какой же я тогда царь природы? У нас один Ноев ковчег — Земля, и мы, находясь на одной планете, не понимаем друг друга! Не суждено? Не запрограммировано? Кем? Когда, черт побери?
Потом я прочту у Арсения Тарковского:
Тот огонек, что мигал мне, может, просто смеялся надо мною? Над моим дутым величием, над моей самоуверенностью, над моей тупостью?
Мироздание держит человека на почтительном расстоянии, скупо раскрывая свои тайны. И зачем природа создала человека? Познать себя через него или убить себя его руками?..
От носа «Катуни» разбегаются голубые «усы» — вода изумительно красиво фосфоресцирует, мерцает таинственным голубоватым светом, и этот переливающийся и все время изменяющий силу свет волнует, вносит в душу смуту, и на сердце ложится непонятная тревога, голова тяжелеет. Атмосферное давление меняется, что ли? Гнетущее предчувствие, необъяснимое беспокойство вдруг охватывает меня. Я жду чего-то, не понимая чего именно. И что-то со мною происходит, что-то непонятное происходит и в океане — кажется, вот-вот должно что-то случиться. Я чувствую это нарастающее беспокойство, и оно приводит меня в лихорадочное возбуждение. Я хочу уйти с палубы, но не могу, будто кто-то незримый повелел мне не двигаться. И у меня испуганно частит сердце.
И ночь вдруг меняется.
По-южному плотная темнота наполняется светящимся маревом, будто светлый туман опустился на воду, и не туман даже, а что-то зыбкое и пугающее. Звезды, только что сиявшие в темной выси, потерялись, размылись, и только одна-единственная пробивается сквозь серебристое марево мутно-красным светом, будто чей-то взгляд оттуда, из беспредельности, и мне кажется, что он недобр, вернее, безразлично-равнодушен. Он проходит сквозь меня не задерживаясь, будто я бестелесен — этот устремленный куда-то взгляд не отвлекается по мелочам. И это-то равнодушие мне и кажется недобрым.
Вдруг доносится шелест.
Что-то странное шелестит над океаном. Воздух стал плотнее, осязаемее, вроде бы приобрел вес. Мерцающая голубовато-серебристым светом воздушная волна идет' от горизонта, приближается, будто в океане возникли и летят невидимые глазу осенние листья, тихо издавая таинственный шорох.
Я цепенею. Чувствую, что надо уйти с дороги этой светящейся и шелестящей волны, но не могу, — ноги приросли к палубе, воля моя парализована, и я обреченно жду.
Сухой шелест налетает на меня, ударяет в уши, и что-то плотное и в то же время мягкое касается лица и проходит сквозь меня. Да, да, я хорошо чувствую, как сквозь меня безболезненно, лишь слегка забив мне дыхание, проходит что-то бесплотное, но осязаемое, ознобив при этом все тело и приглушив стук сердца. Какая-то волна беспрепятственно и не нанося вреда пронизывает меня, и хмелем берется голова. Вроде бы чей-то вдох или выдох, может, вздох Вселенной прошел сквозь меня. Я чувствую что-то сверхъестественное, жуткое своею необъяснимостью. Мне кажется, что кто-то враждебно наблюдает за мной, смотрит из мерцающей мглы, что заполнила уже все вокруг, утопив в себе и небо, и океан, и «Катунь», и меня.
Потрясенный этим непонятным явлением, я стою на палубе в полуобморочном состоянии. Сколько так продолжалось, не знаю, но мне показалось — вечность.
«Наверное, будет шторм, — пытаюсь я объяснить себе привычным понятием это мистическое явление и, уцепившись за эту мысль, как за соломинку, с облегчением уверяю себя: — Перед грозой и на земле бывает тягостно. Ну конечно, будет шторм!»
И тут же вновь пугаюсь: что-то чужеродное, неземное глядит на меня из странно светящейся серебристой мглы, и я уже хорошо различаю, как этот зрак наливается недоброй краснотой, пока вдруг с отрезвляющей догадкой не сознаю, что это же левый бортовой огонь идущего навстречу судна.
Я бросаюсь в рубку и хватаюсь за штурвал. Когда встречное судно миновало нас, я поставил руль снова на «автомат» и отрезвел, пришел в себя, осознал, что вот стою на вахте и все вокруг нормально. И чувствую, как меня охватывает радость, и рубка кажется мне милым родным местом, и я с наслаждением вновь отключаю «автомат» и слегка шевелю штурвалом, чтобы лишний раз убедиться, что я есть в этой реальности, не выпал из нее и «Катунь» послушна моей воле, как и раньше.
И звезды по-прежнему светят — ярко и чисто, и знакомо красиво фосфоресцирует вода, разбегаясь от носа «Катуни» пологими волнами, и тихо вокруг, как и было, и по-прежнему тропическая липкая духота забивает дыхание, и мелко вздрагивает под ногами палуба от работающих двигателей в машинном отделении.
И хотя я уже все понимаю, уже вышел из транса, но все еще ощущаю раздвоение личности. Я и тут, в рубке, за штурвалом, и там, в том состоянии, что настигло меня на палубе, в каком-то другом измерении. Черт знает что такое! Нет, видимо, нельзя долго стоять одному на палубе в тропическую ночь. Примерещится бог знает что!
Я заглядываю в штурманскую, улыбаюсь Гене, поднявшему голову от карты на столе — он прокладывает курс нашего судна. И таким милым и родным кажется он мне сейчас, что я готов расцеловать его. Чтобы ответить на его вопросительный взгляд, говорю:
— Ночь-то какая! А!
Гена занят самой прозаической работой и не понимает моего восторженного возвращения в реальность.
— На горизонте как? — спрашивает он будничным голосом.
— Нормально, нормально!—заверяю я его, радуясь, что он и не догадывается, откуда я только что вернулся, и в то же время убеждаясь, что мое отсутствие было не таким уж и продолжительным, если штурман Гена не успел его заметить.
И все же какой-то срок мы с ним жили в разных измерениях и время текло для нас с различной скоростью— так течет оно в космосе по теории Эйнштейна. Но оказывается, что и тут, на одной палубе, люди могут жить в разных измерениях и время для них может идти с разной скоростью.
«Фу, чертовщина какая!» Я оглядываю горизонт, где темнота неба сливается с густой темнотой океана, и не вижу ничего сверхъестественного. И уже окончательно освобождаясь от каких-то чар, выходя из-под власти непонятного оцепенения, думаю: «Что же это было, черт побери! Оптический обман? Психический шок? Сдвиг по фазе, как говорят теперь? Надо сходить к докторше. И голова трещит вот уже несколько дней, и ноги опухают еще больше».
И все же что это было? Мне хочется найти ответ, и в то же время я боюсь касаться чего-то таинственного, свыше, будто кто-то говорит мне: «Не прикасайся!»
Я все думаю и думаю, а в рубку входит Ованес, становится рядом, глядит в темноту и произносит со вздохом:
— Не-ет, все! Больше я не ходок в моря. Ищите дурака в другом месте.
Я маюсь вселенскими вопросами, а Ованес мучается житейскими, не менее трудными, чем космические. И вся моя философия летит к черту от одного его протяжно-тоскливого: «Не-ет, хватит!» Он тоже мается, и вопросы его, может быть, мучительнее моих.
— Последний рейс. Все!
Широкие черные брови Ованеса подняты в удивленном вопросе, обиженно-скорбные складки собираются на лбу, глаза вопрошающе-наивные глядят в ночную мглу, будто спрашивают кого: «Что же это такое? Почему я здесь?»
— Дети дядей зовут. Почему они меня дядей зовут?
— Почему, почему! — раздраженно откликается штурман Гена. — Потому что много дядей в городе. Не знаешь, что ли? Они тебя три года не видали —как они тебя должны звать?
Вот где мировые вопросы! Я по космосам блуждаю, в запредельных далях, а они вот тут рядом, вопросы эти неразрешимые...
На другой день начался шторм.
После вахты я сходил к Римме Васильевне и рассказал ей, что произошло со мною ночью. Она внимательно выслушала.
— Ничего противоестественного. Просто вы переутомились.
— С чего бы это? — усмехнулся я, зная, что стал даже полнеть от малоподвижной жизни.
— С того, что вы — немолодой. И эта обстановка для вас непривычна. У вас физический и психический стресс.
— Но я же моряк. Всю молодость был им. И обстановка эта мне известна и привычна.
— Ну тогда вы молоды были, здоровы, с устойчивой психикой, — улыбнулась врач. —И вселенские вопросы вас не волновали., Не волновали ведь?
— Нет, — сознался я.
— Ну вот. видите. Полечиться вам надо, отдохнуть.
В каюте врача я подумал, что, конечно же, никаких вздохов Вселенной не было. Если Вселенная вздохнет, то земной шарик полетит, как пушинка. А может, мы летим от головокружительного вздоха Вселенной. Ведь летит же куда-то наша Земля в космосе! Океан вздохнет — судно закачается, а уж Вселенная вздохнет...
Ну ладно, согласен — вздох померещился и взгляд запредельный тоже. Ночь все же была. Предштормовая. Но огонек-то мигал мне из воды! Ведь это-то я ясно видел! Видел же я огонек, черт побери! Он мне не примерещился, я знаю. Так что же это было?
Пока я лежал в хвойной ванне, Римма Васильевна заварила чай, сделала настой из какой-то травы.
— Попейте. Это — народная медицина. Хорошо помогает от давления. Сейчас бы облепихи. Очень полезна от давления. Когда вернетесь из рейса, принимайте тертую облепиху. Вам это необходимо.
Мы сидим в каюте Риммы Васильевны, что рядом с операционной и ванной, из которой я только что вышел. Сидим, разговариваем, прихлебываем чай. Совсем как на берегу. Будто в гости пришел. Только в окно видна не земля, а белесо-сизый океан. Он тяжело, как расплавленное олово, колышется, взблескивает на жгучем солнце мелкая рябь, и тянется этот океан до бесконечности, и нигде нет отрадного глазу клочка земли.
Уже целую неделю пьем мы чай с Риммой Васильевной. Я освобожден от всех вахт и нахожусь под неусыпным надзором судового врача.
— Нервы у всех сдают, — говорит Римма Васильевна. — Сейчас перелом. Потом будет легче, когда рейс на убыль пойдет. Чем ближе к дому, тем люди мягче становятся. А сейчас самый пик.
Мне вспоминаются слова Шевчука, сказанные недавно: «Сначала месяцы считают до дома, потом бани (баня и смена белья каждые десять дней), потом дни, а потом часы, когда на рейде перед каналом болтаются».
Я хочу представить тот последний день рейса, что настанет через три месяца. Какой он будет? Солнечный, пасмурный, дождливый, когда подойдем мы к причалу? И что это будет — вечер, утро, ночь, день? Мне кажется, что это будет полдень, солнечный, свежий (октябрь уже наступит), будут играть солнечные блики на воде и в иллюминаторах, а на причалах будет празднично одетая толпа женщин...
— Нет ничего печальнее судьбы женщины в море, — вдруг слышу я слова Риммы Васильевны. — В море идут одинокие, замужняя не пойдет, да и муж не пустит, дети. Девяносто процентов женщин в море — одинокие или те, у кого неудачно сложилась жизнь на берегу. Мало кто из нашей сестры ради заработка идет в море.
Почему она заговорила о женщинах? Я прослушал начало, промечтал о последнем дне рейса.
— Отчаялись на берегу найти друга жизни, или некрасивые, или просто невезучие — вот и идут в море с надеждой найти мужа среди рыбаков. Женщина ведь не может одна, ей надо о ком-то заботиться, так природой предназначено. Дети нужны ей, друг жизни нужен.
— И находят?
— Редко, честно говоря. Очень редко. На какое-то время находят, на рейс, на два, если на одном судне. Чаще на рейс. Видимость супружеской жизни. Тем и тешится женщина. Заботится о нем, стирает, холит, «моим» называет, а на берегу он от нее в сторонку побыстрее, потому что некрасивая или у него другая на примете есть, а может, и женат. Морячки считаются гулящими. А какие они гулящие, они просто несчастные. Еще хотите?
— Давайте, — соглашаюсь я, и Римма Васильевна наполняет новую чашку. Чай душистый, вкусный, умеет доктор его заваривать, ничего не скажешь. Я смотрю на ее руки, пухлые, добрые, совсем не морские, и сам себе не верю, что на шкерке она орудует шкерочным ножом наравне со здоровыми матросами.
— Каждая женщина хочет быть красивой. Красивые в море не идут, они не пропадут и на берегу. А вот некрасивые! Как жалко мне их!
Доброе лицо старой, много повидавшей и пережившей женщины становится грустным.
— И молодые, и здоровые они, ребят бы понарожали, и умные, и порядочные, а вот некрасивые — и жизнь идет по ухабам. Одиночество вообще невеселое дело, хоть и для мужчины, а одиночество женщины — страшное дело. Есть у меня одна знакомая, — продолжает она, — уже за полсотни перевалило ей, одинокая. Детей у нее нет, с мужем еще в молодости разошлась — пил сильно. А потом все искала друга жизни, да так и не нашла.
Находились, конечно, на время. Не святая она, живая женщина, были у нее мужчины. А вот друга так и не нашла. Теперь вот уже старость подкатила. И так жалко ее! И умница, и симпатичная, и элегантная, и по дому все умеет, а вот не нашлось друга жизни. Я против нее счастливейший человек: и дочка есть, и внучка. У нее нет и не будет уже. Придет, всплакнет. «Как вспомню, — говорит, — что одной в постель ложиться и не к кому душой прислониться, погреться, так сердце льдом подернется». И так больно за нее! Женщине ласка нужна, доброе слово, защита нужна, сознание, что есть мужчина, который защитит, пригреет, которому можно пожаловаться, который пожалеет. Женщины очень нуждаются в жалости.
Я смотрю на нее и думаю, что ей самой мало досталось мужской жалости и сама она не знает, что такое идти по жизни с другом. Тот, единственный, погиб на войне, а потом она тоже не смогла найти себе друга жизни. Но у нее есть память того, единственного, — дочь.
— А сколько я абортов им переделала! Хоть и не хирург. Молоденькие девушки, неопытные, несмышленыши, на них сразу охотники появляются. Сходить в море и остаться нетронутой — это только в воспитательных романах бывает, а в жизни это редчайший случай. Судите сами — полгода в море, а не шесть дней. А вернуться на берег беременной— позор. Вот и делала.
Она вздыхает, долго смотрит в иллюминатор, в жаркое сизое марево над океаном.
— А некоторые идут подзаработать, чтобы потом, на берегу, найти себе мужа. Ходила я несколько рейсов с такой женщиной. Накопила она деньжат, списалась на берег и вправду нашла себе мужа. А он последний пьяница. Я бы такого и даром не взяла. А у нее это, пожалуй, последний шанс. Хоть какая-то видимость замужества есть, все не одиноко в доме.
Сижу с доктором, слушаю. Мне уже легче, давление сбито, и завтра я выхожу на вахту. Сегодня последнее докторское чаепитие.
— Да, в море идут одинокие женщины, — повторяет Римма Васильевна. —Конечно, заработок тоже привлекает, это немаловажно в нашей жизни, особенно для женщины. В боновском магазине оденется, другими глазами на себя посмотрит. Для женщины очень важно — как она одета. Даже самая некрасивая, но хорошо одетая чувствует себя красавицей. А я для дочки стараюсь, — вдруг говорит Римма Васильевна. — Квартиру кооперативную надо им построить. И обстановка, конечно, нужна, мебель, там, гарнитуры. Вот схожу еще рейса два, пятилетку Арсентий Иванович закончит, буду потом дома сидеть, с внучкой нянчиться. Надоело тоже по морям ходить. Но и пенсию хочется заработать приличную. — И вдруг вздыхает: — Ох, не завидую я первым помощникам, где женщины есть на судах. Разве за всеми уследишь, да еще на большом судне, по всем каютам не заглянешь. У нас Шевчуку наполовину легче, чем на рефрижераторе, например, — ни одной женщины. Я-то не в счет, — усмехается она. — А на базах, там глаз да глаз. Море — это проза.
— А романтика разве не играет роли?
— Ну романтика здесь стоит на последнем месте. Молодежь нынче тоже стала практичной. Ее в море влечёт не романтика, а заработок. И девчушки просятся в рейс, чтобы заработать. Не последнюю роль играет и мечта выйти замуж за моряка. И тоже — не форма морская их привлекает, как раньше было, а заработок. Редко кто ради романтики идет. Мало я встречала таких.
— А вот Володя Днепровский и Андрей Ивонтьев из-за романтики пошли. С детства мечтали о море, — возражаю я.
Мне почему-то становится обидно. Неужели уж не осталось ни капельки романтики в наши дни! Неужто один практицизм у людей нынешнего поколения.
— Ну есть, конечно, и романтика. Но, во-первых, это парни, а не девчата, а во-вторых, таких, как Володя Днепровский и Андрей Ивонтьев, раз-два и обчелся. А остальные после армии, как правило, идут на рейс, на два подзаработать и поехать в родные места не голым, чтоб и погулять было на что, и жениться. Походят год-два, оденутся, на книжку какую-то сумму положат и списываются на берег. Есть, конечно, которых и затягивает море. Вот Мартов. Хотел рейс-другой сходить после армии, а уж одиннадцать лет ходит. А там, глядишь, в Калининграде и семья появляется, и остается человек рыбаком на всю жизнь. Я не говорю про штурманов, те образование получили, специально для моря готовились и всю жизнь с ним связаны. Вот они, пожалуй, романтики, и то когда поступают в мореходное училище. Потом клянут, да поздно. Ну и привычка — великое дело.
— Вы совсем отрицаете любовь к морю?
— Нет, зачем же! Не отрицаю. Много и таких, конечно. Я про женщин в основном говорю. Женщине в море нельзя долго оставаться.
Я вспоминаю рассказ Носача.
«Принял я буфетчицу, молоденькую еще, девятнадцати лет. Бойкая такая. Ну, думаю, эта парням головы вскружит, пожалуй что оплошку я совершил. Пришли на промысел. Сплю как-то. Слышу, кто-то трогает меня. Открыл глаза — буфетчица. «Что случилось?» — спрашиваю. «Ничего», — говорит. «А чего пришла?» — «Ну как чего...» Тут дошло до меня. «Иди, — говорю, — девочка, выбрось это из головы». А она мне: «Все равно с кем-то спать придется, уж лучше с капитаном. Никто не тронет потом, побоятся». — «Правильно, — говорю, — ты вопрос решаешь — лучше с капитаном, потом никто не тронет, это верно. Только заметила ли ты, что я тебе в отцы гожусь?» — «Все равно с кем-то спать придется», — твердит свое. И плачет. «Не реви, — говорю, — ни с кем ты на моем судне спать не будешь. Одна будешь спать». — «Ой, неужели правда! — обрадовалась, сквозь слезы улыбается. — А мне на берегу сказали, что все равно не убережешься. Я и решила — уж лучше с вами». — «Иди, — говорю, — не бойся. И спи спокойно». А наутро собрал команду и объявил: «Если кто хоть пальцем тронет нашу официантку, сам лично за борт выброшу подлеца. В тюрьму сяду, но подлеца уничтожу». А они мне говорят, черти: «А если по согласию? Тогда как? Обоих за борт?» — «Это, — говорю, — только с моего согласия ваше согласие будет, а моего согласия вам, жеребцам, нету. Считайте, что это дочь моя с сегодняшнего дня». С год назад на улице вдруг кинулась ко мне женщина, целует. Смотрю, она. Совсем уж взрослая женщина. Дочка у нее, шесть лет. А рядом с ней мужчина. Она ему говорит: «Вот мой названый отец. Познакомьтесь, — говорит, — это мой муж, а это наша дочка». Не поверишь — у меня аж слеза навернулась, до того хорошо было на них смотреть, будто и впрямь дочку встретил после разлуки».
Вспомнил я еще и то, как перед рейсом разговаривали Шевчук и Носач, когда ехали мы в отдел кадров. «Женщин брать не будем», — заявил Шевчук решительно. «Это уж твоя забота, — усмехнулся Носач за рулем. — Тебе за моральным обликом команды следить, ты и решай». — «Вот я и говорю — не будем». — «А врач?» — «Кроме врача, конечно, — согласился Шевчук. — Римма Васильевна нам всем мать родная».
Я пересказываю этот разговор врачу.
— Да, — грустно улыбается Римма Васильевна. — Теперь я и мать, и бабушка.
А я, глядя на нее, вдруг думаю: она ведь была красивой женщиной. Была! Как печально это слово — была! Особенно для женщины.
Что он хотел мне рассказать?..
Последнее время стали навещать меня воспоминания, все чаще и чаще блуждаю по дорогам минувшего. Что это? Болезнь? Усталость? От чего усталость — от жизни, от моря? Так всего половина рейса еще. Или возраст— печальная пора воспоминаний?
Сегодня вот вспомнил о своем молодом максимализме, о том, как рвал с друзьями, если они думали иначе, чем я, или что-то делали не так, как мне хотелось. Теперь ничего уже не поправишь, не изменишь — ибо «иных уж нет, а те далече...».
В такие вот тихие вахты, когда в рубке нет капитана, а штурман молча сидит перед лобовым окном, возникают призрачные тени прошлого, выходят из глубин памяти, тревожат молчаливым присутствием, о чем-то напоминают, что-то требуют, не дают покоя...
Стою на руле, время от времени возвращаю судно на курс («Катунь» постоянно тащит вправо) и думаю, что жизнь катится к закату так же неумолимо, как «Катунь» вправо. Но если траулер можно осадить, вернуть на курс и даже повернуть назад, то жизнь не осадишь, не возвратишь прожитые годы, не исправишь сделанные ошибки...
Мы бежим на юг.
Сабля кончилась. И теперь мы взяли курс туда, где будет нереститься луфарь, рыба, как утверждают рыбаки, денежная и мне совсем неизвестная, но уже и в моем сознании ставшая символом рыбацкой удачи.
Дни стоят прекрасные, куда ни кинь глазом — спокойный зеленый океан, над головою синее небо, горизонт чист — ни корабля, ни облачка. И наступили пустые вахты, знай себе посматривай по сторонам да держи курс.
На траулере тихо, будто спят все, хотя я знаю, что сейчас в столовой крутят фильмы, гонят подряд комедии и детективы — любимое зрелище моряков, а те, кому надо, стоят на вахте. Но все равно на судне непривычное затишье: и капитан никого не разносит, и на палубе нет суеты добытчиков, и трал не отдается, и рыба не шкерится...
Наверное, потому и думы одолели, что нечего делать, ничто не отвлекает, не устаешь и нет желания рухнуть в «ящик» и уснуть провальным сном...
Что он хотел мне рассказать? Мой тезка-одноклассник, от которого на фронте я получил письмо, где он сообщал, что учится в училище в Саратове, скоро будет лейтенантом и что бегает на танцульки, ловит мгновения свободы. Что-то там было и про девочек, и про сирень. Стишки какие-то. Я вспылил в своем студеном Заполярье и накатал ему письмо, что, мол, когда льется кровь, то не до девочек и сирени. Дурацкое письмо, но как мне тогда казалось— умное и патриотическое. И он больше мне не писал.
Встретились мы через несколько лет после войны. Тезка вернулся с Крайнего Севера, где нес службу. Устроился работать пожарным. «Мы спим, а государство богатеет, — говорил он с непонятной тягучей улыбкой и пояснял: — Раз спим, значит, нет пожаров. А раз нет пожаров, значит, государство не несет убытков». И приглаживал ладонями волосы на висках. И этот жест, знакомый мне с детства, и аккуратный пробор в негустых волосах, и тихая речь, и отутюженный военный китель без погон, внимательный и горький взгляд небольших серых глаз, и неизменная папироса в нервных длинных пальцах, и постоянное ожидание на бледном сухом лице — все это сбивало меня с толку, и я никак не мог понять: кем он стал за прошедшие годы, кто он — мой школьный друг и тезка? Меня тревожил этот вопрос. Хотя, казалось бы, чего тревожиться? Встретились школьные друзья — радуйся! Живы остались — такая война прокатилась!
Он часто приходил ко мне, и мы с теплотою в сердце вспоминали школу, мальчишечьи проказы, друзей своих, девчонок-одноклассниц, которые к тому времени уже все повыходили замуж, поразъехались; у наших одноклассников были теперь дети, у каждого была своя жизнь, своя судьба. После многолетней морской службы я учился в институте и не был еще женат, а у тезки моего бегали уже две девочки-погодки и была жена — красивая пухленькая блондинка, знающая, что она красивая, и весьма пекущаяся о своем лице. Он только однажды пришел ко мне с ней, потом приходил один. И все с какой-то допытывающейся настороженностью взглядывал на меня. Мне казалось, что он собирается что-то рассказать, но не решается, не знает, как я приму эту исповедь. Почему-то казалось, что будет именно исповедь.
— Если б ты только знал, чего пришлось там насмотреться!— сорвалось у него однажды. Но продолжать не стал, а я не подтолкнул вопросом, что-то останавливало, не давало расспросить — чего именно он насмотрелся?
И еще однажды его прорвало:
— Начальник жил с ней. И я знал. И она знала, что я знал. — И заискивающе-оправдательно, что ли, пояснил: — А куда денешься — кругом тундра.
Он опять глубоко затянулся папиросным дымом и долго и отрешенно молчал.
— Насмотрелся, — сквозь свои думы повторил он. — И величие духа, и покорность, и падаль всякая.
— Простил? — с возникшей неприязнью спросил я.
— А? — не сразу понял он, отрываясь от совсем других мыслей, и, поняв, покорно сказал: — Простил. Я там и не такое видал. Тебе и не снилось.
Я презирал его, что он простил жену.
— Дите ты еще, — ответил он тусклым голосом, хотя были мы с ним одногодки.
И так он это сказал, что я действительно почувствовал себя перед ним мальчиком в коротких штанишках.
— Видеть это надо своими глазами. Вот этими, — неожиданно резко сказал он, обычно тихий и спокойный.
Но и в тот раз он не договорил, возможно потому, что помнил мой давний юношеский максимализм и не был уверен, что за прошедшие годы я избавился от него.
В каждый его приход мне казалось, что он вот-вот заговорит, и уже хотел этого, ждал, но так и не дождался.
Умер он внезапно, в столовой, среди белого дня. И только позднее я узнал, что пил он горькую.
Накануне он должен был прийти, но я спешил на свидание и не стал ждать. Я увидел его в конце улицы, торопливо шагавшего ко мне, и, чтобы не объясняться, трусовато вскочил в трамвай и уехал. Я не знал, что больше не увижу его. Мы никогда не знаем, когда видим друг друга в последний раз. Женщина в тот момент была мне дороже друга.
Хоронили его прекрасным осенним днем, когда в сентябрьском воздухе торжественно и ярко пылали березы и сквозь их редкую уже позолоту глубоко и возвышенно-чисто сияло безоблачное небо. Из нашего бывшего класса на похороны пришли только две соклассницы и я — остальным было некогда: работа, командировка, кто-то уехал из города совсем, а кое-кто и не знал, что он умер.
Он лежал в гробу, облаченный в офицерский китель с капитанскими погонами, и две медали поблескивали на красной подушечке: «За победу над Германией» и «30 лет Советской Армии и Флота».
Я вспомнил, как в школе, в первый год войны еще, он ходил в трофейном немецком френче мышиного цвета и поэтому в толпе пацанов выделялся взрослостью и даже военной выправкой. И мы, одетые кто во что, в потертых пиджачках, в штанах с пузырями на коленях и заплатами на заду, отчужденно глядели на его немецкий френч, хотя и просили примерить, и он великодушно соглашался. Теперь он был в русском офицерском кителе, и восковое лицо его имело какое-то странное выражение, будто он знает и слышит, что тут происходит. На тонких фиолетовых губах вроде бы лежала тень сожалеющей улыбки, казалось, вот-вот он скажет: «Несмышленыши вы там все». Он будто бы познал наконец истину, недоступную живым, нашел утраченную в жизни суть и теперь спокоен потусторонней мудрой печалью.
Сквозь трупно-белое лицо взрослого мертвого капитана мне виделись черты далекого мальчишки, что любил на школьных вечерах, сидя на сцене и смущенно и счастливо улыбаясь, играть на мандолине и петь:
Он страстно хотел стать танкистом и сманивал нас, двух его дружков, в бронетанковые войска. Мы и впрямь хотели составить танковый экипаж и громить фашистов, и потому самой любимой нашей песней была «Броня крепка, и танки наши быстры...».
В военкомате, где мы обивали порог, нас долго не брали из-за малости возраста, но мы все же добились своего — были призваны раньше срока. И... нас рассовали кого куда и совсем не туда, куда мечтали.
Глядя на него в гробу, я вдруг вспомнил, что не дал телеграмму третьему, который продолжает служить в авиации и тоже капитан и ничего не знает о смерти школьного друга.
Место для могилы выбрали на самой вершине пологой кладбищенской горы, откуда далеко было видно окрест. Возле гроба молчала небольшая группка родных. Не было ни речей, ни официальных' проводов от пожарной команды, ни оркестра, не было рыданий, и никто не причитал.
Грубо выструганный, окрашенный в ядовито-красный цвет гроб опустили в глинистую могилу, бросили по горсти земли, женщины приглушенно всхлипнули, вытирая кончиками темных головных платков глаза, а две его девочки-несмышленыши с испуганно-восторженными возгласами гонялись, видимо, за ящеркой в сухой перепутанной траве: «Вот, вот она! Зелененькая, с хвостиком!»
Могилу закопали, родственники тяжело влезли в кузов грузовика и уехали. Нас, троих его одноклассников, забыли, а навязываться самим было неудобно.
Мы постояли над свежим холмиком из глины, поправили сразу же покосившийся ширпотребовский венок с восковыми желтыми цветами, с жестяными зелеными листьями и со словами на красной ленте «Любимому мужу и отцу от жены и детей», положили свои астры перед деревянной пирамидкой из четырех негладко тесанных дощечек с укрепленной на ней давнишней фотографией нашего одноклассника — чуть ли не школьной поры, — и пошли вниз, к загородной конечной остановке трамвая.
Был удивительно красивый день. Весь в золоте и багрянце. В осеннем воздухе, на редкость чистом и прозрачном, хорошо просматривались пологие холмы, что кольцом окружали город, были видны трубы заводов, и высоко-высоко в небе прокладывал белый инверсионный след реактивный самолет, серебряной стрелой вонзаясь в синюю глубину зенита.
На душе было печально и пусто.
Одна из женщин-одноклассниц, шагавших рядом, была та, которую я любил в юности и переписывался с ней всю войну и после войны, пока служил на флоте, а она училась в Ленинградском университете, другая — любила меня, тоже со школьной скамьи. Одна не дождалась и вышла замуж за нашего же одноклассника, а к другой я был равнодушен, хотя и знал, что она продолжает страдать от безответной любви.
Мы шли по пыльной и довольно наезженной дороге между кладбищенских светлых берез и молчали, но думали, видимо, одну и ту же думу.
Ночью меня разбудил стук в дверь. Оказывается, на поминках хватились, что хоронить приходили школьные товарищи покойного, и кинулись их искать по городу. Нашли одного меня. Но идти к незнакомым людям не хотелось, я сказался больным и долго не спал, думая о друге, которого оттолкнул в юности, да и теперь не очень-то расслышал его молчаливый крик. И он умер, так и не поведав о чем-то, не излил душу, покаянно самоистязаясь, как делает это русский человек. Если бы я выслушал его! Может быть, легче ему стало бы, не пил бы, не сгубил себя.
Что он хотел мне рассказать?
Наутро, сам не зная почему, я опять пошел на кладбище. Там уже много лежало родных и знакомых, так или иначе прошедших через мою жизнь или краем коснувшихся ее. И с каждым из них что-то уходило от меня, отламывалось от души, отбаливало, исчезало вместе с ними, но все же что-то и оставалось — не только память, а что-то нужное, необходимое, без чего человек совсем сирота.
Мы все незримо связаны друг с другом, связаны прочно, хотя и не отдаем себе отчета в этом. Вот ушел из жизни человек, как и все мы уйдем, так от веку предначертано, и ничего тут не поделаешь — закон жизни, ан нет, оказывается, что без него «народ не полон» и тебе уже чего-то недостает, ты уже обеднен. Это — если просто знакомый. А если друг! Да еще с детства, со школьной скамьи или с фронта! Живет где-то человек, вроде бы и мало о нем думаешь, только изредка вспоминаешь, годами, а то и десятилетиями не видишь его, но все равно знаешь, что он есть, существует в этом мире вместе с тобой, и мысль эта поддерживает, согревает, прочнее стоишь на земле. И вдруг приходит весть — скончался. И сразу ощущаешь зияющую пустоту, и уже никто не в силах заменить его, занять одному ему принадлежащее место, потому как любой человек — единственный в своем роде.
Со временем, с годами мы только свыкаемся с мыслью, что его нет, как привыкает, к примеру, одноногий к тому, что он без ноги, но все равно чувствует ее, несуществующую, и она болит — то в пятке, то в пальцах, которых давным-давно уж нет. Так и с теми, кто ушел от нас, но никогда не уходит из нашей памяти, из нашей души — и этим дает нам силу. Мы все равно незримо связаны друг с другом.
Под скупым на тепло, но еще щедрым на свет солнцем, в тишине бродил я по кладбищу, скользил взглядом по незнакомым именам на гранитных или железных памятниках и пришел к деревянной скромной пирамидке школьного друга, смотрел на вчерашние астры, холодно и мертво блестевшие на солнце, на не осевшую еще свежую могилу, хранящую сырость вывернутой земли, и на душе было пусто и горько.
Замечали ли вы, как мертво блестят цветы на могилах, даже только что сорванные и только что возложенные? Они как бы мгновенно тоже умирают. Если в комнате, в вазе, сорванные цветы еще какое-то время кажутся живыми, то на кладбище становятся мертвыми, будто могильный тлен мгновенно охватывает и их. И они почти сразу превращаются в мусор, гниют, рассыпаются, сохнут, а через два-три дня это уже ненужный хлам на могиле.
Наши вчерашние астры были уже мертвы. Глядя на холодно взблескивающие под солнцем лепестки их, будто сделанные, как и венок, из жести, и на осыпающуюся уже позолоту надписи на красной ленте, и на деревянную, вчера окрашенную пирамидку с давней фотографией друга, я думал о жестокости бытия, о хрупкости и беззащитности жизни, о нашей беспомощности перед судьбой, какими бы бездумно-бодрыми словами мы ни прикрывались.
Что он хотел мне рассказать?
Я променял его исповедь на женщину, самовлюбленную и пустую, жизнь с которой все равно не задалась потом. Это я знаю теперь, тогда еще не знал, но в душе вместе с раскаянием рождалась и бессознательная неприязнь к той, из-за которой все так получилось. А может, я просто искал козла отпущения? И все дело было не в ком-то другом, а во мне самом, в моем собственном бездушии? Мы чаще всего вину сваливаем на другого, вольно или невольно выгораживая себя. Прощаем себе все, другим — нет, себя жалеем, других — редко.
Я смотрел на маленькую фотографию, где он улыбался молодой улыбкой, еще не знающий своей судьбы, и прощающим взглядом смотрел оттуда, из запредельного: мол, не сокрушайся, ну не успел выслушать, эка важность! Ты там живи, не рви себе сердца.
А я каялся. Запоздало. И от этого было тяжело. До сих пор меня мучает вопрос: в чем он хотел повиниться? Почему-то мне кажется, что он хотел снять с души какой-то камень.
Холодно блестели золотые листья деревьев, шуршала под ногами сохлая трава, внятный дух увядания, сырой земли и могильного тлена стоял в чистом, насквозь прошитом солнечными лучами воздухе. Взгляд с горы, где находилось кладбище, упирался в красивые дачные домики, что в одночасье, как грибы после дождя, выросли вокруг последнего человеческого пристанища и уже нахраписто теснили усопших в их печальной юдоли, исподволь отхватывая сотки с провалившимися и поросшими бурьяном заброшенными могилками, с лихой напористостью въезжали во владения мертвых.
Я сел на пенек и, впитывая прощальное тепло осеннего солнца, слушал легкий металлический звон сухих листьев, смотрел в чистые, синеющие дали — и отстраненное оцепенение овладело мною. Желтые листья то в одиночку, редко, то пестрой стайкой падали на землю с берез, падали тихо, медленно, как во сне. И ни ветер их не срывал, и ни дождь не хлестал, и ни град не сбивал — сами отваливались и умирали в последнем долгом и плавном полете. Час пришел.
Один такой лист невесомым золотым пятном опустился на мое колено и замер, чуть вздрагивая не то от моего дыхания, не то от неслышного мне тока воздуха. Тонкий, прозрачный, будто из сусального золота, присел мотыльком, готовый вот-вот или вспорхнуть, или упасть на землю, чтобы вместе с другими сделать ковер еще пышнее и краше, а потом истлеть, смешаться с землей, стать соком для следующего поколения.
Не так ли и мы отрываемся от ствола жизни и летим в небытие, а тело наше, оставаясь в земле, превращается в прах, в тлен. А душа, суть наша —куда она уходит?
Я смотрел с горы на кладбище, что сбегало вниз. Кто считал эти могилы? Сколько лежит здесь наших предков? Сколько могил уже сровнялось с землей, исчезло с ее лица, забыты имена, сопрели легковесные деревянные пирамидки с жестяными звездами из консервных банок, и тяжелые вековые кресты, исхлестанные непогодой, рухнули, иструхлявились. На их месте возникли другие памятники— железные да каменные, но и они с годами ржавели и падали, засасывались землей, не оставляли следа. Могильные холмики оседали, уходили в глубь земли. Слой на слой, ряд на ряд. Здесь, пожалуй, нет ни одной могилы, в которой не лежал бы гроб на гробе.
Думал я и о своей смерти, но думал нестрашно и как-то отстраненно. Она была тогда еще далека от меня, еще не маячил последний предел. И я, охваченный прощальным осенним теплом, спокойно смотрел вдаль, вдыхал запах прели и усохшей травы с горьким привкусом увядания, и в душу вошло то чувство, что раньше выражалось на русском языке словом «благодать». Хотелось плакать светло и покаянно, очистить душу сладостными слезами, освободить сердце от печали. Я вдруг понял, что манило меня на кладбище. Не только вина перед другом, но еще и прекрасный осенний день. И ужаснулся. Что же это такое! Умер друг, а я любуюсь осенним днем, золотыми березами, прозрачными далями.
Я казнил себя за это ощущение умиротворения, продолжая сидеть на пеньке, и вдруг обнаружил, что листа на моем колене нет. Куда он делся? Улетел? Упал? Я попытался найти его взглядом в разноцветье, что лежало под ногами. Да где там!
Падали листья, как легкие золотые лепестки чьей-то изумительной чеканки, падали, чтобы соединиться с землей, удобрить ее, дать весной жизнь другим. И никто не ведет им счета. А человек! Неужели и его жизнь вот так же просто отлетает беззвучным листом от ствола жизни и никому нет дела до него?
Умер мой друг, а на земле такая тишина, такая умиротворенность, такая благодать! Почему?
Я искал ответа и не мог найти.
Вечером ко мне пришла его жена. Всплакнула, вытерла слезы, стараясь не размазать краску с ресниц. Я отдал ей все фотографии, что сохранились у меня со школьной скамьи. Не отдал только одну. На ней мы перед отправкой на фронт. Трое мальчишек, трое друзей. Сорок третий год. Нам по семнадцать. Открыто и вопросительно смотрим в объектив, не ведая еще своей судьбы.
С аккуратной деловитостью она сложила любительские фотографии в сумочку, а мне вдруг захотелось вернуть их в свой альбом. Она поняла это и защитно сказала:
— Дочкам на память. Вырастут — на отца посмотрят.
Я согласно кивнул.
— Он вас любил, — неожиданно сказала она. — И боялся. Очень уж вы... прямолинейны. Извините, это его слова. Он о вас много говорил, еще там, где мы жили. Если б вы знали, что нам пришлось пережить! — повторила она его слова точь-в-точь.
Я подумал, что вот сейчас жена расскажет о том, что не успел рассказать он, но она начала о другом:
— Накануне он пошел к вам. «Пойду, —сказал, — сниму камень с души». Вернулся... пьяный. «Не судьба», — сказал. Будто знал, что назавтра...
Она промокнула глаза, а я, оправдываясь, заговорил о том, что мне надо было по срочному делу и что вернулся поздно.
Едва заметная улыбка коснулась ее губ.
— Он ждал вас до часу ночи. На крылечке сидел.
Я понял, что она отлично понимает, по какому «делу» я ушел и почему задержался. Кровь бросилась мне в лицо — она сделала вид, что не заметила этого.
— «Потом, — говорит, — выпил поллитру, что приготовил для разговора». Я, конечно, наругала его — зачем сидеть на крыльце чужого дома и пить водку.
Она говорила об одном, а меня не покидала мысль о том, как я пытался неуклюже оправдаться, и уже злился на нее: «А сама-то ты!..»
Женщина просто читала мои мысли.
— Он, конечно, рассказал вам... что у нас произошло там? — с затаенным вызовом и в то же время со снисходительностью к, так сказать, слабостям покойного спросила она.
Я притворился непонимающим, но она разгадала и это, но все же успокоилась или сделала вид, что поверила.
— Если б вы знали, в какие рамки были мы поставлены!
Теперь она могла говорить от имени обоих. Я это понял. Но и она поняла, что я понял. Просто удивительно, как она чувствовала мое настроение. И тут же пошла в атаку.
— Извините, но он говорил, что вы... недобрый человек. Извините, но это его слова. Он сказал, что вы —легкий человек.
«Она мстит мне за то, что я знаю о ней. Женская месть, — подумал я. —-Хочет унизить меня, приписав свои слова ему, зная, что теперь не проверишь». Но тут же понял, что хотя она и с удовольствием хлещет меня этими словами, но слова-то все же его.
— Он любил вас, потому и говорил правду, — подсластила она пилюлю. — Он ведь умел прощать.
«Почему он так сказал? — думал я. — Неужели я и впрямь недобрый и легкий человек?»
Позднее я прочту у одного известного критика: «Мы в другом человеке с большей глубиной чувствуем то, что он сам не сознает в себе». Значит, он рассмотрел во мне то, о чем я и не догадывался. Я потратил жизнь, чтобы узнать себя, и не познал, а он разглядел меня еще тогда, в молодости!
И почему я теперь, через столько лет, все время обращаюсь к нему? У меня были и есть друзья более близкие, чем он. Не потому ли, что интуитивно чувствую его правоту? И свою вину перед ним, хотя и не знаю, в чем вина? Ну не в том же, что не дождался тогда! А может, именно в том? Может, не столько ему нужна была исповедь его, сколько мне? Может быть, мне-то как раз в первую очередь?
Идут годы, и я все больше чувствую свою вину и все думаю и не могу додумать свою думу; в чем я виноват перед ним?
Я часто смотрю на фотографию, где нам по семнадцать. Тот, кто был летчиком в войну, теперь уже на военной пенсии, я побелел и лицо в морщинах, а он — третий— так и остался молодым. И смотрит оттуда, из нашей юности, открыто и вопросительно.
И еще я думаю, что могила его не сохранилась. Вдова уехала из города сразу же. Дочки теперь выросли, но вряд ли приезжали на могилу отца — они не помнят его, да и уехали очень далеко. Я тоже давным-давно покинул тот город. И деревянная пирамидка, поди, сгнила, превратилась в труху. Может, на том месте похоронен кто-то другой, а может, дачи надвинулись, и на том месте теперь чей-то ухоженный участок с фруктовыми деревьями.
Ну почему я чувствую свою вину перед ним? Почему так часто думаю о нем?
Что он хотел мне рассказать?..
Из радиорубки выходит Фомич, спрашивает, как всегда:
— Бежим, аж пинжак заворачивается?
Он всегда делает ударение на слове «пинжак».
— Бежим, — отвечаю я, благодарный, что он отвлек меня от нерадостных мыслей.
Фомич внимательно смотрит на океан и объявляет:
— Шторм будет.
— Этого нам еще недоставало! — недовольно откликается штурман Гена. — Ты накаркаешь.
— Не «накаркаешь», а передавали сводку погоды, — бурчит Фомич и снова скрывается в радиорубке.
Гена идет в штурманскую.
— Пойду определюсь, где мы находимся.
Я остаюсь один.
«Где мы находимся». И впрямь, где мы находимся? Где я? Кто я? Зачем я? Среди этого огромного пространства, что над тобой, под тобой, вокруг тебя, чувствуешь себя песчинкой, исчезающе малой величиной, затерянным знаком. И почему все время сочится болью душа? Может, с возрастом становится сильнее сознание вины? Бездумная молодость прошла, настала пора подведения итогов, пора сомнений и сознания бесплодности своего пребывания на земле? И давит груз ошибок. Я никак не могу докопаться до ускользающей истины, постичь ее — в чем мы виноваты друг перед другом? Все мы. Но твердо теперь знаю, что мы все обязаны друг другу, все мы связаны невидимыми наипрочнейшими канатами, и живые, и мертвые...
— Лево десять! — приказывает Гена, появляясь из штурманской. — Меняем курс.
Я поворачиваю «Катунь» на новый курс. Если б можно было вот так легко повернуть жизнь!
Тот выстрел!
Громовым ударом вошел он в меня, и всю жизнь я слышу его. Он был, видимо, все же негромким — тот выстрел, но каким-то осязаемо тяжелым щелчком, и показался мне громоподобным, и по сей день заполняет своим гулом весь мир.
Нет, он был все же негромким — тот выстрел в глухой ночи, в нашей квартире, состоящей из одной комнаты и кухни со скрипучими половицами, с черной тарелкой репродуктора на беленной известью стене, с шатким столом под скатертью, с большим книжным шкафом, до отказа набитым книгами, и с двумя железными кроватями— моей и родительской.
Он был оглушительно-негромким, тот выстрел, и звучит во мне все годы мои.
Тогда я вскинулся от короткого тугого звука. Ничего не поняв еще, я услышал высокий, бьющий по нервам крик матери. Перепуганный насмерть, я оцепенел в постели. В тусклом свете лампочки, горевшей ночами вполнакала, увидел отца, сидящего боком к столу. Он был в гимнастерке с расстегнутым воротом, в портупее, которую стал уже редко носить, и с орденом Красного Знамени, полученным за штурм Перекопа.
Черные волосы его прямо на моих глазах становились белыми. Меня охватил ужас: я никогда не видел, чтобы вот так — мгновенно! — человек седел.
Только позднее я осознал, что с потолка сыплется известка, покрывая волосы отца белым налетом. И все это происходило в гробовой тишине после выстрела, оглушившего меня, после истеричного крика матери. Я почему-то оглох — видимо, с перепугу, и все передо мною происходило как в немом кино.
— Не смей! — вдруг ворвался в уши высокий крик матери — слух вернулся ко мне. — Ради него, не смей!
Маленькая, щуплая, она вдруг подхватила меня с постели, уже двенадцатилетнего, рослого, тяжелого, как пушинку пронесла бегом по комнате и бросила отцу на колени. Я соскользнул с его колен на пол, ударился локтем о ножку стола, и боль пронзила руку и окончательно выбила меня из оцепенения, в котором я находился после пробуждения. И уже снизу, с полу, я увидел смертельно бледное, перевернутое отцовское лицо, его плывущие по лицу глаза и услышал какой-то кашляющий и лающий одновременно звук. И не сразу понял, что отец рыдает.
Впервые видел я, как страшно может рыдать мужчина. Острая жалость к отцу охватила меня, я вскочил с пола, прижался к его вздрагивающему плечу и тут только увидел на столе холодно поблескивающий вороненой сталью наган.
Известковая пыль с потолка, куда ушла пуля, еще оседала и мельчайшим белым налетом покрывала рубчатую рукоять, где на серебряной пластинке красивой вязью были выгравированы слова «За храбрость». Известковая пудра покрывала барабан нагана, длинный его ствол, и выходное отверстие становилось все чернее и чернее. Непроницаемо черный зрачок смерти уставился на меня, и я закричал, забился в припадке ужаса, проваливаясь в черную жаркую яму...
Позднее я узнал, что отец стрелял себе в висок. Но мать, находившаяся в то время в кухне, чутьем угадала надвигающуюся опасность и, стремительным рывком преодолев пространство комнаты, ударила отца по руке—пуля, скользнув по виску, ушла в потолок.
Жили мы тогда уже не в Новосибирске. В том большом городе, куда мы спешно уехали ночью из моей родной деревни, мы прожили совсем мало — отца перевели на железнодорожную станцию председателем райисполкома. Принял он район в тяжелое время — шел падеж скота, и отец дневал и ночевал в колхозах. Возвращался из района смертельно усталым и, уронив голову на руки, подолгу сидел за столом, думая какую-то невеселую думу.
Скот падал — навалилась на него какая-то чума. По станции пополз слух: «Вредительство!» И мы, пацаны, обсуждали вопрос; как бы поймать этих вредителей, которые травят скот, подсыпая, наверное, яд в сено коровам и в жмыховое пойло свиньям. Таких врагов народа надо ставить к стенке — было нашим единодушным решением. И однажды я заявил отцу:
— Враги народа это делают. Их надо карать революционным мечом.
Мать охнула, сжав руки на груди:
— Чего мелешь-то, окаянный, чего мелешь!
Отец долго и молча смотрел на меня, полуулыбка-полугримаса коснулась его обметанных внутренним жаром твердых губ.
— Несмышленыш, — сказал он матери. — Чего с него взять.
А я обиделся. Я знал, что вокруг орудуют враги народа и надо повысить революционную бдительность. Я учился уже в пятом классе и был грамотнее отца, который в детстве окончил всего два класса церковноприходской школы. Я не раз поправлял ему ошибки в словах.
Потом у отца был приступ аппендицита, и его увезли в больницу, а когда вернулся — тот выстрел.
Хорошо утром на вахте!
Жары нет, солнце еще не печет, видимость отличная, до самого горизонта. Все двери и окна открыты, и ветерок гуляет по чисто отдраенной рубке, приятно холодит кожу.
Мы все в шортах, сандалиях на босу ногу, голые по пояс, загорелые, сильные, красивые, черт побери! Даже я чувствую себя молодым и этаким олимпийским спортсменом.
Ах как хорошо жить в такое вот солнечное, радостное утро, когда над тобою прекрасное синее небо, вокруг зеленый шелковый простор океана и воздух насыщен пряным ароматом тропиков!
На этот раз ловим по старинке, без фишлупы, потому что луфарь сбивается в стаи на самой поверхности воды и океан «кипит» в том месте, приобретает желтовато-коричневый оттенок. Вот такие пятна — целые поляны! — мы и высматриваем на воде. Кто в бинокль, кто просто глазом.
Помощников у штурмана сейчас хоть отбавляй. Все свободные от вахты вывалили на бак, на пеленгаторную и шлюпочную палубы, глазеют по сторонам, высматривая добычу, радуются свежему утру, чистому воздуху, ласковым лучам солнца.
Лебедчик Володя залез на мачту, устроился там на перекладине, как во времена парусного флота. Он даже похож на пирата: голова повязана красным платком, по пояс голый, загорелый, но татуировка на груди на современную тему — старт баллистической ракеты; клубы дыма, пламя и ракета, уходящая в зенит, то бишь под Володино горло. Днепровский служил ракетчиком в армии.
— Как увижу Индию — крикну, — обещает он и через минуту кричит с мачты: — Есть!
— Индия? — спрашивает штурман Гена. Он стоит на мостике перед рубкой, я — на штурвале.
— Нет — луфарь!
— Где? — волнуется Гена, оглядывая океан в бинокль.
— Вон справа!
— Где? Где?
— Да вон плещется! — кричит досадливо Володя. — Разуй глаза-то!
— Это у тэбя в глазах рябит, кацо! — кричит лебедчику Автандил Сапанадзе с палубы, а сам беспокойно оглядывает океан.
— Не вижу! Где? — мечется перед рубкой встревоженный штурман Гена, то припадая к биноклю, то всматриваясь из-под руки.
— Дальтоник! — кричит ему Володя и подает команду:—Право пятнадцать! Поворачивай руль!
— Гордеич, руль прямо! — наказывает мне штурман Гена и грозит Володе кулаком. — Ты там не приказывай! Где, не вижу!
— Если бы там девушка показалась, сразу бы увидел, — скалит ослепительные зубы Андрей Ивонтьев.
Он тоже на палубе, рядом с ним неизменный Чиф. Песик, встав на задние лапы и передними упершись в кнехт, глазеет на океан, не понимая в чем дело, но на всякий случай громко лает. Шум и возбуждение на палубе действуют на него.
— Вах! — восклицает Автандил и делает характерный кавказский жест руками. Слова Андрея о девушке он принимает близко к сердцу. — Дэвушка! Если б тут показалась дэвушка! Я бы вплавь...
— Телеграмму вчера послал жене, что любишь, — высовывается из окна рубки Фомич.
— Зачем разглашать тайну!—грозит ему пальцем Автандил. — Я б нэ пашел с табой в развэдку!
— Право пятнадцать! Поворачивай руль! — кричит Володя. Он выше всех и видит дальше.
— Косяк лево десять! — вдруг объявляет Эдик. Он уже совсем почернел под африканским солнцем и катается темным колобком от борта к борту. — Поворачивай!
— Косяк право десять! — благим матом орет наш повар. В белой куртке на голое тело и в колпаке, он тоже здесь и, вместо того чтобы варить обед, мечется со всеми по палубе.
— Косяк за кормой!—раздается чей-то вопль.
— Тихо! — прикрикивает капитан, поднявшийся в рубку. — Развели базар. — И приказывает мне: — Лево десять!
— Право пятнадцать! — вопит взволнованный до предела штурман. Наконец-то и он увидел луфаря.
Я не знаю куда поворачивать и вдруг сам вижу на блеклой зелени океана большое желтовато-коричневое пятно прямо по курсу «Катуни» и кричу:
— Косяк! Косяк! Прямо по носу!
— Прямо руль! — быстро ориентируется Носач.
— Есть прямо руль!—радостно отвечаю я и пру на косяк.
Сейчас он будет у нас в трале, сейчас мы его заарканим, голубчика! И наконец-то я увижу эту легендарную рыбу, о которой мне прожужжали уши с первого дня рейса. Какая она, эта рыба, выгодная для плана и заработка, ради которой мы полмесяца бежали в этот район промысла? Я только знаю, что луфарь — хищник, морской волк, живет в одиночку или малыми стаями. В большие косяки собирается только на нерест. В другое время его не поймаешь, он рыскает по всему океану.
Со всех сторон кричат матросы, каждый видит свое пятно, и каждый хочет, чтобы повернули именно туда, куда показывает он.
— Прямо руль! — еще раз повторяет капитан. Это — чтоб я не поддался ажиотажу и не стал бы крутить траулер направо-налево.
— Э-эх!—разочарованно кричит с мачты Володя. — Такой косяк прохлопали! Двадцать тонн верных.
— Не-ет, вон тот, справа, надо было брать, — вздыхает Эдик.
А океан «кипит», куда ни глянь! Зеленая вода желтеет пятнами, будто ржавчиной схвачена. На минуту передаю штурвал Гене и выскакиваю на мостик — поглядеть на эту долгожданную рыбу.
Луфарь плещется у самого борта. В чистой воде его хорошо видно. Он похож на тунца, если сверху глядеть. У него сейчас нерест. С борта видно, как самки переворачиваются на спину, белея брюхом, и выпускают желтую икру. Самцы трутся рядом, поливают икру белой молокой. Свершается великий, всевластный закон природы— закон продолжения рода.
То был танец любви, превратившийся в танец смерти.
То была любовь, у которой не было будущего.
То были мгновения жизни пред вечностью небытия.
Но они не знали об этом и, забыв обо всем, отдавались великому таинству, святым минутам продолжения рода своего.
Она нежно терлась о его сильное молодое тело, трепетала, подныривала под него, переворачивалась туго набитым светлым брюхом вверх, испускала длинную нить полупрозрачных желтых икринок, сразу же начинающих расплываться легким туманным облачком, но Луфарь в тот же миг белой струей молоки орошал икру.
В танце любви Она была нежна и трепетна, Луфарь — могуч и неутомим. Шло великое таинство возникновения новой жизни.
Это был тот предназначенный природой час, ради которого, рискуя жизнью, они и приплыли из дальних мест на эту заложенную в их генетической памяти отмель и встретились в теплом приповерхностном слое океана, под синим небом, в прекрасный солнечный день.
Но прежде чем Луфарь и Она начали свой танец любви, прежде чем они нашли и выбрали друг друга в огромном скопище сородичей, собравшихся сюда со всего океана, Луфарь выдержал схватку с Пятнистым.
После того как они потеряли друг друга в отравленных нефтью водах, когда Пятнистый увел за собою половину стаи, а Луфарь, едва избежав гибели, вывел остатки сородичей из смертельного облака, они встретились здесь, где испокон века происходило продолжение их рода.
Луфарь и Пятнистый одновременно заприметили Ее, поняли, что Она готова приступить к танцу любви, и с разных сторон устремились к Ней. Пятнистый попытался отогнать Луфаря сильными ударами хвоста, но Луфарь не отступил, и у них произошла схватка, как тогда за власть над стаей. Но схватка была короткой и нежестокой — свободных самок, готовых к продолжению рода, было много. Луфарь в необузданном стремлении стать Ее покровителем нанес несколько сокрушительных ударов хвостом сопернику. И Пятнистый, уже не очень надеясь на свои силы, уступил красавицу, да и Она явно отдавала предпочтение Луфарю.
Луфарь, гордый своей победой над Пятнистым, тут же забыл о нем и, охваченный любовным неистовством, заскользил в безостановочном танце вокруг Нее, то легко касаясь избранницы боком, то плавником, то ласково задевая хвостом или мягко хватая губами Ее спинной плавник, легонько толкал Ее носом, приглашая и торопя.
Они отплывали от молочно-желтого облачка только что оплодотворенной икры, что медленно растекалась в теплом океанском течении, и снова нежно терлись телами, скользили друг над другом — вели нескончаемый хоровод любви. Запах икры и молоки, исторгнутых из них, потаенный запах зарождения новой жизни заполонил все вокруг.
Занятые продолжением рода своего, они не обращали внимания на то, что в танце принимают участие множество рыб других пород, и совсем не для того, чтобы дать жизнь новому поколению. Не боясь и не прячась, они кидались с открытым ртом в самую гущу танцующих луфарей и пожирали свежую икру, уничтожая тысячи и тысячи будущих рыб. В любовном неистовстве самки продолжали метать икру, а рыбы-пожиратели тут же уничтожали ее. Это был не только праздник любви, но и губительный пир.
Уже многие сородичи, истощенные, исполнив непреложный закон продолжения рода, обессиленно опускались в нижние слои отдыхать, набираться сил для дальнейшей жизни, а Луфарь и Она все еще продолжали любовный танец. Они ничего не видели, ничего не слышали вокруг.
Они не замечали, что на них неумолимо надвигается что-то огромное и черное. И только когда над головой, где голубовато переливался тонкий поверхностный слой воды, вдруг, стремительно застя свет, возникла огромная тень судна, они в испуге кинулись в спасительную, как им казалось, глубину. Они не знали, что мчатся в загон из частых крепких ячеек зеленого цвета, невидимых в зеленой толще океана, и что эта прозрачная сетчатая стена медленно и пока еще незаметно сбивает всех луфарей в плотную массу.
Луфарь и Она заметили над головой еще две черные тени и, как от акул, шарахнулись в сторону. Они не знали, что тени от железных квадратных «досок», которые у рыбаков называются «богородицами», и что эти «доски» для того и предназначены, чтобы пугать и загонять рыбу в трал.
От устрашающей тени «богородицы» они, бок о бок и не теряя друг друга, устремились вдоль ячеистой стены по широкому и длинному коридору, куда неслись и другие, думая, что спасаются. Полет вдоль прозрачной стены продолжался долго, и они уже хотели остановиться, но тысячи и тысячи сородичей, что кинулись вслед за ними, тоже испугавшись черных теней «богородиц», сметали их могучим валом и проталкивали все дальше и дальше в узкий уже коридор.
Луфарь и Она попали в самую гущу. Их толкали, сдирали чешую и все сильнее и сильнее сжимали со всех сторон — дышать становилось все труднее. Сбитый в кучу огромный косяк несся по длинному узкому коридору вперед, где было еще пусто, не ведая, что там западня, выхода из которой нет.
Инстинкт подсказывал, что их ждет опасность, и Луфарь и Она пытались выбраться из огромной толпы, но тщетно.
Наконец движение прекратилось — дальше пути не было. Они оказались вытесненными на край, прижатыми к прозрачной, но неодолимой стене из мелких ячеек. Некоторые смельчаки пытались в отчаянных усилиях пролезть в эти маленькие отверстия, но только разодрали себе жабры. Свобода была так близка и так недосягаема! Одной юркой ставридке, чудом не раздавленной тяжелыми луфарями, удалось проскользнуть в ячею; оказавшись на свободе, она на миг оцепенела, не веря счастью, и, опомнившись, стремительно кинулась прочь. Луфарь и Она проводили счастливицу взглядом.
Ее все сильнее прижимало к Луфарю, и Она уже стонала от боли. Он чувствовал Ее большой и все еще туго набитый икрою живот и пытался как-то заслонить собою, но оба плавника его были обломаны в давке, а сильный хвост так зажат, что Луфарь не мог им шевельнуть. И все беспощаднее давила тяжесть — в куток трала все больше и больше набивалось рыбы, и давление с каждым мигом увеличивалось.
Она не выдержала и закричала. Луфарь попытался взять на себя тяжесть, но справиться с многопудовой глыбой сородичей, сбитых в единую массу, не мог. И никак не мог понять: что же это такое? Почему так сбился косяк? Что грозит им? Он не знал, что они в трале.
Прекрасная, могучая, свободная рыба, беспрепятственно, как снаряд, пронзавшая толщу воды, теперь с обломанными плавниками, с содранной чешуей, с измятым хвостом была беспомощна и обречена.
И вдруг они оба увидели Пятнистого с той стороны трала, на свободе. Рядом с ним были редкие собратья, по счастливой случайности не попавшие в западню. Они совсем забыли про Пятнистого и теперь, увидев, ощутили на миг какую-то надежду, и оба сразу закричали, взывая к его помощи. И Пятнистый услышал, кинулся к ним, заметался рядом по ту сторону прозрачной стены.
Преодолевая страх перед тралом и перед криками ужаса погибающих сородичей, Пятнистый кидался на трал, пытался рвать чудовищно крепкую нить, но только в кровь изранил себе губы. Но он все наскакивал и наскакивал на эту прозрачную непонятную стену и никак не мог понять, почему не может пробиться к Ней.
Когда трал резко пошел вверх, стало еще тяжелее. Под чудовищным прессом хрустели позвонки, вдавливались в тело ребра, ломались хвосты. Из самок вместе с икрой выходили внутренности, самцы истекали окровавленной молокой. И все разом закричали, но они не смогли взломать толщу воды своим предсмертным криком, и на судне их не услыхали.
Водоворот, что возник возле трала при всплытии, отбросил Пятнистого в сторону, и он, порыскав еще в мутной, обагренной кровью воде и подчиняясь инстинкту самосохранения, кинулся на спасительную глубину и едва увернулся от клюва альбатроса, что ракетой пронзил рядом с ним воду. Пятнистый ушел на глубину, чтобы уже никогда не увидеть ни Ее, ни Луфаря.
Как только трал начал всплывать на поверхность океана, на него обрушились тысячи птиц. Белыми молниями пронзали они воду, и та рыба, которой чудом удалось выскочить из трала, попадала в клюв альбатросов или чаек. Вода серебристо кипела от пузырчатых следов, что оставляли птицы, продолжая свой стремительный полет в воде. Огребаясь крыльями как веслами, они меняли направление, делали петли и настигали добычу. И чем выше всплывал трал, тем больше и больше ныряло птиц. Они безостановочно пикировали в воду, рвали рыбу из трала, устраивая потасовки, пронзительно кричали, хлопали крыльями... Началось пиршество.
Трал поднимался все выше и выше и вдруг, набирая скорость, выскочил с шумом и плеском на поверхность океана огромной толстой гусеницей, облепленной со всех сторон суетливыми и жадными птицами.
И рыбу опалило нестерпимым жаром необъятного чужого простора. Обожженный губительным солнцем, задохнувшийся в бесконечном воздушном пространстве, Луфарь еще чувствовал рядом Ее и в предсмертной агонии попытался защитить избранницу от этого яростно-жгучего мира.
Немигающими, вылезшими из орбит глазами Она смотрела на гибельно-жаркий и ослепительный чужой мир. Упругая, красивая и тяжелая, она теряла красоту и жизнь. В икре и пенистой молоке раздавленные тела Луфаря и Ее были еще рядом, и они отдавали последние токи жизни друг другу.
Трал вышел из воды, набитый до отказа. В нем ворочались, затихая уже, большие и толстые, как поросята, луфари.
Когда трал был поднят и вылит на палубу для шкерки, Луфарь был еще жив и видел, как над ним наклонилось странно-уродливое существо с безобразно длинным раздвоенным хвостом и тонкими длинными передними плавниками и с уродливо маленькой головой. Он не знал, что над ним склонился человек, и два черных внимательных, как у осьминога, глаза с интересом разглядывали его. Луфарь уходил из жизни и не слышал уже, как это существо сказало:
— Гляди, какой красавец! В музей бы послать!
— А рядом-то какая! — откликнулось другое такое же странное существо. — Кадр что надо!
Луфарь и Она лежали в месиве измятых, измазанных икрой и молокой сородичей, не успевших дать потомство, не исполнивших извечный закон продолжения жизни. В тот момент, когда они меньше всего заботились о своей безопасности, и настигла их беда. На них обсыхала неоплодотворенная икра, вяла, сжималась, лопалась, источая таинственный и святой жизненный сок; свертывалась молока, теряя жизненную силу и свое предназначение.
Вскоре вся рыба покрылась ржавым налетом высохшей на беспощадном африканском солнце икры и молоки. Жизнь была прервана в самом истоке. И над всем этим огромным месивом рыб стоял запах глубин, запах зачатия жизни.
А потом была шкерка. Ночью.
Мы со штурманом Геной вышли на нее после вечерней вахты, в ноль часов. Палуба была залита светом прожекторов. Непроглядно-черная тропическая ночь сжала «Катунь», погрузила в бездонную глубину влажной душной тьмы, и наш маленький островок света средь непостижимо огромной южной ночи был ничтожен и жалок.
Луфарь — рыба тяжелая и толстая, имеющая форму веретена. Луфари, как поросята, лежат на палубе. Штурман Гена работает артистично: хватает рыбину и одним махом отсекает ей голову циркульной пилой — механики обеспечили нас техникой. Потом обезглавленная тушка скользит по столу вдоль двойного ряда матросов с ножами. Скользкую, почти круглую, ее трудно держать. От постоянного напряжения быстро заболели пальцы левой руки. Но все же со шкеркой теперь я управляюсь быстрее. Навык уже есть. Да и работать ночью легче, чем днем, — солнце не печет, даже прохладный ветерок иногда налетит. Звезды качаются над головой — слегка штормит, и стоять на палубе скользко. За освещенным пространством палубы шевелится огромный тяжелый океан.
Работа идет споро, с азартом.
Палуба уже завалена внутренностями, тут же отсеченные головы и хвосты. Ноги утопают в них. Пахнет кровью, тиной. Никогда бы не поверил, что можно вот так, буквально по колено, стоять в рыбьих отбросах и не иметь возможности переменить положение ног — настолько крепко увязли бахилы в тяжелой и тягучей массе внутренностей. Если бы не ветерок с океана, то нечем было бы дышать — удушлив запах сырой рыбы, крови и внутренностей.
И хотя смеха, шуток, как это бывает днем, не слышно, работаем все же не менее весело, чем при солнце. То поймаешь улыбку, брошенную мимоходом, то озорной взгляд вскользь, то подмигнет кто: мол, давай-давай, жми, ребята!
И ребята жмут.
Вон Эдик шустрым колобком катается по палубе и неустанно подает луфаря на стол, под циркульный нож штурмана Гены. Странный этот парень — Эдик. Две жены у него (бывшая и настоящая) живут в одной квартире, а он здесь, в океане. Нарочно не придумаешь такой ситуации. В одной комнате — первая жена с ребенком, в другой — вторая, тоже с ребенком, которого усыновил Эдик. Дети играют вместе, женщины готовят на одной кухне. Разъехаться не могут, еще не разменяли квартиру. Матросы спрашивают Эдика: «Не дерутся жены?» — «Нет, даже дружат, — улыбается Эдик. — Пацаны вот дерутся». Но и те на улице объединяют усилия против общего обидчика, если кто их затронет. Игрушки у них одни, квартира одна, папа один, только мамы разные. Это служит матросам поводом для разных шуток, безобидных правда.
— Работай!
Это клич штурмана Гены. Сам ломит как черт и другим пощады не дает. Силен штурман! И работает, надо сказать, красиво. Мускулы на руках так и играют. И фигура его атлетического сложения — глаз не оторвать! Красив все же человек, когда работает!
— Ну как, разогрелись? — спрашивает Мартов, подключаясь к шкерке. Его не было, только что вышел на подвахту.
— Разогрелись, — скалит зубы Андрей Ивонтьев.
— Сейчас пар пойдет, — обещает Мартов и становится на подачу рыбы, сменяет Эдика.
И замелькал луфарь в воздухе. Мартов швыряет на стол по две штуки сразу. А это нелегко. Один луфарь весит полпуда. Штурман Гена принял вызов, тоже увеличил темп. И пошло веселье!
Пар не пар, а горячий ручеек между лопаток побежал. Вот это темп! Пот с ресниц некогда смахнуть! Жмурю глаза, встряхиваю головой, чтобы капли сами скатывались.
Где-то там, в черной глубине, процеживает наш трал тропические воды, вычерпывает рыбу, набивается все плотнее и плотнее, центнер за центнером, тонна за тонной. А нам эти тонны перелопачивать здесь, на палубе.
Ничего, выдюжим! Ребята здоровые. Все как на подбор.
Вон Андрей Ивонтьев — уже четыре года в морях. Относит пойманного краба в сторонку, кладет на тралы в «кармане». Шутливо и молча грозит всем пальцем, мол, не трогать, моя добыча. Он его выделает и отправит в родную школу в Томск, в уголок зоологии. Это его хобби: отсылать пионерам всякие морские экспонаты, то нос от меч-рыбы, то ежа морского, то краба. Высушит, сделает чучело и отошлет ребятам. Переписывается с ними. Мальчишки из далекой Сибири хотят стать моряками. «Кадры для флота готовлю», — смеется Андрей.
«Катунь» качнуло. Эдик не удержался, загремел на спину. Мы же у стола стоим каменно — бахилы намертво всосало в луфариные отбросы, держат нас, как якоря.
Волна стала круче. И засвежело. Как бы шторм не прихватил!
— Через полчаса подъем трала! — объявляет старпом по трансляции.
— Нажми, ребята! — подает клич Шевчук.
— Нажала бабка на зуб, а он сломался, — отзывается Дворцов.
Но мы нажали. И зубы остались целы.
Рядом с нами работает траулер. Вроде бы под либерийским флагом. Они тоже шкерят. Мы видим, как у них летят за борт луфариные головы. Круглые, тяжелые, будто камни булькают в воду.
— Добро пропадает. Такая бы мука получилась! — горюет штурман Гена. — Чистое золото летит на дно. Что они там, офонарели?
— Освободить палубу! —гремит строгий приказ старпома.
Мы быстренько убираем столы, освобождаем палубу, сгребая за борт рыбьи отбросы после шкерки.
Смотрим, как вытаскивают трал на палубу. Царькова хорошо видно в окне рубки. Он стоит у пульта управления лебедками, внимательный, сосредоточенный. То один рычаг двинет, то другой — выравнивает ваера. А они гудят от напряжения. И трал вползает по слипу на палубу, как огромное толстое чудовище, неповоротливое и длинное. Трал набит рыбой «под завязку».
На палубе молчание. Когда вытаскивается трал, всегда наступает минута молчания, прежде чем раздадутся крики восторга или стон сожаления, в зависимости от того, есть рыба или нет. Вот и сейчас такая минута наступила, и все сосредоточенно глядят на огромный, раздутый добычей трал.
И вдруг эту тишину вспугивает голос Дворцова:
— Почему все же вы не дали мне бутылки сухого вина?
И так нелеп этот вопрос сейчас, что я поначалу даже и не поверил, подумал — ослышался. Какая еще бутылка?
Но нет, не ослышался. Вижу, что Шевчук недовольно и удивленно смотрит на Дворцова.
— У меня ребенок родился! — произносит Дворцов с некоторым даже пафосом, впрочем вполне понятным. — Первенец! А я, отец, не могу его день рождения обмыть, — уже ко всем обращается Дворцов. Он ищет поддержки у моряков. — Ведь этот день для меня самый памятный в жизни. А вы так со мною обошлись.
— Я объяснил почему, — отвечает Шевчук, и лицо его принимает обиженное выражение.
— А вы объясните при всех! — задирается Дворцов.
— Не могу я приказать начпроду выдать тебе бутылку, — вкрадчиво говорит Шевчук. — Завтра у другого матроса родится ребенок или у него самого будет день рождения или у тещи. Тебе дать, а ему — нет, он скажет: «Дворцову дали, а почему мне не даете?» Резонно?
— Резонно, — вставляет слово Мишель де Бре.
Матросы внимательно слушают разговор первого помощника и посудомойки. Вопрос этот, так сказать, наболевший. Нам положено в тропиках сухое вино, по стакану в день. Но его не дают. Нисколько. Надо сказать, этот вопрос интересует и меня. Почему не дают? Ведь положено же! Чужого не просим.
— Если будем все дни рождения справлять, — говорит Шевчук, — то не рейс получится, а сплошная гулянка.
— А сами? — Дворцов повышает голос, чтоб все слышали. — Сами в каюте капитана, перед обедом... И вы, и капитан, и вот он, — показывает пальцем на меня.
На палубе наступает неловкая тишина. Слышно только, как гудят от напряжения стальные ваера — трал полон, тонн двадцать пять, а то и все тридцать заловили. Редко бывают такие тралы.
— Значит, вам можно, — наседает Дворцов на Шевчука, — а нам нельзя? Даже один раз, в день рождения первенца.
Он торжествует. Он знает, что говорит. Действительно, иногда перед обедом капитан приглашает к себе в каюту Шевчука и меня.
— У капитана есть свой капитанский запас, — медленно начинает говорить Шевчук. Он бледен. Чувствуется, как тяжело ему сдержать себя. — И дело капитана — кого приглашать, кого нет к себе в каюту. Это — раз. Во-вторых, дать тебе бутылку вроде бы и по уважительной причине — это дать другому возможность требовать на тещины именины. В-третьих, именно тебе, Дворцов, я вообще бы запретил выдавать вино, даже на берегу в магазинах, даже в самые торжественные дни.
— Это почему же? — с вызовом спрашивает Дворцов, и лицо его зло заостряется.
— Потому что ты не умеешь вести себя как человек, — обрубает Шевчук.
— А вот вопросик, — невинным голосом произносит Мишель де Бре и даже руку поднимает, как в классе. — Позвольте спросить?
— Ну? — настороженно откликается Шевчук, чувствуя подвох.
— По норме в тропиках положено выдавать сухое вино каждый день. Почему мы его не получаем?
— Получаете виноградный сок вместо вина.
— Сок — не вино. А по норме положено вино, я подчеркиваю, — и Мишель де Бре произносит раздельно, по слогам, — по-ло-же-но. Так почему вы его заменили виноградным соком?
— Предусмотрено также сухое вино заменять виноградным соком, — отвечает Шевчук. — И это на усмотрение капитана. Капитан решает что — вино или виноградный сок выдавать.
— Вы уходите от ответа, — ироническая улыбка касается губ Мишеля де Бре. — Капитан капитаном, а как вы — первый помощник — считаете? Правильно это или нет? Такая замена?
— Правильно.
— Тогда позвольте узнать, почему же сами пьете вино, а не сок?
Мишель де Бре жестко узит глаза.
Шевчук молчит. Трудное у него сейчас положение. Дворцов то злорадно смотрит на первого помощника, то восторженно на Мишеля де Бре.
— Та-ак, — с наслаждением потирает он руки.
— Заглохни! — кидает ему сквозь зубы Мишель де Бре.
Дворцов не сразу понимает, что это сказано ему, и продолжает удовлетворенно:
— Та-ак, пятый угол ищем... гы... а то...
— Заглохни, сказал! — поворачивает к нему побледневшее лицо Мишель де Бре, и Дворцов, захлебнувшись на полуслове, ошарашенно пялит глаза на матроса-прачку. А тот вновь обращается к Шевчуку с ноткой укора:— Вот видите, кому даете вы повод радоваться! — И кивает на Дворцова.
— Освободить палубу, —гремит над палубой по радиотрансляции строгий приказ старпома.
Мы кидаемся врассыпную, кто заскакивает в «карманы», на сваленные там в кучу тралы, кто взбегает на шлюпочную палубу, кто уходит внутрь надстройки. На корме остаются только добытчики. Они заводят дополнительный трос, и трал медленно, под напряженными взглядами матросов, выползает по слипу на палубу.
Ваера стонут, лебедки работают на пределе — такой заловили трал. Туго набит рыбой. Тонн тридцать верных! Кажется, вот-вот лопнет. Но это только кажется — капроновая дель выдержит и не такой груз.
Шевчук стоит со мной на шлюпочной палубе, глядит сверху на трал, лицо обиженное.
— Ну как урок, Гордеич? — вдруг спрашивает он.
— Хорош урок, — отвечаю я.
— Век живи и век учись, недаром народ такую пословицу родил, — задумчиво усмехается он.
— Недаром, — соглашаюсь я.
— Недаром, — повторяет он и устало проводит рукой по лицу. — А ведь он прав: если не даете, то и сами не пейте. Надо будет об этом сказать капитану. А теперь пойдем спать. Вон светает уже.
Да, наша подвахта кончилась. И ночь прошла. И только теперь я чувствую, как устал, как ноет спина, поясница и во всем теле стоит боль. Черт побери, все же тяжелая работа рыбацкая! Даром деньги они не получают.
Уже неделю ловим так. Тралы всплывают, набитые «под завязку». Выливаем рыбу, шкерим, отдаем тралы за корму, даже самые сильные выдохлись. То стонали, что нет рыбы, теперь стонут, что передыху нет. Трюмы забиты мороженой рыбой, и сейчас достали последний трал. Тонн восемь еще в трюм засунем, а тонн семь в морозильных аппаратах останется. Будем ждать базу. Она должна подойти в этот район промысла завтра. И завтра пик рейса. Мы в океане уже три месяца. Черт побери — половина рейса! Сколько уже позади! Но и впереди еще столько же. И эти будущие дни будут длиннее прошедших. Матросы говорят, что вторая половина рейса тянется в два раза дольше первой.
— На «яшку» встанем, — говорит мне штурман Гена. — Загорать будем. Базу ждать.
В подтверждение его слов с кормы раздается голос Носача:
— Отдать якорь!
— Ну что я говорил!—восклицает штурман Гена и подает команду:
— Боцман, отдать якорь!
На бак, к брашпилю, бежит наш боцман.
Загремела якорь-цепь в клюзе. Мы еще идем по инерции какое-то время. Но вот якорь-цепь натянулась. Стоп! И, тихо покачиваясь, траулер замер.
А вокруг нас «кипит» океан. Луфарь продолжает нерест.
— И-ии!—скулит штурман Гена. — Такое добро пропадает! Боны плавают, живые боны! И где же эти базы, вечно с ними... Ведь мы же месячный план сейчас рванули бы! Где база? Где база? Что там на берегу думает Виктор Григорьевич? И никто не в ответе. Вы напишите про это: как подрывается рабочий энтузиазм и как срывается план «Катуни»! Нет, не-ет, за это кто-то должен ответить! Такие вещи прощать нельзя!
А я думаю, что, дай ему волю, он бы всего луфаря со свету сжил!
Не по сердцу он мне. Почему? Уж очень радуется, когда рыба идет. Готов переловить ее всю, подчистую. А разве другие не радуются? Разве они пошли в рейс не затем, чтобы ловить рыбу, чтобы заработать? Ведь не ради романтики ходят они годами в море! Идут заработать. И никто этого не скрывает. Сходить в рейс на шесть месяцев и ничего не заработать — кому это надо! Штормы, работа без выходных и праздников восемь часов через восемь, вдали от семьи, от берега, от привычных земных условий. Что же, все это за красивые глаза, что ли! Почему же штурману Гене не радоваться улову! И все же, все же, все же...
— Посматривай!—говорит мне штурман Гена. — Я пойду определюсь.
Я киваю.
Штурман Гена уходит в штурманскую рубку, чтобы определить местонахождение «Катуни».
Теперь мое дело следить за горизонтом, не покажется ли где корабль. Становится душно, хотя время еще раннее. С Африки несет как из печки. Берега не видно, но «Земля жажды», как называют бедуины Сахару, где-то неподалеку, и в воздухе висит красноватая мельчайшая пыль, принесенная оттуда ветром, скрипит на зубах. Палуба и надстройка покрыты красновато-бурым налетом. Боцман ругается — смывать надо каждый день.
Синяя плоская тарелка воды, синяя чаша неба, и мы посередке. Мы да африканское солнце над нами.
На судне наступил неожиданный отдых. Ждем базу. Странное, непривычное ощущение расслабленности, дремотного покоя охватывает меня. За девяносто суток интенсивной работы, постоянного напряжения, и душевного и физического, я уже отвык от этого.
На баке шум, гам, хохот. Впереди сутки свободного времени. (Нам только что сообщили, что база подойдет через сутки.) Ребята лежат на баке, подстелив брезент, загорают. Кто читает, кто «баланду травит», кто луфаря ловит на крючок. Есть такие любители, они столпились на самом носу «Катуни». Им мало луфаря в трюмах, мало в трале, им надо лично, собственными руками вытащить рыбину из океана. В руках заядлых рыболовов толстые лески и крючки такие, что акулу можно поймать. Насаживают на крючки куски скумбрии и забрасывают. Луфарь охотно идет на такую приманку.
Больше всего удача выпадает Фомичу. Он таскает одного луфаря за другим. Луфарь — сильная рыба. Бьется по палубе, высоко подскакивает, может и за борт вывалиться. Тут главное — вовремя его успокоить. Ломиком. По черепу. Это делает Дворцов. Ловко у него получается. Только Фомич выдернет рыбину из воды, только тяжко шмякнется она на палубу и гудом отдастся железо, как уже рысьим прыжком настигает ее Дворцов и коротким сильным ударом успокаивает.
Я вдруг вспоминаю, как он мне рассказывал о конфликте с соседом по дому, как бил старого человека: «Я ему — хрясь! хрясь!» Когда рассказывал, тоже вот так улыбался, показывая чистые красивые зубы. Веселый человек Дворцов!
Фомич опять выдергивает луфаря из воды, на этот раз какого-то пятнистого, с оторванным левым плавником. Матросы встречают победу радиста громким восторгом. А Зорев, сам заядлый рыбак (думаю, он мог бы просидеть все шесть месяцев с удочкой на борту), аж стонет от переживания. Ему не идет рыба.
Не успевает Фомич отцепить крючок, а Дворцов уж тут как тут. Короткий тупой удар — и хрустнул череп, и могучий луфарь, дернувшись в предсмертных судорогах, замирает. Только хвост еще раза два мокро и тяжело шлепает по палубе.
После каждого удара Дворцова восторг матросов спадает, улыбки сбегают с лиц, брови сдвигаются. Кое-кто давно уже хмуро смотрит на это зрелище. А я хочу понять — кто Дворцов? Бездумно бьет, или это его суть? Ведь никто не взялся за ломик, а он вызвался.
— Перестань! — вдруг вскакивает с кнехта Мишель де Бре.
— Ты чего! — весело, с азартом оскаливается Дворцов.
— Брось ломик! — Мишель де Бре бледнеет и, прижав кулаки к груди, наступает на Дворцова.
Сощурив глаза, Дворцов в упор смотрит на Мишеля де Бре. И вдруг, тоже побледнев, идет на него. Фомич, быстро оценив обстановку, выхватывает из рук Дворцова ломик.
— А ну! — прикрикивает он. — Повеселились — хватит!
— Да вы что! — нервно хахакает Дворцов. — Вам лечиться надо. Нервы.
Он затравленно озирается. Матросы хмуро смотрят на него.
— Да вы что, чокнулись? — опять всхохатывает Дворцов. Но поняв, что сейчас все против него, срывается на фальцет. — Чистоплюи! Ручки запачкать боитесь, а сами тоннами его... вашу так!..
Он уходит с палубы, но уходит как победитель. Во всей фигуре его превосходство над нами, ханжами. И от этого становится не по себе: ведь он опять прав!
Вслед ему тявкает Чиф. Тявкнул, оглянулся на Андрея, мол, как — правильно я его? Ивонтьев одобрительно кивает: все правильно.
На баке наступает тягостная тишина. И в этой тиши, как выстрел, звучит удар ломика о палубу. Это Фомич отшвырнул его. Потом он со злостью бросает за борт свою леску и, нахмурив светло-рыжие брови и как-то сразу отяжелев, грузно уходит с бака.
А ломик долго катится по наклонной палубе, и все смотрят на него не отрываясь. Он в крови и пятнает палубу.
— А ну смывайте палубу! — в ярости орет боцман. — Мало вам в трюме! Все хапаете!
— Никто не хапает, — неуверенно огрызается Володя Днепровский, берет шланг, и светлая струя воды через несколько минут стирает с палубы следы нашего увлечения.
Как просто: струя воды — и чисто все, будто ничего и не было. И снова прекрасное синее плоское блюдо воды, прекрасный шатер синего небосвода и мы посередине.
Мы. Люди. Венцы природы.
Ночью я не сплю. Думаю о Дворцове, негодуя. Это ж надо таким уродиться! И спит спокойно! Я еще не знаю, что ждет меня там, на берегу, через несколько месяцев в туманный зимний день...
Он умрет, тот великан, то чудо природы. Умрет что-то и во мне, не могло не умереть — все связано в этом мире невидимыми прочнейшими канатами. А может, оно было уже мертво, то, что составляет суть человека, его отношение к природе, ко всему живому? Было мертво к тому моменту, когда выстрелю в то чудо природы? И я не знал об этом. Жил и не знал, что во мне мертво что-то. И никто этого не видел, и сам я не видел. Как отличить такого человека от остальных? Как узнать его? Что мы знаем друг о друге?
Зачем я выстрелю? Зачем ограблю в чем-то себя? Зачем запачкаю руки кровью невинного? И потом буду спрашивать с недоумением и растерянностью: «Неужели это сделал я?»
Чем я лучше Дворцова? Он бьет луфаря ломиком, проламывает ему череп, а я всажу две пули в лося-трехлетку. Чем же я лучше Дворцова, хотя считаю, конечно, себя лучше него?
Меня привезут прямо из больницы, где я отлежал месяц после сердечного приступа. «Подыши воздухом, — скажут друзья, —забудь свои хвори. Природа лечит». В предрассветную рань выйдем мы из двухэтажного дома директора совхоза и пойдем в сером тумане в заповедник. Мне дадут карабин, высокие охотничьи сапоги, ватник, шапку.
Приехав в заповедник, я совсем не буду предполагать, что мне уготовано участвовать в охоте. У них, у моих друзей, будет лицензия на отстрел двух лосей. Соберутся заядлые охотники. Огромный пес черт-те какой породы будет привезен, как важный господин, на «Волге». С ним хозяин, военный высокого ранга, разбитной весельчак. Видать, в молодости был хват по женской части. Воспоминания будут сыпаться из него — и все на одну тему, вернее, на две: охота и женщины.
Идти будем в тумане. Будем хлюпать в снежной мокрой каше, оскользаться, вполголоса чертыхаться на погоду, на мокрядь, на туман. Раза два остановимся, проверим — не заблудились ли. Какое-то тревожно-подсасывающее чувство опасности овладеет мною. Будто в разведку пойду.
Сквозь серую туманную хмарь будут неясно проявляться деревья, озеро, снова деревья, пока не придем на место. Меня поставят на номер в просеке. Егерь с лицом в красных прожилках, видимо от частых возлияний, фамильярный со всеми от частого общения с сильными мира сего, предупредит меня со снисходительной ухмылкой: «Сначала рассмотри — не человек ли, а потом уж бей». Я кивну. «Уж человека-то от лося отличу, — подумал я. — Да и вообще мне тут роль отведена десятая. Стой да воздухом дыши, хворь выгоняй, а уж бить зверя будут другие. Карабин мне дали так, для счета. И совсем я не собираюсь палить из этого оружия. Вон какая красота вокруг!»
Стоять буду один. Вправо и влево будет уходить просека, на которой метрах в двадцати пяти от меня затаятся за деревьями настоящие охотники. Я их не буду видеть— просека кривая, да и туман.
Из белесой пелены все яснее начнут выступать деревья, туман начнет влагой оседать на лицо, холодить кожу. Передо мною прояснится осинник, тонкий, мелкий, голый от снега. Я буду стоять под ветками могучей сосны, смотреть, как развидняется, как выплывает из тумана, приближается ко мне лес, по-февральски безлистный, мокрый от моросящего балтийского дождя.
Где-то далеко впереди услышу лай, постараюсь определить, куда он движется. Раз лай, значит, привезенный на «Волге» пес напал на след и гонит кого-то. Лося, наверное. Лай будет двигаться прямо на меня. Я подумаю, что это, конечно, ерунда, это мне просто кажется. Потом услышу человеческие крики. Это — загонщики. Значит, все же гонят кого-то. Кого? Неужели подняли лося? А может, кабана? Кабан страшнее лося. Кабан и напасть может. Я проверю на всякий случай карабин. Все в порядке. Заряжен. Две пули. Взведу курок.
Лай будет двигаться то справа, то слева, но общее направление будет на меня.
«Искаженное лесом эхо может обмануть, — подумаю я и успокоюсь. — Наверное, всем кажется, что лай движется на них. Интересно все же, кого гонит пес?»
На какое-то время я отвлекусь, засмотревшись на поднимающийся туман, обнажающий просеку, деревья, клочок бледно-голубого неба.
Треск осинника вернет меня к действительности. Я вздрогну. Лай совсем рядом, лай захлебывающийся, азартный, с привизгом. Из осинника на просеку выломится что-то большое, темное, и я не сразу узнаю лося. А он, заметив меня, шарахнется в сторону. И я, подчиняясь какому-то непонятному приказу, вскину карабин и выстрелю. Лось будет бежать, подставив темный бок. Оглушенный своим же выстрелом, я выстрелю еще раз. Лось, не сбиваясь с бега, исчезнет по другую сторону просеки, шум ломающихся осин будет удаляться. Меня опахнет крепким и незнакомым духом звериного пота. Через несколько секунд на просеку выскочит огромный пес, из пасти его будет капать пена. Он подбежит ко мне, зачем-то обнюхает и скроется вслед за лосем.
«Промазал! В корову не попал с десяти шагов! —с отчаянием подумаю я. — Засмеют!» Я почему-то не подумаю о лосе, а подумаю о том, что меня засмеют охотники. Я выну из стволов дымящиеся патроны и уцеплюсь за спасительную мысль: «Скажу, что бежал далеко, за кустами, и бил я просто так, попугать. Или на сердце свалю, скажу, что заболело как раз в этот момент. Да и вообще они знают, что я не охотник».
Ко мне вернется собака. Огромный, тяжело дышащий пес сердито залает на меня, я не буду понимать, что еще от меня требуется, но почувствую, что пес кроет меня самыми последними словами. А какими словами будут меня крыть охотники, когда узнают, что лось убежал!
«Ладно! — скажу я псу. — Заткнись! Без тебя тошно». И вдруг услышу выстрел позади себя. Пес, сразу же потеряв ко мне всякий интерес, убежит на выстрел. Кто-то крикнет неподалеку: «Эй, ко мне!» И я побегу на голос, побегу с тревожно бьющимся сердцем. Этот человеческий крик сильно меня испугает.
Совсем неподалеку от моего места, в редком кустарнике, возле ручья, будет лежать большая темная груда. Я не сразу пойму, что это лось, сраженный наповал и утонувший в мягком мху. Падая, он отшибет о пень рог. И этот рог будет странно лежать в стороне от головы, за пнем.
Собака все еще будет находиться в крайнем возбуждении и рвать зубами лося то за ухо, то за ногу. Егерь пинками отгонит ее, не даст испортить шкуру. Я буду молча смотреть на поверженного великана, буду видеть широко открытый и уже подернутый смертной пленкой глаз, и до меня не сразу дойдут слова егеря: «А ловко ты его! А говорил — первый раз на охоте». Не понимая, я взгляну на него, он будет улыбаться и с изучающим удивлением рассматривать меня. «Разве не вы его?» — спрошу я. «Я. Но я уже добил, чтоб не мучился. А твои пули — вот они. Вот одна, в печень, вот другая, в шею. Он уже шатался, когда на меня наскочил. Я просто добил. Он и без этого был уже готов».
Я вспомню, как бежал мимо меня огромный и сильный зверь, темно-бурый, высоконогий, горбоносый, вроде бы и неуклюжий с виду, но пружинисто сильный и проворный, заслонив все пространство просеки, и как я стрелял и был уверен, что промазал, потому что зверь даже не дрогнул, получив две пули.
Потом будет пир. В лесу. Разожжем костер. Все будут хвалить меня, хотя и неискренне. Особенно хозяин пса. Он будет огорчен и не будет этого скрывать, все время недоуменно повторяя: «На дурака зверь идет. Вот сколько раз уже замечал — на дурака».
А лося уже не будет. Шкура будет снята и свернута большим комом, туша разрублена и разделена на равные части всем участникам охоты. Все это ловко и споро, со знанием дела сделает егерь. И голова будет отрублена от туловища (она победителю!), и рога будут отданы мне, и тот, что сам отвалился при ударе о пень, и другой, который с трудом отобьет от черепа обухом топора егерь. Рога — приз победителю, таков закон охоты. Рога я возьму (они потом много лет будут лежать на шифоньере без дела) и мясо возьму, а голову нет. Мутные, подернутые синевато-блеклой пленкой глаза будут смотреть на меня. Я буду отводить от них взгляд, но буду чувствовать их даже спиной. Голову возьмет один из охотников, который до этого тихо шепнет мне: «А я бы не смог выстрелить по живому». Скажет мне такое, а голову лосиную возьмет и будет ее нести на загорбке много километров, ульется потом, но будет нести. Наверное, словами он захочет подколоть меня, вот, мол, писатель, а сам гробит природу, где, мол, твоя гуманность. Пишете одно, а делаете другое.
И правда, где наша гуманность? Ведь мы только играем в нее. Сколько я знаю людей, которые ходят на охоту, а потом пишут о защите природы и всего живого на земле, дают интервью, намекают на свое страдающее сердце. Знаю человека, который за день убил полсотни рябчиков и сделал это после того, как написал хорошую книгу, где осудил браконьерство. Говорил, что на охоте отдохнул после тяжелой работы над книгой. Зачем ему эти пятьдесят рябчиков? Голод, что ли, настиг? Необходимость прокормить семью? Других источников пищи нет? Есть, конечно. Но убил. Азарт охотника. И после этого давал интервью о своей книге в защиту всего живого на земле.
Ну что ты все о других? А сам-то, сам! Ведь никогда и не был охотником. Что же толкнет тебя самого на это? Зачем пойдешь? И он умрет, тот великан! Не просто умрет, но сначала его затравят собакой, загонят криком и улюлюканьем. А ты завершишь эту трагедию.
Зачем я убью лося? Меня будет мучить это. Мучить, видимо, потому, что жестокость не прощается ни в детстве, ни во взрослой жизни. Я буду потом видеть тот отшибленный при падении рог и большой замутненный смертной пленкой и глядящий мне в душу глаз лося.
Зачем я убью его? Убийство искусительно? Оно бездумно? В убийстве свобода совести? О чем говорил Достоевский. Почему мы убиваем природу с такой спокойной совестью? Бьем по пятьдесят рябчиков, а потом пишем взволнованную книгу о защите природы, и никакого самоосуждения. Я не верю этой взволнованности. Свобода совести здесь явственно проглядывается. А сам-то я чем лучше его? Чем?
Но все это еще впереди, после рейса. Я об этом еще ничего не знаю. И пока с чистой, как мне кажется, совестью осуждаю Дворцова. Как мы это любим! Осуждать другого. И как это легко!
И опять клич ухмана: «Работай!», грохот грузовой площадки о настил трюма, мороз, хватающий за уши и мокрые щеки; опять бегаем в белом тумане с коробами мороженой рыбы на плечах, опять крик: «Вира!», «Майна!» И ни минуты отдыха, ни секунды простоя.
Бег. Хрип. Грохот. Крик.
И так всю ночь и утро. Я уже втянулся в разгрузку и бегал, как и все. Короба, что ли, стали легче? Тренировка — великая вещь.
Разгрузились на базу так быстро, что и сами не поверили. За двенадцать часов триста шестьдесят тонн. Все знали, что время — деньги. Нас ждал луфарь. А это — план, соцобязательства, заработок.
Солнце еще только перевалило за полдень, а вернее, остановилось в сияющем зените, когда мы дали три прощальных гудка. Рефрижератор ответил нам густым низким басом, и мы ушли, провожаемые грустными женскими глазами в иллюминаторах. На этой базе рыбоконсервный цех, и в нем работают одни женщины, как и на краболовах, о которых рассказывал штурман Гена. Пока мы разгружались, свободные от вахты матросы перебрасывались шутками с прекрасной половиной человечества, звали к себе на «Катунь», а они к себе на рефрижератор, и теперь, глядя на удаляющуюся от нас базу, мы вспоминаем женщин, и настроение у нас возбужденное.
— Да-а, — неопределенно тянет штурман Гена и глядит в бинокль на белый рефрижератор, ослепительно выделяющийся на синеве океана.
— Ты не на базу гляди, ты гляди — по курсу ли идем! — возвращает его из сладких грез капитан.
Штурман Гена косит глазом на компас, потом затуманенный взгляд его скользит по моему лицу.
— По курсу, — отвечает он капитану и сам себя спрашивает: — Чего она не пошла в рейс?
— Кто? — не понимаю я.
— Да была тут у меня одна. — Он кивает на совсем уже маленький рефрижератор вдали.
Я знаю, что он вместе с Шевчуком был на базе, обменяли фильмы, получили почту, запаслись журналами и газетами. Многие желали попасть на базу, но штурман Гена обставил всех — и вот, оказывается, неудачно. И теперь он с горестным недоумением размышляет, почему его пассия не пошла на этот раз в рейс.
Часа через два мы обнаружили небольшое желтое пятно на поверхности изумрудно-зеленого и прекрасного в этот день океана и отдали трал.
Шли час, шли два.
На фишлупе не было показаний. Лицо капитана начало мрачнеть. Пепел сыплется ему под ноги, прикуривает сигарету от сигареты. Я еще не подозреваю ничего и думаю: что это мы не поднимаем трал?
Капитан обшаривает в бинокль океан, заволновался и штурман Гена, бегает от окна к окну, выскакивает на мостик перед рубкой, кричит, задрав голову:
— Эй, там, на мачте, видно что, нет?
— Нет, — отвечает Мартов. Сегодня он взобрался на верхотуру.
— Гляди в оба!
— Гляжу в три! Ни хрена не видно.
— Эй, на палубе! Видите что, нет? — беспокоится штурман Гена.
— Ты же выше нас, тебе видней.
— Луфарь платочком помахал, — отвечают сразу несколько человек с бака.
Штурман Гена вбегает в рулевую, косит глазом на фишлупу — чисто.
— Неужто платочком помахал! — с отчаянием шепчет он мне. — Прямо из рук уплыл. — И уже громче, обращаясь к капитану, неотрывно глядящему в бинокль, говорит:— Прождали базу, Арсентий Иванович. Вот к чему приводит нерасторопность берегового начальства — к срыву плана. За это кто-то должен ответить.
Носач отрывается от бинокля, молча и внимательно глядит на штурмана, и под этим взглядом Гена втягивает голову в плечи.
— Поднять трал! — приказывает капитан.
— Поднять трал! — громко, с облегчением кричит штурман Гена и бежит к пульту управления лебедками и там начальственным голосом повторяет по радиотрансляции: — Поднять трал!
Все матросы, выискивающие взглядом желтые пятна на океане, быстренько перебрались с бака на корму.
Ждем.
Ждем с надеждой всплытия трала. Молчим. А его все нет и нет, и уже прокрадывается в сознание мысль, что дернем «пустышку».
Ваера идут легко, без гуда, и лебедки работают ровно, без надсады, это признак того, что тащим «пустышку». Показалась уже дель трала.
Но что это?
В каждой ячее торчит луфариная крупная голова и в блеске солнца кажется черной. Матросы загалдели, захлопали друг друга по спине.
— Есть! — кричит штурман Гена. — Есть рыбка!
Он радостно потирает руки. А капитан молчит, и на лицо его набегает хмурая тень. Матросы на палубе тоже замолчали, перестали толкать и хлопать друг друга.
Что это?
Я не верю своим глазам. В каждой ячее действительно торчит луфариная голова, но только... голова. Туловища нет! Не сразу до меня доходит, что это отрубленные при шкерке головы. Мы заловили отрубленные головы! Это, видимо, те головы, что выбросил за борт траулер под либерийским флагом.
А лебедки по-прежнему ровно и равнодушно выбирают и выбирают трал на корму.
Некоторые головы зацепились жабрами поверх трала и торчат, как человеческие головы на шестах.
Все молча смотрят на эти головы с мертво кричащими открытыми ртами, даже штурман Гена примолк и украдкой взглядывает на капитана, не знает, что делать. Лебедчик Володя тоже поглядывает на Носача, готовый отключить лебедки по первому знаку капитана. Но капитан молчит и хмуро глядит на тощий трал, губы его плотно спаяны в скорбную складку, еще жестче прорубились морщины на лбу.
Трал вытянули на палубу. В кутке одни головы. Тонн пять-шесть. Добытчики стоят возле трала и растерянно поглядывают в нашу сторону, тоже ждут указаний.
— За борт! — резко бросает капитан и идет в штурманскую рубку.
Пока он там, добытчики, развязав куток и подцепив его тросом, торопливо сбрасывают за борт луфариные головы. Через некоторое время трал пуст, а за кормой нехотя тонут луфариные головы и чернеют на солнечной поверхности океана.
Из штурманской рубки выходит капитан и коротко бросает:
— Идем в другой квадрат.
И объявляет штурману Гене курс. Мы уходим отсюда.
На дне полный разгром. Оставшиеся в живых луфари покинули нерестилище. И валяются на грунте отрубленные головы, отрезанные хвосты, отсеченные плавники, и еще медленно оседают на дно разорванные внутренности.
Трагедия сыграна.
И какое имеет значение, что было потом, в другой половине рейса.
Трагедия сыграна.
Занавес.
Какая же роль была у меня? Главного героя? Резонера? Или — читающего ремарки от автора? Или — безгласного статиста?
Кто я?