Дождь начался еще на подходе к Канину Носу. Косой и холодный, будто не весна, а осень сейчас, он зло хлестал по свинцово-хмурому морю, по гулкой железной палубе «Коммунара», по серым от въевшейся копоти надстройкам судна.

— Вот дьявол, а? — вбегая в рулевую рубку, ругнулся Яблоков. — До нитки промок! Не хватает получить воспаление легких чуть не на пороге собственного дома…

Маркевич не ответил, лишь покосился на крутоплечего матроса с разлетными черными бровями на широкоскулом лице.

— И надолго такая канитель, Алексей Александрович? Вот встречает нас родной город, а?..

Снова не дождавшись ответа штурмана, Яблоков сердито вздохнул и, сменив напарника у штурвала, пошире расставил ноги, привычно впился глазами в подвижную, не знающую покоя картушку компаса.

— Лево не ходить! — предупредил Маркевич. И только услышав отклик рулевого, добавил: — На всех, брат, не угодишь. В тропиках от жары шалели, здесь холод и дождь клянем. А у моря свой нрав, свой характер.

Море… Больше года не был «Коммунар» в родном Архангельском порту. Как ушел на Дальний Восток позапрошлой зимой, так и бродил в чужих широтах от порта до порта — то с рисом, то с рудой, то с генеральными грузами. Держался подальше от Атлантики, где идет война Германии с Францией и Англией. Мало ли нейтральных судов за последние месяцы нашло пристанище на дне океана… И хотя никто из команды «Коммунара» не ворчал, не жаловался на долгое плавание, затянувшийся трамп успел порядком надоесть морякам.

Но вот, наконец, две недели назад капитан Ведерников получил радиограмму из Управления пароходства, предписывающую судну немедленно следовать в Архангельск. И настроение экипажа, жизнь на корабле мгновенно изменились. На что уголь, взятый на островах Зеленого Мыса, оказался чуть ли не пылью, смешанной с землей, а пар в котлах и на нем отлично держался на «марке». В машине — ни стука, ни задоринки: работает, как хронометр. И рулевые ведут пароход так, что приложи линейку от кормы до горизонта, на всем отрезке пути не заметишь самого крошечного отклонения от курса!

Конечно же дождь сопутствовавший переходу «Коммунара» от Канина Носа до бара Северной Двины, бесил моряков: ход пришлось уменьшить до среднего, на полубак поставить впередсмотрящего. Желанная встреча с родными и близкими оттягивалась на неимоверно долгие, томительные часы…

Маркевич ждал этой встречи не меньше других, не очень надеясь, что она хоть что-то изменит в его семье. Сколько подобных встреч бывало уже с тех пор, как девять лет назад они с Мусей стали мужем и женой, а ни одна не покинула светлого следа в памяти, не волнует теплыми воспоминаниями. Не потому ли, что и первая встреча их, и последовавшая за ней близость произошли случайно, как-то ненужно им обоим? Да, и случайно, и ненужно. Красивая, избалованная Муся так и не стала для него за эти девять лет самым родным и самым близким человеком на свете.

…Он так глубоко задумался, сто не заметил капитана, поднявшегося на мостик.

— Готовьтесь к швартовке, — сказал Ведерников, врастая в палубу рядом с тумбой машинного телеграфа. Приземистый, словно квадратный, с таким же квадратным, всегда красным лицом, с короткой трубкой, зажатой в зубах, Борис Михайлович казался в эту минуту монументом, высеченным из глыбы гранита. Сходство усиливал черный клеенчатый плащ, облегающий его фигуру. И только глаза капитана, неотрывно устремленные на наплывающий берег, светились и нетерпением, и теплой человеческой радостью: скорей бы!

А на берегу, несмотря на дождь, как всегда в таких случаях, успели заранее собраться люди и еще издали до мостика судна доносились их радостные, взволнованные голоса. Их было много, этих женских и детских голосов. На севере исстари принято, что жены и дети в любую погоду вот так, на пристани, встречают своих мореходов.

Дождь, как назло, пошел сильнее, за серой сеткой скрывая фигуры и лица собравшихся на берегу. Но и сквозь мутную эту сетку каждый моряк на «Коммунаре», казалось, видел самого родного для него человека.

Только Маркевич не слышал голоса жены и дочери, хотя вслушивался до звона в ушах. «Не пришли? — с почти привычной горечью спросил он себя. И хмурой усмешкой ответил: — Не пришли…» Он отвернулся от пристани — даже смотреть не хотедось на чужую радость, и вздрогнул от слов капитана, прозвучавших над самым ухом:

— Алексей Александрович, что же вы с дочкой не здороваетесь? Глядите, глядите, вот вытянулась, а? Совсем ба-арышня!..

Алексей рванулся к борту, впился задрожавшими пальцами в холодный металл поручней. Внизу, на краю гранитного парапета пристани, стояли и тоже кричали что-то, и тоже счастливо размахивали руками, приветствуя его, Муся и Глорочка. Горячая волна радости обрушилась на штурмана — так, что голова закружилась. И жадно вглядываясь в их мокрые от дождя лица, он крикнул — а может быть прошептал слова, в последние дни не раз готовые вырваться из груди:

— Милые вы мои, наконец-то мы опять вместе!

Через полчаса, покинув судно, они весело шагали домой. Дождь, утомленный своей бесконечностью иссяк, и в рваных разрывах облаков то и дело проглядывало нежаркое майское солнце. Начисто вымытые улицы города казались в лучах его необыкновенно красивыми, принаряженными, словно и они радовались возвращению «Коммунара». Молоденькие деревья в театральном сквере покрылись зеленоватой дымкой первой листвы, а трава под ними, на газонах, успела уже слиться в густой и мягкий сочно-зеленый ковер, усеянный множеством золотистых шапочек цветущих одуванчиков.

Маркевич лишь изредка, мельком посматривал на всю эту красоту, отрывая глаза от жены и дочери. Муся шла рядом неизменно ровной, плавной походкой, с матово-розового лица ее не сходила томная полуулыбка, в черных глазах светилась откровенная радость Словно всем видом своим хотела подчеркнуть, может быть, даже сказать встречным прохожим: «Смотрите, какая я необыкновенная, нежная и красивая, какой у меня замечательный муж и какая прекрасная дочь!»

Глорочка то забегала вперед и, наклонясь к газону, торопливо срывала один, второй одуванчик, чтобы тут же отбросить их на вылизанную дождем песчаную дорожку, то возвращалась к отцу, заглядывала ему в глаза и все сыпала, сыпала словами:

— А что ты мне привез, папка, а? А маме что? И бабушке тоже привез? А Аргентина — это очень далеко? Дядя Витя говорил, что там крокодилы живут: стра-ашные! Ты видал настоящего крокодила? А почему ты мне не привез маленького крокодильчика? Дядя Витя…

— Перестань тараторить! — резко, почти сердито оборвала ее Муся. — Папе вовсе не доставляет удовольствия выслушивать твои восторги по поводу дяди Вити. Иди вперед, не путайся под ногами!

Девочка сразу умолкла, чуть поникла головой, послушно ускорила шаги, будто и в самом деле чем-то провинилась перед матерью или отцом. А Муся вполголоса пояснила:

— Виктор Семенович совсем вскружил ей голову. Буквально не сходит с языка…

— Что за Виктор Семенович? — спросил Алексей быть может чуточку настороженнее, чем бы ему хотелось.

— Штурман Самохин, мальчишка, — брезгливо повела Муся плечами. — Считает себя неотразимым и, кажется, уверен, что ни одна женщина не может устоять перед ним. Пустышка!

Она рассмеялась с таким откровенным сарказмом, что Алексей поверил в искренность этой оценки «дяди Вити». И все же не удержался, спросил:

— А откуда Глорочка знает его?

— У Зины Окладниковой видела… И в клубе на репетиции.

— В клубе?

— Да. Представь себе, я увлеклась драмкружком! — Муся вдруг оживилась, взяла Алексея под руку, прижалась к нему. — Ты знаешь, во мне неожиданно открылись артистические таланты. Наша руководительница Надежда Владимировна Свирская, уговаривает меня пойти на сцену, сулит блистательное будущее. Не правда ли, солидно звучит: «Народная артистка республики Марианна Маркевич!»

— Почему Марианна? — Алексей удивленно округлил глаза. — Ты же…

— Ах, оставь, — Муся недовольно наморщила носик. — Разве имя Марии для сцены? Маруся, Машка… Нет, только Марианна. Это и звучит, и по-настоящему сценично!

— Ладно, ладно, — улыбнулся Маркевич неистребимой гордыне жены, — пусть будет Марианна. И давно вы увлекаетесь драмкружком, товарищ народная артистка республики?

— С прошлого года. Успела сыграть несколько ролей. Публика принимает на «бис», даже голова кружится от успехов…

И, словно спохватившись, что отвлеклась от темы их разговора, так и не ответила на вопрос мужа, Муся опять заговорила о Самохине:

— Он тоже у нас играет, этот неотразимый. На амплуа героя-любовника. Несколько раз после спектаклей провожал меня домой, заходил. — Она бросила быстрый взгляд на дочь и продолжала громче, насмешливее: — А потом я познакомила его с Зиной, и бедняга совсем потерял голову. Ты же знаешь Зинку, она кого угодно сведет с ума.

Алексей промолчал. Почему-то рассказ о «герое-любовнике» неприятно кольнул его. Чтобы не выдать себя, спросил, стараясь изобразить заинтересованность:

— Сейчас вы тоже что-нибудь ставите?

— Как же, завтра премьера! — радостно подхватила Муся. — Хорошо, что ты успел вернуться, Лешенька. Ты же пойдешь в клуб, правда? Обязательно посмотришь спектакль. Я буду играть только для тебя!

— Пойду. Попрошу второго штурмана подменить меня на вахте.

Локтем прижав к себе ее руку, он заглянул в безмятежно спокойные черные глаза жены и состроил испуганно-удивленную мину:

— Подумать только, а? Я — и вдруг муж народной артистки республики. С ума сойти!

Муся рассмеялась, позвала дочь:

— Иди с нами, малышка. Расскажи папе, какую чудесную куклу подарил тебе дедушка к Первому мая…

Маргарита Григорьевна встретила зятя с необыкновенной, отнюдь не свойственной ей радостью. Едва они переступили порог дома, как она захлопотала, закудахтала, вытирая слезы:

— Слава богу, наконец-то, вы дома! Мусенька вся извелась от тоски, ночей не спит… Никуда мы вас больше не отпустим, так и знайте, ни-ку-да!

Алексей никогда не питал добрых чувств к этой женщине. Временами он даже ненавидел ее: ради дочери, единственного своего божества и фетиша, Маргарита Григорьевна способна пойти на любую ложь, на подлость, на преступление.

Но надо ли, стоит думать об этом сейчас?.. И, чмокнув воздух около самой щеки тещи, он ответил, как мог непринужденнее и шутливее:

— Никуда? И чудесно! А в Крым?

— Что в Крым? — не поняла Маргарита Григорьевна. — Зачем?

— В Крым, на берег теплого моря! — Маркевич обнял за плечи жену. — Разве плохо? Иеронима Стефановича с собой возьмем, Глорочку. Всем колхозом!

Он успел заметить, как Муся переглянулась с матерью. Будто не взглядом обменялись они, а словами, понятными только им двоим. Но и этого оказалось довольно, чтобы теща заторопилась на кухню:

— Батюшки, да ведь все пригорело! Заболталась я с вами, детки…

И, обернувшись у дверей, посмотрев на зятя не улыбчивыми, а встревоженными глазами, закончила:

— Идите к отцу, Леша. Ждет…

Профессор Невецкий действительно ждал Маркевича, даже в институт не пошел в этот день. Он поднялся из глубокого кожаного кресла, широко раскинув навстречу зятю бледные руки с тонкими музыкальными пальцами и, троекратно расцеловавшись с ним, сказал, щурясь сквозь стекла очков:

— Стареем, стареем, молодой человек. Мешочки под глазами, морщинки… Садитесь! — Иероним Стефанович пододвинул к столу старомодный стул с высокой спинкой. — Стало быть, домой? И надолго, неспокойная душа?

Он тоже заметно сдал за этот год. Стал как бы суше, костлявее, не просто сутулился, а горбился, расхаживая по кабинету. Кончики усов и волосы на затылке отливали голубоватой сединой, и только косматые черные брови по-прежнему нависали над молодыми, всепонимающими иронически-веселыми глазами, да необыкновенно молодые пальцы рук не знали ни на мгновение покоя.

Невецкий любил задавать вопросы и этим очень походил на свою внучку, на Глору. Не ожидая ответов Маркевича, а может и не интересуясь ими, он спрашивал и спрашивал: где успел побывать «Коммунар», чем болели в рейсе моряки, не встречало ли судно немецкие подводные лодки, а если не встретило, то почему… И тем временем как бы случайно, как бы не думая о том, что делает, поставил на край стола два стакана из тонкого, почти невидимого стекла, вытащил из шкафа объемистую бутыль, налил из нее в один — на самое донышко, другой наполнил до краев.

— С возвращением, — поднял профессор первый стакан. — С благополучным прибытием, Леша.

Он чокнулся с подчеркнутой, даже чопорной торжественностью, будто придавая этому ритуалу особое значение, а сам с любопытством покосился на зятя: не поперхнется ли? Но Алексей уже раньше успел испытать эту хитрость старика и, хотя спирт холоднвм пламенем ожег горло, не поморщился, залпом выпил до дна.

— Ого! — Иероним Стефанович беззвучно рассмеялся. — Нет, кажется, я ошибся. Вас еще рано записывать в старцы.

Алексей, как всегда чувствовал себя удивительно хорошо и уютно в этой комнате, с этим немного суматошным, непосредственным стариком, в любую минуту способным на самый неожиданный поступок. Он знал, что у тестя скоро иссякнет запас вопросов, и тогда ему самому придется подробно и обстоятельно, день за днем, описывать весь недавний рейс «Коммунара». Так бывало не раз, и это доставляло удовольствие обоим. Но едва Иероним Стефанович опустился в кресло, едва устроился, положив ногу на ногу и откинув седую голову на мягкую спинку, как прибежала Глорочка и позвала их к столу, обедать.

— Ладно, — чуть помрачнел профессор, — пойдем. А разговор наш, — он подмигнул в сторону шкафа, куда успел прибрать бутыль со спиртом, — продолжим на досуге.

За столом у Алексея кружилась голова — то ли от выпитого натощак спирта, то ли от усталости последних, почти бессонных дней и ночей. Он невпопад отвечал жене и Маргарите Григорьевне, время от времени смущенно и виновато улыбался им, пытался сам заговорить с дочерью, но почему-то не слышал ее ответов. И хотя не был пьян, но и понять не мог, что происходит с ним, откуда взялась и эта расслабленность во всем теле, и эта необыкновенная, смешливая болтливость.

Иероним Стефанович ел торопливо и небрежно, храня обычное для него за столом упорное молчание, к которому все успели давно привыкнуть. Так же молча отодвинул тарелку, он резко встал со стула и ушел к себе в кабинет. Маркевич хотел последовать за ним, но увидел перед собой широко распахнутые недовольные глаза жены.

— А? Что? Спать, конечно, спать, — послушно согласился он и, шаркая по полу сразу отяжелевшими ногами, вслед за Мусей поплелся в спальню.

Уснул мгновенно, не раздеваясь, едва коснулся головою подушки. Спал, как всегда, тревожно, видя во сне то свирепый шторм в ревущих сороковых широтах, то давнишнюю тюремную камеру в испанской средневековой Толосе и товарищей — моряков «Смидовича», вместе с которыми пережил в фалагистском плену такое, что не каждому дано пережить. А когда проснулся, не сразу понял, почему не раскачивается под ним широкая мягкая кровать, откуда в стене вместо круглого иллюминатора взялось большое квадратное окно и совсем не слышно привычного, как сердцебиение, ритма работающей корабельной машины.

За окном синел серебристо-сиреневый вечер, в доме стояла удивительная, без единого шороха тишина, и только в дальней комнате однообразно тикали часы, будто капала вода из неплотно закрытого крана.

— Муся! — негромко позвал Алексей. — Ты здесь?

Никто не ответил ему. И от этого стало чуть-чуть обидно: бросила его одного, а сама ушла… Захотелось курить, и Маркевич протянул руку к кителю, аккуратно повешенному на спинку стула рядом с кроватью. Но, увидев записку на стуле, забыл о папиросах. «Милый, — прочел он, — ты так крепко спишь, что жалко будить. Бегу на репетицию. В половине девятого мама тебя поднимет. Приходи встречать…»

Репетиция, премьера, спектакль… «Интересно, как выглядит со сцены моя без пяти минут народная артистка?.. Впрочем, это лучше, чем сидеть в четырех стенах. Вот куплю завтра огромный букет цветов и пошлю ей после премьеры, да так, чтобы не знала от кого. Обрадуется!»

В дальней комнате послышался глухой и тяжелый бой часов. Насчитав семь ударов, Маркевич вскочил с постели, схватил китель. Что если не к девяти, а сейчас пойти в клуб, посмотреть, как они репетируют? Забраться в зрительный зал, в уголок — не прогонят же!

Маргарита Григорьевна выбежала из кухни, услыхав, как он в прихожей натягивает пальто.

— Вы куда? — встревожено спросила она. — Уходите? Почему?

— Проветриться хочу, духота, — смутился Алексей. — Голова разболелась. Я не долго, я скоро вернусь…

— А в клуб зайдете? За Мусенькой?

Даже в полумраке прихожей голос тещи, одутловатое, оплывшее лицо ее показалось показались Маркевичу такими взволнованными и настороженными, что он ответил первое пришедшее на ум:

— Пройдусь на судно, а к девяти в клуб. Муся сама так просила.

— Ну что ж, идите…

«Чего она всполошилась? — думал Алексей, шагая к Поморской улице, к интерклубу. — Не взбрело же ей в голову, что я отправляюсь в кабак?»

От этой мысли стало смешно: мадам Невецкая почему-то всегда ожидает от него самого наихудшего. Впрочем, пусть думает, что угодно, ему какое дело…

Клуб знакомо шумел разноязыкими голосами иностранных моряков. Было дымно от сигарет и трубок, в танцевальном зале барабанил по клавишам рояля очередной доброволец-тапер, и под неистовый грохот его как-то нелепо и однообразно топтались в фокстроте десятки пар. Алексей усмехнулся: ну и веселье!

Он прошел в читальную комнату, где за столами сидели и густо дымили трубками и сигаретами более пожилые, уже отплясавшие свое моряки, листая страницы газет и журналов чуть ли не на всех языках земного шара. Но и тут не найдя ничего интересного, направился в зрительный зал.

Дернул дверь и пожал плечом: заперто! Видно, не хотят драмкружковцы, чтобы курильщики и танцоры мешали их репетиции, вот и отгородились. Ничего, есть другой путь на сцену: через артистический вход, прямо за кулисы.

Но на сцене не оказалось ни яркого света рампы, ни драмкружковцев, и лишь высоко над головой тускло горела одинокая электрическая лампочка, свет которой бессильно упирался в глухую черную стену зрительного зала.

— Что за черт? — вполголоса выругался Маркевич. — Где же у них репетиция?

Он не стал больше искать жену, не захотел подниматься на третий этаж, куда, как гласила трафаретка над лестницей, «посторонним лицам вход строго воспрещен». Вместо этого спустился в буфет и, решив скоротать время до девяти за кружкой пива, присел на ближайший свободный стул.

— Леша, давно ли? — послышался из-за соседнего столика знакомый голос, и, взглянув в ту сторону, Алексей увидел уже раскрасневшегося, с подозрительно веселыми глазами Петра Павловича Бурмакина. — А ну, швартуйся к нашему борту, дружище. Давай, давай!

Маркевич тоже обрадовался этой встрече, подошел, захватив с собой стул, сел рядом с Бурмакиным, пожал руки трем его товарищам-морякам.

— Давно вернулся? — спросил Петр Павлович. — Ты, я слышал, старпомом на «Коммунаре»? А помнишь, как я заставлял тебя драить медяшку на «Володарском», первые свои склянки помнишь? Вот потеха!

Он расхохотался — весело, заразительно, так, что даже ямочки-оспинки побелели на кирпично-красном его лице, и принялся рассказывать товарищам о том, как десять лет назад зеленый салажонок, не тертый — не соленый вот этот самый Алешка Маркевич явился матросом второго класса на пароход «Володарский».

— Я тогда старшим был. А стояли мы на ремонте… И вот приходит однажды сей покоритель морей и океанов. Вид у него — ну, будто только-только от мамкиной юбки отцепился. Сосунок, чистый сосунок! Признаться, досада взяла. «За коим лешим, — думаю, — детей присылают?» Однако парнишка вроде решительный, главное — в глазах жадность к судну, пальцы шевелятся, так бы и ухватился за первый попавшийся конец. Нет, — думаю, — надо испробовать. Прогнать всегда успею…

— И прогнал? — спросил один из товарищей Бурмакина, плечистый капитан с седым ежиком волос над широким покатым лбом.

— Нет, не вышло, — вздохнул Петр Павлович будто с сожалением. — Он, брат, на следующее утро такое учудил, что хоть за животики хватайся. Отстоял ночную вахту, надо утренние склянки бить, а он как вжарит тревогу — будь мертвецы на борту, и те вскочили бы! Боцман наш, Петрович, вы ж его знаете, первый тогда в нем определил. Раздолбал, значит, как положено, а потом пришел ко мне и говорит: «Получился человек. К делу морскому жаден, за ночь ладони в кровь изодрал, бухты стального троса перематывая, а хоть бы поморщился». И попросил меня: «Дай, — говорит, — я его сам подраю. Будет матросом первейшего класса…»

— И получился? — спросил тот же седой капитан.

— Хм, смотри сам, — Бурмакин самодовольно усмехнулся. — Старшим помощником плавает, да еще с кем, — с Ведерниковым! Этому черту не каждый угодит!

— Чего доброго, скоро и тебя догонит?

— Обскачет! — Петр Павлович рубанул ребром ладони по краю стола. — Как пить дать, обскачет!

Он будто вспомнил при слове «пить» об Алексее, повернулся к нему всем корпусом, толкнул в плечо:

— А ты почему на сухую, Алеша? И кислый какой-то… Случилось что?

— Да нет, — улыбнулся Маркевич, — ничего не случилось. Слушаю вот, как вы обо мне рассказываете, и даже не верится, что все это было когда-то…

— Э, друг, то ли еще будет! — Бурмкакин обнял его за плечи, сказал без тени хмеля в голосе: — Море, Алеша, настоящих людей требует. Со стальной сердцевиной и с душою чистой, как само оно. Вот и любо мне, что ты таким оказался… Пойдем к Глотовым? Обидится Василь, что ты сегодня же не заглянул к нему.

Алексей посмотрел на часы: без четверти девять.

— А не поздно?

— Да он, небось, только-только из пароходства успел вернуться. Пойдем!

Бурмакин начал подниматься из-за стола, но Маркевич придержал его за руку: — Посидите минутку, я наверх и сразу назад.

Дверь в зрительный зал по прежнему оставалась запертой, и напрасно подергав ее, посмотрев, нет ли поблизости кого-либо из знакомых, Алексей рассердился. Минуту назад он еще раздумывал, идти ли к Глотовым. Бежал по лестнице, чтобы встретить жену и отправиться с нею домой, — перед Бурмакиным можно извиниться. Но Муси так и не оказалось, хотя уже ровно девять. Не искать же ее по всему клубу, не торчать до полуночи перед запертой дверью!

И решительно надвинув фуражку по самые брови, он направился вниз.

Бурмакин ожидал у входа в буфет.

— Ты что это такой надутый? — рассмеялся он.

Маркевич не ответил, махнул рукой:

— Пошли!

Покинув клуб, они зашагали по Поморской. А когда пересекли Петроградский проспект и направились дальше, к Новгородскому, время от времени перебрасываясь скупыми фразами о чем попало, Алексею вдруг показалось, будто вон там, впереди, тесно прижавшись друг к другу, идут двое, — да не Муся ли? Он невольно ускорил шаги: догнать! Но парочка свернула в какие-то ворота и скрылась за углом двухэтажного деревянного дома в глубине чужого двора.

…Петр Павлович оказался прав: у Глотовых не ложились. Степанида Даниловна хлопотала на кухне, убирая после ужина посуду, ей помогала внучка, Анюта, страсть как вытянувшаяся за последние год-полтора. Обе шумно обрадовались неожиданным гостям и, отправив Бурмакина в кабинет к Василию Васильевичу, Алексея, как своего, усадили тут же за стол.

— Экой ты вымахал, Алешенька, — заговорила Степанида Даниловна, жилистой, в крупных морщинах рукой погладив Маркевича по голове. — И в плечах шире, и лицом строг. Ну, капитан! Только волос вот перестал виться. Думаешь много, заботишься, а? Сразу видно…

Старушка разглядывала его с такой внимательной ласковостью в своих обычно серьезных глазах, что Алексей покраснел. Он притянул ее к себе, поцеловал в одну и в другую ладони и чуточку виновато ответил:

— Стареем, мать. Все понемногу стареем. Вот только на вас время не действует. Небось, и сейчас все хозяйство на этих руках лежит?

— Уж и хозяйство! — рассмеялась Степанида Даниловна. — Всего заботы, что Васль с Нинушкой да мы с Анюткой. Вот она у нас какая красавица, внучка моя. Ничего и делать мне не дает, все сама да сама. Жениха ждем, Алешенька: прилетит ясный сокол, и — прости-прощай, лебедушка!

— Ах, бабушка, будет вам! — вспыхнула Анюта. — Сколько раз я просила…

— Ну-ну, не буду, не буду, — старушка обняла девочку за худенькие плечи. — Гляди, капитан, а ведь переросла меня, а? Невеста, как есть невеста!

Аня выскользнула из-под ее руки, бросилась к двери, исчезла. А Степанида Даниловна, все еще улыбаясь, села рядом с Маркевичем.

— Есть хочешь? Или чаю согреть?

— Сыт, спасибо.

— Тогда рассказывай: где побывал, повидал чего? В море, случаем, вас не задело? Война ведь…

— А нам до нее какое дело? Не мы воюем, наша хата с краю.

— Не скажи, — старушка нахмурилась, покачала головой. — Я по Василю замечаю, с краю или нет. То, бывало, и шутки шутит, и с Анюткой возню затеет, хоть ты прут на них бери, а теперь все молчит, все супится, словно камень на душу ему давит. Да и то сказать — немалое хозяйство у него на плечах, все как есть пароходы. Случись что…

— Почему все пароходы? — не понял Маркевич. — Он же в диспетчерской.

— С месяц назад заместителем начальника сделали. Днюет и ночует там, а домой будто в гости заглядывает.

— Василия Васильевича назначили заместителем начальника пароходства?!

Вошла Аня, сказала, все еще обиженно поджимая губы:

— Мама просит вас, бабушка. И дядю Лешу.

— Иду, иду, — с шутливой ворчливостью отозвалась старушка. — Вот ведь какая ты, и поговорить не дашь.

Она ушла, а Маркевич медлил: было ему, как всегда, хорошо и спокойно за этим столом, в этом маленьком домике, рядом с близкими, ставшими почти родными людьми.

Вдруг подумалось: «Почему мне дома никогда не бывает так, как здесь?» И ответ пришел сам собой, без малейшего колебания: «Там — искусственное, холодное все. Все чужие, кроме Глорочки, Капельки моей, дочки… Я и сам становлюсь искусственным, едва переступаю тот порог. А здесь — дома…»

И нахлынули воспоминания, каждой деталью своей и подчеркивающие, и подтверждающие эту мысль.

…Десять лет назад, совсем случайно, вошел Алексей Маркевич в эту самую кухню и невольно застыл у порога, увидав суровую неприветливую и отнюдь не гостеприимную старуху. Растерявшись от неожиданности — ведь ему, мальчишке, в ту пору едва исполнилось девятнадцать лет! — он спросил: не найдется ли у хозяйки если не свободная комната, то хоть угол на несколько дней? Почему-то уверен был, что старуха немедленно выгонит, а сложилось все по-другому… Не на день, не на месяц — на всю жизнь прирос молодой моряк своею душой к семье потомственных мореходов-поморов Глотовых.

Степанида Даниловна оказалась не бабой-ягой, а сердечным и мудрым другом, матросской матерью, узнав которую не разлюбишь уже никогда. Сколько раз приходил к ней матрос, а потом и штурман Маркевич со своими запутанными горестями, сколько раз открывал ей изболевшуюся от семейных неурядиц душу! А когда покидал этот домик, на душе и спокойней бывало, и светлее, и чище, словно старая мать, приголубив и обогрев его, и на этот раз возвращала уверенность, силы одному из своих сыновей.

Потому и тянуло сюда Алексея в счастливые, и особенно в трудные для него минуты. Потому и шел сюда, веря и зная, что уйдет обновленным и сильным. Здесь и с Глотовым сблизился, с человеком, на которого каждому быть бы похожим. Здесь и сам человеком стал…

— Извините, вас Василий Васильевич просит.

Вздрогнув, Маркевич вскочил и неуклюже поклонился, попытался шаркнуть ногой: возле двери стояла девушка, очень похожая на жену капитана Глотова, на Нину Михайловну, Только гораздо моложе ее. Темно-серое платье с глухим воротником неброско подчеркивало гармоничные линии крепкой, стройной, по-своему грациозной фигуры спортсменки. И такие же темно-серые, широко раскрытые глаза со сдержанным любопытством смотрели на моряка.

— Я, кажется, помешала вам, — улыбнулась девушка, заметив растерянность Алексея. — Помешала?

— Нет, что вы, нисколько, — с трудом смог он выдавить первые попавшиеся слова и, от этого начиная сердиться, резковато спросил: — Мне ничто и никто не может помешать. Почему же вы думаете, что это удалось вам?

— Я не думаю, я знаю, — спокойно ответила девушка, повернулась и пошла к двери.

— Постойте! — рванулся за нею Маркевич. — Я не хотел вас обидеть. Я…

— А меня нельзя обидеть, Алексей Александрович, она негромко, но удивительно звонко, приятно рассмеялась, будто кто-то провел рукой по струнам арфы. — Я умею постоять за себя… Знаете что? Давайте знакомиться, — девушка протянула маленькую крепкую руку. — Таня.

— Таня? Сестра Нины Михайловны? Я так много слышал о вас…

— И я о вас кое-что слышала. Пойдемте, Василий Васильевич ждет.

И, распахнув дверь, прошла в комнату. Алексей послушно последовал за ней.

— А-а, вот и наш затворник явился, — встретила его Нина Михайловна, дружески, как родного, чмокнув в щеку. — Идите пока к Васе, не мешайте нам. Скоро позовем. Мама, а где огурцы?

— В кладовке, где же им еще быть, — повернулась от шкафа с посудой Степанида Даниловна. — Анютка, сбегай принеси. А ты, хлеба нарежь, Татьянушка, да побольше, не скупись. — И, прищурив на Маркевича насмешливые глаза, добавила: — Известная песня — «сыты, в горло не лезет». А как сядут за стол, только успевай подкладывать. Иди, иди, малоешка. Долгий-то разговор не заводи там, скоро позовем.

Василий Васильевич поднялся из-за стола, отложил трубку, протянул к Алексею обе руки:

— С прибытием, мореход. Садись, рассказывай, — и указал на диван, где, раскинув ноги, благодушествовал Бурмакин. Сам сел в свое любимое кресло возле стола. Вот уже десять лет знает Маркевич Василия Васильевича, и за все эти годы он вроде бы ни капельки не изменился, не постарел ни на один день. Все такой же жилистый, весь как бы собранный в тугую пружину, в любую минуту готовую к действию…

— Ну, чего молчишь? — спросил Глотов. — Как Ведерников?

— Не жалуюсь, — Алексей пошевелил пальцами, словно хотел пощупать свой ответ. — Человек он не легкий, с характером, но ладить можно.

— Это верно, с характером, — кивнул Василий Васильевич. — Я сегодня часа два над его рапортом о вашем трампе просидел. Мастак писать! — он усмехнулся, пыхнув табачным дымком из своей неразлучной трубки. — О тебе отзывается сносно, но — и только, а ты и за это должен сказать спасибо. Помполита вам надо на судно, Алексей, и не просто помполита, а пожестче, порешительнее. Такого, как Даня Арсентьев. Чтобы — кремень! Сразу поток разглагольствований своих Борис Михайлович уменьшит.

— Почему же не пошлете Арсентьева? Пошлите…

— Одна пегая кобыла на весь уезд, — поморщился Василий Васильевич. — Пошлите! Или всей заботы у нас, что только о вашем судне, да о том, как бы Ведерникова в узде держать? Пошлем, конечно, но не Даниила. Взяли его у нас. В военный флот.

Он нахмурился, почесал большим пальцем правой руки ямочку на раздвоенном подбородке. Сказал задумчиво, с глубокой серьезностью:

— Многих сейчас берут. И на переподготовку, и насовсем. Обухова взяли, дивиатора. И Бориса Волинского. И Володю Тимофеева…

— И меня возьмут, хмыкнул Бурмакин. — Будешь долго мурыжить с ужином, сам завтра попрошусь добровольцем. Был ты человек, как человек, а стал начальством…

— Брось, Петр, не до шуток! — почти сурово оборвал его Глотов. — Вон какую кашу заварили гитлеровцы. Того и гляди, всеобщая заваруха начнется.

— Это что же, Степанида Даниловна тебе на кофейной гуще нагадала? — съехидничал Петр Павлович. — Про заваруху?

Глотов посмотрел на него, скупо усмехнулся.

— Чудной ты парень, Петр. В море, на судне, лучшего капитана днем с огнем не сыскать. Орел! А как на берегу, прямо оторопь берет: до чего же балаболка! Неужели никогда не научишься чуть дальше собственного носа видеть?

— Эт, завел! — отмахнулся Бурмакин, вскакивая с дивана. — Пойду лучше к бабам, подначу Даниловну, пусть молебен отслужит. Всяко интереснее ее ругань слушать, чем твои морали.

— Ну и катись, — согласился Василий Васильевич, дай нам поговорить.

Когда за Бурмакиным закрылась дверь, он пересел на диван к Алексею и, похлопывая ладонью по колену, заговорил задумчиво, очень серьезно:

— Время трудное, Леша. Трудное и опасное. Может, и обойдется, но — надолго ли? Судя по всему, дело явно идет к войне…

Маркевич почувствовал, как по спине пробежала холодная волна, словно кто-то сыпанул туда горсть колючего снега.

— А как же договор? Для чего же договор заключали?

— Ничего я сказать тебе, парень, не могу, — покачал Василий Васильевич головой, — потому что и сам толком не знаю. Нутром своим, сердцем своим, хоть убей, а чую: договоры, разговоры немцев о мире — пустое, бумажки. Кто-кто, но мы-то с тобой на собственной шкуре испытали в Испании цену обещаний фашистов. Помнишь Пепе, Димуса, Кабалеро? иА они ведь всего лишь ученики, выкормыши гитлеровские: и рангом пониже, и тоном пожиже.

— Значит…

— Пока мир. Но и розовые занавесочки, как у Бурмакина, давно пора с глаз долой. Тому и партия нас учит, товарищ Маркевич, того и собственная совесть требует от каждого из нас. Впрочем, хватит: поживем, увидим, как дальше обернется. Скажи лучше, вам большой ремонт нужен?

Ответить Алексей не успел: распахнулась дверь, в кабинет вкатился Петр Павлович и, отвесив галантный мушкетерский поклон, пригласил:

— Очаровательные дамы ждут мудрых тактиков и стратегов к столу. Плиз, месье, шевелитесь быстрее!

Алексей обрадовался, когда Нина Михайловна усадила его рядом со своей сестрой. Но радость тотчас померкла, едва поймал он себя на мысли, что девять лет назад вот так же сидел за этим столом с другой девушкой… Как не похожи они, какою далекой и… чужой кажется сейчас та, другая! Отчетливо, будто наяву, возникло на мгновение лицо Муси таким, каким было оно в тот давнишний вечер: холеное, красиво-изнеженное, с раз навсегда заученной улыбкой «кинозвезды», с черной челкой, ниспадающей на матово-смуглый лоб, с насмешливо приподнятыми черными бровями и чуть презрительной гримаской, таящейся в уголках неестественно красных губ. Даже глаза ее увидел Алексей — непроницаемые, как вода в лесном омуте, без выражения, без чувств. Даже голос услышал: манерный, неживой…

— Неужели вы всегда так? — негромко спросила Таня, возвращая Маркевича к действительности. — Даже на своем корабле?

— Простите, — виновато улыбнулся он. — А что?

— Сидите, молчите, думаете и не видите ничего, кроме своей тарелки. Всегда?

— Нет, я могу и другим быть. И бываю другим…

— Значит, я все-таки мешаю вам? Мешаю кушать, нагоняю тоску своим соседством.

— Ну что вы, Таня, зачем же быть жестокой! Просто устал я, и вот — хандра.

— Вам приходится много работать? — в ее голосе звучало участие. — Я знаю, Вася говорил мне, как не легка жизнь на корабле.

— Если бы только на корабле! — с невольной горечью вырвалось у Маркевича. Но спохватившись, что может нечаянно выдать себя, он изменил тему разговора, спросил: — Вы долго пробудете в Архангельске?

— Нет, не долго, — Таня слегка вздохнула. — Я ведь только на майские праздники Приезжала к Нине, давно пора возвращаться в институт, но не повезло: простудилась, и вот — сижу. Теперь уже скоро, день-два и уеду. А жаль: мне нравится ваш город, Алексей Александрович.

— Зовите меня просто Алексеем, Лешей, — попросил Маркевич. — Честное слово, так будет лучше. Ведь я еще не совсем старик.

Девушка вскинула удивленные глаза, настолько искренне печальной показалась эта просьба. Губы Тани чуть вздрогнули, подавив готовый сорваться вопрос. И, не спросив ничего, но словно уяснив для себя что-то важное, она серьезно, без улыбки согласилась:

— Хорошо, я буду называть вас Лешей… Мне очень нравится ваш город. Люблю бродить по Набережной в такие, как сейчас, белые ночи, слушать, как сонно гудят пароходы, как дышит Двина, и все думать, думать. А может быть, и мечтать…

— О чем?

— Разве есть слова, которыми можно было бы определить мечту? Мечта — это все: и надежда, и предчувствие светлого, необыкновенного, что ждет тебя, и вера в в это необыкновенное Да, вера в то, что твои желания сбудутся, иначе не стоит и жить. Я говорю смешно? Я хнаю, что говорю глупости…

— Знаете что, — наклонившись к ней, шепнул Маркевич, — давайте удерем?

— Как? — не поняла девушка, и глаза ее стали похожи на два озерца, окруженные пушистыми камышинками. — Куда удерем? Зачем?

— На Набережную, к Двине. Будем бродить, и слушать белую ночь, и… — Алексей прикусил губу, испуганно покраснел. — Не смотрите на меня так! Клянусь вам, что я… что мне просто… тоже захотелось помечтать хоть раз в жизни.

Он отвернулся, нахмурив брови от досады на самого себя: дурак, что она подумает о тебе! Боясь взглянуть на девушку, попытался прислушаться к разговорам за столом, к обрывкам слов и фраз, а сам с трепетом ждал, что скажет Таня. Но Таня вдруг молча встала и вышла из комнаты.

И захотелось сбежать, провалиться сквозь землю: каким же нахалом, должгл быть, выглядит он в ее глазах с нелепым своим предложением!

Что-то сказал ему Бурмакин, и Алексей лишь вымученно улыбнулся в ответ. О чем-то спросила Нина Михайловна, а он не поняв ее, но соглашаясь, закивал головой. И только Степанида Даниловна не сказала, не спросила ничего, а поняла, видимо, все.

Она подошла к Алексею, сердито шепнула ему на ухо:

— Что ж ты сидишь, ирод?..

…Они медленно шли по скверу на Набережной, неслышно ступая по мягкой и влажной песчаной дорожке. Справа лежал торжественный, по ночному беззвучный город, слева спокойно и величаво несла свои воды к морю могучая красавица Северная Двина. На широкой груди ее, на якорях, после долгих зимних скитаний отдыхали морские бродяги — пароходы. В бездонье неба над рекой тянули к северу бессонные птичьи стаи.

— Белые ночи, — задумчиво сказала Таня. — Как красиво, как необыкновенно… А помните, кажется у Леонида Леонова кто-то сравнивает Белые ночи с глазами мертвеца: смотрит, а не видит…

— Неправда! — вырвалось у Алексея. — Жестокое, холодное сравнение!

— Холодное, согласилась девушка. — Мне они кажутся другими: будто рождается человек. Рождается, и хотя ты не знаешь, кем он будет, как сложится его жизнь, но всею душой чувствуешь, что его рождение несет с собой радость, и свет, и надежду… Вы не согласны со мной?

— Почему? Я вас понимаю, Таня. Вы правы: ведь после ночи восходит солнце, а вместе с ним пробуждается жизнь. Вы так хотите сказать?

— Так. Это как музыка, как стихи: жить без надежды, без веры в светлое нельзя. Правда?

— А если… — начал Алексей, на мгновение возвращаясь к своему, но тотчас отбросил неуместные мысли и спросил: — Если вы так любите белые ночи, если вам нравится Архангельск, почему же не переедете к сестре?

Таня слегка пожала плечами.

— А мама? А учеба?

— Разве Нина Михайловна не была бы переезду мамы?

— Но мама не оставит меня в Ярославле одну. Ведь мне нужно закончить институт.

— И тогда в Архангельск?

— Едва ли здесь найдется для меня работа: в Архангельске не строят автомобилей…

Они опять замолчали, думая каждый о своем. Медленно шли дальше и дальше, все так же рядом, но не рискуя даже случайно коснуться друг друга локтем.

Над горизонтом, там, где Белое море, вставало багрово-красное утреннее солнце, заливая розовым пламенем спящие улицы и дома. В свете неярких, еще не греющих лучей все вокруг — и молодая листва деревьев, и хлопотливо чирикающие воробьи на мостовой, и белая кошка, занятая утренним туалетом возле чьей-то калитки, — казалось таким необыкновенным, никогда не виденным и прекрасным, словно над городом все еще звучали затихающие аккорды симфонии белой ночи.

Так молча и дошли до маленького домика за зеленым забором на Новгородском проспекте.

— Спокойной ночи, — сказала Таня.

— До свидания, — с грустью ответил Алексей.

Чуть слышно скрипнула калитка в зеленом заборе, и, сразу устало ссутулив плечи, Маркевич медленно побрел домой.

Вид у Муси был усталый, а может быть обиженный, словно она догадывалась о чем-то, но не желала затевать ссору. Маркевич хотел — и не знал, как объяснить свою задержку. Не скажешь ведь, что почти всю ночь пробродил по городу с девушкой…

Так и ушел в ванную комнату бриться, не сказав ничего.

— Я не пойму тебя, Алексей, — начала наконец, Муся, входя следом, — все судно и судно… А когда же мы с Глорой? Мог бы хоть один вечер уделить семье!

— Судно? — машинально переспросил Маркевич. — При чем тут судно?

И вдруг догадался: теща успела сообщить ей о его вчерашнем уходе якобы на пароход, а она поверила. Как хорошо, что не надо ни врать, ни выдумывать! И, постаравшись как можно естественнее изобразить раскаяние, он развел руками.

— Прости меня, виноват. Но, понимаешь ли, зашел на минуту, а там Глотов. Пришлось задержаться: как-никак Василий Васильевич теперь заместитель начальника пароходства. Пока докладывал о ресе, пока намечали план ремонта… Ну, а как прошла репетиция?

Обиду Муси как рукой сняло.

— Ох, не говори! — она кивком головы откинула челку со лба и внимательно посмотрела в глаза мужа, отраженные в зеркале. — Я думала, не кончится никогда. Противный режиссер, я тебе уже рассказывала о ней, эта самая Свирская, по десять раз заставляла повторять одни и те же мизансцены. Все ей не так, все не угодишь. «Хочу, — говорит, — чтобы вы играли не хуже, а лучше профессиональных артистов!» Поверишь ли, я хотела все бросить и уйти…

«Врет!» — подумал Алексей, заметив, как жена вдруг отвела глаза, начала расправлять полотенце, растянутое на бечевке. Сделав вид, будто рассматривает порез на щеке, он как бы между прочим спросил:

— Много народу было?

— Нет, клубный актив, кое-кто из начальства… Но все время мешали, ужасно мешали! Я несколько раз выглядывала из зала, думала, ты стучишь. Свирская даже замечание сделала… Ну ты скоро? Пойду, соберу к завтраку. Не задерживайся, мой хороший.

И, проведя ладонью по непричесанным еще волосам Алексея, выскользнула из ванной.

«Врет, — окончательно понял Маркевич и тут же подумал: — Пожалуй, я не ошибся. Это она шла вчера по Поморской. Она со своим героем-любовником, как его — Самотин, Самутин, Саматин? А, не все ли равно!..»

Подумал без горечи, без возмущения: этого следовало ожидать. Вот и стали понятны сдержанная настороженность Муси при встрече, резкость, с какою она оборвала Глорочку, когда та затараторила о дяде Вите, явная всполошенность Маргариты Григорьевны. «Любовник? Да, любовник. Как же это я раньше не мог догадаться о нем…»

Алексей ничего не сказал Мусе, ничем не выдал свою догадку ни в спальне после бритья, одеваясь, ни позднее, когда они вчетвером сидели за завтраком. Иероним Стефанович, как всегда, раным-рано отправился в свой институт, и за столом о нем никто не вспомнил. У тещи был умиротворенный, успокоенный вид, точно на нее благодатно действовал мир между дочерью и зятем Глорочка уписывала манную кашу, боясь опоздать в школу.

— Ты проводишь меня, папка, ладно? — попросила она. — Я хочу, чтобы ты меня проводил.

— Я сама провожу, — строго сказала Муся, и девочка сразу поникла. — Папе некогда, он спешит на судно.

А провожая мужа в прихожую, спросила:

— Ты не забудешь, Лешенька? Не задержишься? Запомни: начало спектакля ровно в восемь.

— Ах, да, премьера! — будто только сейчас вспомнил Маркевич. — Конечно, не забуду. Разве можно пропустить такое событие?

Он шел по улице и с удивительным спокойствием, даже с иронией думал о комедии, только что разыгравшейся дома. Как странно и как смешно все получается! Врет, извивается, изображает любовь и нежность, будто и дома играет роль жены, втихомолку обманывающей простака-мужа. Вот уж действительно артистка!

«А из мадам Невецкой, честное слово, плучается неплохая дуэнья… Но почему все это не панит, не задевает меня? Ведь я же самый настоящий рогоносец, а отношусь к этому так, будто не мне, а кому-то другому наставили рога!»

Точно в ответ на этот вопрос перед глазами возникли два чистые-чистые, глубокие серовато-голубые озерца, опушенные ресницами-камышинками. И сразу пришло облегчающее решение: «Сегодня вечером опять иду к Глотовым!»

На судне все это сразу отступило, отошло в сторону. У старшего помощника капитана не только в море, но и в порту много работы. Надо проследить за подготовкой к выгрузке, проверить, прочны ли грузовые стрелы, оттяжки, финчи, хорощо ли работают лебедки. Пришли грузчики — надо распределить их по трюмам.

Только покончил со всем этим, ушел к себе в каюту, — ну, теперь, кажется, можно передохнуть, — как в дверь постучались и и на пороге появился второй помощник капитана Семен Лагутин.

— Алексей Александрович, кому давать отгул за выходные дни? Вот список.

Кому давать… В море выходных не бывает, вахту не несет лишь тот, кто тяжелой болезнью прикован к койке, а все здоровые, от капитана до угольщика, без единого дня отдыха работают неделю за неделей, пока судно находится вдали от берегов. Зато на стоянке в порту надо так спланировать отдых команды, отгул за выходные, чтобы не оказалось обиженных несправедливостью старпома. И, конечно, больше всего отгульных дней припадает на родной порт. Вот тут-то и начинаются главные трудности. Каждый рвется домой, к семье, каждый доказывает свое право на отдых. Надо распределить людей так, чтобы и они остались довольны, и не страдала работа на судне.

— Начнем со штурманов, — сказал Маркевич, со списком в руках присаживаясь к столу. — Сегодняшний вечер я проведу на берегу, и остаться на судне придется тебе. Зато с завтрашнего дня можешь уходить. Сколько у тебя выходных?

— Восемнадцать…

— Вот и бери любую половину, а потом третьего помощника отпустим. Если задержимся здесь, позднее получишь остальные. Идет?

— А если ты в отпуск уйдешь?

— Загадывать не станем, — отмахнулся Алексей, — да если и дадут отпуск, все равно замену пришлют.

Со списком они едва управились к обеду. Потом появился старший механик Симаков и пришлось засесть за объемистую пачку дефектных ведомостей, которые требовали уточнений, и многочисленных дополнений: долго, очень долго пробыл «Коммунар» в плавании, и ремонта накопилось, что называется, невпроворот…

Маркевич начал нервничать: день подходит к концу, а на столе еще не меньше половины ведомостей.

— Знаете что, — предложил он, — давайте завтра закончим. Ночевать-то я все равно буду на судне, вот с самого утречка и засядем.

— Торопитесь? — понимающе улыбнулся стармех. — Еще бы, молодая жена… Ну что ж, по рукам. Завтра так завтра.

Алексей с благодарностью проводил Симакова — славный старикан, хоть и ошибается насчет жены, — и принялся поспешно стягивать с себя рабочую одежду. Черт побери, девятый час! Хорошо, что утром побрился!

А когда застегнул последнюю пуговицу на выходной тужурке, в дверь просунулось широкоскулое лицо вахтенного матроса Яблокова и деловитый голос его, как кипятком, обдал старпома:

— Алексей Александрович, к капитану!

Мысленно проклиная все на свете, Маркевич взбежал на ботдек. «Хоть бы недолго задержал», — подумал он, входя в капитанскую каюту. Но увидав Ведерникова, без слов понял причину вызова: Борис Михайлович стоял возле стола, нетерпеливо барабаня по крышке его короткими толстыми пальцами левой руки, а в правой держал фуражку.

…Медленно спустился Алексей по трапу на спардек. Что будешь делать? Только и остается в подобных случаях штурману ответить короткое «есть» и расстаться с планами своими, и с мечтами. Облокотившись на поручни, он с грустью посмотрел на затихающий по вечернему город, на улицу по ту сторону серого забора, окружающего порт, и на мгновение представил на этой по ночному пустынной улице себя рядом с Таней…

Услышав над головой тяжелые шаги Ведерникова, мысленно ругнулся: «Чтоб тебе ногу сломать, пень!»

Утром Борис Михайлович на судно не вернулся. Напрасно прождав его до полудня, когда как раз и выгрузка закончилась, Маркевич понял, что в этот день капитан решил вообще не появляться на корабле. Что ж, Ведерников способен и на это: разве он станет считаться со своими подчиненными? «А вдруг и в самом деле сломал по дороге ногу?» — почти со злорадством подумал Алексей.

Но гадай, не гадай, а с парохода не уйдешь. Сам вчера отпустил домой второго помощника, Лагутина, на одного лишь третьего штурмана судно не оставишь, а значит, и придется вам, товарищ старпом, неотлучно торчать на борту до тех пор, пока многоуважаемый Борис Михайлович Ведерников не соизволит явиться собственной персоной.

Как все-таки безобразно складываются иногда обстоятельства. Думаешь, волнуешься, заранее что-то планируешь, и вдруг встанет на твоем пути этакий пень, споткнешься об него, и — будь здоров, не кашляй, все летит в тартарары! А ему хоть бы что. Сидит, небось, сейчас, попивает крепкий чаек вприкуску, как старорежимный купчина, и невдомек этому чаеглотателю, что на судне бесится, из кожи вон лезет от нетерпения несчастнейший из смертных. Хоть бы сегодняшний вечер отдал, а потом мог бы до самого конца ремонта не появляться на борту!

Вместо Бориса Михайловича пришла какая-то женщина, спросила у вахтенного матроса, где найти старшего помощника, и под расписку на обороте конверта, как строго официальный документ, вручила Маркевичу лист бумаги, исцарапанный знакомым, а сейчас попросту ненавистным почерком.

«Ставлю вас в известность, — прочитал Алексей, — что я заболел. Временно, до моего выздоровления, исполнение обязанностей капитана на вверенном мне пароходе „Коммунар“ возлагаю на вас под вашу личную персональную ответственность. Приказываю ежедневно в 16.00 с нарочным матросом письменным рапортом докладывать мне на дом о положении и ходе ремонтных работ на судне. Капитан парохода „Коммунар“ Б. М. Ведерников».

— Что передать-то? — спросила женщина, видя, как по мере чтения все больше мрачнеет лицо моряка.

— Передать? — переспросил Маркевич. — Ах, передать… А вы, собственно, кем приходитесь Борису Михайловичу?

— В работницах я у них. По хозяйству, значит.

— А-а, по хозяйству. Ну, в таком случае можете передать, чтобы он… Впрочем, не надо. Скажите только одно слово: «Есть». Он поймет.

— Как же, конечно, поймет, — заулыбалась посыльная. — Я тоже знаю это слово, он и меня приучил. «Марфа, я кричит, туфли!» И ежели подашь без этого самого слова, назад отсылает. «Отрепетуй, — требует, — по всей форме!»

— Строгий, выходит, хозяин? — невольно улыбнулся Алексей, выслушав столь неожиданное признание.

Женщина сердито сверкнула глазами, жестко подобрала губы и, покрепче зажав в сухой ладони конверт с росписью старшего помощника, выпалила, как отрубила:

— Ирод!

— Вот это вы ему и скажите, — не выдержал, расхохотался Маркевич, провожая посыльную к трапу.

Он вернулся в каюту, негромко и грустно насвистывая сквозь зубы. Прощайте, Таня, счастливого вам пути. Знать не сулила судьба встретиться еще раз. А может, это и к лучшему? Не пройдет и недели, как вы прочно и навсегда забудете о единственной белой ночи, в которую, неведомо для вас, невезучему моряку Алексею Маркевичу было так по-человечески хорошо…

— Алексей, ты дома? — послышался из-за двери, из коридора, голос Глотова. — Алексей!

Маркевич вскочил с дивана, распахнул дверь.

— Васильич? Прошу! Что это вы так поздно?

— Дела, брат. Запарился я в пароходстве, голова гудит. Дай, думаю, прогуляюсь, проветрюсь, да и тебя заодно проведаю. Чем угостишь?

— Чаю? Могу предложить с ромом.

— Давай лучше без первого, — Василий Васильевич бросил фуражку на диван, расстегнул ворот кителя. — Ф-фу!.. Предписание получил?

— Какое? Первый раз слышу. Борис Михайлович…

— Знаю! Я поморщился глотов, наливая в стакан ароматный вишнево-черный ром. — Ох, и хитер же Борис. Штучка!

— Хитер? Но ведь он заболел.

— Хм, заболел… Присылать временную замену? Или сам справишься?

— Справлюсь, — не задумываясь ответил Маркевич. — Не я один, всей командой справимся. Команда у нас…

— Тоже знаю, о команде речи нет. — Василий Васильевич пригубил из стакана, посмаковал огненный напиток. — Хорош! Лишней бутылочки не найдется? Матери снесу, лучшим лекарством от простуды считает.

Он помолчал о чем-то думая, как бы взвешивая мысли, и даже крякнул:

— Эх, молод ты, Леша, вот что плохо! И годами молод, и стажем плавания. А то перевел бы я Бориса на каботажное судно — пускай ползает помаленьку возле берегов, а тебя командиром на «Коммунаре». Но нет, нельзя: сорвешься невзначай, наломаешь дров, а потом на всю жизнь, ни рыба, ни мясо. Как Ефим Носиков. Помнишь его?

Алексей усмехнулся:

— Помню… Вместе плавали на «Павлине Виноградове»… А в капитаны, Василий Васильич, мне еще рано. Хотя таким, как Носиков, я ни при каких обстоятельствах не буду.

Глотов не стал опровергать его, тем более, что сказано это было без тени бахвальства. Допил ром, опустился на диван, вытащил из кармана и раскурил трубку. И только пыхнув сизыми клубочками дыма, спросил:

— Так, говоришь, не получал предписания? Ясно, опять во «входящих» и «исходящих» застряло до утра. Ох, и доберусь же я до них! — Он даже пальцем погрозил кому-то. — Некогда нам утра ждать, Алексей Александрович. Ни дня, ни часа лишнего терять нельзя. Утром бумажку получишь, а сейчас готовь людей к перетяжке.

— На «Красную Кузницу»? На ремонт?

— Нет, в Лайский док: «Красная Кузница» забита до отказа. В пять часов подойдет буксир, и отправляйтесь, чтобы к началу работы быть на месте. Людей на борту хватит?

— Справимся, — так же уверенно, как и в первый раз, повторил Маркевич.

Он спокойно выслушал распоряжения заместителя начальника пароходства, хотя отправка в Лайский док означала, что отныне и до окончания ремонта судна коммунаровцам почти не придется бывать в городе. Док этот далеко, в одном из глубоководных рукавов Двины, в Лае, а от него до Архангельска с полсотни километров, не меньше. Пригородные пароходы ходят туда лишь один раз в сутки, по утрам. Попробуй не опоздай на работу. И уж кому-кому, а старпому, исполняющему обязанности капитана, об отлучках с судна нечего думать. Недаром Лаю моряки называют Камчаткой. «Ну и пускай, — подумал Алексей, — а что мне, собственно, делать в городе?»

Будто уловив то, что он сам решился додумать, Василий Васильевич нарушил молчание:

— От Тани тебе привет. Завтра уезжает домой.

Маркевич почувствовал, как краска залват его щеки, лоб, шею. Даже мочки ушей загорелись от смущения. Боясь, что Глотов заметит и неправильно истолкует это смущение, он как можно равнодушнее встал со стула, подошел к шкафу и, взяв непочатую бутылку рома, принялся очень медленно, Аккуратно заворачивать ее в лист желтой бумаги. Спросил, не оборачиваясь:

— Ей еще долго учиться?

— Последний курс. Защитит диплом, и пожалуйста — инженер.

— Куда же потом?

— Сие не разъяснено, — со вксом произнес Василий Васильевич свою излюбленную фразу. — Может в Москву, может, в Горький. Или еще на какой-нибудь строящийся автомобильный завод. Таких специалистов, брат, нам скоро много понадобится. А дивчина она серьезная, из нее настоящий инженер получится, без верхоглядства, без сквозняка в голове. Да, чуть не забыл! — Глотов сунул руку во внутренний карман кителя, вытащил продолговатую фотографию, протянул: — На-ка, вот наш, так сказать, семейный портрет. На память. В честь Танюшкиного приезда снялись, ну, и, как водится, расписались на обороте. Тут и ее подпись есть. Мать велела тебе отдать. Получай!

Маркевич уже успел овладеть собой и, приняв фотографию, начал внимательно рассматривать ее. Василий Васильевич не мешал ему, как видно, опять ушел мыслями в свои многочисленные пароходские заботы и хлопоты. «А чего я, собственно говоря, краснею? — думал Алексей. — Чего волнуюсь? Завтра Тани уже не будет в городе, и мы никогда больше не увидимся с ней…»

Острая боль кольнула в сердце при этой мысли, — «никогда не увидимся», а почему кольнула, и сам не знал. И чтобы не думать, не поддаваться наплывающей тоске, он отложил фотографию подальше на стол и спросил, круто меняя разговор:

— Нас-то куда после ремонта? В каботаж или опять в дальнее?

Глотов поднял на него усталые, задумчивые глаза.

— В каботаже на лето останетесь. Опасно сейчас суда в Атлантику посылать. Да и вам хватит бродяжить, пора поближе к семьям побыть. Твои как? Тоже, небось, заждались?

Алексей не ответил, потупился, и Василий Васильевич почувствовал неуместность своего вопроса. Он встал, застегнул крючки на воротнике кителя, надел фуражку и сказал сдержаннее чуть строже:

— Не о жене, о дочери твоей спрашиваю. Худо, когда детвора без отцов растет. Об этом всегда помнить надо. А жена…

И не закончил, оборвал себя на полуслове, пожал Алексею руку:

— Будь здоров. Не подкачай на ремонте.

Так и ушел, унося недосказанное. А Маркевич опустился в кресло и опять потянулся рукой к фотографии на столе.

В Лае Маркевич до этого дня не бывал ни разу, и не удивительно, что в первые дни стоянки в доке она поразила его какой-то особенной, первозданной тишиной, царящей вокруг. Все будто такое, как и должно быть так, где ремонтируют океанские корабли: груды красно-бурого от ржавчины железа на берегу, старые якоря, обломки давным-давно отплававших свой век кораблей грохот молотков и скрежет шкрабок, неумолчно несущийся из раскрытых трюмов «Коммунара»… Черные, замасленные судоремонтники и моряки в таких же прокопченных и пропотевших, покрытых ржавчиной, прожженных во многих местах спецовках… И в то же время все это кажется выдуманным, нереальным, а реальное приходит, когда начинается обеденный перерыв или заканчивается рабочий день: тишина…

Она наступает на Лайский док со всех сторон — густая, сочная, пахнущая свежей водой и прелыми водорослями, Солью близкого моря и молодой зеленью разнотравья, — та особенная, ароматная тишина, которая только и бывает на севере. Человеческий голос, шаги матросов по гулкой палубе судна, стук захлопнувшейся внезапно двери кажутся чужими, инородными этому спокойствию и величавой тишине. В большей степени родственны ей настороженный вскрик перелетной птицы в недальних кустах, сонный всплеск рыбы на водной глади реки да тонкий писк комаров, круглые сутки нудящих над окружающими док болотами. И, быть может, поэтому такими странными, выдуманными кажутся здесь звуки, доносящиеся с судоходного русла Двины, с лесопильных заводов на берегах ее и даже, как будто из самого Архангельска: то хриплый гудок буксирного пароходика, то ритмичный перестук каких-то моторов, то рев самолета, идущего на посадку на Кегостровский аэродром.

В такой тишине хорошо думается, когда у человека легко и спокойно на сердце: закончил работу, вымылся, переменил одежду и, пошире открыв иллюминатор в каюте, — ложись на диван, отдыхай с любимой книгой в руках ил мечтай о том, с чем хотелось бы тебе встретиться в ближайшие дни. Ну, а если сердце неспокойно? Если гложут и гложут тебя тревожные думы, заботы, от которых начинает трещать голова? Ненавистной и душной становится тишина в такие часы, и не только себе самому, но и всем, кто живет и работает вместе с тобой на судне, поставленном на ремонт в эту дыру!

Так случилось и с Маркевичем уже на третий или четвертый день стоянки «Коммунара» в Лайском доке. Вечера, свободные от работы, стали неимоверно долгими. На берег не сойдешь, потому что здесь нет ничего — ни кино, ни хотя бы захудалого ресторана, ни улиц. Не уедешь и в город, нельзя. Книги сразу вдруг надоели, не хотелось притрагиваться к ним. Не хотелось болтать с товарищами по судну, переливая из пустого в порожнее. Обо всем, решительно обо всем успели и переговорить, и наговориться на десять лет вперед за время недавнего трампа.

«Что же дальше будет, — с тревогой думал Маркевич, — когда мне уже сейчас невмоготу? Дурак я, безмозглый дурак, что же не попросил Васильича прислать временную замену Борису Михайловичу!»

В самом деле, кто-кто, а уж он-то знает, что означают три недели, на которые по плану поставили «Коммунара» в док. Глотов сам говорил, что судоремонтный завод «Красная Кузница» забит ремонтирующимися судами. Значит, им и снабжение, и рабочая сила в первую очередь: навигация начинается и надо как можно скорее вводить в эксплуатацию все готовые корабли. А «Коммунар» подождет: три дня, неделя, десять дней задержки — велика ли беда для одного внепланового парохода? Недаром уже сейчас, то сжатый воздух для компрессоров, то цветные металлы, то олифу подвозят не вовремя. Дальше будет и того хуже: «Подождите не до вас! Вы вне плана!» Вот и торчи в этой ссылке, и кусай себя за локоть.

Алексей с неприязнью поминал Ведерникова: увильнул, хитрец, от такого «счастья», чаевничает дома да муштрует свою Марфу. И хоть знал, что отнюдь не во всем этом кроются причины его раздражительности и неудовлетворенности, а признаться в натоящих причинах не мог. Только чаще поглядывал на фотографию, подаренную Василием Васильевичем, да старался поменьше думать о своем доме…

Он не очень удивился, когда однажды вечером, в конце первой недели ремонта, в каюту к нему явился Григорий Никанорович Симаков. Видно, и старшему механику стало тошно, вот и пришел. Маркевич встретил его без особой приветливости, но и без сухости: все же легче, когда рядом живой человек. А Симаков, не замечая пасмурного лица старшего штурмана, сел за стол, вытащил из кармана и положил перед собой основательно потрепанный блокнот.

— Посоветоваться пришел, — сказал он. — Не нравится мне…

— Что? — буркнул Алексей, нисколько не удивляясь такому вступлению.

— Все не нравится. И что с подвозкой материалов у нас перебои, и что нормы едва выполняем, и что водку хлопцы раздобывают где-то… А больше всего не нравишься ты.

— Ч?!

— Ага, — Григорий Никанорович кивнул тщательно выбритой головой и поверх сдвинутых на кончик мясистого носа очков внимательно посмотрел на Маркевича немного выпуклыми близорукими глазами. — Я и говорю: ты. Не персонально, так сказать, — персонально ты парень хороший. Но вот в роли исполняющего обязанности капитана…

Слова старшего механика, а еще больше тон, каким они были произнесены, и, главное, взъерошенный, петушиный вид его не на шутку задели Алексея. Григорий Никанорович никогда не любил вмешиваться в чужие дела, тем более вот так, ни с того ни с сего выпаливать в лицо человеку далеко не приятные откровения. Даже с подчиненными он не разговаривал резко, не повышал на них голоса, хотя среди машинистов и кочегаров встречаются разные люди. Маркевич не раз удивлялся, каким образом пожилому, молчаливому и, пожалуй, излишне застенчивому стармеху удается поддерживать прямо-таки замечательную дисциплину среди машинной команды. Он вдруг вспомнил, что без малого год назад Симакова и парторгом-то выбрали на судне в основном за его молчаливость и скромность, за умение так работать, что глядя на старшего механика, не усидит без дела и самый отъявленный лодырь. Правда, парторгом он оказался отличным, никому из коммунистов и в голову никогда не приходило не прислушаться к его мнению, не воспользоваться дельным, всегда продуманным советом. Уважали, ценили опытного моряка и беспартийные члены экипажа. Но, почему-то всем казалось, что, кроме судна и машинного отделения, Григорию Никаноровичу нет больше ни до чего никакого дела. И вдруг — на тебе: «Ты мне не нравишься!»

— Так, значит, не нравлюсь? — не то переспрашивая, не то подтверждая, повторил Алексей. — А чем, если не секрет? Или, может, с Ведерниковым на ремонте было бы лучше?

— Лучше! — кивнул Симаков и, на лету подхватив свалившиеся очки, водрузил их на место. — Матерщинник, бурбон, слово без крика не скажет, а — лучше! Спросишь, почему? Изволь: Борис Михайлович трусоват, к начальству ни с каким делом не сунется. Но он бы из тебя и из нас душу вымотал, а заставил укладываться в сроки. Не прав я?

— Прав…

— И я говорю: прав! А что делаешь ты? Тебе пароход доверен, люди… Представь себе, что завтра война. Сам знаешь, как наш «Коммунар» понадобится. И вот вместо того, чтобы поднять людей, сплотить их на быстрейшее окончание ремонта, ты или ходишь весь день с таким видом, будто деревню продал и деньги пропил, или забираешься, как сейчас, в каюту, и — «знать ничего не знаю, ведать не ведаю». Скажешь, не так?

— Нет, не так! — вскочил Маркевич, уязвленный до глубины души. — Не так! Я дал Глотову слово, что справлюсь… что мы справимся с ремонтом, и я сдержу его! Но разве моя вина, что нам не доставляют то одно, то другое? Или что лучшие бригады судоремонтников забрали отсюда на «Красную Кузницу»? Да будь я хоть семи пядей во лбу…

Григорий Никанорович замахал руками, сморщился так, что коричневое от загара лицо его стало похожим на печеное яблоко.

— Эх, заякал «Я-ста, да мы-ста…» Ты не о себе, о команде думай. Разве в тебе одном дело? Не ты, так другой будет: пришлют, не оставят судно без капитана. А вот тебя…

— Попрут?

— Могут. Очень даже свободно! Только заранее предупреждаю: в таком случае, Алексей Александрович, без выговора ты от нас не уйдешь. Это я тебе гарантирую на ближайшем же партбюро.

У Маркевича дыхание перехватило от обиды.

— За что? Что ты такого наделал?

Симаков ответил шутливо, но без улыбки:

— Что наделал? Давай посчитаем. От графика с ремонтом отстали? Раз! — он загнул крючковатый палец. — Хлопцы начали выпивать? Два! Работаем — лишь бы день прошел? Три! А кто за все в ответе? В первую очередь ты, временный капитан: не возглавил людей, не организовал, ждешь, пока о нас в пароходстве подумают. Не так? Нет, ты скажи, прав я или не прав?

— Хватит! — снова вскочил Алексей с дивана, на который только было опустился. — Можешь ставить вопрос на бюро!

— Погоди, погоди. Ишь, распрыгался! — Я тебя ни пугать, ни запугивать не собираюсь, а ответ перед коммунистами, если понадобится, держать заставлю. Садись, говорю! Вот так… Это, брат, все присказка была, а сказка впереди…

Он опять пододвинул к себе блокнот, глянул на одну, на другую страницу его и, сведя брови так, что между ними залегла глубокая синеватая складка, продолжал, обращаясь к старпому на «вы», как всегда это делал в чисто служебных разговорах:

— Думать надо, товарищ Маркевич. Думать, работать. А все лишнее, — Алексею показалось, что Симаков бросил быстрый взгляд на фотографию на столе, — побоку, чтобы не мешало! Вот и давайте думать. Я тут кое-что набросал. Предложения, значит. Хотите послушать?

— Прошу вас, — в тон ему, тоже очень серьезно согласился Алексей, начиная понимать, ради чего явился к нему этот далеко не застенчивый, как казалось раньше, человек.

— Так вот! — Григорий Никанорович уселся поудобнее, отодвинул блокнот в сторонку. — В первую очередь надо вызвать из города, с отгула всех коммунистов. Всех до единого! Закончим ремонт — отгуляем, а пока не до отдыха.

— Согласятся?

— Я говорю: ком-му-нис-тов! — поднял палец старший механик. — завтра в обеденный перерыв закрытое партсобрание: ваш короткий доклад о ходе ремонта. Что уже сделано, что еще надо сделать, что мешает работе и почему. Тут уж не стесняйтесь: все выкладывайте о пароходстве, поподробнее, побольше! Чтобы потом политотделу было с чем вмешаться.

— А вмешается?

— Еще как! Я говорил там, они ждут от нас материалы вот и надо все подготовить. Ну, и в заключение: как организовать дальнейшую работу на корабле? Предложения, так сказать. Это сделает Яблоков от имени судового комитета.

— Вы и с ним уже успели переговорить? — удивился Алексей.

Симаков молчал, с любопытством разглядывая его, и даже вздохнул.

— Прости меня, товарищ Маркевич, — опять переходя на «ты», заговорил он, — но иногда мне кажется, что в голове у тебя веет как бы это сказать, ветерок какой-то, что ли… Неужели, думаешь, я пришел бы к тебе, не обмозговав вопрос со всех сторон, не обсудив его с коммунистами? Одна голова — дело хорошее, но только тогда, когда она думает сама за себя и для себя. А у нас не так, мы… — Григорий Никанорович сделал паузу. — Правильно считает председатель судкома Яблоков: пора вводить задания на каждые сутки. Вечером, после работы, подвели итоги за смену, и сразу — план на следующий день, а? Хорошее дело, умное: работа любого человека — у всех на виду!

— А если… — начал старпом, все больше загораясь его настроением.

— Что?

Если не только нам так планировать работу, но и ремонтникам? Подсказать им?.. Чтобы и они не отставали, не задерживали нас.

— Дело! — скупо похвалил Симаков. — Завтра на партийном, а потом на общем собрании и это обсудим, и — давай, разворачивай, командир. Тут уж не до скуки будет, не до ста граммов и… — он осекся, еще раз покосившись на семейную фотографию Глотовых.

Но Маркевич сделал вид, будто не заметил этого взгляда.

Борис Михайлович появился на судне внезапно, когда никто из команды и не ожидал, и меньше всего желал возвращения его. Еще на пригородном пароходе, на пути к Лайскому доку он обдумал, как будет держаться с подчиненными, и мысленно обрисовал себе первую встречу с ними.

На судне, конечно, бедлам: пять дней назад «Коммунар» должен был вступить в эксплуатацию, а продолжает торчать в Лае. Можно представить, какая грязища по всему судну, сколько недоделок придется устранять ему, Ведерникову. Ну что ж, он наведет порядок. Подумать только: командир корабля проболел чуть не месяц, а старпом ни разу не явился к нему с рапортом о положении на судне!

Все больше распаляясь, Борис Михайлович по узенькой тропинке, извивающейся в невысоком лесу, зашагал к доку. Даже окружающая тишина не успокаивала, тем более, что и тишина была какая-то необычная, несвойственная столь хорошо знакомой Ведерникову Лае. Стук молотков и лязг железа там, впереди, — это понятно: в доке идет работа. Но откуда взялась музыка, почему музыка? Неужели в рабочее время играют на судне?

«Не хватает, чтобы это безобразие услышал кто-нибудь из Управления пароходства! — окончательно разозлился капитан, ускоряя шаг. — Кабаре, а не корабль!»

Красный от возмущения, он не взошел, а взбежал по сходням на стенку дока и остановился, тяжело дыша. Остановился, да так и застыл, удивленно округлив все еще злые глаза: перед ним, в глубине дока, стоял пароход, но — «Коммунар» ли это, не мерещится ли, не другое ли это судно?

Чистенький, словно только что спущенный со стапелей новорожденный красавец, пароход буквально сверкал черными, как бы отлакированными бортами и ярко-красным суриком подводной части, ослепительной белизной мостика, палубных надстроек и ботдека. Опытный глаз мог, конечно, заметить многое, что не успели еще моряки доделать, привести в образцовый порядок, но кто же станет их упрекать за эти мелочи, если главное, основное сделано так, как только и мгли сделать люди, влюбленные в свой пароход?

И Ведерников сразу остыл, улыбнулся, с шумом выдохнул воздух. Пусть хоть сегодня является приемочная комиссия — не страшно, за такой ремонт даже самый придирчивый начальник скажет спасибо. Постарались ребята, молодцы. А то ли еще было бы, если б он не болел, если б сам командовал на ремонте…

Музыку, конечно, надо убрать: не дело. И запретить матросам шляться по палубе в одних трусах: а вдруг кто-нибудь ненароком нагрянет из Архангельска? И не следует особенно хвалить Маркевича: может зазнаться. А это тоже не дело. В общем — сейчас в каюту, вызвать к себе старпома и все поставить на свои места. На пароход явился командир, и все должны немедленно почувствовать это!

…Алексей болтался на беседке под кормой, крася чернедью последние метры борта, и не видел, как Борис Михайлович поднялся на палубу и пошел в свою каюту. С удовольствием, слушая патефон, гремевший на всю Лаю, он думал о самом ближайшем дне, когда «Коммунар» покинет док и отправится на Архангельский рейд. Здорово поработали хлопцы, ничего не скажешь, — здорово! Поработал и сам он в охотку, в полную силу, хотя мог и не делать этого. Но разве удержишься, чтобы не взять молоток и шкрабку, не начать отбивать ржавчину с бортов, если видишь, с каким увлечением трудится весь экипаж, — если и твои собственные руки не могут не тянуться к работе? «Это как в пляске, — подумал он, — настоящий, лихой плясун любого вытянет на круг…»

Многое, очень многое успел Маркевич и продумать, и прочувствовать за эти дни. Никто на судне не знал о его ночном разговоре с парторгом, а сам Григорий Никанорович ни разу не вспоминал о нем. На следующее после их разговора утро старший механик опять стал таким же, каким был всегда: молчаливым, немножко застенчивым, погруженным как будто только в свою работу. Но уж так почему-то всякий раз получалось, что стоило Алексею на минуточку ослабить внимание, поубавить энергию, как парторг оказывался рядом.

Может быть это и смешно, но такая поддержка делала Маркевича и вдвойне, и втройне сильнее. По-иному воспринимал он теперь и слова Глотова о молодости и неопытности своей. В самом деле, какой из него капитан, если нет еще наиболее главного, основного: умения работать с людьми? И чем больше думал об этом, тем больше убеждался: не будь на судне такого парторга, как Симаков, ни за что бы не справиться им с ремонтом. Да и только ли с ремонтом? О себе удалось забыть на все эти дни, о тревогах и боли своей…

Восхищаясь Григорием Никаноровичем, Алексей понимал, что просто завидует ему. Да, завидует той хорошей завистью, от которой и сам становится умнее и лучше. Что ж пусть так: в этом нет ничего плохого. И, завидуя, он старался работать так, чтобы не осуждение, не укор встречать во взгляде старого моряка, а другое, чего и словами не выскажешь, но отчего необыкновенно легко и радостно становится на душе.

Сверху, с палубы, упала длинная тень и послышался чем-то встревоженный голос Яблокова:

— Алексей Александрович, вас «старик» зовет. Велел передать: одна нога здесь, другая у него в каюте.

— Явился-таки?

— Пять минут назад. И уже бушует. Меня расчехвостил, на второго помощника рыкнул… Вы бы оделись, а то и вас…

— К черту — выругался Маркевич, по штормтрапу взбираясь на корму. Я у нас не был, а ремонт. Может еще и галстук прикажет надеть?

Яблоков озорно блеснул раскосыми монгольскими глазами и умчался прочь, а старпом с сомнением окинул взглядом свои перепачканные краской голые ноги и грудь: может в самом деле одеться? Но для этого этого надо сначала вымыться: не натянешь же брюки и китель на грязное тело. «Буду я время зря тратить!» — с нарастающим раздражением подумал он и, как был в одних трусах и в фуражке, сдвинутой на затылок, отправился к капитану.

Борис Михайлович гневно нахмурился, увидев старшего штурмана. Не здороваясь, не подав руки, отрывисто приказал:

— Отправляйтесь и приведите себя в порядок!

«Как петух, — подумал Алексей, — Да и я хорош, на ощипанного гусака похож…» От этой мысли стало смешно, и он улыбнулся.

— А почему, собственно говоря, я дожжен выполнять ваше приказание? Разве вы уже отдали приказ о вашем возвращении к обязанностям капитана? Не видел, не читал…

Борис Михайлович озадаченно посмотрел на него. «В самом деле, как это я о приказе забыл?» — читалось во взгляде, и в выражении лица его. А Маркевич, без тени иронии поднеся руку к козырьку фуражки, вытянулся и отрапортовал:

— Разрешите доложить, ремонт судна закончен. Завтра «Коммунар» покидает Лайский док и вступает в эксплуатацию.

Ведерников хмыкнул и сразу одобрительно кивнул:

— Ясно. Постарались, вижу… Я доволен вами, товарищ Маркевич. Вы отлично выполнили мое задание…

— Это не я, — вставил Алексей, — а команда судна. Весь экипаж старался.

Но Борис Михайлович будто не расслышал, продолжал, медленно и важно шагая по каюте:

— В награду за ваше старание можете с завтрашнего утра считать себя в очередном отпуску. Приказ будет отдан сегодня же. Так что вечером со спокойной душой отправляйтесь в город, к семье. Можете идти!

И все. Повернулся, шагнул к двери в каютку-спальню, — разговор окончен. А Маркевич еще с минуту постоял, прикованный к месту неожиданным этим распоряжением: вот так отблагодарил, — в отпуск! «Да я же не заикался об отпуске, не просил…» Но вдруг поняв, чем вызвана внезапная «милость» Ведерникова, усмехнулся: Борис Михайлович верен себе. Завтра на борт судна прибудет приемочная комиссия из Управления пароходства. Ремонт проведен отлично и гораздо быстрее, чем можно было предполагать в условиях Лайского дока. Кого за это будут благодарить? Конечно же хозяина корабля, капитана! И никому в голову не придет вспомнить о старшем помощнике, тем более, что старпома-то и на судне уже не будет. Значит, — «ура» Борису Михайловичу, честь и слава прекраснейшему из капитанов!

«Черт с ним! — Алексей чуть было не плюнул на ковер. — В отпуск так в отпуск. Поеду к маме».

Маргарита Грирорьвна встретила его целым градом сердитых, почти истерических упреков:

— Наконец-то изволили явиться! И это называется муж, отец! Чуть не месяц глаз не показывал домой! Изверг, наказание господне, а не человек…

— Да что случилось? — опешил Маркевич. — В чем дело?

— Он еще спрашивает! — теща в ужасе всплеснула руками. — Дома несчастье, Мусенька умирает, а ему хоть бы что… Неужели у вас камень вместо сердца, неужели не мучает совесть за бесчеловечную вашу черствость? Бедная моя доченька, за что только господь карает тебя?

Алексей встревожился не на шутку, виновато забормотал:

— Я был очень занят, не мог ни на день отлучиться с судна… Но что же случилось? Где Муся?

— В больнице, вот где! — сквозь слезы выпалила теща. — Позавчера на скорой помощи увезли. Может, заворот кишок, а может… Да куда же вы? — вскрикнула она, заметив, что зять взялся за ручку двери. — Постойте…

Но Маркевич уже выскочил в коридор, сбежал по лестнице на улицу. Какой толк выслушивать все эти упреки и вопли? «Мадам» не может обойтись без преувеличений. «Поеду в больницу, узнаю, в чем дело. Заворот кишок, а? Оперировали ее, что ли? Фу, ты, какая ерунда получается…»

Трамвай удивительно долго тащился до клинического городка. Соскочив на остановке, Алексей чуть не бегом направился в хирургическое отделение.

Дежурный врач полная седая женщина со строгими глазами, хмуро выслушала сбивчивые объяснения его.

— Да, у нас, — не скрывая своей неприязни, сказала она. — Чем больна? Будь моя воля, я бы приказала судить за это!

— Позвольте! — отшатнулся Маркевич. — Кого судить?

— Вас, молодой человек! — женщина даже стукнула костяшками пальцев по столу. — Вас и вашу жену. Молодые, здоровые, только бы жить да радоваться, а вы что делаете? Второй самоаборт в течение года! Да если бы мы опоздали хоть на час…

…Они встретились спустя неделю, в воскресное утро, кода похудевшая, с синими тенями под глазами, почти прозрачная Муся вернулась домой. Алексей не поднялся навстречу ей, не помог добраться до постели. Как сидел на стуле возле окна, так и остался сидеть, наблюдая за женой холодными, полными ненависти глазами. Вместо него как-то пришибленно и трусливо засуетилась Маргарита Григорьевна. Уложила дочь в кровать, укрыла ее одеяло и, пододвинула столик с какао, конфетами и печеньем. Она ни разу не взглянула в сторону зятя, не решилась взглянуть, все время ожидая неизбежного взрыва. Глорочка как вошла в комнату, так и застыла у порога, придавленная непонятным, а поэтому очень страшным молчанием взрослых. Будто спасаясь от этого молчания, она вслед за Маргаритой Григорьевной выскользнула за дверь, когда у старухи не нашлось больше сил оставаться здесь.

И вот наступило мгновение, о котором Маркевич не раз думал в последние дни: он и Муся — наедине, глаза в глаза, когда и лгать, и изворачиваться больше нельзя, потому что оба знают всю правду, до конца.

— Неужели ты не можешь подойти ко мне? — услышал Алексей тихий, как шелест атласного одеяла, голос жены. Я так измучилась, страдала, а ты…

В соседней комнате вовсю гремело радио: видно, теща и там не чувствовала себя в безопасности. А может, хотела заглушить их голоса?

Алексей тяжело поднялся со стула, подошел и присел на край постели. Муся смотрела на него огромными, страдальческими глазами, и то ли виноватая, то ли умоляющая о пощаде улыбка трепетала на ярко-красных ее губах. Черная челка сползла на сторону, открыв матово-мраморный, без единой морщинки лоб. Маленькая розовая ямочка разделяла по-детски мягкий, беспомощный подбородок. Даже в эту минуту Муся была необыкновенно красива!

— Я мог бы тебя избить, — шепотом, одними губами заговорил Алексей. — Мог бы задушить: я ненавижу тебя так, как не ненавидел никого на свете…

Только на миг в бездонье глаз жены мелькнуло подобие страха. Только на миг испуганно дрогнули губы, но тут же поджались и стали холодными, каменно-жесткими.

— Продолжай, — сказала она, покосившись на дверь, и по мимолетному этому взгляду Маркевич понял, что Маргарита Григорьевна стоит там, на страже, готовая броситься на помощь своему чаду.

— Но я не трону тебя, — сказал он тем же свистящим, сквозь зубы, шепотом, — нет, не трону. Ты сама выбрала себе дорогу, а мы с Капелькой завтра уедем к маме, в Минск. Завтра же, и — навсегда.

Он поднялся шагнул к двери, и дверь сразу захлопнулась плотно-плотно. Алексей вернулся к жене.

— Ты не посмеешь явиться туда, слышишь? Клянусь: если ты попытаешься встать на моей дороге, я убью тебя. Убью! — и поднял руку, сжатую в кулак.

Муся не успела ни вскрикнуть, ни отшатнуться: дверь распахнулась, и в пустом квадрате ее вытянулась бледная, с перекошенным лицом теща.

— Война! — прохрипела она. — Слушайте радио: война…

Рука Алексея, помимо воли занесенная для удара по этому прекрасному, а сейчас перекошенному ненавистью и страхом лицу, разжалась и бессильно повисла вдоль тела.

Совещание у начальника пароходства было назначено на необычно позднее время, на десять часов вечера, и это не могло не встревожить капитана Ведерникова.

— С какой стати такая позднота? — хмурился он, вертя в руках бумажку с вызовом. — Разве нельзя дождаться утра? Так нет, приспичило, — спешка! Люди устали за день, кому и домой надо, а тут… — Борис Михайлович сложил извещение вчетверо, отбросил на стол и поднял на Маркевича озабоченные глаза. — вы-то знаете, зачем нас вызывают?

— Откуда? — пожал Алексей плечами. — Вас зовут, не меня.

— В том-то и дело, что и меня, и вас, — мотнул капитан тяжелым подбородком в сторону бумажки. — Вы же с Глотовым, вроде, приятели, неужели он ничего не говорил вам?

— Нет, — Маркевич отрицательно покачал головой, — настолько далеко наши взаимоотношения не заходят.

— Гм! — сердито хмыкнул Ведерников. — То фотографии дарит, а то — «не заходят». Будь я на вашем месте… — он осекся, как бы боясь сказать лишнее, и закончил с заметным неудовольствием, словно делая выговор: — Не опаздывайте. Я загляну домой и оттуда в пароходство. Все, можете идти.

«И чего волнуется человек? — думал Алексей, одеваясь у себя в каюте. — Гадает, строит предположения, а сам трясется весь. Ну, вызывают. Понадобились, вот и вызвали. Что же в этом особенного? Война…»

Это слово — война — теперь часто объясняло многое, еще вчера казавшееся и непонятным, и необъяснимым. Война — и отменены отпуска, всем морякам приказано немедленно возвратиться на свои корабли. Война — и не только многие товарищи-моряки, но и многие пароходы, особенно тральщики, за несколько дней изменили самую сущность свою: Штурманы, механики, капитаны стали командирами Военно-Морского Флота, а вчерашние тихоходные рыболовы-«тральцы» превратились в боевые корали. «Может и нас для этого вызывают? — мелькнула мысль. — И нас в военный флот?»

Маркевич усмехнулся: «Похоже, что Веделников заразил и меня, я тоже начинаю гадать и строить предположения…»

В последний раз оглядев себя в зеркало, он вышел из каюты и постучался ко второму помощнику.

— Остаешься хозяином, Семен. Мы со «стариком» в пароходство.

— Знаю, — без особой радости кивнул Лагутин, все еще остро переживавший внезапно прерванный войною отгул выходных. И в обычное время не очень разговорчивый и общительный, он казался теперь еще более мрачным: ведь не только отгул, а и свадьба Семена сорвалась. До свадьбы ли когда «Коммунар» не сегодня-завтра уйдет в море, а куда и надолго ли, кто может знать?

— Ты вернешься? — спросил Лагутин, со скрытой завистью оглядывая отутюженный костюм старшего помощника. — Или в городе заночуешь?

— Какой город! — отмахнулся Маркевич. — С совещания сразу на судно. Пока!

Он прикрыл за собой дверь, но тотчас опять просунул голову в каюту и, заговорщически подмигнув Семену, прошептал:

— Сразу же вернусь, слышишь? Не спи! Вернусь, а ты, — и большим пальцем правой руки показал через плечо в сторону берега, — на всю ночь, до утра…

Лагутин благодарно улыбнулся, опустил веки на посветлевшие глаза.

В Управление пароходства Маркевич пришел в начале десятого, надеясь повидать Василия Васильевича до совещания. Но в кабинет к заместителю начальника его не пустили: занят. Пришлось бродить по коридорам, от нечего делать читая трафаретки на многочисленных дверях: «Диспетчерская», «Служба эксплуатации», «Механико-судовая служба». Дошел и еще до одной двери: «Начальник АХО». Прочитал — и будто варом обдало с головы до ног: сколько раз за минувшие годы службы на флоте в этой комнате вручали ему письма от родных и знакомых! Ведь сюда поступает вся почта для всех северных кораблей!

Может и сейчас есть письмо? «Вот болван, не догадался забежать днем! А теперь, небось, поздно, все разошлись по домам…»

Не надеясь на удачу, Алексей все же толкнул дверь. В комнате действительно никого не было, но это не остановило его. Два шага к знакомому шкафу без дверцы, разделенному на множество полочек-ячеек, и нетерпеливые пальцы начали с лихорадочной поспешностью перебирать груду газет, пакетов, конвертов.

Чуть не вскрикнул Маркевич от радости, выхватив из этой груды голубой конверт со своей фамилией. Сердце счастливо вздрогнуло, когда узнал на конверте знакомый почерк матери: жива! Поискал, нет ли еще, и, ничего не найдя, вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь, повернул к ближайшему окну, чтобы там прочитать дорогую весточку.

Мать писала не из Минска, а из Одессы, куда, оказывается, их театр в начале июня уехал на летние гастроли. Все письмо ее, как всегда, дышало сдержанной лаской и напрасно скрываемой грустью о сыне. Эта ласка и эта грусть чувствовались даже там, где мать рассказывала об успехе театра у одесситов, о приветливости и гостеприимности аборигенов красивейшего из южных городов. «Вчера вечером, — писала она, — после спектакля я долго стояла на вершине знаменитой одесской лестницы и смотрела на огни кораблей внизу, на рейде. И все время ждала, что с одной из шлюпок, подплывающих к пристани, сойдешь и поднимешься ко мне ты. Как давно не виделись мы, лешенька, и как хочется повидать тебя, мой родной…»

Алексей взглянул на дату в конце письма: как раз накануне войны. «Мама, мамочка, где ты теперь? Ведь Одессу бомбили в следующую же ночь. Увидимся ли мы когда-нибудь?..»

Он вздрогнул от неожиданности, услышав голос Глотова:

— Давай наверх, Алексей Совещание начинается, — и Василий Васильевич, не задерживаясь, прошел мимо.

— Есть, — машинально ответил Маркевич вслед ему, пряча письмо во внутренний карман тужурки.

Он вошел в кабинет начальника, когда все приглашенные успели уже усесться и за длинным столом, покрытым толстым темно-зеленым сукном, и на стулья, расставленные вдоль стен. Кабинет был полон народа, но, в отличие от мирных дней, в нем царила теперь какая-то холодноватая, совершенно не свойственная морякам тишина. Никто не гудел на ухо соседу хрипловатым баском, не покашливал, не пытался шутить. Никто не поглядывал на циферблат массивных часов в углу, многозначительно этими взглядами подчеркивая без слов, что время-то позднее, а торчать нам здесь, как видно, предстоит немало…

Невольно проникаясь торжественностью и суровостью этой тишины, Алексей осторожно пробрался к свободному стулу и тихонько опустился на него. Поднял глаза, пробежал по лицам собравшихся и в недоумении приоткрыл рот: «Что за черт, почему здесь одни лишь капитаны? Кроме меня, ни единого штурмана». Даже неловко стало, почувствовал себя лишним, и особенно когда встретился взглядом с такими же недоуменными и, кажется, осуждающими глазами Бориса Михайловича Ведерникова.

Глотов сидел на своем обычном месте за огромным письменным столом, а рядом с ним, щуря черные близорукие глаза, пристроился на стуле начальник политотдела Григорий Яковлевич Таратин. Суховатый, поджарый, с оливково-смуглым лицом и с черной вьющейся шевелюрой, он казался сейчас или внезапно задремавшим после неимоверного утомления, ли, наоборот, сосредоточенно вслушивающимся в окружающую тишину. Этот вид, эта поза то ли дремлющего, то ли полного зоркого внимания начальника политотдела не раз вводили в заблуждение многих, кому приходилось иметь с ним дело. Будто и впрямь человек ничего не слышит, не замечает, а как глянет на тебя своими пронизывающими насквозь жгучими глазами, как спросит о том, чего ты всеми силами старался не говорить, так лучше б и не встречаться с ним. А ежели встретился, лучше б сразу и до конца выложить ему всю самую истинную правду. И не потому ли капитан Ведерников больше всего на свете боялся встреч именно с Таратиным?..

— Все собрались? — поднялся за столом Глотов и сам себе ответил: — Все. Начальника пароходства неожиданно вызвали, товарищи, и совещание капитанов поручено провести мне. Собственно, не совещание, а беседу, — он покосился на Таратина, и тот чуть заметно кивнул головой. — В ближайшие дни все вы поведете свои корабли в море. Вот почему и решили мы информировать вас о положении, сложившемся на нашем морском театре в настоящее время, и о задачах, стоящих перед коллективом Северного морского пароходства. Начнем с первого: каково положение в Белом и в Баренцевом морях?

Василий Васильевич умолк, словно ожидая ответа на этот несколько неожиданный вопрос. Легкая, едва заметная ироническая улыбка тронула его губы, когда он опять заговорил:

— Слухов, толков об этом положении, вы сами знаете, ходит немало. Находятся даже «очевидцы», которые чуть ли не своими собственными глазами видели немецкие подводные лодки возле Мудьюга, а фашистских десантников — по всему побережью Белого моря. Помилуйте, — он поднял обе руки с растопыренными пальцами и будто в ужасе потряс ими, — где уж нам противостоять отборным, вооруженным до зубов головорезам бесноватого фюрера! А так ли это на самом деле? Я спрашиваю: так ли? И если не так, то какая сволочь, какой мерзавец и для чего распускает подобные слухи? Ответ ясен: гитлеровцам удалось почти беспрепятственно пройти чуть не по всей Европе и столь же беспрепятственно захватить ее. Не встретили они серьезного сопротивления и во время захвата морских портов Норвегии. Отсюда — миф о непобедимости немецкой армии и военно-морского флота. Этот миф упрочился еще больше, когда фашисты взломали нашу оборону на западной границе и двинулись вглубь советской территории. Ведь ни для кого не секрет, что наши войска оставили Минск, Львов, Вильнюс, что бои идут на подступах к Киеву и Одессе. Да, не секрет: ведя тяжелые оборонительные бои, истекая кровью, наши войска день за днем отходят на новые рубежи, а попросту говоря, — пятятся, отступают перед натиском значительно превосходящих сил противника. Что же, выходит, что немецкая армия действительно непобедима, и поэтому нет никакого смысла сопротивляться ей? Я спрашиваю: так или нет?

Последние слова Глотов произнес с такой силой, что Маркевич вздрогнул, будто ему этот вопрос и был задан.

— Нет, не так! Так может рассуждать и думать только предатель, а в лучшем случае — трус. Недаром же говорится, что у страха глаза велики. Но если смотреть на врага без страха и без преувеличения, вызываемого этим страхом, то и успехи его окажутся не столь уж значительными, сила не такой, перед которой надо падать, что называется, задрав зад к небу: сдаюсь!

Василий Васильевич опять замолчал, нервно расстегнул крючки на тугом воротнике кителя и продолжал спокойнее, отчеканивая каждое слово:

— Сколько времени прошло с начала войны? Без двух дней две недели. А Брестская крепость все еще держится, товарищи. Слышите? Держится и ведет жестокий бой, перемалывая живую силу и технику противника! Одесса тоже не пала, не капитулировала. Слов нет, фашисты наступают. Но так ли, как шли они по Европе? Далеко не так! Каждый метр нашей земли устилается их трупами, и только они сами могут сейчас знать о потерях, понесенных их армиями с начала вероломного нападения на Советский Союз. А ведь чем дальше, тем больше эти потери будут расти, сводя на нет и успех внезапного нападения, и пресловутую непобедимость. Вот это я и прошу учесть каждого из вас, товарищи. Для уяснения этой железной истины и пригласили мы вас сегодня сюда. Ну-с, а теперь поговорим о гитлеровцах на нашем морском театре…

Маркевич не услышал, а скорее почувствовал вздох облегчения, что ли, пронесшийся по кабинету. Будто все эти люди, полчаса назад думавшие об одном и том же, трагическом и тяжелом, и думавшие каждый по-своему, сейчас обрели и силы, и способности думать сообща, а главное — думать правильно, трезво, спокойно. Подняв глаза, Алексей уловил почти веселый взгляд Петра Павловича Бурмакина, заметил суровую решимость на лице Владимира Федоровича Саарова, и даже с кирпично-красного лица Бориса Михайловича Ведерникова бесследно сошло выражение настороженного ожидания внезапной неприятности, столь свойственное ему на таких многолюдных совещаниях. И чувствуя, как охватывает, приподнимает его непонятная самому себе бодрость, Маркевич опустил голову, чтобы скрыть улыбку, помимо воли расползающуюся на лице.

А Глотов тем временем подошел к карте на стене, взял со стола линейку, расстегнул верхнюю пуговицу кителя.

— Посмотрим, — повторил он, — что делается на нашем морском театре. В Белом море, — и обвел линейкой круг на карте, — за все время боевых действий не было замечено ни одного перископа вражеской подводной лодки. Ни одного! Фашисты не рискуют приближаться к горлу Белого моря, действуя своим подводным флотом только на дальних подступах к нему и на морских коммуникациях западнее Святого Носа. На всем побережье Белого моря, на Кольском полуострове они до сих пор не высадили и не сбросили с самолетов ни одного десантника. Не сбросили и не сбросят, зная, что это не принесет им никакого успеха. Вот вам и пресловутая гитлеровская «непобедимость»: Где их бьют, туда они не очень-то лезут. В воздухе тяжелее: от вражеских аэродромов до наших морских и сухопутных коммуникаций рукой подать, северная Норвегия рядом. Но на Архангельск, как вы знаете, пока не упала ни одна бомба, не часты налеты и на Мурманск. Правда, над Баренцевым морем хуже: бомбили «Свиягу», обстреляли из пулеметов «Шилку»… Однако и там наши летчики довольно успешно прикрывают транспорта. Долго ли так будет продолжаться? Неизвестно. Очевидно, до тех пор, пока противник не подтянет на север более основательные силы, чем те, которыми он располагает сейчас. Но ведь и мы не будем в это время сидеть сложа руки! И вот из этого «сидеть сложа руки» и вытекают наши задачи. Давайте о них и поговорим — трезво, здраво, а не основываясь на слухах всяких «очевидцев»…

— Ты о Варакине расскажи, — чуть пошире раскрыв глаза, вставил Таратин.

Глотов улыбнулся, отложил линейку, опустился в кресло за столом.

— Вот-вот, Варакин и есть один из таких «очевидцев». Дней пять назад получаю от него радиограмму: на траверзе Орловского маяка обнаружена дрейфующая мина! Чем, думаю, черт не шутит, а вдруг и подбросили господа фашисты какую-нибудь пакость? Связался с военным командованием, послали они туда два тральщика — нет никаких мин. Что за оказия? Вернулся вчера Варакин в порт, я его к себе: «Выкладывай, в чем дело». Мнется Семен Васильевич, ежится. Насилу добился толку. И что вы думаете? Мина, да еще какая! Шли они, оказывается, ночью, и вдруг впередсмотрящий на полубаке как заорет:

— Прямо по носу мина!

Варакин бинокль к глазам, и — точно: блестит, покачивается на волнах, проклятая! На судне — полный назад, руль лево до отказа, да где там: вот-вот кормой стукнется…

— И стукнулись? — сдавленно вырвалось у Ведерникова.

— Нет. — Глотов с усмешкой покосился на него, — не стукнулись. Испугалась, как видно, эта самая «мина» столкновения с судном. А точнее — несло течением корягу, вывороченную где-то с корнями, а на коряге тюлень пристроился отдохнуть, да и задремал. Лежит, поблескивает мокрой спиной, вокруг него корни дерева словно рогульки-ударники торчат… С перепугу не то еще могло показаться…

Последние слова его утонули в дружном хохоте моряков. Не смеялся только сам Василий Васильевич. Нахмурился, нетерпеливо забарабанил пальцами по ручке кресла и, когда установилась тишина, сказал резко, почти сердито:

— Смех — смехом, а выводы для себя из этого случая должен каждый сделать. Суть не в страхе, которого хлебнули Варакин и его люди, не в их ошибке, а в том, что слишком поздно заметили они эту самую «мину», чуть не наткнулись на нее с полного хода. Что это, как не беспечность, не притупление бдительности? Ведь пароход могли погубить, па-ро-ход! А представьте, что судно везет на фронт боеприпасы и снаряжение для нашей армии, сдерживающей натиск врага, что тогда?

Глотов не усидел, опять поднялся и, взмахами руки подчеркивая каждую фразу, продолжал:

— Если в мирное время вместе с судном нередко погибала некоторая часть его команды, то теперь и судну конец, и всему экипажу, и на фронте прорыв, огромный урон, если хотите — поражение по нашей вине! Не доставили мы боеприпасы, потопили их вместе с кораблем, — чем прикажете бить врага? Отсюда и лишние, совершенно ненужные, неоправданные жертвы и, объективно говоря, помощь противнику… Надо крепко запомнить товарищи, раз и до самой нашей победы зарубить себе на носу: сейчас у нас нет торгового флота, весь флот — военный, боевой, вплоть до самого маленького портового буксира. Понятно? Ничего, что на наших судах гражданские, а не военные экипажи. Все равно мы воюем, и не в пятом, не во втором, а в самом первом эшелоне, на передовой линии. Мы питаем и боевые корабли, и военно-морские базы, и армию на берегу, — мы! И коль так, то и службу должны нести по-военному, по-боевому: приказано — хоть умри, а выполни приказ. У кого есть вопросы? Борис Михайлович, у вас?

Ведерников подскочил от неожиданности, вытянулся.

— Нет… Почему у меня? У меня никаких вопросов…

— И сказать ничего не хотите? — Глотов бросил быстрый взгляд в сторону Маркевича, и Алексей покраснел, ожидая, что следующий вопрос будет задан ему. Но и его, и Бориса Михайловича выручил капитан Сааров.

— Разрешите? — поднялся он.

— Садитесь, товарищ Ведерников, — кивнул Василий Васильевич. И мягче, теплее Саарову: — Давай, говори.

Больше трех лет не видел Маркевич Владимира Федоровича — с тех пор, как тот перешел в Балтийское пароходство. Их связывала давнишняя дружба, со времени, когда они вместе плавали на «Павлине Виноградове»: Алексей — матросом, Владимир Федорович — капитаном. Эта дружба не могла не оставить глубокого следа в душе молодого моряка. Ведь не кто иной, как Сааров, во многом помог ему и море, и службу морскую полюбить на всю жизнь, и штурманом стать, и стать человеком. Глядя сейчас на высокую, статную фигуру Владимира Федоровича, вслушиваясь в его спокойный, ровный голос, Маркевич с предельной отчетливостью вспомнил слова, произнесенные Сааровым в тот день, когда они шли в мореходное училище, где вчерашний матрос должен был экстерном сдавать экзамены на звание штурмана дальнего плавания.

— Советские корабли, Алексей, — так или почти так сказал тогда Владимир Федорович, — наши советские люди выходят в океан, на широкие морские дороги. И хочется мне, чтобы побольше было у нас настоящих, умелых и мужественных моряков. Таких, какими всегда славился русский флот…

«Сбылась ли твоя мечта, дорогой друг? Да, сбылась: недаром уже сейчас, в первые недели войны, фашисты называют наших моряков „черной смертью“. И как хорошо, что мы опять вместе, и хоть на разных кораблях, — будем ходить по одним и тем же морким дорогам войны!..»

— Задачи, изложенные Василием Васильевичем, я думаю, ясны всем, — говорил Сааров. — Ясны и выводы, которые все мы должны сделать из скорее печального, чем смешного случая с капитаном Варакиным. Я хочу спросить о другом: скажите, товарищ Глотов, а как мы должны поступать, если встретимся в море не с тюленем, отдыхающим на бревне, а с самой настоящей миной? Как быть в таких случаях?

Василий Васильевич удивленно приподнял бровь, а Таратин, широко открыв глаза, быстро сказал:

— Есть инструкции. Немедленно сообщить в ближайшую базу.

— А если не мину? Если встретим подводную лодку противника? — голос Владимира Федоровича звучал спокойно и рассудительно. — Не станет же лодка дожидаться, пока с базы к нам подоспеет помощь. А из инструкции, как бы хороша она ни была, извините меня, стрелять нельзя.

— Я не совсем понимаю, чего вы хотите, — нетерпеливо передернул Таратин плечами. — Война есть война, и всякие «если»…

— Совершенно верно, — решительно перебил его Сааров, — война есть война, и чтобы не было этих самых «если», мы должны иметь на судах то, чем можно и дрейфующую мину уничтожить и уничтожить вражескую подводную лодку, и отогнать от парохода самолеты противника. Настало время, товарищи, — повернулся он к внимательно слушающим морякам, — вооружить наши суда хотя бы одной пушкой и двумя-тремя пулеметами. Так, как это делают и англичане, и немцы. Вот тогда наши пароходы стану не очень-то уязвимыми для фашистов. А людей, способных владеть оружием, подготовить не столь уж трудно.

— Правильно! — хлопнул себя ладонью по колену, как выстрелил, Бурмакин. — Верное предложение, Василий, пиши! Мы все подпишемся под ним!

— Предложение действительно дельное, — согласился Глотов, — и мы завтра же войдем с ним в вышестоящие органы. Спасибо, Володя, за умную мысль. Кто еще хочет слово?..

…Маркевичу так и не удалось поговорить с Владимиром Федоровичем, хотя бы пожать ему руку: едва совещание закончилось, как моряки поспешили покинуть кабинет, поскорее вернуться на свои корабли. Ушел и Сааров. Алексей тоже направился к двери, но его окликнул Глотов:

— Не уходи, ты мне нужен.

Пришлось остаться, тем более, что и Таратин кивком головы согласился с Василием Васильевичем. А когда кабинет, наконец, опустел, Глотов спросил:

— Как думаешь, почему я не одного Ведерникова, а и тебя вызвал?

— Не знаю, — пожал Маркевич плечами.

— Так вот… Мы тут с Григорием Яковлевичем судили-рядили, следует ли оставлять Бориса командиром на «Коммунаре». Моряк он, конечно, знающий, но…

— Перестраховщик, — перебил Таратин. — ответственности боится: «как бы чего не вышло». Не люблю я таких.

— Разрешите не согласиться, — запротестовал Алексей. — Я с Борисом Михайловичем давно служу, повидал его в разных условиях…

— Знаю, — подхватил Глотов, — но одно дело плавание в мирных условиях, и совсем другое сейчас. Потому и спросил, нет ли у него вопросов. Так что же будем делать? Твое мнение, Григорий?

— Оставить на судне, — Таратин вскочил со стула и быстро зашагал из конца в конец кабинета. — Обстановка покажет, как дальше быть. У тебя есть вопросы, старпом?

— Помполита у нас до сих пор нет. Василий Васильевич обещал, да, как видно, забыл.

— Помполита? — Григорий Яковлевич остановился напротив него, заложил руки за спину, прищурился, как бы прощупывая штурмана острым взглядом черных глаз. — Помполита… А где его возьмешь? Вон сколько народа ушло от нас на боевые корабли. Да и не нужен вам помполит.

— Как не нужен?

— А так! Ты что, Симакова не знаешь? Старшего механика вашего? Любому помполиту сто очков вперед даст! Ему и поручу политическую работу с командой. По совместительству, так сказать. Вроде нагрузки. Справится!.. Что ты сказал?

— Ничего, — невольно улыбнулся Маркевич. Он впервые вот так, вплотную, беседовал с начальником политотдела и не мог сразу привыкнуть к его манере вести разговор. Григорий Яковлевич говорил быстро, короткими, отрывистыми фразами, то и дело вставляя еще более короткие вопросы, часто перебивая собеседника, на лету подхватывая его мысль. Так же быстро принимал он и решения, с которыми трудно не согласиться. В самом деле, чем плох Григорий Никанорович Симаков, кто лучше его знает коммунаровцев и умеет подходить к каждому из них? Совсем недавно Алексей испытал на себе эту его способность и сейчас не удержался, чтобы не спросить:

— Это он о Ведерникове вам говорил? И обо мне?

— Он. А ты откуда знаешь?

— Догадываюсь. Только едва ли он стал бы рекомендовать меня в командиры.

— Ну и дурень! — фыркнул Таратин. — Совсем ты его не знаешь. А он тебя… Впрочем хватит. Пора домой. Вася, идешь?

— Немного задержусь. Леша, поводишь меня?

— Ну, доброй ночи! — и Григорий Яковлевич быстро вышел из кабинета.

— Порох! — улыбнулся вслед ему Глотов. — Все бегом, все в сверхскоростном темпе. А умница — дай бог всякому. И людей умеет видеть насквозь. Хорошо с ним работать: в нужном деле всегда поддержит. Вот и сегодня спать не будет…

— Почему?

— Слышал, что Сааров предлагал? О вооружении транспортов? Готов пари держать, что к утру у Григория будут самые точные и обоснованные данные по этому вопросу. И добьется, голову на отсечение даю — добьется своего!

Василий Васильевич поднялся из-за стола, подошел к окну, распахнул створки его, и в кабинет хлынула речная свежесть. Северная Двина лежала внизу могуче-спокойная, как дремлющий богатырь. Будто на стальных латах витязя, на поверхности ее играли блики уже взошедшего полуночного солнца. На реке и на улицах спящего города было тихо-тихо, и Глотов вздохнул, подумав, что сказочная, зачарованная эта тишина может внезапно рухнуть от истошного визга и грохота вражеских бомб.

Война…

Неожиданная, жестокая, не знающая ни пощады, ни сострадания, когда каждую минуту гибнут десятки и сотни людей, которым только бы жить, любить и работать. А вместо этого тысячи, десятки тысяч здоровых, сильных, в большинстве своем молодых на полушаге бросают привычные занятия, на полуслове прощаются с родными и близкими, чтобы, может быть, завтра умереть там, где властвует только смерть.

Война… Разве нужна она Глотову, или Бурмакину, или Алешке Маркевичу, который и жизни-то по-настоящему не видал? У каждого из них были недавно свои цели, свои стремления, а сегодня — нет, сегодня у всех, у всего народа только одна цель, одна-единственная: война во имя победы, во имя жизни. Враг продолжает неотвратимо ползти по нашей земле все дальше и дальше на восток, но — будет остановлен! А потом покатится, побежит назад. Это, может, не очень скоро, но — будет!

Василий Васильевич вздрогнул, очнулся от дум, почувствовав на своих плечах руки Алексея. Но не обернулся к нему, не сказал ни слова, а продолжал стоять, глядя на озаренную солнцем реку, словно не хотел, чтобы друг увидал в его глазах всю глубину накопившейся горечи и душевной боли.

— О чем? — спросил Маркевич, поняв и почувствовав эту боль. И Глотов тоже ответил ему тихо-тихо, словно одним дыханием роизнося не слова, а мысли свои:

— О тебе, Алеша… О Саарове, обо всех… Эх, как хочется дожить до нашей победы! А если и суждено умереть, так не раньше, чем в день ее…

Всю дорогу до маленького домика на Новгородском проспекте они прошли почти молча, лишь изредка обмениваясь случайными, малозначащими фразами. Настроение охватившее обоих там, возле распахнутого окна, все еще не покидало ни Глотова, ни Алексея, и они как бы боялись спугнуть его ненужным, лишь бы не молчать, разговором. Только однажды Василий Васильевич осторожно спросил:

— Дома как? Жена, дочь…

Но и это Маркевич не принял, попросил, опустив глаза:

— Не надо, Васильич. Даже о дочери не надо…

— Далеко же зашло у тебя, — с ноткой то ли горечи, то ли сочувствия произнес Глотов и опять умолк. И только когда остановились возле калитки в зеленом заборе, он обнял Алексея за плечи, посмотрел ему в глаза и сказал: — Иди, Алеша. Иди на судно, твое место там. Будет трудно — а трудно станет сразу, как только выйдете в море, помни: я верю в тебя.

По узким деревянным мосткам, по ту сторону калитки, простучали тяжелые шаги, скрипнула входная дверь, и сразу наступила глубокая, как сон, тишина. А Маркевич все еще стоял, потрясенный и этим порывистым, взволнованным прощанием Глотова, и внезапным уходом его, похожим на бегство. Очень медленно, очень смутно доходил до него смысл этого прощания. «Да полно, не ошибаюсь ли я? В самом ли деле Василий Васильевич прощался так, будто не надеется на новую нашу встречу?..»

Но, ни додумать, ни осмыслить не успел: за забором, во дворе, опять отчетливо и знакомо скрипнула дверь. Почему-то испугавшись, что на улицу вот-вот выйдет Глотов и застанет его здесь, Алексей шагнул прочь, но тотчас прирос к месту, остановленный голосом Степаниды Даниловны.

— Погоди, ты куда? — сказала она так, словно знала, что он все еще тут. — Пошто в дом-то не зашел?

— Поздно, мать. Спят, небось все…

— Кто спит, а я нет. — Старушка поплотнее запахнула на груди концы вязаного шерстяного платка. — Думы спать не дают, Олеша. Сердце щемят… Значит, в море уходишь?

— Как все…

— Как все… То-то и Василь на себя стал не похож, тревоги-докуки не дают покоя… Когда в море-то?

— Скоро.

— Что ж, сынок, коли надо — иди. Дай-ка благословлю тебя на хорошее возвращение. Вот так…

И откинув платок с правого плеча, старушка торжественно и строго перекрестила Алексея собранными в щепотку пальцами.

— Хоть и по-старому — а с богом. Не мне дано обычаи древние нарушать… Ждет земля тебя, мореход, с благополучным возвращением, и храни тебя Николай чудотворец от всех напастей в океан-море.

Она торжественно поклонилась Маркевичу, и тот бросился к ней, обнял, прижал к груди седую голову матросской матери да так и замер, не в силах разжать объятия.

— Иди, Олеша, иди, прошептала старушка, освобождаясь, и подняла на него сухие строгие глаза. — постой! Письмо вот возьми. Три дня уже ждет тебя. А теперь, иди…

Алексей схватил сложенный вчетверо, склеенный по краям лист бумаги. Быстро вскрыл его, развернул, — Таня! Поднял глаза, чтоб поблагодарить Степаниду Даниловну, но старушка уже ушла, лишь железная ручка шевельнулась на прощание в зеленой доске глухой калитки.

— Спасибо, мать, — негромко сказал Маркевич и, не услышав ответа, зашагал по дощатому тротуару к улице Энгельса.

Шел, сгорая от нетерпения поскорей прочитать письмо и одновременно найти в нем такое, что и радость погасит, и, быть может, ударит до страшной, до оглушающей боли. Вот ведь странно как получается в жизни, как нелепои непонятно кстроено человеческое сердце…

«Я все помню, Леша, — наконец, решившись, прочитал он, — и забуду не скоро. Помню белую ночь — ту, когда мы сбежали из дома. Простите меня, но я надеялась, верила, что у нас еще будет много белых ночей, когда люди без ложных условностей, до конца открывают друг другу душу. Но свершилось непоправимое, и не только ночи, но и самые солнечные дни стали черными, грозными днями войны. Дни ли только? А может, годы? Я не знаю, не знает никто.

Но я знаю другое: мы не скоро увидимся, Леша, если и суждено нам когда-нибудь свидеться. И увидимся мы не такими, как были тогда: ведь от встречи этой нас отделяет целая война. Значит, больше не будет для нас таких, как та, белых ночей. Значит, лучше не думать о них. Но и забыть их мы не сможем, правда?..»

Шелест бумаги, судорожно скомканной в кулаке, показался оглушительным, настолько жуткая тишина стояла вокруг. Торопливо сунув письмо в карман, Маркевич свернул на улицу Энгельса и зашагал к центру.

Шел, думая о письме этом, о Тане, с которой — она права — им не встретиться долго-долго. Как живая, в мельчайших подробностях вспомнилась та белая ночь. О чем они говорили тогда? И говорили ли? Больше молчали. Но почему все-таки ему, Алексею Маркевичу, было в ту ночь так по-человечески хорошо?..

Корпус судна уже глубоко, без малого по ватерлинию, осел в мутноватую речную воду, а погрузка все продолжалась и продолжалась. Грузчики на пристани с привычной быстротой укладывали темно-зеленые ящики со снарядами в многоярусные ноши, туго обтягивали их толстым пеньковым стропом и, Накинув конец петли на стальной лебедочный гак, отходили в сторонку.

— Вира помалу! Вира-а!..

Ноша медленно отделялась от деревянного настила, поднималась выше, выше и, плавно проплыв над бортом парохода, над палубой, к черному зеву трюма, так же медленно опускалась в его глубину, где тяжелый и очень опасный груз подхватывали руки привычных ко всякой работе стивидоров.

Рядом — и выше, и ниже «Коммунара», грузились еще и еще транспорты. Маневровые паровозы мгновенно убирали порожняк с подъездных путей и тут же вкатывали на пристань новые вагоны, до отказа набитые ящиками со снарядами, патронами, взрывчаткой. Погрузка продолжалась без отдыха и перекуров, круглые сутки, в три смены, и самый ритм ее подгонял и грузчиков, и моряков.

«А вдруг появится вражеский самолет и сбросит бомбу», — подумал Маркевич и зябко передернул плечами, представив на миг, что могло бы произойти… Он стоял на спардеке, отмечая в блокноте ноши, опущенные в трюм, и лишь время от времени отрывал глаза от палубы парохода, чтобы взглянуть на пристань или в сторону соседних кораблей. Так, взглянув еще раз, Алексей увидал вдали высокого, широкоплечего человека в сером костюме и в шляпе, небрежно сдвинутой на затылок, показавшегося очень знакомым. Расстояние не позволяло еще разглядеть его лицо, но походка — вразвалку из стороны в сторону, горделивый разворот плечей, задорно откинутая голова с зажатой в зубах папиросой — да не Петька ли это Иглин, с которым не виделись они, кажется, целую вечность?!

Маркевич невольно подался к борту: а вдруг и в самом деле он? Сколько пережито было когда-то с кочегаром Петром Иглиным, сколько дней и ночей провели они вместе и в открытом море на «Володарском», и позднее, в плену, в сырых казематах испанской Толосы!..

Человек подходил все ближе, и чем больше он приближался к судну, тем взволнованнее и чаще билось у Маркевича сердце: да конечно же он, все тот же могучий, независимый, нагловато-насмешливый задира Иглин! Вот и сам он поднял голову, увидел и узнал Алексея и, приветливо помахав рукой крикнул так, словно, кроме их двоих, вокруг не было ни живой души:

— Эй, уключина, здорово! Не ждал?

— Иголочка! — почти с нежностью вырвалось у Алексея, и он радостно замахал зажатым в руке блокнотом. — Скорее сюда, бродяга, давай веселей!..

Над пристанью всплыла очередная ноша застропленных ящиков. Маркевич поднял карандаш, чтобы отметить ее. Иглин уже поставил ногу на первую ступеньку трапа. И оба невольно вздрогнули, услышав испуганный, слившийся воедино крик грузчиков на берегу, шарахнувшихся в разные стороны:

— Полундр-ра!..

Алексей вскинул глаза я и замер, прирос к месту, не в силах пальцем шевельнуть; ударившись о борт парохода тяжелая ноша медленно раскачивалась над пристанью, а с самой верхушки ее все быстрее, все неотвратимее сползал зеленый ящик, неплотно зажатый стропом. Еще секунда — и ящик выскользнул из ноши, рухнул так, что Маркевич обеими ладонями прикрыл лицо, ожидая неминуемого взрыва. Но взрыв не последовал, вместо него опять послышался — на этот раз облегченный, радостный — вскрик людей, и, открыв глаза, Алексей увидел распростертого Иглина, придавленного треснувшим ящиком.

— Петька! — бросился к трапу Маркевич, не сразу поняв, что произошло.

Растолкав собравшихся в тесный круг грузчиков, он опустился на колени рядом с неподвижным кочегаром и бережно, осторожно приподнял его голову. Ящик уже успели оттащить в сторону, но Иглин, кажется, не почувствовал этого. Лицо его стало землисто-серым, из уголка крепко сжатых губ по упрямому подбородку медленно стекала багрово-черная ниточка крови, и только посиневшие пальцы широко раскинутых рук все еще вздрагивали, будто силясь удержать неимоверно тяжелый груз.

— Петя, ты слышишь меня? — негромко позвал Маркевич. — Иголочка…

— Н-ну, па-арень! — благоговейно произнес кто-то за его спиной. — Если б не он…

— Какого вы черта стоите? — озлился штурман, будто опомнился от этих слов. — Скорую помощь надо. Живо давай кто-нибудь на телефон!

Губы Петра чуть заметно дрогнули, приоткрылись, и так же медленно приоткрылись его помутневшие глаза.

— Порядок? — прошептал Иглин, силясь улыбнуться. И сам себе ответил: — Порядок… Не взорвался…

Кто-то принес и подал Маркевичу котелок с водой. Кто-то свернул в узел и подложил под голову кочегару свою брезентовую куртку. Кто-то сердито сказал:

— Расступитесь, хлопцы, дайте человеку воздуха!

На лице Иглина затеплилась его обычная неистребимо-насмешливая улыбка, так же насмешливо приподнялась каштановая бровь над прояснившимся, посветлевшим глазом.

— Сдрейфили, мужики? — чуточку окрепшим голосом спросил он. — Эко вас дунуло ветром в разные стороны… — И посмотрев на Алексея, пошире улыбнулся ему: — Вот так встретились, Лешка, а? Скажи ты… Я только сегодня узнал, что ты на этой коробке…

— Где у тебя болит, Петя? — спросил Маркевич.

Иглин не успел ответить. Рядом послышался рокот мотора, толпа раздвинулась, и двое мужчин в белых халатах принялись бережно укладывать кочегара на носилки. Кровь изо рта его пошла сильнее, лицо потемнело больше, и все же он пересилил боль, улыбнулся Маркевичу еще раз.

— Ничего, Лешка, мое время… думаю… не пришло. Еще повидаемся, уключина, слышишь? Пока, корешок…

Медленно, как в тумане, поднимался Алексей по трапу на палубу. Шел, не сводя глаз с машины скорой помощи до тех по, пока та не скрылась за поворотом проезда. Остановился, вздохнул и, сдвинув фуражку на затылок, вытер ладонью пот со лба. На палубе уже опять ворчали лебедки, одну за другой опуская в трюмы громоздкие ноши все тех же зеленых ящиков. Грузчики перекликались пореже, потише, но опять озабоченно и деловито. Позвякивал буферами порожняк на берегу. Не видя и не слыша ничего этого, Маркевич думал…

Жизнь продолжается. Да, продолжается жизнь. Будешь ли жив ты, Петька Иглин? Сколько раз появлялся ты вот так, неожиданно, и именно тогда, когда нужен был, чтобы выхватить девочку из-под колес мчащегося поезда в Няндоме, или швырнуть за борт предателя Коровяченко в Киле, или в последнее мгновение сбить с ног садиста Пепе, замахнувшегося резиновой дубинкой на крошечную черноглазую Пепиту… И почему не кто-нибудь другой, а именно ты оказался сегодня здесь, чтобы в трагическую, быть может, последнюю для всего Архангельска минуту принять на себя всю тяжесть смерти, обрушившейся с вершины стропа?..

К утру «Коммунар» закончил погрузку и черный портовый буксир оттащил его на рейд, освободив у причала место для нового судна. Никто не спал на пароходе в эту ночь, и не будь войны, на мачте его трепетал бы на ветру сигнальный флаг, предупреждающий, что скоро выход в море. Но у войны свои законы, и «Коммунар» замер на рейде, на якоре, так, будто не час, не два, а долгие дни и недели намерен простоять здесь.

Справа и слева от него, выше и ниже по течению реки так же замерли, будто заснули другие транспорта. Но и на них в эту ночь не отдыхал, не ложился в койку ни один человек, и хотя знали моряки, что сегодня — в море, а все же у многих тревожно сжалось сердце, когда послышались звонки машинного телеграфа, передающего с мостика первую ходовую команду.

— Малый вперед! — приказал капитан Ведерников вахтенному штурману, и тот послушно передвинул ручку машинного телеграфа. На полубаке все еще деловито клацал звеньями якорного каната пыхтящий паром брашпиль, и оттуда послышался приглушенный расстоянием голос боцмана:

— Якорь чист!

— Средний вперед!

И корабли, как тени, заскользили вниз по реке — сначала «Красное знамя», за ним «Петрозаводск», «Аргунь», «Коммунар», а потом еще и еще…

Спустившись с мостика, Маркевич ненадолго задержался на спардеке, прежде, чем уйти к себе в каюту. Постоял, посмотрел на город, спящий на правом берегу Двины. Ни живой души на залитых серебряным светом белой ночи улицах, ни звука, словно придавлено все неимоверной, суровой тяжестью войны, — словно не спит, а притаился Архангельск, ожидая внезапного нападения врага. Защекотало в горле, когда «Коммунар» проходил мимо устья улицы Свободы, выливающейся на Набережную, к самому обрыву реки. «Где-то там в конце этой улицы, спит сейчас Глорочка, моя Капелька, маленький мой человечек…»

А когда проходили мимо сквера на Набережной, где точно белые свечи с зеленым пламенем листвы вздымаются к небу березы, показалось на миг, что под березами этими, облокотившись на деревянный парапет, стоят двое. Так показалось, настолько отчетливо и ясно, что самого себя увидел Алексей в одном из них, а в другой — Таню. И такая тоска непонятная нахлынула на него, что — отвернулся, поскорее ушел в каюту.

Лег на диван, не раздеваясь, лишь стянул с натруженных ног сапоги, решив подремать перед ходовой вахтой. Но едва смежил веки, как сразу поплыли, сумбурно и путано замелькали перед глазами какие-то нелепые, перекошенные лица, какие-то странные, непонятные предметы. Потом навалилась немая, без единого звука тишина, в которой не стало слышно даже частого ритма работающей корабельной машины.

Солнце стояло уже высоко в безоблачном июльском небе, когда старшего помощника разбудили и вызвали на вахту. Берега успели исчезнуть за кормой, и лишь справа по борту все еще виднелась буро-коричневая кромка каменистого обрыва, переходящего в безбрежную зелень мшистой тундры. Как не похоже сейчас все вокруг на знакомое, множество раз виденное море! Обычно просторное, без единого темного пятнышка, расстилающееся до самого горизонта, оно казалось теперь тесным от многочисленных транспортов и кораблей охранения, тесным от густого дыма, льющегося из их труб. Тяжело загруженные пароходы вытянулись в длинную колонну, а по обеим сторонам каравана, то приближаясь к нему, то стремительно отдаляясь, зигзагами двигаются два десятка миноносцев, сторожевых кораблей и увертливых, чуть не по самую палубу сидящих в воде «морских охотников».

— Сила-то а? — увидав Маркевича, горделиво улыбнулся капитан Ведерников, будто не кто другой, а он сам командует всей этой армадой. И еще раз повторил: — Сила-а? Кого хочешь в момент сотрем!

Алексей не ответил, да и едва ли Борис Михайлович нуждался в его ответе, упиваясь сознанием и видом этой действительно грозной силы. Проверив курс и уточнив место конвоя на карте, старпом отошел на правое крыло мостика, чтобы не мешать командиру ни присутствием своим, ни ненужными им обоим разговорами. Стоял, посасывая ароматный дымок из короткой трубки, с которой свыкся за время последнего предвоенного трампа, да время от времени поглядывал на высокое, удивительно голубое небо, на синие волны, шипящие внизу, возле борта, и на корабли, идущие и идущие по волнам.

Вот оно, значит, каким бывает плавание в открытом море во время войны… А ведь ни чуточки не страшно и, пожалуй, можно очень быстро привыкнуть к хождению в конвоях. Здесь даже легче, чем одному: не зевай, мгновенно выполняй команды флагмана, и все будет хорошо. Не ты думаешь, принимаешь решения, а и думает, и решат за тебя командир конвоя, твое дело — повиноваться ему «Интересно, что думают об этом товарищи? Тот же Сааров вон там, на „Аргуни“, или Бурмакин на „Иртыше“? Надо будет повидаться с ними, когда вернемся, узнать, прав я или нет. Особенно с Владимиром Федоровичем: Сааров и поопытнее, и умнее многих, он ведь и в прошлую, в империалистическую войну участвовал в проводке морских конвоев…»

Маркевич так глубоко задумался, что даже не удивился, — не успел удивиться, увидав, как на мачте флагманского корабля охранения взвился какой-то сигнал. Поднял бинокль к глазам, начал всматриваться и вздрогнул от резкого вскрика Бориса Михайловича:

— Воздух! Самолеты противника…

— Где? — рванулся к нему Алексей.

И будто в ответ на встревоженный этот вопрос на боевых кораблях часто и гулко захлопали, затрещали зенитки, хотя как ни всматривался Маркевич в небесную синь, а все еще не мог рассмотреть в ней ни одной черной точки. Не потому ли, что стекла бинокля так поразительно и непонятно дрожат перед глазами?

Опустив бинокль, он посмотрел на море. Корабли охранения перестраивались на ходу, продолжая вести частый, ожесточенный огонь, и только транспорты следовали все тем же курсом. Расстояние между ними увеличивалось на глазах, и Алексей догадался, что караван начал рассредотачиваться, выполняя волю флагмана. «Эх, нам бы сейчас пару зениток да несколько пулеметов! — подумал он, опять поглядев высоко в небо, где уже плыло множество беленьких, совсем не страшных облачков. — Как Сааров говорил на совещании, нам бы…»

Мысль оборвалась, точно утонула в оглушительном грохоте взрыва, всколыхнувшем, кажется все море, а вслед за взрывом недалеко впереди, там, где только что находилась «Аргунь», к самому небу взметнулось ярко-рыжее пламя, смешанное с густым, как чернила, дымом. В этом дыму и пламени, как призрак, мелькнули — и сразу умчались вдаль широко распластавшиеся крылья гигантской птицы, и сквозь звон все еще стоящий после взрыва в ушах, Маркевич услышал рев моторов удаляющегося самолета.

— «Аргунь»! — глухо вскрикнул Ведерников и тут же повернулся к Маркевичу, свирепо прорычал: — Не видите, куда прете? Лево на борт! И нас хотите погубить?

— Там люди, надо подобрать людей!

— Лево на борт, растак вашу!.. — погрозил капитан кулаком. — Или не знаете? Мы не имеем права подбирать людей, это дело «морских охотников». Лево на борт!

Да, надо было брать левее, «Коммунар» мог врезаться в борт охваченной огнем «Аргуни», да и людей с гибнущего транспорта действительно обязаны подбирать специально выделенные для этой цели корабли. Мысленно проклиная незыблемый этот закон морского конвоирования, Маркевич повернулся к рубке и коротко, сдавленно бросил в раскрытое ветровое окно рулевому:

— Возьмите лево… Так держать!

— Есть так держать! — донесся оттуда такой же сдавленный отклик, и «Коммунар» начал поворачиваться бортом к пылающему судну.

Страшная, охваченная огнем, окутанная черным дымом, «Аргунь» приближалась с каждым оборотом винта. Потеряв ход, она неподвижно покачивалась на невысоких, удивительно ласковых и спокойных волнах мертвой зыби. Искореженный взрывом нос парохода все быстрее опускался в воду. Зато ярко-красная от сурика корма с такою же быстротой все выше поднималась над морем, на фоне которого нелепо и ненужно продолжал вращаться черный гребной винт. С обоих бортов транспорта уже раскачивались на волнах «морские охотники», подбирая уцелевших моряков, но ни один не смел подойти к самому борту «Аргуни», чтобы забрать тех, кто, быть может, еще не покинул ее: огонь вот-вот доберется до трюмов, а в них — взрывчатка и снаряды…

— Человек! — вскрикнул матрос-рулевой за спиной у Маркевича. — На мостике «Аргуни» человек!

Алексей вскинул к глазам бинокль: где человек? Не померещилось ли?

Волны, перекатываясь через полубак, били уже в переднюю переборку спардечной надстройки обреченного парохода. Дым черным пологом застилал капитанский мостик и задравшийся полуют, и в этом дыму ничего нельзя было рассмотреть. Но неожиданный порыв ветра на миг отбросил полог в сторону, прижал к воде, и Мареквич едва не выронил бинокль: на мостике «Аргуни» — вот он, совсем рядом — стоит Владимир Федорович Сааров. Одинокий, прямой, впившись руками в поручни и на самые брови надвинув фуражку с большим козырьком, он стоит, как изваянный, и не отрываясь глядит на родное Белое море, на корабли, на друзей-моряков, уходящих в морскую даль…

— Шлюпку! — отчаянно крикнул Алексей. — Шлюпку на воду!

Но Борис Михайлович уже успел справиться со своим волнением.

— Отставить! — услышал старший помощник его осевший, полный трагической боли голос. И мгновение спустя: — Не надо шлюпку, Алексей Александрович… Поздно…

Дым еще раз отбросило в сторону, взметнуло к небу. И еще раз увидел Маркевич — увидели все моряки, чтоб запомнить на всю жизнь: уходящий в пучину мостик, а на мостике — окаменевший человек, с рукою, прощально и строго поднесенной к козырьку форменной капитанской фуражки.

Никто не встречал моряков, когда «Коммунар», поднявшись по судоходному руслу Северной Двины, швартовался у гранитного причала Красной пристани. На город, на широкую гладь реки опускался густо-синий августовский вечер, и в мягком сиянии его Архангельск казался удивительно мирным и спокойным, будто обжигающее дыхание войны так и не посмело коснуться его. Только не слышались, как обычно, пароходные гудки на Двине, да меньше прохожих было на берегу и в прилегающем к порту сквере…

Закончив швартовку, Ведерников не сразу покинул мостик и старшему помощнику не разрешил уйти. Молча смотрели они на меркнущий в вечерних сумерках город и не сговариваясь искали на улицах его черные пятна пожарищ, скелеты разрушенных бомбами зданий. Во время рейса Маркевич часто с тревогой думал о городе: «Цел ли? Стоит ли еще?.. Ведь достаточно какой-нибудь сотни зажигательных бомб, чтоб при крепком ветре от всего этого скопища деревянных домов, бревенчатых мостовых, дощатых заборов и тротуаров остались одни головешки!» И когда думал так, сердце начинало щемить, душа болела за Глорочку: Как она там, жива ли?

Но, кажется, все хорошо, все цело…

— Пока все в порядке, — глубоко, с облегчением вздохнул Борис Михайлович и, словно сбросив тяжелую ношу, заторопился к трапу: — Я домой, Алексей Александрович, вы уж хозяйничайте тут.

— Утром вернетесь? — вслед ему спросил Маркевич, не удивляясь этой поспешности: на стоянках в Архангельске капитан не любил задерживаться на судне.

— А как же? — обернулся Ведерников. — Вернусь, конечно… — Он опустил на палубу звнесенную над ступенькой трапа ногу, раздумчиво пошевелил пухлыми губами. — А может, не ходить? Вдруг явится кто из пароходства?

— Идите, идите, — Алексей удержал готовый сорваться смешок. — Никто не явится: скоро ночь.

— Ну, а в случае чего… — и капитан не закончив, махнул рукой.

Подождав немного, Алексей тоже сошел вниз, проверил, надежно ли закреплены швартовые, не пробивается ли свет из иллюминаторов, у трапа ли вахтенный матрос, и лишь после этого отправился к себе в каюту. Он не завидовал ни Борису Михайловичу, ни другим, на целую ночь ушедшим на берег: ему нечего делать там, никто не ждет, не тоскует о нем. Разве что Глорочка…

Больше всего хотелось сейчас спать. Раздеться, лечь в мягкую пружинную койку с чистым бельем, потушить свет и сразу уснуть глубоко, крепко, без сновидений, отоспаться за все бесконечные, долгие сутки рейса, проведенные без единого часа настоящего отдыха. Но разве ляжешь, разве уснешь, если в любую секунду тревога, внезапный налет фашистов могут вызвать наверх, под осколки зенитных снарядов, под вражеские бомбы? Нельзя… И только сняв ботинки, расстегнув пуговицы кителя, Алексей опустился в глубокое кресло, вытянув ноги на придвинутый стул; откинув голову на спинку, закрыл глаза: подремлю…

Сон не сразу приходит к чересчур уставшему человеку. Большое физическое утомление пробуждает как бы второе, скрытое подсознание, равное второму дыханию у натренированного спортсмена: тело сковано так, что и мускулом не шевельнуть, а мозг работает ясно, один за другим воскрешая образы и очень далекого, и совсем недавнего прошлого. Так в эти минуты было и с Алексеем Маркевичем: будто спит, а перед глазами, перед мысленным взором — то белая ночь на сквере, на берегу Двины и задумчивая, грустная девушка в этой ночь; то придавленный зеленым ящиком со снарядами Петр Иглин, распростертый на досках пристани; то Владимир Федорович Сааров на мостике объятого дымом и пламенем парохода, уходящего в морскую глубь.

Да, война уносит самых близких людей. Может быть, уже нет и мамы, и она погибла в Одессе. Может быть… Как же трудно и жить, и дышать, когда знаешь, что смерть каждый день, каждый миг проходит возле родных и близких…

Он очнулся от робкого, не сразу услышанного стука в дверь и, сбросив ноги со стула, выпрямился в кресле.

— Да-да, войдите!

Дверь открылась нерешительно. В прорезе ее, на фоне освещенного электричеством коридора, появилась высокая фигура сутулого, очень худого человека. Сдернув кепку, человек глуховато спросил:

— Можно? Не помешал?

— Егор Матвеевич?! — рванулся к нему Маркевич. — Золотце!..

Они обнялись, прильнули друг к другу, от радости не находя слов. Костлявые плечи гостя вдруг стали вздрагивать от беззвучных рыданий, и Алексей оторопело взглянул в его полные слез глаза.

— Ты что? — прошептал он. — Что случилось, Матвеевич?

— Случилось? — Закимовский судорожно всхлипнул и попытался улыбнуться. — Ничего не случилось, Алеша. Живу вот, понимаешь? Опять живу!

— Ну-ну, будет тебе, будет. Садись-ка…

Маркевич усадил Егора Матвеевича на диван, сам опустился рядом, держа его за руку, словно все еще не мог поверить в столь неожиданное возвращение одного из друзей. «Сколько лет мы не виделись? — подумал он. — Восемь? Девять? Да, с тех пор, как расстались после рейса на датском пароходе „Отто Петерсен“»

Девять лет! Какой огромный и в то же время какой небольшой срок! Ведь все помнится так, будто происходило не годы, а месяцы назад: и этот «датчанин» с его ненавистным старшим штурманом — русским белоэмигрантом Виттингом, и еще раньше «Володарский», где Егор Матвеевич Закимовский был душою команды… Кажется, так, на «Володарском», ребята и прозвали его Золотцем за огненно-рыжие волосы на голове и на груди, за неистребимое жизнелюбие и неугомонную веселость всегда и во всем.

Но как постарел, как осунулся Золотце, каким надломленным, дряхлым стариком выглядит он сейчас! Лицо в глубоких морщинах, в землистых складках. Глаза глубоко ввалились и светятся, как два оконца в иной нездешний мир. Волосы все такие же вьющиеся, но не рыжие, а белые-белые, с чуть золотистым отливом. И только на сгибах пальцев и на кистях склеротических рук, как встарь, негустой пушок поблескивает червонным золотом.

— Где же ты шлялся столько времени? — спросил Алексей, напрасно стараясь скрыть и свое удивление, и острую боль за друга. — Где пропадал? И что с тобой?

— Шлялся? — густо усмехнулся Закимовский, скорее почувствовав, чем уловив эту боль. — Нет, Леша, не шлялся я. Без малого три года с места не двигался. До того, правда, плавал: не на берегу же сидеть. А потом как стал на мертвый якорь, так думал до деревянного бушлата и простою…

— Загадками говоришь, — поднялся Маркевич с дивана, открыл дверцу шкафа, выставил на стол коробку бисквитов, бутылку рома, плитку шоколада — все, что сохранилось от последнего предвоенного рейса. Но взглянув в лицо гостю, даже вздрогнул, таким откровенным голодом блестели его глаза. Смутился, виновато попросил: — Посиди минуточку, Золотце, я сейчас. Мигом вернусь!..

Выскочив в коридор, он бегом помчался на камбуз и принялся торопливо шарить в ящиках, на столах. Захватив хлеб, сахар, початую банку мясных консервов, наполнил кипятком никелированный чайник и лишь после этого вернулся в каюту.

— Ешь, Матвеевич, ешь, дорогой ты мой… — и осекся, чуть было не сказав «старик».

Закимовский понял его, продолжил без тени обиды в голосе:

— Договаривай, чего там… Да, брат, старик я, совсем развалиной стал. Ладно, хоть жив, и на том спасибо.

Он пересел с дивана к столу и трясущимися руками отломил здоровенный кусок от буханки хлеба. Алексей отвернулся, чтоб не стеснять его, не видеть, как жадно и торопливо двигаются челюсти Егора Матвеевича, как то поднимается, то проваливается кадык под морщинистой кожей. Лишь когда гость утолил первый голод, штурман решился подойти к столу, наполнил ромом две рюмки и поднял свою:

— За встречу!..

— На этом свете, — подхватил Золотце и с прежней жадностью опрокинул рюмку в рот. — Значит, не понимаешь меня? Загадками я говорю? А понимать нечего, Леша. Сидел я. Почти три года в лагере отбарабанил.

— Сидел? — Маркевич изумленно вытаращил глаза. — Как сидел? За что?

Закимовский откинулся на спинку стула, засмеялся каким-то надтреснутым, дребезжащим смехом, но глаза его не смеялись, нет, глаза оставались тусклыми, скорбными, будто измученными навек.

— Испугался? — хрипло спросил он. — Может, мне лучше уйти? Чтобы тебя своим посещением не замарать?

— Брось! — сразу рассердился Алексей. — Я у тебя серьезно спрашиваю!

— Если серьезно — слушай. — Улыбка исчезла с лица Егора Матвеевича, лицо стало угрюмым, в глазах и сердитым появился незнакомый Маркевичу колючий блеск. — Да, я сидел, а за что, сам до сих пор в толк не возьму. Мы с тобой, Лешка, не раз хлебали соленого в море, всякое повидали, и надо ли объяснять, кто я и что? Сам знаешь: люблю зубы поскалить, похохотать, себя и других подначить, чтобы не кисли люди, носы не вешали в трудную минуту. Так ведь?

— Так…

— Вот и подначил три года назад на свою голову одну паскуду. Во Владивостоке дело было, в ресторане. Зашли мы, понимаешь, после большого рейса по маленькой пропустить, сидим, разговариваем, как люди, а тут и подкатывается этот типчик. Весь в заграничном — и бобочка с молниями, и колеса на толстенном резиновом ходу, и шкары сиреневые, как сейчас помню, в дудочку последней моды, — ну, реклама! Юлит, вытрющивается: Братишечки, ш-шя, корешки шип на чандлере… Одним словом — морячина, вся эта самая в ракушках. А я сразу раскусил, моргаю ребятам: «Глядите, мол, на пижона, не иначе, как сукин сын на наш счет поживиться хочет». Да что говорить, ты небось сам таких не раз видел. В любом порту ими хоть пруд пруди.

— Видел, — кивнул Маркевич.

— Ну вот, и попутала меня нелегкая и хлопцев повеселить, и субчика этого заодно от нашего брата, от моряков, покрепче отвадить, чтобы впредь, понимаешь, неповадно было. Пододвинул стул — садись, и только он начал приземляться, как я этот стул в сторону — раз, да сверху еще по маковке, «братишечку» кулаком смазал. Готов, лежит… Откуда ни возьмись — милиция. Забрали нас, меня и его, и прямым ходом — в каталажку: доигрались.

— За это и сидел?

— Если б только за это, — вздохнул Золотце, — а то совсем по-другому получилось. Утром вызвали эту афишу на допрос и, понимаешь, тут же на все четыре отпустили. Ну, думаю, и меня скоро, чего особенного? Самое большее — обоюдная драка. Ан нет, не туда повернула кривая. Три дня не допрашивали, целых трое суток! А потом…

Егор Матвеевич уперся локтями в крышку стола, опустил на ладони подбородок и уставился в какую-то точку опять пустыми, опять скорбными, ничего не видящими глазами. Молчал долго, хмурясь все больше и больше, и Алексей не решался нарушить угрюмое молчание его.

— Скажи, — произнес, наконец, Закимовский, — есть правда на свете или нет ее, отродясь не бывало?

— О какой правде ты говоришь?

— О нашей, о человеческой! Я ж за нее, за правду эту, еще в царском флоте боролся, в гражданскую чуть не все фронты прошел, на совести моей советской — ни пятнышка, ни задоринки. И вдруг — на тебе: чуть не шпион, чуть не изменник Родины! Нет, ты скажи, могло такое быть, мог я изменником стать?

Губы его задрожали, лицо задергалось, — вот-вот разрыдается, и Маркевич поспешил обнять друга за худые плечи.

— Брось, брось, Матвеич… Не ребенок же ты, слышишь? О какой измене речь?

— Я сам чуть было га следователя с кулаками не полез, когда услышал такое, — успокаиваясь, продолжал Золотце. — А как прочитал показания того мерзавца, сразу понял: каюк, не отвертеться. Знаешь, что он заявил? Будто я, а не он подсел в ресторане к чужому столику, начал рассказывать антисоветские анекдоты, а потом и пытался завербовать его в шпионы, сулил большие деньги. И когда захотел он меня схватить, доставить куда следует, я и принялся гвоздить этого ни в чем не повинного паиньку-мальчика.

— Да не может быть! — развел Алексей руками. — А товарищи твои? С которыми ты в ресторан пришел?

— Что товарищи? — грустно, без осуждения усмехнулся Закимовский. — Нас забрали, они — на судно… Или и их стоило назвать, впутать в грязное дело? Нет, Алеша, отвечать, так уж одному. И мозгляк этот правильно рассчитал, что, пока разберутся, корабль мой будет за тысячи миль от Владивостока, ищи-свищи свидетелей.

— Чем же кончилось все? Неужели поверили ему?

— Десять лет изоляции за контрреволюционную агитацию, — вот чем. Написали все, как положено, по всей форме, велели подписать свои «показания», и…

— И ты подписал?

— Маку! — по былому задорно блеснул глазами Золотце. — Знаешь, что я следователю на прощание завернул? «Ты писал, — говорю, — ты придумывал, ты и подпись свою ставь. Коль сидеть, так и сядем вместе, все повеселее будет. И вонючку, сочинителя, значит, с собой прихватим». Да что толку? Все равно в лагерь…

Он умолк, задумчиво потер подбородок, спросил, пристально глядя в глаза Алексею?

— Слушай, Лешка, не ты за меня заступился? Я ведь, понимаешь, всем из лагеря писал. Всем, кто знает меня, с кем плавал. И тебе. Не ты?

— Нет, Матвеич, не получал я твоих писем. В тридцать восьмом в Испании был, в плену, потом опять в море ушел. Не получал.

— Значит, не ты, — будто с сожалением вздохнул Егор Матвеевич. — А ведь кто-то ходатайствовал за меня, поручился. И, видать, не маленький человек.

— Почему ты так думаешь?

— Да как же не думать! Вызывают вдруг, документы вручают честь по чести, и — будь здоров, дорогой, чист и светел ты, как новорожденный. Разве было бы такое, если бы не заступились за меня? Нет, брат, весь десяток пришлось бы оттарабанить: контрик!..

— Куда же ты теперь? К сыну?

— А где он сын? — сразу помрачнел Золотце. — Был в Комсомольске-на-Амуре, и ему писал несколько раз, а потом перестал. Может, вовсе и нет его там давно… Вот и остался Егор Закимовский один-одинешенек на всем белом свете. Ну кому я нужен я такой? Кому?

— Какой? — не понял Маркевич.

— А запачканный, вот какой. Бывший лагерник, контрик. Ты, небось, тоже ждешь не дождешься, когда я уйду, а? Не гони, я и сам дорогу знаю, я… — и Егор Матвеевич безнадежно махнул рукой.

У Алексея в глазах потемнело и от слов этих, и от этого обреченного жеста. Вскочил, шагнул к другу, схватил его за борт пиджака и, глотая слова, почти закричал:

— Твое счастье, Матвеич, что ты такой дохлый, в чем душа держится, а то бы… — И тут же опомнился, разжал руку, засмеялся коротким, еще обиженным смехом. — Говори, что тебе надо в первую очередь. Деньги? Одежда? Квартира? Говори!

— Ничего мне не надо, Леша, — устало ответил Золотце. — Ни квартиры, ни денег… ничего. Все, что надо было, я уже нашел: вот тут, на судне. Никуда я отсюда не пойду, понимаешь? Шага не сделаю. Начнешь гнать — головой вниз, с борта, к чертовой матери: хватит!.. Да пойми же ты, Лешка, ведь русский я, русский! Мало ли, что вчера было, а сегодня — не до того, сейчас другое у каждого у каждого из нас. Я же драться хочу, как в семнадцатом, в восемнадцатом дрался, чтобы всю эту нечисть фашистскую — до единого, до конца, под корень. Говоришь, в чем душа держится? Хватит сил, занимать не придется!..

И вдруг встал со стула, протянул к Алексею сложенные, как в молитве, руки и дрожащим, с надрывом, с хрипотцой голосом произнес:

— Ты старпом, ты хозяин здесь. От тебя все зависит. Христом богом молю, Алексей Александрович, не гони, оставь на судне…

Утром, открыв глаза, Егор Матвеевич сразу же зажмурился от яркого солнечного света, сквозь круглый иллюминатор льющегося в каюту. Полежал, прислушиваясь, не окликнет ли Алексей. Но не дождавшись, понял, что в каюте больше никого нет. Сел на диване, зевнул, глядя на стол, где все еще стояла неубранная с вечера посуда, и сразу вспомнил и разговор вчерашний и свою просьбу к Маркевичу.

Стало тоскливо, навалилась недобрая, гнетущая тяжесть: оставят ли? Удастся ли Маркевичу добиться? Правда он слово дал, но… что может сделать хотя бы и старший помощник, если на все свои просьбы послать на любой пароход Егор Матвеевич в течение целой недели слышал в отделе кадров один и тот же убийственно-вежливый ответ:

— Вакансий нет, наведайте завтра…

Вакансий нет, а других посылают. Юнцов, мальчишек направляют и кочегарами, и машинистами, и чуть не механиками. И только для него, «запачканного», никак не могут найти одну-единственную вакансию, пусть кем угодно, но лишь бы на судне, — лишь бы не торчать на опостылевшем берегу, где ни крыши над головой, ни голоса близкого человека.

Егор Матвеевич испуганно привскочил, настолько внезапно и широко распахнулась дверь каюты.

— Сидишь? — сердито гаркнул на него какой-то скуластый парень с монгольским разрезом глаз. Но увидав человека с морщинистым лицом, сразу сбавил тон, закончил с заметным смущением: — Простите, вы товарищ Золотце? Быстрее в машину: перетяжка!

И все. Дверь захлопнулась, парень исчез, по коридору забухали его торопливые шаги. А Закимовского словно подстегнуло это короткое слово — «перетяжка»! Он не почувствовал, не заметил смешного обращения парня: «товарищ Золотце». Не успел удивиться, почему вдруг именно его зовут на перетяжку. Перетяжка судна — значит аврал, когда всем находящимся на борту, — по местам стоять, с якоря сниматься! И не раздумывая, не колеблясь ни секунды, Егор Матвеевич нахлобучил кепку, выскочил в коридор и помчался к трапу, ведущему в «преисподнюю», в машинное отделение.

Десять минут спустя седой, жилистый, очень худой старший машинист стоял у реверса главной машины. Острые, чуть прищуренные глаза его не отрываясь глядели на черную стрелку машинного телеграфа, руки уверенно и сильно сжимали тепловатую металлическую рукоятку, ноги так же привычно и сильно упирались в натертый до блеска настил палубы. И стоило стрелке дрогнуть, податься по кругу, оповещая о заданном ходе корабля, как послушная воле человека машина тотчас же выполняла этот ход. Никто из работающих здесь моряков не обращал на него внимания: у каждого машиниста и масленщика даже на самом коротком переходе судна свои заботы и свое дело. Не обратил как будто внимания и старший механик Григорий Никанорович Симаков, спустившийся сюда сразу после начала съемки с якоря. Только кивнул Егору Матвеевичу, когда проходил мимо. И пока шел «Коммунар» по узкому речному фарватеру до пристани торгового порта, в машинном отделении все время царила немного напряженная, деловитая тишина.

Напомни сейчас кто-нибудь Закимовскому о недавней его безнадежной опустошенности, об унынии там, в каюте старпома, он, пожалуй, окрысился бы, прогнал бы прочь такого человека. Какое уныние, какая беспросветность, откуда? Да вот же оно, — родное, всю жизнь любимое, знакомое до малейшей подробности: мерный ритм могучей, отлично работающей машины, матовый блеск покрытых тонким слоем смазки шатунов, замасленные товарищи с ветошью и масленками в руках, то и дело на ощупь проверяющие, не греются ли подшипники. Разве вчера или хотя бы сегодня утром было иначе? Разве не здесь, не возле реверса главной машины стоит Егор Матвеевич свою ходовую вахту? Здесь, только здесь, и нет на свете человека, который посмел бы прогнать его с этого самого дорогого места!

И когда черная стрелка машинного телеграфа, вздрогнув в последний раз, прочно замерла на делении «стоп», он с удовлетворением, с сознанием отлично выполненного долга вздохнул полной грудью и не спеша, с достоинством принялся вытирать руки пучком еще почти чистой ветоши.

Сразу стало тихо-тихо: корабль замер на швартовых у причала. И в этой тишине по-будничному просто прозвучал знакомый голос:

— Привет, Матвеич. Пошли наверх…

А Закимовского этот голос будто ударил: рядом стоял, протягивая ему руку, и скуповато улыбался Григорий Никанорович Симаков. И хотя вид у него тоже был очень будничный, очень спокойный, но — зовет наверх, значит, конец: сделал ты Золотце, свое дело, помог людям на перетяжке, а теперь можешь отправляться, в машинном отделении судна посторонним находиться не полагается.

Ноги гнулись, когда вслед за старшим механиком Егор Матвеевич поднимался на палубу по крутому и узкому трапу, сердце стучало так, что вот-вот выскочит из груди. Перешагнув через высокий комингс, Золотце остановился и тяжело перевел дыхание: куда ж я теперь? А Симаков уже открыл белую дверь каюты и улыбнулся без тени сочувствия, скорее с насмешкой.

— Ишь, одряхлел ты как, Егор. А ведь мы, кажись, однолетки. Шагай веселее, шагай…

От приглашения ли этого или от дружески-иронического тона стармеха Закимовскому стало чуть полегче. Все еще не пытаясь парировать шутливую подначку хозяина, он опустился на предложенный стул и с неуверенной полуулыбкой принялся рассматривать Григория Никаноровича. Одряхлел, а? Скажет тоже… А ведь и сам далеко не блещет молодостью, и сам давно уже не тот Гришка Симаков, с которым лет двадцать назад служили они на одном из боевых кораблей тогда еще молодой Советской России.

— Ты бы, Никанорыч, сам иногда на себя в зеркало посматривал, — нашел он, наконец, подходящую фразу. — Лоб у тебя, да и щеки вроде рашпиля: в самый раз подшипники шабарить.

— Пустое! — беззаботно отмахнулся старший механик. — Не в роже дело, была бы душа на месте. Слушай, Матвеич, почему бы тебе не остаться у нас? Старшим машинистом? Приболел у меня старший-то, поправится не скоро, а нам в море…

Он возился возле раскрытой дверцы шкафа с одеждой, меняя рабочий китель на подвахтенный, и умолк, не оглядываясь, но ожидая ответа. А Закимовский не знал, что ответить, с чего начать, боялся заговорить: а вдруг все сорвется? И, облизнув пересохшие губы, он с неимоверным трудом вытолкнул первые слова:

— Видишь ли, дело в том…

— Да знаю я, в чем дело, — недовольно перебил Симаков, — старший штурман и рассказал все, и документы твои мне отдал. Или позволил бы я тебе спуститься в машину, не зная кто ты и что? Не в документах дело, Егор, в человеке. А Закимовского, стало быть, я знаю не один год. Вот и скажи: согласен или нет?

Выгони Никанорыч его с судна, обругай, обзови самыми последними словами, и Золотце не был бы больше поражен, чем этим будничным, как бы равнодушным тоном и этим предложением. Чуть не бросился он к старшему механику, чуть не закричал от радости; но — не вскочил со стула, не вскрикнул. Только изо всех сил вцепился пальцами в подлокотники, ломящей болью в суставах заглушая сладкую боль в груди. Скахал коротко, глухо, отрывисто:

— Согласен, Гриша… Куда ж мне еще…

— Договорились, — так же коротко подхватил Симаков. — Посиди. Я скоро вернусь.

Борис Михайлович на мгновение нахмурился, когда старший механик появился на пороге его каюты. «Не в духе», — отметил про себя Симаков, но вида не подал. Спросил так, точно расстались они не вчера вечером, а минут десять назад:

— Что нового, товарищ капитан? Не слыхали, куда нас думают направить?

С худощавым, внешне медлительным, всегда сдержанным этим человеком Ведерников чувствовал себя обычно немного скованно, настороже. На него не прикрикнешь, не оборвешь на полуслове, — и возраст не тот, чтобы кричать, и положение на судне не очень-то зависимое: старший механик. А когда узнал Борис Михайлович, каким авторитетом пользуется Симаков в политотделе, даже у Таратина, и вовсе старался ладить с ним, придерживаясь излюбленного своего правила без нужды не лезть на рожон. Так было и теперь: в душе все кипело, потому что пришлось чуть свет, по вызову мчаться на судно, на перетяжку, а Григорию Никаноровичу улыбнулся так, будто только и ожидал его прихода:

— Не знаю. Опять, пожалуй, в конвой пошлют, куда же еще?

— В конвой? — не очень уверенно посмотрел на него Симаков поверх очков и вытащил из внутреннего кармана кителя сложенный вчетверо лист бумаги. — Возможно, и так. Схожу после обеда в политотдел, поговорю с Таратиным… Я к вам вот по какому делу: Курочкин заболел, старший машинист. В больницу его вчера забрали. И надо бы замену.

— А вы заготовьте требование в отдел кадров, я подпишу.

— Зачем? — поднял Григорий Никанорович удивленные глаза. — Есть замена. Уже на судне: машинист Закимовский. Отлично, скажу я вам, показал на перетяжке. Высокой марки специалист! На него и пошлем требование, а? Вот документы, смотрите.

Заранее соглашаясь — лишь бы все хорошо, Ведерников протянул руку. А взял поданную стармехом бумагу — и глаза на лоб:

— Как?! Из лагеря, и сразу на судно? Да вы что, батенька, разве можно? Ни в коем случае!

— Да? — Симаков почесал подбородок. — Жаль. Придется другую затребовать. Так и скажу товарищу Таратину.

Он начал было складывать свидетельство Закимовского по сгибам, но капитан остановил его, опять взял документ.

— Постойте, постойте. При чем здесь Таратин? Так-так, Закимовский… А товарищ… а вы давно его знаете, этого человека?

— Еще с царского флота, — Григорий Никанорович сделал ударение на слове «царского», — а потом и в революцию вместе служили. Боевой, скажу я вам, парень. И работник, каких поискать.

— Так в чем же дело? Оформляйте! Скажите Маркевичу, чтобы сходил в отдел кадров. Не разводить же на судне бюрократическую волынку!

— Люблю я с вами серьезные вопросы решать! Яне выдержал, рассмеялся старший механик. — С другими тянешь, тянешь, конца не видно, а вы — раз, и все ясно. Значит, сегодня с ноля я и назначу этого новичка на вахту… Да, чуть было из головы не вылетело: товарищ Таратин просил передать, что помполита к нам не пришлют. Придется пока обходиться своими силами. Как вы на это смотрите?

— А что смотреть? — Борис Михайлович самодовольно фыркнул. — Начальник политотдела прав: война, нужного человека не сразу найдешь.

— И я так думаю. Обойдемся, — и, спрятав свидетельство в карман, Григорий Никанорович неторопливо покинул каюту.

Странная улыбка озаряла лицо старшего механика, когда он спускался по трапу с ботдека. Так улыбаются взрослые, наблюдая за смешными или капризными выходками детей. «Чудак, думал Симаков о капитане, — до чего же тщеславен и до чего пуглив! Знал бы Таратин, что так кстати ввернул его имя. А не вверни, и Егору у нас не быть…»

Он не удивился, увидев на спардеке Маркевича, понял: волнуется, ждет. Подошел к нему, протянул требование в отдел кадров, уже подписанное Ведерниковым. И хотя заметил вспышку удивленной радости в глазах старпома, а сказал так, будто ни удивляться, ни радоваться нечему:

— Сам сходишь? Или пошлешь кого? Лучше бы самому…

Алексей понял, что скрывается за этими словами, и ответил скорее самому себе, чем Григорию Никаноровичу:

— Схожу. В случае чего — к Глотову.

— Или к Таратину. Они поймут.

А полчаса спустя, когда старший помощник, переодевшись, направился в город, у трапа его остановил Егор Матвеевич Закимовский. Морщины как будто успели уже разгладиться на землисто-коричневом лице машиниста, спина не казалась сейчас такою надломлено-сутулой, седые усы с золотистым отливом задорно топорщились над улыбающимся ртом. И только на самом дне еще усталых глаз светилось то ли сомнение, то ли неверие в счастливый исход.

— Леш, — начал он не очень твердо, но тут же упрямо мотнул головой, как бы сбрасывая с себя остатки тревоги, и, обхватив Маркевича за плечи, закончил совсем, как встарь, как любил всегда говорить Золотце в веселые минуты: — А хочешь, я тебя за борт шмякну? Нет, ты скажи: хочешь? Только сбулькаешь!

Алексей ткнул его слегка кулаком под ребра и, вырвавшись, сбежал по трапу на пристань, провожаемый заразительным смехом счастливейшего из смертных.

Была уже ночь, когда Маркевич вышел из Управления пароходства, — голубовато-синяя лунная ночь. Надраенный до ослепительного блеска диск луны висел в безоблачном небе, заливая Архангельск неживым, будто выдуманным светом. В этом свете город казался или вымершим, или спящим: лунные улицы, как бы придавленные тягостной тишиной, смутные силуэты перекрашенных в темное домов, и — ни огонька кругом, ни смеха прохожих, ни автомобильной сирены.

Алексей торопился: на судне, небось, заждались, Борис Михайлович рвет и мечет, Закимовский не находит места, не зная, как решилась его судьба. Но разве Алексей виноват, что весь день одно наплывало на другое, возникали все новые и новые вопросы, которые надо было разрешить именно сегодня, потому что не завтра, так послезавтра «Коммунар» выходит в море? Вот и пришлось ждать-дожидаться, так и день прошел. Ничего, теперь прямо на судно и — прощай, любимый город…

А город лежит вокруг и родной, и как бы совсем незнакомый, город все-таки бодрствует, чутко и настороженно вслушиваясь в неправдоподобную лунную тишину. Невнятно и глухо бормочут репродукторы, кое-где установленные на телефонных столбах, сухо похрустывают деревянные тротуары под ногами дежурных дружинников возле каждого дома, каждых ворот, с неба то наплывает, то опять отдаляется рокот мотора барражирующего самолета. Синими молниями вспыхивают вольтовы дуги трамваев на проспекте Павлина Виноградова, да такие же молнии электросварки время от времени разрывают голубоватый сумрак августовской ночи в стороне завода «Красная Кузница».

Впервые видел Маркевич свой город таким суровым, ожидающим внезапного удара. Ни одна бомба не упала еще на Архангельск, а кажется, будто находишься не в тылу, а в самой непосредственной близости от линии фронта. Или только так кажется? Только на него, на Алексея Маркевича так угнетающе действует с непривычки эта мертвенная голубоватая тишина? А на других, на горожан?

Вон у ворот стоят старик и девушка с противогазными сумками через плечо. Разве им легче? О чем они думают, о чем говорят, привычно приглушая свои голоса? Навстречу спешит, торопится женщина с укутанным в одеяльце ребенком на руках. Даже под ноги как будто не смотрит, до того ей некогда. А почему? Неужели и ей невмоготу от этой тишины?

— Стойте, товарищ, — остановил Алексея старческий голос. — Предъявите документы.

К нему подошли двое, старуха и подросток стали так, чтобы он не сразу мог дотянуться до них руками.

— Пожалуйста, — послушно достал Маркевич удостоверение. Но старуха уже рассмотрела форменную фуражку и китель, сказала без недоверия, а спокойнее, теплее:

— Ладно, сынок. Не надо. Не разглядела я сразу-то тебя. На судно торопишься?

— на судно.

Захотелось сказать старушке тоже что-нибудь теплое, простое, и, спрятав удостоверение в карман, Алексей пошутил:

— Ночь-то какая светлая… Соловья не хватает, правда?

— Будь она проклята, луна! — сердито ответила та. — С верхотуры весь город, как на ладони.

— Соловьи… — с немальчишеской горечью усмехнулся подросток. — Как прилетят эти гады, начнут бомбить…

— Типун тебе на язык! — Резко оборвала его старуха. И к Маркевичу: — Поспешай моряк. Заберут тебя патрули, если пропуска не имеешь. После двенадцати без пропуска ходьбы нет.

— До свидания, мать.

И Алексей зашагал дальше. Ждут нападения, готовы к налету, а ни тревоги, ни страха нет ни у парнишки, ни у старухи. Знают, что никогда больше не встретятся со случайным прохожим, с неведомым моряком, а сколько заботливой теплоты в одном лишь этом напутственном слове: «поспешай…» И такие сегодня все наши люди — и в больших городах, и в самых маленьких селах. Такими, суровыми и непреклонными, сделала всех война…

Алексей не понял, что за вспышки озарили вдруг небо далеко-далеко на горизонте, за Кегостровом, по ту сторону Северной Двины. С каждым мгновением этих вспышек становилось все больше и больше, будто все новые и новые падающие звезды прочерчивали бархатную синь августовского неба. Кто-то пробежал мимо Маркевича, громко и часто дыша. На соседнем дворе напряженный до звона женский голос звал на крышу дежурных дружинников. И в ту же минуту в уши Алексея ударил раздирающий вой сирены.

— Эй, гражданин! — рванул его кто-то за рукав. — Не слышите? Тревога!

Вслед за мужчиной Маркевич нырнул под арку сводчатых ворот, туннелем прорезающих трехэтажный кирпичный дом, но вглубь не пошел, остановился, глядя на озаренное разрывами зенитных снарядов небо. Сквозь непрекращающийся вой сирены слышалась нарастающая, ожесточенная пальба пушек, оглушающе-частый перестук пулеметов. По небу метались из стороны в сторону тугие пучки прожекторных лучей, но бездушно-холодный лунный свет как бы гасил их, делал бессильными, и Алексей понял, почему та старуха ругала луну.

— Летит… — сдавленно произнес кто-то рядом.

— Не один, несколько, — подхватил женский голос. — Слышите? Гудят…

Гул самолетов — тягучий, прерывистый, как бы ноющий на басовых нотах, неотвратимо наплывал на город со стороны реки, и люди попятились в глубину ворот, подальше от этого гула и от того, что он нес с собой. Чувствуя, как задрожали, стали чужими, непослушными ноги, как металлическим обручем сдавило горло, Маркевич и сам чуть было не попятился вслед. Но тотчас мысленно выругал, будто со всего размаха ударил себя ладонью по горящей щеке: «Трусишь? Скотина!» И остался стоять на месте, не спуская с неба полных тревожного ожидания глаз.

Кажется, дом покачнулся, до того ощутимо вздрогнула земля под ногами от взрыва первой фугасной бомбы, но и теперь Маркевич не сделал ни шагу. Впился ногтями в ладони рук, сжал зубы так, что челюсти заныли, и продолжал стоять, и смотреть, и слушать. Стало вдруг так светло, как бывает только в самый солнечный день, и тот же женский голос, недавно предупредивший о приближении бомбардировщиков, закричал громко, в надрывом, со смертной тоской:

— Горит! Вся Свобода в огне! Они же весь город сожгут!

— Цыц! — обрубил его мужской. — А ну, кто со мной, пожары тушить. Бегом!

«Свобода? — обдало Алексея горячей волной испуга. — Там же Глорочка!»

Он выскочил из-под арки и, обгоняя спешащих людей, помчался по тротуару. Близкий вой фугаски не остановил его, а погнал еще быстрее. То впереди, то за спиной взвизгивали осколки зенитных снарядов, но он не слышал их. Он все летел и летел, задыхаясь от нетерпения, от страха за дочь. Вот и Новгородский проспект, вот и знакомая до каждой доски в своих заборах улица Свободы. Здесь было даже светлее, чем в солнечный день, настолько ярко и ослепительно пылали сразу три дома, а вокруг них, крича и перекликаясь, суетились черные на фоне огня фигуры людей, направляя в бушующее пламя сверкающие, как ножи, струи воды из брандспойтов.

Маркевич остановился, на секунду зажмурил глаза, ослепленный пожирающей яростью огня, и с трудом перевел дыхание. Горели другие дома, не тот, где могла находиться сейчас Глорочка. Стало чуточку легче, словно разжались клещи, все время сжимавшие сердце. Но вместе с облегчением его охватила лютая, ни разу не испытанная до того ненависть к пламени, пожирающему дома, и к тем, кто возжег это пламя. Крикнув что-то непонятное самому себе, Алексей бросился к ближайшему пожару, в толпу, окружавшую дом.

Вместе со всеми ор до рези в плечах качал и качал тяжелое коромысло ручного насоса. Вместе с другими растаскивал баграми пылающие бревна сруба. Изменивший направление ветер понес искры и раскаленные угольки в сторону соседнего, нетронутого огнем дома, и Алексей схватил брандспойт, перебросил его через плечо, начал карабкаться по крутой лестнице на крышу, волоча за собой неподатливый брезентовый рукав. Он давно потерял фуражку, но не заметил этого. Китель несколько раз принимался тлеть на плечах, на груди, и, гася огонь, Алексей с головы до ног обливал себя из брандспойта ледяною водой. Кожа на лице и на кистях рук саднила, ныла от ожогов, но и этого он не чувствовал, не замечал. Пожар был для него в эти минуты, а может, в эти часы как бы личным врагом, он намертво сцепился с ним в ожесточенной схватке и знал, что не уйдет отсюда до тех пор, пока не убьет огня.

И когда пожар, наконец, угас, когда измотанные люди начали разбредаться в разные стороны от груды черных, все еще дымящихся бревен, оставшихся на месте сгоревшего дома, Алексей с удивлением обнаружил, что в небе нет больше одного разрыва зенитных снарядов, не слышно гула самолетов, не видно разноцветных пунктиров трассирующих пулеметных очередей.

С трудом переставляя словно налитые свинцом ноги, только сейчас почувствовав, как дрожит все тело в промокшей насквозь одежде, он медленно побрел прочь от пожарища. Куда? Не все ли равно. Ведь главное уже позади, главное — не видно ни одного зарева над Архангельском, и теперь только бы лечь, только бы вытянуться во весь рост и хоть на несколько минут закрыть пылающими от ожогов веками воспаленные, изъеденные горьким дымом глаза.

Не отдавая себе отчета, куда он идет, Алексей добрел до подъезда знакомого дома и начал медленно подниматься на второй этаж. Добрался до двери, нажал распухшим пальцем на кнопку звонка, но дверь не открылась, как бывало, сразу, и пришлось несколько раз ударять в нее ногой.

— Кто там? — послышался тоненький и до боли родной голосок. — Бабушка, ты?

— Дочура, открой, — отозвался Маркевич и сам не узнал своего голоса, до того охрипшим, чужим показался он. — Открывай, лапушка. Это я…

Дверь распахнулась, и хрупкое тельце дочери забилось, затрепетало на груди у Маркевича.

— Папочка, родненький, — захлебывалась в рыданиях девочка, — как я тебя ждала, как я звала тебя, папуля!

— Тише, тише, солнышко, — внося ее в комнату, попытался успокоить Алексей. — Я же услышал, что ты зовешь и пришел. Видишь? Я пришел. Ты разве одна дома?

— С дедушкой, — Глорочка соскользнула, наконец, на пол. — Дедушка больной, не может ходить, а мама и бабушка во дворе, в убежище… Пойдем скорее, дедушка тоже давно ждет тебя…

Она схватила его за руку, и он чуть не вскрикнул от боли, вызванной прикосновением детских пальцев.

Старый профессор лежал на диване, до подбородка укутанный толстым клетчатым пледом. Рядом, на стуле горела керосиновая лампа, и свет ее неярко озарял его лицо. Невецкий не поднялся, не шевельнул головой, и лишь в глазах его, глубоко провалившихся в окруженные тенями глазницы, вспыхнула радость.

— Эм-м… — попытался что-то произнести больной непослушными, почти бесцветными губами. — Ао… ша…

Маркевич с недоумением взглянул на дочь: что случилось? Почему он так странно говорит? Девочка поняла этот взгляд, торопливо объяснила:

— Он не может разговаривать. И ходить не может. Давно уже. Только правой рукой чуточку двигает. Правда, дедуся?

Старик медленно закрыл и опять открыл глаза, приподнял и опустил синевато-желтые пальцы правой руки.

— это он говорит «да», — как бы обрадовалась Глорочка. — Он все слышит, все понимает. Мы с ним всегда так разговариваем. Я говорю, спрашиваю, а дедушка или «да», или «нет» пальцами отвечает. Ты садись, папуля, поговори с ним, а я соберу покушать. Мама и бабушка не скоро придут, они такие бояки!

Девочка убежала, а у Маркевича защемило сердце. Что было бы, если не кварталом дальше, а сюда, в этот дом, угодила фашистская бомба?..

Он перенес лампу на стол, опустился на стул рядом с диваном, взял еще живую руку старика в обе свои и осторожно, с нежностью погладил ее. Пальцы больного затрепетали, как бы пытаясь ответить на эту ласку, но тут же опять бессильно замерли, а глубоко запавшие, такие же черные, как у Муси глаза наполнились слезами.

— Не надо волноваться отец, — сдерживаясь, чтобы тоже не поддаться слабости, не выдать свое смятение, свое горе, попросил Алексей. — Образуется все, обойдется. Все будет хорошо.

А что хорошо — и сам не знал. Говорил, лишь бы не молчать, не услышать рыданий этого, еще недавно мужественного человека. Иероним Стефанович понял его, в глазах засветилось подобие грустной улыбки, пальцы слегка шевельнулись сверху вниз: «да».

— Что же, они всегда во время тревог оставляют вас одних? — спросил Маркевич.

— Да, — ответили пальцы, а глаза стали гневными, ненавидящими.

— Разве не лучше было бы в госпитале? Или ты сам не хочешь?

Больной не успел ответить: в комнату вошла Глора, начала расставлять на столе чашки, тарелки. Глаза Невецкого, опять потеплевшие, нежные, неотступно следили за каждым движением девочки. Он как бы забыл о себе, о зяте, о неоконченном их разговоре. Он видел сейчас только внучку, только ею одной и жил, и Алексея внезапно осенило: нет, ни за что не согласится Иероним Стефанович уйти отсюда, оставить ребенка на тех двоих, чужих и ненавидимых до самой глубины души!

— Слушай, отец, — горячо зашептал Маркевич, спеша высказать неожиданно возникшую мысль, — а что, если я заберу вас? И тебя, и ее. Ты будешь возражать?

— Нет, — шевельнулись пальцы справа налево, и профессор, точно возвращаясь к действительности, внимательно посмотрел ему в глаза.

— Попрошу утром на судне суточный отпуск, объеду все окрестные деревни…

— Да, да, — торопливо сказали пальцы.

— Сниму комнату, — продолжал Алексей, — и завтра же перевезу вас туда. Согласен?

— Да! — на этот раз пожатие оказалось отрывистым, нетерпеливым, будто крик радости вырвался из сомкнутых уст старика.

— Человека, который будет ухаживать за вами, мы, конечно, найдем, — спокойнее, как о решенном, закончил Алексей. — Но только было бы лучше, если б эти… наши… — он чуть не произнес вертевшийся на языке резкий эпитет, — не знали, где вы. Да, так было бы и спокойнее, и лучше.

Девочка пододвинула к дивану круглый столик с расставленными на нем фарфоровыми тарелками и двумя чашками, с тонким стаканом в золотом подстаканнике. С нежной грустью наблюдал Маркевич за тем, как хлопочет его восьмилетняя дочурка. «Маленькая хозяйка большого дома», — вспомнилось название одной из книг любимого писателя. Да, маленькая хозяйка, совсем еще крошка, но как же бездушен, холоден и ненавистен этот дом! «Завтра же перевезу их отсюда», — с закипающим озлоблением подумал Алексей и посмотрел на угощения, выставленные дочерью. Посмотрел, — и в который уже раз за недолгое время, что находился здесь, вздохнул с судорожной болью: Несколько тоненьких ломтиков серо-черного, черствого хлеба, что-то вроде торта, испеченного из крупных зерен немолотой пшеницы, пять — шесть карамелек на самом дне глубокой хрустальной вазы. И совсем немного, не больше двухсот граммов, тощей ливерной колбасы на просторном серебряном блюде…

Только чай в стакане был густым, крепким до черноты, но от чая пахло морошкой.

— Почему ты не кушаешь, папа? — спросила Глора, пододвигая к нему тарелочку с куском запеченной пшеницы. — Пей чай, а то остынет.

Алексей взял в рот кусочек — и поперхнулся, насильно заставил себя проглотить, настолько сухим, жестким, царапающим горло оказался он. Но, боясь обидеть дочь поспешил похвалить:

— Ой, какой вкусный торт! Неужели ты сама пекла?

Девочка рассмеялась, совсем по-взрослому всплеснула ладонями.

— Да что ты, папа! Разве это торт? Это котлеты, мы теперь каждый день такие едим. — И как бы извиняясь, виновато опустила глаза. — Больше у нас ничего нет. Хочешь кусочек колбаски? Бери, только дедушке немножко оставь.

— А ты?

— Я не хочу. Сыта. И бабушка…

Она не закончила: в коридоре залился, хаотично задребезжал звонок. Девочка вздрогнула, побледнела, почти с испугом посмотрела на стол.

— Мама, сказала она, — и бабушка. Я открою.

Сиди! — поднялся Алексей со стула. — Сиди, я сам.

«Чего они испугались? Почему так мгновенно потухли, увяли глаза Иеронима Стефановича?»

Теряясь в догадках, он с нарочитой медлительностью вышел из кабинета в неосвещенный коридор, начал нащупывать головку французского замка. Звонок задребезжал нетерпеливее, раздраженнее, и он распахнул наконец дверь.

— Ой, кто здесь? — радостно вскрикнула в темноте Муся. — Витенька, ты?

— Прошу вас, — отступил Алексей, освобождая дорогу.

— Леша? — и невидимые руки обвили его шею. — Лешенька, родной…

С чувством брезгливости он отбросил эти руки, повернулся и ушел в кабинет. Девочка прильнула к деду, то ли надеясь на его защиту, то ли сама защищая его. Пальцы правой руки профессора судорожно сжались в подобие кулака, лихорадочно блестящие глаза не отрываясь и не мигая смотрели на дверь.

Алексей подошел к дивану, замер, тоже повернувшись лицом к двери, и в ту же минуту в комнату ворвалась Маргарита Григорьевна.

— Боже, какое счастье, какая радость! — почти закричала она, протягивая к зятю пухлые, унизанные кольцами и браслетами руки. — Мы так измучились без вас, так изголодались… Видите, что нам приходится есть? — Маргарита Григорьевна не посмела обнять Маркевича, наткнувшись на его хмурый, холодный, непримиримый взгляд. Но и остановиться, оборвать поток бессвязных слов и фраз или не могла, или не решалась, и, повернувшись к двери, закричала еще громче, еще нетерпеливее: — Мусенька, где же ты? Иди скорее, Лешенька приехал, он тебя ждет…

Ненависть, злоба, ярость, за минуту до того обуревавшие Маркевича, — все отступило и улеглось при виде этой привычной, давным-давно знакомой комедии. Осталось спокойное презрение, с любопытством чужого, постороннего человека: «Интересно, как поведут они себя дальше?» Он даже улыбнулся — чуть-чуть, самыми уголками губ, и, опустившись на стул, взял дочь к себе на колени. Муся вошла нарядная, красивая, точно не из бомбоубежища вернулась она несколько секунд назад. Подошла, протянула руку.

— Здравствуй, милый. Вернулся?

— Нет, — так же спокойно ответил Алексей, не замечая ее руки. — С пожара зашел. На вашей улице сгорело три дома. А могли и они сгореть, — он показал глазами на девочку и старика. — Да, могли.

— Боже мой, да они же сами не хотят уходить в убежище! — сочла нужным вмешаться Маргарита Григорьевна, но Муся так посмотрела на нее, что она сразу умолкла.

— Возможно, — согласился Маркевич. — Парализованному человеку, конечно, самому до убежища не добраться, а девочка не оставит его одного… Не правда ли, вам слишком много хлопот с ними?

— Что ты хочешь этим сказать? — У Муси настороженно сузились глаза.

— Только то, что я решил освободить вас от хлопот о моей дочери и о моем отце, не больше.

— О твоей дочери или о нашей? — иронически подняла тонкую бровь. — Кажется, я пока не отказывалась от своих прав на этого ребенка.

— «Этот ребенок» мой. Он мешает вам так же, как и «этот старик». А потому…

— Что за чушь вы говорите! — опять не выдержала Маргарита Григорьевна. — Что значит мешает? И какое право имеете вы, бросивший несчастную жену на произвол судьбы, вмешиваться в наши семейные дела?

— Имею! — стукнул Алексей ладонью по столу. — Да, имею! Мы обо всем договорились, пока вы отсиживались там, и завтра ни отца, ни Глорочки в этом доме не будет. Слышите? Не будет!

Девочка замершая у него на коленях, вдруг соскочила и бросилась к деду:

— Папочка, помоги!

Тело Иеронима Стефановича вытянулось, напряглось, рот судорожно перекосился, горящие ненавистью глаза не отрывались от лица Маргариты Григорьевны. Алексей приподнял его.

— Воды, — попросил он, — скорее дайте воды!

Муся зябко передернула плечами, отошла в глубину комнаты, а Маргарита Григорьевна начала робко, неуверенно приближаться к дивану.

— Ничего, ничего, сейчас ему станет легче, — забормотала она вздрагивающими губами. Но едва подошла совсем близко, как Глорочка вскочила, выпрямилась, закрывая собою деда, и, тряся туго сжатыми кулачками, закричала: — Не смей его трогать, не смей! Папочка не подпускай их!

— Вон! — загремел Алексей. — Вон из комнаты, гадины!

Муся и теща отлетели к двери, отброшенные его гневом, и замерли у порога. Девочка упала на колени, прильнула губами к руке старика. А профессор как-то странно обмяк, откинул на сторону голову, и полураскрытые глаза его начали медленно стекленеть, затягиваться туманом…

…Сразу после похорон Алексей увел дочь к Степаниде Даниловне Глотовой. Накануне они договорились обо всем, и матросская мать встретила девочку так, будто та ненадолго уезжала куда-то из родного дома, а теперь вернулась назад: усадила к себе на колени, принялась расплетать жиденькие косички, показала атласные ленты для бантов.

— Погоди вот, Анютка скоро из школы придет, — колдовал старушечий голос, — ох, и кукла же у нее для тебя, ну и кукла! Ты сама-то умеешь куклины платья шить, или вместе пошьем?

— Умею…

— Вот и дело, и ладно у нас пойдет. Не гляди, что я старая, чай, и мне в куклы поиграть охота. Поиграешь со мной?..

На Архангельск, на маленький домик за зеленым забором спускалась вечерняя августовская заря.

Борис Михайлович нервничал, хотя и старался внешне не проявлять этого перед подчиненными. Все ему не нравилось, решительным образом все! И что не кого-нибудь из капитанов трех пароходов, отправившихся в Тихий океан, а именно его, Ведерникова, назначили старшим в караване; и что неизвестно, будет ли ледокол для проводки судов сквозь льды Северного морского пути; и что мало кораблей охранения в конвое…

А больше всего Борис Михайлович был недоволен самими собой. Ведь, кажется, и продумать успел, и с женой посоветовался, и решил окончательно: в столь дальний рейс, в Америку, он не пойдет. Хватит с него, почти сорок лет отплавал, пора и на берег, — мало ли что война! Но стоило Глотову сказать о назначении, стоило Таратину недвусмысленно поджать губы, как он — и это получилось как-то само собой — произнес привычную фразу:

— Я готов.

— Вот и отлично, — одобрительно кивнул Глотов. — Я знал, что вы с радостью примете назначение. Учтите: капитаны «Щорса» и «Анапы» в Арктике никогда не бывали, условий плавания во льдах не знают. Стало быть, вам, Борис Михайлович, и старшим быть, и караван вести.

А Таратин добавил, как всегда пряча черные глаза за синеватыми веками-шторками:

— Люди у вас настоящие, не раз проверенные. Симаков, Маркевич, Закимовский… Больше людям доверяйте, товарищ капитан. Во всем опирайтесь на людей. Не подведут.

Что оставалось делать? Распрощался Борис Михайлович с супругой, наслушался в последний раз ее охов и причитаний и — на судно: ночью в море.

…Транспорты двигались кильватерным строем, самым полным ходом, стремясь поскорее проскочить небезопасное от налетов фашистских бомбардировщиков Беломорское горло. И ишь после того, как вырвались на простор Баренцева моря, обогнули Канин Нос и пошли дальше, Борис Михайлович вздохнул с облегчением: теперь — на восток, до Арктики немцам не дотянуться. Правда, судя по сводкам, ледовый режим в тамошних морях выдался не очень легкий. В Восточно-сибирском и особенно в Чукотском — сплошные ропаки и торосы. Но одно дело — сводки, и совсем другое, если ветер изменится, задует с юга, погонит прочь от берегов многолетние паковые льды. Тогда и ледокол не понадобится, и пройдут они без единой поломки и задержки. И, спрашивается, кто, как не старший в конвое, окажется виновником этой победы, этого торжества? Конечно же он, пусть и старый, но предусмотрительный и умелый судоводитель, которому только и под силу выполнять столь ответственные и трудные задачи! Борис Михайлович мысленно потирал руки: «Дурак бы я был, если бы отказался!..»

В самом деле, что дал бы ему отказ? В лучшем случае — место за столом в диспетчерской, откуда уже отозвали всех молодых штурманов. В худшем — новое судно, а значит, опять все время на глазах у начальства, опять конвои под вражескими бомбами, в прифронтовом море, словно суп клецками, начиненном минами. Разве забудешь, как погибла «Аргунь»? Разве не могло быть с ним то же самое, что с Сааровым?

Лучше подальше, туда, где нет ни налетов, ни мин. Льды как-нибудь преодолеем, и — в Америку. А Америка далеко, там не воюют. Пока дотопаем, да ремонт, да погрузка… Пока обратный переход в Архангельск. Глядишь — и зимовка во льдах: чем черт не шутит? А войне-то уже конец, а?..

И Борис Михайлович спокойно, даже самоуверенно поднимался на ходовой мостик, окидывая и море, и корабли, и небо над ними таким взглядом, будто все это отныне и навсегда подчинено ему одному. Он не любил, когда по ночам его осмеливались будить: для этого есть старший штурман. Приказывал вызвать боцмана и молча тыкал пальцем в малейшую соринку на палубе. Каждую вахту требовал подробного донесения с ведомых транспортов о их положении, хотя положение и не менялось, и не могло измениться. И только воле флагмана кораблей охранения подчинялся безропотно и беспрекословно, как привык всегда подчиняться воле начальства.

Казалось этого не замечает никто, а уж Маркевич не замечал и подавно. Кому-кому, а ему, старпому, на переходе доставалось больше других. И свою вахту надо отстоять, и на вахтах второго, третьего штурманов разок — другой подняться на мостик: все ли в порядке? Спать удавалось урывками, и Алексей чувствовал, что с кажлым днем изматывается больше и больше.

«Ничего, — думал он, — выберемся из льдов, тогда отосплюсь, а пока нельзя. Не зря же Василий Васильевич просил быть повнимательнее и осторожнее…»

Он отмахнулся, когда Семен Лагутин однажды подначил его, насмешливо поблескивая своими светло-серыми глазами:

— Ты вроде ишака: взгромоздился тебе на карок наш барон, а ты и прешь его, аж пар из-за голенищ. Или нравится так?

— Поди ты, — отмахнулся Маркевич, — разве я для него стараюсь? Не мешает, и то спасибо. Лишь бы скорее Берингов пролив проскочить.

— Ну-ну, валяй, — Семен с ног до головы окинул его иронически-сожалеющим взглядом. — Он тебя отблагодарит, подожди. Недаром говорится, что работа дураков любит. Валяй!

И ушел, посвистывая сквозь зубы, самодовольно покачивая широкими плечами. Алексей не обиделся на него. К чему? Ведь Лагутину достается от Бориса Михайловича чаще других, и нет ничего удивительного в том, что второй штурман недолюбливает «старика». Неприязнь между ними возникла давно, еще в последнем довоенном трампе, когда Семен как-то ночью во время сильного шторма чуть не турнул не в меру разбушевавшегося Ведерникова с мостика во время своей вахты. О стычке этой на судне никто не знал, Лагутин рассказал о ней лишь Маркевичу. И вот с тех пор капитан не упускал случая сделать второму помощнику замечание за малейший недосмотр, распечь его, и обязательно при свидетелях, за действительные и мнимые упущения по службе. Не мудрено, что и Семен, если бы мог, сполна отплатил тем же. И только разница в возрасте и в положении удерживала штурмана от вспышек, недопустимых на судне.

Маркевич любил этого совсем еще молодого, красивого парня с густыми вьющимися волосами, с розовощеким, как у девушки, лицом, с открытыми, всегда приветливыми глазами. Лагутин напоминал ему того, прежнего Алешку Маркевича, каким был он на самой заре своей морской службы: застенчивого, пытливого, жадного к любой работе, доверчиво идущего к людям с настежь распахнутой душой. Правда, Семен на море не так уж давно, ему не пришлось по-матросски драить медяшку. Окончив мореходку, он сразу, молоденьким штурманом, поднялся на корабельный мостик. Но разве это порок? Разве не доказал Семен Лагутин свое неотъемлемое право на почетное звание штурмана дальнего плавания? Доказал, и не раз. Он настоящий моряк: решительный, смелый. И совершенно зря капитан Ведерников подкалывает и подсекает его на каждом шагу.

Вот почему и относился Алексей к Лагутину не совсем так, как должен относиться старший помощник ко второму: без излишней официальности, без подчеркивания разницы в их роли и положении на судне, а как равный к равному. Он прощал и еще многое, чего не простил бы другому, словно хотел сердечностью своей смягчить постоянную горечь, которую причинял Лагутину капитан. А Семен платил ему за это откровенной и благодарной влюбленностью, постепенно переросшей в их обоюдную, настоящую, очень крепкую дружбу.

Так и теперь, после беззлобной подначки Лагутина, Маркевич отнюдь не обиделся на него. «Пускай себе говорит, — подумал он, когда Семен ушел. — Сам, небось, тоже работает не меньше. Да и кто не работает? Всем достается. А Ведерников — ладно, лишь бы не мешал…»

Караван продолжал двигаться по разводьям и полыньям моря, пробираясь все дальше на восток.

Затаенные надежды капитана Ведерникова на первых порах начинали сбываться. Как это нередко случается в Арктике, ветер неожиданно задул с юга, да с такой силой, что по ледяным полям побежали, поплыли белые волны снежной поземки, а в корабельных вантах тонкими голосами запела, заплакала приближающаяся пурга. Небо закрылось низкими, тяжелыми, темно-серыми тучами похожими на дым гигантских пожарищ, и вскоре льды исчезли за густой и вихрящейся кипенью снегопада. В бешенной сумятице его корабли потеряли друг друга из видимости и караван остановился лег в дрейф: на ощупь, вслепую во льдах идти нельзя.

Вынужденная задержка не взволновала Бориса Михайловича, не нарушила его душевного равновесия: Мало ли что бывает в Арктике? Льды за бортом не шевелятся, не скрипят, и если не будет сильного торошения, можно стоять хоть целую неделю: старший в конвое не отвечает за погоду. Благо на кораблях с избытком, на весь переход запасено угля, продуктов тоже хватает. Почему бы не передохнуть? Не лезть же на рожон; осторожность и предусмотрительность — первейшее правило настоящего судоводителя. Вот только надо проверить, точно ли занесли штурманы время начала пурги в вахтенный журнал, правильно ли отмечают обстановку на море. Чтобы потом, в случае чего, все было честь по чести. Ну, да об этом обязан заботиться старший помощник. А впрочем…

Капитан вытащил пробку из переговорной трубки, дунул сильнее в отверстие.

— Штурманская? Старпома ко мне! — Подумал и строже добавил: — Вахтенный журнал пусть захватит. И поживее!

Маркевич вошел, с головы до ног облепленный снегом, с красным, набрякшим лицом, исхлестанным ветром.

— Звали? — спросил он осипшим от холода голосом, рукавицей стряхивая с себя снег у порога.

— Проходите. Садитесь, — Ведерников неодобрительно посмотрел на лужу, быстро расплывающуюся возле ног штурмана. — Как там ведомые?

— Разве в такой свистопляске увидишь? — Алексей расстегнул крючки полушубка, устало опустился на стул. — Пока молчат, и то хорошо. Значит, все в порядке.

— А лед?

— Только что на корму ходил, слушал. Тихо. Но без сжатия не обойтись…

— Пророк! — фыркнул Борис Михайлович. — Не обойтись! Вам что, сорока на хвосте это предсказание принесла? Накаркаете…

Маркевич давно привык к подобным пофыркиваниям капитана, к ничем не вызванным резким замечаниям его и старался не обращать на них внимания. Знал он и еще об дном, совсем не страшном грешке Ведерникова: как многие старые моряки, Борис Михайлович верил в различные приметы, строго-настрого придерживался неписанных правил, зародившихся, быть может, на самой заре мореплавания. В море, например, нельзя свистеть: накличешь ветер; нельзя предугадывать, когда придешь в порт назначения; обязательно что-нибудь задержит на переходе; ни в коем случае не полагается говорить вслух о неприятности, которая может произойти с кораблем: скажешь, и беды не миновать…

— Дело не в сорочьем хвосте, Борис Михайлович. Ветер с юга, он неизбежно погонит льды к норду, и тогда…

— Без вас знаю, что будет тогда! — совсем раздраженно перебил Ведерников. — Речь не об этом! Вахтенный журнал принесли?

— Так точно.

— Пишите приказ: «Анапе» и «Щорсу» немедленно подойти к «Коммунару» на расстояние слышимости переговоров через мегафон и ожидать дальнейших распоряжений. Об исполнении доложить.

— Позвольте, — опешил штурман, но для чего нам собираться в кучу?

— Как для чего? — Борис Михайлович презрительно искривил пухлые губы. — Эх вы, судоводитель, а еще говорите, с Ворониным на «Челюскине» плавали… Да ведь в случае сжатия, работая винтами трех пароходов, мы, знаете, как сможем льды разгонять? А поодиночке нас всех перемелет, понятно?

— Понятно-то понятно, но с тральщиками как быть, с охранением? Или и их в общую кучу? Борта у тральщиков послабее, потоньше, чем у нас…

— За тральщики мы не в ответе, — сухо отрезал капитан. — Пускай обходятся собственными средствами!

Он умолк, решительно и непреклонно выпятив массивный подбородок, и, считая разговор оконченным, начал перелистывать страницы вахтенного журнала. Дошел до последней, чистой, взял ручку, намереваясь написать приказ. — Ведерников не любил откладывать раз принятое решение. Но старший помощник остановил его:

— Не хотел бы я оказаться один на один с вами в опасной обстановке. Да, не хотел бы, — Алексей встал, начал нервно застегивать крючки полушубка. — Ну, например, на фронте. Во время атаки или в разведке…

Капитан опустил ручку, пораженный не словами, а голосом, тоном помощника, уставился на него округлившимися глазами. А Маркевич все с тою же тихой яростью продолжал:

— Вы же… раненого товарища способны бросить, лишь бы самому уйти без царапинки! «За тральщики мы не в ответе…» Да ведь я сам шел к вам, сам, без вашего зова, и знаете зачем? Думал — прикажете транспортам немедленно пробиться к тральщикам, укрыть их от ветра, от сжатия. А вы…

— Прошу меня не учить! — вскочил капитан, потрясая кулаками. — Мальчишка! Вам или мне доверен караван?

— Нам! — шагнул к нему Алексей и тут же опомнился, отошел к двери, закончил тише, но с нескрываемой угрозой: — Нам караван доверен. Всем экипажам и каждому моряку в отдельности. Любой из нас в ответе за него. Счастье ваше, что мы находимся так далеко в море, а то бы… Запомните: ваш приказ никто выполнять не будет. Ни один человек! А впрочем, — он брезгливо махнул рукой, — зачем я вам это говорю? Вы же шкурник, самый настоящий шкурник. И разве хватит у вас смелости издать такой дурацкий приказ?

Не ожидая ответа, Маркевич открыл дверь и шагнул в месиво пурги, как в белую тину, унося с собой выражение панического страха, еще больше округлившее глаза Бориса Михайловича. Сделал шаг, другой, нащупывая поручни трапа, и, вцепившись в них голыми руками, застыл, не чувствуя секущих ударов ветра и снега по лицу. Вот тебе и Ведерников, вот тебе и капитан…

«А я? — спросил себя Алексей. — Молчать буду?» И словно молнией озарило его: к Симакову!

На руках соскользнув по поручням трапа, он побежал к жилому коридору — и остановился: «Зачем рассказывать, что это даст? Ни сам я, ни Григорий Никанорович до возвращения в Архангельск ничего не сделаем и сделать не сможем. А в Архангельск вернемся не скоро. Значит, лучше всего пока молчать, не раздувать кадило. Да, так лучше всего. Подумает парторг, что я жаловаться пришел, и надо мною же посмеется…»

Подняв воротник тулупа, натянув на озябшие руки теплые меховые варежки, Маркевич повернулся и зашагал навстречу ветру, к полубаку. Ночь лежала вокруг непроглядная, темная, без проблеска света в беснующейся пурге: на кораблях каравана не светился ни один наружный фонарь. Алексей перегнулся через фальшборт, прислушался, не скрипит ли лед, а когда поднял голову, успокоенный тишиной, — глазам своим не поверил, увидав странное световое марево далеко-далеко в ночи. «Неужели полярное сияние? — мелькнула мысль, но тотчас отбросил ее: во время пурги-то? Чушь!» И внезапно начиная догадываться, в чем дело, в два прыжка махнул с полубака на палубу, потом по трапу наверх, на мостик, и принялся лихорадочно срывать брезентовый чехол с большого прожектора.

Он не знал, откуда взялась помощь, кто прислал ее, и, не думая обо всем этом, но приплясывая от радостного возбуждения, раз за разом посылал навстречу далекому свету частые проблески голубого прожекторного луча. Замигали, завспыхивали такие же проблески и на остальных кораблях конвоя, и точно обрадованный ими, издалека, пока еще чуть слышный, донесся вскрик сирены ледокола:

— Иду-у-у!..

…Он пришел — могучий, свирепый в своей необузданной силе, расталкивая монолитные льдины стальною грудью, и, кажется, даже пурга испугалась его: как-то сразу утих ветер и прекратился снегопад. В наступившей тишине стал отчетливо слышен скрип и скрежет ломающихся льдин, сквозь который до слуха Маркевича время от времени доносился очень знакомый, по-поморски окающий, горячий и властный голос человека, распоряжающегося на мостике Ледокола. Алексей попытался вспомнить, чей это голос, но не смог, да и времени не было.

Ледокол растолкал, раскрошил ледяные поля и, построив караван в кильватерную колонну, полным ходом повел его на восток, по черной ленте дымящейся воды, прорубленной в неоглядных просторах льдов.

Словно пьяный — охмелел от усталости и счастья — побрел Маркевич к штурманской рубке, чтобы занести в вахтенный журнал время начала проводки. Из дверей рубки вышел и свернул на мостик озабоченный, деловитый, полный неукротимой энергии капитан Ведерников, даже не заметивший старпома. Алексей оперся на стол, зажмурился, стараясь прогнать оранжевые круги утомления, пляшущие перед глазами. А открыл глаза — увидел журнал с совсем еще свежей записью.

«22 ч. 18 м.» — узнал Маркевич руку командира и сразу отрезвел от удивления. «Как же так? Почему ему вздумалось объявлять мне выговор только сейчас, а не сразу после нашей стычки?!..»

Но в журнале оказался не выговор, а совсем другое, записанное округлым, обтекаемым почерком Бориса Михайловича:

И чуть ниже:

— Ну и ну, — не выдержал, вслух рассмеялся Маркевич. — И тут вышел сухим из воды. Чисто сработано, комар носа не подточит…

И, покрепче зажав ручку в одубевших от холода пальцах, он старательно вывел последнюю запись:

— Слушай, Леша, ты не знаешь, куда делся вахтенный журнал? — просунул голову в рубку штурман Лагутин.

— Здесь, — ответил Маркевич. — Где ему еще быть?

— Фу ты, черт, я вверх дном все перевернул, а он… — Семен подошел, взглянул на страницу журнала и тут же поднял на старшего помощника укоряющие глаза: — Неужели смолчишь?

Алексей ничего не ответил.

Это было ни на что не похоже: самое сердце Арктики, на сотни миль вокруг — ни жилья человеческого, ни голоса, и вдруг здесь, в заливе Вилькицкого, — корабли, корабли, корабли…

Маркевич рассматривал их, не веря своим глазам: да полно, откуда они могли взяться тут, зачем, для чего? Не собираются же фашисты соваться сюда, где нет ни военных баз, ни городов. Не против немцев же сосредоточен у мыса Челюскина весь этот грозный, судя по всему готовый к бою флот.

Корабли замерли на якорях в кильватерной колонне. Приземистые, стремительные и в неподвижности миноносцы; впереди, острым форштевнем повернувшись к выходу в Карское море, стоит могучий лидер, а в хвост колонны уже успели пристроиться три тральщика, сопровождавшие транспорты от самого Архангельска. Так и кажется, что еще минута, и вся эта армада, послушная воле командующего, снимется с якорей и растает в голубой морозной дымке, повисшей над безбрежной морской ширью.

Только «Красин» не может успокоиться, словно не успел остыть после недавней битвы со льдами. Указав пароходам места якорной стоянки в стороне от боевых кораблей, он прошел к лидеру, о чем-то переговорил с ним, вернулся и стал борт к борту с «Коммунаром».

— Прошу командира подняться ко мне! — послышался с мостика ледокола нетерпеливый, властный голос, и Алексей радостно вздрогнул, наконец-то узнав его.

В тулупе до пят, в меховой шапке-ушанке, насунутой на самые брови, капитан Воронин двигался, как всегда размашисто, резко, не чувствуя и не замечая тяжести сковывающей его одежды. Встреча была настолько неожиданной, что Маркевич не сразу сумел опомниться, не сразу окликнул старого моряка.

Сорвал с головы фуражку, замахал ею.

— Владимир Иванович! Привет!

Воронин тоже узнал его, улыбнулся, вскинул руку в меховой рукавице:

— Олеша? Здорово, дорогой! Как начнем бункеровку, приходи!

И отвернулся, затопал с мостика, словно тут же забыл об Алексее: мало ли забот в такой сложной обстановке, в таком большом хозяйстве. А Маркевича и самого закрутило нахлынувшее, не терпящее ни минуты промедления: матросы уже раскрывали третий и четвертый трюмы, полные угля, прогревали лебедки, поднимали и крепили грузовые стрелы, готовясь к авралу.

«Так вот почему нам столько угля навалили, — догадался он. — Знали, что мы должны с „Красиным“ встретиться, для него и предназначался уголек». Эта мысль не могла не доставить удовольствия. «Узнать бы еще, для чего в Америку идем…»

На аврале работали команды обоих судов, и «Красина», и «Коммунара». Ведерников, как ушел на ледокол, так и не возвращался. Не показывался на палубе и Воронин. Вместо них к борту «Красина» подошел тральщик, и с него на спардек ледокола ловко перепрыгнул приземистый, крепко сбитый человек в черной флотской шинели с нашивками контр-адмирала на рукавах. Не задерживаясь и не глядя по сторонам, он скрылся во внутренних помещениях корабля, а Симаков, наблюдавший за ним, усмехнулся и полуутвердительно сказал стоявшему рядом старшему помощнику:

— Командующий пошел… Ох, и попотеет же наш Борис свет Михайлович…

— Почему? Разве он провинился в чем-нибудь?

— Не успел, — Григорий Никанорович поправил очки, сползшие на нос. — А мог провиниться. Там, во льдах. Когда мы тральщики чуть не бросили на произвол судьбы…

«Да откуда ты знаешь?!» — чуть не вырвалось у Маркевича, но сказать ничего не успел: старший механик повернулся, пошел прочь. Однако решив, как видно, до конца высказать свою мысль, оглянулся через плечо и посмотрел на Алексея такими же, как недавно у штурмана Лагутина, укоряющими глазами:

— Вахтенному журналу, Алексей Александрович, на любом корабле одно, строго определенное место предназначено: в штурманской рубке. И уж ежели брал ты его, так и назад положить обязан был, понял? Вот так-то…

Кивнул напоследок будто точку поставил, и ушел. А Маркевич оторопело смотрел ему вслед: и это знает! Неужели Семен рассказал? И дернула же меня нелегкая не пойти к нему сразу, не посоветоваться. Выходит, будто я заодно с Борисом Михайловичем…

Наблюдая за тем, как идет перегрузка угля на ледокол, Алексей мысленно ругал себя за излишнюю щепетильность. Ну конечно же, Григорий Никанорович прав, нельзя было оставлять журнал в каюте капитана, нельзя было допускать, чтобы он внес эту ложную запись. Вызвали бы на бюро ячейки, взгрели как следует, и, глядишь, ему жена пользу пошло бы: не финти, не выкручивайся. Дело наше с чистой душой надо выполнять, на лжи и обмане не уедешь…

— С легким паром, Алеша! — подошел к нему Закимовский, весь черный от угольной пыли. — Кто это тебя так распарил? Не стармех ли?

— А поди ты! — отмахнулся Маркевич, чувствуя, что краснеет еще больше. — Хочешь сделать, как лучше…

— А ты не хоти, ты делай, как лучше, — сверкнул Золотце в улыбке белыми зубами. — За что хоть попало?

— За дурость мою, вот за что, — Алексей вздохнул. — Так и надо, впредь умнее буду.

— О, дело! — Егор Матвеевич захохотал, будто обрадовался признанию штурмана. — Поумнеть никогда не мешает. А Никанор кому хочешь мозги сумеет вправить… Закурить не дашь?

— Не дам. Нету!

— И не надо, обойдусь, — Закимовский понизил голос, заговорил спокойнее, без смеха: — Что я хочу спросить у тебя, Алеша: как думаешь, куда эти корабли направляются? И миноносцы, и лидер. Не к нам на запад? Не на фронт?

— А если и на фронт, тебе-то не все равно?

— Нет, не все равно, — золотце сожалеющее почмокал губами. — Сбросить бы мне годков пятнадцать — двадцать, разве я молотил бы на нашей посудине в такое время? Дудки! Вон на том миноносце мое место, а не здесь. Чтоб не подальше от фронта, а в самое пекло!

Даже под толстым слоем угольной пыли лицо Егора Матвеевича было в это мгновение таким взволнованным, таким одухотворенным, что Маркевич почувствовал: прикажи ему — и пойдет, забыв о бремени прожитых лет, в самый жаркий бой, будет бить, бить и бить врагов до последнего дыхания своего, до последнего взмаха сжатых в кулаки рук.

Захотелось сказать Закимовскому что-то очень нужное, важное им обоим, или лучше обнять его, ткнуться губами во впалую, черную от угля щеку. А не сделал ни того, ни другого. Просто взял, не глядя, костлявую руку машиниста и крепко пожал ее.

Видно, и Егору Матвеевичу передалось настроение Алексея: не отнял руку, пальцем не пошевелил. Так и стояли без слов, не двигаясь, будто прислушиваясь к мыслям своим, к тому сокровенному, о чем ни за что не скажешь.

— Хорошо, Егор, правда? — негромко произнес Маркевич и повел глазами в сторону боевых кораблей. Но Матвеич не понял его и по-своему ответил:

— Оживаю… Понимаешь, будто после тяжелой болезни в себя прихожу, пить и есть учусь заново…

— По работе своей стосковался. Потому и болел.

— Нет, Алеша, не в том дело. — В голосе Закимовского зазвучали нотки грустного раздумья. — Без работы, конечно, человеку нельзя, но в одной ли работе жизнь? Кляча тоже с утра до ночи воз таскает, а человек… — он вдруг задохнулся, заговорил торопливо, страстно: — Без доверия человеку не жить, понимаешь? Не жить! Любая работа из рук валится: всем ты чужой. Никакою жалостью, никакими деньгами доверие не возместить. А казалось мне, что вы со старшим механиком только из жалости решили оставить меня на судне…

— И теперь так кажется?

— Живу! Понимаешь? Живу! — эти слова Егор Матвеевич почти выкрикнул и с такою безудержной радостью, так громко, что матросы на палубе «Красина» удивленно повернулись в его сторону. Но внимание их не смутило, не остановило Золотце. Схватив Маркевича за борт шинели, в такт словам то и дело подергивая ее, он продолжал, приблизив к лицу штурмана дрожащие губы: — Ты знаешь, куда Никанорыч еще в Архангельске определил меня? Знаешь? Ни-чер-та ты не знаешь, Лешка! Да ведь в случае боя с немцами, в случае… я у реверса главной машины назначен. Весь корабль, все люди на нем моей совести доверены. Слышишь? Мне!

С кормы, от третьего трюма, закричали чумазые кочегары:

— Эй, Золотце, хватит сачка гонять! Давай на лебедку!

Егор Матвеевич откликнулся не сразу. На лице его начала медленно расплываться смущенная улыбка, глаза постепенно становились спокойнее.

— Видал? Передохнуть не дадут, чертяки!

Сунул озябшие руки в карманы ватника и вприпрыжку побежал на зов.

А у Алексея стало хорошо-хорошо на душе. Неожиданный разговор этот согрел и его самого. Ощущение душевной теплоты не исчезло и тогда, когда на палубе «Красина» появилась квадратная фигура Бориса Михайловича Ведерникова. Капитан торопился так, точно боялся, что его окликнут, вернут назад. Но никто не остановил, и, по сходне перебравшись на свой корабль, Борис Михайлович затопал по трапу на ботдек, скрылся в каюте. «Без доверия человеку не жить, — проводив его глазами, мысленно повторил Маркевич слова Закимовского. — А вот Ведерникову, пожалуй, никакого доверия не надо. Лишь бы тихо, лишь бы внешне все шито-крыто…»

Потянуло к Воронину — не только повидать Владимира Ивановича, поговорить с ним, но и, грешным делом, узнать, почему у Ведерникова такой встрепанный вид.

Оставив Лагутина наблюдать за перегрузкой угля, Алексей сбегал в каюту, ополоснул под умывальником лицо и, надев чистый китель, перебрался на «Красин».

— Вы к кому? — остановил его вахтенный матрос в ушанке и ватнике, но с флотской сине-белой повязкой дежурного на рукаве.

— К капитану Воронину. Я старший помощник с «Коммунара».

— Капитан второго ранга занят. Командующий на борту. Придется подождать.

— Ладно зайду попозже, — недовольно поджал губы Алексей и повернулся к сходне, переброшенной на борт «Коммунара». Но сверху его уже заметили, и чей-то удивленно-радостный голос заставил оглянуться:

— Маркевич! Никак ты? А ну, давай сюда!

Алексей не сразу узнал этого человека. Высокий, плотный, на грани тучности, весь налитой здоровой мужской силой, он стоял, чуть раздвинув крепкие ноги, и с полуулыбкой разглядывал гостя. Вот только глаза его казались очень знакомыми, много раз виденными когда-то: серые, спокойные, ожидающие. И светло-льняные волосы. И эта особенная, тоже ожидающая полуулыбка…

— Миша? Домашнев?

— Точно! — моряк протянул широкую ладонь. — Неужели, думаю не узнает?

Они обнялись — молча, со сдержанной мужской радостью, похлопали друг друга по спине.

— А я тебя сразу узнал, старина, — сказал Домашнев. — Как был жердью, так и остался.

— Зато тебя во все стороны разнесло, — засмеялся Алексей. — Руками не обхватишь. А помнишь, на «Володарском»? Красная девица…

Оба расхохотались, настолько не шла сейчас эта кличка к бывшему володарцу Мише Домашневу. Тогда, десять с лишним лет назад, товарищи не зря называли Михаила «красной девицей». Стройный, гибкий, с ясными, по-девичьи лучистыми глазами… В минуты смущения или внезапного гнева все лицо его, и без того удивительно нежное, застенчивое, заливалось такой яркой краской, что даже самые острые на язык моряки старались выражаться «поделикатнее». Только на Закимовского это оказывало обратное действие. Егор Матвеевич и прозвал его «красной девицей» и, верный своей любви к забористой шутке, не упускал случая разжечь, как он говорил, «алый факел» на щеках молодого матроса.

А теперь эта тучноватая плотность, эти глаза, в которых былой лучистый задор сменился проницательным и твердым спокойствием… Да, время идет, — неумолимое и неотвратимое время.

— Пошли в салон, — предложил Домашнев, едва заметно передернув плечами. — Холодновато. И хозяин вот-вот может вызвать тральщик.

— Разве ты не здесь? — спросил Маркевич. — Не на «Красине»?

— Поднимай выше, без намека на тщеславие ответил Михаил. — Заместитель командующего военного конвоя по политической части. А ты?

— Старпомом, — и Алексей кивнул на свой пароход. — Слушай, Мишук, ты не знаешь, Воронин долго еще будет занят? Хочется поговорить с ним.

— Пожалуй не удастся: с нами лидер уйдет.

— Разве и Владимир Иванович не на «Красине»?

— Ледовый флагман нашего конвоя: сегодня — здесь, завтра на другом корабле. «Красин»-то вас поведет на восток, а Владимир Иванович с нами, на запад. Нас фронт ждет.

Они вошли в просторный, светлый, теплый салон. Михаил сбросил полушубок, и Алексей увидел нашивки батальонного комиссара на рукавах его форменного кителя.

— Ого? — удивленно поднял Маркевич брови, указывая глазами на нашивки. — И давно?

— Сразу, как началась война, — с горкомом партии расстался: я ведь секретарем последние годы работал. С трудом удалось на флот вырваться. Зато сейчас хорошо: сам видишь, крепкую подмогу ведем североморцам с Тихого океана… Ну, Леша, рассказывай, где был, что делал, как и почему…

Он поудобнее уселся в кресле, закинул ногу на ногу, вытащил портсигар и протянул штурману:

— Закуривай.

Но Алексей не спешил начинать рассказ. «Миша, пожалуй, и о нашем назначении больше моего знает», — подумал он, раскуривая папиросу. И спросил:

— Мишук, для чего нас в Америку посылают? На севере война, каждое судно на учете, а мы…

— Понятно, — медленно выпуская струйку дыма, улыбнулся Домашнев. — «Вскрыть конверт с предписанием только по вступлении в Берингов пролив»? Такой вы приказ получили?

— Да.

— В Америке мы закупаем грузы. Какие — сам понимаешь. Надо, как можно быстрее доставлять их на нашу землю и дальше куда следует. Не возить же по железной дороге через всю страну, когда у нас Северный морской путь есть!

Аккуратно стряхнув пепел в пустой спичечный коробок, Михаил закрыл его и, слегка барабаня по нему пальцами, задумчиво продолжал:

— Хорошее дело сделал в тридцать четвертом году ваш «Челюскин». После него мы и обжили, и освоили здешние моря. Помнишь лозунг партии? Превратить Северный морской путь в нормально действующую водную магистраль! Вот и превратили, и — действует! А в Америку вам поскорее надо, Леша. Без задержки, избави бог зазимовать.

Он ткнул окурок в тот же коробок, сел прямее и коротко сказал, будто отдал распоряжение:

— Хватит об этом. Остальное в Беринговом море узнаешь. Рассказывай о себе.

— Да что рассказывать-то? — слегка пожал Алексей плечами. — Плавал, как все. Больше в дальнем. Ну, в Испании довелось побывать, в плену у фалангистов…

— Знаю. Читал.

— А так все в порядке. Живу, как говорит Золотце.

— Ты что, видел его? Давно? — всем корпусом подался к нему Домашнев.

— Да он же у нас, на «Коммунаре»! Старшим машинистом. Сидел, понимаешь ли. До Архангельска едва живой добрался. Ну, взяли мы его на судно: сначала плох был, а сейчас ничего, отошел.

— О том, что сидел он, я знаю, — откидываясь на спинку кресла, сказал Домашнев. — В тридцать восьмом узнал, когда меня секретарем Владивостокского горкома партии избрали. Что, думаю, за чепуха такая? Золотце — и вдруг шпион! Пришлось повозиться…

— Постой, постой, — теперь уже Алексей потянулся к нему, чувствуя как сразу забилось от волнения сердце. — Говоришь — повозиться? Так это, значит, ты?

— Что я?

— Выручил его. Нелепое это обвинение снял. Он же рассказывал мне, что за него кто-то заступился, а кто, сам не знает. Мишук, ты?

— Не все ли равно? — Михаил опустил глаза, ставшие вдруг, как прежде, лучистыми, ясными-ясными, полными юношеского смущения. — Дело не в этом, Леша. Важно, что наш человек жив и здоров, а кто помог ему — не все ли равно?

— Нет, погоди, ты не прав! — Маркевич схватил его за руку, притянул к себе, пытаясь глубже заглянуть в глаза старого друга. — Я сейчас Егора Матвеевича сюда позову, ты ему сам скажи, что и как, пускай он…

— Не надо. Ни к чему. И ты не говори ему обо мне ничего. Ведь не во мне дело, Алексей: не я, так другой сделал бы. Иначе у нас и быть не могло. Да… А старика ты береги. Наш старик, всем нутром наш, советский, и береги его, Леша…

Может, Михаил сказал бы и еще что-то. Может, и больше приоткрыл бы перед товарищем свою необыкновенно чистую, человечную душу. Ведь недаром же покраснел он вдруг от предложения Алексея, недаром сжал его пальцы в своей едва заметно дрогнувшей руке.

Но распахнулась дверь, на пороге салона вытянулся, вскинув руку к бескозырке, подтянутый порученец командующего, и привычный к докладам голос его без следа разметал настроение Алексея и Михаила:

— Товарищ батальонный комиссар разрешите обратиться?

— Обращайтесь, — строго, отрывисто ответил Домашнев и сразу стал каким-то далеким, будто шторку официальности опустил на свое лицо.

— Контр-адмирал просит на палубу: к борту подходит тральщик!

— Ясно. Иду. Можете быть свободны.

— Есть!

Краснофлотец исчез, а настроение, развеянное появлением его, не вернулось. Не спеша натянув полушубок, Домашнев чуть-чуть печально улыбнулся.

— Вот и поговорили, Алеша… Пора… Сейчас ты и Владимира Ивановича увидишь. Пошли?

— Пошли, — подавленно вздохнул Маркевич.

Тральщик уже швартовался к борту «Красина», и на палубе его суетились матросы, готовясь перебросить сходню.

Контр-адмирал не спускал с них озабоченных глаз, и под взглядом его матросы старались еще больше. Рядом с командующим, на две головы возвышаясь над ним, стоял капитан второго ранга, казавшийся неимоверно широким даже в облегающей его фигуру черной шинели. Алексей подошел к нему, тронул за локоть.

— Владимир Иванович…

— Олеша! — стремительно и легко повернулся Воронин. — Где же ты пропадал? Жду, жду… Аркадий Потапович, — через плечо, как равный равному, сказал он контр-адмиралу, — я маленечко задержусь. — И, обняв Маркевича одной рукой за плечи, отвел в сторону. — Поговорим…

О чем говорить в такие короткие минуты? Что успеешь сказать, если надо сказать столь многое? Встретились — и сразу прощай… Алексей молча смотрел на знакомое до мельчайших черточек, казавшееся вылепленным из грубой глины лицо ледового капитана. Вот он какой стал, Владимир Иванович, за эти годы. Сине-черная складка меж бровей на иссеченном морщинами лбу, сетка глубоких морщин вокруг глаз, густая седина на висках… Только скулы по-прежнему обтянуты дубленной морскими ветрами кожей, да большие пушистые усы кажутся не каштановыми, а — золото с серебром.

— Вы были заняты, — нашел, наконец, штурман слова для начала разговора. — Я не решался мешать…

Но Воронин и не любил, и не умел искать слова, а потому и спросил о том, что волновало его в эту минуту больше всего:

— Куда, по-твоему, нам сейчас лучше караваном податься: к Маточкину или к Юшару? Ветер-то южный, льды угоняет на север, однако без ледокола — сам понимаешь.

— К Юшару легче, — всем существом своим почувствовав его озабоченность, сразу ответил Маркевич. — Мы чуть не половину Карского моря прошли, прежде чем льды встретили. Теперь, пожалуй, и там чисто: ветер.

— Так и я думаю, скупая улыбка чуть шевельнула пушистые усы Воронина. — Как ни выспрашивал обстановку у вашего капитана я не «да», ни «нет». Эт, ведь какой! — он с досадой переступил с ноги на ногу. — Ну, а Архангельск как? — И озабоченно нахмурился. — Стоит?

— Бомбили. Несколько раз. Но — стоит.

И будет стоять, будет! Твои-то все целы?

Тральщик нетерпеливо вскрикнул, и, подчиняясь зову его, Воронин не стал дожидаться ответа. Сжал на мгновение штурмана в обруче могучих рук и, оттолкнув от себя, заторопился к сходне.

— Прощай, Олеша! Попутного ветра!

— И вам!..

Час спустя караван боевых кораблей в полном молчании снялся с якорей и двинулся к выходу из пролива Вилькицкого, в сторону Карского моря. Стоя на палубе, вместе с другими коммунаровцами, Маркевич провожал его глазами до тех пор пока дымок сопровождающего тральщика не растаял в сизом предвечернем мареве, уже повисшем над водой. Вот и ушли, вот и нет из — ни Миши Домашнева, ни Владимира Ивановича. «Увидимся ли еще?» — вздохнул Алексей и медленно побрел в свою каюту.

Там уже было почти совсем темно, но включать свет не хотелось. Так и сидел до густой, непроглядной темноты, опершись локтями на край стола и на ладони опустив голову. Сидел и, кажется, ни о чем не думал, не чувствовал ничего, кроме тупой боли в груди. Быть может, и всю эту ночь просидел бы вот так, прощаясь со своей молодостью, о которой напомнила недавняя встреча с Михаилом, если бы не услышал частые торопливые шаги, донесшиеся из коридора.

«За мной», — понял Алексей и включил настольную лампу. Включил — и прямо в глаза ему в упор, глянули с фотографии ободряющие, чистые-чистые глаза Тани.

Дверь приоткрылась, и Яблоков бросил коротко и торопливо:

— На мостик! С якоря сниматься…

Этот человек понравился Маркевичу с первого взгляда. Именно таким ему и представлялся всегда настоящий американец у себя на родине, в привычной для него среде: ни наигранной бравады, развязности, которую, словно защитную маску, надевают многие янки за границей, ни навязчивого стремления во всем подчеркивать мнимое свое превосходство. Человек, как человек.

Внешне он тоже производил очень приятное впечатление. Рост выше среднего, прекрасно развитая грудь и широкие плечи спортсмена. На крепкой шее красивая точеная голова, увенчанная россыпью темно-каштановых волос. Продолговатое лицо отливает бронзой давнишнего загара. Тугие скулы с округлыми впадинами под ними, прямой нос с широкими нервными ноздрями и резко очерченный рот с выдающимся вперед подбородком свидетельствуют об упорстве и железной воле этого человека.

Он был очень похож на Джека Лондона, которого Маркевич любил давно. Может, еще и поэтому представитель судостроительной и судоремонтной фирмы Ричард Уиллер понравился старшему штурману.

Впервые Уиллер появился на судне два дня назад, когда закончив труднейший арктический переход, «Коммунар» только-только ошвартовался у отведенного ему причала. На корабле все еще царила радостная суматоха, неизбежная после долгого рейса, и инженер не стал навязывать себя никому из бесконечно усталых, измотанных русских. Он попросил о коротком свидании с капитаном и, когда Борис Михайлович принял его, вручил Ведерникову плотный запечатанный пакет со штампом советского консульства на уголке.

— Договор мы подпишем через два дня, — корректно сказал Уиллер, подождав, пока капитан ознакомится с предписанием консула. — Сегодня с вашего разрешения я только предварительно осмотрю судно.

— Пожалуйста, — охотно согласился Ведерников, довольный тем, что консульство сняло с него заботу о предстоящем ремонте. — Вызвать старшего механика?

— Благодарю, я сам. Так будет лучше.

Почему будет лучше именно так, Борис Михайлович допытываться не стал, и представитель фирмы покинул его каюту. Он пробыл на корабле около трех часов, ни с кем не заговаривая и не расспрашивая ни о чем. Четкий в движениях, неторопливо-расчетливый в жестах, целиком углубленный в свои мысли и соображения, он деловито и внимательно осмотрел бортовую обшивку судна, машинное отделение и палубное хозяйство, спустился по штормтрапу и долго вглядывался в перо руля и гребной винт сквозь хрустальный слой голубоватой воды. А потом сам убрал штормтрап и как-то незаметно, не попрощавшись ни с кем, исчез.

Вспомнил Ведерников о нем только на следующий день, но, наслаждаясь отдыхом, не стал задумываться, придет ли он в обещанное время или не придет. Днем больше, днем меньше, не все ли равно? Отремонтируют… Письмо консула снимало с него, капитана, ответственность за стоянку «Коммунара» в Сан-Франциско, и ей-богу, пожалуй, лучше, если американцы не будут особенно торопиться.

Но фирма, как видно, считала иначе, и в точно в условленный час Ричард Уиллер опять появился на борту парохода.

На этот раз он пришел уже как знакомый, как свой человек. С непринужденной уютностью устроился в податливом кожаном кресле в каюте капитана, с таким же непринужденным дружелюбием принялся разговаривать со старшими командирами «Коммунара». На столике перед ним, как положено в таких случаях, появилась бутылка спотыкача, и гость без приглашений подливал из нее время от времени в свою рюмку, не обращая внимания на пустые рюмки собеседников. Он пил мелкими глотками, с наслаждением смакуя темно-вишневую жидкость, но не пьянел, а лишь чаще улыбался открытой и доверчивой улыбкой и с интересом расспрашивал моряков о недавнем рейсе, о льдах, о том, как идут у русских дела на фронте. Наслушавшись вдосталь, инженер сам принялся рассказывать о своей фирме, о городе своем о котором нельзя говорить без уважения и восторга.

— Сан-Франциско? О, это лучшее, что есть не только в Штатах, но и во всем мире! — звучал его приятный, бархатистый баритон. — Можете мне поверить, кэп, и вы, господа офицеры, я знаю, что говорю. Мне уже пятый десяток, и большую половину из них я прошатался по океанским дорогам. Чиф-инженер, старший механик, а? Только три года назад пришлось стать на мертвый якорь здесь, на судостроительном заводе: время берет свое. Но это совсем не плохо, клянусь вам. Это в два раза больше, чем заработок корабельного инженера! И потом — семья. Захотелось посмотреть, как растут мои дети…

Борис Михайлович заметно нервничал, слушая всю эту отвлеченную болтовню. Пришел договариваться о ремонте, а сам несет невесть что! «Может быть, я неверно понял письмо консула? Или у них так принято, у этих янки? Или он ждет, чтобы мы сами начали разговор о ремонте? А вдруг обидится, если я начну?..»

У Григория Никаноровича было непроницаемо-вежливое лицо и холодок настороженного ожидания в спокойных глазах за стеклами старомодных овальных очков. Немало разных людей повидал Симаков за долгую свою жизнь, умел разбираться в людях, как бы заглядывая под искусственную маску на их лицах, и теперь ждал, когда раскроется и этот человек. В голове у старшего механика волнами прибоя шумела усталость: составляя дефектные ведомости на предстоящий ремонт, стараясь не упустить в них ничего общественного, он за последние двое суток спал в общей сложности не больше шести часов. Но усилием воли отгоняя наплывающую дремоту, Григорий Никанорович заставлял себя, и поддерживать разговор, и слушать американца с острым, незатухающим вниманием: к чему клонишь, к чему ведешь?

А Маркевичу было хорошо. Все трудное, связанное с переходом каравана за «Красиным» по трем покрытым льдами арктическим морям и по штормовому Тихому океану осталось позади. Почему же не посидеть в уютной и светлой каюте, не послушать остроумную болтовню свежего человека, этого симпатичного и, кажется, очень славного американского инженера?

Уиллер налил себе еще рюмку, с одобрением посмотрел ее на свет и вдруг без всякого перехода спросил:

— Сколько суток вы рассчитываете затратить на ремонт?

Ведерников взглянул на старшего механика, и Симаков сразу выпрямился, почувствовав, что наступило главное.

— Учитывая установку двух лопастей на гребном винте и замену поврежденных листов обшивки корпуса, — как бы прощупывая, начал он, — мы хотели бы уложиться в минимальные сроки…

— Точнее? — поднял Уиллер левую бровь и чуть прикусил губу.

— Видите ли, мы не знаем, каковы технические возможности вашей фирмы. Вы уже осмотрели судно, составили представление о нем, а я пока даже не знаю, где находится ваш завод. Можем ли мы назвать точный срок? Думаю, это лучше сделать вам.

— Четыре дня, быстро сказал инженер и отодвинул от себя нетронутую рюмку. — Четверо суток и ни часа больше. Когда начнем?

Но и теперь Григорий Никанорович не ответил на прямо поставленный вопрос, а главное ничем не выдал своего удивления. Четверо суток? Да он же сам считал, что на ремонт потребуется минимум две недели! Четверо суток… Может быть, может быть… На то и Америка. Но не думает ли этот обворожительный делец сорвать с них лишнее за столь быстрые темпы?

— Вы принесли договор? — остро глянул стармех на американца поверх очков. — Насколько нам известно, консульство…

Уиллер не дал ему договорить, выхватил из внутреннего кармана и протянул заполненные бланки.

— Прошу, — с понимающей улыбкой произнес он. — Стоимость работ, как видите, не изменена. Когда начинаем?

— Завтра с утра. — Григорий Никанорович опять посмотрел на него, и оба рассмеялись, поняв друг друга. — Вас это устраивает?

— Нет. Сегодня после обеда. Подписывайте контракт, господин капитан.

Ведерников с недоумением переводил глаза с одного на другого: он так и не понял ничего во всем этом разговоре, больше похожем на спор, чем на деловую беседу. У Маркевича было такое ощущение, точно он только что присутствовал при острой схватке противников, закончившейся обоюдной победой. А Симков не дал раздумывать ни тому, ни другому.

— Борис Михайлович, ваша подпись первая, — сказал он, пододвигая к капитану бланки договора. — С обеда, так с обеда, мы не возражаем.

От Алексея не укрылись искорки удовлетворенной радости, мелькавшие в серых глазах американца, когда тот прятал в карман договор. Уиллер не стал больше задерживаться ни минуты, сразу забыл о не выпитой рюмке спотыкача, о прекрасных сигарах с фирменными золотыми колечками по толщине брюшка. Мгновенно став собранным, озабоченным, деловитым, он поднялся с кресла и взял шляпу.

— Не прощаюсь. — Голос инженера звучал теперь почти резко. — Через два часа мы начинаем.

— А док? — спросил Симаков, тоже поднимаясь на ноги. — Разве вы обойдетесь без дока?

— О, это вас не должно беспокоить, — чуть улыбнулся представитель фирмы. Доки для других целей, для более крупных. Гуд бай, джентльмены!

Повернулся, вышел из каюты, осторожно без стука, прикрыв за собой дверь.

— Делец! — с восхищением произнес ему вслед капитан. — Вот что значит настоящая культура: не любит бросать слов на ветер!

— Вы так думаете? — поморщился Григорий Никанорович. — Ну-ну… А впрочем, как говорится, поживем — увидим. Пошли и мы, Алексей Александрович. Надо готовить судно к началу работ.

Они вышли на палубу, молча постояли на спардеке, любуясь солнечной панорамой красивого города, раскинувшегося по холмам. Солнце как бы умышленно подчеркивало яркостью световых пятен особенно эффектные места его: группу высоких белых домов вдали, похожих на плывущий в голубизне айсберг, Необыкновенно густую и сочную зелень парка врезавшегося в толпу домов, величественную и важную океанского лайнера возле соседнего причала…

— Думаешь, справятся за четверо суток?

— Думаю, — кивнул Симаков. — Выгодно, значит справятся. Вот только не могу понять, в чем ему выгода. А без нее такой вот Уиллер пальцем не шевельнет.

— Выгода — это верно. Однако в умении работать им не откажешь.

— «Культура»? — с иронией повторил Григорий Никанорович слово, недавно произнесенное капитаном. И тем же, что и в каюте, тоном почти сердито буркнул: — Ну-ну, поживем — увидим!

К ним подошел Яблоков, кивнул в сторону трапа, спущенного на берег.

— Американец пришел, инженер ихний.

— Зови сюда.

Через минуту Уиллер поднялся на спардек, приветливо помахивая рукой и сияя своей белозубой улыбкой. Вместо песочного костюма на нем был теперь синий комбинезон, из-за пояса которого торчали кожаные рукавицы с раструбами.

— Готовы, господа? Начинаем!

Как бы в подтверждение этих слов по другую сторону судна коротко рявкнул буксир и вслед за тем донесся нечленораздельный крик. Яблоков бросился туда принимать швартовые концы. Инженер, перегнувшись через поручни, начал отдавать короткие, отрывистые приказания людям на буксире, и те мгновенно подчинялись ему. Не прошло и получаса, как под подзор «Коммунара», к рулю, уже был подведен низко сидящий в воде просторный понтон, и на палубе его деловито захлопотали плечистые парни в таких же, как у их начальника, синих комбинезонах, разбирая и готовя к работе поблескивающее на солнце смазкой и красками оборудование.

— О′кэй, — удовлетворенно кивнул самому себе Уиллер. — Готово, — и лишь сейчас заметив Симакова и Маркевича, наблюдавших за работой, то ли спросил у них, то ли предложил: — Пошли на нос?

Григорий Никанопович сдержанно покачал головой.

— Не стану мешать. Если понадоблюсь, скажите матросу.

— Карашоу, — по-русски согласился инженер и и сразу заторопился на полубак. Он не пошел, а почти побежал туда — стремительный, ловкий, нетерпеливый, и Маркевич не мог не последовать за ним. С правого борта судна, под самой скулой, обшивка которой была повреждена в битве с арктическими льдами, тоже стоял уже понтон и слепящий огонь электросварки на палубе его заставил Алексея невольно зажмурить на миг глаза.

Как зачарованный смотрел Маркевич на удивительно слаженную, прекрасную в своей виртуозности работу американских судоремонтников. Синеватые огненные ножи автогена с сердитым шипением резали, словно масло, толстые листы поврежденной корабельной обшивки. Не успевал отрезанный лист отделиться от корпуса, как его тут же подхватывал стальными челюстями похожий на черепаху кран и без труда относил на баржу, пришвартованную к понтону. Зияющая дыра в корпусе корабля росла на глазах, и штурман подумал, что при таких бешенных темпах американцы закончат, пожалуй, работу быстрее, чем за четверо суток. Он поискал глазами Уиллера — хотелось сказать об этом инженеру, но того не было ни на понтоне, ни на полубаке: очевидно, опять умчался на корму.

Но и на корме представителя фирмы не оказалось. Вместо него Маркевич увидел матросов и кочегаров, облепивших — один к одному — релинги. Жадно глядя вниз, на голубую воду, в глубине которой, воле гребного винта, шевелились какие-то темно-синие тени, они время от времени обменивались и удивленными, и восторженными фразами.

— Сорок минут! — услышал Алексей голос Закимовского. — Сорок минут на съемку лопасти под водой! Вот это класс!

— Вторую еще быстрее снимут, — подхватил Яблоков. — Эх вы, маслопупые, куда вам до них!

— Но-но, полегче, — толкнул его плечом егор Матвеевич. — Оборудование ихнее тебе шуточки? Не баран начихол. Дай нам такое, еще посмотрим, кто кого.

— Гляди, гляди, поднимают!

Только на лице Григория Никаноровича Симакова, стоящего чуть поодаль, не было ни тени возбуждения, Маркевича даже удивило сосредоточенное, как бы осуждающе-суровое выражение выражение лица старшего механика, и он подошел к нему, спросил:

— Ты инженера не видел?

— Там, — коротко ответил стармех, ткнув пальцем за борт, — с водолазами. — И с ощутительной горечью добавил: — Чему удивляются? Плакать надо, а они ржут от восторга.

— Посему плакать?

Григорий Никанорович поднял на Маркевича тяжелые, угрюмые глаза.

— А ты, оказывается, тоже дальше собственного пупка не очень многое видишь. Подожди, вот закончат работу, тогда я вам всем кое-что покажу. Иди, посмейся пока вместе с нашими. Потом и у тебя в голове малость прояснится.

Он повернулся, пошел вниз, к спардеку, и даже спина его показалась в эту минуту Маркевичу и злой, и съежившееся от неприязни.

Алексей в недоумении пожал плечами: что это с Никанорычем? Чем недоволен их всегда уравновешенный и покладистый парторг?

Опершись о релинги, он принялся глядеть на понтон, где люди трудились все в том же стремительном, без малейшего перебоя и без лишнего жеста ритме. Смотрел, и по-прежнему не понимал, что могло вызвать не только осуждение, но и гнев Симакова. Ведь красиво же работают, чертовски красиво — глаз не оторвать!

Вот сварщик поднял левую руку, и крановщик сразу насторожился, тронул рычаги управления своего чудовища. Рука сварщика согнулась в локте, и черепаха раскрыла пасть, впилась ею в обломанную лопасть винта, рыжую от ржавчины и присосавшихся ракушек. Рука резко падает вниз — и лопасть отрывается от палубы понтона, плывет к барже: готово, место свободно, ненужное убрано за какие-нибудь полторы минуты!

Ну разве это плохо?

Наконец, все оборвалось: потухли голубые ножи автогена, умолкло змеиное шипение сжатого воздуха в шлангах, вздрогнула в последний раз и неподвижно замерла стальная шея крана. Словно в минуту пробуждения услышал Маркевич надтреснутый голос Уиллера:

— Финиш… Пять часов…

Инженер сдвинул на затылок испачканную в ржавчине фуражку и с трудом вытер куском ветоши обильный пот со лба. Глубоко вздохнув несколько раз, он поднял на Алексея заметно ввалившиеся глаза и, кажется, заставил себя улыбнуться.

— Ха уду ю ду, мистер штурман?

Маркевич не успел ответить: откуда-то вынырнул Симаков и, обращаясь к нескольким морякам, все еще торчавшим на палубе, сказал:

— Ну, хлопчики, а теперь посмотрите, как «расчудесно» и «восхитительно» работают эти парни на ремонте нашего судна. Так ли, как нам довелось недавно в Лайском доке, или… Иди и ты, Алексей Александрович, и тебе взглянуть не мешает. Иди, иди!

Задетый насмешливым, даже ехидным тоном Григория Никаноровича, штурман шагнул к борту и посмотрел вниз на понтон. Посмотрел — и едва не отшатнулся, так сильно ударило его по глазам и нервам увиденное: виртуоз-сварщик стоял на коленях вытянув вдоль тела бессильные плети-руки; его напарник, рыжий гигант с могучей шеей борца, трясущимися пальцами ломал спичку за спичкой, тщетно пытаясь закурить сигарету; артист-крановщик, как сидел в металлическом чреве своей черепахи, так и поник головой на рычаги управления…

Тихо стало на палубе «Коммунара». Настолько тихо, что все услышали, как Закимовский скрипнул зубами. И в этой тугой, душной тишине голос парторга Симакова зазвучал не недавней насмешкой, не ехидством, а большой и душевной человеческой болью:

— Смотрите, товарищи. Хорошенько смотрите: вот он какой, их труд. Вот до чего доводит он даже самых сильных людей…

Как-то само собой получилось, что в дни ремонта после пяти часов Ричард Уиллер стал ненадолго задерживаться в каюте старшего штурмана «Коммунара». Началось это в первый день, когда Симаков подвел моряков к обрезу кормы и указал на понтон с американскими рабочими…

В ту минуту Маркевич готов был провалиться сквозь палубу от стыда и перед парторгом, и перед самим собой. Но слишком крепка стальная палуба судна, чудес не бывает, и горше всего человеку — от сознания собственной глупости и слепоты. Пряча глаза от стармеха, проскользнул мимо и умчался матрос Яблоков. Штурман Лагутин ушел, согнув широкую спину, будто понес на ней всю тяжесть увиденного и понятого с остротой внезапного прозрения. Егор Матвеевич Закимовский глухо буркнул: «Подумать только!» и завернул такое умопомрачительное, что даже Уиллер пошатнулся от неожиданности. А Симаков тронул Маркевича за локоть, указал глазами на инженера и быстро шепнул:

— Возьми в каюту… Умыться, передохнуть… Не видишь?

Тогда-то Ричард Уиллер и вошел впервые в каюту старпома. Вошел послушно, без слов, без вопросов, как бы не сознавая, что подчиняется чужой воле. Так же послушно он принял душ, выпил стакан водки, закурил «Казбек» и вытянулся, почти лег в кресле, широко раскинув руки и ноги.

— Помолчим, — шепотом простонал он, — пять минут… Только пять минут…

Эти минуты показались Маркевичу вечностью: до чего же дошел, довел себя человек. И он не мог не вздохнуть с облегчением, когда инженер, обретя волю над своим телом, подобрал ноги, выпрямился и, хорошо, благодарно улыбнувшись, сказал обычным бархатистым баритоном:

— Все. Теперь домой к ребятам: вечером сведу их в кино. Гуд бай, до завтра.

— До завтра, мистер Уиллер.

Американец внимательно посмотрел на Алексея, точно стараясь получше и правильнее оценить русского моряка.

— Мистер Уиллер? Зачем так сухо, так официально? Вы не такой… осторожный и непонятный, как ваш очень умный чиф-инженер. Вы проще. А мы оба люди моря, где все человечнее и проще, чем на суше. Не так?

— Пожалуй…

— Да, так, и меня зовут Ричард. Мне будет приятно, если вы станете называть просто Дик. О′кэй?

— О′кэй, — Маркевич протянул руку. — И если так, разрешите мне задать вам один вопрос. Вы разрешаете, Дик?

— Хоть десять!

— Скажите, почему вы обрадовались, когда капитан и чиф-инженер согласились подписать договор на ускоренный ремонт нашего судна?

Инженер думал только мгновение, но, прежде чем ответить, спросил:

— Вы обязательно это хотите знать?

— Да, обязательно.

— Ну что ж… Фирме не выгоден длительный ремонт, Алекс. Он не выгоден и мне: длительный ремонт — это отказ от ремонта других кораблей, а их сейчас много. Бизнес! За четверо суток я поучу столько же, сколько за десять: аккордно. Значит, в резерве у меня шестеро суток для других работ. Понятно?

Маркевич прикусил губу, чтобы не сказать, не выкрикнуть протестующее «нет!» Но чтобы не затевать бессмысленный спор, спокойно сказал:

— Вас ждут ваши ребята, Дик. Желаю вам посмотреть хороший кинофильм.

— Спасибо…

И получилось так, что с этого дня Уиллер каждый раз после работы ненадолго задерживался в кате Алексея. Весь день они работали вместе: инженер распоряжался американцами, а штурман вел матросов буквально по пятам судоремонтников. Едва закончили те установку новых листов обшивки, как моряки сразу же принялись грунтовать борта кирпично-красным суриком, а потом и покрывать шаровой, под цвет морской волны, краской. Не успел портовый буксир убрать плашкоут из-под кормы «Коммунара», и там появились спущенные с палубы подвески-беседки, на которых примостились матросы, на время ремонта превратившиеся в маляров. Казалось, будто русские моряки ни за что не хотят отставать от американцев, и это не могло укрыться от зоркого глаза Уиллера. Он не забыл вопрос, заданный Алексеем. Он был уверен, что этот колючий вопрос внушил штурману не кто другой, как умный и хитрый корабельный инженер. Недаром же эти русские так поспешно разбежались тогда с кормы, будто спасаясь и от него, Уиллера, и от парней на понтоне. Но разве сами они не тянут из себя последние жилы?

И, улучив свободную минуту в напряженной сумятице дня, Уиллер с самым добродушным видом постарался подколоть старшего механика:

— Я вижу, ваши ребята тоже работают на аккорд, чиф. И сколько же вы получите за такую бешенную работу? Вы, лично…

Лицо Симакова не дрогнуло, не изменилось, только сощурившиеся глаза блеснули, как холодная молния клинка.

— Много, — очень спокойно и просто ответил он. — В миллион раз больше, чем вы думаете.

— То есть?!

— Извините, сэр, но я тороплюсь, — Григорий Никанорович поклонился с подчеркнутой учтивостью. — Спросите об этом у старшего штурмана. Он, парень с головой, сумеет объяснить. А мне, извините, некогда…

И, повернувшись, неторопливо зашагал к входу в машинное отделение, где тоже гулко гремел спешный ремонт. Уиллер проводив его долгим взглядом, задумчивым взглядом: ох, и умен же этот тщедушный, невзрачный с виду человек! «Спросить? Ну что же, я спрошу. Я не хотел ненужного спора с Алексом, а теперь я сам заведу этот разговор».

Маркевич был немало удивлен, когда в этот день, после обязательного душа и пятиминутного отдыха, Уиллер не заторопился домой, не попытался начать юмористический пересказ самых новейших газетных сплетен.

— Измотались? — сочувственно спросил Алексей. — доходите до ручки?

— Нет, — инженер зевнул, закинул руки за голову, и сцепив пальцы на затылке, с хрустом потянулся. — Я думаю.

— О чем, если не секрет?

— О вас. Не лично о вас, а о команде вашего судна, обо всех русских, — он бросил руки на колени. — Странные вы люди, Алекс. Очень странные люди.

— Чем же мы кажемся вам странными? Разве у нас две головы и четыре руки?

— Я предпочитаю одну голову. Вашу. Так мне легче читать ваши мысли. Я вижу вас насквозь, как мог бы увидеть ваши внутренности на экране рентгеновского аппарата. Хотите скажу, о чем вы думаете?

Это начало, это вступление показалось Маркевичу забавным. Не собирается ли Дик устроить сеанс ясновидения, продемонстрировать свою способность читать чужие мысли? Что ж, можно и пошутить, поразвлечься…

— Публика ждет. Прошу, — улыбнулся старпом.

Но инженер не ответил улыбкой. Наоборот, стал еще серьезнее, еще суше и, придав своему лицу выражение хмурой озабоченности, явно подражая Симакову, скрипучим голосом заговорил:

— завтра у нас тяжелый день: этот треклятый Дик сдержал слово и уложится с ремонтом ровно в четверо суток… У команды еще очень много работы, и мы едва ли угонимся за американцами: нужно пересмотреть весь такелаж, заменить износившийся, нужно поставить на шлюп-тали четыре новых блока, нужно проверить, в каком состоянии шлюпбалки… Нужно, нудно, нужно! Так или нет? — он впился глазами в штурмана, выпятил подбородок, с нетерпением ожидая ответа. — Так?

— Так, — перестал Алексей улыбаться. — Но разве это плохо?

— Плохо, — словно отрубил Уиллер и на мгновение сжал упрямые губы. — Вы помните свой вопрос, Алекс? О том, почему фирма до минимума свела срок ремонта судна? А я помню и еще одно: как ваш чиф-инженер показывал кочегарам моих измочаленных ребят. Да, я не знаю русского языка, но и не зная понял если не все, так очень многое из объяснений этой умнейшей в мире спирохеты в очках. Деньги для нас — это жизнь, и чтобы жить, мы продаем себя, больше, чем, может быть следует. А вы? За какие блага вы себя продаете, — вы, русские, о ком вот уже третий десяток лет идет трезвон по всему земному шару? Чиф-инженер сказал, что вы способны ответить на любой вопрос. Что ж, отвечайте я жду!

— Я не совсем понимаю вас, Дик. О какой купле-продаже идет речь Может быть, вы поясните?

— Извольте! — Уиллер нервно раздул ноздри, откинул со лба нависшую прядь волос. — Я и любой из нас здесь, в Штатах, продаем хозяевам только свое рабочее время: от и до. Ровно в пять часов дня, ни секундой позднее, мне на своего босса наплевать. Слышите? Наплевать! Компании нет, не существует, никогда не существовало. Прогорела? Черт с ней! Провалилась сквозь землю? Туда и дорога! Есть только я: мой дом, моя семья, мои друзья и мой отдых. Я отдыхаю до следующего утра, до восьми ноль-ноль, и до этого времени не позволю себе ни малейшего воспоминания об этой каторге, о своей работе. Вы меня слышите?

— Да.

— И так не только я, так у нас — каждый. Мои парни, к концу работы падающие с ног от усталости, через три часа будут тискать своих девчонок, пить виски и танцевать фокстрот: сегодня они опять хорошо заработали. И ни один из них, клянусь судьбою своих детей, до завтрашнего утра ни разу не вспомнит о вашем судне и о своей работе. А вы? Я знаю вас, Алекс, всего лишь несколько дней, но, простите меня, успел возненавидеть за это нудное, как зубная боль, «а что мы будем делать завтра?». Вы думаете об этом сейчас, будете думать вечером, и даже ночью вам будет сниться завтрашняя работа. Разве не так?

— Так, — с ироническим любопытством согласился Маркевич. Уиллер не почувствовал, не уловил иронии его и продолжал, как бы торжествуя:

— А так нельзя! Так — значит, не щадить ни себя, ни своих близких. Скажите, у вас есть ребенок? Жена? Мать?

Алексей кивнул и этим еще больше обрадовал инженера.

— Вот-вот, я так и знал, что есть! — хлопнул он себя ладонями по коленям. — А часто вы вспоминаете о них? Нет. На это у вас не остается времени. Занятый мрачными раздумьями о пароходе, о предстоящем рейсе, о том, что нацисты топчутся под Москвой, вы не оставляете ни малейшей щели для светлых, радостных, восстанавливающих силы мыслей о самом себе, о своем ребенке, о любовнице, в конце концов если только она у вас есть, в чем я более чем сомневаюсь. И так живете не только вы, но ваш хитроумнейший чиф-инженер, и капитан, и любой матрос на вашем корабле, и, Наверное, любой человек в вашей загадочной стране. Разве это жизнь? Нет, увольте, уважаемый мистер штурман. Платите мне тысячу долларов в час, все равно такая жизнь — не для меня и не для нас! Не для нас!

Уиллер откинулся на спинку кресла, склонив красивую голову к плечу. Лицо его улыбалось, но не беспечной улыбкой влюбленного в жизнь человека, а именно победителя, саркастически рассматривающего противника, пораженного в прах.

Молчал и Маркевич, задумчиво пуская папиросный дымок и сквозь облачко его рассматривая самодовольное лицо собеседника. «Не рано ли ты торжествуешь, дружок? — думал он. — Хочешь спорить или просто решил высказать свое кредо? Но я не принимаю его. Мы не принимаем и никогда не примем. А раз так — изволь…»

И загасив окурок в пепельнице, штурман раздумчиво заговорил:

— В своей тираде, Дик, вы обронили одну весьма важную фразу. О том, что нацисты топчутся под Москвой. Как жили бы вы, как вы сами чувствовали бы себя, если б они находились не под Москвой, а на подступах к Вашингтону?

— Не понимаю, — хмыкнул инженер, — не вижу связи. Вы же знаете, что это исключено.

— Дай бог. А мысль свою я поясню, извольте. Загибайте пальцы, мистер Уиллер. Считайте: империалистическая война — раз; гражданская война, какой вам пока не довелось испытать, — два; интервенция четырнадцати государств, и в том числе вашего государства, Дик, — это три; послевоенная разруха, нищета, голод, — их вы, надеюсь, тоже не сбросите со счета? А кроме всего этого — восстановительный период, когда наши отцы работали, затянув пояс чуть не до позвоночника, борьба за индустриализацию, чтобы освободиться наконец-то перед боссом вашей фирмы и иже с ним, борьба с кулачеством, чтобы накормить миллионы голодных ртов, борьба за создание могучей армии, способной разгромить японцев на Халхин-Голе, обуздать зарвавшихся белофиннов, не допустить на нашей земле блицкрига немцев, подобного из увеселительной прогулке по всем странам Европы… Вы считаете, мистер Уиллер?

— Не пойму, к чему этот счет! — заерзал инженер в кресле. — Вы что же, просите снисхождения, хотите оправдать ваше отступление перед танками Гудериана?

— Отнюдь! — покачал головой Алексей, напирая на это не вызывающее сомнений слово. — Просто меня интересует один, весьма конкретный вопрос: скажите, на ваши города хоть однажды упала вражеская бомба? Вы или ваши предки до не знаю какого колена хоть когда-нибудь слышали топот врага по мостовым американских городов?

— Но ведь я же сказал, что подобное исключено! — начал вроде бы сердиться Уиллер.

— А я повторяю: дай бог, чтобы вам никогда не довелось испытать подобного! — тоже чуть повысил голос штурман. — Я вовсе не собираюсь каркать, накликать беду на вашу землю и на ваш народ. Я только хотел уточнить разницу между вами и нами. Надеюсь, вы поняли ее? Так вот: мы все перенесли, все выстрадали. Мы и сейчас страдаем так, как ни один другой народ: мы боремся со страшной, с чудовищной силой. Я не знаю, где моя мать Мой родной город, Минск, растоптан фашистами. Быть может, и города, где живет моя дочь, уже не существует. Я не знаю. И все же нацистам Москву не взять. Слышите, вы, человек, умоляющий жить для себя и только для себя? Не взять! Не они нас, а мы их раздавим в этой войне!

— Но пока они под Москвой, а не вы под Берлином! — быстро вставил инженер.

— Правильно, пока они под Москвой, но — только пока! И знаете что? Человек, мистер Уиллер, это всего лишь человек. Он может пасть духом, поколебаться, наконец, сломиться под тяжестью трудностей, выпавших на его долю. Но народ, перенесший то, что довелось перенести нашему народу, ни согнуть, ни сломить уже нельзя. Вот почему я и думаю все время о судне. Вот почему и во сне вижу наш ремонт: я хочу, вся команда хочет поскорее закончить его и вернуться туда, где решается — быть нам людьми или быть рабами нацистов. У вас еще есть вопросы?

Он в упор смотрел на инженера Тот сидел напряженно выпрямившись в кресле, сцепив пальцы рук и крепко сжав упрямые губы. Ни тени недавнего сарказма не было на его лице — только внимание, напряженное и настороженное, светилось в проницательных серых глазах.

— Я понимаю вас, Алекс, — тихо сказал он, — и я очень рад, что судьба свела нас на эти несколько дней. Да, я рад: отныне я по-иному, чем раньше, буду смотреть на вас, русских, а это уже многое для рядового янки, не привыкшего задумываться о том, что непосредственно не касается его. — Он разжал пальцы и почти беззвучно рассмеялся: — Ох, до чего же умен и хитер ваш чиф-инженер! Теперь-то я понимаю, почему он посоветовал мне обратиться к вам со своими вопросами!

Алексей тоже улыбнулся — без натянутости, без собранности, которая владела им в течение всего разговора, а по-человечески просто.

— Значит, вы удовлетворены моими ответами?

— О да! И знаете что? Я готов хоть сейчас на коленях благодарить бога зато, что два огромных океана отделяют с обеих сторон наш материк от сумасшедших вулканов Европы и Азии, где люди на протяжении веков с упоением уничтожают друг друга. Как хорошо, что нам никогда не придется переживать подобного!

— Вы уверены?

— Я это знаю! Мы слишком сильны, Алекс. Штаты — могучая держава, и на всей земле у нас нет ни одного, хотя бы потенциального, противника. Мы не воюем, а торгуем, и в этом наше преимущество и наша сила. Не так?

— Дай бог, — в третий раз произнес Маркевич, сохраняя на усталом лице такое непроницаемое выражение, что инженер при всем своем желании, не смог понять значения этого «дай бог».

Уиллер ушел, крепко пожав руку Маркевичу. А когда они встретились на следующее утро, ни тот, ни другой, ни единым словом не вспоминал вчерашний разговор. Но от глаз штурмана, изредка наблюдавшего за представителем фирмы, не укрылись какие-то непонятные для непосвященного совершенно незаметные изменения, происшедшие в Ричарде Уиллере. Будто и работает так же, как раньше, и движется с тою же неутомимой, стремительной энергией, целиком погруженный в свои неотложные дела, да вдруг остановится на мгновение, задумается глубоко-глубоко. А о чем? Ну конечно же, не о ремонте!

Думай, Дик, хорошенько думай. Кто знает, куда еще может завести тебя жизнь на пятом десятке твоих лет…

Борис Михайлович довольно потирал руки: что ни говори, как многозначительно ни хмыкай старший механик, а все же ремонтники молодцы! Вот она, американская деловитость: сказали, что закончат ремонт за четыре дня, и — точно, ни часа задержки. А качество какое, сделано все как, — ого! Будто и не было обломанных лопастей гребного винта, громадной вмятины с трещиной посередине, под скулою по правому борту, — будто из многомесячного капитального ремонта вышел и совершенно готов к плаванию пароход «Коммунар».

Ведерников горячо и многословно благодарил за все это инженера судостроительной фирмы, когда тот пришел попрощаться с ним. Борис Михайлович не пожалел угощений для замечательного этого человека: ром, водка, разных сортов папиросы и самая разнообразная закуска из капитанских запасов — все было выставлено на стол. Уиллер не мог не оценить такого радушия, но почему-то не приступал к угощению, а с явным нетерпением посматривал на дверь, будто ожидая кого-то. Капитан по-своему истолковал это ожидание, спросил:

— Кто-нибудь должен прийти? Может, хозяин вашей фирмы?

— Нет, — покачал инженер головой. — Но почему не идут ваши офицеры? Чиф, старший штурман… Мы вместе работали, мы работали очень дружно, и я думал…

— Пустое! — отмахнулся Борис Михайлович. — Работала вся команда, не только они. Вы, мой гость, и посторонние нам не обязательны. Прошу вас к столу, сэр.

Склонив голову к плечу, Уиллер посмотрел на него с таким любопытством, будто только сейчас впервые возник перед ним этот грузный, квадратный, краснолицый человек с неуловимо бегающими из стороны в сторону глазами.

— Вы очень странные люди, русские, — сказал он, зажимая недобрую улыбку в уголках губ. — Очень разные, сэр. Это для меня большая новость.

— А как же, конечно, разные, — охотно согласился Ведерников. — Я капитан, хозяин, они — подчиненные. А разве у вас не так?

— Да-да, конечно, так. Даже хуже: хозяин, подчиненные… У нас каждый знает свое место, но я говорю не о положении, а о характере… — Уиллер заставил себя проглотить окончание фразы. — Впрочем дело не в этом. Я очень прошу извинить меня, но вынужден ненадолго оставить вас. Мне надо проверить, сэр, все ли имущество фирмы уже убрано с судна. Через час вас отведут под погрузку, и тогда будет поздно. Я очень, очень прошу извинить…

Он выскочил из каюты так быстро, что Борис Михайлович не успел его удержать. «Ишь ты, какой заботливый, — одобрительно подумал капитан, — как о хозяйском имуществе беспокоится. А что? И правильно: спустят шкуру, так будешь заботиться!»

Еще раз с удовлетворением осмотрев стол, он разлегся в кресле и в ожидании гостя принялся набивать трубку. Набил, раскурил, выкурил до конца, до сипения в чубуке, а гость все не шел и не шел. Обиженно пофыркивая, Ведерников отложил трубку и вышел из каюты: не иначе, как Симаков или Маркевич задерживают американца!

Но ни на палубе, ни на спардеке не было ни инженера, ни старпома, ни старшего механика. Лишь у трапа, спущенного на пристань, одиноко маячила вахтенного матроса Яблокова.

— Эй, вы, как вас там! — крикнул капитан. — Разыщите-ка американца и немедленно ко мне. Живо!

— Так он же ушел, — отозвался вахтенный. — С полчаса назад. С Никанорычем и старпомом попрощался и, — Яблоков махнул рукой на берег, — след простыл.

— А, черт! — Борис Михайлович так хлопнул дверью своей каюты, словно ахнул из допотопного дробовика-громобоя.

И когда полчаса спустя низкобортный пыхтящий буксир повел «Коммунара» к причалу, где предстояла погрузка, капитан мрачнее грозовой тучи поднялся на ходовой мостик. «Спровадили, — думал он, в душе проклиная своих подчиненных. — Не дали мне угостить достойного человека. Вот она, наша благодарность. Эх, люди!»

Он ничего не сказал старпому до тех пор, пока пароход не пришвартовался к причалу. Лишь после этого направляясь к трапу, Борис Михайлович уколол Маркевича язвительным взглядом и пробормотал, процеживая слова сквозь желтые от табачного дыма зубы:

— Поменьше бы совались не в свои дела, Алексей Александрович. И поменьше бы слушали кое-кого из чересчур умных. Я как-нибудь и без нянек обойдусь.

Алексей удивленно поднял брови:

— В чем дело?

Но Ведерников не счел нужным объясняться. Затопал вниз с таким видом, будто и удивление штурмана нанесло ему огромную, незабываемую и непрощаемую обиду.

А Маркевич уже не думал о капитане: начиналась погрузка, и старшему помощнику, как всегда в таких случаях, пришлось разрываться, что называется, на куски. Он бегал то на переднюю палубу, где матросы быстро раскрывали трюмы, То спешил на кормовую, где докеры-американцы уже поднимали грузовые стрелы и по-своему, так, как удобнее им для работы, готовили стропы и прилаживали оттяжки. Груз пошел тяжелый, крупногабаритный: громоздкие ящики, обитые по краям широкими полосами толстого железа. На стенках ящиков большими черными буквами значилось предупреждение — «Не кантовать!» — и это еще больше усложняло работу: пока поднимешь ящик с пристани, пока опустишь его в черноту трюма, пока отволочешь в дальний угол, поставишь впритык с соседним… А время идет и идет, и начинает казаться, что с неудобным этим грузом провозишься не неделю, не две, а месяцы.

«Интересно, что в них, в этих ящиках?» — думал Маркевич, наблюдая за докерами. Он не знал о характере и назначении груза, не знал и никто на судне, даже капитан, и в этом опять-таки проявлялась одна из суровых особенностей службы в военную пору: тебя не спрашивают, согласен ли ты, можешь ли принять тот или иной груз; не говорят тебе, что́ грузят на твой пароход; не всякий раз считают нужным сообщить, куда, в какой порт пойдет твое судно, особенно, если следует оно в море в составе конвоя.

И Алексей не заметил, как прошел день и опять наступил густо-синий, удивительно тихий в гигантском порту вечер, испещренный мириадами электрических огней на берегу. Город лежал огромный, беспредельный, как целый мир, и спокойно-беспечный, как дремлющая нега. Будто и не было нигде в мире других городов — погруженных во тьму, настороженно-бодрствующих, готовых к самому худшему или уже растоптанных, превращенных в груды мертвых развалин. Будто и не было сейчас в тех городах предсмертных судорог страшного боя, ослепляющих разрывов фугасок и снарядов, истошного вскрика гибнущих детей и последнего стона раненых. Или, может быть, этому городу просто нет никакого дела до тех городов? Вон как ярко сияют огни лампионов на его площадях и горбатых проспектах, как слепяще сверкают разноцветные неоновые рекламы на стенах домов. Где-то сладко воркует манящим женским голосом песенка. Где-то кто-то кричит разухабисто и залихватски или вопит подобие песни возвращающийся на судно пьяный матрос…

«Мы не воюем, а торгуем, — вспомнились слова Уиллера с такой отчетливостью, будто он только что произнес их, — и в этом наше преимущество и наша сила». Да, они торгуют. Вот этими ящиками, в которых черт его знает какой, но, конечно же, необходимый нам груз; своею готовностью продавать, что угодно и кому угодно, лишь бы платили звонкой монетой; своим одуряющим, до умопомрачения, трудом за такую же монету… В этом сила? И в этом ли преимущество, Дик? Только ли в этом, дорогой мой мистер Уиллер?!

«Жаль, что мы не увидимся больше, — вздохнул Маркевич. — Может, я сегодня рассказал бы тебе о Глорочке и о том, что не знаю, жива ли она. Как отнесся бы ты, отец, к моему рассказу? Или тоже — „торгуем“? Но разве торгуют жизнью детей?»

За столом в кают-компании, за ужином в этот вечер было непринужденнее и свободнее, чем бывало, когда из «святая святых» изволил являться капитан. Борис Михайлович пожелал ужинать в одиночестве, у себя в каюте, а значит, и некому было недовольно хмуриться за столом, ворчать на недосоленные котлеты и высказывать сентенции, против которых не дано возражать никому. Говорили о только что закончившемся ремонте, о погрузке, о своем нетерпении поскорее уйти из Сан-Франциско, поскорее вернуться домой. Только старший механик, против обыкновения, не принимал участия в общей беседе, все молчал и молчал, озабоченно поглядывая на дверь, и извилистая синеватая бороздочка все глубже врезалась в его покатый лоб.

Штурман Лагутин заметил эту озабоченность, спросил:

— Что ты, молодец, не весел, что ты голову повесил?

Симаков не ответил, лишь плечами повел, будто зябкой струей сквозняка потянуло откуда-то, и опять бросил быстрый взгляд на дверь. А когда в дверях появилась высокая, тощая и нескладная фигура корабельного радиста Горелова, он всем телом подался к нему навстречу, громко брякнув вилкой о край тарелки.

— Ну?

Длинное хмурое лицо радиста не изменило выражения.

— Ничего, — односложно ответил он, присаживаясь к столу, и это слово, понятное только ему и старшему механику, заставило Григория Никаноровича сосредоточиться ще больше, совсем уйти в себя. Всем своим видом он как бы просил соседей по столу не трогать его, не спрашивать ни о чем, оставить наедине со своими, как видно невеселыми мыслями.

Атмосфера в кают-компании начала сгущаться. Лагутину первому она стала невмоготу, и, кое-как закончив ужин, он выскользнул в коридор. Ушел и третий штурман, и второй механик. А Симаков и не заметил их исчезновения. Маркевич с тревогой посматривал то на него, то на радиста: что это с ними случилось? Никогда еще, ни разу за почти двухлетнюю совместную службу на «Коммунаре» не видел он Никанорыча в таком напряженном состоянии, в таком подавленном ожидании чего-то грозного, быть может, непоправимо ужасного, как сейчас. Вдруг вспомнилось, что и все последние дни Симаков был каким-то странным, рассеянно-сосредоточенным, будто мысленно находился далеко-далеко от судна. Не случилось ли у него что-нибудь? Не ожидает ли какого-нибудь страшного известия из дома? Пожалуй так, иначе к чему бы этот загадочный разговор с радистом. Вот и сейчас…

— Иди, — сказал Симаков радисту, — я загляну позднее.

Маркевич тоже хотел уйти, но Григорий Никанорович попросил:

— Посиди, Алексей. Поговорить надо. Пойдем на диван, покурим…

Он подождал пока штурман перебрался на диван, выключил свет и опустился рядом. Темнотой в кают-компании он, видимо, хотел скрыть тревогу в своих глазах и выражение острой боли на иссеченном морщинами лице.

Алексей молчал, не решаясь спрашивать ни о чем, и механик спросил сам:

— Ты сегодня газеты читал?

— Нет.

— А вчера?

— Когда мне читать? Сам знаешь…

— Верно. И брешут они, газеты ихние. Не поймешь, где правда, где треп. А все же…

— Что? — голос Маркевича прозвучал так, словно кто-то схватил его в темноте за горло. — Что случилось, Никанорыч? Не томи!

— Видишь ли, Алексей, — голос Симакова, наоборот, зазвучал тверже, раздумчивее, — дело в том, что под Москвой сейчас очень тяжело. Прут, сволочи не считаясь с потерями. Вчера хвастались, что кремлевские башни в бинокль видят. А сегодня…

— А сегодня?..

— Будто взяли Москву…

— Нет! — сдавленно вырвалось у штурмана. — Не может этого быть, не верю!

— Тихо! — Григорий Никанорович ткнул его кулаком в бок. — Не ори… Ты что же думаешь, я им поверил? Потому и держу Горелова в радиорубке у приемника. Только слышимость ни к черту, да и глушат они московские передачи. И немцы глушат, и эти, хозяева здешние.

— Неужели ты допускаешь мысль, что…

— Вздор!

— Что вздор?

Сломят фашистам шею…

Он у молк, прикурил новую папиросу от догорающей, жестко сказал, как бы подводя черту под их разговором:

— Утром партсобрание. Закрытое. На судне болтовня начинается, слушки ползут. Надо людям всю правду знать.

— Какую?

— Настоящую правду, нашу, — Симаков поднялся с дивана, одернул полы кителя. — А правда к нас одна: даже если удасться им на некоторое время занять Москву, это еще не конец. Конец будет в Берлине, Алексей. Мы в этой войне теряем многое, фашисты потеряют все.

Штурман не ответил, но успел подумать, что уже слышал от кого-то эту мысль. А может быть, он сам думал именно так? Пожалуй, да.

— Ты в консульство не обращался? — с надеждой спросил он. — неужели и там ничего определенного не знают?

Григорий Никанорович промолчал: в дальнем конце коридора послышались чьи-то шаги, чьи-то встревоженные голоса. Кто-то ввалился в кают-компанию, зашарил рукой по переборке.

— Куда к черту подевался ваш выключатель? — нетерпеливо заревел возбужденный голос Уиллера. — Алекс, вы здесь? Вахтенный сказал, что вы в кают-компании. Алекс!

Свет, наконец, вспыхнул, открыв перекошенное, бледное, донельзя возбужденное лицо американского инженера. Выпученные глаза его блестели, как у пьяного, губы дрожали так, что Дик с трудом произносил путанные, бессвязные слова. Он не удивился ни темноте в помещении, ни рому, что, кроме Маркевича, здесь находится и Симаков. Он бросился к ним, протягивая руки, как потрясенный несчастьем ребенок, и не сказал, а почти пролаял:

— Пирл-Харбор! Вы что — ничего не знаете? Час назад японцы разбомбили Пирл-Харбор, нашу морскую базу на Гавайских островах!

Штурман и механик переглянулись. У Алексея екнуло сердце: Япония тоже вступила в войну. Неужели и Владивосток?.. Григорий Никанорович почти грубо дернул Уиллера за рукав на диван.

— Подробности?

— Ужаснейшие! — вытирая рукавом пот со лба, трезвее ответил тот. — Катастрофа хуже землетрясения, страшнее тайфуна. Уничтожено полтораста наших самолетов, девятнадцать боевых кораблей вышли из строя, в том числе потоплены пять линкоров. А люди, люди! Тысячи убитых, раненых, пропавших без вести… Там служит мой брат… или служил там до этой проклятой ночи? О, годдэм, какие же сволочи эти японцы! Кто мог ожидать от них такого предательства?

Застонав, как от острого приступа зубной боли, инженер обхватил голову обеими руками и закачался из стороны в сторону. Симаков подошел к буфету, налил полный стакан воды, подал Уиллеру:

— Выпейте и успокойтесь. Вы же мужчина! А разве Гитлер начинал иначе?

— Какое мне дело до Гитлера! — Дик с силой оттолкнул руку механика. — Гитлер. Гитлер… От Гитлера нас отделяет весь Атлантический океан, пускай попробует перескочить!

Григорий Никанорович едва заметно, одними глазами, усмехнулся и осторожно поставил расплескавшийся стакан на стол. А Маркевича уже захлестнула острая ярость, и удержав механика коротким взмахом руки, он с наигранным удивлением спросил:

— А разве вас не отделяет от Японии целый Тихий океан?

Уиллер даже отшатнулся, настолько поразила его эта мысль.

— Вы хотите сказать… — заикаясь, как вдруг бы прозревая, начал он, — что если они… смогли нанести… удар по Гавайям…

Григорий Никанорович бросил на Алексея быстрый взгляд и одобрительно кивнул головой.

— От Пирл-Харбора до Сан-Франциско, если мне не изменяет память, ровным счетом три с половиной тысячи километров по прямой, — ободренный этой поддержкой, продолжал Маркевич. — При современном развитии авиации и военно-морского флота, да еще учитывая мощные авианосцы Японии, это не столь уж непреодолимое расстояние. Вам не кажется, Дик? Не столь уж значительное и непреодолимое.

Несколько мгновений инженер сидел молча, осмысливая убийственную сущность этой сухой и точной цифры Нижняя губа его отвисла, на потный лоб сползла слипшаяся прядь каштановых волос. Вид у него был такой растерянный, раздавленный, что Алексею стало жалко его.

— Но это значит… Да, это — чуть слышно забормотал Дик, — значит, что они могут добраться и сюда. Бомбить Фриско? Высадить десант? Нет, они не посмеют! Мы не позволим им бомбить наши города!

По мере того, как он говорил, голос его звучал все громче и все яростнее. Он даже кулаки сжал, забарабанил ими по своим коленям, и Симаков опять взял со стола стакан с остатками воды.

— Давайте без истерик, — внушительно произнес он. — Выпейте и возьмите себя в руки. Ну?! И ответьте мне на один вопрос: почему и зачем вы примчались с этим известием к нам?

— Но мне… но я… но куда же, к кому еще я мог пойти? — растерянно и жалко развел Уиллер руками. — Алекс, да объясните же ему! Неужели он не понимает, что после того, о чем мы с вами говорили…

— Понимаю, — перебил механик, — и не удивляюсь. Вы здравомыслящий человек, мистер Уиллер, и… давайте говорить, как взрослые люди. Вы способны?

— Да…

— так вот — вы сказали, что не позволите японцам бомбить ваши города. А кто позволил нацистам бомбить Москву? Кто разрешил им оккупировать чуть не всю Францию, захватить Бельгию и Голландию, высадиться в Дании, в Норвегии и готовиться к высадке на Британские острова? Разве они у кого-нибудь спрашивали разрешения на все это?

Глаза инженера становились осмысленнее: под градом вопросов механика к нему словно возвращался рассудок. Лицо начало приобретать прежнее, нормальное выражение, губы подобрались и опять стали упрямыми, резко очерченными, волевыми. А Симаков продолжал, с каждой минутой распаляясь все больше и больше:

— В войне не спрашивают разрешения! Каждый старается бить крепче, чтобы быстрее добить, сломать своего противника! Так и японцы: они первыми нанесли удар, как первыми нанесли его нам нацисты. Вероломный, предательский, но ведь в этом-то и заключается вся их сущность! Сейчас вопрос может стоять только так: кто кого — немцы нас или мы немцев, японцы вас или вы японцев. Идет война, а в войне обязательно должна победить одна из сторон. Так или нет?

— Так, но…

— А мы считаем, что — нет, не так! — Григорий Никанорович повысил голос и тоже сжал кулак. — Так было раньше, и чем это кончилось, вы знаете: немцы захватили чуть не всю Европу. Хотите вы, чтобы японцы сделали тоже самое с Соединенными Штатами?

— Нет!

Старший механик невольно рассмеялся, настолько испуганно прозвучало это «нет». Похлопав Уиллера по плечу, он все еще с улыбкой предложил:

— Хотите. Расскажу сказку? Нашу, русскую?.. Жил-был мудрый человек, и было у него семеро сыновей. Большие парни, здоровые, а в мире жить не умели. Все у них вразброд, всяк сам по себе. И не мудрено, что соседи, кому не лень, обижали их. Вот однажды отец зовет сыновей к себе, берет веник, распускает его на отдельные прутики.

— Знаю. Это не русская, а наша, американская сказка. О венике и глупых сыновьях.

— Пусть так, — охотно согласился стармех, — отдаю приоритет на нее вам. Но асе равно — скажите, есть ли на свете человек, способный переломать веник, предварительно не распустив его на прутики? Есть или нет?

Инженер встал, распрямил плечи, вздохнул глубоко-глубоко. С минуту смотрел он на Григория Никаноровича своими остро сощуренными глазами. И только на самые брови надвинув шляпу, сказал, протягивая руку сначала ему, а потом Маркевичу:

— Я считал вас очень умным и хитрым, чиф, но вы оказались умнее, чем я думал. Запомните сегодняшнюю ночь, ночь на восьмое декабря. И будь я проклят, будь проклято все на свете, если в ближайшие же часы Штаты не договорятся с Россией и Англией о том, как нам общими силами переломить хребет и Гитлеру, и микадо!

Он бросился к выходу, столкнулся в дверях с Закимовским и помчался по коридору. А Егор Матвеевич, даже не поглядев вслед американцу, не выругав его, ворвался в кают-компанию и, всклокоченный, задыхающийся, пылающий от возбуждения, закричал так, что, кажется, мигнул свет в электрических лампочках на потолке:

— Никанорыч! Лешка! Не слышали? Москва, братцы мои, Москва…

Симаков прыгнул к нему, схватил за плечи.

— Что? Что, Москва? Говори!

— Расколошматили к чертовой матери фашиста! Сам, своими ушами только что в радиорубке слышал: так наложили по шеям под Москвой, что эти сволочи прут и прут без оглядки, давай бог ноги!

Минуту спустя в кают-компанию вихрем ворвался такой же возбужденный радист Горелов. Раскрыл рот для ликующего крика, да так и замер на пороге, не в силах отвести глаз от трех друзей, отплясывающих какой-то невиданный, полный бурной радости танец. А за спиной радиста уже гремел по коридору, по трапам, по палубам корабля оглушительный топот всего экипажа.

Стоянка в Скапа-Флоу была короткой, — не стоянка, а непродолжительное ожидание, пока союзный конвой закончит приготовления к выходу в море. «Коммунару» отвели место в дальнем углу обширной бухты, но на берег моряков не пустили, вежливо сославшись на карантин в базе, хотя истинная причина запрета была ясна и без этой ссылки: англичане не хотели, чтобы советские моряки видели, что у них делается здесь.

Так и стоял пароход почти сутки в тихом углу военно-морской базы, дразня экипаж близким, но недоступным чужим берегом. Даже уголь англичане привезли на барже, даже питьевую воду доставили на специальном судне, а заказанные артельщиком продукты — на портовом буксире. Эта оскорбительная изоляция была особенно неприятна после долгого изнурительного перехода из Сан-Франциско на юг, к Панамскому каналу, потом в Атлантику и, наконец, через океан к берегам чопорной, оказавшейся столь негостеприимной Великобритании. Ладно, хоть все обошлось — без штормов, без встреч с немецкими подводными лодками.

— Вроде бы мы в кино, — с неприязнью проворчал Яблоков, сплевывая за борт. — Стой и гляди на эту их лужу. Хоть бы по кружке пива догадались привезти.

— Пива? — несмешливо покосился на матроса Закимовский. — Ты бы еще джаз заказал. Вот бы отвел душеньку, а?

Матросы захохотали, представив себе такую картину: неповоротливый тюлень Митька Яблоков — и вдруг пытается кружиться в танце с хрупкой англичанкой! Даже вытянутое, всегда озабоченное лицо радиста Горелова перекосилось от смеха: ну и танцор!

Яблоков не обиделся на подначку Егора Матвеевича, не ответил на нее. Да и что возразить, что ответить? Попробовал он потанцевать в Сан-Франциско в ресторане с одной симпатичной девушкой, да так и взгромоздился на ее ножку своею сорок шестого размера, сто бедную партнершу чуть не замертво унесли на стул.

…В море вышли часа за три до рассвета, после того как военный буксир всю ночь таскал «Коммунара» в непроглядной темноте по незримой акватории базы. Так продолжалось до тех пор, пока в полукабельтове впереди не засиял тусклой звездочкой над самой водой чуть заметный гакобортный огонек какого-то судна. И едва успел буксир уйти, как поступило, наконец, долгожданное приказание командора конвоя:

— Малым ходом следовать все вдруг!

Двигались медленно, словно наощупь, ориентируясь на огонек идущего впереди. Ведерников нервничал: в такую темень или сам врежешься в борт соседа, или тебя покалечат. Маркевич мысленно хвалил англичан: мудро выбрали время, ни самолетам-разведчикам, ни подводным лодкам противника караван не обнаружить. Лагутин, отстояв вахту, приткнулся и задремал на коротком жестком диванчике в штурманской рубке: а вдруг понадоблюсь? Симаков шагал и шагал до самого рассвета по спардеку, то и дело передергивая костлявыми плечами от холодного, сырого и пронизывающего ветра; отсюда и до мостика, и до машинного отделения рукой подать…

Хмуро и неохотно начинался пасмурно-серый рассвет, — настолько неохотно, что казалось, не наступит он никогда. И все же первые признаки его успокаивающе подействовали на Бориса Михайловича. «Чего я, собственно говоря, волнуюсь? — думал он. Расхаживая по мостику. — Автономный переход до Скапа-Флоу окончился, слава те господи, благополучно, и теперь с меня ни при каких обстоятельствах спроса нет. Кто я сейчас? Единица в конвое, и только. Подчиняйся командору, выполняй, что приказывают, вот и вся недолга. Случись что — не мне, а ему отвечать. Ну-ка, что на курсе?»

Он прошел в рулевую рубку, бросил взгляд на компас: так-так, шли сначала на вест, теперь повернули к норд-весту. Интересно куда? Надо прикинуть на карте.

В штурманской рубке, скрючившись в три погибели, мирно посапывал на диванчике Семен Лагутин. Ведерников нахмурился, увидав его, но будить не стал. Прошел к столу, склонился над картой, взял циркуль. Норд-вест, а? Огибаем Ирландию? Возможно… «А я бы проливом Норс Чаннель прямо на норд проскочил, — прикинул он. — Миновал мыс Мэллин и по десятому меридиану — на чистый норд, до траверса Фарёвэр: и прямее, и ближе. Оттуда лег курсом на остров Медвежий, и — ищи-свищи нас в Норвежском море! Ни самолетам немецким туда не добраться в такое позднее время, ни лодкам ихним: там, небось, сейчас льдов полно, куда к черту подводникам во льды соваться».

Мысли о льдах, о трудностях плавания среди дрейфующих ледяных полей вызвала сейчас у Бориса Михайловича досаду. Нет, не сбылась его мечта о возвращении в Архангельск по Северному морскому пути. А как бы чудесно и, главное, как спокойно было бы сейчас там, в Арктике. Середина февраля, торчали бы мы на зимовке где-нибудь у берегов Чукотки или Сибири, и — жди, пока лето придет, пока ветры и течения взломают льды, расчистят путь на запад. Небось, не раньше августа. А к тому времени, глядишь, войне и в самом деле конец: Америка вмешалась, не шуточки!

Лагутин застонал во сне, начал переворачиваться на другой бок, и капитан отшвырнул циркуль, заторопился на мостик, словно испугался, что второй помощник подслушает его мысли.

Стало чуть-чуть светлее, восточный горизонт подернулся мутновато-голубой дымкой, и голубовато-серые полосы рассвета пролегли по черным волнам. Но и в последние минуты уходящей ночи уже можно было рассмотреть все вокруг. Вид каравана разочаровал Ведерникова. Там, в Скапа-Флоу, казалось, что в море выходит огромная армада боевых кораблей и транспортов, которая растянется от горизонта до горизонта. На самом же деле капитан насчитал лишь восемнадцать пароходов и теплоходов да около трех десятков кораблей охранения, идущих четким строем по четыре в ряд. Подсчитал. Прикинул их огневую мощь и мысленно содрогнулся: появись внезапно один хороший линкор, вроде немецкого «Тирпица», и раскатает он все это скопище за милую душу! «Хорошо хоть, что мы в самой середке, — подумал Борис Михайлович, — все-таки в случае чего не сразу доберутся до нас».

Он скрипнул зубами, услышав голос Маркевича, разговаривающего с Симаковым.

— Лишь бы самолеты не нагрянули. Тогда будет хуже.

— А что самолеты? Что? — подошел к ним Ведерников. — каркаете чепуху!

— Маркевич не ответил. Промолчал и старший механик. Задетый их молчанием, Борис Михайлович ткнул толстым пальцем в небо:

— Видите? А вы говорите — самолеты!

— так ведь об этом у нас и речь шла, — миролюбиво согласился Григорий Никанорович, — о тучах. Вон как нависли, чуть не над самыми мачтами. Если и дальше будет так, нас никаким самолетам не обнаружить. А вот ежели придется от конвоя отрываться…

— Это зачем? — нетерпеливо перебил капитан. — Для какой, скажите на милость, надобности нам отрываться от каравана? Бред!

— Алексей Александрович, объясни, — обратился стармех к штурману.

Маркевич сунул в карманы озябшие руки, наклонил голову, пряча лицо от острого ветра.

— Я думаю, Борис Михайлович и сам знает, почему может возникнуть такая необходимость.

— Представьте себе — не знаю.

— Да ведь об этом вполне конкретно говорится в инструкции о плавании в конвое, полученной нами перед выходом в море.

— Инструкция? — хмыкнул Ведерников, только сейчас вспомнив, что не успел ознакомиться с ней. — Инструкцию я читал, но не вижу причин для отрыва от каравана. Или вы между строк умеете читать?

— Нет, зачем же, — Алексей шевельнул плечами, — там черным по белому сказано…

— Что?

— Извольте. — и переходя на английский язык, старпом отбарабанил, как прочитал соответствующий параграф: — К конвойному плаванию допускаются только совершенно исправные, без дефектов корабли и транспорты, ибо скорость движения конвоя зависит от скорости хода самого тихоходного из входящих в него судов. В случае аварии или вынужденной задержки одного из кораблей охранения или транспортов, конвой продолжает следование по заданному командором курсу, предоставляя отставшее судно воле господа бога и умению экипажа… Продолжать дальше?

— Можете не трудиться. Но к чему вы все это говорите? Разве «Коммунар»…

— У «Коммунара» нет бортовых килей, — повысил голос Маркевич. — Вам. Капитану, это следовало бы знать. А барометр падает. Быстро падает: идет шторм. И когда он придет, мы, как всегда, сможем держаться только носом вразрез волне!

— Че-пу-ха! — отрубил Ведерников, задетый за живое нравоучительным тоном своего помощника. — Вы молодой человек, никак прежде времени труса изволите праздновать? Отрываться! Да пока я на судне, пока судно и люди доверены мне, ни о каком отрыве от каравана и речи быть не может! Будьте свидетелем, товарищ Симаков, эти панические разговоры…

— А паники-то никакой и нет, — очень спокойно, как бы для самого себя, вставил Григорий Никанорович и этим равнодушным, удивительно спокойным тоном принудил Ведерникова умолкнуть. — Алексей Александрович прав: надо заблаговременно подумать о том, что мы будем делать в случае шторма. Знаете ли, не очень я доверяю нашим уважаемым союзникам, не очень верю в их заботу о нашем корабле.

— Но какие у вас основания не доверять им?

— Поживем — увидим, — дернул Симаков плечом так, словно хотел согнать муху. — А штормик-то вот он, начинается. Пойду в машину, проверю, как там дела…

Он неторопливо направился к трапу, начал спускаться с мостика — худенький, щуплый даже в шинели поверх ватника, и ни разу не оглянулся на Бориса Михайловича. Ведерников посмотрел на море, уже изрытое гребнями белопенных волн. Хотел что-то сказать Маркевичу, но тот успел отойти подальше, на крыло мостика, и вытянулся там с биноклем у глаз. Выругавшись сквозь зубы, капитан поплотнее завернул полы тулупа и, поглубже нахлобучив шапку-ушанку, зашагал к рубке, собственными глазами проверить, падает ли барометр или старпому чудятся невесть какие страхи.

Взялся за ручку, потянул дверь на себя — и сразу всем телом привалился, прилип к ней, настолько сильно накренился пароход на правый борт. А когда одолел дверь и вошел в рубку, увидел Семена Лагутина, оторопело поднимающегося с палубы.

— Дает? — еще сонным голосом спросил штурман. — Вот мотануло, аж с дивана слетел!

Не отвечая ему, капитан посмотрел на белый диск барометра и почувствовал, как закололо в кончиках пальцев: стрелка анероида чуть заметно вздрагивала на цифре «73», над которой чернело короткое зловещее слово.

— «Шторм», — прочитал Борис Михайлович и повернулся к двери.

…Полную силу шторм набрал лишь к концу недолгого зимнего дня, когда над бушующим морем опять начали сгущаться серые сумерки, как дымчатым пологом накрывая корабли охранения и транспорты. Караван двигался прежним курсом в сторону острова Медвежьего, и с каждым часом «Коммунару» приходилось все туже и туже. Пока шли вразрез волнам, было еще терпимо, и Ведерников подумывал, что, пожалуй, им не придется отрываться от каравана. Он даже усмехался, представляя себе, как посмеется над некоторыми «дальновидными», когда конвой благополучно достигнет входа в Кольский залив.

Но чем дальше, тем круче к осту забирал свирепый шквалистый ветер, срывающий пенные гребни с гигантских водяных гор, чаще налетали колючие снежные заряды и круче, сокрушительнее становились водяные валы. Судно то совсем ложилось на борт, так, что, казалось, и не подняться ему, то вдруг проваливалось в бездонную черно-синюю пропасть, и над ним до самого неба вздымалась ревущая, всесметающая водяная стена.

— Эй, в руле! — бросился Борис Михайлович к рулевой рубке, когда правый борт парохода опять стремительно покатился вниз, палуба под ногами встала дыбом, а стрелка креномера застыла на ограничителе. — Уснули, черт вас?!

— Судно не слушается руля! — с хрипом, через силу, ответил Яблоков, почти повисший на рогульках штурвала. — Лево на борт держу, а все равно катится вправо!

У Ведерникова зашевелились волосы на затылке: судно не слушается руля! Цепляясь немеющими пальцами за плинтуса двери, он с минуту не отрываясь смотрел на штурвального, и эта минута показалась капитану вечностью. Выпрямится или нет? Поднимется ли пароход или, прихлопнутый новой волной, так и пойдет на дно, увлекая с собой и весь экипаж, и его самого?

Борис Михайлович не заметил, как открылась противоположная дверь, ведущая на мостик, и в прорезе ее, как бы сверху, показалось бледное, мокрое от соленых брызг, перекошенное от напряжения лицо старшего помощника. Маркевич что-то сказал, быть может, крикнул, но и голос его не дошел до сознания капитана. Выпрямится или нет?..

И только когда ноги Яблокова начали все плотнее прилипать к решетке перед штурвалом, когда вытянутые до этого, одеревеневшие от напряжения руки его, удерживающие штурвал, опять привычно согнулись в локтях, капитан понял, что опасность миновала, «Коммунар» становиться на киль.

— Идите на палубу! — повторил Маркевич сквозь вой ветра. — Скорее на палубу, товарищ капитан!

— Так держать, — больше по привычке, чем по необходимости, бросил Ведерников матросу и враскачку, широко расставляя ноги, направился к двери. Яблоков не ответил ему уставным «есть так держать», лишь с ненавистью посмотрел вслед и принялся лихорадочно перекатывать штурвал.

На море творилось нечто невообразимое. Гигантские волны сталкивались, рушились друг на друга, к самому небу вздымая белые языки пены. Рев и свист ветра заглушал слова, точно ветер хотел, во что бы то ни стало задушить все живое.

Караван растянулся, рассредоточился так, чтобы суда не столкнулись и не потопили друг друга в сумасшедшей сумятице шторма, но и не теряли один другого из вида. И все же конвой продолжал двигаться, потому что не мог не двигаться, не смел ни на минуту убавить ход. А куда он шел, каким курсом, этого, пожалуй, не знал и сам командор.

Ведерников почувствовал, как кто-то схватил его за рукав и, преодолевая сопротивление ветра, с силой поволок за угол надстройки, на подветренную сторону. Он послушно подчинился чужой воле и без удивления увидел Симакова впившегося в деревянный поручень переборки.

— Что? У вас? — крикнул капитан, не слыша собственного голоса. — Зачем звали?

Симаков оторвал одну руку от поручня и тут же вцепился ею в отворот капитанского тулупа, а второю рукой махнул в ту сторону, куда пробивался караван, потом — правее, на чистый ост, откуда необозримой чередой надвигались на пароход ревущие водяные горы.

— Ясно? — не услышал, а прочитал Ведерников по его губам: — Приказываю: немедленно повернуть на ост!

Это было произнесено так категорически, что Борис Михайлович понял: ни возражать, ни спорить нельзя. И рядом стоял такой же неумолимый старший штурман.

— Ясно, — прохрипел Ведерников. И к Маркевичу: — Прикажите право на борт, вразрез волне!

…Только к концу четвертых суток бешенной скачки с волны на волну прямо по курсу, далеко на горизонте, открылась земля. Зубчатым темно-синим хребтом вздымалась она все выше и выше над белогривым морем, и по мере приближения к ней волны становились и меньше, и глаже. Никто не знал, что это за земля, к каким берегам пригнал их шторм: за все минувшие дни штурманам ни разу не удалось определить хотя бы счислимое место судна. И все же самый вид земли обрадовал всех: земля — значит, можно найти подходящую бухточку и укрыться в ней.

Незадолго до наступления сумерек Ведерников первый высказал свое предположение:

— Пожалуй к Новой Земле вышли. Жаль, быстро темнеет, о то бы по сопкам определились. Сопки-то здесь характерные, ни с каким другим местом их не спутаешь.

Лагутин, стоявший вахту, хмыкнул, но возражать не стал. Не все ли равно, куда добрались? Важно, что добрались, а определиться можно будет и завтра. Новая Земля — это очень хорошо, наши воды, а значит, не пройдет и десяти дней, как будем дома. При мысли о доме у Семена защемило сердце: дома ждет Оля, Оленька, Олюшка ненаглядная, с которой и пожил-то он после свадьбы лишь немногим больше месяца. Как хорошо, что скоро они опять будут вместе…

Оставшись на мостике после ухода Лагутина с вахты, Маркевич задумался о взаимоотношениях, сложившихся между ним и капитаном. Ведерников откровенно избегает общения с ним и со стармехом. Вот и сейчас ушел, ни слова не сказав о дальнейшем курсе корабля. Что это — демонстрация оскорбленного самолюбия или умышленное стремление поставить старпома в дурацкое положение?

— Знаешь, Алеша, что я думаю? — услышал Маркевич простуженный, скрипучий голос старшего механика, незаметно подошедшего в темноте. — Пора нам с Ведерниковым расставаться.

— Как так?

— А очень просто: пора. Или не видишь ты, что не годится он в капитаны? В мирное время — да, пожалуйста, а сейчас — нет, сейчас на судах нужны люди иного склада: смелые, решительные, без шкурнической гнильцы в душе.

— А разве в мирное время людям с такой гнильцой может быть месть на коралях?

— Не сразу Москва строилась, Алексей Александрович. Слышал такую поговорку? Дрянных человечков, этаких мелкотравчатых «лишь бы мне хорошо», у нас, к сожалению, пока еще хоть отбавляй. В мирной обстановке такого, как наш Ведерников, не сразу заметишь. Умеет лавировать, показать себя с лучшей стороны в нужный момент. Вот и держится. А война каждому экзамен устраивает: смотрите, оценивайте по заслугам. И чтобы не ошибаться нам дальше, надумал я открытое партийное собрание в Архангельске провести. И его послушаем, и о нем скажем. Все скажеи: и о тральщиках в Арктике, и о ремонте в Лайском доке, и об этом вот переходе в конвое… Все! Как решат люди, так и будет, а дальше терпеть эту гниль мне партийная совесть не позволяет. Будто и сам я пачканный хожу: все знаю, а молчу.

Он на минуту умолк. А когда снова заговорил, голос его звучал хоть и тише, но тверже:

— Таратина пригласим. Глотова. Пусть и они нас послушают: может и мы с тобой виноваты в том, что не сразу Ведерникова раскусили. С нас, Алексей, с коммунистов, в любом деле — первый спрос.

И все. Оборвал чуть не на полуслове, повернулся, ушел с мостика, даже не пожелав на прощание традиционной «счастливой» вахты. Маркевич не стал останавливать, задерживать его, понимая, что Григорию Никаноровичу необходимо побыть наедине с самим собой, со своей совестью, еще и еще раз продумать нелегкое, но единственно правильное свое решение.

Ночь прошла относительно спокойно — без тревог, без неимоверного напряжения всех последних штормовых суток. Высокие горы на недалеком теперь берегу ломали и гасили могучую силу восточного ветра, и под защитой их «Коммунар» благополучно пролежал в дрейфе до самого рассвета. Утром, наконец, удалось определиться с наибольшей точностью: шторм действительно привел пароход к берегам Новой Земли, почти ко входу в губу Безымянную, правее которой недалеко от этих мест, находится новоземельское становище Малые Кармакулы. Оставалось только одно: сразу же лечь курсом на юг и вдоль берега, под прикрытием гор, добираться до Югорского Шара, откуда до горла Белого моря рукой подать.

Так и пошли, все на юг да на юг, придерживаясь прибрежного затишка, благо и льдины не встречались на пути судна: восточный ветер успел взломать их и без следа разметать по необъятной шири штормового Баренцева моря. А миновав траверс острова Междушарского, взяли правее, взяли правее, на юго-запад, чтобы как можно скорей завершить последний переход до Колгуева, где считай, почти уже дома.

Отстояв очередную вахту, Маркевич не завтракая отправился в каюту, стянул сапоги с натруженных ног и не раздеваясь повалился на диван. Он ничего не хотел сейчас — ни есть, ни думать, ни разговаривать, а только спать, хоть ненадолго уснуть впервые за все эти бессонные штормовые дни и ночи. Казалось, стоит коснуться головой подушки, и сон немедленно навалится на него всею своей непробудной тяжестью. Но проходили минуты за минутами, а сознание не угасало, с обостренной ясностью отмечая привычный ритм работающей главной машины, чьи-то шаги за дверью в коридоре, чьи-то голоса в соседних каютах. Злясь на себя за неспособность забыться, Алексей ворочался с боку на бок, старался улечься поудобнее, и вдруг будто услышал вопрос, будто произнес его кто-то невидимый, находящийся здесь же в каюте:

— А собственно, какое отношение имеет открытое партийное собрание к капитану Ведерникову? Настолько ли виноват капитан, чтобы его поведение стало предметом обсуждения на партийном собрании? Какие обвинения можем мы выдвинуть против него?

Прошлой ночью, на мостике, доводы Симакова казались вполне логичными. Мерзко вел себя Борис Михайлович во время ремонта судна в Лае: взвалил весь ремонт на экипаж, а сам сказался больным, пришел, когда все было кончено. Так же мерзко пытался он поступить и с тральщиками в Карском море, и кто знает, что было бы, если бы на помощь не подоспел «Красин». «И в караване не лучше. Я, а не он, дважды обращался к командору, просил выделить боевой корабль для сопровождения „Коммунара“ в автономном плавании, однако ответа так и не получил. Нам пришлось уйти на свой страх и риск, и мы ушли вопреки воле Ведерникова. Но кто докажет, кто сможет доказать его неблаговидную роль во всех этих историях? Я?..»

Алексей беззвучно рассмеялся. Правы будут люди, если подумают, что старпом хочет подсидеть командира, выдвинуться за его счет. Ты же знал, Алексей Александрович, о его мнимой болезни во время архангельского ремонта, а ни слова никому, даже Глотову, не сказал о симулянте. Хотел показать себя — вот, мол, какой я замечательный старший помощник! Сам все сделаю, обойдусь без капитана! И тогда, в Карском море, о подделке в вахтенном журнале смолчал, — мол, не стоит выносить сор из избы. И теперь, в караване, если бы не Симаков, не его решительность и настойчивость, ты бы тоже не посмел принудить Ведерникова уйти в автономное. Так какое же право имеешь ты, ты лично выступать на партийном собрании с обвинениями против Бориса Михайловича? Как приспичило — сразу «я не я, я хороший, а он во всем виноват»? Эх, Алексей Александрович, далеко тебе до Симакова. Мягкотелый ты, нерешительный, а еще точнее — хлюпик, как любит говаривать о таких Егор Матвеевич Закимовский. Потому-то, как видно и личная жизнь твоя складывается так безалаберно и несклеписто. Потому-то, быть может, и с Мусей не сладилась она. Тридцать второй год, а — ни дома у тебя, ни семьи, ни своего пусть маленького, но настоящего личного счастья.

И такая глубокая, безысходная тоска навалилась на Алексея, такая боль сжала сердце, что, стыдясь самого себя, он поспешно перевернулся на грудь, вцепился зубами в угол подушки и до судороги в челюстях сжал зубы, заглушая и эту боль, и рыдания, рвущиеся из груди.

Судно мерно раскачивалось с волы на волну, и в такт качке так же мерно раскачивался на диване Алексей Маркевич. В голове перезванивались по железу тысячи молоточков, и под тихий, ритмичный их перезвон он начал медленно опускаться в непроглядную, тихую темень. Показалось, будто тоненько скрипнула дверь каюты. Алексей приподнял голову, посмотреть кто там, и без вскрика, без удивления, а как должное увидел Таню и Глорочку, стоящих у порога. Они стояли молча, держась за руки, и с одинаковым выражением укора и осуждения смотрели на него. Он пытался вскочить, броситься к ним, обнять, но не мог ни рукой, ни ногой пошевелить, не мог произнести ни слова. И тогда, спасаясь от их молчаливого осуждения, Алексей опять зарылся лицом в подушку, зажал пальцами уши — чтобы не видеть, не слышать ничего, и как в детстве, давным-давно, закричал изо всех сил, призывая в этом крике единственное свое спасение и изливая в нем всю свою боль и всю тоску:

— Мама-а!..

Кто-то — может быть Таня, а может Глорочка — шагнул к нему, тронул за плечо:

— Алексей, слышишь? Вставай скорей, Алексей Александрович…

— Ну? — Маркевич поднял голову, открыл глаза. Возле него, широко расставив ноги и придерживаясь одной рукой за край дивана, стоял Семен Лагутин. Лицо у штурмана бледное, в глазах тревога. — ты что, Сеня? Что случилось?

— Давай на мостик, Алексей. Ведерников заболел, а там такое творится…

— Беги, я сейчас!

Он понял, что может твориться, уже потому, как перед глазами ходуном ходила вся каюта. Немалых трудов стоило поймать сапоги, ускользающие от рук, натянуть их на ноги, не свалиться, пробираясь по коридору на палубу. Ветер встретил его таким свирепыми ударами, сто пришлось изо всех сил цепляться за поручни, иначе сбросит за борт. А когда добрался до мостика и поглядел на море вокруг, на мгновение стало страшно, такие огромные волны катились с норд-оста, грозя задавить, задушить, потопить пароход. Одна за другой обрушивались они на корму, скрывая под собой и полуют, и ящики с грузом на кормовых палубах. Казалось — еще, еще такая волна, и судну не выправиться, так и уйдет на дно кормою вперед.

— Груз ходит! — В самое ухо старпому прокричал Лагутин. — Найтовы полопались, а крепить нельзя, людей смоет…

Это Маркевич видел и сам. Послать на корму людей, значит, послать их на верную гибель. Единственное спасение для транспорта — развернуться носом к волнам и дрейфовать в таком положении до тех пор, пока ветер не спадет. Но разворачиваться, — значит, на какое-то время подставить борт судна под таранные удары волн, а этого делать нельзя: перевернет! Как быть, как же быть, как уйти от гибели?

Только на мгновение растерялся Маркевич, невольно повел глазами вокруг, надеясь увидеть капитана, услышать его приказание. Но вместо Ведерникова встретил нетерпеливые, полные тревожного ожидания глаза второго помощника, заметил за стеклом рулевой рубки перекошенное лицо штурвального и как бы со стороны увидел самого себя, старшего помощника, единственного человека, от которого весь экипаж ожидает спасения судна и людей. И сразу, словно отбросив сомнения и растерянность свою, подошел к машинному телеграфу, взялся за ручку его и, передвинув стрелку на самый полный вперед, крикнул Лагутину:

— В руль! Держать точно по ходу волн! Не уклоняться ни на волос!

Видно было, как при взлете кормы шевелятся, передвигаются громоздкие ящики на палубе, как время от времени отваливаются от них искромсанные трением доски. Видно было, как прогнулся фальшборт под напором ящиков, готовый вот-вот разорваться на стальные клочья. «Пускай, — упрямо думал Алексей, — все равно сейчас не закрепишь. Только бы волны не били по грузу. Только бы Сеня держал по ходу волн. Может, выскочим: ведь Колгуев уже недалеко…»

Судно пошло ровнее, без рыскания из стороны в сторону, попутный ураганный ветер подгонял его, помогая работе машины, и волны, догнав пароход, не рушились больше на корму, а лизали ее своими гребнями, бутылочно-белой пеной растекались по поверхности палубного груза. Ящики тоже как будто двигались меньше. А может, их заклинило один о другой?

И когда в ненастных вечерних сумерках далеко по курсу открылась, наконец, черная полоска острова Колгуева, Маркевич подумал, что самое страшное, пожалуй, осталось позади.

Он поднес к губам свисток, решив вызвать в руль, на смену Лагутину, матроса, но не свистнул, увидав, как из будки на правом крыле мостика вышел и направился к трапу Григорий Никанорович Симаков.

…Часа два спустя, обогнув выдающийся в море мыс Русский Заворот, «Коммунар» вошел в затишек, где волнение почти сразу прекратилось и наступила тишина: ни воя ветра, ни рева волн вокруг. Лагутин стоял рядом с Маркевичем, глядя на приближающийся берег, и на потрескавшихся от соленых брызг губах его все еще бродила то ли счастливая, то ли удивленная улыбка.

— Сходи к капитану, Семен, — попросил Алексей, — скажи, что сейчас будем становиться на якорь.

— А ну его! — сразу помрачнел штурман. — Не пойду.

— Почему?

— Опять зарычит. Я ж до того, как тебя будить, к нему сунулся, а он так турнул… «Оставьте, — кричит, — меня в покое, я болен!» Иди лучше ты сам.

— Что ж, схожу, — усмехнулся Маркевич. — Посмотрю, что у него за болезнь. Бери помаленьку к берегу, там и якорь отдадим.

Он нарочито широко распахнул дверь каюты и вошел, твердо решив ответить резкостью на возможную резкость Ведерникова. Тот, видимо, не ожидал столь внезапного появления старшего помощника и, покраснев до синевы, быстро смахнул со стула в ящик какую-то бумагу.

— Что надо? — в глазах Бориса Михайловича светилась откровенная злоба. — Почему вваливаетесь без стука?

— Простите, — Маркевич подчеркнуто вытянулся и поднес руку к фуражке, — я думал…

— Меня совершенно не интересует, о чем вы думали!

— … я думал, что вам уже пора поправиться. Судно благополучно вошло в укрытие, и симулировать больше нет смысла.

На мгновение Алексею показалось, что капитана вот-вот хватит удар. Глаза его выкатились из орбит, открытый рот судорожно хватал воздух, толстопалые руки шарили по столу как бы в поисках чего-нибудь тяжелого, чем можно было бы проломить голову незваному гостю. Испытывая странное удовлетворение при виде этой бессильной ярости, Маркевич еще раз поднес руку к фуражке и, шагнув к двери, добавил:

— С вашего разрешения запись о столь внезапной болезни командира корабля я обязан внести в вахтенный журнал. Счастливо поправляться!

Он так и сделал: прошел в штурманскую рубку, раскрыл вахтенный журнал и аккуратно, старательно, буква в букву, вывел:

— Точка! — Маркевич отложил ручку, захлопнул журнал и улыбнулся. — Хватит, Борис Михайлович. С этой записи и начнем разматывать клубок!

Лагутин встретил его немым вопросом в глазах, но Маркевич сделал вид, что не понимает этого вопроса.

Привалился грудью к обносу, уставился на пологий, гладкий от снежного покрова берег, наплывающий на судно. Чуть подальше от линии прибоя на берегу начинались такие же белоснежные холмы, кое-где испещренные темно-бурыми пятнами ребристых скал. На одной из них, на самом мысу, будто подятый к небу палец, торчал высокий и стройный маяк.

— Ни души, — сказал старпом. И на маяке, кажись, никого нет. Законсервирован, что ли?

— Кому он сейчас нужен, маяк? — откровенно обиженным голосом отозвался Семен. — Война, светить некому.

— Не скажи, — начал Маркевич и тут же осекся: у подножия маяка, на фоне снега, появилась маленькая фигурка. Человек спешил к берегу, сгибаясь под тяжестью весел на плече, и, достигнув воды, принялся сталкивать шлюпку.

— Стоп машина! — приказал старший помощник, и в мегафон — на полубак, боцману: — Отдать якорь!

Пока на полубаке оглушительно тарахтел якорный канат в клюзе, Алексей еще раз посмотрел в сторону близкого теперь берега. Белая, под цвет снега, шлюпка уже приближалась к судну. Человек в ней греб так, как умеют грести только настоящие, много лет проплававшие моряки. Равномерно, ритмично закидывал он лопасти весел почти к самому носу шлюпки, погружая их в воду чуть более, чем на три четверти, и могучим, красивым толчком сразу выбрасывая легонькое суденышко далеко вперед. Спина его о выгибалась пологим горбом, то прогибалась в пояснице, когда гребец на мгновение сушил весла. «Матрос, — подумал о нем Маркевич. — Или бывший боцман. Ни одному машинисту и кочегару так не ходить».

Он присмотрелся к незнакомцу повнимательнее и решил, что где-то уже видел его когда-то. Видел его широкую, мощную спину, крепкий затылок под шапкой-ушанкой и особенно эту виртуозную, артистическую греблю. Но с полубака послышались удары рынды, якорь лег на грунт, и пришлось прервать наблюдения.

— Сходи отметь в журнале время постановки на якорь. — сказал он Лагутину.

Шлюпка уже подошла к судну, скрылась под бортом так, что с мостика ее не стало видно, и старпом направился вниз встречать гостя. По дороге, у самого трапа, Лагутин перехватил его и молча протянул руку. Лицо у штурмана в эту минуту опять было по-мальчишечьи удивленное и одновременно очень довольное.

— Ты что? — спросил Алексей, отвечая на рукопожатие.

— Читал! — рассмеялся Семен. — Понимаешь, — здорово! Ух, и завертится же, когда сам увидит, что ты написал там!

Маркевич ответил лишь улыбкой и, пока спускался на ботдек, все время чувствовал на себе и одобряющий, и уважительный взгляд второго помощника. А когда сошел на спардек, сразу увидел Егора Матвеевича Закимовского, в обнимку с каким-то бородачом шагающего к нему навстречу.

— Леш… — начал Золотце, но тотчас поправился: — Алексей Александрович, смотри, кто к нам в гости!

Бородач высвободился из-под его руки, сдернул с седой головы мохнатую пыжиковую шапку и, по-старомодному торжественно поклонившись старшему помощнику, прогудел густым, хриплым басом:

— Здравствуйте вам. С благополучным прибытием, значит…

— Петрович?!

— Здравствуй, Олеша. Здравствуй, сынок… — и старый боцман Котлов широко распахнул свои медвежьи объятия.

Двое суток простоял «Коммунар» в затишке за мысом Русский Заворот, пережидая пока утихнет шторм, и все это время Василий Петрович Котлов провел на судне, а точнее — в каюте старшего штурмана Маркевича. Отстояв вахту, сюда же приходили старший машинист Закимовский, и только ночь на несколько часов прерывала их бесконечные разговоры. Стиралось представление о времени. Не все ли равно темная ночь сейчас мили день, стылый ли зимний ветер стонет за круглыми стеклами иллюминатора или широколистые тропические пальмы дремотно нашептывают на недалеком таинственном берегу? Всем троим начинало казаться, что вовсе не на «Коммунаре» они, не в трудные дни войны отстаиваются у берегов заброшенного далеко на север острова Колгуев, а опять, как и десять с лишним лет назад, на борту «Володарского», где служит молоденький матрос Алешка Маркевич, «бог палубы» боцман Котлов и задиристый, занозистый машинист Золотце-Закимовский.

И только глубокие, горькие складки на щеках, возле рта, у Маркевича, иссеченное морщинами лицо Закимовского да седая, как снег, голова Петровича напоминали о минувших годах, которые — не вернуть…

Постарел Василий Петрович, огрузнел, по-стариковски обмяк, хотя и чувствовались во всей фигуре его остатки былой боцманской силы и хватки. Да и то сказать, — время: восьмой десяток. А ведь как, бывало, подхватывал он на «Володарском» на могучие свои плечи десятипудовые кули с солью, как легко, словно играючи, шевелил тяжеленны и громоздкие ящики с генеральными грузами на погрузках и выгрузках. И ругался как виртуозно, если кто-нибудь из матросов пытался отлынивать от работы, «сачковать»! Драил боцман и молоденького матроса Алешку Маркевича, гонял в хвост и в гриву так, что иной раз небо казалось с овчинку. И любовь свою к морю, и верность морю передал парню на всю жизнь. Потому и глядит теперь на старпома с нескрываемой гордостью, то и дело обдавая его теплом своих глаз, и зовет не как встарь, не Олешей, не по имени-отчеству, как положено звать на судах, а любовно и ласково: сынок.

— Ну, сынок, вот и все, вот и свиделись напоследок, — вздохнул Петрович, когда рано утром на третьи сутки стоянки судна машинисты «Коммунара» принялись проворачивать главную машину перед выходом в море. — Пора мне. Так, видать, и не сняться с мертвого якоря, — они мотнул белой бородой в сторону берега. — Тут, видать, и концы отдам.

— Почему ж ты не хочешь в город? — голос у Маркевича дрогнул. — Разве здесь, одному, лучше?

— А кому я нужон в городе? Кто там есть у меня? На Двину глядеть, на пароходы да выть от тоски? Нет, сынок, не один я тут. Эвон моря-то сколько кругом, а с морем я никогда не один. Кораблям не гож: стар да немощен. А морю нет, море мое… И мяк не бросишь: добро народное, беречь его надо. Молодого сюда не пошлют, молодым на фронте место, а мне в самый раз доживать тут. Слышь-ка, Золотце, может и ты со мной на маяк? Тоже, чай, песок сыплется, всю машину запорошишь, — засмеялся он, обнажая в прорезе крупного рта редкие до черноты прокуренные зубы.

Егор Матвеевич проглотил комок, подступающий к горлу, хотел ответить позабористее, поострее, а получилось совсем худо:

— Поди-ка ты со своим маяком. Мне и на судне… я и так…

— Будет! — взмахом руки остановил его боцман. — Не гож ты на маяке, не возьму: взбесишься. — И, надвинув шапку на белую голову. Закончил совсем коротко, с суровой печалью: — Пора.

Они прощались на берегу, покрытом хрустким снегом, у самого подножия маяка, уда Маркевич и Закимовский доставили Петровича на корабельной шлюпке. Ветер утих, как отрезанный, и впервые за последние две недели над морем стояло умытое, безмятежно-румяное солнце в высоком, без единого облачка заполярном небе. Котлов нетерпеливо топтал наст подошвами огромных своих сапожищ, торопя трудную для всех троих последнюю минуту расставания.

Простились почти без слов, как всегда прощаются моряки перед долгой разлукой, а быть может и перед разлукой навсегда. Короткие, сильные рукопожатия, скупое напутствие — «счастливого плавания», и все. Боцман сам оттолкнул шлюпку от берега, Алексей и Золотце дружно взмахнули веслами и пошли, понеслись к судну, не сводя затуманенных глаз с одинокой фигуры на краю оснеженной земли.

И Петр Петрович смотрел на них не отрываясь. Смотрел и не чувствовал, как по белой всклокоченной бороде катятся редкие, неумелые стариковские слезы, как шевелятся, вздрагивают сведенные судорогой губы, без конца повторяющие одно и то же:

— Сынок… сынок…

Вот и шлюпка приткнулась к борту судна. Вот поплыла она наверх, на место Кто-то машет с мостика шапкой, кто-то размахивает руками на спардеке. Гуще чернее повалил дым из трубы парохода. За кормой, от винта, забурлила вода…

С каждой минутой пароход становился все меньше и меньше. Наконец только черная точка осталась на горизонте, да над нею, как прощальный привет, сероватая полоска дыма.

Боцман тяжко, с надрывом, вздохнул, шевельнулся переставляя затекшие ноги, шагнул к маяку и замер: из-за ближней скалы вышел человек, за ним другой, третий. С минуту посмотрев на горизонт, за которым скрылся «Коммунар», они медленно направились к Петровичу, держа в руках отливающие вороненой сталью нерусские автоматы. Все нерусское, все чужое было в них: форменная одежда, недобрые лица. Так наверное приближается к жертве стая голодных волков: шевельнись — бросок, и смерть.

Василий Петрович, не двигаясь, наблюдал за ними. Страха не было, хотя и понял: фашисты. Было только удивление: откуда они взялись? А вглядевшись в лицо идущего впереди, вздрогнул: это ж Костя, кочегар с «Володарского», Коровяченко, что сбежал когда-то в Норвегии с судна! И опять, как недавно, но теперь только на мгновение вспомнил былое: покушение Кости на Петьку Иглина, злую ненависть, вечно таившуюся в глазах кулацкого недобитка, трусливое бегство в чужом порту с советского корабля… Вспомнил все, а не выдал себя, благо густой бородою укрыто сейчас знакомое этому выродку лицо старика.

— Здорово, хозяин, — покривился, изображая улыбку, Коровяченко. — Одних гостей проводил, других встречай. Или не рад?

— Мы хорошим гостям всегда рады, — сдержанно ответил Котлов. — С чем пожаловали, тем и принять готовы.

— Вот и принимай. Веди на маяк!

Пошли рядом, а двое спутников бывшего кочегара молча топали позади, почти упираясь автоматами в широкую спину старого моряка. В помещение Коровяченко вошел первым, но не стал ни осматривать его, ни подниматься наверх, — видно, знал, что, кроме смотрителя, на маяке нет ни живой души. Сел на лавку за чисто выскобленный некрашеный стол, подождал, пока рядом усядутся спутники, и, окинув Петровича прощупывающим взглядом, отрывисто сказал:

— Нам с тобой не время терять. Хочешь жить — отвечай, а нет… — и похлопал ладонью по автомату.

— Жить, конечно, любому охота, — сгорбившись так, будто невмоготу стоять, с подчеркнутой стариковской покорностью ответил Котлов. — Спрашивайте, ваше благородие. Что знаю — все скажу.

— Так-то лучше, — ухмыльнулся Коровяченко и, перебросившись с одним из пришельцев непонятными фразами, спросил: — что за судно здесь было? Куда пошло?

— Это ж рейсовый пароход, — и глазом не моргнул Петрович. — Из Архангельска. Бочкотару на рыбные промыслы возит, соль, продукты в рыбацкие становища… В Бугрино был, здесь, на Колгуеве. Ну, а в бухте от шторма отстаивался: шторм-то вон какой бушевал…

— Ты короче, короче! Куда они пошли?

— Да. видать, к острову Белому. Льдов-то нет на море, штормом их разогнало, вот и пошли, покуда можно. Там, чай, люди тоже снабжения ждут.

— А не врешь?

— Что вы, ваше благородие, они же давеча в Бугрино выгружались. Не верите — можете в поселке справиться.

— Хватит! Запомни старик: ход у нас — дай бог всякому. Не догоним судно — пеняй на себя. А теперь, пойдешь с нами.

— Это куда же? — притворно охнул Котлов. — На подводную лодку?

— Собирайся. Живо! — и Коровяченко приподнял автомат.

— Я не долго, я мигом, — Петрович затопал по комнате, суматошно тыкаясь по углам. — Вот только обутки сменю, сапоги у меня насквозь мокрые…

Выжидая, оттягивая время, он вытащил из рундука малопоношенный флотский бушлат, отутюженные черные брюки, опустился на низенькую разножку и принялся с трудом стягивать тяжелые сапоги-бахилы. «Что делать? — стучало в голове. — Как уйти от них, как?» Нет сомнения. Что и немецкую лодку загнал к Колгуеву тот же недавний шторм. Отстоялись, зарядили аккумуляторы, а теперь решили догнать и потопить «Коммунар». Для того его и забирают с собой: чтобы не успел добежать в Бугрино, предупредить Олешу по радио. Да, для того и берут. Что же делать?..

И вдруг вытянулся во весь рост, закричал, указывая трясущейся рукой на окно по левую сторону от Коровяченко:

— Матросы идут, краснофлотцы!

Только на мгновение повернулись пришельцы к окну, а Василию Петровичу большего и не надо. Гулко хлопнула, словно выстрелила, тяжелая дверь маяка, взвизгнул литой засов — и все: не чувствуя тяжести прожитых лет, старый моряк, прыгая через две ступеньки, помчался наверх, в выбеленную комнатушку — фонарную. Позади на дверь, обрушился град яростных ударов, но — стучите, дьяволы, молотите, пока не изобьете в кровь свои кулаки!

Он захлопнул и дверь фонарного помещения и тоже задвинул засов на ней до отказа. Сердце билось с тяжелыми перебоями, гулко, до звона в ушах, но не от волнения, не от страха, а от радостного и окрыляющего ощущения победы. Привалив к двери тяжелый дубовый стол, Петрович шагнул к рубильнику и ударом ладони выключил его. Нет, не зря он все время оберегал аккумуляторы от сырости, не напрасно каждое утро до мельчайших деталей, до самых крохотных винтиков проверял и осматривал мудреное фонарное хозяйство маяка. Фонарь вспыхнул сразу гигантским голубым лучом, и сразу пронзительный, оглушающий вой ревуна-сирены заполнил все — и крошечную белую комнатку, и покрытый зимним снегом остров, и необъятное, беспредельное море вокруг. Что, проклятые, взяли старого боцмана? Потопили Олешу? Нет, паразиты, и вам не уйти от кары, не сбежать, потому что не больше как через час на вой ревуна из Бугрино прибегут наши люди!

За спиною, внизу, что-то тяжко и глухо бухало в запертую дверь. Бьют в нее, выламывают бревном. Зазвенели, посыпались осколки стекол в фонарной башне: снизу ударили из автоматов. Василий Петрович пригнулся, руками защищая лицо от осколков. Успеет ли помощь? И с тоскою подумал: «Не успеть, не добежать…»

Он пригнулся еще ниже, к самому полу, увидав, как от двери в разные стороны брызнули злые щепки. Били в упор, и пули щелкали по выбеленным стенам круглой комнатушки, барабанили по металлическому корпусу фонаря.

Слабо охнув, Василий Петрович схватился за грудь и начал медленно опускаться на каменные плиты пола. Боли не было, не было жалости к себе… Была глухая тоска, что вот — ухожу, темнеет в глазах, дышать нечем, а ни одной души рядом, — только иоре вокруг ревет, родное море…

Собрав последние силы, волоча свое уже полумертвое тело, он отполз на руках подальше от двери и, макая мозолистый, заскорузлый палец в горячую кровь на груди, кое-как вывел на выбеленной стене: «Коровяченко привел немцев. Отомсти за меня, сынок…»

Сел, привалился широкой спиной к стене, закрыв последний привет любимому человеку. И не видел, как все еще ярко и гневно пылает фиолетовый луч маяка, прорезая кинжальными вспышками ранний сумрак короткого зимнего дня. И не слышал, как стонет и плачет ревун, зовя на помощь…

Отголосок недавнего шторма — крупная мертвая зыбь провожала «Коммунар» до самого наступления ночи. Маслянисто-синие, без морщин и без гребней волны, как на гигантских качелях, подбрасывали пароход, равномерно и плавно раскачивая его с борта на борт. Но такая качка даже судну не имеющему бортовых килей, не страшна.

Ночь лежала над морем звездная, тихая-тихая, и в этой ночи «Коммунар» без единого проблеска света на борту казался огромным призраком, невесомо несущимся по волнам.

Ведерников так и не выходил из своей каюты, — ни во время стоянки у острова Колгуева, ни теперь, когда судно совершало последний переход до горла Белого моря.

Капитан заболел. Заболел, и все: какой спрос с больного? И какое больному дело, что стрелка барометра продолжает дрожать совсем рядом со штормовой отметкой?

Стоило в полночь судну отойти подальше от прикрытия высоких новоземельских гор, как ветер с новой силой обрушился на него. Борис Михайлович ждал, что Маркевич вот-вот прибежит в каюту, позовет на мостик, на помощь.

Он даже не раздевался в ту ночь, а так и уснул поверх одеяла, и во сне ожидая зова. Но его не позвали, не попросили ни о чем, будто и не было капитана на борту «Коммунара». И проснулся он не от тревожного голоса посланного за ним матроса, а от странной неподвижности и поразительной тишины, царившей на корабле.

Подошел к иллюминатору, выглянул — берег! Значит, справились без него. Стало тошно. Оставался один выход: продолжать сказываться больным, а тем временем принять свои меры…

Кое-как ополоснув лицо, Борис Михайлович сел к столу, положил перед собой чистый лист бумаги и старательно вывел начальные строки рапорта:

Он писал обо всем, что происходило на судне за время долгого рейса из Архангельска в Сан-Франциско и обратно, но писал по-своему, придавая любому факту, любому событию особенное, выгодное для себя освещение. После такого рапорта ни старшему механику, ни старпому не сдобровать!

Открылась дверь, вошел Маркевич… Заметил ли он, как быстро убрал Ведерников письмо со стола? Да, пожалуй, заметил, иначе не обронил бы фразу о записи в вахтенном журнале. Ну, и что же, тем лучше: эта запись подтвердит факты, изложенные в письме, а следовательно, надо продолжать болеть, — болеть до самого возвращения в Архангельск…

И Ведерников продолжал болеть. Заслышав за дверью шаги дневального, несущего обед или ужин, он ложился на койку, натягивал одеяло до подбородка и закрывал глаза. Ни к обедам, ни к ужинам не притрагивался, питаясь консервами и галетами из собственного запаса и с удовольствием запивая сухомятину ароматным, душистым ромом. От услуг третьего помощника, исполняющего обязанности корабельного врача, отказался бесповоротно. А дневальному приказал, чтобы никто не смел беспокоить его.

Так и прошли двое с лишним суток стоянки у Колгуева. Так, может быть, закончился бы и переход до Архангельска, если б одна неотвязная мысль не тревожила Бориса Михайловича: что и как записал Маркевич в вахтенном журнале о его болезни? Он хотел даже потребовать принести журнал в каюту, но передумал: «Догадаются, дьяволы, что я их подозреваю».

И в последнюю ночь плавания, незадолго до рассвета, не выдержав этой томительной неизвестности, решил выздороветь и подняться на мостик: пора…

Лагутин вздрогнул, когда рядом с ним неожиданно появилась смутная во мраке тень и осипший, с хрипотцой голос капитана произнес:

— Доложите обстановку. Где мы? Как ход?

— Поправились? — вместо ответа как-то странно спросил вахтенный штурман. — А мы было…

— Доложите обстановку!

— Есть! Проходим траверс Канина Носа, скорость девять миль в час, в бункерах осталось угля на три — четыре вахты, на судне все в порядке! И запнувшись — с лукавинкой, с затаенной насмешечкой: — Загляните в штурманскую на карте и в вахтенном журнале все записано и отмечено, как надо.

Борис Михайлович не обратил внимания на это «все», с ударением произнесенное Лагутиным. Сказал еще суше, еще угрюмее:

— Вахтенного выставить на полубак: не мирное время, всякие встречи могут быть… На палубах не курить. И пошлите проверить заглушки на иллюминаторах. Распустились!..

Он ждал привычного «Есть!» — и не дождался. Вместо этого штурман с преувеличенной бодростью поспешил заверить:

— Да что вы, разве одним вахтенным в такой обстановке можно обойтись? И на полубаке стоит, и на юте, и на спардеке по обоим бортам наблюдатели. Алексей Александрович еще у берегов Новой Земли распорядился. Круглые сутки ведем наблюдение…

Уважительное «Алексей Александрович» резануло слух, и, чтобы не вспылить, Борис Михайлович повернулся, направился в штурманскую рубку. Мельком взглянул на карту, разожженную на просторном столе, а руки сами собой потянулись к вахтенному журналу. Раскрыл, принялся читать все, что записывали штурманы в последние дни.

Точно кипятком обдало с головы до ног! Хлопнув журналом по столу, Ведерников выскочил из рубки и, забыв о недавней своей болезненной хрипотце, заорал в темноту ночи:

— Старпома ко мне! Немедленно!

— Не могу, — появился рядом Лагутин, — закрытое партийное собрание началось. Григорий Никанорович всех коммунистов собрал. А что случилось?

Лишь в каюте Борис Михайлович начал постепенно приходить в себя.

И такая беспомощная растерянность навалилась на него, что задрожали руки, подогнулись колени: погубят! Пошатываясь, как во время качки, добрел до кровати и рухнул ничком, зарылся лицом в подушку.

Маркевич возился в каюте, укладывая вещи в чемодан, — до горла Белого моря оставалось не более двух часов хода, — когда распахнулась дверь и Яблоков неестественно громко крикнул:

— Самолет!

Сорвав с вешалки шинель, Алексей бросился наверх. Он не удивился увидев на мостике Ведерникова: утром Семен успел рассказать о своем ночном разговоре с капитаном. Обрадовался, заметив парторга в будке на правом крыле. Григорий Никанорович стоял, подняв к ушам развернутые рупорами ладони, и лицо его показалось окаменевшим от напряженной сосредоточенности. Капитан тоже вслушивался, приоткрыв рот, а третий помощник медленно поводил головой из стороны в сторону, стараясь определить, откуда доносится этот тонкий, прерывистый зуд, похожий на надоедливый комариный писк.

Небо опять было покрыто серовато-белыми высоко плывущими облаками, и только в одном месте виднелся голубой просвет. Гул как будто слышался с той стороны, и Маркевич уставился глазами на это «окно», почти уверенный в том, что самолет может появиться именно в нем.

— Приближается, — подошел Симаков и тоже повернулся лицом к просвету в облаках. — Приближается, да… Да вот же он!

В просвете действительно появилась крошечная точка, на мгновение сверкнувшая на солнце серебром своих крыльев. Алексей хотел было шагнуть к машинному телеграфу, но остался на месте, уступив этот самый главный пост капитану.

— Я в машину, — сказал Симаков и торопливо направился к трапу. Ведерников кивнул в ответ и так же отрывисто приказал:

— Тревога!

Внезапная опасность на время приглушила безрадостные мысли, недавно владевшие капитаном. «Может, обойдется? — подумал он, прислушиваясь к самолету. — Может не нападет?» И уже начиная верить, что — нет, нападения противника не будет, решил как можно лучше, эффектнее использовать тревожные для корабля минуты. Подошел к машинному телеграфу, сжал в мясистой руке медную ручку его и выпрямился так, чтобы всем было видно, с какой спокойной уверенностью встречает он опасность. А покосившись в сторону старшего помощника, с подчеркнутым хладнокровием приказал:

— Людей по местам! Приготовить аварийную партию. Живее!

Маркевич недоуменно поднял глаза: люди и так давно стоят каждый на своем месте, в готовности и боцманская аварийная партия. Чего еще надо? И, ответив привычное «есть», не тронулся с места.

А самолет шел высоко-высоко, под самыми облаками, описывая вокруг судна гигантскую дугу. Он инее приближался, и не удалялся, а держался на одинаковом расстоянии, будто летчик хотел получше рассмотреть все, что делается на корабле.

Кромка льда, закрывающего вход в горло Белого моря, уже виднелась на горизонте, когда самолет вдруг опять нырнул в облака. Из груди Ведерникова вырвался громкий вздох: пронесло, а? Бросив на старпома прощупывающий взгляд, он приказал не ему, а третьему штурману:

— Отбой тревоги. Держите к кромке: проверим, нет ли во льду пробитого ледоколами канала. Подвахтенных распустить.

Маркевич ушам своим не поверил. «Канал? Да ведь во льдах мы превратимся в неподвижную мишень!» Сдержавшись, чтобы протестующим вскриком не ответить на это приказание, он как мог спокойнее сказал капитану:

— Стоит ли, Борис Михайлович? А что, если это был вражеский разведчик? Вызовет по радио бомбардировщики, и… Лучше переждать на открытой воде.

— Надо подождать, — очень спокойно, очень твердо поддержал старшего помощника парторг. И Ведерников согласился. Сказал, все еще не глядя на Маркевича, не желая видеть его, но помимо воли обращаясь к старшему помощнику:

— Повременим… Сходите к радисту, Алексей Александрович, сообщите шифровкой в порт, чтобы выслали ледокол. Нам самим через Бело море не пробиться.

— Есть сообщить! — теперь же без натяжки, с готовностью отозвался штурман, оставляя стармеха и капитана наедине.

Из радиорубки Маркевич прошел к себе в каюту. Он не думал больше ни о Ведерникове, ни о нелепом распоряжении его: все равно завтра на судне будет другой капитан, вопрос об этом был окончательно решен на ночном партийном собрании. Сейчас волновало другое: чей самолет летал над морем, почему он не приблизился к судну настолько, что бы можно было его опознать?

Алексей машинально принялся опять укладывать в чемодан подарки, купленные в Америке для Глорочки: большую пышноволосую куклу с закрывающимися глазами на неестественно ангельском личике, высокие ботинки с толстой подошвой, платья кофточки, юбки… Впору ли будут ей все эти обновки, или успела Капелька вырасти? Ведь он так редко, так мало видит дочь…

Вспомнился сон — тот недавний: скорбные, осуждающие глаза Глорочки и Тани. Почему они привиделись ему такими отчужденными, неродными? Видимо, устал донельзя, вот и лезет в голову всякая чушь. Ну за что его осуждать, в чем провинился перед ними? Вернется завтра домой, и — Алексей взял со стола фотографию Глотовых — все опять будет хорошо. Может, письма от Тани давно уже ждут его. Может, и сама она приехала в Архангельск… А вдруг сон в руку? Сколько раз Степанида Даниловна говорила, что если видишь во сне плохое, обязательно жди хорошего, потому что сны сбываются наоборот.

Он поднес фотографию к губам и тут же выпустил ее, придавленный внезапным ревом, обрушившимся на корабль. Рев неведомого мотора слился с частым, захлебывающимся треском, похожим на дробный грохот крупного града по железной крыше. И еще не понимая, что это такое, Маркевич бросился к двери, наверх.

На палубе, на спардеке не было ни души. Отдалившийся было рев опять возвращался стремительно и неотвратимо, рвал на части всю душу и остро бил по нервам. В три пряжка взлетев по трапу на ботдек, Алексей метнулся ко второму трапу, на мостик, и тут же отпрянул, увидав на вершине его иссиня-белое, обезумевшее лицо Ведерникова. В остекленевших от ужаса глазах капитана застыло одно желание, одно стремление: уйти, спрятаться, скрыться куда угодно, но только как можно скорее! Не сознавая ничего, ничего не видя перед собой, он схватился руками за поручни трапа, занес ногу над верхней ступенькой, но в это мгновение тот же рев догнал его и тот же грохот ударил в спину. Разжав руки и неестественно запрокинув голову, Борис Михайлович тяжелой страшной глыбой скатился на ботдек. Алексей подскочил к нему, перевернул на спину и отшатнулся, вместо лица Ведерникова увидав кроваво-красную маску, вокруг которой, по выскобленным до белизны доскам палубного настила, быстро расползалось такое же красное пятно.

Лишь на миг потерял Маркевич контроль над собой, настолько потрясла его эта внезапная гибель. Но едва самолет промчался над самыми мачтами судна, едва сверху, со стороны рулевой рубки донесся зовущий кого-то голос Лагутина, как он овладел собой и взлетел на мостик. Казалось, именно там он найдет того, кто убил капитана, — найдет, и намертво схватится с ним. Но на мостике не было никого, только Семен жался к дверям рубки, как бы решая, спрятаться в ней или нет. А увидев Алексея, тоже опомнился, пришел в себя, подбежал к нему:

— Немцы! Бомбардировщики! Два!

— Яблокова! — ответил тот. — Яблокова в руль!

— В руле.

— Хорошо…

Рев самолетов слышался и спереди, и сзади. Вскинув голову, старпом сразу увидел их: первый бомбардировщик, только что промчавшийся над пароходом, далеко за кормой разворачивался для нового захода, второй уже шел в атаку, прямо в лоб кораблю, пикируя на полубак Шел так, будто ни за что не свернет с боевого курса, не упустит добычу; жертвуя собою, всей своей страшной, гибельной тяжестью вот-вот врежется в палубу корабля. Но и неотвратимая эта опасность не могла уже хоть на секунду поколебать решимость старпома.

Три прыжка — и Маркевич вцепился в ручку машинного телеграфа, рванул ее на «полный назад». Не оглядываясь, но твердо зная, что Яблоков ждет его приказания и тотчас выполнит их, громко крикнул в сторону рулевой рубки:

— Лево на борт!

— Лево до отказа! — подхватил, передал дальше Лагутин.

А когда от серого брюха бомбардировщика одна за другой отделились две на мгновение видимые черные точки, старпом резко перебросил ручку машинного телеграфа на «полный вперед».

Пароход все стремительнее, все круче покатился влево. В уши ударил острый, нарастающий вой, по обеим сторонам «юнкерса» часто завспыхивали злые огоньки, но треск пулеметных очередей потонул в грохоте взрыва бомб, упавших в стороне от судна. Бомбардировщик опять промчался почти над мачтами и, кажется, даже дернул судорожно крыльями от бессильной ярости: мимо!

— Сеня, — воспользовавшись коротенькой передышкой, попросил Маркевич, вызови по переговорной радиста, скажи, чтобы передал в Архангельск о нападении. Шифровать некогда, пусть дает открытым.

— Бегу! — откликнулся Лагутин. — Я мигом… Гляди, Алеша, поосторожнее. Хоть пригибайся, когда они из пулеметов бьют.

— Ладно…

Теплая волна благодарности коснулась, прошла по душе от наивной и трогательной заботы товарища: о себе не думает, а мне, «пригибайся»… И от этой волны, прихлынули новые силы, мысли стали яснее, чувства обостреннее. Только сто было страшно до оцепенения, до сковывающей тяжести в руках и ногах, с трудом подчиняющихся рассудку: стоишь на мостике, словно голый и беззащитный на огромной площади, а на тебя несется, изрыгая грохот и пламя, ревущее чудовище с паучьей свастикой на крыльях. И хотя все твое существо рвется прочь, под прикрытие рубки, а еще лучше вниз, подальше от этого рева и треска над головой, но не можешь, но не можешь, не смеешь ни убежать, ни пригнуться за тонким обносом мостика: Надо стоять, надо видеть единственное мгновение, когда бомбы отделяются от самолета. Надо успеть сманеврировать, изменить направление хода судна, иначе смерть…

Вот и опять бомбардировщик заходит в атаку. Видно, как все больше и больше кренится книзу нос самолета, принюхиваясь, примериваясь к цели. Видно, как весь он, ревущий и жадный, черной молнией устремляется прямо на эту цель — на тебя! А ты не можешь, не смеешь ни уйти, ни хотя бы чуточку уклониться от его удара: За спиной у тебя — и твой корабль, и люди его, и вся твоя необъятная Родина, которую ты, именно ты прикрываешь сейчас от вражеского удара!

И опять — в последний, в самый решающий миг — рулевому:

— Право на борт!

И в машину:

— Самый полный назад!..

…Сколько времени уже продолжается это? Сколько раз уже уходил «Коммунар» от грохочущих то и дело бомб, от пикирующих в неистовой ярости фашистских пилотов? Может, час, а может, вечность! Весь настил под ногами покрылся выщерблинами от пуль, пулевые пробоины усеяли обнос и ветровую переборку рулевой рубки. Трижды вспыхивало удушливое пламя среди ящиков на носовой палубе, и трижды боцманская аварийная команда под пулеметным огнем гасила его. Симаков ненадолго появился на мостике, как ребенка, прижимая к груди забинтованную по локоть левую руку, и опять умчался на зов снизу. С полубака кого-то унесли на носилках…

Да, наверное, целая вечность прошла, пронеслась над кораблем, прежде чем в серо-пепельном облачном небе возник новый звук, не похожий на прерывистый, гнусный вой бомбардировщиков, продолжавших наседать из последних сил.

— Наши! — закричал, затопал ногами Лагутин, размахивая шапкой. — Наши летят, наши!

Он бросился на правое крыло мостика, продолжая выкрикивать что-то путанное, бессвязное, полное беспредельного счастья, а Маркевич не смог, не посмел поглядеть в ту сторону: один из бомбардировщиков опять заходил на корабль. Вот он медленно опускает нос перед тем, как нырнуть в пике… Вот и первые пули заныли, засвистели над головой…

— Наши! — кажется, еще раз крикнул Семен.

И как будто даже пилот фашистского самолета услышал этот крик. Нос бомбардировщика начал выравниваться, подниматься выше и выше, серебристая мошка, мелькнувшая в воздухе, полоснула по нему огненной струей, и из корнуса «юнкерса» показался дымок. Он все ширился, рос, становился чернее, превращаясь в гигантский шлейф, и Маркевич не мог оторвать глаз от этого траурного савана.

Даже радость, безудержная и беспредельная, иногда оборачивается катастрофой. Не заметил, не уловил на этот раз Алексей тот единственный миг, когда уже обреченный «юнкерс» освободился от остатков своего бомбового груза. Не заметил, а потому и не понял, почему и откуда опять взялся тонкий, насквозь пронизывающий вой бомб. Алексей зажмурился, когда рядом с бортом судна до самого неба взметнулся мутно-черный, грохочущий столб огня и воды. А открыть глаза уже не хватило сил…

Он летел в беспросветную, черную бездну.

Падал камнем, быстрей и быстрей, а вокруг становилось все темнее, все глуше и тише.

И последнее, что услышал Алексей, был голос Семена Лагутина, из неведомого далека с тоскою и болью умолявший его вернуться. Куда? Зачем?..

А потом и этот голос исчез.

Вот и все, и еще один день прошел. Можно домой…

Василий Васильевич откинулся на спинку кресла, вытянул на столе размякшие, будто ватные руки, закрыл глаза. Так бы и просидел всю ночь, не двигаясь, не думая ни о чем. Но — нельзя: дома ждут.

Вздохнул глубоко и даже закашлялся. Черт возьми, как надымили! Ведь просил не курить, категорическую табличку на стене вывесил, что здесь не курят, все равно не помогает. Впрочем, кто ж этом виноват, если не сам? И Нина пилит — «не отравляй себя», и врачи запрещают — «ни в коем случае!» А стоит с головой окунуться в работу, как опять дымит трубка в зубах, идет по рукам объемистая жестяная коробка с душистой «вирджинией»:

— Прошу, товарищи. Не стесняйтесь.

Глотов с неприязнью покосился на трубку и коробку с остатками табака. Утром коробка была полна до краев, а сейчас — на самом донышке. Выкинуть разве ко всем чертям за окно? И ее, и трубку: чтобы не соблазняли…

Встал, выключил свет и, отдернув с окна маскировочную штору, глянул в ночь. По железному подоконнику, там, за стеклом, сечет злой осенний дождь. Сунься на улицу — сразу до нитки промокнешь… Да, придется ждать, пока утихнет.

От густо прокуренного воздуха першило в горле, так и хотелось откашляться. Опять начиная сердиться, Василий Васильевич рывком распахнул обе створки окна. Дождь будто обрадовался возможности ворваться в комнату, забарабанил по подоконнику, и мелкие брызги полетели на руки, на лицо. Отчетливо донеслось, как с яростью сечет он асфальт внизу и хлещет по водной глади Двины там, в темноте.

Ни вспышки света на реке, ни папиросного огонька на улице. Только шумит и шумит холодный сентябрьский дождь, до дрожи пронизывая сыростью, вливающейся в окно. Как не похож ты теперь мой город, на прежний родной Архангельск!..

Вспомнились холодные ночи, год с небольшим назад, когда Глотов, и Таратин, и многие в пароходстве совсем не уходил домой, ждали: как там, в Москве? Держится ли?.. И хоть верили, что Москва выстоит, а боялись глядеть в глаза друг другу, боль и тревогу свою боялись выдать. Здесь и рассветы встречали без сна. Здесь и налеты немецких бомбардировщиков на Архангельск встречали: от телефона, связывающего с Москвой, не отойти.

Помнится чуть ли не каждая из тех ночей, слившихся в бесконечную, душную череду мучительного ожидания. И только одно никак не вспомнить: кто первый схватил трубку, когда нетерпеливо и требовательно зазвонил телефон, кто перехваченным радостью голосом закричал такое, после чего Глотов с Таратиным до утра шатались по улицам, смеялись, пытались чуть ли не танцевать, обнимались с патрулями-красноармейцами. Бродили, шатаемые из стороны в сторону декабрьским ветром, вязли в сугробах снега, болтали невесть о чем, а сердце пело, ликуя: растрепали фашистский сброд на подступах к Москве, отшвырнули к чертям собачьим далеко-далеко от столицы!..

Стало так холодно, что лопатки свело судорогой. Глотов закрыл окно, задернул штору. Ощупью подошел к столу, включил свет и почувствовал, что ни усталости больше нет, ни давящей на грудь тяжести. Словно воспоминание о разгроме гитлеровцев под Москвой вернул силы, и бодрость и неизменное спокойствие. Дождь продолжал барабанить по оконным стеклам, но монотонностью своей уже не навевал дрему, а вызывал раздражение: угораздило же не захватить плащ! Жди теперь, пока перестанет.

Покосился на трубку. Закурить? И, прогоняя коварное искушение, больно щелкнул пальцем по кончику носа: «не смей!» Так, бывало, в детстве внезапной болью он останавливал себя, когда хотелось, например, перед обедом стащить у матери ароматную шанежку. Лучше так, чем порка: рука у матери не отличалась особенной легкостью…

Мысль о матери вызвала глубокий вздох: сидит, небось, на кухоньке, ждет, то и дело подогревая чайник, а самой — только бы лечь, вытянуть со стоном отекающие к концу дня ноги. Сдала матросская мать за последний год. Высохла, словно бы почернела от бесконечных тревог и тяжких дум. Одни глаза неугасимо горят на иссеченном морщинами лице. А о врачах и слышать не хочет: «Какие врачи, когда экое горе людское по свету бродит? Скрутим вот Гитлера проклятущего, тогда и зови…»

Странно иногда цепляются у человека мысли за мысли. Подумал вот о трубке — вспомнил мать. Представил ее на мгновение в кухне и в ту же минуту рядом с ней увидел дочку Маркевича.

Давно уже Степанида Даниловна считает ее своею, родной. Давно и зовет ее не надуманно не вычурно — Глорией, а попросту, по родному: Лариской, Лоркой. И различия не видит между ней и Анюткой. Ворчит одинаково на обеих, шпыняет иной раз и ту, и другую под горячую руку. Ну что ж, так и надо: Алексей не чужой, приедет — сам разберется, как быть дальше.

«Только скоро ли возвратишься ты, Алеша? И возвратишься ли? Не мертвец и не человек: глухой, слепой, немой. Вдруг таким и останешься?»

Гибнут люди, ох сколько гибнет! Нет уже Володи Саарова… Нет застенчивого, всегда молчаливого Семена Варакина: вместе со всем экипажем погиб на «Поморье», наткнувшись на дрейфующую мину. Нет однокашника и закадычного друга Геши Вешнякова: тоже со всем экипажем пошел на дно от прямого попадания гитлеровской фугаски, когда шли в составе союзного конвоя из Англии. Многих нет, очень многих, а не станет и еще больше: затягивается война, конца не видно.

Пальцы — нервные, вздрагивающие, сами собой потянулись к трубке, сжали, набили табаком.

Чиркнув спичкой, Василий Васильевич закурил, вытащил из ящика и разложил на столе небольшую карту Северного бассейна с разбросанными по ней одному ему понятными точкам, крестиками, кружками. Стало трудно дышать, когда увидел, как много новых обозначений прибавилось на карте за одно лишь минувшее лето. Будто не профиль моря лежал на столе, а огромное кладбище, на котором — могилы, могилы, могилы…

Сколько их, этих крестиков, точек, кружков? Сосчитать трудно. И за каждым из них — люди.

«А все ли делаю я, чтоб меньше кружков и точек появлялось на карте? Так ли делаю, как только и нужно делать? И не легче ли было бы мне не сидеть сейчас здесь, прислушиваясь к шуму дождя за окнами, изнывая душою и сердцем, а вести самому свой корабль по незримой в осенней ночи морской дороге?»

Глотов даже оглянулся на дверь. Хорошо, что Григорий Яковлевич Таратин не слышит, не знает этих мыслей твоих, Василь, не догадывается о твоей карте. Он бы ткнул тебя носом в другие кружки и треугольники на ней, — в красные, и сказал бы такое, от чего — лучше в зеркало не смотри на себя: стыдно.

Разве мало их, этих красных кружков, треугольников и стрелок? Здесь вот «Умба» и «Юшар» две недели назад высадили десант морской пехоты, и десантники за одну ночь разнесли в клочья три гарнизона гитлеровцев на норвежском побережье. Бесноватый не меньше Гитлера адмирал Дитл, командующий соединением горных егерей — «эдельвейсов», уже дважды назначал срок падения Мурманска, а Мурманск все стоит борется и будет стоять! И не наша ли доля участия в этой стойкости, не твоя ли, пусть маленькая, Василий Глотов?!

Посмотри же еще раз на карту, на красные треугольники и кружки. Этот — вражеская подлодка, протараненная Киреевым. Там вон ярким, с нажимом, кружком отмечено место, где подводная лодка Лунина в начале июля торпедировала «Тирпиц», который в сопровождении восьми миноносцев и тяжелого крейсера направлялся на перехват союзного конвоя. И вот здесь лежат гитлеровские корабли, и здесь, и тут… А на подступах к Рыбачьему просто красно от треугольников и кружков, там все дно морское усеяно вражескими транспортами, боевыми кораблями и самолетами, под огнем наших батарей пытавшимися прорваться в узкое горло Петсамского фиорда…

— Брось курить!

Лотов вздрогнул от резкого окрика.

— Хоть бы ночью дал себе передышку! Или жить надоело?

На пороге стоял «главный враг табака» — Таратин. Он сам недавно бросил курить и теперь, если очень тянуло к папиросе, принимался жевать обжаренные до черноты зерна пшеницы. Таких зерен у начальника политотдела всегда имелся изрядный запасец и при случае он охотно предлагал их заядлым курильщикам. Предлагал не раз и Василю Васильевичу, но Глотов отшучивался:

— На эрзацах, брат, не уедешь. Я уж лучше пореже, но табаку…

Таратин подошел к столу, опустился на стул. Пряча виноватые глаза, Глотов отодвинул от него дымящуюся трубку. Показалось, будто освежающе и приятно запахло одеколоном, и Василий Васильевич с удивлением посмотрел на Григория Яковлевича: свеж, умыт, чисто выбрит, словно и не работал он без передышки всю ночь в своем кабинете. Таратин поймал его взгляд, улыбнулся с сочувственной иронией:

— Опять, значит, ночные бдения? Опять не спал?

— А ты?

— Конечно, дома, а где же еще? У меня сегодня работы много, вот и пришел пораньше, — Таратин поднес к близоруким глазам руку с часами. — Без четверти семь, в самый раз начинать.

— Как без четверти семь?

— Значит, прав я?

— В чем?

— Не ходил домой?

— Понимаешь ли, — Глотов пошевелил чуть немеющими пальцами левой руки, — не ходил… Собрался, а тут дождь…

— Да ведь дождь два часа назад кончился! — вспылил начальник политотдела. — два часа назад, слышишь? Посмотри на себя: глаза, как у индюка, пальцы дрожат, все лицо пятнами… Слушай, Вася, скажи мне честно. Только честно: соврешь — все равно пойму.

— Ну:

— Ты дурак или умный? Ты хочешь дожить до победы или решил здесь, за столом, концы отдать? Я готов, пожалуй, к последнему. Могу даже памятник надгробный заказать. Вот этакую трубку из гранита, метров трех в высоту, и на ней — золотою вязью: «Главному оболтусу Северного морского пароходства…» Заказать?

— А поди ты!.. — без обиды отмахнулся Глотов.

— Нет, не пойду. Я серьезно тебе говорю: перестань изнурять себя, слышишь? Перестань! Никому не нужны твои «бдения». Ну, какой из тебя сегодня работник, какой руководитель, если ты полудохлый от усталости? Скоро люди начнут приходить, с неотложным, с самым главным для них явятся, а увидят такую зеленую образину…

— Не пойму, — начиная хмуриться, перебил Глотов, — чего ты хочешь?

— Скажу яснее! — Таратин вскочил, одернул китель, проверил застегнуты ли крючки на воротнике. — Ты сегодняшнюю сводку Совинформбюро слышал? Так и знал, что нет. А сводка тревожная. Прут фашисты на восток, к Волге рвутся. Под Москвой не удалось, не удается под Ленинградом, так решили в новом месте слабину нащупать. Это тебе что-нибудь говорит?

— Пока нет.

— Жаль. А тут и думать-то нечего. Помяни мое слово, что на Воле вот-вот начнется горячее дело. Горячее́, быть может, чем под Москвой, чем в Севастополе было.

— Ну и что? К чему ты все это говоришь?

— Побеждает, как тебе известно, тот, кто сильнее и морально, и физически. Это правило одинаково и для каждого бойца, и для армии и для ее командира. Изнуренный, измотанный человек командовать армией не может. Дошло?

— Ах, вот что? — понял, наконец, Глотов. — Стало быть, ты считаешь, что я не справляюсь со своими обязанностями?

— Подожди! — Григорий Яковлевич положил руки ему на плечи, посмотрел в глаза. — Ты же умница, Василь, ты должен правильно понять меня. Скоро нам будет очень трудно, и не только на Волге, но и здесь на севере. Североморцам придется активизироваться, отвлекать на себя как можно больше живой силы и техники противника. Североморцам, — значит, и нашему флоту, и нам с тобой. Ты меня понимаешь? Я хочу, я прошу, я требую, чтобы ты был готов. Чтоб всегда, в любую минуту был таким, каким должен ты быть: нервы — вот, в кулаке! Силы — подковы гнуть! Воля — твоя, глотовская! Вот какой ты нам нужен, а не вата, пропитанная никотином!

Глотов бережно снял руки Таратина со своих плечей, крепко пожал их.

— Спасибо, Гриша… Я понял тебя.

— Вот все, — Григорий Яковлевич отошел к окну, поднял штору, и в комнату хлынул серый утренний полусвет. — Поезжай-ка домой, Василь. И сегодня сюда не приходи: ни один человек не должен видеть тебя таким, какой ты сейчас.

Как долго тянется время!..

На стене, напротив, висят большие часы в футляре из черного дерева. Маятник, похожий на тусклый диск луны, с раздражающим однообразием качается вправо-влево, вправо-влево и, если долго смотреть на него, начинает кружиться голова, как во время сильной качки на судне. Вместе с головокружением к горлу подкатывает тошнота, и лучше сразу же отвести глаза в сторону, иначе…

Алексей до боли прикусывает нижнюю губу, заставляя себя не смотреть на маятник. Он знает, что́ последует за приступом тошноты, испытал не раз. Испытывает и теперь, хотя значительно реже, чем недели и месяцы назад. Вдруг накатывается боль, на грудь, на руки, на ноги обрушивается неимоверная свинцовая тяжесть. В ушах возникает отдаленный, тонкий-тонкий визг, нарастающий с каждой секундой. Он переходит в острый, выворачивающий душу наизнанку вой, от которого ни спрятаться, ни убежать, и наконец, в голове грохочет чудовищный, нечеловеческой силы взрыв, а за ним — бездна и темень…

Сколько времени длится это? Алексей не знает. Он летит и летит в бездну, а вокруг — ни звука, ни шороха, ни дыхания. Только яркие светлячки, от которых режет в глазах, беззвучно и страшно мелькают в глухой и немой темноте. Их много, неисчислимое множество — синих, красных, зеленых, золотых. Они сливаются в нестерпимо сверкающее радужное облако, в глубине которого опять зарождается тот же тонкий, пронзительный, леденящий душу визг.

— Таня! — кричит Алексей, взывая о помощи. — Таня-а!..

И тогда — в этот самый последний и самый страшный миг — вдруг приходит Таня. Он чувствует свои руки в ее руках, прикосновения его губ к своим губам, и вот уже нет ни бездны, ни темноты, ни сонмища разноцветных светлячков…

Но почему ее сегодня нет так долго, почему не приходит? Алексей медленно подносит к глазам руку, так, чтобы не видеть маятника, и взглядывает на циферблат. Четверть десятого… Изо всех сил сцепив на коленях непослушные пальцы, он произносит, как можно громче, как можно раздельнее:

— Б-буду ж-ждать!

Становится легче: да, он будет ждать, и Таня придет. А чтобы скоротать время до прихода ее, чтобы ненароком не заглядеться на маятник, будет думать о другом.

И опять — уже в который раз — вспомнился тот день, когда «Коммунар», возвращаясь из долгого рейса в Америку, подходил к кромке льда в горле Белого моря. Вспомнилась смерть Ведерникова, вой гитлеровских бомбардировщиков над головой, пулеметные очереди по палубе судна и бомбы, от которых во что бы то ни стало надо увести корабль.

Не сознанием, а каким-то шестым чувством предугадывал он очередной маневр «юнкерса» и — то останавливал корабль, то рывком бросал его вперед, то уходил вправо, влево, чтобы бомбы падали только за борт. Это было похоже на азартную игру, в которой ставка — жизнь корабля и экипажа. Алексей сначала почувствовал, а потом понял, что выигрывает — и выиграет ее! И, конечно же, выиграл бы, если б не глупый, нелепый зевок, допущенный им в самом конце этой игры: появились наши истребители, на секунду отвлекли внимание, и тотчас — грохочущий столб огня и дыма возле самого борта «Коммунара», а вслед за ним — полет в черную бездну…

Казалось, он не прекратится никогда, этот полет. И вдруг — именно вдруг — Алексей почувствовал, что полета нет. Есть темнота, в которой — ни зги. Есть тишина без намека на звук, на шорох. И есть странная, необъяснимая неподвижность, когда — ни пальцем пошевелить, ни глубоко вздохнуть. Показалось на миг, будто его, еще живого, закопали глубоко в землю, а потому и не слышно, не видно ничего. Испугался. Хотел вскочить — нет сил, хотел закричать — нет голоса.

Вот тогда-то впервые и замелькали перед глазами разноцветные светлячки, тогда и возник, разрывающий мозг визг и вой. И только почувствовав свои руки в чьих-то горячих, живых, ободряющих руках, Алексей понял, что не зарыли его, не погребли заживо. Жив, но не видит, не слышит и не владеет своим телом…

Мягкая, шелковистая ладонь продолжала поглаживать его руку, успокаивая и утешая, и постепенно Маркевич затих, впал в полузабытье. Очнулся, когда ладонь посему-то стала жесткой, мозолистой и, перестав утешать, начала настойчиво, с короткими промежутками, постукивать его по руке. Постукивание складывалось в подобие точек и тире, и прислушиваясь к ним, Алексей прочитал снова и снова повторяемую фразу:

— Все в порядке, слышишь? Отвечай. Все в порядке, отвечай…

Собрав все силы в кончике в кончике указательного пальца правой руки, Маркевич ответил:

— Где я?

И похолодел от нетерпения: поняли вопрос или нет?

Вдруг почувствовал, как радостно вздрогнула жесткая рука, как заторопилась она, посыпала точками и тире:

— Все в порядке, корешок! Едем в санитарном поезде, в госпиталь. Все в порядке!

— Кто ты? — тоже заторопился Алексей.

— Радист с тральщика. Тоже вот… ногу покарябало. Отдыхай, браток, сестра говорит, что тебе нельзя волноваться.

— Погоди. Скажи, что со мной?

— Контузия. Легко отделался, кореш. Теперь ничего, поставят тебя на ноги. Припухай пока, отлеживайся.

— А ты?

— Лягу. Я на соседней койке. Понадоблюсь, шевельни пальцами.

…Алексей снял руки с колен, расцепил пальцы, с наслаждением пошевелил ими. Поднес к лицу и несколько раз сжал и разжал кулаки. Слушаются, а? Подчиняются! И главное вижу их! Захочу и прикажу себе: «С-сожми к-кулак! В-вот так!»

Получается… А тогда думал, что суждено ему навечно быть по ту сторону черной бездны Страшно было: кому он нужен — такой? Не лучше ли сразу — конец?

Мысль о смерти, как о единственном избавлении от самого себя, еще недавно не оставляла его. Он ждал смерти и молил о ней: скорей бы!

Так продолжалось долго, и, казалось, с каждым часом Алексей все глубже погружался в черную бездну. Может, и не вынырнул бы из нее, если б однажды не очнулся от ощущения иных, не похожих ни на одни прежние, рук на своих руках и от чьих-то губ, прильнувших к его губам. Это было так неожиданно, так неправдоподобно, что он даже не удивился: галлюцинация. Но поцелуй повторился еще и еще раз, маленькая, необыкновенно мягкая рука продолжала с трепетной лаской гладить по волосам, по небритым щекам. И Алексей вдруг заплакал от своего бессилия и от нахлынувшего счастья.

С тех пор это повторялось часто. Стоило возникнуть в мозгу первым разноцветным светлячкам, как на помощь приходили маленькие мягкие руки, и черная бездна отступала прочь. Как должное, как творение этих ласковых и исцеляющих рук, увидел он однажды крошечную расплывчатую, но не гаснущую точку перед глазами. И когда в тот день маленькая рука коснулась его лица, он уже знал, что скоро или не скоро, но все равно увидит и эту руку, и ту, которой она принадлежит.

Светлая точка перед глазами не увеличивалась и не яснела, она оставалась едва различимой и тогда, когда до слуха его впервые донесся очень далеки и очень робкий звук, в который он поверил не сразу.

Слух восстанавливался быстрее, чем зрение, и все же медленнее, чем хотелось Алексею. Много дней, а может недель прошло, прежде чем начал он различат не только звуки, но и слова, и голоса людей.

Он слышал и ее голос, когда она приходила к нему и брала его за руки. Слышал и цепенел от радости, боясь спугнуть.

— Все будет хорошо, родной, — говорила она. — Вы поправляетесь и скоро будете здоровы. Только не нервничайте, не волнуйтесь, и все будет хорошо…

Но она ушла, исчезла в тот день, когда он впервые начал смутные, расплывчатые контуры ее лица и неожиданно для самого себя произнес первую за все это время фразу:

— К-кто в-вы? — сказал он тогда.

И словно испугавшись этого вопроса, лицо ее отодвинулось, пропало, а вместе с ним исчезли и ее маленькие нежные руки.

Их не было больше ни в тот день, ни в следующий, ни в длинную, мучительную череду потянувшихся за ними дней и ночей. Другие руки кормили его, другие оправляли простыни и одеяло на его койке. Стало так пусто, так одиноко, что замерла, иссякла воля к жизни.

И вот однажды свет перед глазами стал меркнуть, заволакиваться опять густеющей темнотой, в которой с новой потрясающей слой вдруг взвился фейерверк разноцветных светлячков. Алексей вскрикнул, сорвался в бездну и падал долго-долго, до тех пор, пока что-то — а что, он не знал, — заставило открыть глаза. Открыл и замер, прикованный видением, возникшим где-то далеко. Белое, легкое, чистое-чистое облачко двигалось на него. Двигалось быстро, легко, словно стремилось подхватить его, вырвать из черной бездны, вместе с ним взвиться к свету, к солнцу. И когда облачко это было совсем рядом, когда почувствовал он свои руки все в тех же неповторимых, родных руках, перед глазами его близко и отчетливо, как бывает только во сне, возникли ее глаза и ее лицо.

— Таня? — нашел в себе силы прошептать он. И сам же себе ответил: — Таня…

— Почему ты ушла? — спрашивал он, боясь выпустить ее руки, боясь потерять ее. — Почему не приходила так долго?..

Слова нетерпеливо срывались с его губ в невнятном бормотании. Таня смотрела на него, старалась понять и лишь с трудом разобрала одно-единственное слово: «почему»? Она почувствовала всю глубину смятения Алексея и, наконец, сказала, коснувшись пальцами его губ:

— Я тебе все объясню. Я расскажу тебе все-все…

Алексей уже видел — и с жадностью, с мольбой смотрел на юное, округлое лицо девушки с крошечным нежным подбородком, на пряди светлых, чуть вьющихся волос под белой косынкой, на влажные от слез глаза, в которых то ли сияло солнце, то ли сверкал кусочек бездонного синего моря.

— Я испугалась, Леша, — услышал он. — Ты вдруг спросил: «Кто вы?» И мне стало страшно…

— П-поч… чему? — произнес Алексей самое легкое из своих слов.

— Я отвечу… Ты можешь выслушать меня, не волнуясь?

— Д-да…

— Мне стало больно… Я ведь узнала тебя сразу, в тот день, когда ты прибыл в наш госпиталь. Я написала Василию Васильевичу о тебе. Давно, с полгода назад. И все время ожидала приезда твоей… жены. А ее нет и нет. Я проклинала ее: почему не едет? Врачи считали тебя безнадежным. Если б я знала адрес, я сама написала бы ей. Но ни Вася, ни Нина не захотели сообщить его, а почему — откуда мне было знать?

Таня умолкла, склонилась к его лицу и, не стыдясь своих слез, не пытаясь скрыть их, спросила с улыбкой сквозь слезы:

— Ты меня слышишь? Ты понимаешь меня, Леша? Я очень. Очень хотела, чтобы ты остался жив. А потом… Ты стал мне дорог, дороже всего на свете!.. Я гладила твои руки, плакала над тобой по ночам и… целовала тебя. Если б ты знал, с каким ужасом я каждый день ждала: а вдруг она приедет?

Таня прижалась щекой к его груди.

— Я целовала тебя и думала, что ты принимаешь мои поцелуи за ее ласки. Казалось тебе, что это она?

— Н-нет! — хрипло и протестующе вырвалось у Алексея. — Я з-знал, что не она!

— А я не знала… Я видела, что тебе становится легче от моей любви. И боялась. «Придет тот страшный день, — думала я, — когда он поймет свою ошибку и проклянет меня за обман». Чем, какими словами смогла бы я оправдаться перед тобой, если бы вместо нее ты однажды увидел меня? И когда ты спросил — «кто вы?», — мне не оставалось ничего, как исчезнуть. Ты понимаешь меня? Ты мне простишь? Ведь я пришла, я прибежала сразу, как только ты в бреду позвал меня!

…Алексей еще раз взглянул на часы: десять! Бог мой, что же случилось, почему так долго нет Тани? Он встал, подошел к окну, покрытому бархатом серовато-белого инея, похукал, протаивая отдушину на черном стекле, и долго всматривался в темную, без электрических огней улицу: не идет ли? Тихо, пусто за окном, лишь контуры сугробов смутно различались в ночи. Чувствуя, что начинают дрожать ноги, Алексей вернулся на стул. Таня, Таня, как не хватает мне тебя, как я хочу, чтобы ты скорее пришла!..

Они расставались и в госпитале, и эти разлуки тоже казались обоим мучительными и долгими. Таня часто уезжала с санитарным поездом за ранеными к линии фронта, и Алексей по нескольку дней оставался один. Он понимал, что иначе она не может, и все-таки ему было больно от одиночества.

Раненые продолжали прибывать, с каждым днем в госпитале становилось теснее. В крошечную палату, где до этого Маркевич лежал один, втиснули еще койку и уложили на нее худощавого смуглого юношу, почти мальчика. Он лежал неподвижно и молча, с мутными глазами, уставившимися в ничто. Немало дней прошло, прежде чем в синих глазах соседа возникло что-то похожее на жизнь, и еще больше — до тех пор, пока и он сумел заговорить.

— От… куда ты? — спросил его однажды Маркевич. — Из к-каких мест?

Парень ответил, чуть шевеля губами:

— О Логойске слышал? Недалеко от Минска. Ну, так оттуда: в трех километрах наш колхоз…

— А я из М-минска…

— Да ну? Земляк, значит? Вот где встретиться довелось, браток. И давно ты здесь?

С тех пор они разговаривали часто, и чем дольше длились их разговоры, тем становились теплее: земляки. Михась Крупеня с нежной грустью рассказывал Алексею и о своем колхозе, и о матери, оставшейся на занятой гитлеровцами территории, и с ненавистью — о том, что сам еще недавно повидал там партизаня в родных лесах, прежде чем вывезли его, раненого, на самолете в глубокий тыл.

— Лютуют проклятые, каб яны подохли. Ни хаты целой, ни живого человека не оставляют. — И скрипя зубами, с нечеловеческой страстью: — Эх, не вовремя мне ногу оторвало! Я бы их всех — зубами, проклятых, минами… Всех до единого!

— Как это у т-тебя? С ногой?

Крупеня горько вздохнул.

— На мине, когда они лагерь наш блокировали. По самое колено, как бритвой. Хорошо, хоть одну. В колхозе после войны и для одноногого работы хватит…

Эту фразу он произнес с такою спокойной, неистребимой уверенностью в своей необходимости родному колхозу, во всем своем будущем, в жизни, что Алексею стало и стыдно, и завидно: «А я? Давно ли я смерти молил!..»

И захотелось тоже жить, тоже быть нужным, необходимым людям, как этот чудесный жизнелюб. Так захотелось, с такою неудержимой силой, что Алексей взялся обеими руками за холодную спинку койки, начал медленно подниматься на ноги.

— Пойдешь? — у слышал он одобрительный голос Михася. — Давай, браток, давай. Не век лежать. Ты, главное, смелее, вот так, так…

И Алексей пошел: шаг, другой, третий… Стены шатались из стороны в сторону, пол то проваливался под ногами, то подбрасывал высоко-высоко, а потолок, казалось, вот-вот рухнет на голову и придавит, расплющит в лепешку. Двоилось, троилось в глазах, к горлу подкатывала тошнота, и все же он несколько раз прошелся от окна до двери и обратно, то придерживаясь за спинки кроватей, то взмахами рук помогая себе удерживать равновесие.

— Цирк, чистый цирк! — посмеивался Крупеня, наблюдая за ним. — Перед войной в Логойск тоже цирк приезжал, так мы с хлопцами бегали глядеть. Там одна деваха по проволоке ходила, — ух и спрытная! Тоже вроде тебя, руками махала. Потеха!

— М-молчи, ц-циркач! — не выдержал, рассмеялся Маркевич, без сил падая на свою койку. — Тоже г-герой, на девок зас-сматриваться…

С тех пор и началось. Едва наступала ночь, едва погружался госпиталь в тяжелую, заполненную стонами и вскриками раненых полудрему, Алексей вставал и принимался упорно шагать по узенькому проходу между койками, подхлестываемый насмешливыми замечаниями Крупени. Падал, но опять поднимался. Иссякали силы, — отдыхал и снова… Борьба с самим собой, со своей слабостью и бессилием доставляла огромную радость: «Сегодня я сделал на шесть шагов больше, чем вчера; вчера я падал четыре раза, а сегодня только два; я буду ходить, я скоро буду ходить!»

Об этом хотелось закричать всем и прежде всего Тане: буду, буду! Но Алексей знал, как попадет ему и от нее, и от главного врача, если узнают об упражнениях. И скрывая их, он днем лежал тихий, почти неподвижный, а ночью, поймав нетерпеливый блеск в глазах Михася, отбрасывал одеяло и спускал ноги на пол.

— Нач-чнем!

Алексей ликовал, представляя себе, как удивится и как обрадуется Таня, когда застанет его на ногах. Хотелось встретить ее не в палате, а в коридоре, еще лучше на лестничной площадке своего этажа.

Почувствовав, наконец, что ноги держат его, что не качаются и не рушатся стены, Маркевич признался Крупене:

— Хоч-чу в коридор выйти. Узко тут, простора никакого.

— Валяй! — одобрил Михась. — Только поосторожнее, на дежурную сестру не нарвись.

И Алексей направился к выходу. Открыл дверь, выглянул в коридор — никого. Тусклые лампочки под потолком льют слабый рассеянный свет. В дальнем конце коридора, рядом с лестницей, едва виден покрытый белой салфеткой столик ночной санитарки, но — удача! — дежурной нет. Значит, никто не помешает, значит — в путь!

Он так и приказал себе — коротко, нетерпеливо:

— В путь!

Выпустив из потной от волнения ладони медную дверную ручку, шагнул в бесконечную пустоту длинного коридора. Пол покачнулся, покачнулись стены, но, сжав зубы до немоты в челюстях, Маркевич заставил себя сделать еще шаг, еще и еще. Он шел, а коридор совсем не страшно покачивался в такт его шагам. Как это хорошо и как смешно — такая качка. «Что сделала бы дежурная, если б увидела меня сейчас? Ничего, не увидит: дойду до лестницы, и назад. Вот только дойти бы: как, оказывается, далеко лестничная площадка, как длинен проклятый коридор!»

Лоб взмок от испарины, спина взмокла, — Алексей шел и шел. С каждым шагом качка становилась сильнее, резче, и, чувствуя, что сил не хватает дойти, он вытянул дрожащие руки, побежал к лестнице, чтобы вцепиться в перила и передохнуть. И когда до спасительных перил оставался один шаг, пол вдруг качнуло так что Алексея отбросило к гладкой противоположной стене. Руки бессильно скользнули мимо перил, и теряя сознание, он покатился вниз, по каменным ступеням, в уже знакомую беспросветную темноту.

…Скрипнула дверь, и Алексей обрадовано вздрогнул.

— Таня!

Но вместо Тани вошла ее мать, худенькая, удивительно хрупкая на вид, с розовым, почти без морщинок, лицом, обрамленным пышными, белыми-белыми волосами. Поверх синей вязаной кофты на плечи ее был наброшен пушистый шерстяной платок, — дров не хватало, и в квартире топили редко. — Но и одежда не делала Полину Васильевну солиднее и полнее. Маркевич не раз ловил себя на мысли, что рядом с крепкой, стройной и сильной Таней ее мать выглядит подростком. И с трудом верилось, что всего лишь год с небольшим назад Полина Васильевна была совсем другой.

Гибель мужа на фронте, под Москвой подкосила ее. Танин отец служил хирургом в госпитале, приданом танковой бригаде, и погиб во время бомбежки за несколько дней до начала подмосковного разгрома фашистов. Весть об этом пришла в Ярославль тогда, когда весь город, вся страна праздновала победу под Москвой, и страшнее вражеской бомбы обрушилась на дом, в котором, не чуя беды, жила семья погибшего. Полина Васильевна без звука рухнула на пол, и Тане, к счастью оказавшейся дома, только часа через два удалось привести ее в чувство.

С полгода назад Полина Васильевна поднялась с постели, но стать такою же, как была раньше, уже не смогла. Даже с дочерью держалась как-то настороженно и несколько отчужденно, словно боялась впустить ее в свой сокровенный, неведомый для других мир. Даже с соседями, с которыми прожила на тихой окраинной улице Ярославля не один год, мало разговаривала. И когда Таня перевезла Алексея к себе домой, он вроде побаивался ее матери и старался реже попадаться ей на глаза.

Но постепенно и это прошло, сгладилось, притерпелось. Их сближению способствовало тяжелое состояние Алексея, которое не могло не затронуть душевные струны материнского сердца. Сначала редко, а потом чаще и чаще стала она заходить к нему в отсутствие дочери — то оправит сползшее одеяло, то подушку взобьет, то принесет стакан горячего чая. И чем дальше, тем охотнее, дольше разговаривала с Алексеем, понемножку привыкая к нему, и признавая своим…

— Опять встал? — с укором сказала она, подходя к Алексею. — Напрасно перемогаешь себя. Может, ляжешь?

Алексей покачал головой.

— П-подожду Таню.

— Пойдем тогда чай пить. Невесело одному…

Полина Васильевна взяла его под руку и медленно повела на «свою половину», где на столе, застеленном льняной скатертью, сердито фыркал паром пузатый медный самовар.

— Садись. Задерживается Танюша. Опять, небось, раненых привезли. — Она налила и пододвинула к нему стакан горячего морковного чая, фарфоровую розетку с несколькими кусочками мелко наколотого сахара, два тонких ломтика хлеба. Подняла на Алексея озабоченные глаза, спросила: — Таня тебе ничего не говорила?

— О чем?

— О госпитале. Как там у них?

— Нет, ничего. А что?

— Да, так… — Полина Васильевна помешала ложечкой в стакане. — Задумчивая она какая-то…

Алексей понял, что она что-то не договаривает, не хочет или не решается сказать, но спрашивать не стал. Сказал, сглаживая возникшую неловкость:

— Устает она очень, потому и н-нервничает.

— Пожалуй, так…

Оба почувствовали облегчение, когда в эту минуту в куне стукнула входная дверь.

— Таня, — сказала Полина Васильевна и поднялась встречать дочь. — Сиди, сиди: теперь уже дома. Сейчас соберу ужин.

Таня вошла раскрасневшаяся от мороза, счастливая, с сияющими, но очень усталыми глазами, под которыми залегли глубокие тени. Военная форма медицинской сестры шла ей, подчеркивала изящество девичьи стройной фигуры.

— Родной мой, — на миг прижалась она холодной щекой к щеке Алексея. — Заждался? А у нас было совещание медперсонала. Потом расскажу, хорошо? — И шепотом на ухо: — Не хочу, чтобы мама слышала…

Ужин прошел почти в молчании. Полина Васильевна время от времени поднимала то на Алексея, то на дочь ожидающие чего-то глаза. Но так и не дождалась, принялась убирать со стола посуду.

— Ложитесь спать, дети, — сказала она, уходя на кухню. — Поздно уже. А завтра и мне, и тебе, Танюша, вставать чуть свет.

— Ложись, мамочка. — Таня догнала ее, обняла, поцеловала в розовый, без морщинки, лоб. — Ложись, а мы с Лешей выйдем ненадолго, подышим свежим воздухом. У меня голова раскалывается что-то.

— С Лешей? — Полина Васильевна внимательно посмотрела в ее глаза. — Разве ему можно на улицу?

Таня выдержала ее взгляд, улыбнулась.

— И можно, и нужно. Главврач разрешил. Пора привыкать…

— ну, что ж, идите…

У Алексея дрогнуло сердце: понял, что Таня даже в их комнате не может сказать ему что-то очень важное. Шагая как можно прямее и тверже он прошел в кухню и начал натягивать шинель. Таня помогла ему, застегнула пуговицы, закутала шею своим шарфом.

— Пошли?

— П-пошли.

Ночь выдалась очень морозная, но без ветра. Мороз не обжигал лица, дышалось легко, во всю грудь. Медленно, словно торжественно, они спустились по ступенькам крыльца, похрустывая ногами по звонкому снегу, пересекли двор, а когда вышли за калитку, на улицу, Таня остановилась, прижалась к Алексею, прильнула губами к его губам. Он испугался.

— Что-н-нибудь случилось?

— Случилось. — Она беззвучно заплакала, не снимая рук с его плечей. — Это должно было случиться, Леша. Рано или поздно, все равно должно было. Мама догадывается, но после смерти папы я боюсь сказать ей вот так, сразу… Она не перенесет… Помоги мне, родной…

— Что?

— Мы уезжаем на фронт. Через неделю, сразу после Нового года. Весь персонал госпиталя. А на наше место придут другие, новички.

Земля качнулась под ногами, но Алексей устоял, хотя и померкло на миг все вокруг Сказал тихо-тихо, с трудом разжимая одеревеневшие губы:

— А ты… не могла бы… отказаться?

Таня чуть отстранилась, спросил с тревожным недоверием в окрепшем голосе:

— А ты? Как бы ты поступил на моем месте?

Алексей молчал. Какими словами выразить всю необъятность катастрофы, внезапно обрушившейся на них? Где найти такие слова, которые способны если не успокоить, то хотя бы немножечко поддержать и его, и Таню? Пришло счастье. Пришло тогда, когда ни он, ни она не ожидали его. Сверкающее и безграничное, оно окрылило обоих, поднялов бездонную, в солнечную высь, и вдруг…

— Как бы ты? — шепотом, одним дыханием повторила Таня.

— Так надо… Иначе нельзя, — превозмогая судорожную спазму в горле, тоже прошептал он. П-прости меня за г-глупый вопрос. И… не будем больше об этом… Я не могу…

— Спасибо, Леша.

Они пошли по тротуару, держась за руки и прижимаясь друг к другу. Алексей смотрел прямо перед собой, но не видел ни улицы, ни запоздалых прохожих, изредка попадавшихся навстречу. Думал ли он об услышанном только что? Сознавал ли, что это, быть может, конец их недолгой близости, конец их счастью? «Война! А с войны возвращаются далеко не все… Надо добираться в Архангельск, — как сквозь туман пробилось до его сознания. — Здесь, без нее, я сойду с ума».

— Ты не думаешь вернуться в госпиталь? — спросила Таня.

— В Архангельск… Там долечусь…

— Хорошо…

И опять молчание — подавленное, полное горькой скорби. Таня вздрогнула, как от холода, и Алексей физически ощутил, как трудно удержаться ей, не заплакать навзрыд. Жалея ее и страдая за нее больше, чем сам страдал, он подумал, что надо отвлечь Таню от мрачных мыслей, чем-то рассеять… И увидав на мостовой маленькую фигурку то ли мальчика, то ли подростка, за которым по снегу тащилось что-то большое, шевелящееся в темноте, спросил, покрепче сжав Танины пальцы:

— Это не елки?

— Елки. На Новый год, — послышался безучастный ответ.

Сам не зная, как это получилось, Алексей остановился, окликнул поравнявшегося с ним парнишку:

— Эй, друг, погоди минуточку! Не продашь ли ты нам одну елку? Я, брат, еще совсем слаб, не могу сходить в лес, а без елки и Нового года нет…

Мальчик шагнул к нему, молча окинул взглядом с ног до головы.

— Раненый? — хмуровато и недоверчиво спросил он.

— Недавно из госпиталя. На поправке…

— Так бы и говорил, а то — «продай»…

Парнишка вернулся к саням, распутал веревку, выдернул из кучи одну, кажется, самую пушистую ель и протянул не Алексею, а Тане.

— Бери, тетка. Тяжелая, ему не донести.

— Постой, так мы не можем, — не согласился Алексей. — Как же это — бери, и все? Ты ведь…

— Или я сам не понимаю? — хмурые нотки в голосе мальчика начали таять. — С раненых брать — что с мертвого сапоги стаскивать. Чай, и мой батька на фронте. Бери, капитан. Или давай лучше я сам донесу. Далеко?

Вскинув елку на плечо, он деловито зашагал в сторону калитки, на которую указал Алексей. Они с Таней едва поспевали за ним, и Таня уже не вздрагивала, дышала ровнее, глубже. А когда вошли в кухню, даже чуткая и проницательная Полина Васильевна ничего не сумела, кажется, прочесть на их раскрасневшихся от мороза лицах.

— Украшайте себе, а я пошел, — сказал мальчик, поставив елку в угол. Приземистый, крепенький, в больших не по росту валенках, он озабоченно хмури белесые брови над курносеньким, в веснушках, носом. Бросив голодный взгляд на кухонный стол, где лежала початая за ужином буханка сырого хлеба, шмыгнув носом, парнишка взялся за ручку двери: — Поспешать надо. Маринка, небось, давно заждалась…

Но ни напускной хозяйственный тон его, ни косой взгляд не укрылись от Полины Васильевны.

— Маринка? — переспросила она. — Это кто же, сестра твоя?

— Меньшая. Мать на работе в ночную смену, а она одна. Ревет, поди, меня дожидаючись. До свидания вам…

— Погоди! — На этот раз голос Полины Васильевны прозвучал повелительно, строго. — Задержись на минутку…

Она вышла из кухни — маленькая, деловито-серьезная, хрупкая, и вскоре вернулась с каким-то свертком в руках.

— Возьми, — протянула парнишке, — отнесешь сестре. Пирог тут, сахарку немного, крупа… А теперь беги…

Мальчик ушел, от радости забыв поблагодарить. Полина Васильевна плотнее прикрыла за ним дверь, задвинула засов и, повернувшись к Алексею и Тане, сурово и требовательно посмотрела на них.

— Ну? Долго еще намерены скрывать?

Таня с мольбой взглянула на Алексея — «помоги!» — и протянула к матери руки…

Прямо с вокзала Маркевич направился не в Управление пароходства, как думал вначале, а на квартиру к Глотовым. Хотелось и отдохнуть после утомительной тряски в жестком вагоне и особенно повидать Степаниду Даниловну, поцеловать дочь. Лучше всего это сделать сейчас, днем, когда Василий Васильевич и Нина Михайловна на работе, а Анютка в школе. Вечером будет не до того.

Вместе с потоком обгоняющих его пассажиров он медленно шел по льду через Северную Двину, стараясь не ступить в наполненные снежной кашицей лужи и не скользнуть ногой в глубокие колдобины, пробитые колесами грузовых автомобилей. Шел хоть и не без напряжения, но довольно уверенно: сказались два с лишним месяца, которые пришлось все же, набираясь сил провести в ярославском госпитале после отъезда Тани.

Мартовское солнце светило вовсю, прогревая спину сквозь черное сукно шинели, и Маркевич подумал, что весна в этом году, пожалуй, придет раньше обычного. Вон как много луж на исхоженной и изъезженной дороге, как взлетают фонтаны мутных брызг из-под колес проносящихся мимо грузовиков. Снег заметно осел на нетронутом ледяном покрове реки, Да, весна уже не за горами…

Маленький домик на Новгородском проспекте показался странно притихшим, придавленным, когда Маркевич вошел во двор через калитку в облезшем, обшарпанном зеленом заборе. Стружки и грязь на дорожке, ведущей к крыльцу, возле сарая из-под снега торчат как попало разбросанные дрова, деревянные ступеньки крыльца не выскоблены до белизны, а черны от многочисленных следов. Видно, и силы у Степаниды Даниловны не прежние, чтобы следить за порядком, и у Василия Васильевича нет ни минуты свободной, чтобы поддерживать привычный порядок во дворе.

Дверь раскрылась с незнакомым, режущим скрипом, — даже петли смазать у Василя не находится времени. Шагнув в кухню, Алексей выпустил чемодан и протянул руки:

— Капелька!

Дочка бросилась к нему, обхватила за шею крепко-крепко.

— Разве ты одна дома? — спросил Алексей, разглядывая и целуя Глорочку. Десять лет, а какая маленькая, тоненькая какая! Только глаза не детские: и суровость в них, и озабоченность, и, как будто, непроходящее, немеркнущее ожидание чего-то. Вот такие же точно глаза были и у парнишки, незадолго до Нового Года подарившего ему елку там, в Ярославле. Такое же выражение видел он в глазах у ребят на вокзалах, в поездах: будто живут они, все время ждут чего-то.

— На работе все, — наконец ответила девочка, — а Нюра в школе.

— А бабушка?

Подождав, пока он повесит на крюк шинель, пока сядет к столу, дочка тоже опустилась на табуретку и, чуть-чуть вздохнув, пояснила:

— В больнице Плохо ей, папа, совсем не может ходить.

Потом вдруг вскочила, захлопотала, засуетилась, как, бывало, делала это Степанида Даниловна.

— Мой руки, сейчас я тебя накормлю.

И, собирая на стол, продолжала рассказывать:

— Летом еще пошла в сарай, и все нету и нету. Мы с Анюткой побежали за ней, а она лежит на земле и почти не дышит. Испугались мы… Хорошо, что тетя Нина дома была. С тех пор и болеет.

— Давно в больнице?

— Давно. Всю зиму. Ты к ней сходишь?

— Схожу.

Странно чувствовал себя Алексей в эти минуты. Ожидал встречи с дочерью, представлял себе, как будет ласкать свою Капельку, а вот встретились, и — какая-то обоюдная скованность.

— А ты в школу ходишь? Учишься?

— Как же… У тети Нины, в третьем классе…

Нет, не этого вопроса она ждала; подошла, требовательно, в упор.

— Папа, а ты к маме пойдешь? Мы с тобой пойдем к маме?

Ложка с жиденьким супом дрогнула в руке Маркевича.

— Разве… разве мама говорила с тобой обо мне?

Девочка потупилась, отошла к печке.

— Говорила, — чуть слышно ответила оттуда. — несколько раз просила вернуться. Ты сказал, чтобы я ждала тебя здесь…

— Ну, а если бы, — Алексей почти выталкивал из себя слова, — я вернулся еще не скоро?

— Я ушла бы… к маме…

И все: убежала из кухни, захлопнула за собой дверь, оставив отца лицом к лицу с горькой, но неизбежной правдой.

Где находится Степанида Даниловна, в какой больнице? Алексей даже не спроси об этом у дочери, растерявшись при виде смятения ее…

Шел по улице и думал: как дальше быть? Все казалось продуманным до мелочей, решенным: Глора будет жить у Степаниды Даниловны, а приедет Таня, и заживут они втроем, нет, вчетвером, — Полину Васильевну заберут к себе.

А сложилось все по иному: Тани нет, на фронте: Степанида Даниловна в больнице: сам он пока между небом и землей: а Капелька…

«За нее решали, — уколола мысль, — а она — человек».

Горько стало от этой мысли, зло взяло на самого себя: ишь оптимист-одиночка, за всех думать хочешь! А жизнь, дорогой мой, не желает мириться с готовыми, заранее разработанными схемами, она выдвигает подчас, может, неразрешимые задачи. И твоя дочь, Алексей Александрович, все настоящее и все будущее ее и есть одна из таких задач: как быть дальше?

Один человек мог сейчас если не распутать сумятицу в его голове, так хотя бы внести некоторую ясность: Степанида Даниловна Глотова. И, как всегда в трудные минуты за уже многие годы своей жизни, Алексей решил разыскать матросскую мать.

Он не ошибся в надежде найти ее в больнице водников имени Семашко. Только справился в регистратуре, и дежурная, не заглядывая в свои кондуиты, сразу же улыбнулась, сказала тепло, как о старой и близкой знакомой:

— В терапевтическом, в семнадцатой палате. Идите, бабушка рада будет.

И Степанида Даниловна действительно обрадовалась ему. Полусидя в кровати, она задумчиво вязала очередной носок из серой шерсти для своего Василя, когда Алексей вошел в палату. Старушка почти не изменилась с тех пор, как виделись они в последний раз: такая же чистенькая, такая же сосредоточенно-спокойная.

И руки все те же, крепкие, всю жизнь не знающие отдыха, мускулистые рабочие руки, перевитые паутиной синих вен.

— Олешенька! — тихо ахнула она. — Заждалась я тебя, сынок…

Это было так не похоже на их обычные встречи, что у Алексея защемило сердце. Ни добродушной воркотни, ни напускной суровости, столь свойственной матросской матери, а слабенькое, как вздох, полное и тоски, и радости — «Заждалась я тебя».

Видно, и сама старушка почувствовала такую необычность встречи, потому что тут же спросил спокойнее, сдержаннее:

— Пошто долго не ехал?

— Болел, Маркевич взял ее руки, поцеловал в одну, в другую ладонь. — А ты как? Худо тебе, мать?

— Пустое, — Степанида Даниловна с досадой поморщилась — Годы, Олеша. Знать срок подходит…

Алексей опустил глаза, чтобы не выдать вспыхнувшей тревоги. Помолчав, начал рассказывать о себе, о Тане, о Полине Васильевне.

Степанида Даниловна слушала, не перебивая, и в глазах ее попеременно светилось то одобрение, то сочувствие к пережитому им и Таней.

— Почему ж ты Полину-то не привез? — спросила она. — Разве ладно ей одной оставаться?

— Не поехала, — покачал головой Алексей. — Уговаривали мы ее, а она ни за что. «Оторвусь, — говорит, — от привычного мне, от дома, от школы, и… себя потеряю».

— Это верно, — согласилась старушка, сделав вид, будто не заметила его заминки, но безжалостно уточняя ее, — потеряет себя человек, и — конец, не жить. Внука надо бы ей, а еще лучше внучку. Чтобы к жизни ее привязала, к заботам, без которых и жизни-то нет. Погляжу я на вас, Олеша, на тебя да на Таню, — Степанида Даниловна насмешливо почмокала губами, — дураки вы как есть беспросветные.

— Почему? — удивленно поднял Маркевич брови.

— А об этом не мне, а вам думать. Или слепа я была в то лето, как Танюшка у нас гостила? Или, скажешь не видела, что вот оно ваше счастье, — берите. Да, видать, вы слепые, как те котята, в ту пору были, — что ты, что она… А ведь эко-то ладно было бы мне, да и Плине Васильевне, если б не один пришел сейчас, а вот с этакой махонькой, ясноглазой, да чтоб кудеряшки твои на головенке…

Она отвернулась, пошарила рукой под подушкой, отыскивая платок, но сдержалась, сказала так, точно приказывала самой себе:

— Ладно, будет. Видно рано мне на покой, Олеша. И победы дождусь, и кудрявенькую.

И неожиданно спросила:

— Лариска как?

Маркевич опустил глаза под пристальным взглядом старушки.

— По разному мы думаем…

— О матери?

— Да.

— Знаю… — Степанида Даниловна переплела пальцы рук. — Она и ко мне приходила, барышня твоя. И к Василю с жалобами на меня. Покоя девчонке не дает…

— Не отдам я Глорочку! — сжал кулаки Алексей. — Ни за что не отдам!

— Погоди! — старушка подняла узловатый палец. — Однако ты должон понять, Олексей: Ни дочка сейчас не нужна ей, ни ты не нужон. Другое у нее на уме, расчет другой. Знает слабость твою, — не бросишь Лорку, совести не хватит. Да и партийный ты, а у вас, у партийных, с этим строго. Вот и рассчитывает…

— Что!

— Известно, что: гуляй пока, сколько хочется, Мил-дружков хватает. А кончится война, тогда как? Мужики, что теперь в шинелях, по своим семьям разъедутся, что ей делать тогда одной? И решила она, Олексей, привязать на потом тебя Лоркой: заберет дочку, станет жалобы на тебя писать во все концы, — небось, найдутся, которые ей поверят…

— Что же делать? — горько вырвалось у Маркевича.

Степанида Даниловна не ответила, задумалась, как бы взвешивая, прикидывая про себя. Наконец, сказала:

— Нынче что у нас, суббота? Значит, свиристелки обе здесь завтра будут, и Анютка, и Лора. Дай сначала я с ней поговорю, с Лариской: чтобы улеглось у нее все, что с твоим приездом поднялось. Ночевать тебе есть где?

— Найду.

— И ночуй. Когда время придет, я сама тебя к дочери позову…

Старушка умолкла, опустила на глаза морщинистые, в синих прожилках, веки: устала. Маркевич сидел, не решаясь беспокоить ее, хотя и не понял, почему не следует ему встречаться с Глорочкой. Видя, что у Степаниды Даниловны совсем не осталось сил, начал осторожно подниматься на ноги.

— Иди, — голос старушки прозвучал глухо, через силу, — и помни, что я тебе говорила. Василю передай, чтобы на неделе меня домой забрал: недосуг лежать. Иди…

И маркевич на цыпочках вышел из палаты.

Ноги сами собой понесли его к Управлению пароходства. Надо заглянуть в механико-судовую службу, узнать, на каких судах, стоящих в ремонте, не спущен на зиму пар. На одном из них и знакомых можно найти, и временное жилье.

Шел и думал: почему Степанида Даниловна не советует пока видеться с дочерью? И действительно ли у Муси такой расчет? Пожалуй, да: «политика дальнего прицела». Но какая же… гадина! Только дочку жалко: чем и как оградить малышку от этой гадины?

И опять вспомнилась Степанида Даниловна, легче стало от неисчерпаемой мудрости ее: она поможет.

В механико-судовой службе, не удивились вопросу Маркевича, рассказали, где и какие пароходы зимуют.

— Валяй на «Коммунар», — посоветовал долговязый и длиннолицый инженер Мочальский. — Они три дня назад пары подняли.

У Алексея радостно дрогнуло сердце.

— Разве и он здесь?

— Капитальный заканчивают. Почти год проторчали в сухом доке. — Мочальский вдруг посмотрел на него, виновато улыбнулся: — Извини, Алексей Александрович, совсем мы тут замотались. Это ж твой пароход! С тех пор, как долбануло вас прошлой зимой, он и стоит в ремонте. Шпангоуты, понимаешь, пришлось менять по правому борту, механизмы малость покарябало…

Маркевич встал, протянул руку.

— Спасибо, бегу!

Он решил не заходить сейчас к Глотову, — не стоит отрывать от работы, да и на судно хотелось поскорее. Направился к выходу, но сверху, с площадки второго этажа, его окликнул знакомый голос:

— Леша? Поднимись-ка сюда…

Василий Васильевич собрался куда-то, но, увидав Алексея, вернулся к себе в кабинет. Они обнялись молча, крепко, на долгую минуту.

— Садись, — кивнул Глотов на стул, — я шинель сниму. Когда вернулся?

— Сегодня.

— Дома был?

— Был. И в больнице. Мать просила, чтобы вы забрали ее.

По лицу Глотова скользнула тень озабоченности, глаза потеплели еще больше от благодарности за внимание к старушке. Однако спросил он все тем же спокойным, ровным голосом:

— А сможет? Ты с врачами не разговаривал?

Алексей с сомнением пожал плечами:

— Слаба… Но в больнице, пожалуй, ей хуже…

— Завтра схожу. Ты-то как? На судно или…

— Здоров. «Коммунар» говорят пары поднял?

Василий Васильевич сделал вид, что не понял этого полунамека. Спросил о Тане и внимательно выслушал все, что пришлось Маркевичу рассказать о своем пребывании в Ярославле.

— Так, так, — побарабанил он кончиками пальцев по столу, — писала нам Танюша… Признаться, и мы с Ниной не очень надеялись на твое выздоровление… Значит, здоров? Ну что ж, давай на судно: люди позарез нужны. По ленд-лизу мы получаем из Америки новые пароходы типа «Либерти» и «Виктория»…

— Мне бы лучше на «Коммунар»: все ребята там.

Глотов улыбнулся.

— Понимаю. Но на старых, учти, там остались немногие. Большинство на «американцев» перешли. Придется тебе самому экипаж подбирать.

— Мне? — Алексей удивленно поднял брови.

— Тебе, товарищ капитан, — лицо Василия Васильевича стало серьезным. Принимай судно, Алексей Александрович. Сегодня же. Навигация не за горами, дорог каждый час. Сейчас подготовят приказ о назначении.

Он снял телефонную трубку, вызвал отдел кадров. Маркевич не посмел отказываться: видно, вопрос о его назначении был предрешен заранее. И даже сердце екнуло радостно: только приехал в Архангельск — и сразу на свое судно, к Закимовскому, к Симакову…

— одного человека я тебе уже теперь порекомендовать могу, — сказал Глотов, опуская трубку на рычаг. — На-ка вот, прочитай.

Достав из стола измятый, замусоленный листок бумаги, он протянул его Алексею.

— Узнаешь? Читай, читай… Письмо оказалось коротенькое, лишь несколько косых строк на одной стороне листка.

«Здоров, Василь! — прочитал Маркевич. — Знаю, не ждал ты от меня весточки, а я живой. Был на матушке Волге, в морской пехоте. Слышал, небось, как мы там дали фрицам прикурить? На всю жизнь запомнят те, что живыми остались! Только и меня, суки, в последний раз куснули за левую ляжку осколком мины. Ничего, в госпитале залатали, уже хожу помаленьку. Скоро выписываюсь, а деваться некуда, в армию пока не берут, колченогим стал. Возьми ты меня, пошли духом на какую ни есть коробку. Справлюсь! Привет ребятам, если они у тебя — Золотцу, Алешке, Яшке Ушеренко. Вызывай скорее, дохну от скуки. Петька».

— Неужели? — поднял Алексей от письма заблестевшие глаза.

— Он и есть, — кивнул Глотов. — Иглин. Возьмешь к себе?

— А как же?

— Жди. Я с неделю назад ему вызов послал.

Василий Васильевич умолк, задумался. На смуглых щеках его пролегли глубокие жесткие складки, глаза вдруг стали суровыми, осуждающими, и когда опять заговорил, в голосе, в тоне, чувствовалась откровенная неприязнь:

— Ты Ведерникова помнишь? Как твое мнение о нем?

Алексей потупился.

— О покойниках, говорят, не принято отзываться плохо…

— Не принято? — Глотов выдвинул ящик стола. — А если мерзавец и после смерти пытается гадить всем и каждому, тогда как? На, читай, блюститель всяких «принято» и «не принято»!

Он не подал, а почти швырнул через стол несколько размашисто исписанных листков бумаги, сшитых по уголку парусиновой ниткой. Маркевич взглянул на них и сразу узнал нажимистый почерк Бориса Михайловича. Все еще не понимая, чем вызвано раздражение друга, пододвинул листки к себе, прочитал фразу, вторую и, чувствуя, как становится трудно дышать от гнева, от возмущения и нахлынувшей брезгливости, забыв о Василии Васильевиче, углубился в текст.

«Так вот, значит, что он писал, когда я неожиданно вошел в каюту! — мелькнула догадка. — Потому-то и поспешил убрать со стола эту гадость…»

А Ведерников не жалел красноречия для того, чтобы как можно убедительнее составить рапорт на имя народного комиссара морского флота. И преобладали на его палитре главным образом черные, самые мрачные тона. Старший штурман выглядел в этом рапорте не только жалким, трусливым эгоистом, но и подозрительным типом, окружающим себя проходимцами и врагами народа. Чего стоит один Егор Матвеевич Закимовский, неизвестно какими путями вырвавшийся из мест заключения! И такого-то человека старпом Маркевич не только взял на судно вопреки воле капитана, а еще и приблизил к себе, и, конечно же вступил с ним в сговор, направленный против экипажа. Мало того: на стоянке в Сан-Франциско Маркевич связался с американским инженером, быть может, разведчиком, Уиллером, и тот буквально дневал и ночевал в каюте старпома. Очень странно, что парторг Симаков, исполняющий обязанности старшего механика, не попытался пресечь эту предосудительную связь. Да и как он мог пресечь ее, если сам же вместе с Маркевичем, во время шторма в Атлантике хотел сбросить за борт капитана судна!..

Алексей заставил себя дочитать до конца, поднял глаза и встретился взглядом с полными все еще злой иронии глазами Василия Васильевича.

— Где вы взяли… это?

Глотов усмехнулся.

— В столе у него, у Ведерникова. После того, как ледокол притащил «Коммунара» в порт. Нравится?

— Противно… Не пойму, на что он рассчитывал, когда сочинял эту… это… этот рапорт? Ведь все его доводы и обвинения…

— Прости меня, Алексей, но или ты еще слишком молод, или просто глуп, — перебил Василий Васильевич. — На что рассчитывал… А на что рассчитывают кляузники и мерзавцы, сочиняющие подобное? Пока разберутся, пока выяснят, где правда, где ложь… А тем временем ты, Закимовский, чистейшая душа, коммунист до мозга костей Симаков только успевайте оправдываться, — «я не я!» Да и мне фитиль: просмотрел чуть ли не врагов народа. И Таратину: притупление бдительности, близорукость, политическая слепота. Целое дело! Так, Алеша, и создавались некоторые дела… А таким как Ведерников, иного и не надо, заварилась каша — и точка, никто не посмеет косого взгляда на них бросить, резкого слова сказать, — в порошок своими кляузами сотрут!

— Почему же меня не стерли? Ведь рапорт-то на имя наркома.

— Не пошел он в Москву. Ты же знаешь Таратина: фальшь за тысячу миль чует. Жаль, что нету Ведерникова, Григорий Яковлевич устроил бы ему веселенькую жизнь…

Глотов рассмеялся, видимо, представив себе встречу начальника политотдела с автором рапорта. Но Маркевичу было не до смеха. Он сидел нахохлившись, понуро, все еще переживая неслыханную эту подлость. В самом деле, черт знает, что могло получиться.

Глотову стало жалко его, он взял рапорт, неторопливо изорвал его и брезгливо бросил в корзинку под столом.

— Для тебя берег: хотел, чтобы ты своими глазами убедился, до чего может докатиться человек. Тверже надо быть, Леша, принципиальнее и… помнить, что вахтенный должен находиться только на столе в штурманской рубке!

Алексей покраснел, вспомнив, что такие же точно слова слышал год с небольшим назад от Григория Никаноровича Симакова. Но говорить об этом Глотову не стал, — и так все ясно.

— Спасибо за науку. Пойду. Надо добираться на судно.

— Не терпится, капитан? — Василий Васильевич ответил на рукопожатие. — Ну что ж не задерживаю. Домой когда?

— Сие не разъяснено, — ответил Алексей его же собственной любимой поговоркой. — Буду ждать, когда позовет матросская мать.

Был ли он доволен неожиданным назначением на должность капитана? Пожалуй, толком и сам не знал. Быть может, если б Глотов послал его на другое, на новое судно, пришло бы и волнение, и невольное опасение: «Справлюсь ли? Сживусь ли, сработаюсь ли с экипажем?» На «Коммунар» Алексей вернулся, как возвращаются люди к себе домой. Было радостно встретиться после долгой разлуки со старыми друзьями, хотелось поскорее включиться в работу, но — и только! Ничего же особенного не произошло, просто вернулся домой!

В тот же вечер Маркевич перебрался в капитанскую каюту, где все еще пахло нежилой зимней сыростью. Подождав, пока утомившиеся за день люди утихомирятся на ночь, он притащил ведро горячей воды и, облачившись в старую подвахтенную робу, принялся ожесточенно чистить, драить, все приводить в порядок. Особенно тщательно, почти выскоблил деревянную койку и письменный стол, к которым чаще всего прикасался Ведерников. Даже матрац принес свой, прежний. Даже подушки свои. А в заключение распахнул все четыре иллюминатора, входную дверь и проветривал каюту до тех пор, пока не почувствовал, как тело покрылось мелкими пупырышками озноба.

Вымылся в ванне, побрился, надел чистое белье. И, с наслаждением развалившись в глубоком кресле за письменным столом, на котором уже стола Танина фотография в ореховой рамочке, громко сказал, улыбаясь ей:

— Вот мы и дома, Лапушка, слышишь? Дома!

Неудержимо захотелось спать, но надо было разложить белье по ящикам рундука, развесить на плечики верхнюю одежду, так и дождавшуюся в подшкиперской его возвращения на судно. Перебирая и сортируя все это по местам, Алексей с нахлынувшей теплотой подумал, что — вот, сохранили, не сдали на вещевой склад в пароходство. Значит, ждали его ребята, верили, что вернется. И до того захотелось сию же минуту увидеть их, что даже досада взяла: почему никто не приходит!

Первым как бы почувствовал эту досаду Егор Матвеевич Закимовский. Вошел чистенький, выбритый, наодеколоненный и, сдерживая веселые смешинки в зеленых глазах, торжественно протянул руку:

— С благополучным прибытием вас, дорогой товарищ капитан! С высоким, можно сказать, назначением, Алексей Александрович! Прошу принять мои наинижайшие заверения в глубочайшей преданности вашему высоко сияющему сиятельству!

— Иди к чертям, — оттолкнул его Маркевич. — Слова-то какие придумал…

— А иначе в этой каюте не полагается. Тут, брат, все Ведерниковым насквозь провоняло, вот и пропитываюсь его воздухом, в подхалимы готовлюсь. — Золотце глубоко втянул в себя воздух через нос и изобразил на лице величайшее удивление: — А ведь не пахнет, не воняет! Леша, неужели успел вытравить?

Алексей не ответил, лишь улыбнулся его шутке. А Закимовский, мотнув головой на дверь, хитровато подмигнул:

— Чуешь? Стармех на огонек топает. Вот что значит чистый воздух!

Симаков прошел к дивану, вытащил носовой платок и принялся протирать стекла очков. Золотце пристроился рядом с ним.

— Не спишь, Никанорыч?

— А ты?

— Пари держу, что и Сенька сейчас припрется. На что спорим?

— Какой спор? Вон же он, слышишь?

Лагутин тоже вошел без стука, не вынимая левую руку из кармана брюк, чтобы не заметили, как подозрительно оттопыривается тот. Но Симаков уже успел надеть очки, усмехнулся, шевельну щеточкой белых усов.

— Доставай, чего там. С него, — он кивнул в сторону Маркевича, — как с церковной крысы, а без привального не обойтись.

Алексей и сам не прочь выпить рюмку водки, не возражал. Мысленно упрекнул себя, что не догадался днем хоть на базаре раздобыть поллитровку. А Семен уже вытащил бутылку, одним ударом ладони вшиб пробку и, налив полстакана подал ему.

— Давай, Леша, тебе начинать.

— Нет, лучше по старшинству. Матвеич, тебе первому.

Закимовский встал, поднял стакан, крякнул:

— Чтобы плавалось только по курсу!

И залпом опрокинул его.

— Какова? — подался к нему Лагутин. — Берет?

В одномгновение в глазах у Закимовского промелькнули удивление, злость, наконец такая веселая догадка, что он даже потупился, боясь выдать ее, прикрыл ладонью рот.

— Фф-у! Что ж ты не предупредил, чертяка? Спирт, чистый ректификат!

— Ого! — обрадовался Семен, наливая старшему механику. — А я и сам не знал. Понимаешь, недели две назад на толкучке перехватил у какого-то чудака. Он, гад, восемьсот целковых за нее просил, так я ему вместо денег малоношеные брюки предложил, все равно коротки мне. Надо ж было Алешку по всем правилам встретить, вот и взял. Дуй, Никанорыч, остынет!

Симаков отпил маленький, осторожный глоток и с удивлением взглянул на Закимовского. Тот уже отошел в сторону, из-за спины Лагутина замахал стармеху, засигналил обеими руками, и Григорий Никанорыч, задыхаясь то ли от обжигающего напитка, то ли от смеха, заставил себя до дна осушить стакан.

— Кр-расота! Твоя очередь, Алексей. По старшинству, так по старшинству.

Маркевич начал догадываться, в чем дело, но вида не показал Принял свою дозу, тщательно, чуть не до капельки отмеренную Семеном, и, как Егор Матвеевич, разом хватил ее. Поморщился, отворачиваясь, закашлялся так, что плечи затряслись.

— Ух ты-ы! Ну и горлодер!

А Лагутин буквально сиял. Вылил остатки из бутылки в стакан, в другом приготовил воду, запить, и, чокнув их друг о друга, с отчаянной решимостью выплеснул напиток в рот. Даже зажмурился, даже плечи приподнял в ожидании никогда не испытанного ощущения — первый раз в жизни Сеня Лагутин рискнул попробовать неразведенный спирт!

И вдруг ясные, чистые-чистые глаза его стали круглыми от удивления, светлые брови поползли на лоб, по-детски обиженно искривились красивые пухлые губы.

— Постой, постой, — пробормотал штурман, — как же так? Я же… я ведь…

Золотце покатился по дивану, заливаясь хохотом, Симаков ловил сваливающиеся очки, Маркевич смеялся, упав головой на руки. А Семен все еще переводил недоумевающие глаза с одного на другого, силясь понять, что же произошло, почему спирт оказался не крепче самой обыкновенной воды.

— Ш-штаны! — хохотал Егор Матвеевич. — Жалко, что ты только штаны за водичку отдал. Н-надо было…

Лагутин, наконец, понял, с яростью посмотрел на пустую бутылку, пошарил глазами, куда бы запустить ею.

— Вот паразит, а? Это ж надо, так обдурить! Встретить бы его, я бы ему…

— Вперед наука, — начал успокаиваться Закимовский. — На такой случай надо шприц при себе иметь, да чтобы игла подлине, понял? Пропустил иглу через пробку, всосал капельку — и пожалуйте пробу. Эх ты, салака зеленая!

— Ладно, — опять уселся на диван Симаков, — за науку платить надо, вот ты и расплатился брюками. Леший с ней, с привальной. Давайте, хлопцы, лучше чайку погоняем. Сбегай, Сеня, на камбуз, притащи. На этот раз не ошибешься.

За чаем они просидели чуть не всю ночь. Расспрашивали Алексея о госпитале, о лечении, рассказывали, как после атаки фашистских бомбардировщиков вслед за ледоколом пробирались в Архангельск сквозь льды Белого моря, как ремонтировали судно, отказывая себе во всем. Голодно было, жили по карточкам, на тощих пайках. Можно бы и уйти на плавающие пароходы, где и с питанием получше, и работа полегче, да не уйдешь, совесть не позволяет: надо же возвратить «Коммунар» в строй…

— Мало осталось нас, меньше трети команды, — вздохнул и нахмурился Симаков, — ну, да ведь на ремонте лишние и не нужны. Кто помоложе — на «американцы» подался, на перегон, а старикам и здесь самое место.

— Старикам? — обиделся Лагутин. — Или и я старик? И Яблоков?

— Не о тебе, не о нем речь, — упокоил его старший механик. — Оба вы, как и мы с Егором, к «Коммунару» до конца присохли. Да и нельзя судно без штурмана оставлять. Хоть один, а должен быть.

— Его не так наша коробка, как своя жена держит, — не удержался, подколол Золотце. — Молоденькая, разве оторвешься?

Но увидев, какими сердитыми стали глаза у Лагутина от этих слов, поднял руки, шутливо защищаясь:

— Тихо, тихо, без аплодисментов! Не я же у тебя штаны замотал! Пей лучше чай, всяко покрепче твоего спирта!

Маркевич слушал шутливую перебранку их, сам принимал участие в разговоре, когда речь заходила о неотложных делах, о корабле, об экипаже, и было ему удивительно хорошо, приятно вот так коротать с друзьями предвесеннюю ночь. Ощущение обжитости, привычности, необходимости своей здесь, среди этих близких и дорогих людей, не покидало его все время. А что еще надо моряку, кроме такой вот убежденности, что именно тут, на корабле, он и находится дома?..

Разошлись по каютам, когда в круглые иллюминаторы робко заглянул серовато-голубой рассвет. Проводив всех, Алексей оставил входную дверь открытой, а сам неторопливо сошел на спардек. У трапа, спущенного на лед, стоял и тихонько посвистывал вахтенный. Маркевич окликнул его, и тотчас подбежал худощавый высокий юноша, почти мальчик.

— Слушаю вас, товарищ капитан!

Алексей поздоровался, спросил:

— Вахтите?

— Так точно!

— Фамилия?

— Егоров, Василий Фомич!

— Давно на судне?

— Вторые сутки, — голос парня чуть дрогнул. — Из школы я. На войну не берут, семнадцати нет, а маме троих не прокормить.

Это признание он произнес уже без робости, и Алексей понял, что не сочувствие, не сожалеющая мягкость, а твердое мужское слово больше всего нужно сейчас вчерашнему школьнику.

— В море не легко. Служба морская железных людей требует. Счастливой вахты, товарищ Егоров!

И направился к полубаку: пусть парень подумает, еще раз проверит себя, чтобы потом не каялся…

Ночь уходила все дальше и дальше на север, уступая город и покрытую ледяной броней реку мягкому полусвету раннего утра. Было холодно, хоть и без ветра, и, взойдя на полубак, Алексей поднял негреющий воротник шинели. Облокотился на релинги, долго-долго смотрел на спящие улицы Соломбалы, на белую ширь реки, на белесое небо без единого облачка над головой.

Лед постепенно начинал розоветь, розоватые блики уже близкого солнца в теплые тона окрасили палубные надстройки. Где-то кто-то на корабле хлопнул наружной дверью. Маркевич оглянулся, но не увидел никого. Только сейчас он заметил на стальной палубе полубака, рядом с брашпилем, какую-то массивную, выкованную из толстых стальных полос площадку, еще и суриком не покрытую. Понял, что скоро здесь установят носовое орудие, и одобрительно кивнул головой: правильно, тогда нас голыми руками не взять. Хорошо бы и на корму такое же, а на мостик, на оба крыла, по пулемету… Долго ли продлится ремонт? Надо кончать, поднажать на заводских — ведь навигация и в самом деле не за горами!

Чувствуя, как начинает охватывать нетерпеливая жажда деятельности, большой работы, Алексей двинулся к трапу — в каюту, переодеться, скоро утро — и увидел Лагутина, появившегося на спардеке.

— Леша! — заторопился навстречу к нему Семен. — Послушай-ка, Леш…

— Товарищ капитан! Строго остановил его Маркевич.

И Семен сразу понял свою ошибку, покраснел, поднес руку к козырьку фуражки:

— Доброе утро, товарищ капитан!

— Доброе утро.

— Разрешите обратиться за распоряжениями на дневные работы.

— В восемь ноль-ноль прошу ко мне в каюту.

— Есть!

— Матроса Яблокова пришлите сейчас.

— Есть, товарищ капитан!

Раздеваясь в каюте, Алексей мельком взглянул на свое отражение в зеркале: не видны ли на лице следы бессонной ночи?

— Да-да! — ответил он на стук в дверь. — Прошу!

Яблоков замер у порога — ни тени удивления на бесстрастном, чуть косоглазом лице, а только полное собственного достоинства ожидание. Маркевич бросил на него быстрый взгляд: дорогой ты мой увалень, неугомонный хлопотун, как бы хотелось обнять тебя, хлопнуть дружески по гулкой, могучей груди, вызвать добрую улыбку!

— Звали, товарищ капитан? — спросил матрос.

— Звал. Штурман Лагутин докладывал мне, что в отсутствие боцмана вы заведовали палубным хозяйством. Так?

— Так.

— Расскажите, что у нас есть, чего не хватает, что затребовать в отделе снабжения. Учтите, скоро в море, нужно предусмотреть все необходимое.

— Понимаю, — Яблоков, сосредоточиваясь, наморщил лоб. — Разрешите докладывать?

— Прошу.

Острая, цепкая память, надежно хранящая все, что касается судна, была отличительной чертой простоватого с виду матроса. Он и сейчас начал перечислять — неторопливо, обстоятельно, загибая огрубевшие на всю жизнь пальцы то на одной, то на другой руке: сколько олифы и красок потребуется для окончания покраски парохода; какие блоки нужны для оснастки стрел и шлюпбалок; какого сечения тросов не хватает на корабле… Алексей слушал и как недавно при встрече с молоденьким вахтенным у трапа, так и сейчас опять вспоминал себя, почти такого же юного, много лет назад. Тогда, на «Павлине Виноградове», в Индийском океане, внезапно заболел боцман Сенькин, и капитан Сааров назначил боцманом его, матроса Алешу Маркевича. «Придется самому экипаж подбирать», — сказал недавно Василий Васильевич Глотов. «Ну что ж, вот и начнем…»

— Понятно, — кивнул он, когда Яблоков закончил объяснения. — Есть вопросы ко мне?

— Какие вопросы? Нет…

— Добро. Так вот, Товарищ боцман, — Алексей сделал чуть заметное ударение на этом слове, — прошу до обеда представить перечень оборудования и материалов, необходимых кораблю. Сегодня же направим требование в отдел снабжения. Скольких матросов не хватает в палубной команде?

— Троих. И плотника, — ответил Яблоков, и ни один мускул не дрогнул на его лице при этом неожиданном назначении.

Займитесь подбором людей. Постарайтесь хороших матросов найти, особенно рулевых. Это — на вашу ответственность. — И уточнил: — Приказ о назначении вас боцманом я напишу.

— Ясно. Разрешите идти, товарищ капитан?

— Идите, товарищ боцман, — и Маркевич, пряча улыбку, склонился над бумагами на столе.

К середине апреля ремонт «Коммунара» был закончен, и экипаж начал готовиться к выходу в море. Куда пойдет судно, с каким назначением — не знал никто, даже капитан. Маркевич попытался разведать об этом у Глотова, но тот лишь неопределенно пожал плечами:

— Сие не разъяснено. Однако приказ о выходе можешь получить в любую минуту. Так что выводы делай сам…

Эта неопределенность нервировала Алексея. Легко сказать — «делай выводы», а как их делать, если не знаешь ничего определенного…

Беспокоило и то, что ни пушек, ни пулеметов на «Коммунаре» все еще нет. Правда, площадки для них подготовлены, но установку оружия почему-то откладывают со дня на день. Тут уж, конечно, Глотов ни при чем, — сие, как он говорит, от пароходства не зависит.

А вот что до сих пор старшего помощника капитана не присылают — безобразие. Несколько раз направлял Маркевич требование в отдел кадров, ответ один: «Не волнуйтесь пришлем, без старпома не оставим».

«В общем не очень-то весело получается у меня на первых порах капитанства, — с грустью думал Маркевич. — скорей бы в море, там, глядишь, все образуется, придет в норму».

Он успокаивался отдыхал от забот только по вечерам, когда или читал свежее письмо от Тани, или сам писал ей. Письма у него получались пространными, подробными: хотелось как можно больше рассказать о себе, о работе, о своей боли от разлуки. Он не боялся говорить об этом, зная, что разлука горька и для нее, а такие признания хоть чуточку утоляют их обоюдную боль. И если умалчивал в своих письмах, то лишь о том, что контузия все еще дает о себе знать то приступами жестокой головной боли, то кратковременными периодами почти полной глухоты. Об этом, конечно же, лучше не писать.

Таня не часто присылала коротенькие, торопливые записки на случайных обрывках бумаги, но и они бесконечно радовали Алексея. Где сейчас она, на каком фронте? Номер полевой почты об этом ничего не говорил, а сама Таня написать, конечно же, не могла. Но когда в одном из ее писем попалась строчка о том, что «теперь в наш госпиталь все чаще поступают твои земляки с той стороны», Алексея осенила догадка: неужели Белоруссия?

Эта догадка принесла огромную радость, словно только от Тани зависело, долго ли еще гитлеровцы будут хозяйничать в Минске. И в ответном письме, не называя города, Алексей как бы между прочим сообщил улицу и номер лома своей матери… На всякий случай!

Апрельские дни стояли переменчивые, неровные: то пасмурные, с сырым резким ветром, со слякотными снежными зарядами, то такие ослепительно солнечные, что глазам больно. Снег на улицах почти весь растаял, только во дворах темнели спрессовавшиеся груды его. Лед на Двине давно уже покрылся голубоватыми лужами талой воды. И хотя до ледохода было еще далеко, портовые ледоколы уже взламывали иссосанную водой и солнцем ледяную броню реки.

Взломали и в затоне, и ледокол «Ленин» увел, наконец, «Коммунара» на Бакарицу, под погрузку.

Грузили опять ящики со снарядами, с продовольствием, мешки с сахаром и мукой, и, наблюдая, как споро работают грузчики, Маркевич подумал, что с бездельем, с ожиданием покончено, теперь только успевай поворачиваться. От этой мысли стало веселее, легче.

Такое же чувство испытывал и Симаков, поднявшийся на ботдек, чтобы вместе с капитаном полюбоваться слаженной работой грузчиков. Они долго стояли рядом без слов понимая друг друга и думая об одном и том же. Из этой задумчивости их вывел голос Яблокова крикнувший снизу, со спардека:

— Алексей Александрович, к вам человек!

Маркевич поморщился: опять обследователь какой-нибудь? За последние дни подобные визитеры успели порядком надоесть. Он шагнул к релингам, посмотрел вниз, но увидел только широкий верх форменной штурманской фуражки.

Григорий Никанорович усмехнулся:

— Терпи, казак, атаманом будешь.

— Ничего, не долго осталось им навещать нас, — буркнул Алексей, — в море не придут. — И, взглянув на стармеха, добавил: — А может, он к тебе? Пойдем встречать.

— Пойдем.

Гость постучался, как только они успели закрыть за собой дверь капитанской каюты. Маркевич взглянул на вошедшего и едва не плюхнулся в кресло: Ефим Борисович Носиков! Постарел, обрюзг, заметно располнел, но и сейчас казался таким же замкнутым и внешне угрюмым, каким знал его Алексей много лет назад.

— Разрешите? — вместо приветствия произнес Носиков. — Мне капитана… — он запнулся.

— Чем могу служить? — изо всех сил стараясь сохранить спокойное выражение лица, ответил Алексей. Он догадался, для чего явился на судно этот человек. Но, видно, голос выдал его, и Григорий Никанорович бросил на капитана удивленный взгляд. — Я вас слушаю, товарищ… — и не закончил, не смог заставить себя произнести вслух ненавистную фамилию.

— Прибыл на должность старшего помощника капитана вверенного вам судна, — тоже с заметным трудом сказал Носиков, протягивая назначение из отдела кадров. Маркевич взглянул на подпись. Старший командный состав назначает или начальник пароходства, или его заместитель… — Взглянул и прикусил губу: ну и Василь, удружил!

Неловкая пауза затягивалась, а Маркевич никак не мог найти слова, с которыми следовало обратиться к прибывшему. Не скажешь же ему — «очень рад» или «осень приятно»…

— Где вы служили последнее время? В каком пароходстве?

— На Черном море, — не поднимая глаз, ответил Носиков. — Уехал туда еще в тридцать шестом году. — И совсем тихо, будто извиняясь в чем-то, добавил: — Теперь пришлось вернуться: немцы-то в Новороссийске…

Больше Алексей не мог вынести разговора с ним. Встал, распахнул дверь, крикнул изо всех сил, чтобы перекрыть грохот лебедок на палубе:

— Вахтенного ко мне! — И, повернувшись к Носикову, отрывисто, сухо: — Пройдите в каюту. Отдохните. Вечером поговорим.

Штурман ушел, так и не подняв ни разу глаза ни на капитана, ни на старшего механика. Только, когда за дверью утихли его шаги, Маркевич дал волю горькой ярости, бушевавшей в нем.

— «Немцы в Новороссийске»! — передразнил он и голос и интонацию Носикова. — К черту! Сегодня же скажу Глотову: или я, или этот тип… Вместе нам не ужиться!

— Давай посуду бить, а? — вдруг предложил Симаков.

— Зачем? — сразу остыл Алексей.

— А как же, — Симаков усмехнулся, — хорошие люди, когда сердятся, всегда или посуду бьют, или мебель ломают. Давай?

— Поди ты! Знал бы ты, что это за человек…

— А я знаю. Мне Таратин рассказывал о нем. Вчера. Мы вместе насели на Глотова, чтобы его к нам послали. Тоже вроде тебя, не хотел, — мол, не ужиться ему с Маркевичем. А потом, ничего, убедили.

— П-постой, п-постой, т-ты? — Алексей начал заикаться. Да ведь мне с н-ним работать…

— Будешь, — Симаков недобро усмехнулся. — Заставим… Людей в пароходстве не хватает, каждый штурман на учете… Сколько в военный флот ушло, сколько погибло! А ты… Ну где тебе Глотов другого возьмет? Или без старшего помощника в море пойдешь, лишь бы не с ним?

И не получив ответа, вернее — не дав ему ответить, Симаков продолжал:

— Запомни, товарищ Маркевич: Ты, не просто капитан, ты — коммунист, и спрос с тебя в сто раз больший, чем с того же Ведерникова! Поэтому тебе и судно доверили. И людей. И вот теперь Носикова доверяют: ты лучше других знаешь его недостатки, тебе и работать с ним. А фанаберии свои, истерики оставь при себе.

— Да пойми, Никанорыч, — почти взмолился Алексей, — нельзя с ним работать! Он же весь экипаж перессорит, против себя восстановит. Превратит судно в сумасшедший дом!

Симаков опустился на подлокотник кресла, обнял Маркевича за плечи.

— У тебя все? Ничего больше добавить не хочешь? Ну так послушай теперь меня. Дай прикурить. Спасибо… Прежде всего ты должен помнить, что Ефим Борисович травмированный человек, неудачник и в личной жизни и в службе… Ага, знаешь это? Очень хорошо. — Он отнял руку, глубоко затянулся, выпустив облачко дыма. Алексей замер, покраснел, боясь услышать что-то, горькое для себя, и все же услышал: — По себе можешь судить, легко ли, когда жена наставляет рога и удирает с любовником. Так было и у него. Но врагом он никогда не был и не будет. Знаешь, почему на Черное море уехал?

— Сбежал, небось…

— Нет. Дочь у него заболела. Единственная, в которой вся жизнь Носикова. Туберкулез легких. Вот и увез на юг. А теперь пришлось вернуться. Что же, по твоему, мы не должны были принимать его? Так-то, мой дорогой… Подумай, взвесь все, о чем мы с тобой говорили, и выводы сделай. Правильные, как коммунист…

Григорий Никанорович поднялся, ткнул окурок в пепельницу и вышел прежде, сем Маркевич успел задержать его.

В заполярную базу пришли на рассвете, после уже короткой апрельской ночи, когда небо за кормой, на востоке, только-только начинало голубеть, а море все еще оставалось свинцово-черным. Маленькому каравану из трех транспортов и четырех кораблей охранения удалось благополучно проскользнуть от горла белого моря до базы.

Маркевич, задумчиво глядя на рейд, сказал вахтенному штурману Лагутину:

— Видать, крепко наши прижали здесь немцев. Ни один к каравану не сунулся. Даже разведчик.

Семен ответил неопределенно, половиной поговорки:

— Нэ кажи, Горпына, гоп…

— Что ж, поживем — увидим, как оно сложится, — пожал Маркевич плечами. — Оставайся. Пойду собираться на берег.

В каюте он достал из шкафа форменный выходной костюм с новенькими капитанскими нашивками на рукавах и начал переодеваться: к базовому начальству надо явиться в полном порядке.

Надев китель, провел ладонями по груди, разглаживая складки, и услышал под пальцами хруст бумаги. Вспомнил: да это же письмо от матери, его принесли перед самым выходом «Коммунара» в море. Опустился на диван, развернул письмо и опять начал перечитывать его.

Строки опять начали расплываться перед глазами: мама, мама, любимая ты моя! Алексей успел послать ей из Архангельска большую телеграмму, на переходе, в море, начал большое письмо. «Сейчас допишу, — решил он, и сегодня же отправлю».

Но в дверь постучался вахтенный матрос.

— Товарищ капитан, к борту катер подходит!

Иду!

И письмо пришлось отложить, Маркевич надел фуражку, вышел из каюты. Военный катер уже пришвартовался, и на борт «Коммунара» первым поднялся по штормтрапу Михаил Домашнев. Сначала они с капитаном по-уставному откозыряли один другому и лишь после этого дружески обнялись.

— С благополучным прибытием, Леша, — улыбнулся Домашнев, с любопытством рассматривая Маркевича. — Покажись, покажись… Хор-рош, товарищ капитан! От души поздравляю с назначением! — Он повернулся к борту, крикнул на катер: — Начинайте без меня!

И прошел в капитанскую каюту.

— Ты давно здесь? — спросил Маркевич, усаживая гостя в кресло.

— Без малого год. Заместителем командующего базы по политчасти.

— И как?

— Нормально… Вначале бомбардировщики одолевали, теперь суются пореже. Сафоновцы научились перехватывать их над самой линией фронта. Не поверишь, стоит Борису подняться, как в эфире сплошной вопль: «Ахтунг, ахтунг, Сафонофф!..» Хорошо работают хлопцы, ничего не скажешь.

Маркевич вспомнил недавний разговор с Лагутиным, спросил, проверяя себя:

— А не в другом ли причина? Не в том ли, что теперь уже не прежний фашист пошел?

— Не скажи, — Михаил свел брови, — до слабости им еще далеко. Разгром на Волге — начало гибели гитлеровцев, но от начала до конца большой путь, и сил у них ой как хватает. Говоря между нами, Дитл со своими егерями готовит очередной, «решающий» штурм Мурманска. Хотят взять реванш за Волгу… Ну, да время не то, не сорок первый не прошлый год. И сил у нас больше теперь, и техника покрепче.

— Выходит союзники все же помогают нам?

Домашнев удивленно взглянул на капитана:

— Чем?

— Ты ж о технике говоришь.

— Ах, вот что! — Михаил рассмеялся. — Не так техникой помогают они, как болтовней о ней: слов много, а дела ни-ни.

— Подожди, Мишук, — в голосе Алексея зазвучали нотки недоверия, — возим же мы что-то из Америки, из Англии…

— Возим! — Домашнев встал, зло сощурил глаза. — Не только возим, но и корабли от них перегоняем! Ты видал английские миноносцы, полученные по ленд-лизу? Нет? Увидишь в главной базе, когда попадешь туда. Гробы! Металлические коробки, давным-давно выслужившие боевой срок. И крейсер они нам такой же подсунули, и линкор. Техника! А знаешь ли ты, что на этой самой «технике», на «аэрокобрах» американских, наши ребята чуть было не отказались летать? Самолетики черт бы их побрал! Попадет в штопор, и конец, гвоздем в землю…

— За коим же лешим брать такое барахло? — возмущенно вырвалось у Маркевича.

— А это не нашего с тобой ума дело, — успокаиваясь, опять пустился Домашнев в кресло, вытащил трубку, начал набивать табаком. — Наша техника начала к нам поступать, советская, вот что радостно! Как говорится — на союзников надейся, а сам не плошай. Я уверен, Леша, что после победы будет отлит из золота и усыпан бриллиантами монумент, восславляющий наших людей, сумевших в такой короткий срок создать на востоке страны могучую индустриальную базу. Танки самолеты, артиллерия, подводные лодки… Да разве мы с тобой можем знать, что уже делает и что еще будет делать для победы наш народ? Чудеса! И мастеру этих чудес надо действительно воздвигнуть монумент вечной славы!

Он закурил, выпустил несколько облачков дыма, улыбнулся, сказал задумчиво, почти нежно:

— Знаешь, какой монумент? Голая скала, а на ней под открытым небом, станок из золота. И чтобы над этим станком склонялись трое: старик с седою, из серебра, щетиной на лице, девушка, шатающаяся от усталости, и подросток, совсем мальчишка… Народ!

Михаил умолк, задумался, будто воочию загляделся на созданную его воображением картину. Молчал и Алексей, тоже захваченный строгим величием ее. Снаружи, с палубы, доносились приглушенные закрытой дверью человеческие голоса, шум работающих лебедок, удары железом о железо.

— Пойдем, — поднял голову Домашнев, — посмотрим, как там. Кстати, и сам увидишь то, о чем я тебе говорил.

Утро уже успело разгореться — солнечное, весеннее, теплое даже здесь в Заполярье. Огромный базовый рейд как бы дымился голубизной воды в еще косых солнечных лучах. Только в отдалении из этой морской голубизны вздымались черно-бурые скалы берега с разбросанными на них приземистыми одноэтажными строениями, да по другую сторону обширного рейда виднелось несколько тоже темных, не осень высоких островов, преграждающих вход в базу. Маркевич с удивлением обнаружил, что на рейде совсем немного кораблей. Лишь несколько тральщиков стоят на якорях, у дальнего причала дымит трубой разгружающийся транспорт, недалеко от «Коммунара» дожидаются очереди на разгрузку два его товарища по недавнему переходу из Архангельска.

Долго разглядывать рейд не пришлось. Домашнев уже поднялся на полубак, и Алексей последовал за ним.

— Товарищ батальонный комиссар! — подскочил с рапортом к Михаилу маленький, приземистый, крепко сбитый офицер в ладно подогнанном комбинезоне. Маркевич прислушался к очень знакомому голосу и уловил на себе быстрый, с хитринкой, взгляд Домашнева. А когда офицер закончил рапорт, Михаил повепнул его лицом к капитану, улыбнулся, спросил:

— Знакомы? Или представить вас друг другу?

— Леша!

— Яшок!

Ушеренко почти прыгнул к Маркевичу, повис у него на шее, болтая ногами.

— Лешка уключина, какими судьбами? Вот не ждал! Никак ты на этой коробке?

— Ну-у, не так бурно, — остановил его батальонный комиссар и повел глазами в сторону нескольких краснофлотцев, с любопытством наблюдавших за ними. — Знакомьтесь, товарищ младший лейтенант, — капитан парохода «Коммунар» Алексей Александрович Маркевич.

— Да мы… — начал Ушеренко, но осекся, поняв вторичный взгляд Домашнева. — Извините, товарищ батальонный комиссар, такая неожиданность, такая встреча…

— Ничего, ничего. Докладывайте как у вас тут. Пусть и товарищ Маркевич послушает.

Только теперь Алексей обратил внимание на густо смазанные маслом части какой-то машины, разложенные на палубе вокруг площадки, подготовленной для орудия. Остов машины был уже собран на площадке, по знаку Ушеренко матросы принялись ловко крепить на нем новые детали, и, приглядевшись внимательнее, Маркевич различил еще неясные, но несомненно контуры будущего орудия.

Наше? — почему-то шепнул он.

Домашнев кивнул:

— С Урала.

— Часа чрез три соберем, а кормовую уже заканчиваем, — проще, без официальной четкости сказал Ушеренко. — Вечером можно будет опробовать огоньком по щиту.

— Видал? — подмигнул Михаил Алексею. — Разворачивается твой Яшок, ничего не скажешь. Хочешь, к тебе его назначим?

— А можно?

— Тю! — черные глаза заблестели от удовольствия. — Да ему слово сказать… Извините товарищ батальонный комиссар, сорвалось!

— Вот что, пойдем-ка лучше в каюту, — с деланным недовольством усмехнулся Домашнев, — иначе он тут такое наговорит… Никакого у вас почтения к субординации, товарищ младший лейтенант.

Ушеренко, казалось, не расслышал замечания, пошел к краснофлотцам, быстро сказал им что-то. Догнал он Домашнева и Маркевича, когда те поднимались по трапу на ботдек. Тронул батальонного комиссара за рукав, махнул рукой в сторону выхода из базы.

— Гляди-ка, никак Виктор потопал?

— Он, — кивнул Михаил. — В главную базу. — И, взглянув на Маркевича, спросил: — Помнишь Виноградова? Третьего штурмана у нас на «Володарском»? Его тралец. Хороший, брат ты мой, командир вырос из Витюка. В гвардейцы рвется. И будет гвардейским тральщик, как пить дать будет.

Алексея уже не удивляли несколько странные отношения между Яковом и Михаилом. При посторонних, и в служебной обстановке — «товарищ батальонный комиссар», «товарищ младший лейтенант», так и должно быть, иначе нельзя. А когда наедине — ну какое еще чинопочитание между товарищами, много лет назад начинавшими службу в торговом флоте, один — масленщиком, «маслопупым», второй — «рогалем», матросом! Одно трудно понять: каким образом Ушеренко, корабельный машинист, стал морским офицером-артилеристом?

Маркевич и спросил об этом, когда они вошли в каюту. Яков рассмеялся, кивнул на Домашнева:

— Его работа! Я перед войной в дальнее ходил, механиком: после нашего с тобой похода на «Отто Петерсене». Василь Глотов со Степанидой Даниловной так насели, брат, на меня, что заставили восьмимесячные курсы окончить. Ну и Люба, жена, пилила: учись! Помнишь я тебя с ней в Генте познакомил, когда мы нашу свадьбу праздновали? Повезло мне, Леша, — Яков счастливо улыбнулся, — хороший она у меня человек, настоящий, не то, что та… Детей у нас нет, так она знаешь как к моему Колюшке привязалась? Лучше матери, ей богу! Ну вот… А когда началась заваруха, аба божьего Якова Ушеренко с первых же дней замотали в военный флот, в полуэкипаж: будь здоров, не кашляй! Привезли сюда, честь по чести, выдали как положено, шинель, фланелевку, бескозырку — чем не жизнь, Миша, а? Шагай веселее: «эть, два, левой!»

— Бреши, бреши, пустомеля, — усмехнулся Домашнев, которому болтовня неугомонного дружка откровенно доставляла удовольствие.

— А чего брехать? Я Лешке истинную правду выкладываю, как на политзанятии Если б не ты, маршировать бы мне до сих пор или, в крайнем случае, на каком-нибудь катере задрипанному мотору драгоценное здоровье отдавать. Скажешь не так? А он меня, понимаешь, разыскал, товарищ батальонный комиссар наш, и со слезами в голосе говорит: «Не могу, — говорит, — видеть и переносить, как в полуэкипаже чахнут лучшие люди нашей эпохи. Быть, — говорит, — товарищ Ушеренко, самое маленькое адмиралом от артиллерии». Ну, и впер. По дружбе! На курсы младших лейтенантов. Видал нашивочки? Не подступись! Теперь мне до полного адмирала уже меньше ста лет служить осталось!

— Ох, и язык у тебя адмирал, — покачал головой Домашнев. — Как, Алексей, берешь к себе командиром огневиков этого трепача?

— Мы же договорились…

— Добро! — Михаил взглянул на часы, поднялся. Глаза его сразу стали неулыбчивыми, строгими. — Товарищ Ушеренко, сегодня сдадите дела в мастерской Завтра с восьми утра поступите в распоряжение капитана Маркевича для прохождения дальнейшей службы на пароходе «Коммунар».

— Есть поступить в распоряжение командира транспорта «Коммунар»! — без тени улыбки в занозистых черных глазах вытянулся Яков. — Разрешите вопрос, товарищ батальонный комиссар?

— Вопросы в штабе. Алексей, ты на берег?

— Да.

— Прошу на катер.

Ушеренко не обманул. В этот же день обе пушки были установлены на корабле. Под вечер, возвращаясь на судно, Маркевич еще издали увидел четкие контуры длинноствольных орудий на носу и на корме «Коммунара». Сердце радостно дрогнуло: ну, черт побери, пусть теперь сунутся самолеты или подводная лодка!

Захотелось поскорее очутиться на палубе, собственными руками потрогать пушки, проверить, легко ли поворачиваются. Алексей с нетерпением посмотрел на штурвального катера — нельзя ли быстрей? Но для того все это давным-давно уже стало привычным, он вел катер «по ниточке», впритык подошел к борту парохода и с удивлением взглянул наверх, на спардек: почему никто не принимает фалинь?

С палубы послышались суматошные крики, топот ног по железному настилу, громкий голос Ушеренко, как будто распекавшего кого-то. Маркевич поймал насмешливые искорки в глазах штурвального: ну и пароход, ну и команда, ну и дисциплинка… «Вот они плоды невмешательства Ефим Борисовича! — закипая от злости, подумал Маркевич. — Стоит отлучиться, и сразу бедлам!»

Улучив мгновение, когда катер поравнялся со штормтрапом, он прыгнул на ступеньку и начал карабкаться наверх. А едва голова его поднялась над планширом фальшборта, как в уши, в лицо ударило такое оглушительное «бумм!», что чуть руки не разжал.

Над задранным к небу стволом носовой пушки всплыло сиреневатое облачко дыма. Привычно и ловко перебрасывая тело на палубу, Алексей услышал протяжный, звенящий от напряжения голос Ушеренко:

— Слева… курсовой…

И вдруг, заглушая его, на берегу и на кораблях на рейде загрохотала ожесточенная артиллерийская пальба. Яков взмахнул рукой, и пушка «Коммунара» выстрелила еще раз, потом еще и еще. Не совсем понимая, что происходит, почему, зачем эта стрельба, Маркевич побежал на мостик и только отсюда разглядел сигнальные флаги «воздух!», развевающиеся над всеми тральщиками и на высокой мачте на берегу.

Самолетов противника не было видно, хотя белые облачка разрывов зенитных снарядов все гуще вспыхивали над островками, прикрывающими с моря вход на рейд. На мостик почти одновременно примчались рулевой и Лагутин. Лицо у штурмана было бледное, но возбужденное, азартное, словно вот-вот готовился он пустить в ход свои кулаки.

— Старпома на мостик! — крикнул ему Маркевич, несколько раз из края в край перебрасывая ручку машинного телеграфа. — С якоря сниматься!

— Есть! — Семен умчался на полубак.

Но сниматься с якоря, маневрировать, уклоняясь от вражеских бомб, не пришлось: на пароход обрушился давящий рев моторов, над самым рейдом промелькнули и исчезли в стороне моря едва уловимы для глаз зеленые точки, и на береговой мачте торопливо всплыл новый сигнал «Отбой!»

— Отбой, товарищ командир! — поднявшись на мостик, козырнул Ушеренко. — Сафоновцы пошли, дадут им сейчас прикурить…

Вид у Якова был такой довольный, такой восхищенный самим собой, что Маркевича подмывало объявить ему благодарность за отличную службу. Ведь не шутка же: не успел установить пушки, как первым на рейде открыл огонь по противнику!

Ушеренко, кажется, и сам ожидал похвалы: приосанился, вытянулся во весь свой маленький рост, поблескивая глазами-вишнями. Но торжественное настроение испортил старший помощник. Голова его со сдвинутой на затылок фуражкой, с раскрасневшимся лицом и большим унылым носом показалась над верхним краем трапа, и бесстрастным голосом Ефим Борисович доложил:

— Товарищ капитан, у кочегара Гуслякова или вывих, или перелом ноги. Придется отправить на берег.

«Ч-черт! Мысленно выругался Маркевич. — Как его угораздило?» А вслух распорядился:

— Спустить шлюпку. Первую помощь оказали?

— Поскользнулся, упал, — Носиков сделал вид, что не расслышал вопроса. — Я сам схожу, устрою его в госпиталь…

Голова старпома скрылась так же внезапно, как появилась, и Алексей с неприязнью вздохнул: до чего нудный человек! И на мостик не поднялся, не доложил, как полагается. «Нет, Никанорыч, пожалуй, не ты, а я прав: не сработаться мне с ним, ни за что не сжиться…»

Чтобы не думать о Ефиме Борисовиче, он повернулся к Ушеренко:

— Ловко у тебя получилось. Раньше всех…

— Эт! — вяло отмахнулся Яков. — Думаешь, я специально? Хотел испробовать, как действует королева, хлопнул разок и угодил в самую точку: тревога! Ты только Домашневу не говори об этом — житья не даст.

Он помолчал, о чем-то подумав.

— Леш, — попросил, — можно, я хлопцев погоняю: потренирую? Которые от вахты свободны? Пушку им объясню: что к чему, как подносить снаряды, как заряжать…

— Не возражаю.

Ушеренко улыбнулся.

— Золотце в артрасчет просится, аж трясется весь: «дай пальнуть!» Горизонтального наводчика думаю из него сделать. Хочешь посмотреть, как примчится на полубак?

— А ну!

Яков сбежал с мостика, и через минуту по всему пароходу разнеслись громкие, прерывистые, электрические звонки. «Ого, даже колокола громкого боя успел установить!» — с одобрением подумал Маркевич, через обнос глядя в сторону полубака и на носовую палубу. Там, обгоняя друг друга, уже мчались поднятые сигналом тревоги матросы и кочегары. Но раньше всех взлетел по трапу на полубак Егор Матвеевич Закимовский. Он сразу прилип к краснофлотцу из бригады артиллерийских сборщиков, занявшему боевой пост наводчика, старательно повторяя каждое его движение, каждый жест, не видя и не слыша ничего, происходящего вокруг. Боцман Яблоков легко, как игрушечные подхватывал и передавал к пушке тяжелые блестящие снаряды, вместе с ним суетились, толкались мешая один другому, подвахтенные матросы и кочегары. Шум, суета, ругань стояли такие, что Маркевич поморщился: вот почему так саркастически усмехнулся штурвальный катера. «Не только ногу можно сломать, как Гусляков, но и головы лишиться». Хотел было прекратить нелепую суматоху, однако не стал вмешиваться. А чтобы не видеть этого подобия учения, не раздражаться, потихоньку ушел в каюту дописывать письмо матери.

А Ушеренко тоже не вмешивался, как бы со стороны наблюдая за происходящим на полубаке. В черных глазах его время от времени вспыхивали насмешливо-злые огоньки, брови хмурились, на скулах ходили тугие желваки: вот-вот закричит, затопает ногами, распушит всех на чем свет стоит! Но трое краснофлотцев без слов понимали своего командира, и все время получалось так, что ни одному коммунаровцу ни разу не удавалось вплотную приблизиться к пушке. Сунется парень — так бы и ухватился вот за этот рычажок, за этот штурвальчик, но на нем уже лежит уверенная и спокойная рука артиллериста. Сам бы нажал вон ту кнопку со странным названием «ревун», а не подступишься к ней. И постепенно задор начал спадать.

— Наигрались, деточки? — недобро усмехнулся младший лейтенант. — А теперь садитесь кто где стоит. Поговорим, как взрослые люди.

Он первый опустился на кнехт, вытащил кисет, свернул самокрутку. Подождал, пока рассядутся все, и, через плечо сплюнув за борт, внушительно начал:

— В третий и последний раз, что эта машина, — он кивнул острым подбородком в сторону пушки, — не дурра безмозглая, а самая наиумнейшая королева в мире, к которой надо обращаться на «Вы». А что получается? Сбегаетесь, как кобели на свадьбу, орете, каждый норовит полапать ее, чего-нибудь покрутить… Чистые дикари!

Ладный, плечистый, чернобровый красавец краснофлотец, стоя слушавший замысловатое вступление младшего лейтенанта, не выдержав, фыркнул в кулак, и Ушеренко насупился, бросил на него грозный взгляд.

Товарищ Васильчиков, возьмите Матвеева и Сидорчука и бегом на корму, проверьте, как там. Выполняйте!

— Есть! — краснофлотец подавил смех и вместе с двумя товарищами покинул полубак. Яков подождал, пока они отойдут подальше, и, глубоко затянувшись махорочным дымом, подмигнул Закимовскому:

— Видал? Развесили уши…

— Давай не тяни! — нетерпеливо взмолился Золотце. — Крутишь вола за хвост!

— Спокойненько! Ты, Матвеич, сам из военморов, должен понимать дисциплину… Так вот, хлопчики, я вам не начальник, не командир батареи, которого могут завтра сюда прислать, а такой же меднодрай, маслопупый, как и все вы. Только поэтому и жалею вас, и подпускаю к пушке: хочу, чтобы вам самим потом легче было. А придет командир, начнет учить с наждаком драить, тогда поймете, что такое веселая жизнь.

— Н-ну? — недоверчиво протянул Яблоков.

Ушеренко повернулся к нему.

— Ты случаем не с Украины, человече? «Н-ну, цоб цобе…» И от этого придется отвыкнуть, королева научит с огоньком шевелиться: на цыпочках! И чтобы не было у вас неприятностей с будущим вашим командиром батареи, отныне и на веки веков зарубите наносу: королева — святыня, на которую надо молиться! Кого из вас я к ней по боевому расписанию назначил? Тебя, боцман? И старшего машиниста Закимовского? И… — И ничего не стал объяснять, попросил по-человечески просто и устало: — Шли бы вы, хлопцы, отдыхать. На сегодня базар окончен. Дайте нам с Матвеичем побалакать на холодке. А услышите тревогу — мигом сюда…

И впервые за весь день старым друзьям удалось, наконец, остаться одним. Сидя рядом, они молча дымили махоркой, изредка поглядывая один на другого и не знали, с чего начинать разговор. Рассказать хотелось об очень многом и важном — ведь сколько лет не виделись, с самого рейса на датском пароходе «Отто Петерсен!» А что оно, это важное? И важное ли?

Вечер уже опустился на рейд и на окрестные горы — темно-голубой, холодный и такой ясный, что в кристально-чистой голубизне его видны были и домики на берегу, и мерцающие огоньки звезд в высоком небе, и даже детали пушки здесь, на полубаке. Казалось, нет такой силы, которая посмела бы нарушить торжественную тишину вечернего покоя. Ушеренко вздохнул.

— Вы ничего дошли?

— Тихо, — в тон ему ответил Закимовский.

— А на той неделе мы тут тралец потеряли. В дозоре был, у Святого Носа. Как проморгали ребята — никто не понимает. Рассвело, а на мертвой зыби только люковицы покачиваются…

— Лодка?

— Может, и на мине подорвался. Тут их полно. Клецки в супе. Три дня назад «юнкерсы» танкер потопили. Англичанина. Все море было в бензине… Архангельск как?

Этот вопрос прозвучал с затаенной тревогой, и, не зная о причине ее, Егор Матвеевич ответил неопределенно:

— Стоит. Зимой бомбили несколько раз, но не очень: и далеко от ихних баз, и наши на подступах перехватывают. А что?

— Колюшка у меня там, сын. Помнишь его? Большо-ой… И Люба, жена, — голос Якова зазвучал мягко, задушевно. И вдруг, будто устыдившись этой задушевности, спросил: Петьку Иглина не видел? Не знаешь, где он?

— Алексей говорил, что у нас будет. Ждали мы его в Архангельске. Из госпиталя ждали. На Волге поцарапало… Не приехал, шалопут, опять, наверно, нелегкая куда-нибудь понесла.

— Хорошо бы его сюда, — улыбнулся Ушеренко, — чтобы опять все вместе: он, ты, я, Алексей… Лешка-то не очень нос задирает, что капитаном стал?

— Не из таких, — уважительно покачал Егор Матвеевич головой. — Я бы сказал, излишне мягковат бывает. Другой бы на его месте… Ну да у нас есть кому гайку подкрутить. Ты стармеха видал? Симакова?

— Нет.

— Коммуни-ист! Вроде Домашнева, хоть и намного старше. Вот кого мне хотелось бы повидать — Мишука нашего!

— Он же был тут. Сегодня.

— Врешь?! — подскочил Закимовский. — Вот черт, не заглянул! У меня к нему такой разговор, такой…

— А ты в штаб к нему сходи. Он тебя вспоминал. Говорил, будто сидел ты?

— Было такое дело…

И опять замолчали: разговор не клеился, порхал с предмета на предмет. Яков зевнул, потянулся, вытащил кисет, но тут же спрятал, увидав на темно-синем бархате бухты черное пятно приближающегося буксира.

«Почему такое? — с грустью подумал Егор Матвеевич. — Встретились, а говорить будто не о чем. Или разлука делает людей отчужденными? Или война сделала такими?»

— За нами буксир, — поднялся Яков. — Надо собирать хлопцев.

— Еще заглянешь?

— Завтра… А к Домашневу ты сходи, Егор. Он рад будет.

— Схожу.

Буксир пришвартовался к борту. Когда Ушеренко начал спускаться с полубака, Закимовский тронул его за плечо и неуверенно, не надеясь на удачу, попросил:

— Поговори ты с вашим, которого к нам командиром батареи назначат, пусть меня к пушке возьмет. Наводчиком. Понимаешь, хоть одного гада своими руками сбить!..

— Возьмет. Обязательно возьмет.

— Думаешь?

Яков рассмеялся.

— Знаешь, что? Увидишь батальонного комиссара Домашнева, передай ему, пусть прикажет младшему лейтенанту Ушеренко принять машиниста Закимовского горизонтальным наводчиком в артрасчет носового орудия.

Егор Матвеевич то ли не поверил, то ли не нашелся, что ответить на это неожиданное сообщение. А Ушеренко не стал ожидать. Перенес ноги через фальшборт, на ступеньку трапа, и, помахав на прощание рукой, исчез в темноте.

Разгрузились в рекордно короткий срок: к концу четвертых суток стоянки судовые лебедки подняли из трюмов «Коммунара» последние ноши ящиков со снарядами. А с рассветом ушли в Мурманск.

Последние часы перед выходом в море Маркевич не спал: мешало неизбежное в таких случаях волнение. В каюте не сиделось, и он долго мерил спардек из конца в конец широкими шагами. Хотелось подумать о чем-нибудь светлом, хорошем, но думалось озабоченно и тревожно. У Гуслякова обошлось без перелома ноги, а все равно неприятно, что человек получил на судне тяжелую травму. Вчера, во время учебной тревоги, со спуском вельбота провозились столько, что за это время фашисты с лихвой успели бы потопить пароход. Носиков все еще держится гостем. Хорош старший помощник, если приходится то и дело напоминать ему: «Сделайте!», «Проверьте!» Симаков поджимает тонкие губы: мол, дела палубной команды к старшему механику отношения не имеют. А не выдержишь, сорвешься, начнешь сгоряча распекать провинившегося, и тот же Симаков, но уже не старший механик, а парторг, зудит: «Не умеешь с людьми работать, не умеешь воспитывать людей».

Он оглянулся, заслышав чьи-то шаги, и передернул плечами: легок на помине.

— Не спим? — подошел к нему Григорий Никанорович.

— не сплю!

— А почему?

— Старость! Говорят, старики мало спят: стараются бодрствованием продлить свою жизнь.

— А ты, я вижу, стараешься сократить ее, — в голосе Симакова звучала добродушная ирония. — Мол, смотрите, как я ежесекундно начеку!

— Мне виднее, когда спать, когда бодрствовать.

— «Мне», «я», «мое», «касается только меня…»

— Хотя бы и так. Дальше что?

— А дальше вот что, товарищ капитан, — и голос Григория Никаноровича стал резким, официальным. — Придем в Мурманск, я сразу открытое партийное собрании созову. Прошу вас подготовить подробную информацию о работе экипажа. О каждом человеке, обо всей нашей работе. Мне кажется — нет, всем коммунистам кажется, что настало время всерьез поговорить об этом!

И ушел, так хлопнув дверью в жилой коридор, что Алексей почти ощутил, насколько разозлен парторг. Подумал, ожесточаясь сам: «Даст он мне жизни, пропесочит. Все шишки на меня посыплются. Ну что ж, и я молчать не буду, хватит!»

В Мурманске, как и положено по приходе в порт, Маркевич прежде всего отправился в морское агентство — узнать о предстоящем рейсе, о характере назначенного для судна груза.

Там его долго задерживать не стали: в прифронтовом городе все делалось быстро и по-военному четко.

Морской агент, человек в годах, приземистый, грузный, с отекшим от переутомления лицом, встретил Алексея так, словно только вчера расстался ним.

— Ты, брат, постарайся не задерживаться у нас, — не приказал, а попросил он, забыв назвать свою фамилию. — Бомбят, сволочи, до умопомрачения. Каждый день по нескольку налетов. Грузитесь авралом и марш в Архангельск, от греха подальше. Как бы не потопили ненароком.

— Кочегар у меня… начал Маркевич.

— Знаю, знаю, — морагент замахал руками. — Прислали тебе замену, из Архангельска. Постой, как его? Запамятовал… Ну, да он сам сегодня явится. У тебя все? Иди, браток, недосуг мне. Пока!

Григорий Никанорович говорил медленно, обдуманными, отточенными фразами, время от времени взглядывая поверх очков на клочок бумаги в своей руке, и эта обдуманность, эта спокойная неторопливость делала его речь особенно значительной.

— Алексей Александрович забывает об одном, — говорил он, — о том, что девяносто процентов команды на нашем судне — люди новые, пришли к нам недавно и судно еще не знают, а добрая половина из этих новичков вообще впервые в своей жизни видит пароход. О чем каждый из нас, старых коммунаровцев, должен заботиться, что делать прежде всего? Учить людей, настойчиво и постоянно учить, готовить из молодых настоящих матросов, кочегаров и машинистов. А мы? Намедни гляжу, боцман нагрузил на себя два блока, сам синий от злости, а все же лезет на грот-мачту, на салинг. Он-то лезет, а матросы стоят покуривают. Подошел я, спрашиваю: «Почему сам?» А он мне, боцман наш… Дмитрий Михайлович, что ты мне ответил? Встань, встань, скажи, чтобы все слышали. Ну?

Яблоков поднялся красный-красный, будто выскочил из парной. Посапывая от смущения, он с минуту топтался с ноги на ногу, но молчание вокруг было такое, что все равно надо говорить. И, подняв на парторга виноватые глаза, боцман широко развел руками:

— Так ведь как же я его пошлю блоки менять, когда он совсем еще зеленый, матрос этот? Сорвется с верхотуры и… как тот Гусляков.

— Совершенно правильно, может сорваться, упасть, — обрадовался старший механик этому признанию. — А за гибель матроса или за увечье его отвечать придется боцману. Так уж лучше от греха подальше? И на мачту сам слазает, и на беседке за борт, подновить окраску, сам спустится, и в руль во время тревоги сам встанет: Яблоков знает, Яблоков может! Везде и всюду один-единственный Яблоков! А матросы пусть и дальше неумехи растут. Вы этого хотите, Алексей Александрович?

Маркевич вздрогнул: очень уж неожиданным для него был этот вопрос.

Но, видя, что Симаков не нуждается в его ответе, промолчал.

— Гусляков мог бы на судне, а не в госпитале! Разве его вина? С ногой? Наша! Объявили тревогу. Парень мечется, не знает, что надо делать, за что хвататься. Хочется действовать, помогать, да и страшно: фашисты над головой. Вот и назначь его к определенному месту, скажи совершенно точно, каковы его обязанности по тревоге! Так нет — мамочки мои, гамузом навались, все разом, давай, давай! Дуй, кто во что горазд! А какая-то разиня швартовый конец вовремя не убрал с палубы — зацепился, упал и готово: травма! Кто виноват в суете этой? Кто не убрал конец? Сейчас легко сказать: конечно боцман, раз он на себя все до единой палубные работы принял! А на самом деле?

Парторг повернулся к Носикову, помедлил, как бы ощупывая его острым, колючим взглядом, и старший штурман, бледнея, вытянулся на стуле. Симаков неодобрительно качнул головой.

— Я вот вас хочу спросить, Ефим Борисович: сколько времени в критической обстановке нужно, чтобы спустить на воду вельбот?

— Минута… максимум полторы…

— А сколько затрачиваем мы? — Григорий Никанорович иронически усмехнулся, и Носиков поспешил опустить голову. — Я наблюдал за спуском во время недавней тревоги. Минут десять ждал, да так и не дождался, ушел, чтобы не выругаться. А вы что делали? Вы, Ефим Борисович, я о вас говорю… Стояли в сторонке и, простите меня, ухмылялись: «Ну и матросы, ну и команда!» И невдомек было вам, что по работе команды только и можно судить о том, что из себя представляет старший помощник капитана!

Последнюю фразу он произнес повышенным тоном, резко и так же резко продолжал, обращаясь к Маркевичу:

— Так дело не пойдет, товарищ капитан! На судне разные люди, у каждого свой характер, свои симпатии и антипатии, но экипаж парохода — это прежде всего коллектив. Он так и называется: судовой коллектив! И воле коллектива, стремлениям коллектива, решению задач, стоящих перед коллективом, Должно быть подчинено все и вся! Пищу принимать, книги читать, бриться может каждый в отдельности на свой манер — сделай одолжение. А отвечать за честь корабля, за его работу и, если хотите, за боеспособность в одинаковой мере обязан каждый. И совершенно напрасно вы, Алексей Александрович, либеральничаете, вроде Яблокова, все на себя стараетесь брать, боитесь элементарной строгостью обидеть того же Носикова. Или, думаете, команда не видит, не знает, какие чувства вы со старпомом питаете один к другому?

Маркевич вспыхнул, но Симаков ограничился лишь этой многозначительной фразой, считая, что в уточнениях она не нуждается, — а может, и щадя обоих. Сказал, водружая дужку очков на место, на переносицу:

— Чувства свои при себе и оставьте, чтобы они не мешали судовому коллективу. А коллектив от вас, товарищи, требует настоящей и полной отдачи в работе. Мы на бюро набросали кое-какие предложения, — он опять сдвинул очки на самый кончик носа, поднес к глазам лист бумаги, — хочу огласить…

— Разрешите? — гулко, на всю кают-компанию прозвучало от дверей.

Алексей вздрогнул: Иглин!

А Петр Иглин уже вошел в помещение, поднес руку к лакированному козырьку мичманки. Заметно похудевший и, кажется, постаревший, но по-прежнему самоуверенный и могучий, он окинул глазами участников собрания, ни на ком в отдельности не останавливая взгляда, и, обращаясь к Симакову, попросил:

— Разрешите присутствовать, товарищ председательствующий? Кочегар первого класса Петр Иглин прибыл из Архангельска для прохождения дальнейшей службы.

Ушеренко рванулся к нему. Привстал и Закимовский. Но парторг хлопнул ладонью по столу:

— Спокойно! Собрание не закончено. Садитесь, товарищ, — это относилось к Иглину. — Итак, продолжаем…

Прислушиваясь к словам Григория Никаноровича, Маркевич со жгучим любопытством рассматривал старого друга. Да, Петр изменился, и, кажется, не только внешне. Нет былого лоска в одежде — не элегантный костюм на нем, а обычные флотские брюки, форменка, матросский бушлат. Нет нагловатой пренебрежительности в глазах. Лицо спокойное, чуть бледноватое, с легкой синевой под глазами. Глаза решительные, суровые, не терпящие возражений. Вон как поспешно подвинулись ребята на диване, освобождая место, едва Петр посмотрел на них.

…Петька, Петька, дорогой ты мой, неуломок! Где, какими ветрами, в каких широтах носило тебя, неугомонная и вечно непокорная душа? Разом вспомнилось все: и как ехали давным-давно, на заре морской юности, в поезде из Москвы в Архангельск, и как вместе служили на доброй памяти пароходе «Володарском», и как высаживали «зайца» Петра Иглина с «Челюскина» в проливе Вилькицкого на встречное судно, и как вместе мучились в сырой камере средневековой Толосы…

— Только на хорошее надеяться нечего, — донесся до Маркевича голос парторга. — Хорошего надо добиваться. А хорошим для нас может быть одно: высокое сознание долга, образцовая дисциплина и отличная работа всего экипажа. К этому, товарищи, и сводится решение партбюро. И спрос за выполнение этого решения будет одинаковый со всех, — и с коммунистов, и с беспартийных. Других предложений нет? Разрешите считать собрание закрытым.

Маркевич не спешил уходить из кают-компании — ждал пока разойдутся все, да и с Иглиным хотелось скорее поговорить. Но Ушеренко и Закимовский уже подхватили Петра под руки, уволокли с собой.

Был ли Алексей доволен собранием? Пожалуй, нет, ожидал большего. Он очень надеялся, что это собрание быстро изменит обстановку на судне. Симаков прав: люди в большинстве своем новые, и немало времени пройдет, прежде чем сложится настоящий коллектив. Одно дело, когда на пароход приходят два-три человека. Они поневоле подчиняются установившемуся здесь укладу, спешат приспособиться к команде, поскорее слиться с ней — самим же лучше. И совсем другое, когда вот так, как у них: старых коммунаровцев всего лишь восемь человек, а все остальные — новички. «Нет, уважвемый Григорий Никанорович, не так-то просто и не так быстро сплачивается коллектив и пройдут долгие недели, а может, и месяцы, прежде чем научимся мы за короткие полторы минуты спускать на воду тот же вельбот!»

Эти мысли тревожили, но что будешь делать… Алексей неторопливо вышел из кают-компании на спардек и неожиданно для себя увидел Виктора Виноградова, поднимающегося по трапу с пристани.

— Я к тебе на два слова, — не здороваясь, сказал Виктор. — С глазу на глаз.

— Пройдем в каюту. — И пока поднимались, Алексей спросил, — Закимовского не хочешь повидать? И Петр Иглин только что явился…

— Некогда. В другой раз.

Алексей забеспокоился: что случилось? Плотно прикрыл дверь.

— Я слушаю.

Виктор покосился на раскрытый иллюминатор, заговорил почти шепотом.

— Тебе еще много грузить осталось? Ровно к полуночи заканчивай и сразу отходи от причала на рейд: в час ночи в море. Охранять поручено мне. Людей на берег не отпускай. Ни одного человека! И сам не отлучайся. Все может быть…

— Что может быть? — вставил Маркевич, еще больше встревоженный этим отрывистым тором, звучащим, как приказ.

— Пока ничего сказать не могу, позднее узнаешь. Приказ командования — до полуночи по возможности очистить от кораблей и транспортов всю акваторию порта.

— Значит… ждут?

Но Виноградов не дал ему договорить. Сжал на мгновение зубы, блеснул глазами, оправил фуражку на голове.

— Я тебе передал приказ, потрудись выполнить точно. А теперь бегу. — Он уже взялся за ручку двери. — Да, кстати, наши соображения о Виттинге я доложил особому отделу. Возможно, тебя пригласят на беседу. Пока!

И ушел, почти убежал. А Алексей задумался, чувствуя, как тревожно посасывает под ложечкой: что случилось или, что должно случиться? Почему у Виктора такой озабоченный вид, такой встревоженный вид? Не связан ли его визит и внезапный этот приказ со странным затишьем, наступившим здесь в последние дни? Не перед бурей ли это?

Надо было что-то делать, делать немедленно. Надо принять какие-то меры на случай внезапного удара. Какие? Не посоветоваться ли с Симаковым?

И тотчас с гневом, с сарказмом оборвал себя: «Опять няньку ищешь? За спину парторга спрятаться хочешь?» Распахнул дверь, вызвал вахтенного матроса.

— Младшего лейтенанта Ушеренко ко мне!

Яков влетел в каюту радостный, все еще возбужденный встречей с Иглиным, но увидав холодно-недоступное лицо капитана, сразу вытянулся, поднес руку к козырьку фуражки.

— По вашему приказанию…

— Отставить! Давайте учебную тревогу. Всему экипажу: и на палубе, и в машине. Вводная задача: отражение атаки бомбардировщиков и торпедоносцев противника. Действуйте!

И когда вслед за Ушеренко выскочил из каюты, стал подниматься на мостик, на мгновение встретился — глазами в глаза — с Симаковым. Глянул, и будто прочел: «Правильно, Леша. Действуй!»

С полубака и с полуюта донеслись выкрики командиров орудий о готовности боевых постов.

Иглин сам вызвался отстоять первую ночную вахту на корме, возле пушки. За переход от Мурманска до заполярной базы комендоры, все время дежурившие на боевых постах, устали так, что Ушеренко пришлось отправить их отдохнуть хотя бы часа на два — три. А заменить комендоров некому, за несколько дней не подготовишь хорошую замену из необстрелянных юнцов, в большинстве своем составляющих команду судна. Вот и встал Иглин на корму, Закимовский — на полубак, тоже к пушке, а Ушеренко все время, как сам он шутил, «курсировал» от одного к другому.

Проверив, легко ли открывается замок орудия, прикинув на глаз, как делал это недавно там, На Волге, расстояние между казенной частью пушки и кранцем со снарядами, Петр уселся на пустой ящик, оперся спиной на орудийный щит и задумался, не сводя глаз с рейда, закрытого густым туманом. Конечно, в гаком тумане все равно ничего не разглядишь — видимость упирается в сену его почти сразу за кормой. Но вахта есть вахта и рассуждать в данном случае не положено: сиди, смотри и слушай. Мыслям, раздумьям это не мешает, а что еще надо после нелегкой работы в кочегарке, от которой Петр успел порядком отвыкнуть за немалое время войны? Вон как горят ладони рук от ломика и лопаты, как ноют ноги, особенно левая, на которой еще не совсем зажила глубокая рваная рана.

А больше всего ноет и стонет душа…

Непривычное это чувство. Рассказать бы о нем тому же Яшке Ушеренко, или тому же Маркевичу, или бывшему рыжему — Золотцу, так ни один же не поверит, подначивать станут. Петр и сам не знает, откуда и почему пришла к нему эта непроходящая боль, по какой причине не милы стали ни судно, ни кореши, с которыми на всю жизнь связал он себя мертвым морским узлом. Совсем недавно, в госпитале, думалось, что вернется на море и все будет — лучше не надо. Выписался из госпиталя раньше срока, в Архангельске на Василия Глотова насел — посылай к Алексею! А приехал — и нет, не то: будто чужие все. Ведь за три дня жизни на «Коммунаре» ни с кем, пожалуй, толком и двух слов не сказал.

Почему?

И опять — в который уже раз — вспомнились дружки-пехотинцы, вспомнились дни и ночи под навесным огнем, под яростными бомбежками, когда от пуль, от снарядов от осколков бомб не то что голову от земли не оторвать, а и дышать нечем. Вот там была жизнь!

Началась она, эта жизнь, после нелепого случая на Бакарице, когда выпавшим из стропа ящиком Иглину переломило руку. Срослась рука, и отправился Петр добровольцем в морскую пехоту, на фронт: хватит, погулял!

Люди разные, все больше новые были и в батальоне, и во взводе. Утром только пришел человек, а к полудню ты уже знаешь, чего он стоит, можно ли ему свою жизнь доверить или лучше бы не приходил. Сколько было их, таких вот случайных и разных, а ведь все помнятся, ни один никогда не забудется, не умрет в душе — жив ли он, или ты сам присыпал его труп пропахшей порохом щебенкой в неглубокой, наспех вырытой яме. Ни один! Потому что и сам ты был нужен им, не могли они без тебя, как и ты без них, и мерещилось в минуты затишья — пойдешь ты с ними после победы на любую работу, на самое неимоверное дело, зная только одно: друг без друга нам не обойтись!

Ан, обходятся: тот, кто жив, и сегодня воюет, а ты? Никогда не плакал Иглин и в детстве не знал слез. Разве что один раз в Толосе не выдержал, но то не в счет… А вот в госпитале, на комиссии, разревелся не хуже девчонки. Умолял не демобилизовывать его, отправить назад в бригаду. Только разве умолишь тыловиков… Не понять им твою душу. Есть инструкции — выполняют, подписали документы, и точка: катись по чистой — колченогие в армии не нужны!

Ну, вернулся на судно. Снова вместе: и Лешка, и Яков, и Егор. А дальше? Все не то, все не так, как на фронте. Не лежи в самодельном карманчике пришитом к тельшяшке на груди, кандидатская карточка коммуниста, Петр и дня бы не пробыл здесь, сбежал бы на берег, на передовую: если очень захочешь пробиться туда — пробьешься.

Петр провел ладонью по выпуклости на груди, где кармашек… Как живое встало одубевшее в копоти и страдании, но такое человечное лицо члена Военного Совета Фронта, когда тот вручал кандидатскую карточку после вылазки моряков в тыл к фашистам. И лова его вдруг услышал Иглин, которые не забыть.

— Вас ушло на задание семнадцать, а вернулось четверо, — сказал член Военного Совета. — Так вот, запомни, матрос, на всю жизнь запомни: принимаем мы тебя в партию по боевой характеристике и тех тринадцати, которые не вернулись… В добрый путь, матрос.

…За спиной послышались легкие, быстрые шаги Ушеренко. Яков поднялся на полуют, присел рядом, на свободный краешек ящика, передернул плечами:

— Бр-р! Вот туманище! Даже тельняшка мокрая.

— Шел бы в каюту, — лениво ответил Петр. — С какой стати двоим торчать?

— Нельзя. Внешний рейд, мало ли что может случиться?

— Это здесь-то? В кои-то веки фашист над головой прогудит, вам радость: палите в белый свет, лишь бы пострелять!

— Так уж и палим?.. Бывает, и по цели снаряды ложатся.

— «Бывает»! Где оно, это бывает? По щиту или по конусу, что «амбар» за собой тащит?

— Ты видал цифру «два» на тральщике у Виноградова? Две подлодки потопил, это что тебе, шуточки. А мин сколько они расстреляли да вытралили? А сколько транспортов под своей охраной провели с начала войны? Или за так им хотят гвардейское звание присвоить?

— А ведь правду про дураков говорят, — хмуро усмехнулся Иглин.

— Про кого?

— Про тебя, один дурак, говорят, моет столько вопросов задать, что на них и тысяче мудрецов не ответить. Так и ты: «А сколько мин?», «А сколько транспортов?», «А хотят…» Откуда я знаю, хотят присваивать или не хотят? Да и дела мне до этого — а ни-ни. — Он сгреб Якова одной рукой, прижал к себе так, что тот охнул. — Побывать бы тебе, Яшок, один единственный раз на настоящем фронте. Смотреть, как настоящие люди воюют. Тогда и ты перестал бы мины и транспорта считать.

Петр с силой оттолкнул Ушеренко, встал, потоптался на месте и опять сел, плотнее запахнув бушлат. Яков нерешительно спросил:

— Петь, признайся, а? Только правду: здорово страшно там?

— Что тебе сказать? Всякое бывало. — Иглин ответил без раздражения. — Поначалу, с непривычки, рылом готов яму вырыть, укрыться. Каждая пуля, каждый снаряд только в тебя летит! А потом, когда притерпишься, ничего. Да и некогда думать об этом, Яшок. О смерти и то нет времени подумать. А страх — нет: на людях, когда кругом такие же, как ты, страха не бывает. Он потом приходит, если ты жив остался: как, думаешь, все это было? Каким-таким чудом ты уцелел?

— А я бы…

— Ну?

— Я бы, наверно, все время драже-манже.

— И ты привык бы. Человек, Яшка, героем не родится, сам по себе не становится героем. А с людьми нашими, да на людях, в бою — человек! О себе забываешь, когда в бой идешь, обо всем на свете, понял?

— Понимаю… Знаешь, Петька, и мне бы хотелось… Если, значит, суждено погибнуть, так чтобы люди потом долго помнили. Чтобы колюшка, сын, всю жизнь гордился: вот он какой был, мой батя! А зазря, по дурости загибаться — никакой охоты. Вроде мухи: сел, где не надо, а тебя — хлоп, и будто никогда не бывало.

— Что это тебя на философию потянуло? — Иглин опять обнял друга, на этот раз ласково, почти нежно прижал к себе. — С чего о смерти заговорил?

Но Ушеренко не ответил, с силой вырвался, вскочил на ноги:

— Смотри!

Иглин обернулся, глянул в туман и невольно пригнулся, как перед прыжком: чуть правее кормы, близко — рукой подать! — в зыбком белесом мареве с каждым мгновением все отчетливее и рельефнее вырисовывалось какое-то странное, округлой формы темное пятно. Казалось, будто неведомое серо-черное облачко постепенно наплывает на пароход.

— Лодка! — сдавленно вырвалось у Ушеренко. И тут же: — Заряжай! Бронебойным!

— Может, наша?

— Целься! А, черт… — Яков прыгнул к пушке, к замку, но тот уже клацнул под руками Петра, проглотив снаряд, и в следующую секунду туманное месиво бухты вздрогнуло и разорвалось от гулкого грохота пушки. Там, где чернела только что рубка неизвестной субмарины, взметнулось огненно-красное пятно взрыва и почти сразу в левый борт «Коммунара» плеснула тугая волна, вздыбленная носом корабля, впритык промчавшегося мимо кормы. Яков с трудом удержался, чтобы еще раз не рвануть спусковой рычаг орудия.

— Стоп! — вскрикнул он. — Наш…

Оба бросились к самому обрезу, впились руками в холодные, мокрые от тумана релинги. Время остановилось для них, жизнь точно замерла на бесконечную минуту тугой, непередаваемой тишины. И, наконец, в тишине этой донесся сначала глухой удар, а потом громкий, пронзительный, как предсмертный вой, скрежет металла о металл.

— Все, — выдохнул Яков. — Не ушла… — И мгновение спустя с ликующим смехом: — В белый свет, как в копеечку, а? Так, что ли, Петр Иванович?

Иглин не ответил. Грохоча сапогами по железному настилу палубы, к полуюту мчались поднятые с коек неожиданным выстрелом люди.

…Утро пришло необыкновенно яркое, солнечное до рези в глазах. Словно подсеченный гигантским ножом, туман как-то сразу поднялся над водой и растаял в небесной глубине, открыв рейд и стоящие на нем корабли. Кабельтовых в полутора от «Коммунара», ближе к выходу из бухты, собой прикрывая вход в нее, плавно покачивался на мелкой волне тральщик. Видно было, как по палубе его быстро движутся, перебегают с места на место краснофлотцы, как один из них, сидя на подвеске-беседке, выводит кистью большую, заметную издалека цифру «3» вместо недавней двойки.

«Виктор!» — понял Маркевич. — Это он протаранил и потопил подводную лодку.

Стало радостно за друга не меньше, чем за Иглина и Ушеренко, пославших в субмарину снаряд. Еще ночью на пароход приезжал контр-адмирал, командующий базой, и поздравил не только Якова и Петра, но и его, Алексея, хотя он-то к их выстрелу не имел никакого касательства. В ту минуту Маркевич не решился спрашивать, кто протаранил подлодку, а теперь это ясно и так. Захотелось поздравить Виноградова: герой! Но не станешь же выкрикивать поздравления на весь рейд. Ладно, можно будет позднее, на берегу. Все равно Витюк молодец…

А на тральщике будто почувствовали, что коммунаровцы в эту минуту и думают, и говорят о них. Тральщик дал малый ход, начал медленно приближаться к пароходу, и на мостике его появился командир. Когда расстояние между кораблями сократилось до двух — трех десятков метров, Виноградов помахал Маркевичу рукой:

— С добычей, Леша! Где твои орлы?

Алексей не успел ответить; снизу, со спардека, послышался голос Ушеренко:

— Здесь, товарищ капитан-лейтенант! Поздравляем с уловом! Хорошую акулу вы стукнули!

— Вам спасибо, ребята, за помощь! — И серьезнее, без улыбки, Маркевичу: — соображаешь? Звено одной цепочки, о которой я тебе в Мурманске говорил…

Тральщик так же медленно пошел мористее, к выходу из базы. Провожая его глазами, Алексей только сейчас сообразил, что и на этом корабле, и на других, словно бы дремлющих на рейде, боевые расчеты все время находятся на постах. Значит, флот готовится, не зря Виноградов повторил свое недвусмысленное предупреждение… Почему бы иначе фашистская подлодка могла оказаться на базовом рейде? Всплыть внезапно, прикрываясь густым туманом, и кроши торпедами все на свете! А там и десант…

Будто подтверждая эту догадку, с берега просемафорили, чтобы «Коммунар» подтянулся поближе, под защиту зенитных батарей. Там стояли уже два транспорта, подошел и танкер. Стали в кильватер, чтобы удобнее было сниматься с якорей «все вдруг», а значит и следовать конвоем. Не в Архангельск ли, как говорил морагент? Хорошо бы…

На рассвете прошли траверз Святого Носа. Небо, на счастье покрылось кучевыми облаками, ветер крепчал с норд-оста, поднимая гребешки на волнах, а справа по борту, там, где берег, все выше и выше вздымались белые всплески разрастающегося прибоя. Шли осторожно, прижимаясь поближе к прибрежным мелям, и только корабли охранения время от времени мористее, прислушиваясь гидроакустикой, не стучат ли винты вражеских лодок в морской глубине.

Как и положено на переходе, боевые расчеты несли напряженную вахту возле пушек и пулеметов, и озабоченный младший лейтенант Ушеренко то и дело бегал проверять их то на полубак, то на полуют, то поднимался к пулеметчикам на мостик.

— Так тебе никаких ног не хватит, — пошутил Маркевич.

Но Яков не принял шутку. Подошел, попросил папиросу: на ветру махорочную цигарку сворачивать несподручно. И, жадно затянувшись дымом раз и другой, спросил:

— Ты не будешь возражать, если я поставлю Закимовского на боевой пост к носовой?

— А справится? В случае налета?

— Ого! — Ушеренко улыбнулся. — Он же от пушки все дни ни на шаг. Не поверишь, наводит на чайкам, и то мертвой хваткой держит цель. За него я спокоен, классный наводчик. Так можно?

— Бери. Только с механиком согласуй.

Яков ушел, а Маркевич опять поднес бинокль к глазам: как там, впереди? И не успел всмотреться, как с полубака донесся чей-то громкий вскрик, тотчас подхваченный наблюдателем на мостике:

— Прямо по курсу дымки неизвестных кораблей!

Маркевич бросил быстрый взгляд на флагмана конвоя, которым шел тральщик капитан-лейтенанта Виноградова, сказал:

— Тоже наш караван. Пожалуй, союзный из Англии или из Америки. Вон сколько вымпелов…

Многое прояснилось для него в эту минуту. Вот почему, оказывается, «Коммунара» и идущие с ним транспорты вытолкнули сначала из Мурманска, а потом и из заполярной базы: чтобы успели здесь, на подступах к Белому морю, примкнуть к союзному конвою. И озабоченность Виктора, предупреждение его стали понятны: немцы пронюхали о конвое и разыскивают его.

Алексей кашлянул подавляя смех: прозевали, голубчики! Еще часа три — четыре, и все корабли и транспорты будут в Белом море. А там — дудки, руки коротки!

Он не сразу понял, почему вдруг забегали, засуетились матросы на кораблях охранения, почему на мачте флагмана взлетел к самому клотику неразличимый в солнечных лучах флаг.

— Воздух! — вскрикнул на левом крыле мостика краснофлотец, поспешно разворачивая стволы спаренных пулеметов в обратную сторону по ходу каравана. — Самолеты!..

Маркевич резко повернулся, тоже посмотрел назад, за корму, куда стремительно разворачивались изготовившиеся стволы корабельных пушек. Глянул и на свою, кормовую, тоже задравшую к небу тонкий хобот ствола, и на мгновение уперся взглядом в широкую спину Иглина, прильнувшего к прицелу. Рядом с ним маленькая и тоненькая фигурка Ушеренко казалась беспомощной и беззащитной. Боцман Яблоков, как всегда во время тревог, уже грохотал ногами по металлическим ступеням трапа, спеша в руль, а к полубаку и к полуюту наперегонки мчались запасные номера артиллерийских расчетов.

Гул самолетов возник как-то сразу, лавиной обрушившись с высоты. Их было много, не пересчитать, шли они чуть правее каравана, почти над береговой чертой, стараясь приблизиться к союзному конвою со стороны ослепительно пылающего послеполуночного солнца.

— Разгадали, сволочи, — сквозь зубы выругался Маркевич.

Он уже понял, что фашистским бомбардировщикам нужен не «Коммунар» и не транспорты, идущие вместе с ним, а другая цель, — та, что виднеется впереди. Понял это и флагман.

По приказанию Виноградова один из «больших охотников» самым полным ходом помчался к союзному конвою, стреляя из всех своих пулеметов и пушки. Открыли огонь и остальные корабли охранения, и хотя белые облачка разрывов их снарядов оставались далеко в стороне от бомбардировщиков, но ведь их могли заметить и наблюдатели с того каравана, а значит, и подготовиться к отражению атаки.

— Давай, давай, — бормотал Алексей, словно комендоры на кораблях охранения могли услышать его. — Хоть бы часть отвлечь на себя, все-таки тем будет легче.

Но, видно, и гитлеровские летчики понимали это. И самолеты, не нарушая строя, продолжали двигаться все дальше и дальше. Они стали едва различимыми в солнечной голубизне неба, и только басовито-прерывистый рев их моторов все еще плыл, волна за волной, над берегом и над морем. А далеко впереди, над союзным конвоем, уже взметнулось темное облако первого взрыва.

Маркевич не разобрал, что вскрикнул вдруг пулеметчик на правом крыле мостика и почему он ударил длинной и злой, захлебывающейся очередью даже не вверх, а куда-то чуть выше кормы. Гулко рявкнула кормовая пушка, и только тогда Алексей огромную морду чудовища, над самой водой несущегося на пароход.

— Лево на борт! — успел крикнуть он, перебрасывая ручку машинного телеграфа на «полный назад», и в тоже мгновение по обеим сторонам кабины «юнкерса» стремительно и часто завспыхивали яркие огоньки. Пушка ударила еще раз и еще, но самолет продолжал приближаться и, только поравнявшись с кормою судна, свечой взмыл в небо, чтобы не задеть за мачты его широко раскинутыми, испятнанными свастикой крыльями.

Показалось, что на полуюте задымилась бухта пенькового троса… Бомбардировщик развернулся над караваном, в окружении вспышек разрывов пошел к берегу, и, проводив его ненавидящими глазами, Маркевич опять взглянул в сторону союзного конвоя, откуда даже сюда докатывался тяжелый грохот рвущихся бомб.

— Зажигательными бил, — сказал подбегая Лагутин и, бросив взгляд на полуют, схватил капитана за руку. — У нас вся корма в огне!

Алексей оглянулся и впился руками в планшир: на корме словно факелы, пылали просмоленные брезентовые чехлы вьюшек и обе бухты пенькового троса. Черный дым и жгучие языки пламени плясали вокруг пушки, и в яростном кипении этом что-то делали, метались с места на место неразличимые сквозь дым люди.

— Аварийную на полуют! — Крикнул Маркевич вниз. И Лагутину: — Прикажи дать воду на кормовую!

Возвращая судно на курс конвоя, Алексей только изредка мог посматривать в сторону полуюта и провел ладонью по взмокшему лбу, увидав, как серебряные струи воды из брандспойтов дружно врезались в дым и огонь на корме. Сразу стало виднее, что делается там. Черный, страшный от копоти, а может, от ожогов Иглин мокрой шваброй тушил горящую краску на щите орудия. Кто-то такой же черный, а кто — не узнать, подталкивал к борту золотую от пламени бухту троса. Чуть в стороне от них над дымящимися кранцами-стеллажами со снарядами склонилась маленькая фигурка Ушеренко.

Где-то рядом опять возник рев самолета. Неужели заходит еще раз? Яростно, часто забила носовая корабельная пушка, взахлеб ударили ливнем пуль оба спаренных пулемета на мостике. Маркевич вскинул голову — вот он огромный, в черных крестах и паучьей свастике, над головой, над самыми мачтами, тенью своей закрыл все море! Радостно дрогнуло сердце на миг, когда увидал как из чрева чудовища вырвался длинный, бушующий язык огня и, расползаясь начал обхватывать фюзеляж.

А Ушеренко и Иглин не видели и не слышали ничего. Яков взвалил на грудь что-то огненное, разбрызгивающее искры и, пошатываясь побежал к обрезу кормы. Алексея как током ударило: снаряды! На секунду и сам он забыл о самолете: вот-вот взорвутся и судну конец! Ушеренко, напрягая последние силы, поднял пылающий ящик со смертью повыше, над релингами, — швырнуть в воду.

Частый и дробный перестук молотков ворвался в уши: падая в море бомбардировщик успел выпустить еще одну, последнюю, очередь из пулемета. Яков разжал объятия, роняя стеллаж, но выпрямиться уже не смог. Петр метнулся к нему, протягивая обожженные руки, — подхватить, удержать! Но прошитый пулями Ушеренко следом за стеллажом скользнул в море.

Медленно поднимался караван по судоходному руслу Северной Двины к городскому рейду. Корабли охранения остались на взморье, а глубоко сидящие в воде транспорты двигались к причалам Бакарицы, чтобы как можно скорее передать свой драгоценный груз ожидающим поездам.

Их было много, этих тружеников моря, опаленных огнем недавнего боя, и среди них удивительно странным казался порожний «Коммунар», высоко над водой вздымающийся бортами, расписанными военным камуфляжем.

Люди — как дети: окончилась тревога, и опять хорошо и легко на душе.

Во время недавнего боя только один «англичанин» пострадал от бомбы, угодившей в корму, но и ему удалось выброситься на мель. Подоспевшие истребители отогнали гитлеровцев. Вот почему и царило сейчас на «иностранцах» безудержное веселье: шли по Двине, разукрашенные флагами расцвечивания, как в праздник; чуть не на всех судах репродукторы голосили фокстроты и песни; на палубах, залитых майским солнцем, пьяные от счастья, что живы, матросы и кочегары вытанцовывали, кто во что горазд.

А на борту «Коммунара» не было ни веселья, ни радости: горе. Немолодой пышноусый лоцман, поднявшись на мостик, шагнул было к капитану с обычным приветствием, но увидав, какие хмурые лица у моряков, как почернела корма судна от недавнего огня, молча пожал Маркевичу руку и сурово занял свое место.

Алексей все еще не мог прийти в себя. Слушая команды лоцмана, почти не понимая их, смотрел — и не видел — на близкие берега Маймаксы, проплывающие мимо, на иностранные транспорты, идущие впереди и позади. А перед глазами — жизнелюб Яков Сергеевич Ушеренко. Так и казалось, что он вот-вот взбежит на мостик, дернет Лагутина за рукав, предложит — слышь, Сеня, а не сгонять ли «козелка»? Мы же дома!

После швартовки Маркевич спустился с мостика, но не к себе в каюту, а на спардек, к людям: не мог он сейчас оставаться один. Иглин и Закимовсий стояли там и поглядывая на берег. Обе руки Петра были забинтованы по самые локти, он неумело, неловко поддерживал их на весу; увидав Алексея, чуть улыбнулся ему обожженным лицом.

— Карточка Якова у тебя есть? — спросил Егор Матвеевич.

— Есть, только маленькая, — ответил Алексей. — С удостоверения.

— Дашь мне. Снесу фотографу, пусть увеличит.

Петр тихо выругался: руки все еще жгло, как огнем. Маркевич предложил:

— Может, в больницу отвезти? На перевязку?

— Обойдется. Сходить надо к Любе… сказать. Ты сходишь? Или мне?

— Мой долг, — Алексей вздохнул. — Куда тебе с таким лицом…

— Думаешь испугается? — горько усмехнулся Петр. — Она, брат, теперь на всю жизнь испугана. И сын…

Он хотел рассказать о недавнем разговоре с Яковом, но передумал. Сказал о другом:

— Помнишь, когда-то я подначивал тебя? Мол, чего доброго, и мне придется поплавать под твоим командованием. Помнишь?

— Припоминаю.

— Пришлось… Только вот с Яковом… — И опустил глаза, стиснул челюсти: — Ладно, не бабы мы — ахать да ныть. Иди к стармеху, плохо ему.

Плохо… Маркевич знал уже, знали все на судне, кто, кроме Иглина и Ушеренко, был на корме «Коммунара», когда там запылал пожар, кто вместе с ними спасал и спас пароход. Впрочем, могло ли и быть иначе?

Старший механик встретил его спокойным взглядом. Лицо Григория Никаноровича на белой подушке показалось Алексею странно чужим: ни кустистых седых бровей, ни такой же седой щеточки усов на верхней губе — обгорели. Руки, забинтованные, как у Иглина, сложены на груди.

— Хорошо, что пришел, — как-то обыденно сказал Симаков. — Я сам к тебе собирался, да ноги пока плоховато держат. Ничего, скоро встану.

Алексей опустился на разножку рядом с койкой, ожидая разговора, беглым взглядом окинул каюту. Не часто бывал он в ней и никогда особенно не приглядывался к обстановке, в которой живет старший механик. А сейчас показалось вдруг странным, что ни чертежей, ни схем судовых механизмов нет на стенах, ни неизбежных в каюте любого стармеха машинных деталей, а книги. Книги везде: на столе под иллюминатором, на самодельных некрашеных полках вдоль стен, даже на маленьком диванчике, так, что не сесть на него. Ладно бы только справочники, пособия, техническая литература — понятно, механик. Или же политическая, без которой парторгу не обойтись. Но тут и Пушкин, и Лермонтов, и Маяковский… Тут же новинки советских писателей — чуть ли не все, что можно сейчас достать…

— Я, Леша, о младшем лейтенанте думал, — заговорил стармех, — вернее, о сыне его. Надо разыскать парнишку. Поскорее. Ведь в августе ему пятнадцать исполнится, а мать у него не родная… Легко ли: отец погиб.

— Сегодня схожу к ним.

— Сам? Правильно. Но только сходить, только о горе сообщить — мало. Горе и взрослого убить может, а он… — И, помолчав, задумчиво, словно нащупывая верную мысль, продолжал: — Слышал я, что пароходство организует школу морского ученичества: матросов готовить, кочегаров, машинистов. Вот бы туда, а?

— Надо узнать…

— Нечего узнавать, устраивать надо. Может, только после этого и об отце рассказать.

Маркевич с пристальным удивлением посмотрел на Григория Никаноровича. Ведь ни о судне ни слова, ни о самом себе, о тяжелом своем состоянии, а о Коле. Словно судьба сынишки Якова Ушеренко именно для него сейчас и дороже, и ближе всего на свете.

— Можно задать тебе один вопрос?

— Хоть десять.

— Скажи, ты о себе когда-нибудь думаешь? Свои собственные, личные дела и заботы у тебя есть?

— Не понимаю, о чем ты, — вскинул Симаков круглые, без ресниц, глаза.

— Давно мы вместе живем и работаем, а понять тебя до конца все еще не могу. Неладно у меня с Носиковым — ты здесь. Золотце не мог себя в первые дни найти на судне — ты его подпираешь. Яков был не твоим, а моим другом. И давнишним… Я даже адреса его домашнего не знаю, а ты говоришь о его сыне и жене так, будто тысячи раз бывал у них… Тебе же в госпиталь надо, ты пальцем не можешь шевельнуть, а сам… Ну кто тебя совал на полуют, под пули, в огонь, когда место старшего механика в машине!..

Симаков ответил не сразу. Долго-долго смотрел на Маркевича, изредка помаргивая обожженными веками, наконец спросил:

— Все у тебя?

— Допустим.

— Так-так… Ты прав: действительно мало мы знаем друг друга, Алексей Александрович. Неглубоко. Возьми-ка вон ту книжку на диване. Нет, рядом. Ага, эту. Открой, где закладка. Читай отчеркнутое карандашом.

Алексей прочитал:

— Стоп! — чуть шевельнул стармех рукой. — Пушкин, а? А какое, скажи на милость, отношение имел Пушкин к Коммунистическому Интернационалу, над созданием которого, как здесь говорится, в то время работал Энгельс? Не понимаешь?

— Пока нет.

— Вижу. А думал — поймешь. Энгельс знал политэкономию, как в его время никто в мире не мог знать. Кроме, конечно, Карла Маркса. И, представь, не побоялся подкрепить свои мысли и доводы стихами нашего, русского поэта! Потому что без подкрепления истины жизнью и всем богатством мировой культуры самая замечательная истина была, есть и будет только абстракцией, только догмой! Жизнь, товарищ Маркевич, это и есть главная, первостепенная истина. Вот тебе и ответ на твой вопрос, вернее, на все твои, извини пеня, не очень умные вопросы. Какой же из меня получится парторг, коммунист, наконец просто судовой механик, если я, роме узкой своей специальности и самого себя, ничего не захочу и не буду знать? Маркс и Энгельс. Владимир Ильич Ленин завещали нам не штампованные истины, не незыблемые догмы, а метод мышления. Понимаешь? Коммунистический метод! А этот метод определяет и все поступки, и всю жизнь советского человека…

Маркевич видел, что Григорий Никанорович изо всех сил старается не волноваться, хотя и дается это ему с трудом. Он как бы душу свою приоткрыл перед Алексеем, как бы впустил его в свой сокровенный душевный мир, чтобы тот понял то, чего нельзя не понимать.

— Я коммунист, Леша. Я хочу и стараюсь быть достойным этого самого высокого звания на земле. Не просто носителем партбилета, а коммунистом. Коммунисту же до всего дело: и до твоих взаимоотношений с Ефимом Борисовичем, и до душевного состояния Закимовского, и до семейных дел любого из тех, с кем я работаю и живу.

И вдруг спросил:

— Когда, говоришь, ты к жене Ушеренко собираешься?

— Сегодня…

— Не ходи! Нельзя тебе одному к ним. Не то говорить будешь, не так… Встану я завтра, и сходим вместе. Согласен?

— Не доверяешь? — обиделся Алексей.

— Глупости! — Симаков с укором взглянул на него. — Не в доверии дело, в людях: куда тебе к ним сейчас, такому издерганному, взвинченному? — И посоветовал: — Сходи-ка ты лучше в театр: новые впечатления, разрядка… Ты — капитан, Алексей Александрович, по тебе вся команда равняется, и забывать об этом нельзя.

Симаков прав: надо уйти с судна, хоть несколько часов не думать о нем, заняться чем-то другим. Может, в интерклуб? Зайти в буфет, посидеть за кружкой пива… Нет, не тянет. Лучше к Глотовым: и Степанида Даниловна, наверное, давно уже дома, и Глорочку очень хочется повидать. «Как-то встретит сейчас она меня?»

Маркевич прошел к себе, переоделся, вызвал старшего помощника.

— Я вынужден отлучиться. Останетесь старшим на судне.

Ефим Борисович выслушал распоряжение, как обычно, не поднимая глаз, с каменно-безразличным лицом. Странно, но после недавнего разговора с парторгом это безразличие старпома почему-то не задело Алексея.

— Возможно сегодня не вернусь. Останетесь на пароходе до утра.

Под левым глазом Ефима Борисовича часто-часто задергался маленький мускул, лицо покраснело, губы сжались. Однако ответил он коротко и бесстрастно:

— Слушаюсь, товарищ капитан. Разрешите идти?

— Идите.

Ушел, а Маркевичу стало почти жалко его: думал, конечно, попасть сегодня домой, рвался к дочери, и вот — сиди. Не отпустить ли?

Может, и отпустил бы, если б не деланное это безразличие, за которым скрывается непреходящая неприязнь к бывшему матросу…

Шел по территории порта, к воротам, старался не думать о судовых делах, а мысли все об одном и том же. Симаков прав, с Носиковым, пожалуй, работать можно, только надо принимать его таким, какой он есть. Пожестче, покруче спрашивать, как со старшего помощника. Небось, партийное собрание подействовало: сам теперь на учебных тревогах поворачивается любо-дорого, матросов подтягивает, молодых учит. И работает, как надо — ничего не скажешь, старпом! Надо будет завтра же начать ремонт на корме. Все вычистить после пожара, все перекрасить. А сегодня узнать у Василия Васильевича, куда пошлют в следующий рейс…

Алексей фыркнул, вдруг вспомнив Дика Уиллера. Как это он говорил? «Вы, русские, не умеете жить для себя, вы круглые сутки живете только своей работой…» Философ! А как еще прикажешь нам жить? Нет, дорогой мой Дик, что бы со сной ни случилось сегодня, я все равно буду думать о судне…

Только вышел за ворота порта — и сразу остановился, чуть подался назад: Муся! Рядом, поддерживая ее под руку, широко шагает немолодой, грузный мужчина во флотском кителе и в фуражке без «краба». Вид у него такой самодовольный, что, кажется, не замечает ничего вокруг. За ними парнишка лет двенадцати тащит по мостовой двухколесную тележку, нагруженную чемоданами и узлами. «Куда это они? — подумал Маркевич. — Не на вокзал ли? Конечно, к пристани, на переправу. Значит, уезжает…»

Он проводил их долгим, не лишенным иронического любопытства взглядом. Виктор Самохин, стало быть, получил отставку. Этого и следовало ожидать: что, кроме своей молодости, может он ей дать? Дамочка решила пристроиться поосновательнее, и, как видно, мордастый спутник устраивает ее наилучшим образом. Тем лучше: наконец-то оставит Глорочку в покое! Мысль о дочери вызвала горячее желание как можно скорее увидеть ее. «Только дома ли Глора? Она же учится во вторую смену, — вспомнил Алексей. И решил: — Пойду в театр. Благо спектакли заканчивается теперь рано. В десять часов буду у Глотовых».

Он пересек площадь, потом прилегающий к ней сквер и направился к близкому уже театру.

У подъезда было необыкновенно многолюдно и шумно. Каждого вновь приходящего встречало сразу по нескольку человек:

— Нет ли билетика?

— Может лишний есть?

— Уступите!

Маркевич начал было пробираться к кассе, но через головы стоящих впереди увидел над окошечком лист картона с надписью наискось: «На сегодня все билеты проданы».

Вот тебе и развлекся… Настроение сразу упало. Куда деваться до десяти?.. Побрел назад, к скверу, и тут же услышал мелодичный женский голос:

— Простите, товарищ, вам нужен билет?

— Да, — машинально ответил Алексей. — У вас лишний?

Красивая молодая шатенка с газами необыкновенной синевы смущенно улыбнулась.

— Скоро начало, а подруги все нет и нет. Могу уступить…

— Большое спасибо! — И, расплатившись, Алексей заторопился ко входу.

Место его оказалось в шестом ряду, в партере. Зрители уже заходили в зал, но соседнее кресло не было занято, и Маркевич с удивившим его самого нетерпением посмотрел в сторону двери: где же она, синеглазая благодетельница? И, когда одновременно третьим звонком, в дверях показалась шатенка, он почти обрадовался ей.

Ставили «Платона Кречета». Мастерская игра московских артистов с первых же минут целиком захватила Маркевича. Вскоре забылось все: и неприятная встреча на площади, и судно, и неожиданная соседка, все отступило куда-то далеко-далеко. Как зачарованный, следил он за событиями на сцене и почти огорчился, когда действие окончилось, в зале вспыхнул свет.

Посмотрел на соседку и, встретив доверчивый, открытый взгляд ее, решился предложить:

— Может быть, пройдем в фойе? Здесь так душно.

— Охотно, — согласилась она и без тени кокетства взяла его под руку.

Они влились в гущу зрителей, совершающих медленный круг по длинному узкому фойе, похожему на просторный коридор. В большинстве были мужчины — моряки, армейцы, летчики. Невольно бросалась в глаза скромность женских нарядов: ничего яркого, пестрого, вызывающего. Несколько раз Маркевич уловил быстрые то завистливые, то восхищенные взгляды, которыми окидывали мужчины его спутницу, и мысленно усмехнулся: он даже имени ее не знает. А она как бы поймала его мысль на лету, сказала:

— Меня зовут Варвара Николаевна. А вас?

— Алексей Александрович…

— Почему вы такой грустный или озабоченный, Алексей Александрович? Не нравится спектакль?

— Нет, что вы, спектакль мне очень нравится! — с невольным облегчением заверил ее Маркевич. — А грустный? Нет, я всегда такой неулыбчивый. На всех нагоняю тоску.

— Ну, зачем же тоску, — улыбнулась Варвара Ниолаевна. — Я не терплю людей, в любых случаях жизни умеющих надевать, заранее заготовленную маску. Вы служите на корабле?

— На пароходе, — Алексей тоже улыбнулся. — Как принято нас называть, морской извозчик.

— Морской? А мой муж был воздушным. Он так и называл себя, а свой самолет — воздушными нартами. Летал на севере, в Заполярье.

— Почему вы говорите «был»? — осторожно спросил Маркевич.

— Нет, нет, слава богу, все хорошо! — горячо воскликнула Варвара Николаевна. — Я верю, я знаю, что с Димой не может случиться ничего ужасного!

Она умолкла, испуганная не высказанным вслух предположением, и Алексей почувствовал, как даже рука ее вздрогнула на сгибе его локтя. А Варвара Николаевна, чуть помолчав, опять заговорила — тише, задумчивее, с нотками устоявшейся грусти в голосе.

— Если бы мне разрешили, я бы сию минуту умчалась к Диме на фронт. Как встречала бы я его из полетов… Там холодно, в землянках, наверное, сыро. Я бы всегда держала для него горячий, крепкий-крепкий чай, сухое белье, валенки. Я бы…

Голос ее задрожал, на ресницах блеснули слезинки. К счастью, звонок, зовущий в зрительный зал, оборвал неожиданную исповедь Варвары Николаевны.

— Все будет хорошо, — успел шепнуть Алексей, когда занавес уже пошел вверх.

Он поймал себя на мысли, что относится сейчас к соседке совершенно иначе, чем в ту минуту, когда впервые увидел ее у входа в театр. Тогда перед ним была привлекательная, красивая женщина, внешним видом своим способная вызвать интерес у каждого мужчины. А сейчас рядом с ним сидит хороший, чистый человек, чья глубокая любовь к мужу ограждает от всякой скверны. «По-моему, она в чем-то похожа на Таню…»

Во втором антракте Маркевич сам вял ее под руку. Они опять прогуливались в фойе, увлеченные дружеской беседой. Говорила больше Варвара Николаевна, снова и снова возвращаясь к рассказам о муже, и получалось так, будто не со случайным знакомым, а с давнишним другом делится она своими сокровенными мыслями.

— Вы не торопитесь? — спросила Варвара Николаевна, когда после спектакля они вышли на улицу. — Признаться, я страшная трусиха. Боюсь поздно ходить одна, хотя сейчас и светло.

Алексей взглянул на часы: без четверти десять.

— Я провожу вас, — предложил он.

— Спасибо.

Они пошли медленно, рука об руку наслаждаясь тишиной белой ночи и разговаривая о только что виденном на сцене. Маркевич невольно вспомнил другую белую ночь, ту, далекую-далекую, с Таней, и неожиданно для себя глубоко вздохнул.

— О чем? — спросила Варвара Николаевна.

— О жене. Она у меня тоже на фронте. И, представьте, даже не знаю, на каком.

И замолчали. Долго шли так — молча, пока, наконец, Варвара Николаевна не сказала:

— Вот я и дома. Знаете что? Зайдем ко мне. Чаю попьем. Успеете вернуться на свой пароход.

Маркевич хотел отказаться, сказать о дочери, но не смог. «Завтра схожу к Глорочке», — вдруг решил он. И согласился:

— Спасибо, зайду.

Он ожидал увидеть в квартире кого-нибудь из родственников Варвары Николаевны, но оказалось, что она живет одна. Заметив его удивление, хозяйка объяснила:

— Маму с дочуркой я еще в прошлом году отправила в Новосибирск, к родственникам Димы. Страшно здесь, часто бомбят. Вот и живу соломенной вдовой…

Она ушла на кухню, оставив гостя одного. Алексей закурил, сел у окна в удобное кресло и принялся неторопливо разглядывать просторную комнату, обставленную со вкусом. Широкая тахта, вместо ковра покрытая огромной шкурой белого медведя, конечно же привезенная мужем Варвары Николаевны из Арктики. Круглый стол по неяркой плюшевой скатертью. Стеллаж до самого потолка, набитый книгами, а рядом с ним тумбочка, на которой в довоенное время стоял, как видно радиоприемник. Две — три картины на стенах — тоже неяркие северные пейзажи Степана Писахова, с тонким чутьем этого замечательного художника передающие своеобразную красоту природы Заполярья. А над тахтой, в строгой раме, большой портрет человека в летном комбинезоне, но с непокрытой головой.

Алексей подошел к портрету, внимательно всмотрелся в лицо летчика. Продолговатое, с выдающимся волевым подбородком и крепко сжатыми жесткими губами, оно как бы дышало удивительным спокойствием и непоколебимой уверенностью в себе. Чуть прищуренные решительные глаза даже на портрет казались живыми и выразительными. Они без слов говорили о чистоте души обладателя их, о незыблемой вере его в хорошее, в светлое, в жизнь.

Вот он какой, мой Дмитрий, — услышал Маркевич тихий голос Варвары Николаевны за спиной. — Челове-ек…

В этом последнем слове вылилась вся ее вера, вся любовь и вся глубина обожания мужа, которым в комнате были проникнуты и каждая вещь, и кажется, самый воздух.

Чай пили не спеша, по-братски разделив несколько малюсеньких кусочков сахара. Но и несладкий чай казался Алексею необыкновенно вкусным, как необыкновенным было для него все в этой квартире. А когда, наконец, Маркевич собрался уходить, Варвара Николаевна взглянула на часы и рассмеялась:

— Куда же вы теперь? Второй час ночи. Да вас сразу патруль заберет.

— Ничего, как-нибудь отверчусь.

— Нет-нет, — хозяйка покачала головой, — я не хочу, чтобы из-за меня у вас были неприятности. Оставайтесь ночевать. Не боитесь, что белый мишка съест?

— Ну, что вы, — Алексей покраснел, — беспокоить, стеснять…

— Решено, решено. Никаких отговорок!

И Варвара Николаевна принялась хлопотать, расстилая простыни, взбивая подушку, расправляя зеленое, в темных разводах, одеяло. Маркевич чувствовал, какое огромное удовольствие доставляют ему эти хлопоты, и когда все было готово, когда Варвара Николаевна собралась уходить к себе в спальню, он от души поблагодарил ее:

— Спасибо за все. А главное, за то, что вы такой чудесный человек.

С наслаждением вытянулся Алексей на прохладной свежей-свежей простыне, вторую такую же натянул до самого подбородка. «Сколько времени я уже так не спал? — подумал он. — С тех пор, как уехала Таня…» Стало чуточку грустно, не тоскливо, а именно грустно: как было бы хорошо, если б Таня сейчас вошла в комнату! Там, за дверью, находится другая женщина, тоже красивая, тоже молодая, но у Маркевича нет ни намека на кощунственную мысль о ней. Почему? Не потому ли, что Таня и сейчас с ним, как бывает всегда, с тех пор, как они расстались в Ярославле? Или чистота этой женщины, ее влюбленность в мужа оберегают Варвару Николаевну так же, как его самого бережет любовь к Тане?

Он поднял глаза к портрету на стене, встретился с живыми, всепонимающими глазами Дмитрия.

— Спокойной ночи, браток, — вполголоса сказал Алексей летчику и повернулся лицом к стене.

…Кажется, только успел смежить веки, как тут же вскочил и сел на тахте, разбуженный нарастающим стуком зенитных пушек где-то за окном.

— Алексей Александрович, тревога! — Варвара Николаевна просунула голову в приоткрытую дверь.

— Одну минутку, оденусь.

Он был уже готов, когда она, тоже одетая, вошла в комнату. Нервно поправляя руками немного растрепавшиеся волосы, но стараясь держаться спокойно, Варвара Николаевна спросила:

— В убежище? Тут, во дворе…

— На судно, — Маркевич взял фуражку. — А вы?

— Дома… Я никогда не ухожу, — она взглянула на портрет мужа. — Без него мне страшно…

И сразу заволновалась, заторопила:

— Бегите скорее! Кажется, они близко.

Маркевич шагнул к двери, но обернулся, спросил:

— Можно будет зайти к вам?

— Бегите! — и Варвара Николаевна сама распахнула дверь.

Не глядя под ноги, не обращая внимания на осколки зенитных снарядов, фыркающих почти рядом, Алексей помчался по улице в сторону Красной пристани, на «Коммунар». Почему-то вспомнилась такая же бомбежка, только в темную, осеннюю ночь, когда он тоже вот так бежал по городу, но не на судно, а на улицу Свободы, к дому, где тогда жила Глорочка. Ему было страшно за дочь, и, задыхаясь от бега и страха, он совсем не думал о судне: на пароходе оставался Ведерников. А сейчас все мысли, все чувства были связаны только с кораблем: догадался ли Носиков отойти от причала на рейд, где можно маневрировать, уклоняясь от бомб? Ведь лучшей мишени, чем неподвижное судно, не найдешь!

«Это еще одно звено все той же цепочки, — подумал Маркевич. — Не смогли перехватить конвой в открытом море, не сумели потопить на подходе к берегу, так решили бить в порту…»

Никто не окликал его, не останавливал — к зениткам взахлеб присоединились пулеметы, и прохожим на улице было не до бегущего моряка. Раз, и другой, и третий под ногами вздрогнула и качнулась земля, бомбы рвались где-то недалеко, быть может, в самом городе.

Пот стекал по лбу на глаза, мешая видеть, и Алексей на бегу вытер его рукавом тужурки. И лишь когда увидел ворота порта, а за ними, за крышами приземистых пакгаузов, знакомые мачты «Коммунара», немножко сбавил бег, чтобы и отдышаться, и овладеть собой.

Вахтенный матрос у трапа радостно вскрикнул, увидав капитана. На спардеке толпились и другие, но Бориса Михайловича среди них не было.

— Старпома ко мне! — крикнул Маркевич. — Где старпом?

Вместо матроса ответил Иглин. Забинтованной рукой указав на берег в сторону Кузнечихи, где выше вздымалась к небу быстро расползающаяся в обе стороны громоздкая и тяжелая черная туча, он то ли с горечью, то ли с иронией процедил сквозь зубы:

— Видал? Драпанул наш старпом, только пятки сверкнули!

«Трус? — закипая злобой к Носикову, подумал Алексей. — Бросил судно, дезертир. Под суд отдам!»

И отрывисто приказал:

— Все по местам! С якоря сниматься! Яблоков — в руль!

Над рекой, в сторону взморья, быстро набирая высоту, пронеслось и сразу исчезло звено истребителей. Грохот зениток в городе начал постепенно стихать. Сквозь густой черный дым едва проглядывало тусклое, без лучей, оранжево-красное солнце.

* * *

Ни в эту ночь, ни на следующее утро Ефим Борисович Носиков на судно не вернулся, и Маркевич окончательно утвердился в своем мнении, что он просто-напросто испугался вражеского налета и сбежал с корабля. Кто-кто, а старпом-то знал, ради чего гитлеровские бомбардировщики, рискуя потерями, прорываются к городу. Прорвутся, и первый же бомбовый удар — по транспортам!

«Бросить судно, а? — все больше распаляясь, думал Маркевич. — Какой подлец! Ну, погоди, я тебе покажу…»

Он так и сказал о своем намерении Григорию Никаноровичу перед тем, как отправиться в пароходство:

— Подам рапорт, и пускай делают, что хотят. Мне на судне трусы не нужны!

Симаков спокойно выслушал его, пошевелил губами, будто разжевывая готовый сорваться ответ. Все еще больной, с забинтованными руками, с черными корочками струпьев на лице, он все же заставил себя в это утро встать и теперь сидел на койке. Алексей ждал, что скажет стармех. И он сказал:

— Налет-то отбили, а? Как будто и ничего: не пропустили к порту. А могли немцы нарубить дров…

Маркевич нетерпеливо поморщился:

— В огороде бузина, а в Киеве дядька! Я тебе о старпоме…

— И я о нем, — не повышая голоса, кивнул Симаков. — Горячка, Алексей Александрович, ни в чем не приносит пользы. Видал, какие пожары ночью были? Боюсь, как бы вместо рапорта начальству не пришлось тебе некролог писать.

— Ты думаешь?..

— Думать бесцельно. Знать надо, как и что, тогда и решать…

В Управлении пароходства царило какое-то смятенное, встревоженное состояние. Люди, даже знакомые, отвечали Алексею невпопад, спешили отделаться от него, уйти, точно боялись, что он может задать им такой вопрос, на который и не ответишь. Предчувствуя недоброе, Маркевич поймал в коридоре старшего инспектора отдела кадров, прижал с стене:

— Слушайте, да ответьте хоть вы мне в конце концов!

— А? Вы где живете, где? Семья ваша где живет?

— При чем тут моя семья? Мне нужны адреса старшего помощника с «Коммунара» Носикова и бывшего механика Ушеренко.

Инспектор вздохнул, кажется, с облегчением.

— Так бы и говорили, голубчик, а то… Сейчас все выясним. — И, понизив голос до шепота, оглядываясь по сторонам, доверительно добавил: — Говорят, человек сорок, если не больше. Женщины, дети… Одна фугаска в убежище угодила, в щель, а там — битком набито. Трупов, трупов!

Зажав в руке бумажку с адресами, Маркевич выскочил из отдела кадров, бегом помчался по улице. На проспекте Павлина Виноградова в длинную очередь выстроились трамвайные вагоны — движение еще не восстановили. Чем ближе к Кузнечихе, тем гуще становилась толпа на тротуарах и на проезжей части мостовой. Пробираясь сквозь нее, Алексей уперся, наконец, в плотную цепь солдат, преграждающих дальнейший путь.

— Нельзя, — решительно помотал головой молоденький лейтенант с обгоревшими бровями и ресницами на воспаленном лице. — Пускать никого не велено.

— Да поймите же, — почти искренне взмолился Маркевич. — Я только что с моря. У меня там… дочь и жена…

В глазах лейтенанта мелькнуло сочувствие, жесткое лицо стало мягче.

— Дочь? Иди, моряк, иди…

Сдерживаясь, чтобы не припустить бегом, Алексей быстро зашагал по знакомой, не раз хоженой улице к повороту, за которым начинаются дома Совторгфлота. Страшная, потрясающая тишина стояла теперь вокруг: ни человека, ни голоса человеческого, только густой и удушливый запах недавнего пожарища над землей. На улицу выскочил грузовик с покрытым брезентом кузовом, промчался мимо. Двое красноармейцев, поддерживая под руки плачущую старуху, осторожно и медленно увели ее в ворота какого-то дома. Подходя к перекрестку, Маркевич приготовился увидеть развалины зданий, обгорелые стены без крыш над ними, быть может, не убранные еще трупы. А повернул за угол, — и остановился, прирос к месту, пораженный открывшимся зрелищем.

Он помнил эту улицу. Как живая стояла она перед его глазами: длинный ряд двухэтажных домов, срубленных в лапу из толстых сосновых бревен… В любое время на ней бывало шумно от множества детских голосов, от игры патефонов в распахнутых к солнцу окнах. Идешь, бывало, и чуть не на каждом шагу приходится отвечать на приветствия друзей-моряков, живущих в этом квартале. Тут и Сааров жил. И семья Бурмакина. И Люба, и Коля Ушеренко…

Черное поле пожарища и смерти лежало сейчас на месте недавних домов, и на поле этом, как скорбные памятники погибшим, лишь кое-где вздымались к небу закопченные печные трубы. Горькая гарь сжимала горло; а может, рыдания рвались из груди? То там, то тут в безмятежных солнечных лучах еще курятся струйки голубоватого едкого дыма, виднеются искореженные огнем спинки кроватей, ведра, черепки посуды — все, что осталось от обжитого и уютного человеческого жилья.

Медленно побрел Маркевич вдоль пожарища, нервами, мозгом ощущая мертвый хруст углей под ногами. Это было похоже на страшный, на кошмарный сон: проснусь, — и все сразу исчезнет.

— Вы тоже тут жили, дяденька? Своих ищете?

Алексей вздрогнул, оглянулся. Перед ним стояла девочка лет десяти, худенькая, хрупкая, с серым от налета сажи лицом, с недетским выражением покорной обреченности в сухих глазах. Тонкие руки, как плети, свисают вдоль тела. В левой крепко зажат испачканный в пепле чепчик, какие шьют для грудных младенцев. Пальцы правой собраны в тугой кулачок.

Не дождавшись ответа, девочка сказала ровным, без интонаций, голосом:

— Мы тоже, дяденька, жили на этом месте. На втором этаже: мама, Сашенька, братик мой, да я. А папка наш в море, на корабле. Давно уже…

Она говорила так, будто старалась своим рассказом, рассказом о своем горе, смягчить горе незнакомого ей моряка. Увидав с каким вниманием он слушает ее, прижала чепчик к худенькой груди, судорожно вздохнула, закончила тихо-тихо:

— Нету мамы… и братика нет… там остались, — и взглянула на пожарище. — А ваши… тоже там?

— Нет, — с трудом произнес Алексей. — Я колю ищу. Колю Ушеренко и его маму.

— Тетю Любу? Что с косою длинной? Ласковая такая, хорошая… Нету ее: как маму мою, как Сашеньку… А Колю ихнего я утречком видела.

— Жив? — вырвалось у Маркевича. — А ты почему здесь? Что ты тут делаешь?

— Папу жду: вдруг приедет, как вот вы, а нас никого нет — ни мамы, ни Сашеньки, ни меня. Он же себя потеряет. Надо, чтобы хоть меня нашел.

Все еще прижимая чепчик к груди, девочка повела вокруг ожидающими глазами и медленно побрела вдоль пожарища к перекрестку, где люди.

* * *

Заметно прихрамывая на левую ногу, Иглин не торопясь возвращался из больницы на пароход. После перевязки руки болели меньше; из-под свежих бинтов выглядывали сиреневатые кончики пальцев, а повязку со лба сняли совсем. Видно, и красив же он сейчас — с забинтованными кистями рук, с розовыми пятнами недавних ожогов на физиономии. Вон как удивленно, а то и испуганно посматривают на него встречные прохожие. Эт, пускай: были бы кости целы, а мясо и шкура нарастут!

Спешить на судно не хотелось: все равно работать он пока не может, а слоняться без дела из угла в угол — какой интерес? И, поравнявшись с интерклубом, Петр решил заглянуть в него: не встретит ли кого-нибудь из дружков? Дернул дверь — заперто. Видно, днем интерклуб не работает. Ну и леший с ним!..

Пошел дальше, свернул на Поморскую, к проспекту Павлина Виноградова. Свернул — и остановился. На тротуарах по обе стороны Поморской, от Набережной до проспекта, Плотной шеренгой выстроились иностранные моряки. Курят, смеются, о чем-то болтают во все горло по-своему, а в руках у каждого — то банка консервов с яркой этикеткой, то пачка галет, то сигареты, а то и бутылка виски, с джином. Окликают прохожих, останавливают, предлагают товар: мужчинам — сигареты, табак для трубок, виски, женщинам — съедобное. Молодых даже за руки хватают, показывают из-за пазухи, из-под пиджаков чулки, шелковое дамское белье. Один верзила с длинным лошадиным лицом, с редкими желтыми зубами размахивает над головой парой лаковых туфель, тычет их под нос увертывающимся от него девушкам:

— Хеллоу, руска Машка, покупайт?

Петр почувствовал, как руки наливаются знакомой, бешенной силой, и с сожалением посмотрел на них: ничего не выйдет, даже кулаки не сжать. Подойти бы к этому длинному, левой повернуть к себе, а правой с размаху по харе, по лошадиным зубам, так, чтобы пластом растянулся на мостовой, обливаясь кровью: вот тебе «руска Машка», сволочь! Наш народ насмерть стоит, а ты барахольничаешь?

— Что, молодой человек, любуетесь? — остановился рядом с Иглиным худощавый старик в потрепанном коричневом пальто, в донельзя разношенных ботинках. — Интересное зрелище, поучительное: как придет в Архангельск их караван, так сразу здесь второй фронт открывают.

— Какого же черта милиция смотрит? — угрюмо ответил Петр. — Замести бы их всех сразу, отобрать барахло, и точка.

— Нельзя! — старик сверкнул насмешливо-злыми глазами. — Если вот я понесу свою пайковую буханку хлеба на молоко для внучки променять, тогда, само собой, «точка». А их нельзя: союзники, единение наций в борьбе с общим врагом! Знали бы вы, что здесь по вечерам делается. Молодой женщине, девушке лучше не появляться: за пару чулок, за банку консервов хотят купить. А не соглашается, могут и силой на ближайший пустырь уволочь. Одним словом — второй фронт!

Старик еще раз глянул на Иглина, почувствовал понял его состояние и без насмешки, по-отцовски озабоченно посоветовал:

— Уходи ты отсюда, моряк. Не твоими глазами смотреть на все это. Не выдержишь, сорвешься, и уж тебе-то обязательно точка!

Петр молча кивнул, медленно, тяжело зашагал по набережной, к порту. Вспомнился недавний фронт, друзья из морской пехоты: и те, что гонят сейчас фашистов дальше и дальше на запад, к Днепру, и те, которым уже никогда не подняться, не встать из наспех присыпанных братских могил. Неужели и они смогли бы вот так торговать — не барахлом, не консервами, а человеческой совестью своей, когда мы придем на чужую землю? Неужели и он стал бы вот так вытанцовывать посередине улицы чужого, все равно какого, города, размахивая парой сверхмодных дамских туфель?

Скрипнул зубами: «Я бы такого, из наших, даже если вся грудь в орденах, — из автомата!» Выплюнул на мостовую кровь из прокушенной губы: «Мы на себя старались отвлечь „юнкерсы“, когда те шли бомбить их караван. Яшка погиб, спасая судно. Яшка! А эти сволочи не барахло, — жизнь Якова Ушеренко распродают по кусочкам!»

Так и добрел до сквера, что против порта, все больше и больше наливаясь, туманящей мозг яростью. Свернул в первую же тенистую аллейку, опустился на первую же скамью, думая все о том же и не видя, не слыша ничего вокруг. Долго сидел, а мог бы просидеть и до ночи, если б не дошел до его сознания чей-то взволнованный, гневный, вот-вот позовущий на помощь голос:

— Как не стыдно? Отстаньте, негодяй! У меня муж на фронте, а вы… я тороплюсь на работу…

Петр поднял голову, прислушался. Рядом, за кустом, гневному женскому голосу неразборчиво и нетерпеливо ответил мужской, по кабаньи хрюкающий от вожделения:

— Ай эм лайв… ай эм…

Уйдите! Да уйдите же вы наконец!

Иглин сорвался со скамьи, нырнул в кусты, острым сучком расцарапал свежую кожицу на лбу. Яростным взглядом охватил сразу все: парень в форме американского матроса, в белой поварской шапочке на огненно-рыжих вихрах, растопырив ручищи, как ловят курицу, топчется с ноги на ногу возле молодой испуганной женщины, отмахивающейся от него темно-зеленой авоськой. Другой такой же в стороне от них то ли хохочет, то ли нетерпеливо гримасничает, одною рукой и коленом придавливая к земле мальчишку, а другою зажимая ему рот, чтобы не закричал.

— Помогите! — позвала женщина, увидав Петра. — Они…

Но он уже не слышал ее. Все накопившееся за эти дни: и боль по навеки утраченному Якову, и тоска по товарищам-сталинградцам, и лютая злоба к тем, на Поморской, — как бы подняло Иглина, швырнуло на рыжеволосого. Тот успел выпрямиться, вскинуть руки для защиты, но Петр еще не забыл о беспомощных своих руках и с разбегу изо всей силы ударил матроса ногою в живот. Не успев охнуть, американец полетел навзничь, перевернулся и застыл, уткнувшись лицом в траву. Женщина вскрикнула, закричал мальчик:

— Берегись!

Оскалив зубы, на Иглина мчался с ножом в руке второй матрос. Только на миг мелькнуло перед глазами кочегара его искаженное злобой лицо. В следующее мгновение Петр перехватил непослушными пальцами занесенную для удара руку, сжал — и почувствовал, что не удержать. Матрос рванулся, брызжа слюной, вырвался и тут же взвыл, выпуская нож: в мякоть его руки, повыше локтя, впились острые зубы мальчишки.

— Годдэм! — американец левой рукой потянулся к ножу, пытаясь стряхнуть с себя паренька, ударил его коленом, и мальчик откатился в сторону. Иглин не стал дожидаться, пока матрос выпрямится, и, не надеясь на руки, опять ударом ноги вбил его прямо в ближайший куст.

Оба затихли, не двигаясь, не шевелясь: и рыжий, и второй, с расплющенным лицом. «Неужели готовы?» — обожгла кочегара отрезвляющая догадка. Он оглянулся: женщины уже нет, убежала, рядом стоит, держась руками за живот, мальчишка. А больше вокруг никого. Ярость мгновенно угасла, уступив место брезгливому удивлению: «Неужели пришиб я этих скотов? А, черт, так и надо, пускай не забывают, где находятся!»

— Дяденька, — дернул его парнишка за рукав, — пойдем отсюда. Увидит кто…

Он полными злобы глазами покосился на американцев. Во взгляде этом, в повороте головы Иглину почудилось что-то знакомое, а что — не понял. Хотел было последовать за мальчишкой к ближайшим кустам, к которым его и самого влекло, но передумал:

— Погоди. Надо же посмотреть, как они…

И подошел к рыжему американцу, перевернул его на спину поморщившись от боли в руках. Лицо матроса начало отходить, наливаться румянцем, сквозь стиснутые зубы вырвался протяжный вздох.

— Видал? — улыбнулся кочегар мальчику. Очухается. Впредь скромнее будет. Ну-ка, а тот?

Иглин говорил уже без озлобления, скорее с любопытством. Он и в самом деле почувствовал себя веселее: один жив, другому, пожалуй, досталось легче. Да и мальчишку хотелось ободрить своей спокойной веселостью. И, подмигнув парнишке, кочегар попросил:

— Помоги. Браток, вытащить суслика из куста. Мне одному не справиться.

Они пошли ко второму матросу, но тот по-иному понял их намерения. Жалобно залопотав, он головою, плечами, всем телом рванулся в гущу колючих кустов — зарыться подальше, поглубже.

— Вот стерва, а? — рассмеялся Петр. — Даже сознание не потерял, а притворился покойником.

Парнишка облегченно посветлел, и лицо его опять показалось кочегару очень знакомым.

— Пошли, — сказал Иглин, стараясь вспомнить, где он мог видеть такое лицо.

— Куда?

— На пароход к нам, куда же еще. Или тебе домой надо?

Паренек потупился, прикусил губу.

— Домой? Нет у меня дома. С ночи я тут. С бомбежки. Как запылала у нас вся улица, я и бежать. Перепугался… А мамка так и не выскочила из дома…

У Петра перехватило горло: неужели?.. Но прямо спросить не решился, хотя почти наверняка знал уже, что не ошибается, — перед ним сын Якова. И, проверяя эту свою догадку, повторил, обняв парнишку за плечи горящей после недавней драки рукой:

— Пойдем, Коля. На судно пойдем, к нашим. Поговорить нам с тобою надо.

Так, в обнимку, они и направились к выходу из сквера. Мальчик не удивился, откуда моряк знает его имя, а может, и не подумал об этом. Шел, потупившись, глядя только под ноги. И лишь когда подошли к воротам порта, приостановился, спросил:

— О чем говорить-то?

— О тебе, — с несвойственной ему мягкостью ответил Иглин. И, увидев Егор Матвеевича Закимовского, наискосок через площадь тоже приближающегося к воротам, нетерпеливо позвал его: — А ну шагай быстрее! Тянешься, как шаланда!

Золотце сразу ускорил шаг, уставился на парнишку широкими от удивления глазами, крепче прижал к себе что-то завернутое в газету, — вот-вот вскрикнет! Но Петр успел перехватить его взгляд, незаметно тряхнул головой — молчи! И когда машинист подошел к ним, облизывая вдруг пересохшие губы, — с деланным спокойствием, с вымученным безразличием сказал:

— Знакомься, Егор Матвеевич, Коля Ушеренко, сын нашего младшего лейтенанта. Встретились, понимаешь ли, случайно неподалеку, и вот…

— Он с вами? — вздрогнул парнишка. — Папа у вас на корабле?

— Пойдем, сынок, пойдем, — упредил ответ кочегара Закимовский. — Дело ты понимаешь, такое… Придем на судно и обо всем поговорим.

* * *

Григорий Никанорович, покряхтывая и чертыхаясь, кое-как натянул брюки, а китель только накинул на плечи и, поругивая свою беспомощность, присел к столу отдохнуть. Сто-то долго Маркевич не возвращается… А вдруг с Ефимом Борисовичем беда?..

Захотелось выйти на палубу, к людям, — невмоготу одному ожидать. Он и поднялся со стула, шагнул к двери, но дверь распахнулась и на пороге появился встревоженный, встрепанный радист Гусляков.

— Старпом пришел! — сообщил он. — Черный весь, шатается. Глаза сумасшедшие…

— Где?

— К себе пошел.

«Так и есть, — подумал Симаков. — Да, так и есть…»

— Иди, — сказал он радисту. — А его не тревожьте. Не мешайте ему.

Опустился на край койки, оперся локтями на колени, на весу держа руки, и задумался глубоко-глубоко. Он не сомневался больше в том, что Ефима Борисовича постигло огромное горе. Не такой Носиков человек, чтобы уйти с судна и пропадать неизвестно где. Горе… Незримое и неожиданное, бродит и бродит оно по нашей земле и каждый день, каждый час касается своим черным крылом то одного, то другого. Есть ли в стране хоть одна семья, которую не посетило страшное горе? Останется ли после войны хоть один дом, в котором не будут оплакивать погибшего на фронте, замученного в гитлеровских концлагерях, безвременно умершего здесь, в тылу?

Сердце сжалось до острой боли, когда Григорий Никанорович представил себе Носикова там, в его каюте. Легче тому, кто способен вынести свое горе к людям, выплакать, выкричать, его и тем облегчить душу. Ну, а если ты одинок вот как Ефим Борисович? Тогда что? Руку под подушку, за пистолетом, или петлю на шею?

Эх, тяжела ты доля коммуниста, и вместе с тем святая ты, если повелеваешь не сидеть, страдая от чужого горя, а забыть о собственной боли и идти туда, где не ждут тебя сейчас, а может, и не хотят тебя видеть…

Носиков не слышал, как раскрылась и закрылась дверь каюты у него за спиной. Не оглянулся и на шаги Симакова. Как сидел за столом, уставившись на переборку ничего не видящими глазами, так и остался сидеть Не очнулся он и на покашливание Григория Никаноровича, не посмотрел на него, когда тот опустился на стул рядом. Вздрогнул лишь после того, как до сознания дошел то ли вопрос то ли утверждение:

— Погибла…

Медленно, не поворачивая головы, повел на старшего механика пустыми, без мыслей глазами. Сказал, с усилием разлепляя спекшиеся губы:

— В убежище, в щели… Я ее вытащил из-под трупов… Цела, ни царапинки. Задохнулась?

И сам же себе ответил:

— Задохнулась.

Он опять умолк, мысленно вернувшись к той страшной минуте и бледнея до синевы при воспоминании о ней. Симаков не мешал ему, тоже молчал. Спросил после долгих минут молчания:

— Похоронил?

— Вместе с другими. Дети, женщины… — Носиков рванул тугой ворот, распахнул китель на груди. И, только сейчас увидав, что разговаривает не с самим собой, а с парторгом, подался к нему, сказал почти со злобой: — Утешать пришли? Сочувствие выражать? А мне не надо вашего сочувствия, не надо утешений! Я жить не хочу, понимаете? Не хочу жить!..

Упал головою на стол, застонал, забился. Григорий Никанорович не шевельнулся, не дотронулся до него. Ждал. И только когда Ефим Борисович начал постепенно затихать сказал негромко, впервые называя его на «ты»:

— Иглин и Закимовский сына Якова Ушеренко привели. Мать у него сегодня ночью сгорела. Ты ее знал? Соседкой твоей была…

— Люба? — Носиков вскинул измученное лицо. — Люба… Она же за Леночкой моей ухаживала, когда та болела. Она…

— Только не вздумай Колю утешать, — перебил Симаков. — Не говори ему об отце. Уговаривать, Ефим, никого не надо, горе человеческое не уговоришь. Его с людьми делить надо.

— С какими? — Ефим Борисович судорожно вздохнул. — Где эти люди?

— Ты ведь знаешь Колю больше, чем все мы Кто, как не ты, должен помочь ему?

— А мне кто поможет? — вскочил Носиков. — Кто? Маркевич? Или Лагутин? Или вы собираетесь помогать, товарищ партийный организатор? Не нужна мне ничья помощь!..

— А ему нужна, — голос Григория Никаноровича прозвучал негромко, но с такою весомостью, что заставила старпома умолкнуть. — Очень нужна. Мать и отца в один день потерять — такое не каждый взрослый перенесет…

Он поднялся со стула, прихрамывая направился к двери, но Ефим Борисович нетерпеливым жестом остановил его.

— Одно не могу простить капитану: почему не отпустил меня в тот вечер, почему оставил на судне? Ведь если бы я был во время бомбежки дома…

— То и погиб бы вместе с дочерью, — подхватил Симаков.

— А и лучше б, и лучше бы!..

Григорий Никанорович не торопился уходить. Подошел к Носикову, сказал с осторожной мягкостью:

— Погибнуть, Ефим Борисович, всегда можно. Дело несложное. А вот как погибнуть?

— Не все ли равно?

— Нет. Закимовский портрет Якова принес, в кают-компании повесим: Ушеренко всегда на судне будет. Когда и мы с тобой, и другие уйдут. И после войны… Если б не он, судна нашего уже бы не было. А исчезнуть, как лужица под лучами солнца, — этого я не принимаю. Нет тебя — и никто не вспомнит.

— Обо мне, может, вспомнили бы? Кому я нужен?

— Если б там, под бомбежкой, — едва ли, — старший механик сказал это жестко. — Лужица… А ты в душу в сердце к людям войди, добрый след по себе оставь. Тогда — да, человек…

* * *

В кухне они застали только Анютку. Девочка мыла посуду после ужина, когда вошли Маркевич и Коля, и встретила неожиданных гостей одновременно с радостью и как будто с грустью.

— Дядя Леша! — просияла она лучистыми, как у матери, серыми глазами. — А мы с Лорой вас ждали, ждали… — И строже, с отцовскими интонациями в голосе, Коле: — Хорош! Пропал и пропал. Или забыл к нам дорогу? — Но тут же спохватилась, виновато потупилась: — Прости, Коля…

«Знает, — про себя отметил Алексей. — И о Любе знает, и о его отце».

Мальчик тоже понял замешательство Ани, тоже опустил темно-карие, чуть раскосые, как у отца глаза. Хотел что-то ответить, но лишь судорожно вздохнул, пробормотал едва слышно:

— Ничего…

Алексей ждал: вот-вот вбежит Глорочка, войдет Степанида Даниловна… Анютка заметила его ожидание, оставила недомытую посуду, начала вытирать мокрые руки. Отводя глаза в сторону, торопливо заговорила:

— Я сейчас маму позову, она у себя в комнате. А Лариса скоро придет, пошла к бабушке, понесла картошку и хлеб… Или лучше, дядя Леша, идите вы к маме.

Их разговор услыхала Нина Михайловна, открыла в кухню дверь, тихо ахнула:

— Алексей? Наконец-то! Здравствуй, Коленька. Ты помогаешь Анютке хозяйничать? Вот и хорошо. Пойдем, Леша.

Она увела Маркевича в кабинет мужа, усадила на диван, опустилась рядом, и большущие глаза ее сразу наполнились слезами.

— Что случилось? — Алексей взял ее за руки, слегка пожал. — Василий Васильевич?

— Аня вам ничего не говорила?

— Нет.

Нина Михайловна высвободила руку платочком смахнула слезы.

— Нет больше у нас матери, Алексей, Степанида Даниловна умерла.

Маркевич вздрогнул.

— Как? Я же…

— До последнего дня на ногах была. Еще вечером с девочками шутила, ворчала на них, грозилась за косы оттаскать, если будут плохо учиться. А утром Глорочка прибегает к нам в спальню, глаза испуганные… Тяжело, Леша. Я до сих пор не могу поверить, что ее нет.

Не мог поверить, не мог смириться с этой мыслью и Алексей. Все казалось, что вот-вот откроется дверь на пороге появится невысокая, худенькая, жилистая фигурка матросской матери, и услышит он, как слышал много раз, добродушно-ворчливый голос:

— Почто, шалапут, сколько времени нос не кажешь? Или ждешь, чтобы я за вихры тебя оттрепала?

Не будет больше Степаниды Даниловны, никогда не будет… Отдала себя людям всю, без остатка, и ушла. Как же людям теперь без нее? Не только Глотову, Нине Михайловне, Анютке, но и ему самому, и Глорочке, и Коле Ушеренко — всем, кого она согревал и поддерживал немеркнущий душевный огонь лучшей из матерей? Шли с Колей, несли к ней острую боль мальчика, знали, что облегчит, утешит, а ее-то и нет…

Долго длилось молчание, и оба не замечали его. «Как же так? — вспомнил Алексей. — О какой же бабушке говорила Аня?» И вдруг догадался:

— Разве Глорочка ходит туда?

Нина Михайловна кивнула.

— Она совсем хотела уйти, после того, как не стало Степаниды Даниловны, но… Извините, Леша, я должна сказать правду. Лора пробыла там два дня, а потом вернулась какая-то потрясенная. Плачет, все время повторяет, что у нее нет ни отца, ни матери, и она никому не нужна. С трудом удалось успокоить, убедить, что вы скоро вернетесь к ней. А вчера… — Нина Михайловна запнулась, и Маркевич понял, что она не решается сказать ему что-то или не хочет сказать. Попросил мягко, но настойчиво:

— Говорите, говорите. Я хочу все знать. Не о Мусе ли вы боитесь сказать? Не о том ли, что она уехала?

— Да. Вы это знаете?

— Видел, как она отправлялась на вокзал. Значит…

— Значит, дочь ей, дорогой мой, не нужна. И не только дочь, но и мать. Старуха на вещи толкучке распродает, опустилась: говорят, выпивать стала. — И вдруг, меняя тему разговора: — Таня пишет? Где она сейчас?

Маркевич с благодарностью подхватил — он и сам чувствовал, как трудно им продолжать этот разговор. Стал рассказывать о письмах, полученных накануне… Но его прервало появление дочери. Девочка бросилась к отцу на шею, прижалась порывисто и бурно.

Оба не заметили, как Нина Михайловна вышла из комнаты. А когда успокоились, Алексей сказал, заглядывая в глубину серых глаз дочурки:

— Больше не хочешь уходить отсюда? Хорошо тебе у тети Нины?

Глора уткнулась лицом ему в грудь.

— Мне с тобой было бы еще лучше, папуля. Мы когда-нибудь будем только с тобой…

— Будем! — очень серьезно пообещал отец. — Вот окончится война, и мы всегда-всегда будем вместе.

…Поздно вечером вернулся, наконец, домой Василий Васильевич. Он согласился с предложением Симакова: лучше всего, конечно направить Николая в школу юнг. Но Коля тут же запротестовал, поблескивая упрямыми ушеренковскими глазами:

— Никуда с парохода не пойду. Не оставите там, где папа был, совсем убегу!

Глотов внимательно посмотрел на него, что-то прикидывая в уме. «А ведь и в самом деле сбежит» — почувствовал он. И отступил перед решительностью подростка:

— Что ж оставайся на судне. Только помни: отец твой настоящим человеком был. И уж если решил ты стать моряком, будь таким, как он.

Коля сразу убежал к Анютке, делиться своей радостью. А Глотов тихо проговорил:

— Не легко будет с ним на судне в такое время, да и ему не легко среди взрослых. Но снимать с парохода не следует: зачахнет. Есть же воспитанники на кораблях, даже на боевых. Людьми становятся. А война и на берегу может настигнуть…

Потом Василий Васильевич и Алексей долго говорили о недавней ночной бомбежке, о судовых делах, о предстоящем рейсе.

Распрощались уже в двенадцатом часу — только-только успеют на судно. Шли по улицам молча, быстро, торопясь добраться в порт до наступления уже близкого комендантского часа. Ночь лежала светлая, тихая, безлюдная, и в тишине этой особенно четко звучали их дружные шаги по деревянным тротуарам. Пахло зеленью листьев, пылью, недалекой рекой, и сквозь запахи эти нет-нет да и доносился еще один так не свойственный деревянному Архангельску: запах гари, запах войны…

— Дядя Леша, — начал Коля и тотчас поправился: — Алексей Александрович… А вы разрешите мне к пушке? К той, — голос его чуть дрогнул, — возле которой… папу?

Маркевич ответил односложно, но вложил в ответ все свое уважение к просьбе подростка:

— Это твое право.

И когда поднялись по трапу на спардек, еще раз нарушил молчание:

— Пойдем спать, Николай. Завтра рано придется вставать: пароход перетянут под погрузку.

Коля нерешительно попросил:

— Можно, я побуду на палубе? Все равно не усну.

— Побудь. Я тебе на диване постель приготовлю.

— Хорошо, дядя Леша. Спасибо.

Маркевич ушел, а корабельный воспитанник еще несколько минут постоял возле трапа, ведущего на ботдек, к капитанской каюте, и тихонько, на цыпочках, чтобы не греметь сапогами по железной палубе, отправился на полуют. Он прошел так осторожно, что вахтенный матрос на спардеке, не заметил его. Поднялся на площадку, к заново покрашенной пушке, долго-долго стоял возле нее, но блестящие части орудия видел, а совсем другое, то, о чем ему рассказывал друг отца, кочегар Петр Иглин. Видел пламя, возникшее от зажигательных пуль немецкого самолета, видел море огня, бушующее на полуюте, и в огне этом, в едком дыму — человека, направляющегося, пошатываясь из стороны в сторону под тяжестью стеллажа со снарядами, к борту. Еще миг — и взорвутся раскаленные снаряды, разнесут на клочки и орудие, и корму парохода! Зная это, торопится человек, изо всех сил спешит сбросить за борт свой страшный груз. И — бросает, и падает сам, пересеченный пулеметной очередью с гибнущего бомбардировщика…

— Папа! — сдавленно вскрикнул Коля, будто все это произошло только что, на его глазах, будто вот он отец, — и был, и нет его больше. Пошатнулся, рукою за горло схватился, так стало больно и одиноко от увиденного. И, сутулясь, вобрав голову в плечи, медленно-медленно побрел назад, на спардек.

В этот час на корабле не спал еще один человек свободный от вахты. В каюте с неплотно прикрытой дверью сидел за столом и думал, думал о своем горе Ефим Борисович Носиков. Он настолько погрузился в тяжелые мысли, что войди кто-нибудь в каюту, окликни его, даже тронь, все равно не услышит и не почувствует. Может, так бы и просидел до утра, до тех пор, пока пароход начнет пробуждаться. Может, и утром не смог бы очнуться, прийти в себя. Ведь недаром же говорят, что сильное горе бывает страшнее смерти…

Вдруг Ефим Борисович поднял голову и замер, напрягая слух до звона в ушах. Где-то рядом, за дверью очевидно, в кают-компании, послышался шорох, чьи-то горькие вздохи и рвущийся из души плач:

— Папа…

Или это показалось? Кто, зачем, почему может так неизбывно и так знакомо страдать среди ночи?

— Папочка мой, — снова услышал он.

Тихо-тихо поднялся старший помощник со стула, еще тише, едва касаясь пола носками ботинок, прошел к двери и беззвучно открыл ее в коридор. Два шага — и кают-компания, залитая серебристо-голубоватым светом белой ночи. В глубине ее, на стене, повешенный лишь накануне, — большой портрет в черной траурной рамке. И с портрета глаза в глаза Ефиму Борисовичу смотрит смелый, веселый, задиристый, полный неистребимого жизнелюбия Яков Сергеевич Ушеренко.

А напротив него, уцепившись руками за край стола, стоит и не может отвести от портрета глаза худощавый подросток. Никого тут нет больше, ни единой души, — только он и его отец. И душою своей, своим сердцем обращаясь к отцу, раскрывая перед ним свою исстрадавшуюся, полную недетской боли душу, мальчик снова и снова, как молитву, как клятву, повторяет дрожащими губами:

— Папа… Папочка мой…

Руки штурмана бережно, осторожно легли на плечи подростка. Повернули его, прижали к груди.

И когда за обоими закрылась дверь каюты старпома, на дремлющий чутким сном пароход впервые за все эти трудные дни опустилась умиротворяющая тишина…

Ночь выдалась темная, без единой звездочки на закрытом тучами небе, хотя и без ветра, но уже по сентябрьски холодная и сырая.

Только в открытом море Маркевич, наконец, понял, почему «Коммунару» пришлось без малого две недели проторчать в одной из маленьких бухточек Кольского залива, почему так категорически запрещалось кому-либо из экипажа все это время отлучаться с судна. Запрещение и ему самому не доставляло удовольствия: торчи на палубе или в каюте, когда берег, вот он, рукой подать! А хлопцы, особенно Иглин, в открытую выражали свою досаду:

— Заключенные мы, что ли? Хоть бы камни здешние позволили потоптать, понюхать, все же легче!

Но теперь все стало ясно: именно такую ночь и выжидало командование для выхода в море. Темная, глухая, самая подходящая для высадки десанта.

Где-то рядом, впереди и позади двигались еще и еще корабли. Двигались в полном молчании, ориентируясь только по заданному заранее курсу и по такой же заданной скорости хода. Минимальное отклонение от того и другого грозило почти неизбежным столкновением, и это, пожалуй, нервировало больше всего. Стукнешь нечаянно соседа справа или слева, или тебя протаранит сосед, и последствия — хуже быть не может. Шутка сказать — авария, гибель судна, когда на борту не только свой экипаж, а еще и без малого тысяча пассажиров! Правда, наблюдателей на палубе более, чем достаточно, сами десантники выставили их. Приготовлены, вывешены за борт и многочисленные кранцы, чтобы смягчить удар в случае столкновения. Но мало ли что может случиться в такой кромешной тьме? Поскорей бы дойти до места, поскорей бы все началось…

Было отчего нервничать капитану, хотя Маркевич и старался казаться уверенным и спокойным. Иначе нельзя, на него сейчас смотрят не только свои моряки, а и сосредоточенные, молчаливые, успевшие приготовиться к дерзкой операции «пассажиры».

— У вас все готово товарищ капитан? — подошел и спросил хрипловатым голосом командир десантников майор Петров. — Через час семнадцать минут будем на месте.

— Все готово, товарищ майор, — в тон ему лаконично ответил Алексей. — Люди на постах, задержки не будет. А у вас?

— Только бы дождя не было, а за нами дело не станет. Дадим прикурить!

Он сказал это так, словно не просто предвидел, а точно знал, что и как произойдет через час на вражеском берегу. Петрова тревожит лишь погода: Будет холод и дождь или нет? Не помешают ли они операции? Все остальное для него — заранее продуманное, предрешенное, что называется — открытая книга. От этой уверенной бодрости майора капитан тоже почувствовал себя и увереннее, и бодрее.

— Долго и напряженно тянулись последние минуты, и чем ближе к решительному моменту, тем длиннее становились они. Берег уже где-то недалеко, прямо по курсу, — черный, незримый, быть может, ощетинившийся сотнями орудийных и пулеметных стволов. Окно в рулевую рубку открыто, и возле него, невидимый даже отсюда, стоит и вместе с рулевым не сводит глаз с картушки компаса Семен Лагутин. И все же Маркевич нет-нет да и подойдет, глянет на тускло мерцающий фосфоресцирующий диск: как на курсе? Внизу, на ботдеке, возле шлюпбалок, на которых уже повисли моторные вельботы, приготовились судовые матросы. Там были и Иглин, и Коля Ушеренко, и Золотце с боцманом Яблоковым. Им предстоит буксировать за вельботами к берегу лежащие сейчас на палубе неуклюжие карбасы с пехотинцами. Там и Носиков, которому придется командовать спуском десантных средств. И тоже где-то там, где сейчас он нужнее всего, Григорий Никанорович Симаков.

Маркевич поежился — зябко! — и только сейчас заметил, что как вышел с полчаса назад из штурманской рубки на мостик, так и стоит без шинели. Взглянул на светящийся циферблат наручных часов — оставалось еще сорок три минуты — и прошел в рубку, одеться. Поставил на карте точку — ух ты всего лишь шесть миль до береговой черты!

Дверь вдруг отворилась, и вошел Симаков. Будто почувствовал парторг тревогу капитана и, по своему обыкновению, без зова вошел туда, где без него трудно. Дружески улыбнувшись ему, Маркевич сказал:

— Скоро уже, старина. Признаться — волнуюсь: такое дело…

Симаков взглянул на него поверх очков, прищурил в добродушной улыбке глаза:

— Волноваться не грех, Алексей Александрович, на такое дело идем. А все же о важном забывать не следует.

— О чем?

— Да вот о орденах: почему не надел?

— Какое это имеет сейчас значение?

— Большое! Ты нашу команду в бой ведешь. Понял? Ты! — И чуть помедлив: — На-ка, надень, — выложил он на стол два ордена Красной Звезды. — Я и челюскинский твой у тебя из стола захватил, и военный. Поверх шинели привинти, понял? На тебя и десантники смотреть будут: не тебе, им это надо.

Он шагнул было к двери, но Маркевич удержал его:

— Никанорыч!

— Ну?

С минуту, если не больше, смотрели они в глаза друг другу, и ни один, ни другой не заметил этой минуты. Ни у того, ни у другого не находилось слов. Да и нужны ли слова, если глаза и без них красноречиво и выразительно говорят обо всем?

Скоро бой, трудное испытание, быть может, последнее испытание в жизни. Как сложится этот бой, останемся ли мы живы, мой дорогой и мой верный друг, или…

Симаков первый шагнул к Маркевичу, протягивая руки. Они обнялись крепко-крепко и замерли так на миг…

Когда дверь рубки беззвучно закрылась за парторгом, капитан принялся торопливо застегивать пуговицы шинели почему-то не очень послушными пальцами…

А ночь все еще лежала такая, будто нет в сентябрьской темноте ее ни притаившегося берега где-то рядом, ни многочисленных кораблей вокруг «Коммунара». Настороженная и беззвучная, она окутывала пароход, казавшийся покинутым командой, настолько тихо было на палубах и на мостике его. Прошло уже несколько минут с тех пор, как в заранее условленную секунду Маркевич приказал остановить главную машину, а в темноте все еще не было ни удара, ни острой вспышки первого выстрела.

— Сейчас… — сдавленным от напряжения голосом начал майор Петров и, еще раз взглянув на часы, громко, словно бросая команду: — Пошли!

Ночь будто только и ожидала этого: вздрогнула и разорвалась оглушительным грохотом, ослепительным светом пальбы. Сразу вспыхнули десятки прожекторов на кораблях, уперлись голубыми снопами в скалистый коричнево-черный берег, и среди скал, как веселые фейерверки, кроваво-красными столбами начали взметываться разрывы орудийных снарядов. Разноцветные пунктиры пулеметных трассирующих очередей во всех направлениях перечертили и берег, и прибрежный участок моря, а вслед за ними уже мчались к береговой черте стремительные и юркие «морские охотники» с первыми группами десантников на борту. Началось!

Маркевич поднес ко рту мегафон, закричал во весь голос — теперь уже незачем таиться:

— Вельботы и карбасы на воду! Начать посадку! — и повернувшись к Петрову: — Ни пуха, ни пера, майор!

— К черту! — как и положено, ругнулся тот и бросился вниз, на палубу, где уже рокотали грузовые лебедки. Сбежал и сразу пропал, растворился в гуще бойцов.

Берег лежал все еще безответный, ошеломленный неожиданным нападением. С каждым мгновением там гуще и гуще рвались снаряды, и в огненных вспышках их мелькали крошечные фигурки морских пехотинцев, штурмующих первые укрепления противника. На помощь им, выбрасывая новых и новых бойцов, подходили еще и еще корабли.

Иглин завел мотор вельбота, едва тот коснулся днищем черной поверхности воды.

— В руль! — крикнул он Коле Ушеренко, вслед за Петром соскользнувшему по талям с борта судна. — Теперь не зевать. Бери карбасы на буксир, живее!

Десантники успели заполнить неуклюжие суденышки так, что те осели в воду по самые борта и ждали момента, когда можно будет подать на вельбот швартовый конец-фалинь. Иглин кормой подошел к головному. Коля мгновенно закрепил конец на стальной утке, и в следующую секунду переполненный нетерпеливыми, жаждущими боя людьми караван отделился от борта «Коммунара», набирая скорость, помчался к берегу.

— Пригнись! — рявкнул кочегар на рулевого, услышав, как над головой несколько раз визгливо и тонко просвистели пули. — Огрызаться начинают, сволочи!

Немцы постепенно приходили в себя от неожиданности, обрушившейся на них. Где-то в черных скалах злобно залились фашистские пулеметы, время от времени в гуще кораблей рвались вражеские снаряды, жарко запылал один из «больших охотников» возле самой береговой черты. Но Коля не видел ничего этого. Радостное волнение владело им: «Теперь не вернут!»

— Лево держи, лево на борт! — услышал он голос Петра. — Так, порядочек… А ну, орлы!

И подчиняясь зычному, яростно-веселому окрику кочегара, десантники дружной лавиной ринулись с карбасов на прибрежную гальку.

— Давай к судну!

На обратном пути к «Коммунару» они увидели второй вельбот, тоже тащивший караван переполненных морскими пехотинцами карбасов На корме его во весь рост высилась могучая фигура боцмана Яблокова, возле мотора пригнулся Закимовский. Иглин не удержался, крикнул вдогонку:

— Слабинку выбираете, сачки? А ну, давай веселее, давай!

Так повторялось несколько раз: к берегу — с людьми, назад — порожняком. Возбуждение, лихорадочная приподнятость не оставляли колю Ушеренко. Пули свистят над головой, на рейде снаряды рвутся, весь вражеский берег в огне, а ему — хоть бы что! Нет, не зря Ефим Борисович учил парнишку корабельному делу, не зря показывал, как надо грести на шлюпке, как стоять на пароходе в руле во время сильной качки… И, увидав в один из подходов к судну появившегося над фальшбортом старшего помощника, Коля сорвал с головы форменную фуражку, радостно замахал ею:

— Дядя Ефим, в порядке…

С последней партией десантников уже без карбасов, они подошли на вельботе к берегу, когда разрывы орудийных снарядов гремели где-то за ближними скалами и развороченными, еще дымящимися фашистскими дзотами. От берега, увозя раненых, один за другим отваливали «большие охотники».

— На судно? — спросил Закимовский, своим вельботом приткнувшийся рядом.

— Валяй, мы тоже сейчас, — отозвался Иглин.

Но возвращаться на пароход не хотелось. Так бы и бросился в уже чуть бледнеющую ночь, в гущу боя, так бы и врезался в него, да вельбот нельзя оставлять на мальчишку…

Коля почувствовал колебания кочегара, кивнул головой в сторону разрывов:

— Айда?

Петр не ответил повернулся лицом к берегу. Чужая, но уже политая кровью советских бойцов земля лежала сейчас перед ним, содрогаясь от ударов корабельной артиллерии. Точно так же, как там, на Волге, рычали тяжелые взрывы, пели пули над головой. Точно так же, нарастая и ширясь, доносилось могучее, грозное русское «ура».

Стало трудно дышать — до того захотелось туда, где бой. Показалось, что даже голос услышал — знакомый, немножко хрипловатый, окающий, каким не раз говорил с бойцами в передышках и особенно перед злыми атаками член Военного Совета фронта. И лицо его увидал, как наяву, — немолодое, круглое, очень усталое лицо рабочего русского человека, солдата. И в глаза его заглянул — в чуть прищуренные от утомления, человечные, непоколебимые в своей вере, глядящие в самую твою душу. В такие глаза, которым ни за что не солжешь.

И, вздохнув глубоко-глубоко, подчиняясь немому велению этих глаз, Петр отбросил незакуренную папиросу, поднялся во весь свой гигантский рост и коротко — Коле:

— Пошли!

И они пошли.

Было пусто вокруг — ни души. Бой гремел уже далеко. Глуховато, как волны отдаленного прибоя, перекатывались отголоски «ура», и Иглин, чуть прихрамывая, ускорил шаг: догнать! Ушеренко не отставал от него, лихорадочно шаря глазами по едва различимой, изрытой ямами и воронками земле. Он споткнулся и радостно вскрикнул, подобрав на краю неглубокого окопа тупорылый короткий автомат. Кочегар обернулся.

— Немецкая цацка. Давай. Для тебя попроще найдем…

Скалы, камни, воронки и груды земли затрудняли их путь, приходилось петлять из стороны в сторону, выбирая мета поровнее. Коля вздрагивал, косясь на трупы в не нашей форме, то нелепо скрюченные на краю уже полной воды ямы, то придавленные обломами скал, то присыпанные песком. А Иглин шагал, не замечая их.

— Подбери, — сказал он, пнув носком замеченный в предрассветном сумраке пистолет. — Хорошо бы тесак найти. Тесаком в рукопашной работать куда сподручнее.

Он не думал больше ни о судне, ни об оставленном вельботе и карбасах, ни даже о том, что ведет с собой мальчишку. Как там дальше получится, что дальше будет — неважно, а пока поскорей бы добраться до дела.

Они поднялись на холм и сразу же увидели небольшой поселок, освещенный пламенем нескольких горящих домов.

— Вот, оказывается, ихнее гнездо было, — вслух догадался кочегар. — А ну, что там?..

На площадке перед поселком толпились бойцы, еще не успевшие остынуть после недавнего боя. Возбужденные, в измазанной глиной, а то и кровью, одежде, они о чем-то говорили, смеялись, отпускали забористые замечания, в которых чувствовалось больше удивления, чем злобы. Многие были ранены — кто в руку, кто в голову. Некоторых поддерживали товарищи — сами идти не могли. Но никто из них не спешил к берегу, на корабли, точно хотелось всем еще раз посмотреть на что-то, неудержимо влекущее к себе.

— Хороша, стерва, — смачно сплюнул приземистый, широкоплечий матрос в сдвинутой на затылок шапке-ушанке.

— Да уж, баба! — подхватил другой, в распахнутой на груди гимнастерке, из-под которой выглядывали при свете пожарища сине-белые полоски тельняшки.

Иглин спросил у одного:

— Слышь, браток, далеко наши? Догнать бы…

— Тю, опомнился! — десантник вытаращил на него глаза. — На машине и то не догонишь. — И вдруг рассмеялся, оглядев кочегара и Колю с ног до головы: — Вояки! Один автомат на двоих. Откуда вы взялись, такие красивые?

Петр зло покосился на забинтованную руку, подвешенную к груди матроса.

— Случайно царапнуло? Или сам расчесал?

Но боец не обиделся, по подначке признал своего:

— Играй отбой, браток. А хлопцев тебе не догнать, далеко ушли. Посмотри-ка лучше, какая там баба лежит. Только пацана не бери, — кивнул он на Колю, не ему глядеть на такое.

Раздвигая плечом сгрудившихся пехотинцев, Петр пробрался в центр круга и замер, от удивления сцепив зубы: на грязной, истоптанной земле, широко раскинув руки и ноги лежала женщина в черном гестаповском мундире с погонами группенфюрера на плечах. Молодая, красивая, с розовым от пожара лицом, она как живая смотрела в покрытое тучами небо. Густые, белокурые волосы, словно саваном, окутывали труп, и из-под них, из-под распахнутого мундира, виднелась мраморной белизны грудь, пробитая черными дырочками пуль. Не верилось, что она мертва. Казалось — вздохнет сейчас, поднимет голову, целомудренно прикроет бортами мундира свою наготу, и всем, кто стоит здесь, кто пялит на нее глаза, станет стыдно.

— Это кто же? Что за фея? — с трудом произнес Петр вдруг пересохшими губами.

— Я бы ее еще сто раз застрелил, суку фашистскую — с тяжелой ненавистью сказал его сосед. — Ведьма, чистая ведьма… Эльза Кригер, гарнизоном здешним командовала. — Он судорожно передернул плечами: — Разве ж я стал бы на бабу руку поднимать? До последнего отстреливалась. Четверых наших хлопцев на тот свет отправила. — И, взглянув на Иглина, добавил сквозь зубы: — Сходи, браток, на тот край поселка, к бараку. Посмотри, что она перед смертью своей натворить успела.

От нахлынувшего волнения больше обычного прихрамывая на раненую ногу, Петр заторопился в поселок. Он и сам не мое бы объяснить, что влечет его туда, почему так послушно последовал он совету пехотинца. Коля тоже спешил за ним, не отставая и ни о чем не спрашивая. Так и дошли до противоположной околицы, до большого участка каменистой земли, обнесенной высокой, в три ряда, оградой из колючей проволоки. По углам ограды на трехметровых столбах возвышались сторожевые будки, ворота в лагерь оказались распахнутыми настежь, а в самом лагере, у дальней стены его, виднелось несколько приземистых деревянных бараков, возле которых тоже толпились, переходили с места на место морские пехотинцы.

Иглин размашистым, быстрым шагом пересек двор, вмешался в толпу, и Коля сразу потерял его из виду. Начал пробираться, проталкиваться сквозь плотную стену людских тел, а когда протолкался, — чуть не закричал, не бросился к кочегару, в странном оцепенении склонившимся над чьим-то трупом.

Трупов здесь было много — полураздетых, едва прикрытых грязными лохмотьями женщин, девушек, почти девочек. Страшные в своем неподвижном спокойствии, они лежали в два ряда, голова к голове, и эти ряды растянулись на добрый десяток метров, от стены одного барака до другого. Иглин склонился и замер над крайним — над черноволосой, молоденькой женщиной с белым-белым лицом. И только губы Петра все шевелились, шевелились, повторяя какое-то слово, да дрожала рука, когда он проводил ею по черным, слипшимся от крови волосам. Коля бросился к нему, схватил за плечо.

— Кто это? Кто? За что их?

— Чайка… — еще раз прошептал Иглин. — Чайка моя…

…Она стояла перед его глазами — та, прежняя Чайка, светлая, чистая-чистая, которую встретил давным-давно в маленьком домике из ракушечника на одной из окраинных улиц Одессы. Встретил и навсегда полюбил, на всю жизнь, так, что не смог с тех пор полюбить другую. И хоть не суждено им было увидеться вновь, все равно мечта о Чайке год за годом жила в душе Петра Иглина.

— Чайка, — чуть громче повторил кочегар, услышав, как плачет Коля на его плече. — Пойдем, Николай… — Он поднялся на ноги, обнял мальчика. — Пойдем.

Суровая стена бойцов расступилась перед ними, освобождая проход к воротам лагеря. Люди молчали, разделяя чужое, но все равно страшное горе. Лишь один не удержался, спросил:

— Знакомую нашел, земляк?

Иглин взглянул в соболезнующие глаза его и, сам не зная почему, но уже веря себе, ответил:

— Жена.

Кто-то вздохнул в толпе. Кто-то выругался:

— Ее работа, Эльзина. Мало ей одной смерти за это!

Еще один подхватил с сомнением в голосе, со злостью:

— Она ли только? Говорят, и кобель ее постарался. Из русских что ли, из власовцев. Комендантом лагеря был. Чернявый такой.

— Утек, зараза, не нашли его хлопцы, — добавил третий.

Но Иглин уже не слышал их. Угрюмо и опустошенно шагал он к воротам лагеря, даже забыв снять руку с Колиного плеча. Шел, а перед глазами — Чайка…

— Снег? — негромко спросил Коля и сам себе ответил: — Снег… Никак начинается пурга?

Петр поднял голову. Бледный, холодный рассвет сентябрьского дня быстро мутнел от снежных хлопьев.

* * *

С палубы судна никто не уходил. Стояли, поеживаясь от пронизывающей сырости, прислушиваясь к постепенно удаляющейся пальбе на берегу, а сами ждали: как там?

Давно вернулись Закимовский и Яблоков. И почему-то не вернулись Иглин с Колей Ушеренко.

Ефим Борисович снова и снова подносил бинокль к глазам, всматривался в сторону берега, откуда должен появиться вельбот, но разве разглядишь что-нибудь путное в кромешной мгле? И в душу старпома все больше закрадывалась тревога.

Никто на судне не знал, долго ли еще придется торчать тут, не прикажут ли сниматься с якоря и уходить подальше в море? Стоит развиднеться, и прилетят немецкие самолеты, начнут бомбить корабли. Тогда будет не до своих, оставшихся на берегу. Правда, тучи густеют в предрассветном небе, может, и без бомбежки обойдется. А все же тревожно: где наши?

Маркевич нервничал не меньше других, шагал и шагал из конца в конец мостика, думал с сердитой досадой на себя: «Черт меня угораздил отпустить Николая с этим сумасшедшим. Ввяжется в драку и забудет о мальчишке».

Лагутин почувствовал его состояние, подошел к капитану, предложил:

— Шли бы вы, Алексей Александрович, в каюту. Чаю горячего выпили бы. Двоим на мостике делать нечего.

— Не до чаю! — резковато ответил Маркевич. — Иглин покоя не дает. Не случилось ли беды? И Коля там…

Штурман с сомнением покачал головой.

— Ну, в случае чего… И оборвал фразу, подался к борту: — Катер идет!

Оба прислушались: с моря, из темноты, все отчетливее доносился рокот мотора. Катер подвалил к борту судна, и на палубу поднялся Михаил Домашнев. Он тут же взбежал на мостик, пожал Маркевичу руку, сказал торопливо и озабоченно:

— Обхожу все корабли: надо предупредить командиров.

— О чем?

— Разве не видишь? — Домашнев махнул рукой на небо. — Командующий опасается пурги: завертит, а люди на берегу почти в летнем. Пойдем-ка в рубку, экая холодина.

Маркевич не часто видел тревогу на лице всегда уравновешенного друга.

— Разве нельзя вернуть десантников? — с сомнением спросил он.

— Послали, да что толку? — поморщился Михаил. — Пойди догони, когда они километров на десять в тундру уже углубились. — И с яростью, с глухой тоской: — Какая операция сорвется, какая операция! Готовились, каждую мелочь продумали, все предусмотрели, и вот…

— Разве наша задача не только в том, чтобы уничтожить здешний гарнизон?

Михаил как бы опомнился, с удивлением спросил:

— Гарнизон? Ерунда здешний гарнизон, Алексей. Командование другое задумало. Дитловские «эдельвейсы» готовят очередной штурм Мурманска, вот в чем суть. По данным разведки, они основательный кулак стянули к линии фронта. Дельце затевают нешуточное. Надо опередить их, ударить так, чтобы все вверх тормашками. Потому и десант: перерезать дороги, пути снабжения, и поминай, как звали «непобедимых».

— Может обойдется без пурги? — неуверенно вставил Маркевич.

Послышался стук в дверь, вошел матрос, доложил:

— Снег, товарищ капитан. И ветер крепчает. Штурман Лагутин просит на мостик.

Домашнев подождал пока закроется дверь, сказал, торопливо застегивая пуговицы шинели:

— Так и знал. Ну. Алексей Александрович, теперь от тебя будет многое зависеть. Надо людей спасать. Подходи ближе к берегу, впритык, принимай на борт. Миноносцы прикроют транспорта в случае чего. Связь с флагманом поддерживай через Виноградова, я подошлю его к тебе.

Он надвинул фуражку на брови, шагнул к двери, а Маркевич вслед попросил:

— Двое моих на берегу, Иглин и Коля Ушеренко. Предупреди бойцов, может найдут…

— Добро!

* * *

Снег валил мокрый, крупными хлопьями. Он налипал на лица бойцов, на гимнастерки, брюки и почти сразу же таял. А тут еще ветер пронизывает тело противным, знобким холодом. Кто посильнее, повыносливее, шел сквозь снежное месиво дальше, к берегу, к кораблям, а слабые и особенно раненые заворачивали в первый же домик на пути, чтобы и передохнуть там, и обогреться, и, если удастся, просушить одежду.

Иглин с сомнением посматривал на Колю: дойдет ли? До вельбота осталось с километр, не меньше, а у мальца разъезжаются ноги на скользких камнях, едва передвигает их. Скрючился весь, нахохлился, как цыпленок, прячет лицо от снежного ветра. Обессилеет, свалится, что тогда делать? На руках не дотащить, раненая нога и без того гудит, ноет так, что хоть ты зубами ее грызи.

Дом, смутно обрисовавшийся слева в снегопаде, поманил к себе: надо передохнуть. Петр подошел, толкнул дверь, и та подалась неохотно, медленно, будто изнутри кто-то плечом подпирает ее.

— Легче! — послышался сиплый голос. — Полно здесь, некуда больше.

— Пусти. — Иглин поднажал сильнее. — Человек со мной, из сил выбивается. Не замерзать же.

— Говорят тебе — некуда! — Дверь раскрылась пошире, показалось злое, заросшее щетиной лицо. И тот же голос стал тише, удивленнее: — Никак с мальчишкой ты? Нашли время шляться, черти… А ну, ребята, посуньтесь чуток, надо мальчишку согреть.

Лечь даже на полу нельзя было, люди сидели скорчившись, впритык один другому, подобрав под себя ноги. От густого и едкого махорочного дыма уже саднило в горле, слезились глаза, но все равно тусклые огоньки самокруток мерцали в комнате.

— Дальше не ходи, Николай, — сказал Иглин, опускаясь на пол возле двери. — Хуже газовой камеры. Пристраивайся ко мне на колени. Вот так, вот и ладно. Поспи…

— Ты где подобрал его? — спросил сосед. — Может, в лагере здешнем?

— С парохода парнишка, — опередил ответ Иглина другой боец, — на котором мы сюда шли. Дурень, зачем ты его на берег потащил?

Петр не ответил, закрыл глаза, откинул голову к стене. Коля все еще мелко и часто дрожал на его груди, и кочегар поплотнее обнял парнишку руками, покрепче прижал к себе, согревая теплом своего тела. Медленно, волнами табачного дыма наплывала дремота, туманила сознание. Сказывалась и бессонная ночь перед высадкой десанта, и напряжение, пережитое здесь, на берегу. Сквозь глуховатую стену полузабытья доносились какие-то слова, обрывки фраз, не привлекая внимания и не задерживаясь в сознании.

— Я, значит, стукну его прикладом по башке, а он как заверещит: «Гитлер капу-ут!»

— Эльза эта, акула, троих из своих шлепнула, когда те сдаваться хотели…

— Наших в лагере не успели мы отбить, вот беда…

— Молоденькие…

— Жену, говорят, один парень нашел среди них…

…Коля очнулся, соскользнул на пол с колен кочегара, виновато посмотрел вокруг: как же это я заснул? В Комнате стало просторнее, тише: многие ушли, видимо, решив добираться к берегу, к кораблям. Встал, озабоченно хмурясь, и Петр спросил:

— Согрелся? Пора, брат и нам.

— Посидел бы, матрос, — предложил кто-то. — Куда тебе с парнишкой в такую завируху.

— Недосуг, на пароходе заждались, — Иглин покачал головой. И, усмехнувшись прежней своей, с вызовом, усмешечкой, спросил: — А вы, милорды, намерены ждать, пока подадут золоченые кареты? Ножками собственными разучились топать, зануды?

— Но, но, полегче! — ощерился курносый боец с бешенными глазами. — Нашелся указчик! Сам, небось, штаны протираешь на пароходе, отсиживаешься, а нам…

— Заткнись! — Петр круто повернулся к нему, рванул борт бушлата, открыв три боевых ордена на фланелевке. — Видал, как отсиживаюсь? Я бы тебя, такого, на Волге пинком в задницу под пули выгнал: снега испугался, а? А ну, вставай! — голос его загремел. — Поднимайтесь, черти, и марш на берег. Живо!

Колян прижался к косяку двери: сейчас начнется! Но ничего не началось, притихли все, стали послушно подниматься с пола.

— Напрасно ты, парень, — с обидой произнес кто-то. — Или не люди мы?

— Вот и будьте людьми, — спокойнее проворчал кочегар и сунул теперь уже ненужный автомат в руки ближайшему: — Бери трофейную цацку. Мне, может, мальца придется на закукорки взвалить.

Вышли из домика. А снег вроде бы пореже, посуше. Только ноги в ботинках по самую щиколотку вязнут в белом пуху, устлавшем всю землю.

— Слушай-ка, — остановил Иглина тот же, с бешенными глазами. — На вот ватник, пригодится парнишке. — А сам?

— Обойдусь, быстрее до берега дотопаю. Ох, и горяч же ты, корешок! Пока!

— Пока!

И разошлись, потеряли друг друга из виду, чтобы, быть может, не встретиться никогда.

— По тропинке шагай, — обернулся Петр к Ушеренко, — снегу в ботинки не набери.

— Ладно…

Шли, равняясь с усталыми, медленно бредущими пехотинцами, обгоняя их. Люди с трудом волочили ноги, помогали один другому, на плащ-палатках несли раненых.

Тропинка становилась ровнее, натоптаннее. Снег не валил теперь сплошной массой, как на рассвете, падал редкими хлопьями.

Когда до берега было уже рукой подать, Иглин свернул с этой тропинки на белоснежную целину.

— Нам не туда, — сказал он, — там «большие охотники». А наша посудина вон за тем камнем. Замерз?

— Нет, — Коля с трудом удержал стук зубов.

— Пошли!

«Кто это топал здесь?» — подумал Петр, разглядев полузанесенные лунки следов. И бросил через плечо:

— Не отставай.

Едва обогнули они высокий камень, скрывавший берег, как сразу увидели и свой вельбот, и какого-то человека, копавшегося в нем.

— Эй, ты! Что тебе здесь надо? — сердито окликнул его кочегар.

Человек пригнулся от неожиданности. Медленно повернул голову.

— Да я… мне приказано… Не могу мотор завести…

«Не наш», — разглядел его и Коля.

Иглин не стал выслушивать объяснения, в несколько прыжков достиг суденышка. Перебросив ноги через борт, шагнул к мотору, но поскользнулся на покрытом снегом днище и грохнулся навзничь на банку, выругался:

— А, черт!

Человек стремительно выпрямился, в руке его на миг блеснула тяжелая заводная ручка и тут же опустилась на голову кочегара.

Коля не вскрикнул, не успел испугаться. Рука сама собой выхватила из-за пазухи согретый телом пистолет.

* * *

Ефим Борисович места себе не мог найти: пропали, ну, конечно же, оба пропали., и Коля, и кочегар! «И зачем только я согласился отпустить его?» — ругал он себя, то поднимаясь на полубак, послушать не стучит ли мотор вельбота, то сбегая на палубу, куда взбирались по трапу бойцы, доставленные с берега очередным «охотником».

Несколько раз он порывался подняться на мостик, к Маркевичу, отпроситься на берег, но тут же отказывался от этой мысли. Нет, не будет он просить, даже ради Коли не попросит. Капитан! Разве не видит, что снег валит и валит, что ветер такой?.. А Коля в одном бушлате, в ботинках. Замерзнет же мальчишка, погибнет!

Стало страшно от этой мысли, ледяным обручем сдавило голову: не вернется! И, увидев, как к борту подходит еще один «охотник», старпом с надеждой отчаяния бросился на переднюю палубу, где спущен штормтрап.

Медленно поднимались усталые, мокрые, промерзшие бойцы. Не отряхиваясь от снега, проходили цепочкой прямо в трюм, где тепло и можно тотчас же растянуться на нарах.

Ни один не остановился, не сказал о Коле. Значит, не видели его. И когда над фальшбортом показалось красное, воспаленное лицо майора Петрова, Ефим Борисович не выдержал:

— Вы не видели наших? На берегу? Иглина и воспитанника корабельного, Ушеренко?

Петров отрицательно покачал головой, и от безучастного этого жеста у старпома перехватило дыхание.

— А людей там много осталось? Ваших много?

— Последних подбирают, — не ответил, а прохрипел майор и, пошатываясь, направился к спардеку.

Значит, все… Значит, не вернутся! И, сорвавшись с места, старпом помчался на мостик. Взбежав на ботдек, он услышал голос капитан-лейтенанта Виноградова, донесшийся со стоящего борт о борт тральщика:

— Алексей! Через двадцать минут отход. У тебя как? Не вернулись?

Носиков замер: через двадцать минут отход… «Неужели уйдем без них?»

— Нет, — услышал он твердый, решительный ответ капитана. — Сообщи Домашневу, Витюк: пока не вернутся, я не могу уйти.

— Ты в своем уме?

— Не уйду!

Ефим Борисович неслышно поднялся на мостик, посмотрел на Маркевича.

— Алексей Александрович, — впервые назвал он капитана по имени, отчеству, — а если…

— Тише! — не оборачиваясь, поднял Маркевич руку. — Мотор?

Старпом замер, весь превратился в слух. Далеко-далеко справа, за пушистым занавесом снегопада, то ли почудилось, то ли в самом деле глухо стучит знакомый мотор. Вот он ближе, еще ближе. Вот и мутноватое пятно вельбота начинает вырисовываться на поверхности черной воды…

— Идут! — у Ефима Борисовича сорвался голос. А капитан повернулся к нему, чуть громче, чем нужно, приказал:

— Вельбот принять на борт! По местам стоять, к съемке с якоря приготовиться!

Десять минут спустя вельбот оторвался от воды и на шлюпталях плавно поплыл наверх, на свое место. Коля стоял в нем, мутными от пережитого недавно глазами глядя на ожидающих моряков. Привалившись к борту окровавленной головой, сидел Иглин. А на носу вельбота, широко раскинув руки, уставился в хмурое небо уже остекленевшими глазами бывший кочегар Коровяченко, которому на этот раз не удалось уйти…

Это произошло в ночь на пятые сутки перехода союзного конвоя из Англии.

Строжайшее соблюдение светомаскировки — основной закон конвоя. Ведь достаточно огонька папиросы на мостике или спардеке, чтобы демаскировать весь караван. И вот нашелся же беспечный оболтус, которого даже возможный расстрел не страшит. Или это не беспечность?

Лагутин, стоявший «собачью» вахту, обратил внимание на то, что между часом и двумя на одном из американских транспортов мигает свет — с пятнадцатиминутными промежутками между вспышками. Будто кто-то на корабле то откроет на миг дверь в освещенное помещение, то случайно поднимет заглушку на иллюминаторе.

Нет, это не беспечность. Лагутин вызвал на мостик капитана, доложил ему о замеченных вспышках света.

— Понимаете, точно между часом и двумя, когда почти все спят… Я по хронометру засек: пятнадцать минут — вспышка, еще пятнадцать — вторая, и так три раза. Готов любое пари держать, что это не случайно.

— Думаешь?

— Уверен! Наверняка действует, сволочь, знает, что за кормой у него только мы. Вот и мигает. Пока, мол, флагману сообщим — ведь радиорубка-то опечатана, — пока командор выяснит, на каком транспорте свет, а тем временем…

— А тем временем немцы именно нас и стукнут торпедой. Ты это хочешь сказать?

— Определенно! Мы же концевым идем, замыкающим. Кому, как не нам, первая торпеда?

Маркевич помолчал, подумал.

— Ладно, — согласился он, — завтра проверим.

И в следующую ночь на мостик пришли не только Лагутин и Маркевич, но и Носиков, и старший механик Симаков. Стояли, поднятыми воротниками шинелей прикрывая лица от морозного бокового ветра, вполголоса перебрасывались случайными фразами, а сами не спускали глаз с темноты впереди, где скорее угадывались, чем различались корабли конвоя, идущие в походном строю.

Через каждые три минуты матрос в руле перекладывал штурвал на два градуса влево, еще через три — вправо, и так все время.

Так же действовали рулевые на остальных транспортах, на кораблях охранения, и караван точно двигался изломанным зигзагообразным курсом, лишающим подводные лодки противника возможностей прицельной стрельбы торпедами.

С поверхности моря тянуло холодом, соленым запахом йода и уже близких льдов. Время от времени там, у самого борта, смутно обрисовывались белые гребни волн. «Не очень приятно было бы сейчас искупаться», — подумал Маркевич и почувствовал, как мелкие мурашки озноба рассыпались по спине. Симаков сказал, засовывая руки в рукава шинели:

— Подумать только, что несколько дней назад мы в Англии ходили в одних костюмах!

— А Архангельск встретит морозом и снегом, — добавил Носиков. — Двина, небось, давно уже замерзла.

Замечание старпома вызвало у всех мысли о доме, о том, что хорошо бы поскорее добраться до Архангельска, где «Коммунар» не бывал уже без малого два месяца.

И вдруг Лагутин вскрикнул:

— Вот! Видали?

— Точно! — подхватил Григорий Никанорович и выругался: — Светит, зараза ему в бок.

— Такое за десяток миль нельзя не заметить, если знаешь, что он будет светить, — проворчал Ефим Борисович.

— Вот так же и вчера, — еще раз напомнил Семен.

Маркевич мысленно прикинул угол, под которым мог быть заметен светлый, врезанный в черную стену ночи квадрат, на долю секунды мелькнувший впереди. Представил крутые повороты и короткие отрезки прямого пути, складывающиеся в бесконечную изломанную линию. Свет появился в тот миг, когда конвой совершал маневр «лево все вдруг», а значит, виден был в очень узком секторе, где в это мгновение как раз находился «Коммунар». Правее или левее метров на двадцать — тридцать вспышка не видна. Немудрено, что замыкающий караван американский крейсер противовоздушной обороны ничего не замечает: в момент поворота «лево все вдруг» он оказывается кабельтовых в полутора от прямой оси основного курса, а туда свет не доходит. Значит, виден он только в «Коммунара», и Лагутин прав, говоря, что неизвестный сигнальщик привлекает внимание вражеских подводников именно к советскому судну. Да, штурман прав…

Стало так, как всегда в минуту опасности: закололо в кончиках пальцев, затылок сдавило тисками. Обращаясь к вахтенному штурману, Маркевич полувопросительно сказал:

— Значит, ровно пятнадцать минут между вспышками…

— Точно! Проверьте сами.

— Так, так… Пять левых поворотов, и следующая… Потом еще через пять поворотов… Сколько минут прошло после первой?

— Тринадцать.

— Ясно! — и рулевому в рубку, через раскрытое окно: — Кладите лево руля не через две, а через две с половиной минуты!

— Есть!

Григорий Никанорович недоуменно хмыкнул:

— Алексей Александрович, объясни, пожалуйста, в чем дело? А то пока сам разберешься в вашей штурманской математике…

Маркевич негромко рассмеялся:

— Представь на минуту, что это не случайные проблески света, а точные, условленные сигналы. Ты же знаешь, что разгром каравана лучше всего начинать с хвоста, где слабое охранение: вышел на позицию, определил курс и скорость конвоя, выбрал объект — и огонь! Может так с нами быть?

— Вполне.

— И я считаю, что может Сигнальщик этот условился с немцами о времени, о характере и пеленге световых вспышек. Первая — выходи на позицию, вторая — определяй направление выстрела, третья — стреляй, и торпеда попадет в цель. Так?

— Пожалуй, — в голосе Симакова еще звучало сомнение.

— Не «пожалуй», а точно! И должна торпеда попасть в наш борт: фашистские подводники тоже не лаптем щи хлебают, специалисты — дай бог. Ну, а мы своей полминутной задержкой с левым поворотом подкладываем им порядочную свинью: выстрелить-то они выстрелят, да только торпеда пройдет мимо «Коммунара».

— Опять! — вскрикнул Носиков. — Заметили? На этот раз значительно левее.

— Вот тебе и наша полминутка, Никанорыч, — хлопнул Алексей старшего механика по плечу. И, обращаясь к Лагутину, добавил: — Задержку с левым поворотом делать только после второй вспышки, ясно? Иначе они разгадают нашу хитрость.

Помолчали. «Кто может сигналить, какой транспорт?» — думал Маркевич. В темноте определить невозможно: впереди идут три парохода, они все время меняют свое место по отношению к «Коммунару» — узнай, который. Будь в охранении свои корабли, тот же тральщик Виктора Виноградова, и вопрос решался бы очень просто: два пеленга с разных сторон, вот и точное место вспышки. Но второго советского судна в конвое нет. На это и рассчитывает сигнальщик. Знает, подлец, что не уязвим. Но кто все-таки сигналит, кто?

И вдруг словно молнией озарило — вспомнил! Конечно же, он…

Несколько дней назад, перед выходом из английской базы, Алексей встретился с Ричардом Уиллером. Дик остался таким же веселым, энергичным, жизнелюбивым парнем, как и в Сан-Франциско. Он сразу потащил Алексея в ближайший ресторан: «Надо поговорить, годдэм, я вас так просто не отпущу!»

Пока ожидали неизменное сода-виски, Уиллер успел все рассказать русскому другу. Жена и дети живы здоровы. «А как поживает ваша леди?» Сам Дик с зимы сорок первого года служит старшим механиком на боевых кораблях, и все у него о’кей, лучше не надо.

— А как у вас, Алекс? Ого, уже капитан? Поздравляю, старина!.. Молодцы, ваши ребята, здорово расчехвостили нацистов прошлой зимой на юге. Вам не кажется, что скоро немцам капут? Хорошее это слово — «капут», русские — мастера на меткие словечки. О, у нас в Штатах стала модной песенка, которая так и называется: «Гитлер капут».

Ричард вдруг расхохотался:

— Представляете? За время войны подо мной ушли на дно три корабля: два на Тихом океане и один здесь, на севере. А я покидал их, ни разу не замочив подошвы своих ботинок! Торпеда в борт, и — гуд бай, всего хорошего, марш на шлюпку или на плот, здесь мне больше делать нечего. О, Соединенные Штаты достаточно богатая страна дя того, чтобы зря рисковать шкурой ради спасения хотя бы крейсера. Я не пойму ваших ребят, Алекс. Как могут они бросаться под танки со связками гранат или закрывать своим телом амбразуры нацистских дотов? Я бы и за миллион долларов не пошел на такое дело, черт побери!

Что сказать этому человеку, какими словами ответить ему? Рассказать о неудачном осеннем десанте? Или об Ефиме Борисовиче Носикове, потерявшем дочь? Или о Коле Ушеренко, которого осиротила фашистская бомба?..

Но говорить ничего не пришлось: в ресторан, в компании нескольких моряков, вошел Всеволод Арнольдович Виттинг.

Маркевич даже покраснел при виде его, и это не укрылось от Уиллера.

— Вы знаете этих парней? — спросил он.

— Нет. А вы?

— Хорошие люди. Капитаны торговых судов. Тоже идут на север с нашим конвоем. Кстати, один из них ваш соотечественник. Вот тот, высокий: Саймур Виттинг. Хотите познакомиться?

— Нет-нет, пожалуй, не надо!

— А-а, понимаю, — Дик улыбнулся, — вы красный, а он белый, да? Боитесь скомпрометировать себя. А мне наплевать, у кого какая душа.

Алексей пропустил это признание мимо ушей и как бы между прочим спросил:

— Скажите, Дик, вы считаете нормальным, что американскими транспортами часто командуют не американцы?

— А почему нет? Лишь бы человек служил интересам Штатов, на все остальное плевать. Какая нам разница, русский он, или норвежец, или даго? Транспорта, к сожалению, гибнут довольно часто, в том числе и американские, и не лучше ли, чтобы на них тонули те, кому мы платим доллары? Мы и берем всякий сброд: китайцев, пуэрториканцев, испанцев, датчан и, конечно же, негров. Чем этот Виттинг хуже любого из них? Он ведь отличный судоводитель.

— Не в этом дело, — чуть поморщился Маркевич. — Меня интересует другое: не рискуете ли вы, набирая команды по такому принципу, вернее, без всякого принципа и отбора? Будь я нацистским разведчиком…

— И вы постарались бы затесаться в состав одного из таких экипажей? — рассмеялся Уиллер. — Тем хуже для вас: ваши же подводники потопили бы вас вместе с судном!

На этом, пожалуй, и закончился их разговор. Вскоре Дик подозвал официантку, расплатился, и они покинули ресторан.

— Если по дороге к вам мой крейсер не отправится к Нептуну, — пошутил напоследок Уиллер, — я обязательно разыщу вас в Архангельске или в Мурманске…

И вот теперь, на мостике «Коммунара», в открытом море, Маркевича осенило: сигнализирует Виттинг! Как узнать, которым из трех транспортов, идущих впереди, командует этот мерзавец? Как доказать командору конвоя, что светит в ночи именно он?

— О чем задумался, детина? — толкнул Алексея вбок старший механик.

Но он не принял шутки, сказал так, чтобы не услышали остальные:

— Пойдем в рубку. Надо поговорить.

— Пойдем, — согласился парторг, почувствовав его озабоченность.

Маркевич подозвал Лагутина, напомнил:

— Наблюдайте, не появятся ли проблески. Может, мы ошибаемся, и никакие это не сигналы.

— Хорошо, Алексей Александрович, но…

— Что?

— Не мог я ошибиться. Не мог! Голову даю на отсечение!

— Верю, Сеня, — Алексей пожал его руку. — Завтра ночью еще раз посмотрим, будут мигать или нет. А пока не спускай с них глаз.

Симаков уже ждал его, наслаждаясь теплом и папиросой.

— Ну? — спросил он. — Выкладывай.

— Я знаю, кто сигнализирует, — сказал Алексей.

— Да? Ну-ну, говори…

— Это не так просто. Длинная история, Никанорыч, но придется тебе выслушать ее.

— Что ж, я готов. Закуришь? — Давай.

И Маркевич принялся рассказывать все по порядку: о старшем помощнике капитана на датском пароходе «Отто Петерсен» Всеволоде Арнольдовиче Виттинге, о Виттинге-переводчике в испанской средневековой Толосе, об американском капитане Саймуре Виттинге, который спасаясь от мнимой торпеды, посадил пароход на мель у берегов Новой Земли. Рассказал и о недавней беседе со славным чиф-инженером Ричарлом Уиллером.

Симаков слушал, и с каждой минутой морщинистое лицо его становилось сосредоточеннее и угрюмее.

— Не знаешь, Виноградов сообщил в органы? — спросил он.

— Да. Говорил, что меня должны вызвать.

Стармех задумался, снял очки, начал старательно и долго протирать их носовым платком.

— А нельзя ли выпереть его из последнего ряда транспортов? Перегнать в голову конвоя. Там, на глазах у всех, не посигналит.

— Черт его знает, — Маркевич с сомнением пожал плечами. — Разве долбануть легонько форштевнем в корму? Будто случайно…

— А сможешь?

— Штука не хитрая, если бы точно знать которого. А то стукнешь, да не его. Какой толк?

И вдруг Симаков вскочил с дивана, ткнул окурок в пепельницу на столе, возбужденно поскреб ногтями небритый подбородок.

— Слушай, Алексей Александрович, а что если его же фокус повторить? Вот бы здорово!

…Утром, едва рассвело, в конвое произошло невиданное. Советский транспорт, от самых берегов Англии с образцовой точностью следовавший замыкающим, без малейшего предупреждения открыл бешенную пальбу из кормовой пушки по морю, выбросил на фок-мачте флажной сигнал «вижу подводную лодку противника!» и самым форсированным ходом ринулся на караван. Со всех кораблей было видно, как на палубе его мечутся ошалевшие от страха моряки, как дерутся они за места в спасательных шлюпках, как ветер разносит в разные стороны судовые документы, выброшенные из штурманской рубки. Очевидно, и рулевой успел покинуть штурвал, потому что транспорт вдруг круто свернул влево, на средний пароход в концевом ряду, и тот бросился наутек, на правого соседа…

Паника настолько овладела экипажем советского судна, что ни один из кораблей охранения не рискнул приблизиться к нему, боясь столкнуться. Корабельная пушка била без передышки, снаряды ее ложились где попало, и у командора создалось впечатление, что не одна, а несколько вражеских субмарин волчьей стаей преследуют конвой. Открыли огонь и концевой крейсер противовоздушного охранения, и миноносцы Начали рваться в воде серии глубинных бомб. Поднялась паника и на других транспортах, они тоже покинули свои места в строю.

И только железная воля командора да привычка моряков подчиняться приказаниям старшего помогли, наконец, флагману восстановить относительный порядок. Но транспорты уже потеряли свои места в строю, их с трудом удалось согнать в подобие походной колонны. И караван, не задерживаясь, продолжал путь к советским территориальным водам.

Потом с флагманского лидера на «Коммунар», находившийся теперь в самом центре конвоя, передали по семафору:

— Отвечайте: «Ясно вижу!» — приказал Маркевич сигнальщику. И, повернувшись к друзьям, собравшимся на мостик, с веселым смехом добавил: — Тэ-че-ка! Больше сигналить не будет!

Белое море оказалось настолько забитым тяжелыми зимними льдами, что ледоколу «Ленин» удалось с трудом протолкнуть часть прибывших из Англии транспортов только до бара Северной Двины, до аванпорта Экономия. Остальной караван под охраной союзных боевых кораблей отправился дальше вдоль побережья Кольского полуострова, в Мурманск.

Больше двух месяцев находился «Коммунар» в заграничном рейсе, и все это время команда судна почти ничего не знала о том, что делается на Родине. Слушать московское радио не удавалось: мощные британские передатчики, словно нарочно заглушали его. А газеты, английские, писали о военных действиях на восточном фронте не слишком охотно и скупо.

— Дружба дружбой, — шутил по этому поводу Григорий Никанорович, — а правда, выходит, врозь…

Зато сразу, как только встретились с «Лениным», всестало по-другому. С ледокола на судно передали кипу газет и груду писем. В кают-компании, возле большой карты Европейской части СССР, собрались все свободные от вахты, будто сама карта стала для них совершенно новой, приобрела иной смысл, какого в ней не было вчера.

— Давай, Николай, действуй! — нетерпеливо шурша газетными страницами, потребовал Иглин. — Кто будет читать сводки? Ефим Борисович, вы?

Отмечать на карте синим и красным карандашами положение на фронтах давно уже стало не только правом, но и обязанностью Коли Ушеренко. Каждое утро теребил он радиста, требуя от него самых точных сведений, почерпнутых из сводок Советского Информбюро, и прямо из радиорубки мчался в кают-компанию, к карте. Однако в заграничном плавании радист чаще всего беспомощно разводил руками.

— Разве сквозь этот лай пробьется хоть одно слово? Послушай сам…

И Коля уходил от него недовольный: опять ни одной отметки.

С тем большим нетерпением схватил он свои карандаши сейчас, когда весь обеденный стол покрылся газетами.

— Дядя Ефим, читайте. Да тише же, ничего не слышно!

Моряки сгрудились возле карты, с жадным любопытством следя за карандашами в руках парнишки. Носиков действовал не спеша, обстоятельно и методично, как привык делать все. Начал с газеты за тот октябрьский день, когда «Коммунар» отправлялся в Англию, и, громко читая сводку за сводкой, пошел дальше и дальше, день за днем. В кают-компании наступила особенная, приподнято-торжественная тишина: синяя жила Волги с красным кружком на берегу ее, ощетинившимся такими же красными стрелами, — непобедимым городом-героем — казалась неимоверно далекой от тех мест, где теперь быстро и радостно двигались Колины карандаши. С каждой минутой на карте появлялось больше и больше красных кружков, стрел и полудуг.

— Ох, и дают же наши! — восторженно прошептал Егор Матвеевич Закимовский. — Гляди, гляди: на левый берег Днепра перебросились!

— Больше тысячи километров от твоей Волги! — Не удержался, с размаху хлопнул Иглина ладонью по спине Семен Лагутин.

Петр шикнул на него.

— Не мешай!

А красный цвет продолжал шириться, заливать пестрое поле карты, подминая под себя, отбрасывая дальше и дальше к западу синие отметки — «непреодолимые» валы и неприступные рубежи катящейся вспять гитлеровской армии.

Жадно ловили моряки каждое слово Ефима Борисовича Носиков.

А он с нарастающим волнением, так, что спазмы перехватывал горло, читал об освобождении Киева, об уничтожении коричневой чумы в Днепропетровской, Запорожской областях Советской Украины…

…Маркевич вздрогнул от дружного «ура», донесшегося снизу, из кают-компании.

«Тоже газеты читают, — улыбнулся. — А ведь и наша доля есть во всем этом. Пусть маленькая, а есть. Выходит, не зря мы высаживали десантников на норвежской земле…»

И совсем не таким неудачным показался ему тот сентябрьский десант. Кто знает, были бы теперешние большие удачи, если б не составлялись они из маленьких операций по всей линии фронта, от Баренцева до Черного морей, пусть даже и не всегда заканчивающихся так, как командование планировало их.

«Удачи… А как же у нас в Белоруссии?»

И опять начал рыться в газетах, отыскивая названия родных белорусских городов. Неужели там никаких перемен? Попадались краткие сообщения о боевых действиях белорусских партизан: о взорванных железнодорожных эшелонах противника, о разгромленных гитлеровских гарнизонах. Мелькали цифры партизанских трофеев. Разве узнаешь из них, когда, а главное, где все это происходило? И постепенно возбуждение начало спать, возникло чувство обиды, будто газеты, не желая того, обманывают его в сем-то очень нужном и важном.

Но когда в последних ноябрьских номерах «Правды» появилось набранное крупным шрифтом слово «Гомель» Маркевич соскочил с дивана и чуть не пустился в пляс, размахивая газетой над головой:

— Гомель освобожден!

Больше он не мог оставаться один. Радость гнала его вниз, к людям, и, схватив «Правду», он как был, без шинели и без фуражки, помчался в кают-компанию.

— Где Симаков?

Только сейчас и Закимовский, и Лагутин, и Носиков заметили, что старшего механика нет.

Егор Матвеевич рассмеялся:

— Сидит, небось, у себя, готовится к политинформации. Придет вот, а мы ему карту покажем: будьте любезны, вон где наши!

— Коля, сходи позови, — попросил Ефим Борисович.

Маркевич остановил мальчика:

— Погоди. Я сам.

Григорий Никанорович странным, не своим голосом отозвался на стук Маркевича, а встретил еще непонятнее. Вскочил из-за стола, комкая в руке какую-то бумажку, пошатнулся в одну сторону, в другую. «Пьян? — не поверил своим глазам Алексей. — Пьян!» И вдруг Симаков схватился за воротник кителя, рванул так, что крючки полетели, и, запрокидывая голову, начал оседать на палубу.

Алексей подхватил его, уложил на кровать. Намочив в холодной воде носовые платки, положил один на лоб, другой на сердце. Лишь после этого подошел к столу и увидел на нем, под электрической лампочкой, небольшую бумажку, исписанную химическим карандашом: «Уважаемый товарищ Симаков! Пишет вам ваша соседка по квартире в Ленинграде Пелагея Васильевна Толкачева. И с прискорбием сообщаю, что жена ваша, Евдокия Афанасьевна, умерла от голодной смерти четвертого сентября нынешнего года…»

Бывает так: Торопится человек себя не жалея, из сил выбивается, стремясь к цели, а достиг ее, и все идет прахом.

Так приблизительно получилось и с экипажем парохода «Коммунар».

Шли в Англию, и каждый думал: скорей бы добраться, взять груз и назад. Сами с утра до ночи работали вместе с докерами на погрузке, бережно, как хрусталь, опуская в трюмы парохода громоздкие и тяжелые ящики с английскими танками. Нервничали на обратном переходе, проклиная командора за малейшую задержку. А добрались до бара Северной Двины — и стоп: мороз успел так сковать реку толстым, литым льдом, что ледоколам еле-еле удавалось за сутки проводить на Бакарицу, самое большее два транспорта.

По утрам поднимаясь на мостик, Маркевич угрюмо оглядывал море вокруг, где так же, как «Коммунар», намертво вмерзли в лед, груженные выше ватерлинии пароходы. Сколько их здесь? Не менее трех десятков, и многие ожидают очереди на проводку по месяцу и больше. Когда при этих условиях дойдет очередь до «Коммунара»? Дай бог, к концу февраля…

А между тем на фронтах ждут весь этот груз, бесцельно лежащий в трюмах и на палубах транспортов. Каждый день наведываются на судно хмурые сумрачные представители из Москвы, у которых одна задача: как можно скорее продвинуть, протолкнуть к железной дороге прибывшее морем сырье, необходимое оборонной промышленности. Но попробуй, протолкни его, если до Бакарицы отсюда шестьдесят с лишним километров речного льда, смерзающегося чуть ли не за кормой пробивающего русло ледокола!

Есть, от чего прийти в уныние, и не мудрено, что и капитан, и все матросы на «Коммунаре» чувствовали себя так, словно они повинны в этой задержке.

Несколько раз Маркевич порывался добраться в город, к Глотову, — выяснить, долго ли еще ожидать. Но поразмыслив, отказывался от этого намерения: чем Глотов может помочь? Да и судно нельзя оставлять: а вдруг ледоколы явятся за «Коммунаром»?

И, мрачнея еще больше, он уходил в каюту, чтобы люди не видели, до какой степени злого отчаяния способен дойти капитан в подобной обстановке.

Пожалуй, ему было бы легче, если б вместе с ними находился сейчас Григорий Никанорович Симаков. Но вот уже больше недели, как старшего механика увезли на «Ленине» в город, в больницу, — в тот самый день, как схватил его сердечный приступ, едва не окончившийся бедой. Письмо, полученное тогда Симаковым, до сих пор хранится у Алексея. Не письмо, а маленькая записка, чуть было не убившая Григория Никаноровича.

Вспоминая тот день, Маркевич снова и снова будто от озноба, от ледяного ветра, вдруг налетевшего в жаркий день, поводит плечами: «А если б такое известие пришло о Тане, как бы я его встретил, как бы перенес его?» И при этой мысли еще больше, еще мучительнее становилось жалко старшего механика: один остался на всем белом свете, сосем один!

Он ненадолго пришел в себя как раз перед тем, как санитары собрались перенести его с «Коммунара» на палубу ледокола. Открыл смертельно раненые глаза, медленно-медленно обвел ими всех, кто находился в ту минуту в каюте, и, встретившись взглядом с Алексеем, поманил его к себе:

— Наклонись, — шепнул ему, — сказать хочу… — Без меня людям горя хватает. Я, пожалуй, вернусь. Обязательно надо: война. А ты тут…

Пусто стало без него на судне, тоскливо. Словно отняли у команды такое, без чего и не жить. Хоть бы вырвать денек свободный, съездить к нему, проведать. Но нет, нельзя оставлять пароход. И приходится довольствоваться тем, что сообщают другие. Врачи говорят: жил остатками сил, изношенных до предела. Не жил, а горел. Только нервами, волей своей держался…

Маркевич не стал требовать у отдела кадров замены старшему механику — обойдемся. Не велел ничего трогать у него в каюте, все как было, пусть так и будет, словно здесь он по-прежнему с нами, сейчас придет. За обедами и за ужинами в кают-компании никто не смел садиться на место стармеха, и прибор для него дневальный всякий раз ставил так, что — вот-вот Никанорыч явится после вахты. Это, может быть, и смешно, и наивно — ну так что ж. Зато, если вернется, — а он обязательно должен вернуться, будет так, точно вовсе и не разлучались мы ни на один день!

А пока тяжело…

И эти проклятые льды Северодвинского бара! Лучше не смотреть на них. Маркевич все чаще стал пропадать у себя в каюте…

В один из дымчатых от жгучего мороза дней в каюту к нему ввалились седые от инея гости из Архангельска.

— Не ждал, капитан? — Глотов начал развязывать тесемки ушанки под подбородком. — А мы явились. Прикажи чаю погорячее. Знакомься — уполномоченный Государственного Комитета Обороны Иван Дмитриевич Папанин!

Возле двери, отряхивая снег с валенок, топтался знаменитый полярник.

До этой встречи Маркевич не был знаком с Папаниным, хотя и слышал о нем, как все северяне, очень и очень много. У моряков и полярников он пользовался особой любовью и авторитетом, и в первую очередь за свою поистине неистощимую энергию, за способность страстно и горячо смешиваться в любое дело, где нужны смелые, подчас рискованные решения, за свой кипучий организаторский талант. Считалось, что Иван Дмитриевич может сделать все что угодно. Естественно, что и уполномоченным Государственного Комитета Обороны Контр-адмирал Папанин стал именно здесь, на севере, где из союзных стран шел основной грузопоток.

Но даже популярность знаменитого полярника, широчайшие полномочия его не внушали сейчас Маркевичу особых надежд. Алексей так и сказал Глотову, когда контр-адмирал отправился осматривать груз, и они ненадолго остались одни:

— Что он может сделать? Растопить лед на Двине? На себе танки на Бакарицу перетащить? Если б сюда ледоколов парочку подбросить, таких, как хотя бы «Красин». — Другой коленкор, а так…

Глотов посмотрел на него с непонятным, как будто ироническим выражением в темно-карих глазах и отделался своей любимой фразой:

— Сие не разъяснено. Поживем — увидим…

Больше он не захотел возвращаться к этому вопросу. Ушел в свои мысли, а о чем — поди догадайся.

И Маркевич понял, что Василь, по каким-то причинам не хочет касаться темы, волнующей их обоих. С тем большим нетерпением ожидал он прихода Папанина: не скажет ли, не придумает ли выход?

Однако контр-адмирал задержался, Василий Васильевич начал нервничать, поглядывать на часы, чувствовалось, что вмерзшие в лед транспорты с оборонным грузом не дают и ему покоя.

Наконец, вскочил со стула, начал широкими шагами мерить каюту из угла в угол.

— Решительные, кардинальные меры нужны. Иначе на кой же черт гоним мы сюда этот груз? Главное — танки режут. Не будь их, для всех остальных грузов проводки двух транспортов в сутки вполне достаточно. А ради этих «матильд» приходится жертвовать всем.

— Я слышал, сюда железную дорогу ведут…

— Ведут! — поморщился Глотов. — «Улита едет, когда-то будет…» Не так-то просто проложить железку по нашим болотам, Алексей. Да бог, до весны с одной только насыпью управиться. — И опять с тяжелой озабоченностью, с горечью повторил:

— А дело не ждет…

Редко видел Маркевич своего друга в таком состоянии. Тем удивительнее показалось радостное оживление, с каким вошел, наконец, Папанин в каюту. Красное от мороза лицо его сияло, короткие пальцы нетерпеливо двигались, расстегивая реглан, глаза светились таким азартом, что Глотов сразу догадался — придумал! — и подмигнул Маркевичу: «Слушай внимательно!»

Иван Дмитриевич зябко передернул широкими плечами, спросил, усаживаясь за стол:

— Что, браточки, носы повесили? Рано! Пусть Гитлер вешает, ему это в самый раз, а нас дела ждут. Как у тебя большегрудая лебедка, капитан? Сможешь к утру отрастить?

— Можно и раньше.

— Дело! Так вот, Василий Васильевич, заупокойную отставить. Завтра у меня эти штучки бронированные, как лягушки, на Бакарицу запрыгают. Задача «Ленину»: проводить только те транспорта, на которых нет танков. — И к Алексею: — Ты сможешь временно моих ребят приютить? Человек тридцать — сорок? Учти, и кормить придется. Не бойся, не бойся, — рассмеялся адмирал, — продуктов подброшу не все же такие жадины, как ты, начальство прибыло, а он стопку спирта с мороза. Нету, говоришь? Придется подбросить. Давай, если так, хоть чаю, да только погорячее: все нутро у меня превратилось в ледышку. Эх, а спиртику бы сейчас по глотку — в самый раз…

К концу дня на льду возле борта «Коммунара» уже стояли три выкрашенные в зеленый цвет машины, заправленные бензином и опробованные танкистами. Со спардека судна, где собрались моряки, они казались большими, неуклюжими лягушками, присевшими на задние лапы перед прыжком. Возле машин озабоченно хлопотали человек десять танкистов, прибывших утром из города, а остальные возились в раскрытых трюмах, готовя к подъему и выгрузке на лед очередные «матильды».

— Ничего штучки, — уважительно сказал Егор Матвеевич и подтолкнул плечом Колю Ушеренко. — Хотел бы прокатиться на такой?

— Прокатиться не фокус, — глаза у парнишки заблестели. — Вот бы в бой настоящий, это да!

— До первого снаряда, — хмуро вставил Иглин.

— Скажешь! — Закимовский недоверчиво фыркнул. — Такою махиной что хочешь разворотить можно!

Петр покосился на него, презрительно усмехнулся.

— Ты, бывший, если ни уха ни рыла не смыслишь в этом деле…

— Чего ты меня «бывшим» зовешь? Какой я тебе бывший? — взъелся машинист.

— а кто же ты? — кочегар сделал удивленные глаза. — Был рыжий, чистое золото. В торгсин, помню, тебя живым весом сдавать хотели. А теперь? Весь белый, будто плесенью подернулся. Вот и выходит, что был ты когда-то Золотцем, а сейчас — извини. Мой тебе совет, Егор, не дури Кольке голову. — Он потянулся, распрямил плечи, выпятил могучую грудь. — Вот наши «тридцатьчетверки» — машины! Несколько раз довелось мне на них в десант ходить. Ну, дают! А эти, — Петр сплюнул за борт, в сторону танков, — горят хорошо. Влепили снаряд — сразу костром, успевай вытаскивать. Для парадов они хороши: шумят здорово.

— За коим же лешим покупаем их? — все еще не сдавался Егор Матвеевич. — Валюту платим, тащим на пароходах, здесь с ними возни не оберешься…

— Эт! — Иглин отмахнулся. — У нас с тобой не спросили, брать или нет. Пойдем, Николай Яковлевич, в столовую, пересидим это дело.

— Пойдем, — согласился Ушеренко, у которого после оценки друга сразу пропал интерес к машинам.

Они ушли, остальные моряки тоже разбрелись по палубе, на льду возле «лягушек» остались одни танкисты. Холод, казалось, не действовал на них. Люди работали быстро, сноровисто, время от времени обмениваясь короткими фразами, и только когда становилось невмоготу, то один, то другой убегал отогреть застывшие руки. Высокий худощавый капитан, руководивший сборкой и выгрузкой машин, все чаще посматривал то на наручные часы, то в уже синюю даль, в сторону города, откуда с минуты на минуту должен был показаться ледокол. Но вместо «Ленина» там неожиданно послышался нарастающий рокот мотора, а вслед за ним показалась черная точка, стремительно несущаяся к судну.

— Едет! — с заметным облегчением сказал капитан. — На аэросанях жмет. Голова, больше некому…

Весть о приезде Папанина мгновенно разнеслась по пароходу, и моряки опять облепили поручни спардека.

— Вот тебе и на! — удивился Егор Матвеевич. — А я думал, их будут на «Ленина» грузить. Неужели своим ходом?

Только теперь начал догадываться о замысле Ивана Дмитриевича и Маркевич, а догадавшись, почувствовал, как по спине пробежали мурашки: неужели пойдут на тяжелых громадинах по речному льду? Провалится — и людям конец, не выскочить через узкий люк. Подумалось: «Я бы не стал рисковать. Танк — черт с ним, но люди…» И еще горше: «Сам, небось на аэросанях пойдет, со стороны наблюдать будет…»

А танкисты, словно бы и не догадывались об опасности, приближающейся к ним. Бросились к аэросаням, помогли контр-адмиралу выбраться, повели к машинам.

— Сейчас, сейчас, а ты как думал, голова? — донесся до спардека отчетливо слышный в морозном воздухе голос Папанина. — Днем, чтобы все видели, как мы пузыри пускать будем? Не-ет, браточки, давайте лучше втихаря. Дело военное, нам с вами и рисковать. Кто на первый, со мной?

На мгновение внизу наступила удивленная тишина, и голом капитана-танкиста прозвучал в ней растерянно, с нотками протеста:

— Как, товарищ контр-адмирал, и вы в танк? А если не выдержит лед? Да ведь…

— Для меня «да ведь», а для тебя — «нет ведь», так? — Иван Дмитриевич рассмеялся. — Для обоих нас одинаковое «ведь»: надо пройти. Люди готовы? Заводи!

И не успели моряки на спардеке опомниться, как Папанин исчез в люке. Снаружи виднелись теперь только его голова и руки. Он посмотрел на спардек, помахал коммунаровцам и, приказал:

— Аэросани пойдут впереди. Держаться точно по их следу. Пошли!

Танки взвыли моторами, двинулись вслед за аэросанями, с просветами метров в сто между машинами. У Маркевича перехватило дыхание: вот-вот лед проломится и, конечно же, в первую очередь под головной! Но шум моторов с каждой минутой становился все отдаленнее, глуше. Быстро тускнели, а вскоре и вовсе исчезли яркие полосы света, льющегося из танковых фар.

Стало тихо вокруг, будто и не было только сто машин, будто неслыханный, рискованный опыт, где ради успеха поставлена на карту жизнь на мене десяти людей, лишь пригрезился морякам.

— Вот бы мне с ними!.. — негромко, с завистью вырвалось у Коли.

— С ними? — Иглин обнял парнишку за плечи. — С таким, как Папанин, и я на любое дело!..

А три танка вслед за стремительными и легкими аэросанями двигались дальше и дальше от морского бара. Тихая, темная, морозная северная ночь давно уже опустилась на землю, мерцая бесстрастным холодом звезд в вышине. Снег на реке казался удивительно синим и прочным, будто не хрупкий лед, а незыблемая земная твердь под ним. Время от времени то справа, то слева смутно проплывали темные пятна леса, каких-то пригородных строений, а подальше и пристани не работающих из-за войны лесозаводов. Так проплыли и корпуса «Красной Кузницы» с вмерзшими в лед пароходами, стоящими на ремонте. Остался позади и замерший в тишине, настороженный, без единого проблеска света Архангельск. И наконец перед носом головного танка вырос высокий причал Бакарицы.

Иван Дмитриевич выбрался из машины, потоптался на броне, разминая затекшие ноги. Подождал, пока подойдут две остальные, пока выйдут из них и соберутся вместе еще не совсем поверившие в успех танкисты. А когда молчать стало невмоготу, он спрыгнул к ним и, махнув рукой в сторону моря, на гусеничный след по снегу, сказал просто, как умел это делать это всегда, где опасно и трудно:

— Все, браточки! Дошли. Не так страшен черт, а?.. Вот по этой дорожке и будем гнать. — И ткнув кулаком ближайшего танкиста под бок, добавил: — Замерз, голова? Пошли в барак: выходит, с меня причитается.

Алексей чисто выбрил лицо, смочил водой и аккуратно расчесал все еще волнистые, но уже с первыми серебринками на висках волосы. Достал из рундука и надел парадный костюм с капитанскими нашивками на рукавах. Посмотрел на часы — без десяти двенадцать.

Было и чуточку грустно, и хорошо на душе: вот и опять Новый год, быть может, последняя военная новогодняя встреча. Да, пожалуй, последняя: выдыхаются гитлеровцы, откатываются дальше, и дальше на запад, и, чего доброго, к началу лета войне конец. Как это хорошо, как хочется тишины, мира, пусть самого трудного штормового рейса, но только не в таком море, где на каждом кабельтове поджидает смерть. Ох, а как хочется с Таней и с Глорочкой встретить Новый год! В своей комнате, втроем. Без посторонних. Что это — старость подходит и вместе с ней тяга к покою, к уюту? Или устал ты, Алексей Александрович, за трудные годы войны, и от усталости блажь в голове? Брось, еще не время. И до старости еще далеко, и до победы надо дожить…

Взял со стола две бутылки, присланные Папаниным, направился к двери — пора. И только протянул руку выключить настольную лампу, как глаза в глаза встретился с Таней. Юные, чистые, бесконечно любимые, смотрели они с семейной фотографии Глотовых.

— С Новым годом, родная, — прошептал Алексей. — Я верю, что наше счастье придет. Верю и жду…

Все собрались уже в кают-компании, когда ровно без пяти двенадцать вошел капитан. Все, кому даже в такой торжественный вечер нечего делать на берегу, у кого нет там сейчас ни жены, ни матери, а только море да море вокруг: Иглин, красивый и статный, в невесть где раздобытом темно-сером костюме; рядом с ним Коля, с нетерпеливым любопытством рассматривающий празднично убранный стол; сдержанный, все еще чуточку замкнутый, но уже свой, принятый всеми, Ефим Борисович Носиков; сияюший, безволосый, будто самый счастливый на судне, Егор Матвеевич Закимовский…

Тут же и гости, танкисты, которым осталось выгрузить из трюмов и перегнать на Бакарицу последний десяток «матильд». Дни, прожитые на судне, сроднили их с моряками, и за праздничный стол все уселись одною большой и дружной семьей.

Только Григория Никаноровича нет, все еще в больнице. Но теперь уже твердо известно: поправляется, скоро вернется. Вон и его прибор на столе, и рюмка ожидает стармеха. Значит, с нами!

— Время, — напомнил Иглин. — Как бы не опоздать…

Алексей взглянул на него, улыбнулся и, взяв свою рюмку с разведенным спиртом, поднялся со стула.

Многое, очень многое хотелось сказать этим людям, дороже и ближе которых, пожалуй, нет. Вспомнить, как долгие годы назад ехал с Петром Иглиным из Москвы мечтая о службе морской, о море как с помощью Золотца на «Володарском» и на датчанине «Отто Петерсене» познавал жизнь и свое место в ней, как ненавидел старшего штурмана на «Павлине Виноградове» Носикова и как зарождается, крепнет их дружба с Ефимом Борисовичем на «Коммунаре», как твердо верит, что станет Коля таким же настоящим человеком, каким был его отец; и, наконец, еще сказать о Григории Никаноровиче Симакове: спасибо ему за то, что он такой. Без него, без партийной совести его и нам бы не стать такими, какие мы есть…

Но разве найдешь слова, что бы выразить все это? И нужны ли они?

— С Новым годом, родные, — сказал Маркевич и сразу умолк, прикусил губу, чувствуя, что не может…

Тостов не было. Не было многословных, цветистых речей, от которых всегда повевает холодком равнодушия и надуманности. Говорили о том, что дороже всего: о себе, о скорой победе, о мечтах своих после войны вместе поплавать на «Коммунаре». Было так хорошо, что сидеть бы сидеть и мечтать до самого утра.

Но война и теперь напомнила о себе: распахнулась дверь, и в кают-компанию ворвался вахтенный матрос.

— Тревога!

…Самолеты прерывисто, нудно гудели в звездной высоте, направляясь к Архангельску, а тут было тихо, темно и ни признака жизни. Далеко-далеко на горизонте замелькали разрывов зенитных снарядов, и по черному куполу неба заметались кинжалы прожекторов.

— С новогодним визитом пожаловали, — проворчал Носиков.

С полубака послышался тревожный голос Коли:

— Сюда летят! Летя-ат!..

И вдруг слева, метрах, может быть, в ста от судна, в небо взвилась, описывая дугу, ослепительно яркая ракета и, шипя и разбрызгивая искры, понеслась туда, где, неподвижные и беспомощные, вмерзли в лед тяжело груженные транспорты. Вслед за ней и еще одна прорезала звездное небо. Алексей рванулся к трапу.

— Поймать!

И услышал, как снизу, со спардека, донесся звонкий на морозе голос капитана-танкиста:

— За мной!

Под ногами бойцов затарахтели ступеньки спущенного на лед трапа. В небе ныл, ожидая и требуя еще ракету, бомбардировщик. Не дождавшись, он сбросил осветительную бомбу на парашюте, и неземной, мертвенный свет ее залил все вокруг так, что стало виднее, чем днем. Где-то в стороне яростно ахнула первая бомба.

Сбросить вторую «юнкерс» не успел: оглушая ревом моторов, пронеслись и рассыпались по небу истребители, и тут же на транспорты опять опустилась ночь.

— Эй, на судне! — донеслось со льда. — Принимайте деда-мороза!

Кто-то выругался там, кто-то захохотал.

— Шагай веселее! Или еще добавить?

Маркевич сбежал на спардек. По трапу, волоча кого-то, поднимались танкисты.

— Куда его?

— Ведите в кают-компанию.

Яркий свет на миг ослепил ракетчика, и тот зажмурил глаза. А открыл их — и попятился, встретившись с горящими злою радостью глазами моряков и танкистов.

— Вы… не смеете! — по-английски, взахлеб начал ракетчик, пытаясь освободить связанные руки. — Я буду жаловаться, я был… я есть…

— Кем вы были, господин Виттинг, нам известно, — по-русски перебил его Алексей. — А кто вы сейчас, видят все. — И, кивнув головой старпому, отрывисто приказал: — В канатный ящик!

Поезд плелся, будто прощупывая передними колесами паровоза каждый стык недавно уложенных рельсов, каждую, еще не успевшую пропитаться пылью шпалу. Он подолгу простаивал даже на самых маленьких полустанках, а то и просто замирал на час, на два среди открытого поля. Особенно большими были ночные остановки, словно не решался машинист вести состав в темноте.

Уже третьи сутки шел поезд по белорусской земле, а вокруг, куда ни погляди, то развалины вокзалов, депо, водонапорных башен, то пепелища сожженных дотла деревень. По обеим сторонам железнодорожного полотна чуть не на каждом километре пути попадались сброшенные под откос, разбитые, перевернутые вверх колесами вагоны, изъеденные ржавчиной и тоже искореженные паровозы, превращенные в груды металлического лома немецкие танки, бронетранспортеры и орудия. Поражало обилие глубоких, круглых, больших и малых воронок от авиационных бомб. Многие, давнишние, уже успели по краям обрасти пыльной травой Иные были совсем свежими, с острыми рваными закраинами, точно разорвались здесь бомбы не дальше, как два — три дня назад. Даже вода не успела еще скопиться на дне воронок, даже песок не успел уплотниться в них.

Но больше, чем развалины станций, чем разбитые составы и поверженная вражеская техника, поражало безлюдье, царившее вокруг. Люди, местные жители, казались случайными, ненужными на фоне всего этого хаоса, и Алексей не раз с удивлением спрашивал себя, как, чем и во имя чего живут здесь все эти изможденные, костлявые женщины с навечно застывшей мукой в глубоко запавших глазах, эти детишки, Похожие на скелеты, обтянутые дряблой пепельной кожей, и эти согбенные, необычайно суровые старики. «Сколько же лет и сколько сил потребуется, — с болью думал он, — чтобы не только отстроить все, что тут было раньше, но и вернуть блеск, вернуть жизнь глазам этих людей?»

Было мучительно больно смотреть на следы войны. Больно до слез. И ничтожно малым перед лицом всенародного горя казалось все, что сделал во имя своего народа сам Алексей Маркевич.

Меркла и радость, испытанная недавно в Архангельске, когда он получил, наконец отпуск для поездки к матери в Минск. Люди воюют, ожесточенно и яростно бьют врага на фронте, сурово и мужественно страдают здесь, и только он один, как беспечный турист, изволит путешествовать по разрушенной и оскверненной стране, да еще и ворчит на слишком медленно ползущий состав. Это, конечно, глупо, такие самотерзания, но что же поделаешь, если твоя же собственная совесть не дает тебе покоя. Совесть… А кого сейчас не тревожит она, чью душу не бередит? Есть ли такие, найдется ли хоть один человек, который мог бы оставаться спокойным при виде всего, что видит сейчас Алексей…

Минск оказался страшнее, чем думалось, чем представлялось по газетным корреспонденциям. Маркевич вышел из вагона и ужаснулся, не в силах отвести взора от закопченного, пустоглазого вокзала. Поток пассажиров медленно нес Алексея к выходу, а он все смотрел и смотрел, не чувствуя толчков, не слыша ругани охваченных нетерпением приезжих. А на вокзальной площади и вовсе едва не выпустил чемодан из рук: так вот что значит зона пустыни, в которую гитлеровцы хотели превратить нашу землю!

Руины, развалины, горы красно-рыжего кирпичного щебня. И ни одного уцелевшего дома на всей площади, ни единого деревца там, где до войны был привокзальный сквер, ни автобуса, ни трамвайного вагона! Чуть левее зияют выбитыми глазницами окон бескрышие корпуса университетского городка, далеко за ними в голубое августовское небо вонзался красный меч стрельчатой башни бывшего костела, и рядом — даже сердце дрогнуло от радости — высится серая громадина, уже застекленного до последнего окошечка в самом верхнем этаже, Дома правительства. Вдруг ярко вспомнилось прочитанное недавно о том, как перед самым своим бегством из города фашисты буквально начинили огромное это здание взрывчаткой и как наши саперы успели предотвратить взрыв. Вспомнилось с горячим чувством благодарности, как недавно в поезде вспоминались партизаны, Усеявшие весь железнодорожный путь, от самой Москвы и до Минска, ржавыми останками гитлеровских паровозов, вагонов, танков и орудий.

Эти воспоминания заставили очнуться, взять чемодан: надо идти, надо скорее увидеть маму!

Алексей знал, что мать вернулась в Минск вместе с театром вскоре после освобождения города. Знал он и о болезни матери. И хотя там, в Архангельске, всею душой стремился к ней, но увиденное по дороге и в городе невольно притупило жгучую жажду встречи. Почему?

Как бы надеясь найти ответ, Маркевич еще раз бросил короткий взгляд на Дом правительства, над плоской крышей которого — высоко-высоко над разрушенным, но вечно живым городом его детства, — величаво и гордо реял на ветру огромный даже отсюда красный флаг.

«В самом деле, — спросил он себя, — сколько лет понадобится, чтобы убрать весь этот щебень, снести развалины и построить новый город? Двадцать? Пятьдесят?..»

Едва свернув на Московскую, Маркевич невольно остановился возле первого же пустыря, на котором дружно и споро работало несколько десятков человек. Они старательно и аккуратно складывали в штабеля цельные кирпичи, не очень искривившиеся от огня металлические тавровые балки, а кирпичные обломки и щебенку наваливали в кузовы грузовых автомобилей за баранками которых сидели солдаты в пилотках и в выгоревших от солнца гимнастерках с черными погонами на плечах. Грузовики подходили один за другим, и навальщики тотчас со всех сторон облепляли их, наперегонки звеня лопатами о камни. Они работали с шутками, со смехом, с неуемным азартом вдохновения, и, глядя на них, Алексей впервые за эти дни почувствовал, сколь радостен для всех этих женщин, подростков и немногочисленных мужчин вот такой, по собственной охоте, труд.

— Любуешься, морячок? — окликнул Маркевича шофер из кабинки ближайшего грузовика. Курносый, беловолосый, с загоревшим до черноты лицом он смотрел на него веселыми озорными глазами, сверкая в улыбке ослепительно белыми рядами зубов.

— Смотрю, — ответно улыбнулся Алексей. — Здорово работают.

— А ты бы, чем зенки пялить, сам взял лопату, а? Или жила тонка?

— Нет, почему же? Я только с поезда. Разыщу своих и с удовольствием…

— Удовольствие не великое, — шофер согнал улыбку, сдвинул брови. — То и дело из-под развалин покойников достаем. По всему городу так. Натворили, гады проклятые…

Он отвернулся, повел машину на освободившееся место. А Маркевич зашагал дальше. Шел и думал: есть ли мера возмездия, кары фашистам за все эти злодеяния? Каждый погибший человек, каждое разрушенное здание, каждый камень на пустырях взывают о суровой и не прощающей каре.

Черные изверги, фашисты… Их бы заставить убрать все это и заново построить все, что они разрушили и уничтожили на нашей земле! Чтобы и детям, и внукам своим завещали больше смерти бояться и нашей земли, и нашей карающей силы. А вместо этого…

А вместо этого вон шевелятся, как сонные мухи, на пустыре. Что, не нравится, не по вкусу? Ни песен не слышно, ни шуток, ни смеха — именно, как мореные мухи. Алексей остановился глядя на пленных злыми от жгучей ненависти глазами. Работают! Здоровые черти, а двигаются, как дистрофики. Умели разрушать — умейте строить! Захотелось крикнуть им едкое, с издевкой, чтобы увидеть, как опустят они свои собачьи глаза, как жалко ссутулят рабьи спины.

Но нужные слова почему-то не находились, да и помешал один из немногочисленных конвоиров, совсем молоденький Веснушчатый парнишка в заношенной кепке и в куцем пиджаке, с немецким автоматом на груди.

— Чего стал, моряк? — неожиданным басом сказал он и усмехнулся. — Или знакомых ищешь?

— Псы бесхвостые им знакомые, а не я, — обиделся Маркевич. — А тебя что, нянькой к ним приставили?

Конвоир рассмеялся.

— Ска-ажешь! Мои воспитанники давно землю парят. Одни недобитки остались, которые успели руки поднять. Знаешь, сколько их наша бригада нащелкала? Не сосчитать!

— Ты что же, партизан? — с уважением посмотрел на него Алексей.

— ага! Мы все тут из бригады дяди Коли. Сдыхал про такую? То-то! У кого, видишь ты, раны не до конца затянулись или кто возрастом в армию не гож, всех оставили это быдло охранять, — вздохнул партизан. — Как в лесу, так боец, а как на фронт…

— Сколько же тебе?

— А тебе не все равно? — паренек совсем поскучнел. — Ну, шестнадцатый пошел… Закурить есть?

— Найдется, — Маркевич вытащил из кармана пачку «Красной звездочки». — Кури!

И не успел партизан взять папиросу, как к ним, побросав лопаты и кирки, один за другим потянулись немцы.

— Гебен зи, бите, айн цигарете…

— Пожальста…

— Бите…

— Не давай, — парень нахмурил белесые брови. — Их же не хуже, чем нас снабжают, да махорка, видишь ли не по нутру. А как мы в лесу мох и дубовый лист смолили? Брысь отсюда, нечистики!?

Он взмахнул автоматом с такой суровостью, что пленные подались назад. Трусливая, жалкая покорность их вызывала брезгливость, а суровая решительность юноши, почти мальчика, не могла не покорить. Маркевич протянул ему всю пачку.

— Бери. У меня еще папиросы есть.

— Вот за это спасибо, — паренек совеем по-мальчишески просиял. И неожиданно для Алексея, а может быть и для самого себя крикнул, махнув рукой: — Эй, Фридрих! А ну, комен сюда!

К нему вприпрыжку подбежал такой же юный, может чуть постарше, пленный и, улыбаясь всем своим розовощеким, веселым лицом, вытянулся, поднес к козырьку испачканную в кирпичной пыли руку.

— Яволь!

— На-ка вот, — партизан протянул немцу пяток папирос, — подыми. Только шакалам своим не давай. — И, поймав на себе удивленный взгляд моряка, смущенно добавил: — Ему можно. Совсем ведь еще зеленый. Может, и поумнеет, человеком станет… Бывайте здоровы, товарищ капитан!

Они пожали друг другу руки, и Маркевич отправился к теперь уже близкому дому, где, если только уцелел он, опять живет мать.

И странно, этот юный партизан, почти мальчик, не выходил из головы. Вспомнилось, как в Сан-Франциско Ричард Уиллер многословно и путано распространялся о загадочной душе русского человека. И об этой «загадочности» любят толковать не только американцы. Душа! В ней ли дело? Главное, как мы относимся к и людям, и к самой жизни. Алексей мог бы пойти на любое пари, что ни один из тех, не наших, на месте партизана не поделился бы папиросами с пленным советским солдатом.

«Нет, не понять им нас, ни за что не уяснить, насколько отходчиво сердце нашего человека; до конца беспощадный к врагу, наш человек ни за что не позволит себе обидеть побежденного. Таков наш характер, и иными нам быть не дано…»

Алексей радостно вздрогнул, когда за коробкой здания, еще пахнущей дымом недавнего пожара, увидел целенький, под крышей, дом, знакомый до мельчайшей выщербины в его кирпичных стенах. Вот и балкон на втором этаже, и на нем тоже знакомые, сделанные его руками ящики для цветов, теперь прогнившие до черноты. Вот и стеклянная балконная дверь, кое-где заколоченная кусками тоже почерневшей фанеры…

И такое волнение вдруг охватило его, так остро захотелось увидеть мать, прижать к груди ее побелевшую от пережитого голову, что он, опять взвалив на плечи нелегкий чемодан и прыгая через три ступени, помчался наверх по каменной лестнице. Остановился, лишь достигнув истрескавшейся, давно не крашеной двери.

Опустил чемодан, вздохнул глубоко-глубоко и осторожно, костяшками пальцев, постучал. Прислушался, уловил чьи-то шаги за дверью, сдернул фуражку с головы.

Дверь открылась медленно, с легким скрипом, и — Алексей даже выпустил фуражку.

— Таня?!

И Таня заплакала у него на груди…

Сколько они так простояли — может быть час, а может, лишь минуту. Первой пришла в себя Таня, подняла голову, посмотрела на него полными слез, но сияющими, лучистыми глазами.

— Пойдем. Что ж это мы на пороге стоим… Только тише, Лешенька, мама спит…

Она осторожно, без стука закрыла дверь и повела его почему-то не в комнату, а на кухню и тоже прикрыла дверь.

— Садись, милый…

Алексей послушно опустился на табуретку, все еще не веря своим глазам. Он не мог спрашивать ни о чем, не мог говорить — только бы смотреть и смотреть на нее, настолько немыслимой, похожей на грезы была эта встреча. И когда, наконец, заговорил, голос его звучал с хрипотцой, с натугой, а слова получались путанные, как в первые месяцы после давнишней контузии и болезни:

— К-как ты… з-здесь? Отк-куда?

Таня стояла рядом, обнимая запрокинутую голову его влажноватыми руками, и чуть грустноватая улыбка не сходила с ее раскрасневшегося от счастья лица.

— Где же мне еще быть, Лешенька? Наша часть задержалась на переформировку после ликвидации Минского котла, госпиталь тоже, и вот… Я узнала, что театр вернулся в город, решила разыскать твоих.

— Спасибо, родная, — Алексей поцеловал ее в ладонь со сморщенной, очень розовой кожицей на кончиках пальцев и окинул кухню удивленным взглядом. Увидел корыто с мыльной водой и бельем, увидел и не по росту большое, в дырках, платье на жене.

— Хозяйничаешь? Чистоту наводишь? Узнаю маму: она это любит.

Таня чуть отстранилась, покачала головой.

— Это не мама, а я сама. Мама… — и запнулась, на миг сжала губы.

— Что? — Алексей пытливо заглянул в потускневшие разом глаза. — Что с мамой?

Вместо ответа Таня погладила его по небритой щеке спросила:

— Ты надолго приехал? Ты в отпуске?

— Да. Но что случилось?

— Видишь ли, Леша… Только ты не волнуйся, хорошо? Может быть, будет лучше, если я уйду.

— Но почему? — Алексей вскочил, схватил ее за плечи. — Я же писал ей о тебе, я все рассказал. Зачем же уходить?

— Маму нельзя волновать, понимаешь? Ни малейшего волнения. Вчера был наш главный врач, осмотрел ее и сказал… С сердцем у нее плохо Леша. Так плохо, что любая мелочь, любой пустяк…

— И ты…

— Я не сказала ей ничего: а вдруг подумает, сто я… разбила твою семью? Пусть лучше так, как теперь: случайная медицинская сестра, пришла на кратковременный постой. Таких сейчас в городе много.

— Глупенькая моя, разве так можно? Мама же все знает, она писала мне из Томска, как хочет повидаться с тобой! Пошли, — он взял Таню за руку, — порадуем ее.

— Нет, Леша, я боюсь.

— Пошли!

— Лучше ты сам.

Алексей выпустил руку, встревожено посмотрел на нее:

— Неужели так слаба?

Из глубины квартиры донесся чуть слышный звон ложечкой о стакан.

— Иди! — вздрогнула Таня. — Проснулась, зовет.

И Алексей пошел.

Мария Лаврентьевна скорее полусидела, чем лежала, в постели, чистенькая, спокойная, с аккуратно расчесанными седыми волосами, и встретила сына так, будто уже зала о приезде. Алексей обнял мать, покрыл поцелуями исхудавшие руки матери, а когда поднял голову, встретился с мягким, странно умиротворенным взглядом ее.

— Я знала, что ты приедешь, сынок, — улыбнулась она. — Только боялась, как бы не опоздал.

— Ну что ты, мамочка, доктор говорит…

— Дело не в докторе, — остановил она его негромким, но довольно твердым голосом, — и не в моем состоянии, не в моей болезни. Я говорю о Тане: она могла уехать, не дождавшись тебя.

— Значит ты…

— А как же? Ты же прислал мне ее фотографию.

Эти слова задели Алексея. Хотелось спросить: «Почему же ты не сказала Тане об этом?» Но не спросил, ожидая, чем объяснит мать свою неласковость с ней. Неужели Таня права и между ними незримо встала та, прежняя?.. — А если бы я не приехал?

Мать улыбнулась, прикрыла глаза синеватыми, в морщинках, веками.

— Позови ее.

И когда Таня смущенно вошла в комнату, она взглядом поманила ее к себе, достала из-под подушки маленькие часики на золотом браслете, которые Алексей помнил с детства, и, застегивая браслет на ее руке, зашептала с горячей мольбой:

— Я хотела просить тебя об этом еще вчера. Но я верила, что Леша приедет, и ждала. Береги его, доченька, береги и люби. Он трудный, жизнь к него сложилась не легко. Но ты береги его, слышишь?..

Время…

Как незаметно и плавно течет оно в обычной жизни человека и как неумолимо стремительно мчится, когда человек готов с радостью отдать не месяцы, а годы жизни за один лишь день, за один лишний час, проведенный с любимым!..

На третье утро после приезда Алексея Таня сказала ему, изо всех сил стараясь сохранить внешнее спокойствие:

— Получен приказ. Завтра мы уходим дальше.

— Куда? — сдавленно вырвалось у него.

— Туда, где все…

Алексей замер, не решаясь расспрашивать о подробностях. Молчала и Таня. Так они и сидели долго. Наконец она подняла страдающие глаза и заставила себя улыбнуться.

— Пойдем в город. Я так и не видела еще твоего Минска.

Он согласился почти с облегчением, надеясь найти в прогулке по городу защиту от одиночества, толь неожиданно обрушившегося на них. Будто и нет еще его, этого одиночества, они же вместе, рядом, и в то же время оно уже здесь: завтра Таня уедет…

Разговаривали мало, и только о том, что не касалось завтрашнего дня и их самих. Вспомнили Ярославль, Полину Васильевну и с грустью — белую архангелогородскую ночь. Потом Алексей рассказывал о детстве, прошедшем здесь. Таня, чтобы как-то отогнать, отодвинуть негаснущую мысль о предстоящей разлуке, расспрашивала: где та школа-семилетка, в которой он учился, и в каком парке он впервые осваивал сложную «науку» езды на велосипеде и почему речонка, петляющая среди этих вот развалин, носит такое странное название — Свислочь. Она не сразу поверила мужу, что под каменными плитами настила под их ногами скрывается та самая река Немига, о кровавом побоище на берегах которой повествуется в «Слове о полку Игореве».

В сквере возле театра они долго стояли под высокими, толстоствольными липами и кленами, на которых, по рассказам минчан, оккупанты вешали захваченных в плен партизан: на каждом дереве по человеку… Над сквером каркало разжиревшее воронье. И от похоронного гама этого становилось не по себе.

— Пойдем, — зябко повела Таня плечами и крепче прижала к себе руку мужа. — Нехорошо тут. Я бы срубила эти деревья.

— Зачем? — Алексей легким пожатием руки ответил на ее ласку. — Пускай растут. Им никогда больше не видеть того, что было, а нам, глядя на них, былое не забыть.

И все же они ушли из сквера, где и ему стало нелегко. Шли медленно, без цели, лишь бы не останавливаться и не заговорить о том, о чем все время думали оба. Так прошли до самой Долгобродской, где на расчищенном от развалин участке зеленел неровный квадрат колосящейся ржи, повернули назад и в самом центре города, на Ленинской улице, увидели такой же квадрат с густо-зеленой картофельной ботвой.

— Жизнь, — улыбнулся Маркевич. — Верили, ждали…

— И я верила в нашу встречу. Даже тогда, когда часть наша попала в окружение и только горсточке бойцов удалось пробиться к своим. И в госпитале, в прошлом году, после ранения, когда главный хирург вынес мне приговор: конец… Вот ты говоришь: верили люди. А разве можно жить без веры?

Ее глаза наполнились слезами, губы вздрагивали при каждом слове, а слова ее лились и лились, словно не было у нее сил удержаться, не высказать все до конца. Прохожие замедляли шаги, с удивлением глядя на обоих, но ни Алексей, ни Таня не замечали этого, не видели ничего вокруг.

— Я и теперь расстаюсь с тобой ненадолго. И если только есть правда на земле, мы скоро опять будем вместе.

И вот уже нет недавней скованности, свинцовой тяжести неизбежного расставания на душе. Шли так, будто встретились, чтобы не расставаться никогда. Предстоящая разлука уже не казалась такой страшной. «Нет, — говорил себе Алексей, — с Таней ничего не может случиться. Слишком тяжелый и трудный путь выпал на нашу долю, чтобы теперь, почти в конце его, ненужное и нелепое подстерегло одного из нас». А Таня снова и снова, как заклинание, как молитву, повторяла самой себе: «Если кому-нибудь из нас суждено погибнуть, пусть это буду я, а не он, пусть буду я, пусть буду только я…»

…Они не спали всю ночь, хотя и делали вид, будто сон овладел ими. Алексей лежал на спине, глядя в темноту ничего не видящими глазами, и дышал спокойно, ровно, боясь глубоким вздохом потревожить покой жены. Таня замерла у него на груди, вслушиваясь в учащенное, тревожное биение его сердца.

И только когда сердце начало биться ровнее и тише, она поверила в его сон и тоже забылась, отдаваясь короткому предрассветному покою.

А едва синий предрассветный сумрак решился робко заглянуть в их наполовину заколоченное фанерой окно, Маркевич вздрогнул и широко открыл глаза.

— Таня! — тихо, одним дыханием, позвал он. — Танюша!

Ответа не было, как не было и гимнастерки с погонами старшего лейтенанта, и защитного цвета юбки, с вечера приготовленных на спинке стула возле кровати. На темном сидении стула Алексей разглядел смутно сереющий в рассветной голубизне клочок бумаги. И, уже поняв, что свершилось, но все еще боясь поверить в свершившееся, он схватил этот клочок, бросился к окну и, напрягая зрение, прочитал косые, наощупь написанные строки:

Мария Лаврентьевна и раньше время от времени вставала с постели, чтобы побродить по квартире, «поразмяться», как шутила она. А теперь и вовсе не хотела лежать, не смотря на протесты врача и уговоры сына.

— Належусь… Это не уйдет…

И, поднимаясь утром, напряжением воли преодолевая свой уже непреодолимый недуг, принималась хозяйничать в квартире: то чай вскипятит, то приберет в своей комнате, то потихоньку начнет готовить обед.

Вначале Алексей пытался не позволять ей этого, сам делал все. Мать как будто соглашалась — но только как будто. А однажды, когда он начал стирать на кухне свои верхние сорочки, она вошла строгая, сердитая, отобрала белье и сказала резко, почти обиженно:

— Я попрошу тебя запомнить и понять, Алексей, хоронить меня рано. Придет время, сама уйду. И чем меньше я буду двигаться, чем больше я буду лежать, тем скорее это произойдет.

— Но врачи…

— Оставь! Не все люди могут жить по одним и тем же рецептам. — И, смягчаясь, с обычной своей, такой милой полуулыбкой: — Что русскому здорово, то немцу смерть.

Алексей не стал спорить.

— Хоть бы девчонку какую-нибудь взяла в помощь себе.

— А где они, эти девчонки? — Мария Лаврентьевна с иронией повторила это неудачное слово. — Кликни клич, и сбегутся? Люди только-только жить начинают, а ты — девчонку! Обойдусь, сынок, я двужильная. Приедет Соня, и все будет хорошо.

Соня, старшая сестра Алексея, уже написала, что скоро вместе со своими сослуживцами вернется в Минск. Пришло письмо и от младшей, Лики, из Владивостока. Она сетовала на то, что не может приехать, и упрашивала, уговаривала маму перебраться к ней.

— Чудные вы у меня, ей-богу, — рассмеялась Мария Лаврентьевна, прочитав ее письмо. — Будто не от мира сего. Один — «ничего не делай», вторая — «бросай все и приезжай». Да разве отсюда можно уехать? Тут же каждый человек на вес золота, на каждую минуту — горы работы! Умереть, и то преступление, а вы — «отдыхай»…

И Алексей перестал докучать ей своими уговорами, лишь с тревогой, исподтишка наблюдал за тем, с каким трудом дается матери каждый шаг, каждое, даже неторопливое движение.

Они редко оставались наедине друг с другом. Ежедневно приходил врач, забегали проведать, поговорить, рассказать о пережитом за годы оккупации соседки по дому. Являлись друзья, сослуживцы-артисты, и приносили кто букетик уже предосенних цветов, собранных невесть где среди городских развалин, кто небогатые лакомства военных лет, а кто и просто посудачить о театральных делах, посплетничать о своих же товарищах и подругах, как это любят делать нередко служители муз. На людях, при посторонних, Мария Лаврентьевна как бы забывала о своем недуге. Она шутила, смеялась вместе со всеми, спорила, если видела чью-нибудь неправоту, и казалась совершенно здоровой. Но стоило квартире опустеть, как искусственная бодрость покидала ее, и она с трудом добиралась до кровати.

— Ничего, ничего, — с тяжелой одышкой успокаивала она, — это сейчас пройдет. Не обращай внимания, все будет хорошо…

О Тане она не заговаривала, и Алексей не мог понять причины столь странного молчания, а сам говорить о жене не решался. Он знал, что разговора не избежать: мать, конечно же, обдумывает его, готовит исподволь, с присущей ей деликатностью. Но представить, во что выльется этот разговор, не мог, и волновался, ожидая его.

Так и молчали оба до тех пор, пока не пришла телеграмма о том, что скоро Соня приедет в Минск. Прочитав ее, мать внимательно посмотрела на сына, с грустной задумчивостью расхаживающего из угла в угол комнаты, — «как далек он мыслями от меня и, пожалуй, от самого себя!» — и указала глазами на стул рядом со своим старомодным, обтянутым плюшем, креслом:

— Садись, Леша. Поговорим. Прежде всего ответь мне, почему ты приехал без Глорочки?

«Вот оно, началось!» — мысленно вспыхнул Алексей, но опустился на стул спокойный, лишь внутренне собранный и напряженный.

— Без Глорочки? — медленно повторил он, подбирая нужные слова. — Видишь ли, мама…

— Подожди! — Мария Лаврентьевна подняла руку. — Подожди, сынок. Мне, как ты уже знаешь, немного осталось… да-да, не перебивай, осталось не так уж много… Не знаю, когда это свершится, но, очевидно, скоро. И, прежде чем уйти, я хочу знать все. Говори, сынок, я тебя слушаю…

Она прикрыла глаза, сложила руки на коленях пальцами в пальцы и с ожиданием вздохнула:

— Говори…

Алексей задумался: с чего начать разговор, который, конечно же, будет трудным для обоих? Он почувствовал, подсознательно ощутил чем-то вызванную настороженность матери. Разве о Глорочке хочет она знать в первую очередь? Нет, пожалуй, не о ней. И не о Тане. И, тем более, не о Мусе, которую не любила и с которой не могла примириться никогда. Скорее всего, о нем самом. Иначе, почему бы она с такой иронией отнеслась к зову Лики и почти равнодушно встретила телеграмму Сони? Мама всегда по-своему нежно любила его, своего «последненького», хотя внешне ничем не проявляла этой любви. Скорее наоборот, в детстве ему попадало больше, чем сестрам, да и взрослого она не очень баловала лаской. И, может быть, лучше всего начать не с Глорочки и не с Тани, а с самого себя…

И вдруг обожгла догадка: полно, да в нем ли дело? Не о муже ли своем, не о Владимире ли Эдуардовиче Кроне думает и молчит мать все эти дни? Крон… Где он, почему не с ней, что с ним случилось? И почему она ни разу не упомянула о нем за всю неделю, которую провел Алексей в Минске?

Эта мысль была столь неожиданной, что Маркевич с испугом взглянул на мать, на закрытые синими веками глаза ее на оплывшее, в мелких красных прожилках и морщинках, лицо. «Спросить?»

«Нет, если мама сама не говорит, спрашивать нельзя». И Алексей принялся медленно, раздумчиво отвечать на вопрос матери.

— Видишь ли, — начал он, — может быть я не прав, но решил не брать дочь с собой. Ты сама знаешь, как трудно сейчас на железных дорогах…

— А разве там ей легче? У чужих людей?

— Они не чужие! — протестующее вырвалось у Алексея. — Глотовы любят ее, как родную. И потом…

— Что?

— Глора не век будет у них. Или ты считаешь, что Таня не может стать ей матерью?

— Мачехой, — жестко поправила Мария Лаврентьевна. — Одного желания стать матерью чужому ребенку недостаточно, Леша. Нужно еще и согласие, и любовь ребенка.

Она открыла глаза, внимательно посмотрела на сына и движением век предупредила его попытку возразить. Спросила тихо, как-то не очень уверенно:

— Ты помнишь отца, Алексей?

— Конечно!

— Ты знаешь, как мы с ним жили? Конечно же, ты должен знать.

— Д-да…

— А я не ушла от него. Не посмела уйти, хотя жить с ним, по известным тебе причинам, было более чем трудно. Ты спросишь — почему? Отвечу: я не хотела, чтобы у тебя и твоих сестер появился чужой человек — отчим. Разве вы приняли бы такого, чужого, пусть даже самого лучшего? Почему же ты думаешь, что Глора захочет принять мачеху?

Алексей растерянно молчал: «Не осуждает ли она меня за разрыв с Мусей? Не считает ли, что ради дочери я не должен был порывать с ней?»

Боль, обида за Таню и за самого себя нахлынула с такой острой силой, что он встал, отошел к окну и уткнулся лбом в стекло, скрывая от матери эту боль в своих глазах. Долго стоял так, не оборачиваясь и ожидая, что же скажет она еще. И, не дождавшись, осторожно спросил:

— Ты… знаешь, где теперь Муся? Я говорил тебе об этом?

— Нет. Разве не в Архангельске?

— Уехала. Куда? А этого никто не знает. Уехала, и все… Скажи, разве такая мать нужна моей девочке? Разве такая женщина не хуже мачехи?

Мария Лаврентьевна сидела, опустив голову, и из-под плотно сжатых веке по щекам одна за другой скатывались частые-частые слезинки. Не понимая, чем вызваны эти слезы, но уже раскаиваясь в том, что вызвал их, он бросился к ней, упал на колени, сжал ее руки в своих руках:

— Мамочка! Чужие мы для нее. И я давно чужой, и Глора стала чужою ей. Неужели ты не понимаешь этого? Чужие!

— Знаю, — чуть дрогнули губы Марии Лаврентьевны. — Подожди, Леша… Я хочу, чтобы и ты правильно понял меня. Да, только правильно, может быть, это поможет тебе… и Тане.

Она открыла глаза — тоскливые, полные застывшего горя, медленно провела ладонью по голове, потом по щеке сына.

— Пойми меня, Лешенька. Я не случайно, не вдруг вспомнила о твоем отце. Ты знаешь, как я любила и как люблю Володю. А… где он? Что с ним? Война застала его здесь, и, говорят, он ушел в партизаны. Убит? Захвачен в плен? Пропал без вести или… Я ничего не знаю, и… Ведь мы с детства знаем друг друга, любили друг друга, когда не только тебя, но и Сони на свете не было, когда я и замуж не собиралась. Да нам ли было сберечь любовь нашу, нам ли судьбу свою создавать?

Мать улыбнулась с тоской, с обреченностью, будто заново переживая то, уже далекое и невозвратное. Алексей замер, боясь неосторожным словом вспугнуть или ранить ее впервые раскрывшуюся перед ним душу. А она, уйдя вся в прошлое, говорила и говорила и не могла, не имела сил остановить свои признания:

— Он — немец, из колонистов, лютеранин, я — христианка. Не пара… Вот и выдали шестнадцатилетней за чужого, однажды виденного, за… за твоего отца. Сломали любовь, растоптали, будто обухом по голове, но — живи! И жила. Дети пошли, семья. Муж чуть не самый чужой человек в доме. Живи! Да только разве убьешь любовь, разве растопчешь, если она — любовь? Ты о Тане говорил, о вашем с нею праве на любовь. Святое право, сынок, за него и жизнь отдать, если надо. А ко мне, к нам с Володей оно, ты знаешь, когда пришло, это право любить, не таясь. Пришло, да надолго ли? Война…

Будто тяжелая глыба свалилась на душу Марии Лаврентьевны при этих словах. Повернулась к сыну, закинула руки ему на шею и, припав седой головой к его груди, разрыдалась, трепещущая и несчастная, отдаваясь неизбывному своему горю.

— Мама, мамочка, — только и мог шептать Алексей. — Мамочка моя…

И услышал последнее, сказанное чуть слышно:

— Дай бог, Лешенька, чтобы тебе с Таней никогда не довелось испытать выпавшего на мою долю…

Казалось, этот разговор, эта обоюдная исповедь, придали Марии Лаврентьевне и новые силы, и новую, столь недостававшую ей энергию. Она уверенно двигалась теперь по комнате, реже слабела от приступов удушья, реже закусывала губу, этой болью притупляя боль в груди. Даже отваживалась спускаться вниз, в магазин, за продуктами, которые вот уже второй месяц выдавали по карточкам в освобожденном Минске. Ни мать, ни сын не вспоминали о том разговоре, но отношения их стали теперь теплее и искреннее. Алексей старался пореже уходить из дому, да и некуда ему было ходить в городе, почти целиком разрушенном пожарами, бомбами гитлеровцев. А если и оставлял Марию Лаврентьевну одну, так лишь для того, чтобы тайком от нее, где только можно навести справки о Владимире Эдуардовиче Кроне.

Но все попытки его не приводили ни к чему. На заводе, где до войны директорствовал Крон, никто о нем не знал. Собственно, и завода-то не было, лишь полуразрушенные стены сгоревших корпусов торчали на извилистом берегу Свислочи, и среди этих стен терпеливо копошились в ржавом металлическом хламе немногочисленные рабочие, в большинстве своем недавно вернувшиеся в город. Съездил Маркевич и в Лощицу, в партизанский штаб, но и там беспомощно развели руками.

— Зайдите через месяц, товарищ. Мы только еще уточняем, кто жив, кого нет. Может быть, и удастся помочь вашей беде.

Через месяц… А выдержит ли мать этот месяц? Да и сам Алексей не мог ждать: с каждым днем его все настойчивее звал к себе Архангельск, кончался отпуск. Он старался ничем не проявлять своей тоски по товарищам, по кораблю, по морю, но ведь недаром же говорят, что сердце сына для матери — открытая книга. Мария Лаврентьевна не спрашивала ни о чем, но то, будто случайно погладит Алексея по жестким волосам, то улыбнется ему, обдав теплом своих глаз, то начнет вспоминать смешные и забавные эпизоды из жизни театра в эвакуации, в Томске, и на душе становится как-то спокойней и светлей.

Соня все еще не возвращалась, и это почему-то не тревожило мать. А предстоящий отъезд сына пугал своей неизбежностью, и ей остро хотелось хоть чем-нибудь украсить последние дни его пребывания в Минске.

Однажды Мария Лаврентьевна сказала:

— Приготовься, мой друг, завтра идем в театр.

— В теа-атр? — удивился Алексей. — Что ты, мама, тебе нельзя выходить. Доктор…

— Ну что он понимает, твой доктор? Я не только пойду, а и играть буду! — И добавила, мягко гася улыбку: — Для тебя, Лешенька…

Она произнесла это с такой обезоруживающей теплотой, что он покорился. Только попросил:

— Разреши — я машину найду. Нельзя же пешком, далеко.

Но машину найти оказалось не так-то просто. Пришлось отправиться на привокзальную площадь, где больше всего скапливалось военных грузовиков, и там уговаривать, упрашивать шоферов довезти мать до театра. Одни отказывались решительно и сразу, другие ссылались на занятость, третьи заламывали такую цену, что Алексей лишь пожимал плечами и шел дальше. Так, может быть, ничего и не получилось бы, если бы на него не обратил внимание и не услышал его просьбы плечистый, приземистый, с дочерна загоревшим лицом подполковник-танкист.

— А вам, собственно, для чего машина, товарищ моряк? — спросил он.

Алексей объяснил, и офицер дружелюбно кивнул ему.

— Поможем. В таком деле нельзя не помочь. Только легковушки наши в разгоне. Ничего, если на грузовике? В кабине?

— Не все ли равно? Была бы машина…

— Жди! — и полковник ушел.

Пять минут спустя он выпрыгнул из кабинки пятитонного грузовика и, козырнув, на прощание предупредил Маркевича:

— Назад он же доставит. Передайте привет от танкистов товарищу артистке. Счастливо, моряк!

Автомобиль рывком взял с места, подпрыгивая на выбоинах мостовой, помчался к Московской улице. Алексей и радовался удаче, и чувствовал себя несколько смущенно: не успел поблагодарить офицера.

Больно стукнувшись локтем о ручку дверцы на глубоком ухабе, он попросил шофера:

— Ты, браток, не очень гони, когда мать повезешь. Нездорова она.

— Знаю! — сухо отрезал тот. — Рэ-цэ-у от товарища подполковника получены.

— Что получено?

— Рэ-цэ-у, — шофер блеснул в улыбке чесночно-белыми зубами, — ряд ценных указаний. Куда ехать-то?

— Вон к тому дому.

Мария Лаврентьевна уже стояла на балконе, ожидая сына. В черной шляпе с большими полями, в сером демисезонном пальто, которое Алексей помнил с довоенных пор, она казалась сейчас не только здоровой, но и необыкновенно красивой, и даже молодой.

— У тебя хватит денег? — спросила она.

— Для чего?

— Расплатиться с шофером.

— Что ты, мама! Если б ты видела, какое лицо стало у подполковника, когда я рассказал ему о тебе! Не вздумай предлагать деньги водителю: парень серьезный и, чего доброго, выдаст рэ-це-у.

— Что-о? — Мария Лаврентьевна удивленно подняла брови.

Алексей пояснил:

— Ряд ценнейших указаний о взаимоотношениях с друзьями-танкистами, вот что!

По улицам города, до самого центра, до подъезда театра громоздкий и тяжелый грузовик шел так, что Алексей, сидевший в кузове, не почувствовал ни одного толчка. Шофер сам распахнул дверцу, бережно-бережно помог мари Лаврентьевне сойти.

— С благополучным прибытием, мамаша… — начал он, но тут же поправился, виновато сверкнув зеленоватыми глазами, — товарищ артистка народная. В каком часу прикажете подать транспорт?

— Ну что вы, какой же из меня «приказыватель»? — благодарно улыбнулась мать. — Постойте, а разве вы не хотите посмотреть спектакль?

— Нету, — шофер с сожалением развел руками. — За уголком подожду, вон там. Билетик…

— Ах вот в чем дело, — поняла Мария Лаврентьевна. — Ставьте-ка свою колесницу за уголок!

— Приказываете? — просиял водитель.

— Приказываю!

— Есть колесницу за уголок!

В театр они вошли вместе — мать посередине, а сын и шофер по сторонам, поддерживая ее под руки. Увидев их контролер радостно ахнул и тоже протянул руки, словно и сам хотел поддержать артистку, помочь ей.

— Мария Лаврентьевна, голубушка, вы? Совсем заждались мы…

— А я и вернулась, Сергеич. Здравствуйте, — и, пожав контролеру руку, начала медленно подниматься по лестнице.

Алексей чувствовал, какого огромного напряжения стоит ей и каждый шаг по недлинной, но крутой лестнице, и гордый, совсем не болезненный вид, и шутливый тон, каким она разговаривает с людьми. Чувствовал по мелкой дрожи, то и дело пробегавшей по ее руке, по учащенному дыханию, по тому, что пытается и не может она сжать его пальцы. Казалось, еще минута, еще шаг, и силы оставят Марию Лаврентьевну. Это и пугало Алексея, и вызывало в нем новый прилив нежности к матери, подсознательное желание и самому быть таким же несгибаемым, твердым, какою была она всю свою жизнь. «Была? — испуганно поймал он себя на нелепом слове. — Почему была? Она же и сейчас здесь, со мной…» Но мать уже как бы почувствовала обрывок его мысли. И когда, с рук на руки сдав водителя машины билетеру, они вошли за кулисы, она на мгновение остановилась и подняла на сына сухие, каким-то странным светом сияющие глаза.

— Вот, Лешенька, я и дошла. В последний раз пришла сюда головою вперед. А в следующий раз друзья вынесут меня из родного театра вперед ногами…

Уловив протестующее выражение на лице Алексея, она спокойно улыбнулась ему.

— Так будет, сынок. Такова судьба всех, кто однажды и на всю жизнь душою коснулся сцены. Иного пути у артиста нет…

И вот — надо ехать.

Мать стоит на лестничной площадке, провожая сына, медленно-медленно спускающегося со ступеньки на ступеньку. То и дело оборачиваясь через плечо, сын встречается взглядом с ее глазами. В глазах у матери нет ни слезинки, но в них — и безмерная боль расставания, и глубокая, как океан, материнская любовь, и такая безысходная тоска последнего в жизни свидания с сыном, что при виде их у Алексея кружится голова и замирает сердце.

Еще шаг, еще ступенька, и за нею — дверь.

Алексей останавливается, снимает фуражку.

— До свидания, мама.

И не слышит ее голоса, а лишь видит, как шевелятся бескровные губы:

— Прощай, сынок…

Еще шаг, за дверь, и перед глазами его, как в тумане, расплывается улица, залитая золотым светом августовского солнца.

Надо ехать…

Они ничего не слыхали об Арсентьеве с самого начала войны. Маркевич сидел у Глотова, рассказывал Василию Васильевичу о своей недавней поездке в Минск, о встрече с Таней, когда вдруг пришел Даниил Иванович. Бывший помполит «Смидовича» был по-прежнему худ и пышноволос, по-прежнему диковато блестели его черные, как смоль, цыганские глаза. Только глубже, чем раньше сидели они сейчас в глазницах, да побольше мелких, частых морщинок скопилось вокруг них.

Не в обычае моряков слишком бурно проявлять радость по поводу встречи с друзьями. Иной раз годы не видятся, а встречаются так, словно расстались неделю назад.

— В этом доме гостей принимают? — шутливо спросил Арсентьев.

Глотов встал, протягивая к нему руки.

— Явился!

Маркевич вскочил.

— Даня!

И все. Уселись на прежние свои места, на диван усадили гостя, с любопытством рассматривая его. Василий Васильевич пододвинул на край стола коробку с табаком.

— Дыми…

Военно-морская форма очень шла Арсентьеву, подчеркивая стройную, как у юноши фигуру. Золотые погоны со звездочками капитан-лейтенанта оттеняли смуглую кожу лица и черноту вьющихся волос так, что Глотов не преминул пошутить:

— Хоть картину пиши! Где ж это вы изволили пропадать, товарищ адмирал?

Арсентьев набил трубку, чиркнул спичкой о коробок.

— Как в песне: «Нынче здесь, завтра там…» Лучше спроси, где меня не носило. Одним словом — на «Микояне».

— На «Микоя-ане?» — удивленно протянул Маркевич. — Это на ледоколе, который…

— Ага. И до вас о нем слухи дошли?

— Еще бы! О вашем рейсе легенды ходят.

— Когда же ты попал на него? — как бы между прочим спросил Глотов. — Тебя ведь еще весной сорок первого в военный флот призвали.

— Было, — кивнул Арсентьев. — Только не взяли, по мирному времени здоровьем не подошел. Пришлось опять на транспорта подаваться. В Мурманск. Поступил на «Тимирязева» и — в дальнее.

Он привалился спиной к мягкой спинке дивана, широко и свободно раскинул руки, отдыхая, и чуть виноватая улыбка тронула уголки его ярко-красных, резко очерченных губ.

— Понимаешь, не хотелось возвращаться в Архангельск: весна, когда еще тут транспорта появятся? А там — сразу в море. Направились мы в Одессу, за пшеницей для Бельгии. Пришли, грузимся, все честь по чести, ну, а в ночь на двадцать второе июня — началось… Над головой самолеты ревут, не поймешь чьи, прожекторы, как сумасшедшие, секут небо, зенитки трескотню подняли, хоть ты уши затыкай. Катавасия! Высыпали мы на палубу: что такое? Вдруг на причале как ахнет одна бомба, за ней другая, третья совсем рядом. И «Тимирязева»…

— Задело?

— Хуже. В машинное отделение… В самую точку фугаска угодила. Три — четыре минуты, и нет судна. Одиннадцать человек только из всего экипажа и уцелело, остальные, — Арсентьев с горечью махнул рукой, — вместе с пароходом… Очухались мы к утру, куда идти? Город весь в огне, убитые, раненые… Детишек и посейчас не забыть… Стали думать, что дальше? Сунулись на другие пароходы — своих полно. К поездам, чтобы в Архангельск скорей, не подступись. Разбрелись кто куда: в порт грузчиками, на буксиры, в ополчение народное. А когда наши начали Одессу эвакуировать, меня в Севастополь перебросили: там, мол, решится, что и как…

Даниил Иванович умолк, задумался, вспоминая пережитое, и лицо его стало угрюмым, каким-то окаменелым. Глотов бросил взгляд на притихшего Маркевича, Напомнил:

— А «Микоян»?

— Ах, да «Микоян», — вздохнул Арсентьев. — Долгая история, Васильич… В Севастополе и направили меня на него, когда окончательно комплектовали команду. Политруком в пятую боевую часть, в машинное отделение. Вот, значит, тогда и довелось военным моряком стать…

Построили этот ледокол в Николаеве, перед самым началом войны. Закончили всю оснастку, опробовали машины и механизмы, и, как водится, сами же рабочие и инженеры судостроительного завода отправились на нем в море, на ходовые испытания перед сдачей судна в эксплуатацию. Там и застало их нападение гитлеровцев. Не успели вернуться в порт, а фашисты уже совсем рядом: бомбят и город, и судостроительные верфи, и корабли. Какие суда могли вырваться, ушли в Севастополь и в кавказские порты, а все недостроенные были самими рабочими потоплены и уничтожены, чтобы немцам даже металл не достался на переплавку. Те судостроители, что на испытания ходили, так и закрепились на «Микояне», стали его командой. Сами и вооружили судно, и в последнюю минуту увели его из Николаева в Севастополь.

— Люди, скажу я вам, дай бог всякому кораблю, — с уважением пояснил Арсентьев, опять берясь за трубку и табак. — Ни злости к фашистам, ни смелости им не занимать, а моряки и того лучше: черноморцы!

В то трудное время боевые корабли Черноморского флота поддерживали своим огнем сухопутные части, оборонявшие Одессу. Таким боевым кораблем, приравненным к рангу крейсера, стал и «Микоян»: в очередь с другими каждую ночь выходил на позиции, поближе к берегам, занятым фашистами, и уж огня артиллерийского, можете верить, экипаж судна для незваных гостей не жалел.

— Посмотрели бы, как работали в такие ночи вчерашние судостроители! — восхищенно вырвалось у Даниила Ивановича. — Бомбы, снаряды бухают рядом с бортом, над головой осколки свистят, а эти люди и не видят, не слышат ничего, столько ненависти и злости в каждом. Другого заденет осколком, взрывною волной с ног собьет так, что и не подняться, а он отлежится в минуту и опять чуть не ползком к орудию, к пулемету тянется — до последнего драться! Раненых чуть не силой приходилось в корабельный лазарет отправлять, а в порту и не думай на берег списывать — ни за что не уйдет. Надо правду сказать, что и командир на ледоколе оказался настоящий. Капитан Сергеев, наверно, слышали? Сталь, а не человек! Вроде тебя, Василь, когда наш «Смидович» фалангисты в Бискайе перехватили: ни в одном глазу колебания или страха…

— Сравнил, скупо улыбнулся Глотов. — Там дело ясное: на транспорте против миноносцев не пойдешь. А у вас обстановка иначе сложилась.

— Это верно, — кивнул Арсентьев, — иначе. Только и в нашей обстановке разные командиры могли бы по-разному держаться. Все от человека зависит, от душевной силы его. Верно, Леша? Вот я и говорю: в то время, наблюдая за Сергеевым, я частенько вспоминал тебя, Василий Васильевич, каким ты был в Бискайе, и, признаться, спокойнее чувствовал себя: Сергеев из той же, из настоящей породы…

— Да будет тебе, — отмахнулся Глотов. — Что ты мне, словно барышне, комплименты сыплешь? Рассказывай лучше, как у вас дальше сложилось.

— Как сложилось, говоришь? Будто и просто, как на войне…

До самой осени нес «Микоян» боевую крейсерскую службу у черноморских берегов — до тех пор, пока гитлеровцы не захватили весь Крым, с трех сторон обложив Севастополь своими несметными силами. А потом приказали ему следовать в Поти, где в то время находилась главная база Черноморского флота, и там приступить к срочному разоружению. Как гром среди ясного неба: почему разоружаться, зачем? Или кончилась наша правда на Черном море, не выстоять нам перед немцами? Ну, можете представить, настроение на судне — хуже некуда! Опять, значит, превращайся в беззащитную плавающую мишень, а может, и того хуже, может, своими руками готовь ледокол к потоплению, чтобы не достался врагу. Однако ни разговоров лишних, ни ропота — ничего, приказ есть приказ, на то и война, на то и сами мы военные моряки, хоть и на невооруженном уже корабле…

Легче стало, когда сразу после разоружения «Микояну» приказали срочно следовать в Батуми. Значит, еще поплаваем, рано отходную по ледоколу служить! А пришли в Батуми — и вовсе солнце в душу: новый приказ — немедленно готовиться к заграничному рейсу!

Куда рейс, в какую такую заграницу? Ведь море-то Черное — закрытое, только через Босфор и можно вырваться из него, а там — турки. Неужели пропустят? Да они же, хотя и не воюют, заодно с немцами, их сторону держат… Никто не знал ничего определенного, не знал и Сергеев, опять превратившийся из командира боевого корабля в обыкновенного капитана ледокола.

— Ох, и досталось же мне в те дни от машинистов и кочегаров, — сдержанно рассмеялся Арсентьев. — Едва спущусь в машинное отделение, сразу со всех сторон: «Товарищ политрук, куда пойдем, неужели в Средиземное? А пропустят нас турки? Не устроят ли ловушку?» Отделываюсь общими словами, стараюсь приободрить ребят — мол, командованию виднее, а у самого на сердце кошки скребут: правы хлопцы, в самую пасть зверю придется лезть. Уйду в каюту, запрусь ненадолго и чувствую, что голова раскалывается от тысячи вопросов и предположений. Ну, хорошо, допустим, что через Босфор и Дарданеллы мы проскочим. А дальше что? Ведь за проливами Эгейское море, где хозяева итальянцы. Там и военно-морской флот их, и авиация, и дальнобойные батареи чуть не на каждом, самом крошечном, островке. Как же мы там проскочим, чем сможем пробиться сквозь всю эту напасть к Средиземному морю, если на судне, кроме сигнальных ракетниц, ни одной хлопушки не осталось? Ситуация, в общем, веселенькая. Так и ушли мы из Батуми, не зная, куда и зачем идем…

— Подожди, — остановил Арсентьева Василий Васильевич. — Баснями, говорят, соловья не кормят, а у тебя, как видно, самое интересное только начинается. Попрошу Нину, пусть приготовит перекусить.

— Стоит ли? — Даниил Иванович взглянул на корабельные часы над письменным столом. — Не поздно?

Глотов улыбнулся.

— У нас, брат, круглосуточная вахта. Посидит минутку, я сейчас.

Он вышел, неплотно прикрыв дверь. Маркевичу не терпелось узнать, что с «Микояном» было дальше, но — надо подождать. Спросил о другом:

— Сейчас он где? Ледокол ваш?

— В Мурманске, — немного устало ответил Арсентьев. — А ты почему на берегу?

— Судно ожидаю. Скоро придет «Коммунар», и опять на него. Честно признаться, — соскучился, пока в отпуске был. А ты что, тоже в отпуск?

Ответить Арсентьеву помешал Глотов.

— Ну, вот и готово, — сказал он входя. — Рассказывай, Даня…

— Так вот… Пришли, значит, мы в Константинополь, и только тут обстановка немного прояснилась, когда на борт судна прибыл и заперся в каюте с капитаном наш военно-морской атташе. — Даниил Иванович невольно приглушил голос, будто опасаясь, что и сейчас чье-то недоброе ухо может подслушать его. — Совещались они недолго, и как только гость отбыл на берег, Сергеев приказал собрать коммунистов.

Предположения микояновцев сбылись: предстоял прорыв через Эгейское море. Прорываться надо было скрытно, в ночное время, избегая встреч с итальянцами. Закончил капитан совещание с коммунистами прочитано вслух строчкой из инструкции, полученной от атташе: «Корабль ни в коем случае противнику не сдавать, взрывом топить…» И сразу же приказал: «Приготовить корабль к взрыву! Ночью снимаемся с якоря».

Весь этот день, пока стоял «Микоян» на виду у Константинополя, пока рассматривали его в бинокли многочисленные вражеские соглядатаи, которыми кишел город, на палубе корабля царило что-то невообразимое. Орал патефон, плясали матросы и кочегары, на леерах, как флаги расцвечивания, пестрело выстиранное и развешанное для просушки белье… Постороннему могло показаться, что советский ледокол застрял здесь надолго и не собирается покидать стоянку ни сегодня, ни в ближайшие дни Мол, вырвались из черноморского ада и теперь радуются своему спасению. А едва опустилась на пролив и город темная южная ночь, «Микоян» без малейшего шума снялся с якоря и растворился в ней.

Той же ночью проскочили Мраморное море и вошли в Эгейское. Маскарад, разыгранный в Константинополе, оправдал себя: час за часом двигался корабль, а навстречу — ни тени судна, ни шума самолета. Шли самым полным, без огней, прижимаясь к турецким берегам. А когда заголубело на востоке, прилепились к какому-то маленькому островку и замерли возле него.

— День отстоялись, — продолжал Арсентьев глухо, словно сейчас и вспоминать-то тяжко было, — ночью снова в путь, а потом еще день и еще ночь… Третья ночь была для нас самой тревожной. Ни один человек на всем ледоколе не сомкнул глаз. Судите сами: Турция уже давно позади, вокруг — не нейтральные, а вражеские воды, впереди же остров Родос с итальянскими дальнобойными батареями, с ихним флотом в тамошней военно-морской базе и с бомбардировщиками… До рассвета какой-нибудь час, от силы полтора. И выходит, что проскочить мимо Родоса мы должны при дневном свете.

— Положеньице, — буркнул Глотов.

Маркевич спросил:

— А почему нельзя было и на этот раз отстояться в прикрытии?

— Где? — дернул бровью Даниил Иванович. — Вспомни карту, какое там к черту прикрытие? Итальянские воды… Только-только сыграли боевую тревогу, подготовили ледокол к немедленному затоплению, как над морем появился итальянский воздушный разведчик. Видно, шпионы из Константинополя успели сообщить об исчезновении советского судна, и теперь фашисты искали его. Самолет описал над нами несколько кругов, снизился чуть не к самым мачтам, чтобы получше разглядеть, и напрямик к Родосу, к базе. А мы дальше топаем, будто и не касается нас все это. Сердце ныло, дышать тяжело: опознал или нет? Ведь до выхода в Средиземное море совсем же недалеко!

Не прошло после исчезновения разведчика и часа, как на горизонте, со стороны Родоса, показались на море белые буруны мчащихся во весь дух торпедных катеров. Вскоре и сами катера стали видны невооруженным глазом — юркие, стремительные. Разве уйдешь от них? Догнали, еще издали что-то сигнализируя по флажному семафору, а когда головной поравнялся с бортом «Микояна», с палубы его послышался голос командира, усиленный мегафоном: «Чей корабль?»

Сергеев не ответил, сделал вид, что не слышит. Вместо него к борту ледокола подскочил боцман, старый черноморец, понемногу владеющий всеми языками и наречиями средиземноморья, и посыпал по адресу торпедников такой бурный, горячий набор замысловатых и цветистых турецких проклятий, что у командира катера опустилась от удивления рука с мегафоном. «Микоян» же тем временем еще больше увеличил скорость, перешел на форсированный ход — только бы время оттянуть, только бы проскочить совсем близкую уже границу Средиземного моря, куда итальянские вояки не больно решаются соваться, опасаясь англичан!

Но и катерники уже догадались о замысле командира корабля. С головного ударила предупреждающая очередь из пулемета, и тот же голос свирепо прокричал: «Изменить курс! Следовать к Родосу!»

— Как тогда, в Бискайе, помните? — возбужденно вскочил Арсентьев и нервно потер руки. — Точь-в-точь как тогда! Только силы теперь были не те, не прежние: не миноносцы против нас, а торпедные катера. Впрочем, хрен редьки не слаще. Не сдаваться же на их милость. Сказано в инструкции — не сдавать корабль, а топить, значит, надо топить!

Моряки разбежались по боевым постам. Возле кингстонов замерли коммунисты, ожидая последней команды с мостика. Но Сергеев не спешил. Он не отдал этой команды и тогда, когда с катеров прямо по мостику ударили очереди крупнокалиберных пулеметов. Не отдал, и увидав, как рухнул возле штурвала рулевой, как упал вслед за ним сигнальщик. Не отдал и после того, как на палубе вспыхнул пожар…

Матросы бросились вслед за боцманом к спасательному катеру, вдруг ярким пламенем вспыхнувшему на рострах. Бросились, хотя знали, что в тонкостенных металлических баках катера находится две тонны бензина, который обязательно взорвется в ту самую секунду, когда ты подойдешь. И все же они подбежали и сбросили катер в море, спасая от гибели уже обреченный корабль. Пылающий бензин расплылся по поверхности воды, отгоняя торпедные катера. А те, убедившись, что ледокол все равно не изменит курса, решили торпедами потопить его.

Сколько торпед выпустили итальянские катера? Пожалуй, не сосчитать, не вспомнить… Капитан Сергеев намертво врос ногами в настил мостика, ни на мгновение не отводя глаз от торпедников. Ледокол продолжал стремительный бег по прямой, наперегонки со смертью, до тех пор, пока от катера не отделялась очередная торпеда, и тогда рулевой у штурвала слышал чуть перехваченный спазмой голос командира: «Лево на борт!» или «Право до отказа!»

И «Микоян», уклоняясь от торпед, снова и снова бросался из стороны в сторону, до тех пор, пока итальянские катера израсходовали весь боевой запас, а взбешенные неудачей торпедники не заорали на разные голоса что-то путанное и яростное, потрясая кулаками вслед быстро удаляющемуся советскому судну.

— Не поверите, так весь день прошел! — как-то легко и радостно рассмеялся Арсентьев, опять опускаясь на диван. — Не успели отстать катера, как на смену им явились воздушные торпедоносцы. Но и им всевышний господина дуче отказал в своем покровительстве: и торпеды сбрасывали, и из пушек, из пулеметов били, а мы — все дальше и дальше. А когда отвязались и эти, глядим, — братцы мои, да ведь вечер давно уже кругом, и темно становится, и Эгейское море треклятое за кормой! В темноте же добраться до Кипра, до английской военно-морской базы в Фамагусте, это извините, уже плевое дело. Ох, и хохота было на судне, когда мы позднее в ихних газетах черным по белому, что в Эгейском море доблестными торпедниками потоплен большой советский военный корабль! А утопленник этот — вот он: переждал немного на Кипре и дальше. Ищи-свищи!..

Фамагуста, Бейрут, а за ними — Хайфе, огромный порт, в годы войны превратившийся в крупную базу по снабжению горючим кораблей союзнических флотов. Пришли в Хайфе, и на «Микояне», как по заказу, наступили спокойные, почти мирные дни и ночи: ни тебе тревог, ни налетов вражеской авиации, ни круглосуточной боевой готовности номер один. Экипаж занимался обычными судовыми работами: чистили, красили корабль, проводили техническую учебу палубной и машинной команд.

Начался срочный ремонт и подготовка к дальнейшему рейсу. Перенапряжение в эксплуатации, неизбежное в недавней боевой обстановке, сказалось на всем судовом хозяйстве. Надо было многое подтянуть, подремонтировать, подправить. А тут еще течи в котлах обнаружились, потекли дымогарные трубки. И пришлось гасить огонь в топках, оставив под парами только один котел.

— Сами понимаете, больше всего на ремонте доставалось машинной команде, — словно подчеркнул Арсентьев. — Ремонтироваться-то пришлось своими силами, без помощи базовых рабочих, — какая там помощь, если в порту, что ни день, десятки судов скапливаются, и каждое требует ремонта. Не разорвешься! А нам ждать нельзя. Ну, ничего, дело не очень сложное, сумели построить ледокол, с ремонтом тем более справимся. За семнадцать суток стоянки в Хайфе мне лишь дважды удалось на берегу побывать. Спроси кто-нибудь, что там самое интересное, и я, пожалуй, толком не отвечу. Зато сделали все, лучше не надо. Оставалось поднять пар в котлах — и в море. Да только выйти из порта нам не удалось…

Даниил Иванович помолчал, собираясь с мыслями. Молчали, ожидая продолжения и Глотов с Маркевичем.

В это время в кабинет вошла Нина Михайловна. Она смешно наморщила нос, повела сердитыми глазами на одного, на другого, на третьего.

— Паровозы! Вы же задохнетесь в дыму. Не понимаю, ну как можно так много курить! — Попросила Маркевича: — Лешенька, открой форточку. Эти дымокуры не догадаются. — И обращаясь ко всем: — Идемте чай пить. У девчонок глаза слипаются, а вы готовы всю ночь проговорить.

Глотов взглянул на часы.

— Ого, половина десятого… Заслушались мы тебя, Даниил. Пошли, потом доскажешь. Как бы меня в пароходство не вызвали.

— Опять до утра? — подняла Нина Михайловна на мужа сразу погрустневшие глаза.

Василий Васильевич с шутливой беспомощностью развел руками.

— Сие не разъяснено, Нинок.

Девочки, Анюта и Глора, в самом деле совсем разморенные, сидели за столом в ожидании. Алексей подсел к дочери, обнял ее за худенькие плечики.

— Что, мой чижик? Носом клюешь?

— Мур-р… — потерлась девочка щекой о его плечо.

Они давно уже чувствовали себя родными в семье Глотовых, и не только потому, что Таня, сестра Нины Михайловны, породнила их. Чувство близости пришло еще при жизни Степаниды Даниловны, как никто другой, умевшей создавать, сплачивать семью, всею глубиной чуткого материнского сердца беречь ее. И традиции матросской матери оставались незыблемыми в этом маленьком домике, из которого Алексей Маркевич много лет назад впервые шагнул в самостоятельную жизнь. Таня только узаконила его принадлежность к семье Василия Васильевича и Нины Михайловны, а вместе с ним, как равная, вошла и тоже стала родной его дочь.

За столом болтали о разном, хвалили горячий чай с заваркой из сушенной морошки, вкусно хрустели ржаными сухарями.

А когда девочки отправились спать, Василий Васильевич попросил жену:

— Ложись, Нинок, и ты. Я, видно, скоро пойду…

Нина Михайловна взглянула на него.

— Спокойной ночи.

И, кивнув Арсентьеву и Маркевичу, принялась убирать со стола.

— Значит, говоришь, не удалось уйти в море, — напомнил Глотов. — И что же вас задержало в Хайфе?

— Пожар, — закуривая, ответил Даниил Иванович. — Там, брат, такое получилось…

Был обед, моряки сидели в кают-компании и в столовой команды, когда вдруг где-то рядом, совсем близко, громыхнул неожиданный взрыв. Весь корабль, от киля до клотика, вздрогнул и покачнулся, словно кто-то могучим тараном ударил в корпус. Полетели тарелки со столов, захлопали двери, в каютах полопались электрические лампочки. В первое мгновение показалось, что на палубу судна обрушилась вражеская бомба. Люди высыпали на спардек, загремели колокола громкого боя, призывая расчеты на боевые посты. И лишь две — три минуты спустя, когда немного разобрались, стало ясно, что никакого налета на Хайфе не произошло.

Рядом с «Микояном», весь охваченный пламенем, медленно опускался в воду английский танкер «Хопстар».

Хайфе очень неудобный, с точки зрения моряков, океанский порт. Глубоководный, вытянутый в длину, он неудобен для кораблей своим фарватером, на котором не так-то легко разминуться пароходам. А сейчас этот фарватер был буквально забит транспортами и боевыми кораблями, среди которых впритык стояли английские, норвежские, шведские танкеры, в большинстве своем груженые бензином, нефтью и соляркой. Можно было предполагать, что и транспорты не без груза, и что груз этот — взрывчатка и артиллерийские снаряды.

«Микоян» оказался в ловушке. Неподвижный, без пара в котлах, он стоял на обоих якорях да вдобавок был намертво связан с пирсом стальными, в добрую руку толщиной, швартовыми.

Надстройки взорвавшегося «Хопстара» вскоре скрылись под водой, но от этого легче не стало. Нефть фонтанами вырывалась из его танков, поднималась на поверхность воды и пылала, расплываясь все шире и шире. Начинался пожар и на палубе ледокола, куда тоже плеснуло нефтью, но его удалось потушить быстро. Зато тем большую опасность представляла собой нефть, горящая вокруг судна, где сквозь непроглядные черные тучи дыма то и дело прорывались гигантские языки огня.

— Нам бы, ясное дело, поскорее уйти, — опять увлекаясь, заблестел глазами Даниил Иванович, — да где там, когда мы оказались вроде стального поплавка среди пожарища. На одном работающем котле не то что такую громадину с места сдвинуть, а и брашпилями якоря не выбрать. Кругом нас сущий ад, честное слово: люди где-то в дыму кричат, на помощь зовут, пароходы ревут не своими голосами, сталкиваются, топят один другого, пытаясь выскочить в открытое море… Знаешь, Васильич, я как-то в «Арсе», в кино, тоже в пожар попал. И дверей там порядочно, и народу не очень много было, а как ринулись все к выходам, как поднялась паника, — ну, чисто сумасшедший дом! Хорошо, что я к стенке смекнул прижаться, переждал, пока кончится. И ведь «Арс»-то не сгорел, подоспели пожарные, потушили. А задавленных и растоптанных в панике, может, час после этого в морг и в больницу возили. Так и тут было.

Капитан приказал дать пар из работающего котла на главную машину и водяными струями из мониторов отгонять от борта судна горящую нефть. О том, чтобы покинуть на произвол судьбы все это скопище кораблей с обезумевшими экипажами, на ледоколе никто уже не думал. Даже если бы удалось быстро прогреть главную машину и дать кораблю ход, из порта все равно вырваться не смогли бы: в густом дыму не было никакой возможности ориентироваться. Да и надо было спасать все, что можно: и этот чужой порт, и находящиеся в нем чужие корали.

Спасать… Но удастся ли их спасти? Вон один норвежский танкер выскочил на фарватер, помчался к выходу и, почти сразу загоревшись выбросился на прибрежную мель. Вон и еще два судна столкнулись, — кажется, тонут. Продолжая отбиваться от пламени струями мощных мониторов, «Микоян» прикрывал собою несколько иностранных пароходов. А когда сорвало с якорей и беспомощно понесло мимо него пока не задетый пожаром английский танкер, микояновцы перехватили его, брашпилем подтянули к борту и тоже прикрыли собой.

Двое суток бушевал огонь в Хайфинском порту. Двое суток без сна, без единой минуты передышки работали моряки «Микояна», спасая жизнь и имущество союзников. И когда, наконец, беда миновала им пришлось еще почти целые сутки на то, чтобы привести в порядок свое судно и выслушать бесконечны поток благодарностей спасенных людей…

Зазвонил телефон.

— Прости, Даня — поднялся с кресла Глотов и взял трубку: — Я. Хорошо, через двадцать минут буду… Нет, не надо, приду пешком…

— Черти, — беззлобно выругался он, — на самом интересном месте прервали. Значит, говоришь все окончилось в основном благополучно? — Василий Васильевич начал одеваться.

— Вполне, — Арсентьев тоже встал. — На следующий день, точно помню, шестого января, мы вышли в Порт-Саид, чтобы Суэцким каналом следовать дальше на юг.

Маркевич взялся за фуражку.

— А ты куда? — спросил Глотов. — Ложись-ка спать.

— Нет, — Алексей покачал головой, — провожу вас. Все равно не уснуть.

— Ждешь? — Василий Васильевич улыбнулся.

— Скорей бы…

Они вышли на темную, тихую улицу, неторопливо зашагали к пароходству. «Скорей бы вернулся мой „Коммунар“, — не в первый раз после возвращения в Архангельск подумал Маркевич. — Надоело воду от берегов отталкивать…» Ему было хорошо, спокойно с дочуркой у Глотовых, и только точка о Тане да желание вернуться на судно не покидали ни на минуту. И тревожила мысль о матери…

На судне, конечно же, все это в какой-то мере отойдет в сторону: там работа, непрестанные заботы, товарищи-моряки. Там острее чувствуешь свою необходимость в жизни, свое место в ней.

Глотов догадался, о чем он думает, сказал:

— Во вторник жди.

— Возвращается?!

— Точно. — И к Арсентьеву, с улыбкой в голосе: — Пришлось, говоришь, хлебнуть горяченького на «Микояне»?

— Мне ли одному, только ли нам? — голос Даниила Ивановича звучал утомленно, с хрипотцой. — Вам здесь тоже досталось.

— Было, — просто согласился Василий Васильевич, — да и теперь хватает. Однако рейсик у вас выдался завидный. Куда, говоришь, из Порт-Саида пошли?

— Разве все перечислишь? — Арсентьев вздохнул. — В Кейптауне были, потом пересекли Атлантику — и в Нью-Йорк. Оттуда на юг, обогнули Огненную Землю да Тихим океаном, вдоль побережья американского выше и выше на север. Только в начале июля в свои воды попали, в бухту Провидения. И сразу же в Арктику, на проводку караванов сквозь льды…

— Д-да… — Глотов тоже вздохнул. — Рейсик…

Ночь, густая и тихая, лежала над городом и казалась сейчас не такою тревожной, как ночи первых военных лет. Самолеты противника больше не появлялись в архангельском небе: и людей для этого не хватало уже у гитлеровцев, и машины нужны были на других фронтах, над своей же землей, где хозяйничали теперь не их, а наши, союзнические летчики. И хотя светомаскировка по-прежнему соблюдалась строжайше, но чаще встречались прохожие на улицах, и смелее вспыхивали в темноте папиросные огоньки, и увереннее громче звучали людские голоса. Война шла к концу, да и англо-американские вооруженные силы вынуждены были, в конце концов, недавно высадиться в Нормандии на континент, и победа с каждым днем все быстрее шагала к Берлину.

— Слушай Даня, — сказал Алексей, — а что, «Микоян» и теперь считается еще военным кораблем?

— Нет, мы ходим под государственным флагом.

— Почему же ты носишь военную форму?

— Последние дни, — Арсентьев улыбнулся, — скоро опять в старую шкуру: торговых моряков начинают возвращать на суда.

— И с «Микояна» уйдешь?

— И с «Микояна». Васильич, у тебя найдется место для старого кореша?

Они приближались уже к Управлению пароходства, и Глотов ответил не сразу. Лишь остановившись у подъезда, он приблизил к Маркевичу свое лицо так, чтобы видеть в темноте его глаза, и, рассмеявшись, шутливо ткнул кулаком в живот:

— Дипломат! Ловкий ход придумал… Ладно сегодня же поговорю с Таратиным. Симакову после болезни на судне, небось, приходится нелегко. — И, обращаясь к Арсентьеву, спросил: — Пойдешь помполитом на «Коммунар»?

Добираться надо было далеко: «Коммунар» пришел не в Архангельск, как обещал Василий Васильевич, а в новый порт, перед самой войной выросший на берегу Белого моря, где одновременно строился и новый промышленный город. О приходе судна Маркевич узнал во второй половине дня и решил отправиться на пароход на следующее утро: все равно до ночи не добраться.

Глорочка уже знала о предстоящем отъезде отца и отнеслась к нему, как к неизбежному, с тихой грустью. Вскоре после обеда они с Анютой ушли к Нине Михайловне, дежурившей в госпитале, и Алексей остался в квартире один. Лег на диван в кабинете Глотова, попытался читать «Правду Севера», но прочитанное не задерживалось в сознании. Пришлось отложить газету и встать — до чего же противно такое безделье! Может, к Варваре Николаевне сходить, как обещал, проведать случайную знакомую? Нет и этого не хочется: ну о чем мне с ней говорить?

И опять вернулся мыслями к судну. Хорошо, что Василь направляет к нам Арсентьева. После долгой, тяжелой болезни Григорию Никаноровичу действительно не под силу и служебные обязанности его, и обязанности помполита. А Даня — лучше не надо. Как-то там Иглин, Закимовский, Коля Ушеренко Сеня Лагутин? Как Ефим Борисович, исполняющий сейчас обязанности капитана? Все ли у них благополучно, хорошо ли прошел рейс?

Маленькая квартира Готовых никогда не отличалась особенной шумливостью, даже при жизни Степаниды Даниловны. И сам старушка, и обе девочки предпочитали кухню всегда аккуратно прибранным «горницам». Будь Степанида Даниловна жива и Алексей, конечно же, чувствовал бы себя совсем по-другому. А так…

И потянуло к матросской матери — пусть не к живой, так хотя бы на ее могилу. Потянуло с такой непреоборимой силой, что Маркевич торопливо сунул в карман папиросы и спички, надвинул на лоб фуражку и выскочил во двор. Запер дверь, засунул ключ в условленное место, под крыльцом, и, плотнее прикрыв калитку, зашагал в сторону кладбища.

Вид кладбища поражал множеством свежих, недавних могил. Были среди них и большие, общие, скрывшие в себе целые семьи; были обычные, с оплывшими краями, еще не успевшие зарасти травой; были и совсем маленькие могилки детишек. И почти на каждой на сосновом столбике — дощечка с надписью, повествующей о том, что все эти люди погибли во время вражеских налетов на город. Сам не заметив, как это получилось, Алексей свернул на боковую аллейку и в конце ее остановился, сдернув фуражку с головы, возле могилы тщательно и любовно отделанной дерном. Долго стоял, не шевелясь и не спуская глаз с деревянной дощечки у изголовья:

Командующий укрепрайоном контр-адмирал Благодаров медленно расхаживал по кабинету, от небольшого окна, глядящего на окруженную бурыми скалами бухту, к просторному письменному столу и обратно. Он казался настолько погруженным в размышления, что не замечал никого из находившихся в кабинете. А людей собралось много: командиры тральщиков и «амиков», конвоировавших караван, трое офицеров, спасшихся с торпедированного миноносца, третий штурман с «Полины Осипенко», капитаны и парторги обоих транспортов. Были здесь и старшие специалисты укрепленного района: штурман, минер и артиллерист, все трое уже немолодые, по штабному немногословные и подтянутые, готовые мгновенно ответить на любой вопрос контр-адмирала.

Но контр-адмирал Благодаров молчал, занятый своими думами, и собравшиеся тоже хранили молчание, наблюдая за тем, как он расхаживает от окна к столу и назад. «А о чем, собственно говорить?» — подумал Маркевич и, взглянув на Арсентьева, уловил в выражении его глаз ту же мысль: — «все и так уже сказано…»

Высказаться, действительно, успели все, и ничего утешительного в этих высказываниях не нашлось, да и не могло быть. По очереди вызываемые контр-адмиралом, офицеры сжато рассказывали о движении конвоя в открытом море, о появлении вражеского воздушного разведчика о гибели теплохода и миноносца и в заключение — о преследовании фашистских подводных лодок. Нового в этом ничего не было, большинство из присутствующих сами являлись участниками описываемых событий, а штабным специалистам оставалось лишь подытожить и суммировать результаты далеко неблестяще проведенной операции, закончившейся по сути дела, поражением конвоя. Нельзя же считать не только победой, но хотя бы успехом предполагаемое уничтожение по меньшей мере двух немецких субмарин. Правда, на поверхности моря после атаки глубинными бомбами расплылись огромные соляровые пятна и появились небольшие предметы, несомненно принадлежавшие экипажам подводных лодок. Но кого же способны убедить эти «несомненные» доказательства гибели субмарин? Разве неизвестно, что выпуск соляра и выброска плавучих предметов являются одним из шаблоннейших приемов подводников, стремящихся отделаться, отвязаться от преследователей, притаившись на глубине? А именно так и могло быть в данном случае.

И в кабинете царила гнетущая тишина, в особенности неприятная Маркевичу тем, что контр-адмирал за все время совещания не задал ни ему, ни капитану второго транспорта ни одного вопроса. Будто и не было их здесь, или явились они на совещание незваными гостями и торчат тут вроде каких-то белых ворон. И еще было больно: ни один человек ни разу не упомянул о заместителе командующего конвоя капитане второго ранга Михаиле Домашневе, точно и нет его среди, как принято в таких случаях говорить, «пропавших без вести». А у Алексея Мишук все время не выходил из головы. Стоило на мгновение закрыть глаза, и перед ним — подернутое белопенной рябью море, а на нем черная крышка стола с распластавшимися ребятишками и берущий за душу, режущий душу голос друга, и умоляющий, и приказывающий в последний раз в жизни: «Спасайте детей!»

Пропал без вести… Так и говорилось о Домашневе в рапорте, составленном командиром тральщика, принявшего на себя функции флагмана конвоя: «Капитан второго ранга Домашнев пропал без вести во время спасения пассажиров теплохода „Полина Осипенко“. Среди спасенных людей и подобранных трупов капитана Домашнева не обнаружено». Не обнаружено, значит, Мишук погиб! А поверить в это, смириться с этим Маркевич не мог.

Слишком многое связывало их, не смотря на нечастые встречи, чтобы Алексей поверил в гибель своего друга теперь, когда до окончания войны, до победы, остались, быть может, считанные недели. Да, они встречались не очень часто, а несмотря на это, вся жизнь Домашнева прошла как будто у Маркевича на виду. Он помнился то светловолосым, розовощеким юношей, матросом и секретарем комсомольской ячейки на «Володарском», то радушным и гостеприимным секретарем горкома партии во Владивостоке, то бесконечно утомленным трудным переходом, но твердо верящим в успех рейса батальонным комиссаром на боевом конвое в Арктике то, наконец, боевым и собранным, но всегда с открытой людям душой начальником политотдела Заполярной базы. Помнился и таким, каким был Мишук в этот самый последний для него конвой, когда они успели переброситься лишь несколькими фразами: как он счастлив был тогда и с какой сдержанностью сказал о жене и сынишке, наконец-то вызванных из Владивостока!

И вот теперь нет ни его, ни жены, ни сына. Быть может, сын и жена погибли раньше, чем сам он… пропал без вести, а Мишук и тут остался верен своему долгу, не стал искать только их среди погибающих в ледяной купели. Он именно до конца остался верен долгу советского человека и коммуниста.

…Маркевич вздрогнул, услышав, наконец, первую фразу контр-адмирала Благодарова, и эта фраза поразила его своею холодной рассудочностью и деловитостью.

— Итак, — сказал контр-адмирал, пора сделать выводы из всего, о чем мы говорили.

Он остановился возле стола, коснулся его костяшками пальцев обеих рук и обвел собравшихся тоже холодным, без признака теплоты взглядом. Самый вид командующего укрепрайона как бы без слов отвергал и решительно отрицал какие бы то ни было эмоции, кроме единственной, присущей ему: служба есть служба, и ничто иное не должно мешать ей. Высокий, худощавый до худобы, очень прямой, и несмотря на худобу несомненно мускулистый, Благодаров ни в малейшей степени не походил на широко распространенный тип русского моряка. Алексей поймал себя на мысли, что готов причислить контр-адмирала к английским военно-морским офицерам такой же сдержанный до чопорности, холодный до неприступности и, несомненно, способный не останавливаться ни перед чем, если решит идти к какой-то поставленной перед собой цели. Как бы стараясь подтвердить впечатление, складывающееся о нем у незнакомых людей, продолжал тем же холодным, рассудочным голосом:

— Выводы не утешительные и, больше того, явно не в нашу пользу. Мы потеряли две единицы, из них один боевой корабль, а это существенный урон. Тем более сейчас, когда на нашем театре приближаются решающие события и на счету должен быть каждый миноносец. О транспорте я не говорю: потери в транспортах…

Это был не транспорт! — вырвалось у Маркевича почти возмущенно. — На «Осипенко» находились люди, многие сотни людей!

Но контр-адмирал даже не удостоил его взгляда, продолжал говорить так, будто не слышал реплики:

— Предполагаемое уничтожение подводных лодок противника весьма проблематично и в настоящее время не может быть подтверждено. Для подтверждения пришлось бы провести траление в квадрате возможной гибели подлодок, — он подчеркнул слово «возможной», а для этого у нас нет ни времени, ни свободных кораблей. Таким образом, выводы напрашиваются сами собой. Первый: флагман конвоя не учел ситуации, сложившейся на морском театре, — применения противником акустических торпед и не принял надлежащих мер предотвращения атаки ими. Второй: флагман конвоя позволил противнику потопить не только транспорт, — он опять подчеркнул слово «транспорт» и, заложив руки за спину, медленно прошел к окну, остановился возле него, глядя на бухту, — но и боевой корабль, миноносец, и за это подлежал бы отдаче суду военного трибунала, если бы… — и оборвал себя, умолк. Только плечи его почему-то дрогнули. А Маркевич мысленно закончил за него: «Если бы флагман остался жив…»

И опять наступила тишина, тугая напряженная, как перед грозой. Трудно стало дышать то ли от нее, то ли от нарастающего протеста против этой рассудочности, холодной систематизации, всех элементов трагической операции. Хоть бы слово о погибших людях, хоть бы упомянул о Михаиле Домашневе! Хотелось вскочить и закричать в лицо этому каменному истукану:

— А люди, люди! Неужели тебе не жалко людей?

Алексей даже дернулся, подчиняясь мгновенному этому желанию, но Даниил успел схватить его за руку. А Благодаров, не оборачиваясь сказал:

— Люди… Не велико геройство уйти на дно, распевая «Гибель Варяга». Спасти корабли и потопить противника, вот в чем заключается их долг!

Никто не ответил ему, не решился вздохнуть поглубже от такой жестокости. Не решился и Алексей, сидел, как пришибленный. А контр-адмирал вдруг повернулся к нему — резко, порывисто, выбросил худую руку и ткнул в его сторону пальцем:

— Ваше счастье, молодой человек, что вас не военно-морская форма! За то, что вы дали ход машине вашего транспорта и этим поставили его под удар, я приказал бы отдать под трибунал и вас. Совещание окончено. Прошу разойтись!

Кабинет опустел мгновенно: никому не хотелось оставаться с глазу на глаз с этим ледяным человеком. Но Маркевичу уйти не удалось, контр-адмирал суровым взглядом задержал его. И когда они остались одни, он сказал:

— Флагманом конвоя был мой сын, капитан третьего ранга Благодаров. Все, молодой человек. Можете идти.

И повернулся к окну, опять уставился взглядом на бухту. Только спина его вдруг стала сутулой, такою же, какою запомнилась Алексею спина высокого, тоже худощавого флагмана конвоя с ястребиным носом и косматыми бровями.

Мурманск встретил пароход первыми заморозками уже наступившей зимы. Снега все еще не было, но земля успела задубеть от морозов и ледяного ветра и звонко гудела под ногами.

Прохожие на хмурых улицах встречались редко, и большинстве своем военные. Многих гражданских и почти всех женщин и детей эвакуировали из прифронтового города в самом начале войны. Остались портовые грузчики, железнодорожники, рабочие немногочисленных предприятий и, конечно же, моряки с транспортов, находящихся в порту. Зато кошек, собак и, пожалуй, коз стало, как будто больше, чем прежде. Собаки ходили голодные, злые, кошки бегали за людьми, как на привязи, выпрашивая подачку, а козы грызли все, что поддавалось их зубам, голодным блеянием оглашая морозный воздух.

Иглин, как сошел на берег рано утром, так и бродил до самого послеполудня, не узнавая знакомый город. Угрюмо шагал он по самому центру, потом от улицы Челюскинцев до Пяти Углов, а вокруг — только мертвые пустыри да такие же мертвые остовы некогда новеньких, построенных перед самой войной жилых домов. Часто попадались узкие лазы в подземные норы с броскими, видными издали надписями над ними «Бомбоубежище». И еще чаще — намалеванное красками на стенах разрушенных домов: «Смерть за смерть, кровь за кровь!» и «Смерть немецким оккупантам!»

Перед одной из таких надписей Петр задержался подольше. Огромная, во всю белую стену трехэтажного дома, обращенную на запад, она гласила более, чем кратко и убедительно: «Вот вам Мурманск, фашистские сволочи!» А под ней красовался такой же огромный и не менее убедительный кукиш. Красноречивая эта аллегория настолько понравилась кочегару, что он рассмеялся:

— Молодцы-ы!..

И, поежившись от холода, потопав ногами в неизменно щегольских полуботинках, пошел дальше.

«Ну и климат, — размышлял Петр, — не зря говорят: двенадцать месяцев зима, остальное лето… На рейде выйдешь на палубу — тепло, хоть в бобочке отправляйся гулять. А отойдешь метров тридцать от берега, зуб на зуб не сходится…» Вокруг было немного свежих следов бомбежек. Большинство воронок успело заполниться водой, зарасти припорошенными снегом сорняками. Жизнь оставалась неистребимой — в уцелевших подвалах, в землянках, в ветхих хибарках из чего попало, мирно дымивших очагами из водосточных труб, вставленных вместо дымоходов. Иглину вспомнился прежний Мурманск — не довоенный, а еще более давний, Мурманск начала тридцатых годов, почти целиком состоявший из подобной рухляди. Особенно отличался в то время своею безалаберностью и трущобностью квартал, где жили китайцы, за что и назывался он Шанхаем: ни улиц, ни переулков, ни хотя бы терпимых проходов между подобиями домов, сколоченных из разобранных фанерных ящиков, кусков ржавой жести и где-то украденных досок. Такой, с позволения сказать, «дом» строили за одну ночь. Идешь вечером — нет ничего, а утром, смотришь, выросла избушка на курьих ножках в самом неожиданном месте, и даже дымок курится из вот такой водосточной трубы…

Петр усмехнулся: встретить бы сейчас знаменитого на весь Шанхай, незаменимого для загулявших моряков старого китайца по прозвищу Вод-Ки-Дай, услугами которого и ему самому приходилось пользоваться не раз! В магазинах, бывало «газа» не достанешь, — поздно, а придешь к старику, и — пожалуйста, хотя и втридорога. Как-то они явились к Вод-Ки-Даю глубокой ночью, зимой, когда весь город был устлан толстым слоем снега. Чуть стукнули в дверь, а старик и на пороге:

— Сиво нада?

Он выслушал требование моряков, взял деньги, пересчитал, а потом шагнул с крылечка, копнул снег ногой и вытащил из него поллитровку запечатанной честь по чести «Пшеничной». Так повторилось и еще через часок, когда моряки явились вторично, точно так же и в третий раз, словно весь снег вокруг хибарки Вод-Ки-Дая был сплошь начинен поллитровками. Только каждый раз старик взимал за свой товар все большую и большую плату. Ребят развезло, а пуще того взял азарт: да что же это такое, неужели мы сами не можем нагнутся и взять нужное нам?! Ну, и не стали больше тревожить больше хозяина, принялись потихоньку руками перерывать, ощупывать снег. Рылись не меньше часа, все истоптали, каждый комочек снега обследовали. Успели и отрезветь, и промерзнуть, а хоть бы одна пустая посудина! Вод-Ки-Дай в конце концов сжалился над ними. Вышел на крыльцо, поклонился, поблескивая узенькими глазами при свете луны, и опять-таки копнув снег ногой, дружелюбно сказал:

— Фокуса… Китаисика фокуса… Вот, гляди!

Нагнулся и выпустил в снег желанную поллитровку из просторного рукава засаленного халата.

— Фскуса… Бери, друга, денига не нада. Гирейся, иначе болеть будешь…

Это воспоминание вернуло Иглина к мысли о цели, ради которой он выпросил у старшего механика выходной, чтобы отправиться на берег. Повыше подняв коротенький воротник бушлата, и сунув в карманы брюк красные от мороза руки, Петр зашагал быстрее, теперь уже прямо к толкучке, глухо гудевшей голосами далекого скопища. Странно, но кажется, только здесь он впервые за весь этот день увидел и женщин, и много мужчин в гражданском, и даже мальчишек, снующих в толпе. Были тут и иностранные моряки, в отличие от спекулянтов открыто предлагавших разнообразный товар. Спекулянты же действовали осторожно, из-под полы, с оглядкой на военные патрули показывали — кто поллитровку водки, кто свежую рыбу, украденную в порту, а кто и новенькие, армейского образца сапоги. Только бабы, успевшие набить руку на нечистом деле, действовали наглее. Вон как смело одна разложила на простыне, на снегу, несколько буханок хлеба и с полдесятка белых булок, а возле нее увивается, стережет дородную половину плюгавенький мужичонка с козлиной бородкой на хитроглазом и жадном лице. Другая кричит, размахивая вязанкой крупного лука:

— А вот кому первое средство от цинги! Налетай, пока дешево: полсотни за штуку!

Третья канючит:

— Ка-артофельные оладьи, горяченькие, на сале!..

Петр поморщился: шакалы! Полсотни за луковицу, а? С ума сойти! И спросил у торговки хлебом и булками:

— Сколько, тетка? Только по-божески.

Вместо бабы вывернулся козлобородый:

— С тебя, морячок, две сотенных за буханку.

И, приподнявшись на цыпочки, шепнул на ухо:

— Можно на сменку: давай брюки, бери хлеб.

Иглин вспомнил надпись на белой стене в городе, сложил три пальца, сунул хитроглазому в нос:

— Видал? Как бы не подавился живоглот!

Мужичонка, ругаясь, скрылся за широкой спиной жены, как за крепостным бастионом. А Петр, еще больше хмурясь, пошел дальше.

Бывает так, — настроение у человека неплохое, замысел и того лучше: купить водки, собраться вечерком в каюте и воспринять по норме, о которой давно тоскует кочегарово нутро. Причин для этого, хоть отбавляй: и не «причащались» ни разу по-настоящему на «Коммунаре», и ералашный недоброй памяти рейс выдался на нашу голову, и Домашнева надо помянуть. Собраться всем, кто знал его, кто любил: Алешка, Золотце, Даньку Арсентьева позвать и, конечно, Симакова. Собраться, кувырнуть по маленькой. Ан нет: подвернется такая «ка-артофельные оладьи» или рыжебородый козел на двух ногах, и — глаза бы мои не глядели! Козел за буханку хлеба две сотенных заломил, паразит! Спроси у него поллитровку, он и круглую заломит, не улыбнется, хотя сам на махре, небось, водку настаивает, с водой мешает. Может, у союзничков перехватить? Без обмана и чистая…

— Скулья! Сами жрите!

И только шагнул дальше, как мимо него, петляя из стороны в сторону среди толкучников, мелькнул и пропал парнишка, пригибающийся чуть ли не к земле. Показалось, что в руке мальчишки зажата белая булка, но — может быть, только показалось? Иглин не успел подумать об этом, как позади послышался дробный топот чьих-то ног и визгливый, истошный, рыдающий голос:

— Держи-и! Братцы, держи ворюгу. Огра-аби-ил!..

Из-за спины кочегара вывернулся и тоже помчался дальше замухрышка с козлиной бороденкой, продолжавший орать во все горло:

— Держи его, держи-и!..

Кое-кто из зевак поднял голову, провожая его любопытным взглядом, кое-кто присоединился к погоне, побежал вслед, расталкивая толкучников. Какой-то мурлан наступил на больную ногу Петра, и тот, ругнувшись, так пнул его здоровой ногою в зад, что человек растянулся на истоптанном снегу. Но Иглин и не посмотрел в его сторону: впереди заклубилась, сбиваясь в кучу, толпа, заорала в несколько хриплых от злости голосов, и сквозь нарастающий рев ее прорвался тонкий-тонкий, захлебывающийся детский крик.

Что угодно, но только не это слышать бы сейчас кочегару, в ушах у которого все еще звучали другие детские крики — там, в море, вокруг «Полины Осипенко»… Будто током ударило его, буйной яростью перехватило горло, и, выхватив из карманов могучие свои руки, он пошел напролом, без разбору расшвыривая людей направо и налево. Что-то треснуло его сзади по голове, что-то ударило по широкой спине, но Иглин не почувствовал и остановился, лишь с ходу наткнувшись на высокий сугроб снега, в который чуть ли не с головой зарылся мальчонка, локтями закрывающий лицо от града ударов козлобородого.

Рывок, и хитроглазый забился, заверещал, задрыгал ногами в высоко поднятой руке Петра. Кочегар подхватил его второй рукой, размахнулся и, крякнув, изо всех сил швырнул куда-то поверх голов онемевшей толпы. Что-то шмякнулось там об землю, что-то жалобно взвыло по-собачьи и сразу затихло, а толпа подалась еще дальше от человека, который — лучше не подходи, убьет!

Но и яростное забытье уже оставило Петра: перед ним, наполовину втоптанный в сугроб, неподвижно лежал окровавленный мальчик. Иглин поднял его, заглядывая в затравленные, но живые глаза. В руке мальчишки была зажата надкусанная булка, и кусок ее, тоже в крови, валялся в ямке, оставшейся на сугробе.

Может, это и надо было: толпа сразу начала редеть, и за спинами ее открылся козлобородый, на четвереньках улепетывающий подальше. Петр увидел его, усмехнулся, гаркнул так, что ближайшие шарахнулись в стороны:

— А вот я сейчас догоню!

И увидев, как хитроглазый со всех ног бросился наутек, поднял мальчика на руки, поглядел в его уже ожившие глаза:

— Что ж ты этак-то, а? Или ноги от страха отказали?

Парнишка доверчиво улыбнулся кровоточащими губами, запихал кусок булки в рот и, с жадностью прожевывая, невнятно ответил:

— Мамка болеет, а я карточки утерял… голодные мы…

— Так, — Иглин сразу насупился, — ясно… Пойдем.

Провожаемые теперь уже сочувственным молчанием отрезвевшей толпы, они двинулись туда, где Петр впервые увидел козлобородого и его необъятную половину. На душе у кочегара было тяжко и смутно: вокруг — спекулянты, союзнички с виски и свиной тушенкой, а среди этой мрази страдает и извивается голодный малыш. Наливаясь не раз испытанной злобой, но сдерживаясь, он подошел к побелевшей толстухе и поднял на нее тяжелые глаза:

— У тебя он булку украл, паразитка?

Спекулянтка попятилась, поднимая к лицу пухлые руки:

— Да какая там булка, морячок? Ну и что ж с того, если булочку взял? Не от баловства, не от воровства. Ведь голодное же дите…

— Заткнись! — кочегар вытащил из кармана пачку денег, и глаза у спекулянтки жадно блеснули. — Получай магазинную цену, без обмана, — он бросил ей трехрублевую бумажку. И, повернувшись к зевакам, потряс пачкой над головой, крикнул чуть не на весь базар: — А ну, у кого продуктовые карточки? Налетай, живоглоты, за ценою не постою!

Покуривая на спардеке, рядом с трапом, Егор Матвеевич время от времени с нетерпением посматривал на пристань, в сторону портовых ворот: куда он мог подеваться? Ушел утром, сразу после завтрака, скоро обед, а его все нет. И чем дольше не возвращался Инлин, тем большая тревога охватывала Закимовского.

«Влип в какую-нибудь историю! — думал старый моряк. — И черт меня сунул предложить междусобойчик…»

Междусобойчик — это значит собрать, сбить между приятелями деньги на выпивку, а ведь Золотце и предложил его. Правда, пайщиков немного, не как до войны: сам он да Петр. Но все равно набралось без малого три тысячи рублей, если, по слухам, водка стоит на толкучке семьсот за пол-литра, так выходит, что должен Иглин вернуться на судно с порядочным грузом. А что если не вернется? Если встретил корешков, и — пошли-поехали? Ладно, когда сам доберется на карачках, а может и хуже быть… Город военный, цацкаться не станут. И получится, что по милости Егора Матвеевича Петька угодит за решетку…

Как ни верти — худо. Остается одно: отпроситься у старшего механика, и — на берег, искать, пока не поздно.

Золотце понуро побрел к Симакову. Григорий Никанорович отнесся к его просьбе с подозрением, спросил, шурясь поверх очков:

— Что это тебе приспичило?

— Проветриться хочу, — увильнул Матвеич от прямого ответа, засиделся на судне.

— Проветриться? — усмехнулся старший механик. — А может, промокнуться? Ой, Егор, не финти! Сначала Иглин ушел, теперь ты. Затеваете?

Закимовский покаянно вздохнул:

— Уже затеяли. Я за Петьку боюсь: как бы…

Но закончить он не успел: в порту завыли сирены, оповещая воздушную тревогу.

Егор Матвеевич сорвался с места помчался на свой боевой пост, в машинное отделение. А Симаков поспешил на мостик.

Там уже были и Маркевич, и Арсентьев, и вахтенный матрос, чтобы встать в руль, если судну придется отходить на рейд. В порту и в городе все еще пронзительно и надрывно заливались сирены, и, подчиняясь велению их, люди га берегу спешили в бомбоубежища. Одно из них находилось тут же, напротив парохода, вырубленное в высокой отвесной скале. Маркевич взглянул на вход в него и скупо улыбнулся:

— Глядите, как чешут. Вот это тренировочка!

Григорий Никанорович тоже бросил взгляд в ту сторону:

— Дисциплинированный народ, ничего не скажешь.

Первыми, поджав хвосты, к убежищу со всех сторон мчались собаки, — и откуда их столько набралось в порту! За ними, тряся бороденками, спешили три козы. И почти не отставая от них, наперегонки бежали моряки с соседних иностранных кораблей.

Алексей помрачнел:

— Народец!.. Ни один грузчик не прячется, только они. И ведь военные тоже. Неужели оставляют корабли на божью милость?

— Постой, постой, — Арсентьев подался к обносу. — Никак и наш с ними? Вот негодяй!

По пристани, вместе с поотставшей группой иностранцев, чуть припадая на раненую ногу, мчался Иглин. В расстегнутом бушлате, в сдвинутой на затылок мичманке, с красным от возбуждения лицом, он спешил изо всех сил. Но едва иностранцы свернули к убежищу, как Петр отделился от них и в том же стремительном темпе понесся к судну, взбежал по трапу на палубу и дальше, на полубак, к своему орудию.

— А ну, шевелись, которые жить хотят! — донесся оттуда зычный голос кочегара.

Симаков ничего не сказал, только крякнул от удовлетворения и бросил насмешливый взгляд на помполита. Маркевич понял его и спросил у Даниила:

— Неужели ты думал, что Иглин способен поступить иначе?

Он не стал дожидаться ответа, услышав внизу, на пристани, чей-то зовущий голос:

— Хэллоу, кептайн, хау ду ю ду?

И когда Маркевич взглянул туда — радостное:

— Алекс! Гуд дэй, мистер Алекс. Хау ду ю ду?

— Ричард, дорогой! — Алексей тоже узнал Уиллера и приветливо помахал рукой. — Вы очень спешите в убежище?

— Зачем? — американец расхохотался. — Если Гитлер успел написать на своей бомбе мое имя, она все равно найдет меня. Нельзя ли укрыться от такой бомбы на вашем судне?

И не ожидая приглашения, поднялся на палубу, потом на мостик:

— Здравствуйте, Алекс, здравствуйте все, господа, я очень рад вас видеть! О, и суровый чиф-инженер здесь. Здравствуйте, мистер Симакофф!

Что будешь делать? В городе и на рейде объявлена воздушная тревога, с минуты на минуту могут появиться немецкие бомбардировщики. А капитан вынужден занимать разговорами так некстати явившегося гостя…

— Здравствуйте, Дик, — пожал Маркевич руку, протянутую американцем, — рад вас видеть. Быть может, пройдете ко мне в каюту?

— Разве я мешаю? — без обиды удивился Ричард.

Алексей кивнул:

— К сожалению, да. — И поясняя, шутливо добавил: — Гитлер еще не успел написать на одной из своих бомб название нашего судна, и вы можете спокойно покурить внизу.

— А там найдется еще сто-нибудь, кроме сигарет?

Но Маркевич уже не слушал его: из-за сопок вырвались и умчались на запад три звена истребителей. Еще минута, и в той стороне, на подступах к городу, послышалась торопливая дробь их пулеметов, которой тут же начали вторить зенитки на берегу, а вслед за ними и скорострельные пушки советских кораблей. Только на союзнических миноносцах и крейсере у причалов не слышно было ни звука, точно там вымерло все. «Так и есть, — с горечью подумал Алексей, — сбежали в убежище. Им-то какое дело? Город не их, а наш…»

Он оглянулся через плечо: как относился к этому Дик, что он думает о своих? Но Уиллера на мостике уже не было.

Отбой дали так же внезапно, как и объявили тревогу, и вокруг опять стало тихо. Видно было, как с полубака, чему-то смеясь, спускается Иглин и Арсентьев. Петр что-то рассказывал, тыча рукой на запад, где недавно вспыхнул и сразу погас воздушный бой, а потом сложил пальцы в кукиш и широким взмахом ткнул его в ту сторону:

— Вот вам Мурманск!

Маркевич не сразу отправился в свою каюту, где ожидал Уиллер. Постоял на ботдеке, еще раз оглядывая и судно, и горизонт, словно хотел убедиться, что ни там, ни тут не произошло никаких изменений, и с нахлынувшим удовлетворением подумал: «Кончилась их песенка, даже к городу прорваться не могут. Теперь мы поем. Отходную!..» Стало необыкновенно хорошо на душе, а минуту спустя и еще лучше, когда услышал внизу, на спардеке, голоса Егора Матвеевича и Иглина.

— Ты где пропадал? — торопливо спросил Закимовский, все еще сердясь на друга и радуясь за него.

— А что?

— Ничего! Принес?

— Нету, — Петр шумно вздохнул. — Понимаешь такое дело…

— Деньги утащили? — догадался Золотце.

— Ха! У меня? Маку! — и помолчав: — Я твою долю верну, Егор.

— Дурак! Или я о деньгах беспокоюсь? — И с неумелой ласковостью в голосе: — Тише, уломок, все кости переломишь! За тебя душа изболелась…

Оба умолкли, а Маркевич повернулся к двери каюты, где, очевидно, успел засидеться, заждаться гость. И все же услышал последнюю фразу Петра:

— Держи, Егор, как раз по Колькиному росту. Ты ему сам подари, ладно? — И виновато, смущенно: — Не умею я с пацанами возиться…

Ричард Уиллер сидел, развалившись в кресле, со скучающим видом рассматривая снимки в каком-то старом журнале, напечатанном на серой и грубой, военного времени, бумаге. Он не поднял голову, когда капитан вошел в каюту, а только спросил:

Все?

— Все, — Маркевич принялся мыть руки под умывальником. — Время играет на нас. Хотите услышать новость?

— Да?

Причем, без единого выстрела! Это сводка из ваших завтрашних газет.

Уиллер с любопытством посмотрел на капитана.

— Какая муха вас укусила? И разве прилично угощать друга колкостями вместо глотка виски?

— Вы считаете меня своим другом?

— А вы?

— Иначе я не стал бы говорить вам такую, далеко не приятную правду.

— А я не стал бы вас слушать! — в тон ему подхватил Дик.

Они рассмеялись, обоюдно удовлетворенные этим признанием… Уиллер отшвырнул журнал на стол, поднялся, нетерпеливо спросил:

— В самом деле, Алекс, неужели у вас нет ни глотка?

Маркевич беспомощно развел руками:

— Увы… Мы пришли в порт только вчера на рассвете и еще не успели пополнить запас.

— Ничего, — Дик полез в задний карман брюк, вытащил плоскую флягу, поставил на стол. — Воспользуемся моим: я пришел в последний раз засвидетельствовать вам свое почтение. На рассвете мы, как видно, совсем уходим в Штаты, а оттуда бить японцев.

Это сообщение и особенно тон, каким оно было произнесено, затронули Алексея. Перед ним стоял немолодой, порядком истрепанный жизнью человек с утомленными добрыми глазами, в которых светилась сейчас столь несвойственная Ричарду Уиллеру грусть. Казалось, он хочет сказать что-то, но или не решается, или не может найти нужные слова. Не понимая, чем вызвано такое настроение американца, но стараясь мочь ему, развеять странную грусть Дика, Маркевич попытался обратить его слова в шутку:

— Вы расстаетесь со мной, как с любимой девушкой. Садитесь к столу, старина, и не будем думать об этом. Разве вся человеческая жизнь не состоит из непрерывной цепи встреч и расставаний?

Уиллер сел, начал свинчивать пробку с фляги. Делал он это неторопливо, с отсутствующим выражением на лице, хотя в глазах его продолжала биться какая-то мысль. А наполнив рюмки, сказал, пытаясь улыбнуться:

— Вам это кажется странным, не правда ли? Человек возвращается домой, к своим детям, а настроение у него, как русские говорят, у губернатора хуже. Скажите, Алекс, что вы думаете делать после вашей победы? — он подчеркнул слово «вашей», и Маркевич заметил это, вскинув на него удивленные глаза:

— Почему «вашей», а не «нашей»? Разве мы не вместе идем к победе?

— Пусть будет так. И что же вы думаете делать, когда она придет?

— Работать, — пожал Алексей плечами, — очень и очень много работать, что же еще? Недавно я побывал в родном городе. Там ничего не осталось понимаете? Решительным образом, ничего. Значит, нам буквально все придется строить заново.

— А для чего?

Маркевич нахмурился:

— Я не понимаю вас. К чему эти вопросы? Говорите прямо!

Ричард беззвучно рассмеялся, как он умел делать это — откинув голову, зажмурив глаза, хлопнув себя ладонями по коленям.

— Я знал, что вы скажете это, я даже держал пари с нашим врачом на крейсере, что первый же спрошенный мною русский ответит на мой вопрос именно так: работать! Ну, а теперь послушайте, что мне ответили другие, — он вытащил из кармана блокнот, полистал странички его. — Хотите послушать?

— Пожалуйста.

— Вот, англичанин, командир корвета Бреннингс: «У нас будет слишком много возни с колониями. Придется наводить в них порядок». Француз, штурман из экипажа нашей «летающей крепости», принимавшей участие в челночной операции над нацистскими базами в Норвегии, де-Вильи: «В первую очередь нам придется заняться маки́, потому что все они коммунисты. Во Франции хватит сил, чтобы быстро скрутить их». Ларсен, датчанин, штурман с транспорта: «Лишь бы скорее вернуться домой, а там мы опять начнем разводить свиней и торговать беконом». Читать дальше? Предупреждаю, что и дальше в таком же духе.

— Минутку — Маркевич поднял руку — разрешите и мне задать вопрос. А что вы думаете делать после войны?

— Я лично или мы, янки?

— Понимайте, как угодно.

Дик ответил со сразу окаменевшим выражением лица:

— Готовиться к новой войне!

Алексей отшатнулся, раскрыв рот от удивления:

— Как к войне? С кем, вернее, против кого и али чего вы намерены воевать?

— Против вас.

Уиллер вскочил, несколько раз прошелся из угла в угол каюты, нервно похрустывая пальцами рук. Наконец остановился позади Алексея, опустил ладони на плечи капитана. Маркевич готов был с возмущением сбросить их, настолько диким показалось ему нелепое признание, но Ричард опередил:

— Не считайте меня идиотом или кровожадным варваром. Нет, я не тот и не другой, больше всего на свете мне хочется быть дома, с моими мальчишками и женой, а завтра утром отправиться ремонтировать пароходы на верфи. Так хочу и так думаю не только я, клянусь вам. Так думают и хотят очень многие наши парни. Но послушали бы вы, что говорят, а значит, чего хотят другие, от кого зависит, чему быть и чему не быть! Вот вам слова одного из них, — он схватил блокнот, — правда, я слышал их из третьих уст: «Пусть русские и немцы побольше уничтожают друг друга. Нам это только выгодно». Разве эти слова ничего не говорят вам?

Алексю вдруг стало смешно, и он действительно рассмеялся, поняв тревоги и сомнения американца. Сказал, обеими руками усаживая его на стул:

— Я тоже могу ответить вам цитатой, Дик, и думаю, что не перепутаю, хотя не записал, а просто запомнил ее. В прошлом году, в Архангельске, я разговаривал с одним офицером-англичанином. Я имел глупость почти упрекнуть его за… не совсем корректное поведение союзников на море. И знаете, что он мне ответил? «Если бы, — говорит, — при нашем могучем флоте мы имели такие же, как у вас, замечательные экипажи, Британия вернула бы себе гордую славу владычицы морей!»

— И как же вы ему ответили?

— Очень просто: корабли создаются людьми, а наших людей создает и воспитывает советская власть и коммунизм. Вот почему, на мой взгляд, — только это между нами, Дик, — знаменитый гимн «Правь, Британия!» давно уже пора сдать в архив. А новая война…

— Что?

— Войны не будет, старина. Ее просто не может быть.

Уиллер с сомнением покачал головой:

— Но если…

Маркевич перебил его:

— Давайте без «если». Вы просили не считать вас идиотом или слишком кровожадным, и я не считаю. Но не склонен считать дураками и тех, кого вы цитировали. Нет нужды быть семи пядей во лбу, чтобы понять простую истину: то, что мы сделали на берегах Волги, в Крыму, на подступах к Ленинграду, мы сможем не в меньшей, а в больше степени повторить в Париже, в Лондоне и… Атлантика или Тихий океан не столь уж непреодолимы, как это кажется кое-кому. И вот тут очень уместно слово «если»: мы сделаем все это, если нас вынудят к тому. А разве много найдется таких, кто захотел бы разделить участь фон Паулюса?

Дик не ответил, задумался, машинально спрятал блокнот в карман. Алексей не мешал ему, лишь улыбнулся, увидев, что на этот раз самопишущая ручка не понадобилась американцу. Взяв флягу, сам наполнил рюмки и, подняв свою, предложил:

— Давайте выпьем за то, чтобы ваши дети до глубокой старости спокойно спали в своих кроватях.

— Дай бог! — вырвалось у Ричарда…

Они не возвращались больше к этой теме. Уиллер рассказывал смешные истории о товарищах по крейсеру, болтал о своих парнишках, Приглашал Маркевича приехать в гости, и в глазах его сейчас почти не было недавней глухой тоски и затаенной тревоги. Словно этот разговор и требовался ему, чтобы опять стать добродушным, веселым Диком. Алексей понимал, что гость едва ли целиком поверил его словам, и все же радовался, что слова эти принесли американскому другу некоторое облегчение. Пора было уходить, а Ричарду явно не хотелось делать это. Но кто-то постучался в дверь, и в каюту просунулась голова Коли Ушеренко:

— Алексей Александрович, к вам посыльный. Говорит, чтобы вы срочно шли к морагенту.

— Передай, сейчас иду.

Маркевич поднялся, встал и Уиллер. Они с минуту смотрели в глаза друг другу и вдруг, подчиняясь внезапному порыву, протянули руки и порывисто, крепко обнялись.

— Прощайте, Дик!

— Прощайте…

— Приезжайте к нам после войны.

— А вы?

— Добро.

— О’кэй, постараюсь!

Вышли из каюты, спустились на спардек, к трапу. Там вахтенным горделиво и строго стоял Коля Ушеренко, и из-под расстегнутого, несмотря на холод, бушлата виднелась грудь парня, туго обтянутая новенькой полосатой тельняшкой. Алексей вспомнил недавний разговор Иглина и Закимовского, но не подал вида, что заметил обновку. Проводив Уиллера долгим взглядом и на прощание помахав ему рукой, он повернулся к Коле, и застегнул пуговицы бушлата, но так, чтобы верхний краешек тельняшки выглядывал наружу, и с шутливой строгостью сказал:

— Триста тысяч суток гауптвахты за нарушение формы одежды, товарищ моряк!

И вот опять непроглядная ночь над морем вокруг, и неведомый, настороженно притаившийся вражеский берег где-то в темноте, и многие десятки, нет, сотни людей, десантников в трюмах и на палубе судна. Казалось бы, можно и привыкнуть к такой обстановке, — не первый год длится война и не в первый военный рейс идет «Коммунар». Но боевая обстановка никогда не бывает одинаковой, она всегда полна неожиданностей и новизны, а потому и волнует даже испытанных и закаленных. Особенно теперь, когда война судя по всему, закончится в самые ближайшие дни: как-то все сложится для нас, как обернется? Суждено ли нам завтра увидеть восход солнца, или победа придет без нас?

Маркевич старался не думать об этом, гнал от себя смутные мысли, а они возвращались опять и опять. Не потому ли, что от Тани больше двух месяцев нет ни строчки, что все же пришла телеграмма от сестры из Минска о смерти матери? Как бы там ни было, но последние дни перед выходом в этот рейс тянулись для него и тоскливо, и нестерпимо долго.

Легче стало лишь в море, где все, что не связано с судном, отступило, оставило моряков. Ночь выдалась темная и холодная, трудная для плавания в караване, и капитан ни на минуту не покидал мостик. Чего-то не хватало ему, а чего, сам не знал, и только догадывался, что не хватает Григория Никаноровича Симакова. С тех пор, как на «Коммунар» пришел помполитом Даниил Иванович Арсентьев, парторг очень редко появлялся на мостике, большую часть походного времени проводя в машинном отделении. И вовсе не потому, что здоровье действительно ухудшилось после болезни, или Арсентьев чем-то мешал ему. Наоборот, помполит снял со старого моряка нелегкий груз политической, воспитательной работы с командой. Григорий Никанорович мог теперь целиком посвятить себя производству и, пожалуй, был за это благодарен и Таратину, наконец-то приславшему помполита, и самому Арсентьеву. Зато Маркевичу его частенько не хватало. За нелегкие годы войны Алексей настолько привык всегда ощущать рядом с собой этого молчаливого, скромного и умного человека, что теперь нередко окидывал взглядом мостик, надеясь опять увидеть его, а значит, и почувствовать увереннее самого себя.

Но Симаков не приходил. А как хочется услышать его голос!

Капитан вытащил пробку из переговорной трубки и свистнул.

— В машине!

— Есть! — тотчас донесся глуховатый отклик старшего механика.

— Как пар?

— На марке.

— Обороты?

— Полные.

Голос звучал спокойно и деловито, словно не на неведомые испытания, не в бой шел «Коммунар», а совершал обычный будничный рейс. Захотелось подольше слышать его, спросить еще о чем-нибудь, но нужных слов не нашлось. И пришлось ограничиться односложным «добро».

Алексей подозвал Даниила, попросил:

— Ты бы сходил в машину…

— А что? Разве…

— Нет, — перебил капитан, — у Никанорыча все в порядке. Я просто так. — И признался: — Понимаешь, привык я к нему. Не вижу на мостике, и не хватает.

Арсентьев не очень уверенно сказал:

— У меня такое состояние, будто я в чем-то виноват перед ним.

— То есть?

— Ну, как бы тебе объяснить? Человек всю войну руководил коммунистами на судне, вел за собой — ты не обижайся, Леша, — весь экипаж, и вдруг я явился на готовенькое, перед самым концом.

— И что же?

— Вот и обидно ему.

Маркевич сдержанно рассмеялся:

— Эх, Даня, не знаешь ты нашего старика! Неужели допускаешь, что он не способен на зависть, на личную обиду? Нет, дорогой, совсем ты не знаешь Никанорыча. Да он такой, такой…

А какой — и слов не нашлось объяснить. Замолчал, согреваясь думами о Симакове.

Где-то слева, далеко-далеко, ночную темень прорезало несколько быстрых, коротких вспышек. Они мелькнули низко, как будто над самой водой, и в ту же минуту из карточной рубки выскочил вахтенный штурман Семен Лагутин.

— Товарищ капитан, — подошел он к Маркевичу, — проходим траверз Рыбачьего. Скоро Варангер-фиорд.

— Ясно, — вздохнул Алексей. — Значит, скоро… Товарищ помполит, проверьте команду на боевых постах. Предупредите подвахтенных: никому не спать. — И к Лагутину: — Узнайте у командира десантников, как у них дела.

— Есть!

Будто только и ожидая этого приказания, ночь впереди раскололась сначала яркими молниями голубовато-красного света, а потоми обвалами артиллерийской канонады. Гул ее плыл над морем волна за волной, и столько могучей силы было в нем, что по спине у Маркевича забегали мурашки.

— Началось! — невольно вскрикнул он и поглубже, как перед буйным шквалом ветра, надвинул фуражку на лоб. Свистнул в машинное отделение: — Старшего! Никанорыч? Поздравляю, дорогой. Передай ребятам: корабли открыли огонь по укреплениям противника из артиллерии главного калибра!

Издали это выглядело очень красиво: весь черный скалистый берег охвачен яростной, всесметающей лавиной артиллерийского огня. На берегу уже горело несколько домов, и перед буйным пламенем, охватившим их, ночь отступила далеко в стороны от вытянутой в длину бухты. В небе гудели бомбардировщики, и мощный рев их моторов время от времени прорывался сквозь почти непрерывный грохот артиллерийских залпов. Взрывы бомб казались особенно чудовищными на черном фоне ночи, и Маркевич с невольной дрожью подумал о том, какой ад творится сейчас на берегу.

А с моря подходили все новые и новые корабли и тоже сразу вступали в бой. На зеркале залитой заревом бухты они казались неисчислимыми, и не странно ли, что все эти миноносцы, тральщики, десантные баржи и транспорты не сталкиваются друг с другом, не топят один другого. Некоторое время вражеские батареи пытались вести ответный огонь, но вскоре умолкли, задавленные артиллерийской мощью североморцев. Огневой вал начал постепенно откатываться в глубь берега, туда, где фашисты оказывали еще сопротивление, а на береговую черту с десантных барж, со шлюпок и мотоботов хлынул поток морской пехоты.

Начался решающий штурм укреплений.

Слишком долго ожидали североморцы этой минуты, чтобы теперь какая бы то ни была сила могла остановить или хотя бы замедлить их порыв. Маркевич видел, с какою жадной стремительностью занимают матросы и солдаты места на десантных судах, и сам проникался их нетерпеливостью. Он не сразу понял, почему вдруг взлетел на мостик Петр Иглин, о чем кричит, о чем просит. А вслед за кочегаром явились и Егор Матвеевич, и Коля Ушеренко, и боцман Яблоков.

— Лешка! — еще раз крикнул Иглин. — Алексей Александрович, отпусти нас на берег! Все равно на судне сейчас делать нечего. Отпусти!

В голосе Петра звучала такая страсть, такая мольба, что в первое мгновение Маркевич чуть было не согласился. Но тут же подумал — «а судно как?» — и коротко отрубил:

— Нельзя!

— Да почему нельзя? — Петр нетерпеливо топнул ногой и кивком головы подозвал остальных. — Я же этой минуты всю войну ждал. Отпусти, а то сам уйду, слышишь?

«Уйдет, — подумал Алексей и взглянул на таких же решительных, возбужденных спутников кочегара, — определенно уйдет, а за ним и вся компания убежит драться». И, повернувшись к Иглину всем корпусом, отчеканивая каждое слово, он произнес, с угрозой глядя в его бешенные глаза:

— Первого, кто самовольно покинет судно, я отдам под суд, как дезертира, покинувшего боевой пост. И остальных тоже. Все товарищи, можете разойтись!

Коля ушел с мостика первый, понурив голову. Яблоков тяжко вздохнул и зашагал вслед за ним. Егор Матвеевич виновато развел руками, буркнул — «может, и правильно», и тоже направился к трапу. А Иглин отступил на шаг, взглянул на Маркевича так, словно впервые увидел его, и глухо выдавил из себя:

— Под суд отдадите, товарищ капитан? Ну, что ж, спасибо!..

Он круто повернулся, сбежал вниз, а Маркевич еще раз подумал: «Уйдет. Ничем не удержать».

Но уйти с судна Петру не удалось. Он подбежал к штормтрапу, когда последняя десантна баржа отвалила от борта, и в бессильной ярости хватил кулаком по планширу:

— Ладно, Лешка, этого я тебе никогда не прощу!

Жизнь на судне словно бы сразу замерла, остановилась. С тоской и завистью смотрели моряки на берег, где все больше разгорался бой.

Петр мрачно курил в сторонке, когда к нему подошел Закимовский. Сказал успокаивая друга:

— Ладно, уключина, каждому свое. Не веем же только там место. — И со вздохом сожаления: — Хоть бы из нашей пушки разок пальнуть…

— В белый свет, — буркнул Иглин. — По каким целям? Чистый ребенок ты, Золотце: «пальнуть»!

Начинало светать. Ночь стала серой, расплывчатой, и в полусумраке ее с каждой минутой все рельефнее вырисовывались скалы на берегу, уцелевшие от огня строения и дома на пристани, корпуса кораблей на рейде. Бой уже гремел где-то вдали, куда, видно, идут и бегут десантники. Петр присмотрелся внимательнее, спросил:

— Что это за хоромы там? Во-он, видишь?

— Монастырь, — уверенно ответил Егор Матвеевич. — Не иначе, как долгогривые живут. Это же финны здешнее место в Петсамо переиначили, а так оно наше русское: Печенга.

— Кончилось!

— Что?

— Петсамо это. Так теперь Печенгой и останется!

— Думаешь, не отдадим?

Иглин не ответил, презрительно сплюнул за борт. Вместо его ответа Завкимовский услышал голос незаметно подошедшего Арсентьева:

— Не для того мы здесь кровь проливаем, чтобы отдавать наше. Хватит, попользовались, пора и честь знать.

Петр повел на помполита взглядом, усмехнулся:

— И много ты ее пролил?

Но ирония кочегара не задела Даниила Ивановича. Он ответил спокойно, с глубокой убежденностью в своей правоте:

— Много. Каждая пядь освобожденной земли кровью моего народа полита. Или ты считаешь иначе?

Кочегар выпрямился, хотел ответить что-то резкое, а вместо этого произнес:

— Прости, Даня. Вся душа горит, туда просится.

— Думаешь, у него не горит? — Арсентьев кивнул на Егора Матвеевича. — Или у меня? Да я бы…

И не закончил, махнул рукой, пошел к трапу. А когда поднялся на спардек, услышал, как на мостике теленькнул машинный телеграф.

— Вира якорь!! — донесся оттуда усиленный мегафоном голос капитана.

Шли уже при свете дня, под охраной двух «охотников», а навстречу попадались новые и новые корабли, спешившие на штурм Печенги. Скалистые берега все еще были рядом: бухта растянулась на многие мили, и до выхода из нее оставался немалый путь. Маркевич не без сожаления покидал здешние воды: так и не удалось принять участие в бою. Доставили десантников, выгрузили — и спеши назад за новыми: «Извозчики, — горько думал он, — иначе нас не назовешь». Как понимал он сейчас страстный порыв Иглина, Закимовского, Яблокова, как страстно хотелось и ему самому быть теперь на берегу! А вместо этого — давай, топай, помалу…

Пришел Арсентьев, стал рядом, окинул море беглым взглядом.

— Теперь и без конвоя можно ходить, — сказал он. — Не сунутся.

— Не рано ли в барабаны бить? — скептически улыбнулся капитан. — То-то и нас «большие охотники» сопровождают, и ни одного встречного судна без охраны нет.

Но Арсентьев или не понял или сделал вид, что не понимает намека капитана. Сказал, мотнул головой в сторону приближающегося встречного транспорта под охраной двух тральщиков:

— Этого надо сопровождать, вон сколько народу на нем. А наши конвоиров я бы отправил туда, где они нужнее. Сами дотопаем.

Маркевич не ответил, поднял к глазам бинокль, посмотрел на теперь уже близкий транспорт. Суда расходились правыми бортами, встречный ближе к берегу, и на палубе его виднелись вплотную стоящие один к другому люди в солдатской и матросской одежде, с автоматами на груди. До Печенги оставалось немного и чувствовалось, что десантники готовы к высадке на берег.

Алексей хотел отдать распоряжение — приветствовать транспорт подъемом и быстрым спуском кормового флага, но вздрогнул от громкого, тревожного вскрика на полубаке:

— Слева курсовой сорок пять перископ подводной лодки!

В ту же секунду и Коля Ушеренко возле своего пулемета испуганно закричал:

— Перископ, перископ! Вон торчит!

Маркевич резко повернулся в ту сторону, куда парнишка указывал рукой, и в окулярах бинокля на золотой от солнца воде сразу заплясал черный столбик перископа субмарины. Он не двигался, не рябил воду, а неподвижно замер на одном месте, разглядывая надводные корабли. Алексей на миг окаменел, во рту стало сухо, горло перехватил и сжал тоже готовый сорваться крик. Будто и время остановилось, застыло перед угрозой, нависшей над транспортами. Бросился к машинному телеграфу, успев крикнуть сигнальщику:

— Оповестить корабли!

Он знал: еще мгновение, и вражеская торпеда врежется в борт транспорта с десантниками. Слишком выгодная позиция субмарины: море вокруг залито солнечными лучами, в блеске которых столбик перископа почти неразличим, и враг расчетливо выбирает, а может, и выбрал уже выгодную для себя цель…

Словно в подтверждение этого перископ дернулся, как от толчка, и быстро исчез с поверхности моря.

«Выстрелила!» догадался Маркевич.

И странно: волнение сразу оставило его. Тело налилось упрямой силой, рука намертво сжала ручку машинного телеграфа, мысли работали четко, без заминки. Казалось, он даже видит путь торпеды в толще воды. И поэтому голос капитана прозвучал спокойно и удивительно твердо, когда он приказал Арсентьеву, одновременно переводя стрелку машинного телеграфа на «самый полный вперед»:

— Всех наверх! Шлюпки к спуску! Приготовиться…

Он не договорил: помполит уже понял его замысел командира и вихрем скатился с мостика. Алексей чувствовал, сто наступает последняя минута, но даже и в эту последнюю минуту не раскаивался в том, что спасая транспорт с людьми, подставляет под удар экипаж своего парохода…

Взрыв ахнул под носом судна, под полубаком, с которого только-только успели сбежать на палубу, предупрежденные помполитом комендоры. Будто чудовищная стена грохочущего огня обрушилась на Маркевича, сбила с ног и придавила к деревянному настилу мостика. Преодолевая тяжесть ее, он заставил себя подняться сначала на четвереньки, а потом и во весь рост. В ушах стоял неумолкающий звон, перед глазами расплывались разноцветные, очень яркие круги, по щекам за воротник кителя текло что-то липкое, теплое. Но и не слыша, почти не видя ничего, Алексей понял, что ему удалось успеть.

Медленно-медленно возвращалась к нему способность понимать происходящее вокруг. Как сквозь туман Маркевич увидел транспорт с десантниками под охраной тральщиков, уходящий прежним курсом, увидел «большие охотники», бомбящие море, и наконец, нос своего судна, по самый полубак погрузившийся в воду. Кто-то взбежал на мостик, тронул капитана за плечо и голосом Носикова прокричал в кровоточащее ухо:

— Шлюпки спущены! Грузить людей?

Маркевич отрицательно покачал головой:

— Проверьте переборки в носовых трюмах.

— Первый залит, переборка второго пока выдерживает напор, — чуть отчетливее услышал он. — Вода прибывает медленно.

— Добро́ — Алексей кивнул и опять взялся за ручку телеграфа. — Прямо руль…

Он свистнул в переговорную трубу, прижался к ней ухом и еле-еле расслышал голос почему-то не Симакова, а Закимовского:

— Машина!

— Можете дать ход?

— Есть ход!

И Маркевич перевел ручку телеграфа на «полный назад».

Высоко задрав корму, так, что гребной винт наполовину высунулся из воды, «Коммунар» медленно двинулся кормой вперед по направлению к берегу. Он был похож в эту минуту на тяжелораненого, истекающего кровью бойца, из последних сил бредущего к рубежу, который ему приказано занять во что бы то ни стало. Несколько прояснившимися глазами Алексей видел, как вокруг уже распахнутого первого трюма мечутся, суетятся матросы и с ними Арсентьев, и по встревоженным жестам их догадался, что вода в трюме продолжает прибывать. «Выдержит ли водонепроницаемая переборка? — скорее с сомнением, чем с тревогой, подумал он. — Пластырь все равно не подвести. Надо выбрасываться на берег…»

Надо что-то делать, предпринять то единственное, от чего зависит спасение торпедированного корабля и оставшихся в живых людей. Надо! Это неотвратимое «надо» окончательно вернуло капитану силы. Если переборка не выдержит напора, вода хлынет во второй трюм и «Коммунар» пойдет на дно. В этом случае жертв не избежать…

— Переборка прогибается, — тревожно напомнил Ефим Борисович. — Грузить людей?

— Рано! — упрямо покачал Маркевич головой. — Судовые документы?

— В шлюпке.

— Раненые есть?

— Трое.

— Тоже в шлюпку… Постой, Ефим! В случае чего… примешь командование. Теперь иди…

Большие охотники, наконец, прекратили бомбежку моря, — то ли добили подводную лодку, то ли успела она уйти, сейчас все равно не узнать. Они примчались к «Коммунару» и шли теперь рядом с ним, прикрывая пароход со стороны моря, как верные стражи или как почетны эскорт. С палуб их что-то кричали военные моряки, но Алексей не различал слов. Все силы, вся воля его были сосредоточены на одной мысли: успеть добраться до мелкого места. И только когда киль корабля скребанул по подводным камням так, что вздрогнули мачты, он дернул ручку машинного телеграфа на «стоп!» и обессилено провел ладонью по лицу, стирая холодный пот.

Вызвал машинное отделение:

— Матвеич?

— Я!

— Как там у вас?

— Порядок…

— Позови Симакова.

Закимовский замялся, ответил как-то странно:

— Нету его… А что?

— Кто в кочегарке?

— Иглин. Один пар держит, всех остальных выгнал наверх. — И тише — или это лишь так показалось: — Врача бы…

Маркевич не не понял его, повернулся к трапу, — сойти на палубу, где опять громко и возбужденно звучат голоса моряков. Но бросив взгляд на море, увидел справа по борту, далеко на горизонте, черный силуэт какого-то корабля, навстречу к которому уже помчался один из «больших охотников».

«Наш, — подумал Алексей, — тоже в Печенгу. Попросим, чтобы с собой захватил».

Он спустился на палубу, к людям, и вздрогнул, увидев что-то прикрытое трюмным брезентом. Догадываясь, что под ним, медленно подошел, поднял край брезента и невольно отшатнулся перед очень спокойным, очень бледным лицом боцмана Яблокова. Глаза у Дмитрия были крепко закрыты, сочные губы сжаты упрямо и непримиримо, между бровей залегла озабоченная морщинка, будто и мертвый он продолжал беспокоиться о своем немалом палубном хозяйстве, от которого и в мирных-то рейсах кругом идет голова. Рядом с боцманом как бы прильнул к нему молоденький матрос, только накануне этого рейса принятый на судно…

Стало и больно и душно: накануне победы… Но упрека собственной совести не почувствовал Маркевич: так, как с ними, могло быть со всеми, кто находился на транспорте, которого прикрыл «Коммунар».

— Флаг принесите, а брезент долой, — глухо сказал он подошедшему помполиту.

С моря донесся короткий гудок, и, подняв голову, Алексей увидел тральщик, полным ходом приближающийся к судну. Он сразу узнал по номеру на его носу гвардейский корабль Виктора Виноградова и поднялся на спардек. Тральщик ловко подошел к борту, и матросы подали швартовые концы. Виноградов перевесился через поручни мостика:

— Алексей Александрович, жив?

— Спешить некуда, — невесело ответил Маркевич. — Ты за нами?

— Приказ командующего. Своим ходом двигаться сможешь?

— Крепко сижу. Без пластыря сниматься нельзя.

— Ну, так давай ко мне на борт.

И не удержавшись, воскликнул:

— Здо́рово, Леша! О вас весь флот уже говорит. Молодцы!

Маркевич не ответил, махнул рукой. Повернулся к Носикову и приказал:

— Переводите команду на тральщик. С судна забрать все ценное, а команде личные вещи.

Он и сам пошел к трапу, к своей каюте, но дойти не успел. В дальнем конце спардека, из двери, ведущей в машинное отделение, показался сначала Егор Матвеевич Закимовский, а потом черный от угольной пыли Петр Иглин с какою-то ношей на руках. Они приближались медленно и сурово, и лица у обоих были такие потрясенные, что Маркевич, холодея от внезапной догадки, бросился к ним.

Иглин бережно протянул ему свою ношу. Егор Матвеевич опустил красные, воспаленные глаза. Коля Ушеренко сдавленно вскрикнул и пошатнулся. Ефим Борисович медленно снял с головы фуражку.

На руках кочегара, маленький, худенький, как подросток, лежал Григорий Никанорович Симаков.

Алексей проснулся с необыкновенным, окрыляющим ощущением тишины. Странное было это ощущение: словно тишина переполнила и его самого, и каюту, и город, и даже весь мир, — словно нет, и не может быть ни начала и ни конца ее. И не просто тишина, а какая-то особенная, непередаваемая. Можно взять ее в руки и почувствовать на своих руках, можно лечь на нее и поплыть, плавно покачиваясь, как на ласковых морских волнах.

Он прислушался: так ли это? Где-то мерно и монотонно долбила по железу капель, где-то очень далеко, быть может, на станционной пристани непривычно долго проревел то ли пароход, то ли паровоз. За распахнутым иллюминатором что-то изредка хлопало на несильном ветру.

Но и эти звуки почему-то не развеяли и не нарушили странной легкости во всем теле и почти чувственного наслаждения той, особенной тишиной. И Маркевич открыл глаза.

Яркий столб еще раннего солнца врывался через круглый иллюминатор в каюту, упираясь в выбеленную масляной краской стену. Под столбом, на диване, разметался во сне Арсентьев. Густые кольца волос спутались на его голове, цыганские глаза спрятались за плотно сомкнутыми веками, губы были сжаты упрямо и вызывающе, будто все еще намерен он продолжать их вчерашний спор. И увидев Арсентьева, вспомнив этот спор, Алексей в ту же минуту вспомнил и все остальное.

Ощущение тишины сразу распалось, развеялось, но состояние светлой радости и покоя не покинуло Маркевича. Он тихонько потянулся к столу за папиросой, чиркнул спичку, прикурил и, удобнее устроившись спиной на подушке, опять закрыл глаза. Можно встать и одеться, можно снова заснуть, а можно и просто лежать вот так, дымя папиросой и не думая ни о чем: все, конец, и сегодня начинается новая жизнь!

Но не думать нельзя, из этого ничего не получится, а думалось об одном: что же делать дальше? Сколько радостей сейчас и по всей советской земле, и во всем мире, а едва ли найдется человек, который не задавал бы себе этот вопрос. Для Арсентьева, судя по его словам, все и ясно, и предрешено: «Коммунар» настолько пострадал от взрыва торпеды, что нет смысла ремонтировать его. Пожалуй, напрасно и прибуксировали судно в Архангельск, — разве что пойдет на слом, на разборку для мартенов. Значит, незачем и цепляться за него, надо переходить на другие корабли.

А Маркевич — нет, не может так думать, вся душа переворачивается от такой мысли. «Коммунара» на слом? Ни за что! Вот и спорили вчера чуть не весь вечер, и едва не разругались напоследок, да так и уснули один на койке, другой на диване, не договорившись ни о чем. Денька, Данька, Даниил ты мой Иванович, если б ты только знал, как он дорог мне, этот мертвый, «бросовый», как ты говорил, пароход! И не только мне, но и Иглину, и Егору Матвеевичу Закимвскому, и Ефиму Борисовичу Носикову, и Коле Ушеренко. Все хорошее и все самое трудное пережили и перестрадали мы на нем. Потеряли и Якова, и Григория Никаноровича, и боцмана Яблокова… Вот, прислушайся, не их ли шаги звучат за дверью, не они ли и дышат там, и думают так же, как я?..

Алексей сбросил ноги с койки, встал, натянув брюки и, накинув на плечи праздничную форменную тужурку, вышел на палубу. Не хотелось встречаться взглядом с Арсентьевым, когда он проснется. Не хотелось и давешний спор возобновлять. Не кощунство ли в день победы разговаривать о смерти своего корабля?

Утро плыло над городом в майской синеве небес, в ослепительно-остром сверкании весеннего солнца, в безмятежно-девственной тишине, дремлющей на широкой груди Северной Двины. И не странно ли, что кажется оно непривычно мирным. О победе сообщат по радио только сегодня утром, о ней знают еще далеко не все, она, в этой сини небесной, в сверкании солнца, в ликующем крике, рвущемся из груди. Нет, товарищ Арсентьев, о смерти в такой день не говорят!

Кто-то начал медленно и тяжело подниматься со спардека по трапу, и, посмотрев в ту сторону, Маркевич увидел заспанного, измятого Иглина с всклокоченными на голове. Петр тоже увидел его, удивленно вытаращил еще заспанные глаза, спросил облизнув пересохшие губы:

— Чего это ты вырядился, как петух? Или того? — и покрутил пальцем возле виска.

Алексей не ответил, просунул руки в рукава, застегнул тужурку на все пуговицы. И, вытянувшись перед кочегаром, покачиваясь с пяток на носки и назад, совсем по-мальчишески подначил: — Хочешь такое скажу, что ты сам петухом запоешь? Хочешь? Скажи, слабо!

Петр поглядел по сторонам, нет ли тут еще кого-нибудь, и ухмыльнулся:

— Знаю, не купишь. Премию нам за спасение «Коммнара» назначили.

— Выше!

— Неужели… награда?

— Еще выше!

Иглин побледнел, остатки сна слетели с его вытянувшегося, ставшего по-детски беспомощным лица, а глаза засверкали ярко-ярко.

— Лешка… — хрипло, с натугой выдавил он. — Алексей Александрович… неужели…

— Победа! — бросился на грудь к нему капитан. — Петька, брат мой, победа!..

Может быть, и не следовало говорить так внезапно, может, надо было вчера сказать, когда, окрыленный радостью, Алексей поздно вечером прилетел на судно от Глотовых. Но вчера все, кроме Арсентьева, уже спали, да и Глотов просил помолчать до утра, а сегодня…

— Ур-ра! — загремел Иглин во всю силу своих необъятных легких. — Ур-ра-а!

Он помчался вниз к Закимовскому, к Носикову, к Ушеренко. На ботдек, поднятый его ревом, выскочил помполит, а минуту спустя примчались и все остальные, и такой оглушительный, такой радостный клич грянул на «Коммунаре», что со всей территории судоремонтного завода начали поспешно сбегаться перепуганные ночные сторожа.

Ни один не сошел на берег: не могли они в этот день расстаться со своим «Коммунаром». Не могли потому, что сами явились на борт его, когда морской буксир «Муссон» притащил поврежденное судно в порт и поставил на мертвый прикол в самой заброшенной дыре, в Собачьей щели судоремонтного завода, где таким развалинам только и дожидаться конца. Пришел капитан — и остался, не было сил уйти. Не нашлось таких сил и у старшего помощника. Вслед за ними, один за другим, явились и старший машинист, и кочегар, и корабельный воспитанник, сын корабля, у которого тоже — только море вокруг.

Разве вспомнишь теперь, кто из них первый сказал, что победу они и дождутся, и встретят обязательно на своем судне? И дождались, и встретили: победа!..

…Где-то в городе гремели маршами репродукторы, в солнечном небе меркли праздничные ракеты, по реке, мимо кормы тоже убранного флагами расцвечивания «Коммунара» вниз и вверх спешили переполненные людьми пригородные пароходы и яхты. Видно было, как за заводским забором, по улице, движутся к центру осененные пламенем красных знамен и флагов колонны демонстрантов. И такой же красный флаг плавно реял на майском ветру над по-праздничному прибранной палубой «Коммунара». А под флагом, лицом к реке, на которой вот-вот начнется морской парад победы, молчаливо и торжественно выстроились пятеро, до конца не покинувшие свой корабль. И такой же торжественный и молчаливый стоял вместе с ними шестой, помполит, может быть только в эту минуту понявший, насколько неправ он был в ночном споре с капитаном.

И казалось всем шестерым, что незримые, но вечно живые стоят вместе с ними в почетном карауле у корабельного флага те, кого не забыть никогда…

— Скоро, — тихо сказал Маркевич, мельком взглянув на циферблат часов.

— Через шесть минут, — так же тихо подтвердил Закимовский.

Иглин медленно повел глазами в сторону спардека, где под чьими-то шагами неожиданно и ненужно загремел спущенный на стенку трап, и слегка подтолкнул капитана локтем:

— Глотов.

— Тоже с нами, улыбнулся Арсентьев.

Василий Васильевич торопливо шагал по палубе, приветливо размахивая рукой.

— Что же вы, черти… — начал он и осекся, увидев, что ни один из шестерых не повернулся к нему лицом: на Двине, еще далеко, показался из-за выступа причала показался форштевень головного миноносца. Глотов сразу же поспешил к остальным, встал и вытянулся рядом с Алексеем, и не голосом, а одними губами шепнул:

— Таня едет… Принес тебе телеграмму…

Но и эти слова, эта радость сейчас лишь нахлынула на Маркевича так, что сердце зашлось, а лицо его не изменилось: головной миноносец равнялся с «Коммунаром». И когда он поравнялся совсем, корма с кормой, на гафеле его дрогнул и плавно пошел вниз боевой флаг Военно-Морского Флота, салютуя израненному, но живому собрату — простому транспорту, который до конца остался верен своему великому долгу.