ечером в лагерь пришли национальные части. Дивизия выстроилась на передней линейке для встречи. Зеленые от пыли, усталые, потные, шли бойцы грузинской, армянской и тюркской рот, сохраняя, несмотря на усталость, свой особый четкий, ритмический строевой шаг.

Дымились рубахи уставших бойцов, исходили паром и потом; под сотнями крепких ног ладно и мерно хрустела галька — и над топотом сапог и копыт, над этим непрерывным хрустом, над шумом бьющегося о берег необъятного моря, над рокотом труб духового оркестра неслось непрерывное, знойное, братское:

— Ура-а-а… Ура-а-а… га… га…

В волнах несущихся восторженных криков проплывали взводы. Бойцы, улыбаясь, отвечали хрипло:

— Вашша. Вашша-а…[1]

— Ура-а-а-а…

И скрывались окутанные облаками пыли.

Помкомвзвода сзади меня прошептал:

— Хорошо идут. — И, не выдержав, рванулся, закричал:

— Привет товарищам по походу! Ваш-ша-а-а!

На бывшем артиллерийском полигоне быстро вырос бивуак. Уже разбиты походные низкие палатки, припадающие крыльями к земле, как распластанные птицы. Уже набросаны наземь в палатках охапки горько пахнущего папоротника. Гремя оружием, конской сбруей, котелками, флягами, со смехом и пестрым многонациональным гомоном располагаются на полигоне люди.

В гости к ним приходят красноармейцы русских рот. Не зная языка, бродят кучками по бивуаку, глядят, как устраиваются в палатках, как чистят оружие, как пляшут. Около танцующих задерживаются, хлопают в ладоши и наконец сами пускаются в пляс.

Негромкие разговоры стоят над лагерем. На русском, на тюркском, на украинском, на грузинском, на армянском языках до отбоя на сон говорят между собой бойцы и все на одну тему: о горном походе.

На полковом собрании в поле командир дивизии Ковалев Михаил Прокопич сказал о походе просто и коротко кубанским своим насмешливым говорком:

— Так вот о походе. О нем вы слышали, товарищи. Ну так идем в горы. Куда? А вот, — и он широким жестом показал на темную груду гор.

Все посмотрели сначала на вытянутую руку, а потом на горы. Горы были в тучах: там уже не первый день шли субтропические дожди.

И, посмотрев на мрачную зубчатую цепь аджарского хребта, красноармеец-тюрок Джалбаров вышел на середину круга и ответил комдиву плохим, но уверенным русским языком:

— Мы видим гору, товарищ комдив. Котору нам дали задачу, мы, боец шестой роты, даем такой ответ: мы выполним. Гора будет наша.

А задачу дали большую. Читали по ротам приказ Реввоенсовета Кавказской Краснознаменной армии:

«На вашу долю выпала честь быть пионерами высокогорной экспедиции, имеющей исключительное значение».

«Экспедиция обязана накопить опыт боевых действий в условиях горного театра».

«РВС твердо уверен, что бойцы, командиры и политработники по-большевистски преодолеют все препятствия и трудности».

И подписи: Федько, Иппо.

Около трибуны на полигоне собирается общеполковое партийно-комсомольское собрание. Сведенный из национальных рот разных дивизий и русских рот нашей первой кавказской горной дивизии, еще не сколоченный, но уже живущий самостоятельной жизнью, сводный горный стрелковый полк готовился к выходу в горы.

Прибывали лошади, ишаки, мулы. Ржали, ревели, цокали копытами. Звенели цепи коновязей. Громыхая, шли с вокзала грузовики, подводы, тачанки с походными кухнями, котлами, ведрами, с какими-то ящиками и тюками. Легковые автомобили бесшумно носились по кобулетскому шоссе.

К штабу то и дело подлетали озабоченные конники, на ходу сваливались с коней и торопливо бежали в штаб. Ночь напролет сидели в штабе люди, подсчитывали, записывали, чертили маршруты, схемы, изучали карту. Упаковывался походный клуб. Бесперебойный стоял над кузницей звон молотков; кузнецы работали ударно день и ночь: перековывали лошадей.

В кабинете начальника экспедиции комдива Ковалева спокойная, хладнокровная тишина.

Ковалев сидит за столом. На столе — большое стекло, стрелковая линейка и ни одной бумажки.

Разговоры негромкие, спокойные: о кухне, о котлах, об ишаках.

На полигоне, шумное, многонациональное, собирается партийно-комсомольское собрание полка.

Я разыскиваю свою роту: в только что сколоченном полку бойцы еще плохо знают друг друга, невольно рассаживаются поротно. Но уже, объединяя всех в единую партийную семью, перекатывается по полигону дружный говор; коммунисты знакомятся друг с другом, перепутываются ротные границы — вот уже рядом со мной парень из батареи и стрелок из грузинской роты.

На трибуне — комиссар экспедиции военкомдив Рабинович. Стихает собрание. Только в национальных ротах легкий шепот: знающие русский язык переводят остальным.

Экспедиция наша рассчитана на сорок дней. Сорок дней будем идти по горным тропам, проверяя в походе людей, снаряжение, организацию, тактику, учась действовать в горах, учась побеждать и преодолевать горы.

— Будут ли трудности на походе? — спрашивает Рабинович и насмешливо отвечает: — Еще бы!

Сдержанно гудит собрание.

Высокий, загорелый, крепкий, подымается политрук грузинской роты Логуа.

Он отыскивает глазами бойцов своей роты, поворачивается к ним лицом и начинает по-грузински пересказывать доклад военкомдива.

К гортанному его голосу, к непонятным словам, к страстному грузинскому говору прислушиваются в остальных ротах. Кто-то около меня вслух жалуется самому себе.

— Большой от этого вред выходит, от разноязычия…

Вслед за Логуа подымается политрук армянской роты. Он тоже отыскивает свою роту и тоже поворачивается лицом к ней. Обстоятельные, неторопливые и чуть певучие армянские слова падают с трибуны, и уже дожидается своей очереди сдержанно улыбающийся политрук тюркской роты Алиев.

Выборы партийного бюро. Список кандидатур голосуют четыре раза. Четыре раза звучат имена членов полкового бюро, сопровождаемые комментариями на разных языках. И кажется, что даже сами имена каждый раз звучат иначе.

Четыре раза звенят аплодисменты: к аплодирующей национальной роте охотно и дружно присоединяется все собрание.

Темнота закрывает наше собрание. Лагерь выстраивается на поверку. Вечерняя «заря» звучит торжественно.

По полку пошли слухи.

Не поход это…

На банду идем…

Некоторых эти слухи муторили.

Но сплетня в общем успеха не имела.

В ночь на 3-е ударил сильный дождь. В походных палатках, плохо оборудованных, сразу потекли реки. Промок сахар, галеты, поплыли вещи, промокли бойцы.

С вьючкой сначала не ладилось. Не умели.

Но тут пришли на выручку бойцы тюркской горной роты, имеющие уже опыт. Они совсем не знали русского языка, но договорились с нашими быстро: на пальцах.

Ишак стал одной из центральных фигур всех забот, разговоров, споров. Простой, лопоухий, скромный, задумчивый ишак.

— писали в полковой газете.

«Ишак», «вьюк», «вьючка» стали самыми популярными словами в полку.

Несколько месяцев назад на дивизионной партийной конференции ишак чуть было не стал центром прений.

Один молодой и горячий рационализатор бросил с трибуны конференции обвинение ишаку: он в горах не годен. Бой за ишака первым принял наш командир роты т. Кирштейн, поддержанный потом комдивом и многими делегатами.

— Тот командир, который будет иметь в горах десяток ишаков, — горячился Кирштейн, — будет командовать горами. Да, там, где конь не пройдет, там, где человек не пролезет, там пройдет цепкий ишак.

Комроты был прав. Дивизионная партийная конференция тоже была права, уделив так много внимания ишаку.

Сегодня ишак идет с нами в поход, равный товарищ коню. Все уважение — ишаку!

Выступление было назначено на 5 июля.

«Завтра сигналист протрубит: „В поход“», писала 4 июля многотиражка. И бойцы проверяли снаряжение: все ли подогнано. Критически осматривали сапоги: выдержат ли.

Пробный поход на 20 километров, который был проделан 3-го, показал много недочетов во вьючке, в порядке движения, в снаряжении. Спешно исправлялись прорехи.

В последнюю ночь перед походом каждый постарался раньше уснуть. Нужно было сберечь все силы, чтобы бросить их щедрым потоком на выполнение приказа РВС.

Дневальный бродил около палаток, слушал, как храпят бойцы, как воют шакалы, как шумит ветер.

— Дождь завтра будет, — поежился он и посмотрел на горы.

Они затянулись ночным бесформенным мраком и потерялись, утонули в нем. Дневальный знал, что завтра горы снова будут на своем месте. Завтра они станут грозной преградой или лягут покорной тропой.

— А дождь будет!

С моря шел свежий штормовой ветер. Били о берег волны.

Дневальный вспомнил станицу, где ни моря, ни гор, а только степь армавирская, привольная, хлебная… Молча он прислонился к столбику и задумался. Подошел дежурный, пыхнул цигаркой, сплюнул, окинул теплым взглядом палатки; из них высовывались разметавшиеся во сне руки и ноги.

— Спят. Ишь ты! — усмехнулся дежурный и передал цигарку дневальному. — Так даешь горы, дневальный? А?

И весело пошел по бивуаку.

Выстроены роты. Прядают ушами кони. Замер оркестр. Горы застыли в легком утреннем тумане. Будет дождь. Может быть, и не будет. Все равно. Капельмейстер уже поднял руку. Взмахнул…

Трам-там-там…

Качнулись ряды.

В поход!

Трам-там-там…

Комиссар полка Войткевич, окончательно охрипший, напрягая последние силы голоса, кричит бойцам:

— Даешь го-оры!..

Подхватывается лозунг. Гремит над рядами. Недаром охрип комиссар. Лозунг, повторенный сотнями голосов, будет долго греметь по горам и долам Аджаристана.

Но сегодня горы еще далеко.

Мы на «нуле» у самого «синего моря». Оно бьется у наших ног, прощается.

От нуля до высоких аджарских хребтов стелется наш путь.

Даешь горы!

Ускакал уже конный взвод… Прошли, колыхаясь, танцуя на хорошем мягком шоссе, резвые кони штаба.

Вот собаки взвода связи… Вот химики… Вытягиваются стрелковые роты… Батарея на вьюках…

Вьюки… вьюки… вьюки… Они запрудили улицы, бойцы обтекают их, теряются в их потоке.

Моросит дождь.

Лагерь позади. От корня оторвались. Мы уже в походе.

Когда прошли десятикилометровую улицу Кобулет и через железную дорогу вышли на шоссе, «Сидор» запел свою песню. «Сидором», «Сидор Иванычем» обычно называется вещевой мешок.

Он вполне заслужил это почтительное отношение. В нем все имущество бойца: белье, хлеб, неприкосновенный запас (консервы, галеты), полотенце, мыло, даже иголки с нитками.

Вот снаряжение бойца. На поясном ремне — подсумок и лопатка; они тянут вниз. На спине — вещевой мешок; лямка впивается в плечи. Через правое плечо — лямка противогаза; он болтается вокруг левого бедра, словно аккомпанируя лопатке, которая бьется около правого. Через правое же плечо — ремешок фляжки; она шлепается о противогаз. Через левое, обнимая все туловище бойца, прижимаясь к нему горячим, душным объятием, надета скатка (свернутая шинель). Тут же патронташ. К скатке привьючены полотнище палатки и палки к ней, котелок, иногда еще кирка-мотыга. На правом плече — ремень винтовки или ручного пулемета.

Здесь нет ничего лишнего. Ни один боец не откажется, скажем, от шинели, палатки, фляжки, котелка. Все это нужно, в походе же — нужнее всего. Но слишком уж много ремней. На коротком привале начнет боец освобождаться от ремней — половина времени и ушла.

Все эти лямки, ленты, ремни, шнурки впиваются в тело бойца, душат и давят его. Это и есть «песня Сидора».

На эту песню бойцы ответили по-своему, так, как ни в одной армии ни один боец не станет отвечать: ответили рационализацией.

На коротких привалах, разложив на том же злосчастном «Сидоре» лист бумаги, написали бойцы в первый же день похода обвинительный акт ремешкам и лямкам и начали предлагать всякие усовершенствования.

Этим вопросом болели натурально все. Болела спина каждого, поэтому предложений масса.

На ходу, на маршах, быстро пускались в ход эти приспособления. Появились иные способы носки скатки. Появились подвижные войлочные подкладки под особо назойливые ремни.

К середине похода красноармеец Ширяев предложил свой проект снаряжения бойца. Почему Ширяев? Мы знали его в полку как драматических дел мастера и неутомимого исполнителя ролей пьяниц и вредных старичков. Изобретателем мы его не знали.

Он был болезненный, физически слабоват, должно быть, «Сидор» угнетал его больше всех — вот он и изобрел.

По его проекту было изготовлено снаряжение, которое признали удачным и передали в штаб армии.

В походе всегда жарко. Дождь ли, ветер ли, если идешь в полном снаряжении, всегда жарко.

Рубахи мокрые, хоть выжми.

Еще не было гор, они только приближались, наступали на нас или, вернее, мы подступали к ним, а они уже приготовились к обороне, угрожая крутыми тропами, обрывами, дождями, подъемами.

Кобулеты славятся влажностью воздуха. Словно потеет земля, изморенная горячим аджарским солнцем, потеет море соленым потом, и этот пот густой сизой влагой плывет над Кобулетами.

А дорогу заманчиво перебегали ручьи и источники. Богатая водой почва щедро швыряла воду: на!

Стали выбегать из строя; горячими, пересохшими губами никли к источнику, умывались, брызгались: вода, вода — цхали. Освежающая, холодная, циви цхали — холодная вода. А потом, пройдя немного, начинали проклинать эту самую цхали.

Нельзя пить на походе. Потом изойдешь, жажду растравишь, живот взмутишь…

И на первом привале закипела работа: даешь соцсоревнование на водный режим!

— Покажем образцы водной дисциплины.

— А ну, Петро, кто из нас крепше? Давай уговор: не пить до бивуака…

В газетах — ротных, взводных — подвергли потом осмеянию первых смалодушничавших, сдрейфивших перед цхали бойцов.

«Это — злоупотребление собой», — писали о нарушении водной дисциплины во взводных газетах.

Но цхали еще долго не была побеждена на походе, и только потом, когда втянулись, подчинили ее бойцы своей воле.

А шли хорошо.

По четыре, четыре с половиной километра отмахивали в час. Отставших не было. Симулянтов не было. Рвались бойцы в горы: какие они такие есть, чем страшны, чем красивы горы эти самые, что об них разговор большой идет и синеют они в небе, никого не спрашиваючись? Да возьмем мы их, подчиним себе, нехай нас от врага боронить будут, республику нашу Советскую, край наш просторный, новый. Даешь горы!

И подступали, подступали яростно. И уж побежало шоссе на подъем. Медленно, но верно побежало.

Так пришли в селение. Называют его, как и то, из которого мы вышли, тоже Кобулетами. Кто Старыми Кобулетами, кто Верхними Кобулетами. Бойцы вначале путались, а потом назвали Вторыми Кобулетами и в воспоминаниях так и говорили: «Вторые Кобулеты, где мы еще без обеда остались».

Да, с обедом пришлось плохо. Привыкшие к лагерной жизни, к обеду по расписанию, по веселому сигналу горниста («Бери ложку, бери бак, нету хлеба — иди та-ак»), бойцы столкнулись с тем, что обеда еще нет.

Да и где ему быть, обеду-то, когда кухни двигались сзади, а на ходу варить еще не научились! Походные легкие горные кухни были навьючены на ишаков. Только потом научились варить на ходу. Идет ишачок, а на нем кухня, и из трубы дым валит…

Этого сейчас не было.

И, твердо усвоив, что обед будет не скоро, бойцы быстро раскинули походный лагерь. Зеленый школьный сад сразу зацвел белыми цветами походных палаток. И вот уже гремит барабан и звенит зурна в армянской роте. Танцуют бойцы.

— Ах, мать честная, только пришли ведь, разуться не успели, дождь идет, плечи от «Сидора» гудят, а уж танцуют!

Хоровод — человек двадцать. Танцуют любимый армянский танец «кочари». Ритмично, ладно, одновременно. Потом «кочари» сменяются курдским «али-гюзли»[2].

После танца — своеобразная борьба.

Два бойца пытаются в лад музыке свалить друг друга ударом, подножкой. Они подтанцовывают, потом бросаются друг на друга, пытаясь обхватить покрепче и сбросить подножкой на землю.

Зрители весело хлопают в ладоши.

Зурнач надул щеки так, что вот-вот лопнет. Вдруг он обрывает музыку и лукаво хохочет. Бойцы останавливаются, улыбаются друг другу, церемонно жмут руки, целуются и расходятся.

А вот танцуют в русской роте. Круг, весь опоясанный улыбкой. Улыбаются все: те, кто танцует, кто смотрит, кто играет на гармошке.

Сразу находится организатор, он же конферансье, «поднатчик», страдатель, ценитель. Он без рубахи, взбудоражен, рад применить свои организаторские способности, бьющую «до некуда» энергию.

— Эй, выходи, у кого поджилки трясутся, — зазывает он. — Ну-ка, ну-ка, ну-ка, ну-ка… — И прихлопывает в ладоши.

Из палатки вылезает одногодник с саксофоном из полкового джаз-банда. Он весело присоединяется к гармошке, и оркестр готов.

Танцуют «барыню». Каждый с фокусами, с кренделями, с узорами собственными, неизменными. Через круг пробирается красноармеец-тюрок. Ноги его чешутся тем особым зудом, который всегда вызывает музыка танцев. Но играют «барыню», а он, тюрок, «барыни» не знает. Но беда ли?.. И, сорвавшись с места, танцует свое.

И станичник, отплясывающий вприсядку, и тюрок, по-восточному церемонно плывущий на носках, и дождь, что падает над лагерем, веселый летний дождь, и фруктовые деревья сада, отяжелевшие под плодами, и река Кинтриш, утоляющая жажду, и горы, по которым завтра идти и идти, — все хорошо, все замечательно.

Части «синих», высадившиеся в Поти, двигались на юг, имея коварной целью захватить Батум. Батум — советский порт, крайний наш морской форпост на юге. Нефтяные заводы его, чай, хлопок и табак давно прельщают врага.

Синие достигли реки Супса, но дальше не продвигаются. Навстречу для прикрытия Батума вышла «красная» стрелковая дивизия. Один из ее полков — наш — уже в Кобулетах. Нам приказано до подхода дивизии занять оборонительный участок с передним краем: южные скаты высоты 475.7, отметка 205, пересечение дороги Осетур — Аламбари с ручьем, что в одном километре северо-восточнее Осетур.

Со взводом связи еду в район обороны. Вытянулись по одному. Отделение конных посыльных впереди, я с ними; сзади вьюки телефонистов, светосигнальщиков.

Конные зарываются вперед, останавливаются, ожидают пеших. Едем и едем, едем и едем, а все никак не приедем к месту. Полк пошел по другой дороге. Мы, не долго думая, избрали иной путь, почему-то решив, что он ближе. Ведь в конце концов «все дороги ведут в Рим».

Оказывается, не все. В горах эта поговорка не годна: только одна дорога ведет ближайшим путем туда, куда нужно. Мы на нее не попали.

Тщетно близоруко тычется в карту командир взвода, тщетно рыскают конники; проклиная узкую тропу, едем дальше.

Впереди меня колышется спина конника. Я привык к ней, знаю все складки на выгоревшей его рубахе, масляное пятно на правой лопатке, жирную полосу — след ружейного ремня. Мне нравится эта широкая ладная спина. Она закрыла для меня пейзаж, сама стала пейзажем, покачивающаяся и могучая.

И вдруг она скрывается, словно проваливается сквозь землю.

Крик:

— Лошадь упала-а…

И команда:

— Сто-ой!..

Бросаются к обрыву: конник лежит на ребре обрыва, зацепившись за дерево рубахой и руками. Ниже его — лошадь.

— Жив?

— От черт, второй раз сегодня! — ругается свалившийся. — Жив.

Со всякими предосторожностями, осаживая коня, проезжаю роковое место: узкий осыпающийся участок тропы.

К полудню прибываем в район обороны.

Горы могут быть союзниками обороны, могут быть врагами.

Врагами они бывают, когда обороняющийся не умеет подчинить их себе, заставить служить.

Буйные леса на горах, игра подъемов и спусков прикрывают, маскируют, заботливо оберегают тайну продвижения «противника». Горы тут выступают врагами обороняющегося.

Командир, который учтет это и все такие подступы, а их ведь не так много, загородит надежным огнем, завалит, заминирует, выбросит сюда гранатометчиков с ружейными гранатами и отличных стрелков, — такой командир сразу сделает горы своими союзниками.

Укрепления, построенные в горах из подручного материала, не многим уступают долговременным, построенным на равнине.

Сила артиллерийского огня увеличивается теми осколками камней, которые летят от скал на неугомонного противника. Прекрасные условия маскировки скрывают от врага огневые точки обороны, делают их менее уязвимыми.

Сами горы с их трудным, изматывающим силу бойцов подъемом становятся грозной оборонительной стеной.

Стойкость, сопротивляемость горной обороны превосходит равнинную в 2–3 раза, но при правильной, продуманной обороне.

Наши уставы требуют так называемой «глубины обороны»: подразделения располагаются на оборонительном участке, в глубину, эшелонами. Вот лихой атакой опрокинут, прорван наш передний край. Вот бегут ярые и опьяненные успехом, но заметно уставшие в бою за передний край бойцы противника. Они побеждают, они — хозяева участка. Они добежали до второго эшелона — и тут их встречает новый огонь свежих, неизмотанных бойцов, а там еще эшелоны… А тут бегут в контратаку свежие ударные группы.

Это и есть глубина.

В горах правильнее сказать не глубина обороны, а высота обороны. Ярус за ярусом, террасообразно, огневой гармошкой располагаются по горе обороняющие ее подразделения.

Чем выше ярус, тем сильнее огонь; он усиливается бойцами отходящего яруса, гармошка сжимается. Противнику приходится преодолевать не только трудный сам по себе горный подъем, но и огонь противника, все более возрастающий.

Такая оборона особенно нужна и возможна в густолиственных горах, где есть наличие путей отхода для бойцов первых ярусов. В горах (и тут они выступают союзниками умелого, волевого командира) нет нужды занимать сплошной фронт, можно занимать только возвышенности, запирая пулеметным огнем лощины.

И вот пулеметчики полезли на горы. Роют окопы, устанавливают «максимы», подготовляют данные для стрельбы: измеряют расстояние, намечают ориентиры. Полк энергично готовится к обороне.

Вечером, после обхода рот, бреду на командный пункт. Над морем умирает солнце. Последние лучи его шало бродят со мной по лесу. Тихо.

Орешник, папоротник, чинара…

Останавливаюсь в раздумье на извилистой узкой тропе. Гляжу, как вспыхивает коричневый орешник, гадаю:

Назад? Вперед?

Тропа, которою я собирался выйти на командный пункт и на которую я так беспечно надеялся, привела меня в обрыв.

Назад? Вперед?

Мечусь в поисках других тропинок. Где-то между деревьями нахожу неуверенную и мало обещающую тропку. Иду по ней. Через полчаса я снова в раздумье и в обрыве. Темнеет.

Впереди — путаница ветвей. Где-то внизу ручей шумит… Над головой сплошная зеленая листва, и на ней уснувшее, как на перине, темное небо без звезд.

Да, спать бы сейчас пора.

Вглядываюсь в темноту.

Назад? Вперед?

Вспыхивает огонек. Спичка? Бросаюсь вперед. Но вокруг меня еще и еще вспыхивают огоньки с маленькими спичечными головками. Светлячки. Поймал одного. Он трепыхается на моей ладони, поблескивая холодным зеленоватым светом.

Надо назад.

Бреду, натыкаюсь на телефониста: лежит с телефонной трубкой у уха.

Телефонисты опоясали ночь телефонными проводами: вся гора перепутана проводом. Лежит где-нибудь под кустиком телефонист и настойчиво шепчет: «Сухум! Сухум!» — условное название роты.

Около телефониста — связист. Он-то и указывает мне дорогу.

Сегодня ночью связные — хозяева троп; они отлично разбираются в этой канители поворотов.

Чтобы идти на командный пункт, который находится, скажем, направо, нужно сначала идти налево, обогнуть гору, потом направо, потом опять налево, потом опять…

Связной рассказывал мне все так, словно читал по книге. Всматриваясь сухими, зоркими глазами в ночь, он словно видел, как бежит, изгибаясь, тропка, обвивает гору, ползет в овраг, подымается снова и доползает наконец туда, куда нужно.

— Далеко ли? — тревожно спрашиваю я.

— Да километра три, если напрямик. А там по тропе, кто его знает. Кабы днем…

Да, днем я просто пересек бы это расстояние напрямик, и все. Но сейчас уже ночь. Она подкралась незаметно, сбила боевое охранение сумерек, потушила закат и вот хозяйничает.

Оборонная ночь.

Замаскированные дремлют орудия батареи. В окопах, только что отрытых, лежат наблюдатели.

Холодно. Даже в шинелях. А я без шинели. Холодно бойцам. Но костров зажигать нельзя. Увидит противник.

Только на обратных скатах ярко горят костры кухонь. Около них ленивые митинги поваров и отдыхающих связных.

Откуда-то доносится плач шакалов.

К 12 часам ночи добираюсь до штаба. Бродил, следовательно, 5 часов. В штабе не спят: кто у телефона, кто при свете фонаря за работой. Темно. Только вспыхивает на одной горе Люкас[4], да у нас на горе ему отвечает другой.

Точка — тире, точка — тире…

Наше боевое охранение присылало все утешительные донесения: «противника не видно, все в порядке».

Командир полка хмурился и недоумевал:

— Что же синие, сквозь землю провалились?

Не любил командир приятных известий.

Потом сообщила разведка: где-то видели маленькие группки противника. Бойцы армянской роты случайно столкнулись с отделением синих, с разведкой должно быть. Взяли в плен, но допросить не могли, отвели к командиру. Пленные ничего не говорили.

Командир полка хмурился. Он стоял на командном пункте и то и дело нацеливался биноклем в окрестные горы.

В бинокль было видно: далеко на востоке белая, молочная, туманная полоса — это море. Затем ближе — зеленая ровная и мертвая равнина. Ни людей, ни повозок.

Командир полка нетерпеливо отводит бинокль: не море его интересует, ближе, ближе… А ближе — горы в сплошной зелени. Ничего не разглядишь.

Какой-то шум привлекает его внимание.

Прямо на командный пункт из зарослей рододендрона вдруг вылезает командир «неприятельских» частей. С него льет пот. Бинокль болтается на груди, в руках у командира — флажок. Его лицо выражает дикое удивление. Он сам поражен тем, что вот без всякого вылез на противника, да еще на командный пункт. Сзади него выступают из зеленой листвы бойцы. Они топчутся на месте.

На командном пункте смятение.

Что же произошло?

А вот что.

Разведывательный отряд синих имел целью выяснить расположение наших огневых точек, систему огня обороны и, если возможно, заглянуть за передний край.

Выполнить эту задачу он решил боем. Для этого нужно было захватить во что бы то ни стало какой-нибудь участок противника и, вызвав на себя огонь обороны, тем самым обнаружить его расположение. Разведотряд синих выбрал для удара высоту 205, которая господствовала над местностью, имела подступы и была нужна обороне.

Отряд разбился на две части. Успех мог быть только в том случае, если обе эти части ударят одновременно, но одна часть задержалась «химпробкой», устроенной нашими саперами, и не подоспела, другая же часть, не замеченная нашим боевым охранением и сама не заметившая его, благополучно вылезла прямо на командный пункт к своему и общему удивлению. Дружного удара не получилось.

Смятение на командном пункте царило только несколько минут. Уже отдали командиры быстрые команды своим подразделениям. Уже бросились в штыки оборонявшие пункт части, с «ура» налетели на дерзкую разведку противника, вот уже сбросили ее с высоты.

Командир полка уже не хмурился. Он знал, что вторая колонна синего отряда, освободив наконец путь от химической «пробки», движется с правого фланга. В бинокль видны небольшие группки: взводы противника.

— Так, так, так, голубчики…

И уже бежит к телефону начальник штаба.

— Грузинская рота? Келадзе? Товарищ комроты, немедленно выбросьтесь на безымянную высоту, что у пересечения дорог Осетур — Аламбари. Приказ: преградить путь наступающему противнику.

И командир полка видит в бинокль: быстрые грузины уже вытянулись на дорогу. Вот они у высоты. Успеют? Успеют. Высота захвачена. Путь противнику прегражден.

Горнист звонко играет отбой, а начальник экспедиции поучительно говорит окружающим его командирам:

— Вот наглядно: роль боевого охранения в горах и… как оно еще плохо действует. Смотреть нужно, товарищ, — говорит он смущенному командиру охранения. — В оба смотреть нужно.

Несколько домов, колодец, мечеть с высоким минаретом — это и есть Чахати.

Около колодца группка местных жителей. Смотрят на нас весело, любопытно. Спешиваемся.

— Чахати? — спрашиваю старого аджарца. Рыжие усы, очень густые, торчат у него прямо из носа, как щетки, падают и закрывают губы. — Чахати? — Я отлично знаю, что это Чахати, другому нечему быть, но спросить надо. Из вежливости, что ли.

Старик охотно отвечает.

— Чахати, Чахати… — и мигает утвердительно рыжими ресницами. — Да, да, Чахати… — Он думает, может быть, что я не понял, обводит пальцем вокруг дома, колодец, мечеть с высоким минаретом и утвердительно, убежденно произносит: — Чахати.

— Спасибо… Мадлоб… Мадлоб…

Грузинское слово приводит его в восторг, и он быстро начинает говорить по-грузински. Но тут я позорно пасую.

Горский, работник подива, возле колодца уже завел беседу. Он знает несколько грузинских слов и оперирует ими ловко. Около него группа детишек, за ними взрослые.

— Пионер? — тычет Горский пальцем черного мальчугана. Тот смущается и шарахается, прячется за взрослых. Все смеются. Тогда из группы детворы выступает мальчик лет десяти. Он в штанишках, достигающих пяток. Синие помочи придают ему вид парижского Гавроша. Руки в карманах. Кепка на затылке.

— Они по-русски не понимают, — произносит он важно по-русски.

— А ты хорошо понимаешь?

Он снисходительно улыбается.

— Вы же видите, — роняет он и удивляется, какие взрослые глупые.

— Да, да, — смущаемся мы. — Ты здешний?

— Нет, я из Батума. Я в гости приехал.

Детвора и даже взрослые с уважением смотрят на мальчика, который так бойко и солидно разговаривает по-русски с военными.

— А как звать тебя?

— Осман.

— Вот что, Осман, — обращается к нему Горский, — спроси у жителей, знают ли они, зачем идет Красная Армия в горы?

Осман охотно соглашается и быстро спрашивает жителей. Затем, довольный своей ролью переводчика, обращается к нам.

— Они говорят, знают, — важно сообщает он. — Маневры…

— Ты скажи им, — Горский тоже доволен этой оригинальной формой политработы, — скажи им, что мы здесь учимся защищать их и горы от буржуазии. Понимаешь?

— Как же… Буржуазия, кулак, да?

— Вот-вот. Передай им.

— Они говорят, что буржуев надо бить, — переводит он нам.

— Ну, а спроси: если будет война, если буржуй пойдет сюда, в горы, поддержат ли они нас, Красную Армию?

Перевод Османа перебивается многочисленными возгласами. Весело смеясь, кричат ему что-то взрослые.

— Они говорят, поддержат, — с бесстрастной важностью переводчика сообщает Осман и, не сдержавшись, — ведь ему только 10 лет, — улыбаясь добавляет: — Я сам буду красным командиром, когда вырасту.

Мой рыжеусый старичок проталкивается сквозь толпу, подходит к Осману и что-то ему говорит, хитро щурясь в нашу сторону.

— Он говорит, — переводит Осман, — если власть хорошая, то и все к ней будут хорошие. Советская власть хорошая — ее они поддерживают, а если будет плохое делать — так никто не будет поддерживать.

— Ишь ты… — Мы с Горским хохочем, рыжеусый тоже хитро смеется. — Значит, взаимовыручка. Ну, передай, что Советская власть делает и будет делать беднякам и середнякам хорошо. Передал? Прощай, Осман. Молодец. Карго бичо. Швидобит[5].

Мы весело прощаемся и едем в горы.

Из Зерабосели полк вышел, когда уже начало смеркаться. Может быть, не нужно было выходить, лучше было бы заночевать в селении, но мы еще не знали коварства горных троп и мерили равнинным аршином.

— Будем в Дид-Ваке, как приказано, к вечеру.

Вьюк за вьюком вытягивался полк, и уже где-то далеко обвилась вокруг гор голова колонны, а в селении еще били копытами нетерпеливые кони и люди курили махорку, беспокойно поглядывая на быстро темнеющее небо.

Бесконечной лентой обвивался вокруг гор зажатый в тропе полк. Тропа узкая — двум лошадям не разъехаться. Слева на тропу нависала крутая, отвесная стена горы. Она поросла папоротником, кустарником и выше — лесом, густым, непроходимым. Падали на тропу с горы многочисленные юркие ручьи, водопады, родники, мешали движению и торопливо бросались вниз, в обрыв, где серебром и пеной бился на камнях прекрасный Кинтрыш.

Справа обрыв. Он весь в зелени; зелень подступала к тропе буйно и весело, и казалось иногда, что не по узкой тропе едешь, где слева гора, а справа обрыв, а по тихому, задумчивому саду.

Эта обманчивая тишина пугала лошадей и людей, и люди и лошади жались к горе, опасаясь коварного обрыва.

Это — справа и слева.

А впереди — хвост лошади. Сзади — лошадиная морда. И из этого четырехугольника — гора, хвост, обрыв и морда — никуда не уйти.

Мы едем по тропе лошадь в лошадь, человек в затылок человеку, и если стал один, останавливаются все. Останавливаются и не знают, почему остановились. Тогда пробегает по колонне тревога, и сзади несется нервное, многоголосое, сто раз повторенное людьми и эхом:

— Почему-у ста-али?

Так мы едем по тропе. И нет ей конца-края, извивается она, узкая и скользкая, как змея, то напористо бросается вверх, то стремительно падает вниз, сочится источниками и ручьями, гремит, опять убегает вперед.

Трудно управлять колонной на тропе да еще в сумерки. С начальника колонны Алякина сошел не один пот. Нет, не пошлешь по тропе ни конного посыльного, ни собаку, ни даже связного: будет этот связной путаться, мешать вьюкам и, если не сверзится где-нибудь в пропасть, то связь подаст не скоро.

По колонне голосом — вот единственное средство связи, да рожок для управления идущим впереди охранением. Но когда нет еще опыта, связь по колонне голосом ненадежна. Кричат или все или никто. Путают. Врут.

Передают:

— Вьюкам смотреть: мост.

А дошло:

— Вьюкам держаться за хвост.

Но и эта связь часто рвется. Идет, гудит по горам, отдаваясь многократным эхом, приказание и вдруг обрывается, словно падает в Кинтрыш.

— Дошло?

Ожидание. И наконец ползет в ответ медленное и убийственное:

— Такая-то рота оторвалась… Связи нет…

И тогда:

— Колонна, сто-ой!

И приказание опять ползет по человечьему конвейеру:

— Командиру последнего подразделения восстановить связь!

Это значит: побежит сейчас от последнего подразделения боец к отставшей роте, подтянет ее, и тогда понесется радостное:

— Связь е-есть!

В национальных ротах русский язык знали только командиры взводов.

Посланное по колонне приказание, дойдя до национальных рот, упиралось в немую стену и потухало.

Громадная, на восемь километров растянувшаяся колонна полка трудно ворочалась среди горных преград, приникала к тропе и медленно, непослушно, туго подвигалась вперед. Потом, в следующие дни похода, научились мы на этом опыте искусству движения в горах. Стали двигаться легкими, гибкими эшелонами. Стали выделять специальных людей для передачи по колонне приказаний. Выделили командиров — «ответственных замыкающих», которые, двигаясь в хвосте эшелона, следили за тем, чтобы не отрывались куски колонны и не рвалась связь с головой. Научились порядку, дисциплине движения. Многому научились.

Нет, недаром мы обливались потом на этой чертовой тропе в Кинтрышском ущелье.

— Смотреть вправо-о!

— Смотреть вправо-о!

— Смотреть вправо зорко-о!

Вправо — обрыв. Не одна лошадь упала туда сегодня. Идет по осыпающемуся, непрочному, обманчиво тихому краю тропы, вдруг оступится и, увлекая за собой камни, ломая ветки кустарника, летит вниз. И тогда, ни минуты не раздумывая, бросается за ней в обрыв ее вьюковожатый на выручку друга-коня. Несется по колонне:

— Лошадь упала-а-а!

Останавливается колонна, и люди, обливаясь потом, торопятся на помощь.

Особо отличалась армянская рота. Бойцы ее не знали усталости. Во главе с командиром взвода Лилояном они по первому зову бросались на выручку. Не зная русского языка, они как-то быстро устанавливали свой особый, интернациональный язык с бойцами других рот. И договаривались. Спасали лошадей. Шумно и дружно вытаскивали их на тропу, улыбаясь, вытирали пот и торопились в строй обратно.

В армянской роте упал мул. Он упал на край тропы и, беспомощный, трепыхался, силясь встать. Старшина роты Нагапетян сразу сообразил, что эти попытки приведут к тому, что мул свалится в обрыв. И Нагапетян бросается на мула, наваливается, удерживая его всей тяжестью своего тела. Так трепыхаются они над самым краем обрыва, пока не подбегают на выручку товарищи. Мул спасен. Нагапетян уже хлопочет около вьюков.

Ленивый киномеханик Туренко отлично показал себя в эту ночь. Он брел за вьюком и проклинал по своему обыкновению и ночь и горы. Он любил поворчать, но, когда лошадь покатилась в обрыв, увлекая за собой ценную киноаппаратуру, он первый вырвал повод из рук растерявшегося вьюковожатого и, упав на тропу, извиваясь и изнемогая, держал повод коня, пока его не вытащили.

В химвзводе у вьюковожатого Коржева заболел конь. Он свалился на тропу, бился, барахтался. И всю ночь Коржев дежурил около него, заботливый, как мать у постели больного ребенка. Он ласково трепал коня по холке, утешал его и зорко смотрел вправо, в обрыв… Конь в обрыв не слетел.

В батарее артиллерийская лошадь, полетев в обрыв, застряла на ребре, на маленькой площадке. Туда спустились комбат Сердюков и несколько артиллеристов. Они суетились около лошади, понимая, что малейшее неосторожное движение — и они будут на камнях в Кинтрыше… Лошадь спасли.

Так идем, а горы темнеют. Беспокойно поглядывает то на небо, то на карту начальник колонны. И дойдем, не дойдем к ночи да Дид-Ваке — загадочно.

Торопятся бойцы. Какая-то единая сила крепко связала всех бойцов и командиров — русских, грузин, армян и тюрок. Торопятся бойцы. И когда по колонне сообщают: «лошадь упала», начальник колонны отвечает быстро:

— Командиру роты выделить людей для помощи. Колонне продолжать движение.

И колонна течет мимо упавшей лошади.

А в обрыве суетятся люди и, если вытащить невозможно, спокойно остаются дежурить всю ночь. А колонна течет мимо, медленно извивающейся стоголовой, стоногой гусеницей.

И вдруг колонна стала. В чем дело?

— Почему стали?

Колонна останавливается, нервно ждет команды. Вглядывается вперед, в темноту, где редкие мигают фонари. Кони, чуя темноту, нетерпеливо рвутся, танцуют, ходят, ревут ишаки, обмахиваются хвостами и вот-вот, пошевельнувшись неосторожно, слетят в обрыв.

— Нельзя стоять, лошади падают! — несется по колонне из хвоста в голову.

Каждый, передавая вперед, произносит это отчаянно и тревожно, так как и его лошадь ее может стоять под вьюками. Нельзя стоять!..

— Нельзя продолжать движение! — безнадежно несется ответ из головы в хвост, и сразу становится совсем темно.

Бьются кони. Крепко сжимаю рукой короткий повод и уговариваю своего коня:

— Ну, Горный, ну, тише… Будь сознательным…

Он испуганно косит вправо, на обрыв, и нетерпеливо ржет.

— Саперы, вперед! — раздается команда. — Кутузо-ов!

И где-то в темноте раздается весело:

— Здесь…

И, пробираясь в темноте под лошадьми, между вьюками, идет с топорами, кирками и лопатами неутомимая «группа Кутузова».

Так прозвали в эту ночь группу саперов под командой маленького подвижного младшего командира Кутузова. Они не знали ни устали, ни лени. Их не нужно было понукать, они знали, что дорога испорчена, полк не может пройти, лошади падают и их задача — исправить дорогу полку.

И они пробираются быстро, увертливо туда, где их ждут. Станичники с Северного Кавказа многие единоличниками приехали сюда в казарму. По-южному ленивые, они у себя в станице небось пятнадцать раз почесались бы да подумали бы, прежде чем идти, скажем, на ремонт общественного моста. Но они в армии. И армия воспитала в них уважение к коллективу, сознание долга перед ним, высокую дисциплину. И вот, ловкие, быстрые, горячие, бегут они туда, куда их этот долг призывает.

А другие в это время, исходя потом, вытаскивают лошадь. А третьи, четвертые, многие, стиснув повод упрямой рукой, удерживают пугливых коней от гибели.

Иногда несется по колонне:

— Скоро ли пойдем вперед?

И безнадежно приходит ответ:.

— Неизвестно!..

И вдруг раздается команда:

— Снять с вьюков!

Бойцы передают ее растерянно. Передают, а сами исполнять не торопятся. Куда снимать кладь, если гора влево и обрыв вправо? Зачем снимать?

Оказывается, нужно. Нельзя двигаться ночью по тропе, — значит, надо ночевать.

И, оглядевшись вокруг и поняв, что раз надо, так надо, озабоченно отыскивают место для вьюка, бережно снимают его. И тогда вдруг проносится откуда-то из головы колонны неожиданное — не команда, не указание, а такое:

— В ответ на постановление Зак. ЦИК — ни одного коня в жертву обрыву!

Постановление Зак. ЦИК мы прочли только сегодня. В нем говорилось, что лучший полк Кавказской Краснознаменной армии будет награжден Знаменем Зак. ЦИК. За это Знамя мы и начали бороться. И вот первый наш бой за Знамя — ночь на тропе.

— Ни одного коня в жертву обрыву! — взволнованно передают по колонне. — Завоюем Знамя Зак. ЦИК.

И каждый упрямее сжимает повод и ласковее гладит холку друга-коня…

Не верили, что можно провести ночь на тропе.

— Пошевельнуться негде, обрыв справа, лошади нервничают, какая тут ночь?

Но вот среди вьюков появился комиссар полка. Он вернулся из головного отряда, уже достигшего селения, вернулся, чтобы вместе с полком провести эту тяжелую ночь. Он ходит среди вьюков невысокий, сутуловатый, ободряет бойцов:

— Ничего, ничего…

И все понимают, что ничего, что ночь провести на тропе надо.

Приходит распоряжение:

— Лошадей привязать за хвосты к деревьям!

Этого еще не знавали.

Тем не менее привязываем хвосты коней к деревьям, что растут на горе, а сами держим поводья.

Негромкие и вялые разговоры стоят над тропой. Спать нельзя. Храпят кони. Шумит Кинтрыш, бьется на камнях, как упавшая лошадь.

Спать нельзя.

И никто не спит. И все знают, что спать нельзя. Устраиваются поуютнее на тропе, заворачиваются в шинели, курят, разговаривают, не выпуская поводьев из цепких рук.

Холодны ночи в горах. Командир пулеметного взвода Дремов — без шинели. Его шинель где-то далеко в хозяйственном вьюке. Холодно. Он первый год командует взводом, еще недавно был одногодником. Он весь захвачен взводными делами; пулеметы для него действительнее всех видов оружия, а бойцы его взвода милее всех друзей и родных. Он жмется от холода, часто вскакивает посмотреть, не упали ли там, чего доброго, пулеметы в пропасть, и опять садится, ежась от холода. Вдруг плечи его обвивает что-то теплое. Кто-то заботливо накрывает его палаткой. Дремов поднимает голову. Улыбаясь, смотрят на него его пулеметчики.

— А то холодно, товарищ командир, — виновато произносят они и улыбаются.

Время идет медленно. Лошади притихли. Притихли и люди. И только неугомонные саперы Кутузова при свете лампы чинят дорогу.

Утро пришло серое, робкое.

Бойцы по-прежнему сидели и стояли у своих коней. Кажется, так никто и не спал. За ночь ни одна лошадь не упала в обрыв.

И когда тронулись, как ни в чем не бывало шли бойцы. Смеялись, вспоминали смешное, что было ночью; о трагическом не думалось.

А потом пришли в Дид-Ваке; быстро, в несколько минут, поставили палатки, предусмотрительно окопали их канавками для стока воды и уже бежали, озабоченные, с котелками по воду. В армянской роте уже звенела зурна и отплясывали свой любимый курдский «али-гюзли» загорелые бойцы.

В штабе учитывали опыт и черкали дальнейший маршрут горного похода.

— Человек упадет в обрыв — он сам знает: и как вылезти и что как. А конь — он бессловесный. За него человек отвечать должен, — такова философия конника Ананьева.

Мы сидим с ним на траве, а кони наши мирно жуют сено. Коням плохо: фуража не подвезли, ничего они целый день не ели, вот дали им сено, что возили на седле в сетках. Мы тоже с Ананьевым не ели ничего. Но человек сам за себя отвечает. А конь бессловесный, за него человек отвечать должен. Вот и страдаем мы с Ананьевым — ответчики за своих коней.

— Я сам нехай голодный буду, абы конь сыт, — продолжает Ананьев. Потом он жалостливо смотрит на коня, достает кусок сахару, последний, перекусывает его крепкими зубами и половиной куска угощает коня, ласково трепля его холку.

— Ну-ну, дурак, любишь сладкое, как архиерей. Губа не дура… А больше у меня ничего нет, — говорит он, словно оправдываясь, затем подходит к моему коню и деликатно, вежливо угощает его второй половиной куска.

Ананьев — сейчас уж командир отделения. Со своими конными посыльными он при взводе связи.

— Ну, а дальше как, Ананьев? — спрашиваю я, когда он снова растягивается на траве. — После службы?

Он смущенно молчит, потом тихо, нерешительно объявляет:

— Я в партейную школу хочу…

Мы долго еще беседуем с ним о школе, о том, что учиться — да, это хорошо бы. В станице тоже хорошо.

— Колхоз есть?

— Коммуна. Ничего, хорошая коммуна. Вот выучиться, чтоб политику всю насквозь понимать, и тогда в коммуну возвернуться.

Потом он рассказывает о своем хозяйстве:

— Хозяйства справная… Ничего. Худоба есть. Сейчас в коммуне мы.

Он никогда не спутает двух понятий: худоба и конь. Худоба — крестьянская лошадь. Конь — боевой друг кавалериста. На худобе пашут, худобу кормят, худобу жалеют, худобу немилосердно бьют; без худобы крестьянину никак нельзя.

И когда он говорит о худобе, его слова пахнут теплом крестьянской конюшни. В нем просыпается чуть задремавший хлебороб.

Он говорит о том, что без худобы никак нельзя, а корма плохие, нонешним летом писали из колхоза.

— Ну, в коммуне-то обошлись, достали, а единоличнику худо.

Худые у бедняка лошади, оттого и название им: худоба.

Конь — не худоба. Конь — боевое оружие кавалериста, как винтовка. И беречь его надо, как винтовку. Бить коня нельзя. Разве винтовку бьют? Коня надо любить и понимать. Не будешь любить коня — он это сразу почует. И любовь почует и в бою всегда спасет. Без коня кавалеристу, так же как крестьянам без худобы, — тоже нельзя.

Вчера на тропе ни одна лошадь не упала в обрыв. Значит, коноводы любят коней. Берегли их. Не спали. Доглядели.

Во взводной газете «В горах» 4-го взвода пульроты помещена заметка:

«Хорошие вожатые. В нашем взводе коноводы — ребята очень хорошие. Судя по коням. Кони наши справные. Что говорит за то, что хороший уход за лошадьми».

В нашем последнем номере полковой газеты, когда уж поход кончили, мы помещали заметки бойцов о том, чему их научил поход.

На клочке бумаги, неизвестно из какой роты, пришла заметка:

«Я — красноармеец Щер. Лошадь у меня самая худшая в роте, можно сказать, калека. Ну я ее доглядел и в лазарет ее не водил ни разу, и в работе она нигде не отставала. Вот и все».

Мы прошли горный тяжелый поход и все же сберегли коней. Это заслуга многих Щеров.

Ну и доставалось же от самих бойцов тем коноводам, которые коней своих не любили. «Не берите пример с такого коновода, ибо это вредно, — пишет одна взводная газета. — Тов. Бойченко не любит коня, кладет на него свою скатку. На привалах подпруги не отпускает». А угрюмый пулеметчик Кириченко даже стихи о коне написал:

Мы лежим с Ананьевым на траве, а кони молча, понуро стоят рядом.

Полянка вся залита багрянцем заката.

— Везут! — вдруг вскочил возбужденно Ананьев.

— Чего везут?

— Фураж везут! — закричал он радостно и стремглав бросился навстречу.

Горы в зелени — самих гор не видно. И деревьев не видно. Просто огромный, гигантский, блистательно зеленый букет.

И хорошим топором не проложить дороги в этих перевитых лианами зарослях рододендрона. Зато во все стороны робкие и узкие бегут тропинки.

Они приведут вас в отдельный двор аджарца, огороженный хорошим забором. Вы увидите сад аджарца, огород аджарца, кукурузу аджарца; сам он выйдет к вам и, улыбаясь, скажет:

— Гамарджобат, цителармиелебо![6]

Но жена его не выйдет к вам. Жена спрячется, укроется черной чадрой или праздничным шелковым белым покрывалом.

— Швидобит, — грустно скажете вы и уйдете прочь, оставив аджарца хозяином своего дома, своего сада, своей жены.

— Нарезать здесь в горах плант, аджарку взять и жить вольной птицею, — мечтает вслух коновод Гаркушенко. — Красота здесь какая.

Да, красота…

Тропа вьется по горе, нависшей над долиной реки Кинтрыш. Горы разворачиваются в зеленом марше, каждый раз открывая все новые и новые горизонты. То дымятся серыми туманами, то золотятся пашнями, то чернеют хвоей.

Стоят в горах тяжелые сады. Спелая черешня горит на солнце; качаются над тропой ветви с зелеными еще яблоками.

Идут от садов, от пашен, от гор, от далеких далей запахи, волнующие, свежие, новые. Горный воздух напоен этими запахами, зеленым цветением насыщен густой воздух.

— Легкий дух тут, — вздыхает Гаркушенко.

Нет, не легкий. Тяжелый. Запахами, горизонтами, садами этими тяжелый…

— Эх, и широк же мир, как погляжу я, — удивляется коновод. — А?

— Широк, широк, — усмехаюсь я, — а ты вот не о мире, а о «планте» мечтаешь.

Гаркушенко хитро усмехается.

— Нет, мне и тут хорошо будет. Мне много не надо. Дом поставлю. Сад. Худобу разную. Пшеницу…

— И сам хозяюновать будешь?

Он смущается, ведь помнит же он: на политзанятиях все соглашались, что единоличному хозяйству не цвести, не жить, что надо коллектив строить. И сам он колхозник. Что это ему тут ударило в голову?

Молчит Гаркушенко, думает, потом говорит осторожно:

— Тут колхоз не выйдет. Тут горы дробность создают.

Я в ответ молча указываю на гору, где на кукурузном поле работают колхозники.

— А кукуруза хорошая, — признает Гаркушенко.

Он вдруг вспоминает о своем колхозе.

— У нас хлеб уже налился… Уборка скоро, — говорит он, и я ловлю в его голосе тоску по земле.

— Какой ты боец? — укоряет его лихой, молодцеватый отделком Левашов. — Деревня.

— Я хлебороб, — уклончиво отвечает Гаркушенко. — Я на работу жадный. Я в колхозе ударник.

— Нет, ты бойцом будь, — горячится Левашов. — Ты про деревню забудь.

— Как же про ее забудешь? — удивляется Гаркушенко. — Чуда-ак…

— Зачем забывать? — вмешиваюсь я. — Вот ведь соревнуемся мы с колхозами.

— Так то соревнование. То польза нам всем выходит, — объясняет Левашов. — А то, то… — он не находит слов и выпаливает: — А то дурость антисоветская.

— Зачем дурость? — невозмутимо отзывается Гаркушенко. — Я же свое дело сполняю. И стрелок я и ездок — все шо надо…

Спор их обрывается так же внезапно, как начался.

Молодцевато скачет впереди Левашов. Он затеял остаться на сверхсрочную.

Спокойно едет сзади на своем коне Гаркушенко. Он осенью уезжает домой в колхоз.

Между ними — я. Всем нам этой осенью расставаться, всем нам жить, всем работать, всем встречаться в завтрашних боях.

К костру подошел невысокий коренастый красноармеец. Он посмотрел, как ловко орудовали ножами бойцы, чистившие картошку, сплюнул в сторону и произнес лениво:

— А Овсянников-то убег. — Помолчал и добавил: — Закурить есть?

Ему дали закурить.

— Это какой Овсянников? — спросил рябой парень, не подымая головы и продолжая чистить картошку. Картофельные ошметки висели у него на рукаве, на груди, даже на фуражке.

— Наш Овсянников. Какой! — ответил подошедший.

— Пулеметчик, что ли?

— Нет, стрелок…

— Это еще неизвестно, что убег, — вмешался случившийся тут же связной. Он пришел с дежурства из штаба и пил свой чай. — Может, и свалился где в кручу.

— Ну, ежели б свалился, так нашли бы, — возразил подошедший. — Весь день сегодня искали. Нет уж, убег, как есть убег.

Рябой парень отложил в сторону нож и поднял голову. Ошметки посыпались наземь.

— Ну, скажи чудак, — начал он обстоятельно. — Ну какой ему интерес бежать?

— Да уж, видно, был интерес, — уклончиво ответил подошедший. — Это уж он тебе теперь не скажет.

— Значит, гор не вынес, — произнес приговор кто-то из чистивших картошку и посмотрел на костер. — Костер дымит, чего вы, черти!

Черти — повара — пролили что-то в костер, над которым поднялся едкий, густой дым. Шипя, он разорвался, упал мелкими клочками наземь и сник в траве. Рябой парень отер рукой выступившие слезы и взял нож.

— Все равно попадется, — сказал он решительно. — Один у нас через границу бежал да сам вернулся: хоть сажайте, грит, хоть стреляйте, а нет мне там жизни. С голоду чуть не подох.

— Ну, кто его стрелять будет? За это не стреляют. Года три дадут…

— На войне случись, и очень просто: Митькой звали, — снова вмешался связной и подошел к повару. — Еще не нальешь?

— А у нас один в деревню домой убежал, — засмеялся подошедший. — Так его родной отец в милицию свел: не хочу, говорит, сына-дезертира покрывать.

— Сам и свел? — раздались голоса.

— Сам.

А рябой покрутил головой и произнес окончательно:

— Значит, отец у него был сознательный.

Помолчали.

— Много еще чистить? — сочувственно спросил подошедший и посмотрел в мешок.

— Еще мешок есть, — отозвались нехотя и заработали быстрее ножами.

— А я все-таки не пойму, — снова вернулся к старой теме рябой. — Ну какой интерес бежать? Вот себя возьму. Что я против скажу? Ничего не скажу. Сыт, одет, обут. А что меня грамоте тут выучили — так только спасибо.

— Образованность тут дают, это верно, — подтвердил подошедший. — Ну только многие насчет тяжести беспокоются. Идтить тяжело по горам.

Все засмеялись.

— Лежать на печке куда интереснее, — подхватил кто-то.

— Про это что говорить.

И опять все засмеялись.

А рябой покачал головой.

— И к чему ваш смех, спрошу я вас? — сказал он укоризненно. — И чего в этом смеху? Никакого нету смеху. Есть, которые на ноги слабые — им горы тяжелые. А есть, — он поднял вверх палец, — есть, которые на глаза жадные, на жизнь жадные, на интерес охотные — им горы в самый раз. Хотя б я.

Он посмотрел вокруг заблестевшими вдруг глазами и погас.

— А смеху тут никакого нет, — холодно закончил он.

Тут легло над костром молчание.

Связной вытряс из своей кружки последние капли чая, уложил кружку и ближе подошел к костру.

— Не про то у вас разговор, — начал он примирительно. — Тут дело политицкое. Ведь Овсянников, кто он теперь выходит? Дезертир, предатель, изменник.

На это никто ничего не ответил, а связной обтер губы и продолжал:

— Это маловажно, что у нас сейчас не война. А все-таки он — дезертир, выходит, с фронта.

Подошедший вдруг тихо засмеялся.

— Дурак человек, как я погляжу, — мотнул он головой, — все он свою глупую мыслишку про себя держит. Вот хоть бы Овсянников: взял да убег. А теперь где-нибудь сидит да плачется. Чуда-ак…

— И раньше бегали, — сказал кто-то тонким, почти детским голосом. — К нам в станицу один прибег. Еще при царе.

— Так-то ж при царе. Вот непонятливый, — удивился рябой. — При царе же то…

— Да я ж ничего. Я только к слову… — забормотал тонкий голос и сник.

— К слову. Оно надо знать, какое слово к какому идет. Слова свой строй любят, — назидательно помахал ножом рябой.

— Я иначе на это дело скажу, — продолжал он потом. — Вот послали нас, к примеру, картоху чистить впятером. А один возьми да сбеги. Его дело дурацкое, а нам-то, четверым, за него работать…

— Ему, говорят, письмо из дому было, — перебил подошедший. — Он, может, об доме и заскучал…

— Письма эти всегда в расстрой приводят — это верно, — согласился рябой. — У нас одному бойцу жена такое письмо прислала, что и при смерти она, и хозяйство завалилось, и ребенок болен, а он парень был ушлый, да и писани ей в ответ: не пиши ты мне, мол, брехни, а то и совсем домой не вернуся. Ну, жена и свиноватилась: мол, все это выдумала; думала, отпустят тебя твои начальники.

Связной еще ближе подошел к костру.

— Это не факт, что письмо, — сказал он. — Из-за письма с фронту не бегают. А хоть бы и померла жена — разве ты могешь свою оружию бросить? Это он бросит, я брошу — что ж будет?

Молчавший все время высокий боец, которому фамилия была Мовчан, что он и оправдывал своим всегдашним поведением, воткнул нож в картошку и вдруг сказал глухо:

— Воевать придется — я тому Овсянникову первую пулю в лоб.

Раздался конский топот: возвращались коноводы с базы, ездили за продуктами. Один из них подошел к костру — в поводу держал лошадь — и жадно спросил:

— Чайку нет, а?..

Он был в грязи, липкой и еще мокрой.

— Где это ты так? — спросил у него повар, протягивая кружку чаю и кусок сахару.

Коновод только безнадежно махнул рукой и жадно начал пить горячий чай. Лошадь, усталая и потная, дергала повод. И коновод, не отрываясь от кружки, подтягивал поводья. Чай булькал в его горле.

— А у нас тут случай какой, — начал рябой. — Боец один, Овсянников ему фамилия, сбежал, дезертировал, проще сказать.

Коновод отнял кружку ото рта, посмотрел недоуменно, потом сообразил, о чем речь, натянул повод и произнес короткое и свистящее:

— Ссволочь…

Пулеметчики третьей роты для Перанги заготовили лозунги. Они знали — да и все знали в полку, — что подъем будет крутоват: об этом говорили карта, командиры, газета.

И вот пулеметчики вышли с лозунгами. Они написали их наскоро прямо на старых газетах, кривыми буквами: художников нет, — и подумаешь, АХРР тут, что ли! — главное содержание, а содержание было самонужнейшее. Не для себя старался пулеметный взвод. Нет. Для тех, кто пройдут сзади, для тех, кто, задыхаясь и исходя потом, будут после пулеметчиков штурмовать круто замешанные скаты Перанги.

Пулеметчикам этого никто не поручал, эту своеобразную моральную взаимовыручку они организовали сами.

Но зато и взвод этот был «на сто». На сто процентов коммунистический, на сто колхозный, на сто ударный. Взводный партийный организатор Козлитин — тоже парень «на сто».

Надо рассказать о нем.

Есть село Кугульта в степях Ставропольских. Я там не был никогда, но, глядя на обветренное, загорелое, цыганье лицо Козлитина, на резкие скулы его, я вижу эту Кугульту — село степное, на ветру, на юру. Был отец Козлитина батраком. И сам Козлитин батрак. Клал людям печи, хаты — своей не имел. Чужой дым шел из чужой хаты. Потом на чужом моторе работал. Работал от зари до зари, в союзе не состоял, в комсомол не ходил, грамоту знал еле-еле: «а напишу — и сам не пойму».

Ни газет, ни книг не знал Козлитин да и на сходку ходил редко. Били однажды тревогу в селе, сходку созвали, чего-то говорили, но и сейчас не помнит Козлитин, о чем речь шла, хоть и был тогда на сходке. Знал Козлитин свою работу, да теплый ветер знал, да степь широкую чуял. Может, и девушка была — без девки никак нельзя.

Чемберлен мог спать спокойно. Ничего о нем не знал Козлитин и злобы на него не имел. Он, кажись, и на хозяина своего не имел большой злобы, потому что так, должно быть, надое мотор хозяйский, а работать ему, Козлитину.

Нет, должно быть, имел злобу на хозяина и на жизнь свою, в общем темную, в которой, кроме ветра да соломы, черт-ма, ничего нет.

И когда пришел день идти в армию, Козлитин сказал: «Домой не вернусь!» — и на том решил.

Приехал Козлитин в армию, огляделся, товарища нашел. Был товарищ Образцов и грамотнее и развитее Козлитина. Книжки читал, письма сам домой писал.

Услышали оба, что набирают в полковую школу. Что за школа — неизвестно, но раз школа, значит, туда как раз путь лежит. Лежала на столе в ленинском уголке тетрадь «Вопросы и ответы». Образцов от себя и Козлитина написал: нельзя ли им в школу? Им коротко ответили: нельзя.

А дело в том, что оба еще ранее были намечены в хозроту, только первую ступень в стрелковой роте отбывали. Не угомонились приятели. Скулы у Козлитина упрямые, охота у Образцова крепкая. Написали еще раз — опять ответ: нельзя. В третий раз написали: хотим в школу, и все. Вызвали Козлитина в канцелярию — что за упрямый такой.

Политрук посмотрел-посмотрел на Козлитина и плечами пожал:

— Ладно! С комиссаром поговорю.

Так попал Козлитин в полковую школу, в пулеметный взвод. Был командиром взвода Прибыльский. Он заметил упрямого курсанта, стал работать над ним: книги давал, задания; прошел успешно Козлитин школу, младшим командиром стал. Прибыльский предлагает:

— Оставайся в школе младшим командиром.

Козлитин испугался:

— Не справлюсь.

— Справишься, вытянем.

Справился Козлитин. Остался потом на сверхсрочную, сейчас в нормальную школу готовится. Член партии. Взводный партийный организатор ударного коммунистического пулеметного взвода. И вместе с одногодичником Гильдом они и затеяли. Да что лозунги!.. Вместе с тем же Гильдом издают они взводную газету «Максимка». Пишет Козлитин передовые статьи. Достается в них и Бриану и Чемберлену.

В пять часов утра выступил первый эшелон. Я назначен во второй. Выезжаем через час. Утро веселое, солнечное. Еще легко стелется туман, и в дымке его колеблются легкие аджарские деревянные домишки на курьих ножках с крышами из тоненьких дощечек. Так и кажется: налетит ветер, снесет эти крыши, развеет дощечки по горам. Но предусмотрительный аджарец кладет на каждую дощечку по большому камню.

Во всем таком деревянном дощатом домишке, где щелей много, где и окна, и фундамент, и двери — все легко и непрочно, одни только печи (очаг семейный) выдаются наружу, прочные, хорошо сложенные из камней.

Дорога наша вьется, юлит по низу, словно уклоняясь, убегая от подъемов.

Сонный дремлет минарет. Уютная изгородь, вся перепутанная зеленью, окаймляет удобную дорогу. Возле одного двора — они разбросаны по всей дороге — продают черешню, которую тут же срывают с дерева. Вся дорога в конском следе и в черешневых косточках. Наши кони проходят сквозь эту мирную семейную идиллию дальше, вперед, туда, где на двухкилометровом прыжке в небо застыл кишлак Перанга.

«По-большевистски будем штурмовать дорогу на кишлак Перанга» — этим первым лозунгом пулеметчиков третьей роты извещаемся мы о том, что подъем начинается. Лозунг обращает всеобщее внимание. Его прочитывают вслух, улыбаются и веселей идут дальше.

Тропа сразу становится скверной, сырой. Взмешанная сотнями ног, глина превращается в грязь. Дорога вьется крутым изгибом.

Конные спешились. След в след идут один за другим и ведут лошадей. Ведут по всем этим изгибам и поворотам. На каждом повороте — человек и в поводу лошадь. Один ведет уже вправо, другой еще влево; вверху, внизу — всюду люди с лошадьми в поводу. Кони встряхивают гривами, обмахиваются хвостами — вороные, чалые, буланые. И кажется, что люди размахивают лошадьми.

Уже начинают встречаться отставшие. Разморенный, осунувшийся, с расстегнутым воротом, мокрый, сидит или чаще лежит в стороне от дороги. Тут же рядом винтовка и снаряжение.

Полежит немного, отдышится, наденет снаряжение и пойдет догонять своих.

Спросишь:

— Что отстал?

Покрутит головой, виновато усмехнется, ответит:

— Сдал малость. — И вскинет винтовку выше. — Дюже подъем крутой.

— Дойдешь?

Обиженно посмотрит:

— А раньше я не доходил? — И зашагает крепче.

Каждое мелкое подразделение может двигаться самостоятельно — таков приказ. Он вызван следующим: есть места, удобные для стоянки, есть неудобные. Дадут команду «Привал», застанет эта команда одних на поляне — этим привал; других — на тропе, да в таком месте, что и вьюка-то положить некуда. Так и стоят животные под вьюками. И ни вперед, ни назад.

Поэтому приказано подразделениям «самоуправляться». Упадет тропа в неожиданную полянку — тут минут на двадцать взвод и «привалит». Подойдут задние — тоже «привалят».

А уже первые уходят. Горы научили и правилам движения: на таких крутых подъемах через каждые двадцать минут ходьбы нужен двух-трехминутный отдых. Иначе не дойти: задохнешься.

На больших привалах читалась вслух наша газета. Вчера вечером в Дид-Ваке я тоскливо осматривал бивуак. Шел дождь, и мне положительно негде было приткнуться со своей «типографией». Единственно сухим местом была мечеть, но комиссар мне и думать о ней не позволил.

— Да ведь местные жители не возражают, — просил я.

— И думать не моги. Муллы такую агитацию пустят, почище твоей газеты.

Мечеть, как и все сооружения здесь, стояла на больших сваях — образовывалось сухое, широкое подполье — там уже устраивались на ночлег некоторые штабисты.

— А в подполье можно? — спросил я в отчаянии.

Комиссар подумал и разрешил.

Я перетащил туда всю свою немудреную типографию, состоящую из шапирографа, бумаги, чернил и Бирюкова — главного начальника нашей типографской техники. Притащили походную лампу и расположились.

Ко мне подошел невысокий стройный молодой командир. На петлицах у него было три шпалы.

— Вы редактор? — обратился он ко мне. — Хотите, помогу работать?

Он оказался слушателем Военной академии Задовским. Вместе с ним мы до полуночи работали под мечетью над выпуском газеты.

Сегодня мы с ним ехали вместе, во втором эшелоне и были несказанно польщены, когда на многих привалах слышали, как читалась выпущенная нами ночью газета. Наш лозунг «Даешь Перангу!» на этом крутом подъеме звучал довольно убедительно.

В газете была еще схема пути. Задовский сделал ее просто, четко и интересно. Мы услышали, как боец, тыкая пальцем в схему, говорил смеясь товарищу:

— Как семьсот двадцать четыре возьмем, так читай богородицу.

724 сажени над уровнем моря. Полтора километра. Но до кишлака еще далеко. Свежо. На соседней горе пятна снега.

Сосна, ель, ольха.

Мы идем по узкому, метров двадцать пять, перевалу. Внизу белесое, мутное море тумана. Ничего не видно.

Туманное море и узкий, метров двадцать пять, перешеек и мы. Словно выхватило нас из этого молочного моря и поставило. И на чем этот перевальчик держится — не поймешь.

Дальше должен быть еще подъем, последний подъем — и кишлак Перанга будет взят.

Но тропа вдруг начинает ползти вниз, прямо в туман, вниз, все неуклоннее, все неумолимее: мы видим, как бродят по горе облака — туман разрывается, и открывается крутой, неотвратимый спуск. Исчезает ель, становится теплее, появляется кустарник, наконец, речка и… привал.

— В чем дело? Где же Перанга? — волнуюсь я.

А Задовский тычет мне в лицо схему, где этот спуск показан волнистым зигзагом.

Мельница, веселая горная речка и на ней шумный, хлопотливый бивуак. Тут мы встречаемся с нашим первым эшелоном. Они уже освоились и торопливо бегут с котелками.

Располагаемся и мы на отдых у тихой речки. Неотвратимый спуск сбросил нас с «724» только затем, чтобы отсюда начать новый подъем к кишлаку Перанга.

Как в детской игре «вверх — вниз». Вот уж доползли мы до вершины и — хлоп, стремительно упали вниз.

Уже висит на новом подъеме новый лозунг пулеметчиков, большевистский лозунг: «Нет таких крепостей, которых бы большевики не взяли».

— Перанга? Возьмем!..

Первый эшелон ушел. Второй вытягивается. Налез третий. И та же картина: котелки, веселая беготня, дым, костры… Вспоминаем с Задовским, что мы еще ничего не ели; хочется есть, но у нас нет ничего. Ни хлеба, ни сала.

С продовольствием вообще неважно, не наладилось еще. А у нас, приписанных на довольствие к штабу, вовсе никуда. Где-то теперь наш штаб с его драгоценными мешками, в которых хлеб и сало? Грустя по салу, подтягиваем коням подпруги и становимся в хвост первому эшелону.

Хвост стоит. Почему — неизвестно: не то в голове что-нибудь случилось, не то вытягиваются еще, не то дают оторваться первому эшелону. Сидим, ждем, грустим по еде.

В третьем эшелоне — тюркская рота, самая дисциплинированная, дружная, боевая. Между прочим, у них отлично и быстро готовят пищу; на стоянках у них раньше всех поспевает еда.

Вот и сегодня они только пришли, а уж высланные вперед кухни приготовили обед. И бойцы бегут с дымящимися котелками.

— А не вредно бы каши, — говорю я умильно.

Выдержанный и серьезный Задовский только закуривает в ответ.

— Каши хотите, ребята? — вдруг подходит к нам Горский.

— А у тебя что, кухня? — недоверчиво и насмешливо спрашиваем мы.

— Плевое дело, — энергично отвечает Горский. — Вот в тюркской роте обед дают.

— Хороша каша, да не наша…

— А интернациональная солидарность? — И пока стоит наш второй эшелон, мы с аппетитом уплетаем рисо-пшенную кашу с консервами, братски полученную в третьем.

И снова исчезает кустарник, редколиственные деревья, появляется ель, сосна, даже пихта. Свежеет. Внизу все заволакивается туманом. Подламываются ноги, лошадь тычется мордой в мою спину, торопит. Попадаются отставшие: это подъем.

На повороте возникает командир полка Левушкин. Он в брезентовом плаще, в руке рупор.

— Все? — беспокойно спрашивает он.

— Мы — замыкающие второго эшелона.

— Ага!

И бежит обратно. В который раз?

Бойцы, знакомые и раньше немного с топографией, на этом походе изучали ее ногами. Острили: «Ишь горизонталь какая трудная попалась!»

А «горизонталь» была в самом деле трудная. Подъем местами до 30–35°. Идет боец, с него катит пот, ворот расстегнут, фуражка на затылке, рубаха мокрая, лицо красное, пересохли губы. Штаны тоже мокрые, они прилипают к ногам, преют, дымятся. Сапоги тяжелые, нога в них, как в колодке.

И вот приходит момент, когда «Сидор» становится нестерпимо тяжелым, когда ремни, лямки, шнурки впиваются в тело и режут, и жгут, и пригибают вниз. Скатка становится душной петлей, змеей, обнявшей тело. Говорят, что бывают ноги не свои, деревянные. Неверно. Именно в такой момент больно ощущаешь, что это свои ноги и их боль — своя боль.

Именно в такой момент отстают слабые.

Но сильные Духом только напруживаются, собирают все силы, стискивают зубы, решают: «Дойду». И, решив так, им сразу становится легче. Вся тяжесть снаряжения срастается с человеком — уже не чувствует он порознь всех ремней и лямок, все привычно лежит на теле. Вытрет пот, передохнет и пойдет бодро вперед. И уж не отстанет.

— Ну, теперь и до бога недалеко, — раздается характерный, окающий по-кубански голос комдива. — Еще нажмем, товарищи, и до бога доберемся. Чего он, такой, сякой, немазаный, там делает?

Бойцы улыбаются.

— Уж мы ему пропишем, товарищ командир…

— Ликвидируем как класс…

Комдив идет быстро и как-то легко. Он не покраснел, не вспотел. Будто не про него писал Фурманов, что на нем места живого нет. Да, наш Михаил Прокопьич молодым сто очков вперед даст.

Рядом с ним — комиссар дивизии Рабинович; оба великолепно выносят трудности похода.

— Вот на Перанге водица, — продолжает комдив, — да из-за такой водицы сюда каждый день ходить надо.

— Хороша?

— Я тут как-то был, на Перанге. Вот вы налево все смотрите. Должен родничок быть. Желобок приспособлен — вы обязательно выпейте.

— Есть, товарищ комдив, выпить воды! — весело откликаются бойцы и начинают зорко смотреть влево.

И вот из зарослей рододендрона, из спутанной чащи листвы по покоробленному желобу, сделанному из толстой коры, вырывается, как шашка из ножен, блестящий стремительный родник.

— Вот и водица, — ласково и облегченно говорит впереди меня боец и сворачивает к роднику. Тут уж размеренно и молча толпятся бойцы.

Кишлак близко.

Мы скоро достигаем его. Это несколько дощатых домиков, расположенных на великолепном пастбище. Сюда приходят с огромными стадами.

На Перанге холодно, туманно; моросит дождь. Бойцы кутаются в шинели и льнут к кострам. Сырость и мгла ползут по горе. Сырость берет человека сразу, студит его, корежит — и ни шинель, ни костер не помогают.

Внизу — туман. Иногда он разрывается на миг, и тогда видно окошко на юг: там маячит залитая солнцем долина, вся в пашнях и зелени.

Сумерки ползут по горе. Надо торопиться.

Итак, спуск.

— Ну, бегом ма-арш! — весело кричу я Задовскому, но он только головой качает.

Скоро и я стихаю. Крутой, чуть не отвесный и долгий спуск. Осторожно ведем лошадей; они тяжело дышат, испуганно шарахаются в сторону, наступают нам на ноги.

Иногда конь остановится, упрется, не идет. Отдохнет немного и опять, тыкаясь мордой в спину, спотыкаясь на камнях проклятого спуска, оскользаясь и шарахаясь, пойдет в темноту.

Острая жалость к товарищу-коню вспыхивает во мне. Я ни разу не садился на коня сегодня — берег его. Я не мог его накормить.

— Прости, Горный, не было ничего. Оцени мою заботливость — я иду со стороны обрыва, чтобы ты не боялся. Дойдем. Еще немного. Вперед.

Темно… Ничего не видно впереди.

Иногда я кричу:

— Задовский! Карпушенко!

Первый откликается впереди в двух шагах, второй сзади.

Идем… Под ногой вода. Это ручьи перебегают дорогу. Скользит нога… Камни скользкие, мокрые. Лошадь спотыкается. Идем вслепую, перекликаясь. Скоро селение. Вот арыки уже.

Они прорвались, залили тропу — мы идем по воде; плохие сапоги пропускают воду, чавкают. Камни летят вниз. Того гляди, оступишься. Чем ближе к концу, тем круче спуск, тем чернее мрак.

Идем, вытянув вперед руки, хватая цепкими пальцами темноту. Идем медленно, бережно ведя коней. Они притихли, осторожно переступают ногами.

Сколько еще идти? Придем ли?

Верно ли идем?

Не последняя ли это ночь? Вот оступишься и загремишь вниз в обрыв. Конец… Или лошадь упадет, столкнет, или о скалу головой…

— Задовский! Карпушенко!

— Здесь!

— Здесь!

Значит, все в порядке. Дойдем!

Огонь фонаря…

«Маяк» — красноармеец, выставленный в особо трудном месте. Да, без фонаря тут не пройти. Беглый свет мерцает на мокрых, скользких плитах. На руках спускаемся и, черт его знает как, сводим вниз лошадей. И опять темь, мрак, мокрый голыш под ногой и тревожное, пугливое дыхание коня сзади.

Так и дошли…

Вот как описал подъем к кишлаку Перанга в своем дневнике командир отделения четвертой роты т. Н. Бодаренко.

«Подъем в 6 часов. Завтрак — каша гречная с консервами. И чай с галетами. Позавтракали хорошо. В 7 часов мы выступили, и пошли мы дальше. Идем. Подъем еще больше, тропа еще хуже. По тропе большая грязь. Идти нам еще стало трудней, и груз тяжелый. „Сидор“ плечи режет. Но у горных орлов плечи стальные — не гнутся!

А идем все выше и выше! Поднялись мы на вершину около двух километров, тут уж появился маленькими латочками снег. Так что было в гимнастерках прохладно. Воду нельзя пить: дюже холодная, зубы ломит. Теперь спускаемся с этой горы. Спуск крутой, по тропе камень. Ноги подламываются. Но у горных бойцов ноги железные.

А идти нам еще много. Дошли мы до кишлака Перанга. Там большой привал. Тут мы быстро нагрели себе чаю в котелках. 10 минут — и чай готов. А хлеба нету. Хлеб на базе, а до базы еще девять километров. То мы чай пьем с галетами. Попили чаю. Эх, закурили бы! Но нет табачку — кончился. А до базы девять километров. Но ничего! Сегодня побудем не куря. У горных бойцов воля железная.

Отдохнули мы хорошо, и пошли мы дальше. Тут спуск еще круче. Идем все ниже и ниже. Тропа узкая, по тропе камень. Лошади падают. Но ничего. Спустились благополучно и зашли мы в селение Цхемлисси. Тут стоит база. И мы стали на дневку. Разбили палатки. Задымили наши кухни. Заварили щи, и закипел в котелках чай. Получили хлеб и зачали ужинать. Поужинали хорошо. Щец со свежим мясом. Здесь быка зарезали. После ужина купили папирос, покурили хорошо и ложимся спать. Кругом тишина, только слышно, шумит одна река Кинтрыш».

Комиссар дивизии Рабинович на совещании командиров и политруков рот заявил категорически:

— Во что бы то ни стало овладеть механикой снабжения и приготовления пищи. Все внимание — питанию бойцов. За питание отвечает командир и политрук роты. И никаких гвоздей.

Кухни были приданы поротно. Каждый командир роты должен назначать время и место, порядок движения своих кухонь, следить за получением продуктов и приказывать, когда должна быть приготовлена и куда подана пища.

Вся работа должна проделываться имеющимся в каждой роте взводом управления во главе со старшиной роты. Этот же взвод организует и снабжение боеприпасами в бою (патронами, гранатами и т. д.).

Забота о бойце крепко легла на плечи комсостава.

Ни один командир не имеет права воспользоваться личным отдыхом или едой, не выяснив, обеспечены ли всем необходимым бойцы.

Я сидел около командира первой роты Петрова на ротном командном пункте, когда ему принесли письмо.

Ему писали, что у него заболел ребенок. Он очень любил ребенка и раньше охотно рассказывал о нем: о шалостях его и забавах, но сейчас на походе он озабочен. Очень озабочен.

Почему нет походной кухни? — Вот что беспокоит Петрова.

Он не может спокойно сидеть на месте, то и дело вскакивает, звонит по полевому телефону, посылает людей и опять тяжело валится около меня на траву.

И к этой большой заботе о бойцах примешивается волнение о больном ребенке. Ребенок и кухня. И когда он думает о ребенке, ему вспоминаются десятки его голодных бойцов, которые ждут обеда.

А когда думает о кухне, вспоминается больной ребенок.

Каждый командир вел точный дневник: чем питались сегодня бойцы.

И когда командир, или политрук, или комиссар полка, или другие должностные лица приходили в штаб руководства, то комиссар экспедиции Рабинович, проницательно щуря свои насмешливые глаза, говорил:

— Вы мне о планах и проектах не говорите. А скажите-ка, что сегодня ел красноармеец?

В нашей четвертой роте питание с первого и до последнего дня похода было поставлено отлично.

Причиной этому — старшина Шевченко. Василий Шевченко — срочнослужащий. Тем не менее он исполняет ответственные обязанности старшины и командира взвода управления. И справляется.

Весь он — клубок страстной энергии и воли. Он зол к работе, она клокочет, шипит в его крепких руках, она послушна, как послушен был ему, трактористу «Гиганта», мощный трактор.

Бойцы четвертой роты были всегда и вовремя обеспечены пищей. Но этого было мало Шевченко. Его и повара мучила проблема сухих овощей.

Сухие овощи, которыми снабжались кухни, во всех ротах вызывали дружную бузу поваров. Овощи эти в борще были сладковаты, невкусны, да и весь борщ становился не борщистым.

Шевченко и повар Малахов победили сухие овощи. Повар Малахов мыл их в «ста водах» — они теряли свой сладковатый вкус, и борщ был таким, каким ели его дома охочие к еде станичники.

И сам Климентьев — председатель научно-исследовательской комиссии, организатор вьючных кухонь, сам Климентьев приходил в четвертую роту, мочил в борще свои длинные усы да похваливал.

После энергичных мер, принятых командованием, хозяйственники стали работать лучше, и вопрос питания бойцов перестал быть острым.

Но был еще крупный недочет в работе хозяйственных подразделений: они стояли в стороне от тактической обстановки.

Я был как-то на совещании партийцев хозроты. Они ожесточенно нападали на отсекра и на меня — члена полкового партбюро.

— Почему хозроту забывают? — возбужденно говорили они, и обида звенела в их голосах. — И то мы ни газет не видим, ни политработы с нами никакой.

— Главное, тактических задач не получаем, и выходит: мы тут обозы возим, а для чего, для каких боев — ничего это неизвестно.

— Бойцы обижаются, — подтвердил младший командир. — За то не обижаются, что работаем с утра до ночи. Ну, хоть бы знать, что в бою и наша доля есть. А то едем с обозами, а тут пальба, перебежки, окопы роют, а что к чему, неизвестно.

Не зная тактической обстановки, вьюки ползут через линию фронта. Им нипочем ни огонь, ни зараженные участки.

Транспортной роте было приказано подать фураж к горе Гогараур, где предполагалось ночевать полком.

Но боевая обстановка изменилась. Роты пошли на Пирсагат. Воодушевленные благородным стремлением доставить на Гогараур фураж, едут через расположение рот транспортники.

Командир, ведущий их, видит, что от горы Гогараур уходят роты; он сталкивается с ними, но невозмутимо едет вперед.

И приехал на Гогараур, и, обиженный, ждал, когда придут за фуражом. Словно он не участник боя, а лавочник: открыл лавочку, кому нужно — покупай.

Ротные кухни тоже первое время путались в хвосте. Рота пошла в разведку, а животные стоят под кухнями, и вьюковожатые не знают, куда деваться.

— Да развьючивайте! — кричит Климентьев. — Что вы бедных животных мучаете!

И старшина заволновался:

— Не могу я на такое смотреть. Я бы с горы на гору прыгал от злости. Да нагрузить вот этого старшину, который под вьюком лошадь мучит, нагрузить его этим вьюком — пусть постоит.

Командир роты должен четко давать место, задачу и время своему обозу, а старшина уж должен найти укрытие, там расположить хозвьюки, начать приготовление пищи и тщательно смотреть за полем боя.

Рота подвинулась вперед, кипящие кухни на ишаков — и скачок вперед. Еще продвинулась рота — еще скачок. А обед кипит. И перевозить его в кипящем виде и варить на ходу можно отлично.

В реальной боевой обстановке нашим кухням ни противник, ни его пули не позволят спокойно парадировать. Надо учиться действовать по-боевому.

Некоторые научились, да так крепко, что об этом скоро узнал весь полк.

Расскажем о трех старшинах.

О Нагапетяне, старшине армянской роты, мы говорили не раз. Но он не устает отличаться.

Армянская рота 2 августа занимала оборону в районе высоты 592.9 сажени. Нагапетян находился у кухонь, но внимательно следил за полем боя. Вместе с дежурным по кухне Меликсетяном он заметил, что взвод противника обходит высоту, на которой находится армянская рота, и грозит немедленным ударом.

У кухонь лежит взвод управления: коноводы, повара, санитары, рабочие по кухне, подносчики патронов.

Нагапетян быстро вооружает всю эту «армию», снабжает патронами и разбивает на две группы.

Одной командует он, другой Меликсетян. Они захватывают тактически выгодные рубежи, обходят красных во фланг и обрушиваются на них.

Вооруженные повара действовали здорово. Противник оттеснен. Оборона нерушима. Повара возвращаются на кухни и мирно продолжают варить обед.

То же самое, но в другое время сделал старшина первой роты Литвиненко. Когда противник прорвался в тыл роты, старшина сумел тыл ощетинить штыками и отбросить врага.

Но тыл может не только обороняться, он может и наступать. Ленька Савилов, 1909 года рождения, донбасский комсомолец, хороший футболист, веселый и толковый парень, несмотря на свою молодость, уже старшина. А через два-три месяца — командир взвода.

Добровольцем пошел в армию учиться, попал в закавказскую пехотную школу, кончает ее.

6 августа под его командой взвод управления (все те же повара, подносчики патронов) двигался самостоятельно на высоту 1112. Тут Савилов заметил группку противника.

Противник не имел никаких активных намерений в отношении савиловских кухонь. Противник имел в виду устроить неприятность главным силам: он «заражал» газами дорогу и устраивал завалы. Но хотя кухни Савилова были безопасны, Ленька спокойным быть не мог.

Повара и коноводы взяли винтовки в руки и лихим наступлением прогнали противника, не позволили ему мешать победоносному движению наших войск, для которых, собственно, и дымят савиловские кухни.

Это и есть боеспособный тыл Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

В грядущих боях классовый наш противник встретит перед собою такую армию, в которой каждый, от стрелка до кашевара, готов будет до последнего вздоха стоять за большевистскую правду.

Командир полка получил сведения о том, что в долине реки Коблиан-Чай появился противник. У Яйли Кикибо видели двенадцать человек, «одетых не в форму Красной Армии».

Командир дивизии приказал командиру полка овладеть районом горы Чан-Чахи Сакулапедри, чтоб закрыть выходы в направлении Боржома.

Командир полка отдал приказ ротам, командиры рот объяснили задачу командирам взводов, отдали распоряжения. Командиры взводов собрали взводы, отделкомы склонились, сгрудились около разостланной на траве карты — смотрят, соображают…

— Задачу, обстановку должен знать каждый боец. Командиры отделений доводят ее до бойца, для убедительности тыкают пальцем в горы, показывают на местности. Комиссар инструктирует политруков. Секретарь ячейки — взводных парторгов, партактив…

— Задачу и лозунги должен знать каждый боец.

Командир полка принял решение: для обеспечения развертывания всех сил полка овладеть рубежом — северные окраины селения Митадзе — Цинэкалишвилеби; перехватить дороги на Ададзе, Давладзе, Лабеидзе.

Для этого он выделяет передовой отряд, включает в его состав саперов, химиков, орудие, связистов и т. д.

Главные же силы, памятуя горький опыт первых дней похода, пускает эшелонами.

Разведку поручает вести передовому отряду.

Разведка вышла в составе взвода от передового отряда. Впереди по шоссе — дозоры.

Они вьются по дороге мимо домиков, поглядывают по вершинам.

На соответствующей дистанции, на том же шоссе — ядро.

Дальше тоже на соответствующих дистанциях передовой отряд марширует все по тому же шоссе.

А если вскочить на быструю лошадь и проскакать в хвост, то на том же шоссе можно увидеть, как вытягиваются и главные силы с обозами, кухнями и вьюками.

Словно весь полк привязан к одной тропе.

Встречный бой! Все в нем неизвестно. Знаешь только, что идешь навстречу противнику. Где-то будет бой? Может, здесь на этой мирной поляне. Может, там на высоте. Кто скорее захватит выгодный рубеж, тот сразу станет сильнее. Кто преждевременно обнаружит свои фланги, тот сразу станет слабее. Кто запоздает с развертыванием, опять-таки проиграет. Кто скорее ловкой, умной разведкой нащупает противника, тот хозяин дорог и хребтов.

Так чего же мы привязаны к шоссе? Соскучились по нему? Или удобное оно очень, неохота идти без дорог, грудью разрывая цепкие преграды зарослей, оскользаясь, падая и задыхаясь?

…Идет наша разведка по шоссе, не чуя беды. Дозорный винтовку по уставу держит наготове, посматривает по вершинам. Над шоссе непрерывно тянется гора, вся в синем тумане.

Лес красивый, крепкий. Ничего в нем не видать. Идет дозор… Сзади ядро… Спускается в лощину. Спускается туда и взвод. Проходят селение. Все благополучно.

И вдруг с фланга сверху — сокрушительный, яростный огонь станковых пулеметов, и под прикрытием этого огня ловкие, выносливые бойцы тюркской роты с винтовками наготове, стреляя на ходу, бросаются в атаку.

— Ура-а! Ура-а!

И разведки нашей нет.

А передовой отряд идет через лощину, по этой же дороге. Прямо в огневой мешок.

Слышит выстрелы командир отряда, но донесения от разведки нет. Продолжает движение и опять тем же порядком.

— Тут развернуться нужно, — говорил потом на разборе комдив. — Ведь это ж будет форменное «избиение младенцев».

А противник (в его составе были лучшие роты полка: тюркская и четвертая) уже занял выгодный рубеж. Уже ощетинился штыками, уже нацелил пулеметы — и вот огнем двух пулеметных взводов и стрелковой роты обрушился сверху на колонну передового отряда. И началось форменное «избиение младенцев».

Так «погиб» передовой отряд.

«Жив я или убит?» — этот вопрос меня смущал недолго. От передового отряда я отстал еще до его «гибели» и, как мне приказано было, собирался ехать в колонну главных сил, когда узнал о «катастрофе». Значит, жив…

«Мертвецы», выведенные из строя, мрачно расположились у реки.

— Отдыхаете? — спросил я весело.

И в самом деле: люди должны будут бегать по горам, маскироваться, кидаться в атаку, а тут лежи, отдыхай.

— Но почему же все так мрачны?

— Обидно, — сформулировали «мертвецы» дружно. — Действовали, значит, никуда. И неинтересно лежать, когда все бьются.

И это им, до боли переживающим свое поражение, кто-то неумно объяснил, что вывели их из строя потому, что «проводник дорогу спутал».

— А что мы не видим? — говорит разведчик, и лицо его краснеет. — Разве по шоссе разведку ведут? Надо было дозор на высоту выбросить. Разве ее, черта, снизу просмотришь, как она вся в лесе, как баба в волосьях?

Комиссар полка обрадованно встречает меня.

— Надо немедленно ехать в армянскую роту. Вот они выдвигаются. Положение такое: передовой отряд выведен из строя. Третья рота наступает с юга на Ададзе, ее поддерживают пулеметы и батарея. Но она залегла под огнем противника; на армянскую и грузинскую роты ложится задача обойти противника слева и ударом с запада взять Ададзе. От этих рот зависит успех боя. Скачи туда. Передай — к старым лозунгам прибавляются новые: «Бойцы армянской и грузинской рот, от вас зависит успех боя. Отомстим за товарищей. Коммунисты и комсомольцы, вперед!» Скачи!..

— Есть!

Не расскачешься на узком подъеме. Дождь идет, тропа скользкая. От шоссе мы уже отказались.

Настигаю армянскую роту.

На скате отдыхают взводы, пока командир роты с высоты осматривает местность. В роте мало кто знает по-русски. Не беда. Сговоримся.

— Вы переводите, — обращаюсь я к командиру взвода и начинаю коротенькую речь.

Я говорю бойцам о положении на поле боя, о том, что от них сейчас зависит успех, что нас прижали здорово, но мы выполнить задачу должны. Коммунисты и комсомольцы, покажите образец примерности. Даешь лихое наступление. Вперед!

Командир взвода переводит мои слова, добавляет свое, бойцы вскакивают с мест и что-то пылко отвечают. Комвзвода еще не перевел мне, но я уже знал: они исполнят свой красноармейский долг.

И вот по мокрой тропе, под проливным дождем вниз бегом бросаются взвод за взводом. Вот они уже расчленились, вот бегут, бегут… Подымаются на гору и опять бегут, бегут перебежками, группами, по одному.

К армянской роте придано отделение телефонистов.

Тяжелые вьюки связи не поспевают за быстро идущей в гору ротой.

Отстанут.

Не подадут связи.

Командир отделения Демус хмурится, торопит вьюковожатого Дьяконова, ругается.

— Дождь, черт бы его душу взял…

— Отстанут. Отстали…

— Дьяконов! — вдруг кричит Демус. — Бери на себя аппарат и катушку… Догоняй роту.

Дьяконов понял. Бросает вьюк и с аппаратов и катушкой дует в гору.

А Демус, захватив все остальное, уже бежит за ним. Разматывается проволока — нерв, связывающий роту с командным пунктом.

Подана связь. Выполнена задача.

Еду в грузинскую роту; на мне ни сухой нитки. Шинель не спасает.

Грузинская рота идет в глубокий обход. Передаю политруку лозунги, обстановку. На ротном командном пункте сейчас командир грузинской роты Келадзе, нервный, подвижной. Он то бросается к телефону, то схватывает бинокль.

Келадзе бросает взвод в обход, но обход этот могут легко заметить.

Нужно, чтоб взвод шел чуть выше — не по тропе, а по лесу.

— Магла, магла[7], — кричит он, а по его спине бегут дружные ручейки дождя, и некогда ему надеть шинель.

А третья рота уже наступает. Пулеметчик Бочаров получает приказание быстро выдвинуться на высоту и открыть оттуда огонь по противнику.

Но пробраться туда трудно: под дождем разлились горные ручьи, стали быстрыми, полноводными, бурными реками. Как раз такая река на пути к высоте.

Можно обойти километр, но нужно быстро-быстро.

И пулеметчик Бочаров, ни минуты не раздумывая, бросается в поток, высоко подняв над головой легкий пулемет, борется с быстрым течением и, победив его, выходит на высоту. И вот уже его пулемет вздрагивает, извергая непрерывный огонь.

Потоки разлились бешено.

Набухли, вспенились, яростно кидаются на камни. Тропа, по которой я еду, вдруг упирается в такой поток. Его не перейти и не проехать, так как берег обрывист, на лошади в поток не въедешь.

Спешиваюсь, осторожно за повод ввожу лошадь в воду. Поток бьет оголтело, воротит камни; лошадь испуганно дрожит. Забрасываю повод и собираюсь сесть на коня.

Но лошадь вдруг испуганно шарахается в сторону, и я лечу под нее, в воду, в поток, захлебываюсь ледяной водой, стремительным гоном бьющей уже над моей головой.

— Пропал?..

Я слышу, как через меня, по мне идет конь, но поводьев не выпускаю и, уцепившись ногой за камень, вылезаю из воды.

Теперь я посреди потока. Повод у меня в руке. Лошадь справа. Кавалерийская лошадь не пустит сесть справа. Все же делать нечего. Хватаюсь за седло — опять шарахается лошадь. Нет, не сядешь… Спотыкаясь о камни, бреду через поток. Сапоги стопудовые… Шинель тяжелая… Ни сухой нитки…

Кое-как выбрался, отряхнулся. Сел на лошадь, мокрый, дрожащий от холода, злой, и поехал в Ададзе.

Возле мечети и общественного водохранилища, на площади, собираются бойцы.

Четыре дня не виделись мы с противником. Он шел северной стороной, как и мы, ожидая встречного боя.

Сегодня бой разыгрался, закончился для нас неудачно — синие показали блестящую выучку и инициативу. У нас тоже немало отдельных успехов, но — чего говорить — задачи мы не выполнили.

Над площадью стоит веселый, бездельный шум. Дружески встречаются противники, доканчивают споры посредники. Проходят шумные и нестройные обозы (вьюки) хозроты, хрипло кричат «кавказские соловьи» — ишаки. Звенит на конях плохо подогнанная сбруя. Дождь, туман, куреж…

Сажусь на крыльцо, с трудом снимаю сапог. Бережно подымаю его и опрокидываю: шумный поток выливается из сапога. Народ смеется…

Когда льет дождь, когда на тебе все липкое, мокрое, когда, куда ни кинь, все мокро: и трава, и небо, и деревья, когда воду из палатки хоть ведрами выноси, когда в сапогах квакают лягушки, а тело стынет в ознобе и колет его мелкими иголками, — есть последнее, великое спасительное оружие — огонь.

Костры вспыхнули на бивуаке, как только мы пришли туда. Рубили красноармейцы огромные ели, волочили к костру, наскоро обрубали ветви и бросали в огонь. Шипели ели в огне, дым стоял выше леса. Ветер раздувал огонь, и он метался, как конница в степи, лохматый, яростный.

Каждое отделение жжет костер; каждому хочется ближе к огню. Выжать рубаху, раздеться догола и лениво, истомно поворачиваться, поджаривать свое тело, сушить шинель, портянки, белье…

Великолепный костер в третьей роте.

— Всех погреем, посушим! — кричит организатор костра.

Он, несмотря на дождь, в одних исподних. На загорелом теле вспыхивают блики костра.

Парень мечется, сам горячий и быстрый, как костер.

— Всех посушим. Весь горный полк.

Смех стоит над кострами. Смех и дым. Дым мечется то в одну сторону, то в другую, окуривая бойцов.

— Вот это дымзавеса, так да…

Крестьяне привезли дрова для кухонь. Когда им предложили деньги, они замахали дружно руками.

— Ара, ара, нет, нет, не надо… Вы наши гости.

А дождь идет… И под дождем происходит обычная, будничная работа: кормят коней, получают продукты, фураж, составляют планы, выпускают газету, вносят рационализаторские предложения, двигаются, отдыхают, лежат, мечтают.

Привыкли…

Ночь. Ярко горят костры — огни бивуака. Всю ночь исполосовали они красными, пламенными саблями.

Сидим у костров, от них не хочется уходить. В палатках сыро, мокро, холодно. Когда ложишься, чавкает мокрая трава.

Мы привыкли спать на земле не раздеваясь.

Не раздеваемся мы весь поход; спим, укрывшись одной полой шинели, другая пола под тобой. Мы привыкли спать на земле. Но на мокрой — нет охоты.

И мы сидим у дымных костров. Они скоро погаснут, и тогда пойдем спать. Спать надо — завтра работа.

Спать надо… Клонится усталая, тяжелая голова. Плывут в дыму община Горджоми, бивуак, ночь… Красная костровая ночь. Спать надо… Прикорнув у костра, дремлют бойцы. Вот погаснут костры… погаснут…

Где-то негромко, лениво, сонно разговаривают. О доме… О жене… О походе…

Утро, не обещающее погоды.

Бивуак ежится. Чуть тлеют костры, неуверенные и ожидающие, полные надежды: а вдруг будет солнце?

Будет, не будет?

Будет, не будет?

Нет надежд. Хмурится небо. Начинается сушка белья у костров. Костры раздуваются сильнее.

И вдруг неожиданное, яркое, южное, аджарское солнце — горячей, пламенней костров, больше костров всего бивуака. Ай солнце! Вашша солнцу! Ура солнцу! Даешь солнце!

Оно поднялось, великолепное, щедрое, настоящее солнце дневки, и вот бивуака не узнать.

Вся поляна, все тропки, дорожки, палатки увешаны, уложены, застланы шинелями, рубахами, членскими билетами, портянками, размокшими последними целковыми, сумками, противогазами, вещевыми мешками…

Бивуак сушится.

Вечером кино. Экран маленький, узенький, колеблется ветром; люди на нем переламываются пополам, вытягиваются, дрожат… Тем не менее бойцы смотрят кино с большим интересом. Смеются, волнуются, переживают.

Сидят прямо на земле кучами; теснятся, чтоб теплее было. Иногда появится кто-нибудь хмурый и крикнет:

— Ивано-ов!

И Иванов с сожалением встает, бросает прощальный взгляд на экран и уходит. Дневалить? В наряд?

Огней на бивуаке сейчас немного. Нет вчерашних огромных костров. Они ни к чему. Высушились.

Горят только костры кухонь, деловые, экономные костры.

Солнце взошло на западе.

Это необычайное событие произошло потому, что весь восток загородила огромнейшая гора — мы еще не видели солнца, а запад уже осветился.

Лучи тронули сначала верхушки гор: золотая каемка на синем; потом начали золотиться сами горы, затем заиграл минарет мечети. Селение вспыхнуло. Вот ползут лучи и к нам. Вот атакован штаб руководства. Взят в плен клуб. Сожжена санитарная часть. И наконец весь бивуак озарен ровным, ласковым светом солнца.

А где солнце, там и тень, и в этой игре светотени мирная, ясная красота. Бивуак тоже живет мирной жизнью. Все бойцы на стрельбе. Оттуда доносятся выстрелы.

На бивуаке только кухни, коноводы, санитары. Тлеют кухонные костры. Внизу у речки купают лошадей.

Блестят под солнцем лошадиные спины. Купаются коноводы.

Ленивая гармошка… Жара…

Большая воздушная, кружевная мечта маячит передо мной: прийти, снять мокрое белье, обтереться колючим, обязательно колючим, чтобы тело горело, полотенцем, надеть сухое белье и напиться чаю, хорошего чистого чая, без сала.

Чай кипятится в тех же жирных и сальных котелках, из которых мы и обедаем, — в чае всегда плавают легкие, ажурные кружочки жира.

Вот чаю б без сала!

Мокрый, лохматый, как шерсть грязной шелудивой собаки, ползет по горам туман. Идет дождь. Непрерывный, нудный, холодный. Солнца нет: утонуло в мертвых, тяжелых, как труп, тучах.

— И откуда столько воды берется? — вслух удивляется пулеметчик, идущий впереди меня. — Который уж день гвоздит.

— У бога милости много, — смеясь отвечает вьюковожатый.

— Ишь ты! Водопровод.

Это опять удивляется пулеметчик. Его курносое веснушчатое лицо освещается улыбкой. Он показывает рукой на приютившийся среди скал одинокий двор аджарца. По тонким, распиленным и продолбленным стволам молодых деревцев весело бежит вода, падая прямо во двор аджарца. Это и есть водопровод.

— Интересно, — крутит головой пулеметчик, — как на свете люди живут. Ишь вот мельница какая — Днепрострой прямо.

Чтобы заставить воду падать на мельничное колесо и достигнуть здесь наибольшей концентрации и силы падения, аджарец устроил «водопад»: по деревянным желобам падает вода в большую деревянную трубу. Труба эта — толстое, продолбленное внутри бревно.

— Техника, — удивляется пулеметчик. — И как посмотришь: велика наша СССР, какие тут народы-ы живут.

Пулеметчики запели песню, хорошую кубанскую песню, где ни слов, ни мелодии не разобрать, а одна только степная широкая тоска. И по чем, о чем — неизвестно.

— Эх, завыли, — ругается впереди стрелок первой роты Масленников, «первач»-ударник. — Веселую надо. Чтобы дождь испугался. Ну, дава-ай!

Смех, шутки — и дождь нипочем.

— Эх, и горы! — восхищается пулеметчик. — Как думаешь: выше колокольни будет или нет?

— Куда!

— Рассказать в деревне — не поверят.

— А дождь: ну, прямо классовый враг.

— Что, товарищ старшина, такие невеселые? Не журитесь. Потому у горных орлов крылья железные, не растают.

— Какая подразделения? — спрашивает выставленный на повороте «маяк».

— Злые пулеметчики, — отвечают весело и гордо или:

— Первая, геройская, непромокаемая рота…

Ноги наши привыкли. В первые дни, когда шли хорошей дорогой, было много потертостей. Сейчас идем трудной дорогой, а потертостей почти нет. Привыкли.

Каждый участник похода испытал, как дорога мяла, жала, лепила ногу, словно делала ее военной. И мы получили военные ноги, не знающие потертостей, не знающие устали.

Поход научил многому.

На зимних квартирах, в лагере, были и распорядок дня и расписание занятий.

Боец твердо знал, что подъем будет в пять утра, что целую ночь, покуда он спал, готовили для него, для бойца, завтрак. После занятий будет обед, потом мертвый час. В палатках на крепко сколоченных нарах лежат матрацы, и в мертвый час стоит здесь храп на весь мир. Бойцы лежат, раскинув, разметав руки и ноги; на загорелом теле тяжелый пот. Снятся душные сны. После мертвого часа — внешкольное время, а если в наряд идти, об этом утром на поверке объявят.

Когда на походе боец преодолевает тяжелые подъемы, он твердо знает только, что идти придется, может, и весь день, а может, и всю ночь; что, если дождь будет, если жара будет, движение это не отменится; что, когда он, усталый и мокрый, придет на ночевку, палатки там не застанет. Самому надо ставить палатку, заботливо окапывая ее, чтоб ночью не потонуть в дождевой луже; самому надо чай кипятить, самому надо за водой бегать, воду самому разыскать. Боец твердо знает, что, поставив палатку, он будет спать на траве — на зеленой красноармейской постели. Шинель — матрац, она же одеяло; вещевой мешок под голову — подушка. Ночи холодные, раздеваться нельзя, лицо к утру все в росе, холодной и липкой. Боец также знает, что, поставив палатку, он может в ней и не спать. Усталый, придя на ночевку, он может быть назначен в сторожевое охранение, караулить сон товарищей. И пока товарищи будут крепко спать сладким сном усталых и здоровых людей, он будет зорко всматриваться в темноту, туда, где враг.

Каждый день — на новом месте. Он должен уметь разжечь костер там, где кругом ни деревца, достать воду там, где сушь и пыльное марево степи, найти тропу там, где в бестолковой путанице деревьев, зарослей и скал света белого не видно.

И находили дрова, воду, дорогу. И шли, шли, шли… Оборонялись, наступали, стреляли по всем правилам Боевого устава. И вели отличную политическую работу. И читали, и обсуждали газеты, взводные, ротные, полковую. И на малых привалах, где-нибудь примостившись у дороги, положив бумагу на пенек, на противогаз, на спину товарища, писали рационализаторские предложения о том, как надо на случай внезапного нападения держать пулемет в строю или как вьючить кухни иначе, чем сейчас…

И опять: шли, шли, шли…

— До Хуло далеко?

Древний старик ждет на повороте, пока не пройдем. Он на маленьком, пугливом ишачке, таком маленьком, что ноги старика касаются земли.

— До Хуло далеко? — спрашиваем у него. — Хуло, Хуло…

Старик не понимает по-русски. Беспомощно разводит руками.

— Хуло, Хуло… — пытаемся объяснить ему. — Хуло.

Обрадованно кивает головой. Понял.

— Ори, ори (два, два), ори верста.

— Только две, — радуемся мы и прибавляем ходу.

Но проходит час, а Хуло и не видать.

Мы знаем: вот только перевалить через гору, и будет Хуло, место нашей сегодняшней ночевки. Где-то там, за Хуло, — противник. Но в Хуло уже стоят наши квартирьеры, и Гагуа — командир конного взвода — уже успел, должно быть, подкрутить свои усы, расчесать бородку и принять должный вид.

Вот только перевалить гору. Мы знаем: аджарские селения лепятся на скатах между горами. Только перевалить гору, и кончится на сегодняшний день путь. Можно будет обсушиться, отдохнуть и поесть. Это тоже не плохо. Какое оно, Хуло? Говорят, районный центр.

И мы всматриваемся: не видать ли селения? Острая выглядывает из тумана скала. Выше ее уже ничего нет.

— Вот и вершина, — раздается чей-то голос. Уже давно все идут молча, только чавкают сапоги по воде.

— Вершина? — недоверчиво спрашивает другой голос, но все подтягиваются. Вершина. Значит, затем спуск. И селение. Ведь старик сказал «ори верста».

Достигаем вершины. За нею маленький спуск и опять неумолимый, крутой подъем. И где-то далеко-далеко впереди видно, как идут и идут еще наши головные части.

Перепачканный, грязный догоняет свое отделение стрелок. Его встречают смехом:

— Пехота, не пыли!

— Где это ты так?

— Поскользнулся, — он вытирает о листья руки. — Ну як тут люди живут? Як кошка царапаемость по оцим тропам… — Он лезет за махоркой и уже другим тоном спрашивает: — До Хуло далеко?

— Отсель не видать.

Дождь стал крупнее, бьет по чем попало. Но до Хуло близко. Ведь старик сказал «ори».

— Это по-грузински «ори», — объясняет кто-то. — А по-украински «ори та ще с гаком». Вот «гак» старик-то и не учел.

И вдруг впереди крик:

— Хуло, Хуло!

С перевала сразу становится виден маленький с путаными азиатскими улочками городок. И над всеми домишками, прилепившимися друг к другу в страхе перед окружающим миром, вольно и широко раскинулись три больших, светлых новых дома, выстроенных недавно. Это центр культурной и политической жизни затерявшегося в горах города.

С любопытством смотрим мы на Хуло — в недавнем центр контрреволюционного восстания, поднятого муллами и кулачьем.

Хуло — вот оно, рукой подать. Но прежде нужно переправиться через поток. Он падает с гор, быстрый, напористый; дожди последних дней превратили его в грозно ревущую реку. Она воротит, опрокидывает большие камни и несет с собой, бросая их о берега.

Командир взвода армянской роты Егиязарян идет в головном отряде. Через поток он переправился быстро. Переправился и в нерешительности остановился. Посмотрел, как все прибывал и прибывал, словно вспухал, поток, почесал небритую щеку и решительно повернул назад. Бойцы поняли его. Старшина Нагапетян, помкомвзвода Меликсетян, бойцы Хачадриян, Саулян и другие полезли за командиром взвода в воду, молча протянули через поток большую жердь и веревку и образовали переправу. Потом они, обняв друг друга за пояса, стали поперек потока живым, человечьим тугим канатом. Вода била о ноги, доходила до пояса — холодная, горная вода. Иногда кто-нибудь не выдерживал напора воды, шатался. Его крепче схватывали за пояс. Человечий канат стоял крепко.

Бойцы не знали ни русского, ни грузинского языка, они знали одно слово «товарищ» и этим словом встречали и русских и грузин, заботливо помогали им переправиться. Русские говорили: «Спасибо, товарищ», грузины: «Гмадлобт, амханаго». Пугливо косясь на воду, переступали по камням лошади.

Уже переправились через поток рота за ротой, и над Хуло стоял дым костров. Бойцы раздевались там догола, на голое тело набрасывали шинель, выжимали белье, толпились у костров, сушились, грелись, курили.

Стоял над кострами несмолкаемый шум и смех, и над всем этим уже плавал острый волнующий запах, запах дымившихся кухонь.

А Егиязарян с товарищами все еще стоял в воде, не желая уходить, не требуя смены; доносившийся до них дым костров не будоражил их.

То, что сделали Егиязарян с товарищами, на красноармейском языке называется взаимовыручкой. Теплое, хорошее слово.

Ночь. Бойцы лежат в окопах, всматриваются в темень.

Окопы замаскированы, огней нет: в ночной обороне нельзя ни курить, ни жечь костров. Винтовки и пулеметы поставлены на рогатки, нацелены в темноту.

Гора вся в густом лесе. Противнику легко пройти скрытно и бесшумно, а там короткий удар, штык в горло, и наших нет.

Темной ночью сливаются кусты, отдельные деревья, скалы, дорожки, сливаются, спаиваются в то, что означается нехорошим словом: «мрак». Мрак, горный мрак, когда кругом твоего окопа словно сгрудилось все: и горы, и лес, и противник…

Сухими, усталыми глазами всматриваются бойцы в ночь.

Бдительность ночью нужна, как никогда. Нужны патрули, дозоры, секреты. Нужны глаза и уши. Нужно всей своей кожей ощущать присутствие противника…

Вот что произошло сегодня.

Ночью вышла разведка синих под командой отделкома Попова.

Он вел ее от рубежа к рубежу, лисьими тропами, бесшумно, искусно пользуясь подступами, маскируясь, затаивая бурное, нетерпеливое дыхание.

Вот спокойно, не чуя беды, лежит полевой караул. Часовой смотрит и ничего не видит. Ночь темна, лес густой — где усмотреть!..

— Вперед! — шепчет Попов и… без выстрела снят полевой караул.

Мало Попову.

Дальше идет разведка. Не идет, плывет бесшумно и ловко по горе, как челнок по быстрой Куре.

Вот пулемет противника.

И пулемет взят в плен.

Мало Попову!

Эх, если б ему еще одно-два отделения, взвод бы ему…

Мало людей.

Но…

— Вперед!..

Вот… командир взвода и отделение стрелков спят.

Они спокойны: впереди полевой караул. Спит противник.

Не спит Попов.

И вот командир взвода в плену.

Мало Попову!

Политрук идет, политрук взят в плен.

— Дать бы Попову взвод, — говорил потом комдив. — И наутро оборона имела бы неприятное пробуждение…

Не было у младшего командира Попова взвода. Блестяще исполнив свою задачу, разведав все, что нужно, с трофеями вернулась разведка назад.

Попов. Запомним эту фамилию.

Какой это Попов? Тот, что два года тому назад пришел из станицы малограмотным деревенским парнем. Этот волевой, смелый, умный командир только два года назад неловко поворачивался «на-пра-а-во-о, налево-о», путая где «право», где «лево». Это тот Попов?

Да, это он.

Тревожные сведения пришли поутру в штаб полка: боевое охранение сбито, противник наседает на первую роту. Рота держаться не может.

В блокноте посредника уже были записаны первые уроки ночной обороны.

«Ночью нужно стрелков и пулеметы спустить с горы вниз. Станковыми пулеметами для кинжального, короткого действия загородить все важнейшие подступы, создать огневой отсек, чтобы и мышь не пробралась.

Не должно быть ни одного подступа перед передним краем обороны, который не был бы простреливаем нашим огнем, — как этого и требует Боевой устав».

Пулеметы были установлены, чтобы бить по противнику на два километра, а под самым носом — мертвые, непростреливаемые пространства.

В многотиражке уже поспела карикатура:

«— Во, у нас в отделении оборона: если противник за два километра по деревьям лазать будет — всех сшибем.

— А если с 50 шагов в атаку пойдет?

— Ну… тогда удирать будем».

Начальник штаба не отходит от телефона.

— Так, так, так, так, — бормочет он и доедает свой завтрак. — Правильно, правильно… Так, так, так…

Кладет трубку и обращается к помощнику:

— Командир полка приказал начинать выход из боя.

Выход из боя. Труднейшая боевая операция. Утомленные, морально угнетенные, преследуемые назойливым и обнаглевшим противником, торопятся бойцы.

Выход из боя должен происходить планомерно. Огнем и штыком прикрывает рота роту. Одна рота отходит. Другая, заняв высоту, сдерживает противника, покуда отходящая рота не укрепится и своим огнем не даст возможности уйти прикрывавшей.

Большая воля, большое упорство, большая ловкость нужны командирам и бойцам. Все эти качества показал сегодня взвод Казаряна. Казарян — молодой командир. Безусым комсомольцем пошел в военную школу, кончил ее и вот командует взводом. Он немного нескладный, худощавый, сутуловатый. Пробует писать рассказы. Получается плохо. С бойцами у него отношения простые. Он любит подолгу разговаривать с ними на всякие темы у костра. Говорит он шепелявя, быстрым восточным говором. Сегодня (а потом почти всякий раз) — он герой.

Его взвод отходил последним.

Нужно было задержать противника во что бы то ни стало. Началась игра мыши с кошкой.

Вот разведка противника, она ищет красных. Где-то за нею идут уже главные силы.

— Удирать?

Но Казаряну приказано сдерживать противника. И он затаился, приник к земле. Разведка проходит мимо — не она нужна Казаряну.

Вот идут главные силы.

— Огонь!

И взвод Казаряна открывает огонь по целой колонне противника.

Останавливается противник, недоуменный, растерянный.

Быстро развертывается, думая, что имеет дело с большим отрядом красных. Принимает бой. Начинается долгая перестрелка. А когда Казарян видит, что дело затягивается и будет ему тут конец, он ловко ускользает и опять начинает канительную перестрелку.

Мечется взвод Казаряна, ускользает от наседающего противника.

Но уже совсем отрезан ему путь.

Не уйти.

Не уйти.

Бросает Казарян тропу. Без дорог, через заросли, по скалам проходит он в мирную долину реки Гудураули.

Ушел.

Ну, теперь вздохнуть бы да драпать — благо путь еще свободен. Но взвод Казаряна — ударный взвод.

Нет, драпать рано.

И Казарян организует засаду на пути, по которому, по его расчетам, будет двигаться противник.

Засели…

Противник, не видя перед собой неугомонных красных, вытянулся головными частями на тропу. Торопится догнать отходящих красных и сесть им на плечи.

Тут-то и встретил его свинец Казаряна, Били в упор, организованно и деловито.

Взвод вернулся в полк, блестяще выполнив задачу.

Так отходит полк по тяжелой, неудобной, каменистой тропе, что вьется над рекой Коблиан-Чай.

Сзади противник. Его удерживает на последних рубежах четвертая рота, прикрывающая отход полка. Планомерно идет отход. Уже вытянулись все подразделения.

Дошли до кочевки Байбург. Здесь, у реки, объявлен привал, и бойцы, вчера занимавшие оборону, рывшие весь день окопы, ночью мало спавшие, с утра дравшиеся в обороне, затем проделавшие тяжелый выход из боя, — бойцы с радостью снимали сапоги, мыли в реке ноги, сушили потные портянки, отдыхали, ели, потому что…

Да, потому что, несмотря на усталость бойцов, им предстоял еще ночной марш.

Не бывает ночей темнее южных. Какая-то плотная, осязаемая, как бархат, темень лежит вокруг. Предметы, окружающие тебя, имеют причудливые формы: так, вороная, черная в яблоках лошадь идущего впереди меня посредника кажется мне комбинацией трех покачивающихся белых пятен, иногда мне представляется, что это и не лошадь вовсе, а трехпарусная шхуна плывет, качаясь. Иногда, впрочем, та трехпарусная шхуна негромко ржет.

У посредника Шленского — маленький фонарик. Батарейка тощая, ее не надолго хватит, и Шленский экономит: бросит вперед беглый луч, осветит каменья, лужицы, невообразимую какую-то грязь, пробормочет:

— Черт, по какой мы дрянной дороге идем! — И погасит фонарик. И тогда еще чернее мрак.

Рота вытянулась узкой послушной лентой: у нее — одни глаза, одна голова и только ног много. Глаза и голова там, впереди, где единственный фонарь. Его торжественно несет красноармеец, словно на карнавале.

Около фонарщика командир роты, а сзади единое туловище роты, слепое в буквальном смысле слова. И каждая пара ног в этом туловище только и старается, как бы уследить, куда ступила впереди идущая пара ног и как бы попасть в этот след: так вернее.

Сзади — нечастые выстрелы. Это наш взвод отражает неугомонного противника, преследующего нас по пятам.

Взводом этим командует Комахидзе. Взвод зарабатывает право на звание ударного. Около попавшегося на пути небольшого селения Комахидзе вдруг останавливается и вызывает к себе отделкомов. Через несколько минут отделкомы возвращаются к своим отделениям и взвод распадается на части. Бесшумно, стараясь даже не хрустеть хворостом, занимают отделения указанные места.

Это — засада.

Теперь не слышно выстрелов. Мы идем в полной тишине, торопясь оторваться от назойливого противника.

Вдруг несколько залпов сзади нас.

Останавливаемся.

Командно роты чутко прислушивается, потом исчезает. Мы знаем: это наша засада встретила противника.

— Выберутся ли они сами-то? — вслух рассуждаю я.

Посредники пожимают плечами.

Выстрелы внезапно умолкают. Возвращается комроты Гмырин.

— Ну, все в порядке, — говорит он тихо. — Ма-арш!

Час… Другой… Третий…

Где-то несомненно есть Москва.

— Шленский, в Москве какая сейчас погода? Как думаешь?

Он не отвечает. Потом вдруг тихо начинает мне рассказывать о своей жизни.

Мы идем теперь рядом: дорога стала шире.

Я слушаю неторопливый рассказ Шленского, в прошлом комиссара полка, сейчас — слушателя академии. Ему есть что рассказать, как, впрочем, и любому идущему сзади.

Широкоплечий комроты Гмырин мог бы, например, рассказать о солдатской лямке, которую тянул в царской армии. О том, что вот уже лет восемнадцать штатской одежды не носил.

Он живет в маленьком пограничном городке — пятьдесят два километра от железной дороги, десять километров от чужой страны. Иногда он ездит в отпуск в «Россию», как говорят здесь. Приезжает, рассказывает:

— Стройка идет какая! Смотреть поучительно.

Этого ему хватает на год, на год в пограничном городке, где паточный завод и лесопилка.

Впрочем, есть радио. Поздно ночью он слушает, как говорит Москва.

Он не скучает — ему некогда. О переводе в другой гарнизон не просил ни разу.

Сзади — темное туловище роты. Пестра рота, сводная: там одногодичники, люди с высшим и средним образованием — инженеры, техники, экономисты; там курсанты полкшколы — армавирские станичники; там помкомвзвода Жиденко — тракторист колхоза.

Рота туго ворочается в темноте, слышен только тяжелый топот шагов и копыт.

Я вспоминаю вдруг, что ротный вьюк лежит на общей любимице, лошади, кличка которой Абрикос. Вьюковожатым при ней — Сюсин. Он агроном, секретарь комсомольской ячейки. Я знаю: он ни о чем сейчас не думает, кроме как о том, чтобы в темноте не загубить Абрикоса.

Над притихшей, молчаливо шагающей человечьей цепью плывет ночь…

Что-то подозрительное делается с дорогой. Она начинает вспухать под ногами: ну так и есть — поползли на подъем.

Праздные мысли — к черту. Теперь собирай последние крохи сил. Путаный, скользкий, крутой подъем. И темень к тому же.

Шленский щедро растрачивает батарейку карманного фонарика: видно при беглом свете, как крутая идет дорожка на гору и по горе. На ней уже карабкаются передние. Очень похоже на картину «Стрелки в Альпах».

На горе вдруг вспыхивает костер. Он огромный, пламя его сразу освещает багровым светом гору, тропку и людей, карабкающихся по горе.

— Неправильно, — бурчит посредник, — демаскируют костром.

— Нет, правильно. А то всех людей и лошадей на этой горе в темноте погубят, — возражает другой. — Да и противник уж отстал. И выстрелов не слышно…

Наконец и мы достигаем вершины. И…

Вся рота разом ахает.

Перед нами — длинная, широкая аллея. Огромные стройные коричневые сосны, как гренадеры на параде, вытянулись вдоль аллеи. Они освещены великолепными кострами из сухого хвороста. Дыма почти нет, он высоко стелется над лесом, синеватый, легкий, как утренний туман. Верхушки деревьев позолочены отблесками костров, а стволы залиты багрянцем, словно это не костры вовсе, а сентябрьский закат.

Красноармеец, идущий впереди с фонарем, нерешительно останавливается. Он сконфужен.

— Как в театре! — восхищенно шепчет он и опускает свой фонарь.

И правда: как в опере. Так блистателен залитый огнем лес. Так величественна аллея. Так стройны сосны.

Мы уже на конях. Кони, почуявшие хорошую дорогу, резво идут, приминая мягкую, влажную траву.

Сзади нас — последний взвод гасит костры. Скоро кончается и аллея. Видно селение.

Приходится опять спешиться и снова брести по неудобной дороге. Но зато скоро привал. И спать, спать, спать…

Проходим темное, молчаливое селение. Квартирьеры встречают нас. Направляют в отведенное для бивуака место.

Там уже горят костры. Роты разбивают палатки.

Иду на поиски штаба полка.

Но уже не могу бороться с желанием спать. По дороге мне попадается какой-то костер. Валюсь около него, быстро засыпаю, закутавшись в шинель.

Иногда, впрочем, просыпаюсь: это ветер подул на меня дымом. Переползаю на другую сторону и опять засыпаю. Место открытое: лысая гора. Дым мечется то в одну, то в другую сторону, и я всю ночь ползаю вокруг костра.

Только утром мы знакомимся с местом.

Оказывается, уже не Аджаристан, и это ясно видно. Нет уже тех характерных, и может быть единственных в своем роде, аджарских ущелий, зажатых между лесистыми, буйными горами, испещренных бурными реками.

Здесь, в западной. Грузии, между горами большие зеленые долины, плато. Впервые за поход — ровная, проезжая дорога. Она честно идет промеж частых посевов пшеницы и кукурузы. И горы здесь не те. Горы здесь по большей части голые, лесу мало, много зато солнца и просторной голубой влаги.

По горам и долинам бродят огромные и тучные стада: район славится животноводством. Хороши и вольготны тут пастбища.

Мы стоим на небольшой лысой горе. Внизу селение Намниаур. Полк наконец-то вместе. И противник, яростно преследовавший нас вчера по пятам, сегодня вместе с нами мирно встречает дневку.

Дневка!

Каждый боец, проснувшись на дневке, на новом месте, определяет для себя следующие вещи:

— Не будет ли дождя?

Он долго и подозрительно смотрит на небо, щурится и, посоветовавшись с другими, на основании многих примет, а главное, на основании своего собственного веселого настроения решает:

— Не будет. Значит, дневка хорошая.

— Что на завтрак? Где кухня? Позавтракав как следует — а аппетит на походе соответственный, — боец решает третий важнейший вопрос:

— Что с оружием? Противогазом? Конем? Снаряжением?

Эта забота очень характерна. И поутру, в дневку бойцы всегда внимательно осматривают свое оружие. Походное дело — известное: не сталось ли чего с винтовкой? И я рад здесь записать: боевые стрельбы показали, что состояние оружия на походе не ухудшилось.

После этих дел или еще починив рубаху, порвавшуюся в разведке, когда полз через кустарники, или повертев сапоги, безнадежно требующие каши, — после всех этих дел домашних боец решает еще массу вопросов:

— Где река? Вода? Цхали?

И вот с котелками, с флягами, полотенцами тянутся к реке, к воде, к цхали пить, мыться, купаться, стирать… Лежат на горячих камнях у реки, деловито стирают портянки…

Бьет маленький, чуть живой родничок. Бьет в ямку. В ней маленькое озерко кристально чистой, холодной воды. Дальше из этого озерка уже текут мутные потоки, густо окрашенные глиной. И бойцы тщательно оберегают девственную чистоту озерка, ступают осторожно и соблюдают очередь. Это только на дневке, признаюсь по правде, на ленивой, бездумной, неторопливой дневке такой порядок у родничков.

— Где кооперация?

Тут запастись махоркой, если есть деньжата, побаловаться папироской, конфетой, приобрести пуговицы, спички, конверты, бумагу.

— Где клуб? Есть ли новая газета?

Тут взять в походной библиотеке книгу, сыгрануть партию в шашки, домино, узнать, будет ли вечером кино. Потом пойти обедать, спать, отдыхать, чиниться или просто, лежа на спине под солнцем, лениво разговаривать с товарищами о пройденном, о будущем, обо всем.

В Намниауре к нам приковылял старик. Он был одет, как все местные жители, только на голове вместо башлыка была лохматая шапка-кубанка. Говорил он по-русски не плохо, важно улыбаясь, сообщил, что давно-давно служил в «его императорского величества пластунском батальоне».

Немногое уцелело в его памяти; вот помнит твердо название батальона, помнит, что русская водка — горячая и что офицер бил его в зубы — «Кулак большой, пальцев много, бац по зубам — нет зубов». Когда наши командиры весело угощали его папиросами, он всякий раз вставал, брал папиросу кончиками пальцев, осторожно и пугливо прикладывал сухую сморщенную ладонь к кубанке и говорил вежливо: «Мерци…»

Он долго бубнил о царской армии, что плохо там было, плохо, цуди… очень цуди…

— Так говоришь, в зубы? — спрашивал веселый курносый батареец.

— Зубы, зубы… — повторял старик и, раскрывая рот, показывал пальцем в пустые отверстия.

— Дак ты б его обратно, — недоумевал батареец. — Он тебя в зубы, а ты его по кумполу. Чуда-ак!..

Старик смотрит на него, тоже недоумевая. Они не могут никак понять друг друга.

— Как ударишь? Началнык… — бормочет старик. — Нэ понимаешь?

А если бы батареец начал рассказывать о нашей армии, старик бы вовсе не понял. Ну как ему рассказать об ударниках?

Батареец сказал бы:

— Красноармеец Литовченко еще на подъеме к кишлаку Перанга почувствовал себя плохо. Резало в животе, словно кто тупым, ржавым ножом царапал. Но Литовченко шел и дошел до кишлака.

Он никому не говорил, что ему плохо. Всякий свою боль про себя держит, зачем других своей болью расстраивать? Всем нелегко. Вот кабы радость была, ею поделиться надо.

Но ребята у нас не слепые, заметили. И командир взвода разрешил Литовченко остаться ждать санчасть.

Литовченко даже обиделся:

— Это чтоб потом на весь взвод пятно легло: вот у них, мол, отстал один? Дойду!

И дошел.

— Вай, чудак! — сказал бы старик — и рассказал бы, как раньше солдаты расковыривали гвоздем пустячные раны, чтобы только уйти от каторжного строя.

— Да ну? — удивился б в свою очередь батареец и опять рассказал бы, как секретарь комсомольской ячейки первой роты Васильчук тоже пошел на Перангу больным. Он весело шел в строю, ободряя других, а когда заметил, что пулеметчик устал нести пулемет и дальше идти не может, взял пулемет, вскинул на плечо, отер пот и пошел в гору.

Комотделения пульроты Погорелов, меняя позицию, поскользнулся, упал и разбил голову. Но взвод первой роты шел в атаку, нужно было поддержать его огнем, и Погорелов прилег к пулемету, завязал платком рану и продолжал четко и ясно командовать:

— По пулемету противника, прицел восемь, целик ноль…

Старшина санчасти Андрей Белан заболел гриппом, но от эвакуации отказался и работал, пока не свалился.

У Василия Малкова — инструктора-собаковода — умер ребенок. Он получил об этом вечером письмо в горы.

Не знаю, что передумал Малков в эту ночь, но на утро он был по-прежнему образцом бодрости и спокойствия.

Харитон Авдожян, взводный, партийный организатор Дремовского ударного взвода, увидел, что лошадь завязла в болоте. Авдожян бросился ей на выручку. Утопая вместе с ней в грязи, он выволок ее, спас. Да только глупая лошадь поблагодарила по-своему — наступила на ногу и пожала ее: «спасибо, мол».

Так, с распухшей ногой, не прекращая выполнять своих обязанностей, пошел Авдожян на штурм высоты 1112.

— Вай, вай, не может быть, — покачал бы головой старик, — шутышь? Хе-хе-хе…

А батареец продолжал бы рассказывать то, что известно всему полку.

Еще в Горджоми заболел коммунист — боец Перцев, но эвакуироваться отказался:

— От взвода никуда не пойду.

И не ушел. Больной, «температурный», проделал ночной марш и, когда заметил, что коновод устал вести лошадь, пошел ему на выручку и лошадь довел до конца.

У Оманидзе — ответственная работа: басист нашего геройского оркестра. Когда он заболел, то задумался: как же это оркестр без басиста? Вся гармония пропадает. И в лазарет не пошел.

Командир взвода Кобахидзе начал чувствовать недомогание. Он удивленно почесал черную бороду:

— Заболел, га?

И продолжал исполнять свои обязанности. Ему не раз говорили:

— В лазарет надо.

Но Кобахидзе смеялся:

— Через час все пройдет.

В Цихис-Джвари, когда уже почти кончился поход, он свалился, и его увезли в лазарет.

Боец тюркской роты Леон Гаспаров вел лошадь с вьюками. На пути крутой обрыв. С вьюком лошади тяжело будет.

И Гаспаров снял с лошади груз, взял вьюк на себя, перенес его через обрыв, а затем уже провел и лошадь.

Черешня часто вспыхивала на нашем пути. Горит ягодка на солнце, исчерна-красная, сочная, налитая.

Мы идем садами, фрукты свисают на тропу, дух от них — неописуемый.

Вот приподняться на седле, чуть дернуть ветку, и посыплется ягода прямо в пересохшую, наглотавшуюся пыли глотку. Да чего там приподняться! В богатом, тароватом селении Клде мы располагаемся прямо в садах. Сады тут огромные, яблоки под деревьями валяются, упали, собственной тяжести и сочности не выдержали; нагибаться не нужно: сами ползут в рот.

Нельзя!

Политрук объяснил: нельзя.

Полковая газета вышла, пишет: нельзя.

Почему нельзя?

В детстве понятия наши о собственности и чести воспитывались просто: нас драли, но мы все же лазали на чужие баштаны за сладкими кавунами и тут же, хряснув о колено, били их и ели.

Твое — мое — богово.

А здесь нельзя. И все это понимают.

Когда в первый день похода в одной роте бойцы начали безобразничать и палками сшибать зеленые еще яблоки, вмешались все.

— Нельзя, — сказали бойцы твердо. — Дружбы нашей с местным населением не срывай!

Мы шли по селениям, где видали виды: где были англичане — покорители Кавказа, меньшевистские выручатели. Мы шли по селениям, где помнили царское правительство.

Мы шли по селениям, где никакой армии, и нашей тоже, вообще не видели.

Прятались в некоторых селениях, услышав о нашем приходе, уходили из сел, бросая сады и дома, угоняя скот.

Ни одна черешня не упала с дерева.

Нельзя!

Когда в одном месте бойцы случайно поломали плетень, наши саперы сделали новый, да такой, что у аджарца вовек такого не было.

За потравы, за помятые посевы (бой, ничего не попишешь!), за дрова — за все платили. Платили и говорили:

— Мы Красная Армия. Мы вас не обидим. Мы за вас в бой пойдем.

И провожали нас восторженно. Неслась от селения к селению конная весть о кзыл-аскерах[8], о цителармиелебо — о Красной Армии, которая не грабит, фруктов не обрывает, ничего даром не берет, а только кино показывает, песни заводит, беседы проводит…

— Цителармиели вашша!..

Прекрасно понимали это бойцы.

— Твое — мое — богово — это тогда, когда ты сам за себя отвечаешь. А когда за твою дурацкую невыдержку на всю Красную Армию ответ ляжет, тут задуматься надо.

Идем мы садами, горит на солнце черешня — сладкий фрукт. Выходят местные жители, в мисочках ягода.

— Берите, товарищи, цителармиелебо… Ешьте.

Конфузятся бойцы, словно их, больших и здоровых, при всем народе милая старушка мать приласкала. Смущаются, отказываются. Или берут, а потом лезут в карман, вынимают пачку свойской махорки и конфузливо предлагают:

— А это от нас в подарок.

Возвращаются в строй и говорят товарищам:

— Народ какой везде… душевный…

На дневках к нашим бивуакам приходят местные жители. Женщин нет — одни мужчины. Головы закутаны лихими башлыками, на ногах легкая обувь. Выходит навстречу геройский наш оркестр. Сбегаются со всех сторон бойцы.

Митинг.

Если тюркское население — тюркская рота с ним разговаривает, если грузинское — грузины ведут речи, если армянское — армяне. А выступления русских товарищей переводятся.

После митингов — кино или танцы.

Хороши танцы в горах!

Площадка маленькая — декораций не нужно: горы, леса, небо великолепно-синее. Чего еще?! Оркестр неутомимо гремит лезгинку, и вот, расталкивая круг, выходит аджарец. Тело его вздрагивает, готовясь броситься в танец, ноги еще мелко-мелко переступают по траве, глаза еще спокойны, тусклы, и вдруг он бросается на середину, вскрикивает, приседает и уже несется, несется по кругу, а навстречу ему бросается боец-грузин или даже русский, танцующий лезгинку по-своему, по-кубански.

Особенно хорошо танцуют старики. Они танцуют до религиозности благоговейно, торжественно, с серьезными лицами, не вскрикивая, не улыбаясь. Каждый из них имеет свой особый выход, вступление к танцу, свой «конек», свои лучшие номера.

Бурно аплодируют все присутствующие, а мы — энтузиасты полка — кричим:

— Гагуа! Гагуа!..

Командир конного взвода Гагуа, красавец, с черной окладистой бородкой, лихими усами, грузинским орлиным носом и блестящими глазами, должен поддержать честь полка.

Он выходит на середину, звякает шпорами, одну руку ребром прикладывает к груди, другую вытягивает и без улыбки, серьезно, пускается в пляс.

Мы шлепаем в такт ладошами, кричим ему восхищенно и одобрительно, он несется по кругу, звеня шпорами.

Ночь спускается над кострами, исчезают во мраке горы, идет в сторожевое охранение полевой караул, часовой у интернационального полкового Знамени задумчиво смотрит в ночь.

Золотыми изгородями налившейся пшеницы окаймлена тяжелая и пыльная наша дорога. Мы идем, и кукуруза протягивает к нам тяжелые свои листья, мы идем, и расступаются сады, отяжелевшие от фруктов, мы идем, и насмешливо шевелит усами мудрый овес…

Желтеет жито… Стоят некошеные, высокие батальоны сочной травы. И каждый боец, как бы он ни устал, как бы ни страдал от жажды или голода, боец, угрюмо молчавший всю дорогу, обязательно найдет для этой пшеницы, или овса, или травы ласковое слово…

— А хлеб-то ничего, хороший! — И улыбнется ясной, светлой улыбкой хлебороба.

— Должно, колхоз, — отзовется товарищ. — Хорошее жито…

И станет легче идти.

Еще мы ничего не читали о ворошиловских субботниках, еще ничего не говорилось о субботниках в полку, а уж первая и грузинская роты в первые дни похода вышли на уборку колхозного сена.

Они несли свои косы, как знамена, ровным строем шли на колхозные поля.

Только вчера еще одолели Перангу, ночью пришли и свалились у костров, а сегодня звенят комариным звоном косы, гуляют по колхозному, интернациональному полю.

В Ацхуре на поле вышла уже вся комсомольская организация полка. Было тут много и некомсомольцев, третья рота шла целиком. По дороге выпускали устную газету. В колхозе провели беседу с помощью переводчиков.

А когда кончили косить и копнить — гудели расходившиеся, раздувавшиеся плечи, — пошли к беднякам-единоличникам и убрали хлеб и им.

— Гмадлобт, гмадлобт… — бормотали единоличники.

— Чего мадлоб! Тут главное: амханагоба, — мудро отвечали ребята и опять с песнями и устной газетой пошли домой.

В Цихис-Джвари рыли силосные ямы и косили. Работал уж целый полк. Благодарные греки-колхозники отдали полку весь утренний удой молока от своего огромного стада.

На ворошиловском субботнике работали все — и бойцы, и клубные работники, и командиры. Командир батареи Гачегов даже в раж вошел: коса блестела в его крепких руках, как сабля.

Саперы ремонтировали мосты, дороги, строили новые.

Санитары работали с косами в руках. Но в первые же часы стоянок в походный наш околоток являлись местные жители, и наши врачи принимали их и снабжали лекарствами.

Эта великолепная и дружная, братская, интернациональная смычка многонационального нашего полка с многонациональными колхозами была тем дороже, что каждый боец отдавал на этот субботник все, что имел: свой отдых.

И если роте говорили: «Вы работали на прошлой дневке, сегодня вам работы нет, отдыхайте», бойцы принимали это как личную обиду.

Было просто приятно и весело стать снова на три часа хлеборобом, снова в колхозной супряге пойти по полю и звенеть косой и крушить горячий советский урожай.

Среди вьюков клуба был один, громко называвшийся типографией. Около него лениво шагал красноармеец Бирюков, «начальник типографской техники», он же художник, он же печатник, он же член редакции.

Типография состояла из одного разболтанного апокографа, нескольких шапирографских лент, полдесятка бутылочек с презерватами, фиксатами, специальными чернилами и из нескольких пачек простой копировальной бумаги.

Рассуждали так:

— Ежели наша «сложная» и капризная техника (апокограф) откажется служить в дождь там или в жару, пустим в дело шапирограф. Если и тут не выйдет, что же — копировалка, выручай!

Апокограф — капризное, ленивое стекло — оказался негодной для гор штукой, громоздкой, неудобной для перевозки, хрупкой. Отпечатанные на нем экземпляры газеты были похожи на плохо выстиранные красноармейские портянки. Читать было почти невозможно.

Тогда пошла в дело простая шапирографская лента. В ту ночь под мечетью мы пробовали ее впервые. Номер, выпущенный на шапирографе, сделал свое дело при подъеме на Перангу, шапирограф стал нашей основной техникой.

Он скоро перекочевал из клубного вьюка ко мне на седло. Я возил привязанный к седлу мешок, в котором была вся наша типография: шапирограф, небольшой запас бумаги, чернила, маленький валик, губка, ручка и перья.

Бирюков сначала недоверчиво смотрел на шапирограф.

— А он больше двадцати экземпляров не возьмет, — сказал он после долгого молчания и заставил похолодеть мою редакторскую душу.

— А ежели попробовать? — робко предложил я.

Бирюков, почесывая в затылке, опять долго обдумывал и наконец произнес:

— А попробовать можно.

Шапирограф стал давать 70–75 прекрасно читаемых экземпляров.

Больше, пожалуй, было и не нужно. Каждый взвод имел газету.

— Два раза в пятидневку полковую газету можете? — еще перед выступлением в поход спросил у меня комиссар.

Я думал недолго.

По полку среди военкории и клубистов ходили насмешливые разговоры:

— Ну с газетой на походе — гроб, крышка и сургучная печать сверху. Если мы в лагере, в хороших условиях бьемся, чтоб хоть раз в пятидневку выходить, так тут… — И, махнув рукой, кончали разговор.

— Два раза в пятидневку можем, — ответил я комиссару и пошел собирать военкорию.

— Раз в пятидневку ротную газету можете? — спросил я в свою очередь у редакторов ротных газет. Редакторами были или одногодичники, или младшие командиры, или командиры взводов, от своих обязанностей не освобожденные.

Редакторы также думали недолго. В лагерной нашей практике не было ротной газеты, выходившей регулярно раз в пятидневку.

— Можем, — ответили редакторы, но покачали головами.

Выступили в поход.

Четыре дня продолжалось движение, пятый день — дневка, отдых. Но «кому дневка, а кому ильичевка».

В дневку выходил большой, итоговый номер полковой многотиражки «Горный боец». Он выходил на четырех языках: русском, грузинском, тюркском и армянском. Из каждой национальной роты со своими заметками приходили переписчики. Их не так-то легко было собрать всех вместе, сразу, а шапирографская техника требовала единовременного писания, и я бегал по политрукам национальных рот.

— Да ежели сейчас, — горячился я, — не будут у меня в палатке ваши переписчики, помещу сам на русском языке заметку о вас, что вы срываете газету.

Или грозил:

— А вот возьму и сам по-грузински напишу.

Это была страшная угроза, я не знал ни одной грузинской литеры.

Переписчики приходили. Некоторые из них вовсе не знали русского языка. Они приносили написанный командиром русский текст для того, чтобы я знал, о чем идет речь, и я знаками показывал, где и как писать.

Газета, выходившая в дневку, подводила итоги пройденной пятидневки — мы завели страницу «Чему учат горы», где кратко обсуждали вопросы горной тактики и политработы в горах. В эту страницу охотно писали слушатели Военной академии — Задовский, Твердохлебов, Стельмах и адъюнкт Куцнер.

Рядом с этой страницей шла страница рационализатора. Редактировал ее одногодичник Смирнов, руководивший рационализаторской работой в полку.

В первые же дни похода в полковой газете обнаружился тактическо-стрелковый перегиб. Вопросы политические выскользнули. На это было указано на ближайшем разборе.

Мы выправились.

На походе кипела большая политическая жизнь: газета стала по-настоящему органом партии, разъясняя политические задачи Красной Армии на походе, борясь за идеологическую крепость партийно-комсомольских рядов, за примерность коммунистов, за высокую дисциплину.

Научились все номера газеты, посвященные тактическим занятиям, насыщать политическим содержанием.

К нам в горы доносились вести из того обширного мира, который находится там, за хребтами. Эти вести приносил аэроплан: белыми листочками газет осыпались над нашими колоннами эти волнующие вести.

Их подхватывала полковая, ротная, взводная печать и несла в массу рвущихся в горы бойцов.

На дневках было не так уж трудно выпускать газету. Редактор и начальник техники, отказавшись от всяких надежд на отдых, располагались где-нибудь на зеленой траве, если было сухо, или в палатке, если шел дождь, и, переругиваясь, проклиная всех и вся, оставаясь без обеда, выпускали газету.

Еще пахнущая шапирографскими чернилами, не просохшая, она забиралась полковым библиотекарем и разбрасывалась по ротам.

На дневках не так уж трудно выпускать газету.

В походе — труднее.

Приходим вечером, усталые, тут поесть, отдохнуть надо, а не газетой заниматься. Идет дождь, клубная палатка промокла, нет нигде сухого местечка. А газету выпускать надо. Завтра — трудный марш, надо обеспечить его.

Газета в пути выходила в уменьшенном формате. Здесь были задачи на ближайшие дни похода, схема маршрута, особо важные итоговые материалы и самое главное — отмечались герои, передовики, волевые командиры, образцовые бойцы.

Выдвинуть, поощрить, показать примерных — это была одна из главных задач газеты. И на этих образцах учились.

«Если Попов может, разве я не могу?» — думал каждый и лез из кожи, чтобы не отстать.

Мы скоро, однако, убедились: регулярность выхода газеты в походе не есть еще ее добродетель. Газета, выходящая с точностью аккуратного чиновника, еще не хорошая газета.

Сегодня, например, день выхода газеты, но завтра не особо важный марш. Зато послезавтра — встречный бой. Вот где нужна газета.

Так, карта, приказ командира полка, Боевой устав пехоты и тематическая книжка штаба главного руководства стали ценнейшими пособиями редактора.

Я смотрел в приказ командира полка, в карту и решал:

— Газету надо дать тогда-то и такую-то.

Но и этого оказалось мало.

В течение боевого дня обстановка менялась. Захотелось выпускать газету на поле боя.

Бюллетень № 2 делается и печатается всего в течение тридцати минут.

Первый опыт сделали в обороне.

Тогда-то впервые оказался у меня на седле мешок с походной типографией.

Читаю приказ: «Нашему полку приказано для обороны занять участок: перевал (дорогу) между 1050 и 1025 (Циви-Цкаро), перевал (дорогу) между 1025 и горой Чин-Чахи; южные скаты горы Горис-Сери у отметки 765».

Я смотрю в карту, нахожу все эти высоты, они набросаны здесь маленькими камешками, я знаю: на месте все будет иначе. Горы встанут между ротами, ощерятся обрывы, запрут дороги. Где быть редакции, так чтобы все знать и со всеми держать связь? На командном пункте? Нет, там мешать будешь. Демаскировать будешь. Значит, при штабе.

Штабу приказано быть у отметки 765. Значит, по ротам сообщаем до выхода:

— Редакция «Горного бойца» у отметки семьсот шестьдесят пять.

Удобно, словно указал: «Москва, Малая Дмитровка, дом 48, кв. 15».

И вот редакция едет на свою «квартиру». Крутой, стремительный спуск приводит в неожиданно тихую солнечную долину. Плавно течет речка среди тихого зеленого леса, санитары уже купаются в реке, кипятят чай, музвзвод разложил свои трубы, кое-кто постреливает из мелкокалиберной.

Где будет штаб — неизвестно, но веселый помначштаба Владимиров говорит определенно:

— Вот на этой зеленой опушке.

— Почему?

— Больно симпатичная. Ее обязательно выберут.

Значит, тут и наша редакция.

Раскладываем с Бирюковым шинели и приступаем.

«Горный боец на обороне». Бюллетень № 1. Отметка 765. 16 июля 1931 года. 6 часов вечера. Содержание: лозунг, передовая о сегодняшнем учении, заказ рационализатору, тактическая обстановка, памятка бойцу на оборону, первые сведения из рот.

На выпуск бюллетеня ушло сто минут. Помыв руки в реке, гордый своей работой, редактор бюллетеня был поставлен, однако, перед задачей: как же доставить газетку в окопы через все эти горы.

Решили использовать все возможности: конного посыльного, едущего по делу; связных, идущих в роты; работников полкового политаппарата, рассылаемых по ротам; взвод, идущий на новые позиции; связную собаку… Вечером в окопах был бюллетень.

Редакция искупалась в реке, пообедала и легла спать. Ночью в штаб пришли тревожные сведения: сбито наше боевое охранение.

Решаю выпускать второй номер бюллетеня, но свечка колеблется на ветру, падает. Бирюков непробудно спит, дело откладывается до раннего утра. К утру приходят новые сведения: противник наседает на наш передний край, на первую роту; рота держаться не может.

Расстилаю на лужайке шинель. В бюллетене № 2 основная мысль: даешь упорную оборону! За ночь и утро приходили в штаб связные, возвращались после осмотра работники главного штаба, из рот звонили по телефону, редактор разговаривал со всеми: материалу много.

В пять часов тридцать минут утра бюллетень уже готов и рассылается по ротам.

До десяти часов утра в штабе непрерывно говорят по телефону, на храпящих от устали лошадях скачут конные посыльные, прибегают связные, вспыхивает гелиограф.

Но дело ясное: надо выходить из боя, противника мы не удержим.

В десять часов утра отдается приказ о выходе из боя. И я, даже не расстилая шинели, выпускаю бюллетень № 3.

Мы отходим для перегруппировки сил. Даешь высокую дисциплину, планомерность и боевую выдержку при отходе!

Опять памятка на выход из боя, сведения из рот, сообщения о лучших подразделениях…

— Скорее, скорее, товарищ редактор, — кричит мне начальник штаба. Уже смоталась связь, ушли вьюки. Начштаба Шапошников садится на лошадь и торопит меня.

— А то попадетесь противнику в лапы.

Из приказа мне известно: роты будут отходить по тропе мимо отметки 765. Скачу туда, спешиваюсь и раздаю газету текущему мимо меня усталому человечьему потоку.

— Лилоян, — кричу я командиру взвода, — держи газету!

Он схватывает маленький листок, кричит в ответ что-то. Не разобрать — он уже далеко. Знаю: на ближайшем привале будут его бойцы слушать наш бюллетень.

Все газеты розданы.

Опять на лошадь и — за полком.

В кочевке Байбург — большой привал. С удовольствием сбрасываю тяжелые сапоги и располагаюсь на берегу холодного Коблиан-Чая. Но мимо идет комиссар.

— Ночной марш будет, — говорит он мне озабоченно. — Противник наседает. Надо скорее оторваться от него.

Я с сожалением смотрю на реку. Я знаю: мне выпускать бюллетень № 4.

— Сколько будет привала?

— Три часа.

Затем он дает мне указания и уходит. А я обуваюсь, разыскиваю Бирюкова: он мирно уплетает кашу.

— Кому дневка, — говорю я ему без лишнего, — а кому ильичевка.

Он облизывает ложку, подымается и бурчит:

— Ладно.

Затем я бегу по бивуаку. Он вытянулся вдоль узкой тропы над Коблиан-Чаем. В руке у меня блокнот.

— Ну что у вас хорошего? — спрашиваю в первой роте.

Знаю: ждать сейчас заметок не приходится. Не до этого бойцам.

Мне наперебой рассказывают командиры, бойцы. В каждой роте — военкорпост. Он докладывает мне о самом важном. Блокнот мой покрывается иероглифами записей: «такой-то боец отлично действовал», «такой-то взвод хорошо провел отход», «плохо маскировались там-то», «парторг такой-то вел такую-то работу»…

В грузинской роте меня угощают обедом — рисовой кашей с консервами, я ем и слушаю. Знаю, иначе не приведется пообедать. В некоторых подразделениях военкоры мне говорят:

— А мы сами напишем.

Это энтузиасты, они хотят увидеть свою строчку в газете, найдут время и напишут. На обратном своем беге я забираю их заметки.

Бирюков уже ждет меня.

И вот выходит бюллетень № 4; в нем излагаются задачи и лозунги ночного марша, опять памятка на ночной марш. Вторая страница бюллетеня выходит под такой «шапкой»: «Будем действовать ночью так, как эти товарищи действовали днем». И страница полна короткими, собранными мною в ротах фактами доблести отдельных бойцов, командиров и подразделений.

Бюллетень готов. Он как раз поспевает к тому моменту, когда разведвзвод готовится выступать. Следовательно, все подразделения, смогут до марша проработать нашу газету.

За сутки вышло четыре номера газеты!

Бюллетени понравились полку и стали постоянными на всех боевых действиях. На маршах, в наступлении, на стрельбище, на переправе выходили короткие, ударные, всегда своевременные листки.

На разборе комиссар дивизии дал лестную оценку полковой печати.

— Мобильно работали, — сказал он в заключение.

Мобильно[9]… Разве бывает лучшая оценка для военного?!

На первом же походном совещании ротных редакторов они заявили в один голос:

— Чаще, чем раз в пятидневку, не управимся.

И привели: сами они перегружены, устают, художников нет, писать некому, заметки не поступают.

Посмотрели в корень: не пишут в газету, потому что выходит она редко, не является постоянным и обязательным гостем в роте. Нужно ли все-таки ждать, когда пришлют заметки? Да ведь вся рота вместе — собери факты и помещай.

Художников нет? Писать красиво некому?

Но разве походную ротную газету можно вывесить где-нибудь, чтоб ее читали, смотрели, любовались ею? Как правило, рота собирается вместе (да и то не всегда) только к ужину: смотреть газету никто не пойдет. На походе газету не читают, а слушают. Лежат, задрав ноги, отдыхая после тяжелого перехода, и слушают, как один читает.

Так нужны ли здесь красота, внешнее оформление? Не плохо, если они будут, но главное — оперативность, мобильность, своевременность.

Не может газета выходить раз в пятидневку? Да потому, что должна выходить чаще.

Так встал вопрос о ротной многотиражке, которую можно разбрасывать повзводно.

Но множительных аппаратов не было, и дело глохло.

Редакторы ротной газеты первой роты Анатолий Сыров и Васильченко внесли переворот.

Они пришли в полковую редакцию, отобрали копирку и пошли выпускать первую ротную многотиражку.

Она вышла в пяти экземплярах, каждый взвод получил ее и прочел. Успех был необычайный. Вместо суток работы, которые требовала ротная ильичевка раньше, многотиражка выходила в два-три часа, да и то потому, что редактора отрывали поминутно, а Сыров еще успел винтовку свою вычистить.

Газету было легко читать. Сыров писал простым, четким почерком.

Редакторы сами удивились своему успеху.

— Ну, дело пойдет, — сказал улыбаясь Васильченко.

И пошло: газета стала выходить почти ежедневно. «Почти», потому что и Сыров и Васильченко — красноармейцы, их посылают, как и всех, в наряд, в караул. А когда газета завоевала свой авторитет в роте, и это «почти» отпало: газета выходила каждый день.

Узнав об опыте первой роты, в полковую редакцию бросились все редакторы.

— Даешь копировалку! — требовали они, но копировалки не было.

Затребовали из базы, и на следующей дневке «начальник кооперации» Скоморовский привез нам пятьсот листов копирки.

Во всех ротах стали выходить многотиражки. Они выходили, если не ежедневно, то тогда, когда были нужны: иной раз и по две в день.

И редакторы теперь мечтали:

— Вот ежели б шапирографы нам! Мы бы и полковую забили.

А была еще печать, которая, пожалуй, действительно могла забить полковую: это взводные ильичевки.

Их даже не предусматривали ни в каких планах, они родились на походе. Родились как форма борьбы взвода за получение звания ударного.

Непредусмотренные планами, они все же сразу завоевали себе почетное место во взводной политработе.

Редактор взводной ильичевки стал крепким помощником командиру взвода. Редакторами были красноармейцы, подчас плохо грамотные — газеты изобиловали и грамматическими и стилистическими ошибками.

Но успех их был несомненен. Он происходил из того простого факта, что взводная газета занималась каждым бойцом. Тут было максимально возможное приближение печатного органа к массе. Газета была органом полусотни человек, каждый из них хоть раз да попадал на ее страницы.

Газета занималась всеми взводными делами: соревнованием, дисциплиной, рационализаторством, бытом. Она становилась близким, родным органом, почти дневником по своей задушевности.

И в то же время она не уклонялась от больших вопросов. Политические кампании, жизнь и задачи полка, всей армии — здесь приложимые ко взводу — звучали убедительнее, чем иной доклад.

В газету эту писали охотней, чем в полковую. Можно было даже не писать, а подойти, даже подползти к редактору — он ведь тут же, в палатке, — и рассказать ему свою заметку.

Взводную ильичевку вывешивали. Ее мог прочесть каждый — взвод был почти всегда вместе. Она висела или низко на дереве или на копне сена, у конников лежала на груде седел, у санитаров — на санпалатке.

Чаще всего ее все-таки распластывали на земле и читали, остальные слушали. Потом вывешивали.

Ниже взвода печать у нас не опускалась. Один только раз, когда отделение Осколкова долго было в разведке, у них вышла отделенная газета.

На видном месте в каждом номере газеты печаталось, что газета секретная, является предметом военной тайны, терять ее нельзя, прочитав, следует обратно сдать библиотекарю.

К этому долго не могли привыкнуть. Мы много и долго объясняли в ротах:

— Идем мы по «пограничному» району, В наших газетах масса фактического, тактического и всякого иного материала. Можно ли это терять?

Один эпизод научил весь полк, как обращаться с газетой.

Отделение Пономарева было выслано в разведку. Пономарев прошел со своими бойцами по тропе и очутился перед острой вершинкой. Ползком пролез он вперед, поднялся на руки, видит: перед ним часть полянки — людей нет.

Он хотел уже встать и вернуться назад, как вдруг заметил белый листок — газету.

Сразу сообразил Пономарев в чем дело: наших еще не было, значит — противник.

Тихо подозвал отделение, тихо пополз вперед. И точно, скоро он заметил впереди полувзвод противника, мирно отдыхающий на полянке.

Пономарев послал сообщить об этом в ядро взвода, но в это же время впереди заметил два отделения грузинской роты, которые без всяких мер предосторожности шли прямо на противника.

Как предупредить их?

И не долго думая, Пономарев открывает по противнику стрельбу. Грузины услышали, сразу залегли, а затем тоже увидели всполошившийся полувзвод противника и открыли по нему стрельбу. Тут же подоспело и ядро взвода.

Долго и мы сами — редакция — не умели хранить военную тайну. Я в бюллетене на выход из боя изложил точный приказ командира полка о порядке выхода из боя. Попадись в плен хоть один человек с нашей газетой или потеряй ее, противник знал бы не хуже нас, где мы, что делаем. Был случай, когда клуб, рассылая по ротам схему обороны (популяризация задачи среди бойцов), послал ее и в роты противника.

Там смеялись да хвалили расторопный клуб.

Горнострелковый полк двадцать второго июня преследовал отходящих синих. К вечеру противнику удалось оторваться и отойти на восток. В три часа ночи двадцать третьего горнострелковый полк остановился на привал в Намниауре, выслав разведку, которая вошла в соприкосновение с противником, закрепляющимся на западных склонах горы Говараур (1112 сажен, или 2300 с лишним метров) и на безымянных высотах, что на полтора километра севернее и северо-восточнее Намниаур.

Задача: обеспечить левый фланг дивизии, разгромить синих и двадцать четвертого занять Абастуман.

Разгромить синих.

Стало быть, будут жаркие бои за овладение горным хребтом. Стало быть, литься нашему поту.

Жара…

Небо без облака, нестерпимо голубое, огромное, и в нем солнце. Выкатилось, улыбается. И бьет, и бьет в спину бойца, жжет, гонит с него пот. Неумолимо щедрое, неиссякаемым изобилием тепла окружает бойца, ласково душит его…

— Ах, чтоб тебе, как ты не вовремя! Хоть бы дождик, что-ли?

Жара…

На соседних высоких горах пятна снега.

— Хорошо бы туда, а… — вслух мечтает кто-то. — Да на подушечке этой полежать. В снегу поваляться. А?

— Да, хорошо бы.

Но снег далеко, а дорога пыльная, каменистая, раскаленная, — вот она. Гора без леса, без кустика — впереди. И где-то там, на хребте, противник.

Жара…

— Это так потом выльешься, мокрое место от тебя останется, вся и память, что был, — бурчит передний, и сразу «упадочное настроение» охватывает взвод.

— Говорили — ровное место, а тут подъем и подъем…

— Чего передние торопят! Нам не поспеть.

— Им что? Здоровые бугаи!

Галдят все, злые, забывшие дисциплину, изнывающие от жары.

— Прекратить разговоры! — оборачивается командир. — В чем тут дело?

И сразу стихают. И в самом деле, чего ссорились, чего галдели? Чего не поделили? Всем неловко. Чтоб скрыть неловкость, смеются.

— Буза… — виновато усмехается передний и пожимает плечами. — От жары и собаки бесятся.

Привал. Родник.

Бегут с флягами, кружками, котелками. Бегут, чтобы поспеть к роднику, пока мало народу.

Жара…

Дорога, люди, горы — все тоскует по тени.

— Тень! Тень! Тень!

Спускаемся в большую ровную долину.

— Вот бивуак бы тут, — говорит кто-то. — Вся дивизия разместилась бы.

— Воды нет, нельзя бивуак.

— Тут для аэропланов посадка хорошая.

И чей-то задумчивый голос:

— Ежели ее распахать да засеять…

Плато на вершине безымянной высоты.

Большие ели, под ними густая тень. На каждое отделение — ель. Под елью привал.

Шишки. Смолой пахнет. Прохладно.

Книгоноша вытаскивает газету.

В каждом взводе — актив: книгоноша, взводный партийный и комсомольский организаторы, уполномоченные по рационализаторской работе, читчики газет, военкоры, редакция взводной газеты, массовики и т. д.

Все они имеют еще много недочетов в своей работе. Но все это уже вошло в плоть и кровь, все это стало бытом, без этого уже нельзя.

Командир роты Степан Гмырин — широкоплечий, полный, круглолицый, румяный, бывший солдат «гвардейского его императорского величества полка», из солдат сделавший путь до начальника полковой школы, — подошел к третьему взводу и, ткнув пальцем вперед, негромко сказал:

— Гора, видите?

— Видим, — хором ответил взвод и внимательно всмотрелся в лысую макушку горы. Она небольшим, голым, безлесным холмиком возвышалась где-то очень недалеко. — Видим.

— Пирсагат, — произнес Гмырин. — Ее нужно обходом взять.

Власьевский тоже ткнул пальцем в сторону горы.

— Эта? — спросил он озабоченно. — Лысая?

И повернулся к своему взводу:

— Возьмем, товарищи?

— Возьмем.

— Конченое дело. Взяли. Шагом ма-а-рш!..

Задачу бойцы знали отлично, это и создавало великолепное желание выполнить ее во что бы то ни стало.

Она проста.

Третья рота нашего полка, действовавшая по левой дороге, сковывала противника, демонстрировала наступление. Это слева.

Занявшие горы Сабуртал и Гогараур другие наши роты теснили противника в сторону хребта Пирсагат.

И вот если мы — четвертая рота — успеем сделать глубокий и скрытый обход и захватим Пирсагат, то мы перехватим дорогу синим на Абастуман, изловим их в огневой мешок, прикончим разом.

Путь обхода лежал сначала через лощину. Нужно было спуститься с горы вниз, в лощину, пройти ее, а затем через ряд высот добраться и до Пирсагата. Пошли…

Трава густая, мокрая, скользкая — нелегко тут на отвесных спусках, зато, когда выбрались в лощину и пошли по широкому, на обе стороны расступающемуся морю васильков, ромашек, львиного зева, подорожника, колокольчиков, по высокой, яркой, сочной, истекающей изобилием траве, бойцы радовались.

— Эх, трава какая! — ахнул кто-то.

— А дух, дух от нее! — вдохнул воздух другой. — Словно взяли воздух да, как ломоть хлеба, медом намазали.

Качается трава. Звенят сотни цикад. Стоит над лощиной медовый, сладкий дух.

— Вот с косой бы сюда…

Стелется ласковая трава под ногой.

— И ноге мягко, товарищи…

Откуда-то выстрелы, частые, гулкие.

— Быстрей, быстрей… — кричит комвзвода. — Пробегай лощину… — Пригнувшись, он бежит к лесу, за ним его тройка связных.

— Противник! Неужто заметили обход?

Это было бы обидно, и каждый готов распластаться, на брюхе пролезть, только бы не заметил противник, только бы не помешал.

Щупленький, маленький, веснушчатый, белобрысый, неугомонный — таков Власьевский, командир взвода.

Рабочий-ярославец, комсомолец, одногодичник. Затем: «партия требует кадров для армии», — заявление об оставлении на сверхсрочную, и вот он — командир взвода.

У него немного комичный вид — задиристый, бойкий, петушиный, но командир он отличный, и бойцы его глубоко уважают.

Прежде всего он отличный стрелок и это дело любит. Взвод, которым он командует, всегда стреляет лучше всех в полку.

Рассказывают о нем: вечером, встретив в полку своего красноармейца, идущего по какому-то случаю с винтовкой, остановил его и сказал:

— А ну ловись. Дай-ка я тебя проверю, как ты прицеливаешься.

Во всяком случае, когда на каком-то занятии начсостава понадобился артоскоп и ни у кого его не оказалось, Власьевский невозмутимо полез в карман и достал артоскоп, с которым никогда не разлучался.

В походе он неутомим, хотя сложения щуплого.

— Главное — воля, — убеждает он бойцов. — Не пойму я, как это люди перед водой в походе пасуют. Прикажи своей мысли: не хочу пить, и… точка.

— Да у меня мысль мово приказа не слухается, — бурчат иногда бойцы, но равняются по своему командиру.

С бойцами у него особые отношения. К так называемым неисправимым он применяет свой метод, который заключается в том, что он старательно разыскивает у неисправимых положительные черты, всячески их выявляет и поощряет. Неисправимые, на которых другие да и сами они уже и рукой махнули, начинают вдруг смутно чувствовать какую-то неловкость. Безмятежное их существование, базировавшееся на том, что «все одно — меня не исправишь, а мне так вольней», тут нарушается.

— Ан вот я какой, я, оказывается, хорошо сегодня действовал.

И как-то идти в строю становится приятней неисправимому, и отношение к нему лучше.

«Да то ли я еще могу?» — думает неисправимый и со всей неисчерпанной, накопившейся за долгое безделье энергией кидается туда, куда поведет его Власьевский.

За Власьевским сзади идет его тройка связных: Щукин, Зубарев, Брытков. Все трое работают отлично. Вся тройка — одни из лучших бойцов взвода.

Как различны они внешне и внутренне, так различны и мотивы их хорошеет и.

Брытков — коммунист. Это основной его жизненный мотив, определяющий все.

Он пришел в красную казарму коммунистом, вятский парень, широкоплечий и ладный. Как коммунист сразу во всем разобрался, впрягся в армейскую общественную жизнь. Винтовка пришлась к его плечу. Шинель села на нем уверенно и плотно.

Он в ряду лучших, потому что он — большевик. Будучи связным, он пошел вперед нащупывать дорогу и нащупал ее с опасностью для жизни где-то над обрывом и повел взвод. И вывел.

Он не хнычет, когда холодно, или когда мокро, или когда жарко, или когда голодно, — разве мало для нытика поводов хныкать? Он не хнычет никогда. Он, правда, и не хохочет, не пускается в пляс. Он серьезен всегда, и улыбается серьезно, и работает серьезно. И должно быть, серьезно жизнь свою отдаст за дело, которое все мы делаем.

Таков Брытков.

Зубарев — середняк. Краснощекий, плотно сшитый, здоровый, улыбка во все лицо, он здорово бегает, хорошо стреляет, он все делает «справно», «как следовает».

В политике Зубарев не шибок. Он сконфуженно улыбается, когда говорят о политике. На собраниях голоса его не услышишь. Да и какой он оратор? Это не его дело, что вы, ребята!

Да он не подавал своего голоса и в палатке тогда, когда шли там «политические разговоры». Комсомолец, он молчал и тогда, когда некие, не в меру ученые одногодники хаяли комсомол и посмеивались над коммунистами.

Он был середняком, золотой середкой, молчанье — золото, не тронь меня, я тебя не трону.

Но армия не терпит нейтральных. Ты сразу скажи, чтоб весь полк знал, какой ты есть: и если ты советский, так бей по кулаку — а кулачьи агенты и в казарму проникают, а молчком действовать не удастся, потому что каждый товарищ с тебя ответ спросит.

И Зубарев медленно, упорно стал учиться политической мудрости. Туго идет у него. Он выступал на собрании один-другой раз.

— Не оратор я! — И даже вспотел.

В походе он действует отлично, неутомимый, быстрый, сообразительный связной.

Третий связной — Щукин.

Щукин на зимних квартирах, когда массовая волна ударничества охватила роту, был единственным, кто отказался быть ударником.

Щукин во время тактического учения матом обложил командира, отказался исполнить приказание.

Сормовский рабочий, он держался в роте в стороне. Рыжий, веснушчатый, ходил он посмеиваясь. Посмеивался, когда его крыли на собраниях, посмеивался, когда пропечатали в газете, когда объявили поход на «щукинщину».

Ничто его не трогало. Неисправимый.

А вот на походе отлично, прямо по-коммунистически самоотверженно работает. Ни хныканья, ни ругани: беспрекословное умное выполнение приказания.

Щукин сейчас — ударник, имеет массу благодарностей.

Что произошло?

Может быть, подействовал рассказанный выше метод Власьевского.

Может быть, поход, боевая обстановка пришлись Щукину больше по нутру, нежели зимняя учеба.

Я работал как-то с Щукиным, до похода еще, в обороне. Мы рыли окопы. Щукин свирепствовал: жирная земля неиссякаемым потоком лилась с его неутомимой лопаты. Обливаясь потом, он не хотел отдыха и работал как ударник.

Может быть, ему, нижегородскому парню, была родней и веселей эта дружная работа на земле. Жидкая земля, расступающаяся под его упорной лопатой, напоминала ему нижегородские родные поляны, и мышечный труд, заставлявший играть его мускулы, был приятной забавой.

Такова славная, но разная тройка связных, и ее командир Власьевский.

Что-то долго идем, а все маячит перед нами лысая макушка Пирсагата.

Ноги наши то утопают в сочной траве лощин, то карабкаются в зарослях по почти отвесным скатам, и, странное дело — лысая макушка не увеличивается и не уменьшается.

Бойцы торопятся. А вдруг противник раньше нас захватит хребет?

— Да он и не чухается, — смеются некоторые.

И все же поторапливаются бойцы.

Наконец выбрались из лощин и оврагов. Прямо перед нами зеленая скатерть: скаты Пирсагата безлесные, ни кустика, только трава. Подъем совсем незначителен.

— Э, да тут пустяк!

Бодро бросаемся вперед.

Шаг за шагом одолеваем гору. Вот уж и макушка… Но мы проходим еще и еще, и все макушка — вот она, а достигнуть ее никак не можем.

И уже начинают гудеть ноги. Коварный, ровный, долгий подъем выматывает больше, чем если бы подъем был крутым, но коротким.

Уходящая вверх ровная, зеленая, но какая длинная скатертью дорога стелется перед нами.

Умаялись бойцы и все же не сбавляют темпов.

С макушки уже доносится характерная трескотня — пулеметно-ружейный огонь.

— Опоздали?

Командир успокаивает:

— Это наш второй взвод, высланный вперед, занял высоту и, очевидно, вошел в соприкосновение с противником.

Скорее! Скорее!

На выручку, а то собьет их противник и на их плечах на нас пойдет.

Скорее!

Никто не торопит бойцов. Сами.

Знание обстановки торопит. Творческое, ударное отношение к учебе торопит. Бодрая, кипящая огнем молодость торопит.

Скорее! Скорее!

И вот уже макушка. Уже бежит оттуда посыльный и кричит:

— Пулеметный взвод, вперед!

Ах черт тебя задери! Да это же Цапик.

— Пулеметный взвод, вперед! — неистово кричит Цап.

В теплушке, когда мы ехали в армию, Цап удивил нас тем, что, сняв свою лихую, смушковую, казацкую шапку, обнажил лысину, огромную, сияющую, как бильярдный шар.

Мы ахнули, а Цап кротко и ласково улыбнулся.

Так и запомнили мы все Цапа улыбающимся, кротким и лысым. Он был до армии конструктором-строителем, сидел в конторе, чертил планы, а где-то по этим чертежам строились здания. Шел Цапу двадцать седьмой год. Кончились отсрочки, достал он где-то смушковую шапку и поехал служить в армию.

И стал служить честно.

У него был слабый, некомандный голос. Но он должен был стать командиром взвода, как и все мы.

Когда он нежным, дрожащим от напряжения, трепетным голосом отдавал команды, мы дружно помирали со смеху, и он сам смеялся вместе с нами.

Да, слабость его голоса мы испытали на себе.

В тусклые зимние утра, на строевых занятиях, Цапа вызывал командир взвода и поручал ему для тренировки командовать нами. Мы шли, вязли в глубоком снегу стрельбища, и до нас чуть-чуть доносились какие-то стоны нашего бравого Цапа. Понять их было невозможно.

Передние нервничали, нервничала вся колонна, сбивалась, уставала, но Цап улыбался кротко, и все его и всегда, несмотря на лысину и двадцать семь лет, звали нежно и кротко: Цапик.

Он, честный конструктор, не брал до армии винтовки в руки, а сейчас взял. Взял бережно. Внимательно изучил части и первый в роте получил благодарность за отличное знание оружия. Он все делал честно, хорошо и кротко.

Он усердно прикладывал винтовку к плечу, затаивал дыхание и плавно нажимал на спуск, — и вот нежданно-негаданно стал Цап лучшим стрелком роты и на полковых состязаниях получил первый приз: безопасную бритву.

Сейчас в походе он безропотно и весело несет все тяготы, и, бегая по круто замешанным скатам Пирсагата, задыхаясь от энтузиазма, сознания важности порученного ему дела и усталости, он кричит:

— Пулеметный взвод, вперед!

И пулеметчики рвутся вперед. На ходу развьючивают, уже тащат на катках свои «максимы».

Уже отдает четкую команду своим звучным, сильным голосом командир пулеметного взвода Базарный.

Вот вернется Цап к себе обратно в контору, наденет штатский, стандартный галстук и будет добросовестно чертить планы, проекты, схемы, углубится в свою работу, отдаст ей все, что знает, хороший, нужный, по-настоящему советский специалист.

Разгромить синих — такова наша задача.

Задержать противника, а затем отойти — такова задача синих.

Синим слишком ясно, что удержать малыми силами огромную территорию не удастся. Это и не входило в их задачу.

Им нужно всемерно удерживать красных, выиграть время, обеспечивая развертывание своих главных сил.

Для этого они применили «подвижную оборону».

Подвижная оборона имеет целью сдерживать противника на путях его наступления, временами обрушиваясь на него огневым шквалом. Рубежи заранее подготовлены. При подвижной обороне, когда обороняют не территорию, а время (если можно так выразиться), в контратаки обороняющиеся не переходят. Когда они видят, что данный рубеж уже не представляет преграды для противника, они отскакивают на другой, заранее подготовленный, и снова огневыми средствами сдерживают противника.

Ярко и с большим знанием дела применил все эти принципы ударный взвод Манагадзе.

Взвод — маленькая по существу горсточка бойцов — заставил развернуться головной отряд противника, вел с ним успешный бой и сумел отойти на второй рубеж, на гору Сабуртало.

Командир взвода синих ожидал на этой горе, как предполагалось в плане, найти поддержку своих и, создав здесь огневой отсек, надолго задержать дерзких.

Но на Сабуртале своих он не нашел.

Вследствие ли неправильно понятого приказа или еще по какой-либо причине рота, занимавшая Сабуртал, ушла.

Горсточке во главе с товарищем Манагадзе оставалось только геройски «погибнуть», и это она сделала с честью.

Теперь перед красными был открыт путь, и они ринулись по этому пути, настигая синих.

Третья рота пошла по левой дороге, тюркская рота с батареей заняла Сабуртал и отсюда открыла огонь по синим, четвертая армянская и пулеметная роты пошли в обход, чтоб отрезать путь противнику. Этот обход был совершен удачно, по трудно проходимой местности, и когда Цап закричал: «Пулеметы, вперед!» — пулеметы выкатились на макушку горы, которая оказалась Южным Пирсагатом, и оказались перед противником, который находился на Северном Пирсагате.

Между братьями Пирсагатами лежала такая же, как и горы, безлесная, безводная, сухая и зеленая открытая лощина.

И вот с Северного Пирсагата начали ручейками сочиться вниз, в лощину, синие. Они бежали по открытым скатам, падали, подымались и снова бежали вперед, на нас.

Все наши пулеметы убедительно заговорили: «Куда вы лезете? Ведь искрошим же».

Но синие лезли и лезли.

Командир роты Гмырин только плечами своими широкими пожимал и бормотал сердито:

— Ведь это ж игра. Ведь это ж нереально получается.

Бойцы наши яростно строчили по противнику, но и их начало охватывать сомнение.

Горе тому, кто думает, что рядовой боец наш тактически слеп. Недаром его обучали, разъясняли, воспитывали в нем инициативу. Он — не слепое пушечное мясо.

И бойцы, прилегши у пулеметов, начали сомневаться: что такое, мы стреляем, стреляем, а они по ровной лощине идут, и никаких потерь у них и маскировки нет? Охота отпадает. Игрушка, а не бой.

Атака синей роты была явно гибельной для нее. Красные и без того сильнее материально, а тут еще синие отказывались от преимуществ, которые давала им высота, и полезли в лощину под истребительный огонь красных пулеметов и орудий. Красные должны были проявить выдержку и… расстрелять роту, не переходя в контратаку.

Но красные не выдержали. И тоже начали спускаться с горы. Тут убедительно заговорили синие пулеметы. Красные ручейками стекали по скатам, бежали, падали, стреляли, опять бежали и встретились с синими в лощине…

Вмешались посредники и по-соломоновски решили дело: развели неугомонных противников. Синие вернулись на Пирсагат северный, красные — на Пирсагат Южный.

Между противниками легли лощина и ночь.

Дрожа от холода, пришло на Пирсагат серое, тусклое утро.

У потухших костров ежились бойцы, нехотя подымались, кашляли, закутывались в шинели.

Спали ночью мало. Ночь была ветреная, тревожная, боевая. Противник лежал на соседней высоте, тоже дрожал от холода, но, кто знает, может быть, замышлял хитрые планы.

Ночью бродили разведывательные взводы, менялись полевые караулы, спать пришлось мало.

Вместе с утренней тусклой зарей по роте поползла тревога. Бойцы говорили неуверенно, глухо, между собой говорили о том… что ночью… как будто… спал… наш… полевой… караул… одногодников.

Спал полевой караул?

И карнач?

И часовой?

Этому не верили, такого еще не было никогда в роте: у нас сна на дневальстве среди одногодников за весь год не было, а тут ночью… оберегая товарищей… на виду у противника… в боевой обстановке…

Нет, этого не может быть…

Названа была фамилия начальника караула.

Гридякин.

И все его отделение.

Это сразу сразило всех.

Гридякин — отличный младший командир. Коммунист, кандидат в члены полкового партбюро. Немного грубоват, но требователен. Остается на сверхсрочную.

…И все отделение спало…

Это мое отделение, я был в нем стрелком. Я же знаю их всех, как же они… как могли?

И опять:

— Не может быть…

Но уже горячей и горячей закипает обида у бойцов.

— Мы ночи не спим; мы день идем и ночь идем, трудней бывало, а не качали. Голодные были — не качали.

— Что ж они роту позорят?

— Ведь о нас теперь…

— Да сунуться нам нельзя.

— Нет, да в карауле же они? Ведь о товарищах хоть подумали бы.

— О противнике.

Чьи-то голоса, неуверенные и не в тон:

— Да ведь устали.

— Ночь холодная, завернулся в шинель и… сам не увидишь, как уснешь.

— Измаялись ребята.

Но эти голоса вызывали только большее возмущение:

— А мы не измаялись?

— Мы тоже были в карауле, да не спали.

— Помнишь? На Нагвареви шли… как измаялись.

— Сон на посту — какие же тут оправдания?

— Ах беда, ребята, ой беда…

Командир взвода пришел взволнованный и бледный. Бойцы бросились к нему. Дисциплина заставила остановиться, чинно поздороваться, сдержать бушующую обиду.

— Да, спал караул, — произнес Власьевский, и лицо его сморщилось, стало маленьким и словно обиженным. — Спали. Мы же их и накрыли. Пошли ночью в разведку, на спящих наткнулись.

— И часовой? — выдохнули бойцы разом.

— Нет, часовой, кажется… Не выяснили. Да-а, — вздохнул и он, — подкачали ребята…

Что-то прокатилось, прошумело над группой бойцов и стихло.

Гридякин стал в строй сумрачный и серый, за ним пристроилось его отделение. Они виновато и тоскливо смотрели на товарищей.

Рота пошла в наступление.

На ночь штаб полка не давал никаких указаний подразделениям и к утру потерял все нити управления.

Началось бесшабашное, бесплановое наступление, о котором командир дивизии хорошо сказал, что оно проходило «без картей и компасей».

Батарея красных сорок минут громила упорным огнем противника, которым оказалась своя же красная третья рота. Пулеметчики тоже «поддерживали» настроение: стреляли неведомо куда.

Уставы наши требуют, чтобы при наступлении обязательно сочетались огонь и маневр.

Отделение залегло, открыло огонь, соседнее отделение пользуется этим и продвигается вперед под прикрытием своего огня. Продвинулось и пришилось к земле, открыло огонь, теперь двигаются соседи.

Станковые пулеметы поддерживают наступающих стрелков, батарея громит огневые точки противника.

Этого сегодня не было.

Все двигались. Стрелки двигались. Вьюки двигались. Пулеметы двигались. Батарея двигалась. Вперед, вперед. Ни маскировки, ни сочетания огня и движения.

«Без картей и компасей».

Наступление было приостановлено. Роты возвращены в исходное положение, и им было приказано технически правильнее организовать наступление.

Четвертая рота, та, в которой спал караул, вся была охвачена одним порывом: Смыть пятно позора.

Об этом никто не говорил, но каждый старался действовать так.

В наступлении «без картей и компасей» рота не участвовала, была во втором эшелоне. Командир роты Гмырин, прикинув обстановку, поглядев на карту, решил проявить инициативу: предпринять новый обход с тем, чтобы противнику закрыть последний выход на хребет Аргана-Тапа.

Обход этот оказался еще более трудным, чем первый. Продрожавшая всю ночь на Пирсагате, мало или почти вовсе не спавшая рота шла без дорог, скатываясь по крутым ребрам оврагов, шла через горные ручьи, подымалась, опять скатывалась. Из оврага в овраг, с горы на гору…

И у каждого мысль:

— Смыть… Смыть… Потом, кровью, на смыть…

Обход оказался удачным. Рота заняла командующую над дорогой высоту и отрезала путь синим на Абастуман.

И… отбой.

Ученье продолжалось двадцать шесть часов.

Мрачные собирались бойцы на собрание.

Уже известно всему полку, что в четвертой роте спал полевой караул. Уже напечатано в полковой газете. Уже говорят об этом у костров, у кухонь. Уже призывал к себе коммунистов роты секретарь ячейки Чикаев и говорил с ними «по душам».

Смущенный, виноватый, чуть не плачущий, выступил Гридякин.

Да, он признает свою вину. Виноват он. Ну, устали, ну, притомились. Никогда с ним этого не было. Два года он служит, проступков серьезных не было. Он дает крепкое слово…

И тогда поднимается Дядюкин. Коммунист. Командир отделения.

— В ответ на прорыв отделение объявляет себя ударным.

В ответ на прорыв рота отлично выполнила четвертое упражнение стрельб, заняв первое место в полку.

Одногодичник Леплавк (комсомолец, окончил консерваторию), один из спавших в карауле, выбил 48 очков из 50 возможных. В ответ на прорыв всколыхнулась рота. Вышли газеты — ротная и взводная, шли бойцы на ученье с лозунгом «смыть пятно».

Стал ударным первый взвод. Шли к званию ударных и остальные взводы.

Рота «смывала пятно».

Чтобы заслужить взводу высокое звание ударного, нужно многое.

Нужно иметь высокую дисциплину, крепкое политико-моральное состояние, отлично выполнять тактические задания, стрельбы.

Нужно, чтобы каждый боец взвода был действительным ударником.

Словом, ударный взвод — это взвод «на сто», «на большой палец», «на-ять», «на сто богов», взвод, которым гордится рота, которому смело доверяют выполнение самых ответственных задач, который ставят в пример.

Взвод Дремова.

— Злые пулеметчики, — как говорят они о себе.

Командир взвода — Дремов, высокий, большерукий, длинноногий, улыбка во все широкое, крупное лицо. Первый год командует взводом. Рубаха его, как и у бойцов, выпрела от пота, кое-где порвалась; он наскоро починил ее, и все же она трещит на его большом, широком туловище.

— Наш командир — боевой, — говорят о нем «злые пулеметчики». — Он сам гору свернет, а не то что…

И ребята во взводе — один к одному.

— Дюжие ребята, — восхищается Дремов, — любой из них возьмет пулемет в руки, как игрушку, машина дрожит.

В первые дни марша во взводе случилось несчастье: двое бойцов заболели. Всполошился взвод. Пошел галдеж.

— Это оттого, что воду без дисциплины пили.

— Говорят им, а они не слушаются. Вот и вышло.

Тогда родился лозунг: «Беречь здоровье взвода». Пей меньше воды, слушай, что тебе говорят.

«Водное соревнование» охватило весь взвод. Ревностно смотрели друг за другом. Пересохла у Черскова глотка — за весь марш один раз только и напился. Пить охота, губы трескаются, но… договор.

— Дойду, — уныло бубнит Черсков и идет мимо перебегающих дорогу холодных ручейков.

Больше больных не было. Но уже другое волновало взвод. На тропе свалилась в обрыв лошадь.

— У нас во взводе, наша лошадь, да позор нам на веки вечные!

— Коноводов к ответу!

Пришли коноводы, хмурые, виноватые:

— Наша вина!

— Наша вина, — сказали они всему взводу и добавили: — Больше не будет.

— Нехай гады будем, ежели хоть одну лошадь в обрыв.

И между коноводами закипело соревнование. С тех пор всякий раз на привалах веселый коновод Кут (его шутками весь взвод весел) подходит к Дремову и спрашивает невинным, смиренным голосом.

— Так як там, товарищ командир, як мы, коноводы, нащет пунктика?

Дремов уже знает, о каком пунктике речь.

— Выполняйте покуда, — отвечает он строго, — а там посмотрим.

Кут солидно кивает головой.

— Так, так… Это чего говорить! — Потом хитро прищуривается: — Хотел я, товарищ командир, спросить: дюже мне горы личат (нравятся). Я с жинкой сюда на повторение приеду к вам во взвод. Конь, я и жинка — возьмете?

Повеселиться любил взвод. Да и сам Дремов иногда на привалах брал гармонь и затевал танцы.

Дремов беспартийный, но политработа у него во взводе хорошо поставлена. Беспартийные командиры еще подчас стесняются давать, скажем, заказ взводному парторганизатору, коммунистам.

— Как же, — рассуждают некоторые, — как же я буду давать указания партийному активу, коли я сам беспартийный?

Дремов рассуждает иначе:

«Я отвечаю за взвод. У меня во взводе такая великолепная сила — коммунисты. Да не привлечь эту силу — преступление!»

И именно потому, что Дремов беспартийный, нужна была ему помощь взводного партийного организатора.

Таким во взводе был отделком Авдожян.

В борьбе за звание ударного ему принадлежит одно из первых мест. Это он все учинил: пронизал марши, привалы крепкими политическими лозунгами, организовал коммунистов взвода так, что они были образцом для беспартийных, выдвинул клич: «Добьемся звания ударников».

И сам был отличным примером.

Нет… Действительно, этот взвод был достоин звания ударного. Как заботились здесь об оружии! Придя ночью после утомительного перехода, в темноте или у тихих костров чуть ли не ощупью чистили свое боевое оружие.

Как действовали в бою! Вот в мокрые дни под Горджоми пулеметное отделение (не полное) должно было переправиться через бурный поток. Полез отделком первый, попробовал: несет вода. Бойцам перейти можно, а пулемет? Не перекинешь.

Тяжелый. Снесет водой.

Не долго думали бойцы. Быстро разобрали пулемет и вчетвером перенесли его по частям, собрали, приготовили к стрельбе, и вот готово: сунься враг.

«Отсюда у меня начали мысли накопляться, — пишет в газету красноармеец дремовского взвода Миленко, — могу я горы преодолевать? Могу. А раз я могу их преодолевать, то могу ли я быть ударником? И весь взвод? Взвод все свои задачи исполнил. Дисциплина у нас — во! Ни одного взыскания за весь поход. Так ударные мы или нет?»

Эти мысли «накоплялись» у многих.

Помимо бесед во взводе отделенные командиры провели разговор по душам с бойцами.

— Это не чихнуть, заслужить звание ударников, — говорили они. — Беретесь?

Взводпарторг беседовал с коммунистами и комсомольцами. Зашумела взводная газета, зашумели все бойцы.

После каждого занятия во взводе подводились итоги соцсоревнования, отличали лучших, вскрывали недочеты и прикидывали: ударные мы или еще нет?

Наводчик Лубаш ползком один перетаскивает станковый пулемет на новую позицию.

Подносчик патронов Самойлов ползком — фуражка с патронами в зубах — доставляет патроны к пулемету.

Об этих геройских образцах парторг уже сообщает взводу, и вот Новосельцев, Дуранов следуют примеру Самойлова, показывают образцовую маскировку.

Отделенный командир Стародубцев, преследуя противника, на ходу расстреливал его из станкового пулемета.

Наблюдатель Минаков (партиец) над обрывами лазал по кошачьим тропам, находил путь взводу, уверенно вел вьюки и в то же время не прекращал наблюдения за противником.

Взводу часто приходилось действовать в качестве прикомандированного к другой роте. Первое время оставались без обеда, не подвозили из роты, тогда Миленко и другие под руководством помкомвзвода Мироненко сами стали готовить товарищам обед.

— Чем мы не повара, хотя и пулеметчики?

Взвод получил звание ударного.

И с честью донес его до конца похода.

Комахидзе совсем не похож на Дремова. Комахидзе — среднего роста, стройный, спокойный, даже немного тихий. Всегда отлично и даже чуть щеголевато подогнано на нем снаряжение. Он уже не первый год в армии.

И не первый год командует взводом. Член партии.

Это его синий взвод разбил во встречном бою нашу разведку. Это его взвод отлично прикрывал ночной отход под Намниауром, устроил засаду и дал крепкую сдачу шедшему по пятам противнику.

С первых же дней марша во взводе выделилось два отделения. Одним командовал Ключко, другим — Косаков, оба коммунисты. Оба из полкшколы, оба отличные стрелки.

Только Ключко высокий, а Косаков совсем маленький, коренастый. Высокий Ключко на правом фланге (первое отделение), маленький Косаков на левом (четвертое отделение).

Началось между ними соревнование. Оба отделения оказались ударными.

Тогда командир взвода обратил внимание отстающих отделений:

— Что же вы, товарищи? Вот вам пример.

Третье отделение подтянулось быстро, тоже получило звание ударного. Очередь была за вторым. Сюда было брошено все внимание. Весь взвод стал заботиться о втором отделении.

Первого августа, в международный красный, антимилитаристический день, взвод пошел в разведку.

По всему берегу Куры расставил командир взвода неподвижные наблюдательные посты. Они зорко всматривались в горы, подступавшие прямо к берегу.

Вот неосторожный боец противника приподнялся. В его руке лопата.

— Ага… Так… Так… Окоп роют…

И уже на нашем наблюдательном пункте факт этот и место это отмечены.

Пригнувшись до пояса, идет Нефедченко. Он секретарь ротной комсомольской ячейки, помогает комвзводу в политработе, один из застрельщиков борьбы за звание ударного.

Сегодня он связной, собирает сведения от бойцов, быстро и скрытно доставляет их командиру. Он знает, что на взвод возложена нелегкая задача: дать в штаб полную картину расположения противника. Чем точнее картина, тем меньше жертв будет при переправе.

Нефедченко быстро и скрытно идет от поста к посту, пригнувшись бежит в будку к командиру взвода.

К полудню штаб получил от взвода точную картину. Словно раскрыл взвод, перелистал, как страницы, горы — заглянул в нутро.

— Отлично! — воскликнул начальник штаба. — Молодцы!

Взвод Комахидзе стал называться ударным взводом имени Первого августа.

Иначе было во взводе грузинской роты.

Командир взвода Манагадзе, отличный, опытный и немолодой командир. Собственно, он командир роты. Но на походе командует взводом.

Стройный, настоящий грузинский стан. С легкой горбинкой нос. Лихие усики. Резкий командный голос. Именно такими рисуют командиров. Вот, скажем, Казарян — тоже отличный командир, но у него нет ни этой выправки, ни этого властного голоса.

Когда Манагадзе подает команду, то боец физически ощущает, что его сразу сковал этот волевой приказ, подбросил, заставил делать так, а не иначе.

И вот в этом дисциплинированном, безупречном в строевом отношении взводе вдруг позорный, нетерпимый, обидный прорыв.

За какие-нибудь два дня семь человек совершили проступки.

Весь взвод был поставлен на ноги.

— Партийцы и комсомольцы, покажите образцовую примерность, — потребовал Манагадзе, сам член партии.

Перед каждым учением он подробно стал инструктировать младших командиров. После каждого боя проводить с бойцами разбор, отмечая все достижения и ошибки.

И перелом начался.

Двадцать три бойца получили благодарность за отличную работу. Два отделения стали целиком партийно-комсомольскими, за горный поход в партию и в комсомол вступило восемнадцать человек.

Все чаще и чаще стали отмечать на полковых разборах взвод Манагадзе. То он отлично действовал в наступлении, то удачно прикрывал отход.

И самое главное: за 25 дней взвод не имел ни одного дисциплинарного проступка.

Из прорыва взвод вышел, получив звание ударного.

Саркисян долго убеждал доктора, что он ничуть не болен и вполне дойдет до конца похода.

Все же ему пришлось дня три поваляться, после чего он ко всеобщему удивлению появился в роте.

— Ты же больной, Саркисян! — закричали ему ребята.

— Ударники не болеют, — гордо ответил Саркисян, подмигнул, рассмеялся, встал в строй.

— Где твоя родина, Саркисян?

Нет у Саркисяна родины. Не помнит он ее. Плечами пожимает. Турецкий Карс — вот где родился Саркисян. Но разве Турция, где есть хозяева и полицейские, разве это ему родина?

Что знает он о Турции, ударник Саркисян? Знает, что там живут турки, курды, грузины и что все они раньше по наущению султана резали иногда армян. А Саркисян как раз армянин.

— Ну, меня б не зарезали б, — сверкает он глазами. — Я бы им показал…

Нет, Турция ему не родина. СССР — да, это его отечество. Здесь он научился делу. У него хорошая специальность.

Он ею немного хвастается перед товарищами колхозниками:

— Я рабочий. Слесарь я. Всю механику понимаю, — говорит он гордо. — Про-ле-та-ри-ат.

Саркисяна все так и называют «ударник Саркисян» или, как выговаривают кубанцы, «вдарник».

«Вдарник Саркисян» — крепкий, плотный, черный, глаза у него огромные, яркие, сочные. Когда говорит, а говорит он всегда громко, глаза его подмигивают, лицо дрожит всеми жилками, смеется.

К тактическим занятиям у Саркисяна особый интерес. Он переживает каждое учение, как настоящий бой.

Вот он маскируется, плотно прижимается телом к земле, даже дыхание затаивает, только глаза блестят.

Вот он бросается в атаку.

— Ура-а! — клокочет в нем яростное и последнее. После этого «ура» — только штык.

Но ни разу он не сделал глупости из-за азарта. Он просто темпераментный парень. Я хотел бы в грядущей войне быть с ним в одном взводе.

Саркисяна любит вся рота.

За что? За неудержимую его веселость, неутомимость, всегдашнее желание помочь товарищу. Командиры любят его за его крепкую дисциплинированность, исполнительность, беззаветную преданность армии и опять за ту же веселость. Веселость! Это можно как следует оценить только на трудном походе. Веселый «вдарник» — лучший помощник командира. Улыбайся же, Саркисян! Гляди веселее!

Два документа:

«Младшего командира Исакова за систематическое халатное отношение к боевой подготовке и недисциплинированность исключить из рядов ВКП(б)» — первый документ.

«Младшего командира Исакова за самоотверженную и инициативную работу на походе наградить ста рублями» — второй документ.

Между ними — полгода.

Что произошло?

Зимой об Исакове говорил весь полк. Писали в газете: «Требуем наконец исключения Исакова из партии». Кричали в батарее: «Исаков позорит всех нас». Об Исакове говорили на каждом собрании: всякий раз, когда Исаков бывал дежурным по артдивизиону, его заставали спящим на посту.

Будили, встряхивали, он смущенно просыпался, но на следующем дежурстве снова спал.

Сон на посту! Да есть ли тяжелее преступление в армии?

У Исакова были и другие проступки: и халатность, и недисциплинированность, и пререкания.

Одним словом, Исакова исключили из партии. С собрания он ушел согбенный, осунувшийся, пришибленный.

О чем он думал, неизвестно. Может быть, увидел глубину своего падения. Может быть, задумался над тем, как же ему быть теперь: ведь беспартийный он, исключенный, как же в глаза братве смотреть?

И тогда ли или позднее, но, очевидно, Исаков что-то крепко про себя решил.

Мы говорили с ним в начале похода.

— Как, — спросил я, — восстанавливаться будешь?

— Посмотрим, — пожал он плечами и нахмурился.

На походе скоро об Исакове услышал весь полк.

Комдив отметил его на разборе. Газета написала о нем. В приказе по армии его наградили ста рублями.

Орудие Исакова — лучшее в батарее. Лошади Исакова — исправные лошади. Работает Исаков, не зная ни отдыха, ни сна, не уставая.

Во встречном бою под Цнисом Исаков особенно отличился. Он ехал с орудием, приданным к походной заставе, противник обстрелял их.

Не дожидаясь указаний, с молниеносной быстротой изготовил Исаков орудие к бою и, открыв по синим убийственный огонь, заставил их замолчать.

В знаменитую ночь на тропе он проявил себя героем: отдавал спокойно распоряжения, спасал лошадей от падения, нашел место для них на ночь, сам не сомкнул глаз.

Недавно он подошел ко мне и спросил смущенно:

— Ну как там, в партию подавать?

У помполита[10] пулеметной роты Мухина лошадь широкозадая, гнедая, вялая, и имя ей — Марс.

В полку острили: политрук летит на Марсе. Он ехал впереди своей роты, застенчиво улыбающийся, всегда чем-то обрадованный: в самом деле словно витал мыслями на Марсе.

Но мысли его на земле.

Самые прозаические мысли:

«Белимов и Макарьев совершили тяжелое воинское преступление: не исполнили приказания. Дисциплина, значит, качнулась. Надо поговорить с ними.

Вышла ли газета во втором взводе? Сколько у нас неколхозников? Дорога какая хреновая. Устанут ребята. Дождь. Надо, как придем, костер мировой разжечь. — По ассоциации начинает напевать: — „Мировой пожар раздуем“, — и сразу обрывает пение. — Как там с обедом? Не застряли кухни?..» — торопливо поворачивает лошадь и едет выяснять, где кухни.

А что стихи товарищ помполит пишет, так это он и сам не отрицает. Пишет. Стихи. Но какие?

Стихи его пользуются необычайной для поэтов популярностью. С ними бросаются в атаку бойцы; огнем, штыком и мухинскими стихами встречают противника.

Они очень короткие — две строки.

Вот летит свой самолет. И по роте вслед ему летит лозунг помполита:

А вот летит чужой самолет.

Пулеметчикам помполит передает по телефону:

И лозунги эти, немного необычные, создают подъем: крылатые, они летят из уст в уста. Они становятся громовыми, ибо их кричит вся рота.

Мухин не витал на Марсе.

Он даже из роты редко когда уходил. То проводил занятия, инструктаж, беседы; то, лежа на животе, вместе со своей редакцией выпускал газеты; то шел на кухню узнать, готовится ли бойцам обед; то просто сидел и по душам беседовал с красноармейцами.

Иногда он уходил к себе в палатку и там лежал, мечтательно устремив глаза вверх. Может быть, сочинял лозунги, может быть, вспоминал свою недолгую и в общем простую жизнь: московскую пекарню, где был пекарем, тяжелый этот, пригибающий спину труд, армию, воспитавшую из него коммуниста и политрука.

Часто он сидел и разбирал книжки. Он умел и любил учиться. Было в нем какое-то уважение к книге, к газете, к печатному документу. У него всегда с собой масса вырезок. А когда шли в поход, он предусмотрительно подобрал себе целую библиотечку, руководствуясь указанными в плане темами.

Так, оказывалось, что, когда прорабатывали службу заграждений, у него у одного были нужные материалы.

Он любил говорить. Говорил цветисто, высокопарно и длинно. Голос у него застенчивый, мягкий, вкрадчивый.

Вот он едет на своем любимом Марсе, как всегда чем-то обрадованный: должно быть, пулеметчики хорошо действовали или лозунг отличный придумал.

Биография младшего командира проста: она начинается в веселой теплушке.

До теплушки — колхозная степь, станица на пригорке, унавоженные соломой и конским следом жирные кубанские дороги.

Биография начинается в теплушке, где встречаются земляки, одностаничники, ранее не знавшие друг друга.

Широко распахнута дверь теплушки, льются в нее запахи чужой земли; не станица, а мир раскрывается перед жадными глазами станичника, и плывет по этому миру на лунных волнах душная и веселая, свойская теплушка.

Биография продолжается в полку, куда прибыли призывники. У биографии снимают степную, спутанную гриву волос, биографию моют, одевают в военный костюм, учат грамоте, строю; перед ней раскрывают широкий горизонт и показывают пружины, которые двигают людьми, странами и событиями.

Растет, растет вчерашний станичник. У него кости хрустят от роста.

Он скоро вызовет на соревнование одностаничника.

— А ну, кто скорей хитрую военную и политическую механику одолеет?

Он скоро напишет письмо в колхоз и колхоз свой на соревнование вызовет. А если он неколхозник, так пошлет семье наказ: идти в колхоз, а «сестре батька не слушать, потому что старое старится, а молодому по-молодому жить надо».

Он скоро остановит разбушевавшегося из-за миски борща товарища и хмуро и строго скажет:

— А матюгаться нечего. Ты боец рабоче-крестьянской, — и добавит внушительно: — Товарищ!

Он станет в свободные вечера постоянным посетителем полкового клуба. Станет комсомольцем.

Пройдет первая ступень, начнется набор в полковую школу. Его выхватят из красноармейской массы потому, что он дисциплинированнее, смышленее, политически крепче, к учебе более охоч и воля в нем и упорство есть.

И станет он тогда курсантом.

Полковая школа! Это гордость каждого полка. Это гордость каждого курсанта.

— Курсанты! Не подкачать сегодня на стрельбе!

— Курсанты! Как идем? Где равнение? А еще курсанты…

— Курсанты! В нашей курсантской семье случился такой позорный случай… Не можем терпеть…

О полковая школа, кузница младших командиров, родина и колыбель их, курсантский университет, где обучают всяким наукам и хитрой технике, и мудрой политике, и кропотливой топографии, и ловкой физкультуре!

Быстро проходит год в школе. Экзамен, и на свои петлички курсант с гордостью и стыдливой важностью цепляет два или даже три треугольника.

Ах треугольники! Их не достанешь в наших местах. Приходится рисовать химическим карандашом, расплывающимся под первым дождем и окрашивающим малиновые петлицы в неописуемый цвет.

Так рождается младший командир.

Все чаще и чаще отделению приходилось действовать самостоятельно: то посланное в разведку, то в охранение, то приданное другому взводу, то оторвавшись в бою.

Отделенный командир вел людей, а голова его ломалась на части. Как жалел он тогда, что плохо учил в школе кропотливую топографию. Вот в руке схема, а на местности что-то получается другое. Как жалел он, что еще маловат его тактический кругозор: вот стреляют там, тут… Кто? Свои? Чужие? Не разобраться в этом.

Но он уверенно вел людей, и крепкая башка бывшего курсанта выручала. И отделение приходило благополучно во взвод, и во главе его шел еще более окрепший отделком.

На походе, как никогда раньше, стал младший командир политическим руководителем своего отделения.

Вошло в быт на самых коротких привалах читать статьи из газеты. И отделком разъяснял трудные места бойцам.

На тактических занятиях отделком объяснял обстановку: «Противник там-то. Положение такое-то. Нам делать то-то. Даешь образцовую работу!»

Когда шли на Пирсагат — подъем был «малость» длинен, — стали приставать бойцы. И Дядюкин бросает лозунг:

— Даешь образцовое наступление к дню Первого августа!

У него хороший, зычный, веселый голос, у нижегородца Дядюкина. И захромавший Ширяев прибавляет шагу.

— Не могу отстать! — кричит он. — Даешь к Первому августа… образцы… наступления. Даешь Пирсагат!

А после наступления, боя, обороны собирается у котелков отделение, и отделенный командир подводит итоги соцсоревнования, отмечает лучших, критикует отстающих, — настоящий политический руководитель отделения.

Ночью у костра сидит и лежит отделение. Звездная южная ночь опрокинулась над бивуаком, растеклась по небу, замерла.

— А вот скажите, товарищ отделком, у меня вопросик такой. Почему тут народ пшеницу мало сеет и чем же он живет? — Боец приподнимается и ждет ответа.

И отделком, напрягая память, вспоминая слышанное на политзанятиях, на инструктаже, начинает рассказывать об этом народе, почему он пшеницу мало сеет, откуда сюда пшеница идет и как тут советский чай цветет и нас от заграницы избавляет.

Будут еще и еще вопросы. Могут спросить и о том, почему звезда в небе висит и не падает, и о том, какие теперь права колхозникам дадены, и о том, есть ли все-таки бог или нет, и о том, верно ли, что война скоро будет и какая она будет. Мало ли о чем можно спросить!

И на все эти вопросы вчерашний станичник, сегодняшний младший командир Рабоче-Крестьянской Красной Армии, должен дать и даст по мере своих сил простой, толковый ответ.

Стоит над костром ночь, не похожая на кубанскую степную ночку. Горы тут выше колокольни станичной. Ночи тут холодные. Завтра вставать рано надо.

Спит отделение. Спит младший командир. Рот у него приоткрыт. Снится ему золотая Кубань и девушка в беленьком платочке…

В ущелье реки Гедис-Дераси, впадающей в Куру, притаенно замер полк.

У мельницы, работающей на воде быстрой горной реки, — штаб полка. В расщелине между скалами — телефонная станция. Неподалеку, в леску, коновязь: кони лениво жуют сено.

На горе на дереве наблюдатель Юрченко. Бинокль его нацелен через Куру на другой берег, туда, где противник.

Рыскает по берегу разведвзвод Комахидзе, собирает данные о синих.

Ночью переправа.

Грохот стоит в верхней части ущелья: валят лес для моста. Огромные деревья покорно падают под топорами и пилами саперов.

Роты укрыто расположились по всему ущелью. На кусты наброшены палатки, сверху они замаскированы листьями. Под палатками кучки бойцов. Прорабатывают правила переправы.

Солнце играет в реке. Наблюдателю Юрченко видно: Кура глянцево блестит, как только что вымытая спина юрченковской лошади.

Весь день в штабе полка разрабатывают план переправы. Дело нешуточное: форсировать полком бурную, горную широкую реку.

Два с половиной метра в секунду — вот скорость Куры. Полногрудая, могучая, быстрая, она мчит свои воды стремительным гоном. Будет сносить к черту наши плоты и бить их, как щепки, о камни.

— Мы брали горные хребты, возьмем горные реки!

Командир полка Левушкин задумчиво смотрит на реку. У Левушкина орден Красного Знамени. Дело было так.

В июле девятнадцатого года во главе батальона наступал комбат Левушкин на селение Бори-Ренек против белых банд Юденича.

Батальон подошел к реке Луге и был внезапно обстрелян пулеметным и ружейным огнем противника.

Батальон был только недавно сколочен; Левушкин, командовавший раньше ротой, недавно назначен комбатом. Первая рота, услышав выстрелы, растерялась, дрогнула.

Левушкин увидел, как побежали назад испуганные стрелки первой роты, и закричал им:

— Куда вы? Эх, герои!..

Он бросился в роту, которой командовал раньше, крикнул командира взвода и нескольких бойцов и вместе с ними бросился в реку, вплавь.

Под пулями Левушкин и его товарищи выбрались на белый берег и открыли со своей стороны огонь.

Увлеченный геройским примером комбата, бросился в реку еще взвод и еще взвод красных. Белые начали отходить в лес. Левушкин вернулся к батальону и организовал переправу.

Он смотрел сейчас задумчиво на Куру. Фыркающая, как норовистый конь, мятущаяся, пенная Кура не похожа была на плавную, ровную русскую Лугу.

В первый раз полк форсировал Куру.

— Мы брали горные хребты, возьмем и горные реки!

Лунная, раздумчивая ночь. Освещенное луной, сверкающее, почти голубое шоссе. В широких берегах полноводная играет Кура. Стынут по берегу в ночной истомной дреме богатые сады. Деревья снизу вымазаны известью; кажется, что это белые родимые березки.

Яблонею пахнет.

Иду по шоссе, прижимаясь к деревьям, маскируясь. Ищу переправу № 2.

Ночью бесшумно, скрытно вышли из ущелий роты. Шли по одному, подогнали снаряжение так, чтобы ни одна пуговица не звякала. В садах залегли, нацелившись на переправы.

Угрюмо молчат орудия. Спят «максимы». Бойцы лежат в садах — ни разговора, ни курежа.

Зябкая ночь. Ежась в шинельке, иду.

Под деревянным мостом, что у самого шоссе, — тяжелый шепот. Скатываюсь туда. Оказывается, тут и есть переправа. На небольшой горной речушке, по которой сплавляют лес в Куру, на бревнах, прижавшись к ним, лежат бойцы.

Ночь стоит над Курой, над горами, над садами, над противником. Лежим, ждем.

Переправа начнется с рассветом.

Взвилась и рассыпалась в небе голубыми искрами ракета. Другая, третья.

Это противник освещает местность, нащупывает нас. Молчат наши орудия и пулеметы. Еще плотнее прижимаются к земле бойцы, пытаясь слиться с нею, утонуть в бесформенном, предрассветном мраке.

Ракеты бьют теперь точно. Противник заметил, должно быть, что-нибудь подозрительное. Горячая будет переправа.

Около меня ничком лежит стрелок-кубанец. Когда ракета заливает нас голубым светом, он крепко зажмуривает глаза. Может быть, он уверен, что этак его противник не разглядит.

Зататакали синие пулеметы, беглым огнем бьют по нашему берегу.

Ахнула, отозвалась наша пушка. Ночь вспыхнула пламенем вспышек. Заторопились, затараторили пулеметы. Ввязалось еще одно орудие.

Гул стоит над Курой.

Первый плот, связанный из поплавков Полянского, спускается на воду.

На нашем берегу быстро связывались плоты. Надутые воздухом поплавки привязывались к доскам, на них усаживалось отделение стрелков с пулеметом.

Первый плот медленно спустился на воду. За ним напряженно следили на обоих берегах.

— Снесет, — прошептал кто-то над моим ухом. — Ой, снесет!

Но плот верно шел через реку, чуть покачивались сидящие на нем стрелки и пригинались, так как перестрелка стала еще горячей.

— А ведь дойдет, — радостно и удивленно прошептал тот же голос над ухом, но вдруг плот начало уносить вниз. Его сносило по диагонали, так что скоро прибило к берегу, но далеко от того места, где предполагалось.

Второй плот, так же как и первый, снесло. Двое бойцов опрокинулись в воду. Один быстро выкарабкался, другой, не умея плавать, стал тонуть. С плота на выручку бросился курсант полкшколы Лисицын и вытащил товарища.

Две винтовки унесло быстрой рекой. Их так и не нашли. На вражьем берегу горячая шла стрельба: переправившиеся пулеметчики прикрывали переправу.

Уже гремели над полком имена первых героев переправы: семь отличных пловцов-тюрок, раздевшись, полезли в ледяную воду налаживать переправу. Они все время находились в воде, натягивали стальной канат, помогали плотам, искали упавшие в воду винтовки. Только иногда выскакивали на берег, голые бегали, чтобы согреться, хлопали себя ладонями по покрывшемуся гусиной кожей телу. На них набрасывали шинели, они кутались в колючее сукно и смеялись. Потом опять бросались в воду.

Всему полку стали известны имена двух связистов — Кошелева и Волчкова.

Они работали на переправе № 2 — один из них переправился с первым плотом, другой остался здесь. Река разметала второй плот. Переправа застопорилась. Как перебросить через реку провод, как связать переправившихся с оставшимися? Не дожидаясь указаний, бросается связист в воду с проводом в зубах и катушкой над головой.

— Связь есть! Алло! — говорит Волчков. — Как слышимость? — А с рубахи стекает Кура.

Туго шла переправа.

Непокорная металась Кура, расшвыривая козлы, которые устанавливали саперы. Волчком вертелись плоты.

Но уже упал через реку стальной канат, вдоль него пошел плот. Стрелки держались за канат, другие орудовали веслами.

— Ну теперь пойдет дело!

Группа посредников и командиров сгрудились на берегу: они на практике изучали режим горной реки и преодоление его.

Измученный и взволнованный метался по берегу дивинж[11]. Он держал сегодня экзамен этой переправой.

Плот пошел вдоль каната, и казалось уже, что дело в шляпе, но вот фарватер — и…

Те, кто держится за канат, чувствуют, как уплывают их ноги. Это течение относит вниз плот. Они напрягают силы, чтобы подтянуть плот к канату, чтобы удержаться, но неукротимая река играет плотом, как щепкой, плот опять уносит в сторону.

Бледный дивинж кусает губы.

Он бросает робкий, полный тусклой надежды взор налево: там по горло в воде работают саперы, наводят мост. Но Кура крушит козлы, они качаются, трещат, вот-вот обрушатся.

Тогда дивинж сам бросается на плот.

Плот отчаливает. Дивинж берется за канат. Он перебирает руками стальное кружево каната. Солнце широко играет в реке, кажется сейчас, что это не горная река, а тихая речка, льющаяся среди заливных лугов. Вдруг дивинж чувствует, как вздрагивают руки и в то же время выпрямляются ноги. Он понимает: фарватер. Плот начинает сносить. Но дивинж не сдается.

— Все к канату! — кричит он бойцам.

Все бросаются к канату. Происходит борьба человечьих мышц и быстрой реки.

Побеждает река. Один за другим бросают бойцы канат: им уже невозможно держаться. Только дивинж упорствует и… летит в воду.

На следующий плот становится Михаил Прокопьевич Ковалев, командир дивизии. Отдает распоряжения. Он знает: руками Куру не возьмешь. Надо взять сноровкой. Он расставляет людей по плоту. Сам берется за канат. Упирается крепкими ногами. Отдает команду.

Отталкивается плот. Покорно идет вдоль каната, благополучно проходит фарватер. Достигает берега.

Еще раза два гоняет через реку плот комдив. Переправа налажена.

Полковой информатор Горшков по телефону передает в роты:

— Переправа идет благополучно. Противник отброшен. Во время переправы жертв нет.

В ротах, ожидающих своей очереди, эти известия быстро распространяются.

Их встречают радостно:

— Ну вот, а то надоело ждать…

Отделение за отделением переправляются через Куру. Вот орудие выкатилось на плот. Дрогнули поплавки, качнулся плот, но не опрокинулся.

Конные взяли Куру вплавь, отыскали брод; одно орудие перешло реку на колесах.

Уже гремели в горах на вражьем берегу орудийные выстрелы, наша батарея громила противника. Переправившиеся части переходили в наступление на обороняющегося противника, имея целью к концу дня взять селение Сакире.

В Сакире мы пришли вчера вечером, а сегодня я полез на развалины крепости.

Крепость, как и все они тут, стоит на крутых скалах, запирая собой подступы со всех четырех сторон.

Сейчас она заросла буйным и диким кустарником, стены покрыты жирным и сырым мхом, есть даже дикая малина. Я лазал по шатким стенам, по остаткам путаных ходов и вдруг столкнулся с красноармейцами.

— Вы чего тут?

— Поглядеть, — ответили смущенно ребята.

Видно, никакая усталь не берет наших. Только вчера была тяжелая переправа, двадцать с лишним километров марша с боями, а вот сегодня полезли на крутые скалы посмотреть, каков он, мир.

Ребята забирают мой бинокль и восторженно смотрят на горы, на селение.

Горы тут опять в лесах, в сосне, густой, черной, среди которой редкие веселые, зеленые поляны.

Горы лежат, мягкими волнами. Освещенные полуденным солнцем, они образуют гигантскую чашу, на дне которой плавает утлое селение Сакире со своей высокой колокольней.

Внизу, ближе к селению, горы уже в кустарнике. Небольшие куски их отхвачены дерзким горным народом и подчинены пшенице и кукурузе. Здесь зелень кукурузных листьев и золото колосьев. Но чем выше, тем мрачнее черные горы; самые дальние, темные, тяжелые, исчезают в облаках, в синих туманах. И только где-то далеко и высоко — голубые горы в голубом небе.

По горам, по котловине вокруг селения вьются узкие и путаные дороги. Кое-где они окаймлены изгородью.

Лесу много, изгородь тут из длинных жердей.

Опутанное изгородями, открестившееся от гор крестом, дремлет под полуденным солнцем православное грузинское село Сакире.

Мерно и непрерывно бьет о камни река, и от этой непрерывности шум ее стал звуковым фоном, на котором вышиты голоса людей, ржанье лошадей, гулкое уханье пушки. И все это — широко и глубоко. И все это: и голубые горы, и селение, и бескрайные туманные горизонты, и белые палатки походного лагеря — все это чуть-чуть колеблется, дышит, звенит.

В крепости мы обнаружили маленький алтарик. Жестяная покоробленная иконка какого-то святого стояла на нем. Возле нее — остатки свечи и коробка спичек.

— Значит, молится кто-то, — сказал один из красноармейцев.

И разговор лениво пошел о сектантах, о вере, о боге.

— Всякий в свое верит, — сказал один. — У нас был такой, так он пню молился. Молокан, что ли, вера такая.

— Дурман…

Средневековье окружало нас. Башенки, в которых томились узники, остатки зала, где буйные игрались пиры, зубчатые стены с бойницами. На все четыре стороны — на юг, на север, на запад, на восток — выходили бойницы: враг всюду. Подозрительное и вероломное средневековье глядело на нас из узких настороженных амбразур.

Черная ржавь, как запекшаяся кровь, лежала на камне. Турки резали грузин, грузины резали соседей-армян, русские и тех и других.

Холохоленко Трофим подходит ко мне и говорит грустно:

— Кубанская тут кровь, товарищ командир. Есть тут и кубанская густая кровь. — И добавляет задумчиво: — Говорят, дед мой, казак, тут лежит.

Внизу на церковке вспыхивает крест. Средневековье дремлет под полуденным солнцем.

— Ишь ты, советские! — удивляется кто-то из бойцов и показывает коробок спичек, найденный на алтаре.

Спички идут по рукам, простые советские спички с аэропланом на коробке и надписью «Наш ответ на ультиматум». Последний боец, разглядывавший спички, кладет их на алтарик.

— Пущай пользуется, — говорит он и объясняет: — Старик, должно быть.

Пришел еще красноармеец. Влез на стену, посмотрел кругом, вздохнул и тихо, счастливо сказал:

— Эх, красота-а кака-ая!

Секретарем подива на походе был Ваня Барбар. Невысокого роста, бледный, болезненный, он хорошо выносил трудности похода, не жаловался, не хворал. Он шел всегда около вьюков штаба главного руководства, бережно охраняя небольшое имущество политической части: пишущую машинку, папки с материалами да ворох ильичевок.

В подиве его любили за мягкость и кротость характера, за исполнительность, за деловитость.

Он был комсомольцем, в армии стал кандидатом партии, доканчивал свой срок службы и охотно говорил о том, как уедет к себе на Старобельщину.

— В колхоз поеду. Работы там уйма. — И добавлял тихо: — Степной наш округ, заброшенный.

Вся канцелярия подива держалась на нем. Он печатал на машинке, берег материалы, собирал в ротах газеты, раскладывал их по папкам, любовно и тщательно, одна к одной.

Жизнь его до армии была простой и немудреной. Происходил он из крестьянской семьи, рано полюбил грамоту, стал учиться, прошел сельскую школу, хотел учиться дальше, но нужно было работать. Работал и учился. Выучился в служащие, в счетоводы, что ли, или делопроизводители, но считал это временным делом. Изнывающая от сохи земля, требующая умелых рук, властно звала его. Хотел стать агрономом, толкался на курсы. Так пришло его время идти в армию. Попал на Кавказ, в подив.

Армия подковала его политически. Вместе с другими писарями штаба Ваня кое-как занимался и общим образованием: готовился в вуз.

Писарь — слово, которое вызывает в памяти этакую вертлявую, франтоватую, разбитную фигурку писаря царской армии, взяточника и доносчика, — у нас имеет совсем другой смысл.

Не подхалимы и не лодыри, не симулянты и не трусишки идут у нас в писари. Ответственная и нелегкая работа технического работника штаба, оперативная, боевая работа, полная опасностей и требующая умения, грамотности, смекалки, — все это требует иных качеств от писаря.

И в писари у нас берут грамотных рабочих ребят, по большей части из комсомольцев.

Ваня Барбар был прекрасным образцом вот такого именно писаря.

Был — потому что нет больше Вани Барбара.

Последний раз его видели во время ночного марша. Шли над Курой по узкому, извивающемуся шоссе. Горы подступали к самой дороге, стремительно падали на нее, загораживали путь.

Устал Барбар. Ноги гудели, дышать было тяжело. Уже ушли далеко вперед вьюки штаба, а он все отставал и отставал понемногу. Наконец не выдержал, присел на камень.

В четыре часа утра его видел Миронов, начальник фотобригады.

— Пошли, что ль, Ваня? — весело крикнул он отдыхающему Барбару.

— Нет, ты иди, а я еще посижу.

— Ну как хочешь!

Миронов ушел. Мимо Барбара прокатились последние остатки эшелона: кухня, хозвьюки.

Повар остановился около Барбара, потолковал немного, позвал с собою, но и ему ответил Барбар, что устал и немного посидит.

Он остался один. Между ушедшим эшелоном и идущим где-то сзади образовался интервал, пустота, и в ней погиб Барбар. Его больше не видели.

А когда прошел день и в палатке подива не оказалось секретаря, бросились его искать.

Скоро нашли: он лежал у берега Куры, широко раскинув руки; сапоги его были в глине, одежда и лицо мокрые. Он был мертв.

Врачи установили: тупым орудием, камнем, очевидно, был он сшиблен с ног. Упал, поднялся, пустился бежать. Бежал долго, за ним гнались. Набросили аркан на шею (след от аркана красной петлей на шее) и поволокли. Он умер в страшных мучениях, труп его бросили в Куру.

Вещей его не взяли. Даже полевая сумка, которая находилась при нем, нашлась неподалеку. Но, может быть, она и погубила Ваню: бандиты думали по ремню, что это оружие.

Так погиб Ваня Барбар, писарь подива, кандидат партии, мечтавший стать агрономом и нашедший свою смерть на учебном горном походе от вероломной руки потаенного убийцы.

Весть о его трагической гибели прошумела в полку и в дивизии, и странное дело: смерть бойца не вызывает у нас растерянности, паники, ужаса перед роковым концом, наоборот, вокруг мертвого тела как-то крепче смыкаются люди. И как имя китайского революционера Сан-Чу-Фа, замученного в далеком Китае, гремело в адмарских горах, повторенное нашими бойцами, и вело к победе над горными преградами, так и скромное имя Вани Барбара, бледного, худощавого писаря подива, разнеслось по грузинским дорогам, ведя за собой бойцов, которых ни пулей, ни арканом не испугаешь и не остановишь.

Поход уже стал бытом.

Уже нет того нетерпеливого порыва, что был в первые дни, когда рвались в горы, царапались как кошки, и кричали хриплыми, простуженными глотками: «Даешь хребты!»

Но и отстающих уже нет. И хныканья нет. Втянулись.

И кажется, можем идти и идти сейчас месяцы напролет. Жить вот так: сегодня — здесь, завтра — там; спать не раздеваясь, на земле; переносить и дождь, и жару, и холод и со спокойным равнодушием думать о том, что завтра снова идти.

Ровное, спокойное, устойчивое настроение, крепкая спайка между бойцами и командирами.

Что это?

Это закалка.

Во время какого-то учения мы шли пешком за ротой — я и инструктор подива Нестеров. Коновод остался с лошадьми сзади. Когда кончилось ученье, Нестеров пошел за лошадьми, а я сел у обочины дороги. Прислонился к изгороди, ноги с наслаждением вытянул, потянулся, прищурился солнцу, опустил голову.

…Кто-то тряс мое плечо. Подымаю голову: передо мной удивленный пулеметчик.

— Вы что среди дороги спите? — спрашивает он меня.

— А я разве спал?

— Еще как!

— Фу ты черт!

Так идут дни похода. Все ближе и ближе финиш.

И чем он ближе, тем меньше о нем разговоров. Комиссар полка сегодня утром спросил меня:

— Какое сегодня число?

— Третье.

— Третье? — удивился он. — Фу, как время-то бежит…

Оно не бежит, время, оно напруженно шагает с нами. Утром рано оно подымается и идет с нами в бой, на стрельбу, в оборону.

Вечером оно вместе с нами отдыхает у костров, ест борщ из сухих овощей и слушает красноармейские побаски.

…Сидят где-нибудь у костра трое-четверо.

Сами костер сорганизовали, сами воду нагрели, сидят, чай пьют. Аппетитно грызут сахар, рукавом вытирают пот со лба.

— А еще вот отгадай: один читает, а другой слушать не хотит.

Молчание…

— Ну?

— Не знаю.

— То-то. Это, брат, поп и покойник. Поп читает, а покойник…

…Ночь стоит… которая уж?

На всем пути синие наворотили заграждения: завалили дорогу громадными елями, подложили фугасы, мины «заразили» газами.

Гром идет по всему великолепному хвойному лесу. Рвутся фугасы. Камни и земля взлетают высоко над деревьями.

Мы медленно подвигаемся вперед — неутомимые саперы и химики с приданными к ним стрелками пробивают полку путь.

Когда одна особо вредная «пробка» надолго задержала нас, мы расположились под деревьями на полянке.

Родилась мысль:

— А не закусить ли? — И мы садимся закусывать. Кони мирно жуют овес. Мы же достаем неприкосновенную банку консервов и хлеб. Десерт тут же: земляника.

Мне думается: а ведь так будет и в бою. Поедим, набьем рот душистой земляникой и пойдем под огонь. И все это будет не страшно.

Вот этому-то учил поход.

— Через час идти в тяжелый переход? Есть. Значит, надо подзаправиться!

Поход не только стал бытом, поход организовал наш быт: никакие лагеря не дадут этого.

И не даром сыпались в рационализаторскую комиссию предложения бойцов:

— Чаще устраивать подобные походы.

За большим греческим селением Цихис-Джвари, в лесу, останавливаемся на три дня.

Следующая остановка: Боржом. Конец.

В Цихис-Джвари — боевые стрельбы, подведение предварительных итогов.

Мы стоим в сосновом лесу, он в синей дымке. Большие поляны. На каждом дереве чашечки: сюда стекает сок деревьев. Пахнет смолой. Сыро. Ночи тут холодные, мокрые, росные…

Селение недалеко. Туда ведет дорога, и на ней коровьи следы, от которых теплый, домашний идет пар.

Еще один марш, и поход кончен.

И конец похода.

И не будет больше этих великолепных гор.

Не будет дружных костров.

Останется скрепленная трудностями спайка.

Соленая, потом политая…

В комиссию по сбору рационализаторских предложений к концу похода поступила следующая записка:

«Предложение товарища Гапиченко, бойца первой роты. Предлагаю командованию выбрать скалу сажня четыре и взять ее, а то какие мы трудности ни брали, все они не страшны. А в боевое время будут попадаться скалы, и мы их не знаем.

Поэтому надо найтить канат и узнать, сколько процентов бойцов возьмут это препятствие.

К сему Гапиченко».

Сводный отряд, участвовавший в горной экспедиции под командой комдива 1-й Кавк. С. Д. товарища Ковалева и военкомдива товарища Рабиновича, прибыл в Боржом.

По запруженным людьми улицам идут усталые, потные, пропыленные бойцы. Рваные рубахи, сбитые сапоги. Неоглядные облака пыли. Вьюки, вьюки… Ишаки, кони, мулы.

«В ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ТЯЖЕЛЫХ ГОРНЫХ УСЛОВИЯХ ЗПТ…»

Да, были горы. От нуля, от ласково бьющих о берег волн синего моря, от мирных палаток лагеря в горы, на хребты, где ни дорог, ни троп, с походными кухнями, сухими овощами и галетами, в холодные ночи, в горячие, раскаленные дни…

«ПРЕОДОЛЕВАЯ ПРЕПЯТСТВИЯ ЗПТ ВОЗДВИГАЕМЫЕ НА ПУТИ ПРИРОДОЙ ЗПТ…»

Да, были преграды. Были обрывы, были овраги, были горные потоки. Была неукротимая Кура. Все это было. Как гремит оркестр!

Пулеметчик Бочаров идет.

Это он бросался в яростно ревущий поток, преградой ставший на его пути.

«ОТРЯД ВЫПОЛНИЛ ПРИКАЗ РЕВВОЕНСОВЕТА АРМИИ…»

Сколько людей! Они стоят многокрасочными шпалерами, а мы идем по шоссе, не идем, а плывем, пыльные и потные, в волнах оркестра. Шоссе хорошее. По такому шоссе можно идти сотни верст.

Седой старик, с большой бородой, Филипп Махарадзе, председатель Закавказского ЦИК.

— Да здравствует!.. — кричит он. Колышется его борода. Гремит над рядами «ура». Идут, идут, идут неиссякаемым человечьим потоком, гремят сапогами, словно шумный бьется на камнях горный поток.

«ПОКАЗАВ ОБРАЗЦЫ ДОБЛЕСТИ ЗПТ ИНИЦИАТИВЫ ЗПТ…»

Строго держа равнение, идут бойцы. Вот Нагапетян, черный, коренастый; вот неутомимые саперы и сам Кутузов — вот он; вот ударник Саркисян, как всегда, сияющий улыбкой, вот командир взвода Егиязарян. Он идет такой же спокойный, как и тогда, когда вместе со своими бойцами стал посреди, переправляя роты.

«ОБРАЗЦЫ БОЛЬШЕВИСТСКОГО УПОРСТВА В ДОСТИЖЕНИИ ПОСТАВЛЕННОЙ ЦЕЛИ ТЧК».

Легкие вечерние сумерки легли на горы… Горы остались сзади. Прямое, как стрела, легло шоссе, и кажется, что оно пробито среди человечьей толпы, радостно играющей всеми цветами…

«ПРОЙДЯ С ЕЖЕДНЕВНОЙ УЧЕБОЙ В ТЕЧЕНИЕ 39 СУТОК…»

39 суток. Да, тридцать девять. Иногда кажется, что прошли годы и мы уже не те, что были до экспедиции. А иногда кажется, что только вчера вышли.

«ОСТАВИВ ЗА СОБОЙ КИНТРЫШСКОЕ УЩЕЛЬЕ ЗПТ ПЕРЕВАЛЫ…

ПЕРАНГА ЗПТ ГОДЕРСКИЙ ЗПТ ПИРСАГАТ АМАГЛЕБА ЗПТ ХРЕБЕТ СКИРМОС — КЕДИ, ПИКЛОС-СЕРИ…»

Сколько смысла в этих географических именах! Сколько смысла и соленого пота!

«ИМЕЯ ЕДИНСТВЕННЫМ ПУТЕМ ВЬЮЧНУЮ ТРОПУ ЗПТ А ИНОГДА И БЕЗ НЕЕ ЗПТ ПОД ТРОПИЧЕСКИМ ЛИВНЕМ ЗПТ СКВОЗЬ ГРОЗЫ И ОБЛАКА…»

Проходят рота за ротой. Коренастые тюрки, худощавые черные грузины, обветренные степняки-кубанцы…

Прыгают связные собаки, собаководы смущаются невыдержанностью своих питомцев на параде. Громыхая, идет батарея.

«АРМЯНЕ ЗПТ ГРУЗИНЫ ЗПТ ТЮРКИ ЗПТ УКРАИНЦЫ И РУССКИЕ ЕДИНОЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНОЙ СЕМЬЕЙ ЗПТ СПЛОЧЕННЫЕ ВОКРУГ КОМАНДИРОВ И ПАРТОРГАНИЗАЦИИ ЗПТ ПОДГОТОВИЛИ КАДРЫ ГОРНЯКОВ ДЛЯ ДИВИЗИИ И АРМИИ ТЧК КОМАНДАРМ ФЕДЬКО».

Пройденного пути никто не отберет. Стальные плечи горняков, которые на походе не гнулись, никогда не согнутся. Идут горные орлы, дождем моченные, зноем паленные.

Люди, из которых надо гвозди делать, сыны и наследники таманцев, железным потоком разлились, разбушевались на тихих улицах Боржома. И ведет этот поток Ковалев Михаил Прокопич — друг и сподвижник Ковтюха. Поток заполняет город, разливается, растет.

Вашша — ура.

Али-гюзли — хороводный танец. Все пляшут. Один из пляшущих поет, и припев подхватывают все. Сюжеты этих частушек любовные.

При освещении вопросов горной тактики автор пользовался материалами и консультацией преподавателей и слушателей Военной академии — тт. Г. Куцнера, В. Твердохлебова, Б. Задовского и Ю. Рубека.

Люкас — светосигнальная электрическая лампа, работает либо по азбуке Морзе, либо по условному коду.

Хороший мальчик. Прощай.

Здравствуйте, красноармейцы!

Магла — выше.

Кзыл-аскеры — красноармейцы.

Мобильно — быстро, оперативно.

Помполит — помкомандира роты по политической части.

Дивинж — дивизионный инженер.