В сборник входят избранные повести и рассказы известного советского писателя Виктора Лихоносова, его путешествия к литературным святыням. Автору присущи глубокий лиризм, исповедальность, тонкое проникновение в психологию русского человека. Современные по материалам и выбору героя, произведения его написаны, по мнению критики, в традициях Чехова и Бунина.
А и теперь каждого встречают тоже три дороги, какие останавливали сказочных богатырей по выезде из дома родного батюшки… Первая, средняя, есть дорога предания…
По осени на деревне темнеет рано, все заметней убавляется день. И какая запустелая тишина тогда вокруг их хатки, что стоит на горе, высоко над нашей низиной, в окружении леса, откуда засветло видится вся курчавая рыже-крапленая округа.
Пока я прохожу засыхающее поле, прыгаю по камням и отмели через речку, пока кружу, опускаюсь и поднимаюсь по хуторской дороге мимо домишек и взбирающегося по горке леса, пока медленно бреду, прячась в густой тропе, цепляя за ветки и принимая на плечи, на голову осенние листья, и выхожу к их дому на свет окошка, — уже пологом стелется ночь, такая густая, похолодавшая, а над низиной, на той стороне, повисает тяжелая искрасна-смуглая луна.
Как хорошо-то у них, как приятно проходить по двору с пряслами, опять видеть корову под шелковицей, бабку за дойкой, старика, сидящего на земле, приморившегося за день на выпасе, здороваться, садиться рядом или валиться спиной на траву, видеть густо посыпанное звездами небо, а после брать ведерко и, сделав несколько шагов, нагибаться под ветками, щупать тропу к роднику у белолистки и, черпая воду, вдыхать сырой запах с исподу.
Кажется, никогда бы не оставил этого места, ни на какие городские прелести не променял этой тишины и одинокости леса, их комнаты с кислым запахом, с двумя окошечками на огород и вниз, на долину.
Когда я иду к ним, всегда думаю, что согласился бы купить у них эту хату и пожить в одиночестве хотя бы до весны, пока что-нибудь не переменится и пока не наснятся в тоскливые ночи другие места.
Но всего в жизни не предусмотришь, и вот иду я к ним этой осенью в последний раз — попью молочка, угощу деда сигаретами, напишу под диктовку письма их детям. И все.
Знакомы мы давно, говорим уже мало, скупо, и все равно мне уютно бывать у них. Потому что мы почти свои и все нам понятно друг в друге. Я обычно сижу и как-то благодарно-радостно гляжу на бабку: как она процеживает в крынку вечерошник, изредка замолвит про день, про письма, то посмеется, то попечалится, то удивит словцом брянским, а старик дремно пережидает на кровати, бесконечно чадит махоркой и о чем-то думает.
— О чем думаете, Терентий Кузьмич?
— Ни о чем, Иванович, — просто откликается он. — Ни о чем.
Ему семьдесят четыре года, он сухощав, тонок лицом, глаза синие, были детскими, но они усталые, уже вековые. Родом он с Брянщины и лишь пятый год, как приехал на Кубань — сперва погостить к дочке-вдовушке, но потом, осмотревшись, остался насовсем. И до сих пор не выпускает из рук бича, пасет колхозных коров, гоняет их весь день по лучшим местам, обедает у речки, пока коровы топнут по брюхо в воде, а старуха сидит рядом, подсовывает яичек, огурцов, застывшей картошки.
Редко и неохотно рассказывает он о Брянщине.
— Хорошо жилось там?
— Туго, Иванович. Туго. Последние годы вот полегчало.
— А на Кубани?
— Наравится. Наравится, Иванович.
Два года ходил к ним, привечали, как сына, говорили: напоминаю им чем-то их младшего Мишу, даже рука у него такая же «кащелая», и ест он так же мало, и разговаривает тихо, и вообще здорово мы с ним схожи.
— Да вот он, вот, глянь-кась, — подводит бабка к карточкам на стене. — А это самый старший, бригадиром в Юрове. Летось не являлся, позалетошний год был на покровах. Этот учитель, там у вас, в Сибири. Этот железнодорожник у депе. А это дочка моя, еще девушка, в Брянском на заводе. Я говорю: давно ли матери за юбку держались, а теперь у самих детки. И мы со старым усей век думаем об них, где они там, чи не болеют?
Они рады каждому встречному, каждому прихожему, наговорятся досыта, всю жизнь свою перескажут. Тягучи и дождливы на юге зимние ночи, не спится, стонет под мокрым ветром лес, льет под порог с крыши, и старик уже начинает тосковать по весне, по работе.
А то как-нибудь к весне заглянут к ним из станицы гости. Тогда бабка засуетится, захлопочет, станет укорять: что ж они раньше не пришли, она и хлеб пекла свой — такой свежий был, а нынче теслеватый, — и яичек сколько было, и творог, и сметана, а сегодня и угостить-то нечем. А сама бежит в сарайчик, тащит полведра огурцов соленых, помидоров, достает колбаски, зажигает керогаз, сует старику рубаху «под бороду» и стираные штаны, он выходит за дверь и там переодевается, долго его нет, потом является, молча ставит бутылки на стол, разливает и просит:
— Ну, поднимайте. Будем живы. На том свете не поднесут.
Гости так заговариваются, что впору оставаться, да нет, завтра хлопот много. Бабка с дедом провожают их вниз к дороге и прощаются.
— Ну, не обессудьте, гостечки дорогие, может, что и не так, да чем богаты, тем и рады.
— Что ты, что ты, Мария Матвеевна, спасибо, хорошо посидели.
— Заходите еще.
— Заходите вы теперь к нам.
— Живы будем — зайдем, — обещает дед.
— А то бы оставались, — просит бабка.
— Да нет, там дома коровушка да заботушка.
— А луна-то, луна!
Луна высоко-высоко, и лесная аллея, по которой они тихо возвращаются к себе, дымит бледным полуночным светом.
И только-только вздремнет старик, как потянется третий час ночи, сереет в окне двор — пора вставать. Смотришь, бабка уже возится во дворе, будто и не ложилась, слышны через дверь ее шаги и разговор. Старик спускает ноги на пол, скребет, чешет пальцами грудь, ощущая внутри чадный осадок курева, ищет воду, пьет, крепко и часто кашляет, долго натягивает, будто примеривает, сапоги, закуривает натощак и выходит на улицу.
Утро еще дремлет, еще нежится, но уже просыпается, с нехотью растворяется темнота. В такие утра я был с ним не раз и очень радовался пробуждению до света, когда ждешь, пока не забелеют сквозь зелень стены хат, когда все запахи леса и поля отстоялись и свежо, неповторимо терпко пахнут на тропах, когда еще сыра дорога и четки на восходе и мутновато-мягки на западе края гор, когда еще доживает свое полуночная жизнь и уже начинается новая, когда никого, кроме тебя, нет, разве что затарахтит телега внизу, проедет, развалившись на споде, мужик, и опять никого. Едва побелеет, мы уже с косами, чуток шершавый звон, холоден росяной блеск стали, по телу разливается тепло-уже хочется пить, и, став на колени, падаешь лицом к роднику, разгибаешься, охаешь, ощущая привкус листьев во рту. А небо все белее, белее, и уже кричат на той стороне у магазина голоса: продавец собирается на воскресный базар в станицу.
Уезжать мне всю жизнь в деревню, уезжать и возвращаться, уезжать и возвращаться! И уже никто не переменит во мне этого желания, никто не остановит.
— Иванович, не отставай! — кричит дед и широко запускает косу в траву. — У-ух!
Едва мы докашиваем, идет, косолапит к нам сторож Гаврила, рябой, косоглазый, ленивый до одури.
— Косите? — спрашивает он заспанно.
— Поздновато ты сторожить вышел, — говорит дед.
— Обошел с Гудимовым круг склада, Гудимов лошадей выгнал, говорит: я по той дороге пойду.
— Ведь как люди врать привыкли, — возмущается дед уже дома за чаем. — Спал же, рябой, усю ночь. А еще в колхозе заведовал. А? Турнули, хватит, поговорил речи, да, да, поговорил — хватит. А я ведь, Иванович, не поверишь, усей век работаю. Усей век на ногах, зарями вставал.
— Скоро отдыхать-то будете?
— Да вот до декабря, как травы не станет. Весной опять. Осень нынче крепкая.
Осень хорошая, уже ноябрь, еще светлы дали, еще солнце желтит округу, и даже не верится, что на Брянщине теперь снег, белые просторы, ездят теперь на санях по дрова, скоро остывают комнаты и утрами из коровников валит пар. До Брянщины теперь так далеко, и вся жизнь там осталась, и, как ни кинешься вспоминать, одно лезет в голову: дом у колодца, поле до леса, дети, бабка, незаметно старевшая, и коровы, коровы, коровы…
— Иванович! — кричит дед. — Молодой ты еще, а мы время прожили.
Молодой я еще, но близки мне слова его: я вырос среди таких, и мать моя такая, и соседи были такими, и всегда я буду привязан, к ним.
— А что, Иванович, — сказал он последний раз, — сколько мы с тобой знаемся, а еще и не выпили.
«Ой ты, черт возьми, — думаю я, — как же мы еще не выпили? Как же это я забыл, что выпить с таким дедом — одно удовольствие?»
И вот я иду, в сумке вино, выпьем, посидим, но уже напоследок.
— Мы думали, ты уже уехал, — встречает бабка.
— Здравствуй, Иванович, — говорит дед. — Закурим? Дай закурить, Иванович.
Бабка садится под корову, ласково уговаривает корову не двигаться:
— Зоря, Зоря, стой, стой. Зоря, Зоря, стой. Зорюшка, стой. Дед, возьми отгони комарей.
— Да откуда они?
Потом мы садимся за стол.
— Вспоминать будешь? — спрашивает дед после первой стопки. — Мы тебя часто вспоминаем.
— Письмо хоть какое пришли, — просит бабка. — Да ты закусуй, закусуй вволю.
— Иванович, — хлопает дед ладошкой после второй стопки. — Где ни будешь — заходи. На Новый год заходи, кабана завалю. Да, да, Иванович.
— Закусуй, закусуй.
— Старуха, — шумит он, захмелев, — давай песню закричим!
Бабка развязывает косынку, жарко ей, и такая она сейчас простоволосая, рассердечная, как все женщины по деревням, когда выпьют.
— Обожди.
— Ну, ну, зачни…
Старик опускает локоть на стол, подпирает голову, начинает сиплым голосом.
Видится мне поле, и по нему, по далекому полюшку, три розные дорожки. Идет парень к девчонке, ой, и зачем он ходит так поздно?..
— Это старая песня, — замечает бабка, передыхая. — Как Мишу нашего провожали, я кричала.
— Иванович! Ня обижайся! Ня обижайся, Иванович!
— Да ну!
— Ня обижайся, Иванович.
Вино, песня, слова деда, последний вечер, ночь студится по лесу — грустно мне. Вот еду, буду до поры до времени гулять по городу, и вдруг скучно мне станет, тоска по простору и дорогам забьется внутри, и вспомню я и девчат на ферме, и ранние зыбкие утра, и звонки колокольчиков на шеях коров, и запах фуфаек в клубе, где девки хихикают при поцелуях на экране, и вспомню, как хорошо мне было на горе, в отдаленной тишине, среди родной простоты этих брянских стариков, певших мне о трех разных дорогах, о молодости и расставании… И потянет меня к ним.
— Иванович, — прощается дед в аллее, — не обессудь, заходи к нам, если будешь недалеко. На Новый год заходи, кабана завалю, да, да, заходи.
Я обещаю, но куда уж, долог путь, едва ли еще сведет нас жизнь. Я вдруг остро чувствую, как хочется и невозможно объехать мне всех, кого я оставил в разных местах, кто нерасстанно был во мне все эти годы.
Тогда ехал я с юга, с дремного кавказского побережья. Джанхот был прекрасен, но весь месяц я что-то томился, мечтал уехать куда-то. Я устал от жары, от неожиданно свежих вечеров, когда по-над морем или в кустах белеют мужские рубашки, из дома отдыха слышна музыка, берег тенист и звучен от волн, а море плоско поблескивает, заполняет собой все пространство, звезды колются над горизонтом, и ты смотришь, думаешь, и кого-то тебе надо бы рядом…
После моря и заслоняющих гор хотелось прохлады, темноватой дневной зелени, речек, широты и далекости ровных русских полей. Изредка, просыпаясь в поезде, покуривая и выглядывая с полки в узкую створку окна, я мимолетно вспоминал Джанхот и видел дачу Короленко, узкий гальковый берег, высокую дорожку наверх и прозрачное марево в турецкой стороне. И еще Люсю, робкую девушку, очень миловидную и нежную, всю точно ленивую в своей нежности, в свободно опущенных, тонких и гибких, как прутья, руках, во взгляде, в том, как она шла по жаре с купанья и словно чувствовала мой взгляд на себе и знала, что я завтра уеду и, может, больше не встретимся.
— Уезжаешь? — сказала она, когда я попался ей у ворот. — Куда?
— Далеко, — ответил я.
— Ну что ж… — взглянула она обидчиво. — Счастливо.
«Не обижайся», — хотел сказать я.
Вечером за Россошью нас долго не отпускали с какой-то маленькой станции. Я ехал в последнем вагоне. Весь я был настроен на одно, и то, что жило и шумело под боком, не задевало меня, не занимало, как прежде, а всякие глухие полустанки, вид оставшихся за вагоном окрестностей, темное поле под откосом, его запах, чувство необозримого в засыпающей густоте ночи простора и песни из репродуктора в палисаднике близко и тонко отзывались во мне. Откуда вдруг приходит такое? Откуда приходит стеснительное чувство любви к жизни, к ожиданию редких мгновений и проезжим тихим местам? Пели на русский манер — протяжно, с тоской, и что-то народное, местное, и пели так, что поневоле увидишь перед собой речку, вечер, копны и все полевое, деревенское, зовущее…
В конце ночи я застал прохладный рассвет. Туман белыми клочьями вспухал над водой, и было похоже, что речка дышит со дна паром.
Стукнулся и пролетел мосток.
— Подъезжаем, — сказал кто-то спросонок.
Когда же я снова проснусь в вагоне?! Когда же я сойду на рязанской станции и, уже что-то переживший, в чем-то переменившийся, вспомню и тот август и себя? Когда?
Снится мне этот простой двухэтажный вокзал и древний пыльный город, где я в босоножках, в пиджачке и с саквояжем бродил до обеда по улицам, смотрел, спрашивал и по-детски удивлялся, как все привыкли и не замечают, не волнуются вместе со мной. Вот над рекой, над пристанью, легкие главы собора, спуск, женщины после базара, их разговоры и мой восторг, мое нетерпение услышать почему-то старую рязанскую речь, песни, увидеть такое, чего нет и не может быть где-то. Каким я тогда был! Таким больше не быть, и, верно, не то переживу я теперь, не так буду оглядываться, не постараюсь вызвать в себе каких-то совершенно особых, непритворных, но обожаемых чувств! И что же будет, чему поклонюсь, чем удивит меня жизнь уже в мои скорые тридцать лет?
Я сразу притих, сосредоточился и ждал, ждал чего-то.
На пристани я читал расписание, и старорусские названия остановок тоже бередили мое сердце.
Неповторимо было все, и долго потом вспоминал я день на пристани и всякий раз затихал душой. Я тогда ни на минуту не забывал, куда еду, и все, как нарочно, совпадало с моим настроением. И вот уже опять август, пестро выстилаются полевые дороги, а я все еще не могу собраться в луга, через столько лет, хотя и не века же прошли с тех пор, но все равно кажется, что и не со мной это было.
Тот день выдался хмарным. После обеда припустил дождь, заволакивая берега, собор и поворот Оки, откуда поджидали катер. Женщины сначала галдели, закусывали, а к приходу катера скучно томились под крышей в проходе и накликали погоду. Куда-то им надо было, где-то ютились их деревни, и дома их ждали, и все им было привычно. А мне было все ново, никто меня не встречал, не к кому идти ночевать, и я этому радовался, гадая о деревне, о себе в ней. Почему-то виделась она мне без огней, с густыми деревьями и старинным укладом, чудились опять песни, такие, как вчера на станции.
Уж не подумаю я об этом теперь, и только чувства, наверное, вернутся, напомнятся, нежданно найдет настроение.
От пристани катер отошел после дождя. Небо не успело проясниться. Ока кружила на виду куполов, и вскоре купола отдалились, присели к земле. Я сидел на палубе, раскинув руки по спинке скамейки, оглядывался на повороты, на лодки, на копны по самому берегу. Я глядел на незнакомые окрестности, о которых до сего времени только слышал, и думал о прошлом. Ока все кружила и кружила, потом вдруг всплеснула радуга, и я наперед уже знал: не забыть мне по молодости ни лугов, ни пристаней, ни копен, ни себя, ни редких ночных огней и домишек на косогоре, где мы сворачивали перед тем, как пристать на место.
Как хочется вернуться той же дорогой!
Вот уже вижу причал в Коростове, на полпути. Вижу безлюдный высокий берег, телят и лужи подальше. Вижу плавный сельский вечер с отсветами по окошкам, парня, который минуту назад прощался со мной, складывал гармошку и предвкушал встречу и выпивку. Я тогда мало подумал о нем. Он любил выпить и подразнить при народе встречных девчат, поболтать, потискать и пойти дальше, забыть навсегда. Плечистый, насмешливый, он только что сидел со мной рядом, играл и громко распевал, вел себя так, будто все ему приходились соседями, ко всем обращался небрежно и просто:
— Дед! Тебе помирать пора, а ты в четушку заглядываешь! Что, тетка, смотришь, породниться хочешь? А вы, девки, куда?
— Далеко? — спросил он у меня.
— В Константиново.
— Живешь там, — подморгнул, — или к бабе?
— Нет, просто…
— А-а… О чем все думаешь? О девушке? — сказал он и растянул гармонь, забыл меня. — Угадал? — спросил погодя.
— Нет, — сказал я и подумал о своем.
— Брось скрывать! — обнял меня парень и потрепал за плечо.
Было порой странно приглядываться к попутчикам и отчужденно думать об их судьбе, все время томясь своим, не осуждая их, а только понимая, что уже завтра они забудут меня, как забыл бы их и я в другие дни, а теперь нет, потому что я плыву по этим местам и все застревает во мне, все кажется иным.
Женщины изредка посматривали на нас.
— Не узнаешь? — спросил парень одну. — Не узнаешь меня?
Женщина уставилась на него.
— А я тебя помню, — сказал парень.
— Откуда ты помнишь?
— Ты же в Костине живешь?
— Ну?
— Дядь Ваню Бодягина знаешь?
— А как же!
— Я ему зятем приходился.
— Да ну врать-то!
— Клянусь! Святая икона, крест по пузо, чтоб мне счастья не было!
— Помер дядь Ваня.
— Когда?
— Порядком уже. Сорок дней справили.
— Ну ты-ы! — отложил парень гармонь. — Какой мастер был! Что печку скласть, что дом поставить. А выпить иль песню спеть — и не ходи к гадалке. Помер, значит. Жалко.
— Так ты почем его знаешь?
— Дядь Ваню-то не знать! Говорю тебе: за его дочкой ухаживал.
— Ох врать-то, ох врать!
— Да ты что, тетка? Дядь Ваню не знать, ну ты даешь! Бодягина-то, а? Ну ты отмочила! Да его тут, если хочешь, все знали. Я уж и не вспомню, были ли у нас еще такие песельники. Да и вообще: что печку скласть, что дом поставить. А выпить — уж и молчу. И не ходи к гадалке.
— То-то что. Пьянчужка он был правильный.
— Пил, и дело знал, и в любой компании свой был. Он это что русские, там народные, что эти оперные — наизусть!
— Талант.
— Какой талант!
Он замолчал, потом повернулся ко мне, коснулся моих волос.
— Слушай, друг, — сказал я, — а ты не скажешь: здесь есть еще, кто застал Есенина?
— Здесь? Затрудняюсь сказать. Я, признаться тебе, этим делом мало увлекаюсь. От кого-то я слыхал, погоди… от кого же… Эй, бабы! — крикнул он женщинам. — Кто тут у нас Есенина живым видел?
— Это в Константинове надо спросить, — сказала молодая женщина, — их там много.
— Верно, друг. На месте спросишь. Пока, мне сходить надо. Может, еще доведется встретиться.
Он пробежал по сходням, поднялся на бугор и уже заиграл, запел и временами с кем-то перекрикивался. Женщины с палубы провожали его веселыми взглядами.
Пора наступила закатная, тучи распались, но солнца не виделось — день померк. Катер развернулся, парень помахал мне, и я пожалел, что никогда-никогда уже не увижу его, ничего не узнаю о нем. Трудно представить судьбу путников точно, получается на свой лад, и это здорово — встречаться, тут же жать руки и потом через столько лет волноваться, гадать о мелькнувших, все еще не привыкая к мысли, что жизнь редко сводит нас насовсем.
Дорожное, оно всегда неоконченное, всегда только с намеками и полуоткровениями, и оно зачастую памятнее постоянного и разгаданного. Его стараешься вернуть. Ту бы дорогу снова, такой же вечер… Ту бы женщину увидеть, ведь она еще там. И там ли?
Я шел с нею ночью от пристани, а на палубе она была среди теток, и я слышал ее голос после моего разговора со стариком, когда она стала вспоминать всякие случаи из жизни деревни.
Старик тогда подошел к поручням и громко спросил меня:
— Есениным, значит, интересуешься?
Я обернулся. Неопрятный, волосатый, с крошками в бороде, он был похож на нищего, каких немало бродило после войны по базарам и вагонам пригородных поездов. Лицо его было большое, испитое, и пахло от него водкой. Сказав, он добрыми невыспавшимися глазами посмотрел на меня с теплотой и тем притворным загадочным молчанием, на которое способны чаще всего пьяные.
— Дай, Джим, на счастье лапу мне, — сказал старик и грустно, но театрально повел головой.
Удивленный, я тогда не обратил на это внимания.
Я смутился. Давно не встречались опустившиеся люди, и старик поначалу меня потряс. Еще с детства я не умел прогонять пьяных и нищенок, и они приставали ко мне, изливались плакали, клялись, лезли целоваться, а под конец, убедившись во мне, просили денег.
— Сыно-ок! — проникновенно сказал старик и вытер большим пальцем глаза. — Я был другом Есенина.
«Надо же!» — подумал я восхищенно. Он протяжно молчал, а я с нетерпением ждал чуда.
— Я был другом Есенина, — повторил он. — Не удивляйся, что я плохо одет, грязный, видишь, — показал он изодранный рукав пиджака, — ну и выпил, конечно, еду из Рязани к сестре, ну и выпил, — ведь все мы простые русские люди. Да! — Самозабвенно и театрально поднял он голову. — Едешь на его родину, паломничество, да, это хорошо, узнаю молодость. Сам таким был. Я помню еще старый Петербург, старых поэтов, их уже давно не печатают. А Есенин… Серега… как же! Серега-то мой, любимчик наш! — воскликнул он и стих, погрустнел, помолчал. — Я же его на своих руках хоронил. Мы хорошо дружили, кто бы мог подумать, что так случится… Я познакомился с ним, дай бог памяти, у… Клюева. Клюева знаете? Не знаете, его теперь мало кто знает. Сейчас, сейчас вспомню. — Он поднял руку ко лбу. — «Помяни, чертушка, Есенина, кутьей из углей да из омылок банных! А в моей квашне пьяно вспенена опара для свадеб да игрищ багряных». Доходит? Он былинный был, Клюев. Современная молодежь, наверное, и былин не знает.
— Как же вам удалось?
— С Клюевым-то? Я в Ленинграде учился в двадцатые годы. В институте Герцена, знаете? Вечный студент. В медицинском учился. Потом думал путейский закончить — бросил. Сил не хватило. Ну сколько можно учиться, верно? Я жил в общежитии, а Серега в гостинице, не помню как она называлась. Бывало, звонит: «Сеня! Поедем к Клюеву!» Клюев, Ширяевец, Есенин — это же одна школа. Я говорю: «Знаешь, Сереж, у меня кой-какие дела, приезжай ты ко мне». — «Нет, поедем к Клюеву!» Друзья были, позднее разошлись. Клюев Айседору его не любил. Ох, бабища была! А Серега уже звенел. Он еще, когда поссорились, стихотворение про Клюева написал, я сейчас не вспомню дословно, да вы должны знать, там что-то… в клетке сдохла канарейка… Да.
— Ну и что?
— Эх, сыно-ок… Много еще можно порассказать. Чего только не было! К нам в конференц-зал Маяковский ездил. И вот, представляете, сначала выступает Есенин, Серега ведь красивый был. Есенин кончит, Маяковский выходит. Свист, топот! Маяковский тогда, да простите меня, вот так четыре пальца в рот — и ответную. Находчивый был, собака. А как поэт… Когда он сам читает, оно доходит, но разобрать его и-е-ро-гли-фы с листа — не дай бог. А Серега… У него все-таки пушкинский стих…
Он снова замолк. Стало совершенно темно, где-то в углу, по левому берегу, горел на пристани фонарь.
— А похоронили мы его на Ваганьковском кладбище. На его могиле девушки стрелялись. Дядя, у которого он воспитывался, ему деревянный крест поставил. Я, когда бываю в Москве, беру поллитру себе и поллитру Сереге. И иду на Ваганьковское. Выливаю на могилу и говорю: «На, Серега, утоли жажду». Крест проспиртовался, наверно, до самого корня. Он теперь сгниет только в том веке. Вот вы будете в Москве, зайдите на Ваганьковское, там, должно быть, ему памятник поставили. Да, много бы я мог, молодой человек, рассказать вам. Айседору знаете? Дункан, танцовщица. «Дунька», ее Клюев звал. Хо-хо-хо! Ей было за пятьдесят, а красивая, как девятнадцатилетняя девочка. За ней ухаживали четыре массажистки. Вот видишь, у тебя мало морщинок, сколько, девятнадцать есть? А-а, а если б тебе массажистку, шестнадцать можно бы дать. Серега любил ее, она из него все соки высосала. Вы знаете, как она погибла? Раньше носили длинные шарфы…
— Темно как, — сказал я.
Ветер продувал меня насквозь, руки посинели. Ночь заняла окрестности. И опять с какой-то слабой обидой я подумал о том, что никогда-никогда никто не узнает, каким я был в эту августовскую ночь на катере, и сам, быть может, с годами переживу свои чувства, а когда что-то напомнит о них, не узнаю себя.
Много стыдного и пьяного было в старике, и не тех слов, не тех воспоминаний жаждал я тогда.
Старик быстро мне надоел.
— Сынок, — сказал он перед уходом, — ты извини меня, старого интеллигента, но вы поймете меня: не хватает на двести грамм, завтра опохмелюсь, вы не одолжите?
Я остался один у перил.
Всегда не мог я спокойно видеть ночные поля. Выбраться бы сюда зимой, на снег, на завьюженные косогоры, пожить бы подольше, сойтись с людьми, походить в клуб, на свадьбы, поездить в лес и в луга, подумать о чем-то.
Я поеду той же дорогой и сойду там же в тот же поздний час. Не помыслю, как это будет, но все отзовется шорохом давней наступающей ночи, когда я шел от реки с молодой женщиной.
Мы взбирались в гору под густыми тополями. Было так темно, что мы чувствовали друг друга лишь по движению, по шарканью наших шагов да по голосу. По голосу я и определил, что она молодая. Я спрашивал о ночлеге.
— Я бы вас пустила, — сказала она, — да у нас тесно.
Она нечаянно оступилась, ойкнула, и я подхватил ее поперек груди, и мы на мгновение замерли от неловкости и постояли молча, дыша, воображая каждый свое, а во мне где-то колыхнулось желание повстречать на чужой стороне женщину, которая бы мне долго помнилась после.
— А вы к кому? — уже натянуто спросила она, когда пошли.
— Ни к кому.
— По делам?
— И не по делам, и не в гости.
— У нас тут по-всякому хорошо. Вот это Кузьминское, — показала она рукой, когда мы вышли на свет окон. — Константиново туда дальше. У нас тут Есенин родился, слыхали, наверно?
— Как же…
— К кому ж вас устроить?
Мы подошли к одному дому — там спали, к другому — там мешали маленькие дети, и, пока хозяйка извинялась, советовалась с крыльца, я разглядел под окном лицо моей провожатой — русское, симпатичное лицо, которое в деревне и в сумерках бывает прекрасно.
От дальней дороги меня охватила слабость, клонило ко сну: прикорнуть бы или сесть под иву и ничего не желать, ни о чем не спрашивать — только ощущать, что ты дальний, что все сбылось — вот она, та деревня! — что уже поздно и никого у тебя здесь нет.
Она привела меня наконец к высокому дому, постучала в завешенное платком окно:
— Баб Филь! Не спишь?
Кто-то отвесил платок, недобро всмотрелся, приставив ладошку к бровям. Долго бабка выспрашивала, наконец впустила. Интересно, жива ли еще она?
Когда она впустила и рассмотрела меня, сразу сделалась доброй, посадила за стол и принялась кормить да расспрашивать.
— Ну, теперчи, ты ж чей будешь? — Села она напротив, подперлась кулачком и смотрела на меня маленькими глазами.
— С моря еду.
— Вот оно что! — удивилась она, как будто море было на краю света. — Чего ж ты сюда: родственники какие иль как?
Я ответил.
— А-а. Ну это еще ничего. Это ничего, милай. Это не ты первый.
— Вы Есенина помните?
— Как же, видела. Есенин-то, как же. Он тут, в Киньстинтинове, жил. У него, сказать, и мать еще живая.
— Умерла.
— Померла? Когда ж она успела? Уж-то я забыла? Надо же…
— Ну а какой он был? Есенин-то?
— Какой он был… — Она собрала в горсть губы и потерла щеку. — Такой вот, как ты.
— Да что вы…
— Ей-богу, только этак пониже тебя, а волос такой же. Нашенский он был, простой. Да, простой был. Не знаю, для кого он там, как говорится, п о е т, а нам он простой был. Есенин и Есенин. Из нашей деревни. У Тани-монашки — мать-то его! — говорят, бывало, сын приехал. Ну, приехал и приехал. Не побежишь же. У меня их семеро на руках было — до Есенина мне! Говорят, решился, — прибавила она с тайностью, как будто это случилось вчера. — Да, милай, решился, говорят. Чего бы это ему?
Как было и о ней не подумать, не почувствовать ее долгую жизнь!
— Теперечи сказать, мать у тебя есть или кто?
— Мать. В Сибири.
— За Москвой, значит. В холодном краю.
— В холодном.
— Пишет мать-то, как чего: молочко там, с продуктами — хватает?
— Как и везде.
— Да, как и везде. Ну а сестрички, братики какие есть?
— Один я у нее.
— Один, да, один. Плохо, когда один. Когда много, глядишь, не тот, так другой подсобит. А ты вот, дай-ка, забудешь мать — и все. А у меня вот дочка в Москве, — вздохнула она и сгребла по клеенке хлебные крошки. — Еще подлить? Сына одного, старшего, убило на войне, да, убило сына. Один вернулся, живет тут недалеко, с бабой своей плохо ладит. Двойняшки были, схоронила в голодовку. Семеро было, а теперь одна.
И встала, ушла к печке, живо, с укором сказала:
— Ты вот тоже бродишь, интересуешься все разным, а мать там, дай-ка, плачет, дожидается. Вот зачем ты приехал сюда, чего не видал, не пойму?
— Вернусь, никуда не денусь.
— Вернешься. Это еще ничего.
На ходиках было уже двенадцать.
— Так это тебя Паранька ко мне направила? — спросила бабка.
— Вы про эту женщину?
— Ну да, про нее, баба она или девка, шут их сейчас разберет. Чего же она к себе не впустила?
— Тесно.
— Те-есно? Ай, трепушка! Я ей вычитаю. Тесно! Одна она живет, тесно!
— Баб Филь, еще что-нибудь про Есенина, — попросил я не слишком охотно.
— Что ж, милай, я кузьминская, а Есенин киньстинтиновский, я, сынок, мало знаю. Про него больше в Москве знают, люди ученые. И то надо сказать: хорошие они люди были, хорошие, милай. Только вот решился он, чего бы ему?
Я смотрел, какая она старая и все еще неугомонная, и насколько же она пережила многих помоложе себя, и думать, что они могли быть теперь еще с нами, было горько, потому что их не было с нами, и этого ведь не вернешь.
— Эк дождь какой, — огорчилась бабка, щурясь на мерцающие за окнами капли. — Протекает моя крыша-то в сенках. Хоть чашечку подставить. — И побежала в сени, гулко обронила на пол чашку, хлопоча и разговаривая сама с собой. — Приезжал вот, говорила ж ему: «Сынок, ты покрой мне крышу-то, текет…» — «Ладно, мама, я покрою, только ты мне поллитровочку поставишь, чтоб жена не знала». — «Ну поллитровочку уж так и быть». Дак он чего ж, сукин сын, сделал: половину укрыл и заколенился… Ишь, текет-то! Надо еще одну чашечку.
За окном по крыше, по ставням и по крыльцу мягко шуршит, лопочет ночной дождь. Шуршит, наверное, и по всей деревне, за околицей, и по лугам, и под окном Параньки, которая проводила меня сюда, ушла, а я теперь думаю о ней. Шумит, льется и около дома, где давно уже нет хозяев, пусты и холодны комнаты в нем, не горит свет, никого нет и никого никогда не будет по ночам. Не встанет поутру мать, не поздороваются с улицы соседи, не запоют в снежный вечер задумчивую песню — никогда этого не будет в их доме. А дождь шумит, шумит, мокнут сейчас пристани, а я здесь не сплю, томлюсь, мне хорошо, как никогда.
Я уже не задавал бабке вопросов. Сколько прошло с тех пор, так много било всякого — и забот, и горя, и у каждого свое, — что где уж помнить про все далекое и минувшее!
Я стоял на крыльце и слушал плеск дождя. Он стихал. Я подошел к калитке. Потухли по улице огни, и дома чуть проступали во тьме скользкими окошками и крышами.
Необъяснимая грусть одолела меня. Как-то все сразу увидел и почувствовал я. И счастлив я был, но о чем-то все же жалел. Почему так хотелось мне, чтобы из лугов доносился одинокий женский голос?
Ока лежала внизу за домами.
Я оттянул калитку и пошел по улице, в глубину деревни. Шел и все примечал, все вглядывался в ночь и не верил, что я уже в той самой деревне. Казалось, давно я уже где-то видел ее, давно-давно жил в ней и вот вернулся, узнаю ее снова!
Улица вдруг расширилась, справа подуло, запахло рекой. Я пробрел немного вперед и на левой, стороне угадал дом с табличкой. Тонким дальним звоном закололо мне уши. Боже мой, сколько минуло лет, да и было ли это на свете? Я стою перед окнами, перед дорожкой в огород, перед калиткой, и буквы на табличке слипаются в мутную беловатую полоску, но все-таки прочитываешь то, что не видно…
Все спят, и никто никогда не узнает, каким я стоял в тишине… Один, видно, раз бывает так в жизни. Один раз не возвращаешься даже к матери. А когда вернешься, увидишь, как она бежит к тебе, побросав ведра, и опять что-то поймешь.
«Сынок, — всплакнет мать у двери, — я уж думала, ты и не придешь. Ездишь где-то, как цыган, а чего ездишь, один бог знает. На что оно тебе все? Навыдумываешь себе…»
Я подошел к Оке. Река мелко плескалась у берега и поворачивала вдали в сторону яра. Молчали, укрылись темнотой луга. Как прохладны, пусты они теперь! Увижу ли я их через год или позже? И как это будет? Каким я приеду, о чем подумаю, что вспомню?
И повторится ли для меня ночь ранней молодости — такая удивительная, благостная, почти песенная: ночка темная, ночка темная да ночь осенняя?
Ты посадил меня на «Енисей» и пошел по своей Москве привычно-торопливым шагом. Может, ты думал обо мне, а может, вообще о чем-то ласково-летнем, но близком расставанию, потому что всегда так: проводишь кого-нибудь, и сам в мыслях помчишься куда-то к своим берегам.
Я удалялся от нашего короткого свидания на московских горах, глядел на первые подмосковные поляны, еще соединенный с тобой прощальными словами и сожалением, соединенный уже с миром попутчиков, с солнечными зайчиками на пыльных окошках, с хмурой сибирской родиной, куда полетела с утра моя телеграмма. А ты шел по надоевшей столице мимо спрятанного во дворе страдающего Гоголя и домов, в которых живут знакомые постаревшие вдовы русских писателей, повторял, может быть, свое тайное выражение, что у нашей литературы остались одни вдовы, и тебе смертельно хотелось унестись поскорее в белые чумацкие степи, к свежим ночам над черной дорогой, по которой, мнилось тебе во тьме, совсем будто недавно проплыли и княжеские полки, и калмыцкие кони твоих дедов, и тачанки.
Ты историк, ты ценишь древние, не всеми еще потерянные корни России. Ты ходишь, я знаю, в «Старую книгу» и всякий раз охаешь, впившись глазами в чудные названия, жалея, что нету денег купить драгоценности. А дома, едва появится кто-то хороший, вытаскиваешь из дальних уголков секретера антикварные томики и, воскликнув «а вот!», торопишься сообщить позабытую правду — в надежде, что в госте твоем она отзовется так же сердечно, как и в тебе самом. Я уже понимаю тебя и легко представляю твои дни. Ночами ты часто просыпаешься и лежишь в одинокой думе. О чем она, дума? Ты не знаменит и не салонная звезда, но зато старые вдовы, наследницы отчаянно-великих страниц, нуждаются в тебе крепче, чем в ком-то другом. И ты сам-то не ведаешь, каким настоящим русским хранителем стал.
После утомительной службы ты иногда сидишь на закате в комнатах на Тверском бульваре или на улице Горького и не подаешь виду, как тебе больно оглядывать скромную обстановку гордых русичей. Наоборот, ты шутишь и разыгрываешь, и потом невзначай попросишь бледные листочки с почерком творца, и скажешь, связывая ниточки бумажной папки: «Попробуем протолкнуть!..»
Я вспоминаю тебя и не пишу. Я пишу тебе мысленно, проветриваясь на осеннем затоне. Осень окурена желтым прозрачно-паутинным светом, и на окраине, в виду по-старинному мудрых полей, хочется вспоминать о великих. Хожу и говорю с тобой, потом еду дальним трамваем в однообразные Черемушки, ничего не вижу, не слышу, все говорю с тобой. На сиденье кто-то читает газету, и я случайно натыкаюсь на траурную каемку. Так неожиданно. Умер человек, о котором почти никто не слыхал, пока он вставал каждое утро в московской квартире и сидел над исполнением своего святого долга или порою отправлялся в знаменитую усадьбу, озарившую его молодость. Я-то считал, что давно уже нет на русской земле счастливцев яснополянской жизни. Нынче в словесности наплодилось так много сомнительных классиков, так часто их поминали и возносили, что я уже привык в провинции к мысли, будто они только и правят миром и будто им одним и обязана благодарностью просторная Родина. А человек, которого не стало сегодня, полвека жил рядом с нами, и не слышен был его голос. Умер последний секретарь Толстого. Еще не погребенный и уже навеки отданный царству небесному, он ясно-ясно видится мне. Внезапно рождается высокое чувство к нему и ко всем, кто так прожил. Только он один, возвращаясь к тульским лесам и оврагам, подходя благостным зеленым вечером к белой усадьбе, внутри которой мерцают к ночи похожие на старых хозяев окна барского дома, только он один мог потосковать и припомнить отпавшее так близко и наяву, как никто другой, только ему шептали голоса толстовских гостей, гулявших и катавшихся в давности меж высокой травы… Понятно ли тебе мое чувство? Вот походить бы мне с ним по следам, послушать и перенестись туда, в дни бога в простой рубашке. Сегодня стоят у его гроба. И с обидой чудится, что при жизни редко у кого возникала бок о бок с ним тихая умилительная зависть и не по праздничным дням уважение. Странная, поздняя гордость отпущена русскому. Поздняя гордость, позднее сожаление и любовь к прошлому.
В тот же день умерла простая старуха. Ей было 166 лет, и я тут же прикинул, кого и когда она могла бы видеть, и слышать, и знать.
Она мыкалась где-то в деревне, молотила цепами, таскала детей, и мир ее был замкнут околицей. На Псковщине она могла бы встретиться Пушкину, в орловских полях напился бы из ее кружки охотник Тургенев, а в Ясной ходила бы она жаловаться к Льву Николаевичу. Как-то невольно, по-детски думается об этом, когда вспомнишь, что Россия полтора века влекла ее за собой. И если бы я подошел к ее изголовью и спросил, знает ли она, каких великих сынов пережила, она бы никого, кроме царей, господ и соседей, не вспомнила. Какая печаль!
Ни о чем не писал я тебе. И, наверное, зря. Может, в ту минуту, когда я думаю о тебе как о прекрасном друге, тебе кажется, что я забыл тебя, и тебе одиноко. Я же на всех полустанках думаю о друзьях, покупаю конверты и, однако, пишу редко. Лето прошло, ты вернулся из чумацких степей. Кончилось и мое путешествие. Сейчас все кому не лень тащатся к заповедным местам, а ты посещаешь родную степь, мать, братьев — и хорошо делаешь. Не люблю я рассеянное любопытство моды. Едут сейчас организованно, с комфортом, с отменными обедами в ресторане на второй палубе парохода, забывая, что истинное наслаждение в паломничестве одиноком и неуютном. Слава богу, я пока езжу по-своему. В пору облегченных экскурсий трудно уже поделиться впечатлением как единственно своим, и, возвращаясь оттуда, где я снова что-то любил, я отмалчиваюсь.
Я поздно сошелся с тобой, и в моих письмах нет постоянных напоминаний о том, как много лет жил я вечерней тоской по Константинову, по необходимости повторить свою поездку к Есенину, побродить теперь уже не только по его следам, но и по своим. Но почему же и по своим? Да так, много чувства было тогда. Я, кажется, ничего не сказал тебе об этом и нынче, разве чуть-чуть, но ты скоро, по-братски уловил мое настроение, и напоследок, когда мы выпили на кухне по рюмке медка из польских кувшинчиков и пропустили, вставая, по кружке домашнего кваса, ты вдруг принес из комнаты белую папку с надписью и вложенными туда листиками. «Ради бога, — попросил ты в надписи, — помни это лето: продают за углом русский квас, на тринадцатом этаже играют Генделя, ты уезжаешь, я остаюсь». Потом я открыл в поезде папку и нашел перепечатанные с тщательностью, присущей тебе в любом деле, три письма Клюева к Есенину, очень давние, об очень старинных отношениях — нас еще и на свете не было. Конечно, не напрасно ты их мне положил. Поэтому я берег их и не заглядывал до того самого дня, когда можно было раскинуться на траве над Окой. Но стихи Клюева я прочитал. Я читал и думал о тебе, знал, какое слово ты бы мог подчеркнуть как свое. Не раз после работы, перед сном в маленькой комнате на тринадцатом этаже, ты взглядом выделял строчки: «Мы любим только то, чему названья нет, что, как полунамек, загадочностью мучит: отлеты журавлей, в природе ряд примет того, что прозревать неведомое учит».
Сейчас пишут не лучше, и благодаря тому, что старцы пылятся в хранилищах, новое племя получило возможность ступить на чужой пьедестал.
Ты нередко спасал меня от суеты и был рад, когда я направлялся к родному дому. Родные углы… По ним плачешь вдалеке, а вернешься, они после радости тут же чем-нибудь огорчают. Мне уже плохо сидится дома. Первое чужое слово в письме обманчивым своим тоном говорит мне, что я не успеваю жить. Там, где бросалось письмо, хоть на короткое время ты опять станешь новым, и новы, кажется, будут те же друзья, те же слова и те же закаты над крышами и тополями. Как, однако, год от году отвыкаешь от комнаты, где ты спал несмышленым и тебе к изголовью подносили парное молоко, от приступок крыльца, на котором ты любил греться спросонья, от выросших сверстников, казалось, навечно незаменимых, до могилы верных бездумным играм и матерщинным историям, от дорожек из дому в город, из города в дом, на которых мелькали одни и те же, одни и те же лица, наконец, от родной матери своей, не мыслившей провести без тебя вечер, но тоже стерпевшейся, такой же кровной, дорогой и (зачем скрывать?) все же застланной туманом расстояний, живым отсутствием изо дня в день, украденной наступившими твоими заботами, женскими лицами, новыми голосами. А больше всего меня огорчала заметная возрастная перемена в людях, в сверстниках в первую очередь. Ведь в детстве, когда жизни, как небу, не видно конца, в юности, когда воображается вечное ночное свидание под черемухой, трудно поверить, что и нас обротают сроки: закружит нас жизнь, весенней травкой поднимется кто-то моложе, кому-то нетерпение и горячие губы, глупое счастье от лихости и кому-то из нас уже редеющий волос, первые морщинки, неудачи, воспоминания, болезни и даже молодое еще одиночество. И другие стихи стали мы подчеркивать ногтем.
Бегут наши шестидесятые годы, и мы, повзрослев, глядим на себя как бы издали.
Вот наконец-то побыл я дома; как увидел из тамбура Барабинскую степь, так мигом всполошился: какую же родину я оставил! Обошел все детские местечки, дышал сибирским воздухом, с огорода глядел на заобские облака. Лето стояло душное, ставни были закрыты, улица точно спала. Часто сидел я на лавочке за воротами. Люди тянули свою судьбу без меня, заботились о детях, окучивали картошку, гуляли по праздникам — без меня, без меня, я в стороне другой внимал новым знакомцам, с ними срастался. Здравствуйте, здравствуйте, ответишь кому-нибудь, да, вот приехал ненадолго, да, оторвался от родимого края, что сделаешь. И человек пойдет дальше. Время удалило нас. И все же я люблю раннее и вряд ли научусь высокомерию. А такое бывает. Меня им в юности осыпали сполна. Был я странно неподвластен бесстыдным ухищрениям по устройству судьбы и ждал чьей-то ласковой братской руки, но в той ханжеской среде, где я не потакал притворно честным товарищам, никто даром руки не протягивал. Надо было куда-то уехать, чтобы обнять друга. И уже было обещано встретиться нам с тобой через пять-шесть лет и молча сказать: «Здравствуй, я твой друг!» Да, нет пророка в своем отечестве. Если ты трешься в провинции и ночами колдуешь над песнями, никто из ближних тебя не признает. Если ты прогремишь в Москве, мелкоте это покажется странным, и долго-долго будут хмуро подсматривать за тобой и шептаться в злом неверии. А ты, в юности искавший их проворной компании, уже пошел и пошел от них теперь не только в сердце своем, не только сам, но люди и справедливая молва тебя понесли. И чем неустаннее соседские шепоты сплетников и лжецов, тем суевернее стучишься в далекие тонкие двери друзей.
В жизни, оказывается, так важен внешний успех. Но разве от этого человек становится лучше, нежели был? Отправляясь десять лет назад в Константинове, не сказав никому ни слова, разве менее чисто и нежно я думал, чем нынче? Наоборот, того не воротишь. Сейчас у меня будут выспрашивать, а тогда я рад был найти того, кто бы послушал без важности. А что изменилось? Пожалуй, стал я чуть хуже. Тогда же я лежал ночью в константиновской кладовке у тети Нюши, в десяти шагах от знаменитого домика. Кладовка была узенькая, на бочке стояла керосиновая лампа, щели пропускали закатный и утренний свет, тетя Нюша не будила меня, потому что слышала, что я засыпаю, в четыре утра, слышала, как в полночь щелкает задвижка, чиркают спички под окном и приезжий юноша уходит по туману к Оке, мимо вырубленного сада барыни Лидии Кашиной, зазывавшей когда-то к себе поэта нескромной порою. Я думал: вот приеду, расскажу обо всем кому-нибудь. Напрасно так думал. Одинокий, я иногда сокрушался: «Зачем я ездил? Не дико ли тащиться за сотни верст в какую-то деревню, спать в душном вагоне на третьей полке, положив голову на трубу отопления, предаваться воскрешению старых голосов и на минуту удручаться, как отстаешь ты и отстаешь от материальных забот, как вместо того, чтобы бить в одну точку и учиться «мудрости жизни», еще сильней отравляешь себя видениями, которые ни хлеба, ни денег не принесут. Зачем мне все это?»
Но, положим, иногда люди просто не могут попасть на одну и ту же волну или, уловив ее, пугливо уходят в себя, потому что привыкли к осторожности. Кто догадается, что творится в другом! Чуткие натуры, плененные старыми обычаями любви, стыдятся нежнейших своих дум, едва выйдут за ворота и столкнутся с внешней обыкновенностью быта. Они пишут на книгах своим милым по примеру давнишних барышень: «Любить себя я не прошу, на это прав я не имею, но если можешь — не забудь, вот все, о чем просить я смею» — и стесняются показать. Темна душа, недоступна, ищет-поищет сочувствия и замкнется в гордости. Вот и теперь я боюсь, что меня не так истолкуют либо коварно воспользуются моей откровенностью.
А хочется, очень хочется быть откровенным. Столько накопилось всякого за эти годы. Почти у каждого лежит в недрах заветное слово — радостное или печальное. Русскому характеру были не к лицу недомолвки. Когда я говорю все, я чувствую себя человеком. Я потому и люблю Есенина, что он не умел притворяться.
Об этом я тоже думал на родине. Когда наступил черед прощаться, Серега Малашкин, сорокалетний чалдон, голова которого, казалось, была забита одним футболом, вдруг размякший от вечернего застолья и сочувствия к дальней дороге и к какой-то поднебесной, в его понятии, моей профессии, крепко сжал меня в сторонке и бойко сказал:
— Витя! Витя, земляк! Я, знаешь… Ты, наверное, подумал, что я только выпил… Ты… Да что — я, конечно, необразованный, но кое в чем кумекаю. Мама говорила, ты скоро приедешь, и я тебя так ждал, поверишь, ну, думаю, с Витей переговорю обо всем. И стеснялся. Поверишь! Ей-богу, я стеснялся тебя, несмотря на то, что я тоже много знаю. Так хотелось взять поллитру — и по душам! А вот теперь ты через час уезжаешь, я выпивши, тебе с мамой надо быть. Ну, в следующий раз, Витя! Серегу извини! Ты понял Серегу? Серегу извини! Я кое-что почитываю. Я за сорок восемь лет, — набавлял он себе, — повидал кое-что. Описать — заплакать можно. Я человек такой: по морям, по океанам, но люблю Сибирь. Видал, как живу? Я машинист паровоза. Сел на мотоцикл — восемьдесят, девяносто! Сел на паровоз: надо восемьдесят — даю восемьдесят, мне говорят — шестьдесят, а я — вот вам — даю восемьдесят. А почему? Потому. И во всем так надо. Ты, мама говорила, к Есенину едешь, а Сибирь не теряй. Чалдонов не теряй. Витя! У нас в Сибири так: пришел гость — на тебе! Видел, как я живу? Жену видел? Видел, что было на столе? Нет, ты скажи, чего там не было? Сына видел, красавец, чуб-парень? Здоровый, пожрать хватает. А хочется, чтоб и для души было. По сыну сужу, что душа просит. А что ей дать? Я тебя разве плохо встретил? Вот, Витя, у меня смородина, вот крыжовник, вот огурцы, помидоры, ранетки, все твое, кого люблю — того уважаю. Для души ты себе сам нашел. А мне хочется, чтоб и у сына было. Я вижу, я вижу, Витя, что что-то не то у молодежи. Не то, не такое, пуп крепкий, а в голове — шаром. Жалко, что ты не пьешь. Я пью. Крепко! Серегу извини. Я моряк, бывший, а моряки об этом не грустят. Правдивость люблю. Паровозы люблю! И лошадей. Ви-и-тя! Как дашь восемьдесят, чувствуешь, как душа с небом разговаривает. Вот я тебя поцелую, земляк. Ты гордишься нами? Это главное. Напиши что-нибудь такое знаешь… чтоб на сто верст видно. Выдай, знаешь! Чтобы мы сказали: да-а, это действительно из жизни, а не то что: раз — и мимо. Полетел высоко, но все-таки нет-нет и присядь на свою крышу. На своей крыше люди тебе всегда крошечку кинут. Пиши правду. Только. А наврать мы сами молодцы. Серегу извини.
Расстались мы горячо. Э-эх! Не вернуться мне домой навсегда. Такая моя доля. Как из чужой страны забреду на материнский порог, осмотрю углы и подивлюсь своей ужасной забывчивости в стороне. Сибирь, Сибирь. Родина, студеная чалдонская земля моя, зачем я покинул тебя? Детство мое, школа, весны и зимы, дожди, под которые мы выбегали с крыльца босиком. Огромная, неписаной тишины Барабинская степь и Чулымские озера, за которыми стелются и влекутся на запад воспетые центральные земли Руси. Туда, в край рассыпавшихся могил, глядел я в детстве со своего огорода.
Что понимал я, что знал тогда? Знал разве то, что там, в теремах и курных избах, началось русское летосчисление и еще в темные годы люди нашего языка сложили песни и книги великого смысла. Там бы и жить мне нынче. Все кажется мне, что там бы или в Сибири заботливее окружен был бы я и задрожали бы во мне поржавевшие струны.
Я не писал тебе и от матери. Впервые за последнее время все хорошо складывалось у меня: наконец попал я в откровенный круг, столько услышал умного и редкого. Да только по теперешней поре личным счастьем гордиться, пожалуй, стыдно. Не буду громким, если скажу, что за маленьким своим удовольствием мы часто забываем обо всем на свете. Мы никогда не помним, не сочувствуем горю, мы живем, наслаждаемся своей удачей, тешим свою хитрую душу временным превосходством над кем-то, тогда как на самом деле мы ничуть не выше других. И вдруг увидишь настоящее лицо и поймешь, что ты-то маленький. Так случилось со мной, когда я отыскал Ярослава Юрьевича Белоголового. Я ведь давно с ним знаком, с того памятного лета, когда я поехал к нему в среднерусский городок на Оке. Я любил и боялся его. Любимый мастер вроде бы и не человек для тебя, а бог. Как постучать к нему, что сказать, как обращаться с ним? Я кружил целый вечер возле дома, в котором он снимал комнату, переспал у старушки и утром издалека подсматривал, когда он появится на веранде. Он вышел к колодцу с ведром. Он шел и глядел в землю, волосы падали ему на глаза, он подгребал их рукою, никого не замечал. Я застыдился, надо было подойти и представиться. Он шел по широкой мягкой траве, болтая ведром и низко клоня в землю голову, косолапя, — рослый, сухощавый, обыкновенный. Но лицо прекрасно! Счастливый, подумал я. К нему едут, ему пишут, его чтят. Он, кажется, все знает, все видел, все понял. И вот зовет меня к себе, греет чай и даже смущен несколько. С первого слова так просто с ним, хорошо. Впереди целый день с ним, он бросил работу и говорил, говорил. Рядом блестел свежий березовый лес, белый, сквозной, и средь этой красоты, как и в Сибири, в минуты неожиданного явления человеческих характеров, хотелось быть очень талантливым и воспеть свой край, своих близких, эти березы, это короткое наше пребывание на земле, наши никому не известные чувства, ожидание чуда, разлуку. На Оке гудели катера, пароходы шли в сторону есенинской деревни или оттуда. Вечером мы закладывали в самовар прошлогодние еловые шишки, курили на траве, и опять жалелось мне, что бог не отпустил вволю таланта и потому никакой песни я не сложу. Напрасны старания. Но вот уезжаешь, и в прощальный срок молнией сверкнет в тебе что-то свое и, кажется, осветит на миг всю жизнь твою, и мечты в ней, и то, как ты можешь передать все словесно бумаге. И кажется, поймут тебя, и обнимут, и заплачут над твоим горьким ли, сладким чувством, и сам ты вознесешься к небу. Таким я был на катере, отплывая в то лето, таким уезжал нынче от матери, таким был целый день, пока звонил тебе. Телефон не отвечал, ты гостил еще в степи, и я пошел искать Ярослава Юрьевича, вспоминая встречи с ним, его книги, всех похожих на него избранников, и постепенно, помаленьку — еще до встречи и особенно во время нее — летнее самодовольство мое сняло как рукой.
Найти Ярослава Юрьевича в Москве нелегко.
— Только что был, — ответят по телефону, — куда-то ушел с переводчиком.
Переводчики, корреспонденты, гости, приятели и всякие прочие шатай-болтающиеся… Несть им числа. Звонят с утра до ночи, соседи уже смирились, что вечно звонят, приходят и уходят когда вздумается, на кухне непременно кипит вода в коричневом чайнике, высокий шумный жилец бегает за водкой, кричит в трубку: «Да, да, милый! Приезжай!», и никогда не закрывается у него дверь с тяжелыми шторами, остаются без него ночевать какие-то странные люди, старые и молодые, прилично и бедно одетые, и когда бедно — еще подозрительней, потому что у Ярослава Юрьевича выносить, кроме книг, картин и иконок, нечего, а у них и хрустальная посуда, и серебро, и всякое другое, да и шум этот, стихи, громкие споры надоели уже до смерти и никакого спасения больше нет — милиция не отзывается. А квартиры ему не дают, видно, не очень-то заслужил и, видно, не слишком уж «гениально» пишет, как стараются уверять разные его товарищи. Но вообще-то сам по себе он не сказать что плохой, даже добрый и тихий, если не пьет. Денег никогда не считает, за все услуги платит сполна, детям носит конфеты, отдаст в дорогу первому встречному самую дорогую вещь и постоянно ищет куда-то пропавшие после бесед старые книги… Часто живет под Москвой, но и тогда становится не легче, все равно звонят и спрашивают, и сам он звонит и просит переслать с кем-нибудь корреспонденцию. Иногда, раза три в год, корреспонденцию везу я. Я получаю ее от старушки соседки, которую Ярослав Юрьевич зовет н я н е й. Она знает о нем все. Они ровесники, но разговаривает она с ним как с ребенком.
— Ты, Ярослав Юрьич, мне вчера что говорил? Вспомни, вспомни. Ты помнишь, откуда ты приплелся и когда? Я не посмотрю, что ты великий писатель, возьму вот эту половую тряпку да тебе по дурной голове нашмотаю, и тогда посмотрим, что останется от твоей литературы. И когда ты в носках перестанешь ходить по комнате, стыд-срам, носки дырявые, брюки неглаженые, пуговички на рубашке нет. Тебе прислали из Средней Азии за перевод деньги — куда ты их дел? Пороздал опять, дружки появились на мед? Великий писатель! А для меня ты не великий писатель, хоть выше Толстого будь, — для меня ты Ярослав Юрьич: спать не даешь, грязь носишь, комнату не проветриваешь, громко разговариваешь.
— Подожди, милая, когда я тебе так говорил? Что ты. Не смей меня упрекать в этом. Я не великий. Я тебе этого никогда не скажу, грех, грех мне будет так мнить о себе.
— Вчера ж и говорил. Вот здесь. Где сидишь. Не помнишь? Конечно, где тебе помнить — сколько выпил: поллитрой не обошлось. Ты мне деньги положил, сказал: «На, няня, попрошу — не давай, закричу — не давай целый месяц». Три дня не успело пройти: «Няня, выдай из резерва десяточку». Зачем тогда давать? Не можешь сдержаться. Тебе роман надо кончать, а ты… О чем ты думаешь, Ярослав Юрьич, где оно, в твоей великой-то голове, настоящее соображение? Тебе бог столько дал, сколько тысячи других не имеют, и ты пускаешь себя по ветру, маешься, места себе не найдешь. Сел бы и писал. Чудак-человек.
— Ты меня уважаешь?
— За что тебя уважать? За то, что ты в старой рубашке сидишь?
— Любишь?
— Не любила б, — улыбалась в таком случае няня, — не ругала б. Смешной человек. Поглядеть на твой вид — не похож ты на великого писателя. Возьми Тургенева на портрете — солидный, одет как. Или Шекспир твой. Я, конечно, только не знаю, ну, наверное, к нему дружки такие не звонили. «Ярослав, Ярослав!» — попили и ушли.
Он задумчиво и по-школьному покорно качал головой, порою печально улыбаясь и думая о чем-то не таком уж простом.
— Тургенев… Толстой… — повторял он за няней. — А ты, няня, любишь Тургенева?
— Не знаю, люблю или нет, я его только на портрете видела. Не до него было.
Там, куда направляла меня няня, кто-нибудь окружал Ярослава Юрьевича. На столе среди рукописей и книг, которых он читал множество, лежали хлеб, сыр, конфеты и возвышались головками бутылки. Как всегда, шел разговор о жизни, о смерти, о политике. Иногда я натыкался на очень славных людей, часто заставал тех, кто обвораживал меня сперва, потом выявлялся совсем не таким. Зато всегда было радостно увидеть Ярослава Юрьевича с Костей Олсуфьевым, плотным, кудрявым другом с высоким лбом и круглым русским лицом. Однажды была с ними еще яркая дама в ажурных чулках, курила, подпирая локоть ладонью, американские сигареты «Кэмел» и обоих называла ласково, преданно — Славочкой и Костиком, обоих боготворила, но держалась наравне, и все-таки видно было, что главная страсть ее была где-то там, в своих не слишком тягостных обязанностях, и, кажется, для тайных минут нужны были ей другие, импозантные, спортивные мужчины, а для умных бесед — эти двое, не от мира сего.
Они уже пили чай, и Ярослав Юрьевич по обычаю топтался от окна к двери, говорил длинно и прекрасно, выходил на кухню, проверял чайник, продолжал, потом снова скрывался на кухне, возвращался, зажав кончиком пальцев дужку чайника, а в другой руке сминая булочку, которую он, видимо, позабывал надкусывать в разговоре. Был он еще трезв, не читал стихов и не кричал: «Ура! Я вас люблю!» Костю Олсуфьева провожали в Париж. Отпускали его впервые, и еще не было уверенности, что в последний момент что-нибудь не случится, однако с радости он сказал всем: «Уезжаю в Париж!» Посему шутили, импровизировали, сочиняли, как на аэродром явится провожать французский посол и как в Орли выйдут навстречу толпы поклонников, понесут на руках, а репортеры сбегутся брать интервью, и он их, старики, устало пошлет подальше, переоденется и пойдет по славным Елисейским полям, вспоминая великих писателей и придумывая дерзкую телеграмму на родину, Ярославу Юрьевичу.
На всем был легкий тон иронии, и смеялись как дети.
— И обязательно, старички, попаду на выставку охотничьих собак!
— Костик, — советовала дама, — если будешь покупать крючки, то спрашивай норвежские, тогда примут за настоящего рыболова: если скажешь: «Силь ву пле, мне французские», — тебя не оценят.
— Старуха, они будут счастливы, что я зашел в их магазин.
— Купи розыгрыши, Костик. Мы купили много всяких: рюмочки, из которых пьешь и не льется, чернила — брызнешь на белую рубашку, и через пять минут пятно сходит, рубашка вновь белая.
— Нет, старуха, я куплю браунинг, есть, знаешь, такой пистолет, игрушечный, выстрелишь в нос, и человек погружается в состояние шока, и когда приходит в себя, не понимает, в чем дело.
— Книг привези, — сказал Ярослав Юрьевич. — В Париже много русских книг.
— Да, да, Костик. На улице Монтань Сент-Женевьев есть прекрасный магазин. Я купила там «Лолиту». Да! Ты ведь будешь как раз к празднику светлого воскресения Христова и в магазине Василия Ивановича Ростовцева можешь попробовать куличи и сырную пасху.
— Когда? У меня будут приемы, пресс-конференции, я поеду в Приморские Альпы, в Ниццу, в Марсель. А может, я еще не уеду.
— Ты позвони, Костик, когда узнаешь точно. Мы помашем тебе платочками. Честное слово. Я так рада за тебя. Наконец-то. Известный человек, переведен там и там — и никуда не ездил.
— Я чувствую, ты меня любишь. Спасибо.
— Я тебя сначала не любила, несколько раз видела за столиками, ну, молодежь говорит, я в стороне, а потом я прочла одну за другой все твои книги, и я действительно влюбилась, я часами, всю ночь напролет, произносила речи о тебе, муж даже сердился, и с тех пор говорю о тебе всем переводчикам русской литературы, где только можно. Я о тебе говорила в Америке, в Италии, ты знаешь, там перевели все твои лучшие вещи…
— У меня все, до единой, одинаково хороши, — улыбнулся Костя.
— Допустим.
— А вообще, мы так мало друг о друге говорим и мало друг для друга делаем. В Париже, между прочим, я буду говорить о тебе, старичок, — сказал Костя Ярославу Юрьевичу. — Обязательно, старичок.
— Да бог с ними, — спокойно сказал Ярослав Юрьевич. — Я убежден, что мы там никому не нужны, что нами готовы спекулировать и потом забывать. Я не понимаю, почему писатели так наивны в этом отношении. У меня только что вышел роман в издательстве «Плён». Самое старое в мире издательство. Масса статей.
— Я привезу тебе, старик, магнитофон, и ты будешь наговаривать свои прекрасные страницы.
— Я ухожу, — сказала дама, — и позвольте, я расскажу вам одну смешную историю, которую я узнала от Б-ва. Его пригласили на кинофестиваль в Европу с Л. Ну Л., западник, знаток Парижа, бывает там по нескольку раз в год, посоветовал Б-ву не прививать черную оспу в Москве, с тем чтобы привить в Париже и задержаться там на три-четыре дня. Они не стали прививать в Москве, прилетели в Париж, пока их не пускали, пока им впрыскивали, они пробыли три дня. Л. устроил Б-ва в меблированные комнаты, в центре. Он переночевал, проснулся, за окном в тумане Сена, Париж, в постель несут ему завтрак.
— Сейчас не носят.
— Л. оставил его у старых знакомых, не спорь. Б-в выпил кофе, оделся, вышел из подъезда, смотрит — к автоматическому ящику подбежала француженка, опустила пять сантимов, автомат выпустил такой мешочек с конфеткой, девушка проглотила его и побежала на работу. Б-в думает: что такое? Дай-ка попробую. Кинул в щелочку пять сантимов, развернул мешочек: таблетка, положил на язык, приятно, кисло-сладкая и отправился, и так, пока шел, еще несколько раз бросал монету и глотал таблетки. Наконец встречает Л., рассказывает ему об этом, тот дико смеется и говорит, что таблетка от… зачатия. Так вот, Костик, ты не привози нам браунингов, игрушек, а привези э т о г о…
«И вот она ездит по Европе, по Америке, — мелькнуло у меня, — а все остальные, в сто раз лучше, сидят дома. Может, она и не плоха, судить сразу нельзя, однако лучше ее-то сколько…»
Ярослав Юрьевич чуть заметно, как-то мудро улыбался, как улыбаются в затаенных думах чему-то слишком постороннему, не принимая чужих слов близко к сердцу, но и не осуждая за то, что людям весело и живут они по завету Горация: лови день. Костю Олсуфьева он любил за талант, хотя, может, порою считал, что стихийного таланта сейчас недостаточно и надо очень хорошо знать то, что ты делаешь и что должен делать, несмотря ни на что, и также что звезды, поэзия жизни, любовь к женщине, песенность, вечные проблемы добра и зла хороши, но на историческом фоне. Стихия вознесла Костю, и, если бы он чуть меньше любил себя, ему бы не было цены. Сам Ярослав Юрьевич слишком рьяно ругал себя, и оттого труднее было писать. Костя на двадцать лет был моложе Ярослава Юрьевича. Без Кости он бы не начал романа. Костя увез его на окраину и спрятал от дурных друзей. Все же они таили, друг к другу мужскую нежность, прощали взаимно слабости, не испытывали той притворной необходимости хвалить неудачное, что так водится между старыми знакомыми по цеху, когда из-за частых встреч неловко сказать правду в лицо; наоборот, орали и обвиняли друг друга до жестокости, пили и мирились, и снова цапались, гремели стульями, крича и смущая покой окружающих: «А у Чехова, помнишь! Не-ет, старик, ты отупел! Ты потерял слух! Ты напоминаешь мне чудовищного графомана!» Первое время, когда бедный, безденежный Ярослав Юрьевич свалился как с неба, они часто встречались, без конца выпивали под Москвой, на охоте, в деревне, парились в бане и ночами бродили по темным прекрасным полянам, а разъезжаясь, очень скучали. Тоска начиналась с простого — не с кем было пропеть романс Баратынского, или с воспоминания о каком-нибудь вечере при свечах: они для согласия долго подбирали ноту и упрекали друг друга в отсутствии музыкального глуха и даже уходили, если были посторонние, тренироваться в ванную, откуда слышалось: «Не… не-е… не-е-е искушай меня-я без ну-ужды-ы…», целовались и плакали, уверяя, что все равно их запомнят и все равно о них еще услышат не раз. Однако же непростительно мало жили они вместе, ударяясь в свои заботы и одинокие писания. А зачастую наваливалась такая черная тоска, адски больно было душе, и казалось, будто уже все, конец: конец надеждам и желаниям, уже никого нет на свете близкого, никто тебя не любит и никому ты не нужен, а все, из-за чего ты стонешь и меняешь места, никуда не годится, никем не вспомнятся даже через десять лет, и новое младое племя имя твое назовет с отвращением или посмеется над бедным отшельником, потому что ты не угадал ни тайных слов, ни вздохов, не услышал ни колокольного звона, ни дальнего голоса, и, значит, зря ты страдал, спал на лавках на пристанях, хранил достоинство и зеленел от неправды, и все ловил, ловил в полях немой зов русской земли, в которую ушли и великие и поганые. Но вдруг просыпался от явившейся сцены, и писал легко, страстно, и ликовал, верил объятиям, и письмам, и самому себе, и другу своему, которого не видел лет сто. И возвращалась нежность, чувствовал, как необходим ты на свете со своим скромным, но честным словом, и уже толпами шли будто навстречу с сочувствием те безымянные люди, которые теперь спали после трудной работы. И к другу хотелось.
Так вечно. Один бродит по лесу, другой на востоке у рыбаков, третий в Париже, в Индии, в херсонских степях, поврозь и поврозь, в то время как угодливые и откормленные всегда вместе, на одной огороженной площадке, тесно сдвигают после собраний столы, лижут друг друга и только успевают носить к машинисткам свои пухлые рукописи. Из провинции приезжали богатые дяди, которые давно променяли слово на деньги, входили в клуб и странно менялись, прятали местную выправку, не знали, куда приткнуться, и если с кем их знакомили, то было им стыдно произнести свое заштатное имя, и тогда они играли в «передовых», в прогресс, держась в душе все той же хитрости, выгоды и пробитой дорожки, и, подавая швейцару номерок, щелкали тут же монетой, и шли по Москве, чувствуя благостное освобождение от споров, умных слов, которые им все равно никогда не понадобятся. А тут надо мучиться, отказывать себе во всем. Сколько бы дней было украшено дружескими гимнами, безобидными побасенками и приятными сердцу мнениями о жизни, если бы судьба не отдаляла от ближних и если бы не так пространна были российская равнина. Однажды сидел он в подмосковном домике, читал на вечер Шекспира и лег поздно. Ветер шумел, пустота ночи, к томительной тягучести которой он давно-давно привык, напоминала ему почему-то высокий берег на юге, в молодости, в тот последний сезон их оборванного счастья, и он уснул так, уже не в силах ни сожалеть, ни мечтать лишний раз, потому что ничего не воротишь, и спал спокойно, снилось черт знает что, и под конец, перед раскатом грома, почудилось, будто умер его последний друг Костя Олсуфьев. Он по-древнему верил в предчувствия. Он соскочил, нащупал неглаженые брюки с подтяжками и никак не мог найти другой носок. Наконец он толкнул дверь и вышел на крыльцо. Ночью лил дождь. Вдруг ударило в голову воспоминанием о тысячелетиях и краткости человеческой жизни. Земля вымокла на многие версты, и на этой земле не было уже Кости Олсуфьева.
И его охватило отчаяние.
Музыка, романсы и мелодии, которые они напевали вдвоем, внезапно зазвучали в безразличной утренней тишине, зазвучали в его душе, и от наступившего сиротства качало тело. Он запахнул плащ и пошел по грязной дороге, впотьмах, в соседнюю деревню, куда Костя приезжал летом. Он уже не соображал, то ли представилось ему от одиночества, то ли правда душа угадала несчастье на расстоянии. Шесть километров он спотыкался о мокрые кочки и камни, ощущал свою недолгую теперь жизнь без друга, вспоминал веселые посиделки в клубе и договаривал с Костей, высказывался, жалел, что мало осталось писем, и почему-то искал виновных, думал опять о них с выстраданным презрением, хорошо понимая, что ничто никогда не приведет их к раскаянию и жертвам ради высокого.
А на рассвете занялась жизнь, женщины спешили с корзинками в город, и вокруг дома бегал в одних трусиках Костя Олсуфьев, кричал на белого лохматого пса.
Я рос без отца, а Ярослав Юрьевич был того же года, что и он. Ему исполнилось семнадцать лет, когда обносили вокруг памятника Пушкину гроб с телом Есенина. Он стоял в толпе. Он бы еще мог поехать в деревню на берег Оки и застал бы деда, мать и отца, в Москве ходили еще мимо и любили других подруги поэта — текли, словом, при Ярославе Юрьевиче те обыкновенные живущему дни, которые мне казались недавно старинными. Много веков летал я где-то над землей, не дышал и не видел солнца, и как же это я снова куда-то уйду, перестану смеяться и никогда не воскресну? Что было до меня? Так же росла трава, всходила луна, совсем молодой высокий красавец Ярослав Юрьевич жил, как положено в молодости, чистыми надеждами на счастье, носил книги под мышкой и на южном берегу собирал гальку, ловил крабов, ранними теплыми вечерами стоял с любимой актрисой возле причудливого памятника на древнем русско-турецком кладбище, говорил длинно и красиво о жизни, о любви, о поэтах. Молодость, любовь, погибшая юная дева под камнем. Молодость, любовь и чужая разлука, чужая смерть. Деве-то все равно, кто приходит к ней, какие слова негромко ложатся на плиты ее вечного дома, что написали ей на прощание и что напишут потом, догадываясь о ее судьбе и связывая этот вечер любви с личной судьбой и с образом милой актрисы в легкой шали. Ей все равно. Но, неизвестная и простая, она возродилась сперва в мраморном изображении, потом в строках, в воспоминании, потом в приснившемся живом ангельском существе, уже она и не она, просто женщина, образ, который любят в юности. В тесной своей квартирке, годы и годы спустя, Ярослав Юрьевич вспомнил далекое напевным словом: «Пьедестал тяжеловесным золотом блистал и отдан был лирическим поэтам. Некрасов, Майков, Пушкин, Блок, конечно Надсон, Лермонтов, Плещеев, кто посвятил строку, кто десять строк, невесту провожая в дом Кощеев. И говорил лирический букет: люблю тебя, хотя тебя и нет». Кто она, кого он сравнивал после с юной девой под камнем? Актриса. Большего я никогда не узнаю. Старшим, которых любишь, слишком интимных вопросов не задают. Кое о чем постепенно догадываешься, но главная тайна все-таки остается. Я очень многого никогда не узнаю. Он, конечно, писал ей письма. Неужели это было, и неужели он писал ей? И кто теперь вернет берег, лодки, ночь, и слова, и то, как ее укачало тогда? А где его письма? Они сгорели, конечно сгорели. И вот он стар, и может так случиться, что от него ничего не останется, кроме писем, которых некому было сберечь, и кроме книг, из которых она не прочла ни строчки. А может, прочла? Ведь он всю жизнь писал женщин с нее. Он помнил ее там, где не держалось в обмороженных пальцах перо, да и не было ни пера, ни бумаги. Триста стихотворений умрут с ним, никогда никому не достанутся. Он так и не записал их: стихов своих он стыдился. Пока я рос и послушно повторял счастливые песни, он проходил великие круги жизни. И однажды, в тот день, когда кто-то простился с миром и кто-то еще не появился в нем, мы встретились случайно — поживший и молодой, и он сказал мне, как будто я был ровесником:
— Милый друг, не называй меня, ради бога, на «вы», я от этого давно отвык…
Язык не поворачивался. С юности благоговел я перед божьими избранниками. Нередко дивился я легкости обращения мальчиков клубного таланта, изумляла всегда эта их манера бить по плечу седоволосых и выпрашивать троячок на похмелье с такой школьной непосредственностью, точно не было страшных границ возраста и точно мерилом уважения и приятельства была ранняя способность сосать водку, триста — четыреста граммов которой давали как бы право бросить большому таланту: «Да ну тебя, Ярослав, в…»
«Талантливые люди», — говорил мне ты, мой точный историк, — они же все простецкие в быту люди, у них всегда, извини меня, ширинка расстегнута.
Все правильно, только видеть панибратство противно.
— Ярослав! — кричали со всех сторон, подходили, и он, растрепанный, громкий, поднимался и целовал ни за что какого-нибудь борова, уделял ему место за столиком, вынимал скомканные в горсти красные бумажки и бежал заказывать водку и закуску, а потом, разливая, просил встать и произносил страстную речь в честь кого-то.
«Зачем? — думал я. — Зачем такая щедрость понапрасну? И перед кем же?»
— Ура! — насильно выливал он в рот водку и забывал о закуске.
«Пить можно всем, — читал я на цветной стене строки, — необходимо знать только где и с кем, за что, когда и сколько».
Теперь я стоял в буфете клуба и глядел на столики, на эту шутливую надпись аварца. Зал был полон, и казалось, не умолкал еще с того раза гул и звон ложечек, но за памятным столиком я не встретил Ярослава Юрьевича. Где же он? В углу, под рисунком Бидструпа, он, помню, размахивал руками и вспоминал памятник на высоком берегу.
Тогда был и Костя Олсуфьев, помолодевший, в парижских золотых очках.
— Тебя читают в Европе с наслаждением, — сказал он Ярославу Юрьевичу.
— Да, да, — спокойно покачал он головой и сказал: — Меня приглашали.
За столиком, сверкая соблазнительными чудными коленками, курили бог весть отчего просвещенные дамы. Они кем-то горячо восхищались, кого-то цитировали, и так было заметно, что цитировать и восхищаться легко, потому что это ни к чему не обязывает. Тот, кто лежал в могиле или где-то терзался в квартирке, был просто посторонним, уже образом, полубогом.
Рано утром я иду на квартиру. На Сретенке есть маленький магазин «Старая книга». Самое древнее и ценное Ярослав Юрьевич купил здесь. На звонок мне никто не отвечает.
Я нажимаю на кнопку все настойчивее. Нет, квартира пуста, и соседи, видно, на даче. Я мысленно проникаю в узенькую комнатку Ярослава Юрьевича, вижу античные книги, портрет Шекспира, рисунки с чувственными посвящениями, икону богоматери Одигитрии, и фаюмские древности, и толстую антологию 1917 года, которую он доставал с полки и выбирал оттуда что-нибудь подходящее случаю, например, старые слова забытого поэта: «Нет, долго думай ты, и долго ты живи, плачь и земную грусть, и отблески любви, дни хмурые, утра, и тяжкое похмелье — все в сердце береги как медленное зелье. И может, к старости тебе настанет срок пять-шесть произнести как бы случайных строк».
— Ну я-то, ну я-то, — вдруг говорил он, — я-то неудавшийся поэт, понимаю. А ты, ты тоже без ума от стихов? Ты знаешь, за что я вас с Костей люблю? Не знает..? За то, что вы на меня совсем-совсем не похожи. Понимаешь, какая штука. Ура, выпьем! Ура! И да долголетен будеши на земли. Ура!
С этим криком он и открывал всегда дверь, поднимая руки, целуя и затем топая в носках в свою комнату. На столе, под столом, по углам валялись тетрадки и большие листы, валялись его романы.
— К сожалению, — отвечал он мне по какому-нибудь поводу размышлениями, — вековая проблема Буриданова осла — какая охапка сена лучше: левая или правая? — и ее подлинная неразрешимость виноваты, по крайней мере, в пятидесяти процентах жизненных неудач. Понимаешь, какая штука. Ты меня правда любишь? — Он улыбался, начинал ходить по комнате, наливал водку в чашечку, пиво в стакан и носил в пальцах вечный кусочек хлеба, забывая надкусить его, нервно тер щеки и глядел светлыми удлиненными глазами на богоматерь Одигитрию Рязанскую на стене. — Понимаешь, какая штука, милый: не ладится у меня нынче работа. Понимаешь. Годы не те, да и надоело писать в ящик. Я потерял свое ценное время. Талант — вещь прихотливая, и, к сожалению, об этом совсем забыли. Ведь все расцветали очень рано, не то что теперь — ему тридцать лет, а он только «подающий надежды». Мы как-то разговаривали по этому поводу с Костей. Послушай, говорит, самым лучшим нашим писателям уже больше тридцати лет. Мы уже давно должны были написать свою М а д о н н у. Рафаэль в эти годы написал. Пушкин написал, Есенин написал, о Лермонтове вообще упоминать не приходится. Не обязательно гениальную, но сво-ою, но Мадо-онну, одним словом. Понимаешь, какая штука. Где бы ты пропел все, и после этого и умереть можно бы со спокойной совестью. Ни у кого из нас нет своей Мадонны. Не только в тридцать, нет и за тридцать, за сорок, люди наполучали комплиментов, но не написали Мадонны. Мы катастрофически отстаем не только от своего времени, но и от своего возраста. Понимаешь. Что ему было ответить? Я-то знаю, почему так происходит, я пережил это на себе, потому что мои цветущие годы пропали. Мне, наверно, дан был талант, и я страдал не оттого, что провел лучшее время на морозе, а потому, что я не смог бы полностью развить свой талант, как и многие другие, и не просто ради себя, а ради того, чему с молитвой служил русский писатель. Вот какая штука. Литература, может быть, единственная штука, где пошлость не права. Разрешить этот парадокс в порядке достоверности невероятно трудно. Если, конечно, не заводить известную волынку «в наше время не может быть…» Ведь п о ш л о с т ь — старое русское слово, и означает оно обыденность, обычность. Я думал, ты королева, а ты пошлая девица, писал Иван IV Елизавете Английской. И н е о б ы ч н о е всегда очень плохо поддается изображению, оно кажется притянутым за волосы, высосанным из пальца, — трудно, поистине невероятно трудно, когда оглянешься на род человеческий, показать попранное зло и торжествующую добродетель. Материала не хватает. Так же трудно, как милиционеру, которому я писал сегодня объяснительную записку, трудно представить, что я, Белоголовый, человек, с твоей точки зрения, нежный и милостивый, что я, понимаешь, не хулиган, а всего-навсего не последний, имевший мужество заступиться за женщину. Понимаешь, какая штука. Пыхчу вот, извожусь над переводом. У меня роман в голове, а я должен перевести, это хлебец мой. Прости, господь, мои великие согрешения, но ничего более противного я в жизни не делал. Как будто пьешь касторку с сахарином, и она попадает не в то горло. Вот уж действительно «люди гибнут за металл!» Так-то, дорогой!
Опять хотелось послушать его. Ни жалобы, ни злобы никогда не было в его голосе. Чуть грустно склонив голову, глядя светлыми удлиненными глазами в одну точку, он говорил, говорил обо всем с мудрой выдержкой. Подпив только, отставив книгу на вытянутую руку, с изумительной страстью читал что-нибудь свое, зачастую одну и ту же страницу с пронзительными словами, которые кто-то произносил расставаясь: «Ми-и-ла-я! Ми-илая ты моя-я!»
Еще бы раз услышать его, да где он, куда пропал?
Я звоню Косте Олсуфьеву.
Лето, проклятое лето. Никого не сыщешь в душной столице. Через день, через два я тоже буду средь зелени, в лугах за Окой.
Я звоню Косте еще раз.
— Старичок, — отзывается он, — не знаю, не знаю. Он совсем бросил пить, его теперь никто не видит, я звал его как-то, он не пришел, некогда, говорит, работаю, тороплюсь. А ты чего, старичок, раньше не позвонил, ты меня случайно застал, я прибежал на минутку, забыл, понимаешь, тут одну штуку, машина на дворе стоит. Ты вообще-то, старичок, скажу тебе, нехорошо поступаешь, писем не пишешь, не звонишь, сидишь у себя в провинции, коньяк, наверное, тянешь, а великих писателей забыл. Нет чтобы, старичок, в ресторан позвать, посидеть, понимаешь, с лучшими представителями отечественной культуры, старичок, — шутливо ворчал Костя, — поговорить о разном, ты прости меня, бегаешь по Москве и ездишь по местам, воспетым Есениным. Ты, старичок, свое место найди, чтоб к тебе потом ездили, милый, вот так надо писать, да, чтоб е з д и л и потом, а ты с графоманами у себя связался и забыл хороших. Каждый из нас должен иметь свое Михайловское, не за тем, конечно, ты пойми меня, чтоб там табличку вешали после того как загнешься, а для души, милый мой, для раздолья, и к народу-то поближе, открыто тебе все, понимаешь, никакой коммунальной замкнутости. Мы сироты по сравнению с классиками. Мы все командированные, а люди раньше умели через какое-нибудь заброшенное Тригорское показать весь мир. Вот, милый мой, какие делишки. Без своего уголка ничего мы не создадим, хоть тебе мильон авансов. Ну что ты живешь где-то около гор, объедаешься фруктами? Тебе Россия, милый мой, нужна, Россия, где татары проходили, вот это твое дело, это звучит и пахнет, ты ж русский, русскому складу во как нужна древняя земля. Там и речь-то наша, нигде такой нет больше, нигде, старичок, это я точно говорю, нигде художнику так не раскрыть рот в восторге! Русь! Поезжай на Валдай, где я бываю, во, старичок, куда надо, ты узнаешь, что Русь т а м. Шутки шутками, а я еду на Валдай. А Есенину поклонись от меня, старух послушай. Ярослава не ищи, никто тебе не скажет, где он. Но если увидишь, скажи ему, что я его люблю и пусть он мне хоть открыточку кинет, потому что он пропал, старичок. Я на тебя сержусь, но, в общем, желаю тебе хорошего лета, ты напиши мне тоже. Попробуй в Царицыне найти Ярослава…
Помню, ехали мы в Царицыно зимой, полтора года назад. Подмосковье лежало в снегу, мелькали теплые дачи, темнело, желтый вагон электрички помаленьку пустел. Поглядишь за окно, на белые поля, и опять почувствуешь себя временным, мимолетным. Все реже и реже за муравьиной заботой бывают минуты свидания с самим собой, беспрестанно топчешься и несешься, вечно кажется, что в суете-то и обретаешь себя. А потом идешь усталый по тишине, и другого, чего-то осеннего и прозрачного, желаешь на свете.
— Я давно это понял, — сказал как-то Ярослав Юрьевич, — но в том-то и дело, что времена Оптиных пустыней прошли, впасть в постоянную монашескую созерцательность даже на старости лет невозможно — погибнешь. Не тот век. С удовольствием бы оставил этот порочный двор Цирцеи, как говорил Пушкин. И терпения не хватит, и друзья с поллитрой отыщут. А Михайловского своего — Костя любит напоминать об этом — у меня нет. Вот езжу при первой возможности в Царицыно. Понимаешь. А я не могу жить по частям, мне необходима долгая забывчивость, утонуть надо и долго не выплывать, тогда что-нибудь создашь. Нельзя же, право, ехать и ехать в поезде. И работаю я странно. Я пишу быстро и подряд. Иначе у меня ничего не выйдет, понимаешь. Я дописываю и начинаю править каждую страницу. Если я начну чистить сразу же, я никогда не доберусь до конца, ты понимаешь, какая штука. Поэтому я пишу без остановки, а потом семь-восемь раз сливаю воду с каждого листа! Наша станция.
Мы сошли.
Теперь я бродил по царицынским дорожкам без Ярослава Юрьевича. Где он? Вдали от него я начинаю мечтать, находятся слова для него, я не стыжусь, издалека, нестесненно общаюсь с ним и обретаю то состояние, когда он то есть где-то, то теряется вовсе. Вот, кажется, его нет совсем, и я хожу по местам, где он косолапо плутал по опушке и обходился со мной так, словно и я прошел великие круги жизни. Каждое слово теперь становилось воспоминанием. Легче находилось спасение, никто не мешал быть возле него с утра до ночи, и вообще теперь принадлежал он только мне, моей памяти, моим мечтам. Я спасал его от случайностей, я вроде бы мог способствовать его настроению.
«Как это легко, — думал я, очнувшись, — любить издалека, любить через десять, двадцать, сто тридцать лет, когда уже никто в твоей любви не нуждается, а преданность твою за столом трудно проверить. Как легко заблуждаться и надеяться на добрую память. Мечты, сон, книжная мудрость. А в чем же не книжная? Посмотришь, легко некоторым быть вдовой, верной уже после смерти мастера, когда ей все почести за его муки. Легко найти правду на листе бумаги. А в чем же вечная мудрость?»
В такие минуты теряешься, и нет опоры для прекрасных, возвышенных слов. Люди кажутся то лучше, нежели о них думаешь, то подозреваешь их в нехорошем. Как не разбиться в жизни, а не разбившись, ежечасно остерегаясь ее ударов, как не засохнуть? Надолго ли хватит юной мечты? Хочется быть мудрым-мудрым и хочется ясной, непугливой дороги. Но в чем же мудрость и далека ли намеченная дорога? Возвышенная мудрость ночи и одинокого веяния полей так больно бьется о каменные ступеньки магазинов, столовых и заведений. «Меняем мы, — повторял Ярослав Юрьевич Шекспира, — на почести и лесть то лучшее, что в нашем сердце есть».
Я ходил по столице, и меня толкали в проходах и на улице, и однажды, в самую трепетную минуту, когда я думал, как чисты и высоки художники, меня вдруг поразило слово «толпа». Нас было много в городе, и мы не замечали тайных переживаний друг друга. Каждый стоял и думал о своем.
Потом я плыл по Оке к Рязани. Опустились колокольни и вышки столицы, и надежда моя на свидание с Ярославом Юрьевичем отодвигалась к зиме. Я думал о деревне на горке, о доме, возле которого я стоял почти десять лет назад. Желтый вечер спускался к земле. Как будто изменился я за десять лет, как будто и нет. Как будто все уже знаю, как будто не знаю уже и того, что знал раньше. Отчего кончилось мое веселье, пока я искал Ярослава Юрьевича?
Я вскрикнул на пристани в среднерусском маленьком городке. Пароход подвалил, прицепился веревками, и я на горке, на фоне мягкой вечерней зелени случайно увидел его косматую голову. Я побежал к сходням.
— Как ты меня нашел? — спросил он растерянно.
— Случайно. Я еду к Есенину. Случайно увидел с палубы. Я целый день искал вас в Москве.
— А я, понимаешь, снял комнату, второй месяц обретаюсь здесь. Так ты погоди, забирай свой чемодан, переночуем у меня.
Он взял у меня из рук вещички и повел по траве к знакомому мне дому с верандой. Он стал неузнаваемо тих, брюки были поглажены, рубашка навыпуск придавали ему изящество. А то, что он обрадовался мне, даже вроде соскучился, и, подкинув мне на веранде плетеное кресло посеменил за водой, потом забил еловыми шишками старенький самовар и стал расспрашивать, как и что, вернуло мне восхищенное умиление перед ним, перед всеми, на него похожими и в года былинные, и ныне.
— А что, ты впервые едешь к Есенину?
— Нет.
— Вот, грешен, никогда не благоговел перед ним. Никогда не понимал его младенческой нервозности, кабатчины и некоторой даже распутинщины. С молодости так застонать, заплакать и износиться — не понимаю. Не понимаю, потому что после него люди не менее нежные вынесли и не такое.
— Я замечаю, что вообще-то и писатели мало ценят друг друга.
— К сожалению, да. Но вся-то штука в том, что наши расценки идут совсем по другой категории. То, что обо мне думает какой-нибудь чиновник, несравнимо с самым крайним отзывом обо мне самого злого критика. Я к этому привык. Занятие наше — дело глубоко одинокое, милый мой. Неблагодарное. А для некоторых литература стала средством «выйти в люди». Если бы эти «выдвиженцы» только путались под ногами — ну, бог с ними. Они же лезут наперед, унижая самое дорогое и чистое, и при так называемых возвышенных побуждениях не забывают и о самых низменных. А наша литература с древности несла в себе черты жертвенности. Иначе и быть не может. Возьми ты игумена Феодосия или автора «Слова о законе и благодати». Возьми летописца Никона. Возьми ты Аввакума, Епифания. И так во все века. Пушкина убили еще как будто вчера. В нашем ремесле если сказать А, Б, то надо проговорить всю азбуку. Одной буквы не хватит — и правда исчезла. В мире еще убивают людей с трех шагов, а мы взялись воспевать бумажную романтику. Когда ты повзрослеешь, ты меньше будешь любить Есенина. Это милое, запутавшееся дитя. Я бы близко не подпускал к нему некоторых его друзей, этих чудовищных снобов, которые, одурев от тщеславия, солнце хотели заменить клизмой с розовым лекарством, между «мочой» и «зарей» ставили знак равенства и выдавали это за внутреннюю покорность творческому закону. Так нагло, так хамски изъяснялись перед всем миром, и это когда! Надо бы драть за уши тех, кто в тяжелые часы Родины с милой непосредственностью предается хохмочкам и высасывает из пальца новые формы. Пойдем погуляем.
Над лесом возрождалась луна. Белеющие дорожки вели мимо берез под горку, на дальние огоньки деревенских окон. Опять, опять со мной то же чувство. Едва окажусь в поле или рядом с прекрасным человеком, молнией проносится внутри весь трепет жизни и хочется быть талантливым и мудрым, чтобы все постичь, воплотить и отдать душу другому.
Мы шли и молчали. Вот русская ночь, березы, бесконечная жизнь полей, и вот мы вдвоем, на секунды задержанные в потоке мирового неисчислимого времени. Вспоминалась родина с дней своей колыбели, ее бег в тысячелетия, вспоминались князья, цари и безымянные мужики, которых никто не отметил в гербовниках. Хотелось обнять Ярослава Юрьевича за плечи и сказать что-то нежное, сказать, что он не один, что все равно его запомнят и будут приезжать на его следы, ходить по траве, взирать с тех же тропинок и думать, как водится у паломников, скорбно и просто: вот жили люди… И я молчал.
Ночь серебрилась на крышах.
— Смотрите, Ярослав Юрьевич, как светятся. Чернота дома и фосфор поверху. И бревна, как свечки.
— Хм… — удивился он. — Какие у вас с Костей глаза! Да еще Бунин был, он перещеголял вас, он видел и слышал за семь верст. А я, знаешь, не замечаю этих деталей. Не то что не замечаю, а забываю о них. Костя видит собаку, сбивающую дыханием одуванчик, ноги у его женщины стеариновые, прическа — крыло птицы, в листьях берез отражаются облака — какое упорство зрения!.. Я вижу целое, громадное — луну, например, огромную, ясную, ее музыкальный трагический свет. Огромная луна, и откуда-то с тех холмов возвышенный крик! «Ми-ила-я! Ми-илая ты моя-я!» Ты посмотри, как просто вокруг. Ночь, круглая луна, кости под землей, и мне скоро шестьдесят лет, и я в этой истории, непременно в истории. Как у нас, в сущности, любят закатывать глаза горе́ и поднимать палец: «О-о-о! Какая сложная вещь!» Я же всю жизнь, с младенческих ногтей, понимал, что сложность — это порок и что разбитый писсуар куда сложнее и непонятнее Венеры Милосской. Богатство — это другое дело. Но его берут только простотой. Остальное — слова, и ничего кроме слов. Нечто вроде спора лисы и волка о том, кто из них больше любит медведя. Найти метафору и написать балаган с переодеванием чертей куда легче, чем сказать два-три простых слова, от которых бы видно было окрест. Придем домой, я дам тебе одну старую статью, там хорошо сказано и об условном блеске, и обыкновенной мудрости.
«Милый Ярослав Юрьевич, — говорила ему переводчица из братской страны. — Вы такой большой-большой, кажется, будто вы объехали весь мир, все-то вы знаете, все видели…» — «Да где же весь мир, — по-детски смущался он, — я нигде не был, кроме России. Я не разочаровал вас? Серьезно?» — «Ну что вы, что вы, Ярослав Юрьевич, я очень довольна, что наконец увидела «человека из легенды», столько читала вас, переводила, я именно таким вас и представляла. Я вам желаю счастья». — «Счастья», — повторил он и склонил голову.
— Ах, Ярослав Юрьевич, Ярослав Юрьевич, — внезапно потянулся я к нему и положил руки на плечи. Я не посмел досказать.
Понял он меня или нет, не знаю. Только мое беспомощное чувство не расстроило его, не вызвало элегии, он, вместо того чтобы поддаться моему младенческому сочувствию, неожиданно, со спокойной и сильной готовностью стал успокаивать м е н я.
— Что, милый, что? Грустно, да? Нагнал я на тебя стариковскую тоску. Не обращай на меня внимания. А вообще, скажу я тебе, надо жить и радоваться. Надо все-таки помнить Пушкина. Он умел. Все слова, все женщины вас ждут. Кто возьмет умом, кто лаской, кто тяжелым портфелем. А тебе — свое. Не надо по молодости выдумывать рыданий. Пой, пока поется, хочется плакать — плачь. Да, душа отыщет свое. Лет пять назад мы возвращались ночью из Муранова, от Тютчева. Ну, валяли дурака, пели, рассказывали анекдоты, острили, потом затеяли вспоминать эпиграфы, замеча-ательные, кто из Лермонтова, кто из Бруно Ясенского, кто из Хемингуэя, Толстого, один прекраснее другого. И незаметно перебрались к стихам, ночью, при луне, в обители мудреца, да все рыцари пера, — представляешь, как звучит! И тут Костя после передышки стал в одиночку бормотать «отче наш», начал как-то не слишком серьезно, вот, мол, старички, еще сказочка отцов и дедов, и за строчкой, за строчкой — каждый присоединился — кончили хором, путая, сбивая и поправляя друг друга. И вдруг! З а п л а к а л и. И от растерянности даже в глаза друг другу заглядывали: не я ли один? Заплакали, не сговариваясь. А я, понимаешь, не мог заплакать, потому что уже плакал много-много раз до этого и часто жил с этим… Понимаешь, какая штука…
— Имя мое, — сказал он вечером с улыбкой, — «и др.».
Кто вздрогнет, когда однажды он сложит руки на груди? Кто захочет услышать его, да не услышит больше? Кто рад бы пожать руку ему, да не пожмет? И там, куда стекают дождевые воды, он никогда не узнает о сиянии своего яркого имени и о поздней благодарности поздних сынов. Буду приезжать и на среднерусскую равнину, тихо ступать по траве, вспоминать сегодняшнюю ночь, гордое лицо с удлиненными светлыми глазами, глубокое затишье окраины, где на веранде я мигом увидел подчеркнутые красными чернилами слова на мягком желтом листе:
«Старый французский писатель на ночь, лежа в постели, берет книгу Гёте. Читает, перелистывает и, наконец отложив книгу, обращается к Гёте с вопросом, но тут я, конечно, принужден цитировать по памяти:
— Ты, — мысленно говорит писатель, — ты, человек, долго живший, так много видевший и знавший, так много думавший, чему ты можешь меня научить, без парадоксов, без условного блеска, без красивых слов и звонких фраз, без стихов? В чем твоя настоящая, последняя, не книжная мудрость?»
И писатель отвечает за Гёте:
«Делать в жизни свое дело и вложить в него хоть маленький разумный смысл. Не сражаться с ветряными мельницами, не донкихотствовать, не потакать улице о ее вечно сменяющимися требованиями… Нет, забыть об улице, не думать о ней. И по мере сил способствовать осуществлению бесспорных положений добра. Их немного. Беречь их как сокровище».
Утром Ярослав Юрьевич проводил меня к пароходу.
— Ну, напиши мне, — сказал он, — с есенинских лугов. Будь счастлив, дорогой.
— Вы долго здесь будете?
— До осени. Надо работать, времени уже осталось мало. Раньше, когда хоронили, клали под голову подушку, набитую древесной стружкой. А нам надо писать так, чтобы под голову положили еще и неопубликованную рукопись.
Мы поцеловались, он тронул меня за плечо, коротко поднял руки и пошел, согнувшись, глядя под ноги, и в эту минуту на пароходе пустили магнитофонную запись: «Тополя, тополя, и как в юности, вдруг вы уроните пух…»
Я отвернулся, чтобы не заплакать.
Было 6 июня.
Как только повернули от яра к косогору, я увидел берег, белую дорогу к деревне, где я жил тогда десять дней в неповторимом настроении, сразу защемило, закололо, и сразу же подумалось: вот ушло десять лет, и уйдет еще больше, и никого не будет, ни-ко-го, только берег, трава, Ока и где-то в земле останки живших. Вот был я здесь, был и себя теперь вспоминаю. Был ребенком, наивным, верующим, сиротливым, и какое же утешение я получил в тогда еще естественно заброшенной деревне,— да, таким больше не быть!
То ли окно тети Нюши? Оно глядело на усадьбу барыни, т у д а о н х о д и л, и, может, там, в самом начале причащения к женской тайне, обещали крестьянскому мальчику славу женские глаза.
Стояла пасмурная погода. Как и тогда, осенью, десять лет назад. Как и тогда, облезлой верхушкой маячила заваленная мусором церковь и пуста была площадь. На церковь, на поворот Оки засматривался я из тети Нюшиного окошка в августовские дожди, и во всей деревне был я, наверное, единственный из приезжих. Всегда странно бродить с отрешенными чувствами мимо обычных примет жизни: кто-то доит коров, тащит на плечах тяжелые корзины, с рассветом бежит в лес с пилою, а ты с праздным восторгом наблюдаешь со стороны, воскрешаешь пропавшие картины и какой-нибудь Параньке приписываешь в забытьи и мечте свои чувства и отзывчивость на твое тайное желание кого-то повстречать, о кем-то разделить умиление. Будничное оскорбляет.
По вторникам в Константинове был базар. Паранька, которую под окном пустившей меня на ночлег бабки Фильки я в первые минуты посчитал прекрасной, торговала яблоками. Я поздоровался, и она спросила, как мне спалось. С того вечера я нигде не видел ее, хотя очень мечтал, переправляясь в луга, натолкнуться на нее у реки, где поят коров, или вдалеке у леса, вот так, случайно и ненадолго, но с обещанием позднего свидания за тьмой жилого. Тут я воображал старину, покосы, колядушки, песни и почему-то она, Паранька должна была принести с собой давно забытое, чисто русское, пленительное, тем более что оно сполна досталось ее нежному земляку — это любимое мной растворение в ночи, когда луга, реки, пустынные дороги под звездами того и ждут, чтобы мы пришли с приметами и суеверием, шептались и были близки и откровенны с кем-то похожим на нас, кого мы ждем, выдумываем и редко видим.
Я спал в кладовке, просыпался и ждал, когда же наступит необыкновенное. Порою страшно делалось по ночам. По ночам подступали самые тайные мысли, и на рассвете угнетала растерянность. «Что я, кто я? Что мне назначено, по какой дороге пойду я, кто будет любить меня, кто ненавидеть? Почему никто не приходит ко мне, не слышит меня, почему трезвый день мне терзает душу во тьме, когда я не живу, а лечу, как писали, под облакы? И зачем же, в конце концов, мне эта деревня, что пригнало меня сюда под дождем, чем это кончится и откуда такая непонятная мне власть чего-то тайного?» — думал я в кладовке, вспоминая, с каким упорством продолжается внешняя грубая жизнь.
Становилось жалко себя, напрасными вдруг казались мечты. Мечты опережали меня, одни они и обволакивали душу тогда, только они и вспоминались в нынешний раз по пути в Константиново. Вновь, на минуту, становилось жалко себя. Не так вроде бы жил, мало видел, ничего не успел.
Жил одним чувством. Уже вижу себя со стороны, в тридевятом царстве, гляжу на константиновскую горку с дальнего далека: на горке стоит парень в затертом пиджачке и дешевых ботинках, и этот парень то понятен мне, то нет. Это я сам, за десять лет себя позабывший. Странно и тяжело было теперь наделять ушедшее десятилетие вековой отдаленностью, как вообще странно представлять, что через пятьдесят — сто лет постоит кто-нибудь после нас на сбереженном холме и воскресит воображением наши древние дни. Было же время когда-то, подумает. Было же время — хотел бы я воскликнуть из тьмы через сотню-другую лет, когда лежал я в кладовке у тети Нюши и не загадывал о черном сне. Я собирался жить вечно, я думал, что никогда не кончатся для меня рассветы, что еще долго-долго, вечно я буду странствовать по земле, без конца приезжать в это высокое село, и не настанет срок ложиться лицом на восход. Но опыт учит. А то юное чувство и было необыкновенным. Оттого не случилось свиданий за околицей с Паранькой (она поздоровалась и позабыла меня), не ходили мы, как водится в счастливой любви, по траве и близ воды не стояли. Оттого не мог я найти слов, когда старики меня спрашивали: «А почему тебя это интересует?» В домах чистили картошку, купали детей, берегли свои семейные предания, продолжали свой род, и только у резных наличников никто не поджидал своих детей. Была жизнь! Была, отшумела. Так и про нас скажут. Так, может, дальний родственник или престарелый друг и под моим окном постоит когда-то. Скажет: было — прошло, было всегда и всегда так будет.
В тот последний год Есенин прибыл в деревню шестого июня. От станции Дивово он шел, наверно, пешком. Он не любил ждать. Ждать попутной телеги на родине тем более было невыносимо. Шел он полями, торопился: на возвращение всегда возлагаешь столько надежд. Что-то придет, нахлынет, усыпит, отмучается. После утомительных вздыханий по желанной ширазской древности опять та же луговая сенокосная сторона с простыми бабьими платками и долгим светлым русским вечером на крылечке. Опять! Опять редкое (с каждым годом все реже) свидание с пропавшими днями. Идешь — ты это и не ты, вчера еще шел с боязнью к Москве, простой и хороший, никому не нужный, некому было встречать, не просили писать письма, а нынче все зовут, лезут в друзья, и домой не соберешься. Только на деревне ровно ни к чему его слава и не до него людям. Нюшка Хрякова встретила первой, поздоровалась, спросила что-то неважное и вечером сказала, наливая уставшему хозяину полную тарелку супа с кусками сала: «У Тани-монашки Серега приехал. Одетый куда с добром…»
Тетя Нюша Хрякова, пожилая высокая женщина с прямыми плечами, обстоятельная и раздумчивая в ответах, усаживалась по вечерам рядом со мною и рассказывала про старину, изредка заставляя что-нибудь вспоминать своего тихого мужа… Иногда, не доверяя себе, начинали перебирать соседей — кто знает больше, кто знал да умер, кто просто врет и к нему ходить не надо. Слышалось в основном одно и то же: «…веселый… с легкой походкой… выпивали… луга любил…» — и я не мог его представить живым.
Я то глядел из комнаты в окно на угол старой барской усадьбы, то бродил по деревне. Робко заходил в избы и заставал в сборе почти всю семью с хозяином и внуками и объяснялся, все надеялся: авось скажут интересное. Вопросы мои как бы нарушали обыкновенный ритм жизни хозяев, и я боялся помешать им. «Да, знал, как же, — откладывал хозяин ложку и просил у жены полотенце, — помню…» Было грустно, а человек казался древним, особым, и все из-за того, что он был просто соседом поэта. Я уж думал по пути, что все умерли, а когда старики вспоминали его — мальчика, юношу, молодого, — постигало состояние, будто деды вспоминают внука. И с портретов глядел нежный мальчик. Как с ковра-самолета, оглядывался я с холма на зеленые луга — заколдованное временем место пахарей и сенокосцев. Там, на полуострове, возле Старицы, в утекшие дни белели на шелковой траве бабьи платки и сверкали потные мужицкие спины. С высоты и правда обретается ощущение старинной картины. Катилась с горки по веснам ручьями вода, переливалась Ока через край, и плавали по сырым лугам облака, и над водою, в смутной тоске по судьбе, ходили молодицы и просили взойти ясный месяц, обнажить дубраву и показать степные дороги, по которым повел бы их милый. Падали звезды на землю — мучило женское счастье, падали звезды в колодец, в Оку — выходили девицы замуж. Рано провожали сына в поход, рано умирали в дороге, рано будила девица милого после тайных свиданий, и на серой заре плакала девица по своей молодости, замечая, как падает под ветром с вербы роса. Как дождливым вечером тянутся из-за яра тяжелые тучи, как по тонкому черному снегу прилегают с желтых земель птицы, так со всех четырех сторон шло издалече время и растворило мальчику двери в свое царство. И увидел он небо, воду и землю, и услыхал дедовскую сказку перед темной ночью. И узнал он тогда, что любимое место русалок — березы, и так с ранней жизни насытился сказкой, что, когда шел от станции Дивово уже после заморских стран, душа возвращалась к старому чистому чувству, и хотя бы смутно, хотя бы стороной, но пролетали перед ним несусветные образы — мостили кому-то перстневые мосты, ставили золотые столбы, вешали шелковые ковры и за руку вел кто-то девицу: мосты зазвенели, столбы заблестели, ковры заколыхались, и загорелись восковые свечи… Ока неохотно поворачивала от яра, вытягивалась вдоль берега, мимо дома деда Федора Титова, где столько раз пели по всякому случаю про все такое, что было когда-то, было до него, что донесли к нему и в него вложили, сами не замечая того. Зачем он покинул их, зачем променял на манифесты и застольных хохмачей?
6 июня опускалось за Окой, за лесом солнце, потемнели окна, пробежала с ведром соседка, а вокруг, постарев еще на день, вечным сторожем обступала природа… Взошла и упала в Оку луна, волны катили ее, но унести не могли… Деревня не была больше островом, за которым таится незнамо что, — он ведал, куда уводят дорога. Немножко грустно было от потери прежнего таинства. Когда сманила его барыня в яр, думал, что сердце разорвется от любви к ней ли, к кому-то, и — когда зашелестел в лесу дождь, скрыл луга и теплый дом с матерью — думал: никогда это не забудется. А по столицам будто только и ждали его другие…
Он стоял у калитки предпоследний раз в своей жизни.
В темную летнюю ночь верится в загадочное счастье. Когда-то Люся, провожавшая меня с моря и более уже меня не встречавшая, набросала на чистом листе черточки, палочки, дужки и просила подрисовать к ним, что придется по настроению. Я изобразил женщину, тополь, бугорок, месяц, окно и забор, беседку, речку и лопату. Ко всему этому надо было еще нарисовать слона.
— Ну какой ты молодец, — сказала она, — как хорошо нарисовал!
— А что это?
— Психоанализ по Фрейду. Слушай. Живешь ты в рамках естественных ограничений, и по тому, как ты нарисовал слона, ты — очень живой и довольно прочно, хотя не совсем, стоишь на ногах. Удивительно: ты первый, кому я задаю, нарисовал женщину. Это природа, ты естественный, близок к природе. Что значит для тебя твоя карьера, твоя звезда? Это тонкий месяц на небе. Это изумительно. Любовь — окно в мир, настолько сильна, что ты любовью отгорожен от мира. Дом для тебя — это беседка у речки. Что тебя ждет? Лопата, труд. А я себе все перечеркнула в этом месте. Смотри, как похоже на тебя!
— Да это неправда, — сказал я. — Мечта, сон, ворожба.
— Научная ворожба. Ты не читал Фрейда? Никогда?
— Нет. Не читал.
— Ты вспомнишь меня, все сбудется.
— Хотелось бы поверить. Судьба — месяц на небе, приятно, хотя есть в этом что-то короткое. Очень уж поэтично. Хорошо, я запомню.
Я стоял на горке над лугами и вспомнил гадание по Фрейду. Сбылось ли хоть что-то? Не знаю. «Смотри, как это на тебя похоже!» Мне друг говорил: ты попробуй встать с постели и взглянуть на себя со стороны: ходи по улице и гляди на себя как на чужого, ты откроешь много любопытного. Я гляжу назад, в юность, т а м я себя вижу как чужого. А сейчас не могу. Мне уже тридцать, и неужели правда, я переступил рубеж светлого царства молодости? Конечно. Чего-то уже нет у меня. Ну что ж. Да благословит время на мудрость, и пусть поищут новые годы мне счастья — без снов, без гаданий, без надежд на чудо.
Он спал крепко, как всегда в деревне. А перед сном высоко кралась над яром луна, и снова было так тревожно прекрасно вокруг, что хотелось кого-то позвать и хотелось любви и слов, которые произносятся вдалеке, в одиночестве. Он столько раз прощался и с любовью, и с молодостью, и ставил точку, но вдруг настигала полевая мечта. Что было, казалось — было не так, или было слишком мгновенно, или обещалось загаданное, но являло свою прелесть не в пору: то он жил в стороне, то отравляла сладость нервная суета. Забыть ли, как сливался с Даниилом Заточником?
«Яви ми зрак лица твоего, яко глас твои сладок, и уста твои мед источают, и образ твои красен, послания твои яко раи с плодом; руце твои исполнены яко от злата аравииска; очи твои яко источник воды живы; чрево твои яко стог пшеничен, ниже многи напитая…»
Что посылалось в молении князю, он принимал для любимой.
Мечты, мечты…
Вот здесь я стоял прошлый раз. Посреди улицы, в тумане, в полночь. Вон там, в бедном ларьке, я покупал селедку и бутылку водки, чтоб попрощаться с хозяевами. В клубе я сидел в уголке и следил за скучным гармонистом, пиликавшим три раза в неделю за небольшие деньги. А под горою за садом я писал письма и ощущал окрестное так, будто расстался с жизнью. Разве мало по России похожих лугов и разве не нашлись бы, казалось, у тебя самого те же слова, разве не носил ты их в себе где-то по другим полям и почему-то вдруг не сказал, не запомнил? И разве дом с табличкой менее обыкновенен, чем соседние, и не та, что ли, жизнь, не те, что ли, люди пережили длинные годы? Но отчего же затмило сознание и отчего же не в силах представить живые подробности, не слышишь будничного голоса певца, не видишь его простым, как слышишь и видишь друга? Не мог и не смогу я представить великих в обыкновенной одежде, в быту. Вот и теперь летит над лугами, над тысячеверстной зеленой русской равниной чистое небесное диво России, впервые закричавшее в ногах у матери в конце века. Мальчик из сказки, и я не могу расстаться с ним, и кажется порою — не вижу ни одной реальной черты. Так было. Там, на конце села, измученный полуночным воображением, я думал, что и о н тут стоял, и потому иначе дымился для меня лес, и хохот девчат напоминал мне вечерние побаски и любовь у стогов, в поле, с суеверными приметами старины: упала с неба звезда и рассыпалась, и девица собрала ее в горсть, заткнула себе за волосы и пошла по воду, сверкая и радуя милого… Кому-то досталась глухая свежая ночь на просторе… Я же стоял один и верил в безумие. Знакомо ли тебе, друг, то возвышенное состояние у святого места, когда кажется, что, куда бы ты ни вернулся, тебя выслушают, и поймут, и поверят? Я надеялся на это, когда трясся на почтовой тележке до станции Дивово, когда снова лежал головой на отопительной трубе вагона, когда шел желтым полднем по зеленым аркам казачьего города, которого в путешествии для меня не существовало, надеялся на крепкую взаимность с теми, кто волей-неволей толкался со мной на одной улице. Там, без меня, наверное, многое изменилось за лето, и я буду легко продолжать в душе свое странствие, и никто не испортит мне настроение. Однако расчетливому кругу нет дела до нашего трепета.
— Он ездил к Есенину? А что ему там делать?
— Ему дорог Есенин? Ну, конечно, — что-нибудь про
— Не говорите мне о его путешествии! У него нет и ничего не может быть за душой!
Теперь я на н и х и не надеюсь. Но легче ли стало?
— А я вас сразу узнала! — воскликнула тетя Нюша. — Вы жили тогда у нас десять дней и оставили свою чернильницу. Мы по ней часто вас вспоминали. Я теперь одна, мужа похоронила, дети далеко, а вы тогда к нашему Сергею Есенину приезжали и вот здесь сидели, там спали. У меня память хорошая. Я как глянула: кто-то идет знакомый, а это вы! Сколько лет не виделись. Я так и подозревала, что вы все равно приедете, ведь я помню, как вам тогда у нас понравилось. Теперь легче: музей, пароходы подходят, а той осенью вы с грехом пополам с почтой отправились. И вы такой же молодой, ну, возмужал, конечно, небось и женат уже? Сергею Есенину исполнилось семьдесят лет, тут такой праздник был, миру съехалось со всего Союзу, я думаю — ну, это Виктор не знает, то б приехал, или работает далеко.
— Одному лучше, ходишь, думаешь.
— Чернильница ваша вон она, так и стоит на окошке, как письма писать — вспомним вас. Да, а народу было — мас-са! Раньше действительно редко кто приезжал, только те, кто писать о нем хотел, выспросят, и домой, тихо было, не поминали и по радио не передавали, а нынче и по радио, и и газетах, и машин понагнали… Вот узнал бы Сергей, как его оценили. Отец с матерью, бывало, против были: «С Горького, босяка, пример берешь? Толстой, так он барин, у него земля своя, прокормит, а ты?» Он не послушался, и вот любят. Теперь и пароходы останавливаются, пристань сделали, в доме у них пообставили. Мой сын учился, ну, говорю, Сергея-то проходите? Нет, не проходим. А почему?
— Вы разве не догадываетесь?
— Ну, как тебе сказать, Витя: чувствовали, чего можно, чего нельзя. Мы ведь люди простые, своих забот много. Что касается поэтов, так мы вовсе: не печатают и не печатают, то ли бумаги нету, то ли не нужен стал — бог его знает. Жизнь закрутит — и забудешь про все. А и у нас тут объявились друзья только недавно, а то тоже не больно разговорится, хотя бы и этот, — она назвала по фамилии, — он только сейчас вспоминает, подчитал кое-где в журналах и выдает себя за друга, чего он там помнит: в школу ходил с Сергеем два года, в бабки играл, «вот он на меня, а я его как повалил», вот и вся дружба. Вы же его знаете. Бред собачий. Я знала их семью, не вру. Не хочу хвастаться, но я своим простым глазом выделяла его ото всех. Не простой был человек. И барыня Кашина недаром его к себе зазывала. Теленочек-то молоденький был, красивый. Его и в Москве-то сразу обкрутили, вашего брата недолго прибрать к рукам. А я ведь, Витя, тебе все это рассказывала, однако, десять-то лет назад? Ты, как сейчас, у окошка сидел. Молоденький был. И все равно я тебя сразу узнала! Умывайся, вешай пиджак, койка твоя, я на ней не сплю. Будь у тети Нюши как дома. Мама-то жива? Жалей, жалей мамку. Как вон Сергей писал, а она потом тридцать лет одна да одна жила… Никому ровно и не нужна была.
«Я холодею от воспоминаний, — жаловался ему Клюев в письме, которое я читал, лежа в лугах, — о тех унижениях и покровительственных ласках, которые я вынес от собачьей публики. У меня накопилось около двухсот газетных и журнальных вырезок о моем творчестве, которые в свое время послужат документами, вещественным доказательством того барско-интеллигентского, напыщенного и презрительного взгляда на чистое слово и еще того, что салтычихин и аракчеевский дух до сих пор не вывелся даже среди лучших из так называемого русского общества».
Теперь причаливают белые пароходы. Они плывут издалека, по другим рекам и наконец достигают узкой Оки. С вечера, когда загоняют в деревне коров во дворы, кто-то, еще блуждая поворотами, мечтает на палубе о завтрашнем свидании с Константиновом, в котором задержится на несколько дней, чтобы подумать о жизни острее, а другие, пользуясь случайным совпадением, степенно обойдут во время остановки комнаты и огород музея, купят яблок и вишен и поплывут как ни в чем не бывало, завершая оплаченное туристское удовольствие в дорогой каюте, — счастливые, спокойные и вольные на язык только в дороге.
Я часто спускался к пристани. Тетушки приносили в корзинках вишни и яблоки. Они сидели на земле друг подле дружки, по обе стороны тропы, и у последних брали хуже, чем у нижних. Они были пожилые и очень-очень просты, и я думал, жадно наблюдая за ними, что, когда он возвращался домой, они были еще маленькими, а дед, застрявший среди них на коленках, наверное, годился в ровесники, и тогда вообразить даже не мог, что к старости его так повезет дому Тани-монашки, такой же соседки как все, и повесят в ее комнатах картины, плакаты и койку застелют старинным покрывалом на диво далеким людям, бормочущим стихи, которые он не запомнил, потому что читать было некогда.
«Где же хранится тайна любви, печали и разочарования? — думаю я и на пристани, и в лугах, и у дома. — И кому она дается? И отчего внезапны и радости, и конец?»
Женщины покрывают тряпицами вишни и поднимаются вслед за приезжим, помаленьку отставая и сворачивая к своим воротам. Свежим глазам открывается пустая длинная невзрачная улица с ямками. Тут незнакомец удивляется простоте и несхожести заповедного села с тем, что воображалось ему по печатному слову поэта. И спрашивает себя: неужели это оно, в черемухе и садах, и если его не было такого никогда на свете, то неужели душа может сыскать такое нежное, чуткое слово?
А в доме, ступая по обыкновенным полам и принимая устроенный музейный уют за крестьянский, дальние видят на больших фотографиях и рисунках юное, мягкое лицо и бережно запечатленные дорожки, берега, деревья и огороды, и чья-то слабая, неиспорченная душа коснется песенного славянского наречия. Кому-то суждено молитвенно постоять и унести свои чувства надолго, не имея смелости и проворства передать их толстой тетрадке на столике. Кому-то не терпится причаститься к тетрадке, и я угадывал человека тотчас же, по первому слову.
А я спустился с крыльца, зашел к тете Нюше, сказал, что пойду в луга, если кто-нибудь меня переправит. Тогда, в августе, я мало знал о нем, и легче мне было. Я сбежал с косогора мимо школьного сада и нового коровника и крикнул на другой берег мальчишкам в лодке. Пароход прошел кузьминские шлюзы, коротко вскрикивал над алеющими полями в невидимых далях, где в ту рязанскую осень плыл наш катер с женщинами и каким-то гармонистом, спешившим к любушке на ночевку.
В лугах пахло теплой травой. Я шел, шел между болотистых ям, остановился, оглянулся вокруг и весь вдруг приподнялся на цыпочках, выкинул руки вверх, к небу, с какой-то не то радостью, что живу на свете и нахожусь в лугах, не то грустью, что никого сейчас нет со мной, чтобы сказать или посмотреть понятно другу в глаза.
«Таня Зуева, — вспомнил я. — Да, Таня, молодость, нежность, впечатлительность. Такие вот и переписывают в тетрадку слова, что я видел на корочке книги: «Любить себя я не прошу, на это прав я не имею, но если сможешь — не забудь, вот все, о чем просить я смею». Такие постарше спрашивают себя: «Неужели могут быть злые люди?» Таких мы ждем в юности, а они где-то идут мимо, либо приходят уже другими. Такую и он хотел найти — простую, близкую, как в селе, как п е р в а я, Изряднова, которую он забыл ради именитых, пышных и неродных…»
О как далеко ушла жизнь и унесла с собой младенческое понятие о судьбе! Сначала была Аня Изряднова, потом Клюев — оба с первого взгляда родные, утолившие его сиротскую бесприютность в столицах нехитрыми словами и лаской. Аня была проста и безгрешна, а он так юн и наивен, и она вспыхнула для него, самая первая, самая золотая и навеки, казалось, любимая. Клюев обнял его крепко и стал называть братиком, голубем белым, и он его тоже посчитал единственно близким, тех же, но северных корней, с окуньей реки, от часовни на бору, от хлебной печи… И как скоро перевернулась жизнь, как покружился он в пестрой смене друзей и позабыл глаза, которые следили за ним длинные годы. Минуло десять лет, и вот в таком же июле, озолоченном хлебами и солнцем над речкой, только совсем несмышленым и готовым внимать, читал он у материного окошка письмо с Олонецкого края. Странный, не по-мужски лепечущий Клюев учил его жить и беречь себя. Он почему-то боялся за него: ты, мол, как куст лесной шипицы, которая чем больше шумит, тем больше осыпается. Быть в траве зеленым, а на камне серым — вот, мол, что наше, чтобы не погибнуть. Беги от лавров Северянина, говорил он, от ядовитых колючек, беги, просил всю жизнь, от тех книжников, которые всех, кроме себя, почитали за варваров, беги и гордо держи сердце свое перед соблазном. Мир тебе и любовь, слышу душу в твоих писаниях, в них жизнь не вольноидущая. Любящий тебя светло, заканчивал он в ожидании. Может, и прав был его олонецкий брат. Тогда он верил ему. Тогда нравились ему избяные песни, колдовство свирельной мечты, девушки-царевны, и тогда с гуслярами и ржаными апостолами дальних деревенских гнезд, брезгуя каменным логовом, сошелся он братски в крестьянской купнице и удивил столицу пастушескими нарядами. И ударились они от трудных дней в лапотную старину и сказку. Да скоро проснулся он. Сквозь скифскую вольницу и писания праотцев посветил ему дальний огонек настоящей Руси. Посветил и померк. Не мог и не хотел он вместе с братцем Пименом опрокидывать корабль интеллигентов. Он молча простился с братцами, с древним благочестием и попал к тем ученым разбойникам, которые жили с таким видом, будто без них не восходит солнце. И пошел он скитаться и мучиться, целовать красавиц, и расставался с колыбельным порогом, плакал и убегал, принимая за истину то, что расплывалось как дым, и не было друга. Порою глядел он на связавших его манифестом и думал: ни одного-то сердечного слова они не нашли, ни одна старушка не вызывала у них желания покаянно склониться долу и никакого бога в душе не носили: так бы и шлялись из клуба в клуб, из театра в театр, заваливали окурками пепельницы, пили и спорили все о чем-то далеком от настоящего дела и настоящей жизни да похвалялись изощренными выдумками. Гоняло его по городам, гостиницам и дачам — зачем же? И отчего же плакалось чаще по дому, но не сиделось в родной баньке на огороде, и на третий-четвертый день тоска снимала в столицу, как будто только там, в шумных стойлах, и было уже теперь мудрое присутствие жизни? А Русь жила, и жив был русский ум, и в лугах-то и ютилась правда. Ах, мечтатель, сказочник, обманули его лунные ночи, оскорбили постные дни. Кабы знал он, что счастье достается по возрасту. А он помнил всегда себя ласковым мальчиком.
«Сережа, Сергунь…» — шептали женские губы, и женщины жалели его, и всегда в их голосе, в их отношении покровительственно-бережная нотка старшинства. Сколько бы он ни задавался, сколько бы ни дрался, ни пил, ни матерился по-мужицки, ему прощали, с ним обращались как с мальчиком, как с сосудом, который боязно уронить. И в деревне, на родной улице, сверстники стали мужиками, стали незаметно, от забот и ежедневной усталости, как и положено, как и ему суждено от рождения. А он выделялся задержавшейся юностью и рядом с ними выделялся еще заметнее. Все еще преданный и понятный соседям, уже с отвыкшим настроением наблюдал за покачнувшимся бытом. Только мимолетно, с нездешним вниманием любовался он милыми простыми молодицами и не тянулся к ним воочию, забывал, терзая сердце какой-то странной, какой-то всевышней любовью к неизвестной. Да, мечтатель. Вдалеке и за давностью времени слова по телефону и слова на листочках вспоминались с песенной нежностью к той, которую теперь не видел в опустошающих душу подробностях, но кого снова выдумывал, и она летела в тумане, над лесами и долами, и легкой обманчивой тенью колыхалась на белой занавеске в высокой московской квартире. «Очень хочется видеть тебя, — былью-небылью наплывали слова, — и говорить, или просто сидеть, или, например, пить чай. С тобой легко и спокойно. Потрогаю тебя по голове, ты все так же вьешься после дождя? Грустно чего-то. Вижу тебя». Летела бы она к нему, что ли, в эту лунную константиновскую ночь, в этот час, пока не испорчено чувство, и обнял бы он ее как царевну. Но никто не слышит через леса и дороги, и короток сон во тьме: там, где сейчас она на себя непохожа, где она женщина-песня, с незаспанным лицом, без простоты отношений и слов п о с л е в с е г о, там рухнет писаный образ, и глупому детству снова настанет конец. Бедный немудрый мечтатель. Его просто убивало, когда он встречал знакомую замужнюю женщину, еще молодую и прекрасную, еще вроде бы ту же, но уже с потухшей стыдливостью на лице, с небоязнью в глазах от дареного порока, и он мог бы свободно сказать ей те запретные, те мучительные девичьему сердцу слова, от которых она уже не краснела. Пора было привыкнуть к вечной перемене человека, и еще недавно почудилось, что время такое настало. Но осень, но желтые подмосковные рощи, молчание, медленные шаги по лестнице, диван, усталость, сон, и теплое касание губ, и большие глаза Августы — и опять омут, детство, мечты… Опять мечты. Так без конца. Да что же дальше то? В Персию! На горячие камни, на цветные базары! Кого из них позвать с собой? А может, встретится персиянка, Шахразада, хотя бы мелькнет и обвеет духами, растает, приснится потом на ночь глядя — мечта! Удрать в Персию, чтобы вспомнить родину! Удрать к избам, чтобы вспомнить Персию! И так без конца, во всем и во всем. Утихнет ли, переменится сердце? Если вспомнить, то и в юности, с тех пор, как позвал его бог к очарованию, душа не знала терпения: взлетая поднебесно, она как бы боялась упасть и разбиться. Он так дорожил дружбой, столько раскалывался для всех, и вот оглянулся, и что же: кто за спиной, где она, родная мужская душа? Умру, думал он, и напишут, как пили, гуляли со мной, и какие глупости я говорил, и сколько баб у меня было, полезут лапами в душу, в тот терем, который мы никому не раскрываем. Вспомнятся случайные слова, и каждый использует их как ему выгодней, и лишь тот, кто любил меня, может быть, в стороне, промолчит, негодуя, или запрячет правдивую тетрадку на будущее. Может, зря он не верил Клюеву, отпугнулся его сектантской любовью, может, этот странный брат погорюет самым искренним образом? Прощайте малиновые волосы, золотые сандалии балерин, прощайте ветреные поклонники музы, явись русское поле, тишина, простая женщина и на людское похожий очаг. Да что же так гонит в столицу, с лугов, что не держит родная земля?
Так ли с ним было? Не знаю, не знаю. Придумалось мне именно так, и ничего я не мог с этим поделать. Наверное, представлялось ему набегавшее тридцатилетие, не чье-то мудрое, спокойное, а свое, как бы нежеланное, поспешившее, к которому он дошагал смертельно усталый. Отчего такая усталость в тридцать лет? Наверно, страшно было ему одному по ночам, когда признавал, что эта луна светила другим и посветит младшим, а он не сможет проснуться и не сможет до тонкостей разузнать, зачем же он был на зеленой траве и каким явился позднему племени — любимым и близким или имя его занесли нарицательным? Наверное, было много в жизни непрочного и было много искаженного в нем трудными днями и, наверно, не хватило ему радости для иных песен и для надежд…
Олонецкий его друг писал когда-то:
В лугах косили траву.
В середине июля он был в деревне последний раз в своей жизни.
— Так особо мы не приглядывались к нему, ну, Серега и Серега! Парень был веселый, не сказать, чтобы очень озорной, но не лапша, в деревне лапшой быть — заклюют, сами знаете. Шалун был.
— Шалун? — переспросил молодой человек с аппаратом на груди, тот самый, что напророчил Есенину остаться в веках.
— Шалу-ун, — повторил старик, сидевший на лавочке в сумерках. — Бывало, чуть что — драться. Ни одной игры без драки не проходило. Маленькие были. Ну и ему часто влетало. В драке-то он слаборукий был, ну, а затеи его. Как что не так — р-раз, смотришь, уже влепил соседу. Сейчас все на него. И не серчает. Тут же отвернулся, утерся и опять играет. Беззлобный был. Простак. Последним поделится. Дед-то бочку с вином выставлял на дорогу, поил прохожих.
— Что вы говорите! — воскликнул мужчина хозяйственного вида с сеткой яблок в руке. — Вы и деда знали?
— Ну, а как же. И деда по матери, и бабушку, всех, с одной деревни. Кто ж думал, что он у нас свой поэт будет.
— Раньше воду с Оки носили, на горку. Соберемся, ни одной бабе проходу не дадим: то песку насыплем, то еще чего, и он с нами. В школу ходили, в церковь. Бывало, часто тетрадки давали. Их надо было сшивать. У каждого иголка с ниткой. И вот он впереди меня сидел. Сейчас повернется: «Глянь, ребята!» Втыкает иголку в ладонь и здесь вытаскивает. И не поморщится. Отчаянный.
— Да, да, — подтвердил мужчина, — по стихам видно. Горел на ветру. Да.
— Было за ним.
— А еще что помните? Насчет этого правда он был? — щелкнул по горлу парень.
— Вот когда приезжал, собирал, здесь теперь колонка, любителей выпить и другого дела не было. Вот особенно и помню, что приезжал, выпивал, в луга ездил. Так я его помню. Ему все это хотелось рыбу ловить, сено ворошить, со стариками любил потолковать. Ведь давно это было, как в клюшку играли, как еще красота в бабе нравилась, хе-хе. Давно.
— Давненько я не брал в руки шашек, да? — засмеялся парень.
— Если бы знатьё, что Серегой будут так интересоваться, приглядывался бы, записал на худой конец. А то жили и жили. У него в Москве свои дела, у нас — по-крестьянскому. Серега и Серега. Поэт. Зайдет — хорошо, не зайдет — значит, некогда. Раз на свадьбу приезжал, по-моему, за год до смерти. Двоюродного брата. С женой ли, с кем. Черная, наподобие грузиночки, с косой, развитая девушка.
— Галя?
— А кто его знает! Папиросочку можно?
— Она застрелилась на его могиле, — сказал парень.
— Он с двумя наезжал: год с одной, год с другой.
— Может, это балерина? Айседора?
— Айседору он уже бросил, нет.
— Шаганэ ты моя, Шаганэ?
— Вот чего не знаю, того не знаю. Шаганэ — это грузинское?
— Армянка! — сказал парень и как-то противно потер руками.
— Нет, тогда нет. Помню, на свадьбе горшки бил, в шубу рядился. А потом я с охоты шел, он с ней в лугах мне попался. Коня отобрал у мужика, ее наперед посадил, сам к ней спиной и бьет кобылу по заду. Смеху было! Чудак. Они все такие, видать… И Пушкин тоже… Все. А? Насчет политики не знаю. Не хочу врать. А? В это нам с вами вдаваться трудно. Кто мы, откуда — это наши родители знают. Я вам могу сказать строго по секрету, об этом не надо бы рассказывать. Отец у них был лапоть. Они немирно жили, годами поврозь.
И старик осторожно передал деревенскую сплетню.
— А я у вас тоже хочу спросить. Вот сколько у меня бывало вашего брата, и всем задаю вопрос. С тех пор как Сергей похитил себя, больше сорока лет прошло. А чего раньше-то…
— Так это я-ясно, — сказал парень и встал. — Тут, батя, надо сесть, выпить, и тогда выясним. Запросто.
— Дорогу к вам надо проложить,— перевел разговор мужчина.— Места красивые, больше поедут, и вам неплохо. Рыба есть в речке?
— Е-есть,— сказал старик.— Дайте еще папиросочку. Рыбка еще водится.
Старик прикурил и засобирался домой.
— Спасибо за откровенность,— сказал мужчина.
— Не за что. Ночевать есть где?
— Устроимся,— сказал парень.— Старуха не примет, к молодой пойдем,— пошутил парень и повернулся к улице. Старика он мгновенно забыл.
«Здесь все так просто… — вспомнил я Таню Зуеву. — Такое волнение, когда подходишь к домику…» Да, так и есть; кто понимает живых, тот поймет и мертвых.
Я не повернул к тете Нюше, а пошел к околице, мимо заколоченного крест-накрест досками дома с рябиной, к Федякину. Солнце давно уже светило чужим краям. Месяц-помощник еще висел над другими деревнями. Ходили раньше под ним девицы по воду и, окуная ведро в белые пятна, загадывали на тех, по ком вздыхали. Не мог я сейчас не вспомнить о них и о песнях, всеми забытых, потому что ночь, звезды, черное слепое пространство приближают к вещему порогу. Да, ходили по воду и верили месяцу, благословляли его слабый любовный свет. Верили звездам, воде, к которой я теперь приближался и остановился наконец над ее пасмурно скользившей средь земли дугой. Ока. Тихая путеводительница, всех пережившая, отдавшая в изгибистые рукава воды прежние и влекущая воды свежие. Ока точно стоит и дремлет. Опять подумал, что десять лет прошло. Гонишь в стороне свои важные дни и не часто обращаешься к вчерашнему, но вдруг встретишь пропавшее лицо, услышишь слово, взглянешь около — что-то ушло, и жалко его. Завидно месяцу, воде и звездам: они не устанут.
Чего мне хотелось к ночи? Хотелось сложить хорошую песню и хотелось настоящих слов. Чтобы все вздрогнули и оглянулись на звук. Хотелось сесть в лодку и плыть по ночной белой ленте меж дремных избушек-стогов и причальных сырых досок, думать о тех, с кем не увиделся на этой земле и с кем застал дальний от сказок век. Что только не является человеку во тьме! И в тишине, под размягчающим дыханием рязанской ночи, которая вечно просит признаний, я вспомнил друзей и стал обращаться к ним, писать им устные письма, звать к себе. В любой стороне воскрешал я их, а в этой особенно. Далеко вы порою бывали, но вы с утра до вечера жили со мной на русской земле, где-то дышали и думали. И если в Москве длинными гудками в пустой квартире напоминали о ваших странствиях телефоны, я все равно знал, что мы встретимся и напишем друг другу. Вы спасали меня одним своим присутствием в этом мире. Не все удалось вам из того, что намечалось в сладкой юности. Разбросаны вы по градам и весям, скучаете друг без друга и шлете такие длинные письма, которые хитрой породе и не снились. Да и не нужна им такая откровенность: она принадлежит совестливым. Да и бог с ними, иждивенцами жизни, с их счастьем, дипломатией, умелой покорностью, интригами. Кому что дано от природы, то и сказалось. Вы помните, как мы начинали жить? Помните, сколько ночей прокурили, книг перебрали и сколько раз мчались в общих вагонах с бабками Марьями и необидчивыми Иванами? Беднее, что ли, была наша юность, чем у осторожных сверстников наших? Да лучше мы век будем сдавать бутылки из-под кефира, но зато в редкие свидания мы потянемся пешком в Верею, в Боровск, вдоль Протвы-реки, любуясь старой русской окраиной и чистыми детскими лицами, опять жалея об одном, о том, что мало отпустил бог таланта, чтобы с древней широтой и удалостью воспеть то, чему мы молились. Мне легче становится, когда я думаю о вас и так высоко обольщаюсь. Стоял я над великой Окой и желал вам негромкого счастья. Судьбы — что как тонкий месяц на небе, прямых дорог, ласковых женщин, подобных тем, кто затыкал звезды за волосы, мостил перстневые мосты, зажигал восковые свечи, кто просил испить воды у криницы и верил в превращение в камень, в шепот зеленых дубрав, сравнивал свою младую тоску с тающим снегом в руке, потому что просилась душа высоко. Ночь ли тому виною или жалко мне было любимых героев, но я обожествлял близкий мне круг. Ничто не кончится прахом, и запомнит мир своих певцов. Запомнит рыжих и бородатых, и будет еще настоящее слово о рязанцах, вологодцах и о вас, псковский хранитель.
А за день до отъезда я шел с поля в деревню. За день до отъезда прощался. Стоял серенький денек, один из тех стихших в молчании дней осени, когда даже походка человека становится задумчивей и когда на закате хорошо сидеть у окна и, глядя на далекую дугу реки, слушать по радио элегические песни, стихи об осени. Осень пришла, пора отправляться домой и неусыпно продолжать заботы. Осень пришла на эту дорогую мне рязанскую землю, и я шел, покорялся природе, что-то напевал, рассуждал о великих, летел опять куда-то. Сами собой повторялись во мне слова с пожелтевших страниц: «…не донкихотствовать… не потакать улице… по мере сил способствовать осуществлению простейших бесспорных положений добра. Их немного. Беречь их как сокровище».
Осень пришла.
Возле дома с рябиной я повстречал старушку. Маленькая, опущенная к земле головой, она перегоняла через дорогу свинюшек. Рот ее провалился, а глаза светились, как водица.
— Здравствуйте, бабушка, — сказал я.
— Здравствуй, деточка. Чей ты?
— Приезжий.
— Небось к Есенину?
— Да, к Есенину. А вы знали его?
— Сергея? Суседи мы были… Филоновы. Поэт, в газету писал. Царство ему небесное, хороший был человек. Чего писал — не скажу, а человек был хороший.
— Сколько ж вам лет, бабушка?
— А восемьдесят.
— Ну-у…
Она засмеялась, потому что намного убавила годы.
— Уморилась считать, деточка. А зачем тебе мои годы? Открою правду — глядишь, и помру назавтра. А так и живу, и живу, и все молодая.
— Живите, бабушка. Наверно, трудно жилось?
— Всяко. А зачем тебе, деточка? Все равно ты моей жизни не поможешь. Каждый сам себе.
— Живите, бабушка. Живите на здоровье еще столько же.
— Хлебушко будет — поживем. Рук на себя не наложишь. И вы живите, набирайтесь терпения. Хлебушко будет, а остальное ладно.
Я провожал ее взглядом. Свинюшек погнала. Целый век загоняла коров, свинюшек, доила, цедила, резала мясо, пекла хлеб. Пела только те песни, которые дошли сами собой. За лесом тянется в ее сознании нескончаемая Русь, и оттого, что она далеко не отлучалась, свет белый рисуется ей таинственней, чем нам. Пускай бы и правда пожила она столько же, как и та незнакомая русская старуха. О певцах не расскажет, но все же живой свидетель древности. Это при ней-то, в канувшие годы, были сложены песни, которые мы повторяем. В глубоких могилах полегли ее спасители-певцы, а она еще здесь на траве. Кто-нибудь приедет, и укажут ему окошко, где дышит еще в полузабытьи сама старина, странно сохранившая свои хрупкие косточки, водицу-глаза, голос и сонную походку. «Хлебушко будет — поживем».
Хлебушко-то будет…
«О, как бы найти мне то верное слово, которое бы совпало с русскою жизнью, не похожею ни на какую другую!»
Я ухожу далеко по улице, а она еще бредет, стукая палочкой, ко двору, цепляя подолом траву. Что видела, что слышала, что думала и пела — все уже далеко от нее, будто не на этом свете. Но пусть еще долго живет. Раз уж не достается протяжной доли избранникам, хоть матерям бы, Арине Родионовне или простоволосой соседке отпустил бог бессрочную жизнь Мы бы все-все почувствовали, глядя на них, мы бы со слезами на глазах шли к их воротам от самого края земли. Шли бы и думали: «Это еще оттуда… от е г о времени… Это еще Русь…»
Вот, дорогой мой историк, о чем я подумал на прощание.
Невинен цветок, с которого паук отраву собирает, но благополезная пчела и с того же самого сладость меда произносит.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Есть могила его в том пустынном месте и до сего дня».
Когда мы от Сенной добирались к Тамани пешком, я вспомнил эту строчку из летописи. Мгновенно налетает желание обнаружить возле дороги безымянную могилу, застыть у нее и стихнуть, склонив голову. Чем древнее она, тем покорнее опустишься в мечте на дно времени, укоришь себя мимолетно, что часто ходишь мимо спящих бездумно. А где же она, эта могила веков? И что ж только поле, только Тмутараканская дорога и провода на столбах, что ж незаметны следы прежнего кочевания и стоянок, пусто, кругом земля и нет даже камня, на котором отдыхал бедный изгнанник-князь, инок, либо премудрый Никон? Что ж так обидело нас время? И ты, поздний путник, сентиментальный мечтатель, зачем ты надеешься? Зачем бредишь, волнуешься, рад бы просить ветер о помощи и подслушивать шепот травы? Очнись, ни одна вековая птица уже не пролетит над тобой, ни о чем не споют тебе ветры и дальний голос из-под земли не дойдет! Опомнись! Что тебе она, эта сумеречная быль? Что тебе Мстислав, Ратибор, Ростислав и Глеб? Что они тебе че-рез ты-ся-чу лет? Мало разве своих дней?
Но сердце благороднее головы. Оно не понимает — «можно», «нельзя», «глупо», «невыгодно». Оно ч у в с т в у е т и находит вдалеке родные тени.
Сентябрь уже стоял, несла прохладу новая осень. Где они все, мои предки? Где те песни, те зори, те сны? Перестали воевать русские пределы половцы, породнились касоги, умолкли призывы князей, и над заросшими дорогами не слышатся золотые звоны колоколов. Разве была жизнь тогда? Разве случалось когда-то великое разлитие рек, многие дома́ сломало, и жито с полей унесло? Разве все это было? Вот по этой дороге девять веков назад бежал летописец Никон, дважды влекла его беда на край света? День ли слепил или звезды мерцали, дождь или вёдро, несчастьем ли полнилась Русь или радостью — никто уже не помнит, будто и не было жизни. И разве она была? Пугало на небеси страшное видение, зримы были три солнца, а ночью три столпа, восходящие от земли? И в вечернюю зорю едва устояли в землетрясение церкви, и вреда много учинилось, кресты с куполов попадали? И Большая Медведица провожала в тревожный путь дружину с Тмутаракани на север? И кто-то внимал словам мудреца: «Посмотри, брат, на отцов наших: много ли взяли с собою, кроме того, что сделали для своей души?» А в русской земле, по которой даровали мне предки ходить столько лет, еще целы кости ослепленного Василька, Бориса и Глеба? И вещего Олега, Ольги, Мономаха — тоже?
Господи, и уже одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год…
…И мы двое бредем тихо на запад, к окончанию земли. Мертвым не слыхать наших шагов, и даже через несколько лет ничье слово не разбудит наших имен, но мы-то все равно б ы л и. Мы были, мы дышали, мы любили, старались и думали. И когда-то, давным-давно, шли двое по краям широкой родной дороги на Тмутаракань…
Случилось так, что на эту тихую окраину мы попали только на третьи сутки. Утром выплыли прогулочным катером к Темрюку и, не дождавшись Славянска, сошли на маленькой пристани: с палубы Степка заметил знакомого казака. Я не был настроен разбивать впечатление, но иногда легко переломить нас, тем более что Степкин казак тут же стал обижаться. И эта способность русского человека напускать великую обиду, если товарищ скупится на время, забывает, что «сегодня жив — завтра нет», задержала нас сперва в одном месте, потом в другом, третьем. Я не пожалел: Степка старался доставить мне удовольствие, а мне было приятно видеть, как его всюду любят. Тамань, которую я мечтал достигнуть в первый день, все равно приближалась, и в медленном ее приближении открывалась новая прелесть.
Всюду нас провожали, от сердца говорили прощальные слова, и я на всех глядел, всех слушал с растроганным чувством: оглянись! запомни! через минуту не будет!
Многие годы Степка собирал в крае народные песни. Он наезжал в хутора и станицы, принимал гостей в городе, и не было, по существу, местечка, где бы его ни знали, и кто-нибудь не окликнул с приятным восторгом, когда он сходил с автобуса. Лишь Тамань он берег для одиночества и редко, из вежливости, навещал старого Юхима Коростыля, на-жившего себе славу на старине. Степке было двадцать пять лет, мы подружились недавно, и теперь, меряя степь, я воочию убедился, как соединен он с духом родных преданий.
Наступила осень. В чужих краях свистели пули, на моей земле уже двадцать третий год было тихо. Кругом говорили об урожае, о тревоге на границе. Но утомили меня речи о мясе и мотоциклах, о холодильниках… И я заскучал. Я уже не могу слушать об этом в таких больших дозах. Как бы ни внимал я неизбежной заботе, которая и меня не обходит стороной, мне скучно, если все о том же, о том же, о том же… Я сидел в хатах и сокрушался. Где бывальщины, семейные предания, небоязнь секретов? Быть может, к тебе должны привыкнуть? Но зачем привыкать так долго ради простых откровений? Да и верили нам, не пугались. Но что же случилось? «Вы что, казаки, все про себя позабыли? — укорял Степка. — Уже и вспомнить нечего! Грамотные стали! — Он не церемонился, ворчал добро-душно, весело. — Ничего уже своего не знаете, все вычитали да по телевизору высмотрели. Пять лет назад старики мне душу выкладывали. Больше тогда не приеду, у меня дома свой телевизор. Умрете и внукам сказок не оставите, все с собой! Не так, что ли?»
Но и откровения были. Вдруг выходили погулять в степь, она отдыхала под ветерком, она размягчала. Легко тогда вспоминалось, человек ведь так бывает прост, если кольнешь в сердце. Тогда и тебе ясно, какой песни достоин он, какой широкой, правдивой и страстной!
— Странно все же, — сказал я Степке, — что земля эта не дала своего певца. А без певцов, летописцев величие невозможно…
— Ты вот тоже на кубанские харчи приехал… Захотелось срезать сало на четыре пальца.
— Ай, Степка! — засмеялся я. — Уел.
— В Тамани поведу тебя к Юхиму Коростылю. Не будешь задавать глупых вопросов. А песни послушаем в Темрюке.
И в Темрюке послушать не привелось. Инвалид, с которым Степка дружил издавна, часто болел, и не до песен ему стало. Утречком, в четыре часа, он свозил нас в своей коляске на базар, желая угостить рыбкой. Цены поднялись бешеные, и рыба была плоха. Мы еле уговорили его не брать. Ему же хотелось, чтобы мы остались довольны Темрюком (все-таки его родина), и он, бедный, спотыкался на одной ноге, что-то придумывал. Нам стало жаль его доброго сердца. Он и не подозревал, с каким чувством я от него уеду. Темрюк же я любил давно. Я любил его гористые улочки, провинциальную неспешность жителей, почему-то особенно возлюбил автостанцию на закате, ожидание отправки к заливу у Крыма, потом красноватый свет в пыльное окно, женские речи о том о сем, мелькание степных трав, лиманов, мысли свои о счастье, пусть и минутном… Мы отправлялись под вечер. «Ну, хоть конфет на дорожку!» — совал кулек инвалид. Никогда я не плачу, но скрытые слезы стали чаще давить меня. Вчера перед сном я узнал его жизнь, и теперь каждое слово его прокалывало меня иглой. Сколько же собрал Степка по краю безвестных русских героев, отыскал-открыл, помог в трудностях. Я глядел на обоих и любовался ими. Бывает, что слово или взгляд тронут в тебе патриотическую струну, сверкнет молния, и вдруг широко видится судьба родного народа. Могу ему только сочувствовать, но бранного слова никогда не произнесу. И в день девятого сентября одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, отрешенный от всего частного, бытового, я еще грустней понимал, какой великой песни достоин он.
— Ну что, прощаемся? — меланхолично сказал я инвалиду.
— Журавли вы мои, молодость… — сказал инвалид. — Перестаньте рыдать надо мной, журавли… Это я вам, дети. Вы журавли, я вам пою… На вас вся надежда.
— Не ждите нас, — просил Степка, — не ждите, поезжайте отдыхать.
— Я бы с вами в Тамань поехал, но с одной ногой трудно, а тачка моя слабо ходит. Скоро «Запорожец» получу, тогда покатаемось. Тамань — хорошее место, я там еще целый был, когда брали. Немцы бомбили, земля горела. Ну, не серчайте, что плохо встретил. Да заезжайте обратно! Там, в Тамани, в гостиницу не пустят — до Юхима Коростыля постучите, переночуйте, ты ж знаком с ним? Его родная тетка якобы внучкой приходится той, что Лермонтова топила. Он часто у нас на базаре торгует да по бригадам о прошлом Кубани брешет.
— Ну, обнимемся, — потянулся Степка.
Ко мне он тоже прижался и попрыгал к коляске, запнулся, я подхватил его под мышку. Я неловко стоял рядом, точно был виноват в том, что у меня две ноги. Он сел в коляску и не заводил, молчал минуту-две и потом обернулся к нам.
— Как жить хочется, дети! — сказал он. — А калека… — Тут он решительно повернул ключик, твердо нажал уцелевшей ногой вниз, и коляска жучком поползла в гору.
Я присел на лавочке. Два пьяных в дым казака сидели рядом и чокались пустыми стаканами. «Ко мне брат приезжал, — говорил один, — мы дули-дули, а потом в саду три дня спали пьяными. Ночью проснемся, бутылку нащупаем, поболтаем — и в рот. И опять спишь. Хорошо!» Чужой мальчик ел мороженое и слушал их. «Э! Мужики! — толкал их Степка. — Казачки! Пора бы и перестать».
— Кто еще не сел до Тамани? — звали от автобуса.
Мы побежали и заняли последние сиденья. Шофер вдруг вылез и пошел в кассу. Пассажиры стали покрикивать.
— Если вспомнить, — пришел и оправдался шофер,— что наши недалекие предки ездили в Тамань на быках, не пойму, чего вам еще надо? А сейчас подали вам современный автобус — и вы начинаете! Не нравится — валяйте на быках!
Наконец мы тронулись. Только что жившее стало былым, прошлым, и от сознания «было, не вернется» обострялись мысли.
За Сенной нас высадили, и мы пошли. Ни ветерка, ни тучки, угасание чистого круга над проливом у Крыма, которого еще не было видно. Такая эта даль была, такой сказочный путь, что и не верится. Тмутаракань, считали, где-то на краю света. И нынче идешь, будто на поклон к старцу, знаешь, что старца там нет и в помине, не те, не те годы, странник, но все же просишь тайны и томишься преображением.
Как хорошо ступать по старой земле! Успевай же насладиться родимой стороной, не бурчи на жизнь, она прекрасна. Идешь и вдыхаешь воздух залива, несколько раз оглядишься, примешь в себя взором блеск воды и умирающий свет над чертой, где кладом зарыто былинное, примешь и холмы, пропустившие мимо кого-то, и все наше, живое и, конечно, забытое, когда кто-то так же шел, думал и вот века уже спит. Да, да, изумишься, кто-то же шел одиноко под вечер, и сердце у него стучало, родина и дом у него были, звезды его берегли, травы шептали, а наше будущее лежало так далеко от него, так далеко и туманно, как и нам нынче его дни и ночи, походы и песни. До чего же короток наш миг на земле, и мы не успеваем обнять все сущее и пожить для высоких дум и возвышенного причастия к траве и звездам. «Посмотри, брат, — донесла нам летопись,— на отцов наших: много ли взяли с собою, кроме того, что сделали для своей души?»
На старой дороге невольно листаешь дивные книги.
— А сколько же было у нас всего, — сказал Степка.— Вот помнишь, были князья Борис и Глеб, погибли невинно, стали святыми, героями Руси, а где они? Спроси, кто их знает? Никто. И вообще в киевской эпохе меня особенно трогают две истории, которые я наизусть помню. Одна про Бориса и Глеба, убитых братом Святополком, а другая… о ней Мономах сказал: «Такого зла никогда не бывало в Русской земле ни при дедах, ни при отцах наших».
Мы подогревали друг друга. Мы пересказывали то, что обоим известно, но мы повторяли, чтобы еще раз насладиться.
Зимой я как раз читал Несторовскую летопись в переводе Татищева. Нашу полуденную землю больше недели заметало пыльным бураном. Город покрылся серою мглою, и напрасно я пытался различить что-нибудь из окна. Казалось, позабыт, позаброшен я на островке. Что делать, если метет и метет, вырывает деревья, сносит крыши и в комнате пыльные ручейки по полу? Я вынимал снизу просторный том и ложился на диван. Я купил его как-то в магазине, в том отделе, где ветхие наши летописи, затертые в уголку, годами ждут прикосновения рук соотечественников. «Да и сие незабвенно будет в последних родах», — надеялись чернецы из глухих келий. Увы, скучны нам летописи про какие-то походы каких-то князей на языке уже премудром. Но кто нам внушил, что они скучны, не важны мыслями и не отмечены тонкостью духовной? Поди разыщи теперь. И вот я, тоже небрежный, раскрыл впервые и не мог оторваться: щемяще родным, горестным и прекрасным повеяло с полей моей отчизны! Боже мой, боже мой, вставал я и корил себя, что же это такое? Где я был? Пыльное затмение располагало к созерцанию и, едва я подходил к окну и воображал струями плывущую степь, ветер и угрюмое безлюдье на дорогах, ближе подымалась ко мне со дна заветная быль наша. Нежность и любовь тех минут мне никогда не передать. Окунувшись в детство родины, я вспомнил и свое начало, и оно тоже обернулось невозвратным, дремучим. В Сибири, в бураны снежные, я грелся за печкой, и мама рассказывала мне, как они жили когда — то в сердце России, на земле татарских опустошений, и вот теперь то же младенческое чувство протяжности владело мной, усиливалось речью, ныне утерянной. Я переживал, слышал моления и крики, насыщался обидой и гордостью, и печальным «несогласием нашим». Я подчеркивал призывы и мольбы — ж и т ь в о д н о с е р д ц е; ободряли меня вечные повторения — о т ц ы н а ш и и д е д ы з е м л ю у с т р о я л и; славил я вместе с писцами умных и добродетельных, хоронил павших, — короче, читал и ловил созвучное, как ловят дорогие отзвуки в строчках влюбленные. И все жалел: поздно, поздно хватился. Да и не я один.
Наконец добрался я до гибели Василька.
Случилось это поздней осенью 1097 года. «Да будет бог мститель крови братней», — записал современник, проведавший о коварстве князей, погубивших князя Василька Теребовльского. Когда ослепленный князь проснулся и спросил: «Где я?» — на нем была уже чистая сорочка, выстиранная попадьей, которая стояла рядом и плакала. Отныне суждено ему было ощупью ходить по земле и по-былому не биться за Русь. А кто, что виною? Все то же сердце, доверчивость, когда полагаешься на кровных братьев всецело. «Как могут меня поимать безо всякой причины, — не верил он предупреждению отрока накануне,— учиня роту с крепостным обещанием на том, если кто на кого возстанет без вины, на том будет клятва, и все должны обиженного засчисчать и оборонять». Но братья, потеряв страх божий и стыд перед людьми, забыли о пользе отечества, помышляя лишь о себе. Что было его первой мыслью, когда он уже не видел ни неба, ни поля, по которому третьего дня ехал полный примирения и воображаемой тишины на Руси? Пощупав, что нету на нем окровавленной сорочки, причастницы его страданий, князь Василько сказал: «Хоть я знаю, что все есть весчь тленная и одежда на суде пред богом не явится, но едина душа нетленна, однако ж я бы рад во оной жизнь мою скончать и во гроб лечь». На дорогу сошлись с ближних сел смерды, сожалели, просили князю спасения. Сожаление не помогало, а иное было не в их воле. И я, читая эту сказку, давно нами забытую, превратился в ребенка, тоже как бы стоял у дороги и был бессилен вместе со всеми. Я отходил к окну и все с горечью думал, что жалость меня давно измучила, я лишил себя из-за нее многих радостей. Но что делать с собою? Иной бы раз вырвал душу, чтобы внутри стало пусто и холодно, чтобы ничьим мольбам не внимать. А слова все равно протекают в нее, находят в ней слабый нервный уголок. «Я не боюсь смерти, — текут слова, — понеже всякому за отечество умереть есть честно и не страшно, но паче вечной похвалы достойно». Живой голос князя долетал ко мне, но где он сам, где писавший и плакавший над его словами кельник, где разбросаны их могилы? И это было? «И если бы бог допустил, то оставалось усмирить и обессилить половцев, и тем отовсюду покой русской земли приобрести или голову свою за отечество положить. А иного на братию мою никакого помысла в сердце моем никогда не имел. И за такое мое возношение всевышний бог меня смирил и дал образ будусчим веком, еже прежде сказал: «Всяк возносяйся смирится…» И это?
Те же, да не те города нынче стояли, помельче реки текли, железные птицы летали, а чувство, сокрытое в мертвых буквах столько веков, дошло неизменным. Имей только сердце. И часто мне кажется, что я хорошо слышу своих летописцев и, слава богу, сердце имею. Как мало гордился я ими в юности! Как мог я в самые отзывчивые дни свои лишать себя радости, благоговения и поддержки в старых писаниях?! Но еще не поздно мне, исполнюсь же благодарности и поклонюсь мысленно и Нестору, и Сильвестру, и Никону, который шел на закате в изгнание к Тмутаракани, как тянулись мы по своей воле спустя тысячу лет и вспоминали всех родственно, нежно, душой повторяя: было? было? неужели?
Мы шли и шли. Нам было легко, мы понимали друг друга и были почти одинаковы, едины, как два брата в своем гнезде. Никто нас не поучал, и не доносились насмешки, когда мы произносили слова о далеком. Оба мы начитались древних книг и уже не могли представить своих неведомых дней без нового соединения с прошлым.
— Вот так же я шел по Новгородской земле, — сказал Степка. — Мы — новгородские, ты не знал? Сколько я буду здесь жить! Пора мне. Открытки, передачи, музыкальный какой-нибудь праздник в соборе, книжка «Господин Великий Новгород», рассказы матери — все мне напоминает, что я оттуда, там моя первая родина. Всегда подолгу жили в своем первом гнезде, уезжали и возвращались, умереть там желали… Здесь только Тамань меня греет…
Он пошел вперед на темнеющее небо, тихо, про себя, высказал напевные строчки и тут же смолк. Он шел впереди, справа сверкал залив, небо тускнело и опускалось к холмам, и над нашими головами кружился рой одинаковых сновидений.
— Тысяча девятьсот третий год, — сказал я. — Хорошо. Боже мой, как хорошо, как близко душе! Высоко взлетали люди… Теперь они там, в бесконечности…
Во втором часу ночи мы подходили к Тамани. Встречали нас огоньки на столбах да звезды — великие, неприкасаемые и вечные перед нашей долей. И когда входишь, нет в сознании только жизни минутной, а бежит она издалека и нигде не кончается…
— Аланы, греки, печенеги, — говорил Степка, — русские, половцы, касоги, монголы, генуэзцы, ногайцы, турки, запорожцы — все прошли… То пустыня, ветер, то многолюдство, то исчезала Тамань, то опять подавала голос… Мстислав — и вдруг татары. Пустота, пепел — и опять жизнь. Где та песня, те зори, те сны? Хорошо ты выдумал. Ты никогда не писал стихов?
— Нет, никогда, — сказал я.
— Ни строчки?
— Ни одной. Вообще я неохотно раскрывался. А тут понесло и понесло.
— И слава богу!
Мы шли вдоль улицы. Мы шли мимо белых стен, мимо спящих, живых и теплых, и казалось, будто нас привело в ту самую даль, о которой читали в летописях.
— Кто там? — отозвалась дежурная.
— Открывайте! Свои! — весело кричал Степка. — Не узнали?
Я спал чутко, видел сны и под утро спал и не спал, слышал дверной стук, чьи-то голоса и, однако, не властен был проститься с туманными образами. Снилось, конечно, далекое, там был я, непонятный себе, бесплотный, посреди людей, которых я называл старыми именами, но они походили на моих добрых и злых знакомых. Мы от кого-то убегали на конях, парили, а враги догоняли нас споро, и я переживал, что сейчас мне настанет конец, стрела летит уже в спину, в сердце, и так жутко было, что это конец мой, я прощаюсь с родимой землей, и жалко не себя, а сердце свое. Главное же, нес я какую-то весть в свой стан, совсем простую, не секретную, но все-таки свежую, и она нужна была до зарезу там, где ждали свои. Когда я обернулся и последний раз попрощался, Степка тронул меня за плечо, и я ожил с освобождением, еще темный от ночной тяжести, но сразу осознавший радость не погибшего бытия своего и возможности нести свою маленькую теплую свечечку людям.
В окно я видел памятник Антону Головатому и кусочек моря. Начинался солнечный день моего века. Почти детскими, первобытными глазами подмечал я утреннее пробуждение станицы. Так часто случается: ведь ночью почти умираешь, обрывается ниточка. Подумав, что, если бы ты не проснулся навек, солнце непременно бы встало с востока, заплакали бы в зыбках дети, звуки радио соединили бы мир, — так подумав, счастливо обернешься вокруг и поклонишься судьбе. Спасибо, что живу, — скажешь кому-то. Какая-нибудь мелочь неописуемо дорога и мила тебе станет, и до очарования дорого тебе то, что в часы эти живы еще с тобой мать, друзья, женщины, любимые поэты. Ночь позади, растаяла Большая Медведица, и не жуток уж на могилах лунный свет. Вставай же, мой друг, иди, радуйся и надейся, здесь все еще твое: твой день, твоя дорога в пыли, твои травы и море, бодрые песни к рабочему часу, и, может, летит уже к твоим рукам в конверте родная душа. Еще только десятое сентября одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Спят печенеги и славяне, а ты живи, живи и надейся, но все-таки помни в суете, что до тебя уже были и все-все изведали.
Отовсюду спешат, едут на велосипедах, здороваются. С удовольствием киваешь в ответ. Необычно, но хорошо, приятно душе, тоже осталось от прежних дней, когда редко кто выезжал за околицу. На крылечко магазина с заботой о пропитании ступают хозяйки, набирают в наволочки крупы, сахару, мужики суют мелочь на папиросы, кое-кто уже просит четушку. Точно вода меж пальцев, текут жизни; и точно вода в реке, стоит, кажется, все на месте: те же старики, те же дети. Но скрытое течение уносит кого-то. Скоро унесет и этого таманского деда, который бодро бежит с буханкой хлеба под мышкой. «Куда? — кричит Степка. — На пожар или на войну с турками?» — «Было, сынок, было, ходили, вам не советую. Трапезунд, Елизаветполь, знаете? Еще при царе Николае было. Когда дело к перевороту повернулось, побросали фронт и пошли домой. Надоела война. Счастливую жизнь обещали. Турка по следам шел, не стрелял, забирал даром, что русские завоевали. Было, а теперь восемьдесят годов». И поскакал дед весело к своей хате на горку. Его я тоже провожал этой утренней мыслью.
— Где же твой Юхим Коростыль? — спросил я Степку.
— Сейчас спросим, жив он, нет.
Из магазина вышла женщина, прижимая к груди четыре буханки хлеба.
— О! Ну и толсто, ну и толсто живете! — взмахнул рукой Степка с улыбкой.
— Нас пятеро, до вечера не хватит.
— А мужик, наверно, лежит взболтанный?
— Чего? Та ну вас, дядько. Вы до кого приехали? Личность незнакомая.
— Тут у вас дед живет, с обыском к нему.
— А чего с ним?
— Обручи с бочек тягает и в Темрюк возит.
— Кто ж такой?
— Да слушайте вы его, — сказал я. — Он не выспался, теперь будет.
— Юхим Коростыль живой еще?
— Юхим Трохимович? А чего ему! Встал да пошел.
— Памятник ему не поставили?
— За шо? Ой, я бачу, вы правды не скажете. За шо ему памятник? Шо тетка его приходится внучкой той барышне, что, кажуть, Лермонтова топила?
— Даё-от старый! — улыбнулся Степка. — Ладно, пойдем к нему после обеда. Великий человек у вас в Тамани, хоть и обручи с бочек тягает.
— Кто его разберет… Нам оно нужно, шо вин там кажет, — сказала женщина и пошла. — Маруся! — крикнула. — Ты не за керосином? Тогда займи на меня, я хлеб отнесу…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Атаман здесь проживает? — закричал Степка, едва из сада показался толстый лысый казак, по пояс голый, заспанный. — Ну! — шепнул он мне. — Запоминай, напишешь.
Мы ждали, пока казак пройдет огород. Длинная дорожка вела от хаты к проволочному заборчику. Дверцей служила спинка от койки, Степка оттянул ее по бороздке в земле. Огород пустовал, но хату обнесло кудрявой зеленью фруктовых деревьев. Казак шел не спеша, как идут на оклик соседа, который часто просит взаймы.
— Ох и здоров казак спать! — кричал Степка, преображаясь. — В одних трусах ходишь, девок бы постыдился.
— Та нехай подывляться на мое сложение, — шлепнул казак ладонью по животу, заметил в ямке пупка арбузное семечко, прицелился и выщелкнул пальцем. — Тело мое ще справное, я год как занимаюсь по системе хачка-йогов и дуже похудел. Здравствуй, Степушка, казачок, я тебя, признаться, и не угадал.
— Где же тебе угадать, с утра лежишь взболтанный.
— Не, — отвел казак подозрение. — С мая месяца не выпивал, а виноград ще не давил. Для гостей у меня, правда, есть. Проходьте.
— Чего у тебя Антон Головатый стоит и не меняешь? Устал Антон: ветер, дождь, а он флаг держит, рука затекла. Сменил бы, за него постоял, а ему бы виноградного налил.
— Та он тогда с памятника соскочит и спляшет.
— А тебя, Юхимушка, наверное, рядом поставим или повыше, чтоб от Сенной видать?
— Насчет меня ще решения не вынесли. Я не скоро помру.
Малый и старый игрались, и мы медленно шли по дорожке к хате. Хате было сто лет. Мы посидели, Юхим выспрашивал о городе и завалил нас воспоминаниями. Я рассматривал старые фотокарточки. Степенные юхимовские предки в черкесках сидели на венских стульях, положив ногу на ногу. Рядом стояли жены. Давно уже никого нет, и непривычны гордые золоченые буквы на обороте карточек: «Удостоена высочайшей благодарности». Я долго любовался этой карточкой.
— Ты знал мастера, Юхим?
— Спроси, кого я не знал!
— А еще чем угощать нас будешь?
— Я тебя, Степа, как наказного атамана принимать буду. Сейчас.
— Я полезу слив нарву.
— Только с теткиного дерева не бери. Она слепая, а как фрукты чужому дашь, сразу побачит. А чем, хлопцы, угощаться будем? Что ваша душа желает? Борща сварить?
— Да что, Юхимушка, ты ж запорожец. Давай потешим желудок по обычаю: неси-ка, Юхимушка, тарелку икры, рыбки сушеной, рыбки такой-сякой и жареной. Выкати бочоночек вина кубанского. Разносолов достань из погреба. Зажарь поросенка с фруктами.
— Это на здоровье! — сказал Юхим приподнято. — Лишь бы поел. Все приготовлю, как просишь.
Юхим забегал туда-назад, носил стаканы, тарелки, и наконец мы сели в тени под деревом.
— Ах, старый казак! — пел Степка громко. — Недаром твоих дедов Екатерина сюда закинула, на столе не хуже, чем у судьи Антона Головатого! За что тебя люблю — всего у тебя вдоволь. Хозяин! А ну-ка намажу я икорочки на хлеб, дай ложку большую, навалим от щедрот российских! М-м, вкусная! Нет, пожалуй, деды твои и не пробовали такой, как считаешь?
— Где им, они пьяные были и рыбу руками ловили, а руками кто ловит?
— Мда-а… Есть икра красная, есть черная, а эта в сто раз лучше, потому что коричневая. И имя у нее чудесное: кабачковая! Хорошо живешь, Юхим!
— Н-ну! — вздернул казак голову, поднимая четверть с вином. — Живем до ста лет, а почему? Кубань-матушка. Потянем моего армянского коньяку. За благополучие и за ваш приезд, спасибо, историков ценных не бросаете. Не нюхай, коньяк высокого качества. Тут раскопки были, так из княжеского подвала мне дали. Думаю, сам Мстислав пробовал. Жалко, краска слиняла.
— Ага, — навострил палец Степка, — и сахару князья много добавляли.
— Верное замечание. Ну да они темные были. Угощайтесь.
— Да-а, — потянулся Степка назад, точно заморский купец, оглядывая богатства, — живешь, Юхимушка, на славу. Воротца какие поставил! Где это было, чтобы в селе на дверцу чистое железо гнали! В форме спинки от кровати! Поиски, поиски нового, в ногу с веком.
— Спинка от той кровати, на которой моя первая жена спала, а я их по историческим причинам четыре имел. Потому как живу на музейной земле, — похвалился Юхим, — и дом у меня, Степа, музей.
— Чудненько, Юхимушка. Хорошую цель перед собой поставил: задержаться в истории. Условия есть, балуйся мемуарами.
— Балуемся, Степа, балуемся всем понемножку. Сейчас разве ленивый не балуется. Выпьем по баночке, и мемуарам моим придет очередь.
— Так за что? — я поднял кружку с виноградным соком.
— Выпьем, хлопцы, за Антона Головатого, он нас привез на Кубань по желанию Екатерины Второй. И за правдивую историю, которую я довожу до ума.
— Никон! — чокнулся Степка. — Не поливали, а вырос.
— Вы мне, хлопцы, должны помочь, — сказал Юхим, довольный гостями. — Хочу своей историей крышу перекрыть. У меня, правда, была возможность разжиться, но я отказался. Шеф-повар тут с темрюкской столовой пристала. У нее тыща двести на книжке, и в этом году уже семьсот накопила. Так она все до меня: «Я тебя буду кормить на убой, одевать как прохвессора. Возьми меня». Пятьдесят пять,— разочарованно повел рукой казак. — Старая. А я люблю, чтоб баба за мной ухаживала. Люблю, чтоб мое белое казацкое тело не темнело. Но давайте по баночке выпьем. На меду, как раньше делали при твоих князьях, Степа. Це тоже одна ухажерка моя принесла.
— Тоже молодая?
— Та не совсем, — снова как красная девица потупил очи казак. — Сорок пять. У меня молодше была. Проходу не давала. Потягался с ней полгода и прогнал. Не понравилась, матерщинными частушками замучила, я же парень скромный и не выражаюсь. А баба огонь. Двоюродная сестра одного знаменитого кубанского казака. Я про него собираю сейчас материал, так между любовными сценами выпытывал, значит, исторические подробности. Все же я ее нагнал. Та с нею пропало мое добро: наволочки, рубашки, полотенце и так дальше. Взяла постирать — она прачкою работает — ну и не вернула. Надеется замануть меня и так дальше. Не знаю, чего я так бабам нравлюсь. Или они любят, что знаменитый? Сорок два года, — ще такая — все на месте и в справности, а старика, то есть меня, кажет, на молодого не променяю.
— Ты ж богатый, окрутит, ты умрешь, а ей хата и сундук твоих рукописей.
— Как умру? — поразился Юхим. — Я мечтаю до конца века жить. А потом тетка моя — вы вот увидите — ей такой палки даст, что и хаты не захочет. Моя тетка — сильная личность, и зажилась проклятая. Девяносто лет, здоровья на десятерых, только глазами бачит на два метра и так дальше.
— Что «и так дальше»? — спросил я.
— Это у меня слово-паразит в моем чистом языке, — засмеялся казак. — Давайте ще по баночке. Налягайте на мед, хлопцы. Надо мед кушать, тогда бабы не бросят, и мыслей много рождается. Я с детства мед ем, утром и вечером ложку обязательно. Это я сейчас могу один раз в день обниматься, а раньше, годов десять назад, по пять-шесть раз! Предки наши тоже были дай бог на пасху. Меня, похвастаюсь перед вами, ще одна сватает, ленточки к венкам подписывает на похороны. Тоже богатая и любит, значит, как я, исторические воспоминания. Да, думаю, либо молодше найду, либо пожертвую своим телом ради истории. Жены наши крепко мешают таланту. У меня первая жена была Гапка. У нас раньше в станице невест не хватало, казаки ездили за ними на Украину, выбирали двор, чтобы побольше, значит, в семье было молодок та вдовушек. И вот привезли их к нам, выстроили: покрасивших — шаг вправо, дурненьких — налево. Напротив молодых казаков поставили. Между разным, значит, полом был ров, тогда рвы рыли, чтоб обучать казаков воинской службе. Глубокий, да туда ще соломы набросали и запалили. Дали команду, и казаки рысью кинулись прыгать на другую сторону, каждому ж хотелось отхватить бабу с правого фланга, покрасивше. А я сперва вырвался вперед всех, но у меня очкурок на штанах лопнул, штаны спали, и я в ров загудел. Когда поднялся, смотрю, а самых красивых разобрали. Стоит на левом фланге малэнька, страшнэнька та горбатэнька. Она мне двенадцать человек детей родила, не понимала толку в деньгах, не чувствовала вкусу сладкого, соленого, кислого, не знала, что в истории происходит и так дальше. Хотя я ее потом схоронил, она мои задатки к творчеству схоронила ще раньше. Это я тоже внес в историю Тамани. Как пережиток, значит, проклятого прошлого и так дальше.
Вдруг появилась белоголовая старуха, тетка Юхима. Она подошла настолько, чтобы видеть Юхима и болтавших с ним. Она долго стояла, опираясь на палку. Когда я глядел на нее, было такое впечатление, словно этого живого существа ничто сегодняшнее не касается: лучшие дни ее миновали, будущего нет. Так стара она была, так стара. Но она заговорила внезапно сочным и суровым голосом:
— Ты, Юхим, безобразник. Чернильницу брал и не вернул. Поработал и поставь на место, чернильница не моя, она деньги стоит, я ее у девочки взяла. Тебя уважили, надо вернуть, а то как же: девочка спросит, что я скажу? Это первое. А другое то, что нехорошо сливы таскать, наладил человека на мое дерево, он рвет по одной, у тебя свои есть. Мои два дерева оставьте мне, я проснусь, и рот прокислить нечем. Я, Юхим, еще живая, — подчеркнула она, — а ты уже со двора воруешь. Ты, Юхим, не маленький, пора и за ум браться.
— Поздно уже, — оправдывался Юхим, — помирать скоро.
— Помирать не обязательно. Я воспитую тебя, толку никакого. На сливы позарился. Я тебя просила, куда положить сливы на сушку, а ты на крышу поклал, железо на моей стороне заржавеет, чего я в дождь делать буду? Оно не долговечное.
«Нет, — подумал я, — эта старуха намерена жить дольше ворона».
— Давно ли перекрывала, тридцать рублей отдала, а это ведь на старые триста! Нехорошо, Юхим, я еще живая, — помотала она пальцем, — нужна буду, ты ж тетку родную обижаешь. Я еще живая, живая, Юхим.
— Во, такая всю жизнь, — тихо пожаловался нам Юхим. — Все щепочки по станице пособирает.
— И квартирантку зачем послал, я ее просила полы помыть.
— Та она ж на работу ушла, — бессильно возразил Юхим.
— Молчи, Юхим! — топнула старуха. — Я знаю тебя. Брехун. Как тебя люди по бригадам слушают? Я слепая, а все вижу.
— Бабушка! — подскочил к ней Степка лукаво. — Успокойтесь, я вам железа на крышу достану. Вы лучше сознайтесь: вы внучка?
— Яка внучка?
— Вы внучка той казачки, что Лермонтова топила?
— Яка внучка? Яка казачка? Якого Лермонтова, це писаря? Никого не знаю.
— Я вам крышу перекрою, только сознайтесь.
— Це ты, Юхим, направляешь, с толку сбиваешь, смеешься над теткой? Яка я тоби внучка? Игрушку нашел. Людей водишь, в огород заглядывают. То я до сего часу не знала, за кого ты меня выставляешь. Яка я внучка? Якой казачки? Никого я не топила, это ты, Юхим, научаешь, рад в могилу загнать тетку, подбил человека, — яка я внучка? Отчепись! Я, Юхим, не помру, я еще живая, живая… Тетку родную дразнят, — пошла она к себе и там, от другой двери хаты, еще ворчала на Юхима. — Внучка, яка я внучка… Топила… Никого не топила… Чернильницу не вернул…
— Во, стара! Она нас всех похоронит. За дурачка меня считает. С семилетнего возраста мучает да нотациями пилит. Я был, как видите, скромный, но иногда сяду — то на свинье проедусь, то на бычке, а она недовольна, значит. Картежница, не верила ни в бога, ни в черта, а тут позвала священника. Священник пришел, соседки ее купали, причастилась. Распрощалась, но где деньги лежат — не сказала. Соседки уже перемерли пять лет тому — ей хоть бы черта. Сильная личность, и в моем доме, значит, самый настоящий ее культ стоит!
— Протокольчик на тебя составлю, Юхимушка. За ложные показания. Она не внучка.
— Ты, Степа, когда забрешешься, сильно на меня похож. А я украшаю своими лекциями древнюю Тамань. У меня к тому же складывается письменная история, и трудность единственно в том, чтобы пропечатать. Вы мне, хлопцы, поможете.
Он поднялся и ушел в хату. Там раздавался суровый голос тетки. Делать было нечего, мы ждали. Я закурил и пошел по огороду к оригинальной дверце. Ах, как я люблю этот угол. Эти белые-белые хатки по взгорью, каменные заборчики, маленькие окошки в белых стенах, тропинки, окраинная тишь, мелькание женских платков; не знаешь, что там за человек, просто человек твоего времени, видение, оно мелькнуло и пропало навсегда — сперва передо мной, а когда-нибудь и перед этим небом, еще не обсыпанным звездами; и на могиле даже скверной юхимовской тетки какой-нибудь мальчик погрустит о ней через век, пожалеет. Я глядел на домик, в котором провел когда-то первую таманскую ночь. Тогда я все мечты отдал Лермонтову, все кружил и кружил, звал его. Нынче ж думал: не там ли, возле моей ночевки у моря, стоял монастырь, и в нем тысячу лет назад молился и писал ссыльный Никон? Или подальше, у раскопок? Или штормовые волны давно-давно смыли ту землю?
Меня позвали. Я уже ничего не ждал и, точно в бедной семье, был обязан доесть кусок, который мне отрезали. Юхим вынес свои сочинения, и сам сидел нарядный — в чистых штанах и расшитой украинской рубашке. Его «история» вместилась в три альбома для фотокарточек. Я сначала подумал, что он вынес снимки старой Тамани.
— История Тамани, — прочитал я на корочке. — Том первый.
Юхим слушал будто впервые.
— Солидно, — сказал Степка.
— Я почитал, почитал, та-й сам решил осветить историю. Получилось не хуже и не лучше. Если я лгу, говорил Мономах, то бог меня ведает и крест честной.
— Смотри, он Мономахом кидается!
— А что! У меня, может, про него роман есть.
— Ладно, все, все! — остановил Степка. — Поболтали, хватит. Пью за летописца Никона и за тебя, что ли?
— Сперва за меня! — подсказал Юхим. — Никон подождет. Чего он нам? Его никто не знает, а я по бригадам лекции читаю.
«Написано саморучно со дня рождения и до последнего дня», — стояло эпиграфом в уголке альбома, и казак, видно, гордился удачным выражением, которое однажды приду-мал.
— История моих предков, — серьезно сказал он, — уходит в седую древность и покрыта пылью неизвестности, стуком копыт и так дальше. В первой главе я рассказываю о них подробно. Кто кого крестил, где венчался. Из нашего колена один высаживался на Тамани с запорожцами под командой Антона Головатого и даже раз сопровождал его в Петербург к императрице Екатерине Второй. Казаки ей памятник в Екатеринодаре поставили, его разбили, но тут я перехожу на многоточия… Дед мой одно время гостил в станице Пашковской под Екатеринодаром, и сам Репин списывал с него типа для «Запорожцев», я ж был и смалу смирный та услужливый и подавал Репину арбузные скибочки.
— Тебя еще на свете не было, Юхим!
— Уже был, Степа, уже был! И я был, и Репин, и «Могучая кучка» композиторов. Еще я доказал, где стоял лермонтовский домик, но труд мой дальше районной газеты не пошел. Кроме того, я измерил рулеткой расстояние от хаты до места топления, все сошлось. И остался один я, кто видел слепого, который украл у Лермонтова вещи, как сказано в его повести «Тамань». Слепой звонарем, значит, был в самостоятельные годы, я бегал к церкви, и он со мной здоровался. Дальше у меня начинается про станицу и тому подобное. Очень интересно.
Степка моргал мне. Потом положил на колени альбом и стал читать главы: «Как я искал белоказачий клад» и «Теперь Тамань уже не та».
— Прекрасно! — хвалил Степка. — Прекрасно пером водишь! Печатай, и будем толкать на Нобелевскую премию.
— Давно пора, а то крышу крыть нечем.
— Ничего, работай, — стукнул его по коленке Степка, — работай, как все русские летописцы. Народ тебя не забудет.
— Народ меня всегда ценил, Степа. Спроси в любой станице. В бригадах всегда со мной дружно и весело, колы я рассказываю. Я заслужил доверие. Та с грошами у меня туго.
— Будут. И здесь подкинут, и хохлы из Канады пришлют. Передачи их слушаешь небось?
— Довелось как-то слушать, хвалятся, як живут. Призывают Кубань от России отделяться. Но я здесь историю пережил, теперь переношу на бумагу. Надеюсь, вы поможете, а в цене сойдемся. Я знаю, что в городе некоторые так хорошо обрабатывают, что автор на себя не похож и никому не признается, что это не его, значит, рука.
— Ты нераскопанное сокровище, курган.
— И вина, Степа, в Краснодар привезу. Товарищ пьет?
— Страшно! К нему брат приезжал, они два дня дули и в саду спали пьяные.
— Значит, казак!
— Стодвухпроцентный!
— У меня друг был — интересная личность, тоже серьезный и тоже не пил, как вы. И замечательный любитель древних времен. Я ему показывал свой исторический труд. Так он меня раскритиковал в пух. Но я на него не сердился, ибо разобрался, почему он настроен против. Сказать? А дело было так. То ж отдыхал я как-то в Анапе, выступал перед курортниками с воспоминаниями на разные интересные темы и под рубрикой «Из прошлого Кубани». Тоже стоял заразительный хохот. Вот. А днем я лежал на пляже и наблюдал за индивидуальностями слабого пола. Колы ветер приносит бумажку: мята-мята. Я ее подобрал, дай письмо другу пошлю. Он любит бумажки собирать для истории и мою складет в папочку. Лег поудобней, построил предложение в уме — и на бумажку давай. Приезжай, друг, до мене, тут солнце золотое, небо голубое, вода теплая, жизнь кипучая, а бабенции — на подбор! У иных чугунком, у иных грушею, есть и наподобие копны, я тебя заинтригую найлучую! Свернул треугольником та послал доплатным. Жена его распечатала первой: «Ты ще бабу просишь достать? Признавайся! А не то добро начинай делить». Он год со мной не переписывался и труд мой исторический поэтому разбомбил. Ты, говорит, морально-ущербный тип и так дальше. Ну, я ему на это в своей истории даю полное возражение.
— Чудненько! — вскочил Степка. — Чудненькие у нас летописцы, любят наводить правду. У тебя, старый, есть ма-аленький недостаток. — Юхим сузил голубые глаза и насторожился слушать. — Знаешь какой?
— Нет! Не догадываюсь! — невинно моргнул Юхим.
— Много страниц без кавычек.
— Хо-о! Убил он меня. Дак не один я творчески переписываю. Даже классики, Степа. Я читал про Толстого, у него весь пол был уложен чужими книгами и журналами. Ты, Степа, выпил и тоже начинаешь строить интриги, как мой друг-собиратель, который недавно, значит, помер от коварной руки и так дальше. И в городе такие же сидят, не допускают меня седьмой год до печатного станка, а было время — допускали свободно. Я все на свете знаю и видел. Я был свидетелем таких событий, что вы, если я умру в конце концов, нигде про них не услышите. Вот когда вспомните Юхима! Я видел Шкуро, Сорокина, Антона Деникина, был в Екатеринодаре, когда хоронили в церкви генерала Алексеева, и слышал, как стреляла пушка по хате, где находился в тот момент генерал Корнилов и думал в последний раз свою, значит, белую думу.
Я уже начинал теряться. Кто он, Юхим?
— Из-за этой пушки, — продолжал казак, — которая стреляла в Корнилова, мы с другом вели споры всю жизнь насчет того, где она стояла и где я стоял. И я бы доказал, но друга моего убили коварной рукой.
— Чьей же? — спросил я.
— Послушайте. Он был уже старый, жил тут от меня за сорок километров, не буду называть станицу. После войны участвовал в раскопках на Фанагорийском полуострове, и в одном склепе попались рукописи. И ему дано было право их брать, он взял скромно и повез их домой. Нужно сказать, что у него такие древние рукописи не первые были.
— Не первый раз запускал руку?
— Да, — согласился Юхим. — Ой, шо я кажу! Не запускал, а, значит, давали. С тобой, Степа, на грех нарвешься. Давали!
— Это бывает. Хороший человек, ему тоже жить надо. Бывает.
— Не поддевай, Степа, я могу потерять красную нить воспоминаний. У тебя тоже есть недостатки. Продолжаю. Он собрал за свою жизнь чемоданчик монет из курганов — разных, значит, народов. Потом он скопил библиотеку, у него дом около трех комнат.
— Около! — засмеялся Степка. — Бедные наши летописцы, ты их перекрыл, Юхим.
— А як же. Живу с историей в ногу. Все комнаты — та ты слушай! — все комнаты были заставлены древнейшими книгами, и особенно много по истории Кубани, Кавказа и так дальше. Кое-какие книги хохлы из Канады присылали, например шесть томов Деникина. Потом даже дошел до того, что просил у колхозников трактор или чего-нибудь и натягал к себе во двор половецких баб и прочих скульптурных изображений. Мечта у него была открыть, значит, музей и быть директором, так как пенсия у него была маленькая. И одна очень интересная половецкая баба лежала в сарае. Я сам даже две ночи спал рядом с этой бабой, когда приезжал к нему с визитом вежливости. Он, значит, чего только не насобирал и требовал у районных властей открыть музей. И так он всем надоел, что они его считали дураком, придурком и так дальше. Где только увидят его, сейчас говорят: «Уходи, нам некогда!»
— Не знаю, смеяться или плакать, Юхим, — встал Степка и налил вина.
— Ты посмейся, но не вредно и поплакать. Как поймешь. Я на этот раз всю правду кажу. Он установил, когда Пушкин проезжал через Усть-Лабу, и у него сохранился даже кнут, которым Пушкин погонял в дождь лошадей.
— Вместо кучера? Ха-ха!
— Ага. Кнут этот он передал мне. И целый ряд старинных книг.
— Покажешь.
— В другой раз. У него получилось огромное количество всяких вещей. И сам он пробовал писать книгу, но дальше начала у него не пошло. «Богата и славна была наша станица» — и тормоз. Строчек не видел из-за слез. Напишет эти слова и дальше не может, слезы бегут. Зачеркнет и часами думает, как бы по-другому зайти, с другого конца, чи шо. А рука опять выводит вышесказанные слова, и он, значит, опять в слезы. Вам этого не понять, а я, как историк, чувствую его положение глубоко. И вот эти ценности привели его к трагическому концу. Полгода назад воры проникли в его квартиру, ударили его ломиком по голове, и он умер. Взяли чемодан, значит, с древнейшими монетами, среди которых были золотые даже, забрали эти рукописи с раскопок, книги хохлов с Канады и пропали. Утром пришла жена его, она жила отдельно, через комнату, как тетка моя, с другой стороны вход, а он всегда спал в своем самородном музее. Жена, простая домохозяйка, не понимала и не ценила его, тоже считала за придурка, как меня моя нежная тетка,— на черта им, бабам, рукописи? А он лежит мертвый! Она тогда в милицию, милиция сказала, что ничего не может обнаружить, подходящей собаки нет. Стали его хоронить. Обещали гроб, машину и так дальше. Гроб сделали, а машину, сказали, пришлют у четыре часа. У четыре часа не пришла машина, у пять не пришла, пришла аж у семь часов вечера. И прислали уже не машину, а повозочку, на которой мусор развозят. А так как он был человек одинокий, жил только с женой и было поздно, то гроб некому было положить, эти возчики сказали: «Ну, старуха! Гони пол-литра, положим твоего деда». Она им дала на пол-литра. Они довезли до кладбища и сказали: «Наша кобыла боится идти между могилами, так что на тебе веревочку и тащи гроб до места назначения сама. Или давай пятьдесят рублей, тогда, значит, мы его потащим».
— Врешь ведь! — отчаянно вскрикнул Степка. — Не может такого быть!
— Я ездил, она мне сама рассказывала. Присмотрись повнимательней, когда тебя будут хоронить. Без пол-литры не закопают. Ну, значит, у нее не было этих пятидесяти рублей, они свернули его на грязь, оставили, и она сидела почти до десяти часов над гробом на природе, за которой любил наблюдать ее муж. Потом шли колхозники, сжалились над ней и гроб, значит, подтащили. Когда он умер, жена обратилась в музей, они говорят: «У нас денег нет». Просила, чтоб на месте взяли под охрану остатки, ей сказали: «По положению на нас такое не возлагается». И книги, и ценности растаскиваются постепенно. Я тебе писал, а ты не поехал.
— Как я мог тебе поверить,— сознался Степка.
— Зря. А эту половецкую бабу, которую я обнимал, школьный музей забрал. И так как дети не могли вытянуть бабу из сарая, то взяли молоток, отбили голову, а тело оставили. Я писал в разные места. Но у нас есть типы, которые любят надевать патриотическую маску и так дальше, на деле же душа у них гнилая, и я сам одному давал несколько лет назад три ящика яблок и четыре здоровых гуся, чтоб он пропечатал запорожские песни. Ты его, Степа, знаешь не хуже меня.
— Знаю, знаю, — сказал Степка.
И я всех знал и думал: кому из них верить? Юхиму, тому, третьему? Юхим — это правда или одна выдумка, путаница? И отчего он так перепутался? Почему Степка всем ясен как голубой день, как дождь, потому что он дождь, а не снег, как осень, потому что она осень, а не весенняя оттепель? Издавна же у нас подвижничество ладит с юродством и выгодой. Грустно.
Воцарилось молчание.
Степка поднялся, ушел за хату, в глубь сада, стоял там долго и глядел на закат. Оттуда ему была видна только узкая полоска моря у Керчи. Тамань была прекрасна вечером, и уже гадалось, какой она станет, когда прорвется на черном небе Большая Медведица.
— А ты знаешь, Юхим, — вернулся Степка, — что летописец Никон жил в Тмутаракани дважды? Первый раз, дай бог памяти, в 1059 году, а?
— А як же, — дернул головой Юхим. — Я его хорошо знал.
— Что ты с ним будешь делать, — бессильно сказал Степка и сел на лавку.
— Сейчас лучше пишут, — сказал Юхим. — Я вот как-то купил книгу своего знакомого «Звезды над степью». Первая часть трилогии. Очень рад, что купил: целых три месяца ходил с этой книгой в уборную. До того гарная книга, на лощеной бумаге. С нетерпением жду продолжения. С этим автором у меня тоже вышла неприятность. Я тебе, Степа, не рассказывал про свой подвиг на заре, значит, юности? Вы изучали в школе, что в гражданскую войну гуляло по Кубани много самозваных бандитов. Но вам и в голову не ударит, что до сих пор живет и здравствует герой схватки с ними, и он, как видите, сидит между вами и пьет вино. — Юхим скромно опустил глазки и опять походил на девицу, но один глаз был лукавый-лукавый и следил, понравилась ли новость. — Да, я мужественно боролся с ними и поймал даже самого опасного бандита всех времен на Кубани. Об этом я красиво рассказал в своей истории. Я поймал его на гулянке, где он среди пышных казачек думал свою бандитскую, значит, думу. Ну, она была последней, так как я отозвал его в кусты и скромно сказал: «Руки вверх, ты видишь перед собой такого-то». И назвал популярную в то время фамилию. Когда мои годы подошли, я стал хлопотать о повышенной, значит, пенсии. И обратился к этому автору за советом. Что написал «Звезды над степью». Для начала я расхвалил его роман, сказал, что он у меня стоит на самом заветном месте и что я будто бы даже послал его хохлам в Канаду. Я составил справку и носил ее по учреждениям, чтобы заверить. «Справка, — написал саморучно, — дана настоящая, в том, что Юхим Трофимович Коростыль действительно разоружил в двадцатые годы целую банду такого-то, чему свидетели такие-то и такие-то, в том числе и автор романа «Звезды над степью». Прошу, дескать, за видные заслуги мои назначить мне на старости лет повышенную пенсию». И точкой закончил. Колы автор неожиданно узнает, что я кому-то хвалился, как ходил с его книгой в уборную. И начал меня публично высмеивать, спортил мне дело, справку мне никто не заверил, и повышенной пенсии я не получил. А на мое место стали претендовать ще трое, переругались между собой, судились за оскорбление личности, а повышенной пенсии тоже не получили. Теперь я думаю послать жалобу в Москву и заодно пошлю мемуары, так как на местах развелось много нечестных людей, которые затирают труды ветеранов.
— Но, постой, ты ж говорил, что нигде не участвовал.
— Як не участвовал?
— У тебя перелом ноги был, и ты лежал на печке. Забыл? Еще вошли донские казаки — отступали вразброд на Керчь, — и ты сказал: «Ну что, казаки, довоевались?» — «Да, если б, — говорят, — кубанцы не подо. . .ли нам, мы б не отдали тихого Дона». — Не помнишь?
— Це ты вычитал. Но у меня был такой момент, был. Це до того, как я ловил бандита.
— Сто раз тебя слушал, и ты все по-другому.
— А шо тебя это так интересует? Ты меня, Степа, не пугай, у меня документы есть.
— Да бог с тобой! — засмеялся Степка. — Зачем я буду тебя пугать? Очень мне нужно. Я собираю песни. Но ты великая историческая личность. Почти Антон Головатый. А у меня пробудился исторический интерес к людям. Как шло время, — пояснял Степка вкрадчиво, снисходительным тоном, растягивая гласные, — как менялись люди, какими они были не тогда, когда половецких баб обнимали, а в исторические минуты. Я ведь родился поздно.
— Дались тебе эти бабы! Шоб я больше заикнулся. Обсмеял меня. Про меня, хочешь знать, статьи печатали под заголовком «Следопыт», где перечислялись мои заслуги, лекции, две повести и так дальше. Статья очень любовно начиналась: «Живет в кубанской станице хороший человек». Лет двадцать назад.
— И две повести у вас было? — спросил я.
— Ну!
— Точно, — подтвердил Степка.
— В художественном оформлении. С образами. Только меня один тип ободрал на пятьдесят процентов, я ему давал на переписку, и он вдобавок шесть лишних героев ввел для перевеса и конец сделал жизнерадостнее моего, все любовные сцены сократил, выкинул эротическое, и там, где герои у меня брали бабу по-казачьему, он переправлял и ставил, значит: «он вздохнул», «нежно касался щеки соломинкой» и так дальше. И все равно книгой моей заинтересовались, я даже послал хохлам в Канаду.
Мы хохотали. Хохотал и Юхим, довольный неизвестно чем: то ли своим рассказом, то ли нашим смехом, то ли тем, что так вот забавно все в жизни.
— А в это время автор книги «Звезды над степью», чтобы отомстить мне, гулял по городу и хвастался, что он с моей книгой ходит в уборную. И дошел до того, что меня в городе встретил, повел домой и стал показывать свою новую квартиру, завел меня в санузел, тыкает пальцем на вешалочки та зеркальца, а сам тайную мысль держал, чтоб я побачил свою повесть «Туман над станицей», которая была уже порядочно надорвана, и я покраснел, как бурак. Вот какие наглецы бывают даже в наше время. Я ему тоже шутку подстроил, смеялся весь город, но об этом в другой раз.
— Да, конечно, — встал Степка. — Пойдем, пора из твоего куреня выбираться.
— Чего вам? Хлопцы плачут, чи шо? Побалакаем.
— И другую музыку хочется послушать, Юхим.
— Це неплохо. Я тоже на сон грядущий мелодии по радио послушаю и лягу ночевать. Зимой поеду на Украину бандуру слухать. Каждую зиму еду. Не могу жить без бандуры… Я вас провожу.
Мы пошли по длинному огороду. Травка, тропинки его принимали последний свет. Вот и воротца — спинка кровати.
— Табличку бы повесил, — сказал Степка. — «Охраняется государством».
— И так не утащат. Вы, значит, до Лермонтова направляетесь? Побалакайте с ним, может, он вас признает. Стихи ему почитайте.
— С тобой не разговаривает?
— Молчит. Та мы лет пять назад поругались крепко, с тех пор и молчит. Я ему прямо сказал: «Чего тебя, Михаил Юрьевич, к нам занесло? Не мог другой дорогой проехать, чи шо? Пускай бы, скажем, керченские власти и заботились о вас к юбилею. То нашему директору без вас мало хлопот, ще вы на шею сели. Две машины цементу на вас вогнали, постамент, значит, вышел в девять квадратных метров, это почти жилая комната и так дальше. Две мраморные плиты от памятника Екатерины пожертвовали. А вы все равно недовольны. Поставили вас на свежем воздухе, чего вам: столовая рядом, всегда и первое, и второе, а также по баночке можно пропустить, кто желает. Контору по правое плечо от вас возводим. Чего молчите? Не поэтически это». Я его здорово отчитал. С тех пор не разговариваем. «Жил на Тамани в 1837 году!» Три дня побыл, и пишут «жил». По поводу этой надписи у меня тоже объяснение было кое с кем, в первый день открытия.
— И ты открывал?
— На трибуну не пустили, я уже и речь подготовил, первые слова такие: «Ну, здравствуйте же, Михаил Юрьевич! Рады снова видеть вас на чудесной Тамани!» Это я в уме сочинил и в бухгалтерии перепечатал. Не подпустили, побоялись, что мое слово будет заметно выделяться. Я и на банкет речь приготовил, но и туда меня не пустили. А я с баллоном своего вина шел. Ну, пойду спать.
— Ты рано встаешь?
— В четыре, когда в пять. Встану, позанимаюсь по системе хачка-йогов, а потом, значит, пишу историю. Очень помогает система, много умных открытий стал делать. Например, главу «Тамань уже не та» я написал за два утра.
— Ты смотри!
— Я ж водки не пью и не гуляю. Если учесть, что мне пришлось на счетах откладывать, насколько, значит, стало больше телевизоров, приемников и мотоциклов у населения, то глава удалась совсем быстро.
— И без черновиков?
— Колы настроение плохое, и черновики бывают. А колы много воды пью по системе хачка-марара, чисто работаю. Очень полезная штука эта система. Освежает мозги и так дальше. Да я, хочешь, встану тебе тут на голове. Раньше я был и вялый, и пузатый, у меня было много расстроенных органов тела. А сейчас где ты возьмешь ветерана, чтоб с бабой мог? И дышу исключительно через нос, рот даже во сне закрываю. Оставались бы у меня ночевать.
— Нет, мы в гостиницу пойдем. Мы тут неделю будем.
— Заходьте. Тогда и вопрос с пропечатаньем решим. Обижены не будете. Колы чего вычеркнуть надо, я вычеркну с удовольствием, лишь бы пропечатали.
— Что ж ты, — укорил Степка, — взял свою историю как лягушку, воткнул в нее соломинку и надул.
— Та соломинку я вытягну обратно, — сказал Юхим — Ты все шутишь, Степа. Казак, как и я.
Мы попрощались. Юхим потянул дверцу и, удаляясь по огороду к хате, неожиданно и звонко запел.
Мы повернулись к нему.
— Будто и не Юхимом стал, — сказал Степка. — Наедине люди совсем другие. Эту песню я записал в дальней станице… Помнит еще, старый!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Закат утихает где-то над Керчью. Берег Тамани выгибается и приникает узкой чертой к самой воде, по которой скользит к проливу последний катер. Склон горы покрывается тенью. В середине станицы — круглое поле, две-три коровы на нем. Это и есть выросшее дно некогда Тмутараканского озера. Стоишь, и все выше тебя: море, дальних линий не видно, горизонт на горе. Хатки разбросаны меж садов, точно белые камешки. Юг, казачья земля.
Я ходил по траве и собирал гусиные перья. «Все равно не догнать вам Лермонтова, — ехидничал Степка. — Глаза ваши ничего не видят, уши не слышат, душа поросла салом, хоть и язык без костей». «Вот ты и не прав, — сказал я. — Лермонтова действительно нет, но не у всех язык без костей». Но стало грустно. Не пропеть мне дивных песен. Не дано. И обидно. Обидно, когда сердце наполняется звуками, а передать другому не можешь.
Я опустился на землю, подложил руки под голову и будто впервые увидел небо. Оно было непонятно, как в детстве, но для многих давно пропала его первая тайна. И для меня тоже. И вдруг поразишься внезапно, потянешься к небесам и ужаснешься бедности своих ежедневных помыслов. Когда я глядел т у д а, где еще не сверкала Большая Медведица, и думал о красоте жизни, о Лермонтове и первых поэтах Руси, угнетало меня бессилие и однообразие моих слов, которыми я тщился выразить восторг и до слабости высокую печаль сердца. Хотелось жить тысячу лет.
Я высвободил руки и лежал крестом. Степка сидел рядом. Земля, свет небес, время, имена, молитвы и песни — все проникало в меня, и я перестал искать слова, любое было бы беднее души, я доверился музыке, которую тоже не запишешь.
Напомнилось, что молодость моя прошла, и где же мудрость, причащение к тайне? В Тамани, в полях, на дорогах родимой стороны я так и останусь с сердцем ребенка. Ничего уже не свершу восхитительного, прекрасного, и это горько как раз в Тамани, когда отворяются в тебе уголки для счастливых грез.
Взошла наконец Медведица, этот ковшик, эти семь звезд, простых и первых с детства, они нас тоже помнить не будут, но мы-то все равно б ы л и. Вдруг одна мысль страшна стала мне: ведь мог же я и не появиться! Неужели? Неужели ни раньше, ни позже? Никогда? Страшно подумать, невыносимо! Невыносимо представить, что все мои современники знали бы, откуда есть пошла земля наша, какой она стала, а я нет! И никогда? Нестор, Мономах, Лермонтов, Есенин не были бы моими, как нынче? И по старым дорогам ездил бы кто-то вместо меня? И женских бы глаз я не видел, ласковых слов не слышал? И даже этих слов не сумел бы произнести?
Прекрасно, что живу. Будь жизнь труднее в тысячу раз — прекрасно, что дана она мне.
Мысли пресекались.
— Что мы знаем друг о друге? — сказал я. — И почему внешнее нам бывает важнее? Что мы понимаем? Что этот с тем, а тот с этим? Мы подглядываем друг за другом, но скрытой жизни друг друга не чувствуем. Вот приезжал сюда странный, кривоногий, маленький поручик. Поскучал, посмотрел на море, пытался заигрывать с молодой казачкой. Ей было смешно, и когда он уехал, его обсуждали, передразнивали и с богом забыли. А что вышло? «Тамань», волшебство, прелесть сердечной тайны. И оказалось, что лучше этого ничего нет ни в жизни, ни в человеке…
Вставать не хотелось.
— Я все хотел спросить тебя, — обратился я к Степке, — что это за женщина встретила нас тогда?
— У пристани? — Он помолчал. — Эта женщина меня бережет.
— От кого?
— Ни от кого. Вообще. Нашла что-то во мне.
— Влюбилась…
— Она мне как старшая сестра. Я всегда вспоминаю прикосновение ее руки и некоторую смущенность, если мы стоим долго. Тогда она отводит взгляд и как бы торопится опомниться.
Они жили в одном городе, виделись редко, но в полчаса она умела сказать ему несколько слов, от которых он становился уверенней. В этом южном городе, где Степке частенько бывало неуютно от нескольких всегда правильных в своей сытости современников, она выделяла его и касалась рукой так, что он долго помнил и ее руку, и взгляд. Иногда она его далеко провожала, почему-то о н а, и надо бы поискать в этом что-то женское. «У тебя есть свое, — говорила она ему и опять брала его за руку, точно уговаривая не отказываться от самого себя. — У тебя свое лицо. Тебя любить будут и будут недовольны тобой. За это. Ты понимаешь?» Она всегда все о нем знала. Она, наверное, любила его в сладком одиноком воображении, вдали от совместной жизни, которая притупляет мечту о другом в тесноте. Когда она вспоминала его, недостижимого по возрасту и по судьбе, ей чудилось, что она дремлет в девичестве над любимыми страницами книги.
«Быть может, в этом самая главная правда, — говорила она о жизни сердца, — а остальное — условности, законы приличия, необходимости, так называемый здравый смысл».
Когда Степка уезжал, они переписывались. В письмах возникало нетерпеливое чувство к ней, переходившее грань дружества. Она же была еще сдержанней, словно боялась выдать себя, оставляла что-то при себе, и вот та правда, которую она таила, ловилась тогда еще острее.
«Уеду я отсюда, — жаловался он и ей. — Прекрасная земля, но не моя». — «На север? — спрашивала она, пугаясь. — Поезжай, поезжай!» И, глядя ей в глаза, Степка открывал, что она его выдумала, и ей хочется, чтобы он сохранился таким всегда, и в него такого она будет верить и будет в отчаянии знать, что где-то есть настоящее, есть не обрывающийся сон ее. И взамен бытия, после того как он уедет совсем и дни превратятся в месяцы и годы, явятся воспоминания, несдержанные речи, тоска души, та пронзительная доля человека, которая и есть жизнь настоящая. «Приди, приди», — будет звать она его в снах не однажды.
Велика же власть невозможного и надо мной.
Мы мечтали, и нам светили семь точек Большой Медведицы. Мы встали и пошли вниз, берегом прошли к памятнику, постояли на том месте, где скучал поэт. Две жизни впускала в себя душа: одну, навеки забытую, и другую, которую забыть невозможно, пока дышишь. Но для меня-то сейчас тянулась только одна единственная: вечная.
— Все приблизительно, — сказал Степка. — Спроси десять человек, и ткнут пальцем в десять разных точек. Назови имя, и оно ни о чем не скажет людям. А люди жили, и для нас землю спасали, в святые книги заносились. Неужто же мы — не помнящие родства?.. Пойдем к раскопкам…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
…«И пришед в Тмутаракань, построил церковь святыя Богородицы, яже стоит и до сего дни в Тмутаракани».
— Это в 1022 году поставил ее князь Мстислав, — сказал Степка. — Где она? И где он?
…И где они все?
Мы стояли у обрыва над водою, почти там, где была ранняя на Руси церковь. А может, мы стояли на чьей-то могиле? Та церковь сопрела неизвестно когда, развалилась, и земля с тех пор стала выше. Кто жил и воевал, покоился нынче под нами, но если предашься чувству, то они, наши русские люди, не под нами, и, кажется, растворены в природе, где-то летают. Кого помним? Кто были мои праотцы: смерды? прислужники? святители? Кем бы я сам был тогда: дружинником, монахом, отроком? Кто бы любил меня, в какой сече участвовал я, что за песни слышал бы, какую сторону держал в лихую пору? Наверное, ближе бы стали мне слова мономаховские, текшие из уст в уста до каких-то дней: «Посмотри, брат, на отцов наших: много ли взяли с собою, кроме того, что сделали для своей души?» Я никогда ни от кого не слыхал их, а как прекрасны и поучительны они! Неужели они были сказаны? Разве была жизнь? И что слышим мы нынче оттуда, через тысячу лет? Что?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Какой это, в сущности, обман, — сказал я. — Но без него постно жить и ездить не нужно. Прекрасный обман. Я говорю про нашу дорогу, про Тамань. Ведь скучно, скучно здесь, что скрывать… А все время дивное ощущение. Вон Корчев, там озеро, вон знакомый поворот берега, а там и горы пошли, а там и дебри, сказка, волхвы — прекрасно! А так — обыкновенная скучная станица, не захотел бы и жить в ней. Если бы не Мстислав, не Никон, не Лермонтов, кто бы почтил ее, эту станицу, на семи ветрах? Ведь жили люди везде, но не везде мы так ходим и сны видим. Сон, сон… По крошечке собираем. Никто не удосужился оставить нам хату казачки на память. Ужасно хочется провести ночь в этой хате, где бы только лавка да стены — ладно. Провести одну ночь в жизни. Или забраться бы в келью Никона, где он молился, бодрствовал. Или писал? Зачем мне это? Тоже обман, жизнь для души. А что бы без обмана, без н и х, без Лермонтова? Ну что́ бы мне слепой, красавица казачка? Мало их было? Наверное, существует в нас нечто, о чем рассуждать нельзя, выходит глупо и тускло. Ведь ты по себе знаешь: становишься ребенком… Иногда не хотел бы, но не можешь…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мы спустились и присели у самой воды. Мягкая морская трава устилала берег. Нерушимая тишина притаилась в этом уголку, природа дремала, и вода была тепла, мы разулись, омочили ноги и сидели счастливые. На пристани горела лампочка, там ночевали в ожидании утреннего катера торговки с корзинами. Голубая цепочка огней нескончаемо тянулась по керченскому берегу. Волн почти не было, только легкое колебание их; я опускал руку и вытаскивал слизистые черепки амфор, кувшинов, горшков. Еще недавно море выбрасывало в штормы драгоценные украшения. Когда Русь еще кочевала и не могла собраться, дети Эллады уже приставали к земле незнаемой. Каких-то сто лет назад при обвалах глиняные стены высокого берега напоминали о могилах: видны были кости. Я сижу сейчас дома сентябрьским вечером и передаю слова друга в своей обработке и, отрываясь, не покидая мысленно осень того года в Тамани, той ночи, с испугом и сожалением думаю: где та ночь? Мы ли там были?
Степка рассказывал мне о летних поездках. Он вроде бы не сообщал мне нового, все повторялось и повторялось на ту же тему, и я уже знал, что, насытившись, мы долго потом будем молчать, а завтра полонит нас обычная жизнь, и, лишенные снов, мы, быть может, не вытерпим и скоро уедем.
— Ты читал письмо Жуковского Вяземскому? — спросил я.
— Ну, как же!
— Нет в наших словах теперь непоказного умиления, которое передается другому как нечто родное и естественное. Мы не признаемся, а кричим, доказываем, машем руками, и я из ста стихотворений о старине девяносто девять терпеть не могу.
— А я всем нутром своим почувствовал, почему это фальшиво и грубо, знаешь где? Когда искал Троху и увидел три дороги с бугра. Не то, все не то, понял. Вот оно, вот что во мне сейчас переливается, грустит и возносит, вот это о н о, а слова там разные, крики — из головы, причем иногда из головы дурной и хитрой. Как в любви: человек клянется, а женщина ему не верит — в глазах-то пусто. Да я старику, который видел сына Пушкина и спас дом Пушкина, руку поцеловал, он мне родней стал. Что его заставило спасать дом Пушкина, какие гены, какая грамота? Да никакая, сердце у него было просто. И выпало, говорит, мне от бога дом Пушкиных сохранить, потомков Пушкина, всех русских людей дом! Он зарядил меня, ехал я из Болдина в Москву — не передать! Москвы всегда пугаюсь, а тут рад, сдал кой-какие материалы в Дом народного творчества, и у меня оставалось еще несколько дней. Неохота на Кубань, там даже берез нету. Иду, всюду огни, женщины одна милее другой, афиши, иностранцы, я свободен от уз службы. Искал, дурачок, «Всенощную» Рахманинова, «Историю» Карамзина — откуда! Сувениры а-ля рюс — на стену, на стол, хоть на потолок. Рахманинова бы для души. Старик болдинский просил меня купить ему ватное простое одеяло, мерзнет по ночам, там, говорит, где-то в Марьиной роще выкидывают. Ничего я не нашел, сувениров полно, одеял нет. И уже писать ему, какой вы хороший, вы не «как все» (он сказал: «я как все») — стыдно, что ему слова? Написал, что с Кубани пришлю. Зашел в ресторан, выпил, сижу и думаю: поеду ночным поездом в Новгород, отыщу-ка я, наконец, этого Троху, Троху Любытинского! Умрет ведь, не успею за делами. Поеду, поеду! Троху за пол-литра не выменяешь, из пыльного угла не достанешь, умрет — и все, и конец последнему скомороху на Руси. Поеду, пока живой. Троха, последний из последних. И когда я выпил еще, я уже разговаривал с ним, растекался, обнимал его — знаешь ведь, какие мы во хмелю. Уже Троха другом стал, уже я ему в воображении водку разливал, сигаретами угощал, рубашки дарил. У него ни угла, ничего, никогда не было жены, чайного стакана даже нет, в чем одет, то и его, тело да душа. Он путник, вечный, никем не гонимый, добровольный, по наследству. Детей нянчил сказками, был зван на свадьбы, на Октябрьские и Майские праздники, выдавал там невиданное множество частушек, прибауток, колядок, песен, бывальщин, весь этот комплект прошлого ремесла скомороха. Ну что ты-ы! Я загорелся! Его кормят, поят, одежку сунут, копеечку, он и нужда людям, и потеха, но не дурачок, а скоморох, кучу детей вынянчил, из деревни в деревню всю жизнь, и за семьдесят лет стал почти каждому дому в округе свой: у всех ведь ребятишки, или свадьба, или день рождения, поминки, с ним хорошо. Вечным же его домом была дорога к кому-то: среди травы, перелесков, оград и могил. На севере еще и держала его земля. Я мечтал нечаянно встретить его в поле. После полета Гагарина наткнуться на Троху Любытинского! И имя же! Я чуть-чуть помнил его, мать после войны ездила домой хоронить старшую сестру, вернулась, видела, говорит, сынок, Троху, который тебя нянчил. Я очень смутно помнил его. Мало того, что он меня нянчил, тут вдруг черт знает что зазвучало во мне: тема нашей удивительной сказочной матушки-России. Матушка — как хорошо называли ее когда-то. В ней столько каменного разбилось, и вот бегает еще по ней живой (но уже последний) скоморох, который вроде бы тот же, что и при Алексее Михайловиче. А почему бы и нет, почему бы и не тот. Поеду, поеду. Наступил, знаешь, такой свет в душе, вдруг откликнулась она какими-то первыми, неиспорченными, вечными частицами своими. Уже так надоела мне подделка под народное, когда песни халтурщиков-коммерсантов преподносятся на смотрах как фольклор. Да что там, стыдно…
Я уже говорил, что были мы на всем пути одинаковы — как два брата в отношении к матери. То же и этой ночью. Только я был старше, я молчал, и мне спокойно было заметить в чужом характере наивность и веру. Однако я в некоторые минуты терял свой возраст. До чего же мы еще дети, думал я. Пропадем… Или наоборот? Или в этом наше спасенье, счастье, наша простодушная зацепка? Отчего же есть что-то сиротское в нашем бесконечном воспоминании об одном и том же, что же одиноко порою становится после снов? Не оттого ли, что то и дело слышишь укоры умного нашего современника, который все-все на свете знает, только благоговеть не умеет?..
— А сколько на свете людей! Сколько таинственных судеб! Сколько судеб исторических! Сколько, сколько! — восклицал Степка. — Я целую ночь в поезде думал об этом. В мечтах прав один, опускаешься в самый глубокий колодец, и ничто не спугнет тебя. Читаешь книги и видишь, как упорно ищут то, что исчезло, пропало, зарылось. Но рядом, в свои дни, окутывается тайной чья-то судьба, на глазах превращается в тайну лишь потому, что никому до нее сейчас нет дела, а потом родится какой-то Петька и будет искать и кусать локти. Где-то по всей нашей огромной земле живут люди, и о многих не знают, как они богаты опытом, судьбой, некоторые ждут, кому бы выговорить свою отстоявшуюся правду, познание своего единственного времени, своего часа на земле, но умирают — и ни строчки, ни слова от них не достается. А юхимовского зуда «пропечатать» у них нет, хотя кому-то бы тоже надо перекрыть крышу. Я вспоминал имена, через двадцать лет будут искать их архивы, но сейчас никто не приходит к ним. Не зря же Пушкин сокрушался: мы ленивы и не любопытны. Очень много тайн уносят люди. Я вспомнил в ту ночь всех старых знакомых. Меня с детства влекло к старшим. Осиротею крепко, когда умрет последний. Всегда я почему-то трепетал перед ними. Со сверстниками мне гораздо скучнее. И нынче ездил по стране, все хотел написать тебе, что езжу по старости. Как раз такое время наступило, когда умирают последние: старая интеллигенция, революционеры, писатели. Мы совсем другие люди, мы еще и не осознали, насколько же мы другие. Путешественник, я всюду прощался. Так тяжело уходить из ворот молодым и полным надежд на долгое здравие, на открытие нового тысячелетия, уходить, когда у этих же ворот горько закрывает платочком водяные глаза престарелый и не говорит, но все понятно: «Прощай же, сынок, навеки!»
«И того же времени умре печерский игумен Никон» (1088 год)… И разве он был?
Уже в Новгороде мне сказали о Трохе. Какая-то старушка на автостанции. Я поехал. Ходил за ним по дорогам целых пять дней. Наслушался о нем много и все думал о нем чужой строчкой: «Каждому доля на ниве родной». А уж у Трохи была редкая доля, но ему и невдомек. Это тоже по-нашему. И я шел за ним, скитался по деревням. Я за ним, он от меня. В одну деревню попал: «Да вот вчера вечером видели. У соседей девочка заболела, откачивал сказками. Он не сидит». Интерес ко мне: «Зачем вам Троха?» Подхожу вечером, устал, жара палила в то лето! У магазина мужики стоят, курят. «Троха? Часа два, как ушел». По какой дороге? Да через ручей и низом, а с горы деревню видать. Иду. Голодный! Кое-где церквушка грустит, одинока-одинока, и жалко ее, как человека. Не слабый ведь я, а тут сентиментальность меня топила. Кто строил ее, в каком веке? Зачем так быстро проходит жизнь? Пусть бы кто-то коротал триста-четыреста лет. Глупость, не я, все во мне просит об этом. Тихо, хлеба наливаются. Песни из тебя прямо вытягивает, я шел и пел, слыхать меня было далеко, но кто оглянется: пустое поле, дорога, никого. Родина-матушка. Все ясно, близко, и это так в старину ходили на юг и на север в поисках земли, в киевские пещеры к мощам, в Царьград, по одному, по два, побольше. Шли и ночевали, и все поле, лес, лес, лес, реки, языческая страшная тишина. Тоже лечь хотелось и поспать на волюшке, забыться. Редко ведь мы теперь такими бываем. Все нам некогда, некогда, будто все мы и мы, ни до, ни после, мол, никого. Шел я, и стало темно. И вдруг эти т р и д о р о г и! С бугорка вниз растекаются, белеют на три стороны три дороги! Я стал как вкопанный. Это подарок судьбы, подумал. Дороги уходят, чтобы никогда не сомкнуться. Мало я их видел? Но здесь… Это как в детстве песнь о вещем Олеге, Куликовская битва, картины Васнецова, потом Нестерова. Можно только почувствовать, объяснить не в силах. В двадцать пять лет, после модерна, в пору физкультурников, ревю, головоломок, вдруг проникает в меня простодушие, и с какой силой! После «ты отвечаешь за все» услышится свежее: «Отцы наши и деды не померли ли, но кто как жил, такову память о себе оставил». В дни распрей говорили: «Было поле чисто и очень велико» — это перед битвой. «И была радость и тишина во всей Руси» — после победы. Ну почему мы могли забывать детство ро-дины, не жить ее легендами, сказками, поучениями, как, например, греки и римляне живут своими? Не понимаю. Я стоял: куда же мне идти за Трохой? Налево? Направо? Прямо? На счастье поднимается из темноты мужик, помигивает папироской, на плече литовка. «А Троха… Троха ушел, — сказал спокойно. — Я его в обед видел. Да где его догнать!» Я присел в траву, потом лег. Сначала обиделся даже на Троху, как будто мы договорились с ним, а он взял и не пришел. Небо светилось точками. Правильно сказал мужик: не догнать мне Троху! Зачем я гнался? Только я, дурачок, и навыдумывал. Но не зря же, не очерк же мне писать — значит, было, было что-то со мной! Был, наверное, зов. Наверное, кто-то тихо крикнул мне со дна, и я услыхал, я даже поверил, что они, наши предки, нет-нет и позовут нас. Только не догнать мне ни Троху, ни сказок, ни православной простоты, пора раз и навсегда проститься с мыслью. Я не заплакал, я онемел: не догнать! «И за тройкой вослед не спеши» — пронеслось некрасовское. А то, что я не попал на его дорогу, остановился перед тремя, — тоже вещий знак. Дороги и перевернули меня. Я лежал, вспоминал свою жизнь, стихи, давние и новые, в которых много искренних, но бесполезных слез. Теперь-то я совсем убедился, что с л е з ы бесполезны. Смешны. Я лежал и сам себе наказывал, что лучше промолчу о той ночи, лучше соберусь в комок и буду по мере любви беречь память о с в о и х д н я х, буду ловить и записывать верные слова, рассказы нынешних людей. То чувство новгородское даром не пройдет. Трохе, может быть, самое большое спасибо. А песен потерянных не вернуть. Слишком много их было у нас, и мы думали, что они никогда не кончатся. Кто может чувствовать родное, тому хватит. Не будем себя стыдиться. Я вот так останусь иногда один, вспомнится это лето, поле, три дороги — и счастлив бываю снова, потому что душа моя отозвалась на самое колыбельное, и, значит, не высохла она, значит, не умерла она в нас и в урочные минуты все та же русская, памятливая. А уж что в душе, то и свято…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вот что осталось от щастливого времени моей жизни.
Поезд прибыл в Вышний Волочек; отложив «Русский вестник», учитель вышел на перрон. Красновато светился вечер. На маленькой станции было тихо, чисто, свежо. Стоял дивный месяц июль. Счастливый, наконец-то свободный от домашних пут, учитель всему внимал, поглядывал вокруг с какой-то жадностью. Что ж, неудивительно: засиделся он в своей глухой сибирской деревне, годами нигде не бывал! Теперь он проехал уже три с лишним тысячи верст и думал, как хорошо бы после Пушкинского заповедника пробраться ему в Ленинград — там он никогда не был. За станцией, по низине, окутался зеленью городок, имя его было заманчиво, и можно бы остановиться в нем на день, Но ударили в колокол, дежурный поднял кружок. Учитель ступил в тамбур, мельком взглянул на девушку в брючках, которая, пока он ходил по перрону, наблюдала за ним; пробравшись к своему купе, он подпрыгнул на вторую полку и принялся читать дальше воспоминания об усадебной жизни…
Поезд спять стоял. В купе разговаривали, радио передавало последние известия, но учитель не слышал. Описание старинного праздника в ноябре 1811 года его захватило. И ничего вроде бы особенного — домашняя простота слов, девичьи интересы, но от того, что было это накануне Отечественной войны, что Пушкину шел тогда тринадцатый год, просыпались в душе учителя благие чувства. От волнения хотелось курить, и учитель намечал, после какой страницы он выйдет в тамбур…
Северная ночь проникала в верхнюю створку. Чтобы дочитать до конца, учитель включил лампочку над головой. Все равно спать он уже не мог. Так однажды, пять лет назад, он впервые добирался к морю, тоже не спал, волновался. Увидел под утро синюю воду и заплакал, а плакал давно, уж и не помнил когда.
До Пскова теперь было всего ничего: каких-то пять часов. Он слез с полки, напился мягкой кипяченой воды и сел на свободное место сбоку, напротив завешенного одеялом купе, где спят по обыкновению проводники. С этой стороны высоко над вагонами текла луна, убегала на запад, все далее от его деревни, и, как в детстве, казалось, что она только там, где ты, над тобою. Учитель сидел, опершись локтями на столик, и думал. Так, обо всем. Странно, странно было, что он наконец едет, свободен, не ждут его домашние мелочи, нет его в школе. Тихо, темно; загадочно летит русская земля, и никогда ее всю не объедешь.
Мало видел чудес он в своей родной стороне, засиделся.
Из глубины вагона возникла та самая девушка в брючках, подошла и без робости спросила уже как знакомого:
— Не спится вам?
— Читал…
— Что?
Он сказал. Она подсела напротив, поставила локотки, лица их очутились близко. Тот взгляд в первую минуту передал учителю нечто лестное, но, смущенный сперва волнением, потом, всякими неуверенными мыслями, несознательно торопливым старанием скорее заговорить не о том, что уже теплится в душе, он почти тут же забыл мгновение. Не боясь проводницы, доброй псковской растерехи, они закурили. Еще раньше, в тамбуре, он почему-то сразу открылся ей, куда и зачем едет, а за столиком сказал, какой интересный журнал купил у букинистов на Арбате и как, читая воспоминания барыни, думал о своем селе, о том, что расскажет дома и в школе после поездки к Пушкину.
— А что в «Русском вестнике», о чем там?
Что было сказать этой девочке, недавно окончившей техникум в Старой Руссе и так насмешливо сообщившей постороннему в тамбуре о своем скором замужестве? Что бы она поняла с его слов в жизни, от которой даже липовых аллей не осталось, в том празднике накануне войны двенадцатого года, в самой, наконец, Федосье? Слишком много надо было объяснять этой девочке. Утратится нерв, да еще и неизвестно, отзывчива ее душа или нет. Как пересказывать? По просьбе сына-философа Федосья вспоминала невозвратное бытие свое, боготворила государя, вновь сидела в кресле перед его матерью, принимавшей ее в Калуге, вместе с народом отступала к Москве и Костроме, подальше от наполеоновских штыков.
— Дайте я почитаю… Она знала Пушкина?
— Не пишет. Нет, наверно. Читала зато.
— Уже светает… С утра день до вецера, темна ноць до месяца, — мамина сестра говорит. Знаете, как хорошо у нас на рассвете на Великой! Переезжайте во Псков…
— Примете?
— Да.
— Читайте, читайте…
И на заре был тихий простой Псков, с высокими звонницами и кремлем, с рекою Великой. Побродить по нему с денек учитель и не мечтал. Некогда…
В одиннадцатом часу утра он был в Тригорском. В Святых Горах ему подсказали, как идти напрямик.
Помните ли вы свое изумление в первую минуту свидания с Тригорским?
Когда учитель увидал городище Воронич и белую, похожую на струйку, тропу слева, когда он взобрался наверх и от кладбища, через зеленый глубокий ров, взглянул на усадьбу, на длинный господский дом в двенадцать окон, на крыльцо с двумя столбиками и густые деревья сада за ним, он пожалел, какого дива лишен был до сего часа.
Так вот где они жили…
Светило солнце, как и тогда. Медленно поднимался учитель по деревянной лестнице на другой холм, приближался к дому, к крыльцу, и, ступая затем в прохладу комнаты, еще доверчивей поддавался соблазну, что он теперь совсем уже в заветном пушкинском времени, рад поклониться окнам, стульям, портретам, повторяя одно и то же: «Вот где отдыхалось ему! вот где!» Из гостиной доносились слова экскурсовода о потерянных предметах, о пожаре и грабеже крестьян в восемнадцатом году. Учитель нарочно отставал, сторонился туристов, которые прибывали и прибывали снизу, от автобусов. Никого не надо, один день пожить с Пушкиным, ввек, может, не удастся добывать еще кто знает!
Помните, как мешали вашей душе туристы, как всякий раз оскорбляли ее пустые глаза, громкие голоса?
Почти час он ходил по комнатам. Старый мир захолустного существования воскресал перед ним, герои глядели со стен. Они соединились, одновременно собрались здесь, напоминая нам уже о лучших только своих чертах письмами, альбомами, стихами. Взору будто нарочно открывалось все такое, что порождало чудесную зависть. Учитель пришел к ним в гости, и они, давно положенные во гробы по российским губерниям, покорно встали из тьмы один за одним. Они говорили с учителем. Они без смущения признавались в своих секретах, в самых тайных подробностях, и нынче им было легко признаваться. С гордостью пускали барышни в свои уголки, показывая господские пяльцы, подушечки, любовные записки. Посмотрите, точно подталкивали они, — посмотрите же со вниманием из своего двадцатого века, как мы жили когда-то, в какой обстановке, как были мы молоды, изящны во вкусах и какая природа нас окружала. Вам не завидно? Темна, непонятна вам наша судьба? Вот тут сколько раз мы видели Пушкина, и он нас любил, он нас воспел, и нам «Онегин» внушал больше воспоминаний, чем, скажем, барышням соседних поместий. Не зовите нас к себе. Мы навсегда успокоились, и ни о чем не жалеем, и — если бы возвратились к вам — с былым удовольствием жить не сумели: ведь все настало иное. Мы дети своего века и другой, о, совсем другой России; какими ни кажутся вашей строгости наши порядки — они нам дороже. Судите нас как угодно, мы не оспорим вас уже никогда. Вот наши комнаты, наши шкафы с книгами, наши писатели. Мы торопливо переписывали из романов любовные страницы, крепостные наши пели и «Сударыня наша масленица», и «Лучинушку», господа — еще и «Уймитесь, волнения страсти». В гостиной, где вы стоите, мы судачили о последних событиях. Старухи еще вздыхали по Екатерине, гадали, бранили сегодняшние порядки — все в прошлом было им милее, богаче и лучше. И пускай водилась у нас мода говорить и писать по-французски и европейское, покаемся, мы возносили до небес, — душа все же была верна православию. Взгляните на автограф, на нашего брата Алексея. По правде сказать, он был намного счастливее Пушкина в обыденной жизни, особенно в ловласовских победах, небрежно отбирал у поэтов самых красивых, — и как пылко, безоглядно доверялись они ему, страдали из-за него в те часы, когда сочинители призывали милых дев в божественных строчках. Увы, так всегда. В нашу пору мужчины умели быть изящными обожателями, сколько клятв шепталось по этим уголкам, и это благодаря нам и нашему Тригорскому вы повторяете строки нежности: «Алина! сжальтесь надо мною. Не смею требовать любви. Быть может, за грехи мои, мой ангел, я любви не стою!»
Казалось, смерть не пришла к ним, есть только сон, молчание, вечное отсутствие. Добрая память коснулась их своими крылами. Алина, Евпраксия, Анна, Маша… «Зи-зи-и! — кричали, конечно, Евпраксии, в окно, на лужайку. — Пора ко сну-у». Где вы? — мог бы крикнуть молодой деве и учитель, душа была готова к тому. Да разве это она на фотографии, мать четверых детей, старуха, не Вульф, а уже баронесса Вревская? Разве ей было суждено постареть и время осмелилось убить тригорскую молодость ее, сестриц и друзей? Все они — и мать, и брат, и Керн — намного пережили Пушкина, а нам всегда верилось, что с его смертью их тоже не стало. Нет, они долго и буднично жили без него. Все меньше их оставалось, и кто-то был последним… Страшно ли было ему? В юности, воображая иногда свою смерть, учитель пугался не только исчезновения, но жалел еще о том, что не дано будет знать, как сложится продолжение мира, какие вырастут люди в его деревне, о чем книги напишут про его время — и как напишут? Сам ли учитель, гномик ли какой в нем спрашивал: знаете ли вы?.. Пустой этот вопрос мог родиться здесь или на кладбище, когда дается сочувствие откуда-то свыше. И пустой ли он? Исчез целый век. Отовсюду учителю что-нибудь шептало, кружило голову колдовством, и лица, строки, музыка усадебной тишины, чудесным обманом говорили ему скорее о блаженстве, о какой-то грации жизни, а было ли счастье — ведомо только им. Чем песеннее, волшебнее звучало чужое, стародавнее, тем обделенней воображался себе он сам. Вроде бы теперь понимал он, в чем весь секрет, в чем смысл и утешение. Чего не было у него? Не досталось в молодости такой дружбы, нечаянных приездов в гости к милым приятельницам по соседству? Не было такого угла с тремя холмами, столь благостного, истинно русского покоя вокруг? Не удалось расти с умными, талантливыми сверстниками, чтобы тянуться за ними, обвиться, как плющ, и сам не отмечен дарованием, а потому кого прославил, чью жизнь он украсил, чье сердце поразил так, чтобы помнили после смерти? И хотя бы чью великую руку пожал он? До того уж просто отдал земле свои тридцать лет и сам был всегда прост, тих и бледен. Одно слово: сельский учитель. А как мечтал, как тосковал он в сибирской глуши по городам, по умному обществу, по театрам и концертным залам и надеялся, что уедет со временем туда, заведутся сказочно талантливые друзья и переменится весь его быт, «Счастливцы! — качал головой учитель. — Счастливчик Вульф, счастливая Евпраксия, неужели не понимали? И Анна. И Маша, еще ребенок при нем, — всю-то потом жизнь она ходила тут по его следам и жалела его. Счастливый Пушкин… Разве? Но почему так кажется здесь?»
И помните комнату Осиповой Прасковьи Александровны? Самая, пожалуй, печальная комната в доме. Отчего? Трудно сказать. Она с другого конца, с окнами на городище и в поле, в пустоту российских далей, куда глядишь и глядишь в дождливую погоду, никого не ожидая.
За учителем вошли в эту комнату три родные сестры, чистенькие, седенькие, интеллигентные. Не встречали вы случайно в Тригорском людей, которым все прежнее было особенно близким? Они свободно читали на корочках названия французских романов, они не нуждались в комментариях экскурсовода, в этих бумажках под стеклом, копиях писем, стихов, ничего не писали в книге отзывов — в книге, где на удивление мало человеческих слов… Зато они долго стояли, склонившись к нескольким заветным томикам Прасковьи Осиповой, к шкатулке, в которой хозяйка берегла письма поэта. «Вот что осталось от щастливого времени моей жизни», — начертала она внутри шкатулки своей доброй рукой. Бесконечно повторяя ее слова, учитель с «Русским вестником» в руке вышел на заднее крыльцо и побрел в поле, на копны свежего душистого сена.
И долго он лежал под копной, совершенно расстроенный, печально-счастливый, не имея никакого желания подниматься, да и вообще уезжать отсюда…
Я видел его издалека, когда шел от уединенного дуба. Потом мелькала его голова меж деревьев городища Воронич; возле могил Осиповых-Вульф с ним ходила девушка в темных брючках. В этот день они еще не раз попадались мне на глаза.
В два часа дня они шли по дороге к Михайловскому. Я сидел на склоне городища и, глядя на дорогу, думал о тех, кто ходил по ней в разные годы. Гибкая Сороть терялась за мостом, вилась где-то возле Савкиной горки, потом у дома поэта. Зачастил я что-то сюда. Обычно я приезжаю после праздника, когда посвободней и легче в гостинице. Тригорское я люблю больше всего. Так похоже тут на все, что описал он, и сердце щемит сильнее. Тебе бы увековечить какой-нибудь уголок, найти несколько верных слов, но ты убираешь самое вещее, прячешь концы в воду. Все исказил ты, пугливый, неоткровенный, неточный.
На сей раз приехал я еще растерянней, сбитый с толку, оскорбленный кучкой вредных умников, для кого история русская начинается со дня их рождения. Я бродил и будто бы спрашивал у пушкинских полей, у поэтов, у самой истории, у лучших людей ее: прав я или не прав? зря или нет предаюсь я в их руки, пытаюсь охотнее внимать прежде всего тому, что украшало Отечество наше, а не унижало его? И мне издалече был только один вздох-ответ: да! Для собственной жизни нужна мне была благостная частица прошлого, там черпал я соки, иногда чересчур насыщался, но это не портило меня. Душа сама себе вернула все такое, что ей было понятно и просто с пеленок.
О чем я думал еще? «Терпи горе не сказываюци, носи злат венець не снимаюци», — советовал мне старый садовник в Петровском, подметавший в юности ганнибаловский сад. Не буду я откровенничать нынче, помолчу, а там, где не смогу я сдержаться, — что ж: не моя, значит, воля.
Быстро достиг я места трех сосен. Три сосны, стихи на доске, оградка и мелкая поросль вокруг. Долго расти им еще, этим соснам, и, быть может, напомнят их стволы и вершины о прежней могучей красоте сородичей, которых они заменили. Но едва ли.
Просекой пошел я вниз. Слева заблестело озеро Маленец. От Тригорского ползла на лес большая черная туча, на воду подул ветерок, и вдали, над парком в Петровском, тоже потемнело. Кто-то в алой косынке торопился к домику няни. Уже начинало брызгать, я отступил с тропы под хмурый свод леса с красными точками костяники в кустах, с прошлогодними еловыми шишками на земле.
Дождь!
Ударил гром, ослепило, и время от тебя скрылось, ты один. Падает дождь, природа твой помощник и подсказчик, и ничто не мешает твоим вольным думам. «Ты царь: живи один…» — вспомнилось мне. Какой теперь год, какое число? Далеко до Москвы, до Петербурга с Невским проспектом и Аничковым дворцом, еще дальше до Болдина. Еще все живы, танцуют на балах, царь не прощает, дворяне пекутся об имениях, адреса, фамилии те же: Жуковский, Вяземский, Керн, Оленина, Собаньская и проч., и проч. Осиповы-Вульф еще в Тригорском. Вновь трудны эти русские версты, редки деревни, и тревожно, скучно по вечерам в отцовском доме, завидно светскому шуму, и точит тоска любви, жажда ласковых рук, — сняться и полететь бы, но такова уж судьба. И у камина, на крыльце, возле Сороти свободные мысли кружатся в голове, никто их не спугнет, — ты один под сиротливым небом. До выезда много дней, потом остановки, сны в чужих кроватях, утомительное тягучее безмолвие в просторах Руси, и она, Русь, благословляет тебя, шепчет всеми травами и крестами, что правда с тобой, что ты один, такой, как есть, и тебе нельзя измениться.
Прежде я повторял его слова о любви и дружбе, но нынче… В тишине, в минуты отзывчивости, до наивности легко было следовать за трагическим одиночеством творца.
Повторил, насладился, поддался музыке и власти поэта, и вот уже, кажется, пошел за ним без оглядки, поклялся душою своей и полетел, полетел! Крылышки твои окрепли, выросли на секунду, и ты лови, лови знаки небесные, наследуй твердость собрата, помни всегда в быту, как хорошо, рыцарски грустно было тебе под сводами леса у озера Маленец, недалеко от домика няни, во время дождя; как кивал ты согласно головой: да, да, так лучше, так праведней. Не забудь же, не измени! Все равно от себя уже никуда не деться, не забудь же, прогони дьявола-искусителя. Как бы ты ни смирялся в отчаянии, силы внутренние, что-то непрестанно сосущее грудь, толкают и толкают тебя к правде, и красоте, врагов не переменишь, отступником, быть грех, и что же тогда? Не измени себе! Увы, минуты дождливого счастья пройдут, ты знаешь заранее. Ты спустишься с облаков, захнычешь и скиснешь от усталости и напряжения, начнешь искать оправданий, чтобы жить прочнее и писать безопасней. Кто, скажешь, верит теперь в пушкинское завещание, где они, эти творцы? Каждый день черт будет шептать тебе братски: «Брось! живи! пользуйся! Мир шумит, царствует, несет искушения, чужие примеры соблазняют теплом, даровым хлебом, вояжами за границу, ловкими увертками быть всегда правым. Слово упало в цене. Не лезь!» Строчки гения не забыты тобою, но ты уже не трепещешь и душою за ними не следуешь. Они для кого-то, не для тебя. И однажды они больно укорят тебя, но того человека, что под сводом леса, что летел и клялся, — того тебя уже нет. Ты не выдержал.
Да разве писатель я?!
В те минуты, когда дождь стихал, я видел за озером, у края леса, знакомую фигуру учителя и девичью косынку. О чем они там говорили? О чем здесь думают люди? Кажутся они на этих тропах замечательно чуткими, готовыми разделить с гением все порывы, но так ли? Откуда мы знаем! Однако кое-что заметно. Раз как-то наблюдал я в Святых Горах за красивой молодой парой. Наступал вечер, они уже кругом побывали, и пора было уезжать. Жена в белой кофточке взглядывала на прощание на окрестности, и довольные ее, неусталые глаза и мягкая, умиротворенным мыслям отвечающая улыбка как бы излучали, что все это хорошо, очень мило и интересно, но у каждого свое счастье. Конечно, спасибо Пушкину, конечно, он гений, и его, бедного, так злодейски убили, но что же?! Не плакать же! Они, слава богу, всласть подышали сосновым воздухом, оставляя машину в отведенных местах, даже отлучаясь глубоко в лес, где было особенно дивно вдвоем, где опалило их свежим чувством друг к другу. Теперь в самый раз трогаться дальше. Она села в машину, и ей стало еще удобнее, потому что другие пошли в гостиницу, чтобы назавтра подняться чуть свет, занимать очередь в кассу и наконец медленно, в духоте, достигать Пскова. Они же с мужем поедут полем, по гладкой дороге, одни, обгоняя туристские автобусы, и опять как-то счастливее и удобнее станет на душе от накопленного преимущества, оттого, что никто не мешает болтать о пустяках, думать, глядеть через широкое стекло на скромные, но живописные по горушкам псковские деревеньки, порою манящие пожить в них неделю. И можно закрыть глаза, и перенести себя к речке, и в тишине, в страстной потаенности темного простора, проникаться любовью ко всему на свете, к этому краю, к какой-нибудь тетушке с ее вечными крестьянскими хлопотами, с ее забавной цокающей речью и обиходом, милым еще потому, что ты ведь не будешь жить с ней, ты просто помечтала о том. Вы не угадывали кое в ком все ту же барскую беспечность? В святых местах она оскорбительна вдвойне.
Посветлело, и две фигурки побежали дальней стороной озера к мостику через Сороть, потом на горку, к воротцам усадьбы. Капли еще реденько кропили мокрую дорожку. Я обождал. Выпросталось из туч солнышко, и я тоже поспешил к домику няни. На крыльце, у раскрытой двери в темные сени, стояли три седенькие сестры. Через загородку сгибался и заглядывал в светелку Родионовны учитель.
Теперь я рассмотрел его спутницу Люду.
Она была хороша, совсем молода, почти ученица. Можно взять ее за руку, водить за собой и что-нибудь ей рассказывать, и она будет прилежно слушать, восхищаться вашими знаниями и опытом. Лицо ее было чуть кругловато, глаза будто спрашивали, нравится ли она в таком виде — мокрехонька, с опавшей прической. Не скажу, какой она красовалась вблизи час назад, но дождь ее не испортил. Напротив: луковичная кожа мерцала, губы раскрылись. Капли еще стекали с ее волос к голубым глазам, к носу, и она их сдувала. И что-то произошло за час между ними, они не были совсем чужими.
Три сестры, очевидно, спорили до меня.
— Лучше было забыть, и всё забыли… Куда все ушло? — развела руками старшая.
Внезапно мне захотелось войти к ним в доверие и услыхать то, что они вспоминают втроем. Но как было надеяться!
Учитель как будто ни на кого не глядел и никого не слышал. Глаза его, точно напуганные, были так выразительны, что можно бы угадать, о чем он думает.
— В Тригорском лучше! — сказал он Люде.
— Да? — обрадовался я. — Мне тоже Тригорское ближе.
— Вам тоже? — обернулся он ко мне.
— Вы откуда?
— Из Сибири я, — сказал он как-то кисло. — Вы первый раз?
— Третий.
Он цокнул с завистью языком и глянул на меня очень внимательно: кто я?
— Вот завтра уеду и целую зиму буду вспоминать. Да всю жизнь! У вас не бывает тоски?
— Какой?
Лицо его болезненно изменилось, он щелкал пальцами, как бы помогая мыслям излиться точнее.
— Вот сидишь там, в своей дыре, и как найдет! Тоска по большому, правдивому, богатыря ждешь. Ослепил бы кто!
— Я в юности мечтал, а когда первый раз увидел такого — испугался, хотел убежать.
— Вы поэт?
— Нет, нет… — замялся я.
— Не может быть сейчас Пушкина.
— Почему?
Он опять сморщился и пощелкал пальцами.
— Гм! — хмыкнул с иронией. — Все потому же. Вы заметили, сейчас тот поэт славится, который выворачивает белье наизнанку. Ни правды, ни чувства гармонии. Вообще никакого чувства… Ана-ализ, расщепление!
Сестры незаметно слушали его. Таня соглашалась с учителем, Маша про себя что-то добавляла, рассекречивала, Соня помалкивала. Учитель, напряженно морщась, продолжал говорить с собой.
Люда звала его в Петровское. Он рассеянно кивнул мне и пошел сперва по песчаной мокрой дорожке двора к крыльцу музея. Через полчаса я глядел на них с мостика через Сороть. Они шли в Петровское. Люда была впереди. Она шла сонно, словно ждала, чтобы ее тихо окликнули, и была бы рада, если бы ее взяли за руку и сказали что-нибудь ласковое ее сердцу, потому что сердце никогда не забывает о себе. Три сестры, отставая, мерно покачивая сумочками, шли со склоненными головами по той же тропинке за ними…
На четвертые сутки, перед самым домом, бесконечно далеким казался учителю день в Пушкинском заповеднике. Сказка, сон? Уже неслись за окном сибирские березы, и тревожнее думалось о родных: как там они, в деревенском доме?
К ночи он шел по ровному полю в свой лесной угол; в портфеле вместо наказанного женой декоративного браслета он вез «Русский вестник», книги, несколько листьев, еловых шишек да ключ-сувенир от города Пскова. Незаметно наполнялась светом луна, и учитель думал, что она точно такая же сейчас и в Тригорском, и в Святых Горах над рестораном «Витязь», где он сидел с Людой именно в этот час. Чуть раньше стоял он у большого камня на развилке, смотрел вниз, на заволоченную вдали пышной зеленью осиповскую усадьбу. Прощался.
«Направо пойдешь, — читали они вслух надпись на камне, — в Михайловское придешь, прямо пойдешь — в Тригорское попадешь».
— Так и кажется, — сказал он Люде, — что барышни сидят там в столовой с раскрытыми окнами и пьют чай. А?
— Оставайтесь. Еще один день, что вам?
— Не могу. Если бы я жил один!
— Успеем мы в «Витязь»?
— Вы устали?
— Нет, — сказала она. — Но хочу посидеть.
— Вина выпьете?
— Да-а, — с радостью призналась она. — А вы?
— Пива!
В ресторане учитель молчал.
— О чем вы думаете, думаете? — спросила Люда.
— Так… — пошевелился учитель, убрал со стола локоть. — Извините…
— А я не обижаюсь! Иногда люди молчат, но не думают, и с ними тяжело. А вы думаете, я смотрю на вас, но не могу отгадать.
— Гм! — засмеялся учитель. — Шутите, проказница. Я просто молчу. Весело на вас действует Пушкин.
— А на вас грустно?
— На меня? — Он помедлил. — Вот знаете… на пляже народу много, но глаза закроешь — и ты один, с морем. А на базаре тоже полно людей, и сколько ни закрывай глаза — все равно толкучка. Так вот, здесь я — один.
— Я вам не мешаю?
— Нисколько.
Они заказали ужин, помолчали.
— Как странно все в нашей душе, — сказал учитель, наливая пиво в стакан. — Вот сегодня в Петровском, когда нас садовник водил, и у могилы Пушкина меня совсем не пугала мысль о смерти. Ну что ж, думал, умереть, в сущности, не так уж страшно — все лучшие люди т а м. И Пушкин. Все, все, кого мы любим! Первые, кто вспоминается в истории, оказываются не цари, не всякие сильные мира сего, — не-ет! По-э-ты! — произнес он с наслаждением и любовью. — Гомер, Овидий, Пушкин, Толстой. Вот ведь как. Никого уже нет, и — стыдно сказать! — не так даже обидно туда же уйти, потому что их тоже нет. А с другой стороны, ходишь тут — и жить хочется! До-ол-го! Счастливо… Да?
— Да, — пристально глядела на него Люда и думала о том, как был он в эти минуты красив.
Принесли вино.
— Интересно, чем занимается сейчас Зизи? — сказала Люда, подлаживаясь к настроению учителя с той невинной угодливостью, на которую женщины великие мастерицы, если они молоды, временно одиноки и спешат понравиться. Зизи (Евпраксия Вульф) была в их шутливых разговорах весь день.
— Зизи… — подумал учитель, улыбнулся, опустил стакан и, тоже ей угождая, ответил: — Стоит, наверно, на крыльце. Там хорошо. Или читает французский роман.
— В дневник пишет…
— Она, по-моему, не вела дневника. Вы ведете?
— Вела, но собралась замуж и уничтожила.
«Так всегда, — подумал учитель. — Войдет в твою жизнь новый человек и будет жутко ревновать тебя к прошлому. Люди даже подумать боятся, что до них могли жить лучше или так же. Вот если хуже, тогда приятней».
— Вы читаете на каком-нибудь?
— Нет, конечно, — сказал учитель. — Айн, цвай, драй. Их бин хойте орднер. А ты знаешь язык?
— Зачем? С кем разговаривать?
«Я с ней то на «вы», то на «ты», — заметил себе учитель.
— Пиво вчерашнее, — сказал он. — У нас в области было шесть сортов пива.
— Давно?
— Очень. И сейчас наше пиво славится.
— Моей мамы еще не было?
— А сколько ей лет?
— Тридцать девять.
— Ну! Не было. А тебе сколько?
— Двадцать. А ва-ам?
— Тридцать.
— Меньше.
— Меньше?
— Правда…
Наконец-то они заговорили о себе, ей давно хотелось. Простые слова приближали друг к другу.
— Никогда не бывала в вашем городе. Даже не проезжала. Я теперь соскочу (если поеду), скажу: «Бутылочку пива!» И вы идете.
— Вы забыли, я живу в деревне.
— А вы приедете случайно на вокзал. Невзначай.
— Гм… Я когда учился в городе, иду по улице — во все окна загляну. Еще и ладошку приставлю. Интересно: что там? как люди живут? Вдруг сзади: бах по голове! Ты чего тут? На первом курсе болван был такой. И в институт первое время как в храм ходил. А пото-ом… В девочку влюбился, до самого утра около ее дома бродил. Конфет ей на столбике оставлю. Утром пойдет в техникум и увидит. Она уже замужем и оказалась никчемной бабой. В юности все хороши.
Люда переносилась к нему в юную пору и жалела, что ее не было там тогда. На языке вертелся вопрос, неудобный оттого, что он был уже от ревности, этакой маленькой, быстрой, но чисто женской.
— Жена у вас красивая? — спросила она и сама поняла, что прозвучало как-то не легко.
— Женился, — значит, красивая.
— Налейте мне немножко.
Учитель наполнил ее рюмку вином. Она выпила, глаза ее сверкали. Почему-то захотелось ей увидеть жену учителя, посмотреть на нее — лучше она Люды или нет.
— У нее превосходная память, — словно возникал откуда-то учитель после молчания. — «Онегина» прочтет страницу и помнит с первого раза.
— Почему вы ее не взяли? — спросила Люда в надежде услышать о жене что-нибудь такое, что в какой-то мере освобождало бы учителя от верности ей хотя бы здесь.
— Обыкновенная житейская проза: дом, двое пацанов. Огород. У меня со стариками плохо — кто посмотрит? Боюсь в Москве на почту идти, вдруг телеграмма, а что в телеграмме — я заранее знаю. Еле вырвался. Не мог уже откладывать, я несколько лет сюда ехал.
— Они с вами живут? — виновато спросила Люда.
— В своем доме. В огороде для них сажаем все. Чтобы думали, что у них как у людей жизнь идет.
— Даже такие тонкости?
— Даже такие. Бабушка в сарайчик уползает, хочет умереть, чтобы никто не видел ее страданий. Летом умереть! Зимой, говорит, земля мерзлая, мужики будут долбить ломами, ругаться. Весной в воду неохота ложиться. Все продумано.
Он снова на минуту забыл Люду, удалился к тем, о ком думал. Люда не огорчалась. Она бы не вставала из-за столика до утра. Приятно и послушать, и помолчать после роскошного дня. Учитель все думал о своих в деревне. Он был такой серьезный, мужественный, с большими тяжелыми руками, медлительно-спокойный, вроде бы простоватый на первый взгляд, но женщина скорее чувствует таинственное и тонкое в мужской душе. Обмануться она не могла. Странно! Чего не ждешь, то и случается. Когда утром в Пскове он пожелал ей всего доброго и потом из вежливости звал к Пушкину, она пожала плечами. Не застав родителей дома, Люда повертелась в комнате, переоделась и вышла на улицу. Надо было послать жениху телеграмму. Как незаметно влияет на сердце дорога! Вечером она целовалась с женихом на перроне, без особого чувства после прерывистого сна рядом с ним, но искренне, с обреченным согласием на скорый союз. А на каком-то расстоянии от Москвы предаваясь в одиночестве созерцанию полей, полустанков, молодых лиц в вагоне, неосторожно поймала себя на том, что с м о ж е т быть неверной жениху, то есть почти мужу, и так легко, невинно, страстно сможет уже теперь. Он был программист-математик, умный, с будущим, все на свете знал, самоуверенно полагал, что знает и ее, ждет к полудню от нее телеграммы, а вот посылать-то и неохота, нет радости, чувства к нему, и отправит она несколько строк подневольно, с многозначительным «целую» в конце. Нечего было делать в городе. С почты она зашла на автовокзал, купила билет и поехала в заповедник. Она убеждала себя, что едет к Пушкину, но перед глазами поминутно рисовалась встреча с учителем где-то на холме или в комнатах музея, и Люда немножко стыдилась того, что подумает о ней он, едва увидит. В доме Осиповых-Вульф ее прельщали предметы барственной лености; письма, посвящения она читала без внимания. Женщины не казались ей красивыми; удивительно, что Пушкин увлекался ими. Зато брат их, Алексей Вульф, наводил на некие размышления, и она спросила у экскурсовода, где можно достать его «дневники». Утомившись, Люда вышла, постояла на заднем крыльце. Красота вокруг царила неописуемая. Недалеко от калитки вытянулись головами друг к другу две лошади. Сходя по ступенькам, девочка-школьница говорила маме с восторгом: «Хорошо жили!» — «Крепостные на них спину гнули!» — одернула ее мама и повела к пруду. Люда бессмысленно улыбнулась, полюбовалась лошадьми, пошла, сорвала листик в парке, крутила корешок меж пальцев, шла мимо скамьи Онегина, потом мимо баньки, все глубже под своды старинной заросли, шла и чувствовала, как чистой струйкой проникает что-то в ее сердце и как не может она забыть самое себя, чего-то не хватает ей. Не зная толком прошлого быта, она все же воображала барышень счастливыми, особенно их молодость. Никого она еще не любила. И то же, что в поезде у окна, открылось ей: душа ее пока свободна. Так, волнуясь, она вернулась назад, на поляну перед домом, и вдруг заметила учителя. Он сидел на лавочке перед зеленым рвом, спиной к барскому дому. Три седенькие старушки примостились рядом. «Не оглядывайся!» — молча приказывала она учителю издали. Налево, в саду, под окнами, белела голова чересчур красивого мраморного Пушкина. Минут через десять три сестры поднялись и пошли вниз. Сумочки маятниками покачивались в их руках. Люда подошла и тихо села на лавочке с краю. Учитель глядел на родовое кладбище Вульфов. Так протекло еще десять минут. Наконец он увидал ее, и очень легко, без смущения, они заговорили, а позже, почти весь день, они были рядом, но как бы и врозь, слова ронялись точно затем, чтобы еще крепче забыться в своих мыслях. Даже в час дождя у озера Маленец они молчали. Дождь скрывал их, никто не мог пройти мимо, сама природа благословляла их, и все-таки он не называл ее на «ты». И вот ресторан, уже скоро ночь, завтра прощание, а ничего не случилось, и не угадать, как он поведет себя с ней.
— А жена Пушкина бывала здесь?
— Приезжала с детьми на могилу, — сказал учитель.
— Его царь погубил. Мы проходили по литературе…
— Мы много кой-чего проходили:.. Гм! Все виноваты, все! Когда великого писателя травят, толпа или не понимает, тащит свою соломку в дом, или смотрит, чем это кончится. Налить вам?
— Я и так уже… Чуть-чуть.
— Вы снимите крестик.
— Зачем?
— Все же символ веры, не безделушка.
— А мне нравится! Разве плохо, не понимаю, что тут такого?
Учитель глядел на нее ласково, как брат на глупенькую сестренку.
— Вот и сестры пришли поужинать, — заметила Люда.
— Помнишь стихи в Петровском?
— Угу.
Эти сестры, как вышло из разговора в Петровском, жили в разных городах. Таня и Маша издавна пустили корни в Киеве и Ярославле, младшая Соня до последних лет кочевала с единственной дочерью с места на место. Они гостили у Сони в Баку, Саратове, Кисловодске, Таллине, и вот занесло ее во Псков, — кажется, навсегда. В Москве доживал свои дни брат-академик. Все трое чего-то не прощали брату и видели его раз в десять лет. Самая красивая их сестра умерла после войны в Австралии.
В ресторане не было шума, люди собрались дальние, не нужен им был пошлый оркестр, наступил час отдохнуть, расслабиться и потом уйти спать в комнату на шесть человек. За столиком у окна пили водку местные мальчики, подруги их дымили вовсю, выручая тем самым и Люду, которая тоже таскала из сумочки сигареты. Три седенькие сестры ждали, когда примут заказ; младшая Соня листала газету «Пушкинский праздник». Бородатый архитектор из Пскова слушал по маленькому транзистору концерт. Две некрасивые подружки скучали от невнимания мужчин. Архитектора Люда помнила по городу, после войны он реставрировал церкви и дом в Тригорском. Он чему-то улыбался, пальцами расправлял усы, на него можно было глядеть часами. Он прибавил в транзисторе громкость, и тут всех покорил французский мотив «Песни старых влюбленных».
— Мой жених, — сказала Люда, едва стихло, — не запоминает мелодий. А я помню даже, что под какую пластинку мне шептали.
— Вот как! — оживился учитель. — Что же вам шептали такого?
— Всякое лестное. Я заметила, в жизни бывают минуты… вот музыка… или на природе… когда… когда человек собой не владеет. Как волной уносит. Правда ведь? А потом проходит. Но те минуты… как счастье. Ведь правда, да?
— Счастье и не может быть долгим. Вот вам хорошо сейчас?
— Почти.
— А еще когда?
— Вечер в Вышнем Волочке. На рассвете… Потом… «Русский вестник» читать.
— А днем сегодня?
— Костянику собирать, — тише сказала Люда и взглядом намекнула на что-то неслучившееся между ними. — Под дождем на опушке…
Паузы обостряли ее чувство.
— Из Петровского идти…
Чередой сменились перед глазами учителя эпизоды затухавшего дня. Тучи прогнали его и Люду с Савкиной горки. Пересекая волнистую рощу, они чувствовали, что прячутся, неизвестно от кого и зачем, но прячутся. И пусть будет так, пусть скроет их от случайного глаза густой куст. Они шли, подбирали и бросали шишки, дыхание их задерживалось, движения становились сонливее, и, туда-сюда поворачивая головы, они непременно искали: видны отсюда кому-нибудь или нет. Лес колдовал, пьянил, обещал стать верным союзником. Учитель отпускал Люду вперед, но она не спешила. В Тригорском гремел гром, однако бежать к дорожке у озера Маленец, потом дальше по мостику над Соротью, к домику няни, они не собирались. Потерявшись за холмиками, они доступнее были друг другу. Она вдруг выросла перед ним, вышла из-за куста, желая его напугать, и рассмеялась, протянула к его лицу тоненькую ручку свою. На ладошке кротко светились десять-пятнадцать ягод костяники. Он чуть наклонился, касаясь губами и ягод, и ладони с линиями судьбы. Она потянулась лицом вверх, закрывая глаза. Секунды эти Люда и вспомнила в ресторане, когда он спросил, что было за день хорошего. Пасмурный лес, небесный треск над вершинами сосен. И никого. Потерялось само время, забылись прежние обещания. Безмолвная природа все позволяла. Учитель покраснел, сказал «пойдемте» и повел Люду к озеру, на светлую опушку. Там они мокли на виду целый час, глядели на блестевший сад в Михайловском. Заслонился весь белый свет, душа билась свободней, летела и презирала преграды, жила сама по себе, любила эти глаза, крестик на груди, воспоминания о своих редких вольностях. Повитав, она снова падала в сети, расставленные учителем, но слушалась его разума ненадолго, была выше и отчаянней учительской воли, опыта, выше чего-то такого в нем, что на людях было его обликом, якобы его сутью. Душа непокорная! Золотым своим ключиком открывала она все божьи тайны, шептала имена, признавала одну только истину и была одиноко-счастлива. И после, в Петровском, когда усатый садовник сказал, что как-то приезжала из Италии и сидела на этой вот скамейке дочка Шаляпина, душа отозвалась прямее, честнее и наивнее и не замедлила вскрикнуть. Но донести вслух этот крик учитель ей не позволил.
— Садовник понравился? — спросил учитель.
— Хороший…
— Запомните, что он рассказывал?
— Все помню.
— И не забывай. И дневники уничтожать не надо. Приедешь — запиши.
— Что мне близко, я и так запомню.
— Нет, не всегда. Мы часто забываем самое лучшее. Вот забудешь, как садовник называл тебя на «вы», как он смущенно, по крестьянски, принял от тебя конфеты, небоязливо делился с нами всем, чем мог. Как жили, так и рассказывал.
— Дед сто девять годов жил, — вспоминала она с улыбкой. — «Шаляпина знали?» — дочь спросила. «Знавать не знавал, а слыха-ал!»
— Вот, вот… А потом ты будешь последней, и внуки будут смотреть на тебя как на редкость, да?
— Из-за садовника?
— Ага!
— Внуков не будет. Я не хочу детей.
— Эта дурь пройдет. Со временем.
Ресторан пустел. Сестры спрятали платочки в сумочки, поднимались от стола. Учитель кивнул им.
— Знаешь, Люда, о чем я думаю?
— О чем?
— Никогда не отгадать…
— Ну о чем? — переспросила Люда. Не пригласит ли он погулять по окраине? Или опять вспомнил рощу, дождь, костянику? Или дорогу из Петровского, когда шли сперва по другому берегу Кучан и все наговаривало ей, что вот-вот — еще солнце не сядет — случится с ними что-то в пустынной окрестности? Что же еще? — О чем…
Она украдкой вытянула сигаретку, достала спичку.
— Почему уехал Шаляпин…
— Почему… — повторила она разочарованно. — Куда уехал?
Он забыл! Он забыл, что она-то не может знать, никогда не читала и не думала о Шаляпине. Это так давно-давно было.
— Не знаешь?
— Нет, — невинно сказала Люда.
Учитель поставил стакан.
«Боже мой, — светилось в ее глазах, — и завтра все кончится… Неужели он не видит? Тупой, что ли…»
Учитель глядел на витязя на стене.
«Мне кажется, от велича-айшей тоски!» — подумал, но не сказал он.
— Ну, встаем?
— Зачем?
— Встаем, встаем, — вздохнул он. — Завтра на зорьке домой. Завтра домой!
— Зачем домой?
— Зачем, зачем… Жизнь нас не спрашивает. А?
— Угу, — взяла она сумочку и поднялась.
И была еще ночь в Тригорском.
Он лежал сперва после ресторана в гостинице, переминался с боку на бок, вставал пить из графина теплую воду, укладывался, но не спал — жалко было пропускать единственную и последнюю ночь у Пушкина.
Он тихо оделся и вышел.
Люда стояла в другой комнате у окна. Она уже раскрыла губы, чтобы чуть слышно окликнуть учителя, но… имя его? имя? За весь день одно только «вы». Поздно хватилась! «Оглянись… ну…» Однако он не почувствовал. Люда вся вспыхнула и, злая, нервная, выскочила по ступенькам вниз. Куда же идти? Куда? Кругом темно, глаз коли, и оттуда, от лесных вершин, дует свежестью. Нежная ночь призывала, и Люда готова была пропасть в ее тьме, заблудиться, исколоть о кустарники руки, упасть там и нареветься — только не засыпать насильно в гостинице у стены, возле трех сестер, у которых все позади!
В четыре утра учитель шел обратно. Душа все отдала, попрощалась, и был он спокоен, трезв, шел и помнил о родных в деревне: как там они без него? У большого камня с надписью, где он сказал вечером Люде о чаепитии барышень, он застал Люду и почувствовал себя виноватым. «Доброе утро!. — сказал он и подошел, положил ей на голову свою тяжелую ладонь. — Что? Что с тобой? Почему ты здесь?»
Над ними всходило утро, такое необыкновенное в их жизни.
«Зачем? — говорил ее унылый взгляд. — Зачем надо прощаться и уезжать?!»
В один из бесконечных дней, когда у каждого из нас на свой лад складывались труды и заботы, по средней России шел в южном направлении пассажирский поезд. Кто-то в эти часы появился на свет, кто-то заболел, кого-то повысили по службе, иному выпало счастье любить; в деревнях была тишина, по городам русским бежали трамваи, машины, — словом, продолжалась великая земная жизнь. В купе поезда сидела старая женщина и рассказывала добрым попутчикам о своем горе.
— Другой год плачу и не верну.
— Плакать нельзя, — робко успокаивали ее. — Эй, не плачь.
— Как же нельзя…
— Страшные сны будешь видеть. У одной так же случилось, и она плачет и плачет. Когда видит сон: иду, говорит, на могилку, встречается кум. «Вон, кумушка, твой сын на могилке сидит. Гляди ж, загородись, а то он утекет, не увидишь ты его». А я, говорит, платок сняла с головы, загородилась и иду. Он, сыночек, сидит на могилке, книжку читает. Она ближе. «Не подходи, — говорит, я мокрый, я вылез сушиться на солнышке. Все дети сухие, а я все в воде да в воде. Ты плачешь и плачешь, — я мокрый». Не плачь, ему там плохо.
— Ой, не могу. Он ни разу мне не снился. Год подошел — увидела. Поехал мой Терех на Брянщину, а я одна. Призвала внучку ночевать. И снится мне сон. Вот так выношу обед, они сидят с братом моим Минаем, покойником. Несу в двух кувшинниках и знаю, что вышла я и на правый бок повернула, оны й сидят с Минаем. Я тый кувшин открываю, а там борщ. «Ну, Миша, обедай». — «Мам, говорит, мои портянки корявы». — «Ой, сынок, у меня ёсть!» Ищу, ищу холст старинный в сундучке, глядь — появилось местечко, деру ему портянки от темно-синего полотна. «Мам, это не надо. У меня ёсть требушки. Готовь обед, сейчас мои товарищи придут». Я сейчас становлю на стол вина кувшинник. Как залазят — одни солдаты!
— А-а…
— «Баб, у тебя орешки ёсть?» Я молчу. Я оставила, как сноха-молодица приедет. «Ой, милые, Терех мой пастевал скот, а я усе лето болела, нету». Не дала. И вот оны не пили и не ели. А я орешки и на поминки берегу, год же подходит. И надо б нам в четверг ставить, в обыдённый день, а я, возьми, на воскресенье, люди ж все дома. Ладно. Во вторник снится сон. После обеда, три стола накрывали. Идет он с гульни. Стук, стук в окно: «Мам! Ёсть стаканчик выпить?» — «Ёсть, сынок. Десять литров брыкалки осталось». Накроила хлеба черного, ищу водку и… проснулась. И думаю: «Ой, боже, надо идти на могилки. Это он опять попросил». Я делаю блинов, развожу сметану, варю мясо. А я привезла с могилы его, с Целинограда, землю — и куда ж мне всыпать? Всыплю я земельку на Иванову могилку, в колхозе его кони разбили. И хожу туда поминать Мишу. Зову старушек, и поминуем. Отрезала метру полотна — отдам старику на жертва, одинокий, на ему метр на портянки. А теперь опять не снится. Оны ждут этого дня. Говорят, поминать не надо. Оны ждут.
— Это к лучшему, что не снится. Надо, чтоб забывался, иначе с ума сойти можно.
— Да тоже правда. Умёр у одной хозяин в нашей деревне, у нас на Бряншине, откуда я сейчас села. И она бедовать да горевать. Как стал он ходить к ней! Ой, боже. В чем положили, в том и идет. «Двинься!» — цап-цап по койке. И спать ложится рядышком, только, говорит, ня берися тут во, за мою спину, ня берись, дуже больно мне. Она испужалась. Что ж делать? «Возьми», — посоветовали, — как будет иттить, расчешися. Разживись конопли и хряпай, ешь. Он скажет: «Что это у тебя?» — «Да расчесываюсь». Он как ушел и больше не пришел. То б ходил до самой ее смерти. Это правда, было в нашей деревне. Давно.
Ездила она на Брянщину проведать внуков, обошла всю родню и возвращалась усталая. В Джанкое была пересадка, четырнадцать часов приходилось дожидать поезда на Керчь и через пролив. Она выбрала женщину лицом подобрее и подсела к ней с чемоданом, в который наложили ей сват и сватья домашних подарков. До того, пока скучала на скамейке одна, сердце вызывало ее на разговор с родными.
«Детка, — видела себя она снова перед снохой, — тебе ешо тридцать годков. Чего ж ты одна будешь?»
«Мамочка, — теми же словами, что и на дороге в поле, отвечала сноха, — не найду я теперь такого».
«Что ж, милая, такого искать… Это далеко искать, из далекой глыбины… Может, попадется хороший…»
«Их теперь хороших нету. Приму да буду плакать только с ним, стенки лизать…»
«Ну, ня обижайся, невестушка, — просила она, обнимая, — ня обижайся, что письма вовремя не пришлю. Пойду к Лукерье — она не может письма сообразить: как начнет писать, слезами обсыпает листок. Если б я жила ближе, я б к вам ходила, детки, делилась бы одним словечком с тобою. Ой, горе, ой горе! — мотала она головой, — ой, сыночек ты мой родный, — закричала на все поле, — да ручечки твои были рабочие, да ручечки были магнитом наполнены, солнышко мое пригреванное, на что ни взглянешь — все сделаешь!»
«Мамочка, ну что теперь, что ж нам…»
«Ой, не могу! — клонилась она к снохе. — Как зажмурюсь, усе стоит в уме. Согласна бы к нему живая лечь. Прощайте, детки, прощай, сваток, и ты, свашка, как картохи порыем, сваток, к Октябрьскому приедем… Внуков берегите».
— Э-э, — вздыхала она в Джанкое, вспоминая расставание, — не будет уже того, как при Мише. Какая сноха, об усех думала. Мягкая, спокойная, не ленивая, ой-ей. Душу на нас покладала. Пара были. Деревенская: усе может. А не стало Миши, помаленьку отойдет родство… По старинушке так…
И перед самым домом, под станицей, на повороте к хутору, пристроилась она возле женщины, торговавшей семечками, и говорила:
— Жалчей дитя никого нету. Брата, матку, сестру — жалко, усех жалко, но жалчей дитя — нету. У меня умёрла девочка, шестая. Так я плакала, пойду воды и плачу украдкой. Стыдно ж слезы показывать — детей много. Но тая маленькая, а по этому не забываю. И труд его не забываю, пробил дорогу себе, директором школы назначили, хотел как лучше. Ой, боже. Убила учеба, убила учеба. Ему тесть говорил: «Миша, хватит учиться». А он с ей дальше и дальше лезут. Он старается, а она за ним. И вот выучился заочно, усе поедал, в партию перешел, и на тебе: сложил руки. В сырую земельку пошел за младостью. Мама, говорил, теперь больше буду вам помогать. К старому директору ходил на кладбище, венок носил. Видишь, как смерть его таскала.
— Мы вон неграмотные — плохо, а поглядишь, как оно дается, так не дай бог и грамоты. Полжизни на нее.
— А тут дети народились, им же тоже надо есть, пить. Они и мотались. Если он ня гордый, только сердце свое беспокоит. До всего ему дело, усех помнит, за всех беспокоится. И усе кажется, что мало стремился к обществу. Как его оставляли служить сверхсрочно! Нет. «Надоела, мама, шинель за три года. Лучше буду учителем». Усе с деревни в учителя идут, а городецкого не заставишь. Прожил, не скандалил ни с кем, не пьянючил, ой-ей, какая тишина с его была. Его поставили сельсоветом, на что ему было учительство? Там у нас ходит сельсовет, здоровый, идет, так у него грудь как у бабы — во!.. Умер Миша, три деревни на Бряншине горевали: надо ж, какой хлопец был. Ни разу «черт» не сказал за век свой. Дуже ученики любили его. И хитрости, как и у бати, не было. Где ж оно пряталось, мое горе, тридцать два года? Хоть бы я спросила: ну как тебе тама? Плачу, не унимаюсь.
— Не плачь.
— Жалко. Если, говорят, день тэй написан господом, не минешь, нигде не скроешься. Часа не проживешь лишнего. В месяце ёсть один несчастный день. Племянница наша залилась; как кинула холст в речку, оно — раз, и сама бах-бах и затопилась. И говорили матке: не плачь, в несчастную планиду родилась. Кому как наречено. Сижу с тобой, добрая женщина, как соловей пою, а уж тучки над нами, машин нету, дед мой там тоскует. Пойду пешком, оставайся с богом, до свидания…
Ничего этого я не знал, когда ехал к ним на другой день, сидел в ожидании попутки на том же повороте возле женщины с семечками. Я пропал на целых пять лет. И могло случиться, что я никогда бы сюда не явился, если бы меня не спасли. Оживши, я с новым чувством разъезжал по земле и теперь от усадеб и великих гробниц возвращался к ним, брянским моим старикам. Была весна. Помнится, я нетерпеливо подгонял нашу встречу. «Живы ли, здоровы они?» — кого-то спрашивал я на пустой дороге в долине и тем чаще, чем ближе подходил к хутору. На горке, увидев хатку с окошком к аллее, еще суевернее воспринял я полуденную тишину. Нету их, что ли? Да правда ли живы? Дверца со щелями была на замке. Редел вокруг лес, большая поляна была вскопана. Я спустился вниз. «Да они купили хату на краю!» — сказали мне ребятишки. Я пошел в самый конец улицы. На стук мой никто не отзывался. Наконец от речки показался сгорбленный Терентий Кузьмич. Едва он угадал меня, глаза его заблестели, и он приостановился.
— Иванович? Мы уже и не надеялись. Али погневался на нас?
Тут же отворилась дверь, и Мария Матвеевна молча сцепила руки у подбородка.
— Ой, боже, — тихо сказала она, — сынок милой! Ждали-ждали, ждали-ждали: когда приедет Иванович? Нету Ивановича.
Я наклонился к ней, чтобы она, маленькая, хрупкая, обняла меня своими тонкими руками…
Вечером Мария Матвеевна доила корову, а мы с Терентием Кузьмичом курили в сенках. Склонившись к коленям, он смотрел через открытую дверь в огород. Он по-прежнему не очень словоохотлив, но мне спокойно возле него после моего города, где я живу почти в одиночестве.
— Сколько же ты у нас не был? — спросил Терентий Кузьмич.
— Пять лет.
— Пять, да. Мы в этой хате уже третий год.
— А там хорошо, на горке-то, было. Все видать.
— Хорошо, Иванович, да ноги таскать тяжело. Круто. Скатились с горки на низ, и слава богу. Если б ноги мои бегали, мне коров пастевать, что в карты гулять. Правда, Иванович.
— Всего хватает?
— Без крошки не садимся. По два кабана валим: одного к Октябрьской, одного к весне.
Помолчим, помолчим, опять перекинемся простым словом.
— О чем задумались, Терентий Кузьмич?
— А ни о чем, Иванович. Ни о чем, — как всегда, бесхитростно отвечает он.
Я при этом думаю: «Вот эхо старинного русского крестьянства. Смиренность, простодушие и довольство самым малым. Как любил таких крестьян Толстой!»
На нем клетчатая рубашка покойного сына. Руки у него большие, пальцы еще толстые, крепкие ногти светятся молочной белизной. А тело износилось, усохло.
Мы порою не замечаем, как повторяется наша жизнь, забываются и снова возникают те же разговоры; мы ходим по одному кругу, вертимся среди одних и тех же людей, то родственных нам по духу, по судьбе, то стесненных с нами одними и теми же обстоятельствами. И не верю я, будто очень уж меняется на своем веку человек. Нет, он просто стареет. Очутившись перед брянскими через пять лет, я сразу же понял, что мы те же, те самые, что прощались тогда на горке, чуть постарше только и еще более наполнены опытом всяких переживаний.
— Вы в молодости буйный были?
— А не! — как от укуса, отмахнулся Терентий Кузьмич. — Прожил, Иванович, и хоть бы перстом кого тронул. Спроси у бабки.
— Чего? — вошла с ведром Мария Матвеевна. — Молока не видать, по катушинной нитке идет. Пока одною рукою поциркаю, уж не хочу ничего. Ой, спина позябла. Я тебе, Иванович, не дозволяла за водкой идти, — увидела она на столе бутылку, — а ты купил. Я запрещаю им пить. Такое горе. А дед, как то — песни поет. «Звенел звонок насчет поверки…» Я его один раз в лысину ложкой как ударила: «Неужели не утерпишь? Варнакает!» Он раскричался: «А-а, раз меня ударила, опозорила при людях — теперь больше жить не буду!» — «Чего-о ты кричишь? Я рассказываю и плачу, какое горе, а он выпил да поет». Чуть было не подрались с ним. Пиджачок бы напрянул, охолодало.
— Напрянь, Иванович, напрянь, — послушно за бабкой сказал Терентий Кузьмич, встал и принес мне пиджак сына.
— Ох, день прошел, до бога дошел. Так тебе рады, Иванович, как Мише своему. Никого так не ждали.
Терентий Кузьмич на слезы слабее бабки, он приподнимается и закрывает двери. Я молчу. Мария Матвеевна доцеживает остатки, наливает мне из кувшина в кружку и подает.
— Попей. У вас в городе такого нет.
— Эх, подносила мне матушка когда-то к постели парное!
— Жива мамка? А моей нема на свете. Давно я у матушки не была, а уж моя дороженька травою поросла. Пей, пей.
— Подлей Ивановичу. Пей, не стесняйся. А то прогоню. Да, да. И хозяйке твоей пожалуюсь, Борисовне. Выпей, а потом поужинаешь.
— Суп наш в сваты пошел. Прокис. Сейчас картох поджарим. Или толченку? Ты на сале любишь, на масле?
— Все равно, — говорю я.
— Вари, вари, Маш!
— Лучше на масле.
— На масле Ивановичу, — поддержал Терентий Кузьмич. — Яечек свари.
— Наш Терех сало любит, да жареное. Когда пастевал, огонь у лесе разложит да шашлычку поджарит. Я капельку посолю, тебе ж нельзя крепко солоно. Толченочку сделаем.
— Тесть, тешша, Иванович, живы-здоровы?
— Да, на пенсии уже.
— Слава богу, Иванович, слава богу.
— И у нас Мишины сваты хорошие. Сваты… Э-э! Уж нема таких. Охо-хо, был Савва, была и слава. Усе забудется без Миши. Собралися мы там и голосили по нему. Побыла я, внукам гостинцу отнесла. Девка за мной вслед бегала: «Бабушка, я с тобой!» А ветер холодный. Провожали далеко. Хороша была молодица у Миши. «Мамочка, береги себя ты, — наказывала. — Горе у нас вечное». Куды ей теперь?.. Пробуй, Иванович, я бросила соли.
— Пробуй, пробуй, — заставляет и Терентий Кузьмич, глаза его полны слез.
К вечеру всегда навещают стариков дети. На этот раз зашла Фроня. Она-то первой и заехала на Кубань.
— Здравствуйте, Иванович. С приездом.
— Спасибо.
— На, мам, — протянула она булку свежего хлеба и баночку сметаны. — У, начадили.
— И-и, дед, — обернулась Мария Матвеевна. — Скрутил! Не утерпишь. И ночью, сколько раз на двор встанет, столько закурит. На что оно?
— Скучал без бабки, — засмеялась Фроня.
— Скучал. Дуже скучно одному.
— Ездил ворожить в станицу, — поддела Фроня, — жива бабка, не? Рубль отдал.
— Что ж ему сказали? — спросил я.
— Ничего, Иванович. «Живая. Не горюй. Скоро будет в дороге».
— Я б тебе погадала — во! Как была перемена деньгам, собрала я сот пять, поехала у Брянск. А там деньги гуляют! Вовсю. И цыган вокруг что туча, бабы их обступили. Я и говорю: «Кому погадать без рубля?» Беру руку: «Ну что ж, язычком дерзка, а душою проста, а хитрости нема. Но за хитрую почитают». Тут бабы как обступили меня! Я: «Не, я одной только».
— А наш дед простак, — сказала Фроня. — Его обдури-ить… Дров ему привезли за двадцать копеек. Это ж надо поверить!
— Деда нашего без штанов можно оставить. Проходимца не разглядел.
— А почем я знал? — осердился Терентий Кузьмич. — Заходит человек, дровы называется привезти. Две поллитры за машину. Только трактор сломался, подшипников нету, товарищ уехал в станицу за подшипниками. А вечером как штык будет машина дров. Я ему сметаны тарелку налил, блинов Фронькиных, садись, садись. Сказываю про сына, бабка на Бряншине внуков отведывает. «У меня тоже детенок помёр. Тяжело. Если ёсть стаканчик, то дай». На. Выпил. «Да дай и другой. За твоего сына. Не тужи». На и другой. «Каких дров привезти?» — «Нам на огород столбики». — «Есть. Машина добрая будет». — «А с откуда ты?» — «Приезжий. С Карамалты. Знаешь, дед, налей в бутылочку с собой, пока машину ждать. И позычь мне копеек двадцать». Дал ему. На третий день его поймали на краю, так же семенную пшеницу продавал.
— Купил клец-солянец за сто рублей. Ты, Иванович, знаешь тэю притчу? Идет солдат, двадцать пять годов отслужил. Стучится к старушке, просит пообедать. «Покушай, солдатик, только без соли». — «У меня ёсть клец-солянец. Как помешаю, будет солоно». — «Сколько ж стоит?» — «Да сто рублей». — «Ой, солдат, дай мне тэю палочку, тогда и роли не буду куплять. Усе буду палочкой мешать, как сварю». Она отвернулась, он с платочка посолил да палочкой помешал. Она покушала — надо купить. «На тебе сто рублей». Солдат и ушился. Мешала, мешала, а оно как было несолено, так и ёсть. Вот и дед наш такой же недогадливый. Э-э! — строго сказала она. — Не соображает твоя голова!
— Не соображает, не сообража-ает! — еще пуще обиделся Терентий Кузьмич. — Иванович! Нас усей век дурят. Усей век. Ты ему веришь, а он тебя ловит.
— Не надо верить, — поучала Фроня.
— Да разве его поймешь сразу? Входит человек — первым делом приветь его.
— А что ж не видно, проходимец или кто?
— А и не видно.
— Иванович, готова твоя картошка.
Фроня не согласилась поужинать с нами, стояла в дверях и лущила семечки. Я налил Терентию Кузьмичу водки, он с тихим удовольствием выпил, а Мария Матвеевна сказала:
— Мне на оборочку.
— На какую?
— А что лапти заматывали! Так у нас говорили. И насбираются по оборочке и пьяны. Ты не слыхал?
Я ей налил полную рюмочку, она чуток отплеснула на пол.
— Перебирались мы на Кубань, цыгане в вагон поселились, прибранные, усе блестит на них, и они, как рюмки нальют, каждый со своего стакана чуть-чуть на землю. Родителям…
— Маш, — скомандовал дед, — принеси Ивановичу сала! Кушай, кушай вволю. А то Борисовне пожалуюсь. Яечко разбей. Я буду обижаться. Да, да, дорогой товаришш.
Ем я обычно мало, поковыряю немножко и сижу.
— Давай молочка волью. Ох едок. Как Миша наш. Сейчас без крошки не садятся. А мы, как жили на Бряншине, года два, когда колхозы сорганизовывались, было хорошо. Глядь, голод. Приходилось: одну крапиву толкли — да варом отварю, посолю да преснячков напеку, детенки мои картох хотят, а их нету. На самую троицу разбивали навоз. Такая скверна поднялась. А Фронька — ей двенадцать годов! — била, била да й пристала: «Мам, не могу, обмираю, есть хочу». Ой, горе. Сыну годок, он мне грудь разоряет. Ну что ж мне делать? Нарву крапиву на борщ, братья мне картох насыпали, завариваю супочку и им по кружке даю картошного… Гриша пастевал скот. Ой, горя приняли. А сейчас мы окрепли, да дети подсекли. Ешь, Иванович, вволю.
Я наливаю старику еще рюмочку, себе тоже.
— Спасибо, Иванович.
— О, рад, что Иванович угощает, — укорила Фроня.
— Дождался наш дед…
— Помаленьку. Жизнь прожил, Иванович, не запивал, не-е, избави бог. И не знал, где она. Скот пастевал, детей колыхал с бабкой. Дети как по шнуру ходили. Выкохал и не шипанул, а боялись. Не бил и не ругал, а дети хорошие.
— Семь детей выкохали, — вздохнула Мария Матвеевна, — не боялись, что умрут, а что рубахи на смерть нет. Пятерых в поле родила. С ней вон рожь жали, — кивнула она в сторону Фрони, — вручную. Конопли пойдем брать, Фронька роет свою долю и мою. Тут я и девку нашла. В полу ее и домой. Тая девка пожила у меня тридцать семь недель и умёрла. Три дня миновало, опять пошла в поле. Так я в одну руку по пятьсот соток держала конопель. Семья большая, кормить надо. «Терешшиху премировать, она боле усех сжала». Прошло три года, занялась ешо. Лен стелили — и Мишу нашла. А Нюрочку — это дело в сентябре, когда конопли берут. Такая я крепкая была. Несу три ведра картох, мужик встречает: «Оборвешься!» — «А я крепкая!» Ивана — нарезала колос коням, по двадцать корзин нарезала. И родила. Не отдыхавши. Григорий у покров, по дровы ездили. Как шарик выкатился. И одного дня не отдыхала. Теперь два месяца сидит до родов, после родов. Э, счастливая была на детей. И наработалась Матвеевна вволю. До основания работала. Тебе сала внести?
— Внеси, внеси Ивановичу!
— Дед наш уже красный, — сказала Фроня.
— А чего я красный? — поднял он голову.
— Гляди, песни не пой, — погрозила ему Мария Матвеевна. — Миша последний раз приезжал, сели на горке: «Какую, мам, спеть?» — «Да ту, сынок, что называют меня некрасивою, почему-то он ходит за мной… — Я подгоняю: — Выше, выше тяни!» — «А я стыдюся петь!» — «Кого ж ты стыдишься петь?» — «Мамки да папки». Ох, сынок мой, соколок… Пропал скоромох, пропала игра. Как обед собирали, стол выносили за ворота, а девки мои шли и плакали вслед за столом. Так у нас положено. А тут не. Спасибо, Иванович, тебе, — встала она из-за стола, — наелась, наговорилась. Спасибо. Чтоб у нас не сводилось и у вас велось. Так-то.
— Вам спасибо.
— Спасибо, Иванович, — сказал и Терентий Кузьмич. — Спасибо, сынок, что отведал нас, но обоих, обоих ждали!
— Спасибо, Иванович, — слегка поклонилась Мария Матвеевна, — рады, как Мише. Долго у нас побудешь? Живи до родительского дня. А там Девятое мая. Всех поминать будут. Вольная иль невольная смерть, а где кто пропал, кто у лесе заблудился, кто на мину наскочил — всех поминают. Брат Минай пошел у лес по дровы и помёр. Эх, меня не было, я б поголосила по нему, я б словечко для него нашла…
— Ложись, Иванович, отдохни.
— Рано. Погуляю внизу.
У речки я на минуту вспоминаю город, свою квартиру на третьем этаже, соседей. Теперь городская жизнь далеко за горою, на которую я смотрю-сквозь редеющие ветки. Луны почему-то нет. Кусты мне мешают заглянуть в глубокую узкую речку. Со дня на день она зальет поляну, на краю хутора недоступно будут стоять в воде дубы, а к празднику Победы уже закроется белая хатка на горке густой кубанской зеленью. Я временно наслаждаюсь почти патриархальной тишиной. Есть у меня уголок, где я могу успокоиться.
В мое отсутствие появился зять Петр Михайлович. С утра он копал огород и сам решил, что за работу ему полагалась небольшая милостыня от жены — не ругаться, если он перепьет. Он был мне по грудь, глаза ласково просили защиты, и он кинулся ко мне, хватая мою руку.
— С приездом, Иванович! Как здоровьичко? В семье благополучно? — И старики, и Фроня осуждающе улыбались. — Мы соскучились, папа, мама вспоминали вас.
— Э, нашел товарища! — сказал Терентий Кузьмич. — Ты ему нужен!
— Скучал, — прикрикнула Фроня, — а письмо просили написать, дак некогда.
— Ты не шуми, не шуми, не мешай нам найти общий язык.
— Хо! — засмеялся Терентий Кузьмич и встал даже.
— Что писать? Папа, мама пока здоровы. Плачем, плачем по Мише.
— Ты там плачешь!
— Фронь, не шуми, я еще плохого слова не сказал. Папа, мама, чего она на меня? Я дрова поколол? Дай мне про международное положение узнать.
— Куды-ы! Чего ты можешь понимать? Иди ложись-ка, а то палкой отваляю.
— Михайлович! — подошел к нему Терентий Кузьмич.
— Ага, пап, ага.
— Сядь-ка.
— С тобой, пап, с удовольствием посижу.
— Ты мне скажи, мужик…
— Ага, пап.
— Докуда это будет продолжаться?
— Что, пап, что? — чуть ли не прыгал на стуле Петр Михайлович. Мария Матвеевна перемигнулась с Фроней. — Ты говори, как интеллигент с интеллигентом.
— О-ой! — повалилась назад Фроня. — Кто бы рот разевал!
— Тебя дочка приняла как родного, а ты?
— Пап, зачем этот разговор при чужих?
— Боишься! — сказала Фроня.
— Здесь чужих нет, — повернулась Мария Матвеевна.
— Да ну, пап, мам, зачем этот разговор? Зачем сейчас? Мораль читать — зачем это?
— А ты не зарабатывай мораль, — Фроня набрала в руку семечек и отошла к порогу.
— Я чего плохого сделал?
— И хорошего мало, — посмотрела на него Мария Матвеевна, — Фронька на ферме, а ты привел чужого, напоил, пятьдесят рублей спрятал с получки — мало тебе. От кого ты спрятал? От тестя, от тешши? Нам не надо. Эх, Михайлович! Усе прошшаю, а это… Мы к тебе как к человеку, а ты дерьмом.
— Мамочка, я могу взорваться.
— Иди рвись. У нее нога болит, она и огород копает, и на ферме, а мужик в канаву валится. Это дело? Я тебе выговор дам. За что тебе рыло побили? Так бы сковороду на голову и надела. Мы молчим, а ты не понимаешь.
— Мама, я плохого слова не сказал.
— Тебя Фронька в чем приняла? Наволочка что ночь, одеяло — выкинуть его, кошкам спать. Костюма напрянуть не было. Пристрял — живи. Кто ее жалеть будет?
— Мамочка, ты зря напала. Иванович слушает, подумает — правда. Я пришел по-хорошему.
— Вот и хорошо, что слушает, — сказал Терентий Кузьмич.
— Налейте мне, поговорим благородно. Они, Иванович, меня всегда ругают.
— Никогда совести не соберет человек: налей ешо.
— Я ухожу, — поднялся Петр Михайлович и застыл. — Вы не знаете моей благородной жизни.
— Я знаю твою историю, — спокойно говорила Мария Матвеевна. — Ты за тринадцать годов мамке своей и десятки не послал. Разве это сын? За тринадцать годов ни разу не съездил. Мамка помёрла, так он летел в самолете и выпивал с горя. Нет, я как летела Мишу хоронить, ничего в роте не было. Приехал, а мамку отнесли. Вернулся и не сказал, что не захватил мамку. Это сын?
— Собака, — сказала Фроня. Вот ее судьба! — проклинала мужика своего, но потом смирялась и жалела его.
— Правду николе не скажет. За рюмку что хошь подпишет, что хошь соврет. Это с такими людьми как жить можно? Ладно, перед богом за ложь давно не краснеют, перед чужими тоже научились глазы закрывать, а своим? Мы так не можем. Я где сяду с кем — хоть на дороге, хоть в поезде — усю правду про себя скажу. Потому жизнь моя была такая — скрывать нечего. А он про мамку соврал, опоздал хоронить.
— Мне одеться не во что, в чем я стал бы перед сестрами?
— Глазы твои бессовестные, эх, — вспыхнула Фроня.
— Я привык бостон носить.
— Спасибо тебе в шапку, — зло поклонилась Фроня и пошла домой. Но Петр Михайлович продолжал свое:
— У меня дом в Грузии.
— Твой дом такой… как вон сын с батькою дрался, цыгане, схватил батька кол и турит его: «Пошел, сукин сын, со двора!» А сын бег, бег, оглянулся: «А где ж у нас двор? Один шатер». Так и у тебя. Пораспырял добро по свету. Был он, тот дом, у тебя? Всюду он шастал и везде начальником. Из тебя начальник…
— Я с Колымы сто тысяч привез.
— Эй, язычник! Язык отсеку! Не вынуждай меня. Иди спи. На твои средства во такой рот разинуть.
— Сам себя выхваляет человек, — сказал Терентий Кузьмич. — Иди, иди, Михайлович. Дочку обидел, нема совести.
— Чем я ее обидел, пап, мам? Разве я сругался? Мы культурные люди, пап, давайте жить мирно.
— За хорошим мужем, Михайлович, — учила его, как ребенка, Мария Матвеевна, — и негодная — жена, а за плохим и павна — раба. Иди спать.
— Я плохой зять? Я всегда: папочка, мамочка.
— Чтоб поднесли. Нет у тебя в голове. Как бог создал тебя, так и живи. А ты. Тебе уже пятьдесят лет, тело твое отошло, здоровья нема. Жену жалей.
— А что я плохого сказал?
— Иди, Михайлович, иди спи, — провожала его рукой Мария Матвеевна. — Иди, ради бога.
Его ничто не обижало.
— Говорила я Фроньке: «Зачем он тебе такой? Палкой его со двора!» Надели на его тело немытое, он теперь и выхваляется, собака драная. Весь свет объездил с женой покойной, нигде не нужны были. Приедут, попьют, их по хвосту. Говорила: живи одна, у тебя и хлеб, у тебя и мясо, и сало. Приняла голого, а он давай деньги считать. Где они, его деньги? По карманам ветер воет. Он свои деньги в горло вылил. В Колыме какой-то работал охранником. А баба его, что повесилась, поваром ли.
— Отчего повесилась? — спросил я.
— А беспутство доведет. «Дети наши на полете». А детей нет. И одно только у них: дай трояк, дай пятерочку. Глядь, не чуть ее. «Ни на кого не обижаюсь, обижаюсь сама на себя. Больше жить не могу». И надевать нечего. Чужое надели. Как ни живи, а три перемены надо. И он еще брыкается, что бостон носил! Э-эх. Хаточка была на куриных лапках, на веретеных пятках. Богачи. Болтать — царя собьют, да дела нет. «Дай трояк!» У нас этого нету. Мы не знали, Иванович, как это можно побираться.
— Не-е, — сказал Терентий Кузьмич, — избави бог, Иванович! Избави бог.
— Чтоб он пошел украсть соломину или чужое просить: да сдохни она, коровушка, чтоб красть. И живем.
— Избави бог…
— А Фронька? Инвалид. С двенадцати годов, — подняла палец Мария Матвеевна, — пошла работать! А ну-ка! Есть у ней сила? На работу огневая была, о-о. Война примирилась, — стала она рассказывать мне, — я хлеб пекла колхозу. Я как зря не сделаю. Принесут мяса: «Матвеевна, заваривай». Я картох начищу. Молока выпишут по одному литру на день. Получу, делю, да души нету. Как мне разделить? Свой кувшинник несу. «На, деточка, тебе ж не хватает». У нас корова была хорошая. Года три пекла трактористам и на покос. За Десною: далё-око! Получу пашеничной муки, сважу, возьму десять литров воды на пуд налью. А печка наша пекла — хлеб на дыбочках стоит! Кину на лопатку круглую, вмешшается шесть булок. Печка наша нагорит, с дежки хлеб бежит. Жарок откину, хлеб схватился славно, ни шшетиночки на нем. И везу. Как привезу: «Тетки Терешшихи хоть бы хлеб мне достался». А чего я буду хитровать?
— Чего хитровать… — соглашался Терентий Кузьмич.
— Ой, постеля зовет… — вздохнула бабка. — Наверно, дождь будет. Прямо кричит спина: «Ложись, бабка, ложись!»
— Иванович, — подошел ко мне Петр Михайлович, — я отстал, как там с Китаем?
— Эй! — усмехнулся Терентий Кузьмич. — У тебя дома свой Китай. «Как с Китаем…» Оно тебе понять? Иди, мужик, послушал, что тебе сказали, — подумай. Да, да. «С Китаем…»
— Пап, ты темный человек, а я цивилизованный. Иванович, я могу дать вам большую тему, завтра поговорим. Папа, мама, не сердитесь. И вы, Иванович, ложитесь, устали.
— Заботу он проявляет, — сказал Терентий Кузьмич. — Иди, Михайлович, без тебя.
Мы не уследили, как он исчез. Мария Матвеевна еще немножко пообсуждала его, но в голосе ее не крылось ни капли злости: что с него взять? Сами приняли его, уравняли, и он с удовольствием стал обузой. Много историй из жизни брянской деревни вспоминает при этом Мария Матвеевна, но все они, точно нарочно, посвящены терпеливому русскому характеру.
Уже девять часов. С горки тянет холодком. Пора раскрывать постель. Я так легко не засну, а Терентию Кузьмичу, который встает в пять часов, укладываться в самый раз. Он стаскивает сапоги, разминает сомлевшие пальцы и валится на бок. Радио, свет ему не мешают. В другой комнате Мария Матвеевна взбивает гостю подушки.
— Я тебе два одеяла положила, чтоб не замерз. Ночь сырая. Под головы не высоко? Миша наш не любил. Спит, разбросается: голова с краю, а ноги там. Ты тоже?
— А как попало.
— Много куришь, Иванович. Это все из скуки. Брось, будешь крепоче. Пожалей сам себя.
Я помалкиваю. Через некоторое время раздеваюсь и лезу под одеяло. Мария Матвеевна снова заходит и стоит посреди комнаты. На стене фотографии ее детей, и она тоскливо смотрит на них. Как серьезны эти сельские лица!
— Встану, так начинаю со всеми разговаривать. Везде побываю — и в Голубче, и на Ловше. Да бьюсь, бьюсь по углах.
Подсев ко мне, она берет мою руку, щупает косточки.
— Погляжу на нее и Мишу вспоминаю. Глазы открою — стоит передо мной, как сейчас. И ни на час не забываю. Только усну. Береги здоровье, Иванович, пожалей себя и мамку свою. Брось! К чему она, эта соска? Гадость! Орешков лучше подъешь. Я тебе накладу в сумку. Летось внукам насбирала, возила на Бряншину, дак осталось. Я деду не рассказывала, и, смотри, ты, Иванович, не говори.
— А что?
— Чуть не замерзла я на Бряншине. Не видал бы Марию Матвеевну. Я ж, когда приеду, усех обойду, отведаю. Племянник, как встретил, пообцеловал мои руки, пообцеловал меня всее: «Тетушка, ну ты ж как мамка моя! Что на тебя, то на маму гляжу». Усю родню отведала, а у него не была. Выпьют, песни поют, а я только в каждом дворе умыюся слезами, да и все. И по брату надо ж пропеть, я не была на похоронах. Восемьдесят семь годов прожил, умёр хорошо. Пошли дровы заготовлять на самые покрова, четырнадцатого сентября. Стал дровы сечь, «ой, чего-то нехорошо мне», и воды напился, ах, ах, и умер. И меня не вызывали, пожалели. Восемьдесят семь годов! Да, стало быть, богом дано. Поголосила я по брату Минаю, оттуда ж что? Пойду племянника отведать, что руки мне целовал. Побыла. Уже темнеет. Пять километров до Ловши, где Григорий наш живет. И у него ж надо погостить! Дает мне племянник дочку свою в провожатые. Мы и пошли. А ночь, а буря поднялась, а ветер, глазы залипает. «О, дойдем», — племянница. На ней шуба хорошая, на мне только перешитая. «Баб, ветер дует навстречу, с северу. Не собьемся». Или ветер повернулся? Идем, идем, — нет, не туда. Что ж нам делать? Я уже смякла, мокрая так вот, рубиночки нету. Блудили-блудили, блудили-блудили, не видно ничего. Нема ни логов, ни стогов, что клевер стоял на дороге; километра два с половиной отошли от села и до Ловши два с половиной, не меньше. Ой, куды мы с тобой зашли? Повернулись так-то во, омет стоит с соломой, завеян, сдается, как гора, как-то двоится, если глянешь. На нем снег толстый набитый. Она полезла, полезла да снег обсунула на омете: «Ну, баб, давай ночевать». А я уже не действую, уже мои руки не служат — только смерть. Нема ни спичек, хоть бы надергали да распалили огонь. Да боимся, что волки задерут, опять волков развелось. «Я не могу, аж за сердце берет — ноги…» — племянница. Я ее зарыла и сижу. И заснула она. Заснула, а я сижу на карауле, думаю: «Волки придут, попорвут. И выйдет по старинушке. Мы хоть закричим, может, утекут от крику. И палки нет». Соломою накрылась, горюю. Как присну, так и смерть. Я богу помолилась на четыре стороны, за всех попросила, за Григория, за Фроньку, и внуков усех благословила жить счастливыми, — ну как замерзну? Племянница моя спит. А я ночь просидела, стало зарять, боимся й вылезать: «Куды мы зашли?» Я глянула: «Ой, сад наш виден, а где ж мы ночуем?» И-и! Блудили вокруг поселка. И померзли б, никто й не знал, и завеяло б нас в рову, и весною б только нашли. И померзли б. Пришли к двору, горевали, горевали: не нашли б нас до весны. Так бы в ров ввалилися, не нашли б этого омета. Вот, Иванович. Ну, спи. Месячек светит. Ты еще читать будешь? Молочка попей, на столе. Сало, если захочешь, в тарелке. Ночью встанешь — дедовы сапоги обувай. О-ох, — вздохнула она. — Плачу, плачу по Мише и не верну. У него было умильное слово и жалость. Обешшал беречь мамку. А я его похоронила вперед. Спи, Иванович.
Я вытягиваюсь поудобней, но заснуть не могу. К ночи всегда мне тревожней. Тут-то и понимаешь, что душа твоя на свете всегда одна. Кого бы она ни любила, с чьею другой душой не перекликалась, чуть замолкли чужие слова, исчезло лицо — она снова одна, сама с собой. Оттого ночью она и вспоминает кого-нибудь близкого, не так страшно ей тогда. Спит ли моя мать или горюет обо мне?
Я встаю, тихо одеваюсь и выхожу на дорогу. Она белой полосой удаляется из-под моих ног к горам, где висит месяц. Я долго иду вперед, к нему.
Через четыре дня мне исполнится тридцать три года. Мать уже написала, конечно, поздравительное письмо, оно сейчас едет где-то по России в почтовом вагоне. Пусть же еще на много лет сбережется это счастье — писать и видеть друг друга. Иного века у нас не будет. Я иду, гляжу вокруг и как будто ни о чем не думаю, но внутри что-то такое шепчет и молит: не откажи, судьба, в милосердии твоем и не оставь мою матерь одну на земле!..
Я стал навещать их по нескольку раз в год. Если меня долго не было, старик удивлялся: «Чего ж Иванович не едет?» И ждал меня обычно под воскресенье, торчал на дороге. «Нету опять Ивановича!» А где ж я был в те дни, в те часы? Дома? В Тригорском? В Ленинграде, в Москве? Сидел ли у Ярослава Юрьевича в новой квартире, у Кости на даче или пил чай на улице Костякова? Из Кремля как-то, на большом перерыве съезда, вернувшись в Георгиевский зал из палаты с троном Ивана III, послал я им открытку. Писал, помню, и думал: «Что сейчас с ними? Вот бы сюда их, в зал или в царские хоромы — как растерялись бы они, сколько бы наивных вопросов задали, за сказку почли бы и Кремль, и саму Москву».
А время шло. Однажды завернул я к ним из Тамани. Опять, когда подходил к их забору, Терентий Кузьмич не сдерживал слез.
— Мы рассчитывали с бабкой не пускать тебя, — сказал он. — Да-да. Почему на Новый год обещался и не приехал с Борисовной?
— Не мог. Мать приезжала.
— Полный месяц гостила?
— Две недели.
— Слава богу. Слава богу, Иванович.
— А теперь я привез к вам пустые бутылки сдавать. У нас в городе не принимают. Да по ошибке одну с водкой прихватил.
— И-их, Иванович! Ну ты!
— Зря тратишься, Иванович, — сказала Мария Матвеевна. — К чему она?
— Мы ж деда за Райку пойдем сватать.
— Ей только за Леню-горбатика. Что сук на спине носит. И то не возьмет. У него и нога не служит, идет, трыкает. Городецкие клуб строили, из Армении наехали, поженились на наших бабах на лето, вдов да разженных много ж. Дак пристал к ей один. Э-э, менять мужей, как цыган коней. Не дело.
— Проходи, Иванович, в хату.
Я вхожу в комнату. В углу свисают с иконы расписные концы полотенца. Кровать переставлена поближе к печке, на полу свежие, вытканные бабкой дорожки. В другой комнате лежат на столе мои книжки, я притащил их с собой в какой-то год читать перед сном. А сад, сад! Он бьется густыми ветвями в окно. Устал я отчего то. Теперь забудусь здесь, посижу под сливой у речки.
— Я, Иванович, в июне к тебе собиралась, — сказала Мария Матвеевна. — Думаю, поеду к Ивановичу за советом. Пожалюсь, и, может, он знает таких людей, что разберутся. Сядем, расскажу вечером.
— Напишем правительству, Иванович, — сказал Терентий Кузьмич с той искренней верой в полезность письма, которая крестьянам присуща особенно.
— Ай не… — отстранила его охоту Мария Матвеевна. — Ты ж не понимаешь. Чего мы скажем. Мы неграмотные.
— У глазы лепют что зря. Матка зятева. Ховря. Выявляет, будто мы у немцев служили на Бряншине. Я тебе расскажу. Поужинаем. Напишем, Иванович, — волновался Терентий Кузьмич. — Их потрясут! Тому не честь, кто на самом деле у немцев служил.
— Мы с дедом оказались кругом виноваты. Из-за Ховри. Такая — о-о! Что и мы не знаем, как донесет.
И, не откладывая на вечер, Мария Матвеевна посвятила меня в то, что было в июне.
— А началось так. Родила у Ховри младшая дочка. Они крестить. Едут назад из станицы. Зять наш сидит около сарая колхозного, мужиков много, и он сидит. Слазят они с автобуса, он подходит, поцеловался и думал позвать в гости к себе. А Ховря ему: «Чего ж ты не пошел на хрястины, все тую гадость свою слушаешь?» — Лукерью, значит. И как-то она ешо нехорошо назвала. А Лукерью на крестины не звали. И он ее как пихнул, матку свою, и она завалилась в кювет, похмелевши ведь. «Ой, убил, сукин сын, ой, убил!» И как сели на него две сестры да матка, и колотют утрех! Одолели, хоть он бык здоровый. Там и сестры здоровые, да и матка: можно до станицы на ней доехать. А Лукерья шла с ведром и села в холодочку. Девка выхватилась: «Теть Луш, там бьются на остановке!» Она кинулась: «Ой, убьют!» Прибегла да тянет его за руку. А тут-то большая сестра, у ней сумка рабочая, и Лукерью сумкой по голове. Лукерья отделялась, отделялась, она усе вслед за ней. Она тогда к ведру подбегла, хвать — и ну, как от собак, обороняться. А тут и другая сестра. Как ударили Лукерью, и она наткнулась, наткнулась, и без памяти. Люди кричат: «Ах, бандиты!», а заступиться некому. Понесли на руках Лукерью. А я пошла тэй раз на Григория погадать, в станицу. Григорий нечутен, где он делся? Письма нет и нет. Иду оттуда, навстречу Ховря: «Твоя худобинная дочка, все равно я теперь светову сову загоню, где Макар телят не пастевал». И как зря ее. Что ж я: прихожу, Лукерье бабы дуют на руки, и она сидит, духом опала. И с тех пор! Подступают с битвой на нас, обславили по хутору как хочешь. Люди ж не знают, они на Бряншине с нами не жили, и верят. Что нам делать, Иванович?
— Так она что, Ховря?
— «Ты полицейская!» — кричит на меня. Это ж надо.
Она бросила мыть посуду, присела. Я закурил. Терентий Кузьмич, как всегда, слушал и поглядывал через окно на дорогу. Дверь в сенках была открыта. Плеснул дождик, утих, но потом снова застучали капли по крынкам, опрокинутым на колышки.
— Значит, настал второй год, как война поднялась. Терех мой болит, его мина побила. Я два месяца рою окопы, наши назначили. А Фроньку взяли, чтоб бойцам хлеб пекла, обед варила и в лес носила. Вот тебе перед самым покровом появляется в село германец. На три перекрестка шел фронт германский, ой, боже. Село широкое, окружили нас, как стали пули огненные сыпать по селу! И по лесу крест-накрест бьют, поливают. Кругом усе поселки повыпололи. Кони по лесу бродят а де зря. А мы в перегородку забились, и нету только Григория и Миши, с коровами у лесе. Ох, хоть бы уж побили да вместе. Стояли с месяц. Ладно. Германец отступил, а тут приходят наши партизаны, уже зима началась. Под Октябрьскую. Хлеба добывать идут. И усе это велось до самого крещенья, уже святки подошли. Партизаны забрались у лес, там строят. Хлопца нашего Григория затянули в отряд. Стал Терех туда ездить. Ну, что ж, привозит наш кладовщик муки мешок: «Знаешь, Понурова, что: пеки партизанам хлеб. И суши сухари». Я хлеб пеку, сухари сушу, и Терех отвозит у лес. А она вот: выявляет, что мы выдавали людей. Я говорю: «Нет, не выдавала, не выдавала я! Я пекла хлеб своим, с окопов меня взяли, а летом обед носила по коноплям». Я могу документы привезти с Трубчевску! Есть же там, Иванович, кто подтвердит, как я нашу разведку встревала?
— Не надо никаких документов.
— Она мне глотку заткает. Я докажу. Партизаны пришли ночью: «Понуровы тут живут?» — «Тут». Сами у накидках германских. Хлеба даю им. А самое начальство — разведка. Другой раз приходят. Я их накормлю. А соли у нас… как отняли полицеи соль — нету посолить. Я им становлю несолено: хлеб несоленый, щи несоленые. «Мать, нас не накормишь, сама себя голодной оставишь». — «Да ладно, деточки». Становлю молока. Идут в третий раз: разведка не разведка, несли мины подкладать. Уже зарять стало. Они стукают у окно: «Матка, открой!» Окно на восток. Две молодицы с ними, одна с-под Москвы, другая с Почепа. «Детки мои, что ж вы ели там?» — «Мы заблудились, несем мины подкладывать на большак». Я их покормила. Голодные, одни гнилые картохи ели у лесе. Ну так. Вот тебе пошли. Я выглядаю: куда ж они пошли? А у этого партизана я спросила фамилию. Он Хворостинин, я мамку его знала — Васюта. У меня солома была, вот так у двора. Если б они сказали: «Тетк, мы в соломе отлежимся», я б их зарыла, и они б перележали. А они хотели к его тетке зайти, да нарвались на чужой дом. «Ну, хозяйка, спрячь меня хоть под печку. Просижу день». Та к старосте да и заявила. Староста надевает шапку и в штаб. Приезжает полиция, атаковали этого партизана. Девок не чуть. Ой, ведут! — всплеснула Мария Матвеевна руками, и сейчас еще переживая боль. — Он у макушке высокий. Связали ему руки, бьют его ложею, бьют и туда, и по голове, а я вся помираю: «Боже мой, как уловят моего Григория, так-то будут бить! И-их!» — заплакала она. — Девки мои заскочили: «Мам, бьют партизана, кровь с его льется». И он вот так вот сидит, и кровь с уха, с носа, с рота. Гляжу, откуда-то едут новые на конях и офицер с кокардою. Как стал полицеи парня в горбяку садить! Бил-бил, бил-бил по горбу, — хоть бы ответил слово какое, молчит. Я обмираю. Подлетает полицей с плетью к нему: «Ты кому будешь служить?» Да плетью его. Не отвечает ничего. Положили тогда его на повозку и отвезли у штаб, а дальше в Германию. Ну, видала я? Они думают, я брешу это все. Как я могу это сбрехать! Я усе знаю про войну. Им не поздоровится, что говорят.
— Успокойтесь, Мария Матвеевна.
— Назвала б она меня русскою девкою, я б стерпела: одна на одну усе ж кричим. Ну как неприятными словами, п о л и ц е й с к о ю, что я будто с германцами водилась и водились дочки мои — куда ж это? Терех наш дома был. Нас за Григория, что в партизанах, чуть не расстреляли. Как что, так идут: партизанская семья!
— А сами они что делали?
— На Кубань сбежали. Никто у них не воевал, это ж у нас родные воевали: брата убило и четырех племянников на фронте. Григорий в плен попал. Они приехали в колхоз, когда уж ни войны, ничего. «Чего ж, они только гуляли!» Это мы гуляли?! Не знали, куда горе девать. Ей двадцать человек поставь, она всех облает.
— Перестанет.
— А не, — сказал Терентий Кузьмич.
— Она кричит, пока вокруг молчат.
— Люди ж не жили с нами на Бряншине.
— У тебя, попрекает, племянница затопилась! — Мария Матвеевна встала. — Да что — племянница нагуляла, как твоя дочка? Виновата племянница? Или она одна в свете затопилась? Никто не знает, где смерть получит. А твоя матка овечку стянула с двора, да поймали, овечку ту повесили ей на шею — да по деревне, звонили в косу, скакали ребятишки перед нею. Это ничего. Язык бы тебе вот так во, чтоб перед смертью люди и увидели: во наляскалась!
— Овечку ей на шею?
— Ну. И водили ее по деревне.
— Правда, Иванович. В миколаевскую войну было, — сказал Терентий Кузьмич.
— Я дуже ласкова была, дак стыдилась на речи эти, чтоб попрекать, хоть матка ее и овечку покрала. Вот что теперь делать с этим, Иванович?
— Да плюньте вы на нее, дуру такую, — советую я и забываю, что так же пусто советуют мне, когда я возмущаюсь бесстыдством своих недругов.
— Она Лукерье нашей-жизни не дает. Если мы полицеи, приняли б моих братьев в члены партии? У меня два сына в партии. Съездить разве на Бряншину, возьму документы с сельсовета, где мы были в войну.
— Какие документы, Мария Матвеевна? У вас все на лице написано.
— Старались, старались, и вот тебе. Приехала полиция, а я сижу с детями. Сын у партизанах, и председатель колхоза у партизанах, и брат его. И батька их бег, а люди видели. Немцы в село залетели, подбегает ко мне полицей с ложею: «Скажи, куда человек побег?» — «Сынок, стреляй меня с детьми, никого я не видала!» А побегли в жито — и мужики, и ребятишки, и племянник наш, и Свиридов Егор, рябоватый, с Лукерьиного года. Я сцепила руки, девка сидит у меня, третий годок, а Ваньке два, говорю: «Стреляйте меня, никого я не видала!» — «Докажи, где председателева семья?» Как же я буду доказывать: мой сын у партизанах. Как я буду выдавать? Застрелили б, и то не сказала. Пропала б одна и с детями. Пускай народ усей живет. Это ж правильно, Иванович? И она мне прицепила! К нам полицай пришел да Фроньку ложею как потянет. Дороги скородить послали. И партизан кормили. Ну как теперь жить, кому пожалиться?
— Она все гавгает?
— Ну. Не нравится, что мы законно живем. У нас усе дети поженились и живут хорошо. А ее дочки поженились: одна, как кошка, на потолок забралась, а другая… у лесе. Привела на потолок, на потолку и женилась.
— Не нравится, Иванович, что мы по-ихнему жить не можем, — сказал Терентий Кузьмич. — Хочется, чтоб сын ее Лукерью бросил.
— У нее одна песня: «Она негодная!» Че-го она негодная? Ведра ворочала — годная была? По пятьсот голов в день поила. Сколько ее сватало, а мы отдали как змее в руки! У нее дети ровно губернаторы. Она годна, потому что по закону, а ваш закон по всему свету растянулся. Лучше б я повесилась на горькой осине, чем пошла в их семью.
— Уже внуку четвертый год.
— И вот они жучут его: «Почему с ей живешь?» Думает ее голова? Можно ж так? Шестеро детей родила — и не такая. Речами ее убивают. Выцвела в былину. Надо б выказать им хорошо, с сердцем, лучше б было, — не гнуться и не плакать. А он за глазы матку свою хает, а в глаза не смеет. Взял бы да сказал: «Вам дрянь, а мне хороша. Она у меня шапку золота стоит». Молчит, э-э…
«Эх, — думаю я, — будет ли конец этому? Отцепится ли когда от благоверных людей всякая нечистая сила?..»
В семь часов я еще сплю, а они на ногах спозаранок. Мария Матвеевна несколько раз подойдет к моей постели, укроет: «Пооткопался Иванович, ему и холодно». Старик поехал в станицу сдавать телячью кожу. Печка топится, на ней чугунок с водой. «Иванович любит картошку. Толченочку сделаю. Такой же картошенный, как Миша».
До обеда я буду заниматься, писать и зачеркивать, иногда хитро жду какой-то уловки, чтобы встать и уйти. Кажется, если я похожу у речки, складные и точные найдутся слова, они выпорхнут из кустов, донесутся ко мне с дороги, глаза мои поднимут их с земли. День светлый, теплый, хочется жить, а не загонять живое в узкие желобки. Я обманываю себя и выхожу. Терентий Кузьмич успел вернуться и точит в огороде пилу. Дрова порублены, сложены, пила сгодится разве весной, но он ведь крестьянин, он мудрее и крепче меня долголетней привычкой своей. Нигде так не охватывает меня уничижение, как в деревне.
— Сдали? — кричу с порога.
— А не. Закрыто. Зря съездил.
— Ну, так, может, срядимся? За сколько уступишь, дед?
— Дорого возьму, товаришш.
— А как бриться, то бесплатно. Усы-то мешают?
— В стакан обмочаются, когда пьешь. Сбреши, сбреши, Иванович, чего-нибудь.
— Некогда брехать, пойдем за Райку свататься.
И не шутится. Я говорю, а самого что-то терзает, мысли вертятся вокруг того, над чем я мучился в комнате за столом. И на улице еще плоше, еще призрачней моя застольная правда.
— Сейчас в карты сгуляем, Иванович.
— На кожу, ладно?
— Эй, мужи-ик! — засмеялся он. — Иванович! А у Кремле, ты писал, был, правительство видел?
— Видел.
— Не разговаривал?
— Не-ет, — улыбнулся я.
Я гляжу на его выразительные руки. Все в этих руках: и сила, и память. Они касались материнской груди, рвали ягоды, ласкали молодую жену, подбрасывали кверху детей, принимали мокрых телят, и загораживали глаза от солнца, и вытирали слезы. Тысячу лет они держали пику, косу, топор, ружье, вожжи; тысячу лет крутились, обнимали солдат, ими благословляли; тысячу лет подпирали они своды великой Руси, эти крестьянские руки.
— Вполовину нема, — сжал он кулак, — о, Иванович, нема вполовину. Раньше быка б повалил. Отдыхай, Иванович…
В сенках Мария Матвеевна ткет дорожку из матерчатых лоскутков. Я сажусь рядом. Сейчас только затрону ее чуть-чуть, и польется ее речь. Вот уже и сказку рассказывает — «про талан и счастье». Не обо мне ли та сказка? «А что ж вы за люди?» — «А мы талан и счастье». — «Где ж мое счастье, что я пал духом?» — «А твое в печи замаслено. Видно, так тебе страдать». Или вспомнит старинушку брянскую, пропоет: «Скука мне, досада, на улицу не йду. Того дружка не вижу, которого люблю». И час, и два — я все сижу около нее. Обо всем, обо всем говорим с ней. О корове, доставшейся «от хорошего человека», о младшем сыне Иване, который меня почему-то стесняется, о внучке («ей с мая на двадцатый уже повернуло»), о том вперемежку, что не имеет сюжета, как зачастую и сама жизнь: день за днем рассветают и меркнут, вроде нету никаких перемен, а к смерти все ближе, все ближе. Уже холодок ползет в сенки, отобедали, с лесной стороны глядит солнце и клонится за горку. «Вечер вечереет, — тянет Мария Матвеевна, — колышется трава. Не идет, не идет мой милый, пойду к нему сама».
— Никак, — говорю я, — не доеду до вашей Брянщины. Все через Воронеж поезд. Так хочется взглянуть, где вы жили.
— Монастыришше. Земля далёко растянута, холстиной.
— Обязательно побываю.
А правда — как бы это хоть переночевать в их селе. Монастырище — для меня тоже святое место. Кто знает, не явится ли оно, если поживу еще долго и буду ездить туда, тем же отрадным уголком воспоминаний и грез, что и усадьбы поэтов? Многие места не навестил я еще. Когда? На станции Топки, где я родился, откуда двухмесячного унесли меня навсегда, не ступала моя нога целых десять лет.
— Вы, Терентий Кузьмич, Москву видели?
— Не, Иванович, — безропотно ответил он. — Скот пастевал, плоты по Десне гонял до Киева, а Москвы не видал. Сына Михаила летел хоронить, на конце Москвы пересадка была.
— Ездить — во какой карман денег надо, — сказала Мария Матвеевна. — Оно везде хорошо, где нас нет. Жили у Десны, ладно. Раньше наш батька у Крым на соль ходил. Как поедет от проводов после пасхи и — до четырнадцатого ноября. А бабы дома. Я пряла с малолетства. Сестра: «Маш, вставай прясть», — будит. А мне спа-ать хочется. Я ее нянькою звала. Греюсь помаленьку у печки, да потом в печку влезла в русскую и спряталась… «А где она делась?» Я сплю в печке. Жили мы, Иванович, у Десны, и за то спасибо. А в Москву за песнями ездить? — некогда. Я еще помню, как выйдем гулять на Десну, мужики баржи тянут. Возьмут тряпку на плечо и тянут. Батька мой тринадцать годов жил по батраках. Мамка не хотела идти за него, у его ж нема ничего, бедный. И сама батрачка.
«Живаху каждо с своим родом на своих местех».
— Съезжу, съезжу в Монастырище.
— Давай письма напишем.
Каждый раз глядят они на белый лист, диктуют, высокими голосами просят детей отозваться с Брянщины: «Где вы там. Внуки здоровы?» Терентий Кузьмич без конца курит.
— Свату напишем.
То было зимой, шли дожди, и мы с утра до вечера торчали в хате.
— Прислал сват, обижается, что Терех был рядом и не зашел. Это ж мужи-ик, — строго сказала Мария Матвеевна, — была б я, я бы по колено дошла. Я бы не собирала стаканы по дворам!
— Нельзя пройти было, — оправдывался Терентий Кузьмич. — Ей-богу, Иванович.
— Я б дошла.
— Усе дороги заметены, куда пойдешь? Внуков повидали, а больше не могли. Ей-богу.
— Чтоб я сдурна побожилась! Нема сердца у мужиков. Пиши, Иванович. Соскучились дуже по вас, сват и свашка, скоро ж вы, сваток, разрушили нашу дружбу, а мы ни при чем не виноваты, что вы забыли нас. Стану письмо приказывать писать и не соображаю, что мне говорить за слезами…
— Пиши, Иванович…
— Что ж ты, сваток, не скажешь нам про нового зятя. Нехай Аня не вводит деток в заблуждение, чтоб фамилии и отчества Мишиного не ломали, чтоб дети так и были Михайловичи, по отцу. Не смарайте его фамилию. Э-э, — сказала она в раздумье, — замуж вышла, за кого? Корявый, как кожан. Можно ж привыкнуть к такому человеку? Ой, не знаю. Мишка наш — картина. Где она, хотя Аня, на двоих детей возьмет? Разве какой вдовый или разженный. Нема девки, и бабе рад. По случаю какая у кого умрет, у него тоже дети. Писала нам: «Дожидаться мне некого, Миша ко мне не вернется». Ох, мы голосили тут, голосили… Я его видела. Старый, лицо черное, тмяное. Она-то добрая, красивая, аккуратная. Такая — ей цены и меры нету. Не манерная, сколько у меня невесток, из всех невесток невестка. Болю об них, горюю, как об Мише. Григорий написал ей: «Невестушка Аня, дорогая моя, гляди своего мужа, как моего брата: люби, дружи и уважай». Я думаю, не найти ей такого, как Миша. Больно он тихий, водки не запивал. А дочка, что на Ловше живет, не одобряет. Сказала: «Сгуляла свадьбу, как молодая, чего ж она?» Я переживаю, чтоб и ей хорошо было, и внукам. Ой, томление. Нагоревалась она тоже вдоволь. Мамка моя говорила так: «Если матка плачет по дитю, речка бежит от слез, если сестра, то колодезь воды стоит, а жена плачет, как корова по быку ревет». Оно правильно это. Что написал, Иванович?
— «Когда приедете» — писать?
— А жива буду, то к пасхе. Написал ай нет? В свете нет такой молодицы. Прибежит: «Мам, давай постираю!». Так она пообыщет усе тряпки, какие постирать. Не пиши, что болю, будут плакать.
Тут помешал нам младший сын Иван.
— Запрягли Иваныча, — сказал он.
— Взял бы да написал сам, — укорил отец.
— А-а, его не допросишься.
— Чего бумагу переводить? Сядешь, скребешь в башке — чего писать.
— Миша жил на целине, и одного письма ему не послал. А теперь куда? В сырую землю?
— Встречались, говорили, а то — так…
Чем-то недовольный Терентий Кузьмич молча протянул ко мне руку за сигареткой, закурил и вышел. Долго смотрел с порога на горы.
— Ты бы, мать, — вернулся он в комнату и выставил палец в сторону сына, — ты бы взяла хворостину хорошую да по горбяке ему!
— Чего? — поднял голову Иван.
— Он знает чего!
— Знает…
— Да, да, — топтался Терентий Кузьмич вокруг сына. — А то на старости наверну во, да, да, вон туда полетишь. Я не побоюсь, что тебе более тридцати годов.
Мария Матвеевна, как и водилось всегда в старых семьях, отдала хозяину всю власть и права, только слушала. Иван покраснел и точно прирос к табуретке.
— Сошелся, сынок Ваня, жить — нечего по сторонам глядеть. Да, да.
— Кто меня видел?
— И не дай бог, чтоб видели. И чтоб в голове не было такого. Я хозяйке твоей верю. Да, да. Нечего. Ешо раз, — вытянул он опять палец, — пожалуется хозяйка, — прошшай, сынок Ваня, и забудь, что у тебя папка и мамка ёсть.
— Ничего не было.
— И слава богу. А глазы не пяль. И чтоб хозяйка не переживала. Да, да.
— Да-а…
— Умом рухнулся, — сказал уже помягче Терентий Кузьмич. — Моргай за тебя!
— Чего моргай. И где я был? Кто меня ловил?
— Э, разговор дерваком: хвать, хвать, — сказала мне Мария Матвеевна. — А злости нема. Дай бог, по закону оженились и живете. Не по колдовству. Тут ёсть всякие, чужих мужиков сманивают. Догуляются, просе. . .ут свою красоту. До время цвет цветет, не дергать его куды зря, чтоб не завял. У нас одна гуляла-гуляла и пошла за последнего, какой никому не нужен. Бывало, шапку с него собьет и ну толочь. Красивая, на веретне крутилась. Идет воды, так она вся… ягода! И пришлось эту шапку целовать. А пьянствовал, а бил ее, усе подушки и рубашки посек топором. Внести тебе молочка, Вань?
— Не хочу, — расстроился Иван.
— Попужал отец, — засмеялась Мария Матвеевна. — После службы первый раз накинулся. Зачем они тебе, сынок?
— И нехай забудет про папку с мамкой, — подал голос Терентий Кузьмич из другой комнаты, где гремел репродуктор. — Да, да.
— Ты раз сказал, и ладно, — стала жалеть сына Мария Матвеевна. — Чего он, глухой ли?
— Мы не знали этого. И в роду не было!
— В роду не было… — поморщился Иван.
— И не было! Да, да.
— Внесть молочка?
— Не. Пойду, — встал он, снял с вешалки шапку и не мог уйти сразу, переминался в сенках, курил, курил.
— Иван наш горя не знал, — сказала Мария Матвеевна. — Григорию досталось. Десяти годов пошел скот пастевать и десять пудов хлеба добыл. Ой, сейчас письмо напишем хорошее!
— Давайте напишем, — говорю я.
— Какой он был здоровый! — воскликнула Мария Матвеевна. — Говорила ему: ня рви силу! Не послушал. В работе горячий, его в колхозе крепко ценили. Как поднял мотор и надорвался. Хлеб теперь возит на коняке. Здоровья нема.
— Здоровый был, Иванович, — пожалел сына Терентий Кузьмич, — он меня втрое был здоровей. Ой, здоровый.
Я чувствую, как любили они в нем эту издревле необходимую в деревне могучесть.
— Девки за ним убивались…
— Сынок Григорий, — диктовал Терентий Кузьмич, — мы, слава богу, ничего, только болим по тебе.
— Гадала я на тебя, сынок, сказали: живой! К нам поздняя дорога тебе предстоит. А куда ж ты путь держишь, сынок, что и нас не минуешь? Сон видела, — сказала она мне, — приходит Миша во двор да говорит: «Бать, какой у тебя дубок хороший валяется на дворе…» — «Сынок мой, я хотел его на дровы порезать, да жалко». — «Дак отдай его кому-нибудь на постройку». — «А кто ж будет строиться?» Идет Минай-покойник, и взял дубок, и понес со двора. Я встала, и думаю, и плачу: «Ой, это беда какая-нибудь будет. Мертвый человек понес с моего двора дубок. Миша приказал: отдай на постройку. Григорий завалился, дубок, ой, боже. «Ой, везите меня в ночь, в ночь поеду, я хоть слово ему какое скажу, помогу его горю!» Глядь, письмо. Был в Москве, лечили, сейчас ничего.
— Много перенес Григорий…
— Иван того не испытал. Григорий и в Словакии побывал. Взяли его в партизанский отряд на Бряншине, и шли они хлеба разживаться, а по ним стрелять. Троих подстрелили. Они тогда что: давай бежать с председателем колхоза. Переплыли через Десну, винтовки попрятали, идут, а ночь маленькая. Как заметили их — и с пулемета строчить! Они поползли по житу. А Григорий с председателем отстали. Тех четверо приползли на свое русское поле, сидят в лощине.
— И не так, — сказал из сенок Иван.
— Как же не так?
— Не так…
— А ты там знаешь? — крикнул Терентий Кузьмич.
— Сидят они. Пошел негодный к войне по дровы, а они там! И продал старосте: ребята наши пришли! Ой. Был у нас там обрыв, и валили бедных партизан валом. Григорий с председателем хватились — винтовок их нету. А к партизанам без винтовок нельзя идти, побьют. Все одно гибель. То что ж: и про них выказали. Наш двор атаковали: «Твой сын в разведку приходил! Стрелять будем вас, если не явится». День нема, другой нема и третий. Что ж нам делать? И вот приползли. Приползли по житу спасать нас. И нашел их человек в стогу. «Мама, — говорил потом, — хотелось, чтоб лучше меня пусть убьют, а вас оставят». Так я с ним только встретилась. Пошла узнать, а его староста ведет. Только здравствуй и прошшай. Теперь побьют! Ой, боже, ой, не могу, ой, горе. И зачем он полз. Прошло сколько, приходит баба председателева: «Нянь! (нянькою меня называла), пойдем мы на Гулеевку, спросим, куды их погнали». А там два мальчика у немцев подводчиками. «Баб, повезли ваших ребят на тракторе и, говорит, кого на тракторе везут, тех стреляют». Григория нашего повезли на тракторе. Ну что ж? Чем спасти его? Видно, убьют. Не будет у меня старшего сына. Места себе не найду. «Во ваших ребят где били, — один полицей говорит. — Как везли, возле этой березы постреляли». А тут получился приказ: в плен брать. Привезли их у Брянск, погрузили в вагоны, везут кто знай куда. Председатель и говорит: «Давай спрыгнем, как откроют. Лучше убьемся, чем в плен». А их взяли и разлучили. Наш попал в Словакию.
— И не в Словакию, — сказал Иван.
— А куда?
— Да он знает! — махнул рукой Терентий Кузьмич.
— Сиди, Вань, ничего не помнишь. В Словакию! Нам земли не давали на него. Староста не давал. А кто выказал, десять годов отсидел и живет сейчас у нашей деревне, ряха во.
И вот, как десять лет назад, когда уезжал я отсюда совсем, сидим мы за столом и потихоньку пируем. Скоро ли я появлюсь у них еще или нет, мне неведомо: как-то гончее побежало время и для меня, а старики стали уж совсем ветхи — того и жди печальную телеграмму.
Днем я сходил в усадьбу за речку. В обширных владениях князя Юсупова — графа Сумарокова-Эльстона усадьба эта была одной из заброшенных, ее он никогда не посещал. Забытый, как говорится, богом и людьми (историей тоже), доживал князь Феликс Юсупов в Париже, — наверное, последний из сего громкого российского рода. Некому на родине, по усадьбам его, было вспомнить о нем. Мы обитали здесь с Ольгой два года. Могучие дубы, кажется, нисколько не постарели и пышно золотились напротив наших окошек. Синюю дверь заколотили гвоздями, и там, где я спал, читал Плутарха и Ключевского, теперь бегали мыши, лежали какие-то разбитые ящики. Убожество этого жилища меня не раздражало в то время. Зимой стены «текли», пол был холодный как лед. Прежде здесь размещалась конюшня, затем ее наспех перегородили, обмазали, но полов не настлали. Я и не жаловался. И сейчас я подумал, что в бедной молодости всему радуешься и благодарен за самое малое (за какой-нибудь вид на дубы из окна), а через годы добудешь себе «блага земные» и вскоре осознаешь, что они не прибавили счастья.
В усадьбе я вспоминал, как мы впервые приехали в начале сентября с двумя всего чемоданами и под вечер пошли в лесок на горку; сверху завороженно глядели мы на долину и на другую горку за речкой. Где-то в полуденной солнечной стороне скрывалась песчаная Анапа. Все меня удивляло тогда: и большой перерыв в магазине, где среди резиновых детских сапожек, белья, платков, хозяйственного мыла и одеколона отыскал я в стопочке книг 8-й том Ключевского и стихи Бодлера; и конная почта три раза в неделю; и рукодельные афиши с названиями кинофильмов, опоздавших на целый год; и то, что соседей моих никуда не тянуло и они не ждали, подобно мне, книжному червю, газету «Литература и жизнь», совсем, надо сказать, не слыхали о ней; и рассказы о времени, когда мертвый дуб напротив графской конюшни еще закрывал листвою луну. Я был молод! Но я бы мог умереть через год и, значит, не успел бы написать о брянских стариках, не прославил бы самое в них дорогое: кротость, правду и милосердие. И не пришел бы я к этому голому дубу, не заглянул бы в свое окошко, которое столько ночей светилось в часы моего чтения. Да, там, где я спал, робко гадал о будущем, где однажды вместе с сором подцепил на совок оброненный Ольгой фамильный перстень с бесценным камешком и стряхнул в печку на угли, призраком плутает в пустоте моя бывшая жизнь, а со стены так и не сняли «Незнакомку» Крамского…
— Поглядел? — спросила Мария Матвеевна, когда я пришел. — Уехал, не жалко?
— Жить бы не смог. Вас не тянет на Брянщину?
— А не, — сказал Терентий Кузьмич. — Старое дерево, Иванович, не пересаживают.
— Бедовали много, — объяснила Мария Матвеевна. — Это мы теперь зажили, а то-о… Раньше как: «На что землю пахать под зиму? Вон к Петру спашем, свинья порыет носом, да и то хлеб зародит!» Да пополем руками картошку, и ладно. Боже спаси, как мы жили. Иной раз с дедом не спим, вздумаем: «Как же мы жили? Хлеба вволю не ели». У казаков тута земли много, вот они и дрались с красными. А наши усе в большевики пошли.
— Никогда так не жили, Иванович, как сейчас. Слава богу.
— Чего там: сарай той снесли? Или стоит?
— Всех выселили, — говорю я. — Глядел оттуда на вашу хату на горке, вспомнил, как мы познакомились.
— А-а… — улыбнулась Мария Матвеевна. — Я рассказывала Олиной мамке, так она смеялась.
— Я не помню, — сказал Терентий Кузьмич.
— Чего ты не помнишь? Я говорю, знаешь, дорогая, как по батюшке тебя? — «А зовите Надеждой, Надей…» Знаешь, милая, как мы познакомились? Мы недавно на Кубань переехали, я ж не разбирала людей ешо. Идут двое на горку, спрашивают: «Бабушка, мы переписываем жителей. Как зовут? Живности много?» Пошутили, а я ни к чему. — Пишите, детки». Я им все открыто рассказала. Иванович приходил с человеком, такой чернявый, не то в гости к нему приезжал? И я от простой души рассказываю, что ёсть: корова ёсть, кабанок, курочек вот столько-то, а хата, видите, детки, какая. Пишите. Потом пошли у лес, а я й думаю: «Кому ж я рассказала? Может, какие проходимцы, за коровою придут ко мне ночью». — Она засмеялась. — Походили, походили по лесу, идут, несут калины. «Ой, детки, сейчас я вам орешков дам!» Я им несу пригоршень орешков: нате, покушайте. А жинки ёсть у вас? Они сказали: ёсть. Ну, несите же и бабам покушать. Терех пригоняет скот. «Дед, какие-то приходили люди ко мне, дак, наверно, у нас корову сведут, они ж шли дорогу проглядать!»
— О-о, Мария Матвеевна, ладно, ладно, — говорю я, — жалею, что в самом деле не увел корову.
— День нема воров моих, и другой, и третий. Нету. Идет учительница. «Баб, не знаешь, где барашечку купить?» — «Милая моя, мы только приехали летошний год, я и не знаю, где барашек тут много, я б тебя послала». Она завернулась, пошла, я догоняю: «Обожди, я тебе что-то скажу». — «Чего, бабушка?» — «Знаешь, милая моя, есть у вас такой человек в усадьбе — беловатый, волос на нем кучерявый?» — «А на что тебе?» — «Я боюсь, чтоб корову мою не свели, проходимцы какие-то. С ним чернявый был». Она засмеялась и рассказала. Во. Ивановича за вора приняла бабка.
Я полгода не был у них, за столом Мария Матвеевна сказала:
— Привыкли мы к тебе, Иванович. Лежу ночью, думаю: ну что ж Иванович не пишет? Курить бы бросил… Никак, не жалеешь себя. Дед наш тоже. А сейчас и девки курят.
В станице Варениковской я купил портрет Достоевского, свернул трубочкой и привез, прикрепил кнопками к стене в их комнате. Мария Матвеевна не раз подходила и долго, как на икону, смотрела.
— Достоецкий, говоришь? Федор Михайлович… В костюме, и галстук ему надели… По-городецкому. Руки сцепил на коленках и сидит. Об чем же он думает — такой невеселый?
— Писатель ведь…
— Писатель? Э-э, грамоты нет, я б сказала, у меня ум вострый. Я легко переймаю. Мишу вспомню и песни придумываю. Придумываю и плачу. Какую ж мне песню сложить? — лежу ночью. Какая к моему горю больше подходит? Пропою, наголосюсь у волю, станет мне лёгко. И не песня она, а правда. Достоецкий… Ну, спасибо, Иванович. Буду вспоминать, что ты привез. Какие-то мудрые люди есть на свете, складывают. Не он ли тэю песню сложил:
— Нет, не он.
Мне очень повезло, что есть они у меня, что был я одарен их лаской, вниманием и понял вблизи, каким тысячу лет был русский человек. Они — последние. Но — чувствую — не за горами наша разлука. Нет-нет да и скажет Мария Матвеевна:
— Дождаться бы, когда Лукерья хату достроит, и умирать можно. И Терех говорит: поеду на Бряншину, на Григория дом погляжу и умру спокойно. Я уже себе усе приготовила: купила рубашку серенькую, не позорную на смерть, тапочки. Пальто куплю, а помру — Фроньке откажу, она дробненькая, такая-то, как я, моего росту.
— Не страшно думать об этом?
— Когда лихо достанет, дай, господи, смерть.
— Пожить бы можно, — говорит Терентий Кузьмич.
— Умру, дак девки мои поприедут да будут у четыре голоса петь.
— Можно жить…
— Спасибо Ленину! — перекрестилась она. — Это он людям жизнь дал. Другая жизнь пошла.
— У-у… — сказал Терентий Кузьмич. — Кохаемся.
— Я говорила Мише: «Миша, тогда, как уже батька умрет, я остануся, так буду ходить по вас: поживу у Григория месяц, у тебя да у всех по месяцу». — «Ой, мам, я ж тебя допушшу ходить по дворам? Да я к себе возьму». А я поклонилась ему в пояс: «Сынок мой родный, спасибо тебе за хорошие умильные речи».
— Усе прошло, Иванович.
— Мы уже с ним как дети. И свадьба наша золотая прошла. Мы оженились в семнадцатом году. Братья мои поприбегли с фронту, как царя Миколая скинули. Кто прятался, коров отбирали. Брат Минай поглядел — и в Красную Армию. А мне пришлось побираться молодою. Кокошник свой спрятала, и поехали с невесткой в самую троицу к хохлам на заработки. Не венчали нас с Терехом. Я на два года старше, ему полугодия не хватает.
— Золотую свадьбу не справляли?
— Не, Иванович.
— А чего ж?
— Горшков нема.
— Каких горшков?
— Смеялись внуки: «Баб, вам золотая свадьба». Я говорю: «Знаешь, дед, давай мы с тобой уже либо свадьбу сыграем, только разжиться нам горшками». Я тебе, Иванович, не рассказывала тэю притчу?
— Не-ет, — уже смеюсь я вместе с ней.
— О! Ты бы подзакусил.
— Закусуй, закусуй, Иванович.
— Жил как-то старик со старухой. Жили скромно, как мы. Хлеба хватает — и слава богу. Молочко свое подоим, как корова отелится, а денег… не забиваться: дадут двадцать рублей, обойдемся с месяца до месяца как-либо. И вот тая старуха, что ж (это не сейчас, когда-то): «Дед, давай мы переженимся, свадьбу сгуляем?» — «А как же нам?» — «Купим горшки новые, мы на головы наденем (как батюшка венцы надевал), стол отодвинем середь хаты, обойдем кругом, молитву пропоем три раза». И вот они «Господи, помилуй» пропели кругом стола три раза. Пошла бабка воды назавтрева. Колодезь от них был далеко. А ехал какой-то, деньги вез рассчитывать людей, хап — и потерял сумку. Бабка как подцепила в ведро сумку — и драла! «Дед! Я деньги нашла!» — «А где?» — «Какой-то человек проехал рано и потерял». И не чуть и не чуть того человека. Дед: «Дай-ка, я пойду у шинок». И попивает себе водочку ходит. Люди дивлются: за что ж он пьет? Спрашивают: «Дед, где деньги берешь?» — «Да бабка моя нашла много, я по трошки пропиваю». А тот человек распекается о деньгах. Прошли слухи, что старуха нашла. И заявляется он к ним! «Ну что ж ты, сынок, ко мне пришел?» — «Слыхал я, что ты деньги мои нашла. Так и так, меня разоряют люди, денег было много». — «Не-е-е, я хоть и нашла деньги, так назавтрева свадьбы своей», — отвечает старуха тая. «О господи, это ж когда она нашла! Когда ее свадьба была!» — он и думает. — «Наверно, болтают на тебя. Кто-нибудь ешо поднял». — «Ладно, сынок, с богом». И зажили опять! Так-то и нам бы, — засмеялась Мария Матвеевна. — Внуки приставали: «Когда свадьба ваша?» — «Да, — шучу, — горшков негде взять».
— Нет, — говорю я, — надо бы кому-нибудь деньги потерять, а дед бы нашел. Вот бы часто ходил в магазин, а?
— Не-е, Иванович. Подъешь немножко. Чего, мужик, выпил и не закусывал? Возьми. Хоть молочка, хоть яечко. Орешков будешь?
— Кушай, кумушка-кума, не засаривай уста. В карман не клади и домой не неси. Так-то мамка сказывала. Твоей мамке, Иванович, сколько годов?
— Шестьдесят.
— Ешо молодая.
— Ничего. Но последний раз приехал… уже старушка.
— Сынок, — сказал Терентий Кузьмич, обращая ко мне свои кроткие синие глаза, — как помру, вызывать тебя телеграммой?
— Что ж спрашиваете?..
— А лучше жить. Спасибо Ленину, — опять перекрестилась Мария Матвеевна. — Кабы Миша был живой, совсем бы горя не было. Дед сны видит. И лопочет что зря. «Маш! — слышу ночью. Я молчу. — Мишка пришел. Иди, сынок, у хату. Дровы нам привез». — «А мамка дома?» — Миша спрашивает. «Дома. Иди, сынок, спасибо тебе, что не забыл». Лукерья видела его, усе руки ему пообцеловала во сне. Он у нас как вот у царя наследник, над ним хлопочут и любят усе, так и у нас, сестры в нем души не чаяли, и братья до сих пор, если заговорю, со слезами слушают. Всех детей любишь, но бывает один самый ласковый и талану ему бог дал какого-то. Вот, Иванович. Болю, болю по нем шестой год.
— Налейте, Терентий Кузьмич.
— Рука твоя как у Миши.
— Спасибо тебе, Иванович, но, мужик, гневаюсь, что хозяйку свою не привез. Один раз была. Да, да, мужик. Жду с хозяйкой. У меня тост такой, Иванович: чтоб у вас с хозяйкой здоровье было, чтоб на работе уважали, мамка, тесть, тешша пускай живут на здоровье. Давай, сынок, спасибо тебе. Ня обижайся. Ня обижайся, Иванович.
— Вам спасибо.
Терентий Кузьмич вытянулся к рюмке, долго-долго цедил в губы и столь же долго выбирал глазами огурец в тарелке. Мария Матвеевна несмело выпила, поскорей закусила хлебом и салом.
Завтра утром я уеду. Я заранее знаю, как мы будем прощаться. Терентий Кузьмич ткнется бритой щекой мне в лицо, глаза заблестят, потом скажет: «С хозяйкой приезжай!» Мария Матвеевна наложит калины, кизила, шиповника и отрежет кусок хлеба: «Положи, Иванович. Без хлебушка не ходят. Ну, Иванович, ня обижайся». — «Ня обижайся, сынок», — повторит и Терентий Кузьмич. И буду я бояться, что не увижу их больше, моих кротких незлобивых стариков брянских.
— Какую ж тебе песню спеть, Иванович?
— «Ай бить меня, молоду, ёсть кому, а жалеть меня, молоду, некому».
— Не. Я вот эту зачну. Батька усе пел.
— Не на тэй голос вернулась… Надо по старинушке.
Она пропела потихоньку, встала от стола, перекрестилась.
— Спасибо, Иванович.
— Вам спасибо.
— Спасибо, Иванович, — сказал и Терентий Кузьмич.
Я вышел во двор. Осенняя луна красным диском поднималась за дубами на той стороне речки, у горок. А и десять лет назад такою же я видел ее как-то.. И еще бы хотел я прожить столько, и столько, и столько, и еще вот столько. Дала б мне судьба «проплыти моря сего житейского», и чтоб «печаль далече отринути от себя». Не забуду я никого. Тихо, голос Марии Матвеевны рассеялся в темном поднебесье навсегда. И разве нам не чудится в одинокие ночные минуты, будто ничто вещее в этом мире не пропадает и еще вернется и возродится когда-нибудь?!
В городе еще шла гроза, там еще гремело, лилось и вспыхивало над зданиями, над тротуарами и садами окраин, а в вагоне электрички потели от тепла стекла, было шумно от разговоров и песен, все были счастливы и не замечали погоды. Под насыпью сыро чернели дороги, по кромкам полей тяжелыми темными полосами изгибались перелески.
Мишка молчаливо сидел в стороже, разглядывал светлевшие мало-помалу поля и хотел записывать, какая вокруг осень, какой дождь, дороги, дальнее кружение росистых полян, какие женщины на крыльце и какое тихое восхищение у него на душе от всего, от всего. Теперь на месяц, на полтора расставался он с городом, с лекциями в сельхозинституте, где после первых пятнадцати дней ему стало не по себе. Теперь предстанет его глазам глухой уголок с рублеными сибирскими избами, с осенней протяжной тишиной над рекою Ургулькой, с тамошними жителями, простыми и открытыми. Может быть, он ошибался, но ему казалось, когда он глядел на товарищей по курсу, что ведут они себя как-то обыденно, едут для дела, и вроде бы нету в их думах иной тайны и тяги, как только не провиниться перед куратором, поспать и поесть, приглядеться к агрономии и вернуться к учебе. И этот их домашне-простой взгляд на жизнь и на деревню еще на вокзале раздражал Мишку.
Потом он забылся, получил шесть карт и принялся шлепать ими по чемодану, поставленному между ног на попа, отбиваться и принимать, тасовать и подглядывать. Когда сыграли партий пятнадцать, Мишка совсем разошелся, был крикливым и забавным, и девочки чаще с интересом поглядывали на него, потом хрупкая светлоглазая Нина, бессменно игравшая с Мишкой, достала домашние припасы и, протягивая ему треугольник вкусного пирога, ласково улыбнулась.
Что-то такое же было и на станции, когда до вечера ждали машин из колхоза.
Дождь не переставал. Перрон, зелень за привокзальной оградкой, покинутые лотки, рельсы и исписанные вагоны товарного состава на третьем пути блестели. По путям и по перрону изредка проходили рабочие в форме, женщины с ведрами, а с правой стороны станции деревенские торговки разложили на прилавках огурцы, поставили кастрюли со свежей, дымящейся картошкой — ждали пассажирского поезда, мокли и не уходили. В зале ожидания стало тесно от студентов, надышали, понанесли грязи, завалили углы чемоданами и перевязанными одеялами. Машин из колхоза не подавали, к вечеру развиднялось, перрон оживился, но тучи еще не согнало, и к ночи можно было ждать нового дождя.
Уже отправили товарный состав, когда кто-то крикнул, что машины стоят за палисадником, в самой грязи.
Сто с лишним километров на север покрыли за ночь. Отрадно было пускаться в такую глушь. И чем дальше отъезжали, чем непролазней была дорога и реже встречались деревеньки с тусклыми огоньками в окнах, с мокрыми стенами, со своей жизнью внутри, тем легче, вольнее было Мишке. Все, все, что попадалось на глаза и о чем он мечтал, виделось ему не просто, во всем он хотел найти нечто особенное, тайно сокрытое, как ночная жизнь, и чувства были так же остры и суматошны, как перед сном. Выпрастывая голову из-под одеяла, глотая сырой свежий воздух и ослепляя глаза темнотой, Мишка ощущал в себе сладкую грусть, искал точных и небывалых слов о природе, о Нине, которая касалась его грудью, коленями и чутко дышала, хотела потрогать его голову, о разговорах, очень странных во тьме, обо всей этой осени — слов не было, были уж очень старые, обыкновенные. Ночь же казалась ему не просто темна и хороша, а темна и хороша по-особому.
Сидели плотно друг к другу, нечаянно касались плеч, рук, лиц девчонок, и это на секунду обжигало, волновало воображение. Мишка лежал на коленях у Нины, она не противилась, грела его своим телом, изредка неловко шептала: «Тебе удобно?» И уже что-то зарождалось в них, уже она во время остановок, когда ребята толкали машину в борта, а девчонки покрикивали, подавала руку, берегла ему место, укрывала от капель и ветра. Девчонки пели без устали, ветер шумел, холодил им рот, смежал глаза. Ночь нескончаемо чернела. Несколько раз шофер тормозил, стукал дверцей, шаркал в кустах и потом кричал:
— Не замерзли?
— Не-ет! — дружно орали из кузова.
За Северным опять полил дождь.
— Много осталось?
— Километров шестьдесят, — сказал шофер.
Родился и вырос Мишка в городе и до некоторых пор, до седьмого-восьмого класса, пока не начитался книг и не съездил однажды в Верх-Ирмень на свадьбу, не чувствовал в деревне ничего заманчивого. Но к десятому классу что-то заворошилось в нем. Нимало не думая об агрономии, он поступил в сельхозинститут ради деревни и мыслил только о том, что будет жить среди полей и речек, рано подниматься с постели и каждое утро глазам его станет открываться то поэтическое и вечное, чего он лишен был до сих пор. И о любви если он думал перед сном, то думал в связи с деревней: вечера, парное молоко, крики голосов по селу, травы, росы…
На место прибыли под утро, остановились на краю, возле крыльца правления. В стороне, возле леса, одиноко мок большой дом без крыши, с заколоченными по бокам окнами. У правления их встретил парень на лошади — в просторном плаще, курносый, веселый.
— Вон там и жить будете, — показал он на дом.
За поляной начиналась улица, село называлось Остяцк, речка делила его надвое. За мостом дорога спадала и расширялась, и в низине блестели строения покрупнее, а над ними стеной вздымался лес.
Село еще только-только просыпалось, и отрадно было ловить зажигающийся свет, то здесь, то там голоса. Утро, деревня, как в книгах, чего еще не видел, но уже слышал, о чем читал, а теперь сам здесь, на земле, еще чужой и незнакомой. Издалека идет по грязи молодая женщина, невелика и толста, сама себе улыбается, и Мишка невольно задумывался о деревенских: как они поют, хохочут, любят парней. Объездчик слез с лошади и оказался до смешного мал и сам признался, что его и в армию не берут из-за роста.
— Чо, чо вы? — напал он на девчонок. — Работать, не куда-нибудь приехали. Отобедаете, в поле погоним.
— У-у-у! — разом заныли девчонки, потерявшие за дорогу городской лоск. — Мы устали.
— Наше дело маленькое — устали вы или еще чо. А если вам танцы закатить, небось сразу забудете и усталость ваша пройдет.
— А вы кто такой?
— Я? Я младший помощник старшего подметайлы.
— Ха-ха! У вас все такие остроумные? — немножко с претензией сказала Нина, чувствуя, что ее слушает Мишка.
— Все не все, а есть.
— Тогда еще ничего, правда, девочки?
— Ничего, — сказал парень. Звали его Коля. — Ничего, жить можно. Онька! — крикнул он девке, хлюпавшей по грязи от улицы, той самой, о которой только что думал Мишка. — Сходи председателя разбуди. Люди ждут. Черт знает как оно у них: когда не надо — они тут, когда надо — их с собаками не поймаешь. Где вот он? Сходи растолкай.
— Ты чо… — спокойно, не глядя, сказала девушка и распустила платок, повязалась снова. — Совсем уж, наверно… Со вчерашнего еще не отошел. Сходи ему Онька, тащись такую даль. Еще жена выгонит, не знаешь ее будто… Сам такой хороший, взял да и позвал, на лошади ж.
— Да и ты бы не прокисла. Вот, девушки, какие у нас люди. Не выспалась.
— Чо это я пойду! Пусть сами как знают.
— Тебя вчера Варька искала, — сказал он потише. — Где была?
— Дома была, где ж я была.
— Варька тебя искала, искала.
— Не ври. Сам, поди, искал.
— Ну, дак чо ж делать будем?
— А где председатель живет? — спросил Мишка.
— На краю.
— Пойдемте вместе, — предложил он Оньке.
Онька еще посудачила, потом пропустила Мишку вперед и пошла сзади, на кого-то ворча. От земли полз пар, в оградах мелькали заспанные бабы, и Онька перекрикивалась с каждой, не забывала подзадеть словцом. Солнце еще не возникло, но в чернеющем в конце улицы леске сквозило уже что-то утреннее, серое. В одном месте лужа разлилась до оград — не обойти. Мишка, цепляясь за жерди, перебрался вперед, а Онька не стала держаться, запускала сапоги по голяшки в воду и приговаривала: «Все равно уж теперь. Все равно чиститься».
Почти на всех подоконниках стояли комнатные цветы, в некоторых домах отсовывали занавески и с деревенской откровенностью всматривались в незнакомого, одновременно сообщая сидевшим в глубине, кто с кем идет. В одном окне занавесок не было совсем, свет еще не горел.
— Варь! — позвала Онька.
Тотчас во двор вынырнула из сеней женщина без платка и в простом коротеньком платьице, в калошах на босу ногу.
— Чо? — спросила она.
Мишка невольно изучал ее. Приметив чужого, она постыдилась своих голых до самых коленок ног, подергала платье. Губастая Онька точно показывала их друг другу.
— Чем занимаешься?
— Ничем, — ответила Варя. — Встала, холодно, печку растоплять неохота. Приехали помощнички?
— Вот же видишь, — кивнула Онька на Мишку. — Только слезли — уже спрашивают: «А клуб у вас есть?» Больно много не наработают.
Очень миловидна была Варя: сероглазая, простая. Онька казалась хуже, зато была бойка и смешлива, и Мишка подумал о ней нехорошее.
Они вели какой-то секретный разговор.
— Чо ж не пришла? — укоряла Онька.
— Сестра ж уехала в Северное. На месяц, а на кого я их брошу?
— Уложила бы, и все.
— Да-а, потом сиди и болей душой.
— Мне чо-то сказать тебе надо.
— Чо такое?
— После уж.
— После забудешь.
— Напомнишь.
— Ну идите, а то я замерзла. Придется топить, ой, трясет всю.
Теперь Мишка шел сзади. Подтягивая пальцами юбку, Онька широко выставляла ноги, вся нагибаясь вперед, тяжело шлепая сапогами. Он представил ее в компании, за столом, когда собираются все свои, — как она пьет наравне с мужиками и после во всю мочь затевает простонародные песни, так что на шее вспухают синие жилы.
От председателя Онька повела его к себе. Оказалось, что дом ее чуть наискосок от Вариного. В первой комнате были печь, кровать возле двери и стол у окна; в другой, попросторней, с окнами на огород, высоко и мягко стояла другая кровать с пухлыми подушками у спинок. На стене висели плакат и фотокарточки в рамках — на одной карточке она, неестественно напряженная, в блузке и подкрашенная, с испуганным желанием выйти красивой.
— Вот я молодая, — похвалилась она. — Ничего получилось.
— А сейчас что? Старая, что ли?
— Не девятнадцать же. Тебе, поди, такая не нужна? — сказала она насмешливо. — Сколько тебе?
— Скоро девятнадцать.
— Ну вот.. — Она нащупала сквозь платье лифчик и поправила его, не стесняясь Мишки. Потом села и подтянула под юбкой чулок. — С дороги проголодался, поди? У меня ничего и нет, сама с утра перехватила немножко. Молоко будешь? Да ты со мной не стесняйся, у меня все просто делается. Я не студентка.
— Спасибо, меня там покормят.
— Не хочешь, как хочешь. Чо ж это я сделать хотела? Забыла. Появился в доме мужчина, и я все перезабыла.
— Как тут живете?
— Кому как вздумается. Молодежи мало. Вас вон сколько пригнали, пойдем к председателю, попросим, чтоб прикрепили к нам несколько человек на ночку.
И довольно захохотала, бесовски испытывая Мишку взглядом.
«Вот девка! — восхищенно поразился Мишка, — Ей все нипочем».
В сенках кто-то затопал, дверь скрипнула, и на пороге появилась Варя.
— Я знаешь чо к тебе пришла? У тебе нет случайно… Иди сюда! — сбилась она, увидев Мишку. — По секрету.
Они зашептались у порога.
— Нима-ало, — отказывалась Варя. — Я только то и сказала, так это чтоб он меньше язык распускал.
— Я ему говорю: «Знаешь чо: мало тебя Варя простила еще. Тебе бы надо голову снести. Не попал ты мне».
— Пусть. Пусть чо хочет, то и мелет. Их слушать! Чтоб ноги его не было.
— …когда захочу.
— Ну да… Ага… Еще чего… Гляди-ко. Думают, что Варька совсем уж… Куда там.
— Ты ж смотри…
— Ладно. Пошла я. Ты зайдешь за мной?
— Ага.
— А это чо?
— За председателем вместе ходили.
Небо над селом очистилось, светлей глядели окна; в Варином домике, когда Мишка шел мимо от Оньки, белели стены, сама она сидела к нему спиной и что-то делала.
Председатель не заставил себя ждать. В мокром длинном плаще, в охотничьих сапогах, до колен заляпанный грязью, он, тяжело вздохнув, пожал руку куратору и повернулся к студентам:
— Здравствуйте, помощнички! А мы вас вчера поджидали. Намаялись?
— Да-а, — притворно заныли девчонки. — В баню бы.
— Будет вам баня, — подсказал Коля. — Как раз. Картошку копать.
— Баню устроим, — сказал председатель. — Вы как намерены: работать или гулять?
— Работать! — разом крикнули девчонки.
— Ну ладно, ладно. — Председатель знаками попросил папироску, Мишка вытряхнул сразу две, чиркнул, прижег и себе, тут задымили другие, тесно обступили председателя. Есть такой сорт людей, которых нетрудно угадать с первых минут. Ребята и девчонки по его виду, по манерам и улыбке с радостью определили: если у него хорошо поработать, он сделает все — и вкусно накормит, и достанет проигрыватель, пластинки, и пустит в выходной, и проводит после уборки на славу. — Значит, так: сейчас устроитесь, отдохнете, придут бригадиры, и мы наметим. У нас сенца немножко валяется, подгребем, как обсохнет, хлебушек есть, а в основном картошка. Пока, видно, по дрова отправим. Онь! — позвал председатель. — Покажешь.
— Все Онька, все Онька! — с баловством огрызнулась та. — В каждый след Онька. Без Оньки трава не вырастет.
— Ты ж у меня правая рука, — по-семейному перекрикивался председатель. — За то тебя и ценят. Она у нас такая, — тихо сказал он студентам. — Поворчит, поворчит, но сделает. Сделает, а поворчать все же надо. Такая у нее закваска. С ней не пропадешь. Не попадайтесь ей на язычок. Девка, брат ты мой…
После обеда снарядили за дровами подводу, и Мишка не утерпел, догнал за огородами вязко, со скрипом переваливавшуюся телегу, прыгнул сбоку на подостланное сено. Долго тряслись по мокрому лесу, понукали, задевали головами ветки и смахивали с лица капли, брызгавшие с листьев. Мимо пней и кочек, полоская в траве сапоги, пробрались в пасмурную глубину леса, где высокими стопками были наложены с лета дрова.
Нескучно начиналась жизнь в деревне, и все приметы ее были новыми и потаенными для Мишки. Тоска уже не сосала сердце, оно радовалось всему с тихим умилением: первым разговорам с девками, вздрагивающему под ветерком лесу, обеду на свежем воздухе, ожиданиям, вечеру в клубе, танцам, взглядам.
Вечером он обошел село, был в одном его конце, был и за речкой. Заводилось знакомство. На сушилке согребала зерно девушка, на задах в огороде затопили баню, и это тоже нравилось, лишний раз напоминало глухую местность, где в субботу плескают под низким потолком воду на камни, черпают из ведра и задыхаются на лавке под мелким окошечком от резкого пара, сидят с прилипшими к телу листочками березового веника, мечтают после бани перехватить чего-нибудь холодного и острого. А около отведенного им жилища краснели вокруг костра лица ребят и девчонок, бренчала гитара, под которую напевала Нина с подругой, в комнате читали или переговаривались при свете ламп. Ушла к лесу парочка, Нина нежно взглядывала на Мишку, словно вспоминая о прошедшей ночи в кузове, когда он лежал у нее на коленях.
После ужина на стане появилась Онька.
— Председатель просит прислать двоих-троих, — сказала она. — На сушилку на ночь. Зерно преет.
— Мы устали, — ответил староста группы.
— Мое какое дело!
— Пойдем, — предложил Мишка Нине. — Поворошим зерно.
— Под моим руководством будете, — догнала их Онька. — Со мной не пропадете.
Через неделю метали на поляне последнее залежавшееся сено. Перед обедом доканчивали вершить стог. Не по-осеннему жарко светило солнце. Где-то за крайней делянкой леса тарахтел комбайн, ребята шуровали вилами, подставляя под бункер мешки, и грузили на машину, а кухарка раскидывала на полу алюминиевые чашки, резала хлеб и ждала. Рябой, исколотый по рукам и плечам Гошка подносил от копен увесистые, порой рассыпающиеся навильники сена и подавал наверх, где его подхватывали то вилами, то руками, раскладывали по бокам и утаптывали Онька и Варя. Приловчившись, Мишка поддевал так же много, как и Гошка, грузно качаясь, выгибаясь назад, кидал как можно выше, все время стараясь зайти с того краю, где принимала Варя. Освободив вилы, он смотрел снизу на ее руки и лицо под косынкой и ждал ее взгляда, всегда при этом думая что-то горячее и желая сказать ей что-нибудь веселое, как умел Гошка, и чтобы она отвечала без зазрения, что придется.
Коля Агарков согребал сено граблями, был не в духе. В деревне над ним посмеивались. То веселое настроение, с которым он встречал студентов, было мимолетным. Он был неудачлив в любви. Его жалели, привечали, когда он нужен был в клубе на вечерках — чтобы поиграть, посидеть в уголке с баяном, пока девки зазывали своих парней, выплясывали или мечтали о тех, кто полюбил бы и проводил их. Тогда они прикидывались хорошими, называли его «милый наш Коля», даже танцевали с ним, но большего не позволяли и, едва он выказывал свои чувства, его осторожно, но верно спроваживали. Маленький, стриженный под машинку, он обреченно растягивал свой баян и молчал, терпел, переживал свое, из клуба возвращался последним.
Левый бок выложили косо, и пришлось подправлять.
— Кидай теперь на мой край, — сказала Онька.
— Кинем и на твой, — подморгнул Гошка Мишке.
Мишка набрал легкий навильник и кинул, обсыпая Оньку трухой.
— Вот так бы и давно, — похвалила она и весело покривила губами. — Ох, мягко как! — качнула она стог. И что-то добавила Варе, та ей тихо, без согласия ответила:
— Пря-а-мо.
— Ой, а ты уж тоже… Не прикидывайся.
— Варь! — крикнул Гошка, тыча вилами по остаткам копны.
— Чо?
— Ничо.
— Сдурел ли, чо ли?
— А, вспомнил. Знаешь чо?
— Чо?
— Ха! Не покраснеешь?
— Да ну тебя! Ты сроду такой.
— Чо это ты сеструху свою спровадила?
— Никого я не спровадила, она сама.
— И ты не боишься одна? Обворуют.
— Не все же такие, как ты.
— Угадай, чо я хочу?
— Откуда мне знать, — сказала Варя и, помедлив, с улыбкой поделилась чем-то с Онькой.
— О-о-ой! — застонала та, валясь в сено и цепляя за собой Варю. Они утонули в сене и долго смеялись, каждый раз все громче, особенно Онька.
— Угадали, — сказал Гошка. — Может, нас там не хватает? — спросил он у них. — Чтоб смешнее было.
— Обойдешься, — сказала Онька. — Мишу мы возьмем. А ты зачем нам, надоел и так, нам теперь городские больше нравятся.
Варя молчала и кусала соломинку. Она, казалось, тосковала.
— Сужайте, сужайте! — командовал Гошка, обдергивая стог. — Крыть-то нечем, чего там, пять навильников. — Он подгреб, добрал то, что натаскал Коля, и кинул на Оньку.
— Окаянный, полегче не можешь! И так все лицо исцарапала.
— А чо вы там? Залезли — так танцуйте.
— Ох, Гошка, влетит тебе! — замахнулась вилами Варя. — Как дам вот…
— Все б ты… — не договорил Гошка, нахально уставясь на Варю.
Она покраснела.
— Ой, не того, знаешь. Не очень-то. Ага, вот-вот.
— А Коля, чо это Коля у нас молчит? — ехидно сказала Онька. — Коленька, цветочек мой, огурчик малосольный, скажи мне чо-нибудь хоть на ушко, я уж и голосок твой позабыла. Я уж и соскучилась по тебе, не замечаешь меня, да? Знаться со мной, не хочешь, другую нашел, а у меня ведь никого нет, хоть бы ты пожалел, а Коль?
Коля будто не слышал.
— Не хочет. Не хочет он со мной разговаривать. Не такая я ему. Наверно, студенточку нащупал, куда уж мне, я деревенская. — Она закатилась, и Варя сдержала ее.
— Чо ты говоришь, подумай, студент все слышит.
— Ты там додрыгаешься, — погрозил Коля. — Я тебя стяну с воза.
— Смотри какой ты сильный, — по-прежнему игралась Онька. — А я и не знала. Знала б — умней была. Понес бы меня до дому, раз такой сильный. Сила есть — ума не надо. Хоть бы ты подрос скорей да в армию ушел. Каблуки надбил бы, чтоб метр пятьдесят пять хватило.
Стог довершили. Онька и Варя присели в сено, видны были только их светлые косынки.
И запели они в два голоса что-то протяжное, про разлуку.
Пели они в лад, так хорошо, просто, как поют в деревнях, когда найдет на душу томление, и песня льется легко, как вздох в полную грудь, и тех, кто поет, хочется любить, думать о них нежно. Мишка и думал о них, о вечере, о тусклой комнате и молодых женщинах, словно звавших его к себе.
— Давай-ка сымай нас, — сказала Онька.
— Я сама, — поправила Варя.
— А мужчины на чо? Им бы только… Сымай, слышь! — крикнула она вниз. — У, какой ты робкий, Миша. Я-то думала… А ты-ы…
Гошка первый всадил вилы в стог, подпер руками. Присев, глубоко показывая круглые бедра, Онька скатилась по сену и упала Гошке на руки, вереща и ругаясь. Он придержал ее. Одной рукой она стягивала на коленях подол, другой колотила Гошку изо всех сил по плечам и голове, Мишка отвернулся.
— Ой, мамочки, ой, мамочки! — истошно взывала она. — Подь ты к черту!
— Говори… — требовал Гошка. — Скажешь — отпущу.
— Пусти! Хоть бы чужих постеснялся. Пусти! Пусти, говорю! Ой-ой, мамочки, чо он со мной делает! Варь! Чо стоишь, зайди сзади, дай ему разок.
Смяв юбку в коленях, Варя без интереса наблюдала сверху.
— Прыгай, — хрипло сказал Мишка, вытянув руки и зарделся.
— Я уж как-нибудь сама.
Она села, зашуршала сеном и скатилась на Мишку, плотно прижалась и оторвалась, мелькнула по нему серыми глазами и словно опомнилась, притворилась безразличной. Мишка будто обжегся, когда держал ее за мягкую, податливую талию.
Обедать пошли к комбайнерам. На телеге стояли молочные бидоны с супом и картошкой на второе; обвязанная полотенцем повариха разливала по тарелкам и время от времени скликала замешкавшихся возле комбайна мужчин. Гошка, Коля и Мишка расположились на земле. Мишка выбрал чистую ложку и стал есть, послушивая, как вольно обходился с поварихой Гошка. Варя и Онька отделились в тень под березу. Онька растянулась в траве, Варя сидела.
— Идите поближе к нам, — сказал Гошка.
— Обойдешься, — ответила Онька. — Миш, пересаживайся к нам, ну их, дураков, они только валять научились, а дела нет. — Она нагло захохотала, подавилась и закашлялась. Гошка привстал, подошел и стукнул ее по спине.
— Дай хоть пообедать! — разозлилась Варя. — Отвяжись!
— А ты чо? Тебя тоже?
— Только попробуй. Так и огрею.
Гошка намекал Варе на что-то нехорошее, а Мишка в эти минуты думал, как был бы он счастлив остаться с нею наедине, и говорить ей ласковое, и смотреть в глаза, надеяться, тревожиться, ждать. Он бы сказал ей такое, чего она еще не слыхала и, может быть, не услышит, потому что, он уверен, такое могут не все.
После обеда ему выпало согребать с Варей подопревшее сено. В тягостном молчании они шли на поляну. Язык словно отсох. Была бы она Онькой, разговор бы наладился сам. «Чо это ты молчишь? — сказала бы Онька. — Не насмелишься?»
— Может, передохнём, — сказала один раз Варя, опираясь на грабли.
— Поставим еще одну копну — тогда.
Глаза ее несмелы, лицо горячо, губы красивы и мягки.
«Какое, к черту, сено!» — думал Мишка.
В углу полегли прохладные тени. Солнце упало в лес. Покидав грабли, они присели рядом возле копны. Варя постелила фуфайку, расправила на коленях юбку. Мишка повалился на спину, подпер голову руками.
Небо, небо, бесконечное небо.
— Варь… Хорошо здесь зимой?
— Скучно.
— Чем же вы занимаетесь?
— Работы круглый год. Там ферма, там то.
— А вечерами?
— Когда-й девчата явятся, поболтаем, в карты сыграем. Кино.
— А в праздники?
— В праздники… На то они и праздники, чтоб гулять.
«Вот с ними погулять бы! Посмотреть, как они раскраснеются, два-три стаканчика — запоют, затужат, пляски, все в открытую!»
— Варь… Ты давно здесь?
— Родилась.
— И родители чалдоны?
— Чалдоны.
— А ты, значит, чалдонка? — сказал он уже просто так, от удовольствия произнести это слово.
— Значит. А я и не понимаю это слово.
— Чалдоны — это коренные сибиряки. А Онька тоже?
— Онька тоже, кажется, коренная.
— Ах вы, чалдонки, — тихо произнес Мишка и закрыл глаза.
— Варь! Ва-арь! — кричали из кустов. Вслед за этим появилась Онька. — Вот пропасти на тебя нету! Все обшарила, покуда нашла. Думаю, где ей быть, а они вон они, пригрелись рядышком. Может, и домой не пойдете?
— Да нет, пойдем. Там корова.
— Подоим и без вас, не умрем.
— Нет уж.
— А то оставайтесь тут. Сенца наскребете… Да вдвоем, то ль не согреетесь? Ну дак чо? А то я за тебя останусь.
— Оставайся, кто не дает.
— Беда с вами!
Обе они нравились Мишке.
Они отошли. Мишка постоял, спрятал грабли и слыхал, как Онька спросила:
— Чо, уже?
— Пря-ам, — уклончиво ответила Варя.
— Чо ж, он просто так с тобой? Я никому не передам, скажи.
— Да чо ты пристала! Ровно маленькая.
— Подумаешь! Уж и не спроси.
— Хоть бы дело спрашивала, а то такое… черт-те чо.
— Шут вас разберет. Вы хитрые.
— Ради бога.
— Было бы желание. Пойдем баб догонять! Миш, не отставай! Заблудишься!
Идти было километра четыре. За день подсохло, звучней стал шорох желтеющих и уже кое-где падавших листьев, земля пахла грибами. Женщины сперва говорили, а когда расступился простор и завиднелись огороды и крыши, легко и озорно запели. Варя шла последней. Он глядел на ее спину, обхваченную стеганкой, на косынку, на ноги в сапогах и горячел, выдумывал свидание с ней где-нибудь в сенях, когда никого нет, но надо быть осторожным, говорить тихо, и уже мыслил остаться ради нее на месяц — на два, прокрадываться к ней огородами, торкать в окно, зная, что она не спит, ждет, сторожко выскочит в сенки, обрадованная, легкая, вся своя, и скажет что-нибудь по-бабьи простое, и уже не постыдишься ни завтрашнего утра, ни молвы, никого и ничего.
Варя ни разу не обернулась. Мишке же так хотелось затронуть ее, отстать с ней от баб и прийти позже всех.
«В лесу я был в стороне и сейчас сзади, не с ними. Идут женщины, хохочут, и что ж, как же я не узнаю о них, как же это я буду не с ними? Здравствуйте и до свидания?..»
Женщины расставались, повернула и Варя, так и не оглянувшись, только Онька вскинула руку: до вечера или до завтра?
На стане доваривали ужин. Ребята собирались в клуб, Нина составляла программу концерта. Ребята не стали ждать, пока сварится, выпросили у дежурных хлеб и банку консервов, потихоньку сбили сургуч и выпили по очереди из одной кружки. Мишка любил все внезапное, обещающее! Выпив, он сбегал на речку, разделся, нырнул и вымазался в болотистом дне, вышел, сполоснулся, чувствуя, как от воды и выпитого разливается в теле пощипывающая теплота, и от этого, от предстоящего вечера, от воды и тлеющего неба над деревней, от сегодняшнего покоса и песен, Онькиных шуток и бредового головокружения — от всего этого Мишка совсем охмелел и сел на землю. Вот сейчас бы, вот сейчас бы она очутилась здесь. — что бы он сделал!
Клуб ему тоже понравился. В темноте, низенький, с бревенчатыми стенами, он тянул в свою распахнутую, желто чадящую от ламп пустоту с недавно вымытыми полами и лавками, где по углам сидели девки в платочках, щелкали семечки и то разом, то по очереди хохотали. Парни курили на улице, задевали проходивших к двери девок, хмуро посматривали на студентов, а тех, кого узнали в поле, подзывали к себе и приглашали выпить. Мишка был хорошо одет, причесан и подобран и даже стеснялся себя — так хорошо он выглядел. Деревенские девки откровенно посматривали на него и почему-то посмеивались.
Все-таки хорошо быть под ночь на приволье, когда работа кончена, а завтра опять поле, воздух, и еще много дней будут они рано вставать, ездить на лошадях, все лучше и проще знать местных, и до занятий, до того дня, когда их погрузят в машины и повезут назад, еще далеко. Ночь набирает силу, сходятся люди. Коля Агарков настраивается играть, его просят, хлопают в ладошки. Давно так не было!
Клуб оказался без окон, на стене и возле сцены чадили керосиновые лампы, и лица девчат по лавкам были притушены желтым отблеском. По кругу ходили под музыку две девки, обе высокие, диковатые, одна полная и в фуфайке, другая излишне накрашенная, как-то однообразно и мелко переступали по досочкам, уже заплеванным у стены семечками. Студенты сбились кучкой возле сцены.
Нина с пренебрежением оглядывала деревенских, заметив Мишку, обрадовалась, но не подала виду. Мишка подошел и заговорил с ней. Она уже надеялась, она приехала в глушь и мнила, что ей нету здесь равных, потому что она интеллигентка, умница, любит стихи и музыку и вообще девушка с тонким вкусом, как раз, мол, для Мишки.
— Я вижу, у тебя сегодня хорошее настроение, — сказала она ему.
— Настроение ничего.
— Голова кружится?
— Разве заметно?
— Я думаю! Какой ужас, деревенские ребята почти все подвыпившие. И что они в этом находят?
— Это для острого ощущения жизни, — сказал Мишка, вспоминая себя на речке.
Все ему сейчас казалось прекрасным. Ему только не нравилось стоять с Ниной, хотелось туда, в кучу, где толкают друг друга ребята, дурачатся и гогочут девки. Вот та, в крапленом платье, с косой, стоит боком к рыжему парню и сердито отчитывает его, и, когда парень, наклонившись к уху, что-нибудь сболтнет, она закидывает голову и хохочет, всплескивает руками, а две другие, одна худая, в сапогах и фуфайке, другая посимпатичнее, любопытно трясут ее за плечи, шепча: «Чо, чо он сказал?» Почему так интересны они ему? И все они свои, и есть о чем говорить, а что скажет им он? Стало шумно, вошла Онька, кинула фуфайку на лавку, в белой блузке и черной юбке, живая, горячая и насмешливая, как хозяйка в своем доме.
Но где же Варя? Неужели не придет? Он припомнил поляну, стог, Гошку, валянье под стогом, и несмелые неодобрительные глаза Вари, и мысли свои, всегда острые в ту минуту, когда он заносил навильник с ее краю. Жить бы здесь!
Голова кружилась.
Коля Агарков попробовал баян. Танцы начались с вальса.
Кого бы пригласить? Много их, все гудят, все непохожи, и Мишка, красивый, свежий, то уверенный, то застенчивый. Глаза разбегаются. Пока он выбирал, парочки растеклись. Он было намерился выйти и покурить, но увидал пробирающуюся к нему с дальнего угла Оньку.
— Пошли? — сказала она по-свойски. Она никого не боялась, напрасно студентки морщились и шептались.
— Пойдем, — согласился Мишка, тронул ее шершавую ладонь, второй рукой обнял за спину, и она сразу же жарко сошлась с его грудью. В тесноте он повернул к ней голову, она тоскливо сузила глаза, улыбнулась и еще крепче подалась к нему.
«Вот тебе и встреча. А Варя не пришла. Вари-то нет, жаль, очень жаль».
— Давай не будем кружиться, — попросила Онька. — Я падаю.
— Я же держу тебя.
— Я тяжела. Уронишь — не подымешь.
— Возможно.
— Что это у тебя слова не допросишься?
— Я разговариваю.
— Нет, днем я имею в виду.
— А-а…
— Такой серьезный, куда там! Скучно тебе у нас?
— Наоборот. С такими не соскучишься.
— Подожди, еще не то будет, — как-то тайно пообещала Онька. — Мы еще не так можем.
— Кто же «мы»? С Варей?
— Чо-чо?
— Ничего.
— Я не глухая.
— Ты такая.
— Да, я такая ли еще, — сказала она и тесно подставила ноги.
— Где ж твоя подруга?
— Зачем тебе?
— Просто.
— Просто, так нечего и спрашивать.
— Ну все-таки.
— Варе здесь делать нечего. Она серьезная.
— Как и ты?
— Я какая есть, — сказал она и сжала руку.
На них вовсю смотрели.
— Коля чем-то недоволен, — сказал Мишка.
— Пускай завидует.
После вальса они танцевали танго. Нина с укоризной наблюдала из угла. Заиграли фокстрот, и Мишка пригласил ее. Нежная, хрупкая, она ему тоже нравилась, и он уже не знал, кого сегодня провожать: ее или Оньку.
— Миш… — сказала она. — Наши девочки тебя осуждают.
— За что?
— Подумай.
— Мне скучно с ними. Хоть других послушать. Скучно плести о киноартистах.
— Ты все равно уедешь… — осторожно намекала Нина. — Ну что общего?
— С Онькой, что ли?
— Хотя бы. Тебя уважать перестанут.
— Интересно мне. Нравится.
— О коровах захотелось поговорить?
— О доярках, — съязвил Мишка.
— Глупо.
Лавки от стен с грохотом перетащили к середине, поближе к сцене, задернулся легкий занавес, и объявили о концерте. Двери в клубе не закрывались, на улице курили два парня, и веяло тишиной.
Концерт был большой. Сначала спел хор, потом пела Нина. Голос ее был чист и далек, точно из поля, и она нравилась зрителям, немножко свысока кланялась и заходила в угол, где стоял и вспоминал слова смешного рассказа Мишка. Он вышел, и зал как бы вздохнул, узнал его, зароптал: «О-о-о!..» Мишка увидел луну в двери и Оньку, задравшую голову на последнем ряду, подгонявшую криком: «Давай не тяни, терпение лопается!» И эта простота реплики, и легкое Мишкино настроение с тех минут, когда он бежал на речку и обратно, когда собирался в клуб под горку, когда ждал Варю и танцевал с Онькой, и то, как Нина мягко подтолкнула его, объявив номер, — все помогло ему, и он с охотой, не надрываясь, рассказал смешную историю про телушку, ворвавшуюся в церковь во время молитвы. Зал стонал, колыхался, хлопал, а в дверях молочным пятном сияла над деревней луна.
— Ой, Миш, так здорово! — обняла Нина за кулисами, и они прислонились, затихли вместе, следя за выступлением гитаристов. — Ты останешься после концерта?
— Потолкаюсь, а что?
— Я хочу тебе сказать что-то.
— Ты еще будешь петь? — спросил Мишка. — Спой «Встречай меня», им понравится.
— Ты хочешь, чтоб я спела?
— Хочу.
— Хорошо, я спою. Настоящую деревенскую песню.
Нет, песня была не просто деревенская, и была она для всех на свете, тихо, но тонко задевала за сердце. Пела Нина, переживая, чутко и нежно, и необыкновенна хороши, просты и доходчивы до глубин были слова в эту ночь, под луной в распахнутой двери, когда голос звучал точно из поля. И то, что в песне кто-то обещал, что еще не все прошло, еще не вся брошена черемуха, еще будет их время, то, что слова были давным-давно знакомы и здесь вдруг новы, и каждый считал их своими, собой сказанными, каждый думал о себе или хотел, чтобы это было о нем, с ним случилось, стряслось, — все было к месту, к этому вечеру, к поляне, к возвращению из леса, к Варе, а где она, почему не пришла? Отдаваясь песне, переполненный, щедрый, Мишка вдруг понял, что в жизни еще не раз придется вздрагивать от этого.
— А ты, оказывается, артист! — сказала ему Онька после концерта. — Тебе в Москву надо. От души посмеялись.
— Песня тебе понравилась?
— Мы ее с Варькой лучше поем. В компании — так вообще не оторвешься, сразу в кого-нибудь из нас влюбишься.
— Варя так и не пришла?
— Чо она тебе сегодня далась?
— Могу я спросить, нет?
— Часто больно спрашиваешь. Может, кто ревновать начнет.
— Кто?
— Тебе все знать надо.
— Ей-богу, все.
— У нее сегодня день рождения. Я зашла, поздравила, стаканчик выдула и сюда подалась. Там у нее девки, целый табун, они теперь до ночи засядут. Да мы вот как-нибудь еще соберем, погуляем по всем правилам. Ты ж не придешь, если позовем.
— Обязательно приду! — сказал Мишка.
«Пойду, пойду нынче, провожу ее! — думал он. — Пусть Нина сердится».
Расходились в полночь. Онька ушла с девчатами вперед. Вдали пели, и он по голосу улавливал, где они сейчас: возле сушилки, на мосту, у крайнего дома. Сзади отставали парочки, еще ниже шла, наверное, со студентами Нина и дулась на Мишку.
У дома с изгородью Мишка увидел Оньку. Прошли парни, среди них по росту можно было угадать Колю Агаркова.
— Кого ждешь? — крикнул он Оньке. — Не меня?
— Тебя только и не хватало.
— Чо я, рыжий, чо ли?
— Был бы рыжий, может, и ждала б. Иди просыпайся, как бы мать порки не дала.
— Коро-ова, — тупо обозвал ее Коля.
Мишка заколебался.
— Миш, — ласково позвала Онька, — иди, чо-то скажу.
Он подошел, оперся спиной на изгородь. Она улыбнулась.
— Чо будешь делать? — повернулась она к нему, ткнула плечом в плечо. — А-а? Тебя можно спросить?
— Спрашивай.
— Чо это ты боишься танцевать при городских? Боишься, что засмеют? А мне ваши девчонки, знаешь, не понравились. Выбражают много из себя. Вот эта, чо с тобой танцевала, в лыжном костюме, чо, твоя подруга небось?
— Нина? Я ее знаю не лучше тебя.
— Меня узнать недолго, — засмеялась она. — Я заметила, она чо-то к тебе испытывает.
— Может быть.
— Как она номера объявляла! Хм! «Дорогие друзья, — передразнила Онька, — вы простите нас за непраздничный наряд, но нам думается, что концерт создаст у вас истинно праздничное настроение». Фи-фи! И чо они так жужжат про тебя: Мишка, Мишка! Ты чо, самый красивый, лучше нет?
— Самый обаятельный.
— Тогда проводи меня. Проводишь? — сказала она, выдавая себя взглядом. — Не торопишься, не ждут тебя? Ну не ждут, а мама далеко! Возьми меня за руку.
Они двинулись в конец улицы, куда шли в первый раз за председателем.
— Коля на тебя обиделся, — сказал Мишка.
— Чо ж такого… Может, и мне еще не раз плакать придется. Толку от этого Коли. Хоть бы ростом был, а то так…
Еще не доходя до Вариного дома, они услыхали песни.
— И-и, полуношники! — повеселела Онька. — Крепенько, видать, загуляли! Интересно, кто ж там у них самый пьяный. Не именинница ли?
Она загородила собой окно. Варя была рядом с Гошкой! Она принарядилась к своему дню, но по-прежнему была не накрашена, гладко причесана. Привалясь близко к столу, она пела и переживала. Стена скрывала начинавшего первую строчку, но видно было, как, ухватив паузу, передохнув, Варя вместе с другими надсадно, во всю мочь подтягивала и уже ничего не видела, не слышала вокруг, только себя, свою судьбу, свой голос, готовый порваться и не рвавшийся. И на словах «на нем защитна гимнастерка, она с ума меня свела» вступила в повтор Онька за окном, и голос ее разбудил улицу. В комнате стихли, разом взглянули на окно.
— Подайте несчастной, — подурачилась Онька, — издалека иду, мужика ищу завалященького…
— Какого тебе? — крикнул кто-то, подыгрывая ей. — Женатого или холостого?
— Любого! Лишь бы понастойчивей.
— У-у, мы таких не водим, у нас все мальчики скромные.
— А вон тот, рябой, у него глаза навыкате, губы бесстыдные — его нельзя?
— Он у нас занят.
— А лишнего вам не надо, тут один возле меня, не знаю, как отвязаться, кровь с молоком.
— Молодой, старый?
— Молодой, моложе меня.
— Тебе-то сколько?
— Шасят шастой.
— Тогда ничего. Зови его!
— Хватит ерундить! — крикнула Варя. — Входи!
Мишка стоял сзади, улыбался.
— Миш, пошли. По рюмочке.
— Нет, нет.
— Ну, ну! Еще разговаривать будешь, нечего тут, пошли, да и все. Ты со мной, не с кем-нибудь. Все знакомые, выпьем и уйдем. Вот ты какой! Я не думала. Скромность свою оставь для другого раза. Все мы скромные, пока светло. Ты ведь уже не мальчик, пора. Пойдем, пойдем, — торопливым шепотом попросила она и подцепила за руку. Мишка нехотя прошел двор и у дверей снова уперся.
— Неудобно. Потом я совершенно не хочу пить. Иди одна, я подожду.
— Никто тебя и не заставит. Посидишь для приличия, Варьке сегодня двадцать три, она обидится. Можешь и не пить, ну разочек там пропустишь, ничо с тобой не станет. Пойдем, я тебе чо-то скажу потом. Ей-богу.
Мишка и сам себе не понравился. Он не шел от стеснения, боялся оказаться чужим, а идти хотелось: там была Варя. Там были именинница и кто-то еще, кого она позвала не случайно, его же не позвала, не сказала вечером или еще раньше: приходи.
Онька забежала в комнату, подняла шум и снова высунулась в сени, крикнула Мишку, потом зашептала, опять наговаривая тайное, бесовское. Он не пошел и прислушивался из сеней, что говорили внутри, ощущая себя в глупом положении, когда и уйти уже неудобно, да и не хочется, а войти и подавно.
— Я же не гордая, — шутила там Онька, — я чо, я посмотрела, мне пары нету — и в клуб, на студентов полюбоваться, концерт был, ребята на подбор, еще позавидуете мне. Ну, поздравляю! За тебя, именинница. Расти большая, не болей, деток тебе поменьше, меня не забывай. Ну, чтоб завтра не проспала!
— О-о… без этого… самого…
— Чо, неправду я говорю? Чо я такого сказала, подумаешь! Ничо я и не сказала, какие там намеки. Я режу напрямую.
— Пей уж, пока за воротник не вылила.
— У меня воротников нет, я вся нараспашку.
Все засмеялись.
— Ну, Варюшка моя… подруга моя… счастья тебе, милая. Столько прожить да еще столько… и еще, и еще, и счастья найти. А ты, Гошка, не выдирайся. Давай, милая, чокнемся да поцелуемся. О! — чокнулись и поцеловались они. — По всей! А-а! — крякнула Онька и шумно дохнула. — Она у вас разбавленная, черти. Некрепкая. Чо-то не падаю.
— Где же твой знакомый?
— Миш! — позвала Онька. — Именинница тебя хочет видеть. Влюбилась, чо ли? — добавила она тише. — Обидишь меня.
— Гляди, тебя обидишь.
Онька вышла, посмирнела и стала уговаривать Мишку как маленького:
— Чо ты, а, Миша? Зашел бы, там так хорошо, все свои, посмеемся, песни попоем. Имеем мы право погулять после работы как хочется?
— Пойду я.
— Я тебе чо-то после скажу. По секрету.
— Ты лучше зайди, извинись и выходи поскорей.
— Не хочет! — сказала она в комнате. — Чо я могу, если не хочет.
— Не умеешь, значит, — сказала Варя. — Плохо уговаривала.
— Сама попробуй. Я уступаю, если получится. Дайте я ему налью, и мы с ним выпьем в сенках. Раз не хочет, я же за рукав не потащу.
Вышла Варя. Она сегодня выпила, у нее день рождения, когда бываешь грустнее прежнего. Она взяла его за рукав, приглашая. Он готов был уступить и уже воображал всякое: знакомство с компанией, песни, шутки, все уходят, она глядит на него и задерживает потом в сенях последнего, целует у этих бочек с солеными огурцами, вот такая, не пьяная и не трезвая, легкая, качающаяся, с милыми мягкими губами, именинница.
— Выпьешь за меня, у нас все свои. Ради меня, мне сегодня много лет, ох, — вздохнула она, и в этом вздохе было больше, чем в ином слове и взгляде. — Ну?
— Извините, но нет. Я поздравляю вас, может быть, больше, чем другие, но… я пойду.
— Не хотите, чо ж. Дело хозяйское. Извините, вам, наверно, с нами неинтересно, у вас повеселее бывает.
«Что ты, милая», — думал Мишка.
— Ми-иш! — опять выбежала Онька, пропустила Варю и толкнула дверь нагой. Стало темно.
«Дурацкое положение, — сердился Мишка. — Чего я жду?»
— Миш, ты как девочка, честное слово! Аж стыдно за тебя. Никогда не ожидала. На сцене такой бравый был, а тут… Выпьем, держи! Из кружки, мы из кружки пьем. Ну и Варька обиделась, беда с тобой. Мальчик ты мой.
— Кто-о?
— Мальчик, кто ж еще. Не Гошка же… По всей, по всей.
— Может, пополам?
— Я уже выпила.
Одна ее рука лежала у него на груди, другой она подавала ему кружку.
Он выпил и закусил огурцом. Протянул Оньке кружку, она взяла его руки в свои.
— Холодные они у тебя, — сказал Мишка.
— Сердце зато горячее.
— Ты мне что-то хотела сказать.
— После, после…
— Уходим.
— Оньк! — раздалось в комнате. — Где ты, не ушла?
— Тут я, отвяжитесь.
— Пошли.
— Сейчас, я оденусь.
Мишка подождал ее за воротами. Деревня спала и тревожила.
Онька вышла, подхватила его под руку.
— Завтра все знать будут, что я с тобой шла. Ах, да кому какое дело! Думать да переживать. Не мы первые, не мы последние.
Окна сливались с ночью. В воротах, без слов, Онька подтолкнула его вперед. Тихо отворила сенные двери. Говорили они уже шепотом.
— Что ты мне хотела сказать?
— Я-то? — приблизилась она. — Чо бы ты хотел? — все нежней и откровенней говорила она. — Ты тоже мне обещал чо-то…
— Не помню…
— Ладно, не будем. Эх, — почти шепотом сказала Онька, — не красота меня сгубила, меня сгубила простота… Такая я невезучая.
Что-то печальное и хорошее случилось в эту минуту с ними. В молчании, нежно, просяще повернулась она к нему, как-то взглянула на него томительно долго, сердечно и слабо, попросила глазами поцеловать ее. Ничего не осталось от прежней Оньки, которая недавно дурачилась и плела что попало под Вариным окном и в сенках. Стояла перед ним нежная и несчастливая женщина и молчала, грустно просила обнять ее. И не дождавшись, не вытерпела, сама туго прислонилась к Мишке, сжала руку.
Тогда он поцеловал ее, и она бережно, благодарно, с мудростью своего возраста обняла его голову руками и поглядела опять. Потом, не выпуская его руки, на цыпочках пошла в избу.
В первой комнате кто-то спал у стены.
— Не спотыкнись, — шепнула Онька. — Мать спит…
В ее комнате чуть-чуть светилось окошко.
— Снимай плащ, у нас душно.
Мишка зашуршал плащом, отдал ей. Он ее почти не видел, она крадучись ходила туда-сюда, наконец села возле него.
Теперь даже у нее не находилось слов, смелость прошла, как хмель.
— Ой, как устала я! — сказала она.
— Отчего?
— Сама не знаю.
Они близко склонили головы и так сидели, перешептываясь.
За окном шумел ветер, хлопала ставня. Дождь плескался в палисаднике и по крыше, сочился в сенки с земляным полом. В это время постучали в огороде в окно.
— Оньк…
Онька сдернула занавеску и взглянула в огород.
— Оньк… Это я…
Мишка узнал Колю Агаркова.
— Выйди на улицу. Чо-то скажу.
— Ты чо, пьяный, чо ли? — полушепотом сказала Онька. — Я тебе чо говорила. Нечего шнырять, бесполезно. Иди, а то оденусь и покажу дорогу.
— Ну Онь…
— Онька! — проснулась мать в кухне. — С кем ты там разговариваешь?
— Спи уж! Заснула — так спи.
— Онь… — молил Коля с огорода. — Я тебе все объясню.
— Ты корову так и не подоила? — спросила мать.
— Подоила, подоила. Вот привязался, — сказала она про Колю, обулась и вышла во двор.
Мишка сидел. Потом тихонько встал, поискал впотьмах плащ, не нашел и наконец осторожно пробрался в сенки. Онька как раз накидывала крючок.
— Куда ты?
— Я, пожалуй, пойду.
— Кого ты испугался?
— Ты пьяная.
— Нимало. Тебе бы быть таким пьяным, как я. Ты меня тоже пойми, — как-то робко, обидчиво попросила она и склонилась головой к его губам.
«Отчаянная…» — подумал Мишка.
— Миш, — сказала Онька.
— Ну…
— Ничо. Так просто. — И, вздохнув, поцеловала его, спросила: — Тебе плохо со мной. Я тебе не такая?
Утром на сушилке Мишке было совестно встречаться с ней. Она же везде попадалась ему на глаза, отовсюду слышался ее смех, и это было как наказание. Он уже морщился… Все вчерашнее, сокрытое ночью, теперь на людях вспоминалось иначе. Он ходил как потерянный и смотрел вниз.
На стан он вернулся под утро. Рассветало, зябко тянуло с речки, и, наверное, видели его изо всех окошек, и ясно было, от кого он идет, завернувшись в плащ, вялый, ко всему равнодушный. Не он ли еще в первые дни, идя за отставшей Варей, воображал о полуночных свиданиях с шепотом, с волнением от слов и взглядов?
На стане уже проснулись дежурные повара, помешивали и пробовали у костра суп в котле, намеренно и, кажется, презрительно не придавая значения Мишкиному появлению в такую рань. Среди них была Нина. Мишка перетерпел стыд, сначала раскаялся, но все то же, начавшееся еще с вокзала, непоправимое чувство деревни, ее глухая старинность, во всем свое, особое отношение к заманчивой из-за отдаленности жизни тут же успокоили Мишку. Заснул он сразу и видел во сне Оньку, дорожил ею, а проснувшись, вспомнив, поморщился. Ни в комнате, ни на улице никого не осталось — студенты давно отправились в поле, а ведь еще прошлым утром будили его девчонки: «Мишенька, завтрак! Вставай, Ми-иша!»
Наступило отчуждение.
Онька же выглядела как ни в чем не бывало.
Как она довольно оборачивалась к нему, опираясь на деревянную лопату, нашептывала Варе, словно только того и желая, чтобы все знали о них! Как кричала она на шоферов, как ее шутя валяли на куче зерна, и она болтала ногами, прося помощи: «Ой, мамочки, ой, мамочки!» Как противна становилась она ему тогда, и не было спасения от нее, всюду была она, она, она.
«Да не смеется ли она надо мной, — злился Мишка. — Не притворялась ли она вчера? Непохоже».
— Миш, ты чо это сегодня такой кислый? — обратилась она издалека, улыбаясь широким ртом, и деревенские женщины понимающе сощурились на нее и потом на него. — Чо ты, Миш, — успела она сказать мимоходом в воротцах сушилки, — я тебе надоела уже? Ты серчаешь на меня? Недоспал?
И, отдаляясь по улице, лихо запела:
Он опять с наслаждением отдался работе: сопровождал на машине зерно, ссыпал на склад картошку, развозил на лошадях обеды по далеким бригадам.
На другой день она подсела на телегу, все еще никак не принимая его хмурого, молчаливого вида, спросила:
— Скажи, чо ты на меня дулся?
— Когда?
— Вспомни.
— Нечего трепаться.
— Надулся, как сыч, ходит, не разговаривает, не здоровается. Радуйся на него.
— Ну и ведешь ты себя…
— Как?
— Так.
— Уж и посмеяться нельзя? А может, мне хорошо. По крайней мере, не строю из себя…
— С шоферами на зерне валяешься, — будто с обидой сказал Мишка.
— Я не виновата, чо они такие. А ты и заметил уже. Ладно, я теперь умней буду. Ты обиделся?
Мишка молчал. Нечего было сказать, и упрекал он ее просто так. Со вчерашнего утра он вдруг растерялся и сам не знал, чего ему хочется, и винил то себя, то Оньку. Хоть садись на попутку и уезжай домой!
— Быстро же ты переменился, — сказала Онька, спрыгивая с телеги. — Подумаешь! Ну и ладно…
Мишка хлестнул лошадей.
Она забралась в чащу леса. Обида давила ее не оттого, что она полюбила этого городского парня, она, может, и не любила его так, как могла полюбить, но ее обижал теперь человек, чем-то похожий на выдуманного ею еще девочкой, еще в школе, когда она читала книги и вздыхала в кино. Всегда окруженная ухажерами, всегда веселая и вольная, она скрывала свою тоску, и никто не знал, как она нарочно шла стороной из клуба и будто шептала в темноте губами: «Позови, обними, скажи нежное, не побоюсь, приду куда хочешь». Когда он ушел от нее, она долго лежала с открытыми глазами и сердилась, сердилась то на себя, то на него. И в лесу она сердилась на себя, не смогла она повести себя иначе, открылась вся сразу, с первого вечера, с первых слов и ничего не оставила ему для тайны, хотя самого главного-то он и не увидел.
А Мишка в это время дергал за вожжи и думал обо всем с утренней трезвостью. Было и стыдно и досадно, но он ничего не мог обещать Оньке. Ничего на будущее. Он считал себя в этой деревне временным, и Онькины надежды были напрасны. Издалека он жалел ее, вспоминал просящие глаза, вздохи и ласковые руки и несколько раз пытался вернуться, чтобы посадить рядом с собой на телегу. Но рядом с нею он бы еще крепче думал о Варе. И когда Мишка думал о Варе, ему казалось, что он не уехал бы из деревни никогда. Был он еще неопытен и горяч, жил мечтами и видел все на свой лад.
Все же он поворотил и повстречал Оньку на дороге. Она шла впереди, уже близка была деревня. И как же печально, одиноко она шла!
«На сколько она старше? — почему-то подумал Мишка. — Наверное, ненамного…»
Онька слышала стук телеги, сошла с колеи на траву, не оборачиваясь.
— Садись, — поравнялся он с нею и придержал лошадь.
Она не показывала глаз и молчала.
— Садись, Онь…
— Ладно, я пешком.
Лошадь нетерпеливо дергалась, телега медленно подавалась вперед. Онька не догоняла.
— Ну садись, Онь…
— Да чо уж… — глухо выдавила она и поднесла руку ко рту.
Еще утром пересыпал дождь, а к ночи подморозило, похолодало в полях и остро почувствовалось, что осень кончилась. Наставало прощание с деревней.
С Онькой он больше не встречался. В этот последний вечер он ехал на машине с Варей. Они высоко лежали на зерне, повернув лица друг к другу, и Варя потихоньку пела, Мишка молчал. Наверное, ни с кем еще не хотелось ему так заговорить, как с ней, и он не смел. Была она ему интересна, и думать о ней засыпая или в одиночестве на тихой дороге было приятно. Варя не походила на Оньку. Но порой и Варя казалась ему молоденькой девчонкой, у которой все нехитро и беспечно в жизни и которая многое принимает по-деревенски прямо и с насмешкой. Иногда же — в поле, на улице, возле сельпо, — если они невзначай, но не случайно переглядывались и она торопилась уйти, Мишка любил в ней неразгаданность, опять, как тогда по дороге из лесу, суматошно мечтал, но не отзывал ее, не стучал в окно, а время шло в одиночестве.
— Чо так смотришь? — сказала она на машине.
— Смотрю, какая ты.
— Обыкновенная.
— В клубе сегодня танцы. Не хочешь?
— Нет. Нечего мне там делать.
— Почему ты всегда в стороне?
— Нимало. Где все, там и я.
— В клуб не ходишь.
— Чо там хорошего. Отбегалась.
— Приходи сегодня. Мы завтра уезжаем. Не скучно будет без нас?
— Смотря кому, — улыбнулась Варя.
«Все знает, — огорчился Мишка. — Онька ей растрепала».
— А что, если… — сказал Мишка, сгорая от стыда. — Варь… Что, если… я зайду к тебе?
— Во-он чо, — засмеялась она. — Да у меня мужик есть.
— Шутишь.
— Пра-авда. Хоть у Оньки, спроси.
— Онька такая, что и соврет.
— Ей врать неинтересно. Зачем ей врать? Да, — вспомнила она, — чуть не забыла! Она еще так просила, смотри, говорит, не забудь, а я и забыла. Записку тебе передала, не думай, я чужих не читаю.
— Кто? Какая записка? — тупо отговаривался Мишка, бледнея.
— Онька, кто-кто! — крикнула Варя и постучала по кабине. — Останови, Гошка, я слезу! На, возьми…
Гошка высунул голову, глядел, как она лезет через борт, стыдится.
— Отвернись хоть… Вылупился.
— С каких это пор ты запрещаешь?
— И-и, — обиделась и покраснела Варя. Гошка выпрыгнул из кабины, протянул руки:
— Давай! Прыгай на меня.
Он поймал ее на лету, прижал и понес по дороге, поставил вдалеке. Она билась в его руках и просила. Он ей что-то сказал.
— Найдешь себе, — ответила она ему, взглянув на Мишку, и пошла домой.
Мишка спрыгнул, машина тронулась, и он стоял, стоял на дороге, провожая взглядом Варю. Она шла к огородам, пригнулась у прясел, присела и обернулась, вдруг надолго задержала свой взгляд, пошла по чужим грядкам к себе и у сарая опять стала, проверила, что ли, не следят ли за ней, и, кажется, откровенно, с обещанием вскинула руку. Он чуть не бросился следом за ней. Прохладно светило солнышко, голы и серы были места за околицей. Осень прощалась с деревней.
Онькина записка лежала в кармане.
«Вот наказание… — злился он на Оньку. — Впутала, впутала».
На стане был готов ужин. Студенты торопились: последний вечер, последняя ночь на приволье, суббота, клуб, танцы. Во дворах доили коров.
Похлебав борща, он пошел в деревню. Подмораживало.
«А ведь и правда, — подумал он, — последняя ночь в деревне. Ничего и не было, а долго буду вспоминать эту осень».
Вернулся, пошарил в кармане, вынул Онькину записку.
«Приходи, как стемнеет, — заранее отгадывал он. — Я обожду у ворот, никто знать не будет».
У костра пели ребята.
«Вот пристала, — подумал он. — Варя, может, уже сто раз хотела встретиться, но не напишет же, не такая. И не скажет даже, только во взгляде промелькнет какой-нибудь намек, как хочешь, так и понимай…»
Он подсел к лампе.
«Миша, — писала Онька размашистым почерком, — ты меня извини, что я передаю записку с Варей, не подумай ничего лишнего, я сама передать не посмела, а больше не с кем было… Я так сказать не смогла бы, я как увижу тебя — не знаю, куда глаза девать, не смотри, что я смеюсь да улыбаюсь тебе… Я знаю, Миша, меня не обманешь, тебе нужен другой человек, а я, дура, переживаю, когда мне давно ясно, что я нужна тебе просто так, по настроению. Раньше со мной такого не было, может, и не такие парни попадались, а ты как ушел тогда, я до утра не спала, все думала, чем ты поглянулся мне, прости, что я опять набиваюсь со своим бабским сердцем. Села писать тебе со злостью, а рука не выводит слов, вижу тебя, ты такой хороший, добрый, не то что некоторые, и ты завтра уедешь, может, и не свидимся никогда, но ты, Миша, долго будешь в моей памяти, хоть ты и помоложе меня и мне не след бы за тобой убиваться, ну что ж, в жизни всякое бывает. Мне обидно, что ты даже не считаешь нужным посмотреть на меня, обходишь стороной, потому что ненавидишь, правильно делаешь, я сама виновата, первая начала. Давай не будем злиться, останемся хорошими друзьями. Я знаю, я тебе противна, но ничего, я больше к тебе не подойду, будь спокоен, а меня, конечно, еще раз извини, ты ни в чем не виноват, это я, дура, виновата. Мне, думаешь, не хотелось бы как лучше? Все, я написала от чистого сердца. Счастливо тебе доехать и найти хорошую девочку. А на меня не злись. К сему Оня».
Он полежал, захотелось покурить, и не у кого было попросить сигарету — ребята толкались во дворе. «Он письма читает», — сказал кто-то ехидно и, конечно, о нем. Что было делать? Он вышел.
Как и раньше, вспоминая ее, и вот теперь, думая о ней в связи с запиской, он временами испытывал к Оньке что-то похожее на нежность, на сочувствие, но на людях, в открытом месте, не смог бы обещать ей долгое и верное, быть с ней изо дня в день — нет, нет и нет. Сейчас она стала ему дорога и близка, и он мог бы пойти к ней, наговорить всякое) и все было бы искренне. Он бы обнял ее, сказал бы, как она хороша, как нельзя ему без нее, а назавтра… Что стало бы назавтра? Не то же ли самое, что и две с лишним недели назад?
«Сам я еще не пойму ничего. К Варе хочу».
— Чо стоишь? — окликнули его, и он узнал Колю Агаркова. — Пойдем в баню!
— Кто ж в клубе-то играет? Спины потрем друг другу.
— Пошли!
— Под радиолу. Свет подключили. Пошли попаримся.
Мишка побежал в дом, похватал мыло, полотенце, мочалку и выскочил к Коле.
— Веник есть?
— А как же! — сказал Коля. — Сейчас напустим пару, эх!
«Ну и отлично».
— Варька молоко цедит, — сказал Коля, когда они появились возле ее окон. Высоко подняв над крынкой ведро, Варя переливала молоко. В склоненной ее голове и задумчивости было что-то домашнее, обычное… — Значит, вас завтра угоняют обратно? — спросил Коля. — Да, при вас было веселее. Я вообще люблю веселых. Я такой человек: горе горем, а на людях как ни в чем не бывало. Иной раз и над собой посмеюсь. Когда-то дал волю, рост маленький, ну и пошло. А я не обижаюсь. Я и на тебя не обижаюсь, — сказал он вдруг. Мишка недоуменно приостановился. — Я такой, я не обижаюсь, — повторил Коля.
— Ты о чем?
— Да чо ты с Онькой. Ты мужчина, тебе простительно, это ей непростительно, а тебе можно.
— Вот ты о чем, — догадался Мишка.
— Я посмотрел, посмотрел, — рассуждал Коля, быстро шагая впереди, — да и плюнул. Эжлив она чо-то выкамаривает из себя — будь здорова, не заплачем. Я парень простой, пусть у меня там рост маленький, в армию не берут, меня тоже не в капусте нашли. У нас сначала получалось с ней неплохо, а потом смешки пошли. Да провались ты! Но ты не думай, я на тебя не обижаюсь, это я так чо-то, кому-то же надо выложить. Не серчай на меня. Наверно, и правда: сердцу не прикажешь. Вот и баня.
Бодрыми смешными шажками он проскочил двор, кликнул хозяйку, предупредил, кивнул Мишке.
Потолок был низок, и пахло сырыми досками.
— Раздевайся! — пригласил Коля. — Сейчас плеснем ковшик, зашипит, и порядок! Я как бываю в городе, всех стариков пересиживаю. Попаримся и в клу-уб.
Он зажег лампу.
Когда они вышли, прохладно веяло ночью, а небо было без звезд, мутновато-белое, и Мишка что-то почувствовал остро и сладко, а что — не знал.
Вот ночь, они идут из бани, горят окна, торопится в клуб молодежь. Все обычно, а между тем в душе каждого таится что-то глубокое, то стихает, то наплывает вновь. И у него сейчас томится все сразу: и восторг, и печаль, и ласковость, и деревня, и Коля, Онька, Варя, все, все его мысли в эту тягучую дымно-желтую осень, и опять Варя, отъезд, долгие неизвестные месяцы дальнейшей судьбы, воспоминание об осени, об улице, об окне, в котором он часто видел ее, Варю… Мечты!
Они прошли мимо, на этот раз комната пусто светлела, и, будь Мишка один, он постоял бы тайком в стороне, дождался, пока она появится, чтобы поглядеть на нее.
Коля пригласил его к себе. Они выпили, Коля быстро захмелел, кричал: «Друг! Не обижайся на меня за Оньку!» — звал в клуб, просил писать письма.
— Нравишься ты мне, — обнял он Мишку. — Молчишь, но знаешь много.
«Варя…» — находило на Мишку, и хотелось бежать к ней, отворить дверь, и чтобы она кинулась навстречу, все понимая.
— Прости, Коля, — в приступе сказал он, — прости, но мне надо в одно место. Если ничего не будет, я вернусь!
— Она в клубе, наверно, — скрывая ревность, сказал Коля.
— Она в клуб не ходит.
— Еще как!
— Совсем не то, Коля. Совсем не то, о чем ты думаешь.
Едва он поравнялся с ее окном, стало стыдно и отчаяние пропало. Он побрел назад. На стане горел костер. Нина кидала в воду очищенную картошку и пела. Студенты ушли в клуб. Он лег на топчан.
«Еще косою острою…» — неслось от костра.
Все-таки хорошая была песня. Под эту ночь, под разговоры и мысли. «Пойти, что ли, посидеть возле Нины. Обиделась, не прощает».
— Что ты на танцы не пошла? — вышел и спросил он ее. Она не ответила. Он снова заполз на топчан, откинулся на спину.
И незаметно уснул.
Снилась ему Варя. Она просила его снять сапоги и говорить тише, с опаской указывая пальцем на окно. И сама подошла к нему.
И он вздрогнул, проснулся.
Проспал!
Ах, все проспал, уже утро, ребята шумят и, кажется, собираются к машине. Он проспал и уже не успеет, уже не будет вечера, не прийти к окну, и ничего не случится, никаких воспоминаний не оставит о себе, не прокрасться к ней, не стукнуть в окно! Как же он проспал, боялся, не заснуть бы, и заснул?!
— Который час? Утро?
Нет, догадался он тут же, ребята только вернулись из клуба и доедали холодную картошку.
И, легко вскочив, причесавшись, отрадно, как будто его ждали, выбежал на улицу, пошел к ней.
По деревне стлалась лунная полоса. Еще горячий ото сна, Мишка углублялся в конец улицы, все думая и думая о Варе.
Он прошелся в самый конец, постоял у леса, замечая на ветках снежный пушок, подумал о зиме в этом селе и поворотил обратно, мимо темного Онькиного окна.
Едва подошел к Вариным окнам — опять засомневался. Он перебежал двор и стал у двери, прислушиваясь. Донесся скрип деревянной кровати.
«Неловко, — подумал он, — ночь, не поймет».
Он стоял минут двадцать.
Потом осторожно, с задерживающимся дыханием поторкал пальцами в дверь.
— Варь… Это я.
— Чо тебе здесь ночью делать, кто это?
А кто он ей?
Голос был уже от окна, по-видимому, она встала и смотрела во двор.
Мишка проклял себя. Как-то по-мальчишески стыдно, неприятно. Кто он такой и кто она ему, ведь не поймет, не откликнется и грубо прогонит, а как бы хотелось, чтоб вся оживилась, будто ждала уж с каких пор, ждала этой одинокой немой ночи, ждала стука и звала как своего, как в песнях поют, да, да, как в песнях, как еще не было ни разу в жизни и как он лишь сочинил, бредил ею в полусне, в частые свои думы о ней, о чем-то совершенно близком, вечернем!
Чуток был Мишка в эти минуты, и даже интонация, скука в голосе ранили его, и он бы ушел, но что-то удерживало его.
Он помялся и глухо, неуверенно сказал:
— Свои.
— Какие еще свои? Свои все дома.
— Выйди на минуточку. Очень прошу.
— А кого надо?
— Варю.
— Она уехала в Северное. Кому надо Варю — пусть днем приходит. Чо за свидание ночью?
— Варя, что-то скажу.
— Какая я вам Варя? Это сестра. Нету Вари, и не стучите.
Мишка подобрался к окну, застыл, холодея от позора. Вдруг загремела внутренняя дверь, раскрылась вторая, и на пороге возникла женщина. Она, Варя, с зимним платком на плечах, стоит, насупившись.
— Чо такое? — сказала она легко, даже ласково. — Ночь-полночь.
Он подошел, стал близко, она ждала, молчала, дышала, замирая. Он почувствовал запах ее волос, увидел мягкие красивые губы и перехватил ее руку.
— Входи, раз пришел, — сказала Варя.
Перед этим она целый час ворочалась под одеялом на скрипучей деревянной кровати. Несколько раз ей чудилось, будто кто-то стучит. Она подскакивала в одной рубашке к окну. Где-то в глубине улицы началась песня и вскоре, точно подкрадываясь, послышалась ближе, у соседнего дома, потом под ее окнами. Песня была хорошая, слова ей всегда нравились. Пели студенты. Варя следила — нет ли знакомых — и почему-то таила от себя, не хотела признаваться, что ищет она кого-то одного. В какой-то миг пережила она свое девичество. Не так ли и с ней было когда-то? Куда и ушло все — и проводы, и надежды, и то золотое время, когда она тоже считалась счастливой полуночницей? Уже не повеселиться, как Оньке, не ждать воскресенья, уже не хлопотать о нарядах и в двадцать три года жить как пожилой. «Гуляйте, — благословляла она студенток, — гуляйте, беззаботные. Гуляйте да глядите на них в оба, чтоб не обманули, как меня, ласками».
Вздохнув, она подошла к разогретой постели и завернулась в одеяло. Кого же она все-таки высматривала среди них? Да нет, никого, оправдывалась она и тем самым дразнила себя, нет, сердилась на жизнь, чепуха какая-то — ну что она, как маленькая, разгорячилась, разнежилась? Нет уж, это ночь виновата. Варя не верила уже себе, потому что не раз с ней бывало такое и в прошлом; намечтается — и потом нелегко отвязаться от выдумок и перебороть себя.
Но парень ей нравился.
«Ах, — серчала она опять, — все это игрушки. Это Оньке еще туда-сюда. Он приехал как на отдых, работа ему как забава. Устал, отдохнул, и ни о чем голова не болит. Умылся — в клуб, и мысли только о танцах, про то, как поют да гуляют. Тут дров надо к зиме, детишек обуть — до звезд ли, до обманов».
И тут она услыхала стук.
«Гошка… — определила она и стала ругаться шепотом. — Никак не отвадишь».
— Варь… Это я.
Голос был не Гошкин, но она не расслышала чей. Сердитая, позабыв о детях, она громко отвечала на просьбы и наконец угадала по интонации Мишку, рассмотрела даже его лицо. Стоять босой на полу было холодно, она, удивленная, подошла к кровати, села, печальная, на краешке.
— Нету Вари, и не стучите, — сказала Варя уже назло себе и побоялась, что он уйдет.
Он уйдет! Повторяя эти слова, она натягивала юбку, шарила по полу руками, искала обувку. Он уйдет! Сердце так чувствовало, что он явится. Она спешила, толкнула дверь и стала, желая, чтобы ее сразу обняли. Мишка загораживал ей свет, она пригляделась, помолчала, и вдруг само собой вырвалось:
— Входи, раз пришел.
Впустив его, она щелкнула выключателем и сощурилась.
«Вот я какая, — застеснялась она. — Чо теперь делать буду?» Посреди комнаты висела зыбка, в ней спал ребенок. Поближе к окну и занавеске, скрывающей собою лавку и ведра, была маленькая кроватка, и на ней, подложив ладошки под щечку, спал четырехлетний сын. Слева был стол, справа у входа — деревянная кровать, сбоку — окно во двор, вдоль голых окон на улицу — две лавки. Пусто, чисто, одиноко.
«Дети, — подумал Мишка. — У нее дети».
— Присаживайся.
— Ничего, постою. Может, вырасту.
— И так вымахал, слава богу.
Он сел между окон на лавку. Варя внесла тряпку, вытерла следы от Мишкиных сапог.
— Натоптал я тебе, — извинился Мишка. Не годился он для ночных свиданий.
— Да ладно, теперь уж чо.
Она еще ни разу не взглянула на него. Вынесла тряпку в сени, проверила засов, вошла, прислонилась спиной к печке. О чем она думала?
В зыбке заплакал ребенок.
— А-а-а-а-а! — качнула она зыбку, повернулась спиной, склонилась и дала ребенку грудь.
«Зачем я пришел? — стеснялся Мишка. — До меня ли ей?»
Вскоре ребенок уснул. Варя опять притулилась к печке.
— Варь… Можно попить?
— Попить?.. Молоко будешь?
— Лучше воды.
— А может, молока?
Она принесла из сенок крынку молока, налила в кружку.
— Угощайся. Вечерошник. Хлеба дать?
— Не надо.
Она следила, как он пьет.
— Корова своя, что ль?
— Своя.
— А кто же сено на зиму готовит?
— Сама.
С улицы вдруг постучали.
Варя поспешно коснулась выключателя, бросилась к окну.
— Я к тебе.
— Чо такое? — спросила Варя.
— У тебя нет, случаем, накваски? Скипятила, заквасить нечем.
— Ой, ты знаешь, у меня было на донушке, я все пополоскала и вылила. У Оньки не спрашивала?
— Когда она у нее была! Она вон, наверно, все еще в клубе, да и нету у нее. Ты подумай, какое дело! Я, главное, залила кастрюлю, скипятила, а то не подумала, что накваски нет, рассчитывала на тебя…
— Мне бы не жалко, — сказала Варя.
— Вот наказание! — переживала женщина и слишком долго не уходила, мучила Мишку и Варю. — Ты чо свет потушила? Спать?
— Ага, пора уже…
— Пошла я тогда.
— Не жалко бы, но я не рассчитывала, что придешь, а то б оставила.
— Ладно, бог с ней.
Соседка ушла, стало легче, и к Мишке вернулось вечернее настроение. Варя не включала свет, ждала, пока соседка отойдет подальше. Во тьме они тревожно чувствовали друг друга. Они молчали и точно признавались и призывали к себе. И если бы они заговорили, то о постороннем, ненужном, а молчание в темноте объясняло им все. Хотелось подступить к печке, где она стоит, смутившись, осмелиться и шепотом объясниться. Она тихо-тихо стронулась с места и пошла к нему, смутно белея лицом, задела его, он протянул руку к ее талии, и… она зажгла свет, сожмурилась. Обоим стало неловко. Сразу куда-то делись нежные полуночные мысли, и Мишка, выручая себя и ее, сказал:
— Ты с сестрой живешь?
— Угу, — поежилась она и накинула на плечи шерстяной платок.
— Замерзла?
— Холодновато чо-то.
«Давай погрею», — сказал бы Гошка.
— С вечера подбросила, думала, хватит. Мороз ударяет, не сегодня завтра снегу выпасть. Оно и лучше, а то эта грязь, к корове не подступишься. Я еще говорила ей, — вспомнила она о сестре, — одевайся потеплей, мое вон пальто возьми, хоть и старенькое, а все ж лучше. Не-ет, поехала форсить. Замуж собралась.
Мишка глянул в окно. За облаками текла луна, тишина держалась над улицей, и по огородам, и к лесу. Завтра они встанут чуть свет, попрыгают в кузов, завернутся в одеяла, согреются песнями — и все, больше не быть ему здесь.
— Варь! — близко под окном закричала женщина. — К тебе можно?
— Ой, Оньк, — подбежала Варя и выключила свет. — Ты чо?
— Так, делать мне нечего. Не знаю, куда прислониться. Чо свет-то потушила, кого скрываешь?
— Нимало. Спать буду.
— Смотри у меня. Мишку не видала?
— Нет. А чо?
— Ничо. Спрашиваешь еще!
— Ну, не знаю я вашего дела.
— Чо ты злишься-то?
— Ничо я не злюсь. Спать хочу.
— С этих пор-то! Открой, я посижу, хоть на карты скину.
— Ой, Онька, иди уже. Ей-богу, спать охота, только ребятишек уложила, побудим опять. Иди — завтра.
— Куда идти-то? Куда идти? Матери я не видела, чо ль. Ох, зараза, — выругалась она, — тошно так, кто б сжалился! Прямо не знаю, чо б с собой сделала!
— Да чо это ты так?
— Та-ак. Когда студенты уезжают?
— Завтра, говорили. А чо?
— Ничо. Пойду, там бабы в комнатушке капусту режут. А поют — плакать хочется. Прямо бы сейчас выпила да поплакала. Ты тоже… подруга называется…
— Чо я тебе?
— Ничо. Спи уже, то с тебя возьмешь.
Еще раз, пока женщины переговаривались через стекло, Мишку застал стыд: будто вместе с Варей они скрывали сейчас что-то неприличное, воровское. Но едва Онька умолкла и ушла, им завладело старое чувство. Долго и напряженно сидели они в темноте.
— Может, мне уйти? — сказал Мишка, когда она вновь зажгла свет.
— Сиди, теперь уж чо. Не мешаешь.
— Карты все?. — спросил Мишка, заметив на подоконнике потрепанную колоду. — Кто это у вас играет?
— Онькины. Ворожит иногда. Хотела ж сегодня поворожить, да…
Они взглянули друг на друга.
— Раздать? Или погадай мне…
— Сядь от окошка подальше. Я не умею, забыла, какая карта к чему.
— Вдвоем что-нибудь поймем.
— Ты какой? — глянула она на его волосы. — Бубновый, — и положила короля на середину стола. Мишка снял плащ и подсунулся к ней. — Тридцать шесть картей, четырех мастей, — начала она шепотом, — скажите всю правду. Чо на сердце бубнового короля, чо у него в тайности… Переживаешь ты о своей сердечности… Неприятности будут. — Мишка глядел на ее руки, губы. — Надеешься на червенный разговор, на встречу с червенной дамой в чужом доме… Чо-то злишься страшно. Ты злой небось? Но тут замешана еще одна дама. Вот она. Вот возле короля лежит. Дела не будет, король хоть и рядом лежит, близко к сердцу, а повернулся в другую сторону, видишь куда? Так, чо ж еще? Как бы не соврать, гадать-то не умею, а врать не могу. Для короля… Не пойму… Для дома… Для дома свидание и еще чо-то, чо-то такое, в общем, хватит и этого, — засмеялась она и посмотрела теперь уже близкими глазами, дрогнула губами. — Для сердца… Переживаешь, а чо переживаешь? Чо ты переживаешь?
— Разве видно по мне?
— Картам все видно.
— А тебе?
— Мне, чо ль? — растерялась она. — Мне больше всех видно.
Мишка любил ее в эту минуту нетерпеливо и грустно. Она гадала, шевелила пальцами карты и плохо соображала, потому что свои мысли перебивали то, что выпадало на картах. Мишка слушал, и тоже плохо запоминал, и горячел, особенно в тех случаях, если карты намекали на что-то о них, о нем и о ней, и оба уже не могли вести себя просто, вынуждали себя к пустым словам, душа же просила иного.
— Теперь на себя, — сказал Мишка.
Себе она гадала без интереса. Скинула бубновую девятку и усмехнулась, закрыла губы рукой.
— Нагадала!
— Ну, ну…
— Крупный разговор через бубновую постель… — выскочило у нее, и она как бы извинилась с опозданием. — Девятка бубновая — постель. Дальше чо-то выпадает неинтересное, неизвестно, чо к чему. Хм… У порога бубновый король.
«Я», — подумал Мишка.
— Со своим разговором. Но разговор такой… не… через этот разговор предстоит удар червенной даме. Ну, а эта дама, я, значит, — призналась она, — надеется на какую-то полюбовь, — она придвинулась и коснулась его плечом. — Но это принесет ей только обман и страшные хлопоты.
Для дамы, для дома, для сердца, что было, что будет, чем сердце успокоится…
Для сердца… А для сердца мне ой как хорошо, подумай-ка, хм, предстоит неожиданный интерес от благородного короля.
«От меня, значит», — сказал себе Мишка.
— Хорошо выпало для сердца. У, да со своими наде-е-ждами, со своими жела-ниями, со своей любо-овью…
Мишка осторожно протянул руку, привлек ее к себе, поцеловал. Задыхаясь, они сразу разнялись, она вздохнула и стала печальна. Молчала. Он еще раз поцеловал ее и целовал долго, но неумело, и тогда она обняла его и поцеловала сама — ненасытно и благодарно. Комната светлела, на дворе пошел снег. Зима!
— Зима, — сказал Мишка.
— Смотри-ко, правда зима.
— Сядь поближе.
— Я возле тебя:
— Сядь вот так… Варь… Чьи это дети?
— Мои.
— Ты такая молодая.
— Молодая, да ранняя. Двадцать три года, мало? Тебе сколько?
— Девятнадцать. На днях девятнадцать.
— Ого! Ба-атюшки! — шепотом воскликнула она и отодвинулась. — На четыре года, ого! Совсем мальчик, ой-е-ей! С ума сойти.
Они разбудили ребенка.
— Ма-ам! — заплакал мальчик.
— Чо, чо, сыночка? — соскочила Варя. — Холодно? На двор?
— Я боюсь один. Иди рядом.
— Спи, сынок, сейчас мама придет к тебе.
— С кем ты разговариваешь? С тетей Оней?
— С тетей Оней, деточка, с тетей Оней. Спи, спи, родненький. Завтра на санках покатаю.
— Молочка хочу.
— Молочка тебе? Сейчас. — Она принесла из сеней молоко, налила ему в кружку, и он пил, чмокал, потом утих и заснул.
Она пришла, села возле Мишки, сама обняла, его и положила голову ему на плечо. Мишка нежно целовал ее. Он целовал и думал, что все-таки ему надо уйти. Было грустно оттого, что он завтра уезжает.
— Какой ты… — прошептала она. — Век бы так сидела.
Опять со двора кто-то громко застучал в окно.
— Тихо, — встревожилась Варя. — Пусть думают, сплю.
Стук повторился, и уже настойчиво, грозно — ладошкой.
— Кто это может быть? — спросил Мишка.
— Есть тут такие. Дома не сидится, шастают по чужим дворам.
На этот раз с дрожью забилась дверь в сенях, и Варя перепугалась — как бы не сломали.
— Вот человек! Убила бы! — заругалась она. — Чо хочут, то и делают, знают, что некому заступиться.
— Ва-арь! — звал уже под окнами мужской голос — Чо, оглохла? Не притворяйся, открой! Открой, чо ли! Слышь? Откроешь? Последний раз говорю, откроешь?
Ненадолго установилось молчание.
— А-а! Ну, все, зараза, сейчас! Все равно ворвусь, раму высажу.
— Гошка, ты чо, ты чо это? — закричала она. — Ты чо это вздумал? Я уже сплю, чо ты приперся? Напился! Где напился, туда и ступай.
— Ты меня не посылай!
— И ты ко мне не лезь! Назнал, детей побудишь, сдурел, чо ли?
— Ва-арька! Забыла, да?
— Иди ты, Гошка! Иди, а то завтра мало не будет! Я скажу где следует. Кому это понравится — ночью, под окнами?
— Чо это тебе вдруг не понравилось? Откроешь, нет?
Он замолк, потом дверь опять заскрипела. Гошка колотил кулаками, пробовал снять с петель, ругался, иногда звал: «Варь… ну Варь… чо ты?»
— Ой, мамочки, — прижалась она к Мишке, — не знаешь, куда и деться. Как хорошо было… Пришел… Просили его!
Гошка ломился.
— Придется впустить, — сказал Мишка и решился: «Драться так драться».
Варя накинула фуфайку, зажгла свет и вышла в сени.
— Чо ты? — сказала она ему тем бессильным, виновным голосом. Уговаривала она его минут десять, не открывала. Что за секреты были у них?!
Гошка все-таки ушел.
Она подсела к Мишке, вздохнула.
— Что такое?
— Не дай бог, уж и не рада, чо ты пришел. Стыдно. Да ладно, теперь уж все равно, нечего жалеть. Вот, скажешь завтра, Варька позарилась на молодого. Правда?
— Ты удивилась, что я сегодня пришел?
— Думаешь, мы мало замечаем? Да, жалко. Целый месяц ходили мимо. Сижу с тобой, будто я и не мать двоих детей. На четыре года, на четыре года! — изумилась она. — Ой-е-ей, вот отколола я номер, ну хоть бы на два! Чо тогда в сенках стоял и не вошел?
— Гошка сидел с тобой.
— Нимало. Я его выгнала следом за всеми. Охмелела, вышла во двор, потом до Оньки дошла — думаю, постучать, нет. Хоть поговорим. И не стала. Гляжу, Коля ее из ворот тащится, злой, не пустила, видать. Я раньше, как сестра дома, часто к ней ночевать бегала. Или она ко мне. Чо у тебя глаза блестят? Ой! — опять удивилась Варя. — И на четыре года, на четыре года…
Она припала к нему теплыми цепкими губами, обвила его шею, стала совсем дорогой, чуткой, своей. И было бы все, как мечтал он месяц назад, бредя за ней по лесу, — выбегала бы она в сенки, легкая, заждавшаяся, вся своя, вела бы к себе, и никого им было не надо. Было бы, если бы он завтра не уезжал.
— Расскажи, как ты жила здесь.
— Чо рассказывать… Как все, так и я. Ну, может, не как все, а… как тебе и рассказать… Да ничего интересного!
Внезапно они умолкли, только иногда Мишка шептал «дай губы», «тебе хорошо?», она слабо отвечала «да, да», но с этих минут ему не верилось, она как-то остыла, взгрустнула, сказала ему «тебе девки нужны», встала и как бы забыла о нем — принесла из сенок молока, потянулась и вспомнила, что ей завтра гнать скот на убой в Северное.
— Позавтракаем, чо ли. Я проголодалась.
А Мишка сперва обиделся, не прислушался к ее словам о заботах. Она все еще виделась ему такой, как в первые дни, когда он шел за ней из лесу. Он уедет, думалось ему, и она останется в этой комнате, в своем Остяцке, подоит корову, накормит детей и куда-то пойдет, о чем-то вспомнит, и мелькнет один день, потом другой, потом неделя, месяц, год, и будут всходить травы, осыпаться лес, начнет стыло белеть зима, и придут ночи, когда свет льется на пол, озаряя комнату, и эта ночь — какая ночь! — скоро померкнет для нее, сомкнется с другими, тогда как Мишке не забыть ее никогда. Такой и запомнится ему осень — с окошками, со стуком, со взглядами, с мальчишескими чувствами к одиноким чалдонкам.
«На четыре года, на четыре года…» — вспомнил он.
Варя хотела спать.
— Скоро светать начнет, — сказала она.
Летел белый-белый снег, блестел, покрывал двор. В комнату проникал рассвет.
Они попили молока, и Мишка, прислонившись к ней на лавке, незаметно уснул. Он дремал и видел сон, будто он дома, лежит неловко в постели и ощущает лицом что-то материнское, как в раннем детстве, когда он не засыпал, пока не положит матери руку на грудь. Очнулся и вздрогнул: нет, он в чужом доме, пришел вечером, гадали на картах, сидели, и он заснул, и сейчас на дворе утро, снег.
— Пора мне, — сказал он при белом свете окон.
— Иди, соседи увидят.
Мишка посмотрел на нее, прощаясь с ней навсегда. Останься он теперь на месяц в Остяцке, ничего бы не сбылось: напрасно бы он крался к ее окну, она не выскочила бы в сенки и не шептала ему что-то по-бабьи простое. Он не обижался на Варю. Он просто чувствовал себя перед нею очень маленьким.
Зима ждала его на дворе. Он грустно распрямился на воздухе, прохрустел сапогами по снежному двору, в последний раз прощаясь, запоминая округу. Ему все еще казалось, что она провожает его взглядом в окно. Ему так хотелось. Оглянулся, да нет, только послышался крик ребенка в комнате, и никто ему не помахал.
Он и не мог увидеть ее — Варя к тому времени успокаивала дочку и не думала уже о том, что женской тоской наваливалось на нее вчера перед сном и что волновало ее, когда гадала на картах и потом целовались. Нет, не до того ей было. К утру опять она отрезвела, опомнилась, что уже не девочка она, не полуночница, не Онька. Конечно, ему хорошо было с ней, и он бы наслаждался сладким шепотом бесконечно, но она-то помнила, как бывает днем, когда никого нет рядом. Она знала, что остается одна и Мишка ничем ей не поможет. Другого бы она спровадила, не стесняясь, а его побаловала — уж очень ласково он глядел на нее. Наконец он поднялся, намерился трогательно проститься и все понял — смутился и скоро вышел. Она, как только он хлопнул в сенках дверью, глянула от печки в окно — проверить, не увидал ли его кто в такой ранний час во дворе? Переждала с полчаса и взялась топить печь для ребят, потом вышла доить корову. Управилась, привалилась к подушке, и забылась, и так бы проспала все на свете, если бы не растолкала Онька.
— Чо нежишься? — ухмылялась Онька. — Проводила своего?
— Кого? — насильно притворилась Варя.
— Не придуряйся — видела. В плаще кто был? Дед Еремей, чо ли?
Варя покраснела, перекинулась на другой бок.
«Чо б соврать ей, — хитрила она. — Ну никуда от нее не денешься».
Онька трясла ее за плечо:
— Покраснела? Стыдно? Все Оньку ругаете, а сами…
— Да он посидел и ушел.
— Ну дак! — разыгрывала Онька. — Посидел, конечно. Как братик.
— Они ж сегодня уезжают, приходил утром прощаться.
— Вот интересно: за мной ухаживал, с тобой прощается.
— Врешь, поди. Когда он там ухаживал?
— Ха-ха! — упала к ней на грудь Онька. — Не веришь?
— Детей с ними крестить, чо ли.
— Тебе, я знаю, хозяина бы, самостоятельного.
— А как же. О жизни надо думать.
— А я ласку люблю.
— Ну и люби, — сказала Варя. Откуда что приходит: теперь она вспомнила себя в те минуты, когда открывала ему дверь. Как ей хотелось того же, что и Оньке! Скакать по ночам, прятаться — до поры.
— Скажи, — обняла Онька подругу, — скажи, Мишка был? Я не видела, разыграла.
— Отстань, никакого Мишки не было. Ему девки нужны. Да чего мы об этом, мало нам других разговоров! Они о губах только и думают, — вредничала Варя, а сама была немножко довольна.
— Оно так и лучше, — сказала Онька.
— Вам только бы звезды хватать…
— Звезды! Мне вон сейчас скот гнать. Ты, я да Колька.
— Куда я ребят дену?
— К матери моей.
Они скоренько разогрели вчерашний суп, покормили и отнесли детишек, встретили Колю и через полчаса погнали скот в Северное.
Студенты выехали в восемь.
За деревней ехали по лесу долго, целый час, потом открылись снежные поля. На востоке краснело сквозь морозную дымку солнце. Мишка ютился теперь в углу, у кабины, одеялом не укрывался. Нина его ненавидела. Он молча смотрел на пропадающую в метели дорогу. Вскоре машина обогнала стадо телят, и Мишка увидел сбоку закутанную Оньку с палкой в руке и Колю Агаркова верхом на лошади. Уступив дорогу, стояла в снегу невысокая Варя.
— Э-э! — опознали их студенты, помахали и разом обернулись к Мишке, показывая, как много им стало известно.
Онька рассеянно глянула вслед, вскинула руку и долго-долго держала ее, прощаясь и не ведая, что над нею смеются. Варя стояла отвернувшись и наконец скрылась. Время уносило его от них. Деревня, осень, вечера и знакомые лица — все становилось воспоминанием, и чем дальше отъезжали они, тем сильнее было оно. Опять думалось о поэзии полей, дальних мест, об окошках, запахе в сенках и голосах в тишине, опять представлялась ему Варя, но не в снегу, на холоде, а на лавке возле окна, Варя, та Варя, которую он и позже вспомнит не раз, и совеем уже близко будет думаться о первом снеге, пурге, о том, как удалилась машина, как было холодно и как он не придал тогда значения тому, что женщинам холодно, и чему-то еще непременному, тому, что и для него со временем станет не мечтами, а жизнью.
По вагонам зажгли свет, и теперь из тамбура поле казалось темнее. Дверь в тамбуре была открыта. Я высовывался наружу, то замирал, то орал песни, то прикидывал по табличкам, сколько мне еще ехать, курить, забавлять проводницу и думать о нескольких днях, мелькнувших в доме матери, и о том, что меня ждет.
Проводница мела сор из вагона, поругивалась за разбросанные окурки и чад на весь тамбур. Завидно мне было смотреть на нее. Она несла службу, неделями и месяцами слушала стук колес и свыклась с беспокойной нелегкой долей своей. Готовит ли она вагон к узловой станции, кипятит ли чай, объявляет остановки — в мыслях у нее свое, и хочется ей поскорее добраться домой, сдать вещи в служебку, очутиться на несколько суток в родном углу, в семье — перестирать, выспаться, поесть домашнего борща, порадоваться возле детей и мужа. И все хорошо, просто, всему свое время. Завидовал я не благополучию, а кажущемуся бесхитростному ее согласию с жизнью, от которой, как говорят и поют в народе, никуда не уйдешь.
— Ну-ка, молодой, интересный, — толкнула она меня локтем и побила веничком по ногам. — Подвинься-ка. Как тебе не надоест торчать в тамбуре? Такой заполошный пассажир мне попался. Знала бы — не брала. И курит и курит, так часто курит — просто страшно смотреть. Что ж с тебя дальше-то будет? Удивляюсь, как тебя могут девки любить!
— Откуда вам знать, любят они или нет?
— Вижу, как они зыркают на тебя.
— Да разве они могут меня не любить?
Стоявшие в тамбуре пассажиры слушали нас с интересом.
— Вообще-то ты ничего, — разогнулась проводница и засмеялась. — Как говорится, жизнь можно отдать за такую походку.
— И жизнь, и слезы, и любовь, да?
— Да-а, уж от такого, наверно, и слез наберешься. Пока борщ сваришь, он тебя семь раз обдурит. Ну-ка пусти.
Я засмеялся.
Раньше бы я вытащил из кармана блокнотик и в уединении записал что-нибудь такое: «Опять еду в поезде дальнего следования, после пересадки, которую я сделал, отстав от своего поезда на одной из станций. Как всегда, чуток к дороге, много лиц, много видений мелькает передо мной. Вечереет, темной полосой бегут поля, в вагоне желто, тесно, обслуживает нас сероглазая проводница лет сорока, я с ней шутливо пререкаюсь, и она сейчас сказала обо мне: «От такого и слез наберешься. Пока борщ сваришь, он тебя семь раз обдурит». Если не повезет, если жизнь не задастся, наймусь в проводники, буду носить постели, выкидывать руку с флажком, видеть остающиеся под ногами места и выдумывать себе по ночам непрожитые мгновения». Но нет же, едва ли это успокоит меня, подумал я теперь. Едва ли. Хорошо восторгаться чужой жизнью, пока смотришь на нее глазами пассажира. Изо дня в день, из недели в неделю, от станции к станции нести суетную дорожную службу, недосыпать, мыть туалеты, выбрасывать корки и бумагу и уже не замечать прелести остановок, задержек возле столбов, полей, лиц, названий — легко сказать, да трудно перенести! Я и этого не записал теперь, надеясь на настроение, когда я записываю только редкое и простое, из чего и складывается все сложное в жизни.
— Сколько вам платят? — спросил я у проводницы.
— Платят — некуда денег девать. Семьсот рублей.
— Новыми?
— Старыми. На новые я ничего не считаю.
— Надоело?
— Работа цыганская. Никогда дома не бываешь.
— Теперь уж и цыгане сели по домам.
— И все равно бродят по вокзалам, золотят ручку. Натура такая.
— Хоть бы в нашем вагоне одна ехала. Погадал бы: будет мне счастье?
— Бро-ось.
Проводница ушла. Я посмотрел на часы. Да места оставалось сорок минут езды. Мягкая желтеющая степь обдувала вагоны обостренным запахом листьев. Я возвращался на старое место. За Уралом, на моей родине, давно уже спустилась ночь, и мать моя высчитывала перед сном, какие пошли сутки со времени моего отъезда, и нынче вечером подумала: «Должен приехать уже». Если бы я не отстал от поезда на одной из станций за Казанью, я бы расхаживал сейчас по тесным от зелени улицам южного города, с которым месяц назад прощался навсегда. На той станции поезд засунули на третий путь, за товарный состав: стоянка намечалась короткая, но я не справился у проводницы и пошел, пролезая под вагонами, проводить и подтащить чемодан очень симпатичной особе — с такими мягкими цепкими губами, с таким значительным молчанием в глазах, когда она смотрела на меня в гулком тамбуре ночью, на ветру. Она занимала боковое место у окна, и, когда я проходил мимо покурить, она, перелистывая страницу «Смены», как бы между прочим вскидывала глаза, и я отмечал, какие они тоскливые и какие крупные и ласковые у нее губы. Ее обтянутые брючками ножки, ее походка и дорожное податливое любопытство к мужчине нравились мне. Сначала она скромничала, притворно била меня по рукам, но потом быстро привыкла ко мне. Сходя, отдала мне свою сумочку и чемодан, и я проводил ее вниз за базарные столики. Пока мы прощались, поезд тронулся. Я побежал, сгибаясь под вагонами, и, вынырнув, увидел мелькающие высоко надо мной подножки и окна. И уже не хотелось стоять с ней за станцией, было с ней скучно, не так обаятельна и мимолетно-дорога стала она, как в тамбуре ночью. Она уехала автобусом через два часа, а вечером меня посадили в вагон южного сообщения.
Часы мои все еще показывали местное время, и это снова напоминало мне о доме, где спала мать. Дни в гостях пронеслись быстро, я и не успел посидеть возле матери, поговорить и успокоить ее. Да и чем бы я мог ее успокоить? Я мог лишь притвориться беспечным и везучим, и все равно бы она не поверила мне. Каждый день навещали наш дом ребята и девушки, товарищи моих школьных лет, теперь уже взрослые, озабоченные житейскими буднями. Они хорошо ко мне относились. В нашем районе меня еще помнили. Ну как, ну как? — спрашивали меня всюду с такой надеждой, словно всю жизнь рассчитывали увидеть меня на вершине. А я мялся и шутил, и это опять уверяло их, что я не пропаду, везде сумею поставить себя и выплыву на любой волне. «Ну как? — спрашивала поздно вечером мать, когда я, вымотанный встречами, со вздохом валился на кровать. — Всех увидел? А девочку, с которой в школе дружил, видел? Она, говорят, замужем, им квартиру дали, оба хорошо получают», — говорила мать с очень понятной мне завистью и с намеком на мою неустроенность. Тогда я обнимал ее за плечи, усаживал рядом с собой и обещал что со временем обживемся и мы.
Кончалось последнее лето моих каникул. Диплом лежал в чемодане, где-то в какой-то школе ждали меня дети.
В стекле отражалось мое лицо. Пасмурный свет скрадывал худобу, глаза выразительно сверкали, дужками летели вверх брови, и я был красив, смугл, полон страсти и нравился себе, хотя еще пять минут назад перед чистым зеркалом в туалете ненавидел свои серые жалостные глаза, нервно-печальное лицо, морщины лба и прокуренные зубы..
Проводница собрала постели, снесла в купе пустые бутылки, брошенные военными.
— Тебя небось встречать будут?
— Нет, — сказал я. — Не знают.
— Телеграмму бы дал.
— Я люблю появляться неожиданно.
— Ах вот оно что. Ты любишь, чтоб падали в обморок?
— Я люблю входить на крик: «Ах, я не одета!»
Сказал и усмехнулся.
— Ну тебя к богу, — отмахнулась проводница и скрылась, добавила, прикрывая дверь: — Ты что ни скажешь — все нарочно. А потом вздыхаешь.
Вчера мне не спалось, я слез с полки, съел яблоко и пошел курить в тамбур. От дыма кружилась голова, я открыл дверь. Какая была ночь! Она манила к себе, как морская вода, так бы спрыгнул, и упал на засыхающую траву, и лежал бы, лежал бы, думая, как прекрасна жизнь, пока тебя не трогают. Проводница сидела за боковым столиком перед раскрытой книжкой с летним расписанием поездов по южной ветке. Я подсел к ней и почему-то вздохнул.
— Сколько ж тебе лет, что так вздыхаешь? — спросила она с усмешкой.
— Двадцать, два.
— О, да лы старик уже. Женат?
— Нет. Собираюсь.
— Девушка, наверно, красивая?
— Ничего, приятная.
— Ох и поплачет от тебя! Или уже плакала?
— Немножко. Было немножко.
— То-то и оно. Характер хороший?
— Характер гениальный. Лучшего не найти.
— Ну и женись. Не пожалеешь.
— Женюсь.
В вагоне шевелились, доставали с полок тяжелые вещи. Курить мне не хотелось, я все-таки затягивался через силу, бросал сигарету и через пять минут начинал новую. Поезд шел окраиной, и в сумеречной пестроте огней я видел те же переулки, трамвайные остановки, белые домишки, которые я всегда замечал с волнением, если возвращался после каникул издалека.
Южный одноэтажный город. Куда я направляюсь, кто меня ждет?
Засуетились пассажиры. В проходе образовалась очередь. В нескольких шагах от меня, за спиной морячка, стояла чудесная первокурсница из медицинского института. Она была уже не в теплой венгерской накидке, которая мягко шуршала на ней, когда она садилась в Сызрани, и не в пестрой рубашке и черных спортивных трико, когда намеренно часто ходила мимо меня по вагону за чаем, или, ожидая к себе внимания, теснилась в тамбуре, или сидела, поджав коленки к подбородку, в соседнем купе среди картежников, тайно доверяясь мне взглядом, как бы выделяя меня среди прочих, а в ярком южном платьице, с нежной лентой вокруг волос и с подкрашенными губками — несмелая, впервые оторвавшаяся в жизни от маминых глаз и еще не испытавшая радости от своей красоты и нетронутости. Все впереди, говорило ее русское личико, все где-то там, в новых днях, в институте, в общежитии, на танцах, в знакомствах и взглядах. Ей жалко сходить, ей хочется в последние минуты обернуться к тем, кому она нравилась в дороге, на кого поглядывала из-под газеты со второй полки, удобно и нежно растянувшись до окна, кого, осмелев, угощала конфетами. И она оглядывалась, неумело скрывая свои намерения, но я все видел, я читал ее как книгу. Мы играли с ней в карты, в тамбуре я думал о ней, как-то заботливо, бесцельно ухаживая. И душа ее тихо волновалась: шутят с ней, ходят за мороженым с ней, хвалят ее глаза, и ей кажется, что она нужна, ее любят, хотят привлечь. А с ней просто было хорошо от усталости и после хитрых двусмысленных разговоров с теми, кто нужен ненадолго. Только и всего.
Поезд остановился на втором пути. Я пожал руку проводнице, спросил ее адрес и пообещал когда-нибудь зайти.
— Если я буду жить здесь, — сказал я.
Первокурсница, тукая каблучками, нерешительно задерживала шаги. Я перенял у нее чемоданчик и молча повел к троллейбусу. Что делать с этим чистым существом? Как тянет она к себе! Но никуда я ее не позову, не приглашу ни в парк, ни на затон, ни в кино. Когда нет впереди ничего постоянного на твоем пути, лучше не звать за собой счастливых или готовых к счастью. Жаль поманить и потом расстроить ее сердце. Наверно, я очень ласково глядел на ее робкое личико — она смутилась и прыгнула на ступеньку, забыв о чемоданчике. Я подал его ей. Всего доброго. Щелкнула перемычка в моторе, в последний раз я полюбовался ее гениальными детскими глазами, в которых уже жило сожаление, и закурил с грустью, хотя курить совсем не хотелось.
Справа, у белого здания управления железной дороги, поворачивали по кольцу трамваи. На остановке я присел на чемодан. Трамваи подходили, пустели, кондукторши выпрыгивали попить из автомата. По этому маршруту курсировали потертые двухвагонки, которые я люблю так же сильно, как старые паровозы.
Опять я в южном теплом городе. Пять лет назад я так же вот сошел с поезда и потянулся по его улицам, на которых у меня никого не было. И сейчас никого. Подумать только — никого близкого, кроме Лерки. Но и от нее я уезжал месяц назад с обещанием не возвращаться и с невысказанной надеждой забрать ее отсюда, если я прибьюсь к какому-то берегу. Я уезжал без нее. Несколько пьяных сокурсников обнимали меня и клялись не забыть, но я-то знал, что они просто вгоряче, во хмелю, а завтра им станет все равно — был я на свете или не был.
— Старики! — кричал я с подножки. — Старики интеллигенты! Наш опыт войдет в анналы. Я плачу. Прощайте, старики! — сжимал я им руки. Помахал со ступенек. Я не пойду к ним ни сегодня, ни завтра. Мне нечего с ними делать, и уж тем более мне не говорить с ними о чем-то глубоко своем. Они умны и талантливы, они интеллигентны и всячески подчеркивают свою избранность, но мне дороже что-то попроще и породней. И все ж обидно порой, что в городе, где ты прожил пять лет, нельзя прийти в горькие минуты к другу, к своему человеку. Его нет. За пять лет не нажить друга! Одного презираешь, на другого не смотришь, с третьим просто скучно, четвертого и уважаешь и ценишь, но во дни риска и потрясений он вдруг покажется тебе трусливым мудрецом. А ведь я читал — были в истории времена, когда росли и множились друзья-единомышленники: революционеры, писатели, передвижники… Один из Тулы, другой из Перми, а встретились — будто век друг другу навстречу шли! А там еще кто-нибудь из Вологды, из Мариуполя, из разных городов русских! И все друзья! А мы?
Подошел трамвай с номером 1298 на последнем вагоне. За оконным стеклом сидела ко мне спиной кондукторша в знакомой синей кофточке, без косынки. Она повернулась и стала ловить свое отражение в окне, поправляя волосы, и ясные ее глаза глядели на меня, но не видели.
Я бочком протиснулся на задней площадке к окну, укрылся за спинами пассажиров. Она дернула за веревочку, вагон тронулся, побежали назад рельсы и вскоре каменно загудели между невзрачными домами.
— Возьмите билеты, граждане!
Ее голос. Я не оборачиваюсь, но представляю ее в другом конце — как она шевелит плечом и движется в тесноте, щелкает замком сумки, выгребает мелочь, отрывает билет и потом гордо садится на свое место у входа.
— А там, на последней площадке, все взяли?
— Все-е!
Я не умею притворяться, я опасался, что, если повернусь, она вскрикнет. Мы ведь уже простились. Месяц я отвыкал от нее. Как и мать на вокзале, мне было жалко ее в ту июльскую ночь, когда взгляд ее упрекал: «А как же я? Ты обо мне подумал?» И нечего было ответить. Что-то уносило меня от нее. Я тихо собрался под утро, она проснулась, обиженно лежала в постели.
— Мне, пора, — сказал я и даже поцеловать ее не посмел — это было бы горько для нее.
— Езжай, — сказала она тихо и резко, непрощающе перевернулась на другой бок, к стенке.
Напрасно я теперь боялся: она не вскрикнула. Трамвай достиг окраины, люди сошли, и я позвал ее, приблизился. Она нисколько не удивилась, как будто мы расстались утром, сошла ко мне на площадку — тонкая, высокая, с упреком в глазах. Всегда она упрекала меня только глазами. Десять минут назад мне было преступно-радостно воображать, как она тосковала по мне, плакала и перебирала в памяти наши места и все с нами связанное; как бы встретила меня и зарыдала. Она же вела себя просто, чуть грустно и словно ни на что не надеясь.
— Кондуктор! — крикнули с передней площадки. — Какая остановка? — «Зеленая». Когда ты приехал?
— Только что.
— Удивительно. Ты же собирался жить с матерью.
— Раздумал. Ты не ожидала?
— Нет.
— Когда ты заканчиваешь?
— Полвторого.
— Я подожду. Поезжу с тобой.
— Может, не надо, а? — как-то мягко попросила она. — Все равно…
— Получите с меня, кондуктор.
— Сколько вам?
— Один.
— Меня хозяйка выселяет, — сказала она. — У нее родственники.
— Я перевезу тебя к проводнице.
— Какая еще проводница?
— Есть одна… Да ты не думай.
— А я и не думаю… Я давно уже ничего не думаю.
— Ну не сердись, — коснулся я ее, она отстранилась и села на свое место. Я глядел на нее. Не будет она меня больше упрашивать, догонять в полночь в одном халате, не скажет, что без меня трудно жить. Все это бывало прежде.
— Может, ты сойдешь? — сказала она на остановке в центре города.
— Посижу. Куда я пойду?
— Ты голодный?
— Ерунда.
Мы ездили из конца в конец, она занималась обслуживанием, я сидел напротив нее, боком к окну, и молчал. Ближе к ночи мы чаще оставались одни в вагоне, она была вежлива, совала мне яблоки, спрашивала о доме и не разрешала курить, но чего-то уже не хватало, и лицо ее выражало грусть.
В час двадцать мы въезжали в трамвайный парк. Мы стояли на пустой площадке, близко склонив головы, и я изредка касался губами ее щек, волос и виска.
Кажется, она опять мне прощала.
Август клонился к концу. Куда ни взглянешь — светло, уютно, желтеют акации и каштаны, и уже по-осеннему тихо идут и идут люди.
Стоять или сидеть на одном месте я не мог. Я побрел по центральной улице. Это почти единственная приличная улица в городе, на которую выходят на свидания, по делу и без дела, она красива и длинна, но я не очень люблю ее и предпочитаю сворачивать в немощеные переулки.
В магазине тканей появилось дешевое, некрасивой расцветки полотно. Очередь гудела. Стоявшие сзади опасались, что им не достанется, расхваливали материал и советовались, на что он сгодится, прикидывали, сколько метров пойдет на платье, если для себя, сколько потратится, если дочке, и уж коли не выйдет — пригодится невестке (как раз в будни) или старухе матери (ей в клуб не ходить). То были простоволосые женщины с дальних улиц или приезжие из деревень. Напоминали они мне мою мать. В таких же неважных, много раз стиранных платьях, и на ногах была запыленная немодная обувка. Так же вот она бегала по магазинам, щупала дорогие, на мой рост, брюки, подсчитывала, сколько надо занять денег и чем тогда отдавать, вздыхала и просила попроще, оправдывая себя: «Переходит и в этих, пока учится, а там уж будет самостоятельней — наживет и купит по вкусу». Да, так мы и жили — она там, я на юге, и очень разно жили: она думала обо мне, обо мне и обо мне, я же искал бурных, трепетных минут, вечеров и ночей, женских глаз.
Потом я перебрался в обувной магазин, где нарасхват брали чехословацкие босоножки. Мне они были не по карману.
Из обувного я перешел в книжный. Книжный как родной дом. Здесь знакомы и продавцы, и покупатели. Вот опять вижу маленького остроносого клиента с тяжелым портфелем. «Что новенького?» — ласковым женским голосом вопрошает он и снимает очки, нежно трет стекло платочком. Располневшая, с пятнами на лице Марина подает ему книги и стеснительно прикрывает руками живот. Вот и ее я буду помнить всегда: наш первый и последний танец в парке, еще в ту пору, когда я смущался, и потом только взгляды, взгляды и никаких слов, никаких приглашений, хотя все могло исполниться. Да, все могло быть, но время прошло, и помнятся только взгляды и вопросы: «Марина, вы мне Евтушенко оставили? Марина, вы не забудьте». И даже не «ты», а «вы», и теперь уже навечно. Клиент берет книги, радостно хмыкает, тянет на нос очки и листает, листает страницы, сияя и бормоча: «Возьму, возьму, возьму…» Книг много, и к античным, западным, американским, русским, центральным и областным он непременно добавит еще какие-нибудь убогие брошюрки, методики, популярные графоманские серии. И это еще не конец. В киоске он набирает кипу газет и журналов и опять кланяется, опять ему сулят оставлять всякие приложения, опять хвалит он что-то посредственное, безликое и уходит с переполненным портфелем. Тут он встречает меня и немножко побаивается, знает мою скверную привычку издеваться. В душе он считает меня циником. А мне жалко его зачастую. Уже никогда-никогда не задрожать ему над строкой так, как мне, потому что отдал свое сердце всему без разбору.
Я стою и улыбаюсь ему вслед. Зачем живет человек? Знания его велики, кто же спорит, но, накопленные без любви, они никого не согрели.
Я стою и стою. Куда бы еще пойти? Жарко, ничего не хочется делать: ни читать, ни сидеть, ни думать даже. Словно и не уезжал я из этого города и не надеялся на перемены. Да, ничего не случилось за лето: та же улица, те же магазины и те же людские заботы. И я все такой же, неповеселевший, хотя и стараюсь расстаться с собой каждый час.
Выпить бы, что ли? Нет, и выпить не тянет, и никого не желаю встретить. Как хороши, как дороги оставленные места! Но вернешься к ним жить — и тоска. Воспоминания легки и призрачны, в них мало досады, все, что надоело, — прошло, от чего было печально — не так уж и плохо, незаметное и скромное вдруг обретает тихую высокую тональность. Но кончатся воспоминания, и…
Подсесть к Лерке в трамвай? «Ты что, — скажет, — опять скучаешь? Бедный, я дам тебе ключ, поешь. Хотя как же — карга старая взвоет». И закричит на весь вагон, оторвет билеты, пожалуется на духоту и усталость, да тут же и забудет об этом.
«Лучше пойду к проводнице, — решил я, — договорюсь о квартире». Домой к ней идти не пришлось, я ее повстречал на базаре. «Да, да, конечно, — сказала она, когда я провожал, неся ее сумки с покупками до троллейбуса, — я живу одна, и мне будет не так скучно, да и за квартирой будет кому приглядеть, пока я в поездках».
Расставшись, я двинулся дальше. Носило меня повсюду Я опять побывал на базаре («Почем лучок, почем сливы?»), на продаже собак («Чья? Не генерала Жигалова?»), на соревновании городошников, таскался возле кладбища, смотрел на улице Мира, как ссорятся в очереди за цыплятами женщины, наведался из любопытства в церковь.
Мал, тесен город, слышно все.
— Мы в воскресенье, — говорят двое на лавочке, — даем песню фрайеров из Омского хора.
— Песни плохие.
— Но! Зато как они сделают! Сопровождение какое! Двенадцать фрайеров, представляешь! Двенадцать фрайеров с голосами. Мы отвалили каждому по пятерке.
— А мне не даешь заработать.
— Я же тебе предлагал. Великолепная тема, на двадцать рублей. Вот мы недавно парню сделали халтуру на двадцать четыре рубля.
В углу сквера траву не подкашивали. Можно улечься, почитать, подумать и даже поспать. Трава высока и пахнет, как в поле. Небо пусто и чисто. Лежи, смотри и думай, думай, как жить. Кури, пой, люби, проклинай — никто тебе не помешает. Ты один и думай, думай, к чему ты идешь.
В этом сквере, в этой высокой траве мы однажды сидели с Леркой, весной. Воздух темнел, повеяло прохладой, потом понесло пыль и бумажки, заколыхалась листва. Люди покинули скамейки, стало одиноко и свободно. Неизвестно, почему я люблю те далекие мгновения. К двенадцати часам погас свет, затрепыхало, ахнул с реки гром, и мы вскочили, побежали в обнимку под ливнем к ее воротам по уже сырой земле, хохоча, шлепая босоножками, влетели в ограду, на кухню, где она, дрожа, прилипла ко мне и подставила мокрые губы, шепча, что все это к счастью, к знамению будущих дней. Тогда я и понял, что только с ней мне и ждать своей судьбы. И в дни ссор и долгих расставаний эти внезапные порывы обретали и смысл, и судьбу, и воспоминания.
Георгий отжимал и развешивал белье во дворе. Я терпеливо стоял в воротах и наблюдал за ним. Он скрутил шерстяное одеяло, напряженно выжал из него воду, встряхнул и понес на веревку, напевая: «Женщины, соседки, бросьте стирку и шитье…» Он работал с таким наслаждением, будто всю жизнь к тому стремился. Таким я его видел всегда. Ему вечно было некогда, и он, по-моему, не ведал, что такое скука, томление. Он везде успевал, ко всему привыкал и не жаловался на судьбу. Он любил компании, но подчас отказывался, если его звали за город.
— Не могу, — виновато говорил он. — Семья. Надо идти на базар, побелка в доме, стирка. Курсовую писать.
И он переставлял шкафы, столы, кровати, покупал и разводил известь, выбеливал высокие потолки, ходил на базар и вечером читал, конспектировал — медленно, обстоятельно, на совесть. Он любил все делать на совесть.
Он нечаянно приметил меня.
— Жена, что ли, бросила? — сказал я.
Георгий, сдерживая изумление, вытер и протянул мне руку.
— Мы с ней только что вспоминали тебя.
— И поругались?
— И поругались.
— Опять из-за меня?
— Опять из-за тебя.
— Все критикует?
— Неравнодушна она к тебе. Слышать о тебе не может.
— Ха-ха! Неужели ты меня, защищаешь?
— С первого курса тебя, гада, защищаю.
Он обнял меня, пощупал мои худые лопатки, хлопнул, засмущался. Расстались мы недавно, но кто мог подумать, что я вернусь! Я и зашел-то к нему случайно, просто некуда было деваться.
— И не поправился за лето, — укорил он меня. — Амуры довели.
— Какие там амуры, — скривился я.
— Знаем. Закурим?
— Конечно.
Мы сели на лавочку, закурили, глубоко затянулись и оба посмотрели на ванну с водой и расхохотались — я первый, он за мной.
— Издеваться надо мной приехал, — легонько потрепал он меня по плечу. — Скулить над тружениками.
— Хочу перевоспитать вас, кретинов.
Помолчали.
— Подожди, — сказал Георгий, — я развяжусь со стиркой.
— Эксплуатируют тебя.
— Не говори.
— Где же она?
— Пошла мать свою проведать. Послезавтра уезжаем. Опаздываем, я болел.
— Выглядишь ты хорошо.
За лето Георгий потолстел. Он и прежде был толст, солиден, умел себя беречь. Ходил он, отваливаясь назад, степенно переставляя ноги и задирая голову, будто рассматривал что-то на конце улицы. По утрам он занимался гантельной гимнастикой, обтирался, прогуливался по свежим улочкам и потом долго, всегда с аппетитом, завтракал, выходил в определенное время и точно, почти минута в минуту, ступал на лестницу нашего факультета.
— Ты доканчивай, а я полежу у тебя. Что-то устал. Позволишь, надеюсь?
— Иди в нашу комнату, — послал он меня. — Хочешь — на диване, хочешь — разбирай постель и спи.
— Запачкаю, опять тебе стирать.
— Не выламывайся.
— Книжки новые есть?
— Перестали мне оставлять. Макар в отпуске, а эти молодые чудачки, им все равно, что Пастернак, что «Кавалер Золотой Звезды». Франсуа Вийона купил.
— Отдай мне, зачем тебе Вийон?
— А тебе зачем?
— Читать.
— Издеваешься!
В просторной комнате я прилег на диване. Свежо белели высокие стены, от оконных рам несло краской. Георгий берег родных и к своему отъезду постарался навести в доме полный порядок. Я же ни в чем не помог матери за лето. Мне было нехорошо. Засыпал я обычно в два-три часа ночи, вставал позже всех, разбуженный голосами соседей. Соседи забегали к матери по делу. Страшно было вставать и начинать все ту же, все ту же жизнь! Ходики показывали уже одиннадцать или двенадцать, мать успела обойти магазины, базар, нарвать и насолить кадушку огурцов, приготовить мне завтрак, убрать в комнате и по двору. Уже давно люди стояли у станков на заводах, уже привезли в киоски московские газеты, млело в вышине солнце, и подступало обеденное время. Какие-то остатки полуночных мечтаний, трепетные образы читанной в молчании дома книги и сны, сны еще владели мной, пока я тупо сидел в огороде в трусах, с тревогой помышляя о дневных заботах, трезвея и расстраиваясь. И я ведь знал, что час сна до полуночи равен двум часам после полуночи, что ночью мне особенно тяжело и надо скорей засыпать, что утро, если встречать его на серой заре, полно откровений, чистоты и бодрит. Но я боялся проснуться. Почему?
На диване Георгия мне снилось, будто кто-то трогает меня за плечо и зовет на кухню. Открыл глаза — Георгий стоит надо мной, в свежей рубашке, причесанный, веселый, и что-то плетет о моей красивой позе. Я вскочил.
— Питаться! — сказал Георгий. — Ух, я борщок сварил! Такого я даже в армии не варил. Пошли! Хватит, пять лет по столовым с подносом стоял.
— С мясом?
— А как же.
— Ты бесподобен, — сказал я и пошел умываться. — Русский! Все русские любят мясо. И париться в бане.
— Пойдем в баню?
— Я задыхаюсь от пара.
— Сердце?
— Да. Нежное сердце имел я.
— Ты сказал?
— Увы. Овидий!
Это прозвучало дешево, потому что я не любил, подобно литературным мальчикам, сопоставлять себя с великими и цитировал лишь в тех случаях, если слова ложились близко к сердцу:
— Ешь! — подал ложки Георгий. — Одни кости в тебе, нельзя так разбазаривать здоровье. Сел, подчистил что есть, по-крестьянски, и будешь мужчиной.
— В этом весь мужчина? На первом курсе, — вспомнил я, — я пошел как-то на танцы и был еще зеленый, хороший. Не курил. Пригласил женщину лет на пять старше меня. Ну и конечно, сразу обомлел, я тогда впечатлительный был.
— Ты и сейчас.
— Тогда особенно. Я вокруг нее как ребенок вился. Стали после какого-то танца, оркестр ушел отдыхать, делать нечего. Парни закурили. Она вдруг говорит: «Ты не куришь, от тебя и не пахнет мужчиной». Я покраснел! Минуты три думал, что ей ответить. Кое-как собрал свою потенциальную наглость и тихо, на ухо, шепнул ей: «Разве это единственное средство стать мужчиной?» Она поняла и захохотала. Так и ты.
— Любил ты потрепаться.
— Неправда, я был очень скромным.
— Ну да.
— Никто ж не знает, каким я был наедине.
— Знают, разведка работала.
— Что, например?
— О, как ты любишь о себе слушать!
— Не скрываю: люблю комплименты.
— Грех на нас. Разбаловали мы тебя. Слишком много внимания уделяли.
— Эх вы, гады, — сказал я. — Если бы вы хоть что-нибудь понимали! Хоть что-нибудь! Когда состарюсь, — продолжал я через минуту и продолжал не просто Георгию, а скорее всего себе, — состарюсь и буду один…
— Если ты и захочешь, тебя не оставят.
— Нет, чувствую, останусь один. Буду сидеть в своей комнате у торшера, читать Пушкина и плакать, каким был хорошим в девятнадцать лет. В школе на меня до сих пор молятся: «Ушел один из самых примерных комсомольцев, общественник».
— А как же ты переменился?
— Бог его знает. Время, наверно, было другое.
— Ну ешь, ешь.
— Нет аппетита. Давай закурим.
Он принес и кинул мне пачку в руку, сам не закурил, доел котлеты, чавкал, без конца нарезал хлеб, потом грел еще кашу, мыл виноград, яблоки, выпил три стакана компота.
— А-ах, хорошо! — встал он, блаженно хлопнул себя по животу. И спустя пятнадцать минут закурил.
Я ни в чем его не осуждаю и только думаю, что мне, сколько бы я ни старался, сроду не жить так и не следить за собой.
— Теперь рассказывай, — присел он рядом. — Куда путь держишь?
Куда я держу путь! Легко ли сказать, куда я держу путь! Наверно, туда же, куда и все.
— Пойдем в город, — сказал я. — По дороге расскажу.
Но и по дороге я не испытываю желания делиться своими секретами. Да, в этом-то и горе мое: я перестал доверяться.
Я был в болгарском пиджачке и в скомканных брюках, не брит, тощ и понур. Георгий шел в белой рубашке, в желтых чешских босоножках и был спокоен. Он на три года старше меня и успел хлебнуть всякого, отслужил в армии. Мотаться без цели по свету уже его не заставишь. Он все пять лет заботился обо мне и за что-то любил меня. И все-таки мы не стали друзьями. Он не скучал без меня, я не скучал без него. Ему никогда не хотелось поговорить со мной в письмах. То же и мне. Крайне любопытный, он все же разведал обо мне, о той моей жизни, которая частично записана в дни грусти в разных блокнотах. Эту жизнь хорошо чувствовали женщины. Особенно Лерка. Как-то вот получалось, что с ней я не был рассеян и ветрен, жаловался, тосковал и любил ее очень всегда по-разному, в особо памятных местах, в особые дни: когда в одиночку бродили по роще, или сидели в сыром темном парке в декабре, или ехали последним трамваем, и она подсчитывала выручку, пела, перебивая шум пустого вагона…
— Баня, — сказал я, поравнявшись с угрюмым зданием. — Зайди, Георгий.
— Не издевайся.
— Зайди, я куплю тебе веник и мочалку. Зайди.
— Отстань, отстань.
— Старичок, мне хочется позвонить заведующему баней и доложить, что послезавтра в их помещении будут снимать двухсерийный цветной широкоформатный художественный фильм и администрация обязана приготовить несколько тысяч тазов и мочалок. И он приготовит!
— Охота тебе?
— А?
— Охота, говорю, трепаться!
— Я злой, старичок; злой, злой, ух злой! Надо быть злым. Надо. Я злой, злой, — говорил, говорил, говорил я, словно спьяну, — злому лучше. Да. Злому лучше. Так надо. Так легче, легче, старичок, да, я злой. И все. И кончен разговор. К черту мягкость, довольно!
— Да ты что?
— Дикцию отрабатываю. В фильме играть буду. Мой сценарий, моя постановка. Ха, Георгий! Представь: на ученической тетради малограмотной рукой написано объявление (с детства помню), а у нас это будет название: «Муж с женой мыца не разрешаеца!» Пригласим Сергея Филиппова.
— Кончай пошлить.
— Я тебе не рассказывал, как мы разыграли скандал в гарнизонной бане (напротив сквера, знаешь?)? Не рассказывал? Как мы забыли мочалку, вернулись и перепугали дирекцию? Судом припугнули.
— Рассказывал. Да мало ли вы сцен устраивали! И в бане, и в пожарную звонили, и объявляли по телефону конкурс на лучшую стенгазету среди водокачек.
— Правильно. А что делать с кретинами, Георгий, как с ними иначе?
— Одного дурака даже убедили, что есть должность директора Каспийского моря. Ты бы записывал. Издадут лет через сто.
— Не надо нам посмертной славы.
— Ты же все можешь.
— Ге-орги-ий! — стал я паясничать. — Я знаю, давно знаю, что я гений. Я Игорь Северянин, я почти Микеланджело, Шекспир и даже корреспондент нашей газеты Б. Я очень тонко разбираюсь в искусстве, и не раз профорги от науки советовали мне стать советским Белинским, у них есть связи, и они бы помогли. Но все это не то, дорогой. Я бы мог стать во главе какого-нибудь отдела, и меня бы уважали до тех пор, пока не скинули. Я был бы тогда твоим другом и не хотел бы лишний раз с тобой встретиться. Ты понимаешь, кем бы я был? А я хожу с тобой и треплюсь о банях. Георгий ты, Георгий. Куда идем-то?
— К парку.
Мы шли по центральной улице. Белые дужки неоновых фонарей терялись в листве. Прекрасна, приманчива эта улица по вечерам!
— Наши уже все разъехались?
— Кроме тех, — сказал Георгий, — кто и не собирался уезжать. От тебя избавились, — улыбнулся он, — а ты вернулся.
— Я вернулся на юг, а не в город.
— Не понравилось тебе дома?
— Дома хорошо. Дома все-таки мать, — сказал я и вспомнил ее с нежностью.
— Смотри! — толкнул Георгий. — Доцент идет. Подойдем поздороваемся!
Высокий доцент наш шел по правому краю с женой и через каждые шесть шагов подергивал головой. Жена была кривонога, суха и кокетлива, как девочка. Доцент славился изумительной осторожностью. Вот уже около двадцати лет он раскапывал в архивах бумажки, имевшие любое отношение к жизни и деятельности одного сомнительной честности писателя. Когда-то писатель заполнил анкету, составил справочку, отозвался открытым письмом на высаживание цветов, а спустя годы доцент опубликовал их в местной печати с восторженными толкованиями. Если бы осталось свидетельство, что в каком-то году писатель уступил в трамвае место старушке, то и об этом бы поведал теперь гибкий гениальный доцент. «Ой! — вскрикивал он на практических занятиях в сложные минуты. — Ой, вы, пожалуйста, обдуманней выражайтесь! Я каждую минуту сижу и думаю: вот сейчас встанет и ляпнет, встанет и ляпнет! Я вам поставлю зачет, Шуваев, — обращался он ко мне, — только, ради бога, не распространяйтесь на моих занятиях. Зачем вам это нужно?»
— Подойдем?
— Ты что? — вспылил я.
— Он вообще-то добрячий мужик. Вне работы он отличный.
— Коне-ечно! Еще бы!
Доцент нас заметил и опустил глаза. Георгий тайком от меня ждал его взгляда, и, когда я подумал, что он бы незаметно ответил доценту кивком головы, меня неприятно передернуло. Что стало с людьми! Даже хорошие, в общем-то честные люди научились выгадывать и жить вопреки своей совести.
— Гена, — сказал Георгий, — ты тоже иногда перегибаешь палку. Нельзя же так.
Я промолчал.
Мы подошли в конец улицы. Впереди чернели ворота больницы, справа спадала дорога к затону и протоке. Оттуда по казачьему шляху уезжал в старину на Темрюк молодой Пушкин. И кажется, ему было тогда столько же, сколько теперь мне. Ну, чуть больше, чуть меньше — неважно.
Возле парка скрипели на повороте трамваи. Две коротенькие остановки — и окраина, длинная шоссейная аллея возле железной дороги и по бокам — поля, перелески на горизонте. За аллеей, за первыми деревьями, чью необычность и красоту я и сейчас не могу отметить словами, в дымке появляются горы, маячат, заступают своими пологими вершинами простор, и едешь, едешь, пока наконец не возникнут повороты на море.
Высокие пышные своды парка не пропускали звезд. Сыпались и рябили воду фонтаны, не крутилось колесо обозрения. Я никогда еще не видел этот город с высоты. Южный, южный город. Сколько бродить мне еще по нему? Годы, месяцы, последний вечер? Порой он бывал мне противен, убежал бы в какой-нибудь пасмурный северорусский городок, но иной раз я не мог жить без него — особенно по вечерам, когда можно прыгнуть в трамвай и через несколько остановок оказаться в прохладном, густеющем поле с лошадьми вдали.
— Расскажи что-нибудь, — попросил Георгий. — Что дома делал?
— Отдыхал.
— Шлялся?
— Нет.
— Врешь.
— Зачем? Любовь я еще мог бы скрыть, а зачем скрывать похождения?
— Посидим, — показал Георгий на студенческое кафе в уголке парка.
Мы заняли места, Георгий подозвал официантку, заказал вина и пива.
— Я дома был ангел, — сказал я. — Вообще жалею, что с матерью мало побыл. — И я опять вспомнил мою сухонькую старушку, наш двор, небо над нашим домом по вечерам, комнату с окном на болото, в которой я читал по ночам письма Пушкина. — Письма Пушкина читал, и хотелось в деревню, в глушь. Какие письма! — воскликнул я, и все сжалось во мне от воспоминаний. — В Михайловское он приехал. Няня уже померла, он повзрослел, намотался. Почти как в стихотворении, помнишь? Ну «…вновь я посетил…», забыл, что ли? Встретилась, говорит, мне вчера баба, я сказал, что она изменилась. Да и ты, говорит она ему, мой кормилец, состарился да подурнел. Хотя могу, вздыхает, сказать вместе с покойной няней моей: хорош никогда не был, а молод был. Слышишь интонацию? Песня!
— Память у тебя хорошая.
— Когда любишь, память как подруга. Разве поймет эта собака, — сказал я про доцента, — что значат для меня слова: «Хорош никогда не был, а молод был»? Или: «Да и ты, мой кормилец, состарился да подурнел»? Разве хватит у него воображения, разве он вздрогнет?
— Опять ты расстраиваешься…
— Но как же, как же, Георгий! Я ведь живой. Неиспорченный. Нет, ты не понимаешь, в чем я неиспорченный. Понял? Или нет? Ну я объяснять не стану. Поднатужишься, если захочешь. И вот получается так, — стал я зачем-то доказывать, горячась, — что все хорошее, тонкое, сложное, как ты говоришь, чем меня наделили мать, жизнь, книги, оно никому, оказывается, не нужно, оно, видишь ли, почему-то не нравится.
— Слушай! Пожалуйста, цитируй Пушкина, кто тебя осудит.
— А-а! Ничего ты не понял.
— Почему ты так думаешь?
— Наверно, потому, что сложилось странное понимание худа и добра.
— Вечно ты.
«Ду-у-урак!» — чуть не выкрикнул я.
Передо мной сидел все тот же Георгий с добрым мясистым лицом, за его плечами мутно выступала сетчатая ограда и близко сверкали на насыпи рельсы железной дороги. Поле уже померкло.
Мы разлили вино. Я на минуту закрыл глаза. Из-за кустов слышались звуки симфонического оркестра. Музыка всегда напоминала мне, что человек одинок.
— Последний день?
— Кажется, — сказал Георгий. — Я ходил два раза. Оркестр Северо-Осетинской республики, но, знаешь, ничего. Неплохо звучит. В позапрошлом был Светланов. Мы не с тобой были?
— Нет. Я почти не ходил на симфонические концерты. Один раз только с Леркой был. Когда Вероника Дударова приезжала.
— Вообще ты в театры не ходил — ни в драму, ни в музкомедию.
— Смотреть нечего. В драме плохо, а в музкомедии вообще гнусь.
— Не люблю я этих артистов, — сказал Георгий.
— Издалека они манят. Когда-то особенно манили.
— Теперь прошло?
— Наверно. Но и теперь бывает. Ре-едко.
— Устал ты, что ли? Вид у тебя усталый.
— Так что-то, — уклонился я. — Не пойму.
— Жениться не думаешь? — спросил он и, конечно, дал понять, кого он представляет моей женой.
— Тебе интересно? — сказал я.
— А эта… подруга дней твоих суровых… здесь?
— Там же, где была.
— Где же там?
Любопытство его по мелочам поразительно. Ему почему-то всегда интересно знать — кто с кем, когда, кто видел, кто что об этом подумал, как к этому относится тот, другой, третий. Он понял, что я против расспросов, позвал официантку, заказал пива. По железнодорожному полотну застучал товарняк. Состав был длинный, и мы слушали, как стучат в вечерней тишине парные колеса.
— Хорошо стучат колеса, — сказал я слабым голосом.
— Что?
— Стук, говорю, долгий.
— А, да. Мне во дворе шум надоел.
Официантка принесла бутылку «Тамани».
— Пива нет.
Георгий налил до краев, мы чокнулись, не поднимая глаз. Неинтересно стало. Я сам нарвался на откровенность, на минутное признание и пожалел. Зачем что-то доказывать?
Шум товарняка оборвался, из глубины парка донеслась музыка. Исполняли Первый концерт Брамса, и сердце защемило. Георгий подлил себе еще, выпил, крякнул и потянулся.
— Тоска такая зверская, — сказал он, зевая. — Не придумаешь, чем ее развеять. Денег нет — как мы перебьемся первое время в ауле? Зарплата в конце месяца.
Я вдруг проникся к нему спокойной, облегчающей ненавистью. Я ненавидел его полное тело, его отрыжку, его спокойствие, прошлую жизнь и слова — зачем он произнес их? Не от тоски произнес, а как бы сочувствуя мне, как бы показывая, что и ему, мол, не сладко. Ненависть возникла так внезапно, что мне даже стыдно стало: что это я? отчего? В чем он передо мной провинился? Он добрый, подумал я тут же, нормальный человек, немножко рад нашей встрече, угощает, пустит к себе ночевать, покривится, но даст взаймы денег, придет на мою свадьбу с подарком (если я его позову), и беда ли, если он не тонок и я не соберусь ему сказать о себе всего даже сейчас, когда впору сказать и поплакать.
— Геныч, — что-то сообразил он и трогательно наклонился ко мне. — Ты не заболел? Или это от вина?
— Нет, ничего, — сказал я и почувствовал себя перед ним виноватым. Но не только виноватым. Уже совсем в одиночестве сидел я, и так горько стало, что я отвернулся. — Наливай!
— Обидно за тебя, Геныч, — сказал Георгий, когда мы по-доброму чокнулись и выпили. — Пропадет в тебе все. Засучивай рукава, бей в одну точку, если хочешь стать на ноги. Прозубоскалишь, и никто не узнает, что шевелилось в твоей душе.
— Никому я не нужен такой.
— Сам, сам виноват.
— Слушай! Не говори мне этого. Я не пижон все-таки.
— Тише ты.
— Боишься, что нас слышат? Плевать! — вскрикнул я и стукнул ладонью по гладкому столу.
Ему стало стыдно. Я опять пожалел его и сказал что-то веселое.
— Ну что ты, в самом деле, — помолчав, начал Георгий. — Надо же жить как-то, кормить семью, создавать очаг.
— Боюсь очага. В очаге потонет все. Жить будешь с оглядкой на него. Я все больше поражаюсь: как мало, оказывается, надо человеку для счастья. Достанется ему в очереди свежая рыба — счастлив. Вступил в жилищный кооператив — счастье, съездил в отпуск на юг — вообще будто в Италии побывал. Муж ради семьи не заступился за честного человека и тем сберег свое место — жена счастлива! Ужас!
— Ну и что ты предлагаешь?
— О-о, да ничего я не предлагаю! — схватился я за голову и зажмурил глаза, побыл в темноте. — От меня ничего не зависит. И вообще давай лучше выпьем. Зря мы начали об этом.
— Выпьем, — потянулся он ко мне со стаканом и ласково посмотрел мне в глаза. — И засучивай рукава, бей в одну точку. Трезвей будь. А так что ж весь век: стихи, женщины, золото увядания, «клен ты мой опавший, клен заледенелый…».
— Какая жизнь — такой пусть будет песня, — сказал я чужими словами.
— И чего ты хочешь — не понимаю.
— Хочу, чтоб мы хоть чуть-чуть понимали друг друга. Д у ш о й понимали. Ага, душой, ясно? И не мы с тобой просто. Все мы. Хоть настолько, — показал я на мизинце.
— Тебя же понимали наши девчата, — зло оправдался он.
— Да потому, что у них сердца больше, дорогой мой.. Они, если слов не поймут, интонацию уловят. Ого! Слова научились складывать. А интонация выдает с головой. Я эту интонацию слышу, когда ее… почти не слышно.
— Гениальный афоризм, — сказал Георгий. — Надо запомнить.
— Запомни, — с ненавистью сказал я, потому что он опять не уловил моей интонации и слово «гениально» произнес, как актер музкомедии.
Помолчали. Долго-долго молчали.
— Ты в аул едешь? — спросил я.
— В аул.
— Там где-то Лермонтов служил.
— Разве?
— Кавказ, — сказал я. — Кавказ подо мною, — повторил я и вспомнил самые дорогие строчки о чужих днях в этом краю.
Вспомнил и мгновенно расстроился, почувствовал какую-то тягу к странствию по Кавказу. Ты живешь далеко-далеко, среди гор и стройных восточных людей, никто уже тебя не помнит на той земле, где ты бегал пять лет, не догадываются, какие волнения согревают тебя. Поехать мне, что ли? И я увидел дорогу, и появилось желание крикнуть Георгию: «Все! Еду с тобой!» Но я сдержался, потому что слова были бы беднее чувства и до Георгия бы не дошли. Нет, решил я, пусть он отправляется с женой, с любушкой своей, а я, если отчаюсь, поеду один. В соседстве с ними будет не так хорошо. Если поеду, то поеду один. И я так внутренне проникся сосредоточенным счастьем, что никакая ласка в глазах Георгия не заставила бы меня согласиться на совместное путешествие.
— Ты обиделся на меня? — спросил Георгий.
— Нет, что ты.
— Я вижу. Обиделся.
— Тебе показалось. Я тебя не сужу.
— Честно? Ну смотри, Геныч, а то я буду думать — вот Геныч обиделся.
— Что на вас обижаться?.. Кого наша обида трогает?
Изредка стучали во тьме поезда, а когда кончался состав, стеной подступали к полотну ночные поля. Где-то там, за поворотами выбитых дорог, кружит обмелевшая река, неуловимо течет между деревень и пригорков, и по обоим ее берегам стоят тонкие, дымчатые в верхушках акации… Где-то там мы ночевали с ней на перевозе в саманной хатке. Совсем еще недавно, этой весной.
— Георгий, — сказал я, — мне пора к Лерке.
Добрался я к ней на четвертом трамвае. Улица вела вниз к реке, и казалось, будто идешь в глубину заросшего сада или дикофруктового леса — чем дальше, тем темней и запущенней. Лерка снимала комнатку в большом каменном доме с железными воротами под самый фонарь. Во дворе бегала овчарка. Хозяйка была отвратительна, уже стара и всегда ходила по дому в одном и том же разорванном на спине платье и чесала свои тяжелые груди. Она работала учительницей и воображала, что умнее и порядочнее ее нет никого на свете. В дом она пускала только меня, остальные же квартирантки выскакивали к своим мальчикам за ворота. В день знакомства я вел себя скромно и понравился ей необыкновенно. Изредка я и правда бывал застенчивым, особенно в чужих квартирах, за столом, когда ничего не остается, как поддакивать и благодарить за гостеприимство. Она ненавидела нынешнюю молодежь, сама и дети ее ни к кому не ходили и к себе никого не звали. Почти всех она подозревала в нехорошем и даже днем запирала ворота и спускала собаку.
Я стукнул с чужого двора в Леркино окно. Она вышла в китайском халате, шепотом успокоила собаку и осторожно сняла цепочку с железной двери.
— Тише, — предупредила она в коридоре и прижалась ко мне. — Карга уже легла.
— Чтоб она скончалась во сне!
— Где ты пропадал? Я ждала, ждала.
— В парке сидел с Жоркой.
— Очень он тебе нужен! Небось лишний раз не вспомнит о тебе. Есть хочешь?
— Так себе.
— Я картошку сжарила, твоя любимая еда.
— Ты спала уже?
— Лежала в темноте. Думала.
Она плотно стояла возле меня. В любви есть самые сладкие воспоминания. Они связаны с местом, со временем года, с дождем или снегом, с какой-нибудь мелочью. Мы с ней пережили и дожди и снег, и у нас было несколько мест: поздний трамвай, река, темная прихожая. Если что с нами случится и мы будем врозь, места напомнят, какими мы были когда-то. Очень часто скрывались мы в этом коридорчике, если она приводила меня в полночь к себе, в этом узком, как тамбур, пространстве, холодном зимой и уютном весной или осенью. В открытую дверь мы видели черный изгиб реки и похожий на островок дальний берег, где к ночи кто-нибудь бродил в обнимку. Сюда я иногда долго-долго не приходил, кого-то провожал, с кем-то объяснялся, морочил всем голову. Не очень верный я был.
В комнате Лерка включила настольную лампу. Опять бросились в глаза чистота и уют ее временного пристанища, и еще раз явила она самое себя — какой она могла быть в нашей будущей жизни.
— У меня есть борщ. Вчерашний, но очень вкусный. Со сметаной! Тебя мама кормила борщом?
— Я нажимал на картошку с малосольными огурцами. Удивительно: в кулинарии моя матушка уступает тебе.
— Это же я. Я все могу, — похвасталась она, а глаза выражали одно: такой тебе нигде не найти. — Налить?
— Наливай.
— Ты у меня молодец. Я люблю тебя кормить.
Просияв, она чмокнула меня в лоб, пошла и в дверях обернулась, радостно мигнула. В халате, высокая, с быстрым, когда ее любили, взглядом, она никак не походила на кондуктора трамвая. На карточке в фотовитрине возле кино, где я смотрел повторные фильмы, и на улице, когда она шла под солнцем одна и была так строга и недоступна, она казалась не моей, не такой, как в коридоре. Она менялась при мне. Вчера, когда я угадал ее в окне трамвая и потом ездил с нею до ночи, ждал ее из диспетчерской, отмыкал с нею ворота, — вчера я думал: какое счастье, что она есть. Я только боялся, что утром начнется со мной прежнее. Утром я отрезвею, а через день, через два ее готовность вечно ладить и жить со мной, подавать мне на стол и часами ожидать меня у окна — отнимут у меня дорогие мгновения. И прелесть станет не та, и жизнь не та, и все еще не то, а есть где-то лучше.
Она вошла с тарелкой борща, поставила на салфетку, потом принесла сметану и положила в борщ две полные ложки, подсунула на тарелочке огурцы и села подле, довольная. Вот так бы она и сидела возле меня целую жизнь, так бы тихо и чисто было в нашей комнате, и она бы всегда знала, если я задержусь или уеду, что я все равно пройду под окном, постучу, вернусь к ней не в чужую квартиру, где она тайком охраняет мое присутствие, не на час и на два, когда не успеваешь сказать самого главного, а все боишься, как бы не застала хозяйка, и самое главное наполняет сердце после моего ухода — не так бы жить, а как люди.
— Что ты тоскливый?
— Тебе кажется, — сказал я. — Выпил, — оживился я, протягивая к ней руки. — Да и скучно мне без тебя.
— Все лето было скучно?
— Все лето один. Подойди.
— Ешь, — заставляла она. — Потом…
— Я уже наелся.
— Все цело. Ты, наверно, святым духом живешь.
— Точно, святым. Подойди ко мне.
— Ну хоть картошку поешь, — стала она возле меня. Я обнял ее за талию.
— Не дави.
— А ты поправилась.
— Правда? Я не хочу больше поправляться. Все платья распустила.
— Сейчас модны свободные платья.
— Я же не готовлюсь стать матерью. Я толстая, да?
— В самый раз, — сказал я, трогая ее. — Не слушай никого.
— Поведи меня на танцы. Я сшила себе платье, здесь так, — показала она рукой, — здесь так и здесь вырез. Мы давно с тобой никуда не ходили, поведи.
— Конечно, сходим. Ух ты…
— Ты опять ласковый…
Она нежнела с каждой минутой. Я любил ее и был согласен на все. Я мог сейчас же повести ее куда угодно. Мы хоть завтра пойдем на затон, в самые сонные часы, обогнем помелевший изгиб лодочной станции и мимо стрельчатых южных тополей берегом побредем к повороту реки, откуда виднеются очертания горок. И спроси она меня сейчас о том, о чем она и заикнуться не смела, лишь намекала взглядом, я бы поклялся, что останусь навек.
— Лер…
— Я…
— Потуши свет.
— Подождем. Посиди просто так. Ну…
— Карга не войдет? — шепотом спросил я, и она поняла.
— Сейчас…
Она на цыпочках вышла.
Как меняются женщины, когда они любят, как повторяют они все, что неприятно им в молве о других! Увидеть ее на улице и следить за ней сейчас… Она крадется к двери хозяйки подслушать — спит эта старая ведьма или нет, — медленно спускает на железку крючок, слепо, чутьем отыскивает меня во тьме и стыдливо шепчет:
— Спи-и-ит!
…Горячее плечо ее касалось моей щеки. Правой рукой она перебирала мои волосы, гладила, запутывала — осторожно, тихонько, любя. Окно на чужой двор посветлело, и я видел за крышей дома несколько звезд. Постепенно от того, что случилось в комнате, я отвлекался, жажда и нега утомились, и мне стало мерещиться далекое, нездешнее. Теперь уже все, что было где-то там, в стороне, где светлел еще день и где держалась ночь, где жили по-своему какие-то люди, где спали, сторожили, провожали, мучились и обнимались, теперь тамошнее рисовалось мне прекрасным.
Я отыскал сигареты и зажег спичку.
— Не кури, прошу тебя. Съешь лучше яблоко.
— Пусти, — сказал я, отводя ее руку.
— Я обижусь.
— Я слегка. Мне так лучше думается.
— О чем, о чем? — придвинулась она ко мне. Она была нежнее прежнего.
— О чем придется.
— Скрываешь…
— Да нет, не скрываю, не скрываю. Не то слово.
— Ты говоришь, говоришь обо всем, обо всем и никогда не…
Она ждала от меня того слова, которого я не мог сказать.
— Расскажи что-нибудь.
И рассказывать ничего не хотелось. А какие слова я шептал, когда метался один у матери, писал и не отправлял ей длинные письма, писал о ней в блокнотах на катере и перед сном, призывал ее, бродя по огороду перед закатом, говорил ей что-то отчаянно-искреннее, пока шел сегодня к остановке из парка.
…Лерка не подозревала, о чем я думаю. А я думал о ней, представлял нашу возможную жизнь во все годы, представлял очень ясно. «Я пойду за тобой куда хочешь, — читал я ее девичьи мысли, — куда ты, туда и я. Я согласна на все, вместе будем делить и радость и горе, ты занимайся чем угодно, я не помешаю, только не бросай меня, не бросай, не бросай… К о н е ч н о, — слышал я другой, непохожий голос, голос жены, уставшей от тягот, — конечно, ты обо всех думаешь, только не о семье. Нужна кому твоя честность, твоя правда, было б поменьше честности, может быть, богаче жили, не ютились в углу, вон другие, они как-то перед всеми стараются казаться хорошими, и в доме у них всего полно, и жены не сбиваются с ног, а ты так и будешь целый век кому-то доказывать, а кому что докажешь? Не можешь промолчать, когда надо…»
— Скажи, как ты скучал. Поподробней.
— Однажды по речке поплыл, — начал я и вспомнил тот день, утро. Мать надавала мне всякого пропитания, день выдался ясный, на палубе сидели деревенские, плыли домой. — Воскресенье, народу…
— Тебе попались хорошенькие девочки? Такие вольные, разудалые?
— Старухи. Про снох говорили.
— Не повезло тебе.
— Будешь слушать?
— Я слушаю.
Река у нас там широкая, никак не сравнить ее с сухими узкими речками юга. Город со своими товарными причалами, с бревнами и песчаными горками на берегу, с заводами и окраинами тянется долго, пристани случаются часто, но дальше, за пионерскими лагерями и домами отдыха, уже не окинуть глазом родные мне просторы. В сдержанном созерцании любимых с детства мест сказывалось уже мое прошлое, мои поездки и моя то длительная, то мимолетная жизнь в разных краях. Я глядел на землю, на кусты и сторожки и невольно припоминал другое, не мог уже расстаться с тем временем, с теми уголками, где я был помоложе, непосредственней и на что-то надеялся.
— У нас там хорошо, — сказал я Лерке. — Широко, сто километров — и тайга.
— Ты не хотел остаться?
— Сколько раз. Но понимаешь… Я немножко ненормальный. Я вечно куда-то рвусь и заранее воображаю свою жизнь там, в тридевятом царстве. И воображение у меня сильнее жизни. Приеду — а там вдруг скучно или просто непокойно. Начинаю вспоминать оставленное. Да как вспоминать! Со вздохами. Вдруг оставленное станет дороже, чем было. Снялся и поехал. И опять, пока едешь, в душе разлив, музыка, ждешь чуда. А чудо-то лишь в сердце бывает. Поживешь, поживешь — вспоминаешь уже прежнее, откуда сорвался, где с ума сходил, и в воспоминании оно кажется прекрасным, и жалко уже его, и себя жалко, кажется — ну чего томился, дурак, чего надо было идиоту? А подумать хорошо — это только в воспоминании так сладко, это не местами дорожишь, а своими предчувствиями и снами: на самом деле была и есть всюду жизнь, как у всех, суетная, будничная. Бежишь от мест и только от себя убежать не можешь. А самое страшное, что снова и снова впадаешь в это состояние. Как бы ни взрослел, ни умнел. Ни раскаивался.
— Чудо ты, — ласково сказала она.
— Гороховое, да?
— Не знаю. Ну дальше что было?
…Катер был, река была, вечер, пристань. Тихо, одиноко, как в старине, когда ее представляешь. Кого-то встречали. Да, девочка встречала маму с покупками, я шел сзади всех, как будто я тоже вернулся домой, и, когда люди пошли в гору к себе, к домам, я, отставая, озираясь и фотографируя, не спеша поднимался за ними. Сначала они двигались тесно, один за другим, потом, ближе к деревне, кое-кто отделился, свернул, и уже на взгорке растекались мои попутчики в разные стороны. Деревня была старинная, давным-давно проезжал ее Чехов по пути на Сахалин. С какой-то приятной тоской стал я взирать на окна, на двери, на тесаные бревна у заборов, на сельпо с прелым крыльцом. Мне нравятся первые впечатления, я млею и кружусь вокруг мест, как поэт, и строчки чисто русской протяжности просятся в блокнот, я любуюсь и люблю тогда все и всех. Всегда что-то пропадает в привычном, становится похожим на ежедневную жизнь. Наверное, есть в этом доля какой-то мудрости, и если не мудрости, то человеческой грусти. Вот и Лерку я стараюсь помнить по первым минутам и первым дням.
— Не молчи, — сказала она. — Только не молчи.
— Приплыл, — продолжал я, — подался в деревню. Старая деревня, тихая. Пыль на улицах, заборы высокие. Ты не была за Уралом, не знаешь.
— Ты же меня не берешь.
В каждом дворе что-нибудь делалось. Встречали из стада коров, привязывали и доили, кололи дрова, чинили двери, сгружали бревна, ссыпали в погреб морковку. Можно остаться на ночь, на день, на неделю, на месяц даже, но вытерпел бы я здесь годы? Наверно, нет. Наверно, растревожил бы меня город — кинотеатры, киоски с иностранными журналами, хоть и пустые, но высокие разговоры, шум, толкотня… Так что же я чуть не плачу, услышав, как скрипит колодезный ворот, что же я падаю на траву и дышу, дышу у земли прохладным воздухом, прижимаюсь всем телом?
На прощанье я еще раз обошел деревню и в одной из оград приглядел молодую женщину. Застыл как вкопанный. Она несла в тазу белье после стирки, протянула веревку, стала развешивать. В эту минуту подъехал на мотоцикле парень, не слезая, окликнул ее. Радостно смутившись, она поставила таз на крыльцо, выбежала к нему, пошепталась и вскочила в комнату. В окно я видел, как она скинула старенькое платье, метнулась в горницу и минут через десять вышла, замкнула дверь, так и не развесив белье, села на заднее сиденье, и они поехали в сторону реки, через поле, далеко в лес. Я стоял колыхаясь. Как часто бывало со мной в разлуке, я мгновенно вспомнил свою Лерку, ее тайные привычки, захотел представить, где она сейчас, с кем, и стал писать ей в уме письмо, которое я бы не отправил назавтра, потому что в каждом слове я был нежнее женщины и стыдновато потом за себя. И это странно для меня — стыдиться своих лучших чувств, странно тем более, что вообще-то я очень ценю откровенность, нервные тайно-щемящие интонации в душе человека, когда легко признаться. Но мы молчим и скрываем, и почему-то нам стыдно.
— Ты ни разу не скучал? — спросила она.
— Вообще?
— Ну и вообще.
— Скучал, — сказал я.
Я тогда, вспомнив ее, побежал с горки к пристани и бежал так, будто, едва приплыву и сойду с катера в городе, застану ее дома у матери. Но дома даже письма не было.
— Скажи мне что-нибудь еще…
— Я, наверное, опять уеду, — сказал я и встал.
— Куда?
— Поищу себе место.
— Работа и здесь есть.
— Я в глушь хочу. Работа всюду найдется. Забиться, чтобы никто не знал, где я. Чтобы все было далеко: кино, магазины, поезда, чтоб газеты приносили на третий день.
— Это тебя Жорка твой сбил?
— Мо-ой. Какой он мой.
— Идиот, такой неприятный.
— У него семья. Ему жить как-то надо.
— А тебе? Не надо?
— Лер… Только не заводись.
— Кто тебя гонит? Иди в газету.
— В городе жить не хочу. Ты согласна пожить в деревне?
— Одна — нет.
— Ну наберись терпения. Чуть-чуть.
— Ты сам-то знаешь, чего хочешь?
— В принципе — да, в частности — нет.
— Езжай, — сказала она, как прежде. — Езжай, тебе видней.
— Лер… ты меня не поняла.
— Я же у тебя дурочка, я… я…
Она повернулась на бок. Я прилег, закурил, и она уже не запрещала мне. Что будет с нами дальше? Она отодвинулась, чтобы я не касался ее ни ногами, ни телом, и так лежала, не засыпая.
— Да-а…
Я перевез Лерку к проводнице. Георгий с того вечера мне не попадался, значит, он уехал вовремя.
Я понимал, что мы больше не увидимся.
Наступал сентябрь. Вечером, если Лерка не дежурила, мы сидели втроем, пили чай, разговаривали о чем придется. Днем я старался к кому-нибудь приткнуться, лишь бы не быть одному, а в скромной квартире проводницы вдруг менялся на диво: шутил и притворялся счастливым. Смеялась уже только проводница, но не Лерка, и я молил бога, ступая через порог, чтобы проводница случилась дома — она поневоле выручала меня. Я по-прежнему казался ей разбитным и приятным, и она удивлялась, почему Лерка дуется или ворчит на меня.
Лерка вела себя на редкость. Она словно решила раскрыть наши секреты, опозорить меня, уничтожить. Она дерзила и придиралась к любому слову. Я понимал, что терпение ее кончилось, и вечером пришел посидеть в последний раз. И уехать.
Проводница случайно достала карты. Они были кстати и в эти тяжелые часы выручали меня. Мне не везло, я часто оставался дураком, на что проводница несколько раз заметила, что я, мол, неудачлив в картах, зато, наверно, удачлив в любви. Переглянувшись с нахмуренной Леркой, я, конечно, отвечал, что любовью, быть может, и не обижен, но истина-то не в присказке, истина в том, что мне, как и всякому великому человеку, не везет в обыденных вещах — в картах, в очереди и так далее. Проводница поняла, Лерка промолчала и ненавистно кольнула меня взглядом.
В последней партии я снова сидел с полной колодой, Лерка ходила под меня, подбрасывала, подбрасывала и выражала тем самым свое отношение ко мне.
— Не хочется, — сказал я, — но придется покрыть козырной дамой. Жаль, уж очень красивая дама.
— Тебе не впервые, — сказала. Лерка.
— Взамен козыря, — сказал я, отбившись, — я получил две простых, но не менее очаровательных.
— Они знают, к кому идти, — заметила проводница.
— Пусть, — сказала Лерка, — хорошая не пойдет.
— А ты? — нарочно весело спросил я.
— Что в тебе хорошего? Возомнил о себе. Все тебе не такие, один ты прекрасный. Да не смейся, вот увидишь, что тебе будет.
— Прекратите вы! — сказала проводница, еще мало понимая. — А то правда подеретесь. Поцелуйтесь лучше.
— Не дождется.
— Не поцелуешься? — потянулся я к ней.
— Ни за что. Ненавижу.
Она нервно встала и кинула карты на стол.
— Ле-ера! — поразилась проводница. — Что с тобой? Вы хуже маленьких, ей-богу.
— Пусть едет скорей. И вообще — хватит…
Проводница стала догадываться. Я молчал. Во мне тоже могла вспыхнуть обида, я мог бы вспылить и ответить ей резко, но не вспылил, потому что перед глазами вставала не эта Лерка, злая и готовая заплакать, а Лерка давнишняя, прощавшая мне долгие отсутствия, бегавшая за мной по спящей улице, молчавшая так откровенно и ясно.
— Лера, — заступилась проводница, — он же пошутил. Ничего он такого не сказал, не на базаре же сказал, у меня.
— Вы его еще не знаете. Перед другими считаешься до-обреньким, — повернулась она ко мне, — серде-ечным… а сам…
— Лера, — уговаривала проводница, — да хватит. Чегой-то на тебя нашло? Как хорошо сидели, он шутит — ну и пусть шутит.
— Надоело!
— Ну, ей-богу! Ребята, вы что… Ты хоть ей скажи! — обратилась ко мне проводница.
— Нечего ему сказать!
Проводница вышла, чтобы не слышать, как мы будем пререкаться. Но мы сидели в разных углах и молчали. Бессмысленно и даже нечестно было бы уговаривать Лерку, просить у нее прощения, обещать. Я не бросал и не обманывал ее. Я не хитрил, но в эти плохие дни обнадежить ее, сулить ей златые горы я не мог. Я должен поехать и вдали от всего и от всех, в тишине, в какие-нибудь вечера, когда легче осмотреться и признаться самому себе, я вспомню самое простое и близкое, и жизнь сама наставит и убедит меня.
Проводница вернулась тоже расстроенная, серьезная, внимательно посмотрела на нас и сказала:
— Может, винца выпьем? У меня есть. Садись, Гена, садись, Лера, подвигайся. Мало ли что бывает. Свои хоть бы не дрались. Ну черт с ними, плохие люди цапаются, им суждено, а хорошие-то зачем? Садитесь.
— Пойду, — сказал я и поднялся.
— Пойдешь, — вздохнула проводница. — Дом-то у тебя есть?
«Попрусь на вокзал, — подумал я, — куплю билет, переночую и завтра уеду».
Я стал собирать вещи. Книги, зимнюю одежду, чемоданчик с письмами я оставлял здесь. Когда-нибудь возьму.
Лерка следила за мной. Проводница продолжала накрывать на стол. Тишину нарушало только звяканье ложечек и блюдец. Лерка открыла шифоньер проводницы, сняла с вешалок мои чистые, поглаженные рубашки, куртку и плащ.
— Книги куда положишь?
— Никуда. Читайте.
— Письма?
— Пусть лежат.
— Деньги есть?
— Есть.
Она с сожалением поглядела на меня. Она знала, что денег у меня мало, и не хуже меня знала, что еду я не гулять, не прокатиться в свое удовольствие, и все равно — женское ее сердце тревожилось об одном.
Я закрыл чемодан.
— Садитесь, — пригласила проводница к столу.
Мы сели.
— Разливай! — сказала мне проводница. Я налил всем по полной. — Чокнитесь, — заставила она нас с грустью, потом улыбнулась, и я улыбнулся за ней, а потом улыбнулась и Лерка, еле сдерживая слезы. — Чокнитесь — я на вас посмотрю. А теперь сядьте потеснее, сомкнитесь. Еще, еще, не куражься, Лера.
Проводница не вмешивалась в нашу жизнь, она осторожно, женским своим чутьем и опытом возвращала нас к хорошему настроению. Мы выпили еще, почокались (уже совсем мирно) и были тихие, словно похоронили кого-то. Лерка привалилась, ко мне плечом и скрывала, скрывала свою грусть.
Я никуда не пошел.
Через два дня я уезжал.
Лерка дежурила.
Пасмурно светился вокзал, гудели трамваи. Я читал номера: пятый, восьмой, третий. Она ездила на двойке — от вокзала до рощи, мимо старого рынка, в вагоне № 1298. Объявили посадку.
Я увидел ее. Она бежала через площадь. Юбка мешала ей, на груди билась сумка с мелочью и билетами. Я крикнул, позвал ее. Она вся стремилась ко мне, и глаза ее горели. Трамвай стоял. «Последний раз уезжаю, — подумал я, жалея ее, — вернусь, и будем вместе, все равно никуда друг от друга не деться». Под пасмурным светом вокзала, среди прохожих и пассажиров, я, как только она стала передо мной, белея прощальным нежным лицом, почувствовал себя где-то наедине, на реке, в поле, в коридоре.
— Меня трамвай ждет, — сказала она, — я сейчас побегу.
— Подождет.
Я поднял чемодан и повел ее на перрон. Я был очень виноват, и нечем было оправдываться. Хоть бы кто песню запел на расставание.
— Лер…
— М-м..
— Я тебе напишу. Не сердись.
— Я не сержусь.
— Пиши мне на город, до востребования.
— Тебе денег дать?
— Не надо. Далеко не уеду.
— Зачем ты на лоб зачесался? Тебе не идет.
— Не все ли равно.
— И не кури, не кури так часто!
— Лер… Лерча…
— Я уже пойду.
— Я напишу. Живи, не волнуйся. Никого у меня там не будет, я приеду и заберу тебя. Про глупости забудь. Поняла?
— Звонок…
— Ну…
…Но в тот чудесный, с осенним дыханием вечер никого со мной не было на перроне. Не бежала она ко мне от трамвая, и не говорили мы обещающих слов, не целовались и не молчали. Она не пришла. Она не пришла, я стоял один, тихий и грустный, как вечер, как осень, и мне лезло в голову что-то близкое, что-то секретное, что-то мое…
Прошло двадцать пять дней.
Тихим и усталым пробирался я к своему месту, которое вскоре нашел. От станции к станции, от рассвета к рассвету сопровождала меня немая грустная мелодия: звучали для меня дни, окрестности, воспоминания, дожди, осенние всплески зарниц и прекрасные милые лица в вагонах и проходах автобусов, лица, которые явились мне в своем добром молчании и завораживали. Связанные только коротким временем и беглыми взглядами, какими хорошими мы кажемся друг другу. Так бы всю жизнь и двигался по земле, уступал место, подтаскивал тяжелые вещи, угощал на остатки мороженым, слышал в ответ нечто верное, не придуманное для страховки и радовался вместе на поля, на речки, на оседлые жилища с главными и подчиненными, с канцеляриями и штатными единицами, где почему-то мы плохо уживаемся.
Но дорога — не вся жизнь, и устаешь мелькать мимо, пора, кажется, остановиться и жить бок о бок, привыкать, ладить, стараться. И время мое наступило.
Положили в несгораемый ящик мою трудовую книжку, поставили печать, завели дело, написали мою фамилию в бухгалтерской ведомости, дали мне кабинет, права и обязанности. Попробовали испытать меня дети, коварно ждали моих мер, но я только засмеялся и рассказал им одну историю, потом другую, потом мы пошли в лес, потом поиграли в футбол, покупались и пешком сходили в район, и они сразу же привыкли ко мне. С детьми я забывался.
Но в пустой квартире я был один. Я понял, что не могу жить один. Я ждал е е. Я не писал писем, я собирался за ней и просил замены на три-четыре дня. Я вдруг подумал, сколько мы пережили неслучайного, подумал, как она плачет и разуверяется из-за меня, из-за того, что я бесконечно оттягивал срок и что у меня будто бы есть высокие требования к жизни. А может, их вовсе и нет? Может, я стараюсь обмануть сам себя, пасую и бегу от самой жизни, бегу в сны, в призрачные обстоятельства, где я казался себе милым, грустным героем-страдальцем? Может, мне стало привычно вести себя так, будто мне положено освобождение от простого, но тяжелого бремени?
Я поехал за ней. Ехал и вспоминал разные дни с нею. Три недели без нее казались долгой разлукой. Вспоминал первую встречу, когда она удивительно быстро доверилась мне. На танцах во дворе клуба она стояла с подружкой, и большие ее глаза щурились на заводских парней. Я станцевал с ней раз, другой, третий и в тот вечер проводил ее. Настроен я был весьма легкомысленно. Я болтал и болтал, она падала ко мне на плечо, хохотала, и так мы пришли на затон под высокий шелест южных тополей. Светила луна. Внезапно шутки иссякли. Ее простодушие и доверчивость меня образумили. Мы сели в траву и поглядывали на реку, на горы, скрывающие адыгейские аулы.
— А ты не такой, как я подумала, — сказала она.
Я в ней тоже ошибся.
— Я тебя не боялась тогда, — говорила она мне после, уже в близкие дни и минуты.
Я ходил с нею повсюду, встречал ее в полночь с дежурства, катался с ней на трамвае, пока она заканчивала смену. И все же я часто подумывал: это хорошо, но так, ненадолго, это еще не мое, пришлось под настроение, пока тоскливо. Но с каждым днем мне было все интересней, я как-то скоро и надежно привык к ней, изредка опасаясь поддаться ее обаянию совсем.
«Сегодня последний раз, — говорил я себе, когда мне надоедали ее ласки, ее надежды на вечные встречи и жизнь рядом со мной. — Последний раз. Не приду больше. Потоскует и забудет. Не приду. Пора, пора бросить, пока не связала совсем».
И не выдерживал, через неделю стучался в ворота, кидалась ко мне собака, и следом выходила в халате она, сначала хмурая, неприветливая, потом прежняя, укоряющая только глазами.
Поезд пришел утром. Я еще не отвык, и меня не охватило сейчас чувство возвращения, как бывало, когда передохнешь и станешь обходить знакомых, слышать: «О-о-о! Кого вижу!» — покуривать, не остывая от дороги и сохраняя в себе нездешнее чувство.
Сейчас я не замечал ни площади, ни улицы к центру, ни тяжелого собора, До половины заслоненного новыми зданиями. Я просто шел мимо, торопился к Лерке и думал: «Не дай бог, если она работает, неохота обниматься на людях, застать бы ее одну в комнате». У меня даже голова закружилась, когда я представил эту сцену.
Полчаса я стоял на трамвайной остановке, следя за кондукторшами. Раньше влезешь в последний вагон — слышишь ее голос:
— Там на последней площадке все с билетами? Гражданин, у вас есть?
— Он наклюкался, — говорю я, пробираясь к ней, — поругался с женой, зачем трогать человека, зачем?
— Ты? Откуда? Я тебя вчера ждала.
— Когда ты заканчиваешь?
— Я сегодня во вторую.
— Я подбегу к последнему рейсу.
— Кондуктор? Какая остановка?
— «Мира»! — дергает она за веревочку. — Передние, возьмите билеты. Вам два? Помельче давайте, сдачи нет. Ты голодный?
— Кондуктор, билетик.
— И мне оторви.
— Ладно уж, тебе можно и так.
— Я боюсь контролера.
— Скажу: это мой муж… — и тяжело, укоризненно смотрит на меня.
Но где же она теперь?
В городе стояла тишина. Я шел с самого конца улицы, и меня как бы не было здесь, я все еще жил далеко, город вставал передо мной как во сне. Южный, зеленый, ласковый город. Уедешь и не помнишь его обид, а помнишь силуэт по-деревенски тихих, обвитых зеленью мест, таких тихих, как будто кругом говорят только шепотом.
Квартира проводницы в глубоком дворе была на замке. «Проводница в поездке, — подумал я, — тем лучше. А Лерка, верно, слоняется по магазинам или сидит в кино и не подозревает, что я ищу ее».
Город, южный город. Пять лет своей жизни отдал я ему — да и какой жизни. Пять лет самой прекрасной поры, самой живой, невозвратно-верующей, когда ничто не страшит, а манит, обещает, когда дом твой — тягостный карцер, потому что на улицах города, на его камнях, под листьями акаций и каштанов, бьется, шумит жизнь! Пять лет я бродил по его переулкам и площадям, по кинотеатрам, базарам и подъездам хорошеньких девочек. Пять лет! Пять зим, пять весен, пять осеней, пять, пять! Пять лет жил, взрослел, шутил, целовался, скучал, надеялся и не слишком дорожил красотой и особенностью южного уголка, хотя всегда, кажется, ловил сердцем вечернюю его мягкость и щемящую унылость осенних прощаний.
Осень всегда монотонно сорила листьями, улицы светлели и раздвигались. И в городе, и на затоне становилось еще тише. За протокой синели волнистые далекие горы, закрывшие собой адыгейские аулы. От затона поднимаешься вверх мимо общежития, повернешь в парк — там редко и скучно, по желтеющей дорожке задумчиво удаляется какая-нибудь женщина, тонко свисает с ее руки сумочка, женщина стройна, далека, и хочется долго думать о ней. Листья везде: на танцплощадке, на скамейках, в пруду. Близко кричит паровоз, ломко сверкают окна вагонов. Куда бы пойти, кого бы встретить? А в декабре цедятся, цедятся дожди, рано загораются окна и плафоны. Парк раскисает, вяло колышутся ветки. Упадет в январе снег, освежит, обрадует белизной и морозом и тут же стает, стечет с тротуаров. Южная зима! Где-то за тысячи километров отсюда соскабливает со ступенек ледок моя мать, кутается, топает валенками у порога и спешно захлопывает дверь, а я хожу с непокрытой головой, ссорюсь и мирюсь с Леркой, читаю, уже поджидаю весну. Мне было плохо и неспокойно всю последнюю зиму, я почти никуда не ходил, потому что — куда ни пойдешь — везде одно и то же, везде что-нибудь напоминало о молодой поре, которой, казалось, не будет конца, но она уже почти прошла, и этой зимой началось что-то новое, взрослое и такое смутное, что не хотелось даже думать об этом.
В кинотеатрах шли простенькие фильмы, в драме все так же скверно играли, гастролеров я не терпел. День я еще кое-как коротал. Но с сумерками, примерно с половины десятого, я не знал, куда прислониться. Я долго не засыпал, лежал на спине в высокой комнате и думал, думал, и мысли были все те же и те же. Становилось опять нехорошо, непременно вспоминалось прошлое, когда было легко. К полночи, когда я прислушивался к сонному дыханию ребят, мне вдруг казалось, что плохо лишь мне одному, безысходно мне одному, а все покойны и счастливы. Я вставал и выходил на улицу, иногда бежал к Лерке и будил ее.
Наконец наступила весна. Весной город особенно юн по вечерам. Цветут акации, буйно вспухает парк. В его левом углу, как на дне, переливается морем голов танцплощадка. И горячо видеть парочки, тесное колыхание тел, вольность барабанщика, слышать ропот голосов в перерыве и близкие гудки проходящих наверху паровозов! С каким нетерпением суешь в окошко копейки, берешь билет, проходишь, втираешься среди солдат, прикуриваешь и жадно, полным вздохом затягиваешься, оглядываешь толпу, возбуждаешься. И уже ищешь себе покрасивее, наступаешь на ноги, ловишь первый стук барабанщика. Между голов видны две девушки, одна порочно тиха, другая мала и застенчива, и какую же выбрать? Пока думаешь, начинают играть, первую уводит великан со спортфака, другую — пожилой, еще одну — мальчишка-солдатик. Еще раз закуриваешь. Девчонка упирается в плечо солдата, перемигивается с подружкой, которую никто не берет. И смотрит, смотрит сюда. Но где же та, которую увел великан со спортфака?
Вспоминая, я иду к затону, к протоке, ложусь там на возвышении. Закрываю глаза и клонюсь лицом к земле, не думаю, не ворошу своих дней. Потом надоедает, встаю, возвращаюсь по той же улице вверх, отворачивая лицо от знакомых корпусов. В институте растворены окна, слышится тонкий напевный голос интеллигентного лектора. Как и пять лет назад, пришли в узкую аудиторию новые мальчики и девочки, и для многих впервые воскресла Эллада, закружили им головы мифы и трагедии, о которых маленький, с артистичными руками лектор рассказывал так же таинственно, как и при мне. Теперь уже не я сижу там в уголке с чистой толстой тетрадкой перед глазами, не я выхожу в перерывы покурить, не я и не мои товарищи ждут профессора русской истории, не для нас звучит старославянская речь, теперь никогда не открыть мне в первый раз Гомера, Сафо, Овидия. Прошли мои великие ранние дни очарований, и я завидовал тем, кто еще сможет поахать и пораскрывать рот.
Мимо больницы, сквера и трамвайной остановки прошел я в одинокий парк. Осень, осень… Кого бы посетить, пока нет Лерки?
В конце аллеи пыльно струилась синяя дымка. В полосе света шла к пруду женщина. Она необычна и прекрасна, как и все в теперешнем парке, и ее мечтательная походка, ее сумочка в руке, медлительность так несказанно хороши, точно это не наяву, а на картине. Я так же лениво ступаю за ней, не догоняю, тяну наслаждение, любуясь издалека, боюсь подойти и разочароваться. Но шаги ее короче моих, она приближается, я уже вижу ее серые туфли, неподрезанные волосы на зеленой кофте. Неуловимое и чужое вдруг предстает похожим — и очертания тела, и движение. Она задерживается и отрешенно глядит на гусей в пруду.
Это Галина, нет никакого сомнения — это она.
— Гражданка, не пугайте гусей, — говорю я. Она, вздрогнув, оборачивается, смущенно щурит близорукие глаза. Во всем парке нет никого. — Привет.
— Здравствуй… — сказала она, не посмела добавить «Геныч». — Ты как?
— Шел за тобой издалека.
— И долго?
— Минут семь.
— Скажи. Раньше бы я почувствовала.
— Но то ж раньше, — говорю я, и оба мы вспоминаем. — Что ж ты здесь и одна?
— Хожу. Свободная минута. А ты?
— Тоже случайно.
— Мне сказали, ты уехал. Не понравилось?
— Наоборот.
— Я так и знала.
— Почему знала?
— Ну хотя бы потому, что знаю тебя.
— Я мог и перемениться.
— Кое в чем — наверно. На вид ты уже не тот.
— Старый?
— Не старый. Тихий.
Мы не разговаривали два года, даже не здоровались. Мы стояли и думали, как два года молча ходили мимо. Так у меня было со всеми. Иногда люди бросают своих спутниц и, однако, остаются друзьями. Женятся, забывают и как-нибудь случайно окажутся наедине, и она его пригласит к себе, помилуется и легко отпустит. У меня было иначе. Часто я с отчаянием спрашивал: почему мне так трудно расставаться с ними? Они быстро ко мне привыкали, исчезала легкость, и они терпеливо ждали, когда я скажу желанное слово, грустнели день ото дня. И, расставаясь, мы становились врагами. То же постигло меня и с Галиной. Но как мы ни старались казаться чужими, прошлые дни по-прежнему беспокоили нас — они напоминали о чистых ласковых минутах, которые ценила она и не ценил я. Мы вспоминали одно: темную после занятий аудиторию на третьем этаже, возле деканата, когда она ушла вниз и принесла с вешалки свое и мое пальто. Она позвала меня репетировать сцену из пьесы, в которой мы играли главные роли. Она сказала мне об этом еще в последний час, когда меня выгнали с лекции и я, проклиная, доцента, зачем-то доказывал ей, как страшны в жизни глупцы, если им преподносят власть. Она нежно трогала меня за плечо. Целую неделю я отказывался от роли и наконец уступил перед ней. Я видел, что ее не интересовала самодеятельность, ей нужен был я! Что она нашла во мне тогда? Верила в меня, что ли? Наверное, я лишь строил из себя мужчину, выглядел же просто симпатичным мальчиком. Я всегда был моложе своих лет. И сердцем, и умом, и внешностью. Отчего такое запоздание — не пойму. Обидное запоздание, и только молодость сердца еще как-то утешает. А женщины тонко чувствуют.
Помню, она повела меня на третий этаж. «Сволочь, — проклинал я доцента. — Какая сволочь!»
Аудитория была свободна. Мы открыли окна. Сквер облетел, высох и стал прозрачен. Наискосок, на старой Пушкинской улице, где недавно мчались на тачанках киноактеры, выпивали за киоском рабочие, разложив на бочках белые свертки с таранкой. Изредка ползли за ветвями акаций трамваи. Раздался звонок с лекции, она спустилась на вешалку и принесла два пальто. Все еще готовясь репетировать, я задвинул ножку стула в дверную ручку и стал у окна. Голоса в коридоре замолчали, время летело. Смеркалось, полил дождь. Я раскрыл текст пьесы и подошел к ней, сказал, о пьесе нимало не думая:
— С чего мы начнем?
Она стояла нежная, чуткая, готовая понимать меня всю жизнь. Небольшие близорукие глаза признавались, выдавали ее невольно.
— У тебя плечо в извести, — сказала она, касаясь рукой.
И репетиция не состоялась.
…На вид она совсем уже женщина, хотя не полна, не солидна, и все же чуть-чуть не та, как в былое время.
— Может быть, присядем где-нибудь? Ты не против посидеть со мной?
— Не против… — сказала она значительно.
На открытой веранде мы выбрали столик, тот самый, за которым двадцать дней назад сидели с Георгием, слушая, как стучат колеса товарных составов.
Я глядел на нее. Я глядел на ее глаза, белые волосы, на татарские скулы. Она была русская, но в ласковые минуты я называл ее татаркой. Она смущалась.
— Ты знаешь, — сказала она, закуривая, — умер Волынский.
— Да ты что?!
— Приехал из Москвы, выходит его книга в двух томах. На защите сказал кто-то из академиков: каждая глава диссертации могла быть докторской. Такой веселый был, собирался в Новгород. В последний день я встретила его возле книжного, покупал новый том летописного свода. Смеялся, приглашал меня домой. А вечером успел только крикнуть жене и умер. Сердце.
Губы ее скривились, и глаза сверкали слезой. Она стала мне дорога. Чувство несчастья и грусти мгновенно сближало меня с людьми. Я готов был поцеловать ее, сжать ей руку и приклонить к себе. Я опять понял, что легких отношений с женщинами у меня не было и не будет. Всегда остается в сердце очажок, который ничем не залечишь. Она очень любила профессора. Любила как-то в стороне, молча, как ученица.
— Столько народу было, — продолжала она. — Цветов…
«И аще кто умряше, творяху тризну над ним». Умер Волынский. Еще одного русского приняла в свои покои сырая земля. Положили его в зале на возвышении, постояли и торопливо провезли по городу к кладбищу, засыпали и разошлись. Смерть. Двадцатый век. А в те стародавние времена, о которых он говорил без бумажек, обмыли бы его простые бабы в курной избе, завесили стекла и зеркала полотенцами, и самая кровная подруга его, лада, или мать завыла бы русским песенным плачем и после долго билась бы в рыданиях над свежим холмом на погосте. Умер Волынский. Я похоронил бы его в широкой долине возле белой дороги, я бы созвал слепых музыкантов и побирушек, чтоб помянули его и пропели ему последнюю песню на дальнюю дорогу. Русский он был человек. Жалко. Жалко, когда умирают такие люди.
— Умирают наши любимцы, — сказал я. — И всегда они умирают раньше идиотов. Ну за что так бог к нам? А, Галь?
— Не знаю.
Галина вынула из сумочки сигареты и угостила меня. Мы молча дымили. Долго, очень долго молчали.
— Чем ты занимаешься?
— Инспектирую школы, — сказала она.
— Грызешься?
— Много не нагрызешься. Стараюсь вести себя независимо. Тяжело.
— Надо давить их.
— Они держатся друг за друга. Это вы грызетесь в одиночку, а они сжились и блаженствуют.
— Кипеть им в аду.
— Они не думают о загробном царстве. Они ловят день. Хорошо — и ладно.
— Ни стыда, ни совести.
Чтобы не расстраиваться, я перевел разговор на простое.
— Дочь твоя большая?
— Какая дочь?
— Кто-то говорил, что у тебя дочь.
— Ты все перепутал. У тебя, наверно, дочь.
— Я не женат.
— Знаю. Я все о тебе знаю.
— Лестно.
— И у тебя никого нет?
— Никого нет.
— А тут про тебя такое говорят. И все почему-то считают нужным доложить мне.
— Почему эта свора так не любит меня?
— Они просто завидуют. И плохо знают тебя.
— Поверишь, я их никого видеть не могу.
— Не говори, я чувствую.
— Еще чувствуешь?
— Что ж ты хочешь… Изучила.
И лицо ее погрустнело. Очень редко она умела вести себя легко и свободно. Обычно она молчала. Раньше она пыталась поговорить со мной о самом откровенном, но я устранялся. Она приходила ко мне в общежитие, садилась и листала книгу. Чужое присутствие терзало ее сердце, ей было стыдно перед ребятами, потому что она сама приходила ко мне и о ней думали плохо. В те дни я встретил на танцах Лерку.
— А где твоя… забыла… Вера, что ли?
— Лера. Здесь.
— Встречаешься?
— Да.
Теперь она остыла, прошло время, а два года назад, на вечеринке, она ненавидела Лерку. Публика была с претензией, и Лерка моя, еще в подъезде державшая себя свободно и весело, в комнате сразу застеснялась, забилась в уголок и пристыженно, скучающе наблюдала за умными, начитанными студентами, вспоминавшими редкие стихи и хохмы знаменитых людей из столицы. Я оберегал ее, танцевал с ней (она стеснялась касаться меня), и видел опьяневшую, безвольно прижавшуюся к партнеру Галину, и слышал мужской шепот: «Ах, наколдуют, нагадают, накукуют, а она на нашей улице живет…» Маленький, ниже ее студент лез целоваться, она, толкнув его, отошла к дивану, присела, встала и потом вызвала меня на холодный балкон, сказала:
— Уведи ее! Уведи и приходи сам! Слышишь! Или уходи совсем! Зачем, зачем ты ее привел?
— Это же не… Это Лерка, хорошая девочка. Что вы понимаете?
— Уведи ее, прошу тебя… — страстно сказала Галина.
Я взял в руки ее лицо и поцеловал, не зная в эту минуту, кто мне дороже из них.
— Не ругай меня, — сказал я ей. — Ты очень хорошая, очень, но я пришел с Леркой.
— Исправь ошибку. Исправь, исправь!
— Не могу ее обидеть.
— Тогда уходи. Забери ее и уходи.
Что вспоминала она сейчас?
— Я налью тебе вина, — сказал я при официантке. — Ладно?
— Немножечко. Оно слабое?
— Водичка.
— Как у тебя с работой?
— Поселился в деревне. Вожусь с пацанятами.
— Не мог сказать, я бы тебе помогла.
Эта Галина способна и после обид сделать для меня все.
— В городе я жить не хочу.
— Я спросила бы, у меня есть знакомая в исполкоме — нашли бы тебе хорошую деревню.
— Деревню я себе сам нашел. Подлить тебе?
— Я хочу воды.
Принесли нам и воду.
— Расскажи что-нибудь, — сказал я. — Что нового в журналах, я давно не читал.
— В журналах пока ничего. В «Юности» последние стихи Вознесенского. Ты еще ничего не пишешь? О своих приключениях?
— С чего ты взяла?
Неужели во мне было что-то такое, если они часто так спрашивали?
— И не думал даже, — сказал я.
— У меня есть одно твое письмо.
— А-а… С моря? И ты его не порвала?
— Храню для истории. Будешь великим человеком — опубликуем.
— Что ж, тогда я постараюсь стать великим. В наше время это так просто.
— А вообще, — сказала она и придвинулась ко мне, — я бы на твоем месте что-нибудь придумала.
— Что-нибудь придумаю. Женюсь и что-нибудь придумаю.
— Ты похудел.
— Курю много.
— Выпиваешь?
— Нет, только за компанию. Помнишь, мы у Георгия гуляли? Ваш курс отмечал в его квартире все события, пока не переженились и не переругались. Я бывал там на втором и на третьем курсах. Еще тот тип, что тебе стихи на ухо читал, не хотел меня пускать, помнишь? Жалею, что я его тогда не стукнул. Таких надо стукать. Он ничего не поймет, прожженный, и единственное средство — бить его. А помнишь, как Георгий напивался и скандалил со своей будущей женой из-за меня?! Ха-ха! Они всюду грызлись на людях. Его жена терпеть меня не могла. Может, из-за нее мы и не сблизились. Семья дороже дружбы, как ты думаешь?
— Какая семья. Как они живут?
— По-современному: «Ты опять пошел шляться по друзьям. Опять? Нет чтобы помочь. Я не прислуга, я не обязана возиться!» Похоже? Ты так же кричишь?
— Что-о ты! — поразилась она и понравилась мне. — Хорошо. Я сама не ожидала.
— Ну и отлично. По крайней мере, не жалеешь, да? — Она понимала, о чем я спрашиваю, и как-то нежно помянула наше время.
— Все проходит, — грустно покачала она головой. — Не совсем, но проходит.
«И он, сказав про мирны наслажденья, — напевно стал я читать про себя любимейшие строки, — отложил папиросу, снял со стены гитару и стал играть свое, любимое… Гитара бормотала о чем-то дорогом и утраченном и о том, что все равно все в жизни проходит и не стоит слез». Я прочел ей.
— Ах, какие слова! Галь, ты чувствуешь?
— Читай еще.
— Помнишь, где мы это читали с тобой? В Кабардинке, на берегу. Я работал в лагере, и летал на самолете сдавать последний экзамен Волынскому.
— Перепутал, ой, все перепутал! Мы с тобой не были на море.
— Ах да. Прости. Хм… Забыл.
— Вот-вот, — укорила она меня. — Есть что вспомнить.
— Ну что ты, Галя. Был моложе, дурнее. Всегда был дурной. Хорош никогда не был, но молод был. Меня только Волынский любил, больше никто.
— Ты от всего был в стороне. И все равно тебя любили. За что?
— Наверно, никому не сделал зла. Ни у кого не урвал кусок хлеба.
— Да нет… но любили.
— А виноватым чувствую себя только перед Волынским. Я прилетел на экзамен, ни черта не выучил, первый вопрос еще кое-как, а на второй, о подготовке реформы об отмене крепостного права, ну ни в зуб ногой, как говорит один малый, ни в рыло лаптем! Покаялся. Он сморщился: «А, говорит, идите, три!» И глаз не поднял! Обиделся.
— Он был изумительный.
— Как он сидел на стуле, помнишь? Грузный, седой. Глаза синие, пиджак распирался большим животом. «Послушайте мене, аще не всего приимете, то половину». Сейчас еще, еще вспомню. «Очима восплачутся о мне, а сердцем возсмеют ми ся».
— Кому Переславль, а мне гореславль.
— Да. Но во-от, вот. «Не воззри на внешняя моя, но вонми внутренняя моя».
— С каким чувством ты это говоришь!
— Так приходится, — сказал я.
— Лаборантка рассказывала, как он, чтобы выверить, могли или не могли сойтись русские полки в бою в таком-то месте в такой-то день и час, ходил пешком по рассчитанному маршруту, соблюдая все детали похода. Несколько раз. И доказал: сошлись и победили. Фанатик был.
— А эти, бесхребетные, как вели себя на похоронах?
— «Прощай, наш дорогой друг, ты всегда будешь в наших сердцах». У-у!
Она закурила.
— Кури и ты, — подала она мне сигареты. — Мне нравится, когда ты куришь.
— Ну да?
— С чувством.
— Скажи, как мы сдали! Сидим, и разговор такой, будто после того прожили целую жизнь. Ты ни о чем не жалеешь?
— Именно?
— Ну… — неопределенно взмахнул я рукой.
— Я тебе уже говорила.
— Ах, прости. Я все забываю, что ты уже не одна. Любишь его?
— Л-люблю.
— Эх, прошли все концертные бригады, колхозы! Прощайте же, прощайте же, помнишь?
— Угу.
В одно февральское утро мы выехали на автобусе в деревню. За городом лежали черные поля, снег так и не упал в ту зиму, а дожди лили с самой осени. По пути, в хуторской столовой, ребята перехватили по стаканчику сухого вина, оживились, и долгое время с завыванием неслась с заднего сиденья декламация студента, не прощавшего мне соседства с Галиной: «Прощайте же, прощайте же, наш путь предельно чист…» Это был гнуснейший прислужник, хилый, двуличный и несчастный в отношениях с женщинами. С Галиной они были друзьями детства, и он, я чувствовал, из зависти и от сознания приснившегося ему превосходства надо мной ежедневно убеждал ее, что она выбрала не того человека, который ей нужен. Она сидела со мной, и ей было приятно давить на мое плечо и ставить свои ноги поближе к моим. И я уже не соображал, что же мне делать. Она сама напросилась в деревню, хотя не пела и не читала стихов. Я знал, что и в холодном клубе за сценой, и в чайной, и на танцах, когда я, разомлев от деревни, начну мечтать и беситься, она будет печально призывать меня взглядами и обижаться, если отвернусь. А после танцев где-нибудь за клубом я не удержусь и прижму ее и поцелую. В городе в это время будет засыпать Лерка. И ничего ей никогда не узнать, и будет она думать, что все хорошо, я снова вернулся и мы вместе, что канул уже тот неудачный проклятый вечер Нового года, когда она прошла по моему пригласительному билету, такая нарядная и красивая, и искала меня везде, по всем этажам, как и Галина, которая тоже пришла как бы со мной, и, наконец, обе они увидели меня бледного и влюбленного в наглую армянку с иностранного факультета. В три часа ночи я стоял под редеющим от фонарей небом у подъезда, института, без шляпы и пальто, один, совсем один, и не было уже ни той, ни другой, ни третьей. Лерка исчезла сразу же, как только увидела меня. Галина сначала стыдила, уговаривала и терпела, потом повернулась и ушла. Армянка же уволоклась с кем-то, с издевкой погладив меня по голове, когда я приставал проводить ее: «Ну, ну, мальчик, не суетись. Твое время еще наступит». Лерка три дня лежала в постели, долго не открывала и потом уж, помирившись, часто говорила мне: «Вспомни, как ты меня обидел тогда? И как это я простила тебе — удивляюсь. Ведь раньше, до тебя, я мальчикам не прощала малейшей ошибки, не то что такого. Они и прикоснуться ко мне боялись. А с тобой в первый вечер. И что я в тебе нашла?» И про деревню она так ничего и не узнала. Мы вернулись с концерта, и в городе Галина, выходя из автобуса, требовательно ждала, чтобы я ее проводил, высказывала уже полное право на меня, на мое время. И еще десять дней я прятался от Лерки в переулках, держа под руку Галину, трогая и целуя меховой воротник ее прямо-таки боярской шубки. Потом надоело.
— Вот так, — сказал я теперь. — Так они и жили.
— Так-то вот, но серьезно, ты женишься?
— Серьезно. Ты одобряешь?
— Вообще тебе пора. Только ты и ее бросишь.
— Ошибаешься.
— Тебе все-таки нужна не такая.
— На этот раз я вам всем докажу.
— Она все-таки проста для тебя.
Я смутился и даже обиделся. Я обиделся за Лерку. Галина сказала сейчас неискренне. Она-то понимала и ее и меня и к нынешнему времени опытом чувствовала, что́ ценнее всего в жизни. Не обиделась ли она, не обидно ли ей стало видеть, что я упустил ее и не хочу упускать Лерку?
— Это мне и нужно, — ответил я ей твердо. — А потом… неужели я уж такой сложный? Может быть, и сложный. Может быть. Но, во всяком случае, Галя, я не тот друг твоего детства, которого я отшил, помнишь? Мое сердце осложняет жизнь, а не книги, не Джойс и не Кафка. Я не провинциальный интеллектуал, который умен только в провинции. Мне как раз и нужна простая, хорошая, честная, пусть даже интеллигентка, но простая и понятливая женщина (как и ты вот, хотел сказать я). Я видел, как живут на окраинах, и, знаешь, мне нравится. Мне нравилось, как жили соседи, — меня заносило, и я мог говорить без конца, — мать моя с отцом — мне было в день его смерти тринадцать лет. А на юге я по молодости попал в какое-то течение, и меня, как щепку, понесло. Да и то я по-своему плавал. А теперь вот и оно проходит. Конечно, и других причин много было.
Она грустно улыбнулась. И я подумал, что время-то прошло, а то, чем оно наделило нас, прошло еще не совсем. Как странно: мы будем, будем с нею друзьями, и чем взрослее станем, тем теплее и грустнее будут наши встречи и разговоры.
— Никому ведь ничего не докажешь, — со вздохом сказала она, — пока сидишь на затоне и страдаешь. Надо как-то подобрать ногу, чтобы доказать людям свое.
— Устал я. Зверски.
— От чего ты устал?
— От ожиданий, от надежд. И не хочу, а гляну — вижу прежде всего печальное.
— Может, тебя подкосил тот случай. Что у вас там было? Я читала в нашей газете: обвиняли в ущербности. Какая ущербность?
— А! Глу-упость. Глупые слова. Собирались в аудитории ребята. Второкурсники. Читали стихи. Свои, чужие. Спорили, откровенничали. Я был два раза. Молодежь, что ты хочешь: самовар достали, вскипятили чай, острили, славные ребята, не пижоны. Потом… эти события. По всем заведениям стали искать виновных. Нашли. И меня туда же. Собрание, общественный суд, решения, ярлыки: ядовитые грибки. Я только чудом получил диплом.
— Ужасно, ужасно.
— Сидели мы, слушали, смотрели, кто нас кроет. Они здоровались, выпивали с тобой, под шумок высказывали недовольство кой-чем, интересовались новинками, были теми же, что и все, только поглупее, а тут вдруг осенила их великая истина, и они вдруг по-оняли, что рядом ядовитые грибки. «Отрубить собаке хвост по са-а-амые уши!» — доцент орал, китайскую пословицу вспомнил. И все. И друг твоего детства перетрусил. Ему и с нами не хотелось терять связи, и перед доцентом он, видите ли, был в долгу, и так и сяк, и хочется, и колется, и мамка не велит. А ребята вышли и заплакали. Обидно, как обидно. Ведь ни за что. Твой друг догнал в темном углу: «Ребята, ребята, старики, держитесь, извините меня, но что я мог? Вы же видите, старики, какая ситуация. Старики, родные…» Вот так. Вот и подобрали ногу.
Она положила свою руку на мою, поглядела на меня искренне, как на родного.
— Выпьем.
— Спасибо, я не хочу.
— Ну за меня, я женюсь. Судьба моя решена, писал Пушкин, я женюсь. Любишь Пушкина?
— Угу.
— Я дома письма его читал. Я даже не уловлю, что меня… Ну я тебе только полрюмки! Ну выпей, раз уж встретились. Понимаешь, или я повзрослел, или у меня настроение целое лето такое, кто его знает, — все может быть… Только, понимаешь, близко мне все это было, особенно эти строчки из деревни, из Болдина, с дороги, женке своей, друзьям и особенно Наталье. Они ничуть не хуже стихов. Бабу он, понимаешь, встретил, изменилась ты, говорит, милая, а она ему: да и ты, говорит, мой кормилец, состарился да подурнел. Хотя могу сказать — слушай интонацию! — хотя могу сказать вместе с покойной няней моей: хорош никогда не был, а молод был. Здорово, верно? Нет, скажи, ты чувствуешь, ну здорово, правда? Вдруг вся жизнь как-то видится! Плакать хочется, в поле убежать и кричать, кричать — кого, чего? Не знаю. Вот так всего колышет. Ну выпей за Пушкина, раз за меня не хочешь.
Я взял ее рюмочку, потянул к ней руку и увидел ее глаза. Она еще смотрела так же, как в минуты, когда я говорил и видел Пушкина, деревню, себя за столом в комнате матери, с карандашом и с книжкой, ночью, а ее не видел.
— Ну выпей… ладно… — поторопился сказать я, чтобы не подать виду. Я как будто ничего не заметил. Стало и приятно и грустно, потому что заметил я все — такие были глаза! Нам стало тяжелей.
— Хочешь покрутиться на колесе? И тогда пойдешь.
Мы встали, расплатились и прошли к площадке, где медленно ворочалось «колесо обозрения». Мне все же хотелось хоть раз взглянуть на город с высоты. Я купил два билета, мы взошли и сели рядом. Она боялась смотреть вниз и держалась за меня.
— Что у тебя на вечер? — спросила. — Никто тебя не ждет?
— Пойду к ней.
— Она знает, что ты приехал?
— Нет.
— Вы не ссорились перед этим?
— Нет. А вот и дорога, — показал я рукой, когда мы достигли мертвой точки. — Дорога в деревню, где мы давали концерты.
— Где, где?
— Да вот: электромеханический институт, и вон трамвай поворачивает, а там во-он, видишь?
— Я плохо вижу без очков, — сказала она.
— А-а, — сказала проводница. — Заходи, заходи.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, здравствуй.
— Не помешал?
— Всегда рады. Каким ветром?
— На перекладных из Индии.
— Ну садись. Надолго?
— Как примете.
— Примем, постараемся. Садись, клади свою сумку, стул бери. У меня, видишь, уборка.
Беспорядок меня не смутил. Вот Лерки почему-то нет, и вещей ее нигде не вижу. И проводница не собирается, видно, в поездку — плохо. Лучше бы нам встретиться без посторонних глаз.
— Я заходил, где вы были?
— Ходила в магазин известки купить. Решила побелить, чтоб к празднику не растевать. На один раз побелю. Поможешь вынести тяжелое, а? Не торопишься?
— Нет, нет, сейчас перетащим.
— Перекусить не хочешь? Ты когда приехал?
— Утром.
— Молоко есть, картошка тушеная.
— Спасибо, недавно ел.
— Измученный ты какой-то, — с сожалением сказала проводница. — Не успел сесть — уже куришь.
Я промолчал.
В этом каменном домике на несколько семей проводница занимала две комнаты. Во второй, с окном на опутанный виноградом двор, жила Лерка. На ее койке лежал сейчас один матрац. Фотографии, картины, шторы и мелкие вещички проводница уже повыносила в коридорчик, и голоса наши в пустоте звучали громко, как в кино.
— Космонавтов запустили, — сообщила проводница.
— Двое?
— Двое или трое — не поняла. Нас больше ничем не удивишь.
— Ну ладно, — сказал я. — А что ж вам квартирантка не помогает?
— Сама уж как-нибудь.
Я взял два стула и вынес во двор, поставил их возле клумбы. У колонки мыла ноги девушка лет восемнадцати. Тихо кругом. Здесь ходит Лерка, здесь она жила двадцать дней. Я не хотел спрашивать проводницу, она сама заговорит. Я обхватил за края стол и с трудом просунулся в дверь. «Галина, — подумал я, — так смотрела на меня, когда я читал строчки Пушкина, что мне ее жалко стало. Не забыла, ничего не забыла». У колонки набирал воду старичок и курил. Сейчас вынесем буфет, и я сяду на ступеньках, затяну свою «Вегу». Проводница переодевалась во второй комнате. Она еще не стара, еще крепка фигура, и лишь мелкая завивка портит лицо. У нас дома, когда я был в классе шестом-пятом, стояла на квартире одна проводница, Вера Сметанникова. Тоже жила одна, почему-то не выходила замуж, но водила к себе мужчин и не стеснялась меня: я был в кухне, а они обнимались на диване, и я считал, что так и нужно. Я вытащил из-под кровати два чемодана и вынес. Двор опустел. Спросить у нее про Лерку? Как-то посмотрела она на меня сейчас, когда я азартно вытаскивал чемоданы. Как-то с сожалением. И Лерки нет. Появится — и тогда все. Заберу я ее с собой в деревню, и начнем мы жить.
— Матрац выносить?
— Положи на солнце, — сказала проводница.
Я отвернул матрац и скатал его. На сетке, в той стороне, где Лерка спала головой, лежали три заклеенных конверта. Письма были адресованы мне до востребования! Наверно, она писала их ночью, а утром, протрезвев, не решалась отправить. И рвать не решалась. Предчувствие чего-то неожиданного охватило меня. Я тайком от проводницы сунул письма в карман. Я никогда не получал от нее писем, и страшно хотелось узнать, какая она в тоске, вдалеке.
Шифоньер был очень тяжел. Мы отодвинули его от стены, чтобы легче было белить! Со стола удобнее белить потолок, и мы его оставили посередке. Комната сделалась совсем гулкой, и я весело попробовал голос, запел. Потом вымахнул к колонке, набрал воды и вылил в известь, размешал, подбавил синьки, подрезал кисть, обмакнул и попробовал цвет. Цвет был что надо.
«На первый случай, — подумал я, забираясь с кистью на стол, — мы перебьемся в моей комнате, побелим, кое-что купим. Много ли нам надо? Хорошо, что она где-то бродит, побелим, и я деликатно выпровожу проводницу в кино или в гости, и Лерка застанет меня одного».
— Я бы сама, — остановила меня проводница. — Дай-ка.
— Я только потолок, вы не достанете.
— Выпачкаешься.
— Я сниму рубашку. Хочу ж вас задобрить.
— Я и так добрая.
— Жизнь моя-а, лю-бо-овь моя-а! — дурашливо заорал я во всю мочь.
— Веселый ты человек, — похвалила проводница. — Как посмотришь — легко с тобой, пока ты не куражишься.
— Может, и не легко, но думаю, что интересно.
— Так ты, значит, наездился уже? — подняла она вверх голову. — Или еще поедешь? Мы тебя частенько вспоминали. Как вечер, так и вспомним. Сейчас бы, говорим, пришел, что-нибудь наплел, посмеялись бы.
Неприятно мне бывает, когда так говорят обо мне. Меня и в институте это обижало. Тот же Георгий всегда ждал от меня каких-то хохм, штучек и ни разу не догадывался, что наедине, забившись в комнате или на затоне, я был грустен и несчастен. Как часто первое случайное впечатление прочно застревает в нас, и мы уже не можем избавиться от него, боимся лишний раз вглядеться в человека, боимся подумать серьезно — лень, некогда, всегда отвлекает свое и только свое. Для проводницы я так и останусь пассажиром скорого поезда. Я ее не судил, нет, но все же…
Стены она белила сама. Я сидел на пороге. Она вдруг тихо запела, и я сперва про себя, а потом уверенней и громче подтянул вторым голосом. И мы распелись за работой, кончали одну и начинали новую, увлекаясь и пренебрегая соседями, которые могли слышать нас. Уже к вечеру она рассказала мне историю, которая меня потрясла. Она невзначай обмолвилась о своем родном приморском городишке, где на окраине жила она после войны, имела мужа и краше этого местечка, лучше своей судьбы ничего не искала и ни о чем не загадывала. Но женщине мешает на свете только женщина.
Очень долго и подробно рассказывала она о жизни с мужем, о счастье своем до поры, до времени. Потом…
— Потом и случилось, — сказала она и полезла на стол. И замолчала, словно забыла, что я жду.
— Ну и как же было?
— Разбили нас. За старым базаром жила одна незамужняя. — Она окунула кисть в известку, отряхнула и потихоньку водила ею по стене. — Красивая. У нас каждое лето курортников наезжало, были прямо писаные, а такой, как Анька (Анькой ее звали), такой и не помню. Не скажу точно, как у нее получилось: доброй ли волей или еще как, но, когда немцы у нас стояли, она якобы погуливала с офицерами. Может, и придумали языки, я не видела, но факт тот, что хорошим не кончилось, ясно: прижила дочь. Родила, а тут и наши успели, армия наша. Немцев кого побили, кто удрал, а она — куда ж ей, к кому? — она и осталась с немецким ребенком где и была. Таскали ее кругом, допрашивали… Нет, отпустили, на базаре контролером работала. Никто с ней не разговаривал, на гулянках ей волосы рвали, да не за немцев, а мужиков отбивала, красивая ж. Подай мне синьки, что-то цвет не нравится, жидко.
Я принес синьку.
— И что бы ты думал! — воскликнула-она. — Спутался мой с ней. Сначала, видно, тайком, «в город пошел», а сам — туда. Я и не думала, бог спаси, мы жили хорошо. А потом что ж: потом и в открытую прямо! Стал у меня развода просить. Я и к прокурору, туда-сюда, люди вступились, давай срамить, угрожать, стекла ей били сколько раз, фашисткой обзывали. И его не узнать! Сдурел: «Люблю, говорит, мало что у нее там в войну было, я у ее ног не стоял, бабы ж вечно набрешут». Я к ней целый месяц ходила, подкараулю, как его нет, и бегу, плачусь, отговариваю. Сколько я тогда переплакала! Меня люди научили: землю, говорят, собери, когда собаки грызутся, заверни в тряпочку и посыпь им в постель или воду у старухи наговори, нашепчи и дай ему выпить. Все перепробовала, разными путями старалась. Ничего не помогает. Исхудала, страшная, приду к ней, и обидно и стыдно перед ней: ее ничто не берет, стоит руки в боки, гладкая, глаза черные. «Хотела, говорит, отбить и отбила. У меня, говорит, может, последнее, что в жизни осталось, — он».
Она заплакала. Я молчал. Очень неловко и стыдно молчать в таких случаях, будто в чужом горе виноват только ты. Но и пробормотать утешительное (мол, да, какие сволочи!) я не мог, потому что в тех людях, которых она не забыла и не забудет, таилась своя сложная жизнь, и не оценить ее одним словом.
Мы не смотрели друг на друга.
— Продала я дом, пособирала вещички и поехала куда глаза глядят. Спасибо, добрые люди попались, устроили меня на железную дорогу проводником. Самое подходящее дело: всегда в поездке, кругом незнакомые, оно, ровно, и легче стало, нет-нет да и забудешься. Сорок шестой, сорок седьмой — какие годы! Попала на веселую линию, там и в карты на женщин играли, и… Тоже повидала, натерпелась, пока их не пересажали. Теперь вот погляжу на молодежь — черт, их знает! Все чего-то мало им, и то не так, и это не так, и сами не знают, чего хочут. А мы не такое пережили — и ничего.
— И вы больше не слыхали о них?
— Про Аньку? Нет, не слыхала. Интересно бы повидаться. Так лежишь иной раз, вспомнишь — хочется увидеть. Обидно, конечно, сам понимаешь, а скажи ты, перестала на нее злиться! — сказала она и сама удивилась, застыла с отведенной рукой. — То ли постарела, то ли я сердцем слабая. Она, если разобраться, хорошая баба была, Анька-то. Может, она поневоле с немцами жила — докажи попробуй. Они, те, кто позорил ее, хуже во сто раз были и с немцами больше гуляли — да никто не видел, умели. Потом, когда наши вступили, опять чистенькие были. А она не скрывала. Было, — значит, было, не арестовали же. И мужики ее любили. Ой, да что там, как вспомню этих соседок — до чего постылые люди! Дура, слушала еще их, слова от них перенимала, по улице кричала. Тяжелая история. Так бы встретить, интересно: сложилась у них жизнь, нет? Должна бы. Теперь девочка у нее большая, в мать была, да и своих нажили, думаю. — Она слезла со стола, поболтала кистью в ведре, полюбовалась сырой стеной, а мыслями была далеко-далеко, в том времени. — Я тебе самого главного и не сказала. Не скучно? Ну, я в двух словах, а раз заговорили об этом, то сегодня и к тебе доберемся. — Она усмехнулась. — Бабы эти и выгнали их.
— Как выгнали?
— Очень просто. Сперва девчонку ее хотели утопить. Как дочь фашистки, дескать. Мол, утопим, и она руки наложит. Либо он ее бросит. Поймали девочку и понесли к морю. Люди увидали — и ко мне: так и так, бабы девочку к морю потащили. Я тоже белила как раз, вот сегодня бы, например: Выскочила — а они уже далековато отошли. Я тут же двоих мужиков прихватила — и вслед. Прибежали мы — они это раздели девочку, лопочут с ней, конфетки дают. Так мы как взя-али их в оборот, как начали чистить, и матом, и руками: «Ах вы, звери, девочка-то при чем, она вам что?» — Я не желал, чтобы она продолжала. Она плакала потихоньку от меня, вытирая слезы рукой. — Век не забуду, — сказала она. — Василий мой узнал, вечером приходит (жил-то уже у Аньки). «Ну, говорит, Настя, прости меня последний раз…» А я аж присела: думаю, господи, вернулся, вернулся. «Прости меня, говорит, хоть и никто я тебе теперь, а спасибо тебе… за это…» А я бы, вот поверишь, скажи он мне, что передумал, простила бы его. И явись они вдвоем, я бы благословила их. Мне к тому часу не себя даже, а их, его с Анькой, жалко стало. Столько позору они вынесли от людей, так их все облаяли, и они все ж на своем настояли. И разрывается сердце мое: их жалко, а себя? Легко ли? Без мужа?
Я перемолчал, потом вышел и сел на пороге. Я почему-то не заставил себя подумать, кто прав и кто виноват, по-моему, я не должен был судить об этом. В этом моя беда: я не умею делить намертво хорошее и плохое, то, что я люблю, я люблю неравномерно, то, что проклинаю, проклинаю, извиняясь, колеблясь, — может быть, сам виноват?
Мне нравилась душа проводницы. Я вернулся в комнату, и опять молчал, и стеснялся оттого, что нечем ее утешить. Через полчаса она добелила печку, устало разогнулась и села. И заметила, как я томлюсь.
— Что ж ты так поздно приехал? — спросила она ласково, и я вздрогнул.
— Как поздно?
— А так.
— Случилось что-нибудь? Где Лерка?
— Нету.
— Где же?!
— Подалась куда-то.
— Куда, куда подалась?
— Уехала.
— Вы что, разыгрываете меня?
— Зачем? Правда.
— Что ж она, ничего не сказала, что ли?
— Где вот ты шлялся? — накинулась она на меня. — О чем думал? Сиди, молись на него, а он будет разъезжать, воли искать!
— Что все-таки случилось?
— Взяла да уехала. Рассчиталась, вещи забрала, постель только оставила.
— И ничего не сказала?
— И так ясно. Писем нет, самого тоже.
— Да-а…
— Я хотела тебе сразу сказать, — встала она, — не могла сразу, сам вот начал. К матери она уехала.
Уехала. Уехала к матери ни с того ни с сего. А я надеялся… Уехала, и нет ее, пропал мой вечер, мой выдуманный вечер с нею. Да. Не дождалась, ах, дура, кретинка, от счастья уехала! Дура, дура баба!
— Такие молодые, — с горечью сказала проводница, — да разве так можно? Мучают, мучают друг друга. Не бросает и не берет. Сиди жди его, ни девка, ни баба. Что тебе мешало? На черта тебе прогулки, когда у тебя девушка? О толковом надо размышлять, а не брать в голову всякую чепуху. Подумаешь, особый какой! «Ах, он там мечется, нервничает, ах, он о себе не умеет думать, — передавала она Леркины слова. — Да вы его еще не знаете, он такой хороший, милый, хоть и неустойчивый». Чего тут еще знать? И знать нечего: любишь — ни с чем не посчитаешься. О себе он не может думать! Он и о других не думает, не только о себе, а может, о себе-то в первую очередь. И я ее понимаю: у терпения тоже конец бывает. Я б тебя убила! Бывало, послушаю ее, она плачет, и мне хочется. Придет с работы и только о нем, только о нем, ужинать сядем — где он? Голодный, наверно? В кино пойдем, толкает под бок: его манеры. А ему наплевать.
— Не наплевать.
— Это ты сейчас говоришь, когда она уже уехала. Не на меня ты напал, я б да-авно сбежала, плюнула и сто раз влюбилась.
— Живете же, не влюбились.
— Да то, что такие вот кругом! Ты еще ничего, есть похуже.
Я улыбнулся.
А, да помирать нам, что ли! Переживем! Все-о! Грустно, виноват, дурак, скотина, безыдейный, безнравственный, и зачем же любят, да как! Ведь ни одной шлюхи у меня не было, ни одна шлюха и не пойдет со мной, девочки-то все были чистые, искренние, и что же получилось?
— Водки нет? Напьюсь!
— Ну во-от, — осудила проводница. — Вот у вас выход из положения: напьюсь, подерусь, в милицию попаду. Ну и дальше?
— Да, конечно, конечно, это не то. Случайные мысли.
Нет ее, хоть разбейся, хоть раскричись — не услышит, не придет: нет ее в городе, в наших южных местах, и осень стоит золотая, тих и уютен затон, тепло и сухо, а пойти не с кем, нет ее, не дождалась! И сейчас мне сидеть без нее, просыпаться без нее, идти и идти куда-то без нее и любить ее, думать о ней, спешить к ней и виновато стучаться в какой-то дом на какой-то улице возле масложиркомбината!
Что придумать теперь?
Поехал я!
— Поехал я! — сказал я проводнице и вскочил.
— Поезжай, — охотно благословила меня. Может, не поздно еще. Адрес знаешь?
— Найду. Письма от матери вместе читали. Ну, поехал я. Извините.
— Поешь, ты ж не обедал.
— Перехвачу где-нибудь. Поехал я.
— Да брось ты курить! Полпачки выкурил. Пожалей себя.
— Ладно. Еще успею пожалеть. Поехал я. Извините. Счастливо!
— Понастойчивей. Будь мужчиной!
— Ладно.
В город, где жила ее мать, я прибыл на второй день рано утром. Большой чистый шар солнца всходил на востоке. Сторона была прохладная и по-северному простая. Любил я эти среднерусские городишки и много-много счастливых минут провел в них когда-то. Сколько раз звала она к себе в отпуск, и я обещал, но так и не собрался.
Мать ее жила возле базара. Я помнил автобусную остановку, но номер дома забыл и искал по приметам. Как и все последние месяцы, курить мне было тошно, рот был сух и горчил, но я то и дело таскал из пачки сигареты. Ни в чем не соблюдал меры.
В поезде я прочитал ее неотправленные письма ко мне.
«Ты уехал, я пришла с дежурства и весь вечер проплакала…»
«Скажи, неужели ты уехал совсем?»
«Скажи, что мне делать?»
«Пиши, хороший мой. Ужасно хочу тебя видеть. Геныч, пиши».
«Я молчу, не кричу, человек думает, что уже все, я покорилась, а я совсем не покорилась. Я думаю свое, как думала раньше. А что мне нужно? Я знаю и все равно никогда не скажу тебе в глаза. Ты тоже знаешь. И ты поймешь, что это не детский секрет, а просто уж очень трудно, а когда очень и без этого жить нельзя, то говорить невозможно».
«Я так ждала тебя, большого, сильного и, знаешь, ветреного».
«Геныч, что делать? Скажи!»
«До последнего лета мне казалось, что все еще только начинается. Начало всегда здорово. Только иногда страшно. Но мне можно бояться, ведь я женщина».
«Раньше ты писал иногда, а теперь не пишешь совсем. А время идет, идет. И вся меняет».
Воротца отворила высокая женщина с красивыми (Леркиными) глазами, в простом платье. У ног ее стояли два полных ведра с картошкой. Она угрюмо взглянула на меня и спросила, кого мне нужно.
— Леру, — сказал я.
— Ее нет.
— Скоро вернется?
— А вам зачем?
— Надо… — Я держал на руке пиджачок, был пропылен, и мать подозрительно знакомилась со мной.
— Если что нужно, я передам.
— Хочется увидеть ее, — сказал я.
— Интересно, а вы кто будете?
— Я-то? Я… Ну знает она меня.
— Вы не из того самого города?
— Из того.
— Не Гена, случаем?
— Он.
— Во-от оно что, — медленно сказала мать. — Я на базар иду, проводите тогда, вы не сейчас уезжаете?
— Побуду.
Я поднял ведра и пошел вперед.
— Своя картошка? — спросил у нее. Лишь бы не молчать. — Наверно, урожай большой?
— Да не так уж и большой: двадцать мешков накопала, решила продать немножко, куплю чего-нибудь на зиму, пальто уже старенькое, да и по мелочи кой-чего припасу с выручки. Надо же как-то выгадывать.
«Как мать моя», — подумал я.
— Я теперь вспомнила вас по фотокарточке. Что ж у…
Договорить ей помешала соседка. Маленькая и языкастая, она сперва окликнула, потом нагнала, поздоровалась и уже не умолкала до самого базара. Я помаленьку отстал. И мать и соседка оглядывались, соседка, конечно, поинтересовалась, что за человек помогает нести ведра, и мать, безусловно, схитрила, придумала.
На базаре соседка отвязалась, мать купила талон, нашла место и установила весы. Едва она объявила цену, как выстроилась очередь. Чувствуя удачу, мать решила сбегать домой, выпросить у соседки тележку и привезти еще мешка два, раз такой спрос. Я остался караулить ведра. Не все ли равно? Дело, кажется, настраивалось по-семейному.
Обернулась мать на удивление быстро. В тележку она впрягла соседского мальчика. Началась торговля. Картошку она пустила по дешевке.
— Я похожу здесь, — сказал я ей. — Потом подойду.
— Ладно, — согласилась она.
Я только на базаре понял, что сегодня воскресенье. Молодежи толкалось мало, все чаще семейные — жены с сумочками, с рыбой, с мясом, огурцами, мужчины набились в буфете, куда я вошел уже с таранькой в руках. Очередь за пивом начиналась у самого входа. По углам стояли бочки. Вечная духота базарного буфета, дым, шум уже подпившего простого и такого родного люда придали мне настроения, и я сказал себе потихоньку: ничего, кончатся мои скверные дни.
— Можно чего-нибудь покрепче? — спросил я у расторопной продавщицы.
— Крепкого у нас не бывает.
Я протолкнулся к прилавку. Пива в бочке недоставало, пена хлестала в кружку, продавщица жадничала и поднацедила еще шесть неполных кружек. Сзади напирал на меня невзрачный мужичонка, пролез и сунул руку за кружкой.
— Ку-уда? — хватилась продавщица. — Кто там без денег?
— Фросещка, это я.
— Сво-ой. А я уж думала по морде съехать.
— Морда-то нищего, как бы пиво не пролила. Фросещка, налей еще парощку.
— Ты, я вижу, уже с утра приложился.
— Да нет, я еще вщера с вещера.
— Бочку надо распечатать. Мужчины, а ну, помогите!
— Только потом без очереди! — крикнул я и прошел за прилавок.
Я выкрутил насос, откатил бочку к дверям и вместе с Фросещкиным знакомым прикатил новую. Пока мы колупали затычку и всаживали насос в свежий деревянный кружок, пока приговаривали и расплачивались за пиво вне очереди, с мужиками меня связала веселая дружба. Мы и сели вместе в углу, сложили на бочку тараньки.
— Теплое?
— Как в городской парной, — сказал я.
— Не наговаривайте. Хорошее пиво, — возразил старик, сидевший здесь же — и, видно, если не вчера с вечера, то сегодня с утра точно.
Белая роскошная борода, красные, как у ребенка, губы, здоровый цвет лица, чисто, приятно одетый и выпивший. Какой же он был в молодости! Какие девчата от него плакали! И я в свои двадцать два года — худой, нервный, порою с жалостным блеском в глазах.
Я положил на свободную кружку «Илиаду», которую с самого мая таскал под мышкой. Посолил пиво. Глотнул. Да. Сижу в базарной пивной Леркиного городка. «Пиши, хороший мой. Ужас как хочу тебя видеть!» А где она? Зачем уехала?
Роскошный старик не сводил с меня глаз.
— Сынок, — сказал он, — не считай, что я пьян, и не смотри на меня таким благородным взглядом.
— Впервые отметили во мне благородство, да и то по пьянке.
— У тебя интересные черты лица. Дворянские.
— Ха-ха!
— Да, ты похож на молодого князя. Ты не думай, что я такой уж пьяный, ста-арый и не разбираюсь. Ты только сел, а я о тебе уже все знаю: чем ты дышишь и когда в туалет пойдешь.
— Ты, старче, психолог.
— Я грамотой не блещу. А видел — дай бог тебе столько увидеть. Сукин ты сын.
Я захохотал и взялся теребить тараньку. Мужичонка скинул пиджак, повесил сзади себя на спинку стула и вытянул ноги.
— Смеется тот, кто смеется последним, — сурово сказал старик, и я опять захохотал. — Смеешься над старостью. Да, я старый, но-о! — Он поднял палец. — Эх, молодежь!
— На молодежь не надо обращать внимания. Сами были такими, — сказал мужичок, оторвав белые губы от кружки. — Эх, хорошо пивко!
Старик вытащил платок, сморкнулся и снял с кружки «Илиаду», полистал.
— Что это ты читаешь?
— Книжка.
— Вижу, что книжка. Про что это? Про пустыни, про целину?
— Про греков.
— Про гре-еков, — ухмыльнулся старик.
— Про древних греков, до нашей эры.
— Что было до нас, никто уже не помнит. О тех, кто был, не помнит никто, и кто будет позже, о тех тоже помнить не будут. Ты вот этого не знаешь, а, видать, учился.
— Восходит солнце, и заходит солнце — так, да?
— Ну, допустим.
— И нет человека, который был бы сам по себе, и потому не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по тебе. Знаете?
— Ты небось семинарию кончил?
— Двухмесячный семинар по антирелигиозной пропаганде.
— Во-во. Это скорее всего. Ну и что же? Куда теперь?
— Женюсь на днях.
— Болтай.
— Ну тебя, старче.
— По-одожди, подожди. Ты не юли. — Старик с пьяной подозрительностью уставился на меня. — Эх! Семина-ар двухмесячный. И выдумал. Ну ясно, делать-то больше нечего. Хо!
— Деньги же кому-то надо платить, — поддержал мужичок.
— Да, — сказал старик. Я отхлебнул пива. Сердце болело у меня, и мало я думал о беседе. Меня уносило все туда же, в свою жизнь. И т ы п о й м е ш ь, ч т о э т о н е д е т с к и й с е к р е т, а п р о с т о у ж о ч е н ь т р у д н о. — Да, да, — сказал старик. — Были люди в наше время. Дак слушай, — опять вспомнил он о книге, — они что ж, дураки были?
— Кто?
— Ну греки твои. Древние.
— Почему дураки? Наоборот.
— Почему дураки? — притворялся дед. — А кто ж? Ведь ты про них чита-аешь.
— Вот и учусь у них.
— Ну как же! Про умного нечего писать. Про дураков пишут.
Он повернулся к мужичку за поддержкой.
— Хм-м… — поражался старик. — Греки! Что ж они там? М-м.
— Жили, воевали.
— Воева-али. С кем же это?
— С троянцами.
— С кем, с ке-ем?
— С троянцами.
— С троянцами? А это еще кто?
— Наподобие татаро-монголов.
— Ты не ищи дурней себя.
— Старче, что ты пристал? Допил — изыди. Изыди на улицу.
— Молод ты еще насмехаться надо мной, — сказал старик и помолчал. — Да, греки — самостоятельный народ были. Да, одной веры, самостоятельной. Вот и к нам их вера перешла. Вот, — удивился он. — А т е п е р ь кому вы верите? А?
Я посмотрел на него: хитрый старик, красивый, никакие годы его не потрепали.
— Раньше люди верили, а теперь что? Пришей кобыле хвост?
— И теперь верят.
— Кому? Одна только курица гребет от себя, все остальные к себе. Вот! — вынул он из кармана газету, кинул мне. — Вот, на тебе, я сейчас читал. Да ты не бросай, не думай, что ты один грамотный.
И сам развернул мне сегодняшний номер местной газеты. Номер действительно был скучный и хвастливый. Я взглянул на вторую страницу.
«Усталые и довольные возвращались домой Иван и Светлана. Беспокойная была ночь, две свиноматки опоросились только к утру и почти одновременно. Сделано еще одно нужное дело. Еще двадцать четыре поросенка ферме, колхозу, людям».
Когда-то и я носил заметки в редакцию. Они были очень личные и мало нравились журналистам Им почему-то нужно было другое, такое, чего они сами терпеть не могли.
— Все в порядке вещей, — сказал я деду — Газетная проза.
— Смеешься. Я вот десять детей выкормил. Вот. А ты выкормишь?
— Угу.
— Да у тебя их и не будет!
— У других будут.
— У кого ж? У жены будут?
— Не знаю.
— А у кого ж? Раз у тебя не будет, — значит, у жены. У-умные слишком стали. Все ходы и выходы выучили. Раньше люди спокойные были и не болели. Вон! В рождество босиком бегали. И ничего. А те-пе-рь? Все спешат куда-то. Родителей не стали признавать. Раньше до сорока лет отца с матерью слушались, а теперь мать тебе сказала, а ты с а м. Веры у людей не стало.
— Раньше, бывало, — вступился мужичок, — девка не разрешит и под руку взять. Месяц за ней ходишь, пока согласится. А сейча-ас…
— Во-во.
— Мужичку что надо? Известно. А это бабы распустились. И мышка соломку точит, а все лучшего хочет.
— Пораспустили.
— Раньше говорили: «Ты на улице гуляешь? С девками заигрываешь? Смотри не обижай их, поласковей: сперва с головой договорись, а потом… берись» А теперь об голове и не думают.
Я встал и купил еще две кружки. Что-то нехорошо мне сделалось, снова вспомнил всякие разговоры, вообще-то везде и всюду одинаковые, вспомнил себя. Годы, годы, годы, так все изменившие. И уходить было некуда. Мало-помалу, дальше больше, старики разговорились о жизни, и я перестал подшучивать, а слушал и слушал.
— Я вам вот расскажу сейчас, — сказал мужичок, подливая пива. — После войны… году-у, вот как бы не соврать, в сорок девятом, пятьдесят первом, один инвалид из нашей артели (обеих ног не было выше колен…) В общем, отобрали у него местные власти квартиру. Не скажу, как там было, кажется, выселили в халупу, а его большую квартиру отдали под контору. Надули. Инвалид, без ног. Ага, отблагодарили за то, что две ноги немцам отдал.
— Контор у них мало, — ехидно сказал старик.
— Он и писал, и ходил, и в центр ездил — не-ет! Ладно. Собрал он грошей, у родни занял да своих было немножко, сел на поезд. «Поеду, говорит, в Москву правду искать. Раз здесь ее нету, может, в Москве найду». Приехал, ни родных, ни знакомых, ни переночевать, ни присесть. А ну на тележке своей. Отчаянный такой! И он прямо в Президиум Верховного Совета! Так и так, приехал с жалобой. А тогда Калинина уже не было, он после войны сразу помер. Ну да. «Захожу, говорит, а там очередина! Стоят генералы, офицеры, депутаты… Ну, говорит, думаю, куда тут мне. И обидно стало, всю ж войну прошел, сижу на тележке, ниже всех. Да неужели, думаю, не найдется, никого, кто б посочувствовал?»
Я слушал как сказку, и хотелось спасти мужика от злодеев. Я чувствовал, как горят мои глаза.
— Переборол себя! — мужичок кулаком стукнул себя по груди. Он забывал, что рассказывает про чужое. — И все же попал. Сразу же, без задержки! Вот как! К какому-то секретарю чи заместителю. Не помню, как уж все вышло, но попал. Чи заметили, что без ног, чи генералы пропустили — не скажу, не поинтересовался сразу. «Заезжаю, говорит, в кабинет, остановился напротив того секретаря. Представительный такой мужчина, подошел, руку подал. Ладно. Когда въезжал, так десять раз хотел передумать: ну не шутка — в Президиум заявился! Да ведь не за ворованным пришел!»
Мужик не пил, и смотрел больше на старика, и рассказывал громко, так что из очереди кое-кто с испуганным интересом оглядывался и прислушивался. Спиной стоял милиционер и слушал, не признаваясь.
— Что творится на свете! — воскликнул старик.
— Слушайте дальше. «Ну, — говорит секретарь, — с чем, Иван, приехал?»
— Так и говорит: Иван?
— Ага! Его и не Иваном звать, а он: «С чем, Иван, приехал? Рассказывай».
— Некрасиво, — сказал старик.
А мне почему-то понравилось.
— «Приехал, говорит, искать Советскую власть. За Советскую власть воевал, ноги потерял, а Советской власти, выходит, и нету». Напрямую рубит! «А самого, говорит, колотит всего!» Пожалел задним числом, что не выпил для смелости.
«Нет, говорит секретарь, нет, говорит, Иван, есть Советская власть! В чем дело?»
Ну и начал он выкладывать все дочиста. Про свое да вообще что на свете творится.
«Все ясно, Иван! — секретарь ему. — Садись, говорит, на поезд и езжай домой». И не сказал: чи правильно, чи неправильно. Поможет чи нет. Ни фамилии не записал, ни номера дома, ничего. Местность только спросил: «Езжай, Иван, домой». Как хочешь, так и понимай.
— Что-о творится, а! — сказал старик. — Дожили.
— «Выше-ел, стал посередке Москвы и стою. Хоть под поезд бросайся! Такое настроение — ну что: вертайся, забирай свою Маруську и в поле, к цыганам. «Езжай, Иван, домой!» Хоть бы сказал: чи правильно отобрали, чи нет, чи что. «Езжай, Иван, домой» — весь разговор. Ах, думаю, вот это дожили!»
Сердце мое, сердце, что с ним стало? Меня переполняло, и я готов был кричать и взывать к кому-то. Сердце просило освобождения, в груди поднималось до краев. Так, очутившись в простонародной компании, я до слез расстраивался от песенного плача женщин по своей, доле.
— «Взял, говорит, литр водки, распил на вокзале: думаю, поеду к своей Маруське, подожду — если и оттуда не придет помощь — переживем. Войну пережили, а это тем более. Когда, говорит, приезжаю, иду по улице, вижу еще издали — в моей хате мужиков полно, и машины у двора. С бумагами сидят».
— Вот сволочи! — вырвалось у меня. О, я видел их всех, как они сидели, как они встречали его раньше и как притворялись теперь!
— «Я, говорит, вижу такое дело — сейчас появляюсь и молчком. Как будто их и нет. «Как вы в Москву дошли?» — спрашивают. «Ха, говорит, мы до Берлина дошли, а до своей Москвы не дойти!»
— Вот сволочи!
— Точно, — сказал старик.
— Ага. «Как вы в Москву дошли?» Их это больше всего интересует. Говорит: «Мы до Берлина дошли, а до Москвы не дойти. Чего это вы меня проведать вздумали? Уматывайте! Я вас раньше ждал». Вот как оно бывает.
— Как сказка, — сказал я.
— Какая сказка! С нашим инвалидом было.
— Похоже на устное народное творчество, — сказал я.
Устное народное творчество, шел и повторял я, устное народное творчество с элементами настоящей правды. Я шел и мысленно повторял весь рассказ. Вот что бы я хотел сейчас записать. Но я не записал, надеясь, что и без того никогда не забуду.
Мать уже расторговалась, подсчитывала деньги. Я пристыженно встал возле нее.
— Подождите, я сдам весы.
Я подождал, потом взялся за тележку и покатил ее к воротам. Мать вышла из базарной конторы, напуская на большие (Леркины) глаза косынку.
— Где же Лера? — спросил я.
— Что ж у вас там получилось?.. — Мать посмотрела на меня с сочувствием. — То хорошо, хорошо, а тут вдруг…
Самое трудное для меня — объяснять свое поведение простым людям. Своей матери и вот теперь Леркиной. Перед будничными заботами у них всегда святые обязанности. Тяжело? Невыносимо? Но какая бы беда ни напала, надо рано вставать, топить печь, отправляться в поле или на огород, высаживать и окучивать картошку, обстирывать семью, беречь деньги и выбиваться из трудностей без стонов. Ничего не дается даром, ничего не выплачешь сложа руки.
Мне всегда стыдно перед ними, простыми людьми. И печаль-то в том, что есть и во мне правда, доля правды, полной нет, я знаю, но до-оля!
— Уехала она к сестре, — сказала мать. — Побыла у меня четыре дня и уехала.
— Зачем?
— Сестра как раз письмо прислала. Что же ей со мной: она плачет, я плачу. Я ее ругаю, она обижается: ничего ты не понимаешь. Она так переживала. Приехала, день-два, уже не сидится ей, чего-то не хватает, не признается, а я-то — мать, вижу. Заплакала. «Мама, говорит, если б ты знала…»
Пока я далеко, пока не вижу лиц, и не слышу слов, и воображаю на свой лад, все ничего. Но этот голос рядом, эти слова…
— Скажите мне адрес сестры.
— Ой, — испугалась мать, — вы уж теперь не троньте ее, раз так вышло. Опять получится и ни туда и ни сюда.
— Вы что-то скрываете. Зачем она уехала к сестре?
— Замуж собирается, — сказала мать не сразу.
Лерка собирается замуж! Живу на этом свете, читаю о разводах в газете и сейчас не могу представить, как же она сможет жить без меня, без наших тайм, с другими тайнами? — Дайте мне адрес!
— Вы только хуже наделаете.
— Поймите, — сказал я решительно, — ничто не поможет, если она сама не захочет.
— Ох… Вы такой, что собьете ее опять.
— Насильно — это не жизнь.
— Тоже правильно.
По глазам матери я видел, что меня давно ждали в их доме. Еще месяц назад. В нашем возрасте за месяц может случиться такое, чего не воротишь за целую жизнь.
Мать все-таки дала мне адрес.
— Смотрите же, — сказала она. — Я вам тогда не прощу.
Я поблагодарил, наобещал и пошел на вокзал. От сигарет голова болела, ноги еле носили. По улице шли девчата, оборачивались, прыскали. На втором этаже многоквартирного дома вовсю заливался приемник. Его подкрутили, и послышалась знакомая музыка. Исполняли Гершвина. «Пускай то будет май, пускай зима, пусть только сердце ждет, и он придет». И что-то еще, еще, слов я не разобрал. Она любила эту арию из негритянской оперы. Я прошел мимо, даже не вздрогнув. За какие-то сутки я перегорел, и в сердце ничего не было острого. И к Лерке хотелось уже не так, как в поезде.
Не вернуться ли?
Через час я купил билет, вышел на перрон и с досадой смотрел, как медленно приближается поезд издалека. В эти часы душа у меня онемела.
Прицепили наш вагон.
Дернулась стрелка на часах, засвистел начальник поезда.
Поехали дальше. Что будет, то и будет.
«Ну и пусть, — говорил я себе, уходя от Лерки и закуривая. — Ну и пусть будет так. Пусть. Во всем надо винить только себя. Наступило время принять наказание. Пусть жизнь никогда больше не сводит нас, ведь где-то же существует еще кто-то, и, может быть, она — моя».
Она сама открыла мне дверь. Было раннее теплое утро, и я удивляюсь, почему я не подумал, что еще рано и могут спать. Она показалась в халате, в том же китайском, который носила на юге, когда прибиралась по дому. Волосы ее были еще не уложены, лицо усталое и грустное. Только глаза остались так же прозрачны и хороши. Я вспомнил глаза ее матери.
Она не охнула, не вскрикнула, не обрадовалась. Не ждал и я уже, что она впустит меня и прижмется, по-обычному ничего не скажет, лишь долго-долго будет стоять возле меня. Прошло ведь три недели, и жизнь наша стала трудней. Между нами был порог. Помедлив, она пригласила меня. Я вошел уже не с шуточкой, как прежде, не притворно-насмешливый и уверенный, не улыбчиво-виноватый, как после ссор, а сдержанно и скромно стал посреди комнаты.
— У нас не прибрано, — сказала она. — Мы только что встали. — И вышла в другую комнату, появилась уже причесанная, в юбке и пестро-желтой кофточке.
И я припомнил, где и когда носила она эту кофточку, и вспомнил, как однажды мы плавали на остров и вернулись поздно; она была весела и спать не хотела, увлекала меня к танцплощадке — ей нравилось показываться на людях со мной.
— Курить можно? — спросил я, готовясь чиркнуть спичкой.
— Кури сколько хочешь, — разрешила она, поискала и поставила с краю тарелочку.
Я прикурил. Натощак сигарета казалась невкусной, я затягивался с трудом.
— Хочешь болгарских? — спросила она. — У нас есть.
— Давай. Чьи это?
— Лежат… — подала мне болгарскую «Шипку». Ей когда-то нравилось, как я курю. Потом она пыталась меня отучить, потому что я не знал меры и худел.
Она боялась начать разговор. Трепет во мне прошел, как-то равнодушно стало, точно и не рвался я к ней.
— Ты откуда? — наконец спросила она вежливо, как спрашивают гостей, если молчание затягивается и хозяину неудобно.
— С дороги, — ответил я. — Как ты обо мне узнал?
— У матери.
— Ты дома у нас был?
— Был.
Она повернулась и провела рукой по щеке. Вот тут и началось старое. Она вспомнила. И я вспомнил. Жизнь коснулась нас ближе, чем мы предполагали.
— Что она тебе сказала?
— Дала адрес.
— Так сразу и дала?
— Не сразу. Я ей картошку отвез на базар.
— Находчивый. — Она улыбнулась, больно скользнула по мне взглядом.
Мы еще те же, почувствовал я, мы еще те же, еще родные и понятные. Она еще раз вышла. Она уходила прийти в себя.
— Мама ничего не говорила?
— Ничего. Ты боишься мамы?
— Что мама, что мама! — отошла она к окну. — Маме всегда тяжелей.
Так бы подойти, обнять ее сзади и потом увезти ее куда-то на север, поселиться в глуши.
— Что ж ты раньше-то думал?.. — сказала она со слезами.
Я поднялся и стал рядом с ней. Внизу шумели машины, шли люди. На балконе противоположного дома появилась молодая женщина, за ней мужчина, они что-то нервно обсуждали, он настаивал, она капризничала, и мне резко бросилось в глаза, что это муж и жена. «Неполноценный я какой-то», — подумал я. Хочется убежать, чтобы и не видели меня, и от нее хотелось бежать и бежать, потому что не годен я для простой, нормальной и неумолимой жизни! Я чувствовал себя мальчишкой.
— Я замуж выхожу… — тихо-тихо сказала она.
— Военный?
— Военный.
Глупая! Ты же не забудешь меня! Как ты могла?! Ты же теперь вовек не увидишь с ним счастья! Знаю я этих офицеров. С ним она переписывалась еще до меня. Потом она его забыла, а он все писал и писал ей из военного училища. Я отошел и сел, закурил. «Но, может, он простой и хороший? — подумал я. — Может, так лучше? Наверно».
— Ты всех замечал, всех ценил, а я у тебя где-то там… на всякий случай… Ну что, не так, что ли? — обернулась она, страдая. Она часто говорила мне: если я ее брошу («А ты ведь не сделаешь этого?»), то никого ей больше не надо, она и одна проживет как-нибудь. — Он, знаешь, хороший, — сказала она о военном. — Не ты, конечно… Привыкну. Я просто поняла, что, если сама о себе не подумаешь, никто за тебя думать не будет. — Никогда она так не говорила, не умела. — Раньше я считала, — добавила она еще, — ну вот уже скоро, вот еще раз — и все, поймет, не век же ему таким… Не-ет. Время идет, идет, я молчу, а ты сам с собой, тебе что-то нужно, а мне вроде, дуре, ничего не нужно. Всех ругаешь, ругаешь, а они ведь хоть что-то делают. Тот же Георгий, хоть и не люблю я его, что-то делает, а ты, ну палец о палец…
…Эй, пацаны, накатите-ка мне мячишко, да побыстрей, да под левую ногу? Я вспомню старину и хоть на миг побуду левым крайним нападающим из команды «Трактор»! Ну, накати же, малыш, накати!
На затравевшем стадионе шли районные детские соревнования. Пока судьи и физруки обменивались мнениями о спринтерах, часть ребятишек выбежала на футбольное поле и стукала мячом по воротам с драной и черной от дождей сеткой. За единственной трибуной на юг стояли колхозные машины, в кузовах переодевались участники прыжков в высоту, караульщики вещей перекусывали и читали книжки. Директор стадиона ходил по беговой дорожке и прогонял посторонних. Ребятишки на поле красиво обводили друг друга, пасовали в одно-два касания, и я заволновался, неожиданно и страстно вспомнив детство. Много-много мгновений пронеслось в моей голове, пока мяч не отскочил ко мне. Я живо перевел его на левую ногу и ударил в верхний угол! Мяч прошел рядом со штангой, зацепив плечо пожилого стройного судьи.
— Хорошо приласкал! — похвалил меня мальчик.
Я поддался детству, мяч снова подкатил ко мне, я повел, обошел троих и ударил. Го-о-о-о-ол! Серия блестящих бразильских финтов, и Геныч Шуваев, двадцатидвухлетний мужчина, прибывший в город за счастьем, забивает гол! Какая легкость, какой ветер в сердце, точно вернулись гениальные детские дни на зеленом лугу возле базара. Только подольше бы оно задержалось, ощущение детства, только бы еще обождало немножко и не оставило меня наедине с нынешним возрастом!
Но я опомнился.
За футбольными воротами спорили организаторы соревнования.
— Не я же буду секретарем! — возмутился главный судья.
— Давайте я покричу, — предложил я.
— Спортсмен? — спросили у меня.
— Да-а, было дело. В детстве раза два падал с наблюдательной вышки.
Посмеялись.
Я присел за судейский столик.
В списках значились шестнадцать команд. Городские ребята приступили к разминке. Они были техничнее и увереннее деревенских. «Ничего, — подумал я, — посмотрим еще, кто кого. Я подсуживать не стану». Видя, как смущаются деревенские, особенно девочки, я решил подбодрить их и преисполнился к ним затаенного сочувствия. Уж очень они робели, и девочки, талантливые и легкие на разминке, роняли вдруг планку и отказывались брать вторую попытку. Я вставал, подходил к команде и умолял не поддаваться настроению. «Будет обидно, — убеждал я, — если вашему успеху помешает излишняя скромность». Я конечно же не повторил, как нередко повторяли мне, что наглость в наши дни — второе счастье. На своем опыте я успел убедиться: как бы ты ни учился наглеть, ничего у тебя не получится, если тебе не дано.
Я прокричал до самого вечера. Фамилии часто не сходились, многие прыгуны были подставными. Эту хитроватую систему я знал еще по соревнованиям в своем городе. Но теперь я стал взрослый, мне некого было вытягивать на первое место, и я презирал физруков, склонявшихся к моей голове с просьбами.
— Нет, нет! — гнал я их. — Снял — все!
— Произошла ошибка, извините.
— Помилуйте, дорогие товарищи, родные мои мастера спорта! — ехидно разводил я руками и наслаждался, потому что наконец-то я имел возможность отоспаться на идиотах. — Как же мы можем выпускать на арену ложно заявленных спортсменов?! Вам нужна грамота? Вам охота жить? Ну а я тут при чем?
— Да кто ты такой?!
— Никто. Никто — вас устраивает? Никому я не зять, никто мне не тесть. Ясно?
— Мы скажем главному судье.
— Правильно! — пришел и поддержал меня главный судья. — Пора знать условия соревнований. Нечего!
О, как хотелось выйти из-за стола, взять какого-нибудь физручка за воротник пиджака и, шипя, н а г л е я, спросить его: «Куда лезешь без мыла? Неужели жизнь дала тебе так мало желаний?»
— Фу! — вздохнул я и рукавом вытер лоб. Сумасбродные, страстные, полуночные мысли одолели меня, терпение мое лопнуло.
Работа кипела. Я торопился, но не портачил, хотя торопился и помнил, какая мне выпадает дорога, каким было утро. Внезапно закапал дождь. Он побрызгал и скосил в сторону, обложил окраину. Уже выскочили на разминку футболисты, близились минуты, которые я любил еще пацаном: ожидание матча, музыка над стадионом, пиво за трибунами, знакомые.
Пора было заканчивать прыжки в высоту. Мальчик из села взял со второй попытки 170 сантиметров. Поставили 175.
— Ну!
Попытка.
На поле показался длинный судья.
Еще попытка.
— Ну, мальчик!
Нет, опять сбил.
Еще последний разок — и моя скромная миссия окончена. Можно поглядеть матч цеховых команд, посмеяться над вратарем и пойти на вокзал, опять думать, думать, думать.
Последний разбег. Вратарь сквозь сетку наблюдал, как мы заканчиваем соревнование. Мальчик побежал, взмыл, и… в эту минуту защитник издалека отыграл мяч своему вратарю. «Лови-и!» — заорали с трибуны, но было уже поздно, мяч вкатился в сетку, вратарь прозевал. Комедия!
Мальчик взял высоту. Я расписался в бумагах. Горло у меня сдавило, голос ослаб.
— Судьи и секретари, — объявил в микрофон главный судья. — Вас просят подойти к судейскому столику.
Закончив дела, главный судья предложил хорошо знакомым физрукам купить у одного местного старичка вина и скрыться в гостинице, где были свои ребята. Денег у меня хватало лишь на дорогу. Я все же вытащил из кармана полтора рубля. Это беда моя — жить, будто ничто никогда не кончится.
Судья на футбольном поле был глуп. Он то и дело останавливал игру и подзывал игроков. На этот раз игрок не послушал, и судья подозвал капитана команды. Капитан тоже сказал что-то не очень ласковое. Судья растерялся. Его позорили на глазах у всех. Тогда он назначил штрафной. Он не имел на это права, и только господство на поле, на этом огороженном от людей месте, позволяло ему делать что вздумается. Он спасал свою репутацию судьи. Я почему-то остро-остро замечал все тонкости. Я как-то злорадно подмечал это. Почему я таким стал? Почему я вспоминаю другие, зато похожие вещи? Или уж так не мил мне свет из-за потерянной Лерки, или мне не все равно, что творится на свете?
Наконец меня потянули в гостиницу.
— Чтобы не так скучно, — сказал главный судья, — я расскажу вам анекдот.
Анекдот был бездарнейший и страшно похабный. Никто не засмеялся, однако судья не смутился и тут же рассказал еще один, уже совсем примитивный. Судья годился мне в отцы, был седоват, крепок, жадно озирал девушек и поражал меня спокойствием. Спокоен. Внезапно меня это пронзило. Почему он спокоен? Честный ли он? Наверное, всегда в хорошем настроении, не курит, сам сказал, что начинал и бросил, и не тянуло, бросил — и все, бережется, чтобы было нормальным здоровье, и сам он нормальный, нормальный человек, не из тихих, но и не из смелых, он всегда умнее других, и его не купишь, и если я приду к нему завтра и попрошу поддержки, что же он мне скажет? Что, что?
И я иду, иду зачем-то вслед…
В гостинице третьего разряда пахло прохладными простынями. В комнате с печным отоплением тесно стояли койки, на одной из них спал поверх одеяла колхозник, и рот у него был открыт. Главный судья боялся, как бы не засекли посторонние. Я пожалел, что связался с ними. Для расстроенного сердца нет ничего тяжелее общения с приятелями, которым на тебя наплевать.
Принесли вино. Мужик закутал полотенцем бидончик и нес его под пиджаком. Дежурная дала нам стаканы. Физруки порезали хлеб, сыр и шепотом переговаривались о рекордсменах мира. Я закурил. В окно повеяло дождем, я подошел к подоконнику и глядел вниз.
Я п р о с т о п о н я л а, ч т о, е с л и с а м а о с е б е н е п о д у м а е ш ь, н и к т о з а т е б я д у м а т ь н е б у д е т…
Сейчас бы не выпивать и не слушать скучных физруков, а посидеть в пасмурной комнате с понятной и прекрасной женщиной и чтобы она не сокрушалась, как ненадежна и обманчива жизнь, а, наоборот, вспоминала счастливо и нежно только о радостном.
Вино было противное, кислое и разбавленное. Я выпил насильно два стакана.
«Теперь уж все равно, — подумал я, нюхая сыр, — до вокзала как-нибудь добреду и устроюсь на верхнюю полку».
Вино мягко разошлось по телу, мир явился мне невыносимо прекрасным, потому что он был выдуман мною. Внешне спокойный, я весь кричал и был натянут как струна! Уж сколько раз так было, и казалось — с годами пройдет, сердце постареет и стихнет Да нет, с годами только усиливался мой крик. Перед глазами вставала Лерка. Внизу шлепал по камням дождь В комнате уже громче перебивали друг друга физруки. Я стоял у окна и жалел, что ничего не сказал Лерке, не сумел, перекипел до того. Сейчас бы!
Мне стало душно. Я спустился на первый этаж. Вода широко сбегала по камням.
Не понимаю, зачем я пошел на окраину, но там было хорошо. Дождь оборвался, стало светлее. Отсюда начинались размытые окрестности. Они далеко-далеко простирались белыми островами. Кругом вода и вода, и трава, и кусты, и облака по воде, и весь вечер со своими тихими красками упал на чистые сырые просторы. Я люблю разливы. Нет, есть все-таки в мире мое спасение — в чем-то невыразимом, смятенно прекрасном, тайном и сложном. Что-то сошло на меня свыше, и я успокоенно подумал, что ни за что не пропаду в жизни, пока буду вот так вот чувствовать. Налево до самых калиток затопило улицу, по единственному переходу пробиралась девушка. Куда бы и мне ступить?
Я пошел к вокзалу. Нигде никто не ждал меня, и я думал, и думал, и думал об одном. Я не мог быть один, не хотел. Просто жить — мне этого мало.
За автостанцией я постоял у киоска, набрал свежих газет и попросил номер столичного журнала. Я положил его на ладонь, недоверчиво перелистнул страницу. Потом нервно выгреб из кармана мелочь, скинул продавщице в тарелочку и повернулся, пошел, заторопился прочесть первые строчки рассказа.
Я читал на ходу, ахал, курил, бросая одну и зажигая другую сигарету. Потом сел в бурьяне возле дороги.
В рассказе писалось об осени, о далеком русском Севере. Были там пустые острова, местные люди, старые погосты и всполохи белых ночей. Был и тоскливый художник с женщиной, которая приехала к нему из столицы и, кажется, любила его, а он, измученный сомнениями и одиночеством, почувствовал себя с ней еще горше, потому что все то глубокое, чем он жил, никто не ощущал так же остро. И хотелось ему чего-то непонятно большого, великого, хотелось, чтобы его понимали не в будничном, а в великом и пусть молчанием своим и присутствием успокоили сердце. И он пил, переживал, сидел на мокром бревне у воды (весь сосредоточенность и мука), грубил ей, прогонял. Их разлучала жизнь. Она была умна и красива и, верно, догадывалась иногда, как болит его душа и ждет, может быть, самого простого и нужного слова, и этого слова у женщины не нашлось.
А здесь, в сереньком городишке, сиял вокруг меня промытый осенний вечер, блестела земля, тревожила русская прохлада, и у базара сидели на телеге цыгане и перебранивались.
Не был я художником, не унижал женщин, не считал себя мессией, не пил от тоски и не терял надежд, но сейчас мне казалось, что в рассказе что ни строчка, то все, все про меня!
Медленным шагом прибрел я на невзрачный вокзал. Торопиться теперь было некуда. Я купил билет и положил его в карман среди бумаг и Леркиных писем. Я долго сидел под темнеющим небом на лавке, потом кружил по маленькой площади и кашлял от курева. Сердце покалывало. Кого-то провожали, столпились возле закрытого киоска, и хмельной голос перебивал бестолковый шум: «А не одна трава-а по-мя-ата…» Как тут не вспоминать и другие вокзалы, другие, совсем ранние дни мои, когда я часами мог слушать песни, до смерти любя простоту мелькавших людей!..
Трамваи скрипели, поворачивались по кольцу и скрывались за папиросным киоском. Продавщицы ушли домой. В час ночи, когда я буду вытягиваться на полке в вагоне, кондукторши подсчитают выручку и уедут в парк.
Лерка, Лерка… Как бы мы жили, как бы… Искал я жизнь — и вдруг уже ничего сильнее, страшнее и яростнее не будет.!
Лерка-а…
Как пьяный сижу… Кто будет со мной, когда захочется приклониться? Лерки-то у меня и не будет. И не найти мне такую. Она пришла ко мне слишком рано. Бывает же, когда прийти надо вовремя. Вот сейчас. Была бы. Но Лерки-то у меня и не будет. Я слишком понадеялся на свою фантазию, а это ведь жизнь, и она никогда не сведет нас навечно. «В деревню, — снова подумал я, — в деревню, в пустую комнату на горке. В деревню!»
Жить как многие. Привыкать к неизбежному.
И о матери надо подумать. Я никогда не посылал ей денег, высасывал только из нее последние средства, постоянно оправдываясь, что мне нужно позарез на какие-то высшие цели. Поистине постижение смысла жизни за чужой счет. Удивительно, почему я забывал об этом. Ничем я не доказал свою любовь к ней и при расставании на вокзале, когда она меня наставляла как маленького:
«Работай там на совесть, не ленись… Вставай раньше, я знаю — ты лю-убишь потягиваться до одиннадцати. И в институте так учился: пока не сбудят, ты и не проснешься? Ох, Гена, смотри, теперь уж самостоятельней надо. Денег поменьше транжирь, книжек поменьше покупай; читаешь, а все-о как ветер, все что-то хочется тебе не как у людей. С начальством не цапайся, ты ведь такой, что не утерпишь… А там пора и семьей обзаводиться, хватит — погулял. А то, я вижу, девчонки вью-утся вокруг тебя… Не надо, сынок, это все пустое, баловство одно, так привыкнешь менять их, потом ни с одной жить не будешь. Выбери хорошую, чтоб она и тебя любила, и в хозяйстве была как полагается… У тебя ж была какая-то девочка. Сразу и напиши, где остановишься, куда на работу, не так, как всегда пишешь, — здравствуй и до свиданья. Пропиши, почем у вас там фрукты на базаре. Да кури поменьше, ты уж при мне третью начинаешь… Чего ты так? Какие такие заботы у тебя, еще только жить собираешься. Мать, слава богу, больше тебя пережила, не курит же. Смотри, друзья твои меньше тебя курят».
И стало мне в ту минуту жалко ее. Живешь от нее далеко, плохо угадываешь по письмам ее дни, и, пока она там бьется в заботах, ты слоняешься в чужом краю, повесничая и увлекаясь, и весь уже изломан, издерган. И вспоминаешь ее с приходом писем, внезапно станешь родным и виноватым — как на пороге, когда она раскрывает дверь и плачет, обнимая. Потом опять притупляется память, до следующего письма, до встречи. Я расстроился на вокзале. Гурьбой подступили ребята, повынули из карманов поллитровки и стали поднимать тосты: за хорошую жизнь, за разлуку, за дорогу. Я дорожу старой дружбой. Я не стерпел, схватил стакан и, сколько ни лезло ко мне руке горлышком, все подставлял его, и пил, пил, и после кричал с подножки, что мы еще успеем, мы еще вернемся за подснежниками, мы… И не помню, поцеловал ли мать.
…И тут ко мне пристала цыганка. Очень молодая, босиком, с нежным горячим лицом. Она держала на руках цыганенка и уже протягивала ко мне руку, пальцами касалась плеча.
— Что тебе, цыганка?
— Я не цыганка, я сербиянка.
Тонкие ее, иссосанные груди белели в вырезе сползшего на плечо платья. Я никогда не прогоняю цыганок, особенно если они молоды и красивы. Полюбить цыганку, увезти ее — такое сумасшествие находило на меня раньше, потому что оно не совпадало с привычными понятиями о жизни. Всего несколько дней назад один музыкант из джаза рассказал мне историю, и я пришел в восторг.
— Дай свою руку, красавец, — сказала сербиянка. — Ты молодой, интересный, любят тебя, но нет тебе счастья в жизни. Любят тебя за глаза и улыбку, да быстро забудут. Ты слышишь? Дай руку. Много друзей у тебя, настоящего друга нет. Ласкают люди глазами, а желают погубить — бог не дает, слышишь? Расскажу тебе, красавец, думу твою, судьбу твою, скажу, как звать, кого любишь, что в жизни ожидает. Сердце ты всем раскрываешь — слышишь? Не надо, держи сердце закрытым — и будешь счастливым. Не смейся, красавец, дай папироску.
Я достал пачку болгарских сигарет и отдал ей. Она тонкими пальчиками вынула одну сигаретку, поднесла к спичке и по-мужски затянулась. Пачку, конечно, взяла себе.
— Душа твоя неспокойна, — продолжала она, — бери в руку этот секрет, — и сунула мне зеркальце, — смотри, вспоминай, что в жизни было плохого… Тайну души твоей открою, только для хорошего конца положи на эту руку монету. Все выльется…
— Ну-ну…
— Жить и владеть тебе червонной дамой, крестовая временная, слышишь? Характером ты серединка-наполовинку — и строгий и отходчивый, и ненавидишь и прощаешь. Рисковый, девки тебя любят, но переживаешь ты из-за одной, мучает тебя дальняя дорога…
— Хватит, — прервал я. — Сколько тебе лет?
— Девятнадцать.
— Черт, какая ты красивая! Не надо гадать, постой еще просто так, я дам тебе на папиросы. Постой, милая.
— Дай — тогда постою.
— Ты думаешь, мне жалко? Постой, постой, я не обману.
— Положи в эту руку, — сказала цыганка-сербиянка. Я посыпал ей на руку мелочь, и она пошла, тонкая и молодая, тут же пристала к другим.
И то, как она быстро забыла меня, вдруг отрезвило меня окончательно. Я вспомнил глубокие глаза актрисы, за которой ходил как-то по городу. Ждешь и ждешь таких глаз и слов, а ждать нечего. Не надо ждать. Не надо ждать специально. Это гениально, такое понимание, какое написано в глазах актрисы, и, как все гениальное, очень и очень редко. Зачем ждать и расстраивать себя, особенно в мои годы? Надо создавать свою жизнь на очень простой и вечной основе, не рассчитывая на появление и ласку нежных, гениальных, всепонимающих глаз: Счастье ведь не в школьном представлении, и я уже поплатился, столько лет ожидая его, как ребенок. Счастье сурово и такое, каким оно и может быть в жизни. Старайся смотреть далеко, но не так далеко, что уж и не видно ничего, и это невидимое кажется прекрасным. Не надо мне грустить. Все. Я постараюсь не давать себе воли.
Над городом всходила ночь. Журнал был со мной, я раскрыл все ту же страницу с горьким началом и стал читать во второй раз. Опять по Северу скитался одинокий художник, и от него уходила женщина. И опять я почувствовал, что мне плохо и никуда от себя не деться.
Ах боже мой, как грустно, как гру-у-устно-о…
Словно услышав меня, пришла вдруг Лерка. Я случайно увидел ее в трамвае и так удивился, что не сразу встал. «Неужели раскаиваться пришла?» — подумал я. Большая и гибкая, она виновато стала передо мной.
— Я думала, опоздаю.
— Еще сорок минут, — сказал я, с трудом перенося волнение.
— Решила тебя проводить, — сказала она, как бы спрашивая разрешения.
— Как же тебя отпустили?
— Могу я, наконец, попрощаться с тобой как следует?
— Конечно, — положил я ей руку на плечо и повел по площади.
Она была ровна и тиха. Неслась из-за путей музыка, горели огни, и хотелось выть.
— Куда мы станем?
— Пойдем где потише.
За площадью была разгрузочная, от нее шел переулок. Мы притаились у забора за деревом.
— Я купила тебе поесть на дорогу, — сказала она, подавая сверток в сетке. — Раскроешь консервы, булка есть, варенье, ложку я положила. Чаю попьешь.
— Не стоило бы.
— Ну что ты, будешь голодный, — говорила она тихо, как после болезни. — Деньги, наверное, проездил? Тебе дать?
— Есть у меня. Спасибо.
— Но это возьмешь, хорошо?
— Какая из тебя выйдет заботливая жена!
— Да, — грустно согласилась она. — Какой ты худой стал! И опять куришь, куришь. — Она взялась за мою сигарету, медленно убирая ее от меня. Отняла и бросила на пол.
— Прохладно… Ты не замерзла? Дать пиджак? Согрейся.
— Мне тепло.
— Какая осень стоит! Оглянись.
— Да, — оглянулась она. — Запеть хочется.
— Я хотел прийти к тебе еще раз. Пустила бы? Что молчишь? Ну?
— Что тебе сказать… — Она машинально поправила мой воротник на рубашке. — Я поняла, что у тебя на первом месте какая-то своя идея, на втором — книги, путешествия, еще что-то, а потом уже женщина, жена… А ведь вы всегда у нас на первом месте. Конечно… я буду помнить все прогулки, все весны, все наше…
— Подойди ближе.
— Угу.
— Еще. Совсем близко.
— Ну? — подошла она.
Я поцеловал ее, она безвольно раскрыла губы и вдруг задрожала, заплакала, вспоминая.
— Все, все, — шептала она и вытирала пальцем глаза.
В стороне от нас, за дальними крышами, чернели деревья. «А знаешь, Лера, — говорил я для нее про себя, остро переживая свои поздние открытия перед разлукой, — знаешь, — хотел я сказать громко и не оказал, только гладил ее плечи и голову, — знаешь, нам долго-долго, если не всегда, будет не по себе. Я сегодня ходил один, думал всякое, и вот пришло в голову это. Не прошли для нас три года даром. Не баловались мы. Я представил, как только кому из нас станет плохо, и он по какому-либо пустяку — ну на улице что-то увидит, слово какое в толпе послышится или осень вот такая настанет — вспомнит все, и черт знает какая волна поднимется! Я сейчас уеду, а ты подумай. Подумай хорошенько, Лер, понимаешь, почему я так хлопочу об этом? Не плачь… Дико, конечно, что мы уходим друг от друга… И все из-за…»
Я тихо поцеловал ее в глаза.
Постояв, мы пошли на вокзал.
— Чем ты займешься, когда приедешь?
— Буду рассказывать пацанам о книжках, заставлять говорить не «кто крайний?», а «кто последний?».
— Вообще у тебя получится. Тебя дети полюбят.
— Поедем со мной.
— Ты все равно со мной долго не будешь.
— Напрасно ты так.
— Ты не усидишь. Погуляй, только береги себя, ведь тебя любят все, влекут. Испортят, знаешь, какие сейчас бывают женщины. Смотри.
— Ты как мать моя. И откуда в вас эта мудрость?
— Жизнь заставляет.
— Эх, давай запоем, что ли! — воскликнул я. — Эх, мы вдвоем тоску-кручину легче растоскуем. Тоска-кручина. Слова-то какие, кто же их выдумал, какая душа нашла?
Еще издали я увидел над кассой электрические часы. Тридцать пять минут двенадцатого. Поезд отходил в двадцать три часа двадцать пять минут. Опоздали! Я сжал Леркину руку и побежал. Сверху светили прожекторы, а вдали, там, где убывала дорога на юг, чернела ночь. Опоздал!
Такси!
— Эй, друг! — крикнул я в ухо таксисту. — До следующей станции далеко?
— Двадцать пять километров.
— Давай! Догнать поезд! Жми! Оплачу! Оплачу туда и обратно.
Лерка села рядом с шофером. Непонятно, куда и зачем я торопился. Но и задержаться еще на ночь я уже не мог. Нервы сдали. Ехать, только ехать, и ждать нечего. Внезапно я остыл к Лерке и обрадовался, что уезжаю. Темными переулками выехали мы в поле и понеслись со скоростью восемьдесят километров. Все. Я уезжаю. Железная дорога то подбегала к нам, то пряталась за кустами во тьме.
Через полчаса мы обогнали поезд, проехали взгорок, одну деревню, другую и потом свернули, к станции, где должен был остановиться поезд. Станция находилась в тени, за тополями маячило строеньице, освещенное тусклой лампочкой на столбе. Близко к полотну подступал кустарник, за рельсами падало в глубину осеннее поле. На далеком повороте уже светились и приближались огни поезда.
Она сейчас сядет в такси, вернется к своему мужу, и они будут жить, у них заведутся свои секреты, все раннее, наше, станет далеким, и мы никогда не встретимся, чтобы до конца узнать: мечта она или мой единственный человек.
Поезд с шумом надвигался на станцию. Стало светлее, и мы увидели лица друг друга.
— Поедем со мной! — нервно сказал я. — Поедем! Лерка, как мы будем жить! Как мы будем жить, а! — Поезд уже грохотал, и протягивался к семафору, и потом зашипел тормозами. — Ты меня любишь, я вижу, ты меня любишь!
Она на миг колыхнулась ко мне, не то обрадовалась, не то вспоминала что-то. Она была уже моей.
Поезд закричал.
— Ну? Лера? — тряс я ее и тащил к вагону. — Таксист, уезжай! Уезжай!
— Не-ет! — крикнула она. — Нет, нет, подождите!
— Ну что ты будешь делать без меня?! Скорей!
— Нет, нет, — испуганно опомнилась она, — нет… не знаю… иди, уже зеленый свет, слышишь… не сердись… — и затряслась, зарыдала.
И поезд как раз тронулся, я больно поцеловал ее и побежал к подножке. И сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей стали отдаляться строение с лампочкой на столбе, огонек такси, небо, кусты, где она стояла, не вытирая слез.
— Не мешайте работать, — отпихнула проводница. — Все равно не намашешься…
Прошел сентябрь, за ним октябрь, и подступил праздник. Никогда у меня еще не было и, наверное, не будет такого свежего чувства от деревни, как в эти первые месяцы. Я растворялся в полевой тишине нашей усадьбы, стоявшей в пятистах метрах от хутора. Хутор лежал в долине. Маленькие его домишки были разбросаны, и от этого было особенно пусто и тихо вокруг. Вниз от моего дома вилась дорожка к широкому арбузному полю, сзади земля поднималась к лесу, и я часто ходил туда и лежал в нем на сухих листьях, глядя в небо.
Просыпался я рано, иногда раньше женщин-хозяек, бежавших в сарайчик кормить гусей и доить коров. Столько написано и спето уже про деревню в эти росные часы, и так сладко было пережить теперь самому то же самое, считать себя ее жителем, отдыхать душой на зорьке и поздней порой, когда под высотой черного неба стоит молчаливый звон ночи. В пять-шесть утра я включал электроплитку, грел чай, пил, покусывая прямо на порожке хлеб с маслом и потом отправлялся по узкой тропе на поляну, мечтая, покуривая. Оттуда, то и дело отвечая на поклоны новых знакомцев, проходил мимо белого директорского дома к спальному корпусу, здоровался в коридоре с ночной няней, непременно сообщавшей мне о промоченных матрацах, и заглядывал к ребятам. Там уже кто-нибудь проснулся, чаще всего Толик Гречишкин, худой и нескладный мальчик из пятого класса. Устроившись у подоконника, он своим мелким ужасным почерком царапал на листике из тетради. «Уважаемый товарищ милиция, — писал он всю осень, — найдите, пожалуйста, мою маму». «Докладная директору, — читал я в другой раз. — Четвертый класс украл у пятого класса 3 пуговицы от штанов, катушку ниток, один тапочек и один пододеяльник». Я кладу ему руку на голову, и он вздрагивает. Я подхожу к его кровати, откидываю одеяло и вижу желтобрюхого ужа у подушки, с которым он спал.
— Опять!
Животных он любил страстно. Он не боялся взять голыми руками гадюку, ведал в лесу самыми тайными норами, подбирал и выхаживал раненых птиц, плакал, когда ребята, дразнившие его Питоном, отрывали голову какой-нибудь птичке или выбрасывали на улицу орленка с перебитым крылом. Наверное, и правда был в нем некий магнетизм: змеи мирно обвивали его руки и не кусались за пазухой.
И сам он был нервный и чуткий ребенок. С какой грустью я заметил однажды, что ему не сочувствуют! Вечно наказывали его без причины, вылавливали в лесу и тащили в столярный кружок, на спевку, принуждали к нелюбимым делам. Обозленный, заплаканный, он стучался ко мне и просил спрятать куда-нибудь то ежа, то зайчонка. Я отдал ему свой дровяной сарайчик. Мне так знакомы были его переживания и нужды.
И я подружился с ним. Вместе мы ходили с ним по воскресеньям в районный центр, вместе кололи дрова, чистили и варили картошку, ели, обсуждая хозяйственные дела на целую неделю, и он, забывая про детдомовскую столовую, говорил:
— Завтра с утра поедим что-нибудь легкое, а после обеда наварим борща! Со смета-аной!
Почти каждое утро я слышал его голос под своей дверью: «Вы проснулись?» И каждое утро у нас были новые разговоры.
— Я вчера лисят поймал, — сообщал он с порога.
— Ну-у?
— Честное слово. Я их в ваш сарайчик сунул. От пацанов. Какие лисята, Геннадий Васильевич! Понимают все, как люди. Пусть подрастут, матери у них нет.
— Садись со мной завтракать.
— Спасибо, я лучше пряник возьму. Я сегодня рано встал, уже сочинение проверил. Почитать вам?
— Конечно, конечно.
— Слушайте. «Характеристика знакомого человека».
— Какого знакомого?
— Не скажу, это тайна.
— Хорошо. Я постараюсь отгадать.
— Слушайте. «Лицо у него сонное и откормленное. Он всегда тихий, на взгляд старших. Грубит техничкам, считает себя старше их. Не приходит на уроки, когда захочет. На расправу он жидкий. Работать не любит, ежедневно теряет тетрадки, увиливает от трудностей, а покушать всегда приходит первым». Читать дальше?
— Да, конечно.
— «Он ничем не интересен. Я его ненавижу за все. Он заедается с хорошими, а добр к плохим. Хитрый, примажется к любому. У него в глазах безразличие ко всему. Он не приносит пользы ни отряду, ни школе. Мне ни в чем не хочется ему подражать. Я подражаю тем, кто хорошо кончает 8-й класс и не притворяется. Когда мы жили в другом детдоме, он был там совсем негодный. Там было плохо, я сбегал оттуда 6 раз, меня ловили, один раз аж под Ростовом. Били там стекла, кто сильней, тот чувствовал себя царем, не соблюдалось равноправие, в столовую ломились, как голодные. И воспитатели-были глупые, не такие, как здесь. Вечно ели в столовой за казенный счет. Наговорят, наговорят, наобещают и ничего не сделают. И все записывали меня в дисциплинарный журнал. Я уже и привык, пишите, пишите, может, вам полегчает. И чем хуже ученик, тем больше в почете. Жалко, я не умею писать, как мой друг Бутылка, я животных люблю, а таланта к пересказыванию у меня нет». Понравилось? — спрашивает он сразу и прячет тетрадь в папку.
— Ничего, откровенно.
— Нам учительница так и сказала: «Пожалуйста, пооткровенней, не надо мне общих слов».
— Кое-чего нельзя писать в сочинениях. Неприлично. Сочинение не дневник.
— Я в черновике и про вас написал.
— И про меня не надо.
— Да я так просто. Ничего особенного. Как пацаны к вам относятся. Что вы жалеете, не дадите в обиду. Пошутить можете. Накричите, а нам не страшно.
— Не боитесь меня, да?
— Нет.
— Ну и хорошо. Только писать обо мне необязательно. Не положено.
— Кто сказал?
— Я тебе говорю.
— Ладно, я учту.
По дороге в школу нам попадаются двое детдомовцев, пахнущие папиросным дымом.
— Герасимовский, — строжусь я, — ты опять курил?
— Нет, — вертит он головой и изображает в глазах возмущение.
— А спички в руке?
— Нашел.
— Где?
— В саду.
— Ну-ка, дай карманы.
В карманах среди гвоздей, железок и всякого мусора я нащупываю кусочек сигареты.
— Так, милый мой, дело не пойдет. Конец нашей дружбе. Я-то на тебя рассчитывал, — нарочно причитаю я, — я-то всем хвалю его, горжусь, что Герасимовский меня любит, он поклялся мне, он понял. Разве так подводят друзей?
— Геннадий Васильевич, я последний раз. Поверьте.
— Захотелось покурить — прибегай ко мне, я тебе всегда займу сигаретку. Вместе покурим, посудачим.
Герасимовский понимает меня и расплывается. Молча вынимает он из моих рук сумку с книгами и несет впереди.
— Для вас, Геннадий Васильевич, готов и на жизнь и на смерть, — потешно клянется он. — С сегодняшнего дня завязываю.
Рядом с детдомом находилась школа. В детдоме меня поставили заместителем директора, в школе я давал уроки немецкого и истории. Пока я везде успевал.
И все ходил и ходил по деревне.
Днем ломали в поле кукурузу девчата, оборачивались с моим появлением, что-то говорили между собой или кричали вслед, смеялись. Вечером я заставал их в клубе на краю хутора. Клуб этот, напоминавший длинный сарай, всегда радовал меня присутствием молодежи, и шумными звуками радиолы перед сеансом, и красным уголком, где ежедневно сидел за столиком хвастливый Витя-горбун, играл в шахматы и икал. Всюду я появлялся тихий, медленно вытаскивал папиросы (их в ту осень не хватало в магазине), медленно прижигал, затягивался, так же переговаривался с трактористами. Я даже и не подозревал, что рядом с щипавшими девок парнями я как бы показывал деревенским пример скромности. «Один, не женат, — пересказывали мне позднее, — ни на кого не посмотрит. Ездил за своей невестой, а она там, видать, схлестнулась с другим. Вернулся пустой. Известно: хороших парней дурят ой как! Мало разве сучек? А он и не смотрит даже».
А я смотрел — и часто, внимательно смотрел на хохотушек, на смирных, на красивых и обычных, но без всяких надежд и мечтаний, хотя знал, кому нравлюсь и кто не прочь пригласить меня на приближающуюся гулянку. Но не танцевал, не приставал и, как после болезни, сидел в углу на лавке с папиросой в зубах, наблюдая за своими воспитательницами, стыдившимися меня, своего начальника, когда парни прижимали их очень сильно. Как будто я был ангел.
Осени не было конца.
Убрали мы в детдоме арбузы, директор в то время болел, и я сопровождал с ребятами машины в курортторг, сгружал, отмечал квитанции, ездил наверху — оттуда все видно было, а местность эта славилась природой. Только песни я пел грустные — про скорбь обнаженных тополей, про женщин и машинистов, про те невеселые истины, которые все-таки горько утешают, когда их поешь или слышишь.
Седьмого ноября мы гуляли всем коллективом у завхоза. Пили за праздник, за детей, за наших женщин. «Выпьем за женщин, — сказал наш высокий, со стеклянным глазом директор, — которые, как цветы, украшают нашу жизнь. И за мужчин, которые, как садовники, выращивают эти прекрасные цветы». Тут стали танцевать, петь, молодежь подсаживалась поближе друг к другу. Охмелев, я тоже разошелся, воспитательницы, до сих пор считавшие меня задумчивым недотрогой, пригласили в круг и потихоньку, потихоньку выспрашивали мои секреты. Домой мы шли под руки, была луна и такая тишь, дремота, такое раздолье висело над головой, что я про песни позабыл, а думал об этом. Всех четырех, молоденьких и скучающих в деревне, я развел по домам и со спокойной душой, нисколько не пьяный, достиг своей двери, оставил ее открытой, лег и глядел с раскладушки в черную пустоту.
В декабре я притащил в свою комнату стул, переложил печку и брал у соседа столяра стружку, топил и сидел, подставляя лицо горячему дыханию огня. Частенько ломался движок детдомовской электростанции, и мне даже лучше было коротать время без света, ждать стука старика столяра: «Васильич, иди покурим…»
— Да я только что курил…
— Ну еще по одной. Оно не во вред, если за компанию.
— А где ваша старушка?
— Да она ж не курит! Это анекдот есть такой. Собрались двое, один спрашивает: «Чего ж ты жену не привел?» — «Да она ж, говорит, не курит!»
Мы сидим с ним на скамеечке, которую он смастерил ради меня, толкуем. Бабы давно загнали гусей, затворили воротца, давно улеглись дети, над крышами прояснились звезды, а мы сидим с ним, как два пожилых человека, толкуем о последних событиях, опять надеемся, произносим слова, жившие тогда на устах каждого. Осень никак не заканчивалась, не бросала нас, и не верилось, что уже декабрь, что где-то снег и перемена жизни! Уже мало было ждать Нового года, а у нас держались тепло и сушь. Старик, кажется, понимал меня, подозревал во мне скрытую грусть и очень любил делиться впечатлениями от книг, которые читает ему бабка на ночь.
— Вот прочитала она мне, Васильич, рассказ. Шут его разберет. Пишет, пишет, довел до самого интересного и бросает. Мужик бабу похоронил, распродался — и в город. Жить значит. И не прописал, как он: доехал или нет, пошел в ресторан или куда — кончил и все как топором обрубил.
— Но ведь, наверно, дальше просто неинтересно было бы. Он, наверное, все уже сказал о нем.
— Сказал, как в деревне жил. А в городе? Доехал или нет, чем дело кончилось?
Пожалуй, я смог бы ему растолковать, почему обрываются рассказы и повести и почему нет нужды продолжать их. Но он бы никак не успокоился на этом и, значит, не согласился со мной. Понятно его желание узнать о жизни героя, как понятны его тревоги о дочери, отбывшей в Ростов с новым мужем. Но все можно представить заранее. Это так легко, если знаешь человека. И почти никогда не ошибешься, ну раз из десяти. И наверное, меня можно представить хоть чуть-чуть, в общем, хоть немножко. Только трудно это будет для моих товарищей. Им трудно.
Представить меня в школе с ребятами, в лесу, когда я один, когда я думаю о прошлом. Представить меня в комнате с пустыми стенами за письмами Пушкина.
Представьте воскресенье, десять километров пути в районный центр, телеги, машины возле базара, очередь за пивом возле столовой, молодые смеющиеся лица женщин и вечер, темную дорогу среди пологих холмов, мои мечты, мои старания не потеряться. Иду, иду и иду — и наконец вижу в голых ветках дубов белые очертания наших строений, черепичную крышу своего дома и мастерскую столяра. Тишина, свежесть, одинокость. Я закуриваю, оглядываюсь на желтые окошки и думаю, думаю. Думаю и на что-то надеюсь…
Они жили на окраине большого сибирского города, на левобережье во втором доме от трамвайной линии. Улицу свою Женя Бывальцев так нежно любил, что малейшие слухи о ее сносе, о застройке ее новыми казенными зданиями повергали его, в то время еще мальчика, в уныние: а как же тогда? Как же он перенесет расставание с нею, как же найдет потом среди новых площадок, тротуаров, магазинов, балконов с мотающимся на ветру нижним бельем свой прохладный двор, огород на болотце, палисадник с отцовской осиной, окно, в котором они с матерью все кого-то выглядывали, как будто им каждую минуту должны были принести какую-то радость? А главное, думал он взрослым, куда же он вернется, чтобы вспомнить родную жизнь, время, которое застало его с матерью на улице Широкой. То идешь со станции, от самого хлебозавода видишь свою серую, под стареньким толем крышу, потом крыши соседей и с радостью, с удивлением отмечаешь, что стоит все на месте, хотя там, вдали, в стороне не своей, привыкал глаз к каким-то переменам.
Но улицу никто не трогал. Наоборот, заросла она на низах обрезанных огородов тесными строениями пришлых людей. И слава богу, что не трогали, не сносили, заключали хозяева. Кому же охота бросать копаную-перекопаную землю, много весен питаемую навозом из коровьих стаек! Кому охота загонять себя в каменные коробки и слышать по вечерам, как щелкают в чужой квартире выключатели! Душа, привыкшая к полевой вольности и воздуху, не переносила стеснения. Старикам есть где выпрямлять гвозди, пожилым приятно посидеть на холодеющем закате на собственной лавочке, покричать через дорогу: «Антоновна, или стираться к вечеру надумала?» Легче и умирать в своем доме, постоят возле гроба близкие да соседи, горячее поплачут, подальше проводят. Только молодежи скучалось в отдалении и тянуло ее туда, где галдеж, где никто за тобой не подглядывает, когда ты поднимаешься по лестнице, звать на свидание.
Приезжал Женя теперь редко и неожиданно, обычно без телеграммы, шел на горку и думал только о прошлом. Точно герой какой-нибудь сказки, ступал он по знакомой земле, на которой его будто бы позабыли, перестали ждать его возвращения. А они для него и вдалеке были живыми. И чувство неизменно было высокое, с каждым шагом становился он младше, и первого соседа, поднявшего ладошку к бровям, принимал как близкого человека. Улица стояла такой же, на горе, ряд ее снижался с востока на запад. Первые возгласы были не о нем, о матери. То кто-то толкал своего парнишку мигом сообщить ей, то нарочно скрывали на минутку от нее новость, выпытывая «ну-ка, что тебе снилось?», то сажали Женю в ограду за стол с недопитой бражкой. Окружали его, каждый как бы сочувствовал его матери, находя в сердце и свое собственное ожидание, свои слезы, свою судьбу. Ни разу не проворонила его приезд Демьяновна, толстая, чудная баба, в любой день бродившая из двора в двор в белом фартуке. Мать нередко жаловалась на нее в письмах, на странное ее поведение по отношению к ней, у которой Демьяновна и пила, и ела, и отводила душу. Тем удивительней и досадней было узнать о неладах, что Демьяновна ласкалась перед Женей как родная тетя, каждый раз помогала при встрече готовить на стол и провожала его до самого вокзала на другой берег утром ли, поздней ночью, целовала, совала в руку пятерочку, троячок, просила не забывать никого, обещала не давать его маму в обиду. И отчего-то мелко тряслась на его плече, всхлипывая. Так же подбегала она к нему, торопливо вытирая губы передником и целуя, и Женя тоже еле сдерживал слезы, растроганно думал: «Помнят, помнят…» Что вдруг так трогало людей? Или по Жене было заметней, как меняет всех время, или привыкли переживать за их семью?
Чувство прожитого томило Женю в первый день особенно сильно. И в первый день не хватало ему смелости спросить у матери о человеке, который бы еще и не так его встретил. Еще не так бы зашумело вокруг, не такое бы застолье устроилось!
«Ёхор-малахай! — кричал бы он после стопки. — Какого сына вырастили! А мы уж так и помрем в стайке, Физа! А давно ли он лопатку корове под г. . .цо подставлял! А теперь любая Алена подходи! Как тут не выпить, давайте еще хряпнем, я доволен. По крайней мере, на старость нет-нет да и подкинет отцу десяточку на похмелье. Мы уж со старушкой, — игриво обнял бы он мать, — как-нибудь. Будем на охоту ездить, куплю ей ружье, хряп, хряп и в сумку! Ну, потянем. Встречаем не по одежке, а по уму. Барахла у нас полная кладовка! Одних калош десятка два. Верно, скажи сынок? Большой какой, слушает нас, дураков, и думает о чем-то, скажет: «А, в рот вам сайку с маслом, мне теперь не до вас, малограмотных, я не с такими вожусь». Стареем мы, что с нас взять?» И в глазах проступили бы вдруг слезы, не слабые — мужские слезы, он бы обнялся, «эха-ха-а» — вздохнул, как раньше, потом превозмог бы себя и дурашливо заорал: «Соколовский хо-ор у Яра был когда-то знаменит…»
— Мам, — осторожно намекнул как-то Женя, — ну а Никиту Ивановича еще не позабыла? Вспоминается иногда?
— А чего теперь вспоминать? — расстроенно и печально ответила мать. — Чо хорошего мы с ним видели? В твоем костюме положили, когда пришлось. Чего хорошего… Все соседи меня жалели…
Теперь это стало правдой, а в те первые наезды Женя, даже сочувствуя матери, не мог целиком согласиться с ней. Ему становилось жалко Никиту Ивановича, он любил его в одиночестве за что-то самому непонятное. Он всю юность зависел от него: от его голоса, замашек, крика, словечек, от его русской забывчивости, от неустроенности.
И то надо сказать: родного отца он не помнил.
В какой-то пасмурный летний день принесли повестку, кто-то (кого он потом вспоминал, как отца) брал Женю на руки, мать плакала, и мальчик запомнил, как неловко и стыдно было ему оттого, что вокруг него плачут, а он не может, он не понимает, зачем плачут, зачем эти сборы и проводы и зачем прощаются.
— Повестку прислали, а он был на работе, — часто рассказывала мать. — Думаю, придет, поужинает, тогда скажу. Он промялся за день, кашу с молоком с такой охотой намолачивает, а я чо-то не вытерпела, заплакала и говорю: «Чо тебе снилось?» Он и ложку отложил сразу. Понял. Ушел в военкомат, нет и нет. Корова наша паслась на площади, где ты теперь футбол пинаешь. Мы с тобой пошли за ней, он от шоссейки к нам показался. Как сейчас вижу, — задыхалась мать и вытирала слезы. — «Сыночек, сыночек, иди скорей! — закричал тебе, подхватил на руки. — Ну, сыночек, наверно, последний раз с тобой. Война».
«Ивану повестку принесли», — понеслось по улице, и соседи повалили в их дом с таким чувством, словно Ивану назначено было оставить свое жилье навсегда. С немыми лицами стояли они у порога, жалели покорно собиравшую мужа хозяйку и шептали: «Господи, да откуда она и взялась, эта война?»
— Хоть оглянись, — сказала мать отцу, когда уходили на станцию. Она потонула в его пиджаке, который он оставлял на память или на крайний случай, если иссякнут запасы. — Оглянись, а то, может, и не…
Женю отец нес на руках. Если бы от человека оставалась на дороге хотя бы тень! Прошел — и как ветром сдуло, хочешь и не можешь представить его живого. Он нес сына под горку, где мальчик потом бегал без него с бичом за коровой, где он спускался на болото к тете Паше, постоянно, нечаянно напоминавшей ему, каким был Иван, его отец.
Отправили отца в военный лагерь.
«Как бы ты, Физа, приехала, — писал он, — привезла бы курева, бумаги».
Мать и поехала. Не так-то просто было попасть на поезд. До Юрги было километров триста. Физа Антоновна ухитрилась договориться с проводниками, пустившими ее в вагон без билета. Как ребенок, залезла она под скамейку и в духоте, в пыли, чувствуя запах ног, положив свою голову на сверток с папиросами и сухарями, терпела она около девяти часов ради свидания с мужем, быть может последнего свидания, думала она, замирая.
Вместо того чтобы плакать и утешать друг друга, отец угрюмо и толково наставлял жену, как ей жить без него. Он далеко-далеко провожал ее, гладил рукой ее кудрявые русые волосы и не раз за дорогу сказал:
— Держи корову — не голодные будете. Женю корми как ни можно лучше, чтобы смалу был крепким, он растет, ему надо. Не балуй его, но жалей.
— Держи корову! — крикнул он и напоследок.
Несчастен Женя, что он не видел этого. Он бы еще и не так дорожил горьким чувством тех дней. «Не мог же я быть чуть постарше», — сокрушался он в юности, когда убедился всем, существом своим, что он только росток, только веточка, а корни давно сгнили где-то в глубокой земле у Зеленого Гая.
— Когда поехала последний раз, — рассказывала мать уже взрослому сыну, — и уезжала, так он наказывал, чтоб я все приготовила: курева, бумаги и сухарей в дорогу Как только, мол, сообщу, то ты на воинску площадку выезжай с Женей, я на него посмотрю хоть немного. Я насобирала, стояло наготове, уже все предсказывало, что скоро должен проехать. И как-то незадолго приснилось куда-то мы ехали с тетей Пашей и на какой-то станции понадобилось мне купить луку. Поезд затормозил, а тогда же раньше торговали за столиками, порядком бежать от линии. Я поскорей. Только прибегаю, лук крупный, спросила: «Почем такой лук?» — и поезд мой: ту-ту-у. Я назад. Подбегаю — он только хвостиком мелькнул. Я кричать: «Обождите, обождите, не оставляйте меня одну!» Ну что ж, ушел мой поезд. Я тогда схватилась за голову, давай голосить: «Ох, ничо мне так не жалко, как чемодан! Там единственный мой дорогой костюм, я его вовек не наживу! Он на верхней полке, а Паша не знает». Когда я первый раз сон рассказала, Демьяновна и говорит: «Ты смотри, это твой Иван Федорович проедет. Знаешь, в какой он части?» Знала. В тридцать пятой.
В этот же день поехали мы с Женей на картошку, — вспоминала Физа Антоновна вечером после салюта Победы. — Картошку сажали в Буграх, далеко. Взяли тележку, мешки, посадила Женю, скорей, скорей выкопать три сотки и на станцию — узнать, не проходил какой состав. Притащились мы с тележкой, а картошки нашей уже нет: выкопали чужие люди. Заплакала я, насобирала с кастрюльку да домой. Демьяновна встречает: «Физа, я слыхала, составы шли, не проворонь своего». Я Женю закрыла, побежала в чем была, тапочки с меня слетают.
Когда это было, в какой день, по какой погоде? Что происходило с Женей, вокруг, кто разбудит то время? Не помнит, не знает Женя. Как будто не существовало его на свете.
— На станции стоял пригородный, передача по-нашему, и в эту минуту с разгону за ее вагонами военный состав пролетел. Передача тронулась, а у воинского только хвостик мелькнул, солдаты машут Вот тебе и сон, уехал мой костюм, мне теперь его вовек не нажить. В этом составе мой Иван Федорович проехал.
Здесь Физа Антоновна замолкала, и так случалось всегда. Слезы, как из-под тонкого снега, наплывали на ее глаза, сбегали по молодому еще лицу с большой шишечкой над правой бровью.
— А вечером приходит к Демьяновне женщина, родня ее, и говорит: «У вас тут живет Физа Бывальцева? Я ее мужа встретила в городе на вокзале». Она брата своего караулила. Подогнали какой-то состав, и вот видит — мужчина выскочил и ну забегал, ну забегал. И туда, и сюда, подбегает и спрашивает у нее: «Вы не с Кривощекова, вы не с Кривощекова? Не по трамвайной линии идти будете?» Напал на эту женщину: «Зайдите на Широкую, там моя жена все припасла, она, наверно, не знает, что нас везут: телеграмму нельзя было дать, сказали, что состав не остановится. А главное, на сына не погляжу». Она, несмотря что брата ждала, насыпала отцу табаку, газет дала, сухариков немножко. «Если б я знала, Физонька, — говорила вечером, — что брата тоже не встречу, я б все отдала. Три ночи сидела, брата не встретила, а твоего мужика встретила. Если б я знала, что это твой мужик, милая!» Она залезла к нему в вагон, в Кривощеково состав прошел, она проехала до Толмачева. Когда проезжали Кривощеково, он так метался по вагону, крышу свою в окошко высматривал, жалко было сына не повидать, и сердце, потом писал, т а к з а б и л о с ь, ч т о н е с м о г з а п л а к а т ь! И сон мой сбылся. Такого костюма, кричала, я вовек не наживу!
Отцовский, неладного покроя костюм дотаскал Женя в девятом классе, надевая его и в школу, и на выступления в концертах, и на свидания.
— Остались мы с тобой вдвоем, — печально вздыхала мать, в какой раз обращаясь при плохом настроении к войне. — Жили, горевали и молились богу, чтоб наш папка вернулся целый и здоровый. Я тебя учила богу молиться, ляжешь в постель и говоришь: «Ох, мам, я богу не молился», сразу соскочишь и молишься вслух и на конец молитвы говоришь: «Пожалей меня, господи, отпусти моего папку домой», — и поклонишься до земли. Ходили всякие ворожейки, цыганки, румынки, сербиянки, но я им не верила, а тетя Паша твоя, та все рубахи и кальсоны проворожила, и все карты говорили ей, что придет. Потом смеялись: ни одних кальсон не осталось. Убедилась, не стала верить. А я сны загадывала. Меня одна тетенька научила: под Новый год поклониться триста раз и ложиться в постель. Я набралась такого мужества, в двенадцать часов ночи ударила триста поклонов и легла. Когда ложилась, загадала сон: если Иван Федорович придет жив-здоров, то приснись «найду, куплю или что прибудет», а если не придет — потеряю что-нибудь, обворуют. И мне приснилось: война кончилась, я пошла на станцию встречать военных, помню, что шла в новых ботиночках, а на станции глянула — ноги босиком. Так я плакала да приговаривала, так уж неохота было оставаться молодой в одиночестве. Разве мне легко было? И не пожили толком вдвоем — как эта война.
Женя лежал у той же печки, на той же кровати, и вечер был, кажется, такой же, что и десять — пятнадцать лет назад, и мать ему казалась молодой, потому что была она для него всегда как бы в одном возрасте, с тем же лицом и голосом, как в войну и после войны, когда она, вернувшись из женского общежития с пустыми кастрюльками из-под варенца, топила печку и разговаривала о жизни.
— Когда отец жив был, часто писал письма, спрашивал за тебя: как там сынок, наверное, уже скоро в школу. Бой пройдет — пишет письмо. «Все спят, а я пишу». Контузило в сталинградских степях, засыпало землей, и вдобавок попал под машину. Догонял своих, идет — и каждый день пишет, думал, если убьют, хоть письмо попадет. Не убило. Наверно, говорил, сын у меня счастливый или жена богу молится. А тут вдруг писем не стало, два месяца не было ни звука. Стали мне сны мелкие сниться: то корову увижу, а корова когда приснится, то обязательно мне так не пройдет, поплачу, поплачу. То печеный хлеб. А тут перед несчастьем приснилось, будто иду на болото, где Паша жила, и вдруг повалился столб телеграфный. Я подбегаю и стала его выдергивать. Выдернула, положила на землю, и с той ямки образовался колодезь, и в том колодезе закипела вода ключом и полилась к нам во двор, в подпол, а с подпола на улицу. И тут пришло письмо: Иван Федорович не вернулся с боя. Вот я и выдернула столб, разве не закипело сердце, разве не полились слезы.
Однажды под крещение собрались бабы ко мне: давайте сегодня заворожим на блюдце. Давайте. Нашли чистый листок бумаги, расписали буквы по кругу и на блюдце крестик, назвали блюдце, как звать, только на имя какого-нибудь покойного. Собралось нас много, баб, человек шесть, я помню Мотю, Фрузу, вот что у трамвайной остановки жила, матерщинница была, ее блюдце незалюбило, не стало ей ворожить, иди, говорит, к чертям, ты нехорошая женщина. Потом ворожила тетя Нюра Мещерякова, тетя Мотя Черненькая. Поставили блюдце на лист, положили на блюдце два пальца, по двое ворожили. Когда блюдце разогреется, тогда пойдет по бумаге, подбирает буквы. Тете Нюре сказало: муж не придет, тете Моте тоже, а мне сказало: жди письма печального…
— Это ты, Женя, за печкой лежал, — напоминала мать в институтские годы, — письмо лейтенант прислал, служил с твоим отцом и полюбил его. Вот и написал моей племяннице, что дядя Ваня не вернулся с боя. Племянница взяла письмо и пошла к тете Паше, с тетей Пашей они пришли в двенадцать ночи ко мне. Постучали, я сидела рукавички вязала, а ты спал за печкой. Открыла дверь, смотрю — стоят. Тетя Паша, как только переступила порог, сразу села на кровать и заплакала. Племянница тоже стоит, плачет. Тетя Паша тогда говорит: «Ох, Антоновна, какую мы тебе весть принесли нехорошую». Я два раза спросила: «А что случилось?» Племянница молчала, а потом: «Дядя Ваня с боя не вернулся». Я не выдержала, упала на стол, я так и знала, что это будет, поэтому и писем не стало. Плакала да приговаривала: «Ох милой ты мой Ванечка, да ты ж писал в письмах и говорил, что война кончится и я вас с сыночком увезу на запад, да и сам там голову положил, да какая для нас с сыночком утрата, никогда я не думала и не чаяла, что мы с тобой, Ваня, разлучимся, да неужели это правда, да нигде мы с тобой и не увидимся и не повстречаемся, никогда нам с сыночком так ясно солнце не посветит, никогда нас так уж солнушко не обогреет, ни откудова мы про тебя, Ваня, ничего не услышим, никакой весточки ты нам уже не пришле-о-ошь…»
Тут мне не давали больше плакать, ночью, старые люди говорили, за покойником плакать нельзя, грех. Потом долго ничего не было, никаких писем. Пошла я в военкомат, там заполнили анкету по адресу, где он последний раз шел в бой, и через девять месяцев мне принесли извещение явиться в военкомат. Помню, в субботу, под троицу, убрала я в комнате, везде травой потрусила и пошла. Разрешили мне войти, я села, меня стали спрашивать, где проживаете, какая семья, есть ли близко родственники. Потом выписал майор похоронную и зачитал, где отец погиб: Запорожская область, Васильевский район, село Зеленый Гай. Погиб за Родину. Я оттудова не знаю как и вышла, подломились у меня ноги, затрясло меня как лихорадкой, а заплакать я не могла. Дорогой шла и не удержалась, слезы одолели, стала доходить до своей улицы, а ты меня встретил возле Банниковых, увидел, что я заплакана, и говоришь: «Мама, а почему ты заплакана?» Я схватила тебя на руки и в голос закричала: «Миленький ты мой сыночек, теперь уж у нас папки никогда не будет, и не будешь ты знать отцовской ласки, и никому ты не нужен будешь». Упала дома на кровать, как сейчас помню, обняла его подушку, на которой он всегда спал, ох плакала, ох как было тошнехонько, никого в комнате не было, только ты меня за юбку дергал: «Мама, не плачь, мама, не плачь…» Потом, не помню, кто-то услышал, пришли, давай меня успокаивать: «Да что, у тебя куча детей, что ли…» Не в детях дело, а жалко человека…
— Плачь не плачь, — рассказывала она уже без Жени квартиранткам, — а к зиме надо топливо запасать, иначе зима сибирская спросит, чего летом делала. Пошла в завком, чтоб выписали дров, а там говорят: надо идти поработать на лесоперевалку три дня, потом вам выпишут. Вот я и ходила, трое суток работала за дрова. Встану рано, печку вытоплю, Жене сварю и закрою его одного на целый день. Так и добывала. Дали лошадь, возчика, перевезли. Уголь где мешок купишь, где ведрами брали. Выписала горбыля, стала строить сараюшку, горбыль толстый, я рублю, рублю, топор тупой, руки устают, зайду в избу, сяду на кровать, плачу, плачу, а Женя маленький был, подойдет ко мне, дергает: «Мам, не плачь, я подрасту, помогу тебе…»
Того горя Женя не помнил. Еще не было в его детском сердце места для горя, еще туманом расстилалась перед ним жизнь. Он плакал, потому что плакал кто-то возле.
Письма от отца не сохранились. Мать склеила для них большой желтый конверт и берегла Жене на будущее. Однажды она белила и вместе с вещами вынесла письма в кладовку. За две ночи мыши источили их на кусочки. Она не могла простить себе оплошности и в те годы, когда Женя спрашивал ее, чувствовала себя перед ним виноватой. Письма пропали, пропали с ними слова, строчки, выведенные живой рукой. Как жалел Женя об этом потом!
Несчастье подружило мать с соседками-вдовами. В День Победы они сошлись вместе как сестры по одинаковой доле. Весна, теплый солнечный ветерок, звуки радио на базарной площади, трамваи с транспарантами «Наше дело правое — мы победили!», бойкая торговля водкою в магазинах, а во дворах, куда никто никогда не вернется, поминальная боль. Отец не вернется. Всю войну не растворяли они с улицы ставни, и наконец грохнул, упал на завалинку болт, комнату озарило солнышко, и мать вошла, громко крикнула с порога в каком-то радостном отчаянии:
— Женя, вставай! Вставай, сынок, война кончилась! По радио передали.
По всей земле, кажется, стояла тогда теплая ясная погода. В палисаднике зацветала акация, и завалинка была совсем сухая. Одна только осина еще чего-то ждала, одиноко выделяясь оскудевшей верхушкой. Осина гибла год от году. Женя ее окапывал, поливал, подрезал — ничего не помогало.
Да, текла великая радость по родной земле, а кому не досталось ее в полной мере, те, припадая на коленки, сжимая детей своих или обращая взор свой на запад, надеялись, что за все страдания, мужество успокоит их заботой, сердечным вниманием твердая верная рука и даст последнее счастье.
Две большие кастрюли варенца и бутыль молока отдали они с матерью на базаре за бесценок.
— Может, и моего Ваню там угощают, — все еще верила она в чудо.
На вырученные деньги они купили хлеба, гидрожира, мяса и водки. Десять рублей Женя получил на конфеты. По дворам пошли калеки и заброшенные в Сибирь войной одиночки.
С запада шли составы. Теперь Женя бегал на станцию со сверстниками. Всякий раз мать провожала его словами: «Ступай, сынок, а вдруг да и встренешь папку». В раскрытых «телячьих» вагонах стояли солдаты, кричали, пели, махали руками и веточками и, когда поезд замедлял ход, бросали ребятишкам на ветер немецкие бумажки и монеты. «Если бы мой папка остался в живых, — думал Женя, протягивая руки к летевшим, как листья, бумажкам, — у, сколько бы он привез!»
То в праздники, то по случаю дня рождения или покупки костюмчика слышал Женя от матери: «Кабы был отец… Кабы встал, да взглянул…» С этими мыслями проводила она его в первый раз в школу, с новым портфельчиком и тетрадками.
О сыне же думала она, когда зачастили свататься мужики. Один приходит, другой, третий.
— Нет, лучше буду вдовою. Не найти такого. Духу нет.
Каждое воскресенье на базаре, где Физа Антоновна торговала варенцом, околачивался горластый, похожий на цыгана мужик, скупал старые патефоны и пластинки, подновлял, клеил, заменял головки и диски и выносил на толкучку снова, привлекая внимание пением Руслановой и Ляли Черной. Женя привязался к нему, бегал от молочного прилавка слушать «Валенки» и «Синенький скромный платочек», желая взять этого дяденьку в папки не за то, что он смугло-красивый и пробивной, а за патефон и пластинки, которые чудно и трогательно заполнят их комнату мелодией и русскими голосами.
— Пойдем за меня, — настаивал мужик.
— Погоди, еще подумаю.
— Вот тебе легла она спать, — рассказывали потом соседки, — и видит сон: входит почему-то к ней сам царь. «Здравствуйте», — поклонился. Она поднялась: «Здравствуйте, царь-батюшка». И опала духом. «Знаешь что, женщина, — он ей, — услыхал я, что ты одна, мужика убило, хочу я с тобой сойтиться жить, со мной не пропадешь». Она: «Господи, батюшка! А у меня ж ничего нету, и, как видишь, положить тебя не на что». — «Я не брезгую тобою. Наживем. И у сына будет счастливое детство со мной». Он вобран в военном, и шпоры бряцают на нем, погоны огнем полыхают, а лица не разобрать. Она, рассказывала, как сцепила руки: «Царь наш, я боюсь! Тебе надо миром управлять, до моей семьи у тебя руки не дойдут. Спасибо, что хоть вспомнил». И проснулась. Они и толкуют: «Раньше царя как увидят во сне, то обязательно беда будет. Не гонись замуж». Она и думает: «О боже, если я пойду за того, что патефонами торгует, у него никакого родства никогда не было, ему не понять родного, весь мир ему как базар. Ладно. Промантужу с Женей, не умру. Перебьюсь одна, а там жизнь подскажет».
Вдовы же постепенно выходили замуж. Любовь для них прошла, погасли девичьи ночные чувства, песни пролетели, как птицы, и когда, подобно птицам, возвращались откуда-то из-за моря, находили женщин без прежних желаний и прикрас. Душа искала просто опоры. В том возрасте женщины уже представлялись мальчику пожилыми, и было непонятно, зачем им мужья. Тридцать, тридцать два года — какое время. А ему казалось: зачем приводить в свой двор чужого мужчину, вызывать пересуды соседей, зачем же матери заставляют какого-то дядьку называть «папкой» и зачем дети, поплакав и постыдившись, называют их так? Женя помнит своих одногодков по улице. Как страдали они и ревновали матерей к «папкам», когда вечерами они ложились с ними спать на одной койке, как боялись признаться товарищам, что в семье их прибавился братик, сестричка!
И вот однажды подкатил к их дому «ЗИС-150» под номером НБ-75-25. Из кабины вылез рыжеватый косолапый шофер с широким и чуть перекошенным носом, открыл борта, пробежал во двор, поднял с земли лопату и стал сгружать уголь на снег, потом таскал его в ведрах в сарайчик, а мать как-то заискивающе просила сына подносить пустое ведро, послала за хлебом и потом посадила Женю вместе с шофером за стол есть борщ. Шофер уехал и вернулся ночью, машина стояла у ограды. Женя спал, а проснувшись, увидел, что шофер умывается в углу под рукомойником. И мать несет ему чистое полотенце. Вот и случилось то, чего мальчик боялся.
«Теперь о моем папке нельзя будет говорить, — почему-то с болью и острее всего думал именно об этом мальчик. Новый человек должен был вычеркнуть из памяти родного, каким бы хорошим он ни был. — А что, если папка мой возьмет да вернется? И мы их обоих выгоним».
Женя укрылся с головой и лежал так, слушая тихий совещательный разговор, пока наконец шофер не хлопнул дверью и за воротами не заурчал мотор в машине. Мать ласково позвала Женю, приставала с парным молоком, виновато объясняла сыночку взглядом, что она просто подвластна в жизни тому, чего еще по младости ему не понять, а Женя ненавидел ее и злился, отвернулся к стенке и пролежал до одиннадцати часов, будто не слыша материных ласковых покрикиваний: «Женя, заспался, вставай!»
Были в этот день мать и сын друг другу чужие и очень несчастные. К вечеру опять приехал шофер. И уже с подарками. Он неловко поздоровался, неуютно присел на краешек стула поужинать, хлебал без аппетита и хотел выпить побольше, но сдерживался. Мать нарочно оставила их одних. Шофер, покурив, помявшись, вдруг сел к Жене на койку, положил тяжелую свою руку на плечо и сказал (Женя запомнил на всю жизнь) просто и сердечно:
— Ну что, сынок… Родного папку твоего убило, маме одной трудно, мы решили сходиться. Буду тебе заместо папки…
И тут Женя еще больнее почувствовал, что у него все-таки был родной отец, тут он как бы вспомнил, что он будто с пеленок носил его в себе, с пеленок видел его лицо, его родной образ, который померк для него навсегда. Если бы открылись двери и он вошел!
Женя заплакал, и на глазах шофера тоже показались слезы. Он потуже обнял мальчика и поспешно полез левой рукой в карман за папиросой.
Вошла мать, стыдливо замерла у порога. И села рядышком, затряслась.
— Ничего, — сказал шофер. — Нормально.
Это был Никита Иванович Барышников.
Как ни одинаково жили тогда сын с матерью, а каждому из них досталось еще что-то свое. Детство есть детство, и этим все сказано. С трудом выделял он попозже дни, которые стояли бы перед глазами как единственные. Многие дни стали ему просто одним днем детства. Был какой-то ранний-ранний денек, общий, один, из бесчисленных, почти одинаковых.
Матери же воспоминания достались совсем по-другому. И через двадцать лет глядела она назад с озабоченном вниманием и различала каждое мгновение. В любом году выделяла она именно те месяцы и недели, субботы и четверги, от которых что-то зависело. Не по прибауткам и пляскам запоминала она соседей, подруг и товарок, не по закатам и журчанию ручейков свое настроение. Одежда показывала ей на стоимость жизни, на перемены; очереди за хлебом и клеенками кончились для нее в т а к о й - т о день, а не просто когда-то. Плакала или обдумывала зимование свое в т а к у ю - т о погоду, приходила т а - т о соседка, приносила ей почта о п р е д е л е н н о й раскраски конверты, и протягивала к ним руку Физа Антоновна после т а к о г о - т о и т а к о г о - т о дела и подумала при этом т о - т о и т у д а - т о пошла, подвязывая на ветру косынку в г о р о ш и н к у, которую купила в п е р в о м универмаге за с т о л ь к о - т о рублей после распродажи, когда носила на базар две кастрюльки варенца, одну з е л е н е н ь к у ю, на с о р о к стаканов, другую, к о р и ч н е в у ю, с о б и т о й крышкой, и когда пустила последние стаканы подешевле, потому что подбежавшая Демьяновна шепнула, что в универмаге выбросили платки и косынки и еще не разобрали, хотя баб набежало уйма, и ты, мол, иди поскорей, а я отнесу кастрюли и скажу Жене, где ты есть, и передам, чтобы он разогрел борщ под столом и потом спрятал электроплитку, иначе оштрафуют, раз простили, другой не помилуют… И столько такого засело в голове навсегда!
Бежит мать то с базара, то из магазина (всю жизнь бежит перед глазами сына куда-то) и рада, что мало денег истратила, будет в жару что накинуть на голову, хотя лучше бы купить Жене рубашку, но рубашек хороших нет, она смотрела, на рубашку она скопит в следующий раз, коровка прибавила с пастбищем, и после работы хорошо берут варенец, надо бы назавтра еще две кастрюльки заквасить, если Женя не выпил остатки, сидит там один в ограде, ребята в пионерлагерях, а с ее достатками отправить невозможно, к тому же не на кого бросать дом… Бежит мать, торопится, думает. Бежит, торопится, думает до самой смерти. И все помнит.
А что значило для Жени, например, 23 октября, что оставил в его памяти этот день? И 23 ли октября это было? И 6 мая, когда мать ездила к отцу последний раз, и то разнесчастное утро, когда выкопали у них картошку и провезли мимо станции отца? И 18 апреля. Мать продала свое любимое платье, чтобы справить Жене костюмчик. И 23 января, день ее рождения, так ни разу и не отмеченный по-настоящему? Отчего позже в воспоминаниях Жене не хотелось жить своими детскими ушедшими мгновениями, восторгами от кинофильмов, купанием в речках, отмщениями за разбитые губы и синяки под глазами, мечтательными вечерами на болоте, когда он стегал прутиком лягушек и чем-то томился? Отчего своя жизнь тогдашняя, свое детство утратили с годами интерес сами по себе и скрытые переживания и заботы матери явились насущной нуждой его памяти и отчего он так стремился приблизиться хоть на шаг к ее сердцу и поглядеть на то время не своими, а ее глазами?
Мнится порой, что и в пять, и в десять лет сидел Женя всякое росное летнее утро на еще холодных приступках крыльца и следил через низкий забор за пастухом. Пастух (то старик, то мальчик, то женщина) появлялся в любую погоду в плаще и с сумкой наперевес, в уголке которой белела головка бутылки с молоком, звонко щелкал бичом, дудел в свой рожок. На востоке за базаром точно подтаивала светом окраина неба. И пока просыпались, торопливо стучали друг к другу в ставни соседки или вскрикивали во дворах, хлопая ладошками по-спинам своих Зорек, Катек, Буренок, свет разливался и уже проникал в пасмурные, с примятыми постелями комнаты. Казалось, по всей России выгоняли сейчас женщины в стадо своих кормилиц. Столько места занимали в жизни коровы. И тяжело было расставаться с той, которая изо дня в день была и надеждой, и заботой, и, кажется, всем на свете. Столько было переживаний у матери, если корова оставалась на зиму нестельной. Захватывает зима, в доме ни денег, ни сена. Живи как можешь. Корову хоть раскорми, она на кружку прибавит — и все. «Им чего, — говорили про хозяек, — каждый день выручка, молоко свое, деньги в чулки прячут, в стенки замазывают Без работы всю жизнь». «Им чего, — возражали и хозяйки, — сделал не сделал — руку в кассу протягивают два раза в месяц, вынь-положь, а тут как осень — чем кормить? Как до весны дотянуть? Что наторгуешь, то и отдашь. Попробовали бы подержать. На базар выйдут — платья на них, пальцы подкрашены, зимой воротники какие… А ты в фуфаечке трясесси, пальцы в рукавах греешь… Нынче корова не погуляла, куда ее?»
Услыхала Физа Антоновна, что продавали на другой улице корову молоденькую, стельную, продавали потихоньку, по знакомству. Мужик работал заготовителем, закупал для коопторга и нередко для себя, для тайной продажи. Просили за нее дорого. И упускать не хотелось, дешевле не найдешь.
На следующий день поехала Физа Антоновна в город на толкучку сбывать патефон. Патефон был не старый, только поставила хорошую деревенскую пластинку, и тут же набежали покупатели.
— Тетечка, — сказала одна женщина, — или как тебя звать, ты еще вроде молодая… Может, сбавишь?
— Я бы никогда не продала, — пожаловалась Физа Антоновна, — но мне на сено. Да корова нестельная. Это у меня сынишкина память, отец покупал, когда уходил на фронт. Я тебе адрес дам, я не какая-нибудь спекулянтка или обманщица.
— Ой, я верю, — сказала женщина, — я бы тебе с удовольствием, может, и набавила, да деньги вот все. Если я сейчас его не куплю, меня дома едом съедят. Езжай, сказали, купи хоть какую железку, а то скоро реформа будет. А чего купить, пальто по четыре тысячи, смотреть не на что.
Сторговались, мать спрятала деньги за подкладку пальто, даже в избу свою не зашла, побежала к соседу через огород договариваться, пока не перехватили другие. Ткнула мать корову в бок: и стельная и красивая, но очень, очень дорогая. «О-о-о, где ж их брать, денег? И прозевать не хотелось. Выгодно, невыгодно, а…» Пошла советоваться.
— Как ты мужик, — сказала она Демьяновичу, мужу Демьяновны, — посоветуй.
— Спеши, — сказал он, — кто знает, что будет после реформы.
— Заколоть на мясо свою, что ли…
— Колоть — одни кости. На бойню дай, за место заплатишь, да рубщику, еще меньше выйдет. Веди живую.
Всю ночь не спала, думала, у кого занимать денег. Еще вечером пообещал ей полтысячи Демьянович, но сразу не дал, просил заходить утром, на ночь, говорили старые люди, денег не занимают, деньги тогда перестанут водиться. Утречком Физа Антоновна привела новую корову, приставила к сену, в залог отнесла плюшевое пальто, повела свою кормилицу по морозу в фуфайке на базар. Корова сроду была неаккуратная, где наляпает, там и ляжет, к бокам присохли кизяки, мать почистила ее железкой, оттерла, корову трясло, и она покрыла ее на базаре распоротым мешком. Демьяновна, в душе уже готовая обмывать продажу и покупку, увязалась за матерью.
Киргизы пощупали, пощупали:
— Одни кости.
— Какая ж корова без костей? — сказала Демьяновна. — А у вас мясо на чем держится? Худая баба и то молоком дите кормит.
— Зубы шатаются.
— Коронки вставишь. Ей не улыбаться, не видно.
— А теленочек?
— Гуляла осенью, — робко соврала мать, — стельная.
— Сейчас уже и коров честных нет, все гулящие, — сказала Демьяновна.
Все-таки дали за корову мало.
«Много добавлять», — горевала Физа Антоновна. Тут же полезла она дома в подпол, нагребла четыре мешка картошки, положила на санки и скоренько-скоренько на базар. Употела. Ведерко стоило уже сто пятьдесят рублей. За мешок выручила рублей девятьсот. Наступал вечер, и она вспомнила, что еще не уплатила налог. В кассе народу толпилось как на вокзале. «Кто-то, видно, пожалел меня», — вспоминала она позднее, потому что едва она заплатила, банк закрыли по случаю реформы. Было пять часов вечера, и многие заплакали. Вот оно, счастье, благодарила она бога и дома, раскаявшись, сразу же вынула из стола маленькую икону, лежавшую там в уголке за чашками и кусками хлеба со дня похоронной, вытерла ее чистым полотенцем, попросила тихо прощенья и повесила в уголок над кадкой с фикусом.
«Чем теперь отдавать», — цедила она свежее молочка от новой коровы и строила в уме планы. Утром пекла она картофельные пирожки с капустой и бежала, пока они горяченькие, раздать по малой цене рабочим, заглядывавшим в обеденное время на рынок. Тут сучка принесла пятерых щенят, дымчато-сереньких, милых, и она побросала их в старое ведро, укутала тряпочкой от мороза, стала в ряду, где продавали тазы, гвозди, краску и всякую утварь. Чем черт не шутит, может, кому и понадобится щеночек, не великие деньги, а все же копейка. Щенки были настолько прекрасны в своей детской беспомощности и чистоте, что их расхватали мигом женщины из казенных домов, «культурные», как называла их Физа Антоновна.
— Не хочется продавать, а надо, — жалко оправдывалась она перед кем-то, точно за щенят ее потащат в милицию. — Куда они мне, стеречь нечего…
Не хочется, но надо. И корову держать не хотелось, и не хотелось подчищать за ней, не хотелось унижаться перед людьми, когда наступал черед сенокосу, не хотелось в молодое время жить как старухе, да куда же денешься…
— Что-то мало я наторговала, — только и слышал маленький Женя. — Значит, сначала я понесла кастрюлю варенца и бидончик молока. По сорок стаканов — Женя, это сколько будет? А ну давай считать. Потом вернулась и еще кастрюлю зеленую на тридцать стаканов. И сметана. Две баночки. Это уже сколько? И творожку килограмма два. Разобрали, хватали, как с огня, еще и просили поменьше отпускать. В воскресенье — ми-иру! Сколько ты насчитал? Чего ж не хватает, а ну в правом кармане полезь, не завалялось? У меня ж чуть деньги не стащили, да чо — стащили уже, женщина толкает меня под ногу, гляди, кастрюлю твою понесли, ай, а там выручка. Спасибо дядечке, поймал, да я как дала с размаху кулаком по морде, не знаю, откуда и смелость взялась, он и брыкнулся, сопляк, наверно, в десятом классе учится… Сиротские деньги унес…
— Ну, тетка, берегись… — пригрозил парень, а в толпе, заметила она с острой от страха наблюдательностью, шныряли еще дружки-оборванцы со злыми глазами.
«Подследят, дорогой пырнут ножом, и пропала, кто вступится? Никого и с улицы нету, распродались, вдвоем-втроем бы не страшно, не тронули. Себя не жалко, умру — похоронят, да у меня ж сынок дома ждет, с кем он тогда? Круглый сирота будет».
Суеверная боязнь бродяг и хулиганов засела еще с войны. Там постучали, обманом вошли в избу и прирезали одинокую женщину, тряпки на санках свезли, там в подполе закрыли старуху, там в очереди деньги вытащили.
Она для начала зашла в проверочную, где пробовали молоко на продажу, посидела с часок, поделилась: так вот и так, не придумаю, как выбираться с базара. Надавали советов, сообщили милиционеру, он вывел ее за ворота базара, на углу бросил, успокоил, и она пошла одна, щупая деньги за пазухой. Оглянулась через несколько шагов: за ней следят четверо! И люди кругом идут, каждый по своей тропке, но кто встрянет? «Ну все, — думала она, — подбегут, ударят свинчаткой в затылок, и прощай». Впереди пусто, далеко-далеко дяденька хромает.
«Пойду по другой дороге, запутаю следы, домой нельзя, выследят, где живу, и ночью залезут».
Она свернула, догнала дяденьку с сумкой, вцепилась ему в руку, быстро объяснила, в чем дело. Оба поворотились, на что парни, ухмыляясь, крикнули: «Ничо, ничо, тетка!» А дяденька был слабенький.
— Я вам заплачу, только доведите меня, — попросила она, — там на Лагерной у меня знакомые, а то мне голову проломят, у меня сын растет…
Но дяденька довел ее не до конца.
Два камня пролетели мимо, третий, самый тяжелый, попал между лопаток. Как они в голову не угодили, вспоминала она после! Так бы и раскрошили. Она вскрикнула и не упала, видно, мужество сохраняло ее от боли ради сына, которого она нашла поздно вечером, пересидев в чужом дворе, заплаканным. Она сама плакала всю ночь, жалуясь на судьбу, обращалась к засыпанному в запорожских степях мужу: «Милой мой Ванечка, если б ты знал, как мы живем без тебя, как нам досталось, и зачем тебя скосила немецкая пуля? Сегодня сиротские деньги хотели отнять…»
— Мам, — приставал Женя, — ну купи мне детский велосипед. Ребята катаются.
— У ребят отцы есть. Когда, сынок, начнешь зарабатывать, тогда узнаешь, куда копейка летит. А патефон, что отец подарил, мы как-нибудь вернем. Не плачь.
И Женя ждал, когда это время наступит.
В жизни вечно чего-нибудь ждешь. Сначала они ждали отца и окончания войны. Потом опять ждали отца, особенно в День Победы. Ждали, чтоб погуляла корова, чтоб отелилась, чтоб стало дешевле в магазинах, ждали, когда пройдет тоска, когда не надо будет болеть душой за завтрашний день. Соседи, как заметил мальчик со временем, тоже чего-нибудь ждали, ложились и просыпались с этим чувством: ну вот еще немного — и оно, желанное, наступит. Годы летели, мать проводила сына в дальнюю дорогу, молила теперь, чтобы скорее пронеслись пять лет учебы, иначе в случае ее болезни он никогда не выучится.
Женя рос хрупким мальчиком и, кажется, во всем понимал мать. Без упрека и жалоб принял он через два месяца после прихода Никиты Ивановича неожиданно появившегося Толика и относился к нему по-братски. Сходясь, Никита Иванович давал слово не отрывать сына от матери. Но сердце не выдержало, да и Физа, теперь вторая жена его, оказалась покладистой женщиной, которая ради мира в семье пойдет на уступки.
С первой женой Никита Иванович и до войны еще жил плохо. В мае 44-го, в период наступлений и первых уверенных дум о возвращении к своим, прислали ему соседи письмо, из которого он узнал, что жена его гуляет вовсю. Он перестал писать. Но с приближением победы, после случайных встреч с польками и немками, вновь обрелось чувство прошлого. Он бросил в почтовый ящик коротенькую записку жене, схитрил и представился инвалидом без ног и без рук. «Если я нужен тебе такой, — прибавлял он, — напиши, я приеду, а если не примешь, то я перейду к матери и заберу Толика». Жена и обрадовалась, и перепугалась. Обрадовалась она надежде, что безногий Никита рад будет ей и неверной, перепугалась от необходимости доживать век с калекой. Подумала и ответила ему: «Кабы я знала, что ты живой, не вышла бы замуж, так как ты целый год не писал, я посчитала тебя убитым и приняла другого. Прости меня, и давай теперь разойдемся мирно».
В июне он вошел во двор живой и здоровый. Соседи повыскакивали за ограды поглядеть, как Никита Иванович с маху ударит ее в лицо или в живот. Его завидели еще издалека. «Идет!» — прибежала и крикнула одна из соседок и покинула двор, как дети покидают стайку, когда в ней режут свинью или теленка. Жена помертвела и, мгновенно ощутив радость по всей земле, пожалела о торопливости, с какой она стремилась без мужа к воровским сладостным минутам, которые, считалось в томлении, спишутся войной, простятся и богом, и всеми на свете. Она упала ему в ноги и обхватила руками его пыльные сапоги, закричала: «Родненький, прости меня!» — и так искренне, жалобно перекатывалась и стонала в ногах, так ясно всем виделась ее потеря в это праздничное лето, что соседки мигом простили ее. Он не посмел ее ударить. Он устал от войны, от ожидания покоя и того мирного счастья, которое под пулями уже казалось потерянным навсегда. Он не хотел расстраивать скандалом старых своих родителей, стороживших жену целых четыре года и недоглядевших, проворонивших «квартирантов». «Дед, а дед, — толкала по ночам мать, — эт не квартирант, эт кобель ходит». Он превозмог слабость и сморщился уже не оттого, что за ними следили отовсюду, а от причитаний жены, от неприятных воспоминаний о ней, способной реветь и биться в припадке до изнеможения и потом вдруг моментально обретать спокойствие и улыбку. Он изучил ее давно.
До самого вечера Никита Иванович сидел у родителей, через дом от жены, держал Толика на коленях, выпивал. К ночи сын потянул его к матери, домой. Он вошел, смирная жена отставляла в духовку борщ, и в комнате уже светилась белая, застланная простынею постель. Что-то боролось в нем. Он страдал, ловя все тонкости ее страстного покорного тела, не подточенного голодной войной, голова туманилась, и вот-вот уже в затемненной тишине, в муках подкатывало прощение.
Она легла первой, он еще сидел, привыкая к мысли, что кончено солдатское одиночество и он в своей избе. Он курил, курил и наливал в стакан из припасенной женою поллитры, временами оскорбленно думая, как на этом же месте, пока он лежал там, в окопе, она чокалась после его письма с другим и наутро как ни в чем не бывало писала ему и плакала, чтобы поберег его бог, что мочи нету переживать за него и что вспоминает она молодые встречи с ним, такие, поверишь, далекие, будто и не они ходили тогда за деревню или пользовались случаем, если мать с отцом оставляли их дома вдвоем… То, что он выносил на войне, как-то сразу согнуло его, и праздник, день за днем бежавший по улицам вместе с солдатскими составами, радостные слезы объятий, родные углы, тайные ласки, жегшие его в стороне, обернулись для него печалью, и самое ужасное, что он никуда не мог сейчас уйти, ничто бы не заменило ему долгой тоски по дому. Жена ворочалась и тем самым как бы звала его, просила прощения, и он вспомнил, как говорили обычно в деревне бабы: «Жена не угодит делом, угодит телом». Он разделся и лег с ней, опять закурил. Она лежала спиной к нему и желала незаметно коснуться его, выгибалась к нему, как будто бы неудобно лежалось ей, мешала высокая подушка, рука затекала, то будто сонная она откидывалась на спину и задевала мужа… «Ерзай, ерзай, сучка, — злостно думал он. — Упаси бог, чтоб я протянул руку. Жалко только, что в праздник. Встретила победителя. Европу прошел». И тогда мелькали немка, полька, их чистые тонкие руки и шелковистые постели, и весь тот непривычный русскому быту дух, и то, какими счастливыми были те ласковые встречи после огня, после ежеминутного сознания, что, может, завтра уже и не взглянуть на голубое небо и на женскую грудь.
На фронте он совсем позабыл о неладах с женой и после боя, где-нибудь в дымном паутинном лесу или на ночь (особенно на ночь), неожиданно остро воображал себя на сибирской улице, и бесстыдные детали доступной всякому радости мутили ему голову, мерещились давней похороненной сказкой. Жена снилась ему как в девятнадцать лет. Снилась и снилась.
Во сне же они и обнялись теперь в эту ночь. Быть может, это и не было сном, она-то, конечно, не спала, ворочалась и вздыхала; ему дремалось, сознание проваливалось, но порой он вздрагивал и вновь понимал, где находится, жутко и несчастно понимал, что войне конец, он пришел, и днем валялась в его ногах жена; потом забывался, засыпал, и во сне еще стояла картина семейных чувств, и в один такой миг, полусознательно и все же чутко он принял объятие жены, ее теплую ласковую руку и тоже, во сне и не во сне (она-то как бы во сне), поддался, перекинулся на бок и обхватил ее. И тут она поцеловала его, и они проснулись, но не разнялись.
Они разошлись.
Мать увезла Толика в Алма-Ату, сдавала его несколько раз в детский дом, он сбегал, она посылала его на вокзал, учила притворяться беспризорным, чтобы подобрала его милиция. Ребенок мешал новому мужу.
Физа Антоновна только что зажила по-человечески, уже стала привыкать к Никите Ивановичу, снова насела на нее бабья забота — стирать мужу рубахи, выряжать на работу, день проводить в хлопотах по дому или на базаре и уже не отчаиваться при мысли, что как-то надо добывать сено: в доме был хозяин, ему и вертеться. Успокаивала ее на первых порах и старательность Никиты Ивановича. Он тоже вздохнул легче, даже лицом посвежел, торопился с работы домой натаскать воды, почистить у коровы, наколоть дровишек. Физа Антоновна стирала, гладила, обшивала, по нескольку раз белила печку, и, когда он, помывшись, садился у окна к столу, старалась угодить, покормить свежим и потом убрать возле рукомойника, возя тряпкой под табуреткой и рассказывая, где была днем, кого видела и что продала-купила; не раз они прикидывали, чего приобрести из одежды на выходные дни, причем всегда спорили. Никита Иванович из вежливости отказывался наряжаться, перехожу, мол, и в этом, лучше жене что-то справить и сыну, чтобы соседи не тыкали пальцем, не злословили: мол, не успел войти в сиротскую избу, как она отдала ему отцовские костюмы и рубашки, — Физа Антоновна тогда соглашалась повременить.
Подпив, Никита Иванович пускался в обещания.
— Физа! — вскрикивал он, поднимая в руке вилку. — Вот пусть Демьяновна будет свидетелем: через год нам вся улица позавидует! Первым делом разодену тебя как прынцессу, будешь ёхор-малахай, на базаре варенцом торговать в шелковой шале, как цыганка, в ухо повесим сережку из чистого золота, вон у Утильщика мало ли всякого добра валяется, пойду (чего там, мелочёшка) кину ей в чулок две тыщи. Смеешься, старенька, а я тебе говорю точно: позавидуют нам. Ладом позавидуют. Они все босяки и ничего не понимают в колбасных обрезках… А как отпуск, старенька, в Сочи поедем, куплю тебе купальник, поедем людей пугать… Верно, Демьяновна?
— И меня возьмите, — сплевывала Демьяновна семечки и хихикала. — Я буду бутылки из-под пива сдавать.
— А это уж от тебя зависит, ёхор-малахай. Как твой Демьянович решит: опасно тебя, девку, пускать?
— А он давно знает, что я любого залягаю.
— В Большой театр повезу старушку. «О, Ольга-а, отда-ай мо-ой па-ацелу-уй!»
— Там таких, как мы, не пускают. Там в таких нарядах являются, а я в чем — в фуфайке, что пятый год таскаю?
— Ничего, будешь у меня не хуже королевы. Не сразу Москва строилась. Да, жить можно. Кто соломку в лапках тащит, кто мешок муки несет. Старенька, гадом быть, раз уж сошлись — постараюсь. Лишь бы это дело (щелк по горлу) не подкачало. А чо? То ли мы беднее других? Вот как живет русский Никита, смотрите, гады, во, я моряк, и вся ж… в ракушках! Хуже мы, что ли, Утильщика, забор покрасил, подумаешь! Было бы здоровье! Садись, Демьяновна, поближе, Никита Иванович зря не трепется. Наливай!
— А я, сваток, так и сразу поняла: ты с себя скинешь, мне отдашь.
— Э-э, язви тебя, хитра-а, хитра, сучка. Ну уж для тебя разве, ладно, себя обижу, а тебе отолью, — и он подлил ей из своей рюмки водочки. — Ладом, ладом. За мозоли! Видишь мозоли? Никита Иванович покажет вам.
Неожиданно он сказал как-то вечером о Толике. Он получил известие о прибытии сына через родителей и в тот день явился домой поздно, лег, не обмолвившись, без ужина в одежде поверх одеяла, да так и уснул. Еще два-три дня он ходил помрачневший, охотнее возился в хозяйстве, как-то чаще спрашивал: «Физа, тебе помочь?» И Физа Антоновна помаленьку догадывалась, что он из-за чего-то переживает.
«Может, задавил кого, да не сознается, — думала она. — Гоняет машину не дай бог».
Наконец он открылся. Пришел опять крепко выпивши, не умываясь, сел возле печки, тяжело сопя кривым толстым носом, следя за женой, мывшей после молока глиняные крынки.
— Чего это ты зарядил каждый день? — хотела уже поругаться Физа Антоновна. — Денег некуда девать?
— А чо нам деньги… Деньги трава, корове под хвост.
— Вот новое дело. Вокруг денег вся жизнь вертится. Ни шагу не шагнешь. Нонче за деньги и ценят.
— Ста-аренька… Богаче, чем есть, человек не будет. Была бы голова и дети здоровые… — с некоторой хитростью намекнул Никита Иванович, — а остальное… — махнул он рукой. — Подумай, ладом подумай, чо я сказал.
— Да ты выпил, так начал выкамариваться. Ну чего такое?
— Толик, сын мой, приехал… — сказал он. — Как ты на это посмотришь?
— Как я посмотрю… — мгновенно окаменела Физа Антоновна. — Ты хозяин теперь… Не знаю.
Она скоренько вышла, будто бы понесла ведро в сенки, на самом же деле скрылась от растерянности, хотела подумать, потому что жизнь внезапно осложнялась.
«Война проклятая», — первое, о чем подумала она и тихо заплакала. Она принимала Никиту Ивановича одного, но чтобы жить вчетвером — такого уговору не было. Толик же, поняла она, приехал жить. Ее смущало не то, что придется стирать лишние рубашки и полнее заливать кастрюльку к обеду. Она тужила о своем Жене. Кто-то же говорил из грамотных: в большом государстве, где есть много наций, главная, дескать, нация ущемляет своих единокровных ради маленьких, отрезает им от себя лучший кусок. Так и в семье с разными детьми. Она, Физа Антоновна, по своему мягкому, доброму характеру и в угоду хорошей молве вынуждена будет кое в чем отказывать своей родной кровинушке: ладно, мол, свой, он поймет, перетерпит и не обидится, и если не сейчас, то после оценит материну разумность: создала новую семью, надо же ее укреплять. Народное — оно капризное. Положишь все силы, ни с чем не посчитаешься, а потом, когда минуют трудности, не дай бог, как в один прекрасный день заявят: а чего мы от тебя видели хорошего, ты чужая тетка, ради себя да сына своего жила, была неродной, неродной и осталась. Да и самого Никиту Ивановича она к этому времени еще не раскусила как следует, пока только обещал много, правда, и старательность есть, но обещаний больше, чем дела.
Про себя она знала с первых же минут, что не откажет, потому что рядом со всеми ее осторожными женскими размышлениями вились, как мошки, мысли о Никите Ивановиче, уже не могла она переносить равнодушно его внезапное расстройство и мучения из-за сына, но все же согласилась не сразу.
— Буду, старенька, — сказал Никита Иванович, — как штык! Одной семьей, о, да там мы не пропадем. Слава богу, бычка за рога возьму и в землю упру, а где здоровье, там и деньги. Да мы, ёхор-малахай, вчетвером лучше Утильщика заживем. Женя, глядишь, кастрюльки тебе подтащит, Толик в стайке подчистит, я — печку растоплю. Если ты дозволишь, старенька, — стал он дурачиться, — если, ёхор-мохор, ваше величество доверит…
— Ты ж… сперва иначе думал.
— А что же ты думаешь, старенька, у меня сердце не болит? Как-никак, а он мне свой. Мать его то кобелей водила, то нашла брата себе… пододеяльного, а он кому там нужен? То, по крайней мере, я буду спокойный, уйду на работу, так знаю, что ты его и накормишь, и обстираешь, и по лбу щелкнешь, если не послушается, я вечером, чуть что, между глаз дам… Я тобой кругом хвалюсь: у меня жена — лучше нету! Я с тобой как у бога за дверями.
— Да я чо… — сдавалась уже Физа Антоновна, — я не против, лишь бы оно не вышло, как у людей бывает: тот себе, этот себе, переругаемся. Не хуже, как вен говорят: семь раз отмерь, тогда и…
— Отрежь кусочек свинятинки! Ха-ха! Нема делов, нема делов! Одинаково. Не послушают мать с отцом — по обоим палка походит одинаково. Жрите, ёхор-мохор, но долг уважения не забывайте. А там выучатся, старенька, с нас уже песок посыплется, глядишь — один да принесет на четвертинку, гадственный рот!
— Он, видно, и без пальтишка приехал, — сказала Физа Антоновна. — И на ноги, видно, ничего нету…
— На первое время вон в стареньких перебьется, а там справим. Худо-бедно, а в этот месяц я получу… тыщонки три! — прихвастнул он.
— Ой, сиди уж, лишь бы молоть.
Он сморкнулся в тазик под рукомойником, ополоснулся, прослезился и обнял Физу Антоновну дурашливо, по-молодому, довольный, уже чувствуя полное согласие в отношении Толика, затем пустился скоморошно приплясывать, кривляясь под какого-то артиста, и наконец стал на коленки по-старомодному, лизнул языком по губам и заключил: «Если бы не мой бы Алексей, то Кипина Дунька замуж не вышла! И так, и сяк, и жизни сок, и тихо сыплется песок! Нормально, ёхор-мохор! Так и заживем, никогда плакать не будем!»
Когда он уже покойно спал, раскинув поверх одеяла волосатые ноги с пухлыми жилками на икрах, в окошко торкнула Демьяновна. Она пришла с белой кружкой, как бы по делу. По плутоватым ее глазам Физа Антоновна поняла, что Демьяновна знает обо всем больше ее. Такая уж судьба была у Физы Антоновны: ничего ей не удавалось скрыть от людей, другие как-то умели утаить о себе либо секретное, либо плохое, и оттого вольнее им было осуждать чужих без зазрения, как говорится, совести..
— Он до того, как домой прийти, у нас сидел, — шептала Демьяновна, — не знаю, говорит, чо делать. Хочу вас попросить, чтоб поговорили с моей, — приврала она. — Как она уж вам доверяет, вы с ней подружки… А, чую, выпить хочет с горя. У меня было в подполе немножко, полезла, — опять присочинила она, — налила ему, кувшинчик целый выдули с моим Демьяновичем… Конечно, говорю; не так просто Физе: ты вот пришел без ничего, то тебе рубаху, то брюки, теперь сына, дай-ка, примет — тоже обувай, одевай… А вы, мужики, только попервости миленькие, потом: раз стопочку, два стопочку, а ей опять думай, выкручивайся. «Я до копейки несу. Как Утильщик». Утильщику, говорю, чего, — сочиняла и сочиняла Демьяновна, — они богатые, спят по-английски: головы шубой накроют, а задница голая. Сама ходит в бархатном платье и кирзовых сапогах. Вы не такие культурные. Ну ты чего: решила? Ой, смотри, Физа, как бы хуже не пришлось. Я разбивать семью не хочу, мое, конечно, дело маленькое, только так может получиться, что он своего сына выучит, а ты своего на работу пошлешь. Не соглашайся. Черт их душу знает.
— Хуже не будет, — решительно сказала Физа Антоновна.
— Не слушай, Физа, никого, — сказала наутро тетя Паша, — людям абы воду толочь. Тебе жить, ты и решай сама. Она, Демьяновна, такая. Здесь одно, там другое. Гляжу на тебя и — чем пожалеть — не знаю. Кабы я была побогаче, мы б с тобой объединились, и никого нам не надо. Любовь наша прошла, не воротишь, таких уж, как у нас были мужья, нам теперь не найти, милая…
пел каждый вечер хрипловатый пацанческий голосок на крылечке, и короткие пальцы с чернотой под ногтями скребли струны маленькой гитары.
— Утильщика жену! — кончал вдруг, высовываясь из уборной, Никита Иванович и становился в позу эстрадного певца. — Ля-лям, ля-лям-лялям! Выступают на проволоке отец и сын Барышниковы. Давай, ёхор-мохор, — он косо выкидывал над головой руки и, как в балете, по-лебединому взмахивал, а ноги как бы откидывали камешки с полу, и зад был отставлен по-женски. — Нема делов, — застегивал он пуговицы, — в стайке чисто, воды наносили, кальсоны сушатся — можно порепетировать.
Толик, очень похожий на отца телом, жестами и выражением лукавых глаз и такой же потешный, как он, с родимыми пятнышками по щекам, с торчащими ушами, которыми он умел шевелить, как циркач, чем нередко приводил в экстаз учеников на уроке, Толик этот, с первого дня полюбившийся Жене своей бродяжьей опытностью, ужимками и простодушной лаской к новой матери и новому брату, по-отцовски облизывал языком губы и подмигивал Жене, готовый через пять — десять минут повторить все отцовские замашки.
— Ух, ёхор-мохор! — копировал он его. — Старенька, нема делов. Если бы не мой бы Алексей, то Кипина Дунька замуж не вышла! Вообще-то вы все босяки, мелочешка.
Физа Антоновна чистила картошку и улыбалась:
— А похоже!
Без отца им уже бывало скучновато, они ждали его и, если была получка, точь-в-точь передавали матери его появление, реплики, песни, вопросы, его при этом всегда богатые планы на жизнь, страсть пускать по ветру деньги.
Должна была наконец стронуться жизнь.
Утром мать будила их в школу. Женя спал справа от входной двери, напротив печки. На зиму вносили в комнату клетушку с курами, в январе топтался возле стола теленочек, и Женя стеснялся водить к себе товарищей из культурных семей. Ходила же к ним вся улица. Иногда Физе Антоновне надоедало вымывать каждый день за гостями, докладывать всем по очереди про свою жизнь, копаться в сплетнях. А почему-то же любили скоротать лишнюю минутку у нее. Идет человек из бани, не может миновать Физино крыльцо. Плохое настроение у соседки, куда пойти: пойду-ка к Физе Антоновне, пожалуемся друг другу. Недостаток какой — Физа Антоновна поделится молочком в долг, картошкой, деньжатами, только просить надо не сразу — потом, при прощании. Она на секунду замолчит, вздохнет коротко и уже виновато, как будто у нее тысячи в огороде закопаны. «Да где они у меня, деньги», — и тут же вынесет бумажку: «На, у меня от базара осталось». А отдавать Физе Антоновне можно не сразу, она сама не напомнит, ей стыдно вернуть свое, она лучше перезаймет, чем краснеть да придумывать, почему позарез нужны деньги. С появлением Никиты Ивановича ее и вовсе стали считать самой богатой, от попрошаек не было отбою, а мужики зачастили по вечерам подымить, поболтать о постановлениях и международных событиях. Вообще-то Физа Антоновна редко сердилась на надоедания, так уж, когда кто-нибудь сильно заденет или бессовестно поведет себя, не понимая, что и у нее рубахи не золотом шиты, руки заняты и некогда прохлаждаться до ночи хиханьками. Утрами сквозь сон и слышал Женя об уличных тайнах, о том, чего не принято говорить людям в глаза, и тут он начинал кое-что понимать и глядеть при встречах кое на кого по-матерински.
А в другие дни поднимались они с Толиком нечаянно рано, солнышко еле брезжило на востоке, лежала роса на заборе, они выбегали в трусиках и выбирали на крылечке место с солнечным пятном, сидели в еще сонном дворе, зябко сутулясь и грея между колен руки, поглядывая то через огород на низкое вдалеке болотце, то на захлопнутые ставнями дома, в которых еще валяются на постелях сверстники, и вид родных мест, дорожек, лавочек, широкой поляны, где они бегали, обкалывая ноги, спросонья казался знакомым и все-таки немножко позабытым за ночь…
— Чего это вы? — удивлялась мать, проводив корову. — Спали бы еще. А то за хлебом идите.
Белого хлеба давали тогда только по одной булке. Инвалидов пускали без очереди, малышня с сумками и авоськами терлась среди мужиков, которых по выходным дням набиралось очень много, и каждый что-то выгадывал, лез вперед другого, причем с тех пор часто удивляла Женю эта быстро возникающая ненависть между людьми в толпе, в кассах, в очереди, уже пропадало куда-то сразу сочувствие к больным, к инвалидам, уже приятно был толкать, топтать друг друга — и лишь бы пролезть, протащить свое тело к дверям, больно надавливая локтем в чью-то женскую грудь. Потом, выбравшись с булками хлеба, шли люди мирные и хорошие, делились своей жизнью, помогали нести сумки, подсаживали в трамвай и прощались, желали друг другу удачи и здоровья. И краснорожий тучный рубщик с мясного прилавка, всю войну откидывавший себе в ведро кусочки мяса за услуги, притворно хромая, давил сзади на толпу, кричал: «Не за то мы кровь проливали, чтоб нас сюда выстраивали!» — пробирался, нагло выносил пять-шесть булок и, слыша вдогонку дразнящие крики Толика: «Я Бе-е-рлин брал! Я кровь мешками проливал! Я босиком по трупам бега-а-ал!» — не оборачивался, не злился, а как бы даже радовался: кричите, так вашу, не умеете жить, ну туда вам и дорога… Женя потом не раз поражался, если на базаре мать приветливо здоровалась с рубщиком, торгуя телочкой, безропотно отдавала ему тяжелый кусочек мяска и еще благодарила его, сворачивая к концу в тряпочки гирьки, за что-то совала ему в руку на сто граммов и прощалась почему-то довольная, по пути занося и украдкой подсовывая кусочек женщине в приемной, где проверяли молоко и варенец, снимая всегда пеночку и жирное в стаканчик. Всем, чудилось ребенку, задолжала его мать, и только ей никто ничего не должен.
Подрастая, Женя чаще и чаще мечтал о том, как в будущем, когда он выучится, построит матери дом или получит за какие-то геройские заслуги большую квартиру со всеми удобствами и будет привозить мать на Широкую в гости на легковой машине, а если его зашлют далеко, будет высылать ей дорогие посылки и крупные суммы денег. Тогда станут говорить на улице, какой умный у Физы Антоновны сын, и тогда вспомнят, как жили они без отца во время войны и после. Разгоряченный жадными снами, Женя ложился в прохладном чуланчике и с каждой минутой воображал еще более радостное: вот через несколько лет после победы отворяется дверь — и входит его родной отец! За двором стоит новая немецкая легковая машина, которую уже лапают пацаны, на руке у него не игрушечные, а настоящие часы, фотоаппарат, снимающий на целых три километра, знаменитый немецкий аккордеон — звучный, с регистрами, на голос которого сбегутся все пацаны и попросят потрогать беленький клавиш, — и еще велосипед, и губная гармошка, и всякие тонкие ювелирные штучки. Дом сразу же хорошел, куда-то выкинули старые железные кровати, забрызганное пятнами зеркало, кому-то задаром отдали корову, а на месте стайки отец построил стеклянную веранду, не ту, какую построит Никита Иванович, а с белой крышей. И странно: ему уже хотелось погордиться, припомнить обиды на пацанов. Отец с несметным количеством орденов и медалей во всю грудь снова, как перед уходом на войну, поведет его в пивную, где им будут отпускать без очереди. Но если бы отец пришел без ноги, без обеих ног, без рук? Вон у базара катается на тележке с колесиками инвалид, толкаясь от земли зажатыми в руках деревянными колодками, а жена идет рядом с ребенком, и мужчина, некогда высокий, с красивым лицом, достает ей головой чуть повыше коленок — и в поту, привыкший к вниманию прохожих, продолжает цепляться за жизнь, но не сидит у базарных ворот, опрокинув фуражку подкладкой вверх, а все, когда Женя бежал из школы с сумкой через плечо или подносил мамке кастрюльки, ремонтировал в ограде покореженные легковые машины. «Не-ет, — говорили некоторые бабы, — пускай лучше убьет, чем он себя и семью мучить будет. Какой с него человек?» А мать бы приняла хоть какого, лишь бы живой. Грех отказаться от родного, покалеченного не где-нибудь в драке, а на войне. Мать бы приняла, и Женя бы приделал к тележке веревочку и возил бы своего папку куда ему потребуется. Лишь бы он жил на свете.
Однако лица отцовского он представить не мог. И как только он стал напряженно думать о лице, перед ним выплыл Никита Иванович, косолапый, с широким ртом и улыбкой, и мальчик терялся: а куда же тогда деть Никиту Ивановича? Мечта рухнула моментально, и стало больно и жалко, потому что Женя как бы проснулся и вдруг послабел от жалости к Никите Ивановичу. Он вообразил, как грустный Никита Иванович складывает свои вещички и мирно прощается, уходит навсегда в неизвестное место, неизвестно на какую жизнь вместе с Толиком, который умеет шевелить ушами, и вот они уже за воротами, большой и малый, провожаемые ехидными взглядами соседок, печальные-печальные, каких он еще не знал, с гитарой через плечо, унося с собой все, к чему Женя привык, оставляя Женю одного по утрам, когда они соскребали ложками жареную картошку, встречались в школе на перемене в буфете, тут же договариваясь, кому подносить с базара кастрюли. И сучка Розка убежит, видно, вслед за ними, прыгая и хватая за штанину, и погаснут смешные шутки Никиты Ивановича: «Если бы не мой бы Алексей, то Кипина Дунька замуж не вышла!» — или его ежевечернее сватовство за Машку сопливую!
Постепенно посторонние звуки, хруст соломы в стайке, где за сумрачным окошечком пускала слюну корова, звон капель по пустому ведру отвлекали Женю от странного сна, и он понял, что отец н и к о г д а н е п р и д е т и не выложит подарков. Никто не придет, даже писем прежних не воротишь. Мать доит корову, потом цедит молоко в темную крынку и заставляет Толика садиться за уроки.
— Отец явится, он тебе даст. А Женя где? Женя, сынок, чо ты там?
— Скоро отец будет? — уже хотел Женя видеть его.
— За угол не зацепится, так вот уже должен. Пять уже есть?
В половине седьмого он показывается в дверях, и было стыдно думать, что Женя в мечтах своих прогонял его, обижая, а он вот стоит в замазанной шоферской одежде и радуется:
— Что, мужики! Силу у отца захотели попробовать? Ну давай!
Женя и Толик прыгали на него, сопели, дразнились, повторяя его словечки.
— Фамилие?! — брал он за руку и чуть выворачивал. — Вербованный. Имя? На три года. Отчество? Плохо будет — сбегу.
— Па-ап! О-а-а-а-а, бо-ольна-а! Пусти-и!
— Не пробуйте у отца силу! Лучше в стайке подчистите. Ох, старенька, а я жрать хочу.
— Кипит уже, потерпите минутку, вон воды несите, тарелки мыть нечем.
— Взвод! В одну шеренгу, ёхор-малахай. Ведро знаете где? Колодец? Давай! Одна нога там, другая здесь. А красненькой нальешь? — спрашивал он у жены. — Так уломалси на работе, насчет толя срядился, — прихвастывал. — А, старенька? Любви все возрасты покорны. Ну стаканчик, ну ты же видишь, я как огурчик. Нема делов. Жизнь с каждым днем все лучше, да и работа пошла веселее, — с акцентом заканчивал он.
Бабушка наведывалась обычно по осени, к Новому году или на великий пост.
Она жила близко, но старость и нескончаемый круговорот обязанностей в своем доме держали ее на месте, в деревеньке.
— Поеду ж, — говорила она внезапно младшей дочери, — посмотрю, как там Физа живет. Может, бьет ее.
С одной стороны, хорошо получилось, что Физа Антоновна приняла человека, мальчик его не помешает, если сам Никита будет стараться в хозяйстве и не обижать Женю. С другой, рассуждала она с опаской, кто этих мужиков знает, попробуй их раскусить, они в первые дни, особенно когда входят в твой дом без ничего, притворяются ласковыми, старательными и непьющими. Мужа своего покойного бабушка любила не за глаза и курчавый чуб (с красоты воду не пить), она давно позабыла свои ранние встречи, жизнь ее началась сразу — просто, с сознанием неизбежной поры, и уже в девушках знала она, что сладкие думы изменчивы: ветер пошумит да устанет, молодец молодой конь, а с ним без хлеба будешь.
«Лишь бы не пил», — думала она про нового зятя.
Никита Иванович сперва ей понравился, по веселому своему характеру напоминал первого, всегда хвалился: «Ко мне теща приехала» — и любил, заметила она, прихвастнуть. Хвастаться умел и смешно и приятно, и бабушка довольно проводила время в гостях, слушала да на ус мотала, а вернувшись в деревню, вспоминала и побаивалась за дочь: что ни говори, а соловья баснями не кормят. Очень уж покорна дочка в семье и лишнего не скажет.
— Ты не поважай его, — сказала бабушка в первый раз. — Потом хватишься, да поздно. Толику пальто справила наперед, а в чем Женя переходит зиму? Меньше Демьяновну приглашай. Она, пока выпивает, и хорошая, «милые да родные мои», а вышла со двора — еще и набрешет. Она вот подсела да и говорит: «Никита Физе синяк посадил на прошлое неделе». Скажи: правда бил?
— Да что вы, мама, какой мне интерес скрывать? Ну пошумит когда. За что меня бить? Выгоню и сапоги вдогонку покидаю.
— Знаю я тебя. Переплачешь и опять за то же.
— Вы говорите, Толику пальто справила. А как же вы хотели, если решили жить. Я Толику не куплю, он как бы чужой, скажут: вишь, мать-то не родная, не последит, было б свое — в пинжачке на мороз не выпустила. Надо считаться. Мальчишка смирный, я ему куплю, а он должен Жене припасти, если сознание будет. Делю всем по ровному кусочку. Я первая пример подаю, пусть видит, а как же иначе.
— Да оно-то так, — скажет бабушка. — Нам сроду ясный месяц не светит. Мы сроду чужие прорехи закрываем своим рукавом.
— Намучимся — научимся.
— Себе тоже пальто справь. Сорок градусов, а ты в фуфайке бегаешь.
— Налоги будут поменьше — уж на будущий год справлю. Снижение цен обещают.
Запомнились Жене долгие беседы с матерью перед приездом бабушки. Никита Иванович где-то прохлаждался у соседей. Толик протирал валенки, гоняя клюшкой хоккейный мячик, в доме жарко пылала печь, мать либо стряпала, либо варила в чугунках картошку свинье, сверяла ходики по радио, чтобы назавтра пораньше встать и встретить бабушку, а то она старенькая, сколько раз уже падала, пока пробиралась, в сумерках на горку от станции.
На бабушку внук глядел зачарованно. В древнем человеке, как и в старинных годах его родины, скрывалась какая-то особенность, которая в его поколении не повторилась. Он понял это позднее. Добрые бабушки плачевным напевом сказывали перед сном детям непонятные и оттого удивлявшие душу истории. «На Сианской горе, на Препитанской земле, там стояло древо купоросное, под тем древом мати божия почивала. Пришел сын Исус Христос: «Мати моя, ты спишь или так лежишь?» Она: «Я не много, сынку, спала, а много во сне дива видала: не иначе ты жидовьями взятый, на кресте разопьятый. Терновый венец тебе на голову надевали, копьями ребра прибивали. Как хлынула кровь тремя реками, ангелы с небес слетали, золотые чаши подставляли, восточной крови до земли не допускали».
Все на свете заведено не нами, успокаивала бабушка своих детей, человек рождается, и на нем уже висит крест жизни. Значит, угодно было богу, коли мать Жени ушла с отцом, не послушавшись, значит, предписана была и война, убившая отца, и матери его суждено было пережить мужа с другим человеком. Отца убили, и с матерью что-то случилось. Не вставал и Женя уже на коленки, не шептал «Отче наш».
— Грешники, грешники, — со вздохом говорила бабушка им как безнадежно потерянным. — Портретов понавешали, а бога в стол засунули. Подождите, он вам не спустит.
— Темные люди старики, — скажет маленький Женя, подталкиваемый чужой учительской волей. — Книг не читали.
— Темные, да порядок блюли.
Казалось, бабушка жила еще до татар и всегда была старенькой. Далеко-далеко, за сумрачными холмами, скрылось, как солнышко, время, и только бабушка тянет еще его ветхую ниточку и сидит вот, живая, у печки и разве что теперь, в это столетие, распрощается наконец с истоптанной землей.
Она прожила целые века, да так и не заметила, что все в жизни меняется, менялось и будет меняться. Ей хотелось, чтобы все на свете было вечно и недвижимо — как звезды, небо и сама земля.
Как-то на студенческих каникулах читал ей Женя после обеда русскую летопись. Он долго искал в книге место, которое бы бабушке было наиболее понятно и близко. И начал с крещения Руси.
Она попросила читать по порядку.
В 980 году, то есть в X веке, меру отдаленности которого бабушка не представляла, князь всея Руси Владимир I сел на престол. Тогда же взял он к себе жену своего убитого брата, бывшую прежде черницею. Такое порою и в бабушкиной деревне бывало.
Государствуя в Киеве, Владимир поставил на холме вне теремного двора деревянный кумир Перуна — с серебряной головой, с золотыми усами. Бога такого на своем веку бабушка тоже не помнила. В ее молодости не приносили деревянным богам жертвы, не убивали во имя их сынов и дочерей, не надеялись на них, не боялись и слыхом о них не слыхали. Бабушке это не понравилось.
Через три года, покорив себе землю, князь возвратился в Киев и творил жертвы кумирам.
Еще года через три пришли в Киев люди другой нации. Прими, мол, закон наш и почитай пророка Магомета.
«Како есть вера ваша?» — спросил князь.
— Ага, — сказала бабушка и улыбнулась, — нашей ли?
«Мы веруем единому богу, а бог нас учит: обрезаться, свинины не есть и вина не пить. По смерти же сказует с женами веселие иметь. Ежели кто убог на сем свете, то убог и на том».
Князь Владимир слушал прилежно, сам был женолюбив, но неприятно ему было обрезание, а о запрете вина и слышать не хотел.
Потом пришли от Рима послы.
«Како есть закон ваш?» — спросил князь Владимир, и бабушке чудилось, что в голосе его была строгость. Они же ответили: «Верим во святую троицу, отца и сына и святого духа, притом пост по силе».
«Идите вспять, — сказал Владимир, — отцы наши не приняли сего».
«Отцы не приняли! Во как раньше почитали старших», — радостно согласилась с князем бабушка.
Потом пришли ко Владимиру хозары и стали прельщать его своими законами. «Христиане веруют в того, — сказали, — кого мы распяли, а мы веруем единому богу, отцу творцу и содержателю твари».
«Како есть закон ваш?»
«Обрезаться, свинины и других нечистых мяс не ести, субботу хранить».
«Где есть земля ваша?»
«Во Ерусалиме».
«Тамо ли обитаете?»
«Разгневался бог на отцы наша и расточи нас по странам грех ради наших, земля же предана христианам».
«Аще бы бог любил вас и закон ваш, не расточил бы вас по чужим землям. Сего ли зла и нас участниками учинить хотите?»
И с гневом выслал.
И пришли греки.
— Сколько ж их ходило! — удивлялась бабушка. Как раньше по деревням бродили разные святые. Она их помнила еще, песни их слышала, у них и молитвам училась.
«Веруем, — сказали чужестранные греки, — в того, кого нечестивые распяли, кто сошел на землю, в третий день воскрес и, распятие приняв, на небеса взнесся».
Князь слушал с охотою, не без удивления. Сказание их было мудро и о другом свете повествовало. Кто верит в их веру, тот умрет и встанет, и потом не умирать ему вовек.
«Истинная правда, — перекрестилась бабушка и вспомнила про матерь божью: «Мати моя, ты спишь или так лежишь?»
Тогда пошли русские послы в ту землю испытать веру невиданную. Сперва обошли они прочие народы, кто раньше им веру свою предлагал. Молитвы, омовения и богослужения их были неблаголепные, у м и л е н и я ж е н и к о е г о н е т, одно уныние и мерзость.
Потом достигли они греков и таинство веры вкусили. Ввели их в церковь высокую, где отправляли службу богу с великим благолепием, видели умиление, мнили себя на небесах. «Несть бо на земле лучшего исповедания и таковыя к р а с о т ы в церкви, яко у грек, о чем подробно недоумеем сказать, токмо верим, яко там бог со человеки пребывает и есть вера и служение их богу лучше всех других вер. Мы н е м о ж е м н и с к а з а т ь, н и з а б ы т ь и с т и н ы и к р а с о т ы т о я…»
И крестилась Русь.
— Ну а скажи мне, — спрашивала бабушка, — у тебя на сердце не бывает такого, что бог есть?
— Не помню, — честно и виновато сказал Женя. — Кажется, нет.
— Э-эх, дурно-ой, дурной, — стукнула пальцем в лоб бабушка, обиженная тем, что ее внуки несчастны, — это бог по малолетству прощает. Бог дает терпение, толкает на добро.
«Ой, бабушка, — хотел воскликнуть Женя, — надоело мне ваше русское терпение. Всех бы вы простили. Вам сядут на шею, и вы везете и сто, двести лет еще будете везти, поохаете да опять, надорветесь и дальше. Сколько можно».
— Терпению конец бывает, — сказал он.
— Так суждено нам.
«Суждено вам, — думал Женя. — Поменьше унижаться надо».
— Вот. Читай, — приложила она палец к летописи, — верь. Старую книгу достань еще, там все-все дочиста сказано. А то сейчас такие есть — не то что бога, и людей не признают. Чтоб у меня было, а у тебя не было, — вот так живут. Чтоб в сундуке было, к себе землю гребем, все равно, говорят, на том свете ничего нет, да нет, лучше отдать. Наш батя такой милосердный был, умер, так где-нибудь в царстве небесном, наверно. Попал или нет — хоть бы приснился.
Он как-то потерянно молчал.
— Не плачь, бабушка. Не плачь. Давай я тебя поцелую, не плачь. Смотри, внуки у тебя какие, разве мы дадим тебя в обиду! Ну что поделаешь, если старое прошло и не воротится. Б у д е м ж и т ь дальше. Правда? Ну вот.
Как мало, он ее видел!
О приезде ее моментально пользовались слухом старенькие подруги, с костыльками, в длинных и широких юбках с цветами по темному, в двойных платках, которые они снимали в избе, расчесывая большими гребенками редкие прямые волосы. Первой появлялась баба Шама́. Шла она с самого конца улицы, отдыхала с усталости в двух-трех дворах, успевая жаловаться на свою сноху, и добиралась на другой край только часа через три. С крыльца еще был слышен ее ворчливый басовитый голос, и, входя, она продолжала разговор сама с собой: «Бешовы дети, так-перетак, веничка у них нету, рубля жалеют веник купить, задавятся, бешовы, за рубля, как шноха моя, тоже, паразитка, шкупится, баба Шама ей бы купила, бешовой. Ох, давай, подруженька, поздоровкаемся, — обнималась она с бабушкой и троекратно целовалась в щеку, — будь ты неладна. Чего, бешовы, рты пораскрывали, хихиканьки развели, бешовы?»
Тут она раскутывалась, чесала волосы и, положив на колени поношенный шерстяной платок, повязывалась белым, тонким.
Затем стучала в окошко высокая Секлетинья. Из одной деревни были, как же, в один год отдавали их замуж, из одного колодца воду брали, и на глазах друг у друга прошла молодость — теперь видятся редко, растеклись, зато мило встречаться на старости, перебирать новости у теплой печки. В замужестве была Секлетинья свирепа и властна, над хозяином своим куражилась как хотела. «Приспит его, бешова, с вечера — и ну через огороды к полюбовнику, там у нее подруга была, да ты знаешь, Степановна, за нами жила. А мужик хоть бы что, бешов, скрутит цигарку с полено и молчит». В беззаботности и самовольстве прожила жизнь и не понимала бабушкиного вдовства. Но когда самой довелось кончать век в немилости, плакала не переставая: «Ох, Степановна, как плохо без старика, нигде не нравится, никто не подчиняется».
«Она сроду, бешова, плачет, — махнула рукой баба Шама. — Ее послушать, так она самая несчастная. Даром что всех сынов пережила. Младший вон попал под машину, похоронили и домой не завезли. Идет с морга да толкает меня: «А у него ж перчатки были, куды их девали? Стянули!» До перчаток бы ей, бешовой, когда сына уже нет. Пришли на поминки, так она квасу там какого-то налила, рассопливилась: «Ой, дорогие, сынок не любил, когда выпивают, не жалко бы». Налила — и язык не намок».
Сгорбленная, протягивая сухие белые руки к бабушке, Секлетинья целовалась без слез, садилась, отдувалась: «Ху, понадевала на себя, а ну как, думаю, замерзну, нацепила старенькое, на смерть не хватит, новое берегу».
— Ладно, бешова душа, а то мы не знаем, сколько у тебя добра, — простосердечно ругалась баба Шама. — С сундука не слазишь, бешова, боишься, растянут. Стонешь, все тебе мало. Это, бешова, у тебя от мужика осталось, так ты и хвалися, я вот, так-перетак, не похвалюсь, как у меня старика давно нет и купить не на что, бешова душа. А земли по три загона скопала под картошку, вот на моем бы ты месте пожила, не похвалилась бы, а то, бешова, сидишь, шаль по плечам распустила, — баба Шама перекривила ее, — выбражаешь. Мы вот со Степановной не похвалимся. Иди, бешова, за поллитрой, иначе здороваться не буду!
— Ишь ты кака! — заводилась Секлетинья, и со стороны это было смешно, потому что они не ругались, а только делали вид, что ругаются, кричали по старой привычке. — В самой тоже денег до черта, двадцать мешков продала, возила на тележке.
— Сноха продавала, а я, бешова, выбирала, моего труда не видно. Это ты сидишь и командуешь: «Вы свиньям не выкидывайте, я сама доем!» Как нам бы так. Давай, бешова, поллитру, ни в какую без поллитры не помирюсь, — приставала баба Шама, и Секлетинья уже взаправду пугалась. — Ты нас уважаешь со Степановной? Там в сундуке под кофтой спрятано сотнями, давай отдели тридцатку… Э, сразу замолкла.
— Ну ты ездила к сыну, как там тебя встретили? — обращалась бабушка к бабе Шаме.
— Нехай им черт! Родня, правда говорится, середь дня, а как солнце зайдет, ее черт не найдет. Ворожейка говорила: у тебя много детей, все рассеяны, ты будешь помирать у старшей дочери. Старшая дочь сама плохо живет, думаю, ну сын возьмет. Там живет не дай бог: домина, баба его вот такая разъелась, как кадушка. Встала, попила молока и не бей лежачего — по-ошла. Сама билет купила, положила при сыне: ясно, что не нужна, мешаю. Матери на дорогу не положила, бешова, и до поезда не вырядила. Спасибо сыночку.
— А сын ч е г о ж?
— Ай и сыну, видно, того хотелось. Промолчал. Баба дороже матери. Когда воспитывала, говорю, да все кусочки от себя отрывала, ешьте, деточки, может, и вы матерь на старости не бросите, а как переженились — и мать на черта сдалась. В кладовке стоят открыто двадцать банок с вареньем, и ни одного разу не напоила чаем, хотя б я не видела, то б не обидно было. Когда разошелся с первой бабой, в чем стоял, в том ушел из дому, бывало, приедет на суд — я ему и мяска, и сальца, и картошки, все же, думаю, не покупать ему, а он сейчас чужой стал. Хоть бы конфетку дал матери! Как первую бабу боялся, так и эту. Вот он такой же растет, — показывала баба Шама на Женю, — выучится — и мать свою палкой погонит.
— Не погоню…
— Погонишь, бешов сын, куды ты от этого денешься. Возьмешь кралю, такая привяжется, что горшок за ней, бешов, будешь выносить, а матери твоей, скажет, не надо. Дашь ей на поезд пятерочку: езжай, мать, на все четыре стороны. А нет, скажешь: по-о-шла, такая, вон! Я еще была молодая, говорили, как один сын обозвал мамку змеею При мне ходил, побирался один человек по нашей деревне, только не знаю, с откуда он. И ходит за ним мальчишка, носит кувшинчик с собой и просит молока в каждом дворе, где нальют. Вот это я точно видела. А на шее у того человека хомут, неизвестно, что там напутано, вот такая тряпка, как у коней хомут делают, из тряпок свернут, и на шее висит. Висит на нем хомут, он ходит по дворам, и так напротив нас старушка жила, мы на этом боку, она на том, к северу. Та старушка и спрашивает: «Ой, мой голубочек, что у тебя на шее такой скарб, что ты такой хомут носишь, накатано тряпок толсто кругом шеи?»
«Знаешь, тетенька, дальше в лес, больше дров», — отказал так.
Ну ладно.
А было у того человека не то ужака, не то змея кругом шеи. И он идет-идет всюду. И как получилось. Бабы были на мельнице, село Выползово, и говорят, что собственно ужака, не то змея упилася, и не может оторвать ее, кабы теперь, может, такие специалисты могли бы это обрезать, а тогда ничего. И вот, говорят, видели. А как получилось у него. Был какой-то праздник, пасха вроде, он отделенный был, этот человек, идет мамка к нему в гости, а невестка в окно: «Вон мамка идет!» А он: «Это не мамка, а змея ползет!» Пошла мамка зачем-то, где пасха лежит, напекут же много гостям, пошла, побегала кругом пасхи там, побегала она, подходит сын: «Что это там лежит гадюка на пасхе?» А она, гадюка, прыг да на него. И впилась кругом шеи, нельзя снять, мамку ж змеей назвал. Наверно, до смерти носил, это правда, он прятал под хомутом.
— Вы видели? — спросил Женя.
— Даже ходил побирался по нашей деревне, и я была уже порядочная, с ужакой на шее, а молоко все в кувшинчике носит, питает ее. Вот это, святой крест, правда. Даже не сказка, а правда истинная. Даже видела этого человека сама, — пугала баба Шама Женю и Толика, — собственно ужака на шее, не гадюка, а ужака, оно ж все равно гад. Грешно говорить на мать. А один бил головешкою горячею мамку, а ей жалко: «Сынок милый, руки попекешь!» А он мамку все головешкою с огнем. А ей жалко. Это ж правда: детенка жалко. А вырастут, не такая мать.
— Я свою мамку не брошу.
— И мои так говорили. Шутила с ними: «Чем ты, сынок, будешь кормить мамку, когда вырастешь?» — «Чем ворота засовывают». Железякой по горбу. То шутка была. Дети наши с ума посошли, а внуки и вовсе.
— Я никогда не женюсь! — кричал Женя.
— О-о! — поднимала руки бабушка. — Куда денешься?
— Мы ее, сучку с крашеными губами, и на порог не пустим, — вмешивался плескавшийся после работы под умывальником Никита Иванович, — лучше пусть Машку сопливую берет, она сирота и кизяки уже на солнце сушит.
— Этот не бросит мать, — вдруг плакала баба Шама. — Оно смолоду видно. Правда, Секлета?
Жаль было бабу Шаму. А Физа Антоновна частенько звала ее к себе, оставляла ночевать. Одинокая невестка ее тоже не во всем была виновата, еле-еле сводила концы с концами. Она тоже измучилась.
Да и чем помочь чужому горю? Тогда Женя не знал. Что он мог? Он потом вырос, нагляделся, уразумел кое-что и спрашивал себя: чем помочь?
Умерла баба Шама в полном несчастье, и хоронили ее в тот день, когда Женя сдавал письменный экзамен по литературе на аттестат зрелости. Перед смертью она никого не узнавала. «А ты чего со мной разговариваешь? Ты чья? В церкву сходи помолись. Тебе со мной грех разговаривать — я святая уже». На похороны прибыла бабушка, ночь сидела у гроба подруги с Секлетиньей и вспоминала жизнь. В половине восьмого Женя стоял на крыльце в белой рубашке, листал записную книжку с эпиграфами к сочинению, мать поцеловала его со слезами и пошла готовить обед на поминки.
— Как кончишь, — попросила она, — то прибегай, сынок, постарайся, оно хорошо, когда люди есть…
Он написал сочинение раньше всех, проверил два раза и побежал на свою улицу. Снизу уже медленно взбиралась телега с гробом бабы Шамы, несли свежий крест, крышку на полотенцах, и бабушка Женина сидела сбоку подруги, поправляла после толчков ее голову, наверно, говорила с ней мысленно и временами следила, не попадал ли кто из старушек. «Родилась после рождества, Ивана Крестителя и трех святых», — услышал Женя голос покойной и пошел вслед за всеми, порою оглядываясь и наблюдая, как отстают и расходятся по дворам женщины и дети, не пожелав проводить старуху до кладбища, где с нынешнего вечера она будет уже совсем, совсем одна. И что она увидит т а м?
Сколько ни пытался Женя вести дневник своей жизни, ничего не получалось. Учительница советовала купить тетрадку и прилежно записывать в нее то хорошее, что царило вокруг, что поражало внимание.
А что было записывать? Встал, позавтракал, побежал в школу. В школе те же ребята, дома — те же лица. Удивительных историй с завязкой и развязкой не совершалось. Бегали, дрались сумками, писали изложения, ночью караулили с Толиком очередь за жмыхом для коровы. Ну и что?
Было как бы две жизни: одна — где-то там, с красивыми, чистыми людьми, другая — дома, на улице, на площадях и в магазинах.
— Ну что? Бил уток?
— Ох, ели… И били. Идешь, лед тресь-тресь. Одно утро чирок шел, мороженый чирок причем. — Никита Иванович облизывался от вранья и раскладывал карту области.
— По карте охотились?
— А как же! Вот здесь мы были. Тах, тах! Целый тамбур привезли. Не веришь? Слушай, только не подражай! Эх, как ударишь и…
— Мимо!
— Ну что ж, бывает. Летит табун дичи — тра-ах! Шлеп возле меня. Да, да. Каждую дичь надо обмануть. Не она тебя, а ты ее. Хряп — и в сумку. Как жрется на воздухе, ы-ы! Каждый день утку, две… Как уломаешься. Местные охотники убивают сразу одним зарядом по двадцать штук. Летит шилохвость, да ну тебя к черту: тре-есь! И в сумку.
В тот день Никита Иванович вернулся с охоты. Уезжал он километров за двести на целую неделю. Сманили его товарищи, отпуск ему не намечался, и он взял без содержания. За стаканом он как-то похвастался товарищам, что заработал нынче много и неплохо бы отдохнуть за свой счет, жена от благодарности посылает в Сочи, да что Сочи, зачем эта жарища, лучше мешок уток привезти. На самом же деле Физа Антоновна не пускала его.
— Старенька! — обнимал жену Никита Иванович. — Все ты жалуешься, хнычешь! Чо нам не хватает? Птичьего молока! Я прошлый месяц тыщу двести принес.
— Ка-аких тыщу двести? — так и села Физа Антоновна. — Двести рублей Ложкину отдал, должен был. Пятьдесят, говоришь, с завгаром пропили, для дела ли, без дела, ну это ладно, допустим — начальство угостил, может, машину на покос даст. Да на охоту с собой триста взял… И сегодня две поллитры… За третьей посылаешь…
— Старенька, не будь скупердяйкой, как Утильщица. Сегодня есть — и ладно. Всю жизнь трясемся над рублем, надоело. Без дела не пью.
— Дела-то и не видно.
— Ёхор-малахай! — Никита Иванович вздевал руки. — Нам все соседи завидуют. Подожди, старенька, мы еще не то покажем. Разодену тебя, как девушку, толя выпишу, крышу покрою, и еще на плащ тебе останется. Старенька, родненька, у меня душа, как у Есенина, а он, между прочим, тоже любил заложить!
— Ой, ой, не мели, не мели ради бога.
— Ну чо ты? Ну хошь, рыбкой расстелюсь? Стихотворение прочитаю? Пушкина: и так и сяк, и жизни сок… — Он театрально стал на колени. — Хошь, под Козловского спою? О, Физа-а, отда-ай мой па-ацелу-уй! Не порть мне праздник, я тебе уток привез, ёхор-мохор! Что нам соха — была б балалайка!
Физа Антоновна слабовольно улыбнулась и взялась чистить картошку. Долго перечить она не могла. Она уже знала, что раз он завелся, отхлебнул немножко, его не остановишь. Она начистила побольше картошки, потому что непременно кто-нибудь зайдет», — так всегда случалось, если Никита Иванович тешил душу. В одиночестве он не любил колдовать над стаканом.
— Старенька, — сказал он, — не в том дело, главно дело, а вот в чем дело, главно дело: сходи за Демьяновной.
— На что она нужна? Это как засядете, еще да еще. Дай-ка, сама притащится. То пара она тебе.
— На веселье лучше нету. Заодно поглядит, как Никита Иванович живет.
— То она не знает. Пока выпиваешь — богаче всех.
— Ну, старенька… — прикинулся Никита Иванович. — Тыщу поцелуев…
— Да ну тебя…
Физа Антоновна вытерла руки о фартук, вышла недовольная и через несколько минут вернулась в простом настроении, сказала:
— Идет. Я ж говорила. Кричит на всю улицу: «Бульварное платье купила, как раз к сапогам. Пойду покажусь. По мне соскучились».
К Демьяновне невозможно было сохранять недовольство долгое время. Как ни обижала она Физу Антоновну за глаза, не поздороваться с ней или прогнать со двора не хватало мужества. Вот, кажется в одиночку, не пустишь ее больше и сама к ней не пойдешь, при ее появлении нахмуришься и постараешься перебороть свою слабость к прощению, еще и укоришь ее словами, которые хорошо складываются и поразят Демьяновну навсегда. Но как только эта толстая, с вечным фартуком на животе баба отворяла калитку и зажимала в руке бутылочку самогонки, которую она несла якобы из уважения, хотя на самом деле несла с целью раздобрить и выманить у хозяев что-то покрепче, едва она начинала с прибаутки, с матерков и притворных жалоб, ей все прощалось, и даже больше того: становилось неловко от недобрых мыслей.
На этот раз Демьяновна появилась у ограды с тарелкой холодных вареников.
— Сваток, — сказала она, — слыхала я, что жена тебя не кормит, так я вареников тебе сготовила. Демьянович, правда, ругать будет, последние отдаю, но ты, сваток, не проболтайся ему.
— Ёхор-малахай! Или ты не знаешь, как я живу? У меня своей муки два вагона.
— Твоя мука еще в поле растет, а моя в столе Муки у тебя много, а выпить нечего. А у меня дома целое ведро в подполе припрятано.
Она знала, куда клонит.
— Принести? — хитрила Демьяновна.
— Сиди!
— Мне тебя хочется угостить. Мне для тебя копейки не жалко. Последнюю рубашку сниму, голой по Широкой пройдусь.
— Да ну тебя к черту! Ты уже дряблая.
— Я, сваток, коленками любого залягаю.
Она взяла у Физы бидончик и пошла будто к себе и, едва скрывшись, повернула к соседке, выпросила две кружки самогона, опять соврав, что дома в погребе стоит целое ведро, но туда не пробраться, пока муж на работе.
— Ху, сваток, — вошла она, задыхаясь, — еле из погреба вылезла. Бродит мое вино, сахару придется подсыпать. Наливай, раз своего нет, — сказала она с укором и высморкалась в фартук.
Но, как и предполагала, Никита Иванович полез в сени и стукнул на стол поллитровочку «Московской».
— Лицом в грязь не ударим, — сказал он, подтягивая штаны. — Живем пока хорошо. С охоты уток привез — на всю зиму.
— Ты б мне хоть одну дал, сваток.
— Да он брешет, — сказала Физа. Ей так хотелось побыть в тишине и подумать о завтрашнем дне спокойно. Дел невпроворот.
— Принеси буревестника!
Физа отказалась, и Никита Иванович встал, ушел в сени, принес худенькую несчастную птицу.
— Бесплатно достался.
— А патроны?
— Зачем патроны тратить? Нема делов! Разлить в одном месте лимонной кислоты, утка сядет на воду — и нормально. А когда кислота зашипит в заднице, она полезет клювом ковыряться. Спокойно беру рукой за голову и поворачиваю ее перпендикулярно-горизонтально. Утка уже наша.
— О, сваток, я в следующий раз с тобой поеду. Если утки на кислоту не пойдут, я сама на бугор выбегу, крылышко подыму — стреляй! Упаду как молодая, хе-хе.
— Вообще-то тебя бы не мешало пристрелить, сучку. Ха-ха! Я куропатку одну убил на разъезде, отдал варить. Баба одна варила.
— Как эта баба была — ничего? Вари-ить умела?
— Только уговор! Без намеков! Старенька, садись с нами.
— Да я не хочу.
Женя и Толик были в школе. Женя записался в художественный кружок и просил сегодня денег на масляные краски и бумагу, и Физа Антоновна ему не дала, сказала, что рисовать можно и карандашом, тем более что все равно он художником не будет, а переводить деньги на это удовольствие им нельзя. Он заплакал, сложил в портфель карандашики и альбом, попрекнул еще раз, что он и так хуже всех: летом не ездит в лагерь, корову эту пасет по вечерам, зимой нету ему коньков, и тогда Физа пообещала, что на следующий год, дай бог, станет корова давать побольше, она сэкономит ему на краски, хотя у нее у самой пальто нет. Всем дай, всем надо. Толик ходит в авиамодельный, тоже просит на клей, на курительную бумагу для крыльев, а отец как раз помешался на охоте. Как раз бы то, что пропил, и пошло ребятам на пользу. Так нет.
— Эх, — затянула Демьяновна, — не затем пришла, не гулять пришла, пришла пробовать вино — не прокисло ли оно?. Я с выторгов. Два ведра капусты продала. Дома еще целая кадушка!
— Ну и трепушка!
— Заяц трепаться не любит.
— Вообще-то косой не треплется. Изредка.
— Изредка и надо пульнуть. Правды сейчас чо-то много стало, кому-то же надо и солгать.
— Уточняю: солжать!
— Я тебя, сваток, потому и ждала с охоты. У каждого своя радость, интерес. Кто на собраниях выступает, обещает на следующий год золотую уборную построить, кто рубль к рублю складывает, а у меня радость, чтоб день хорошо прошел.
— Ты умная баба. Почти как я.
— У тебя не голова, а дом советов. Тебе бы там сидеть, может, и нам бы обломилось. Глядишь, и угля б скорей выписали.
— А нам и этого хватит. Я достаю из широких штанов… — встал он и заорал, подражая Маяковскому, стихи которого читали им в перерывах между боями московские артисты. — Нас туда допускать нельзя — мы с тобой люди простые, сегодня есть — и ладно, про завтра не спрашивай. А чо нам там делать, мы и так все знаем.
— Правильно, сваток. Не смотри, что мы малограмотные. Я кума — с горшок ума.
— Вообще-то ты баба та ли еще. На месте мужика я б тебя порол каждый день.
— У меня мужик немой. Придет — молчит, ляжет — молчит, где выпью — тоже молчит. На тарном заводе, говорят, тоже молчит. Обсчитают его, в выходной день вызывают, со смены на смену переводят, нагрузки на него — молчи-ит! Вот, говорю, меня там нет, я б за чубы потаскала. А чо толку, говорит? Их не переспоришь.
— Он мудрый у тебя. Вы, бабы, ничего не понимаете.
— Я правду люблю.
— От тебя тоже правды не дождесси.
Правду Демьяновна любила наводить только на других, если можно назвать правдой те побасенки, на которые она была великая выдумщица.
Ничто на нее не действовало, она запутала и переврала свою жизнь в болтовне со стаканом, и уколоть ее было невозможно.
«Сама с брюхом венчалась!» — пробовала позорить ее однажды Утильщица, только с легкой руки Демьяновны понесшая насмешки.
«У меня брюхо от мужика своего было, а ты двоих суразов принесла в подоле, — тут же сочиняла она, — милиция бедная с ног сбилась, производителя искала, да если б он один был, пойми теперь, кто ночью лежал: Сенька ли, Васька…»
«У-у, — поняли со временем, — ей на язычок не попадайся. Все равно виновным будешь».
Демьянович по молодости пытался ее бросить.
— Никуда не делся! — хвалилась она Физе. — Я его приворожила. Как в отпуск поедет, я печку открою, зажгу бумагу и кричу в дыру: «Раб Демьянович, вернись к рабе Демьяновне». Через неделю заявляется: «Соскучился! Ну его к черту, этот дом отдыха». Попервости вздумали расходиться, пошли в суд, а я забежала наперед, через порог веток набросала, да дома заранее еще в ботинок ему иголку швейную постлала. Только входим судиться, а он и раздумал. Мужик у меня — золото. Он царь, а я правлю. С вами разве можно по-хорошему?
Однако перед людьми она постоянно показывала, что якобы боится его и считается с ним.
— Стаканчики, рюмочки доведут до сумочки, — сказала Демьяновна. — Я по-своему: сама сочиняю, сама пою. На той неделе на могилках была. Ни один покойник не встал. Я поглядела: и по хорошему плачут, и по плохому плачут. Да лучше пить с горя. Поверишь, сваток, ненавижу, когда плачут.
— По кому тебе плакать? — сказала Физа. — Мужик целехонький, сама здорова.
— Я по жизни плачу. Мне и тебя жалко, и его, и Утильщиков. Они вон деньги получают, идут под ручку, деньги кончатся — спать поврозь. Я им свои отдаю, лишь бы спали вместе.
— Трепись, трепись, — сказал Никита Иванович, выбирая рыбку.
— Хватит, сваток. Я люблю только хорошо. Ни ругаться, ни материться. И мы все хорошие. Не обманываем, не воруем, а выпить есть что. У меня дома другого завода есть, два ведра. Я для тебя, для Физы ничего не пожалею. Ты спроси у нее, как мы дружили. Она мне, я ей. Все общее. Правда; Физа?
— Правда, — как-то робко подтвердила Физа.
— В прошлом году сено привезли. «Физа, займи!» Физа от себя оторвет, а мне уделит. Мы как сестры. А я, сваток, за тебя ее отдала, к ней много сваталось, инженера, один патефонами торговал, у него каждый день выручка, не то что ты, в одном пиджачке перешел. А я баба с умом, не смотри, что в грязном фартуке. Я говорю: «Физа! Гляди не просчитайся».
— Хватит тебе. Ну что молоть про то, что было.
Никита Иванович нахмурился, Физе тоже было не по себе, оттого что Демьяновна так бесцеремонно вмешивалась в их жизнь. Она подошла и украдкой толкнула Демьяновну локтем в бок. Демьяновна будто не поняла:
— Мы, бабы, мягкие.
— Прекрати, а то я тебе сейчас пятки почешу.
— И спинку. Я разденусь. Физа! Верти хвостом, подавай на стол. — Всюду Демьяновна была хозяйкой. — Не обращай внимания, что я болтаю. Детское слово. Мы с ней с каких пор дружим, скажи, Физа? Я еще на болоте жила, у меня волосы еще были курчавые. Завивались мои кудри с осени до осени, а теперчи мои кудри завиваться бросили. Это ее любимая песня. Я про все знаю, что болит, где болит, где радость, где горе, у кого пол-литра, у кого на донушке осталось. И я ко всем иду, то ласку скажу, то матерюсь, со мной и веселее. Я себя не хвалю, у меня есть одна дурная привычка, но с Физой мы душа в душу. Так, Физа?
— Так, — глухо согласилась Физа. «Пока подносят, — подумала она, — и хороши».
— Я ее как первый раз увидела — она мне понравилась. А мой глаз не ошибается. Ну, думаю, теперь у меня есть подружка на худой день. Она не обидит. Дай бог счастья. Ты ее, сваток, так не любишь, как покойный мужик любил.
— Что было, то прошло. А раз мы сошлись, то будем жить. Нечего.
— Сваток, сваток! — не переставала Демьяновна. — Он жалел Физу. Не помню, чтоб ругались. Как с поездки возвращается, подарки везет. Во какие у нас мужья были! Физа, Физонька, цыпочка, иначе ее не называл.
Физе было и неудобно, потому что она чувствовала, как недоволен был Никита Иванович, и горько от воспоминаний, и ей, как тогда во сне, слышались свои слова: «Такого я никогда не найду!»
— Во! — сказал Никита Иванович. — Утятинку пробуй.
— Я уже.
— Демьяновна!
— По отцу Захаровна. По свекру Демьяновна, по отцу Захаровна.
— Если бы не мой бы Алексей, Кипина Дунька замуж не вышла. Так мой дед приговаривал.
— У меня ни отца, ни матери не было. Я сама вылупилась. Потому и не подсказал никто, как детей делать. С чего начинать, когда свет тухнет. Хе-хе. Похоронить нас с Демьянычем некому будет.
— Я пару лопаток кину на твою могилу.
— На мою на моги-илу, знать, никто не-е-е…
— А жизнь проходит, — сказал Никита Иванович, — как с белых яблонь дым. Сорок пять уже. Чо нам со старушкой надо? — обнял он Физу. — Детей выкормим, выучим, переженим — только за всякую сучку ни-ни.
— Сучка и попадется. Ты, сваток, плохо знаешь баб. Плохой бабе хорошего парня обкрутить ничего не стоит. Надо подход знать. Хорошие люди всегда страдают. Все мы женщины, все грешные. Берут нас за ночную красоту. А красота линяет, душа остается.
— Как послушаешь вас, — смутилась Физа, — мелете черт-те чо. Матерщинники. Почему я не матерюсь? А то соберу со стола и выгоню. И этот тоже, — замахнулась она на Никиту Ивановича. — Понравилось.
— Я сказал детское слово.
— Детское. В стайке не чищено, огород не поливали, дверь — хлябает — некому прибить. Будет тебе детское. У людей работа, а у вас каждый день праздник.
— Старенька! Послезавтра отпуск кончается, пойдем вкалывать. Работать так работать, гулять так гулять. Я же русский человек, русский Иван.
— Кончайте, у меня дела много.
— Мы ко мне пойдем, — сказала Демьяновна. — У меня дома заварено.
— Да мне не жалко, сидите, для вас же оставила, — тут же перебила Физа, боясь, что получится скандал.
Она по крошкам собирала свою семейную жизнь. Каждый шаг ее был обдуман, многому она научилась в одиночестве, много страху набралась и теперь готова была иной раз перетерпеть, перемолчать, даже в минуты, когда хотелось поругаться. Она верила, что человек со временем сам все поймет, надо только подавать пример в хорошем.
— А ты уже рассерчала, старенька? — оборачивался к ней Никита Иванович, ловил рукой ее за бок и прижимал, громко целовал в щеку, подражая молодым. — Дверь не прибита. Второй месяц, да разве это время, мы по семьдесят лет будем жить. В этот год не прибьем, перенесем по плану на следующий. Мелочешка, два гвоздя вгоню — и ладом. Завтра прибью. А ты уже и рассерчала. Да мы, старенька, будь-будь, уж живем так живем, ёхор-мохор. Не пускаем сопли, как некоторые. «Ой, знаешь, Никитушка, так худо, так худо, болею, сам тоже болеет, хотели стайку перекрыть, рука не поднимается, отняло». А мешки таскать — рука ничего. По пять-шесть мешков картошки продают в день. Нема делов! Мы не такие! У нас всего много, любой заходи, все бери, жри и уноси, еще и нам достанется! Хлеба надо? У меня только кусочек, ну подумаешь, мелочешка, я без хлеба прем — на, бери да помни Никиту Ивановича! Лопату надо, снег откидать — на! Ковер персидский на свадьбу — на, только не обсопливь.
— А ковер-то твой где?
— В магазине, — сощурил он глаза и лизнул языком по губам, — Дети у нас орлы! Женя отличник, в самодеятельности занимается, рисует, давче меня сонного изобразил. Лежу как король, и ноги волосатые. Уток вижу во сне: тах-тах! На, Физа, в кастрюльку. А он рисует. Что хорошо, Демьяновна, то хорошо. Хоть и не родной он мне, а могу гордиться: сын во, любая Алена подходи. Толик мой не скажу что отличник, но, слава богу, на троечках, а переходит. Шалопай немножко, в отца. Зато на гитаре играет! Куда твой Иванов-Крамской. В одном прекрасном месте на берегу реки — в два голоса, на что твоя опера. Баян хочу купить, денег достану. Если вижу стремление, ничего не пожалею! На! Учись! Пока я живой, здоровый, не курю, не выпиваю, — сам засмеялся, — учись сколько влезет. Я чо, я тумак, три класса, и то два из них в уборной на окне сидел, курил. Отец как потянет по хребту костылем, а все равно не брало. Перемнешься — опять. Нынче ребята — я тебе дам. Учись! А нет — я не держу: на все четыре стороны. Правильно говорю? Пьяные мысли, конечно, отравленные, но! Ума не теряем. Полезай со мной в подпол, покажу, сколько мы насолили прошлый год, до се жрем.
— Кого там, — сказала Физа Антоновна. — Ох ты и меряешь. Еще в декабре я кадочку помыла.
— У меня возьмите, — сказала Демьяновна.
— Ну и трепушка. Жрем под метлу. Все плачешь. Завтра десять тыщ будет. Если бы не мой бы Алексей, Кипина Дунька, знаешь… Рыбкой растянусь! Полечу, как утка. Денег кому взаймы дать? На, у меня тут брянчит мелочешка. Голым не останусь.
— Богатый… Куда с добром.
— Правильно, сваток. Деньги — прах. Человек — золотое место. Деньги как пух. Взял в руку — и нет. У моего мужика знаешь сколько денег? Пятьдесят миллионов. Незаработанных! Лес его. Заводы его. Коровы народные, а мы кто? Народ или нет?
— Масса, — сказал Никита Иванович, таская ложкой кисель.
— В любое время пошел заплатил — и твое. Верно? А что рубль? Человек больше сто́ит. Давай, сваток, чокнемся.
— Нет, я этого не понимаю, — сказал Никита Иванович, не слушая Демьяновну. — Я не люблю жить, как некоторые. Смотришь, мужик был как мужик, вместе в баню ходили, пивко дули, вечером поел — на лавочке отдохнул, а то в кинцо проветрился. Да решил дом строить. Давай, значит, денежки копить с получки. А с получки не скоро нахватаешься. Полторы смены тянет. Да начальству надо угодить, раньше повернулся да пошел, теперь подлизнуть надо, не до товарищей, лишь бы себе. И чо же ты думаешь: только перешел — и слег. И прощай, стены! Дети чуть выросли — «Мы здесь жить не будем», — завербовались и поехали. Вот тебе и пожил. Был человек, и нету. Думал, как лучше, а смерть нас не спрашивает. Тянешься, тянешься, еще год, да еще год, ну уж это последний, а потом брошу все к чертовой матери. Кого! Конца-краю нету. Да провались! Мне такое счастье не нужно.
— А что ж л ю д я м желать тогда, если по-твоему? — сказала Физа Антоновна. — Домов не строить, как же иначе? Выпивать?
— Дело хозяйское. Водки навалом. Не выбывает. На Кавказе вино едят и вином заедают. И живут дольше ста лет. Поедем, старенька, на Север, дом продадим, куплю тебе унты. Карлы-бурлы, как чукча. Как фамилье? Вербованный! На три года. Я не люблю, чтоб начальство с меня требовало. Чтоб я с их требовал!
— Одни слова, — сказала Физа Антоновна и вышла встречать корову.
Потом Никита Иванович, решив выдобриться, уселся доить.
— Дави пальцем на сиську, — учила Демьяновна.
Никита Иванович еле крепился на корточках, тогда Демьяновна стала его поддерживать. Надоив полведра, они оба упали и разлили молоко.
— Будет нам теперь от Физы, — сказала Демьяновна. — Больше не поднесет.
Физа выскочила, постояла молча, со слезами на глазах подобрала ведро и ушла.
— Ну, старенька, ну извини, — развел руками Никита Иванович, — я ж хотел помочь. Ну поставь меня в угол на коленки. До утра! Я виноват. Она мне ногой по ведру как дала, и я на бок. Упал перпендикулярно-горизонтально. Раком.
— Поцелуй ее, — сказала Демьяновна, — мы отходчивые. Пошла я. Пошла, пошла. Спасибо вашему дому, пойду к другому. Я очень довольна, как день прошел. Незаметно. Завтра приходите ко мне. А на троицу — обязательно! Физа, ты меня знаешь, хоть серчай, хоть нет, а я к тебе с дорогой душой.
запела она, вывалилась на крыльцо, покатилась на толстых ногах за ворота, потом мимо своего дома.
— Вот так и день прошел, — сказала Физа Антоновна.
— Другой будет. Мне послезавтра на работу.
— Ложись отдыхай.
— А ты мне вот столечко поднесешь?
— И-и, даже и не спрашивай. Меры не знаешь.
— А мера — это что? Ты физику изучала?
— Ничего я не изучала. Ложись, ложись.
— Пойду дверь в уборной прибивать.
— Какая там дверь, на ногах не стоишь!
— Я? Как штык!
— Ложись! В стайке не подчистил, корове негде лечь.
— Как до потолка накладет — все повыкидаю. Захочет — ляжет. Ей теплей будет. Пусть привыкает. Человеку тоже нелегко. Терпим.
Пришли из школы ребята. Стриженный наголо Толик кинул портфель на кровать, заправил вылезшую из штанов рубаху, сел, тяжело дыша, за стол: «Мам, что-нибудь перекусить». Женя пришел спокойнее, но тоже весь был горячий, потный, в пыли, очевидно, оба гоняли после занятий мяч.
— Репортаж был? — спросил Толик у отца.
— Был.
— Какой счет?
— Двадцать два — ноль!
— В чью пользу?
— В пользу Кипиной Дуньки.
— Пря-амо.
— Не прямо, а чуть-чуть накось. Не подражай! Видишь, отец с охоты приехал, уток вам привез.
— Знаем мы эти утки. — Родному сыну смелее было поддевать отца. — Одну убьешь — говоришь: десять.
— Одну-у… Мать, готовь ремень, сейчас будем проверять дневник. Исправил двойку?
— Пап, ты выпил, так лежи. А то мы тебя свяжем.
— Попробуй! — поднялся Никита Иванович, предлагая помериться силой. — Давай поборемся. Не таких быков валил. Женя! Нарисуй мои мускулы. Да вообще-то они босяки, — засмеялся он. — Женя, ну ты, сынок, ты вообще бы изобразил чо-нибудь перед отцом. Чо-нибудь представил нам в порядке Малого театра. Под Жарова чо-нибудь. Я Жарова два раза видел на фронте. Уморил от и до. Ты в драмкружке играешь, а я тумак, шофер первого класса. А вообще-то я вас люблю. Дети! Не верите? Гадом быть, чтоб мне не сойти с этого места. Ну где я вам чего достану? Разве я не хочу, чтобы вы были лучше всех! — Он даже заплакал. — Отец выпил, подумаешь. Больше нашего пьют, и то ничего. А я просто русский Иван, кончите экзамены — покупаю велосипед! У меня сыны — во! Если не куплю, заставите меня раздеться и показаться в окно. Вы смеетесь, потому что не знаете, что такое потенциал. Думаете, мне не хочется, чтоб нам завидовали? Мы и так ничего.
— Ты матери пальто сначала купи, — сказал Толик.
— За пальтом дело не станет. Я ей, может, шубу хочу справить. К будущему году.
Толик взял гитару:
— Играй, а я буду думать. Я буду обдумывать закон Ньютона.
Он прикрыл глаза и уснул. И, как часто бывало, скромно появился на пороге Демьянович, искавший свою жену по дворам. Физа Антоновна с сочувствием поднесла ему стул. Демьянович был мужик крупный, достойный на вид, и его покорность, мягкость в семье удивляли соседей. Над другим бы посмеялись, но его как-то еще более уважали за одинокое молчание. Посидев, посудив кое о каких делах, он встал и как бы между прочим, словно не за тем приходил, спрашивал: «А моей у вас не было? Почему-то дом на замке».
— Да, наверно, отлучилась куда-нибудь, — вежливо, с непониманием отвечала Физа Антоновна. — Была у нас, посидела, говорит — надо идти готовить. Наверно, где-нибудь здесь. Ты спроси у Моти, — посылала она его в другой дом, чтобы он не наткнулся на свою жену, которая где-то болтала и без конца вспоминала о муже:
— Набьет он меня еще. Набьет, как Физу Никита Иванович недавно бил. — Она нарочно говорила. — С синяками ходила, говорит, упала. Ну, это он поднес. Детей свели, никак не ладят. Кому охота за чужим смотреть. Приехал с охоты, она ему и на чекушку не дала. Я полезла к себе в погреб, принесла бидончик, нате, раз вам жалко.
А Физа Антоновна искала ее.
— Я уже начинаю переживать, а тебе хоть бы хны. Иди, Демьянович пришел. Иди, он заболел чо-то, — обманула ее Физа Антоновна. — Не все б тебе прохлаждаться. Мужика тоже надо жалеть.
— Физа! Подружка моя! Я тебя в обиду не дам. А ты иди первой, скажи, что я чижелая, была у маменьки на могилке, разнервничалась, и ты меня угостила. Я одна боюсь идти. Сама знаешь, меня везде зовут, без меня скучно, а Демьянович этого не любит. Он заснет, и я приду.
«Везет же людям, — думала Физа Антоновна. — Им все с рук сходит. А ты стараешься, не знаешь, как лучше угодить».
Ребята готовили уроки. Женя иногда посматривал в окно и обдумывал, с какого места он будет завтра рисовать чужие заборы с тополями в палисаднике. Дневник пустовал.
Толик сопел над составлением плана «Тараса Бульбы». На еще пустой, но уже запачканной пальцами странице он смог написать только две строчки:
«а) положительные черты Тараса.
б) отрицательные черты Тараса».
Составление плана всегда было для него казнью.
— Жень, а какие у Тараса Бульбы отрицательные черты?
— Не знаю.
Старый Тарас им до того нравился, что они не замечали в нем ничего плохого. Это было равносильно тому, как если бы их спросили, какие отрицательные черты вы знаете у своего отца Никиты Ивановича.
Впервые Женя горько сознательно плакал в шестом классе весною, когда погибла собака Розка.
Наступил май, покопали огороды, распушили грядки, вечерами, в свете красного заката на западе, обкладывали назьмом лунки для огурцов. Физа Антоновна работала сама, Толик с отцом рыл под погреб яму, Женя прибирал в кладовке, лазал на чердак, еще сыро и душно пахший опилками и старыми тряпками. С крыши во все стороны расстилался перед глазами район с кривощековскими болотцами по низине, поближе к железной дороге, с пекарней за высоким забором, мимо которого Женя боялся идти в войну, ежеминутно ожидая, что в какую-нибудь дырку нырнет сейчас сорвавшаяся с цепи на длинной проволоке собака и схватит за штаны. Пекарня тогда строго охранялась, берегли хлеб как зеницу, и кто-то же все равно пробовал выносить к забору и передавать буханки, травил собак, кидая им куски хлеба с вколотыми туда швейными иглами.
Теперь двор пекарни буйно порос травой, и как-то бедно и тихо стало у ее огорожи, да и все изменилось, как взглянешь с высоты, и на болоте, где жила тогда тетя Паша, Прасковья Григорьевна. Там, где понижалась Широкая, на самой ее середине, пролегал от хлебного магазина на горке до станции деревянный длинный мостик, по досочки затопляемый весною водой, весь кривой, шаткий, сверкающий по пути живыми водяными блестками в прорезях, в местах, где кто-то постоянно вырывал досочки. По этому мостику-тропинке с семи и до девяти утра шла такая густая тьма рабочих, что при виде ее становилось легче жить. Другая дорога вниз на заводы вела сбоку от их дома и сходилась с мостиком на Болотной улице, как раз у пекарни. Женя любил, когда его обижали или когда просто наступало детское томление к переменам, смотреть, как движется нескончаемой черной змейкой человеческий род. Подобно клубам дыма, эта черная живая струя, редевшая возле дома, откуда-то рождалась внезапно, и этому рождению не видно было конца.
С крыши он так же наблюдал за движением поездов. Казалось, никогда ему никуда не поехать, не сидеть в этих мягких вагонах с желтыми лампами на столиках, не выглядывать на торговок из окошка. Много дней просидел Женя во дворе и на крыше. Если мать выезжала на картошку или косить сено, караулил дом. Мальчишки бегали купаться на Обь, а ему нельзя было бросать свой двор — в сарайчике подрастали цыпушки, за ними нужен был глаз. Порою мать уезжала в центр, за Обь, по каким-то редким делам, и Женя сидел на крыше, считал вагоны. Поезда появлялись из-за поворота, Женя гадал, в каком вагоне находится его мать, искал ее после остановки в толпе: сначала в числе первых, потом в числе последних. Ее не было и не было. Вон показалась голова в ее платке, — конечно, это она, и рукой машет, как все в их роду, и в сумке несет что-то для него, но ошибался: это была не она, не мама, а чужая тетенька. Темнело, ревели по улице коровы, цыпушки пищали и просили пшена, реже тянулись передачи, и где же она, мама? Не попала ли под трамвай, не обворовали? Не пырнул ли ножом какой хулиган? А что, если она и правда не вернется — и с кем же тогда останется Женя на свете? Ну, придут соседи, пожалеют, подоят корову, закроют ее и постерегут дом. Встанет он утром без матери, никто не сжарит ему картошки на масле, некому будет прийти на собрание в школу, опять изменится жизнь. Приедет бабушка, заберет его к себе, но как же он забудет свое место, свое болото, свои вечера вместе с н е й, как же привыкать жить без нее не только первое время, но уже и всегда, вечно, в другие, взрослые дни, как же не порадуется она, ничего не узнает, что случилось с ее сыном в дальнейшем?
— Же-е-ня! — вдруг звал во дворе ее голос — Где ты? Жень! Где ты, сынок? Заждался, сыночек. Корову подоили без меня? Кто доил, тетя Мотя?
— Наверно. Я не видел. Я на крыше сидел.
Он брал на руки Розку и спускался на землю.
Розка провожала его в школу, до самого базара бежала вслед и хватала за краешки валенок, как бы задерживала, не хотела, чтобы он бросал ее одну на дороге. Жене было жалко ее, когда она отставала и стояла на дорожке вся вытянувшись вперед, лая, виляя хвостом, думая, наверно, что он не вернется. Он показывал рукой, мол, до свиданья, и она, глупенькая, снова неслась к нему, прыгала возле ног, как мячик, и опять хватала за валенки. В иную пору Розка ждала его во дворе школы, и Женя выскакивал на переменах проверить, не издеваются ли над ней ребята. Сколько бы ни держали они в доме собак, все они были подобраны и выхожены из жалости.
Розка терпеть не могла привязи, без конца перегрызала веревки. Живая и радостная, она, словно желая угодить хозяевам, скакала по грядкам, вытаптывала и обнажала семена. Однажды, в первые теплые дни весны, она пробралась на огород к Демьяновне и перепоганила там грядку с луком. Едва Физа Антоновна пришла с базара, Демьяновна явилась с упреками.
А мать не пошла бы жаловаться. Всегда почему-то совесть брала, и за свою же правду она никогда не могла постоять. Пойдешь жаловаться — обидишь человека, что-нибудь не так скажешь или скажешь-то по нормальному, но не так поймут.
— Подумай-ка! — разорялась Демьяновна. — Копала, пушила — и теперь без луку сидеть буду? Не приду же я осенью к тебе за луком? Мне чужого не надо. Подумай-ка, что получилось. Хоть криком кричи.
— Я ей сейчас дам! — возмутилась Физа Антоновна. — Я похожу по ней палкой.
— Подумай-ка, — пошла за ворота Демьяновна, нарочно сообщая встречным, — ни стыда, ни совести…
— Ты будешь у меня по чужим огородам шляться? — била Физа Антоновна сучку ладошкой и приговаривала: — Ты зачем у соседей лук погубила, ты зачем пакостишь, ты знаешь, что это нельзя? Вот! Вот! — тянула она ее к забору, и указывала пальцем на грядки: — Не ходи туда, гадина! Не пакость чужого, не пакость! Не заставляй меня выслушивать, мне без тебя горя хватает, паразитка, ты потоптала на копейку, а скажут на рубль, не бегай, не бегай, гадина! Я тебе дам, я тебе дам, я тебя научу, собака! — таскала она ее и лупила по голове, по животу, так что Розка обмочилась и виновато скулила.
Она закрыла ее в сарайчик, а утром Женя снова ее выпустил. Демьяновна в другой раз вспушила грядку, посеяла лук. В тот день Розка пробежала по огороду Демьяновны. Физа Антоновна куда-то надолго отлучилась. Пришла она отчего-то расстроенная, усталая и не могла чистить картошку на ужин. Женя занимался во вторую смену.
Розка его не встречала. Пока он играл после уроков в футбол, на улице разразился скандал. Демьяновна позорила мать как хотела, кричала сперва возле ограды, потом на своем огороде, припоминая, что было и не было, и у матери, как обычно, от растерянности не нашлось слов. Она молча поймала Розку и повела ее в стайку. Розка не сопротивлялась и, видно, все предчувствовала: в жалостных ее собачьих глазах сверкали слезы. На минуту Физа Антоновна дрогнула, но обида затопила ее сердце отчаянием. И не о Розке она думала в эту минуту, а о том, что, сколько ни делай людям добра, достаточно невеликой ошибки, чтобы тебе насолили сполна. «Без тебя у меня мало неприятностей», — сказала Физа Антоновна и подтянула ее к потолку. И когда уже Розка дернулась в последний раз и погибла, она сняла ее, помолилась за преступную душу свою и заплакала, с причетом обратилась к покойному мужу: «Зачем ты оставил нас так рано? Разве бы она разевала рот каждый раз, кабы ты был?»
Женя толкнул дверь в воротах, кинул портфель и спросил у матери со слезами на глазах: «Где Розка? Мам! Где моя Розка?»
Розка лежала в пряслах, прикрытая сеном.
Что же они наделали, люди! И у матери поднялась рука! Значит, она не думала про Женю, значит, ей дороже какая-то Демьяновна!
Он зашел в избу и упал на постель. Он не мог вообразить себе, что Розка не дышит. Лучше бы она пропала где-нибудь на площади, тогда бы легче переносить расставание с нею, но она лежит на сене, и ее ничем не спасти.
— Она вон у Демьяновны опять по грядкам бегала, — оправдывалась Физа Антоновна. — Не плачь, сынок, — и сама утерлась платком, — мы нового щенка достанем. Будем мы еще за собаками плакать, слез не хватит. Не плачь, получше Розки заведем. Она вон меня материла перед всеми, ты и такая, ты и… ты и не работала сроду, и деньги от мужа таила, и рада была, что муж погиб. Как будто я сама себе зла желала. Ты и патефон, дескать, Женин продала. Куда я его продала, себе на платье, что ли? Или я его пропила, прогуляла? Хотела ж не остаться без коровы — вот и продала. Ей бы на мое место.
В эту минуту вошел Никита Иванович. Он нес с получки рыбу и был веселее прежнего.
— Ты чего? — увидел он, что Физа Антоновна плачет. — А?
Она молчала и, оттого что он спросил, заплакала пуще.
— Письмо от кого, может?
Он сел на стул подле.
— Так что такое, я не пойму? Мать плачет, сын лежит. Что такое?
Женя молчал. Все для него были кругом виноваты.
— Ну давайте я тоже сяду и заплачу: может, нам легче будет. Давайте до утра плакать и не говорить. Долго вас спрашивать?
— А то, что… — начала Физа Антоновна, — ко всем с добром, а…
— Демьяновна, наверно? Я ей, — он выругался, — ноги пообрываю, спички вставлю.
— Сиди! Ты, ради бога, не вмешивайся. Она тут высказалась. Побольше бы звал да выкладывался. Все про тебя знают. Сиди, без тебя. Надо раньше домой приходить — вот это лучше будет.
— Опять двадцать пять. Я в Криводановку ездил.
— Не знаю я, куда ты ездил.
— Вот ты, старенька!
— Какая я старенька. И тридцати пяти нет. С вами состаришься. Поели да пошли. И душа ни об чем не болит.
— Ну язви… Мы виноваты. У тебя сыновья орлы, пришел отец на рогах, веревку скрутили, дали ему по заднице, что ли. Пожалуйста, я сейчас штаны спущу, бейте!
— Тебя скрутишь!
— Ну что ты расплакалась?
— А того я расплакалась, — затряслась Физа Антоновна, и Женя тоже спрятал лицо в подушку, дал волю слезам, и опять в детское сердце проникла обида на всех, — того и расплакалась, что…
Она не могла говорить.
— Ёхор-малахай! — сказал Никита Иванович. — Ты ее не принимай во внимание. Чешут люди языками, ну и пусть чешут, а ты иди себе, ноль внимания, они и отстанут. Надо гордей быть. Будем мы еще из-за всякого дерьма расстраиваться! Завтра воскресенье, я получку принес, пойдем в магазин, куплю что-нибудь ребятам. Пойдешь, Жень?
— Никуда я не пойду! — буркнул Женя, вскочил и вышел, на крыльцо.
Он положил мертвую, уже костлявую Розку на тряпочку и понес закапывать в конец огорода. На дно могилки постелил сена, бережно укрыл от земли тряпочкой и засыпал. Потом в набегающих сумерках быстро скользнул за ворота и пошел к большой травяной площади с футбольным полем и сел у камня. Охота было отомстить за обиду, но кому и как? Он не придет домой, не придет совсем. Его начнут искать, будут по нему плакать, ну и пускай плачут, ему никого не жалко, потому что, казалось, и его никто не жалеет и не жалел никогда. Упреки, как волны, накатывались один за другим. Пусть они там живут, ругаются, пусть притворяются, будто им хорошо, и не замечают своего несчастья. А Женя исчезнет навсегда в какой-то прекрасный мир, который по-прежнему существует в его голове где-то там, где спускается по вечерам солнце, и он вырастет в далеких местах и не вернется ни за что на свете, не поклонится, не покажется, или уж коли покажется, то первым делом напомнит: «А помните, как вы меня обидели?» Или пожалеет из всех только мать, старенькую, убитую разлукой с ним. Прискочит противная Демьяновна: «Ой, какой вырос!» — и он не поздоровается с нею, как будто ее и нету. Довольно прощать ей. Пусть знает. Было время — прощали. За такие делишки по головке не гладят. Накроют столы, а Демьяновна, как нищенка, будет стоять у порога, едва скрывая обиду и стыд, и такой одинокой-одинокой покажется, что, когда запоют «Сронила колечко» и она высоко, тревожно потянет первым голосом, Женя нальет ей в стаканчик и немножко простит: «На, теть Марусь, но не делай так больше. Бери стул».
Женя сидел под туманными звездами, вспоминал своих обидчиков и живо представлял себе дни, лица и порой звал, звал кого-то в подсобники, кого-то большого и справедливого.
Тихо, с долгим шипом звучала дуга опускавшихся к вокзалу трамваев. Меж рабочих тропинок и домов белее неба сверкали болотца, в одном месте кто-то кидал в воду камешки, и желтая тень окна чуть заметно покачивалась. Лягушки молчали. За базаром возвышался четвертый этаж 73-й школы, пустой, с потухшими классами, со сценой, с кабинетом завуча Льва Николаевича, с карикатурами на курильщиков и неуспевающих — четвертый этаж, на который Женя поднимется, когда перейдет в девятый класс! Как не скоро еще!
— Же-е-еня! — звали его, и по голосу он понимал, что мать стояла возле крайнего дома и глядела в ночь. — Же-еня, иди домой! Иди ужинать!
«Вот и пусть, — думал Женя. — Пусть ночь побегают… поищут. В милицию заявят. А лучше всего сбежать! На товарном поезде. Только милиция снимет, ребята пробовали — бесполезно».
— Же-еня, сынок! — уже ближе, в потемках, кричала мать.
— Же-еня! — кричал Толик. — Репортаж передают!
Пусть ищут. Он нарочно сидит на прохладной земле, простынет и заболеет. И умрет. И умирать будет сладко, потому что тогда наконец почувствуют перед ним настоящую вину, рады бы отдать ему все, наградить чем попало, да поздно. Вся школа выйдет провожать его в последний путь. Особенно пожалеют директор и классный руководитель: теперь в общей колонке отличников станет на одну цифру меньше, и в шестом «Б» придется выбирать нового старосту, и более послушного классный руководитель не найдет. И все-таки Женя умрет, назло, чтоб ценили лучше, когда он старался и в Артек его не послали. Послали сына директора турбинного завода. Умрет, умрет, так надо.
— Женя, да куда ж ты пропал? Иди, я тебе чо-то скажу. Бабушка приехала, иди!
И когда он умрет, мать совсем не найдет себе места. Кто ей ни повстречается, она перед всяким заплачет и скажет, какое большое горе случилось в ее доме. После отца вся надежда была на сыночка, такой рос послушный и грамотный, и вот бог за что-то наказывает ее еще раз. Вспомнит она письма отца, вспомнит — приходил ее сыночек из школы, и, когда друзья-ребята пробегут мимо двора с портфелями в руках, она в муках подумает: «Так бы и мой Женя бегал…» Женя встал, стряхнул с брюк мелкие камешки и сор и пошел с радостным сознанием, что он жив и здоров, навстречу голосам в темноте:
— Женя, Женя!
Никите Ивановичу редко сиделось на месте. На картошке, едва пропалывали или выкапывали две-три сотки, врезал в землю лопату и шел курить на чужое поле.
— Старенька! Считай, выкопали. Покурим.
Слова вели далеко-далеко, к царству небесному. В мечтательном сне дарил детям богатые вещи, возил их по всему свету, гордился собой и жизнью своей. И постепенно привык к этому.
Но у матери-то, Физы Антоновны, хранилась надежда на него, иначе бы зачем жить и топтаться рядом. И как Жене ее, так ей самой в детстве, чудилось, что вот скоро взойдет над миром кто-то и поймет их, и смилостивится, одарит и спасет.
— Никит, — мягко приставала она, — ну когда уже начнется дело? Тебя сознание когда-нибудь берет? Нельзя же так.
Как-то зимой пригласили его на свадьбу в родную деревню Верх-Ирмень.
— Старенька! — воспылал он, сбрасывая с себя в угол грязную одежду. — Повезу тебя в свою деревню, поглядишь, где я сопливым бегал.
— Ты и сейчас носом шмурыгаешь.
— Вообще-то есть маленько, — громко сморкнулся он в тазик под умывальником. — Бывало, против ветра на два метра!
— Мы ж надумали телка резать.
Теленочка корова принесла два месяца назад. Сперва его спасали от холода в избе, в промежутке между умывальником и обеденным столом, подставляли ему консервную баночку, если он, вздрогнув, поднимал хвост, подтирали после пойки молочные пятна на исчерканном копытцами полу, потом увели к матери в морозную стайку и долго решали, что же с ним делать дальше: держать на мясо или скорей резать, пока цены на базаре высокие. Женя и Толик обычно уговаривали оставить теленочка. Едва Никита Иванович брал нож и наказывал матери приготовить клеенку, ребята убегали со двора. Они приходили к вечеру, когда уже на сковородах подавали поджаренную кровь, печенку, почки, и ложились в постель без ужина. Так было каждую зиму.
— Оставим его, — сказал на этот раз Никита Иванович. — Черт с ним.
— Ай, как тебе загорелось в деревню. Чем же ты его потом кормить будешь?
— А там посмотрим. Поедем. Поедем, старушка. Семьдесят пять километров, в последний раз в тридцать шестом году был. Увидишь, как меня встренут. Никиту Ивановича нигде не забыли. В крайнем случае телка после прирежем.
Русский человек, если что надумал, уже не может сдержаться. Никита Иванович, казалось, ради двух-трех дней в деревне готов был и дом продать.
— А я? — сказал Женя. — Я тоже хочу в Верх-Ирмень.
— У-у, я один не останусь, — сказал Толик. — Я тоже поеду.
— Двоек много.
— Чего вы там не видали? — сказала мать. — Свадьба, все напьются, начнут петь, материться, а вы будете слушать! Занимайтесь лучше книжками.
— Ой, — сказал Женя, — и так нигде не бываем. Ладно, ладно.
— Да одевайся, жалко мне! — согласился Никита Иванович. — Одевайся. Толик, покараулишь, тебе аккордеон куплю. Корову соседи подоят. Поехали!
— Три двойки получил, так уж и не берут. Ладно, ладно. Как чо, так Толик за водой сходи, за хлебом постой, в стайке откидай, а взять с собой — ни разу. Для себя живешь: охота, товарищи.
— Я для себя живу, ёхор-мохор, для себя, да? Не успеваю на вас напасаться. Увидел отца: один раз за сто лет в деревню собрался. Велика беда. Езжайте все, я буду корову доить. Ну?
— Ладно, ладно, — сказал Толик и лег в постель.
А Жене повезло.
Что и было обидного, давно растаяло в памяти, и если бы детство действительно возвращалось к человеку наяву, в нем бы хотелось пожить еще и затем, чтобы не знать разочарований и не видеть в старших отступников, хитрецов и фальшивых героев. И все таким же бы чудесно-забавным летел перед ним образ Никиты Ивановича, русского мужика, которому хотелось во всем подражать. С отцом, думал Женя, нигде никогда не пропадешь, с ним изо дня в день интересно, легко и весело. Как часто Женя вспоминал потом в бедные растерянные часы жизни его русский обычай презирать неудачи и тяжести, находить утешение в том, что есть, потому что сегодня неважно, а завтра может быть и получше — жизнь есть жизнь! Но точно ли запомнил Никиту Ивановича? Не забыл ли чего главного и не подкрасил за давностью лет, благословляя в элегическом настроении прошлое, детское, навеки утерянное?
Приличного костюма на свадьбу у Никиты Ивановича не было, и он как-то мимолетно пожалел, что ничего не привез из Германии. Оделись как могли, Физа Антоновна показала Толику, где что брать, куда сливать молоко, и вышла к ожидавшим в кошевке Никите Ивановичу и Жене.
— Стой-ка… — вылез Никита Иванович. — Надо же подарить людям что-то.
— Деньгами положим, сейчас деньгами кладут, какой подарок найдешь в магазине? Кирзовых сапог и тех нету.
— Пускай другие деньгами, а мы в грязь лицом не ударим.
— Никит, у нас ничо нет, ты как маленький. Повыбражать тебе.
— Аппарат отдам!
— Да ты чо! Ты ж Толику привез, он не твой. Дареное не возвращается.
— Подумаешь, немецкий. Гэ на палочке. Я ему «Зоркий» куплю, в сто раз лучше. А чо я там с бумажками полезу, хуже других, что ли?
— Ох ты какой богач! Пока спишь да по гостям разъезжаешь, у тебя прямо кошелек гремит.
— Старенька, не будем спорить. Какое ваше двадцатое дело до отца, отец хозяин, он сам знает. А вы доверяйте. А кто цыкнет — в рот ему сайку с маслом! Вы меня поняли?
Он снял в горнице со стены фотоаппарат, завернул его в тряпочку и, пообещав заплаканному Толику подарить «Киев», одновременно упрекнул двойками и тем, что ему вообще надоело краснеть за непослушного сына, вышел и взялся за вожжи.
— Я тогда не поеду, — рассерчала Физа Антоновна. — Своего дитя не жалеешь, перед чужими тебе надо выдобриться. Это уже не твое. Лишь бы ему похвалиться, шуму наделать, а что в своем дому — пусть, это ему неважно. Свои, они перетерпят.
— Не трусь, старенька! Эх, вороные-удалые! — взялся править отец лошадьми, стеганул и стал на колени, чтобы не свалиться. — Держись, старенька! Прокачу, как молодую!
Никогда больше Женя не ездил в кошевке по прибитому сибирскому снегу, не закутывался в тулуп, припасенный в тот раз колхозником, пригнавшим лошадей за ними. Он рос и уходил в какую-то другую по обстановке жизнь и часто жалел об этом. Счастье было во всем: в белых чистых просторах, в беге лошадей, таких живых и теплых, пахнущих особым духом, в длинном сверкающем дне, в раннем незнании жизни, в том, то люди еще воображались подряд хорошими, и, конечно, в присутствии родной матери и Никиты Ивановича, обида на которого быстро забывалась от внушенной сердцем веры в него.
В каком-то-ужасно далеком XVIII веке после восстания Пугачева пришли неизвестно по какой дороге на реку Ирмень два мужика и построили потаенную заимку. И пошла жизнь, и взялись откуда-то деды и прадеды Никиты Ивановича и волостной писарь, которому поставили четверть зелья за щедрый надел.
— «Ну запишите земли», — передавал в санях Никита Иванович давно умолкший разговор, будто сам жил в то время. — «Запишем, чего ж». Вывел в поле: «Вот, бери». — «Да где?» — «А вон, видишь кусты». Версты полторы. «Да это много, куда мне ее». — «А как хочешь». — «А туда?» — рукой в другую сторону. «А туда тоже сколько видишь».
Как и в длинные вечера, когда к ним в дом приезжали колхозники, хотелось без конца слушать о чалдонском житье. Одно цеплялось за другое, и чем ближе было до Верх-Ирмени, тем интереснее складывались истории, и пусть бы подальше отстояла деревня, так чтобы слушать да слушать отца на морозе под снежным небом.
— А если мясо везли в город, то обоз с санями километра на два растягивался, — сказал Никита Иванович и остановил лошадей.
Непонятно, отчего все-таки люди вспоминают старую жизнь?
Все сидели, а он стоял и оглядывался по сторонам, видно чем-то волнуясь. За пригорком была его деревня.
— Э-эх! — крикнул он, раскручивая над головой вожжи. — Эх, едрит твою! А-эх, с ветерком, ёхор-малахай!
— Сумасшедший! — била его рукой по спине Физа Антоновна. — Повыкидаешь на снег! Никит! Никит, слышь, нет?
Но Никита Иванович не слушался. Он въезжал в родное место и был охвачен молодым чувством, когда хочется погордиться и прихвастнуть. Женя тоже поддался его настроению и пожелал, чтобы сейчас высыпал на улицу народ с криками: «Никита Иванович едет, Никита Иванович!» — как будто он для всех на свете был тем, чем был в удалые минуты для Жени. Едва кошевка подкатила к воротам, с крыльца сбежали бабы и мужики, и началось целованье, возгласы, что ждут с утра и очень рады. Здравствуй, рыженький, тебя и не узнаешь, какой ты чубастый стал. А сын твой какой большой, да проходите, с полдня начали, ой, как хорошо, что вы приехали, и Демьяновна здесь, ну вы совсем молодцы.
А с крыльца уже ступал баянист, и Демьяновна в тулупе завертелась на снегу в пляске.
Женя смущался взрослых и стоял поодаль, немножко считая себя лишним среди них, веселых и получивших по возрасту право на гульбу и всякие шуточки. В просторной избе с большими, заставленными закуской столами сидели чужие люди, похоже было, что гулявшие немножко устали — охрипли от песен, а Никита Иванович, скинув тулуп на койку, где глазели дети, мигом разбудил всех.
Так всегда, всегда было, сколько помнит Женя. Отца протолкали за стол к окну. Женю пристроили к ребятам, подали вареной картошки с мясом, соленой капусты, киселя, и он ел с дороги жадно, не пропуская мимо ушей ни слова:
— Ладно, за молодых… Много не пьем, по маленькой…
— Из чего лошадей поят.
— Только до дна! Пейте, но не материтесь.
— Кум! Забыл, как тебя звать.
— На «мэ». Мой отец, бывало, говорил: у меня три сына и все на «мэ»: Митрий, Миколай и Микита. Я гость! Золотой гость причем. Правда, Демьяновна?
— Ты гость только серебряный, а золотой будешь, когда песок посыплется. Сваток, дуракам не подавай.
— Я полоумным да охотникам наливаю.
— Гляжу на молодых — душа цветет.
— Ой вы гуси, гуси молодыя! Прилетайте к нам опять.
— Ну давайте. До дна.
— Как хозяин, так и гость.
— Да оно у вас чо-то горчит…
— Горька-а-а!
А к окончанию первого дня свадьбы появились откуда-то ряженые. Тогда Женя впервые увидел мать бесконечно веселой и большой шутницей. Никита Иванович переоделся, конечно, в бабье, ломался, кривил подкрашенными губами и томно клонился к Демьяновне. Она в замазанных штукатуркой брюках с расстегнутыми пуговицами, в фуражке и с гладкой деревянной толкушкой в руке уговаривала его и неприлично намекала на что-то, понятное даже детям, и терлась возле отца.
— Я приглашаю вас, дамочка, в темный уголок, — громко шептала она, — не смотрите, что я инвалид, у меня…
— Я еще девушка, — извивался Никита Иванович, — не хватайте меня принародно.
Потом брали Никиту Ивановича за ноги, распинали на полу, поднимали и укладывали на постель, и ряженый в доктора щупал у него в неположенном месте пульс, ставил под хохот диагноз, просил инструменты для срочной операции больного. Демьяновна несла полотенце и столовую ложку, связывала руки и ноги и начинала задирать подол.
— Аппендицит! — кричала она. — Вот он, аппендицит, я ж вижу.
— Усыплять будете? — спрашивал Никита Иванович мучительным голосом.
— Снотворное скорей! — приказывала Демьяновна, и ему подносили к губам стакан вина и огурец. — Теперь спи, а мы вырезать будем.
— Не спится, вы из кувшинчика дайте, это слабое. Да все не вырезайте, хоть немножко оставьте.
— О-охо-хо-о!
Стон оглушал дом. Демьяновна творила что-то бессовестное и в конце концов бросала больного под звуки запевшей в горнице гармошки, под тонкие голоса женщин и дробь каблуков. Тогда Физа Антоновна охотно затягивала что-нибудь старинное. Она редко пела, Женя не привык видеть ее захмелевшей, похожей на всех, когда, как он понял в дальнейшем, русский человек забывает свое горе и не просит от жизни милостей — только бы отвести на денек душу свою, надурачиться и напеться всласть. Чувство это постепенно передалось Жене, и он не знал, после чего оно особенно завладело им: после смерти ли Никиты Ивановича, или когда читал материны письма в институтском общежитии, или в песнях открывалось что-то. Но любовь к простонародному сердцу пробудилась в нем с гулянок, когда он вдруг замечал, как неистребим человек. Ему и понравились многолюдные посиделки не за бестолковый шум и хмельные крики, совсем не поэтому, ему полюбилось глядеть в эти минуты на простого человека, на мать, на отца, на соседей, которых он слышал и видел каждый божий день на улице, на базаре, за отдыхом и работой, глядеть и изумляться, до чего же они живые и непропащие, никакою бедою и участью не сломленные! И лица их, как нарочно, попадались ему позднее повсюду на большой земле: на вокзалах, в общих вагонах, в очередях, во всяких избушках, и, сталкиваясь близко, все превращался он в маленького, тихо изумленного Женю. «Живем, пока живы!» — кричал в нем голос Никиты Ивановича. «Когда гуляешь, все видят, заплачешь — никому не заметно», — вспоминал мать.
И правда.
На другой день свадьбы, под вечер, Никита Иванович внезапно пропал. Только что потешался, плясал — и как в воду канул. Сначала подумали, что, может, ему стало плохо и он где-нибудь на огороде закладывает два пальца в рот или перебежал через дорогу к кому-нибудь из старых знакомых: пальто и шапка висели на кухне, раздетым ему далеко не уйти. Физа Антоновна забеспокоилась, подождала еще с полчаса, накинула чужое пальтишко и легкий платок, подалась с Женей выглядывать его по улице. Спускались январские сумерки, за огородами нарастало сугробами поле, ветер бесконечно дул и волочил перед собою снежную пыль в другие деревни, на запад. Не боялись вот селиться когда-то тут люди, кругом такая жуткая пустота, и чувствуешь себя в половецкой степи, о которой Женя знал по урокам истории. Они прошли с матерью закоулочек, место совсем потемнело, вдали кто-то стукнул о приступки топором ли, лопатой, и затем они услышали вздох человека и остановились, испугавшись. Впереди ничего не было, белел понизу снежок, и справа, на краю спадающей к речке земли, черной промерзлой тенью высился тополь.
— Физа-а… — звал жалобный мужской голос. — Физа, иди сюда… Иди посмотри…
Женя подумал, что отца кто-то ударил или полоснул ножом.
Физа Антоновна побежала к тополю, ничего не соображая.
У Жени все опустилось внутри! Что они будут делать, если не станет Никиты Ивановича?
Он побежал тоже и обогнал мать.
Никита Иванович обнимал ствол руками и плакал, как женщина.
— Что с тобой, что такое? — спрашивала Физа Антоновна, склонившись к нему. — Перепил?
— Старенька-а… — выдохнул он, стирая рукой слезы и сморкаясь.
— Вот новое дело, — сказала Физа Антоновна. — Не хватало только тебе заплакать. Смеялся, песни пел — и на тебе. Да что такое?
— Какое ваше двадцатое дело?
Вдруг он, кажется, повеселел, скривился в улыбке, вздохнул и опять высморкался. И опять замотал головой, растирая слезы.
— Говорила — не пей, достаточно. Разве послушаешь? Оно у них с ершом.
— Старенька… Женя, сынок! Смешно, что отец плачет, сопли распустил? Бык тоже здоровый, а и ему кольцо в ноздрю продергивают. Вот видишь, подойди, сынок, вот тополь, у которого я рос, а тут два метра — и дом наш стоял… В двадцать девятом году… Отцы наживали…
— Ну чо ж теперь… — сказала Физа Антоновна. — У всех у нас свой дом был, ну чо ж теперь… Этому не поможешь.
— Пап, — тянул его Женя, — пойдем, замерзнешь…
— Лошадку как запрягешь, выведешь, а она аж блестит! Нема делов, — сказал он слабо. — Не хочу вспоминать. А где моя фуражка?
— Ты ее надевал?
— Разве? Ах, старенька, ты да я да мы с тобой… Они чо, — показал на Женю, — ничего еще не понимают. В одном прекрасном месте, на берегу реки-и, — пошел вперед и запел. — Сынок! Видал, как меня уважают? Вот. Видал, как встречают Никиту Ивановича? Не смотри, что я в старенькое одет. Не в том дело, главно дело, а вот в чем дело, главно дело.. И как я быстро нашел. Гляжу, наш тополь, ах ты ёхор-малахай. За него сколько немцев побил. Как уток. Хряп — и в сумку.
— Говорила тебе: последний стакан, не надо было пить. Не можешь отказать.
— А как людям откажешь? За компанию и сдохнуть не жалко.
— Тебя не переспоришь.
— Старенька, лежачего не бьют. Лежачего не бьют. Верно, сынок? Завтра будем дома. Хватит. Пусть тополь стоит. Я садил! Я!
Звездным далеким светом покрылась деревня. Женя шел, поддерживая Никиту Ивановича, и думал о своем доме, об осине в палисаднике. Она так и засохла, стоит каждую весну неживая, скорбная, без единого листика.
— Отца-мать любили все, у нас сроду народ не выводился. Идут, бывало, мимо слепые, играют на шарманке, и поют про святых. Отец их сейчас позовет, накормит, еще и ночевать положит. Ну спойте, скажет. Я пристроюсь на печке и, вместо того чтобы книжки читать, слушаю. А память, сынок, сам знаешь, у меня дай бог. Если водка двадцать один двадцать, а я двадцать пять даю, то три рубля восемьдесят сдачи требую. Уж не забуду.
— Замерзнешь, пошли быстрей.
— Нема делов, я в кальсонах. О, Демьяновна разошлась!
звенел на морозе бабий голос.
подхватил Никита Иванович, перед двором стал брыкать ногами, и, войдя в дом, где без него на время стихло, он быстро и странно переменился, недавние переживания свои как отрезал.
— И стоит без шапки у тополя, плачет, — простодушно и весело сказала кому-то Физа Антоновна. — Так и замерзнуть можно.
— Нашел об чем плакать! — удивилась Демьяновна, не снимавшая мужских брюк. — Да мы не такое теряли. Раньше я девушка была, а теперь где лягу, там и мягко.
— О, заболтала уже.
— Нема делов! — Никита Иванович пошел за стол. — Чо вы скисли? Нема делов! Чей бережок, того и рыбка. Баянист, давай. Ладом, ладом только!
И снова хозяева и гости были довольны Никитой Ивановичем. Жене так и запомнилось: Никита Иванович всем безумно нравился. Физу Антоновну тоже полюбили, как любили ее всегда и везде.
— Физа, милая, — говорили ей, — как же мы тебя раньше не знали, сколько раз останавливались у Моти, мясо привозили торговать, ну слышишь — Физа и Физа, а это ты, оказывается. Теперь как повезем сено на базар, буду знать, где моя новая подруга, может, еще и ночевать пустишь. А мы в долгу не останемся. И ты, Физа, не обходи нас, как что — и приезжайте со своим. Он, смотрю, веселый у тебя, наверно, ладно живете. А насчет сена — как не хватит вам до марта, то пусть Никита передаст, не посчитает за трудность, мы уделим возок. Тесней надо жить. Друг друга не пожалеем, никто больше не пожалеет. Ну, Никита Иванович, — обращались тут к подходившему, все кого-то смешившему мужу, — как жена мне твоя понравилась, какая она у тебя молодая душой да спокойная, где ты ее, черт носатый, нашел! Жалеть должен, с таким характером не каждый день попадается.
— А то я не жалею. Скажи, старенька!
— Ой, — отталкивала Физа Антоновна, смущенная и довольная, в надежде, что после этого немножко старательнее будет, подумает. — Сиди уж.
— Нормально! — кричал Никита Иванович. — Приезжайте смотреть, как я живу. На полу, а положу. С огорода — на целый год жрать. Сколько мы нонче насолили? Кадки четыре будет?
— Да ты что? Кадушку я насолила, так кого там осталось. Он же у меня, как кто пришел, тащит в погреб: «Заверни, старенька, десяточек соленых, они там в казенных живут, ничего своего, бери, у нас хватит». И как намелет.
— Ты, старенька, тоже трепушка не хуже. По соседям не бегаем. Сыновья в шелковых кальсонах.
— Проживем как-нибудь, — стараясь угодить мужу, говорила Физа Антоновна.
Она не выносила сору из избы. Всяко бывает на свете: одни прослушают и поймут, другие в глаза посочувствуют, а за глаза посмеются. Поэтому она всем отвечала, что живут ничего, с неба, конечно, манна не сыплется, но не жалуется, во всяком случае. Она многому научилась за время войны: тому, что никто не постарается, если сам не добьешься, что у каждого своя жизнь и в каждой семье свои недостатки, что лучше перемолчать, чем лезть с бабскими криками, что всегда и во всем следует, по совету отцов, не поддаваться на злобу, а жить, как положено хорошему человеку. Она насмотрелась вокруг. Иногда ей было обидно сидеть в семьях, где были хлопотливые мужья, всякую досочку клавшие к месту и пекшиеся о своих близких, тогда как в ее гнезде еле сводились концы с концами.
Она ждала, чтобы поскорей вырос Женя.
А Женя был еще все-таки маленький и слепой. Его чему-то учили там в школе, и он мало размышлял о Широкой улице. Однако и от него порой не скрывалось что-то неладное, например, в их семье: отец не разговаривал два-три дня с матерью, ужинал после работы и ложился спать поверх одеяла в брюках, напуская на себя какую-то обиду. Вдруг устанавливалась в доме настороженная тишина: мать, сунув на обед пятерку, всплакивала, низко склонившись над чугунком с картошкой, и весь день ходила как побитая, собиралась поругаться вечером, высказаться и почему-то, в какой уже раз, молчала, готовно ставила тарелку с борщом, скрывала перед чужими свое расстройство.
Вдруг приезжали из Верх-Ирмени колхозники. Растворялись тогда ворота, тесно, шурша сеном, проталкивались меж столбов возы на санях, заслоняли во дворе вид на соседские окна, лошадей ставили в огород, поднимались к небу оглобли, а изба наполнялась кисло-прекрасным духом сыромятных ремней, овечьих тулупов, на кудрявой теплой изнанке которых спали колхозники. Сени заваливались мерзлыми телячьими тушами, дугами, упряжью, на печке подсыхали туго обтянутые литой резиной валенки, до полуночи висел под потолком махорочный дым, и Физа Антоновна часто раскрывала двери в холодные, подернутые инеем сенцы. Тотчас забыв о недоразумениях с женой, Никита Иванович присаживался чистить картошку и ласково покрикивал:
— Ты, старенька, по-скорому отвари, а то гости с дороги.
И Женю, конечно, трогало такое вечно жившее в простоте людской соединение, он потом, потеряв его в как бы высшей жизни, плакал по тем детским картинам, которые и воспитали его, и дали ему на долгую жизнь чувства растроганной ласки и печали. И вроде бы тогда уже знал Женя, чего достойны эти могучие, в ватных штанах и теплых поддевках мужики, без церемоний садившиеся на застеленную кровать возле печки, толковавшие о ценах на рынке, где завтра, знал Женя, они чуть свет станут в белых фартуках и нарукавниках за прилавок и с выручки принесут в мешках городские товары: платки, цинковые ведра, топоры, лампочки.
По воскресеньям Никита Иванович помогал им торговать. Крик стоял во всем ряду, и никто не мог так привлечь покупателя, как он. Изредка согреваясь глотками из четушки, приплясывая, подманивал он к своим весам и теток с окраины, и девушек, и солидных мужчин в меховых шапках, так и задержавшихся после теплого юга в послевоенном Кривощекове.
— Ну, молодой человек! — звал он кого-нибудь толстенького. — Берите последнее. За полцены отдаю.
— Старое?
— Кого! Телочка молодая, девушка, семнадцатый годок, замужем не была.
— Ну, это не Никита Иванович, а черт! — хвалились им вечером. — Как скажет, так продаст, как продаст, так еще скажет. Сено — не успели воз подогнать, он уже, ровно чужой, идет цену набавлять. Что твой цыган.
— Это еще меня не было, — встревала Демьяновна, как всегда незваная, лукавая, — я бы показала свою ножку, и весь базар бы лежал. Ты санки с базару вез, сколько ж тебе Маруська заплатила?
— Спасибо сказала.
— О, тебя купили крепко. За спасибо нанялся санки возить. А то с бабы больше нечего взять. Трудно попросить, что ли? В следующий раз ко мне приходи, я тебя не запрягу. Сразу на мне поедешь.
Так за шутками, выдумками все прощалось и Демьяновне, и Никите Ивановичу. Перед Физой Антоновной он делался шелковый, перед колхозниками хотел погордиться. И когда он хвастался и лгал, было его приятно слушать, и думалось, что если достатка и нет, то он будет завтра, потому что в это верит и сам Никита Иванович, совершенно серьезно, без всякой брехни. Только вчера еще на Никиту Ивановича ложилась вина, вчера было желание не пускать его домой, кричать на него, и все прошло. Отчего же? Неужели так слабо и забывчиво сердце? Отчего восторгом жил Женя? Время отступало назад, и казалось, оно поможет понять, простить, осудить, да вот нет же: долго еще он бредил снами. А устав, наглядевшись, он из всех сказок и историй выделял притчу слепых и не решался, к кому ее отнести. Давным-давно он рассказывал ее соседским ребятам во дворе на сене, в свете закрытого на ставни окошка, в котором были видны верхирменские колхозники, Никита Иванович, Демьяновна, мать его, Физа Антоновна. На сене, ночью, разжигалось любопытство к страшным историям. Самое страшное, что они ведали, было из книг и старой жизни. С Толиком и Женей лежали братья Зубаревы. У них тоже погиб отец, сами они и родичи их происходили из Верх-Ирмени. Счастливые, что никто нх не загонит домой прежде времени, ребята глядели на звезды. Колька, постарше их всех, покуривал, оберегая огонек ладошкой, Витька помалкивал, а Толик, хотя и не читал книжек, выкладывал истории одну страшнее другой.
— А я еще страшную знаю, — вступал он. — Мать рассказывала. Один мужчина умер, да. Его, как полагается, обмыли, похоронили под музыку, да. Закопали.
— Да.
— Ты! — замахнулся Толик. — Не передразнивай. А то не буду.
— Хе-хе.
— А ночью сторож на кладбище шел, да, обходил могилы, чтоб кто кресты не спер, идет, да, вдруг слышит: стонет кто-то. Он чуть в штаны не наклал. Ночь, никого нет — и стонет. Вот, думает, счас достанется! Посмотрел — нет никого нигде. Наверно, показалось. Через некоторое время опять. По-человечьи прямо, вроде того: «Откройте!..»
Ребята слушали не дыша, как будто случай застал их на кладбище в страшном одиночестве среди мертвых. Толик прервался, и Витька думал, что дальше делать, как спасаться.
— Сторож тогда примерз к месту, где вчера засыпали покойника, и слушает. Думает, если еще раз послышится, да, то или за лопатой бежать, людей звать, или до утра караулить. Только он подумал — в третий раз, чуть не живой голос, прямо под ногами.
— Не бывает такого, это Демьяновна, видно, болтала. По пьянке приснилось, — сказал Витька.
— Ага, по пьянке, — возразил Толик. — Люди врать не будут. Ты, Колька, ничему не веришь, грамотным себя считаешь, а в изложении «корову» через два «а» написал.
— Ну и что дальше?
— Откопал, а он живой.
— Врешь? — изумился Витька.
— Век слободы не видать, чтоб мне телушка на ногу наступила! — поклялся Толик. — До сих пор живет. Раскопали, а он животом вниз. Ворочался.
— Давайте лучше я расскажу, — сказал Женя. — Толик, это отец нам рассказывал. В Верх-Ирмени слепые по дворам ходили и пели.
Женя улегся поудобнее.
— Жили, значит, Лазарь да Абрам, — начал он, подражая Никите Ивановичу. — Лазарь был простой, а Абрам — нет. Поделили имение, Лазарь раздарил свое, Абрам нет. Тогда идет Лазарь побираться. Шел, шел по селу, заходит к брату своему, а у того гости приехали, как к нам вот колхозники. Пьют, едят. Лазарь заходит и говорит: «Братец мой, братец, богатый Абрам, подари мне, братец, три милостыни: первая милостыня — напой-накорми, а другая, милостыня — обуй-напряни, а третья милостыня — с двора проводи». А он и отвечает: «Каким ты мне братцем обзываешься, у меня-то братцы за столом сидят и сладко пьют-едят, прохлаждаются. Слуги, слуги мои, слуги, проводите нищего, поманите псов, со двора проводите, а в поле потравите». Догнали псы Лазаря на крутой горе, стали Лазаря рвать-шматовать, сделали Лазарю тридцать три раны, пролежал Лазарь тридцать три года, тридцать три года лилась кровища, сверху его, Лазаря, мухи скусали, а споднизу Лазаря черви сточили. А псы к двору подбежали, под столом крошечки посбирали, они Лазаря воспитывали, раны ему зализывали. Как стал Лазарь бога просить: «Господи, господи, спас милостивый, пришли ты мне, господи, хоть кого-нибудь». Услыхал сам господь это его слово, прислал трех ангелов. Душу его вынули сквозь левое ребро и понесли в рай вечный, в рай бесконечный. Вздумалось Абраму на торг поехать.
— Скупому?
— Скупому. Не доехал до торгу, в поле обночился и говорит: «Ну, дожжика не боюся — получше напрянуся, всего много, а смерти не боюся — казной откуплюся, а зверя не боюся — псами оттравлюся». Случилось Абраму ни то ни это, ни зима ни лето. Налетели бури и сильные дожди, как подняли Абрама под самое небо и ударили о сырую землю. И не знал Абрам ни бога, ни людей, а стал господа просить: «Господи, господи, спас милостивый, пришли ж ты мне, господи, кого-нибудь по душу мою». Заслыхал сам господь его слова и прислал трех дьяволов по душу его, с железными крючьями. Брали его душу с тела сквозь правое ребро, несли они его душу в ад вечный, в ад бесконечный. Вот тебе Лазарь лежит выше, а Абрам ниже, и он просит: «Братец мой, братец, светлый Лазарек, скинь мне с переток воды, помочить усы». А он и говорит: «Братец мой, братец, богатый Абрам, была б моя воля, а то воля божия…»
Смысла этой сказки никто из них не понял. Бедный кроткий Лазарь после стольких мук готов был простить и помочь своему брату, и только бог, наверно, не захочет простить — почему?
Тому, кто связал себя так или иначе с землей, тихо снится счастливая осень.
На покосе, в предвестии первых желтеющих пятен по лесным уголкам, Женя и видел свою мать озабоченно-счастливой.
Никите Ивановичу производство выделяло траву далеко в лесу. Помнит Женя приготовления к отъезду.
Физа Антоновна закупала хлеб, крупу, дешевую колбасу, сворачивала в одеяло рабочую одежду, старалась расторговать за остаток дней молочко.
Жене и Толику отец готовил маленькие литовки.
Хозяйство оставляли на соседей. Дружили домами не первый год, еще с дней войны, и навечно врезалась в память эта скорая готовность к помощи и сочувствию, эта птичья теснота уличного круга. Беднее были — как-то лучше выручали друг друга, потом уже, когда понаставили каменных домов, повырастили детей, стали потихоньку завидовать и порой ссориться. А тогда любо было глядеть на сборы в дорогу — на покос ли, ни картошку.
— Если что, — поспевала Демьяновна, — я корову привяжу и подою.
— Да ладно уж, — довольно отказывалась Физа Антоновна, — Мотя подоит, я на нее оставлю все, тут, если захочешь, распоряжайтесь вместе. У кого когда время будет. Молоко пейте, придет кто купить — налейте, а чо останется — отдавайте этим, что баба у них слепая, у них детей много.
— Не сомневайся. То ты не знаешь меня, — махала Демьяновна. — Я лишнее все пораскидаю. Приедете — одни стены. Дай вам бог.
— Ой, да хоть бы трава хорошая попалась. Шутка дело — такую даль забираться. Да, не дай бог, дожди польют.
Они целовались, крестились.
Уезжали с росой, на ранней зорьке. Женя просыпался позже всех: дальняя дорога, которой он радовался с вечера, заспанному была нежеланной. «Вставай, сынок, вставай, — толкала мать, обычно дававшая понежиться, — вставай, там доспишь». Никто потом его так не жалел, и никогда не звучал так ласково голос. Сама она вроде бы и не спала. Удивительно, когда вообще спят русские женщины. Всю юность поражала его женская неутомимость. Куда бы ни поспешил — всюду впереди тебя были женщины.
Еще не доили коров, и солнце еще тонуло где-то в море на востоке. Никита Иванович, тяпнув для бодрости стаканчик, орал: «Ой вы гуси, гуси молоды-ыя-а» — и, посадив мать в кабину, лез в кузов к ребятам. «А веревку ты взял? — спрашивала Физа Антоновна. — Держите бидончик крепче, молоко выльется».
— Ой вы гуси, гуси молодыя!
Вот никогда уже не повторится это, не собраться им вместе, не только в такое утро перед покосом, но и вообще в доме. Женя долго видел детскими глазами поэзию там, где взрослые просто жили, старались и торопили дни. О чем он жалел? О своих снах? О возрасте, когда обо всем только догадываешься? О простоте душевной, которую он потерял, или, наконец, о дороге за Криводановкой и трех тополях, одиноких на зеленой равнине, возникавших вдалеке то слева, то справа, манивших к себе, да так и пропавших?
На пути их стояла древняя Колывань. Падали от ее домов луговые тропы к большой реке, зноем дымились леса, конца-краю не было зеленому сибирскому небу. Жизнь обещала заглохнуть за последними рядами деревни, за стадами коров и полянок, но детское воображение ошибалось: под горою, точно прибитая, темнела на голубой воде облинявшая пристань.
— Ну, бабоньки, — говорил Никита Иванович в кузове деревенским пассажирам, — на бензинчик, на бензинчик. Дорого не берем, брали бы больше, да милиция не позволяет. По рубчику с рыла.
Женя и Толик отворачивались, стыдно же было просить за провоз на казенной машине. Отец весело ждал, пока бабки и женщины развязывали платочки с мелочью, и все приговаривал что-то про невесту, которую кто-нибудь подыскал бы ему для ребят.
— На четушку бензинчика уже есть, — усмехался Никита Иванович и давал команду ехать до ближайшей деревни, и часа через два объявлял, прыгая из кузова прямо на крыльцо магазина без окон:
— Остановка «Сельское по»!
— Никита Иванович, здорово! — тыкал его в бок какой-то косой мужик в кожаной фуражке.
— Здорово, как жизнь? — спрашивал с ходу Никита Иванович, словно ненадолго разлучался с мужиком.
— Ничего.
— Ну, «ничего» у нас дома много. Воруем потихоньку? Колхозной курице голову хряп — и в сумку? Десять лет — и порядок! Больше не обманываем Советскую власть. Кто соломку в лапках тащит, кто мешок муки везет. Известно. Старенька, достань там огурчиков, угости, у них в деревне такого нету. Хе-хе. Живем ничего, кто с базара, а мы на базар.
— Никита, ты куда собрался, ты думаешь чо-нибудь или нет? У каждого угла будем…
— Старенька, у тебя там мелочешка не найдется?
— Да откуда я наберусь?
— Пригодится, — моргал он жене по-деловому, но она-то знала, что все впустую. — Я мимо не лью.
— Не льешь. Поворачивай тогда назад.
— Да хватит тебе уже! — брал его за руку Толик. — Мам, не давай ему. Жара, голову печет, поехали.
— А это без сопливых. Я сказал, а ты подумай. Ладом подумай. Когда свои будут, вот и поучишь, а на отца, знаешь…
— Да поедем, Никит, что пустое молоть.
— Дай с человеком поговорить, успеем. Пусть трава подрастет.
Женя толкался возле него и не спешил, хотя до потемок еще было ехать и ехать, провожая глазами мостики, и поселения, и босых девчонок, к которым уже странно влекло его. Он как-то побаивался, никогда не приближался к ним и заметил, что деревенские больше насмешницы, шепчутся меж собой и прыскают, обсуждая. Он уже тогда был, как и мать его, против того, чтобы о нем подумали плохо, и уже тогда сказывалось в нем нехраброе отношение к женщине, так мешавшее ему в молодости, когда прекрасные незнакомки неслись и неслись мимо.
Физу Антоновну отвлекли свои мысли. В дальней дороге, на воздухе невольно думается о прожитом. Всходил перед ней образ Паши, Парасковьи Григоровны, как она подписывалась в конце длинных, без запятых, строк, давней ее подружки, оставившей Кривощеково после войны. С нею еще в деревне сошлась Физа Антоновна, в один месяц, на масленицу, вышли они за братьев Ивана и Василия, в одной комнате жили на заработках в Донбассе, гуляли, крестили детей и не разлучались в Сибири, особенно когда проводили мужей на войну. И сны если виделись, то непременно с участием Паши, и это с ней она якобы ехала в поезде, отстала и кричала потом вслед поезду: «Там чемодан, а в чемодане костюм, т а к о г о к о с т ю м а я в о в е к н е н а ж и в у!»
«Помню, на крещенье приезжают меня сватать братья отцовы. На серой лошади. Поставили лошадь к соседу, взяли свою булку хлеба (повязана была белым платком), оба подвыпимши, с палочками, как и положено. Ох, давно как было. Постучались, заходят. «Здравствуйте». Ну здравствуйте. Мама рассердилась, не принимает гостей, то есть сватов, не проводит их в комнату. Потом кой-как пробурчала «проходите». Они положили хлебы на стол и стали объяснять, зачем явились. «У вас, говорят, девушка есть». Мама: «Я, мол, не отдам, она у меня молодая, я, мол, ей еще и приданое не сготовила». — «Ладно, сами наживут». Мать ни в какую. Когда пришли в третий раз, то мама была уже помягче, запросила с жениха большой калым. У него в дому того не было, просто чтоб отвязаться, может, какими судьбами отстанут. Ушли сватовья, и вздумали мы через неделю уйти убегом.
Зашли к соседу вечером поздно, и оттудова отец твой не пустил меня домой. И мы собрались, соседка нас благословила, мы пошли по огородам, по садам. Пришли к его дому, были сестры, и брат его лежал на печке. «Вот так бы и давно», — говорит. Три дня не являлись, конечно, я маму крепко обидела своими неприятностями. Потом на четвертый день пошли мириться. Мама сидит у печки, поздоровкались, я разделась и заплакала. Мама и говорит: «Рано плачешь. Это только цвет, а ягод еще нет. Раз посамовольничала, так не плачь». Иван уговаривает, называет мамой, «давайте помиримся, простите нас». Он был боевой, смелой. Мама встала, пошла в другую комнату, пододелась и вышла опять на кухню, мы сразу попросили у нее прощения и поклонились в ноги, поцеловали ее».
В покойном окружении вечного неба, прижавшись спиной к борту, Физа Антоновна мысленно обращалась к Паше с письмом, отвечала на ее последнее, майское, в котором она помнила каждую строчку. В уме письмо легко складывалось, не надо было царапать пером по бумаге, и в безмолвной речи с ее несколько жалобным женским тоном и желанием сказать побольше начистоту она делилась такими общими для обеих историями и переживаниями, что, казалось, видела и слышала в этот момент Пашу возле себя и знала, чем бы Паша ответила, потому что не одну зиму просидела с ней вечерами у растопленной печки.
Пока она так мысленно писала, сникшее лицо ее с напухшей у брови бородавкой грустнело, губы шептали, глаза видели что-то далекое, ей одной ведомое, и, разбуженная вдруг чем-то внешним, она не сразу привыкала к обычному состоянию. Не так уж часто выпадали в ее житье-бытье минуты, чтобы ненадолго всколыхнуть забытую пору и удивиться, будто не с нею это и было. Думают в разные часы друг о друге люди и если бы те, о ком думают, знали об этом сейчас же! А может, и знают, чувствуют иногда, ведь не случайно бытуют в народе поверья, что в несчастных или в каких-то памятных случаях отдается в организме некое волнение и явно проступает то в снах, то в мыслях. Может, и Паша ее сидела где-нибудь сейчас и вспоминала, или болела, или нервничала от чужой обиды. Самое главное — иметь рядом человека, которому всегда охота пожаловаться в печали. Без такого человека трудно, она убедилась. Перехватить денег, попросить накваски под варенец, перетаскать сено, покараулить дом или посмеяться в хорошем настроении — кого-нибудь сыщешь. Но для доли душевной — очень редко. И Паши вот не было уже сколько лет. Время пролетело как в песне, которую они, бывало, тянули вдвоем в застолье, и все надежды перенесли они теперь на своих деток. Дети росли, чего не видели в них посторонние, уже от матери не скрывалось. Физа Антоновна где-то отчетливо сознавала, как не просто будет ее сыну на своем веку. Вот сидит он сбоку, вместе с Толиком, неродным, а привычным, сидит еще ребенок, счастливый восьмиклассник, все с книжкой, и — худо ли, бедно — сидит возле матери: она и поругает, и погладит. А вырастет, попадет к чужим людям, да, не приведи господи, в далекую сторону, — кто последит за ним, кто посторожится, кто вовремя пожалеет? И она только и будет гадать: где он? что с ним? обедал ли?
Небо кололо звездами, и непонятно было, когда доедут до места.
А место, где они косили несколько раз подряд, всем очень нравилось. «Курорт! — восклицала мать. — Настоящий курорт».
Вот какое-то утро какого-то дня. Белый дым еще ползает над прудом за домиком, в котором спят на полу ребята. После матраца жестко лежать на соломе, но сон все равно сладок, и снятся уже пацанва с улицы и девушка, доившая вечером корову.
— Подымайсь! — будил громкий голос. — Спать, что ли, приехали. Уже все девки заждались. А ну-ка по-военному, ёхор-мохор. Лошадь ждет, мать завтрак сварила.
Отец сдергивал одеяло и щипал за попку. Ребята вскакивали и выходили на росистые ступеньки крыльца.
— Бегом, бегом, пока девок нет, — гнал Никита Иванович. — Вон за угол. Жалеешь ты их, мать, разбаловала. Вот так женятся и будут обед в постели встречать.
— Им только и время понежиться. Еще успеют намаяться.
От пруда тонко текла прохлада, круглые его берега блестели травой. Мошки вихрились над сонной водою, чуть тронутой первым широким отсветом восточного неба. Никто не угадает, что таится под этим ровным сверкающим покровом, только у края чувствуешь, опустив ногу, жидкую землю, а через шаг, через два падаешь вниз головой. Пруд мигом становится живым, шелково-скользким, мальчик пугается омутов, пиявок и, не добравшись к другому берегу, поворачивает и плывет к колышкам.
У телеги возился с низенькой худой лошадью дурачок Коля.
— Садись с нами, Коля, — с преувеличенной серьезностью звал Никита Иванович.
— Благодарю, — отвечал Коля. — Я съел две поллитры молока и даже обожрался.
Тело еще томится ленивой ночной негой, рот сух, не хочется кусать хлеб, ничего не хочется: стоять бы просто и думать неизвестно о чем. Коля ни на кого не обижался, существовал в своем одиночестве и был ровен, не понимал своего несчастья. Никакая женщина не пошла бы за него, она ему и не нужна была, он жил лесом, лошадьми, работой и той простотой, в которую уже никто прочий не мог окунуться. Кто же был счастливее? Женя считал себя счастливее, потому что стоял и вспоминал упрямую беловолосую девочку из соседней школы, девочку, которую Коля, наученный мужиками, непременно бы обматерил. Женя сочинял свои разговоры с ней, водил ее по каким-то местам, привлекал ее собою, забывая и свою униженность в ее доме, и грубость, обманывал самого себя, щедро дарил ей слова, еще не замечая, что слова не его, а из книг, из уст тех, на кого он хотел быть похожим. Вот так до определенного времени обязательно хочется быть на кого-то похожим. Женя стеснялся, когда ребята заставали его в стайке с лопатой, на большой перемене ел хлеб с салом где-нибудь в уголке. Чужие семьи вроде бы имели всякие возможности: разъезжать по городам, заниматься музыкой, посещать оперные премьеры, судить о знаменитостях как о равных. И знакомые были у них другие, нежели у его матери, — какие-то сдержанно-величавые, церемонные, предупредительные и удивительно похожие один на другого, а доброта и похвала их в отношении Жени всегда как бы спускались сверху, и Женя почитал себя среди них совсем незавидным, потерянным. С чувством смущения возвращался мальчик домой и тогда тяготился на время шутками Демьяновны, ее плохим тоном и невоспитанностью. Порою он подмечал, что и мать тоже стесняется, когда на базаре подходил кто-нибудь из культурных родителей его товарищей к прилавку, разборчиво тыкал вилкой в мясо или приглядывался, достаточно ли чистый стакан, в который мать накладывала ложкой варенец, отрывая всем поровну жирненький кусочек пенки, особо любимой такими покупателями, и, помня по родительским собраниям лицо женщины в пальто с дорогим воротником, не осмеливалась затронуть, что она, мол, узнала ее, только позабыла, как звать-величать, спросить же неловко, как будто торговля собственным молоком отнимала у нее право на равное общение. А Женя, если бывал тут же, готов был провалиться сквозь землю. Отчего бы? Оттого, что он жил не в казенном доме с ванной и мягкими диванами на втором этаже, с телефоном в углу, по которому звонили очень занятые важные люди, а на улице среди запаха коровьей стайки? Оттого, что его ласково, но снисходительно называли в той семье «простым милым Женей», и мама девочки, открыв первый раз на звонок дверь, кликнула дочь, назвала имя и добавила: «Как видно, из простых?» Оттого, что мать всегда произносила неправильные простоватые слова и не следила, как т а м, за Жениной грамотой, потому что ничего не понимала в науках, да и некогда было?
Оттого ли, что он с пеленок не знал Пушкина и Баха и мог похвастаться только унылыми бабьими песнями, вроде «Сронила колечко со правой руки»? И зачем-то же стремился, летел темной душой в эту таинственную среду, зачем-то старался быть в ней приятным!
Он помнил, как был на покосе последний раз. Никита Иванович брал тогда в помощники Демьяновича. Демьяновичу некуда было девать свои отпускные дни, по курортам не ездил, выпивать не любил, сидеть же с утра до вечера дома душа тоже не выносила, тем более что жена его совсем распустилась, шастала по дворам, смеялась да плясала, и никакого сладу с ней не было. Она уже давно надоела ему, прогнал бы или отлупил принародно, забился бы от стыда сам куда-нибудь, но в жизни всегда что-нибудь мешает, к тому же годы шли к старости, детей не водилось, куда же податься и на кого бросить Демьяновну? По дому он справлялся один. С каких пор еще приучила Демьяновна мужа обедать в столовой, на работу уходить с куском сала, и ужин не всегда поспевал к его приходу. Он подметал в ограде, поливал в огороде, встречал корову, что-то закапывал, пристраивал и постепенно привык к одиночеству, строжился для порядка («я тебя выпорю!»), но рука не поднималась, только порой неделями не разговаривал с ней, сидел вечерами у соседей, чаще всего у Никиты Ивановича.
«Ты бы ей поднес раза два под глаз, — советовали мужики. — Она тебя за тряпку считает».
«Ее ничем не возьмешь. Такая уродилась. Пес с ней. Хватится, да поздно будет. Наверно, сразу надо было учить».
На покосе, на вольном воздухе, Демьянович становился неузнаваем. Наверно, в работе только и наслаждался Демьянович. Крупный, сильный мужчина, он ворочал за четверых, и этим немножко унижал ленивого соседа Никиту Ивановича, и даже подшучивал над ним, на что у Никиты Ивановича не находилось почему-то достойных ответов. Едва садились подле костра возле чашки с картошкой, вступал в свое Никита Иванович, и Демьянович уже снова был тих, скромен и неуклюж. Он как бы ничего не знал, не жил вроде бы еще, и всякие истории его века казались ему такими же странными и новыми, как Жене и Толику.
Чаще другого вспоминали войну.
— Там у них, Демьянович, особенно у немцев, кладбище как музей. Скульптуры, каменные гробы, идешь — ну точь-в-точь по музею. И цветы, цветы, деревья. Не жалко и лежать. У нас этого нет. Матушка-Россия закопала, фотокарточку прилепили, как дождь пошел — смыло, крест опустится, бурьян, ограду из труб сварят: лежи, Никита Иванович! А дороги какие! Ну, правда, и земли-то там мало, у нас до Колывани сколько — область, а до востока еще сколько! Широка Россия, отступать некуда! Кто сказал? — выкрикнул он и облизнул языком губы.
— Кутузов.
— Я.
Демьянович смиренно слушал и, чтобы подавить смущение, часто кашлял в кулак. Он не воевал, ему давали броню как лучшему мастеру на заводе.
— Да-а… — крякал он, — да, конечно… Нам бы надо не так жить. Земли вон сколько. Я в эти подробности не умею вдаваться, ну я лично после войны ждал большего.
— Сомнения нет! — поддерживал Никита Иванович. — Но главное, Демьянович, не теряться. Худо-бедно, а сено опять в огороде. Надо себе самому мнение создавать, тогда легче жить. Нет у тебя ничего, а ты считай, что всего навалом. Сердцу веселей.
— Ну а что, Никита Иванович, — спрашивал Демьянович, как лектора, словно меньше всех понимал обстановку жизни, война-то будет? Вон в Корее, видишь…
— Не… — отводил рукой его опасения Никита Иванович. Нема делов. Наши тоже не моргают. Не думаю. Сейчас такая те-ехника, всем по мозгам дадим. Вон, знаешь, в ту войну еще, сто лет назад, один адмирал писал, в Севастополе, говорят, его слова висят: преклоняюсь, дескать, перед мужеством русского солдата, пусть поищут такого в других нациях со свечой! И верно. А куда денешься? Так. Я не видел, чтоб солдат болел! У меня язва желудка была, ни хрена не чувствовал! Не, Демьянович, не бойся, еще попьем водочки.
Сколько бы ни слушал Женя мужиков за вечерней беседой, и тогда и после, всегда возникало в нем чувство спокойствия и гордости. Мужики! Мужики на покосе у костра, на завалинке, в буфете у стоек, на стадионе, в компании после какого-нибудь горячего дела! Боже мой! Есть ли что прекраснее на свете их слов, грубых шуток, историй, их смешной мгновенной щедрости на нетрезвый лад, внезапных признаний друг другу! Как тесно иногда может жить человек!
Может, тогда и воспитался Женя.
Никого давно нету на той поляне, где они сидели. Заколотили избушку, никто не топчет тропу, лес шумит, отмирают его старые стволы, и грустно там без человека. Сколько вот так оставляет за собой человек земли, подавив ее ненадолго и никогда к ней не возвращаясь. Уголок тот, где он дышал, работал и думал, умирает для него, хотя все там живет, пахнет и не кончается в своем обновлении. Человек уходит на другую дорогу, и некогда ему вспоминать. А когда вернешься, поглядишь, погорюешь — ведь не спросишь у немой природы, узнала она тебя, нет? Быть может, земля помнит твое тело, да не скажет. Быть может, где-то носится еще в листве странная мелодия, она же звучала тогда в тебе. Может, болит еще у сучка рана, когда ты срывал ветки, неужели нельзя возвратиться назад всем своим существом?
Он всюду потом навещал старые места — только бы поглядеть, только бы убедиться, что они не исчезли. Издали, как во сне, грезилось, будто их не было. А они были, и была сенокосная пора, и последний стог на широкой поляне, который они утаптывали с Толиком. Демьянович кидал самые грузные навильники, Никита Иванович поспевал вслед за ним и, отходя, по-жеребячьи орал, вызывая смех.
— Ладом, ладом топчите! Подчистую. Вот так, старенька, — поворачивался он к Физе Антоновне, — а ты говорила — не хватит. Хватит! Кому другому, а нам по горло. Сейчас бы голоса прозрачные, Демьяновну бы сюда, мы б запели! Уж так уж!
Он кинул вилы в сторону и принялся танцевать, дурашливо ломаясь и высовывая язык, как во дворе в хорошие дни.
Солнце садилось, лило потухающий свет где-то за их домом с закрытыми ставнями и прохладной тенью от сухого крыльца с высокой стойкой. Опрятный развесистый воз сухого, с цветами, сена покачивался под топтавшими его наверху детскими ногами. Еще далеко было везти, следить, как бы не растряслось оно по дороге и не перевалилось набок. Воображение Никиты Ивановича играло вовсю. Что ему дожди, ему, шоферу первого класса! Он уже шел из бани под горку, с мокрым веником в сетке и полотенцем на шее, отрыгивал и пускал в нос запах пивка, еще от первого магазина любовался желтой верхушкой стога на своем огороде.
А стог еще лежал на машине. Демьянович, пока Никита Иванович прижимал вилы под мышкой и дымил, отряхивал сено со всех сторон, подчищал внизу, выдергивал руками пучки и никуда не спешил, готов был и завтра еще косить, сгребать и выбирать по лесу на затяжку бревно.
— Скорей, скорей, — подсказывал Никита Иванович.
— Тебе лишь бы как, — гневалась Физа Антоновна, но в глазах вечно не было волевой строгости. — Один уж раз отмаяться.
— Да кого там! Двух коров прокормить можно.
— Трех.
Наконец побросали наверх фуфайки, обвили литовки тряпками, Никита Иванович отошел полюбоваться назад и сказал: «Ну слава богу», а Физа Антоновна попросила:
— Подождите. Еще веников наломать.
Плечо у нее побаливало, прижали ее как-то в очереди к дверям, и устала порядком, тоже с удовольствием залезла бы на мягкое сено и помчалась домой, но надо, надо довести до конца, за нее никто не постарается. Ломая березовые ветки, она напоследок разогрелась, почти счастливая вынесла зеленую охапку и сказала:
— Если б ребятам не в школу, и не уезжала бы!
Оставив мужиков курить и разговаривать, она пошла к стану сама, где уже Толик топил летнюю печку и дымом разгонял комаров.
— Да-а, — повторял Никита Иванович, наполняя в тихой, обдувающей свежестью темноте стакан, — вот это мы дали! Какой воз! Красавец! На базар вывезти — три-четыре тыщи с закрытыми глазами дадут. Вы как хочете, а я допью. Чтоб коровка двадцать пять литров в день, и нема делов. Сено уже в огороде.
— Ты сперва привези, поставь.
— Утром в семь ноль-ноль дома как штык. Поедем в ночь.
— Кто это в ночь едет? Утречком на зорьке и поедем.
— Как звать? — схватил он за локоть Физу Антоновну. — Перед начальством не спорить. Начальство за вас думает. Повалитесь на верхотуре и спать, не все вам равно. Едем! Отец, сыны, спит и думает, как помножить тангенс на котангенс, чтобы у вас мотня была застегнута.
— Не болтай! — ударила его Физа Антоновна.
— А чо я. Я математически выражаюсь.
— Выпивши поедешь, права отберут.
— На всех не угодишь. Это, Демьянович, в позапрошлом году едем с картошки, останавливает меня товарищ в фуражке: «Почему за рулем пьете?» — «Я за рулем не пью, я вылажу». Повели в участок. Я права скинул Физе, вышел. «Документы». — «Документы на проверке. Нету документов. Не верите? Обыщите!» Уморил от и до. Ржа-али. Однако на поллитру пришлось дать. Сатира и юмор.
Немножко отдохнули, Женя и Толик искупались в теплом пруду, кричали, как лешие, звали к себе дурачка Колю и, когда обсохли, натянули штанишки и рубашки, жалко стало встречать расставание с деготной густотой леса, с костром, со спутанными, пущенными Колей в ночь лошадьми, тоже кормилицами, с самим Колей. Они потрясли его черствую руку, месяцами державшую вожжи, и сложили ему в мешочек остатки консервов, жира, хлеба и спички, сторожу мать отдала стаканы, ложки, бидончик под молоко, со всеми поцеловались и, покачиваясь, задевая сеном листву, поехали на длинную, ускользающую вперед струю света от фар.
Ребята не впервые заставали в дороге темную ночь на отцовской машине. Ночью, наедине со всем миром, было даже интереснее, и они часто просили забрать их с собой. Действительно: наедине со всем миром. То раскинешь ноги в кабине и слушаешь старую песню горластого отца, то прячешься от ветра в кузове — один или с угрюмым попутчиком — и всегда видишь звезды, как на воде, стекающее к земле небо, черноту затаивших все живое полей. Крестами протянется неогороженное кладбище, и не подумаешь еще, что тебе тоже когда-то лежать под холмом, как всем, кого ты знал и кого не видел. Нету пока смерти для тебя, она назначена кому-то, ты еще не взял от земли отпущенной тебе доли, еще не обмахивали тебя на свадьбе веником по голове, и не били перед молодыми наутро посуду, и не собирали тебе узелок на войну.
Ехали без остановок, лишь иногда машина на минуту тормозила, Физа Антоновна спрыгивала на землю и окликала лежавших в сене Демьяновича и детей:
— Не дует вам? А то укутайтесь одеялами.
— Нормально, ёхор-мохор, — кричал, подражая отцу, Толик.
Отец пел не переставая и, чтобы слышнее было наверху, высовывал голову за стекло. Женя лежал на спине и глядел на звезды, искал Большую Медведицу. Сперва ее загораживал от него Демьянович, но Женя посунулся, провалился затылком в ямку и лежал так, растворяясь в неподвижном перед глазами пространстве, таком странном и далеком от всего того, что ведает человек на земле. О чем думал Демьянович, глядя туда же? О чем думал Толик? Кто узнает? Спина Демьяновича закрывала им ветер, но вдруг она колыхнулась, вскрикнул вдруг Толик, и в короткой тишине тюкнулись с глухим звоном о твердое ведра и вилы.
Женя открыл глаза и снова увидел спокойное небо с высокими звездами. Ведра и грабли валялись около, и под руками была земля. Он пошевелился, привстал с болью в коленке и обрадовался, что жив.
— Ой-ей, ой-ей, — плакал материн голос, — ребята убились! Толик, Женя, где вы?
— Здесь, мам, — хромая, пошел Женя навстречу. Мать общупала его. — А Толик! То-олик! А Демьянович живой?
Толик уже стоял вдалеке, прижимая локоть к животу.
— Ну, целы? — вышел Никита Иванович и склонился искать Демьяновича. Того отбросило дальше всех. — Демьянович! Сильно убился? Ты слышишь, ты живой, целый? И как я не заметил! — бил он себя по ляжке, переживая и чувствуя стыд. — Не рассчитал немножко. Ну давай, берись за меня, давай подниму.
Демьянович встал, туго разгибая спину.
— Говорила тебе, поедем, как люди добрые ездют, — с утра!
— Кто мог подумать, кто ж мог подумать, что так выйдет! Ну ничего, ну слава богу, живы. Где у меня папиросы? Паразиты, дорогу не могут выстлать, голову некому оторвать, сукиным сынам.
Он пошел, матерясь и горюя, осматривать дорогу, по которой надо было ехать, плевался и винил кого-то. Ночь, еще такая прекрасная несколько минут назад, равнодушно светила над полями звездами. Грустно стало с чего-то. Отдалились куда-то мечты, встреча с домом, трезво стало и пусто.
«Не хотелось же мне ехать, как чувствовала», — думала Физа Антоновна. Демьянович молчал в стороне. Толик соображал, как будут поднимать машину. Женя хотел нарушить тяжелое молчание и не мог.
Впереди выпирал мост через узкую речку, сбоку к нему поднималась ровная мягкая дорожка в два следа. Никита Иванович газовал напрямую. Торопился.
Какое счастье — вернуться к своему забору, взглянуть на родные портреты по стенам, лечь возле печки, где снились тебе самые обманчивые мечты. Только в родном доме висят одни и те же портреты. Только там. Неподвижные лица родителей с каждым годом становились для Жени моложе. А в жизни мать потихоньку старела, Женя догонял отца, уже вступал в тот возраст, когда отец нянчил и хоронил детей, братьев и сестричек Жениных, и с тех пор все росло и мужало на земле, и вообразить, однако, отца пожилым не было никакой возможности. С гладко причесанным чубом, в плоском галстуке, глядел он с высоты день и ночь на пустую белую стену комнаты и с годами словно превращался в некое историческое лицо, снятое безвестным фотографом. Он и в братской могиле под Запорожьем лежал тридцатилетним и, если бы встал, не угадал бы ни сына, который остался в его умирающей памяти большеголовым ребенком, ни жены своей Физы с русыми кудрявыми волосами и свежим покорным лицом. В ночную бессонницу, в минуты какого-то таинства Жене верилось, что мертвые следят за живыми из своего темного сиротского мира.
Чувство сиротства не проходило и у Жени всегда. Жалко было, что появляешься в жизни на один раз и отпущено тебе испытывать судьбу без отца, при котором бы иначе складывались дни. Никто никогда не чувствует под землей, как думают о нем, зовут и, скоротав век, сами уходят туда же, опять не зная, что станет без них. Двадцать лет развиднялось без отца с востока, лили дожди, высыхали доски на ставнях, гнулось крылечко, двадцать лет плыли над землей песни о родине и о милых, кричали паровозы, хоронили его полководцев и соседей, и возвращался он к своим только во сне, живой, странный и молодой. В праздники, в дни рождения, в поминальные минуты молчания никуда было не деться от памяти, от того, что были на свете люди, которых, сколько ни плачь, не вернешь.
Женя часто думал о материной молодости. Была ли она счастлива? Любил ли ее отец или взял у бабушки по настоятельной тогда необходимости, по вековой традиции заводить в доме хозяйку?
— Когда стала я взрослой, — слышал он как-то на каникулах после первого курса, — как называется, девушкой, то познакомилась с твоим отцом. Вот бабушка услышала — в деревне бабы сразу как в колокол брякнут, — давай меня ругать, на улицу не пускает: он, мол, тебе не пара, ему скоро в армию идти, а ты еще чего — молодая, обманет, надсмеется, был да нет. Да он бабушке и красотой не понравился: курносый, вихлястый и матерщинник первый. Дождали лета, а мы все же продолжаем встречаться, бабушка выглядывала меня на пороге, не хотела страшно.
Однажды поговорила бабушка с соседкой: говорит, поеду в город, отвезу ее туда, найму в няни, чтобы она не встречалась. Уговорила меня: «Поедем, найму тебя на несколько месяцев, ты там заработаешь и оденешься, будешь видная девушка, а от Ивана отстань, лучшего себе летом найдешь, ты неплохая, не какая-нибудь Нюра рябая». Куда денешься в таком возрасте, раньше в семье слушались. Поехали. Бабушка стала чем-то торговать, а я в няни наниматься. Сколько домов обходила на разных улицах, никому няни не надо. Зайду в дом, постучу, там уже нашли. И так я ходила полдня, сполняла мамин приказ, нигде и не подыскала. Вертаемся домой, на конце города жила мамина племянница. Давай туда заедем, может, у нее там по соседству кому надо няню. Заехали. «Не знаешь, кому надо домработницу?» — «Да нет, тут у нас никто не держит. А кого ты хотела отдавать?» — «Физу хотела оставить, боюсь, рано взамуж выйдет. Там познакомилась с этим Иваном, а они такие, эти ребята, женятся, а потом от жен бегают. Успеет горшки ворочать».
Квартирантка, в то время стоявшая у Физы Антоновны, не пропускала ни слова, гладила в другой комнате платье на вечер, и Женя видел ее в зеркале, молоденькую, с застенчивыми черными глазами, которыми она боялась взглянуть на сына хозяйки, когда проходила босиком на улицу смочить марлевую тряпочку. Она приехала из Верх-Ирмени поступать учиться на повара. Родители успокоились, поставив ее у Физы Антоновны: в доме не было взрослого сына, если и появится на каникулы, то не страшно. Вскоре девочка благополучно сдала экзамены и в честь этого купила бутылку дорогого вина.
— Тетя Физа, — сказала она, — полагается выпить. Занятия через десять дней, я купила домой билет и бутылочку. Выпейте с кем-нибудь, тетя Физа.
В отсутствие уже неделю гостившего Жени она была непринужденна и свободна на язык, к тому же ввалилась во двор Демьяновна, увидела бутылочку, вскрикнула: «Ох! Я позабыла!» — вернулась и вскоре принесла на тарелочке малосольных огурцов, как будто у Физы Антоновны своих не было.
— Надо жить как бежит: просторно и вольно. Эта штука, — показала Демьяновна на вино, — речь дает, разговор, тайное желание, с ей можно расшевелить человека, склонить к секрету. Голос дает.
Выпитое дало девочке не речь и не голос, но тайные мысли и склонность к ласковому обращению с кем-то. Руки мешали ей, ими хотелось кого-то обнять. Вольность Демьяновны только напоминала ей лишний раз, что все в ее возрасте клонится к одному — к шепоту, к взглядам и свиданиям украдкой. Она не спала, лежала поверх одеяла и ждала стука. Медленно наступала сибирская летняя ночь. Сердце ее настроилось, и она слышала самые дальние шорохи. Она не знала, как поступить, но ей хотелось не прозевать шагов и открыть дверь самой. В уме она уже много раз проделала это, представила е г о во тьме порога и вдруг пожалела, что придумано в жизни какое-то девичье стеснение, точно нельзя подойти сразу и положить ему руки на плечи. И впервые она обрадовалась, что нет рядом матери. Правда, в другой комнате лежала Физа Антоновна и Женя был ее с ы н о м. Страшно.
Женя пришел в 12 часов.
Она и открыла ему.
Физа Антоновна спала.
Она спустила крючок, оттянула дверь и покорилась минуте. Он сослепу наткнулся на нее и чуть не уронил, придержал за мягкую слабую руку. «Надо жить как бежит: просторно и вольно» — такое у нее было состояние. Она сама себе управа, и про сомнения, слезы и обыкновенные дни после сладкой смелости она еще не догадывалась.
Тикали ходики.
— Женя, ты чо там? — спросила из комнаты Физа Антоновна.
Чем страшнее и стыдливее было от присутствия в доме Жениной матери, тем отчаянней, просяще колотилось сердце. Но Физа Антоновна существовала на свете, присутствовала как запрещение, как, наверное, бог являлся для простодушных в минуты нарушений молитв и законов. Они прикоснулись друг к другу с обоюдным согласием и отступили, потому что обоим было совестно перед матерью, как будто они ее оскорбляли в самой святой ее надежде.
Она быстро прошла в свою комнату, легла и не уснула, слышала чирканье спичек в кладовке, где он укладывался на соломенный матрац, и с рассветом к ней подступил настоящий страх, и она уже не понимала, как встанет наутро и поведет себя: ничего не было, а казалось, что она полюбила вчера не чужого человека, а родного брата.
Она уехала, когда гнали в стадо коров. Вернулась через десять дней, на стене висел Женин портрет, самого его опять проводили в институт. Она училась и жила две зимы, подписывала Физе Антоновне конверты, заполняла переводы и вспоминала то лето, тот стук, тот день, когда она гладила в своей комнате и слушала историю замужества Физы Антоновны — и у стола сидел ее с ы н, который, может, тоже думал о ней в ту минуту.
Все миновало.
А ведь была когда-то деревня, и нежно светили закаты, в полях дуло чистым ветром, по-молодому тешилась душа, и никогда уже, наверно, не ощутить живым полным чувством свое состояние.
По всей дороге, с запада на восток, торговали на станциях женщины в белых платочках. Трое суток менялись за окнами русские картины, и московское время на часах отступало назад. Мать не выходила встречать специально, она была у поездов каждый день, стояла у деревянного прилавка, раскрыв кастрюлю с горячей картошкой. Если бы он позабыл ее лицо, он бы старался угадать ее среди множества тетенек на вокзальных базарчиках разных станций.
— Бери, сынок, — говорили они, — с картошки поправляются.
Мать заворачивала картошку в листики из школьных тетрадок. Старательным детским почерком выполнял Женя когда-то упражнения по русскому языку, долго запрещал уничтожать их.
«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» — переписывал Женя и тогда еще не содрогался от мысли, как это верно!
Мать говорила таким языком.
Они оба волновались, еще не сойдясь. Еще в Москве и в вагоне он бывал бодр и даже беспечен, завороженно блестели его глаза, воображение еще не касалось несчастливых подробностей. Но при матери старое сочувствие подкатывало к сердцу. Вот она, вот она, жизнь: не в мечтах, не книжная и не чья-то.
Бывало, он первым долгом, едва умывшись, стучался к Демьяновне. Демьяновна — это шутки, побасенки, матерки. Редко она находилась в избе. Где он ее только не заставал, но запомнил ее на траве, в зимней шапке, в штанах, со страшными зубами, вырезанными из картошки.
— Какая-то нищенка, какая-то нищенка, — не признавали ее издали.
Под нищенку она играла. Плела она черт-те что. Она и инвалидка, ее и обокрали, и последнюю-то рубашку вынесли, хибарка развалилась, детки-то ее бросили, а сама она едет-то с Белоруссии на целину, там, дескать, няньки нужны, да ссадили ее с поезда. Ну, тут, конечно, были вопросы, один другого каверзней, и на все Демьяновна отвечала серьезно, правдоподобно и с такой выдумкой, что животы лопались. Несли ей, поддаваясь внезапному спектаклю, огурцы, хлебушка, вареных яиц и холодец на тарелке, и Демьяновна тут же, снимая картофельные зубы, с голодной жадностью заталкивала пищу в рот.
— А пожиже ничего нет? — набиралась нищенка смелости. — Рыженькой, «Анапы» нету? Говорят, в первом магазине выбросили, сбегал бы кто помоложе. Лекарственная.
В первые минуты Женю одолевало разочарование. Он думал о ней с далекой дорожной грустью, с нежностью. Она же уминала толстым задом траву и дурачила соседей.
— У, родненький мой! — холодела она и морщилась, вставая к бледному отвыкшему Жене, который опять ощущал себя мальчиком. — Мы тебя так ждали, я с радости — как чувствовала! — расчала сегодня балончик и зубы в шестой поликлинике вставила, видишь, зубы белыя, ровныя, не из какого-нибудь железа, а от слона!
— Это еще ничо, — говорила мать вечером, — а вот недавно у нас было уличное собрание, участковый милиционер нащет нового указа говорил, как применять будут плетки за происшествие хулиганов и пьяниц. Демьяновна пришла снаряженная как на большой праздник, губы намазала, слегка была выпимши, слушала, сидела в одном месте, потом перешла в другое, видно, хотела чо-то сказать, но мало была выпимши, не посмела. Уйти с собрания было неудобно, ну а как она всегда находчивая, то будто бы кто ее позвал из баб. «Иду, иду сейчас!» — а и вовсе никто не звал, все засмеялись. Пошла и тут скоренько вернулась, сняла с себя праздничную юбку, цветастую кофту, заложила уже и быстренько подходит к участковому, говорит: «Товарищ участковый, вы меня извините, я вас не знаю, как звать-величать, у меня есть к вам партийное слово». Ну-у, конечно, пока сходила, уже и в партию записалась. Ой, это не Демьяновна, а… Я уж сколько на нее сердилась, да что толку. «Пожалуйста, я прошу, чтоб плетки отменили, надо воспитывать народ ласковым словом да правдой, вот как я: что не сбрешу — все правда». Участковый засмеялся. «Не могу отменить, не мной это сделано, воспитуйте так своих детей, чтоб они не попадались с нехорошими делами». А бабы в один голос: «Да не слушайте вы ее, да она боится, чтобы по ней плетка не походила, поэтому она и против, меньше вото будет материться». Квартиранты ее не почитают, за свет не платят, да и ни с кем не знается теперь, кроме как соберутся женщины против нашего двора, и она подойдет, сейчас притихла, никто на ее шутки уже внимания не обращает, надоело…
— А я, сынок, — тихо сообщила мать, когда Женя прибыл после третьего курса и они шли с вокзала, — я, сынок, продала наш дом. Купила через шесть дворов. Там и огород побольше, а в нашем пол завалился, ремонтировать — денег всадишь, и только, его все одно книзу тянет, старый, с твоего года рождения, при отце еще покупали. Был бы живой, рази…
— Денег хватило?
— Отдала, что выручила, да у соседей перезаняла. Выкрутимся. Первый раз, что ли, крутиться. Наверно, до смерти.
«Ах, деньги, проклятые деньги, — думал Женя. — «Всюду деньги, всюду деньги, — пел Никита Иванович, — всюду деньги без конца».
Попревший дом с голой осиной в палисаднике уже перестраивался новым хозяином. У ограды лежали кирпичи, забор повалили, сенки, хранившие до грустного дня отцовские письма, крыльцо, где так часто топал Никита Иванович, можно было только представить. Так всегда: появится новый хозяин — и начинаются е г о дни, будут, копиться тут е г о воспоминания.
Уж не погреться на крылечке на зорьке, на первом солнечном кружке под окном. Из окна уже не взглянешь на сорок по легкому снежку, из бани кто пройдет — не сразу увидишь, как бывало. Все было и не вернется: и очертания, простор самих комнат, в которых ждал мамку в войну поздним вечером, в пугающем стрекоте ходиков, когда носила она молоко в девичье общежитие, передачи «Огонь по врагу» со Шмельковым и Ветерковым, гости, колхозники, последние известия, песни, слезы, Толик… Поразительно, что накануне продажи явился Физе во сне Иван, до этого долго не снившийся. Стоял перед зеркалом, а она якобы сидела на мешке с картошкой, мешок этот порвался, и картошка посыпалась, и Физа гребла, гребла ее руками к себе. «Это твой первый мужик не хочет, чтобы ты уходила из дому», — сказали соседки.
Хотя не было уже Никиты Ивановича и не водились у матери деньжата, к приезду сына она припасла кисленького вина и бражки, и к вечеру стол густо обсаживался гостями. Перед этим Женя ходил в первую баню попариться. Там в гулком прохладном зале ожидания он на минуту присаживался на тяжелую лоснившуюся скамейку и мигом вспоминал такую далекую теперь послевоенную пору. В билетной кассе словно нарочно, словно чтобы растравить Женины чувства, так же сидел на низеньком стульчике усатый корявый инвалид, и так же в три часа заступал его сменщик на деревянной ноге, и они, постно переговорив в тесной кабине, прощались до завтра — один, если мало было народу, читал книгу или чистил мундштук, другой, скользя костылем по крапчатому паркету, без очереди протискивался между мужиков в пахучую парикмахерскую. В бане всегда встречались месяцами не видевшие друг друга проводники дальних рейсов, старые товарищи, фронтовики. Жили в разных концах Кривощекова, а по субботам стекались именно в п е р в у ю баню, потому что тут частенько торговали пивом из бочек. В том, как стояли, рассказывали, обмахивались мокрыми полотенцами, одновременно держа в руке кружку с пивом, в том, как светилось в отдохнувшем лице некое маленькое счастье, да и в самом ожидании субботы, а потом очереди было много прекрасного, простонародного. Дверь в раздевалку мужского отделения не закрывалась, слышался короткий стук тазов, слышались вызовы толстой, привыкшей к голым телам банщицы из восьмого барака, голоса: «Откройте двадцать восьмую, откройте тридцать вторую…»
Женя любил ходить с Никитой Ивановичем.
— Кто крайний? — громко спрашивал Никита Иванович и оглядывался, ловил взмах руки или голос. — Я за вами. Пар ничего? Кто пустит без очереди, дам свой веник. Из карельской березы, трофейный. Весь хмель вышибает!
— Сегодня твой номер не пляшет, Никита Иванович, — узнавали его.
Толик занимал в женском зале очередь для матери. Женщин почему-то всегда больше, и, значит, целый вечер будут они поджидать Физу Антоновну, а за вечер Никита Иванович не один разок наполнит большую кружку и домой пойдет чуть-чуть хороший. Везде он был своим, русским мужиком: в парной открывал кран на полную и лежал, постегиваясь веником, на самом верху, пел песни. Опять легко было с ним. До сих пор, едва Женя садился на каменную скамью с тазиком, спина просила сильных рук Никиты Ивановича, натиравшего мочалкой до боли, его словечек «похудел, заездила какая-то сопливая». А первое время не хватало его каждый день. И все-таки что-то неизбежно, тихо пропадало от месяца к месяцу, от осени к осени. Сначала стихал, хуже ловился оттенок его голоса, неживым мерещилось в воображении лицо, потом реже вспоминался он сам, потом жизнь унесла старое чувство. Да и строже, без детской слепоты, стал он видеть его, и вроде бы даже скорее глазами матери, нежели своими.
Жизнь менялась год от году, но все же неизбывно было ее повторение в чем-то, отпечатывалась каждый день ее вечная глубокая черта.
Рос, менялся и Женя. Взрослея, все больше убеждался он в простонародной мудрости, в том, что порою надо вовремя подчиниться жизни, вовремя прислушаться к ней, отступить иногда от своих снов и желаний. Но все-таки: как жить?
— Да, братцы, — сказал на прощальной вечеринке товарищ, рубаха-парень, сердцеед и умница, — кончилось наше золотое времечко. Были мы относительно равны, без знаков отличий, ночами бегали друг к другу за сухой корочкой, комнаты наши были всем открыты. Что бы там ни писали, а человеком редко движет чистая идея. Большинство просто-напросто добывает кусок хлеба, с вечера и с утра думает об этом. Братцы мои, сейчас выпьем, но не дай бог, братцы, чтобы мы, — он встал, — беспечные, искренние, поставили наши, пусть глупые, порывы в прямую зависимость от куска хлеба! Это так страшно! Давайте выпьем и останемся студентами из триста восемнадцатой комнаты. Хорошо ведь жили! Женя! Как ты нам копировал своего Никиту Ивановича: «Ёхор-мохор, если бы не мой бы Алексей…»
Тот прощальный вечер вспомнился Жене и по дороге домой, когда он возвращался к матери насовсем.
Он приехал и почти три дня ни к кому не показывался. Демьяновна ждала, когда же он позовет ее.
Утром петрова дня она проснулась с больной головой. Росный холодок обдавал теплые ноги, она спустилась в огород, зевнула и фартуком вытерла рот. Одна, никто на белом свете ей не указ, она сама правила жизнью. Бог даст день, бог даст и веселье.
Покричать через заборчик было некому: у новых соседей ставни закрыты до обеда, старики на пенсии, им спешить некуда, а сын их Макарка, позавчера по пьянке гонявшийся с веником за женой, домой ночевать, по ее наблюдениям, не являлся. У нее был меткий глаз, и она про всех знала секретное. А это помогало ей, когда надо было кого-нибудь положить на лопатки. Она знала, что приехал Женя, пусть рассерчавшая Физа Антоновна таила от нее, но она слышала через окно, что Женя навестил мать или прибыл совсем, без молодой жены, — правда, она на море.
Нюхая табачок, Демьяновна обошла заросшие грядки, нащупала под вялыми листочками огурец и подумала, что неплохо бы к нему на похмелье стаканчик. А где его взять? Раньше выручала ее Физа Антоновна, да и она возгордилась, стала отчуждаться.
Сегодня бы ее Демьянович уходил на пенсию, и она вдруг обрадовалась: значит, находился предлог помириться.
«Петров день к тому же, куплю поллитровочку, позову их, они в долгу не останутся».
Она плакала на родительский день у могилы:
— Все друзья-товарищи, Демьянович, обходят, в сваты лезут, а зачем мне? Не было, Демьянович, хомута на шее — и не повешу. За таким мужиком жила, а теперчи за Кузю. У него на руке кольцо, рубаха черная, а воротничок белый. Лежишь, Демьянович, тебе чо, для тебя жизнь только начинается, золотое царство видишь.
Сколько бы шуму было теперь! Вспоминалось все хорошее с ним и хотелось вернуть назад. Каялась, нет ли Демьяновна до конца — об этом ей лучше знать. Но в тот день, когда скрутило его на тарном заводе, жена крестила двойняшек в чужой семье.
«Мы понимаем друг друга с полуслова, — базарила она за стаканом, — если он молчит — я по-русски, а ругает — я на пол падаю и по-английски, в бога, в царя».
Умирал он в сознании, до последней судороги держался за краешек платья жены и мычал, — наверно, просил жену не печалиться.
— Демьянович, — набираясь мужества, подходила Физа Антоновна, — потерпи немножко, оно пройдет…
Обмануть его уже было нельзя, он умирал, просил помыть ему ноги еще с утра, и по тому, как наполнялась комната страдающими соседями, как дрожала нога Демьяновны, он видел, что пришли прощаться, взглянуть на него последний божий раз. Виновато, как будто много грешил на веку или накануне кого-то непоправимо обидел, он и умер на заходе солнца, и, как ни принято сочувствовать вдовам, жалели прежде всего его.
— Почки отбиты, — заключили врачи, — наверное, падал когда-то…
С этих пор Демьяновна то и дело провожала покойников:
— Они без меня туда дороги не знают!
Не дрогнув, она искала несчастных в мертвецкой, обмывала, одевала их, закрывала глаза и связывала на груди руки тесемкой. Она, конечно, не даром работала, благодарить ее приходилось долго. Частенько оказывалось, что она уже похоронила тех, кто и не думал умирать, и некоторых она относила на кладбище по два-три раза.
— Где ты была?
— Да бухгалтера хоронила. Который раком болел, в очках. Очень плохой был. Отвезли.
— Ой! Ой, Демьяновна! Я ж его вчера на базаре видела. Огурцы брал.
— А сегодня отправили. Вертолетом. Подумаешь — ну ошиблась немножко. Не соврать — тоже неинтересно. Не все ж правду говорить, я устала от нынешней правды. Где правда была, там, знаешь, говорил Никита Иванович, что выросло? Ну и жизнь настала! Не жизнь, а малина. Ушла еще со вчерашнего утра из дому и сейчас только иду, знаю, что меня никто не ждет и мне бояться некого. То было покойник такой был, не любил, чтоб я по гостям ходила, перед смертью стал злой. А сейчас я барыня, дождалась свободы, никого не боюсь. Дура была, три года плакала, сколько слез пролила, слепая сделалась. На могилу, дура, ходила: «Милый мой, как я соскучилась!» Все на свете забывается, и чем скорее, тем лучше. Я теперь не плачу, если когда грустно на душе, то я пойду на базар, там есть буфет, продают на разлив вино, то я один стаканчик выпью, и на душе веселей. Что толку: по хорошим плачем, а плохие все равно дольше живут. Пойду к себе, дом холодный.
— А кто тебе дрова рубит?
— Да насчет дров я пока не беспокоюсь, покойник запас на целый век нерубленых. А я так применилась: Утильщики получают пенсию четвертого числа, и пьют они пять дней подряд, а на шестой у них опохмелиться нечем. А я заведу немножко бражки, дня два простоит, в аккурат им на похмелку. Пойду к ним, какое-нибудь найду заделье. Болеют с похмелья, лежат валетом, по-английски. «Что, болеете?» — «Не говори, Демьяновна, нет ли у тебя хоть гущицы?» «А дров нарубишь — похмелю». — «Что ты, Демьяновна, всю хату изрублю, только не дай помереть». Вот я поднесу ему стакан, иди, говорю, теперь руби, посмотрю, сколько нарубишь, потом еще угощу. Он рубит, а мы с его бабой пьем брагу да песни поем. Вот так я момент выбираю и весной: огород копаю таким способом. А тоже, черт его не копал!
А Женя и верил и не верил этому. Демьяновна была еще и сочинительницей и до страсти любила тешить компанию выдумками. Но все-таки много было похожего и на Демьяновну.
Во всем наступила пора разобраться, и Женя надеялся еще на встречи, которые должны были принести ему какое-то равновесие, но пока никуда не показывался.
До полудня он загорал в огороде, потом рылся в сенках в старом чемодане, набитом книжками, тетрадками и письмами — своими, от бабушки, от тети Паши, Парасковьи Григоровны, дядиной жены. Какое бы письмо ни раскрывал, оно хотя бы одной строчкой, но напоминало о разлуке. Пять лет Женя провел без матери. Ложился и просыпался без нее, не видел воочию, как прошел ее день, и лицо ее возникало перед ним реже, чем всегда. Так странно: несет тебя все дальше от матери, и ты ходишь среди посторонних людей, участвуешь в чьей-то судьбе, а та, которая не спала над тобой, будто еще двести лет просторожит родной дом, и ты увидишь ее, еще не поздно. Да так ли? Ведь все единственное и кровное умирает раньше тебя, и перенести это потом невозможно. Голос твой звучит для другого, дум ее ты не знаешь, походки, лица не видишь. Она в стороне, далеко, и как будто нет ее, потому что никакое воображение не заменит живого. Пробудишься ночью и думаешь: она, может, тоже не спит, а если встала по сибирскому времени, уже подумала о тебе, и дума была грустной, жалеющей: что ей одной и что ей письма, в которых дети всегда утешают и обещают, лишь бы не плакали?
«Мама, — писал ей Женя недавно, — не скучай, не печалься. Самая трудная полоса для нас скоро кончится. Вот-вот меня выучат, и начнется новое время, тогда тебе не надо будет таскаться с кастрюлями и занимать деньги, и обо мне перестанешь думать с тревогой. Пожалуйста, не беспокойся, я не залезу ни в какое грязное дело, никого не обматерю напрасно, не свалюсь под забором, и никто меня не собьет. Ребята меня окружают ты знаешь какие. А ты себя в обиду не давай, перестань, как ты говоришь, п о к о р я т ь с я кому попало, чуть-чуть будь гордей, тебя любят, я знаю, но и пользуются твоим характером как хотят. А я все равно вернусь».
Как она его читала?
Вот писала тетя Паша:
«Теперь ты еще пишешь, Физа, что о себе уже не думаешь, только скучаешь за сыном. Я тебе верю, ну этой скорби нам уже не миновать, милая Физа. Я тоже осталась одна, дочка уехала на три года в Германию по работе, скоро год, много кой-чего там себе приобрела, три ковра купила, нам бы их никогда не купить в другом случае. Годы мои подались уже старые, и не верится, что мне будет 12 июня 58 лет, скоро на седьмой десяток разменяю. Вспомни, Физа, какие мы были молодые, когда повышли замуж, не гадали о будущем, и ты вот просишь выслать молодое фото, какое — я даже не могу понять: которое ты снята была с Иваном своим или которое была снята со мной на крылечке, наряженная, красивая, бывало, все чего-нибудь начудишь, и не верится. А с тех пор в наших мужей-братиков все косточки сгнили, ну мы еще живем, да и нам пора уже собираться к ним. Всегда тебя вспоминаю только по-хорошему, роднее ровно тебя у меня никого не было, теперчи, наверно, никогда нам не увидеться с тобой, милая Физа, разбила нас судьба по разным сторонам. Сколько было горя пережито, и немножко радости между этим горем было, а теперечи будто и горя нет, ну и радости большой тоже нет. Я живу хорошо, отвыкла уже жить так, как мы в Сибири жили, садили огороды, вспомню, как мы на базаре стояли-мерзли, то мне не верится, что это было, сейчас все есть, ну если смерть придет, ничем не откупишься. Теперчи, Физа, пропиши мне про всех, про всех знакомых, кто где, кто помер, там моя печальная жизнь прошла с ними, пропиши и про Демьяновну, у меня с ней никогда не было дружбы, но интересно, что с нее получилось, была баба чудна́я, не могу вспомнить без смеха, наверно, и ее годы подкосили. Поздравляю тебя с великим Октябрьским праздником, желаю тебе с Женей щастья и здравия на многие лета, подними за меня рюмку. Твоя сестра по мужу Парасковья Григоровна».
Женя опустил лицо на ладони и оцепенело сидел перед раскрытой дверью кладовки.
«Как жить?» — думал Женя.
— Надо жить как бежит: просторно и вольно, — сказала Демьяновна непонятно к чему. — Если двумя стаканами губы развело, надо поллитру принести.
Она пришла сама, потянулась к Жене руками, и он обнял ее, забывая про смутное свое недовольство и охлаждение к ней. Подтащив к носу застиранный фартук, Демьяновна сморкалась, терла блестевшие табачным оттенком глаза, плакала и смеялась одновременно.
— Миленький сынок, — сказала, — за то и люблю тебя, что ты всегда был смышленый насчет людей. Я специально на огород выходила, чтоб тебе покричать. А тебя, наверно, мать Физа неправильно настроила.
— Чего я настроила, — мягко ответила Физа Антоновна. Она сейчас бы помиловала любого. — Никого я не настроила. Он сам себе хозяин. Разберется без нас. Тебя б вообще-то стоило поругать.
— Лежачего не бьют. Пойдемте ко мне. Вы не ко мне придете, вы придете, где мой Демьянович жил. Я к тебе как домой, ты ко мне как домой, хочется ведь по-хорошему, правда? Не пойду же я Утильщика звать, сопли в тарелку распустит, — изобразила она, — а Демьянович всегда рад был вам, а я по мужу рада. Давайте не обижайте меня, а то ты, Физа, такая стала…
Женя пошел первый, мать задержалась, прибирая комнату.
Дом Демьяновны строился по-старинному, с высоким крыльцом, и внутри было просторно, широко, густо крашено и свободно от мебели. По-старинному и входили в него, соблюли дедовские церемонии, благо что Демьяновна отличалась редкой памятью на древние обычаи, как и на песни, впрочем. Но тогда она чуть не испортила праздник. «Прутик, пру-ути-ик, тпру-у-уу-уути-ик», — затянула она помешанно в сенках, качаясь и как бы ловя рукой какую-то летающую в сумраке веточку, притворяясь, будто водит ее сознанием тайная нечистая сила и совращает к несчастью ее будущую жизнь. — Прутик, пру-утик, пру-тик, я боюсь!»
Соседи всполошились, но Демьянович не выдержал и закричал:
— Брось, брось придуряться! То вы ее не знаете, это делать ей нечего.
— Прутик, прутик, пру-у-утик, — кружила она по горнице на виду и вправду перепуганных женщин и, дойдя до дивана, пошатнулась, упала на мягкое бездыханно.
А Никита Иванович, недолго думая, побежал в сенки, подцепил полное воды ведро и, высоко подняв над лицом бедной женщины, узкой тяжелой струйкой стал сливать воду на голову и в открытый рот, словно заправлял радиатор машины. Демьяновна вскрикнула и соскочила, сказала, что она разыграла дураков и только Никита одинаков с ней по уму, а поэтому она и выпьет с ним первая, что и сделала тут же, склонив к губам прозрачный стакан, колдуя язычком:
— Этой косой не быть живой. Покатилось как зернышко: не слышно и не видно. Почаще бы падать в обморок, правильно?
Демьяновна босиком ходила из кухни в горницу, подносила к столу свеженькое, сопровождала все словом, шуткой.
— Как поживаете?
— Так и живем, милый сынок, — несерьезно сказала она, — бутылки сдадим, маргарин купим и довольны. Чего смеетесь? Правда.
— Да куда вы наставляете столько? Не поедим.
— Ночь еще знаешь какая будет. До ночи съедим. Тебя ждала, — подчеркнула она, — для тебя и огурца не жалко. Физа Антоновна, занимай место возле сына. Взял бы да жену свою привез, мы б поглядели, как она тебя любит. Мы ждали.
— Она у него переработала нонче, пусть отдохнет, к нам ехать-то не дай бог, туда-обратно, и отпуск кончится. Приедет.
Физа Антоновна точно оправдывалась и себя, казалось, уверяла заранее, что у сына не должно случиться плохое в семье.
— А я с квартирантками живу. Как ночь — к ним в окошко парни лезут. По койкам разлягутся, и… стыдно говорить при Жене, я б выразилась. Каждый день плачу. Сегодня бы ему на пенсию идти.
— Что ты плачешь, — сказала Физа Антоновна, — ты хоть пожила, а мы и не жили. Детей родили, а мужей не видели.
— Как услышу, где похоронная музыка, бегу бегом, провожаю, на могилу упаду, слезами оболью.
«И ей тошно бывает», — думал Женя.
— Детей у нас не было, я прожила в неге, на коленках у Демьяновича просидела, жизнь прошла с шуткой.
Она медленно скребла вилкой, клеенку и смотрела в одну точку понурившись.
— Я его никогда не забуду, — сказала она спокойно и взвешенно, — но отвыкать отвыкаю.
Это было так ужасно и так естественно, что человек от всего самого близкого отвыкает.
— Помру — чтоб похоронили как положено. Рядом с ним положили.
Ее затрясло, она в минуту общей женской слабости получила как бы право на рыдания, на бесконечное сочувствие себе, тем более желала этого сочувствия, что все ей обычно не верили.
— Места нет, — сказала, Физа Антоновна. — Впритирочку к твоему Демьяновичу лежат.
— В одну могилу опустите.
— А это если райисполком разрешит.
— А вы Демьяновича откопайте, сторожу пятерку в зубы, притопчите Демьяновича и меня на него положьте. Обниму я его ручками, «милой мой Демьянушка, сколько я тебе новостей принесла: дед Гришка помер, Никита Иванович замерз. Дом наш пустой стоит». Помнишь, Женя, как ты придешь, он меня за руку: «Ну, Женя приехал, пойдем сходим». Как красиво было. Красиво, дружно жили, или мне кажется. Давайте по первой, — пригласила она, подняв рюмочку с водкой.
«Удивительная», — подумал Женя и чокнулся, и когда тянулся к ее рюмке, глядел, слушал ее ласку, опять тонкая жалость просочилась в его душу.
— Выпейте, выпейте, — настаивала Демьяновна.
— Кто пьет, кто не пьет.
— Всяко бывает: грабли и то стреляют. Вот Никита Иванович, отец твой, — показала она пальцем, — кто мог подумать, что так его бог приберет. Тебе мать, наверно, не рассказывала целиком или писала, когда ты на первом курсе был, да мало, а я, она не даст соврать, — я из мертвецкой его везла.
Физе Антоновне не хотелось слушать об этом, однако она перетерпела.
— Я мертвецов не боюсь. Другие платочки с нашатырем прикладывают, в обморок падают, а я ничего, валю между ними как на рынке. Что мы делали, Физа, в воскресенье, я чо-то забыла. Не то у меня сидели, — соврала она, — не то я белила у тебя. Или нет: мы ж капусту возили на базар! На тележке моей. Я пристроилась к знакомой торговать пивом, себе баллончик нацедила, Никите поднесла, он еще капустой закусывал. И чо-то быстро мы, Физа, расторговались, однако и часу не стояли, народу перло больше, чем всегда. И он, Женя, после базару на следующий-то день на работу пошел, получка обещалась. Он к вечеру подцепил с дружками, ночь-полночь — его нету. Мать твоя ко мне, я к ней: «Пришел?»
«Ну баба, — поражался Женя. — Правда, брехня, — все вместе».
— Уж и коров позакрывали, на ночь потянуло холодком, ветер. Полегли, ты, кажется, говорила, Физа, якобы не спала. И тут ровно постучали! Громко, несколько раз! Толик дома был? Ну да, был, это он после смерти, когда мать его заболела, поехал и в армию попал, был, был, я еще ставни закрывала, он с ведрами к колонке бежал. «Толик, ты хорошо закрыл? — попытала у него. — Отец, видно». — «Да нет, мам, вам послышалось. Ветер!»
В другой раз. Опять, да громко-громко. Она, мать-то твоя, Женя, — и тут Демьяновна сердечно заплакала, и не было никакого сомнения, что переживала за Физу, — выходит этак, распахнула дверь, уже собралась отчитывать: «Где бродишь? На ночь не оставили?» — и глядит: никого! Пустое крылечко, двор пустой, думает, может, по нужде зашел в огород, нет и нет, да неужели ошиблась? Ведь слышала, как стучали. Хоть бы один раз, а то два. Ну и легла опять, какой уж сон. А Никита Иванович к тому времени уже мертвый лежал. Это он и стучал. Ровно с того света, где Демьянович мой.
«Нелепая смерть, а подумать хорошенько, так этим и должно было кончиться рано или поздно. Всей жизнью к этому шел».
— Возле сапожной будки нашли… Какой леший его туда занес — неизвестно. Лужа вот этак, и он в луже скрючился, замерз, врачи говорят, ноги судорогой схватило, он, может, и звал кого, да темно, уже с работы люди прошли. А деньги — десятку-то он пропил — остальные тесемочкой обмотал и в карманчик в брюки засунул, ровно чувствовал, сроду не прятал, и милиция брюки передала Физе, она стала потом стирать — 85 рублей-то тесемочкой перевязаны. Нет Никиты Ивановича, такая ему смерть пришла, от судороги. Товарищи выпили на его денежки, а он же знаешь какой: нате, берите, я богаче всех! — они выпили и бросили, нет бы довести, видно же, человек плохой. Вот тебе и так и сяк, и жизни сок, и тихо сыплется песок.
— Как жил, так и помер, — без чувства сказала Физа Антоновна. Она была недовольна Демьяновной.
Проводила Физа Антоновна Никиту Ивановича хорошо, отметила, как полагается, и девять, и сорок дней, и полгода, и год, и, может, некоторые не помянули так заботливо самых своих близких людей, но с годами все с большей досадой вспоминала несемейную натуру Никиты Ивановича. Жалко всякой смерти, и она никогда не желала ему несчастья, и горько и громко плакала над его гробом — пускай бы жил, но раз уж случилось, раз уж не воротишь, то не грех и признаться, что хорошего она за ним мало видела. А Женя, наоборот, очень долго его вспоминал, чего-то не хватало ему без Никиты Ивановича, но никогда не говорил об этом матери, не возражал на ее слова: «А чо хорошего мы с ним видели?»
Да, материны слова запали: «А чо хорошего мы с ним видели? В твоем костюме положили, когда пришлось».
Наверное, юное желание любить всех безраздельно прошло. Слова, вздохи сочувствия за стаканом вина — все это минутное, временное.
— Надо жить как бежит, — сказала Демьяновна и пригласила поднять рюмки, запела: «Ох, мороз, мороз…» Никто ее не поддержал.
Так тихо еще никогда не было за столом. Постарели женщины, постарели. А Женя слушал, думал и молчал. Мать была довольна, что он теперь рядом. Чего ей еще? Жизнь, считай, прошла, плакать бесполезно.
Вошли две соседки, Демьяновна усадила их как дорогих гостей, побежала на кухню и принесла рюмки, между делом шутя и матерясь, и наконец села, нюхнула табачку, не наливала, отвлекалась разным и минут через десять вдруг склонила голову на грудь, потом медленно, со стоном свалилась на пол, раскинула руки, закатила глаза. Женщины перепугались, кинулись ее шевелить, растирать, совать ей в зубы деревянную ложку, насилу переложили ее на кровать. Она пришла в себя, и тогда, успокоившись, женщины надумали расходиться.
— Может, «скорую» вызвать? — спросила Физа Антоновна. — Где болит?
Но Демьяновна мычала и дергала ногой. В мгновение ока поймала рукой Физу за юбку и хитро моргнула: мол, останься с Женей, пусть они вываливают, а ты погоди.
«Вот и жалей, вот и прощай ее», — думал Женя, незаметно покинув дом, ничего страшного не чувствуя к Демьяновне, однако весь во власти последних ощущений от жизни, когда так ясно стало, что любить всех подряд, как в юности, уже не может, и незачем.
«Жизнь прошла с шуткой», — вспомнилось.
Золотой вечер повисал над улицей. Золотой, задумчивый, в те же окна пускал свой незаметный свет, и вечный круговорот солнца еще сильнее напоминал, что Женя отбегался: другие дети пришли.
«А мать моя все-таки несчастнее других, — почему-то больно подумал Женя на тонком болотном мостике. — Несчастнее других. А уж как она была ласкова, добра, смиренна… Наверно, когда бросали бы в нее пылающую головешку, она кричала бы: «Руки, руки береги!» Да не наверно, а точно. Нелегко доброму сердцу на свете. Вот был Толик, звал мамкой, сорвался после смерти Никиты Ивановича и писем не пишет. При встрече, может, и заплачет, и подарок сунет, а вот не пишет, своя мамка плохая, бросала-мучила, а простилось, родная кровь… Какое детство прожили, а не переписываются. Бывало, бегали, отца слушали, и, как вышел Женя с чемоданчиком за ворота, в институт собрался, Толик подошел, поцеловался в губы и совершенно по-родственному заплакал, отвернулся, по глазам было видно, сколько пережили вместе, и жалко было расставаться. Годы текут, забылось чувство, ни разу ведь не встречались с тех пор».
— Ты заметил, как Демьяновна притворялась? — спросила мать в горнице. — Ну ты ей хоть кол на голове теши — она свое. Аж стыдно за нее.
— Ма-ам! Да только ли Демьяновна. Дурили тебя и будут дурить. Сколько вас ни учи, вы все такие же: посердились да забыли. «Да я чо, я ничо», — оправдываешься перед всеми. Тебе ли оправдываться? П е р е д т о б о й должны оправдываться.
— А чо ж ты хочешь, мать одна, что ли, будет жить? Так, сынок, тоже нельзя.
— Зачем одна? От себя, конечно, не уйдешь. Но люди горазды погонять других. Они знают: а, с Физой Антоновной можно, она простит. Я и сам в тебя. Пора уж погордей быть.
«Кого прощать, кого любить… — думал Женя перед сном в кладовке. — Это сейчас самое главное: кого прощать, кого любить…»
Да, умиление прошло. Братец, мой братец, богатый Абрам, подари мне, братец, три милостыни… Братец, мой братец, светлый Лазарек, скинь мне с персток воды, помочить усы… Братец, мой братец, богатый Абрам, была б моя воля, а то воля божия…
Никита Иванович, Никита Иванович… Годы украсили его, но хотелось вспомнить его такого, каким он был. По крайней мере, в последний раз, на проводы в институт. Он чувствовал, наверное, частую свою вину перед детьми и в темный и теплый вечер, вытащив стол и табуретки под окно, долго беседовал, рассказывал о своем детстве, о войне, а потом наставлял Женю на дорогу.
— Я тебя уже ничему не научу, могу только подсказать. Я надеюсь, Женя, что эти последние слова будут хоть и пьяные, но хорошие. Учись, сейчас всем дорога открыта. Между товарищами будь самый хороший. С меня пример бери, я тумак, без грамоты, а меня любят товарищи. Ты пойми: личное свое дело считай ниже достоинства, чем государственное. Правду отстаивай. Как я, — лизнул он языком. — О, смеешься, а ты знаешь, как отец на собраниях выступает? Пыль столбом! Президиум не успевает воду из графинчиков наливать. А кто я? Простой мужик, выпить люблю. Хо-го, кричат, сейчас Никита Иванович завернет, сейчас, сейчас пульнет чо-нибудь. Вот видишь, показал он на Толика в надвинутой по глаза фуражке, — вот. Замечаешь, нет? А-алеша Огурцовский! А почему? Фуражка такая. Чо с него ждать? С тебя будет больше спросу. Давай! А будет кто за душу брать — в рот ему сайку с маслом.
— Папк, — сказал Толик, — хватит, смотри, комар в бражку сел.
— И думает выпить! Не-ет, ему здесь не обломится. Женя, давай по маленькой, тебе уже можно.
Они чокнулись и поцеловались.
— Какие мы никакие, — сказал Никита Иванович у поезда, — а ты не забывай нас, не бросай.
— Да нет… не забуду… — пообещал тогда Женя сквозь слезы.
Под вечер мать послала Липу за чем-то к соседке Шаронихе. Был на исходе июль, плыло над улицей предвечернее затишье, далекое погромыхивание ведер и плеск воды у колонки, за деревней путалось в кустах солнце. Кое-где во дворах доили коров, слышался мягкий царапающий звук молочных струек по стенкам ведра, а у калитки Шаронихи тоскливо мычала ее Катька, просилась впустить, но хозяйка загуляла: наружу неслись песни, звон стаканов и веселый голос самой Шаронихи.
Липа сняла с калитки крючок, впустила и привязала корову к ограде.
— Брось ты ее! Входи! — позвала ее хозяйка, выбежав на крыльцо.
— Теть Марусь, — заторопилась сказать Липа, — я на минутку.
— Так что ж, на пороге торчать?
— Дела у меня.
— У кого их нет, господи! У меня, видишь, еще корова недоеная. Помирать будем — и то дела найдутся. Входи, — потянула она ее. — Век большой, а погулять некогда.
— Меня Лешка ждет, — обманула Липа.
— Подождет твой Лешка, куда там! Думаешь, кроме Лешки твово, никого и нету? Я в твои годы ко всем подряд прижималась. — Она захихикала, пьяно и весело растягивая губы. — Не ломайся, я тебя с артистом познакомлю.
Шарониха ввела ее в горницу и закричала:
— Еще одну невесту добыла!
— Да ладно вам, теть Марусь, начнете теперь, — пробурчала Липа, присаживаясь возле парня в лимонной рубашке.
— Олег, — назвала его Шарониха, — ну чем не невеста?
— Я робкий, теть Марусь. Я не сумею.
— Да, робкий он! Знаем мы таких.
— А невеста-то как, согласна? — сказал Олег и смело осмотрел Липу.
Она, на секунду ответив взглядом, не замялась и не смутилась. Она давно знала, что красота ее не последняя, привыкла к себе и никогда особо не думала об этом.
«Если на нее глядеть подольше, — определил Олег, — она расхохочется».
Так почти и случилось, только она не расхохоталась, а беззвучно засмеялась.
— Это надо еще посмотреть, — прыснула Липа. — На артистов надежды нет.
Она с ухмылочкой покосилась на него и, отвернувшись, что-то шепнула подругам. Те разом прыснули губами.
— Ладно, — закончила знакомство Шарониха. — Давайте мы ее сперва пропьем, а там хоть трава не расти. Мне еще корову доить.
Липе налили стаканчик красного.
— Начнем, — потянулся Олег через стол и чокнулся.
Липа даже не взглянула на него и заговорила с подругами о своем. Потом она выпила и высоко подняла стакан: пить — так до дна!
— А вы чего, девчата? — подгоняла Шарониха. — Язви вас, да вам ли теряться! Ду-умают сидят, как старухи. Гулять надо, а не думать! У нас одна Дунька думала много — так до восьмидесяти лет и сидела в девках.
— А потом раздумала? — сказал кто-то, и все грохнули.
Только когда он взял гитару и негромко запел что-то незнакомое, она обратила внимание на его голос, тихо и просто доносивший чью-то жизнь, и на него самого, и подумала, что он точно такой же, как в роли в последнем фильме. Вчера еще, когда он выступал в клубе и рассказывал много смешных историй, которые происходили на съемках, девчонки сходили с ума и писали записки, передавая в первые ряды.
«Вот дурные! — думала Липа. — Ну артист, ну красивый, поет, все его знают, ну и что? Что ж, теперь на шею к нему вешаться? Подумаешь! Да мой Лешка еще лучше изображает. Как подопьет — дак у-у!»
— Сыграйте эту, какую вы вчера в клубе играли, — попросили подруги.
— Я ведь не пою. Это уж так.
— Да бросьте вы ломаться! — резко сказала Липа. — А то мы не знаем.
Потом выпили еще, и стало проще, все зашумели и принялись петь. Олег подыгрывал, Шарониха просила его подобрать что-нибудь постариннее, но девчата не давали, и Шарониха заключила, что в него все «втрескались».
— Зятек мой! — говорила она, припадая к нему. — Ты не обижайся! Я баба таковская, нет-нет да и сболтну что-нибудь.
— Что ты, теща! — откидывался «зять» назад. — Да где ж я еще таких тещ увижу!
— Тогда допивай. По всей, по всей.
— Я уже тяжелый.
— На последнем месяце, что ли?
— Теть Марусь, ты поосторожней не можешь? — упрекнула Липа.
— Прямо уж, застеснялась! Ты и без меня все знаешь.
Прибежала Липина мать, построжилась — «Тебя только за смертью посылать!» — покачала головой и ушла, наказав дочери не задерживаться и закидывать на ночь калитку. Олег и Шарониха заплясали под хлопки и частушки. Грузно разворачиваясь телом, Шарониха часто-часто притопывала и пела с таким задором и так высоко, да так много она знала частушек, прибауток, сплошь намекающих, что Липа впервые поняла, почему без нее не обходится ни одна гулянка на деревне.
— И-и-эх, язви тебя! — расходилась она все пуще. — Где мои семнадцать лет и грудь колоколом!
И пошло, и пошло.
На столах дрожали стаканы, столы отодвинули к стене, распахнули окна, зазвенело ведро, с которым хозяйка собиралась к корове.
Разогреваясь, все больше отдаваясь шуму и пляске, Липа смотрела, как выхаживают старая и молодой, в голове ее зашумело, потянуло выскочить и застрочить по полу каблуками, наперебой с Олегом, совсем простецким парнем, хотя он, конечно, не Лешка, он артист, не забывай, глупенькая, что он артист, но и Лешка не хуже, и Лешка дай бог спляшет, если все свои, если подопьет, и жалко, что его нет, уж они бы походили по кругу! А ей ведь пора уходить, но что-то ее держит, не пускает, и голова все горячей, и парень все хлестче стучит по полу, и едва ли Лешка вернулся с поля, а если и вернулся, то подождет, ничего с ним не случится, она сейчас, она только досмотрит и выйдет на крыльцо, немного поостынет и незаметно оставит компанию.
Она ухватилась на крыльце за стойку, покачиваясь, слыша летящие из комнаты слова:
Какая ночь на крыльце, и за огородом, и туда к лесу, к чутким темным полям, ах, что же это такое, откуда это? Кружится голова, расхотелось домой, колко светят звезды над головой, и так щекотно чувствуешь сонную тишину, так слабеешь от нее, пробуешь и не можешь стронуться с места, кого-то ждешь из светлой двери за спиной… Что же это такое, что с ней творится сегодня?
Кажется, он вышел, едва стихло, загремел по крылечку ведром; кажется, сказал что-то удивленно про ночь и стал близко; потом они растерялись, и тогда она, кажется, спросила, откуда он приехал и долго ли будет здесь, и он назвал Москву и какое-то число, а она еще раз обрадовалась, увидев его крупную голову, полуосвещенную светлой дверью, какой он простой, славный и как мало похож на артистов с открыток; и кажется, он подавал ей воду в ведре, придерживая ее голову ладонью, а она вздрагивала, захлебывалась и в тайности чего-то ждала.
И зато со всей ясностью запомнила она, как, напившись, придавилась к стойке и, горячея, опуская глаза, раскрыла ему свои холодные губы, сию же минуту подумала: «А Лешка?»
В тот вечер Лешка заночевал в поле.
Он приехал наутро запастись частями для косилки, отметиться в военном столе и заодно повидать свою Липу.
В полдень он постучал к ней, никто не ответил, и он вошел тогда без спросу, застал ее в постели.
— Дежурила, что ли? — удивился он.
— Дежурила, — сказала она и отвернулась. — А ты чего лысый?
— Так, для смеху.
— Дурной. Голова и так двухголовая.
Лешка успел где-то выпить, был весел, походил от кровати к столу, потрогал газеты и сел на краешек кровати, полез обниматься.
— Та-ак, значит. Муж приехал, а жена дрыхнет, ни о чем не думает?
— Ты, Лешка, когда подопьешь, прямо такое мелешь, аж слушать не хочется.
— А что, не так разве?
— Не знаю. Ничего не зна-аю, — тяжело сказала она.
Он встал и опять прошелся вдоль комнаты.
— Говорят, артисты уже в клубе выступали?
— Выступали.
— Что ж они там? Показывали, как они умеют выбражать?
— Рассказывали, как роли играют, как недосыпают.
— Пьют, что ли?
— Ну тебя! Тебе скажи, так ты вечно обсмеешь.
— Москвичи, одно слово, — сказал Лешка беззлобно. — Одна вон, что у Брылихи столуется, говорила: «Ой, скорей бы кончилось наше кино. Во сне вижу пятый этаж. У нас и в ванной, и в туалете такая чистота, что чай пить можно».
— А я им завидую.
— Дак кому что. В поле чище, чем в туалете. Вставай, чего нам чужая жизнь, пройдемся, да ехать надо.
Вечером она провожала его в бригаду. Ехали на Лешкином мотоцикле. Липа сидела сзади, обеими руками держалась за Лешку, капризно кричала в ухо:
— Леш, дурной, ну зачем ты голову побрил?
— Ха! — ухмыльнулся он. — Тебе не все равно.
— Нет, конечно. На кого ты теперь похож? В следующий раз побреешься — лучше не приходи.
— Ладно, учтем.
Вдоль лесополосы лежали тени. Где-то далеко стучала косилка.
— Где ты вчера была? — спросил Лешка.
— Где? — переспросила Липа и подумала, сказать или нет. — Где была, там нет, — ответила она и вспомнила вчерашний вечер.
Она скоро вчера опомнилась, протрезвела и вырвалась домой, даже не далась проводить. «Интересно, — покаянно рассуждала она утром, — вот ведь как все в жизни бывает, кто бы мог подумать. Рассказать подругам — не поверят: что ты, скажут, ты ли это? А он за кого меня посчитал? Так и думает, наверно, что я такая и есть, а я вовсе не виновата, как-то само вышло. Нет, вру, виновата, конечно. Утром так стыдно было открывать глаза и помнить вчерашнее, думать, что Лешка, бедный, спал там в поле и ничего не знал. Даже в магазин боязно было идти: казалось, всем уже известно, что она спуталась с артистом. А вдруг и с Лешкой бывало такое? — с ревностью подумала она. — Надоест меня ждать, возьмет какую-нибудь, ту же Нюрку хотя бы, поведет за бригаду. Ой, что ж это я сделала?»
— Леш! — позвала она его и прижалась к спине. — Ты там скучаешь без меня?
— Днем некогда скучать, работа.
«Ну вот, скучает он, — обиделась она и ослабила руки. — Гляди, заскучают они тебе. Какие все-таки мужики».
— Днем что! — кричал Лешка. — Днем еще ничего. А вечерком иногда думаешь: где она там, зараза, пропадает, нет чтобы пришлепать.
— Мол, задружила, да?
— Я задружу, пожалуй, — гордо постращал Лешка…
— А что б ты сделал, если бы сказали, что я с кем-то пошла?
— Я-то? Ничего. Я б и тебе, и ему морду набил.
— А он-то при чем?
— При том. Что это ты сегодня разговорилась?
— А что мне, и пошутить нельзя?
За стогами они стали. До бригады еще далеко, и, если бы завтра не работа на молоканке, она бы не слезла, поехала бы с ним и осталась там денька на два.
Солнце только-только опустилось. Кругом никого, одни копны, кусты, дорожки, тишина. Как это хорошо, когда есть кого провожать, есть кому увезти тебя за деревню, есть с кем бежать в ригу и бояться, что кто-нибудь видит, и все-таки утешаться, что никого нет на свете, кроме двоих. Скоро пройдет лето, все пожелтеет, черными в дожди покажутся поля из окошка, и некого тогда будет ни встречать, ни провожать.
Лешка уезжал в бригаду на целую неделю.
«А там ему и в армию», — со страхом вспомнила Липа и припала к нему.
— Что ты?
— Ветер дует. Что тебе в военном столе сказали? Когда тебе?
— Скоро. А что?
— Ничего, — вздохнула она.
У нее стало нехорошо на душе. «А как же я? — загрустила она, чуть не плача. — Ни девка, ни баба. И я молчу, и он не догадывается. Уедет, а ты жди тут, думай что хочешь. Когда это он вернется. Да это еще ничего, можно вытерпеть — не испортился бы там, завлекет какая-нибудь выдра, что я буду делать?»
— Давай поженимся, — сказал Лешка, догадавшись.
— Давай! — согласно кивнула она и благодарно прилипла к нему, зацеловала в лицо.
— Ты боялась, да? Ну скажи, что ты думала?
— Сама не знаю, — неопределенно сказала она.
— Ну думала ведь? А, все они такие, да?
— Нет, такого я не думала, — сказала Липа.
Губы у него шершавые, теплые, и ей не хочется расставаться, блуждать в темноте по полю. Он видит это, но говорит:
— Не побоишься одна?
— То ли маленькая. А ты уже и гонишь?
— О-ой бабы, ну бабы! Брось ты думать!
— Ладно, я уже не думаю.
Что бы она ни сделала сейчас, чего бы ни наговорила ему! Как бы она обняла его дома, и утром бы жалела будить его, и любила бы еще пуще, чем сейчас, да и сейчас как она любит его, уже тоскует, расставаясь с ним на неделю! И она прижимается к нему, сердце ее слабеет, бьется и бьется у Лешкиной груди.
— Уже пойдешь? — говорит он, обнимаясь.
— Постоим еще.
— В субботу приходи.
— Ладно.
— Только брось думать.
— Уже все.
— Иди, темно.
— Да я всегда поспею, — говорит она и, отставая, идет за Лешкой.
Он перекатывает мотоцикл через мостик, тащит его на гору, заводит и уезжает.
«Вот так скоро и совсем уедет», — думает она и поворачивается назад. Она все думает, и идти ей не боязно.
В бригаду она ходила частенько.
В субботу надевала чистое платье, подводила свои невыщипанные брови и отправлялась после обеда на полевой стан. Шла не спеша, добиралась как раз с сумерками, на стане уже было оживление. Плескались у бочки трактористы, повара нарезали хлеб и потом долго вечеряли, курили и болтали. Парни расходились по девчатам, по их комнатам в летней времянке с топчанами и осенним сором на полу, а некоторые уходили в соседний хутор в кино и возвращались к утренней дойке, когда девки и бабы споро садились под коров, а полуночники шарили по кастрюлям, скрипели дверью и откидывались вздремнуть на постель. Со двора слышались шлепки женских ладошек и покрикиванья: «Манька, Зорька, Рябка, повернись, повернись же!»
В субботу с самого утра ей становилось нечего делать. Теперь она несла Лешке папиросы, выстиранную рубашку и заранее отпиралась, зная, как он не любит, когда она тайком уносит его вещи стирать и после кладет ему на подушку аккуратным свертком.
У фермы подвернулись ей женщины, шли после работы домой, перебирали в разговоре всякие новости. Коснулись и наехавших артистов, у которых, видно, и забот иных нет, как мотаться по свету, раскланиваться перед публикой да таскаться по бабам.
За стогами увидела Липа людей, машины, неторопливую суету.
Солнце еще держалось над перелесками, по сухой земле скошенной травой полегли длинные тени, а вдалеке зыбкой паутиной дрожали просторы.
Липа остановилась в сторонке. Кажется, съемки уже заканчивались. Голый по пояс мужчина в берете сидел на тележке у аппарата; парень в расшитых разными нитками брюках толкал эту тележку то вперед, то назад. Женщины сняли темные очки, прикусывали хлеб, запивали чем-то из термосов. Ничего Липа не понимала в том, что делалось среди полевых обеденных столов, осветительных ламп и ящиков. То слышались крики «еще раз!», и тогда кто-то обнимал повариху, то внезапно игра приостанавливалась, артисты удалялись в сторону, а мужчина, подавший команду, важно и хмуро прохаживался от столов до поляны, и никто его не трогал. Под кустами лежал молоденький парень, тихо напевал под гитару: «Я не третий, я не лишний». Женщины-москвички смущали Липу своими одеждами и манерами, и она пристально, с женской тщательностью оценивала артистку, с которой она как-то стояла в магазине за дорогими конфетами, вдруг затужила, показалась себе такой незавидной, деревенской, так ей нравилось все в москвичках и не нравилось в себе, что ей даже стыдно стало, когда вспомнила, как она днем наряжалась перед зеркалом и любовалась собой. Она позавидовала, какая у них интересная жизнь, как они много знают, какие у них разговоры. Тут же она постаралась представить, какие у них мужья, всю их жизнь в расторопной Москве.
— Довольно! — скомандовал мужчина. — Режим ушел.
Все побежали в автобус, рабочие стали собирать аппаратуру. Пошли по домам и женщины с соседнего хутора. Девка заговорила о второй серии какой-то картины, которую она посмотрела в городе, когда возила туда на базар помидоры.
— Он будет с черненькой, а муж черненькой останется с мордастенькой. Я б еще хотела посмотреть, там какая любовь!
Было уже совсем пасмурно, когда она заметила Олега. Он поднимался от ручья с полотенцем через плечо, высокий и красивый. Они поздоровались. Липа покраснела, оба, кажется, сразу же вспомнили ту ночь на крыльце. После заминки она сказала, что торопится в бригаду.
— Езжайте! — крикнул он шоферу автобуса. — Я пешочком пройдусь.
Они постояли у ручья ни много ни мало, но время шло.
— Ну, я пойду, — сказала она. — Уже ничего не видно.
— Я тебя провожу.
— Может, не надо, а? — осторожно попросила она, и обоим все стало ясно.
Олег не ответил. Молча перешли они ручей, пошли полем. Было уже плохо видно в нескольких шагах. Он придержал ее за руку, повернул, крепко обхватил плечи.
«Опять», — подумала она, поддаваясь волнению.
— Нет… нет, нет! — предупредила она. — Нет, это не честно.
Он закрыл ее губы своими, она сперва вскрикнула, уперлась руками, но не выдержала: ослабла и подалась ближе.
И ей стало казаться, что опять она на крыльце, опять кружение в голове, и он рядом, она ни о чем не спрашивает, а он не отвечает, но думают они о крыльце, и все то же, только страшней, и надо бы пересилить себя, упереться руками…
Белым крылом забилась над головой молния, под ногами застучали капли. Резко запахло пылью.
— Дождь, — шепотом сказал он, убирая лицо. — Что будем делать? Ты меня не боишься?
«Нет, — хотела сказать она. — Ой, что ж я делаю!..»
А ночь ближе, дождь сильней и сильней, в поле ни души, он и она, за дорогой стога, там можно укрыться, да нет, лучше не ходить, он улыбается во весь рот, и ему все просто, будто так и должно быть.
Ах, опять что-то с ней давешнее, внезапное, и грустное, и сладкое, и стыдливое.
Он берет ее за руку, притягивает, притягивает, склоняется лицом, добрый, красивый, хороший, и опять никого кругом, никого, и никто никогда бы не узнал про них, но нет, теперь она не поддастся мгновенной слабости, не обманет своего Лешку. Она вырвалась, прошептала «нет, нет» и побежала вперед без оглядки.
Учащаясь, дождь мягко и широко шел по стороне, молнии сверкали поверху, и на секунду было видно, как она бежит и бежит, оскальзываясь, то пропадая, то вспыхивая, а дождь льет и льет ей вслед.
Он неподвижно стоял к ней лицом.
«Деревня, дождь, — думал Олег. — И эта простая девчонка, и я вдруг с ней, и нет ее уже, а я стою, как мальчик, посреди дороги. Мокну… Пропади она, слава и веселая жизнь, ничего не надо, только вот чувство такое, ночью посреди дороги. К парню своему побежала. И я не догоню. Благословляю даже. Дождь, а она бежит к нему. Дождь, ночь, редко так бывает…»
И он повернулся, пошел домой, не различая дороги, а Липа в это же время бежала к своему Лешке в бригаду, бежала от случая, бежала и плакала от счастья, что ее любят, плакала и любила Лешку, не могла дождаться, когда появится полевой стан и она вскочит в комнатушку и замрет перед Лешкой.
Лешка увидел ее мокрую, напуганную, кинулся к ней, уже думая о каком-то несчастье.
— Что с тобой? Что случилось?
Он вывел ее на воздух под навес и спросил еще раз:
— Что такое?
Она заплакала, приникая к его груди:
— У-у…
— Кто-нибудь напугал? Обидел?
— Не… нет.
— Скажи, что ли.
— Поцелуй меня… Скорей, скорей… Леш… — стала шептать она, целуясь. — Не оставляй меня одну. Мне надоело.
— Ой, бабы вы, бабы, — засмеялся Лешка.
За неделю до последних съемок театр вызвал его телеграммой в приволжский город. Гастроли заканчивались, и Олегу надо было отыграть три спектакля. Съемки прекратились. Ему не очень-то хотелось лететь на спектакли: роли были не первые, и легко можно бы добиться замены. Он решил все-таки не хитрить. В театр его взяли недавно, больших ролей пока не давали, свободно отпускали в кино, и Олег подумывал бросить сцену и перейти в студию киноактера.
Кино помаленьку приносило ему известность, он попадал в интересные группы, а в это лето ему вообще необыкновенно везло: везде его любили, вечно завязывалась у него дружба с костюмерами, осветителями и гримерами, мигом оценили его особенную самостоятельность в работе и, главное, дорожили его искренностью и в жизни, и в роли.
Молоденький режиссер-вгиковец стал ему другом. В мае, когда они переезжали в деревню, режиссер пригласил Олега в свое купе и вдруг заговорил о своих муках, о том, как ему хочется сделать свой настоящий фильм.
— Олежка, друг! — обнимал его режиссер. — Ни с чем не посчитаюсь! Надо, надо сделать! Ты верно тогда сказал: Юля не чувствует главного. А ведь без героини фильма не будет.
Олег тоже полюбил его, мягкого, строгого к себе, нравилась ему манера режиссера — работать не спеша, бережно храня в душе свои соображения о жизни и выражая их в каждом кадре. Юля, на которую он жаловался, была миловидна и талантлива, но не умела думать и плохо схватывала что-то высшее, уже найденное режиссером. Она была прекрасна, пока молчала. Но в трудных эпизодах или даже на встрече со зрителями она казалась бездарной. Светловолосая, слегка высокомерная перед публикой, она на последней встрече просто опозорила группу. «Мы очень волнуемся перед встречей с вами, нашими зрителями, — слышал ее режиссер и рукой закрывал лицо, — это такая радость и такая ответственность. Мы только что снимали трудные эпизоды и очень устали. Нам нравится здесь, у вас такая природа, такие люди, и нам не хочется уезжать отсюда… Чтобы вы имели понятие о работе киноактера, я расскажу вам, например, о сегодняшней съемке. Мне нужно было залезть на лошадь…»
Было стыдно.
«Да-а, — грустно думал Олег, сидя рядом, — да-а, — думал он в самолете, несшем его на Волгу, в старый городок, — эти люди нас вознесли, и мы уже кажемся себе не от мира сего. Уже п о з в о л я е м себе. Как будто нечего нам рассказать им. Ах, интересно-то как, она с лошади падала, потом снова садилась и не попадала в стремя! Сволочи мы», — ругался он и долго не отходил от вчерашнего вечера, даже с актерами в театре встретился как-то холодно, без традиционных опять-таки актерских поцелуев.
Шли последние спектакли. Отыграв, он садился на трамвай и ехал на окраину, купался в полуночной Волге, глядел в тишине на косо и тесно толпящиеся домишки у берега, на заречные дальние поляны. «К отцу бы съездить», — думал он, возвращаясь пешком в гостиницу, и вспоминал Урал, артистическую славу отца, семейную любовь к Бажову. Он давно мечтал пожить месяц-два в полях, возле речки, почитать наконец вместо сценариев и пьес любимые книги, затеряться, слать оттуда письма, друзьям, и мечты его не сбывались из-за бесконечных соблазнительных предложений кинорежиссера. После училища он еще ни разу не получал отпуска.
В день отъезда он играл с подъемом. В антрактах, закурив, расставлял шахматы, справлялся о ночном рейсе «АН-10». В половине одиннадцатого разгримировался, переоделся и, попрощавшись с рабочими сцены, вышел через служебную дверь.
«А-а, — сказал он себе, вспомнив записку, полученную после первого действия. — Я и забыл».
Под тополем стояла симпатичная девушка. По тому, как она опустила сумочку, растерянно отвернулась, он понял, что это действительно она.
— Так это вы? — спросил он, подходя. — Это вы мне писали?
Он представил, как она писала, думала, с кем передать, подходила в антрактах к большому зеркалу в фойе, еще раз убеждалась, что все в ней хорошо, она понравится. И потом ждала здесь.
— Нет, подруга, — сказала она.
— А где же она?
— Ушла.
— А вас как зовут?
— Ира.
— Тоже Ира?
— Тоже.
— Может, эта подруга вы и есть?
— Может.
«Какая ерунда», — подумал он.
— Ну пойдемте, — сказал он, сам не зная, что с ней теперь делать.
Случай иногда сводил его с женщинами, и едва они узнавали его, едва привыкали, сразу же подстраивались под его вкусы, уже начинали любить — воистину или притворно? — то, что любил он, иногда проникаться его ощущением, мечтать, грустить, хотеть уже чего-то большего.
— Мне на аэродром, — сказал Олег.
Она пошла вперед, медленно переставляя ноги, как бы показывая себя, желая понравиться. До автобуса они шли молча.
Он не привык, подобно другим, использовать положение киноактера в любовных целях. Знакомясь, он, если его не узнавали, представлялся то учителем, то инженером, как бы проверяя тем самым, чего же он стоит без имени. Девушка была из Москвы. Он молчал, пора было прощаться с ней, оставить и не оскорбить, потому что она, может, и не из тех, кто легко дает номер своего телефона.
— Ну вот, — сказала она, осмелев. — Кажется, столько не виделись, а поговорить и не о чем.
Шутка ей удалась. Вовремя и подать ей руку. Он не спросил ее адрес в Москве, ничего не пообещал, и она поняла, застыла, немножко растерянная, и стало заметно, что она скромная, впечатлительная девчонка.
— Счастливо оставаться, — сказал Олег.
Через час он сидел в салоне самолета.
Прощаясь в окно с окраинами города, он еще раз вспомнил странную девочку и задумался о себе, о том, как будет жить дальше, и мало-помалу размечтался о той, которой еще нет, но могла быть, которая звала бы его в Москву, чтобы обнять на вокзале, в метро и в квартире.
С аэродрома в деревню он ехал в пустом заказном автобусе, посланном за партией призывников.
В деревне на площади стояло еще четыре автобуса; кое-где уже собиралась публика, играл баян и всхлипывали девчата.
Улицы оживились, как в воскресенье или в праздник. Среди ряженых, пьяных, галдящих и ахающих под гармонь легко отличать его и ее. Он будто безразличен, спокоен, она, уже натанцевавшись, наговорившись с ним в углу, идет наедине со своими мыслями, крепится, но чье-нибудь неосторожное слово или вид автобуса снова растревожат ее.
За магазином его поймала Шарониха.
— Зятек! — обрадовалась она и стала поперек, красная, намазанная сажей, в мужском френчике. — А мы тут тебя вспоминаем. Где зять, где зять? — Она подхватила его под руку и потащила в ограду соседского дома. — Пропили твою ухажерку, проездил. Замуж отдали. Четвертый день гуляем, за меня люди корову доят.
— Какую ухажерку? — спросил Олег.
— Хо-о! Миленький. С какой ты на крылечке топтался? Хе-хе, я сплю и все вижу. В деревне ни одно кино мимо меня не пройдет.
Они вошли — была как раз пляска, кто-то, высоко подняв четверть с вином, топал в середине и пел частушки, а вокруг него горячо подрагивали хмельные девчата.
— О-оо! — застонали в кругу, увидев Шарониху с Олегом. — Кто пришел, кто пришел! Здравствуйте, пожалуйте, садитесь!
— Начнем по новой!
— Ради такого случая — конечно!
За столом сидели Лешка и Липа. Она смутилась и не поздоровалась с Олегом.
— Я на вас обижена! — кричала Шарониха. — Почему я одна трезвая? Одна я еще не проздравляла молодых. Давай, — привалилась она к Олегу, — давай дернем. У нас есть секретный тост.
— Лешк, Лешк, — лез кто-то к жениху. — Служи там. Я по всей.
— Липка! — подмаргивала хитрая Шарониха. — Ты глянь, глянь, кого я затащила. У меня рука легкая. Вышла, а он навстречу. За тебя пьем. Ну хоть бы чокнулись, черти, поди, не чужие…
Липа покраснела и отвернулась.
— Теть, Марусь, — сказала она, — ты доболтаешься…
— А-а-а! — поперхнулась Шарониха. — Я не такая еще была. Рыбкой расстилалась. Чокайтесь.
— Правда, давайте чокнемся, — сказал ничего не понимавший Лешка. — Мы с вами не знакомы? Алексей! — протянул он руку Олегу. Постриженный, в серой, надетой уже в дорогу рубашке, он был в настроении, навеселе. — Это моя жена, — прижал он к себе Липу. — Познакомьтесь.
— Они по кинофильму друг друга знают, — сболтнула Шарониха. — Это мой зять.
— Те-еща! — прикрикнул Олег. — Ты прекрати.
— А я что? Я ничего. Я хочу всем угодить. Для меня все одинаковы.
Лешка обнял Липу, Шарониха не умолкала, запели песню, и в этом шуме проскакивали слова молодых, родственно и нежно склонившихся друг к другу:
— …а?
— Угу.
— Я тебе конвертов купила.
— Да у меня солдатское, бесплатное.
— С первой станции черкнешь.
— С первой станции рано.
— …Не надо, все видят.
— Пускай.
Они вылазят из-за стола и прикрываются занавеской в комнате. Слышен шепот.
Мужик наливает Олегу второй стакан, интересуется его жизнью.
— Я видел тебя… забыл, как кино называется. Ну, ты еще любишь там одну врачиху. У сарая вы стоите… Молодец, можешь передать.
— Леш, — шепчутся за занавеской.
— А…
— Может, мне на курсы какие пойти? Чтоб не так скучно. Чего ты городишь. Городишь — сама не знаешь чего.
— Я советуюсь.
— Смотри тут. Если что — тяжелое не подымай.
— А если…
— Ох, где мои семнадцать лет и грудь колоколом! — кричала Шарониха.
— Давай, отец, еще по одной, — попросил Олег.
— Давно бы так.
Хмелея, Олег вспомнил две встречи с Липой, загрустил, потом сидел, слушал и тихо благодарил жизнь за все: за шумную юность, не обделившую его друзьями, за институт, за ранние успехи, за ласковое понимание женщин, за ощущение своей необходимости малому и старому, за то, что его и в этой и в других деревнях принимали как своего. И за то еще, что не испортился он в той среде, где испортиться легче всего. Он разговаривал с мужиком, поглядывал на грустную перед расставанием Липу и ничего не просил душой, потому что все, все у него было сейчас.
— Поздравляю, Липа, — сказал он ей на крыльце.
— Спасибо.
— Нет, серьезно, вот так, от души поздравляю.
— Верю, верю, спасибо.
Если бы она даже позволила, он бы не поцеловал ее, если после Лешкиного отъезда опять свел бы их случай на темном крыльце, он бы ничего прежнего не позволил — верную жизнь он ценил выше мгновений.
А в комнате уже настраивалась пляска. Гармонист взял аккорд, рявкнул и отвернул голову набок, часто заперебирал пальцами.
Олег не успел больше прибавить, а хотелось сказать что-то много, и много хорошего мог он пожелать Липе.
Сбились, затопали, раскинули руки. Забелела в мужском Шарониха, — и-и-эх, мама моя родная, где мои семнадцать лет!
— Липка, давай с нами, давай, давай, не ломайся!
Ой да с ветерком пошла, да где она научилась так! Липка, Липка, Липка… Пуще, пуще, пуще! Ох, и попляшем мы с тобой, Лешенька, попляшем до следующего раза, до следующего раза ой как долго ждать!
— Арти-иста сюда, артиста!
— Попробовать, что ли?
— Мой миленочек неглуп, да за…
Частушки пошли! Неприличные! Но сегодня можно, сегодня все можно! Хватит стыдиться детей, уже сами не маленькие, в армию провожаем, пусть привыкают!
Гармонист вспотел, несут ему стаканчик, машет: не-е-екогда! Раз! Эх, раз, еще раз! Еще сорок раз по разу! Лучше сорок раз по разу, чем ни разу сорок раз!
— Еще-о-о, опа, опа, опа, носком, каблуком, с визгом, с треском — ну дают!
Гнутся половицы, еле дышат — «черт с имя», новые поставим, живы будем — наживем!
— Ку-у-ум!
Раз!
Раз, раз, еще раз!
Еще раз!
И еще!
Ну!
Ах, еще, и еще, и еще и… еще же, и — все! Ух!
Ну, а теперь по последней — и пора.
Остановка называлась Остров казачий. В одном месте река вдруг отделила рукавчик, они свернули, поплыли против течения и сквозь сумерки осторожно пробирались по обмелевшему руслу. Было много изгибов, и за одним из них неожиданно раздались перед глазами роскошные, еще сочные луга. Пристань была не как везде, а попроще, на временный лад, и обслуживалась одним человеком. В мелководье катер еле подваливал к ней, а то и совсем не доходил, ссаживая пассажиров в лодку, поближе к берегу. На высоком месте, за просторным темнеющим лугом, горбилась деревенька, чернея по небу острыми верхами церкви.
Катер развернулся и, шаря лучом по глубокому, отправился в город, с пустыми скамейками.
Вера тоже стояла на пристани, и Костя обрадовался, что не поплыл обратно. Только шестеро и сошли здесь: два парня с девушками и почему-то еще Вера. И почему-то Костя не отказался, когда его пригласили отдохнуть с ними. Без Веры он, наверное, не сошел бы.
За месяц путешествия по северной стороне он всюду встречал хорошеньких женщин, о которых хотелось думать подольше, едва они скрывались из виду. То ли от зимних ссор с Настей, то ли от впечатлений и чего-то другого ему бывало в эти мгновения горячо, как в юности. Увидишь кого-нибудь из окна — и что-то шелохнется внутри, снится непривычное что-то. И он подумал, когда увидел Веру на палубе, что она его тоже тревожит.
Плыл Костя без всякой цели, забираясь все дальше и дальше от юга. В том и таилась вся прелесть, что в путешествии не было цели. Сменялись станции, проводники, попутчики, пейзажи, настроения. Никто его нигде не ждал, и сходил он там, где особенно нравилось ему.
Попались вот веселые парни, позвали его, и он сошел.
Как было темно! Костя сперва ошалел от воздуха, простора и ночи. Пока ребята натягивали палатку, он ходил вдалеке по лугу.
«Черт возьми! — тихо воскликнул Костя. — Любить как хочется».
Он ушел далеко и слышал, как ему кричали, слышал слабый треск веток и немного спустя снова крики: «Вера! Не заблудись!»
Вера… Она скрылась первой. Одна, в молчании ночи, невидимая, она, может быть, ждет, когда к ней подойдут, затронут. Он пошел наугад, втайне желая наткнуться, волнуясь и призывая ее. Но она не возникала. Он миновал ее раз — и не приметил, вернулся, уже был шагах в десяти — и не остановился, прошел еще раз, почти рядом, она вздрогнула и обмерла — и он опять не заметил ее. Что это были за минуты! Она притихла возле куста, невольно наблюдая за ним, невольно перенимая его настроение. На единственно светлом клочке неба, как раз там, где чернела верхушками церковь, появился его силуэт, и вдруг ей стало легко и откровенно на сердце, и радостно было думать, что он кружит по темному лугу из-за нее. Ночь укрывала ее, прогоняла стыдливость, и хотелось забывчивых тайных и нежных минут. Приди, приди, — то ли шептала, то ли просила она безмолвно, становясь все нежнее. Счастье было так близко, так просто было открыться. Тогда она пошла навстречу, как бы гуляя и, конечно, обманывая себя, будто она пошла просто так, от удовольствия скрываться в ночи, но все думая и думая об ином и заветном. И теперь уже она мелькнула мимо него, прошла и проглядела во тьме, как он стоял к ней сначала спиной, а после лицом — и тоже не различил, не угадал, а представил ее вдалеке.
Ее уже звали несколько раз. Потом она-неожиданно увидела его у костра. Она медленно приближалась, пережитое еще томило ее, и она задерживалась, стояла сама не своя.
— Ты где была? — спросили ее, едва она присела у костра.
— О, я далеко забралась, — сказала она весело, и Костя поверил, что в темноте она никого не ждала. — Там та-ак хорошо!
Он пристально взглянул на нее. Глаза ее покорно ответили и брови дрогнули: что? что?
Никто не обратил внимания.
Наконец расселись кружком, откупорили бутылки. Вера не чокалась с Костей. Он взял гитару, побренчал, настроил и стал подыгрывать запевшим девчатам. Вера только слушала.
Потом ребята как-то ловко бросили Веру и Костю одних, удалившись с подругами по берегу. Они ощутили неловкость. Чтобы помаленьку привыкнуть, Костя развлекал ее песнями под гитару. Он пел легкие и малознакомые песни и чувствовал, как ей хорошо слушать, и молчать, и редко, чтобы он не видел, смотреть на него.
— Может, и мы поплывем? — сказал он.
— Сыграйте еще что-нибудь.
«Интересно, — подумал он, — где сейчас моя Настя, как ей живется? Жалко ее все-таки. Какие мы были вначале! И по веснам. Приятно утешать себя, что ей сейчас грустно, она кается, плачет, не может без тебя жить, а это бывает совсем не так. А может, и так, не знаю».
Они сидели долго-долго, и несколько раз находило на них то волнение, которое они пережили в начале ночи, когда искали и ожидали друг друга.
— Ти-ихо, — не сказала, а точно пропела Вера и украдкой взглянула на него. Он коснулся ее руки, и она не убрала ее.
В это время вернулись ребята.
И был еще долгий день, горячий, дремлющий. Вдали у пристани несколько раз гудел катер. Были песни, лодка, пробежка в деревню за провизией, костер, короткие сборы, желтые под закатом верхи деревни. И Вера. Весь день посторонние веселые разговоры с ней и ее редкие несмелые взгляды.
— Отчего ты такая грустная? — спросил Костя вечером, когда уже готовились к выходу на городскую пристань, — Соскучилась? Ждут?
— Да, жду-ут, — сказала она горько, с усмешкой и открыто вгляделась в него большими переживающими глазами. — Ждут, подарки готовят.
Стало трудно разговаривать дальше.
— Вера! — подошел парень. — Не правда ли, красивый мужчина?
— Что красивого… — сказала она протяжно. Костя улыбался. — Рыжий… заросший, — тоже улыбнулась, мягко подавила плечо рукой: нет, не подумай, я, конечно, шучу. Опять что-то было в ее глазах, и Костя подумал: «Зачем люди вокруг?»
Катер толкнулся о пристань, завыл, вода под кормой зашипела, и запахло дымом. У перил уже подавали веревку.
Вера прошла первой.
— Проводи ее, — подмигнул парень. — Может, что-нибудь получится.
Если бы она не обернулась наверху, как бы дожидаясь остальных, но следя только за Костей, он не решился бы догнать и отвести ее. Он так и пошел бы с ребятами, и чем дальше бы она оставалась, тем сильнее хотелось бы ее догнать. Он приблизился и сказал:
— Я провожу тебя?
— Конечно, — согласилась она. — Если не побоитесь далеко идти.
Она жила за городом. Они много шли до трамвая и молчали. Молчала она и в вагоне, устало откинувшись к окну. Кондукторша оторвала билеты, прищурилась и отошла, что-то соображая.
— Мы едем до конца?
— Что?
«Любить эти глаза, — думал Костя, — смотреть в них».
— Нет, — сказала она, — одну остановку не доезжая.
Больше он не сказал ни слова. А что было говорить? Что говорить ради приличия, когда надо уже говорить все!
У дома она ласково прощалась.
— Спасибо вам.
— Не за что.
— Все-таки спасибо. Вы так хорошо играли!
— Мы больше не увидимся?
Она неопределенно кивнула головой. Костя, не выпуская ее руки, подвинулся к ней, уже любя ее, волнуясь и тоскуя по ней.
— Не надо, — нежно сказала она, упираясь рукой. — Все было очень хорошо.
— А что с тобой?
— Разве это интересно? Не надо, пойми, все было хорошо и без этого.
Когда трамвай вернулся, Костя был на остановке один.
«Идиот я, — ругал он себя. — Что стоило заговорить ее? Но кто она, эта Вера? Чем она ненагляднее Насти, что в ней, всего-навсего обиженной на свое одиночество, мог он найти, какую долгую сказку пообещала бы ему она? Отомстить Насте за ее вздорные крики? Понравилась, что ж я? Настя?»
Он пошел к автостанции, чтобы вернуться в деревню за вещами, а утром распрощаться с этими местами навсегда.
Автобус давно ушел, а ждать утреннего было тошно.
«А! — опять загоревал Костя. — Ах, поехать, что ли, еще раз, постучать, разбудить ее? Трамваи не ходят, пешком можно…»
Под утро, засыпая на лавке, он вспомнил все хорошее, что у них было с Настей вначале жизни. Как-то после женитьбы они ночевали за городом в доме ее тетки, бакенщицы. Была поздняя осень. Вечером они собирали и жгли листья, сидели у обрыва и поздно уснули. Проснулись — на дворе легла зима: бело, морозно, тихо. И они пошли домой, в чем были вчера: она в босоножках и легком платьице, он тоже во всем легком. Впервые на юге пал такой ранний снег. Они шли по засыпанной трамвайной линии, он переносил ее в глубоких местах, и прохожие удивлялись им вслед. К себе они добрались околевшие, но было легко, согласно. Она грелась и просила посидеть рядом и что-нибудь почитать.
Вспомнив ту первую зиму, он нетерпеливо заходил по залу, смотрел на часы, курил и думал только о Насте, о том, как много хорошего они пережили тогда и сколько еще переживут, и никуда она не денется, помучается, перезлится и что-нибудь поймет. И ждать здесь автобуса без нее, трястись по проселкам и ночевать в деревне, а потом выезжать к станции, заказывать билет, все время думать о ней, а потом еще две ночи в поезде, и только потом юг, дом, она — это страшно долго!
На четвертый день он прибыл в южный город. Было три часа ночи. Еще в тамбуре он подумал, как через минуту обнимет ее на тихом перроне.
Настя не пришла. Он поставил чемодан, закурил и помахал знакомым в вагоне.
Троллейбусов не было, и он пошел пешком через город, уже злясь на нее, вспоминая ее прежней, когда он уезжал и она его не провожала. А перед домом опять все прощал ей, решил, что она спит, встречать побоялась, сейчас соскочит, увидит, кинется.
Дома висел замок, ключ лежал в углу под ведром. Значит, она все еще на море.
Счастье, что мать его жила в этом же городе. У нее, когда ссорился с женой, он часто спасался, раза два даже переносил к ней свои одежды и книги, настраивался на развод. Брат, глядя, как он страдает, подыскивал ему невесту, но Костя только злился и нарочно пораньше ложился спать. Хорошо было в старой семье, но жизнь не замирает в одной поре, мать состарится, брат женится — и с кем тогда? Настя вовсе не могла поверить, что началась у нее другая жизнь, старые цепи сковали ее с родителями, и о сестренке своей, «Заиньке», она беспокоилась больше, чем о нем. Она как будто стыдилась признавать его своим мужем. Когда приходили друзья, Настя жаловалась на Костю, на то, что он «ничего не умеет» и до ужаса осточертели его нотные листы; и потом наедине она зло молчала и не садилась вместе ужинать. В дороге, среди чужих, Костя чувствовал себя уверенней, легче, и казалось: еще немного — и наполнят его душу светлые звуки… Неужели он их недостоин?..
Утром он дал жене телеграмму и пришел на вокзал раньше времени. У касс толпились очереди, всюду — в здании и на уличных лавках — пережидали, мучились, читали газеты. В ресторане не хватало мест. У низких решетчатых ворот еще не пропускали, хотя посадку давно объявили.
«Вот и она где-нибудь толкается в очереди, — подумал Костя, — и может не приехать».
Если бы она приехала сегодня, этим поездом, в 22.15! Не сядет на поезд, то попадет к автобусу в 23 часа, хотя поездом куда проще: добраться от моря до станции, заплатить проводнице и через пять часов быть дома.
Горели в отдалении семафоры. На втором пути зажегся зеленый, а внизу, у блестящих, сходящихся в темноте рельсов, тлели сине-фиолетовые огоньки. Где-то за товарной станцией начинались поля, переезды, глушь. Где-то в северной стороне протяжно гудели электровозы, и где-то там же спешил к югу такой же ежедневный поезд с шестым вагоном.
Поезд опоздал на 10 минут. Костя курил и искал Настю во всех окошках.
Она не приехала.
Он ждал ее и на следующий день.
Август кончался. Костя лениво бродил по городу и жалел, что август кончается. Все его надежды были связаны с летом, с отпуском и поездками, а теперь все кончилось, и чем еще будет красна их жизнь — неизвестно. На севере уже прохладно, ходят по грибы или торчат в дожди у окошка. А юг пока теплый, сухой, и во многие места еще можно бы сходить, если бы она хоть что-нибудь понимала и приехала.
Вечером в душе стало еще острее. Вот ругались, кричали, надоедали друг другу, а уехала, нет ее, и как-то тягостно, никого больше не надо, все плохое забылось, и жутко хочется видеть ее рядом. Он включил магнитофон с джазовыми записями и распахнул все окна. И вдруг завертелся вокруг стола, подпевая, косясь на большое зеркало, мысленно одобряя свою симпатичность, возмужалость в лице и в плечах, тоскуя по девчонкам, которые на него взглядывают в трамваях и на улице. Опять шевельнулась мысль: бросить свою серьезность, быть проще и безалаберней и, поссорившись с Настей, любить других! Жить! Быть легким и веселым! Не теряться и любить красивых женщин, ведь все в жизни проще!
К товарищам он не показывался. Многие отдыхали на море, да если и пойти — начнутся расспросы: был ли в Москве, как фестиваль, кого видел, протолкнул ли песню в кино, и никто не спросит о севере. Как ему хорошо ездилось и сколько бы он еще поскитался везде, если бы не Настя. В чудесные деревенские вечера, когда от далеких голосов что-то ворошится в душе, ему казалось: возьми он ее с собой — и все было бы по-иному.
И тут же вспомнилось прошлое лето. Было же нечто подобное. Разве плохо они сплавали вдвоем по реке? Плыли долго, вся шумная жизнь городов утихала за холмами и поворотами, круглые сутки только поля, вода и редкие пристани. Она уставала от пассажиров, дулась и молчала, не сходила на пристанях — и напрасно: нет уже солнца, еще светло, но серо, — по-вечернему плещет под лодки вода, косят и возят с острова зеленое сено, визжат дети, у самой воды женщина ставит стожок. Гудит пароход, а ты бы рад остаться на берегу, пожить и потом — дальше, дальше… А если и выходила, садилась на камень и злилась. На кого, за что?
И он знал: пройдет время — она будет дорожить теми днями, но ему никогда об этом не скажет. Костя дразнил ее зимой:
— А все-таки тебе понравилось на реке, да?
— Нисколько. Ты вечно все испортишь.
— Но ты же вспоминаешь?
— Ой, вспоминаешь, — улыбалась она. — Много с тобой навспоминаешь. Оставил меня, а я в Саратове две ночи мучилась у касс.
— Сама виновата.
— Ничо, ничо, — говорила она. — Ничо. Я теперь тоже поеду куда захочу. Одна.
— Ты сама-то знаешь, чего хочешь?
— Забыла я тебя спросить.
Она отворачивалась к стене.
— Ты уже спишь? — трогал ее Костя. — Или это означает: уходи, я тебя ненавижу? А?
— Отстань от меня! Уже все?
— Да все. Не вынуждай меня!
— Вот смотри, если ты несерьезная, на три ты уже смеешься. Смотри: ра-аз, два-а…
— Ой ты-ы, — смеялась она и закрывала лицо ладошками. Потом кривила губы и притягивала к себе. — Поцелуй меня. А, я хочу хорошо.
— Горе с тобой.
— Ты ужасен. Тебе плохо со мной, да? Поищи себе лучше! Тебе надо бы тоже быть попроще, слишком уж умный. Сиди, Настя, слушай его, жди, пока он напишет гениальную музыку, а потом стирай носки, а ему пеленки!
— Кому пеленки-то?
— Не прикидывайся, понимаешь, что это не вечно.
— Хоть бы скорей.
— Только и слышишь: «Ах, написать бы гениальную вещь!» Ну и пиши, раз ты гениальный! Ты просто сам не знаешь, чего тебе хочется.
— Может быть.
— И никогда ты ничего не напишешь. Только критиковать умеешь. Те, кого ты критикуешь, хоть и плохо пишут, зато живут прилично.
— Надоела ты мне.
— Ну и убирайся.
— Не кричи.
— Убирайся и ищи себе равную, н а с т о я щ у ю!
— Ах, какая ты дура! Какая ты баба.
— Ну и катись!
Иногда и Настя менялась, отчего-то расстраивалась.
— Уедем отсюда, — говорила она. — Миленький, ради бога, куда-нибудь! Не хочу я ничего.
А через неделю он ей напоминал, и она пугалась. Как же она оставит привычное, подруг, маму, этот городок без зимы, зачем же рваться им куда-то, если все считают за счастье жить на юге.
Оба они ждали весны.
«Скорей бы, что ли, — думал Костя. — Разъедемся, и все переменится. Ох и погуляю!»
И вот он снова здесь. Каждый вечер приходит на вокзал, выкуривает несколько сигарет, высматривает ее и возвращается один. В последний раз он заметил ее в тамбуре, нарочно не побежал к подножке и все следил, как она движется к выходу, спускается, переходит к перрону, загорелая, модная. Вот сейчас он ее увидит и поцелует.
Откуда-то выскочил мальчик, и она, освободив руки от сумок, присела к нему, нежно и певуче вскрикнула:
— Сыночка моя, пришел встречать, родненький мой! Ох ты, мой маленький, мама так соскучилась, моя сынулечка, моя лапочка. А где папа?
— Вон, — показал мальчик на толстого мужчину, искавшего ее в другом вагоне.
«Не она… И это не она…»
Почему-то часто шли поезда. И с юга и с севера.
Уехать! Уехать — и все.
Он представил себя в поезде. Он представил себя одиноким и грустным. Было бы это рядом, он бы прыгнул в трамвай и приехал к Вере. Она бы вышла, глянула и не сказала ни слова. Все ясно.
«Фантазер, — усмехнулся Костя в троллейбусе. — А что было бы дальше?»
Попутки не брали, и он долго шел пешком. Под станцией его подхватил молодой шофер.
— Мне на море, — сказал Костя.
— Садись! Только я по пути заскочу на хату, бабу возьму. Тоже на море хочет.
— Это далеко?
— Не-ет, налево от дороги, километров шесть.
Как только шофер заговорил, ехать стало не скучно. Рассказывал он забавно и очень откровенно. Оказывается, он служил в армии в Иркутске, познакомился там со своей рыжей женой, потанцевал два вечера и расписался, перешел к теще, но не поладил, кинул в нее как-то баян и не пришел ночевать, а на другой день позвал женушку на свою родину к югу.
Худой, с большими губами и лукавым взглядом, он изображал все в лицах, с подробностями и постоянно смеялся.
Когда подъезжали к хутору, Костя уже был с ним на «ты», хотел увидеть его семью и чуть сам не рассказал про отношения с Настей, но сдержался.
Жили они в узкой комнате с окошками на плавни. Нельзя сказать, что в комнате был порядок. Жена кормила цыплят, услыхала из сарая и вошла, щурясь после солнца.
Поздоровалась и стала застилать постель.
— У нас тут как после драки, — сказала она.
— Ты собери нам перекусить. Парень-то где?
— Бегает, где ж еще. Есть будете? — спросила она у Кости.
— Чего ты спрашиваешь? Наливай! Ох и хозяйка у меня. Много не затевай, по-быстрому, ждать некогда.
— С тобой разве толком выберешься. Нет бы с утра сказать.
— Вот такая у меня жена, — сказал муж. — Рыжая! Как и ты. У тебя жена какая?
— Темно-русая.
— Тоже ворчит?
— Бывает.
— А тебе что! — вмешалась жена. — Тебе ничего не надо.
— Опять за старое?
— Да как же, — вздохнула она огорченно. — Ну, вы ешьте, а я побегу, найду парнишку.
«Хорошая женщина, — подумал Костя. — Добрая, застенчивая, немножко располнела, но приятная, милая женщина. Не Настя, конечно, но…»
— Расходились вчера, — кивнул муж, когда она ушла. — Да, я же тебе не досказал! На чем я кончил?
— На юг ты ее позвал.
— Ну вот! Она, конечно, в слезы: «Да здесь мать, отец, и к городу привыкла, что мы не видели в твоей деревне. Построились бы, отделились. Подумаешь, мать его обидела! Не поеду я!» Я за манатки и в общежитие к другу. Да, — передохнул он и сплюнул. — Через неделю приходит моя хорошая, моя рыжая. «Если уж ты надумал, тебя не переломишь, поехали». Продал я свой баян, помирился с тещей, и отправились на юг. Четвертый год пошел, не нравится ей у нас в хуторе.
— Скучно?
— В кино ей, видишь, надо каждый день, да вот там, дома, в Иркутске, какие концерты, да грязи нет, людно, а ты завез меня в дыру; сам вечно в командировках, никого своих, и поговорить не с кем. Такая вот песня. Да. А тут вдобавок мыши выгрызли у нее воротник на пальто — хорошее зеленое пальто, я когда-то покупал ей на Восьмое марта. Да-а, мыши — пальто, сынишка взял со стола золотые часы и подарил кому-то, а я как раз весь день корма возил, машину поставил, ребята наши намекают: сообразим на это дело? Все равно зарплата не скоро. Строили — хорошо, да мало, давай еще. И повело деревню на село. Заспорили про резину, то, се. И набрался я крепенько, чувствую: на-адо домой. Пока дополз — четыре километра от нас — темно-о! Веселый пришел, обниматься полез. Эх, как она бзыкнет! «Тебе бы только шляться, не знаю, не знаю, с кем ты пил, может, тебя и ночевать оставляли? Остался бы у нее, что ж. Все вы такие, ничего вам не нужно, возись жена с кастрюлями, а он даже дырку от мышей не может заткнуть! Уеду к матери, надоело мне!»
И тут я завелся. Как понес, как понес! Спать врозь легли. Что ж ты думаешь! Наутро собрала без меня вещички, платьишки свои, комбинации венгерские и увезла в станицу к знакомым — мы там стояли попервости после Иркутска. И сына взяла! Прихожу — разгром в комнате, что такое?! Смотрю, вечером является. Накрасилась.
«Дай мне перину и семечек».
У нас с того урожая было насушено мешка два, думали продать на масло.
«Бери, говорю, перину, все забирай! Ничего не жалко, раз такое дело».
Сидит, плачет.
«Ну, говорю, раз не хочешь жить, иди в магазин, купи поллитру, разопьем напоследок».
«Сам иди».
Дала мне денег, я — в магазин. Там замок. Прибежал к Ивановне на хату: так и так, брат приехал, десять лет не виделись. Открыла, приношу. Как засе-ели-и. Одну за другою. У нее там еще винишко было припрятано в подполье. И это махнули. Ага. Смотрю, моя чертова сибирячка пьяненькая уже без привычки. А сама плачет, сама плачет. «Дура, говорю, куда ты поедешь? Ты подумала своей головой, не? Скоро зима на дворе, а у тебя мыши воротник прогрызли, выйти не в чем. Оставайся…»
В эту минуту жена привела сына.
— Что это он вам тут рассказывает?
— Рассказываю, как ты меня бросить хотела.
— А-а, — улыбнулась она. — Стоило бы бросить. Стоило бы бросить такого отца, правда, сынок?
— Не-ет, я папку не отдам, — сказал мальчик и обнял отца за колени.
Он был славный и нежный, похожий на отца и мать:
— Хороший пацанчик, — сказал Костя.
— Весь в мать.
Дообедали и пошли к машине.
Сына посадили в кабину, а жена и Костя забрались в кузов.
— Побеседуйте, — сказал муж. — Вдруг понравитесь.
— Да хоть бы.
— Она тебе сейчас пожалуется.
— Пожалуюсь, а ты думал.
Хотя Костя ее и не спрашивал, она сама заговорила об Иркутске, о том, как они познакомились на танцах, уехали и вчера вот думали расходиться. И все было немножко по-другому, во всем уже был виноват он, но, рассказывая, она не могла сдержать улыбки. Она была доверчивая, ничего не умела скрывать в себе. И в чем-то походила на мужа.
— Говорят: бабы — дуры, — продолжала она. — А мой еще хуже бабы. Прямо иной раз зла не хватает.
Косте понравилось, как она засмеялась.
— Вы мужчины, только нас упрекаете, а за собой не видите. Я вон покричу-покричу и опять такая же. Он меня, правда, не боится. Он у меня ничего: и ребенка любит, и лишнего не выпьет, так разве, с друзьями. Но все ему не сидится. Мотался бы и мотался с места на место. Говорю ему: давай скопим деньжат, домишко продадим и уедем в город. Я на работу пойду. У меня есть удостоверение на повара. Все веселее будет. Сыну скоро в школу, музыку любит, отдали бы учиться, а где его в хуторе отдашь? Не хочет. Хоть ты ему что! В деревне, говорит, сейчас и лучше, и легче. Где же легче? Я вон пошла в ту неделю на базар в станицу, выкинула пятерку, а что я такого купила? Да ничего. Луку, картошки, ну, правда, парнишке ботиночки взяла, как раз бегать по улице. А у него и вовсе деньги не держатся. Да что там говорить!
Она замолчала и повернулась лицом к ветру.
— А у вас жена кто? — спросила он погодя. — С образованием?
— Хуже. Модистка.
— Ну-у, это еще куда ни шло. А вы отдыхать едете?
— Нет, за женой.
— Так вы не вместе отдыхали?
— Нет.
— А что ж так? Не ладите?
— Почему — ладим. Пусть поскучает.
— Да, — согласилась она, — соскучится — лучше будет. Я вот от своего ушла, днем еще ничего, дулась да терпела, а вечером сижу у хозяйки, мужик ее как раз пришел с работы, сел, навернул две тарелки, а мне так гру-у-устно стало, думаю, и мой там придет, а меня нет, голодный, холодный, ну куда он без меня? Да и я: уеду к матери с мальчишкой, а душа все равно не на месте. Ведь привыкла, — вздохнула она, — как-никак пятый год живем, что нам делить. Посидела я, сказала хозяйке, что в кино схожу, а сама взяла хлопца, вижу, у кинотеатра все с мужьями стоят, радио играет, подумала-подумала, заплакала и по-о-шла в хутор.
И опять улыбнулась, вспомнила что-то свое.
И опять Костя подумал о Насте, о себе, о лете, о жизни вообще.
На старой квартире Насти не было. Она снимала теперь небольшую комнату в каменном доме за пионерским лагерем, поблизости от моря. Он откинул марлевую занавеску у двери, но увидел только разбросанные по кровати и стульям ее вещи.
На столе среди фруктов и книжек валялось начатое ею письмо:
«Мама, найди в шифоньере узкое новое платье и вышли. Если приедет и зайдет к тебе Костя, накорми его хорошо, он, конечно, голодный, я-то знаю, как он путешествует…»
Костя пошел на море.
Близились сумерки, солнце раскалывалось в верхушках белесых олив. За палатками «дикарей» слышался отдаленный переговор мужских голосов. Звонкими казались эти голоса после дождя! Женщины в купальниках готовили ужин, а у хозяев в сарайчике, где они ютились, пока сдавали комнаты приезжим, гостили родные: беседовали и временами чокались.
За оливами вставали песчаные горки с кустарником на макушках и по бокам. Отсюда начинался пляж, гладкий и широкий, как площадь.
«Вот здесь она отдыхает, — подумал Костя так, будто они расстались давно. — Море и юг… Странно, но поля я люблю больше, чем море. Ей-богу».
Уже забираясь в воду, щупая ступнями мелкое приятное дно и бороздя руками по волнам, он подумал о том, как интересно вернуться к знакомым местам и ощутить все по-новому. Но и старое долго еще будет мелькать и тревожить.
…Поезд стоит среди озер на рассвете. Или ночь, какой-то разъезд, мужчина в плаще под дождем, грустно светит фонарь у его ног — чужая судьба пронеслась мимо. Бабы с ведрами после дойки, обвязанными белой материей, — фартуком ли, полотенцем… Женщина моет пол на крыльце, открыты ее сильные страстные ноги. Увидишь путейцев, девочек с косынками на глаза, с ломиками и лопатами, в засученных брюках и майках, парень балуется с одной, обнимает, она бьет его по плечу, не дает губы — ах, летит жизнь! Ни о чем не жалеешь, все любишь, всем волнуешься. Станция «Семь колодезей», да, семь колодезей. Ветер с запахом трав. Задержка около деревни, вечереет, с проулка бредет компания, женский голос высоко бьется в поле, прощально и жалобно просит, горюет: «Зарыдала, пошла от тебя, милый мой, потому что ты любишь другую…» И негромко трогается поезд, а песня еще слышна, но хуже, а заглохнув, тревожит сильнее, и ты думаешь; какая жизнь там осталась? И вдруг русские березы, их сочные, бело-рябые стволы, шалаш, лужа, босые дети и потом стук, стук, стук…
На море сошла ночь, тесно засверкали звезды.
В комнате он включил свет, с особенным удовольствием покурил. Настя заскочила неожиданно, сперва растерялась, но потом подошла, некрепко поцеловалась с ним и сразу отпрянула, тогда как ему хотелось подержать ее подольше. Она бросила на постель пластинки, спросила, как он ее разыскал, видел ли мать, привез ли чего-нибудь вкусного. Она загорела, и глаза у нее блестели. Платье с черными продольными полосами как-то струилось, и Костя, любя и расстраиваясь от нее, подумал: «Вот и встретились. Вот так. Фантазер».
— Падам, падам, падам, — пела она. — Не гляди. Сиди так. Еще сиди так. А-а, сиди, не шевелись! Теперь можно, — подошла она в халате.
— Почему ты сменила квартиру?
— Там было плохо.
— Комары?
— Нет. Много народу, эти противные курортники. Проходу нет.
— Какая ты у меня серьезная.
— Падам, падам, падам… — запела и легко закружилась она, по-прежнему не замечая его настроения. — Я ни о че-ом не жалею, — припевала она, играя, — ни о хорошем, ни о плохом. Знаешь почему? — остановилась она и шутливо-пристально посмотрела на него. — Потому, что моя жизнь начинается с ни-им! С тобой, с тобой, — исправилась она и присела к нему на колени.
И он почувствовал, что Настя все-таки соскучилась. Теперь она стада своей, доброй и понятной. Да, соскучилась и кажется не женой, а той Настей, с которой он шел по раннему снегу. Он стал ее целовать, а она говорила и говорила слова песни:
— Когда меня обнимают… и шепчут мне тихо, и шепчут мне нежно…
— Что ты поешь?
— Эдит Пиаф. Гениальная женщина. Не то что ты. Здесь отдыхает грузин, рассказывал поразительные вещи. Можешь гордиться своей женой, я ему нравлюсь. Был в Париже, пе-есен привез! Я попросила у него на вечер пластинку. Она, понимаешь, не пела всякую чепуху, как наши. Она пела только о том, чем жила и что разделяла своей душой, своей судьбой.
— Ты хорошо это сказала, — похвалил он ее. — Тебе самой пришло в голову?
— Какая разница.
— Ну, ничего. Если ты что-то почувствовала, и то хорошо.
— Только, пожалуйста, не учи меня. Лучше поцелуй.
Он посмотрел ей в глаза, поцеловал и еще посмотрел.
— Несерьезная у тебя жена, да?
— Ага.
— Ну и уходи, — притворно сказала Настя и поднялась с колен.
— Поставь пластинку.
Пластинка была парижская.
— Париж, Париж… — вздохнула она с завистью. — Живут же люди… Недаром говорят: «Париж — это бульвары, юмор, прекрасные женщины». И кто-то же ездит в Париж. Повези меня.
«Париж, Париж, — подумал он вслед за ней. — Кто ж не любит Париж. Но, ей-богу, нет у меня сожалений о лете без Парижа. Не тосковал я по чужой славе. Есть что вспомнить о русском лете. Тихий ход у деревни, проулок, женский песенный плач: «За-арыда-ла-а, пошла-а…»
— Съездишь еще… — сказал Костя.
— Куда? В деревню твою?
— Раньше мужики строжились: «Ох, Дунька, ох, испорю я тебя!» Вот так бы и мне.
— Попро-обуй!
— Не могу, — засмеялся Костя, — закон тебя охраняет. Иди сядь рядом.
— Нужен ты мне. Что так глядишь? Не нравлюсь?
— Так себе.
— Подумаешь!
Костя вышел и сел на пороге.
Выло темно.
Утихала дневная жизнь, подступали звезды, но еще кто-то задерживался у моря, купался и обсыхал и, бог знает, не думал ли о своей далекой несравнимой стороне, быть может, о севере, где Костя забывал и юг, и вредную Настю. Настя! Бог с ней. Все это пройдет, кончится, как кончилось лето, а теперь и август, и он будет с ней, и много еще надо ругаться, терпеть и наставлять, да, да, все пройдет, стихнет, и не умолкнет лишь тоска по тем тонким, настоящим минутам, которые были у него в северных полях, на пристани, в поезде и сейчас вот, пока он слушает Эдит Пиаф. Пела она чудесно. Он все понимал, переводил скоро и ясно. Ее обнимают, и шепчут ей тихо, и шепчут ей нежно. Поезд уносит ее и уносит их любовь. Она кричала и плакала, но он не вернулся. Она ни о чем не жалеет, ни о хорошем, ни о плохом, потому что ее жизнь начинается с ним. Она понимает, что без разлуки и огорчений не было бы их любви. И так песня за песней.
Он слушал и думал о себе. Стыдно было вспоминать свои песни. Кого они тронут, кто взгрустнет или вздрогнет на пороге, возле окна, в темноте ночи? А есть же на свете высокое, и оно было, было же в нем: была, была в нем дрожь, были минуты, когда струилось в душе! И верилось: это не напрасно, не бесследно, когда-нибудь выльется. Когда-нибудь…
— Иди пить чай! — крикнула Настя из комнаты. Затем помолчала, подошла, толкнулась чашечками колен в его спину, мерно поталкивалась. — Компоту хочешь?
— Нет.
— А что хочешь?
— Ничего.
— Иди мой ноги! — сказала она. — И дай мне носки, я постираю. Рубашки, конечно, грязные? И майку снимай.
— Она чистая.
— Я знаю, какая она чистая.
— Что ты знаешь, — сказал он спокойно. — Что ты вообще понимаешь.
— Ду-урной, — сказала она. — Все я понимаю. Если бы я не понимала, я, знаешь бы… Дурной ты как пробка. Я тебе мешаю, да? Ох и дурной.
Она потом до ночи стирала, носила мимо него воду и белье, ворчала:
— Сидишь! Расселся он, скажите. Снимай майку! Ну, ладно, не снимай.
— Вот ты даешь, — засмеялся Костя. — Почему?
— Сходим на море, а майку потом. Хорошо?
Когда они вышли и спустились с песчаной горки пляжа, Настя, заглядывая ему в лицо, спросила:
— Ты на меня уже не сердишься?
Костя нарочно промолчал.
— А? — по-детски приставала она. — Не сердишься? Если не сердишься, на «три» ты уже смеешься. Смотри: ра-аз, два-а-а…
Настя никогда не чувствовала себя виноватой, и все, чем он жил в дороге и наедине с темным небом, ее нисколько не интересовало. Нацеловавшись с мужем, она уснула в уверенности, что ее Косте ничего больше не нужно.
Очаровательно!
Вашу руку, милая богиня, прошу вас.
— Так вы не любите играть в фанты?
— Я не люблю эту игру, потому что надо все время быть остроумной, я слишком глупа для этого…
— Счастливы бедные умом! Что ж, я предложу вам фанты, которые не будут тягостны для вашей маленькой головки, — давайте играть в… «соседи».
Век Людовика XV.
— Проклятый рост! Я никогда не могу остаться неузнанным.
— Говоря об Охте, вы знали, конечно, что среди девушек, которые здесь присутствуют, ни одна не бывала в Петербурге, кроме меня, не так ли?
— Возможно, мадмуазель! Но в этом случае меня не обмануло мое сердце.