Наконец-то они уезжают. Поезд в восемь вечера по лейпцигскому времени. Найда стоит у окна, за которым льет густой обложной дождь. Город механиков, печатников и зодчих утопает в туманной мгле.

Возле дверей стоят чемоданы. Все готово в дорогу. Алексей Платонович Найда, плотный, в летах, с маленькими седыми усиками, бригадир строительной бригады, думал, подавляя тревогу: если до семи Инга не явится, они отправятся на вокзал одни. Он недалеко. Доберутся, найдут.

Петр Невирко, задумавшись, сидел возле приемника — изящного аппарата на тоненьких ножках, — то ли вспоминал о чем-то, то ли думал. Ему двадцать пять, но кажется, будто прожил такую большую жизнь. Первая поездка за границу, в братскую республику, поразила и измотала его до предела. Делились опытом с немецкими коллегами, опытом работы по высшему классу, по наистрожайшим нормативам. Ему пришлось соревноваться с их прославленным асом панельного строительства Юргеном Крайзманом. Шесть часов под проливным дождем, потом шесть часов в ночную смену, при прожекторах, когда все мокрое, скользкое, неверное, и ты не видишь даже нивелира, когда лом выскальзывает из рук, и форкопфы кажутся такими же тяжеленными, как бетонные плиты… Хронометрировали каждый подъем крана, точность монтажа замерялась до микрона. До сих пор руки болят из-за этой сырости, из-за проклятого тумана.

Алексей Платонович, вынув блокнот, стал просматривать какие-то записи, искоса поглядывая на парня. Молодец Невирко!.. Почему-то он напоминал ему родного сына. Толя тоже рьяный в работе, умеет добиваться своего, и люди его уважают, и у начальства в почете. Собственно, и сам уже начальство. Командует на киностудии документальных фильмов. Фиксирует, так сказать, жизнь в ее наиболее ярких проявлениях.

Шумел дождь, тихо лилась из приемника музыка, было уютно и в то же время тревожно. Как в каюте корабля — плывут, плывут куда-то, вокруг водная стихия, неизвестность. Кончаются их последние минуты на немецкой земле. Найда глянул на часы и невольно посмотрел на дверь: Инга опаздывает, что-то ее, вероятно, задерживает, у пунктуальных немцев тоже случается всякое… Ничего, здесь близко, через несколько кварталов… Найда прошелся по комнате, зачем-то заглянул в ванную, закрутил получше краны, взглянул на вешалку, на кровать и стол, где в белой перламутровой вазе стояли цветы.

Положил тяжелую руку на плечо Невирко.

— Хорошо, что не согласились на самолет. Погода, как видишь, дрянная. А так — завтра дома.

— Хлопцы ждут в бригаде, — сказал Петр. — У нас, может, тоже дождь.

— Может, дождь, — согласился Найда, подумав, что нужно было сказать: верно, тяжело им там в дождь.

Он вздохнул. Вдруг представилось ему, как они явятся на комбинат и сколько будет вопросов, охов да ахов. Встретит их Николай Обрийчук, комсорг, тяжелоатлет, который запросто прутья железные гнет, коли сильно разозлится на кого-нибудь. Этот, конечно, начнет расспрашивать про разные лейпцигские чудеса, может, и львов вспомнит. Перед отъездом задал Найде смешной вопрос: правда ли, что там, в зоопарке, торгуют львами. Вот про это сразу и спросит. Прямо под открытым небом устроим свою пресс-конференцию. И Петр расскажет, что они видели, чему надо у них поучиться, а с чем они не согласны. Например, о том, что лучше выверить по нивелиру каждую поставленную панель, каждый новый элемент, это и надежнее, и точнее, хоть, может, и отнимает больше времени, но тут уж, как поставишь, железно будет стоять, через сто лет можешь проверить. Петра фотографировали для газеты, были их документалисты, на советского мастера нацеливали кинокамеры, внимательно, с интересом, с уважением: смотрите, как русские умеют работать, какие у них точные движения, блестящие приемы!

Радовался Найда, словно уже видел на экране высокую фигуру Петра. И себя видел, и немецких товарищей. Недаром побывали за границей — не уронили рабочей чести. Но между тем что-то не давало ему покоя, и не было полной радости, сердце билось неспокойно и тяжело.

Знал: это он повезет с собой домой, и долго у него будет болеть рана, которую он разбередил. Давно хотел посетить места, связанные с войной. Собственно, ради этого и согласился поехать в Лейпциг. Поехал, увидел. И теперь хмурится от дум, и всегда будет хмуриться, все годы, которые ему суждено прожить. А было так. Вместе с Петром они отправились в Визенталь, аккуратный, будто по шнурку построенный городок, среди пологих холмов с туманной полоской леса на горизонте. (Век бы того Визенталя не видеть!) В первый день войны попал он туда впервые. И в сорок пятом, в мае, снова увидел его. И вот теперь с Петром Невирко — почему бы не проведать? От сиротского приюта, верно, и следа не осталось, те дети, которых он подкармливал, урезывая свой офицерский паек, давно стали взрослыми гражданами республики, один, говорят, в Берлине — заместителем министра, вершит государственные дела. Да что тут удивительного? Инга Готте стала журналисткой международного масштаба, ее статьи печатаются в столичной прессе, бывает, и с высоких международных трибун ссылаются на ее слово. Порвала с Федеративной, живет в демократической Германии.

Инга родилась в сорок втором. Попала в приют для сирот. После нападения на приют эсэсовской банды оказалась похищенной и жила в Западной Германии, в доме нацистского бонзы Вилли Шустера. Мать здесь, а она — там. Вдали друг от друга, разбросанные судьбой. Минули годы. В Лейпциге появилась элегантная девушка, ведущая журналистка с заданиями от десятков европейских газет и агентств. Хотела увидеть мать, но не застала ее в живых. Осталась тут и в Гамбург написала, что не вернется. Она считала, что после того, как умерла мать, никто не знает, что тогда, давно, произошло, а ей хотелось бы все выяснить.

Вчера на прощальном банкете начальник управления товарищ Опиц — крепко сбитый, средних лет человек — на чистом русском языке произнес тост, в котором выразил свою благодарность Алексею Платоновичу. После этого были дружеские объятия, рукопожатия, в подарок каждому — маленькие часики с электронным механизмом, потом веселая музыка самодеятельного оркестра, оригинально и без единой фальшивой ноты исполнившего «Подмосковные вечера» и «Полюшко-поле». С ответной речью перед притихшими рабочими, группками сидевшими за отдельными столиками, выступил Найда.

Вечер затянулся, все были утомлены. Найде и Невирко хотелось остаться одним в номере, передохнуть, но товарищ Опиц напоследок предложил проехаться по ночным улицам города, его поддержали остальные — и их повезли в ночь, за город, через хоровод неоновых огней к какому-то загадочному озеру, у берега которого ослепительно сверкал разноцветными огнями красавец корабль с высокими мачтами, будто какое-то романтическое видение. И снова в глубоком трюме навеки пришвартованного к суше корабля лилось пиво, провозглашались тосты, молоденькие девушки приглашали Найду и Невирко танцевать, и они танцевали с ними. Когда наконец их снова привезли в гостиницу, они, войдя в номер и быстро раздевшись, тотчас провалились в тяжкий, глубокий сон…

В дверь постучали. Найда, прежде чем сказать «Войдите!», бросил на Петра ободряющий взгляд, поднялся и шагнул к двери. Вошла Инга в легком плаще, посеребренном капельками дождя.

Петр вскочил с кресла, заторопился ей навстречу.

— Прошу… — указал на стул Найда, и тотчас на его лице проступило то растерянное выражение, которое Петр уже не раз замечал у него в эти дни.

— Извините, товарищи, — сказала Инга, почувствовав, что ее ждут здесь давно. — Забарахлил мотор. Что-то с карбюратором…

— Да что вы, Инга… В такую погоду… — глянул на темное окно Алексей Платонович. — Мы могли бы и сами.

— Вы слишком дорогие гости для меня, геноссе Найда и геноссе Невирко.

— Хоть и дорогие, а прощаться придется, — намекнул на нехватку времени Найда. И тут же взял один из чемоданов, кивнул Петру, чтобы и он поторопился. — Спасибо этому дому, как говорят у нас на Украине, — и первым направился к выходу.

Быстро сдали ключи от номера дежурной по коридору и спустились вниз. Непроглядная дождевая завеса укрыла улицы города, окутала дома, величественное здание театра оперы, но неон по-прежнему играл с беззаботностью на стенах домов, вспыхивал, мерцал, горел живым серебром в мглистой темноте.

Инга предупредительно открыла перед Найдой и Невирко дверцы машины. Сама села за руль. Это была ее собственная автомашина — «вартбург» ультрамаринового цвета.

— Мама жила на этой улице, — кивнула она куда-то в сторону, в тесный проем между домами.

Петр заметил, как сошлись у Алексея Платоновича на переносье брови. Видимо, болью отозвались в его душе эти слова Инги, и он не нашелся что ответить. Право, удивительно! Инга так легко и просто вспомнила свою покойную мать, будто совсем постороннего человека, а вот Алексей Платонович нахмурился. Брови его сомкнулись еще теснее.

Под колесами хлюпала вода, «дворники» ритмично и безостановочно боролись со струями воды, очищая короткие, отрывочные сегменты ясного стекла, в которых из водяной пыли возникали темные фигуры и тут же исчезали. Инга, осторожно притормаживая, умело вела машину, казалось, она вся была во власти движения, ни о чем не думала, ничего не чувствовала, но Алексей Платонович, украдкой поглядывая на нее, улавливал на ее лице грустную задумчивость, и снова грудь его сжимала та печаль, что охватила его в день их встречи на Франкфуртском вокзале.

Тогда, при первом знакомстве, Инга сказала ему с болью: «Я знаю, что вы хотели вырвать меня из рук шустеровских бандитов в лесу Ошаца. Я специально ездила в те места и видела лесную виллу Шустера. Но я так мало знаю о жизни своей матери… и почему я оказалась вдали от нее…» Он ничего ей не стал рассказывать, ибо сам не все знал и многое еще было неясным. Сейчас ему тоже не хотелось говорить о прошлом.

— Ждем вас у себя, фрау Инга, — произнес он умышленно беззаботным тоном.

— Считайте, что я уже в дороге, — в тон ему ответила Инга. — Только бы не подвело здоровье.

— На Днепре необыкновенный воздух. Приезжайте весной, когда все цветет. Сразу забудете о своих болезнях.

Оставив машину на одной из боковых улочек, они вошли в огромное здание вокзала. В туристских путеводителях его называли самым большим вокзалом Европы. Люди в его ярко освещенном необъятном зале чувствовали себя маленькими, и невольно возникала мысль о том, что они тут случайные гости, а вокзал ждет иных пришельцев, каких-то сказочных исполинов, которые прибудут сюда из неведомых миров.

В купе вагона Найда и Невирко застали молодую женщину с измученными (или, может, усталыми) глазами. На ней был белый джемпер с высоким, плотно облегающим шею воротником, короткая, не прикрывающая острые коленки юбка. Руки у женщины были тонкие, бледные, и лежали они на белой салфетке, словно пальцы пианиста на клавишах. Напротив нее сидел пожилой мужчина с веселыми глазами и что-то оживленно рассказывал своей попутчице.

Найда, войдя в купе, положил на верхнюю полку чемоданы и сразу же ощутил неловкость оттого, что своей громоздкой фигурой занял почти все пространство. Инга и Петр стояли в коридоре. Уловив на себе любопытный, доброжелательный взгляд женщины, Инга смутилась и сказала Алексею Платоновичу, что ей уже пора. Втроем вышли из вагона.

Было сыро, густая изморось заплывала под навес платформы, заставляя людей зябко поеживаться. Вдоль вагонов, нервничая и суетясь, спешили пассажиры.

Стрелка на больших часах незаметно приближалась к восьми, и Найда вдруг почувствовал непреодолимое желание остановить ее, словно от этого могло остановиться время и поезд их никуда не повезет, они снова сядут с Петром в машину Инги Готте и поедут по мокрым улицам к дому, где когда-то жила фрау Арндт, войдут в ее комнату, и тогда Найда припадет губами к руке Инги и все ей расскажет… Все-все…

Но как ни хотел он, чтобы стрелки остановились, они продолжали упорно двигаться по белому циферблату: время подвластно только своим собственным законам.

— Мы завтра же опубликуем в газете сообщение о вашем визите к нам, — нарушила затянувшееся молчание Инга.

Она до конца хотела выполнить миссию хозяйки, но уже не находила слов, которые могли бы заполнить пустоту молчания, слов, которые уберегли бы ее от досадной неловкости.

— Наши газеты сделают то же самое, — с облегчением сказал Найда. — А мой друг Петр, — он сжал локоть Невирко, — надеется на приезд мастера Крайзмана.

— И конечно же, мы ждем вас, фрау Инга, — добавил Петр Невирко.

— Итак, до встречи! — поднял на прощание руку Найда.

Впереди заискрился зеленый огонек семафора, люди заторопились, поезд начал потихоньку отрываться от платформы.

Петр поднялся в тамбур вагона, а Найда, взявшись за поручень, медленно шагал рядом с вагоном, свободной рукой махая Инге.

Затем, вскочив в тамбур, долго еще махал рукой, посылал привет огням, перрону, городу, Инге. И только после этого вошел в купе.

В вагоне начиналась своя жизнь. Велись спокойные разговоры, по коридору ходила круглолицая девушка-проводница, предлагая пассажирам чай и минеральную воду. Петр, втиснувшись в угол дивана, спокойно наблюдал за всем происходящим. Снова дорога. Тут уже свои девушки-проводницы, и кажется, будто рельсы, по которым едут, тоже свои, родные. И все, кто едет в вагоне, словно бы давно тебе знакомы, и всех объединяет чувство товарищества, какая-то неосознанная общность настроения. И уже возникает мысль, что судьба не зря свела тебя с этими людьми, с которыми надо непременно подружиться или хотя бы присмотреться к ним повнимательнее.

Их соседка оказалась оперной певицей. Она не отрываясь смотрела на зашторенное окно, механически рисуя пальцем на скатерке причудливые узоры. Ее коллеге — директору театра, человеку крепкому, осанистому, с простым лицом — было лет шестьдесят. Человек общительный, он сразу же представил Найде и Невирко артистку («из созвездия молодых талантов!») и тут же назвал себя: «Курбаков. Мы, администрация, создаем все условия для расцвета молодых».

— Кажется, у вас тоже неплохой голос, — сказал Найда. — Помнится, лет двадцать назад вы пели в «Наталке» партию Возного. Я слушал тогда эту оперу…

— И до сих пор не забыли? — искренне удивился Курбаков.

— Хорошее не забывается, — задумчиво проговорил Найда. — После войны мы, молодые офицеры, не пропускали ни одного спектакля, ни одной премьеры. Нам казалось, что на войне каждый из нас не только выполнял свой гражданский долг, но и завоевывал право на все духовные сокровища мира. Как жадно набросились мы тогда на книги! Кино и театр, разумеется, тоже брали в осаду. Не каждому выпадал партер, а счастливы были все.

— Спасибо, друг, — искренне обрадовался директор, хотя не мог скрыть тяжелого вздоха, который невольно вырвался у него, как горькое воспоминание, как застаревшая боль. — Когда-то и моего слабенького голоса хватало на то, чтобы порадовать вас. А теперь все в прошлом…

И начал рассказывать о цели поездки в Лейпциг, о встречах с коллегами по оперному искусству.

— Лейпцигская опера в содружестве с заводской самодеятельностью поставила довольно интересный спектакль. Профессионалы и кружковцы объединили свои усилия для важного дела: обсуждали сценарий, проводили вместе репетиции, допустили к участию в массовых сценах заводских любителей. — Он вдруг смутился и уже спокойнее спросил Найду: — А вы, значит, по линии производственной? Учились или учили?

— Обменивались опытом, — ответил Найда.

И рассказал, как они с Петром показывали немецким коллегам приемы монтажа высотных панельных домов, объясняли, как работает известный московский строитель Злобин. Пускай изучают, совершенствуются, добавляют свое. Немцы народ деловой, пытливый, быстро схватывающий все новое.

В это время Алексей Платонович встретился взглядом с Петром: тот, незаметно кивнув в сторону артистки, дал понять, что их соседка устала и пора кончать беседу.

— Вероятно, наша дама хочет отдохнуть, — понял намек Найда и поднялся, чтобы постелить себе на верхней полке. — Когда проснемся, будем намного ближе к дому, — сказал он улыбаясь.

Забрался на верхнюю полку и Петр. Тут же выключили свет, только над дверью засинел в полумраке глазок ночника.

«Если бы они только могли себе представить, кто такой наш бригадир Найда! — подумал Петр, укладываясь поудобнее. — Полсвета обошел, Европу от Гитлера вызволял, сколько орденов и медалей получил… А теперь вот — наш бригадир». Невирко повернулся лицом к стене, сладко зевнул, засыпая подумал: «Ну и ты теперь кое-что значишь: Европу повидал и себя показал…»

За ночь проехали Польшу. Утром Курбаков проснулся первым, разложил на столике еду, пригласил всех завтракать. Потчевал баварским пивом. Найда отказался, сославшись на больную печень.

— А я выпью, — подала голос их соседка. — Должна же наша небольшая делегация, — улыбнулась она, — отпраздновать возвращение на Родину.

— В таком случае я согласен, — сказал Алексей Платонович, застегивая ворот рубашки и приглаживая волосы. — Только с одним условием: в следующий раз мы соберемся у меня дома…

Когда поезд приближался к родному городу, Петра разбудили с трудом. Сонный, растрепанный, он поспешно соскочил с верхней полки.

— Что… уже приехали? — спросил он.

— Подъезжаем, иди умывайся, — сказал Алексей Платонович. — Ведь нас будут встречать.

Артистка в белом джемпере стояла в коридоре и разговаривала с директором. Петр чувствовал себя неловко: почти всю дорогу проспал, ни с кем как следует не познакомился, путешественник несчастный! А кто, собственно, его будет встречать? Такой почести он не заслужил. Работяга, звеньевой монтажников, которому выпало счастье побывать за границей. Невелика персона!

Петр привел себя в порядок, побрился, завязал щегольской галстук, пригладил вихрастые волосы, почувствовал, как к нему постепенно возвращается уверенность. Лицо у него чуть удлиненное, с запавшими щеками, брови черные. Двадцать пять, а выглядит старше, в очертаниях рта и подбородка — какая-то суровость. Чувствуется характер. Не случайно именно его взял с собой в поездку их бригадир Найда, известный на всю республику мастер своего дела. И, кажется, не промахнулся, даже поблагодарил Петра за отличную работу, за профессиональное умение, которое он продемонстрировал во время обмена опытом на немецкой земле. А если доволен бригадир, будет за него радоваться не только вся бригада, но и высокое начальство, которое, может, отметит его в приказе: звеньевой Петр Онуфриевич Невирко с честью выполнил порученное ему задание! До последнего времени тебя почти никто не знал на комбинате, был ты просто рядовым строителем, главный инженер Гурский при встрече даже не смотрел в твою сторону…

За окном уже проплывали высотные дома пригорода, мелькнул внизу троллейбус, а вот и заполненные пешеходами улицы, узкие, более широкие, просторные. Родной город! Только сейчас ощутил Петр невероятную усталость, и время, проведенное за границей, показалось ему бесконечно долгим, словно годы прошли после разлуки с друзьями.

На перроне Найду встречали сын и невестка. Пока они здоровались, Петр с чемоданом в руке стоял поодаль, испытывая грусть и одиночество. Никто его не встречает, никому он не нужен…

Найда, уловив его настроение, позвал Петра.

— Мой друг Невирко, — слегка обняв парня за плечи, сказал он, знакомя его с родственниками.

Сын Найды, русоволосый, на голову выше отца, с массивным подбородком и умными серыми глазами, приветливо поздоровался. Его жена Тося, маленькая и щуплая как галчонок, улыбнулась и кивнула головой. Все тут свои, все ему рады, в машину приглашают. Петру стало тепло и уютно среди них, и недавние обиды показались смешными. Ведь сам виноват: послал бы телеграмму хлопцам — половина общежития явилась бы, у Петра Невирко друзей не счесть…

Шли по перрону с шумной толпой прибывших и встречающих, среди цветов и радостных улыбок.

Петр рассказывал Анатолию об отце, расхваливал его дипломатические способности, говорил о том, как немцы уважают Найду: до сих пор помнят, что он спас от голода жителей городка Ошац под Лейпцигом.

— Дочь покойной коммунистки Арндт встретили, — продолжал Петр. — Удивительная женщина эта Инга. Почему-то Алексей Платонович очень переживает, вспоминая прошлое, как будто что-то скрывает…

— Да, я знаю… — тихо ответил Анатолий. — Отец мне кое-что рассказывал.

Вышли на привокзальную площадь. И вдруг Петр увидел в толпе знакомую стройную фигурку. Майка! Быстро шла навстречу под руку со своим отцом, главным инженером Гурским. Видимо, он отправлялся в командировку, она его провожала. Розовое личико ее поразило Петра своей детской миловидностью. В быстроте движений, торопливой походке чувствовалось что-то ребячье, задорное и… родное.

Петр невольно замедлил шаг, но тут же заставил себя оторвать взгляд от Майки. Кажется, разминулись. Петр с облегчением вздохнул и собрался задать Анатолию какой-то вопрос.

Внезапно рядом раздался знакомый голос:

— Петрусь!..

Отец нахмурился, высвободил руку и отошел в сторону. Майка стояла смущенная, радостно удивленная, в своей яркой вязаной шапочке и с таким же шарфиком.

— Ты из Лейпцига? — спросила она, хотя прекрасно знала, где он был. Потом вскинула на Анатолия многозначительный взгляд. Похоже, что они давно были знакомы. — Привет представителю искусства!

Анатолий поздоровался с ней как со старой знакомой.

— Отца встречал. Звони! — и побежал за Алексеем Платоновичем.

Майка как-то просто, по-товарищески взяла Петра под руку, окинула его восхищенным взглядом.

— Забыл?.. Совсем? — тихо спросила с горькой укоризной.

— Может быть… Я бы хотел этого… — жестко ответил он.

— Нет, нет! Только не это!..

— Зачем ты здесь?

— Папу провожаю в Москву, — кивнула она на своего солидного, в дорогом пальто и пушистой шапке отца, стоявшего поодаль с выражением великодушной снисходительности на лице. — Ну… как ты? Жив, здоров? Почему на письмо не ответил? — она провела пальцем по его щеке и губам. — Похудел.

— Не надо, Майечка, — промолвил Петр, осторожно отводя ее руку.

— Моего законного испугался? — Она пренебрежительно передернула плечами. — Нашел кого…

Гурский раздраженно крикнул:

— Мы опоздаем!

Майка чмокнула Петра в щеку.

— Звони! — На ходу обернулась: — Голубович читал твой проект и сказал: ты — гений!

Петр оглядел привокзальную площадь. А где же Алексей Платонович? Вдалеке различил коренастую фигуру Найды, прильнувшую к нему Тосю и Анатолия с чемоданом. «Только не это!.. Ну уж нет…» — подумал он. С него достаточно того, что было. Вполне достаточно…

Понурившись, он направился к трамвайной остановке.

Найда шел через привокзальную площадь уверенно и бодро: все родное, свое. Даже хмурое осеннее утро не портило настроения. От его внимания не ускользнула встреча Петра с Майей Гурской. «Ох и закружит она парню голову», — подумал он.

— Как на работе? — спросил он сына.

— Шпарим дубли, — шутливо ответил Анатолий. — Это всегда нас выручает.

— Вот бы нам на стройке хоть по одному дублю делать!

— Вам сие не дозволено, отец, — улыбаясь сказал Анатолий, прокладывая дорогу в толпе. — Вам все нужно делать чисто. С первого раза.

— А брак куда девать? Халтуру Гурского?

— Списывать, как ненормативные отходы, или нам сигнализировать. Мы с этим как-нибудь справимся.

Анатолий мастер документального кино. Упрямый, властный человек. В нем чувствуется незаурядный ум и отцовская хватка. Петр слышал, что на студии Анатолия уважают за доброту, умение быть снисходительным к товарищам по работе. Вместе с женой он встретил отца, подал служебную машину, хотелось прокатить их с ветерком.

Правда, домом верховодит Тося, привыкла командовать мужем и без стеснения пользуется его автомобилем. Увлекается модными вещичками, но, как всякая умная женщина, в меру. Сейчас Тося горячо рассказывает Алексею Платоновичу о житейских делах, мило жалуется на своего Току: дескать, ворчун, просто ужас, нет от него спасения! Условились вчера, что заберет из детского садика сынишку, а он, представьте себе, задержался на каком-то совещании, весь вечер проговорил с трибуны, а ребенок должен был сидеть с дежурной. У нее же самой на работе как раз была служебная вечеринка, привыкли все взваливать на нее: добыть продукты, накрыть стол, провести торжество наилучшим образом. И главное — оставаться веселой, быть душой общества.

— Папа, не слушай ее, — прервал жену Анатолий. Казалось, ничто не могло вывести его из равновесия. — Посуду мою регулярно, из садика забираю сына, наш семейный корабль благополучно одолевает все рифы и препятствия.

— Ясно, что одолевает! — как бы с обидой воскликнула Тося. — Потому что у меня ангельский характер.

— Постыдись при отце… — мягко попытался урезонить жену Анатолий. — Твой характер известен…

— Мой характер — мечта многих мужчин, — кокетливо вскинула головку Тося.

Водитель распахнул перед Найдой переднюю дверцу, невестка с мужем устроились на заднем сиденье. Погода совсем испортилась, небо налилось свинцом. Найда оглянулся на привокзальную площадь, будто снова узнавая ее или в который раз уже здороваясь с ней. Тосина болтовня его слегка утомила, ему хотелось поговорить с сыном, хотелось спросить о чем-то очень важном, а может, и неважном, во всяком случае — о деле. Все-таки хотелось бы для Толи жену посерьезнее. Да что поделаешь!

Вот наконец домик Найды. Как он любит свой уголок на далекой окраине. Садик, зеленый забор, резная калитка с синим почтовым ящиком. За калиткой — две дорожки: одна — к крыльцу Найды, вторая — на соседскую половину. Полкоттеджа Алексей Платонович после смерти жены продал генералу в отставке Афанасию Панкратовичу Климову. Стали друзьями, как говорят, водой не разольешь: общий садик у них, гараж на два бокса, широкий стол для настольного тенниса, который сами смастерили себе, чтобы не терять спортивной формы.

Анатолий попросил водителя подождать, а сам с чемоданом в руке направился на генеральскую половину. Отцовская временно занята крановщицей с двумя ребятишками. Генерал с женой рады этому. Под старость одним скучновато, сын — летчик-истребитель — служит на Севере, внуки выросли, учатся в институтах, отчего бы им не дать пристанище хорошему человеку?

Анатолий взбежал на крыльцо, постучал в окно.

— Есть кто-нибудь дома?

Афанасий Панкратович возился в саду. Обрадовался возвращению соседа из заграничной поездки. Лопату в землю, обтер руки о полы старенького брезентового плаща. Заторопился к дому. На его бородатом лице появилась радостная улыбка.

— Приветствую вас, дорогой друг! — загремел еще издали, торопливо шагая среди деревьев по вскопанной комковатой земле. Полы плаща касались измызганных голенищ кирзовых сапог.

Тут из-за сарайчика показалась генеральша. В противоположность своему невысокому сухощавому супругу она была дородной. В теплой стеганке, повязанная цветастым платком, она походила на колхозницу, которая, урвав свободную минутку, хлопочет на своем приусадебном участке. Климов, хотя и боевой профессии человек, любил цветы, выращивал в своем палисаднике невиданной красоты розы. В свое время брал Дуклю, шел со своими дивизиями под вражескими пулями, через Вислу на Сандомирский плацдарм переправлялся, вся грудь в орденах, а теперь, как ни удивительно, выращивал розы. С увлечением работал вместе с женой в саду, занимался немудрящими хозяйственными делами.

— Заходите, заходите! — ласково пригласила Анна Мусиевна дорогих гостей, улыбаясь своей широкой, доброй улыбкой.

Климов, стащив с себя на веранде плащ и сменив сапоги на теплые домашние тапочки, выхватил из рук Анатолия чемодан и широко распахнул дверь в горницу.

— Мы уж думали, что вас пригласили на пост советника по высотному строительству в Берлине, — говорил Климов. — Пожалуйста, заходите! Раздевайтесь. Тосечка, вы же не впервые здесь… И ты, Анатолий, смелее… С дороги полагается закусить.

Найда-младший сказал, что ему в рабочее время не положено, ведь машина его ждет. Пообещал прийти вечером, а сейчас ему на совещание к директору… Виновато улыбался, стоя перед радушным хозяином и не зная, как выбраться из уютной, заставленной старомодной мебелью и увешанной ковриками квартиры. Однако спорить с генералом было бесполезно.

Алексей Платонович тем временем снял костюм и надел пижамные брюки и белую рубашку. В этой маленькой комнате он жил уже второй месяц, уступив свою квартиру Ольге Звагиной с детьми. Она ушла от мужа, «соломенная вдова» теперь. Вскоре должны сдать новый дом и ей, лучшей крановщице в бригаде Найды, дать квартиру. Алексею Платоновичу захотелось пойти к Ольге Антоновне, она, верно, сейчас дома — ведь нынче выходной — и возится с детьми. Маринке нужно погладить на завтра в школу форму, а Наталочка — несмышленыш, еще с ложечки ее кормят. Найда вспомнил о жене, о том времени, когда Толя был маленький. Он, Найда, часто тогда с мальчишками гонял на улице мяч. Катерина по воскресеньям пекла вкусный пирог. По вечерам приходили друзья из бригады, допоздна слушали радиолу, старинные украинские песни. Был у них уже тогда маленький телевизор, первая марка КВН, полированная шкатулка с крохотным экранчиком. Он стоял в углу возле шкафа, и гости за чаем дивились неслыханному по тем временам чуду: прямо в доме был свой театр или кино… А сейчас Толю ждет машина у ворот — стал большим человеком, грозится снять фильм, в котором он, бригадир Найда, будет главным героем. В герои мне не надо, сынок! Ты лучше свою жизнь устрой, с Тосей заживите по-человечески.

Войдя в гостиную, где Анна Мусиевна расставляла холодную закуску на белой скатерти, Алексей Платонович, раскрыв чемодан, стал вынимать привезенные подарки. Прежде всего, конечно, то, что купил для невестки.

— Ой, спасибо! — млела от восторга Тося, примеряя ажурную розовую кофточку. — Боже, какая прелесть! А это что? Лак? И не забыли, что перламутровый? Толик, у тебя папа — просто чудо! Алексей Платонович, спасибо, — говорила Тося, чмокая свекра сначала в одну, а потом в другую щеку.

Найда и вправду не поскупился на подарки снохе. Сыну — галстук и шариковую ручку, себе и соседям по скромному сувениру. Зато Тосе подарки — и на диване, и на столе, и на стульях…

Она целовала свекра еще и еще, глаза ее счастливо сияли, она то и дело предлагала тост за здоровье «милого-милого папочки» и вскоре совсем опьянела.

Климов ел мало, больше расспрашивал о Лейпциге. Он во время войны был в тех местах. Американцы явились туда первыми и вывезли все, что можно было. А как там теперь? Товары у них неплохие. И в мировой политике не из последних. Строгость любят, дисциплину, порядок.

— Это они любят, — согласился Найда, — даже чересчур.

— Лучше уж чересчур, чем недотяжка. А то как на «экстру» нажимать — уговаривать не приходится. А как работать… Да вы сами знаете, Алексей Платонович! — невесело махнул рукой Климов. — Миритесь с этим…

— Кто мирится? — удивился Анатолий.

— Очень просто, мой милый, — засопел генерал. — Из управления в управление перебрасывают бездельников — «по собственному желанию», так сказать. Пора начать с этим решительно бороться. Строжайше пресекать! Рабочее место должно быть святым. Понимаю: моя категоричность кажется вам солдафонством, но ваш либерализм — это, в конце концов, измена собственным убеждениям. Может, я не прав? Может, я кажусь вам смешным?

Анатолий чуть заметно улыбался. Алексей Платонович, сжав кулаки, строго глядел в одну точку.

— Нет, — произнес Найда после минутного молчания, — смешного тут мало. Думаю, порядок везде нужен — и в семье, и в деле.

Анатолий так и встрепенулся. Глаза его немного сузились, и он с интересом уставился на отца. Он очень его любил и всегда поражался, открывая в нем новые для себя черты. Не так уж прост его батя, как может сперва показаться. Глыба, силища, целый мир!.. Вот он вынул сигареты, покрутил в руках коробку, подумал и произнес с уверенностью:

— Нет порядка — нет умения.

Сказал тихо, как нечто обычное. Без претензии на оригинальность. Но Анатолий почувствовал в этих словах особый смысл. Порядок для того, чтобы уметь!.. Дисциплина для того, чтобы научиться работать. Научиться подчинить себя главному направлению в жизни.

— В принципе верно… — поддержал Анатолий отца.

— Да что тут мудрить! — продолжал Алексей Платонович. — Правду говорит мой дорогой сосед: рабочее место должно быть святым! Потерял уважение к рабочему месту — потерял себя как работника. Пустое место ты! Разве мало у нас таких… потерянных? Ему все-все безразлично, ему наплевать и на мать и на отца. Когда присмотришься к такому, то видишь, что ничегошеньки он не умеет. Только кичится: я, мол, рабочий класс! Уважайте меня, почитайте!.. — Найда безнадежно махнул рукой. — Строгости у немцев, конечно, хоть отбавляй. Но мне наша душевность больше по нутру. Хорошо, когда и порядок, и умение есть — и все это идет от сердца.

Анатолию пора было ехать, он взял с собой и Тосю, у которой были какие-то дела, а скорее всего, ей не терпелось похвастаться перед подругами своими заграничными обновами, подаренными свекром. Когда они ушли, Найда с облегчением вздохнул и потянулся за бутылкой.

— А теперь давайте, Афанасий Панкратович, от души… — и налил генералу и себе по полной.

Анна Мусиевна ушла на кухню, и друзья остались одни.

Алексею Платоновичу не терпелось узнать мнение Климова о волновавшем его деле. Рассказал генералу, что ездил в Визенталь. От сиротского дома нет и следа. Но все-таки он разыскал одну бывшую воспитанницу этого приюта — дочь покойной Густы Арндт.

— Помните, я вам рассказывал о ней? Коммунистка. По заданию партии пошла работать в гестапо, чтобы спасать своих…

— Почему покойной? — поднял седые брови Климов. — Ей же удалось вместе с вами бежать из лагеря?

— Да, удалось. Она умерла совсем недавно. Года два назад, в Лейпциге. После тяжелых переживаний… Мужа убили нацисты. Маленькую дочку в сорок шестом переправили в Западную Германию. Здесь много неясного. Думаю, кто навел гестаповцев на след ребенка? Почему фашист Шустер увез Ингу на Запад?

— А что говорят сами немцы?

— Густу Арндт посмертно наградили орденом Республики. О ней помнят старые коммунисты, ее имя в почете. Я видел в музее несколько ее фотографий, писем, протоколов допроса… И фотографию ее мужа, Ингольфа Готте. Чудесный был человек, мы с ним сидели в одном блоке. Его убили при побеге из лагеря. Когда Инга подросла, Шустер втолковал ей, что Густа Арндт была настоящей арийкой, ведь это она предала ее отца, Ингольфа Готте. Все невероятно запутанно и сложно. Я так и не смог ничего объяснить Инге. Теперь у меня такое чувство, словно я перед ней виноват…

Они еще долго беседовали. Потом Анна Мусиевна принесла чай. Пили молча и думали все о том же. Было грустно оттого, что многое ушло в прошлое, кануло в бездну, и эта бездна поглотила тайну. Смерть Густы какой-то стороной касалась и Алексея Платоновича, именно теперь он почти совершенно отчетливо ощутил это, боялся сознаться самому себе в главном: ведь это Густа Арндт спасла его от верной гибели, а он, Найда, не смог в свое время спасти ее дочь. Не успел спасти. И этим обрек Густу на невыносимые страдания.

— Но ведь дочь вернулась, — сказал генерал Климов. — И, наверное, счастлива.

— Она счастлива, потому что не знает, как страдала ее мать.

— Вы правы. Не знать чужого страдания — значит уйти от этого страдания и не быть к нему причастным.

— Инга не была причастна, — твердо произнес Найда, — из-за того, что была ребенком, ничего не понимала… А вот я был… Только долго надо рассказывать… — Он вдруг поднялся, согнал с лица тень воспоминаний. — И вообще, уже поздно печалиться из-за этого. Спасибо вам, Анна Мусиевна, за радушие, гостеприимство, чудесный вечер.

Пошел в свою комнату. Присел на диванчик. Загляделся в завешенное тюлевой занавеской окно на туманно проступившие контуры соседнего дома. Напрасно он разволновался. Инга молода, энергична. И, конечно, счастлива. А впрочем, не ему, Найде, разбираться, кто счастлив, кто несчастлив. Столько о счастье написано, столько сказано, а не каждому оно достается в жизни, хотя каждый о нем мечтает, если говорить о счастье большом, о счастье настоящем. Есть у них в управлении инженер по технике безопасности — Кадера, два диплома имеет, детей своих уже на ноги поставил, трехкомнатная квартира над Днепром, сад, «Жигули»; все ему втайне завидуют: вот, дескать, счастливый, живет, будто в сорочке родился. Однако думалось Найде, что этот человек вряд ли чувствовал себя счастливым, недавно он признавался Найде чуть ли не со слезами на глазах: «Замучила меня дача, и машина, и мебель. Тому достань, тому дай, того ублажи! Знаю ведь, что в могилу ничего с собой не возьму, но как увижу, что у соседа есть, — сердце разрывается, будто рана в нем горит». Глядел на его измученное лицо Алексей Платонович, на мешки под глазами, на густую сетку склеротических жилок на щеках, и, ей-богу, было жаль человека.

Случалось, и у него кто-нибудь спрашивал: «А ты счастлив?» Он и сам задумывался, счастлив ли? Уже не молод, здоровье сдает, жена умерла. Семьи фактически нет. Другой бы на его месте загрустил, а он — нет, сдаваться пока не собирается, живет, работает, всю душу делу отдает. А стоило представить себя на верхотуре, где монтируется высотный дом, сразу из бескрайней синевы неба, с дальних степей на него наплывало ощущение окрыленности, а весь мир казался таким ясным, светлым, пронизанным золотом солнца, и он невольно начинал улыбаться, а те, кто наблюдал за ним в эту минуту, радовались за него: у нашего Найды все хорошо!

Если бы он только мог разделить с кем-нибудь это счастье, все отдал бы, нисколько ни поскупился. Вот и сегодня приехал издалека в чужую квартиру. Два месяца живет на его половине крановщица Ольга Звагина с детьми. Дочь инженера Звагина, с которым сидел в концлагере, вместе шел на смерть, — разве он мог оставить ее в беде? Неудачница эта Ольга, мыкается по свету как перекати-поле, не может устроить свою семейную жизнь. Найда, вернувшись с войны, долго разыскивал ее по адресу, который еще в Германии дал ему Звагин. Сперва нашел село, в котором у Звагиных была родня и куда его жена перед самой войной поехала отдыхать с маленькой Олей. Село сожгли оккупанты, людей расстреляли за связь с партизанами. И никакой Ольги Звагиной. «Не ищите, товарищ майор, ее мать во рву похоронена, сестры тоже…» — «А ребенок где?» — «Верно, забрал кто-нибудь из родни».

Снова искал, упорно писал по всем адресам и инстанциям, так как должен был сдержать данное товарищу слово. Разыскал, когда она уже была замужем. Через много лет передал ей последнее отцовское «прощай». Посидели, погрустили за бутылкой вина. Ольга была стройная, красивая женщина с большими глазами, полными печали, и, глядя в них, он снова вспомнил слова Звагина: «Не покидай ее! Прошу тебя, не покидай!» Ольга жила с мужем Костиком, тихим, чернявым, приятной внешности человеком. У них уже родилась Маринка, а потом вторая дочка, все как будто ладилось в семье, получили квартиру, и Костик похвалялся, что хочет купить «Москвича», дескать, хорошо зарабатывает, деньги на машину собрал. Потом Ольга написала Найде, что Костик завербовался на стройку. Долго о нем не было слышно, потом стал присылать деньги, изредка коротенькие письма. Через год внезапно объявился: нужен развод! Якобы фиктивный. Клялся, что фиктивный. Надо для одного дела. Она согласилась, и он уехал. Через некоторое время написал, что просит принять его, что устал, измучился, хочет жить дома. Но Ольга решительно заявила: нет! И даже когда приехал, и ползал перед ней на коленях, и молил, клялся, обещал — осталась непреклонной. Пускай уезжает туда, где хорошие заработки. А ей нужен муж и детям нужен отец настоящий. Тогда Найда перевез ее с детьми к себе: живите! При Костике Ольга работала продавщицей в продмаге — теперь не захотела. Алексей Платонович подсказал Ольге, что нужно пойти на курсы крановщиц, чтобы иметь солидную профессию. Ведь дочери растут! Было ей сорок, когда она с детьми поселилась у него. Хорошо, что Климовы свои люди, прямо как родные, а то и жить ему было бы негде.

Найда углубился в размышления, невольно прислушиваясь к тому, как в его квартире включили телевизор, послышался строгий Маринкин голос, — верно, она за что-то отчитывала свою младшую сестренку; потом они стали двигать мебель, раздался грохот — упал стул, а может, книжка, и Маринка вдруг громко засмеялась, ее звонкий смех теплым ветерком ворвался в душу Найды. «Пятьдесят четыре года — и такое горькое, нестерпимое одиночество», — подумал Найда.

Хотелось отдернуть гардину. Никакого дождя там нет. Завтра он поднимется на десятый, двенадцатый, пятнадцатый этаж, увидит монтажников своей бригады, окинет взором синий безбрежный простор — и к чертям, к чертям этот дождь! Нельзя человеку долго сидеть в маленькой комнате, когда за стеной слышится детский смех, веселая беготня и женский голос обращается к кому-то настойчиво и нежно.

Быстро постелил себе на диване, разделся и лег спать.

Сколько бы ни минуло лет, а при слове «Визенталь» в памяти Найды и теперь возникает плечистый, в клетчатом костюме и блестящих крагах молодой немец с фашистской свастикой на рукаве. Был он рядовым врачом в клинике своего папаши Генриха Шустера, отличался необыкновенно развитым чувством арийского патриотизма, мечтал попасть под штандарты СС, обожествлял фюрера, преклонялся перед древними готскими легендами и мифами, считал себя потомком нибелунгов. Но об этом Найда узнал позднее, в черные концлагерные дни, после операционного стола, на который уложил его Шустер-старший.

С Шустером-младшим он познакомился на рассвете 22 июня 1941 года. Ласково пригревало солнце, на холмистых немецких полях переливались созревшие хлеба, день обещал быть жарким, асфальтовое шоссе издавало смолянистый сладковатый запах. Вилли Шустер, подтянутый, с солнечными бликами на крагах, в охотничьей шляпе с перышком, стоял на шоссе и ругался то ли от злости, то ли с перепугу:

— Сволочь!.. Красная сволочь!..

Он и в самом деле испытывал страх и от этого еще больше раздражался. Лицо его налилось кровью: он еще не мог понять, чем это происшествие на шоссе обернется для него в дальнейшем. Ведь он, молодой член национал-социалистской партии, вояка из местного штурмового отряда, право же, не виноват, что произошла такая нелепая авария — ясным солнечным утром, в триумфальный час начала «великой исторической битвы с большевизмом».

А быть может, виноват ты, Алексей Найда, советский парень в серой кепочке, в пиджачке из простой дешевой материи, водитель советской посольской машины? Может, недостаточно проинструктировали тебя в посольстве, не напомнили о том, что ты комсомолец, бескомпромиссная душа, работаешь не в давней добропорядочной Германии подобострастных бюргеров, среди веками устоявшегося «орднунга», аккуратности, уважительности к иностранцам, а в Германии, задымленной пожаром рейхстага, в Германии концлагерей, бесчинств, гестапо и доносчиков?

Найда вез в Берлин ответственного работника советского посольства Антона Васильевича Звагина. Из того, что повидали в пути, было ясно: не сегодня завтра, найдя подходящий предлог, фашисты обрушатся всеми своими бронированными дивизиями на советскую границу, на советские города и села.

В воскресенье, еще до рассвета, Звагин и Найда выехали из Лейпцига по главной берлинской магистрали и сразу же попали в скопление войск, бронированных машин, санитарных автобусов, маршевых колонн; их оглушил рев моторов, писклявые звуки губных гармошек и помпезные, бравурные марши, которые неслись отовсюду: из репродукторов, из военных автомашин, прямо с неба. Вся немецкая земля, казалось, гремела от этих громогласных мелодий, от них содрогались деревья, поля, каменные дома, старинные замки, их горланили молодые солдаты с засунутыми под левый погон пилотками, раскрасневшиеся, беззаботные, нетерпеливые, как мальчишки, которые собрались на невинную воскресную прогулку за город.

— Война! — сказал Звагин, уловив несколько слов из громкоговорителя на одной из узеньких улиц городка, через который они как раз проезжали.

— А может, просто маневры вермахта? — попытался отмести мрачное предположение Алексей.

— Нет, объявлено по всей империи, — отрубил жестким, ледяным голосом Звагин, поглядывая на солдатские мундиры за стеклом автомашины.

«Значит, началось, — подумал Алексей, крепче сжимая баранку. — Вот так, с песнями и музыкой».

Найда знал, что такое война, — две недели он проторчал в лютые морозы, на ледяном ветру перед линией Маннергейма, когда их, только что сформированный полк лыжников-стрелков, бросили на прорыв. Тогда ему, водителю минометной роты, впервые довелось встретиться со смертью. Подвозил снаряды на огневые позиции, попал под артобстрел, задний скат оторвало начисто, и перекосившийся кузов завалился набок так, что ящики с минами съехали в обледенелый сугроб. Страха не было, только мучила мысль о том, что на батарее его ждут с минами, что скоро начнется артподготовка, а он застрял. Но в следующий миг предостерегающе просвистела пуля финского снайпера, и Найда кинулся за ящики со снарядами и притаился там, чувствуя свою беспомощность. Снайпер держал Найду под прицелом несколько часов, пока его самого не сняли наши стрелки, прочесывавшие лес. После на батарее смеялись — мол, финская «кукушка» чуть не подстрелила украинского соловья (у него был неплохой голос). С того дня у Алексея Найды в волосах появилась первая седая прядка.

Финская закончилась быстро. Потом был отпуск в родной Харьков, встреча с матерью в их кирпичном доме возле Сумского базарчика, вкусные утренние пирожки, прогулки по городу, кинофильмы в кинотеатре «Прогресс» и веселые вечера с девушками в скверике, напротив Шевченковского театра. Настоящую войну Алексей себе не представлял и вместе с другими беззаботно и уверенно пел: «Если завтра война, если завтра в поход…» Всем хотелось верить, что война еще далеко, возможно, ее вовсе не будет, а если она и начнется, то закончится, конечно, скорой победой наших войск и полным разгромом врага. Снова и снова в кинотеатрах показывали «Профессора Мамлока», настроение у всех было боевое, задорное. Пусть только начнут — станут пенять сами на себя!»

Но как бы задорно ни пели парни о будущей войне, где-то в подсознании уже зарождалось чувство тревоги, война давно входила в их жизнь, настраивала на суровый лад. И поэтому сейчас, глядя сквозь ветровое стекло на немецкие маршевые колонны, на полевые немецкие кухни, которые тащили толстогрудые битюги, на прицепленные к грузовикам пушки, Алексей чувствовал себя так, словно все это уже было им пережито давно, еще задолго до финской кампании. Ему казалось, что еще в невероятно далеком прошлом, когда они, мальчишки, идя в школу, забегали в Шатиловский яр пальнуть из пугача или же устраивали засады за деревянными заборами, подстерегая своих «противников» из соседнего двора, забрасывали их камнями и атаковали, вооруженные самодеятельными деревянными ружьями, тогда, вероятно, и происходила их внутренняя подготовка к суровому будущему, к настоящей войне со всей ее жестокостью, болью и страданиями, и уже тогда, рисуя в стенной газете карикатуру на Гитлера, который угрожает бомбой красноармейцу в длинной серой шинели, Алексей как бы созревал для великой и справедливой ненависти.

— Проезжай, не останавливаясь! — велел ему Звагин.

Их пытался оттеснить в сторону солдат-регулировщик с белой повязкой на рукаве, он азартно махал флажком, что-то кричал, яростно выкатив глаза, но машина покатила дальше, и регулировщик исчез в громыхающей дорожной кутерьме.

Нужно было ехать как можно быстрее, преодолевая эти, забитые солдатней, километры до Берлина. Только скоростью они могли спасти себя, избежать встречи с жандармерией. Они оказались в глубоком вражеском тылу, за линией фронта, и это вселяло чувство смертельной опасности.

Найда мельком глянул на Звагина, невысокого, сухощавого человека в очках, в кепке, хотел прочесть на его лице смятение или, может, тревогу, но тот сидел прямо, смотрел, прищурясь, вперед, и что-то упрямое и непреклонное таилось в его взгляде. Алексей, стараясь подавить в себе нервное возбуждение, внезапно подумал, что ничего, в конце концов, и не случилось, наоборот, все может обернуться хорошо, во всяком случае — быстрым разрешением конфликта, потому что советские танковые дивизии (в их могуществе Алексей не сомневался) остановят гитлеровские полчища, немецкие пролетарии поднимут голос протеста, Германия всколыхнется, тельмановцы-подпольщики выйдут на улицы, фашисты струсят, и Гитлер запросит мира. Пожалуй, месяц, не больше. Главное — добраться до посольства в Берлине, а там будет полный порядок. Мы еще свое покажем!

В эту минуту на большак с боковой дороги стремительно выскочил маленький грузовичок. Хотел, верно, проскочить, пока не приблизится новая танковая колонна. Зазвенело выбитое стекло, взвизгнули тормоза, небо в глазах Найды опрокинулось, и вокруг стало тихо.

— Доннерветтер! — раздался из кабины грузовичка мужской голос.

Звагин, схватившись за ногу, подался всем телом вперед, лоб его был изранен осколками стекла, и кровь густо заструилась по лицу.

Из кабины грузовичка уже выпрыгнул плечистый стройный немец в клетчатом пиджаке, охотничьей шляпе и высоких сверкающих крагах. Похоже, завзятый наци, так как на руке черная повязка со свастикой в белом кружке, выправка как у отлично вымуштрованного солдата. В глазах — испуг, рот нервно перекошен: видимо, решил, что напоролся на сановного чиновника или военного командира, и все это может ему дорого обойтись. Но, разглядев дипломатический номер, немец почувствовал облегчение, и его страх перешел в гнев.

— Саботаж на дорогах рейха! — выкрикнул он, обращаясь к нескольким штатским, с любопытством глазевшим на происходящее. Им интересно было поглядеть на русских, возможно первых пленных, на то, как теперь будут с ними обращаться, хотя они, собственно, ничего не сделали и ни в чем не виноваты.

Стройный молодой немец в крагах (люди из грузовичка называли его «господином Шустером») уже отдавал распоряжения. Чего, мол, церемониться? Русские осмелились в такой день выехать на открытую трассу да еще нарушили покой немецких граждан, повредили его машину! Он приказал перенести раненого Звагина в кузов его грузовичка, туда же приказал перейти Найде.

— Шнель, шнель! — покрикивал он. — Дер вег мусс фрай зайн![1]

Чего-то он все-таки опасался и хотел как можно быстрее покинуть это место, слыша грохот приближающейся бронированной колонны.

— Шнель! — кричал он на парней, которые, на его взгляд, слишком бережно усаживали в кузове Звагина.

Доехали до городка с красивым названием Визенталь. Аккуратные домики были увешаны черно-красными флагами, на улицах мало жителей, возле домов и в переулках стояли военные машины, площадь полнилась звуками какого-то величественного песнопения. Услышав его, Звагин зашевелился, и в уголках его губ застыла горькая улыбка. Он сказал Алексею глухим, обессиленным голосом:

— Вагнеровский «Тангейзер»…

И закрыл глаза. Машина остновилась перед больницей — двухэтажным серым домом с большой аптечной витриной внизу. Немец в охотничьей шляпе вошел в здание, вскоре явились санитары и понесли Звагина в больницу. Что поделаешь, хотя и большевик, а надо оказать помощь; к тому же, решил, наверное, молодой немец в крагах, птица эта может быть большого полета. Шофер тоже нуждался в помощи.

Доктор Шустер (отец немца в крагах), круглолицый лысоватый господин, был весьма доброжелателен, даже предупредителен, но вел себя как-то неуверенно. С сыном его связывали, видимо, довольно неясные, напряженные отношения, и трудно было понять, кто над кем старший и кто кому должен подчиняться. Сын покрикивал, отец послушно выполнял его приказы, порой же и в его голосе появлялись властные нотки, и тогда Шустер-младший становился покорным.

Когда Звагина положили на операционный стол, чтобы загипсовать ногу, отец с сыном долго о чем-то совещались. Молодой Шустер словно в чем-то убеждал старика, с чем тот никак не хотел согласиться, и между ними вспыхнула словесная перепалка. Потом Шустер-старший утвердительно кивнул головой, сестра подала ему марлевую повязку, ванночку с гипсовыми бинтами, и Шустер-младший, облегченно вздохнув, отошел в сторону и стал наблюдать за процедурой.

После перевязки Звагин и Найда очутились в небольшой темноватой комнате с окнами, выходившими на центральную магистраль города. Долго молчали: Звагин — лежа навзничь на кровати, Найда — примостившись у него в ногах. Их одели уже в яркие оранжевые больничные халаты, и они чувствовали себя в них настоящими узниками этой мрачной палаты.

Действительно, помещение — как тюремная камера, в коридоре, словно часовой на посту, безотлучно толчется санитар. Но самое худшее — их почти детская беспомощность и беззащитность среди этого рева танков, шума голосов и команд, несущихся с улицы, из громкоговорителей, из распахнутых окон домов и набитых солдатней машин. Найда вздрагивал от каждого выкрика, от каждой команды и все более убеждался в том, что у немцев все идет отлично: даже подчеркнутая доброжелательная обходительность доктора Шустера говорила ему о тяжкой беде, которая обрушилась на его Родину.

Непонятным человеком был старик Шустер. Возможно, сочувствовал им, испытывал жалость и даже хотел как-то помочь в беде. Во время перевязок он с бесхитростной деловитостью и обстоятельностью пересказывал им сообщения имперского радио, обрисовывал события на Восточном фронте: столько-то взято в плен русских солдат, а под Львовом немецкие танкисты разбили отборные бронированные колонны врага. Русские — молодцы, фюрер отдает должное стойкости красных, но, к сожалению, существуют жестокие законы войны, когда сила ломает силу, и тут уж ничего не поделаешь.

— Куда же теперь нас? — спрашивал Звагина Алексей, будто от этого молчаливого, сдержанного человека зависели его жизнь и его спасение. Участник гражданской, один из строителей Днепрогэса и Харьковского тракторного, инженер Звагин казался Алексею несгибаемым, умеющим все предвидеть, все понять. Только он мог найти выход из создавшегося положения.

— Шустеры, видимо, получили указание сверху, — глухо говорил Звагин. — О нас знают больше, чем мы думаем. И бесспорно, наша жизнь им не безразлична.

Найда знал, что Звагин был инженером-фортификатором с мировым именем, его работы по истории военно-инженерного дела изучались военными академиями всего мира. Шустер-младший мог сообщить начальству, кто попал в его руки, и теперь ожидал окончательного решения.

Пятый день Звагин и Найда в клинике Шустера: перевязки, осмотры, чистое белье, шум на улице и бесконечные радиосводки имперской ставки: «Доблестная дивизия генерала Дицмана овладела… После тяжелых боев гренадеры Фельдштейна ворвались в Барановичи… Немецкая армия выполняет историческую миссию…»

— Нужно что-то делать! — с растерянным видом говорил Алексей Звагину, который с гипсовой глыбой на ноге лежал в мрачной полудреме.

— Бежать, — сказал Звагин.

— С вашей-то ногой?

— Моя нога… действительно никуда… Вот и получается… — Звагин понизил голос до шепота, — что тебе одному… Иначе погибнем оба…

— Вас не брошу, — твердо заявил Найда.

— Должен, Алеша… Передам тебе кое-что… Запомни…

Найда не соглашался. Надо искать людей. Есть же тут порядочные немцы. Они помогут, спасут, сообщат, куда можно эвакуироваться.

Смешное, неуместное слово «эвакуироваться» даже слегка развеселило инженера. Он ответил с горькой шутливостью, что для эвакуации нужны плацкартные билеты, а где их раздобудешь в военное время!

Минутами Звагину становилось лучше, и тогда он пытался ободрить своего водителя. Рассказывал разные истории из своего прошлого, говорил о книгах любимых писателей, особенно о Жюле Верне.

— Если попадешь домой, обязательно прочти его «Таинственный остров». Славный был этот Жюль Верн. Верил в добро и подсказывал людям, как за него бороться.

Шутки шутками, а положение становилось все серьезнее. Немцы следили за своими пленниками, глаз с них не спускали. Установили круглосуточный пост у двери палаты. Алексея всего передергивало, когда появлялась нагло усмехавшаяся физиономия в полицейской фуражке. Немец спрашивал, не требуется ли чего-нибудь «русским пленным», не позвать ли сестру милосердия или доктора.

— Мы — не плен-ны-е! — кричал ему в лицо Найда. — Мы — представители посольства… Вы за все ответите…

— О, слушаюсь! Посольство! Дипломаты! — хитро ухмылялся пожилой, с виду вполне добропорядочный немец в халате санитара и грубых, ярко начищенных сапогах. — Аллес гут! Аллес гут!

Рука у Алексея тем временем почти зажила, для таких, как он, в эту военную пору место было не в больничной палате. Найда понимал, что они в плену и не вольны распоряжаться собой.

Доктор Шустер по-прежнему был любезен, не упускал случая поболтать со своими «пациентами», радовался, что его понимали и что иной раз Алексей даже мог ввернуть одно-два словечка по-немецки.

Звагин при нем едва сдерживался и, только Шустер оставлял палату, выливал перед Алексеем всю свою горечь:

— Такие вот породили Гитлера, все эти купчики, торговцы. Они ради лишнего пфеннига готовы на любую подлость. Потенциальные преступники. А его сын — стопроцентный фашист. Вчера во время перевязки папаша похвастался, что Вилли принят в СС и на днях его назначают начальником охраны местного лагеря. — Звагин поднял голову: — Беги, Алексей! Поздно будет!

Вот тогда они впервые увидели Густу.

Кажется, она возвратилась из отпуска. Вошла вместе со старым Шустером в идеально накрахмаленном халате, стройная, бледная, с большими, как бы удивленными глазами.

Шустер указал на Звагина и коротко что-то пояснил. Она кивнула головой, то ли соглашаясь, то ли подтверждая его слова.

Позднее явилась одна.

— Я буду вашей патронессой, — стоя на пороге, проговорила строгим тоном, но в ее строгости чувствовалось что-то недоговоренное, смотрела на них долго, пристально изучая каждого.

Потом стала заходить по нескольку раз в день, а однажды явилась с Шустером-младшим. Он с ней был предупредителен, ловил каждое ее слово, мягко, но настойчиво пытался ей что-то внушить. Видно, Густа была ему небезразлична.

— У меня указание от партайгеноссе Шлоссера… — сказал он ей с таинственным видом по-немецки, но остальных слов не было слышно — он понизил голос до шепота.

И снова Густа спокойно, с достоинством кивнула головой. Ясно, мол, примем во внимание. Шустер широко распахнул перед ней дверь, и они вышли.

Ночью Звагину стало плохо, поднялась температура, и он впал в забытье. Найда клал ему на лоб холодные компрессы, поил водой, а потом принялся стучать в дверь.

Дежурила Густа. Услышав стук, вошла в палату, плотно притворила за собой дверь. Лицо ее было испуганным, движения порывистыми. Такой Алексей ее видел впервые, куда девались всегдашняя выдержка, неприступность, строгость. Лицо стало милым, как у ребенка, губы вздрагивали от волнения.

— Его нужно забрать отсюда… Немедленно забрать…

Сделала укол, дала лекарство, присела на краешек кровати у него в ногах и вдруг, закрыв лицо, разрыдалась. Алексей смотрел на нее с подозрением. Что-то странное с ней происходило, ему почему-то стало жаль девушку и самого себя жаль, особенно больного Звагина.

Когда она ушла, Звагин, с трудом разлепив веки, сказал:

— Она похожа на мою Катерину. На жену мою.

И внезапно, чего с ним никогда не бывало, открылся перед Алексеем. Рассказал, что жена у него врач, славная, милая, только болеет после первых неудачных родов. Потом, уже перед самой войной, родилась у них дочка. Назвали Ольгой. В начале июня они отправились к родным на Черниговщину, там, верно, и застала их война. Что с ними — не знает…

— Екатерина — запомни. И доченька — Ольга, — проговорил он чуть слышно, совсем ослабев от своего рассказа. — Если что… На Черниговщине… Сосновка…

— Сосновка, — повторил Алексей, стараясь запомнить название села, — Ольга… Екатерина Звагины… Никогда не забуду!

Всю ночь провел Алексей Найда без сна, лихорадочно раздумывая над словами Густы и пытаясь понять, почему так странно она вела себя сегодня, что так разволновало эту гордую, неприступную немку с большими глазами, в которых таилась печаль.

Утром доктору Шустеру доложили о состоянии Звагина, и он внимательно осмотрел больного. Новых лекарств не назначил. Найда снова напомнил ему о посольстве, о необходимости связаться с Берлином, он даже рискнул припугнуть его тем, что в Москве могут быть осложнения с немецкими инженерами.

Шустер взорвался. Этот русский смеет угрожать ему в его собственной больнице, за сотни километров от Берлина, когда по улицам день и ночь лавиной движутся войска, грохочут танки, а репродукторы приносят все новые и новые сообщения о победоносном наступлении славных армий группы «Центр» и группы «Юг»…

Однако доктор Шустер принял слова Найды к сведению.

— Понимаю, вы имеете право требовать, — проговорил он, взяв себя в руки. — Но вам нечего опасаться. Вы для нас — пострадавшие. Война на фронте. Тут — глубокий немецкий тыл.

Оставался еще один шанс — швейцарское посольство. Но на просьбу Звагина дать ему возможность переговорить по телефону с Берном (может, оттуда сообщат в Москву) доктор Шустер, болезненно скривившись, ответил отказом, хотя и не в грубой форме.

— К сожалению, ничем не могу помочь. Война!

Ночью к ним неожиданно явилась Густа: лицо бледное, испуганное. Глядя на русских, решала, к кому из них подойти и сказать то, что хотела. Длинный белый халат делал ее похожей на девочку-подростка, но глаза были необычайно серьезны.

Наконец приблизилась к постели Алексея и скороговоркой произнесла:

— Конрад передал, что вас… не отпустят…

— Не понимаю, сестра, — с трудом подбирая немецкие слова, ответил Найда и кивнул в сторону Звагина: — Ему скажите.

Она так же бесшумно подошла к Звагину. Он выслушал ее и посмотрел на Алексея. Густа поспешно вышла из палаты.

— У нас появился сообщник, — удивленно, будто не веря в это, сказал Звагин. — Даже два, если считать ее друга Конрада.

— Вы считаете, что в этой стране у нас могут быть сообщники? — с сомнением в голосе спросил Найда.

— В каждой стране есть настоящие люди.

— Что она вам сказала?

— Нас предупреждает ее друг… Не знаю, кто он… Нам, если удастся, попробуют помочь. Гестапо знает обо всем и будет действовать не откладывая.

Найда не поверил. Чепуха! Возможно, провокация. Скорее всего — провокация. Да, да, любовница Шустера хочет помочь своему дружку. И придумала этого Конрада. За несколько дней Алексей столько пережил, на такое нагляделся, что теперь все немецкое стало для него враждебным и ненавистным. Где их классовая солидарность? Где тельмановские отряды? Где подпольщики? Ни малейшего протеста, а только «хайль!», «хайль!». Кажется, нет ни одного немца, который бы при этом слове не приходил в дикий восторг.

— Дрессированные звери! — с глухой ненавистью говорил Алексей.

— Ты забыл о Конраде.

— Не верю никаким конрадам!.. Дрессированные звери!..

Звагину было трудно спорить, да он, собственно, во многом соглашался со своим молодым другом, возможно, даже более, чем тот, кипел от ненависти, горечи и разочарования и все же продолжал оставаться трезвым политиком и убежденным ленинцем. Знал, что все это ненадолго. Придет время, отворятся тюрьмы… Впрочем, спорить сейчас ни к чему… Надо надеяться, что их вызволят отсюда Густа и ее загадочный Конрад. Звагин, пересилив слабость, слабо улыбнулся и лукаво подмигнул Алексею: не стоит плохо думать о девушке с такими добрыми глазами. Особенно если она явно симпатизирует одному из них. Да, да, симпатизирует! А такие вещи иногда бывают посильнее всего прочего.

Намек не понравился Алексею, и он почувствовал себя уязвленным. Неужели инженер всерьез думает, что он, Найда, способен сейчас волочиться за немецкой девушкой? И в то же время в словах Звагина была правда. Не раз он пытался заговорить с Густой, предлагая ей свою помощь, хотел что-либо сделать для нее. И взглядом иногда окидывал ее худенькую фигурку, лицо, пухлые, как у ребенка, губы. Мог бы даже признаться себе, что она ему нравится, хотя в теперешнем их положении это было невероятно, просто дико! И все-таки нравилась, нравилась!..

Может быть, поэтому Алексей вдруг легко согласился со Звагиным: если есть Густа, есть где-то Конрад… придет освобождение… Он с радостным облегчением начал цепляться за маленький островок своего спасения, островок веры, где можно было снова найти равновесие, ощутить уверенность, что не все немцы — фашисты и не все пошли воевать против его страны. Так хотелось не утратить под собой эту последнюю желанную твердь. Звагин, пожалуй, был прав. Все это ненадолго. За год службы в посольстве — его направили в Берлин сразу после финской, как только демобилизовался, — Алексей все-таки научился различать за внешней, словно бы для всех одинаковой, респектабельностью немцев людей различных классов. Спесивый, с высоко вздернутой головой господинчик — это одно, с ним будь осторожен, в меру вежлив, но и в меру тверд, может, даже строг, и совсем другое — иметь дело с работягами, с аккуратными трудолюбивыми рабочими, со словоохотливыми, медлительными бауэрами — тяжелые, в мозолях руки, загорелая дочерна кожа на шее…

«Видно, правда ваша, Антон Васильевич, — мысленно обратился он к своему тяжело раненному другу, — люди тут всякие. И всего можно ожидать».

Гестаповцы пока не появлялись. Не было никаких перемен ни в худшую, ни в лучшую сторону. Все те же перевязки, казенные улыбки старого Шустера, обещания что-то выяснить.

Иногда в клинику заглядывал Шустер-младший. С черной свастикой на рукаве, с пистолетом на поясе, военная выправка, солдатский шаг. И все же в чем-то неуловимом — настороженность. Пробовал заговаривать со Звагиным. Намекал на полную безвыходность, Москва и Берлин, мол, уже обменялись дипломатическим персоналом, но вы, герр Звагин, в числе тех, кто не пользуется дипломатическим иммунитетом (где-то, подлец, успел услышать и такое!). Было ясно, что инженера Звагина он держал по приказу сверху, что какие-то берлинские сановники чего-то хотели от него, что Шустеру было приказано настаивать, давить, уговаривать.

— Я им нужен как военный фортификатор, но Шустер еще не знает, как я отнесусь к этому. Я чувствую: он готовит почву.

— Ведь ваши книги переведены на немецкий! — воскликнул Алексей.

— Верно, их больше интересуют мой мозг и мои руки. Однако… — Звагин окинул тусклым взглядом свое исхудавшее тело, посмотрел на гипсовую глыбу на ноге, — ничего они из меня не вытянут.

И в его голосе Алексей уловил металлические нотки. Он невольно оглянулся на дверь — рано или поздно к ним должны были явиться из гестапо, из полевой жандармерии, от самого черта-дьявола.

Ночью снова дежурила Густа. «Это хорошо, — решил Алексей, — либо она поможет нам, либо самим нужно на что-то решаться!» План у него был элементарно простой, мог удаться, по крайней мере на первом этапе, а дальше… Дверь в коридор, как всегда, не заперта, санитар-охранник, верно, храпит под окном, и нужно только подкрасться к нему… Нижняя дверь не запирается. Найда слышал, как после полуночи заходили полицейские и звонили из вестибюля. Главное — на улицу, на свободу, а там пускай ищут…

Густа пришла раньше. Была сдержанная, резкая и одновременно какая-то растерянная.

— Добрый вечер, — проговорила она ровным, бесстрастным голосом. — Как чувствуете себя, господин Звагин, и вы, господин Найда?

Они подняли головы с подушек. Алексей даже оперся на локоть. Теперь все зависело от того, что она скажет. Поздоровается и уйдет или… И почему, собственно, пришла раньше? Почему такая подчеркнуто холодная, такая чужая?

Нет, не холодная и не чужая.

Вот она шагнула вперед, положила руку на спинку кровати Алексея, рука словно стала еще тоньше и прозрачней.

— Мой брат просил сегодня… Готовьтесь к побегу… Сегодня ночью…

«Ага, призналась, что это брат…»

— …Я принесу одежду, а вы ждите… Старый Шустер празднует повышение своего сына… Он пьян. Может заглянуть сюда. Будьте готовы…

Она вышла в коридор, оставив после себя аромат душистого мыла.

Внизу слышался возбужденный говор, потом раздалось протяжное, немного заунывное пение, сквозь которое прорывались выкрики, смех, — и снова пение. Там ходили, передвигали стулья, кричали, спорили между собой. Что там такое? И почему так мрачно поют?

— Кого-то провожают на фронт, — тихо сказал Алексей.

— Может, поэтому «брат» и откликнулся сегодня? — чуть погодя подал голос Звагин. Оранжевый халат его был расстегнут, он тяжело дышал.

Алексей лежал, глядя в потолок. Его не интересовали песни и пьяный галдеж внизу, в аптеке, однако и он пытался связать ночную оргию у Шустеров с визитом Густы. Он старался представить себе сонно склоненную фигуру санитара (если он вообще сидит сейчас там!), тусклый свет в длинном коридоре, лестницу (ежедневно ходил по ней на перевязку в кабинет Шустера), тесный вестибюль внизу, высокие с бронзовой решеткой за стеклом двери. И внезапно мысль об этих зарешеченных дверях вызвала в нем страх, ощущение безвыходности, абсолютной беспомощности, когда можешь только лежать, как сейчас, в чистой, выглаженной пижаме (чистота в больнице была идеальной!) и ни на что не надеяться. Ему вдруг стало ясно, что они пропустили спасительное время, возможность выбраться отсюда, фронт откатился далеко-далеко, сотни километров вражеской территории отделяют их от родной земли.

Неожиданно пение внизу оборвалось, задвигались стулья, послышался властный окрик, хлопнула одна дверь, другая, третья… Алексей бросил взгляд на окно, словно ища там спасения. Ночь стояла темная, тяжелая, настороженная, не слышно было даже рокота моторов и лязга гусениц на мостовой. Лишь чернотой вливалась в окно тишина, гигантская тишина в огромном затаившемся мире.

На лестнице послышались шаги, кто-то тяжело поднимался, за ним шагал другой — легко и быстро, и Алексей сразу догадался, что это отец и сын Шустеры. После выпивки решили проведать своих пленников.

Шустер-младший вошел в палату первым, в эсэсовской форме шарфюрера он казался старше и солиднее. Отец был в коричневом костюме — узенькие брюки, тесный короткий пиджак, сбившийся на сторону галстук, лицо бледное, одутловатое, но с сияющими радостью и гордостью глазами.

— Господа, — обратился он к Алексею и Звагину, которые встретили вошедших, неподвижно лежа на своих койках. Только Найда чуть приподнялся на правый локоть. Старый Шустер весь светился добродушием. — Господа, вы не возражаете против нашего позднего визита? Вижу, вы не спите… Простите нас, господа, но сегодня мы очень счастливы! Да, да, мы очень счастливы… У нас радостный день, господа!..

Он поставил посреди палаты стул, грузно опустился на него, расставив коротенькие крепкие ноги.

Шустер-сын, в хорошо подогнанном мундире, в скрипучих сапогах, стал рядом, положил на спинку стула руку.

— Господа, — снова повторил старый Шустер, — вы, наверное, слышали наши голоса, наше пение… У нас такая радость, господа.

Он выдержал нужную для большего эффекта паузу, глянул на неподвижное под одеялом тело Звагина, покосился на чуть приподнявшегося Алексея и лишь тогда высоким звенящим голосом сообщил, что войска фюрера сегодня вошли в Смоленск. Дорога на Москву открыта, теперь дело лишь в нескольких днях — и доблестные части Гудериана вступят в большевистскую столицу.

— Через неделю мы будем на Красной площади, — добавил с пьяной ухмылкой Шустер-младший.

— Вы слышите, господа? Через неделю! — повторил старик, радостно кивая головой. Его пухлое розовое лицо расплылось в улыбке, и он снова стал похож на добродушного доктора, а еще более — на отца, который доволен своим сыном, гордится им, даже готов молиться на него. — В такую великую минуту мой Вилли, — он похлопал сына по руке, — принят в войска СС. Верность нибелунгов в крови у каждого арийца, но доказать ее дано не всякому. Мой сын признан достойным.

Был ли он пьян, или это была просто наглость, просто вызов обреченным, безоружным узникам? Даже Вилли Шустер слегка смутился от отцовских речей. Прервал его резким взмахом руки и шагнул к койке Звагина.

— Мы пришли для деловой беседы, — поспешно сказал он, и в его сузившихся глазах блеснула настороженность. — Вы подпишете заявление… Понимаете, о чем я говорю… Несколько формальных слов, обращенных к фюреру. Вы — инженер, господин Звагин. Вы известный инженер. Вы будете служить великому рейху, и за это фюрер представит вас к высокой награде.

Вот, значит, для чего старик завел свою мерзкую болтовню о победе армий Гудериана и для чего их держали здесь почти целый месяц. Инженер Звагин должен служить фюреру. Коротенькое формальное заявление… Алексей из отдельных слов понял все. Понял, что речь идет о чем-то ужасном и невозможном, чего требуют от инженера. Именно сейчас, именно в эту ночь, когда Густа пообещала помочь, когда появился Конрад с друзьями… Оцепенев, Найда смотрел на мертвенную желтизну лица Звагина и лихорадочно соображал, что предпринять, как отсрочить беду. Ведь у них одна-единственная ночь, невозможно ее терять, такой случай никогда не повторится.

— Звагин… очень болен, — с трудом подбирая немецкие слова, произнес Найда. — До завтра, господин Шустер.

— Уже утро, я не могу ждать, — заявил Вилли.

— Оставьте бумагу… до утра… — снова попытался вмешаться Алексей.

— Найн, найн, найн! — почти истерически выкрикнул Вилли.

Быстро вынул из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Звагину, который с отсутствующим выражением лица смотрел в потолок.

— Подпишите. — Он упрямо держал листок, ждал, даже ободряюще улыбался. Мол, ничего страшного, обычная подпись.

Слышно было, как слегка поскрипывают его высокие, до блеска начищенные сапоги. Молчание затягивалось, Вилли начинал нервничать. Старый доктор попробовал его отговорить, шепнул ему что-то на ухо. Сын огрызнулся:

— Я должен сейчас же в Берлин… сейчас же… до утра… — и подошел ближе к кровати. Листок опустился. — Слышите, господин инженер? Война русскими проиграна. Выбора нет. Всякий цивилизованный человек понимает, что в такой ситуации следует выбирать благоразумный выход.

Звагин упорно смотрел в потолок. Чувствовалось, что он с трудом сдерживает себя. Были бы силы… Эх, были бы силы! У него обострились скулы и в глазах потемнело.

— Ну?! — угрожающе повысил голос Шустер-младший.

Звагин молча перевел на него взгляд. Смотрел и молчал.

У Вилли иссякло терпение.

— Вы хотите заставить меня прибегнуть к крайним мерам? — Он сжал кулаки.

Старик попробовал спасти положение и быстро пересел на край кровати. Он был весьма ловок, видно, умел выходить из сложных ситуаций. Ему вовсе не хотелось упускать такой изрядный куш: держали, держали у себя, кормили, спасали, было столько надежд, и теперь — отдавать в гестапо? — на его дряблом лице появилось выражение огорчения и боли.

— Мы спасали вас в самую трудную минуту, и вы должны нас понять, — заговорил он отеческим тоном. — Гестапо — это лагерь, тяжелые условия, возможны разные эксцессы… Подумайте: служить «новой Европе», служить европейской цивилизации… в конце концов, что может быть разумнее, господин инженер! — Он слегка наклонился к Звагину, даже погладил пухлой ладонью гипсовую повязку на ноге Звагина. — Надо всегда сохранять благоразумие…

И, сказав это, положил возле руки Звагина развернутый лист. Вот он, только остается подписать — и все.

Звагин, казалось, лишь теперь пришел в себя и как-то искоса глянул на бумажку. Закрыв глаза, тихо, осторожно сдвинул ее на край койки. Бумажка упала на пол.

Ее тут же подхватил Вилли. От злости на щеках его заходили желваки.

— Фанатик, как все большевики! — прошипел он отцу. — В лагере мы ему покажем! Там он подпишет и не такое!

Рванул дверь, гаркнул куда-то вниз:

— Немедленно в лагерь!

Алексея будто вдавило в стену. Он задохнулся от отчаяния, безысходности их положения. Где же Густа? Где ее брат Конрад?.. Дюжие немцы в мундирах уже стаскивали Звагина с кровати, кто-то подбежал к Найде, обыскал его, обшарил кровать и тумбочку.

Когда Найду вели через вестибюль, он среди белых халатов и сонных встревоженных лиц увидел Густу. Она в оцепенении стояла, прислонившись к стене, и крепко рукой зажимала рот. В глазах ее был ужас.

Так и пошел к машине, спиной чувствуя ее взгляд, еще надеялся на чудо, ждал, что она крикнет ему вслед — и все изменится.

На улице было холодно, и Алексей зябко кутался в оранжевый больничный халат. Следом за ним на носилках выносили инженера Звагина.

Далеко видно из кабины Ольгиного крана. За Днепром, за далями сереют какие-то крохотные строения, тянутся шлейфы дымов, зеленеют лесопосадки. Вот так, позабыв о кране, смотреть и смотреть бы вдаль, и тогда покажется, будто сидишь не в тесной своей кабине, а паришь в воздухе, а под тобой — земля в застройках, в стальных блестках днепровских рукавов, и не понять, где небо, а где горизонт.

Но только в мыслях позволяет себе летать Ольга Звагина, крановщица башенного крана КБ-160, могучего сооружения, ажурной башни, где находится ее, Ольгино, ласточкино гнездо, отсюда она легкими движениями руки управляет мотором, тросами, всем движущимся остовом крана, поднимает с площадки панели, разносит их по монтажным точкам.

Чуть зазеваешься, и уже звеньевой Петр Невирко машет рукой: давай! давай! В каске, на фоне кудрявых облаков, он кажется Ольге немного забавным, каким-то игрушечным — поднял руку, и она, слившись взглядом с этой рукой, зорко следит за каждым ее движением, за каждым еще не сказанным «майна-вира», и так хочется ей, чтобы Петр на нее не сердился, чтобы все у нее получалось отлично, по-настоящему.

Она была намного старше Петра и относилась к нему, как к сыну. Знала, что он парень стоящий, работящий, уверенный в себе. Правда, немного занозистый, но отходчивый. Глаза у него добрые, доверчивые. А ведь совсем еще недавно бегал в школу в своей Дримайловке, за Нежином. Теперь же вон на какую высоту забрался, тоннами железобетона орудует, монтирует их со знанием дела. И хотя Ольга тут как бы главная сила — ведь ее кран все это опускает, поднимает, переносит, — знает она, что на Петре Невирко лежит вся ответственность, он здесь за старшего. Бригадир, мастер, прораб — это уже где-то выше, над ними, как контроль и опека, а Петр все своими руками строит.

Хотелось бы Ольге спросить его о том, как ездилось им по немецкой земле. Для нее в самом слове «немецкий» по сей день таится что-то недоброе. Оно ей терзает душу, вызывает горькие воспоминания. Там погиб ее отец, исчез бесследно, никаких сведений о нем. Что же, времена меняются, Ольга это понимает, слава богу, что мир, дружба, что есть новая Германия… Побывал там Петя Невирко, славно поработал, как говорил Алексей Платонович, много интересного повидал. Она и по настроению Петра чувствовала, что поездка удалась, в глазах — задор, голос спокойный, работает с подъемом. А то совсем опустил руки после размолвки с Майкой. Скоро Гурский поймет, что напрасно не принял такого парня в зятья.

— Вира, вира! — кричал Петр, стоя над высоченной стеной, и, словно прощаясь с крановщицей, легонько махал рукой, и она, не глядя, ощущала этот его жест, чувствовала, будто какие-то теплые волны доходят к ней вместе с его звонким мальчишечьим голосом. — А теперь майнуй! Ну, ну, живей!.. Что, голубка, высоко свила гнездышко? Сил не хватает?

Виталий Корж по-приятельски одернул его:

— Перестань! Будешь с Найдой иметь дело. Он за Ольгу…

— Гуляй, гуляй! — блеснул глазами Невирко. И снова поднял голову к крановщице — Так, так, еще, милая!

Он вовсе не был в веселом настроении. Опять две плиты с трещинами. Пришлось их спускать вниз, время впустую потрачено, драгоценное время. Кто им это время вернет?

Юра Сыч, молодой геодезист, тоже подлил масла в огонь, заставил после ночной смены демонтировать одну из панелей — чертовы «ночники» нарубили дров. На пятнадцать миллиметров сдвинули панель от линии разбивки, а ему, Петру, все это переделывать, переставлять… Черт бы их побрал! Кто-то портачит, а ты за него голову подставляй, в лепешку разбивайся!

Хоть и сердит был, однако в душе доволен собой Невирко Петр! Знал, что справится и с переделками, и с перестановками, что вырастут его стены до самых облаков и перекрытия к ним приладятся как миленькие. Как оструганные дощечки, которые он склеивал, когда еще в школьной мастерской был первым умельцем в работе по дереву. Однажды как-то на районной выставке передового опыта председатель колхоза Поликарп Трофимович попросил, чтобы он в их павильоне сделал деревянный макет межколхозной электростанции: «Покажи, Петя, класс всему району!» И Невирко три дня и три ночи, никого не подпуская, возился с этими дощечками, фанерками, лаками, смастерил такое диво, что, когда открыли выставку, люди часами не отходили от экспоната. Заведующего павильоном премировали, председатель колхоза получил благодарность. И Петру Невирко спасибо сказали.

Но как же радостно, как славно видеть, что панель ложится к панели и дом поднимается все выше! Вчера был виден только лес за Днепром, вон тот зеленый продолговатый клин, который упирается одним концом в железнодорожную насыпь, а другим растекается над крутым днепровским берегом, еще вчера за лесом вроде туманы колыхались, все синело во мгле, переливалось радужными вспышками, а сегодня, как настелили перекрытие, сразу раздвинулся горизонт и стали видны маленькие белые хаты. Петр за лесом рассмотрел какое-то сельцо, светлые точки хат, деревья, колхозные строения, даже, показалось ему, заметил аккуратненький водогонный ветрянок с металлическими лопастями, и душа его устремилась туда, в ту даль, и стало так хорошо, так отрадно!

Чудной нынче звеньевой Петр Невирко, не узнают его хлопцы. То набросится на кого-то за недосмотр, то уставится глазами в небесную лазурь, и тогда будто его здесь нет. Исчез, испарился. А дело ведь не ждет. Боковую панель как раз насаживают на фиксаторы, и тут главное — внимание.

— Петь, слышишь?

Он будто проснулся и опять здесь, на посту, обвел глазами площадку, подал знак крановщице.

Молчать за работой никому не хотелось, и хлопцы все расспрашивали Петра о поездке.

— Как там, Петя, немецкие девчата? Не одной, верно, голову вскружил? — улыбается круглолицый сварщик Виталий Корж. Сдвинул назад свою защитную маску, и в глазах его прыгают чертики. Он известный шутник и балагур, за день столько наболтает, что у другого бы язык отсох. — Мы, Петя, телеграмму вчера получили.

— От кого? — решил подыграть Невирко.

— Да какая-то Гретхен просит встретить ее. Летит к тебе на скоростном лайнере. Сознайся: хороша краля?

— А тебе что? — усмехнулся Петр. — Все равно не отобьешь…

— А я попробую…

— Зря, Виталик. Тамошние девушки болтунов не любят. У них каждая минута — золото.

Виталий Корж и тут нашелся что ответить. Переглянувшись с другими монтажниками, развел руками и заявил: теперь только Петра Невирко и будут посылать в заграничные командировки, потому что он здорово умеет налаживать живые контакты не только с иностранцами, но и с иностранками. Пока старик отсыпался в гостиницах, Петр Невирко не терял времени.

Тут Виталий, видно, переборщил; говорить такое не следовало. Невирко, сразу потемнев лицом, взял его за плечо, подтянул к себе и, глядя в круглое добродушное лицо, глухо сказал:

— О нашем «старике» помолчи! Слышишь? Нам бы так «отсыпаться», как он!

— Да это я в шутку… Разве мы Батю не знаем?..

— Видно, не знаете, — прервал его Петр и добавил уже с доброй улыбкой: — Ну… а контакты с немцами — дело нужное. Там ребята крепкие, надежные… С одним я сдружился, с Юргеном, обещал приехать. Тоже учится на вечернем. И идеи есть кое-какие. С головой парень.

С Юргеном он сдружился сразу. Он первым вскочил к ним в вагон во Франкфурте, когда они на рассвете прибыли в ГДР. Лететь Невирко отказался, не любит самолетов, а у Бати сердце не позволяет. Только остановились у перрона — неожиданно в дверях двухспального купе появился плечистый молодой парень со светлыми, почти льняного цвета, волосами и немного смущенной приветливой улыбкой. «Геноссе Найда, геноссе Невирко!..» По-русски так и шпарит. И — сразу к чемоданам. Направились к выходу. На перроне еще человек пять, среди них — молодая женщина с коротко стриженными волосами. Это была Инга Готте, дочь Арндт. Это все выяснилось позднее, когда уже подошли к машинам. Юрген говорит: «Товарищ Найда, эта женщина вас хорошо знает и очень любит. И вы ее тоже знаете…» Алексей Платонович сначала растерялся, а потом понял, кто она, обнял ее, поцеловал в голову, погладил по волосам, будто жалея, а она вдруг заплакала и сказала, что мамы нет в живых, она умерла два года назад. С Ингой потом Петру почти не пришлось встречаться, зато Юрген его не отпускал. Отличный парень. Не голова — компьютер. Он был у него дома. В его комнате с широкой лоджией — сплошные чертежи, схемы, на полках — книги, журналы. Живет вместе с сестрой, лет двадцати, остроносой, по-мальчишески непосредственной и прямой. Отец их умер от ран, полученных на войне, был у нас в плену до сорок седьмого, закончил в Казани школу политагитаторов и одно время был министром по экономике и восстановлению Ангальт-Саксонии. Мать и сейчас там. А Юргена с Моникой отпустила в Лейпциг пробивать себе дорогу в жизнь. Вот и пробивают. У Юргена Золотая Звезда Героя труда. Бригадиром строителей стал в двадцать четыре года. Когда Петр рассказал ему о своем проекте высотного каркасного дома, он одну идейку подбросил. Невероятное дело!.. «В твоем институте могут не поверить в реальность, но ты все рассчитай. Диагональное крепление по корпусу. Вот так. — И он одним движением карандаша провел на ватмане жирную линию. — Не по отдельным секциям, а сразу через весь корпус строения. Два диагональных крепящих элемента. Страшно?» — «Страшно», — сознался Петр. Но мысль эта ему понравилась, и он крепко задумался. Беда только, что у Петра еще слабовато с математическими расчетами. Ясно одно: за такую идею следует побороться, тут или пан, или пропал. После возвращения домой услышал от доцента Голубовича ободряющее: «Если докажете расчетами, будем обсуждать на кафедре». Вот какие контакты у него теперь. С иностранцами и иностранками. Да разве Витальке вдолбишь такое в голову? И разве поймет он, какой трудный был у него разговор с Голубовичем после возвращения из Лейпцига?

— О чем задумался, Петя? — оборвал его мысли кто-то из рабочих. — Угости лучше ихними, пахучими.

Невирко вынул пачку, хотел предложить товарищу и тут же спрятал: мимо них тяжело ступал пожилой столяр Одинец — усы щеточкой, на голове серая капроновая шляпа. Остановился, осуждающе поглядел на молодых рабочих:

— Что же это, хлопцы?

— А в чем дело, товарищ парторг? — миролюбиво спросил Корж.

— Перекуры у вас часто. На грамм цемента — кило никотина. — Осмотрел уложенные плиты и почему-то нахмурился. — Точнее ставьте, ребята, чтобы после вас не переделывать.

— Верно, уже пожаловались Бате? — язвительно бросил Виталик.

— У Алексея Платоновича свой глаз имеется. Он сквозь бетон видит.

— Такого не бывает, Григорий Филиппович. Мистика.

— Бывает, пластинка ты неприваренная!

Это старый мастер напомнил об одном курьезном случае, который произошел прошлым летом. Нежданно-негаданно вдруг явился в субботний вечер Найда, словно его кто привел на ночную смену Петра Невирко. И сразу же велел, чтобы из нутрянки комнатную перегородку краном приподняли. А она была уже на цементной пасте, готовенькая, вмурованная. Все спрашивают — для чего? Настоял на своем. Для ревизии, так сказать. Подняли тросами метра на два и держат на весу. А бригадир карманным фонариком осмотрел низ перегородки и сразу определил: соединительные пластинки только прикручены, а не приварены, как полагается. Очевидно, Виталька Корж решил, что и так сойдет. Верхним перекрытием придавит перегородку — и порядочек. Брак небольшой, но Батя взорвался. Отчитывал, стыдил. Виталька чуть не разревелся. Все, мол, так делают, и не падает, не разваливается. «Кто все? — орал Батя. — Ты на товарищей не возводи напраслину… Ты за собой следи… Научились халтурить… — И перешел на добрый, отеческий тон: — Хлопчики вы мои милые! Как же вы так людей обманываете? Может, здесь будет жить такой же работяга, как вы. Семья у него, жена, дети, отец, мать. Он в этот дом вселится счастливый, что советская власть подарок ему сделала, а тут вместо подарка — обман. Разве вы не понимаете, что строить плохо — это обман? Это позор! Это… ну, если хотите… воровство, что ли!» Разошелся так, что самому плохо стало. «Батя у нас такой, всем своим существом переживает, если что случится. Жаль его, конечно. Идеалист! Наивный человек! Не понимает, что люди теперь хитрить научились, и вовсе это у них не называется обманом, и никто ни у кого не ворует» — так оправдывался Виталька Корж, когда ребята его потом стыдили и уже без Найды продирали с песочком за халтуру.

— Так вот, хлопцы, — сказал старый Одинец, — Алексей Платонович и прораб приказали: бракованные панели не ставить. Пускай они в кассетах валяются. Хватит подгонять кувалдой!

— Простой же будет, — удивился Невирко.

— План сорвем, — добавил кто-то.

— На дерьме делать план не позволяет совесть, — строго произнес Одинец, снова берясь за свой обитый жестью чемоданчик со столярными инструментами. — Ясно?

— Ясно! — весело ответил Корж. — Докладываем и мы вам, Григорий Филиппыч: ажур и три креста!

Одинец с горькой иронией посмотрел на парня, в его усталых глазах промелькнула не то печаль, не то затаенная симпатия. Хотел было идти дальше, но что-то его остановило, он снова поставил к ногам свой чемоданчик, вынул пачку «Беломора», с серьезным видом закурил и лишь тогда, с удовольствием затянувшись дымком, сказал задиристому парню, что когда о чем-то говоришь, то надо думать, а не просто болтать языком.

— Уже к словам цепляетесь, — усмехнулся Корж.

— Потому что не ажур, а аллюр три креста, — строгим тоном пояснил столяр. — Дед мой воевал в империалистическую и говорил: тогда в атаку аллюром ходили, с шашками наголо. И за хорошую атаку давали «Георгия». Крестик! Ясно?

Хлопцы стояли удивленные этой неожиданной тирадой старого мастера, которая по-новому открыла им Одинца. Не любил столяр много говорить, молчаливым уродился, а сейчас вон какую речь закатил. Заткнул рот всезнайке Коржу. Больше шести десятков на земле прожил, всего навидался, всю войну пулеметчиком был.

Монтажники снова принялись за дело.

Когда старик скрылся в темном коридоре, кто-то сказал:

— Строгий был бы тесть. С таким не выпьешь лишнюю чарку.

— Потому и строгий, что дочка-красавица в девках засиделась, — прояснил ситуацию Корж, будто желая взять реванш за свое поражение перед Одинцом. — Вот бы тебе, Петя, женушка! А? Проводили бы дома производственные совещания со стариком, мозги бы друг другу протирали на семейном совете.

— Для моей королевы еще дворец не выстроен, — хмуро ответил Невирко.

— Заморскую ждешь?

— Не иначе как из Норвегии. Там еще не перевелись. — Невирко посерьезнел, поднял голову к крановщице: — А ну, Олечка, майнуй! Сюда стрелочку. Только тихонечко. Сажай на все четыре точки!

Болтовня Коржа внезапно испортила настроение Петру. Не любил, когда затевались такие шутки насчет женитьбы, насчет его «студенточки». Всем давно известно, чем кончилась любовь Петра к Майе Гурской, каких душевных мук ему это стоило. Любил Майю, готов был ради нее хоть на край света податься, звезду с неба достать. Уезжая в Лейпциг, хотел показать себя с самой лучшей стороны, чтобы услышала про его дела, чтобы раскаялась и пожалела о нем. Коржу легко шуточками сыпать. Никаких тебе проблем. Кино, танцы, друзья, летом — море или походы по уральским рекам на лодке. Живи себе не тужи.

Плита уже легла на раствор, весомо, могуче, закрыв собою пустоту, и весь верхний этаж вдруг стал одной широкой ровной плоскостью.

— Отвязывай! — скомандовал Невирко монтажникам, чтобы те отцепили крановые крюки от панели. Пусть поднимает вверх Ольга Антоновна, пусть дает новый элементик, а они тут и сами управятся.

Отойдя к нивелиру на треножнике, Петр оглядел через глазок уложенную панель, велел хлопцам чуть осадить ее ломом, будто хотел еще раз увериться в том, что она легла прочно и навечно. Глаза снова устремились к небу, и далеко, за чертой города, Петр увидел блестящий корпус самолета над аэродромом, и еще шире показался ему мир, и сердце его наполнилось ощущением простора и высоты.

— Красиво садится, — произнес он задумчиво. — Вот работа: небо, солнце, полет!

— А у нас что, мало солнца и неба? — чуть ли не с обидой возразил Саня Маконький.

— У нас… Мы малость пониже самолета…

— Вот дом сдадим, премию получишь — сразу взлетишь, и солнце приблизится, — добродушно отозвался немолодой плечистый слесарь Василий Антонович Непийвода, по прозвищу Гайковерт, он всегда ходил с ним по перекрытиям, закручивая болты на соединительных пластинах. Этот немудреный инструмент легко ходил в его сильных руках.

Сегодня Петр на все реагировал со скрытым раздражением, со вчерашнего дня был не в духе после той встречи на вокзальной площади. «Только не это!» — сказала ему Майя. После всего пережитого услышать от нее: «Только не это!» Значит, не забудет его, не вычеркнет из сердца. Просто это у нее. Вчера — прощай! Сегодня — поцелуй, и слезы на глазах, и грустно-затаенное: «Только не это!»

В обеденный перерыв где-то задержался Саня Маконький — правая рука звеньевого, без него шагу не ступишь. Целый час где-то пропадал, прибежал вспотевший, запыхавшийся, с виноватыми глазами, держа что-то завернутое в газету.

Петр встретил его внизу, возле бытовки.

— У тебя что, больничный на полдня? — взорвался он, хотя должен был, конечно, прежде всего расспросить, поинтересоваться, что у него там за дела.

На веснушчатом добром лице Сани — растерянность, он спрятал за спину сверток, и это окончательно вывело Петра из себя.

— Может, другую работу себе подыскивал, пока мы тут без тебя «двойку» устанавливали?

— Извини, Петя… — Долговязый Саня показал ему сверток. — Именины сегодня у Веры, так я за цветами смотался, потому что вечером… сам знаешь… — Он развернул газету, в которой оказался букет пионов. — Думал, успею.

Горячий клубок подкатился к горлу Петра, он вырвал у Сани цветы и швырнул их на пол.

Саня вспыхнул:

— Спасибо! Так и передам Вере от тебя!..

Может, Петр наговорил бы лишнего, злого, но в эту минуту в бытовку вошел Алексей Платонович. Он понял все. Молча нагнулся, поднял цветы, старательно завернул их в газету и отдал Сане.

— Что же это вы, хлопцы, с цветами, а?.. На полу валяются… Негоже, — проговорил так, будто случайно увидел букет. — Ты, Саня, наверх ступай… ступай…

Когда остались с Петром наедине, взял его за плечи, усадил на длинную скамью у стола. И взглядом, горьким и сожалеющим, долго всматривался в лицо парня. Наконец поднялся, кашлянул, выдохнул:

— Всякое бывает, Петя. Ничего… Все пройдет!

Закончив смену, Ольга Звагина спустилась со своего крана вниз, сняла красную косынку с головы и устало провела ею по лицу. Жаркий нынче выдался денек, наработалась она. Все тело ломит от усталости. Не так-то просто целехонькую смену в том ее гнездышке сидеть да все выглядывать во фрамугу, все прислушиваться, что они, монтажники, кричат тебе. Обещали наконец установить радиотелефон, тогда, говорят, легче будет. Инженеры уже все обследовали, даже какой-то из них пошутил: «Жаль, с телефончиком-то и не пококетничаете, Олечка. Односторонняя, так сказать, связь…»

— Работа у меня такая, что не пококетничаешь, — строго ответила Ольга, не любившая, чтобы с ней заигрывали. Хоть и одинокая, без мужа живет, однако не каждому дозволено шутить с ней.

Между рядами кирпичей, между грудой арматуры и кучами строительного мусора шагают после смены переодевшиеся рабочие и девушки в модных плащах и косынках. За восемь часов немало сделано. Не зря прожит день. Были затяжные перекуры, разговоры, перебранки, у кого-то, может, и настроение испорчено, и не все ладилось с доставкой панелей, не все материалы прибывали в срок, а дом все-таки подрос за эти восемь часов, поднялся вверх, до облачка уже достает. Поглядишь снизу на это стройное, величественное, белостенное здание — и прямо не верится: неужели это ты сделал, своими руками? Оттого и усталость кажется приятной, когда позади хорошо выполненное дело.

К Ольге Звагиной подошел Найда, улыбнулся ей одними глазами. Хотел было при ней закурить, но передумал, спрятал пачку в карман.

— Как вам живется после дальней поездки, Алексей Платонович? — спросила, смущенно улыбаясь, Ольга Звагина.

— И по ночам твой кран снился, Олечка, — ответил он не таясь.

— А мне, знаете… — голос ее зазвучал ниже, в нем послышались глухие нотки, — когда вы там были, приснилось как-то… Село наше и полицаи с бляхами… Мама будто бегает по двору, кричит: «Оля, Оля!», в поветь заглянет, в сад, в сарайчик, а немец хохочет: «Твоя Оля есть капут! И ты есть капут!» Потом стрельба началась, а баба Фекла меня за руку со двора, все тянет, все прикрывает фартушком, а немец ей вслед кричит: «Твоя Оля есть капут! Капут!» — Ольга Антоновна усталым жестом провела рукой по глазам, и в них Найде открылась такая боль, что он весь похолодел. — И отчего такое до сих пор снится? Когда ворвались немцы с полицаями, нас с бабушкой в селе не было. В лес ходили по грибы, оттуда уже услыхали, что стреляют. Дым увидели. В лесу потемнело… А снится так, будто и меня в ров тащили. Отчего это, Алексей Платонович?

Они пошли вместе домой. Никогда прежде так не случалось: чтобы вместе, и Найде было приятно идти с ней рядом, ощущать ее так близко. Как она стала ему дорога за эти годы!

Сели в автобус. Ехали в тесноте, прижатые друг к другу, избегая разговоров и в то же время чувствуя неловкость от молчания. Вот и тихая улочка пригорода, где кирпичные коттеджи, где садики кудрявятся за аккуратным штакетником, а дорога неровная, в рытвинах, с вывороченными кое-где булыжниками.

Вот и дом Найды, сложенный из красного кирпича, с острой крышей, с маленькими окошками, с двумя крылечками по обе стороны. Во дворе на козлах опрокинутый скутер, днище тщательно прошпаклевано, покрашено, вокруг желтеют на земле стружки, какие-то дощечки, рейки. Все это смастерил сам Алексей Платонович, он завзятый рыбак, любит Днепр, любит в одиночестве порыбачить где-нибудь у крутого берега, когда утренняя заря только разгорается, бросая первые алые отблески на речную гладь. Нынешним летом побывал Найда со своим корабликом даже на Черном море — получил специальное разрешение на проезд через все плотины и шлюзы. Вот уж натешился красотой и сердце свое малость подправил.

Ольга Антоновна задержалась у ворот, хотелось продолжить разговор. Знала: пройдет Алексей Платонович на половину Климовых — и не увидишь его до завтра. Стесняется ее, что ли.

— Сегодня хлопцы были не в форме, — проговорила она, лишь бы что-то сказать. — Петро сердитый, на всех кидается. Слышала: Виталий хотел его развеселить, да все напрасно.

Найда рассказал про случай с цветами, которые принес Саня Маконький. Грубо, нехорошо поступил Петр. А ведь такой деликатный с товарищами, всегда готов сделать для них доброе дело. Когда были в Лейпциге, он все свои марки и пфенниги истратил на подарки. Купил какие-то особенные очки для Сониной матери. Витьку Коржа модными галстуками одарил. Бескорыстный парень. Когда вышел на соревнование с Крайзманом и ему дали в помощь немецких рабочих, посмотрела бы ты на его лицо! Небось думал: где мои ребята? Что я без них могу? Ведь я с ними — одно целое.

— И все-таки победил? — удивленно спросила Ольга.

— По-разному бывало, — ответил Найда. — Юрген тоже сильный мастер. У них хорошо с ритмом, точнее стыковка получается. Но наших темпов они не выдерживают.

Алексей Платонович мог бы рассказать еще и не такое: однажды во время монтажа началась гроза, хлынул ливень, засверкали молнии. Светопреставление, да и только! Немцы сразу же в укрытие, дескать, не положено, опасно, бетон скользкий, техника безопасности и прочее… А Петро продолжал вкалывать дальше, и его подручные остались с ним, не изменили своему новому бригадиру. Три часа выиграли. Правда, риск был, но они выиграли. Эти три часа Петру зачлись как особая заслуга. Крайзман заметил: самый лучший способ проявить мужество — это строить дома при любой погоде.

Бригадира беспокоил молодой монтажник Невирко, его сердечные дела, которые тот никак не мог наладить. Отсюда — раздражительный тон, срывы… даже на работе.

— Не знаю, как вы, Алексей Платоныч… — тихо сказала Ольга, — но я рада, что у него так получилось.

— С Майей?

— Да. Девчонка взбалмошная, любит, чтобы парни за ней увивались.

— А какая девушка этого не любит?

— Всему есть мера. Надо, чтобы по-хорошему, разумно.

— Какой там разум в любви! — воскликнул Найда и застыдился. — Он в Лейпциге письмо Майе написал. Сидели как-то в номере, он меня спрашивает: посылать или нет? Написал, что тоскует, готов ей все простить, только бы откликнулась.

— И вы, конечно, отсоветовали?

— Ясно, отсоветовал.

— Правильно! Ничего не выйдет у них хорошего, — бросила Ольга. — Да и ни к чему это сейчас Петру. Он ведь на заочном. Ночь просиживает над конспектами.

— Инженер из него выйдет хороший. Показывал мне проект дома в сорок два этажа.

— Сорок два? — даже всплеснула руками Ольга.

— Крайзман подкинул ему такую задумку, вместе кумекали над ней, — гордясь своим звеньевым, сказал Найда. — Диплом будет защищать по этому проекту.

Стояли у ворот, чувствуя себя неловко, так, будто не знали, кто же тут, собственно, гость, а кто хозяин и кому первому уступать дорогу. Наконец Ольга Антоновна решилась, прошла к веранде, поднялась на ступеньки, отперла дверь. Найда остановился у ступеней внизу.

— Зайдите, Алексей Платоныч, — пригласила его несмело. — Сейчас в садик сбегаю за Наталочкой, а Марина еще на продленке в школе.

Он колебался, стоял в нерешительности.

Тогда Ольга взяла его за руку и с чувством сказала:

— Почему вы не хотите зайти в свой дом?.. Загляните, Алексей Платоныч. Дети вам будут рады.

Преодолевая смущение, сжала его большую сильную руку. А глаза говорили: зайди, побудь с нами… Но повторить приглашение она не решилась — и так уж наболтала немало, негоже женщине так открываться перед мужчиной.

А он надеялся, что она еще предложит ему зайти. Готов уже был согласиться заглянуть на минутку. Ведь это его дом. Все вещи его тут, и рубашки, и чертежи, и книги. Как привез Ольгу с девочками из Шполы, где она жила после развода с мужем, так все и оставил тогда. Взял одеяло, простыни, носки и — живите себе на здоровье, а он пока будет у Климовых. «И не тревожьтесь, Оленька! Считайте, что мой дом — ваш. Мне много не нужно». А она, тронутая его великодушием, только кивала головой и с трудом сдерживала слезы.

— Вот что, Ольга Антоновна, — произнес он наконец, не дождавшись нового приглашения. Невольно стал говорить ей «вы», чувствуя перед этой женщиной робость и смущение. — Живите, сколько нужно, и не волнуйтесь обо мне. Я ведь у Климовых, за стеной, — показал он на вторую половину дома, — так что совсем рядом. После смерти Галины Авксентьевны я привык к одиночеству. А вы детей своих берегите, и чтобы никаких сомнений. Лишнее. Ни к чему это.

— Разве ж я вам не верю! — сказала Ольга. — Вам за доброту спасибо.

— Детей, главное, берегите, и на кране у себя… — Он бросил взгляд на ее легкий пиджачок в полоску, летнее платьице. — Теплей бы одевались. Осень уже, сквозняки. Болезни никому добра не приносят.

Он перешагнул через низенький, скорее символический заборчик, который делил усадьбу на две части, и стежкой направился к крыльцу Климовых. Генеральская чета, верно, давно ждала его к ужину.

А Ольга Антоновна, поднявшись на веранду, плотно притворила за собой дверь, и ее охватило горькое чувство одиночества. Бессильно опустилась на стул возле кухонного стола, оперлась головой на руку. «Почему он избегает меня? — подумала с грустью. — Некрасивая стала? Или моих детей испугался? — Машинально достала зеркальце и с неудовольствием провела пальцем по морщинкам на лбу, по вискам. — Некрасивая, знаю… Никому не нужна… — Прикрыла зеркальце рукой, будто стыдясь своего лица, и мысленно прошептала, как мольбу: — Не забывайте о нас, Алексей Платонович…»

Найда сидит за вечерним чаем у своего друга Афанасия Панкратовича. Что-то чисто военное, генеральское есть и в фигуре Климова, и в густой смолянисто-черной бороде (еще ни одной сединки!), и в жестах, и в голосе. На нем неизменный, хотя и порядком изношенный китель, который и теперь еще подчеркивает выправку хозяина. Невысокий, жилистый, с сухим лицом, он до сих пор полон энергии и молодого задора.

Говорили они возбужденно, даже с нотками некоторого раздражения. Видно, генерал все-таки решил сказать Найде всю правду, камнем лежащую у него на сердце. Ведь они друзья, зачем же таиться!

— Вы говорите — люди осудят? — гудит он, выставив вперед свою бороду. — Разве порядочный человек не поймет? Не оценит по-настоящему?

— Уже языки чешут, Афанасий Панкратович.

— И будут чесать, пока вы будете вот так, через стенку… Вы же давно тянетесь друг к другу, я вижу. Не понимаю, что вам мешает?

— Возраст, дорогой друг…

— Ну, знаете, на старика вы не больно похожи… — усмехнулся Климов.

— Она ведь совсем еще молодая, ей бы красивого молодого мужа…

Из соседней комнаты вышла жена Климова, принесла на блюде домашнее печенье, поставила посреди стола. На таких женах, как она, обычно держится дом, от них — и порядок, и согласие. Глаза ее светятся теплотой, искренностью.

— Ольга Антоновна — сама доброта, — с ходу включается в разговор генеральша. — Вся в своих детях.

— Есть у нее еще одно дитя — кран, — попытался перевести в шутку слова хозяйки Найда. — Поглядели бы, как она командует им.

— Значит, деловая женщина, с ней и жить легко, потому что любит труд и копейку не станет транжирить, — сразу выложила свои аргументы Анна Мусиевна.

— Уважают ее в управлении: премии, награды, скоро, может, и орден получит.

— Господи! Чего ж вам еще нужно?

— Не знаю. Наверное, уже ничего, — словно открещиваясь от всего, сухо ответил Найда, вконец смущенный словами генеральши. — Мое дело дома строить да с Гурским воевать.

— На это у вас сил хватает, слава богу, — заметил Климов.

Гурского генерал Климов считал человеком опасным, стопроцентным демагогом, умеющим отлично маскировать свои истинные намерения. Найда в сравнении с ним наивен и прост. У того на первом месте «интересы государства», «план», «требования свыше». Найда же вечно твердил о «совести», о «чести», о том, что еще дед его бил каменщиков, которые криво сложили ему плиту в хате, а что теперь, мол, все норовят свалить на технику, на машины, на государство. А однажды Алексей Платонович заявил на совещании, что ему лично надоели разговоры о героизме и ночных авралах, пора, дескать, создавать такие условия, чтобы работать можно было без штурмов и лихорадки, чтобы комплекты регулярно поставлялись на стройплощадку. «Ваше неумение руководить, товарищ Гурский, стоит молодым рабочим бессонных ночей, пропусков занятий в вечерней школе, нервотрепки из-за плохих плит». Тут Гурский разошелся! Он умел защищать свои позиции, а тех, кто любит «ровненькую», «спокойненькую» жизнь, называл не иначе как «демагогами» и «мещанами».

— Жалко только, что я как-то сдал в последнее время. Годы, видно, берут свое. Да и одиночество сказывается… Неустроенность в семейной жизни.

— Рано вы в старики записались, Алексей Платонович, — с женской прямолинейностью заявила Анна Мусиевна, — жениться вам надо, и все…

— Нас, фронтовиков, нынче причисляют к самому старшему поколению. Знаю ветеранов, которые молодятся, ордена свои не больно выставляют напоказ.

— А мой Афанасий Панкратович гордится своими боевыми наградами.

— Афанасий Панкратович — прославленный генерал! Климов скромно откашлялся, махнул рукой.

— Хватит об этом. Все мы одинаково тогда смерти кланялись.

— Не хватит, товарищ командарм! — повеселел Найда, радуясь, что удалось переменить тему разговора. — Вы полмира прошли, Прагу освобождали.

Тема была затронута важная. Климов хоть и не любил говорить о своей персоне, а как только речь заходила о войне — весь преображался. Его армия едва ли не первой ворвалась в осажденную фашистами столицу Чехословакии. Да и потом не раз еще случалось смотреть смерти в глаза.

— Помню, с американцами мы уже обменялись рукопожатиями, провели демаркационную линию, вроде бы мир, живите, добрые люди, спокойно. Как вдруг немцы идут на самоходках, и пехота ихняя, СС, прет на прорыв. Нелегкий бой выдержали напоследок. Один американский генерал, очень молодой, обнимал меня потом, клялся в вечной дружбе, даже нацепил мне орден «За отвагу в штыковых атаках». Есть у них такой орден, стоящий, скажу вам. И я вроде его заслужил. Возле своего же штаба бой принял. Против эсэсовцев с комендантской ротой дважды ходил в атаку.

Генеральше воспоминания мужа больно резанули по сердцу. Она прошла вместе с ним не одну фронтовую дорогу: у нее у самой есть ордена и медали, телефонисткой служила при стрелковом батальоне. Однажды, когда они ехали на «виллисе» в штаб армии, на них случайно наскочил немецкий отряд во главе со стареньким генералом, на котором, как на палке, болталась длинная шинель без пояса, на носу — круглые в оловянной оправе очки, вместо дужек — веревочки за ухом. То ли с перепугу, то ли от усталости генерал вытянулся в струнку перед советским офицером и попросил взять его часть в плен. Дескать, Гитлеру капут, а он хочет передать свой штаб и документы советскому командованию. Сейчас трудно даже поверить такому…

Снова заговорили об Ольге Антоновне.

— Ее отец, кажется, вместе с вами был на фронте? — спросила генеральша.

Найда даже вздрогнул от неожиданного вопроса. Еще и теперь он как бы чувствовал свою вину перед Звагиным.

— Да, мы были в лагере… Нас обоих в первый же день войны интернировали гитлеровцы. Под Лейпцигом. Там же он и погиб. Ольгу я разыскал уже после войны.

— Бедная! — покачала головой Анна Мусиевна. — Одна детей воспитывает. — И, придвинув стакан чаю, прибавила: — А вы чего тянете? Чего выжидаете? Разве чужие дети — помеха?

— Я… Не тяну, Анна Мусиевна, — выдохнул Найда. — Слишком стар для нее… Что люди подумают? Скажут: «Привез молодую, воспользовался ее бедой».

Тут Климов, лукаво глянув на свою дородную супругу, произнес, словно делясь со своим другом мужской тайной:

— Ничего не скажут, а позавидуют, дорогой мой. Говорю вам от чистого сердца: позавидуют!

Ольга Антоновна уложила дочерей спать. Старшая, Маринка, сказала рассудительно, как взрослая:

— Мама, он тебя не любит?

— Не знаю, Мариночка.

— Ну и пусть, ну и пусть!

— Хочешь, чтобы он стал твоим папой?

Лицо у Маринки стало серьезным. Подперев рукой щеку, она сказала:

— А что он нам такого хорошего сделал?

Для девочки дядя Алексей и вправду человек чужой, молчаливый, вечно озабоченный своими делами. Правда, он хорошо относится к маме, но в гости к ним не ходит. Девочка ждала, что ответит ей мать. Но вот она со свойственной ее возрасту беспечностью начала веселиться. Упала на постель, кувыркнулась через голову, крикнула:

— Мы другого найдем! Другого! Лучшего!

Ольге стало не по себе.

— Не смей так говорить! Не смей, говорят тебе!

— И пошутить нельзя. А почему же дядя Алексей к нам не приходит?

— Придет, доченька, — пообещала Ольга Антоновна. — Завтра скажу ему, что ты соскучилась. Он и придет.

— И я соскучилась! — пискнула из-под одеяла младшая, Наталочка.

— И от тебя передам, Наточка. Только спите спокойно, — потеплевшим голосом сказала Ольга. — Вот приберу на столе и тоже лягу. Спите, детки.

Она принялась вытирать пыль с подоконника, поправила на столе чернильный прибор, вытерла розовый абажур. Аккуратно сложила газеты и письма, которые отовсюду пишут бригадиру Найде: из Москвы, Иркутска, Варшавы… Она взяла одно из них, присмотрелась внимательней и сразу нахмурилась. Письмо было с заграничными марками.

Старшая дочка, которая еще не спала, спросила:

— Кто нам пишет, мамочка?

— Не нам. Это немецкое письмо… Лейп-циг, — прочла по складам.

Маринка мгновенно села на диване.

— Мама, а ты немцев любишь?

— Немецких фашистов не люблю, Мариночка. Они твоего дедушку убили и село наше сожгли. Мы с бабой Феклой только и остались в живых. Но есть другие немцы — хорошие. Вырастешь — все поймешь.

Ольга Антоновна поколебалась минуту, затем, поцеловав дочек, взяла письмо и пошла с ним к Найде на генеральскую половину.

Когда она подала письмо Найде, тот словно бы даже испугался. Взял конверт, и Ольга Антоновна заметила, как он внезапно побледнел. Быстро вскрыл конверт, вытащил листок. Был и взволнован, и обрадован. Наконец догадался предложить Ольге сесть. Молча указал на диван.

— Спасибо, я постою, — сказала она. Ей было любопытно, кто пишет, почему так разволновался Алексей Платонович. Давно пора ей забыть о прошлом, а она все не теряет надежды, все ей чудится голос отца. Может, и не голос его, а хоть какая-то весточка о нем…

Найда пробежал глазами первые строки и бросил нетерпеливый взгляд на Ольгу Антоновну. Пускай бы уж села. Чуть ли не силком подвел ее к дивану, усадил.

— Юрген Крайзман, тот, о котором я вам рассказывал… — принялся он объяснять, словно оправдываясь перед женщиной.

На пороге появился Климов в тренировочном костюме и в тапочках на босу ногу.

— Послушайте, Афанасий Панкратович, что мне пишут: «До сих пор вспоминаем дни вашего пребывания у нас. Скоро и мы приедем на Украину. Вы нам показали много полезного, а теперь хочется своими глазами увидеть, как вы строите дома. Да и соревнование наше без живых контактов не очень сдвинется с места. Про фрау Густу ничего нового узнать пока не удалось. Правда, один бывший политзаключенный, который знал Густу, собирается выпустить о ее героической жизни книгу. Я уже дважды встречался с этим человеком. Хорошо помнит вас, даже прослезился, когда зашла речь о концлагере. Говорит, что вы спасли ему жизнь, защитили от какого-то Шустера…»

Найда положил письмо на стол, задумчиво поглядел на исписанный листок. Кому это все нужно? Разве что Инге? Но даже она едва ли будет особенно рада новым подробностям… Вспомнил, что на перроне Инга как бы избегала разговора о матери. Видно, тяжело ей…

Ольга Антоновна тихо встала и скрылась за дверью. Климов, сдержанно кашлянув в кулак, незаметно вышел из комнаты. Лишь бумажный листок печально белел на столе, и страшно было притронуться к нему, словно он таил в себе что-то недоговоренное.

Он думал: разве помнит она, эта светловолосая девушка, зимнюю морозную ночь сорок шестого года, когда Шустер бежал из Визенталя, когда горел сиротский дом, когда наши солдаты преследовали его шайку?.. Найда мысленно перенесся еще дальше, в ту зловещую ночь, когда Густа прибежала в клинику Шустера и помертвевшими губами прошептала: «Готовьтесь к побегу…» Бедная девушка с красным крестиком на шапочке сестры милосердия исчезла тогда, чтобы через год вернуться в другой форме, в страшной форме эсэсовки. Густа, Густа, что же произошло с тобой? И почему перед смертью не сказала последнего слова?

С утра шел дождь, серое небо, словно затянутое дымом печей крематория, давило, угнетало, от него веяло холодом смерти, каменный карьер тоже вселял ужас.

В полдень охранники подали команду отдыхать, и Найда, вконец изможденный, в своей полосатой хламиде, в грубых брезентовых, на деревянной подошве башмаках, упал навзничь на землю. Думать не было сил, чувствовал себя способным лишь на то, чтобы безучастно смотреть в небо. И еще у него хватало сил, чтобы чувствовать свое тело, боль и ссадины на руках и ногах.

Временами вдруг вспыхивало воспоминание — причудливая цепочка дней, ночей, месяцев, перенесенных мук и утраченных надежд: второй побег, разумеется, не удастся. Для второго побега у человека просто не хватает сил. На сей раз судьба может вынести свой окончательный приговор: пулю в спину, виселицу на плацу или медленную смерть в каменном мешке около главной канцелярии…

Их увезли ночью из больницы в небольшой лагерь под Визенталем и бросили в холодный затхлый погреб возле лагерной кухни, чтобы утром учинить первый настоящий допрос. Наверное, еще думали, запугав, заставить инженера Звагина перейти на их сторону. Он был им очень нужен, о нем знали в Берлине, в главном управлении безопасности. Поэтому их и не повели сразу в лагерные блоки, к другим узникам, оставив им какой-то резерв надежды: вы здесь временно, и мы надеемся на ваше благоразумие, инженер Звагин!

Ночью Звагин пришел в сознание и, как это бывает в критические минуты, почувствовал себя способным к действию. Они лежали в темноте, на деревянных нарах, маленькое оконце было открыто, и из него тянуло сыростью. Звагин словно нутром почуял, что снаружи никого нет, перед оконцем только какая-то темная куча (после выяснилось, что это был уголь) — и мрак, мрак, мрак… Звагин будто весь потонул в нем, погрузился в эту волглую тьму. Вцепившись в подоконник, прислушивался с минуту и шепотом сказал, что именно сегодня, сейчас нужно попытаться бежать, так как другого такого случая не предвидится, их бросили без надзора, о них забыли, а может, лагерь еще по-настоящему не оборудован, нет надлежащей охраны, и этим нужно немедленно воспользоваться. В оконце они увидели невдалеке обыкновенный деревянный забор, правее какие-то ворота, будку с часовым, слабый свет, льющийся из-под двери; оттуда доносился негромкий говор и смех, изредка дверь открывалась, и тогда полоса света прорезала темень, как свет паровозного фонаря. Сейчас, только сейчас! Найда подсадил Звагина, вытолкнул его в окошко, вылез сам и сразу же, стоя на коленях, ощутил под руками мокрую жесткую траву. Похоже, осока, что растет в болотистой местности. Значит, где-то близко есть болото, глухие мочажины, и если им удастся перелезть через деревянный забор… Если им выпадет счастье одолеть этот единственный барьер…

Ползком двинулись к ограждению. Звагин тяжело дышал, и Найда, подхватив его к себе на плечо, потащил что было сил вперед, дальше от зловещего погреба, от их первого заточения.

Вдруг в будке часового отворилась дверь, и в ясном проеме четко обозначился силуэт человека в длинной шинели, без пилотки, с ведром в руке. Охранник зашагал куда-то между бараками, видно набрал воды, и появился снова. «Интересно, как поживает советский инженер? — сказал он кому-то в раскрытую дверь. — Я бы охотно вылил на него это ведерко». Он еще минутку постоял, словно раздумывая, может и вправду намеревался подойти к окну и облить водой Звагина, — разумеется, ради забавы, ради удовольствия. Ведро было полным, оно оттягивало ему руку, он стоял и переговаривался с кем-то, кто находился в караулке, потом поднялся по ступенькам и затворил за собой дверь.

Найда, продрогший, послушал еще минуту и потащил Звагина дальше. Ему не было страшно, ему было даже любопытно, что могло бы произойти. Если бы этот паскудник приблизился к ним с ведром, он, Найда (уже нащупал рукой камень), расколол бы ему череп. Даже стало жаль, что тот не подошел, словно предчувствуя смерть. Ну и ладно, ему суждено жить, а им — спасаться.

За забором был молоденький сосняк — они поползли, миновали какую-то ложбину и оказались возле топи: то ли это было лесное болотце, то ли какой-то ручеек, и вокруг него — густая трава, кусты, низкая ольха.

Пробирались всю ночь, путались в топких котловинах. Какое-то внутреннее чувство подсказывало самое верное направление — туда, где нет людей, нет жилищ, где только темень и непролазные дебри. Путь их был бесконечен, и казалось, что они прошли сотни километров. И думалось с облегчением: они совсем одни во всем мире, и мир этот, окутанный мраком, будет таким всегда, и никакой Шустер не сможет их настигнуть.

Но солнце все-таки взошло. И когда первые мглистые лучи легли на землю, на кочковатый луг, Найда с тоской увидел невдалеке широкую заасфальтированную дорогу. В отдалении стояло несколько грузовиков, мотоцикл с пулеметом в коляске, солдаты вокруг него, и еще по всей линии были видны фигуры людей с автоматами в руках. Значит, их здесь ждали, отлично зная, куда они в конце концов выйдут. Тот, что собирался вылить ведро воды в их погреб, вовремя поднял тревогу, зря они его там не прикончили.

Как только солнце поднялось выше, со всех сторон послышался собачий лай. И сразу же от большака полоснули автоматные очереди, защелкало, засвистело, весь воздух, весь белый свет заполнился пулями, и автоматчики от шоссе редкой цепью двинулись по кочкам.

— Не дамся живым, — сказал Найда, лежа среди кустов лозняка. Он держал в руке камень, будто это было оружие, которым можно было обороняться, чтобы дорого отдать свою жизнь.

— Пусть берут живыми, — спокойно ответил Звагин. — Мне осталось чуть-чуть… а ты живи, борись!

Он первый поднялся на слабых ногах, замахал руками, словно хватаясь за воздух и подавая знак, что сдаются. Всех его сил, казалось, только и хватило на этот взмах, больше он не мог стоять и лицом упал в болотную жижу. Тогда Найда, слыша, как по кочкам с лютым лаем мчатся овчарки, понял, что все может закончиться раньше, чем подбегут солдаты, упал на безвольно распростертое тело своего друга. Обеими руками обхватил его, вдавил в землю и так замер, ожидая нападения разъяренных псов.

Кто знает, что учинил бы над ними начальник охраны местного лагеря Вилли Шустер, взбешенный их побегом, непокорством, их отказом подчиниться его требованию. Возможно, их растерзали бы у болотца эсэсовские овчарки или кто-нибудь из стражников прошил бы автоматной очередью. Но пленники уже не принадлежали ни лагерной администрации, ни взбешенному Вилли Шустеру. Судьба Звагина с определенной минуты стала частью большой политики: Берлин приказал передать его в распоряжение немецкого генерального штаба.

Звагина понесли на носилках, прикрыв грубым одеялом, и, когда Найда, придя в себя, из кузова машины в последний раз глянул на бледное, безжизненное лицо своего товарища, ему показалось, что в глазах того блеснули слезы. Звагин тихо, почти беззвучно что-то шептал. Это, вероятно, были его напутственные слова, которых Алексей не разобрал.

Его перегоняли из одного лагеря в другой, он настрадался и намучился так, что и вспомнить страшно, но ни на миг не забывал инженера Звагина, его глаз, что так молчаливо молили ничего не прощать и, если выпадет счастье, разыскать жену Катерину, доченьку Ольгу и не бросать их, горемычных, на произвол судьбы.

Найда пробыл в разных концлагерях более года. Возможно, в канцелярских гроссбухах пунктуальных немецких писарей было все это зафиксировано. Искорка живой мысли, тлевшая в нем, временами вспыхивала, и он сознавал, что еще существует, и, следовательно, время должно привести все к какому-то исходу.

Рядом на мокрой дресве лежал его немецкий товарищ Ингольф Готте, рурский шахтер: плечистый, высокий, с крутым упрямым лбом. Он принадлежал в подпольному лагерному центру сопротивления и не имел от Найды секретов. Оглядевшись, Готте тихо сказал:

— В лагерь прибыл новый комендант. Говорят, будут уничтожать всех слабых.

В лагере действительно появился новый комендант, но Найда равнодушно принял это известие. Мало ли у них менялось начальства: были жестокие, деловые, корректные, озабоченные, ленивые. Но все требовали одного: железного послушания и безотказной работы в карьере, в станционных пакгаузах, в ближнем лесном хозяйстве, куда их водили заготовлять на зиму дрова. И вот опять новенький. Какой-нибудь вымуштрованный зверюга. Будет снова мучить их на аппелях и собственноручно устраивать расправы… Все они одного поля ягоды.

— Комендант знает тебя, — продолжал немецкий товарищ. — И меня тоже.

— Кто… он?

— Вилли Шустер. Тот самый Вилли Шустер, который хотел сделать карьеру на инженере Звагине. Тогда ничего не добился. Но у берлинских сановников числится на хорошем счету.

Найда внимательно слушал. Появилось чувство любопытства. Даже удивления. Возможно, даже желание увидеть Шустера. Просто попасться ему на глаза. Удивляетесь, герр Шустер? Помните вашего отца, его клинику, его перевязки? Папа у вас был либеральным и даже сочувствовал нам. И девушка у вас была очень милая, помните, герр Шустер? И кочковатый луг, овчарки, крики автоматчиков, обессиленный Звагин, распластавшийся среди болотных кочек, потом удар по голове и звонкая черная тишина. Все припомнилось. И снова мелькнула мысль: все же интересно было бы повстречаться…

Они так давно знакомы, им есть о чем поговорить. Не сомневался Алексей Найда, что вместе с Шустером прибыла в лагерь и его, Найды, смерть, — может, с самыми тяжкими истязаниями, на которые Вилли, говорят, мастер. Жаль, что они не успели, что не завершат своего дела. Начали собирать оружие: по винтику, по проволочке, по железке. Капо Алекс — из своих, сумел войти в контакт с одним из пожилых охранников и понемногу приносил им в шестой блок разный ржавый хлам из свалки за кухней. Кое-что удалось раздобыть через подпольщиков в городе. Станислав Завойский — поляк из вольнонаемных, отчаянная молодая душа, безрукий инвалид, к которому немцы относились как к никчемному шелудивому псу, — тоже помогал: бывало, украдкой оставлял у блока то гильзу от патрона, то кусок тола, а однажды подбросил даже миниатюрный дамский пистолет, неведомо где добытый. Все до времени закопали под нарами Ингольфа, чтобы в урочный час взять оттуда, в тот последний час, когда не будет иного выбора: смерть или бой!

— А откуда он тебя знает? — вяло спросил Найда.

— Старые знакомые, — ответил немец. — В тридцать девятом мы были с ним в одном спортивном обществе, и он на меня поглядывал. Кажется, уже тогда служил в гестапо.

— Списки большие, может и не заметить.

— У него собачий нюх, он сам все проверяет. До всего докапывается.

— Тогда надо скорей… дальше медлить нельзя, Ингольф…

— Нет, рано, рано, — покачал лобастой головой немец, приподнялся на локте, и глаза его устремились в туманную даль над лесом. — Надо иметь несколько мундиров, хотя бы две обоймы к пистолету и еще гранату. Одной мало. Когда начнется катавасия возле машины, нужна вторая граната. Скоро нам достанут. Алекс обещал в ближайшее время.

Тянулись тревожные дни. Найде уже не хотелось попадаться на глаза коменданту.

Вот начнет проверять списки и, как только увидит его имя, потащит к себе: «Чего притаился тут? Думал спрятаться от меня, шкуру свою спасти?» Говорят, этот Шустер лютует все больше, даже лагерные охранники его боятся. Мстит заключенным за поражение под Сталинградом. Прибыла колонна с востока, пленные словацкие партизаны: изможденные, оборванные, измученные голодом и жаждой. Их вывели на главный плац и стали расстреливать на глазах у всего лагеря: каждого третьего, каждого третьего. Шустер потом ногой переворачивал трупы и добивал живых из пистолета. Целился прямо в глаза, боялся, чтобы не открылись и не глянули на него в предсмертной муке. Почему-то убийцы всегда боятся глаз своей жертвы, давно слышал про это Алексей Найда. Когда кулаки в их селе убили молодого почтальона-комсомольца, они тоже выкололи ему глаза; страшными черными провалами зияло его юное изуродованное лицо, и в их черноте словно запеклись все его проклятия убийцам, вся боль.

Лагерь, притаясь, ждал. Все настойчивей распространялись слухи о том, что Вилли Шустер, новый комендант, имеет прямое задание из Берлина очистить лагерь от «бесперспективных» и превратить его в трудовой лагерь, в центр даровой рабочей силы. А сколько тут «бесперспективных»? Все, наверное, каждая живая душа, которую еще не домучили, из которой не выдавили остатки сил и надежды. Пищевой рацион, правда, несколько увеличился, стали завозить баланду даже в карьеры, подкармливали там обессилевших заключенных: ведь мертвые рейху не нужны, какая польза от мертвых, и кем будет он, штурмбанфюрер Вилли Шустер, если его власть будет простираться только над мертвыми, над штабелями трупов, над кремационными печами.

Однажды среди ночи Готте стал толкать в темноте Алексея.

— Что?.. — вздрогнул тот, не в силах сбросить с себя тяжкую глыбу сна. Только команды на аппель заставляли заключенных вставать с нар.

— Я должен тебе сообщить… Слушай! Я узнал сегодня… — нервно бормотал Готте. — В лагере эта… ты мне говорил о ней, помнишь?

Алексей перевернулся на спину, еще не придя в себя от сонного дурмана.

— Тебя хотела спасать… Ну, помнишь? Девушка, сестра милосердия…

— Густа Арндт.

— Густа… Вот эта самая Густа… — тряс за плечо товарища немец, и движения его были нервными и тревожными. — Она в лагере. Я знал ее… до войны еще… Сестра нашего товарища… Была в подполье… Конрад ушел в Швейцарию…

Найду будто полоснуло по сердцу. Спросил, в каком она блоке, когда привезли, с каким эшелоном?.. Но Ингольф покачал головой. Эшелонами таких не возят, в эшелонах прибывают жертвы, обреченные на гибель, а Густа сама в форме убийц. Она стала эсэсовкой.

Услышанное показалось Найде невероятным. Он медленно сел на нарах. Его била дрожь. Значит, и эта продалась, миниатюрная нежная Густа со светлыми волосами и красным крестиком на шапочке. Может, Готте ошибся? Все-то он знает, откуда только доходят до него эти слухи, самая черная правда лагерной жизни?

Да, прибыла Густа Арндт, стала работать в лагерной администрации. Найда увидел ее однажды издали и едва узнал: в хорошо подогнанном френче, в черной юбке и высоких черных сапогах, она совсем не была похожа на ту, юную Густу с большими удивленными глазами. Быстро шла между блоками. Лицо — загорелое, взгляд пытливый и резкий. Охранники уважительно перед ней вытягивались, отдавая честь. Она слегка кивала головой, слегка поднимала руку.

— Не могу поверить, — глухо бормотал Найда. — Ведь она была совсем другая. На память цитировала шиллеровских «Разбойников», и слезы стояли в ее глазах, когда произносила имя «Моор». Неужели вы, немцы, все пропали? Все до единого! Моор… Моор!..

— Сломили и ее, гады, — прошептал Ингольф. — Была отличная девчонка! Самая честная!

Что-то изменилось в распорядке лагерной жизни. Чаще устраивались аппели, длились дольше, были мучительнее, превращались в истязание. Разнеслись слухи, что ночами людей увозят на расстрел. Крематорий работал круглосуточно. Иных забирали днем. Люди знали, что их повезли «на газ». Так и говорилось с холодным безразличием: «на газ», будто на прогулку, на какую-то временную работу или в другой лагерь, откуда есть надежда спастись.

Однажды аппель был особенно бесконечным. Узников под осенним дождем держали чуть ли не до сумерек, и люди совсем отупели от усталости. Вилли Шустер не обходил шеренг, как это делал прежний комендант; казалось, вся эта огромная, колышущаяся лагерная толпа, море полосатых фигур, пожелтевших лиц, черных капюшонов нисколько его не интересовали и он был занят какими-то важными и неотложными делами. Стоял с группой офицеров чуть в стороне, проверял какие-то списки, что-то вычеркивал, уточнял, сверял.

Найда увидел его широкое, властное лицо с маленьким подбородком, вспомнил больницу, перевязки у Генриха Шустера, его добродушного папеньки, и захотелось Алексею, чтобы опять была та маленькая, стерильно чистая палата, и был сонный охранник за дверью, и перепуганные глаза сестры Густы. Тогда еще не было всего этого — не было проволоки, собак, пулеметов, крематория. Тогда Густа была просто тоненькой девушкой в белом халате с красным крестиком на шапочке, хотела им помочь, привлекла к этому своего брата Конрада… И вот она — тут. И они — в ее власти. И уже никаких обещаний. Просто и страшно, как перед пропастью.

В эту минуту на плацу в своей элегантной военной форме появилась Густа: череп со скрещенными костями на синей пилотке, череп на петлицах мундира и длинный упругий стек в руке, обтянутой кожаной перчаткой.

Густа шла медленно, держалась уверенно, словно была здесь главной. Ее окружала свита из нескольких офицеров, она пристально всматривалась в лица заключенных, выискивая кого-то. Ее красивые глаза иногда суживались, она замедляла шаг, будто хотела что-то запомнить. Опять продолжала шествие и опять устремляла взор свой на чье-то лицо.

Вдруг ее брови резко приподнялись, а лицо точно окаменело. Потом на нем появилось то ли изумление, то ли скрытое торжество.

Молоденький эсэсовец лихо вытянулся перед ней в струнку.

— Слушаю вас, партайгеноссе!

Она увидела Найду, ее пухлые губы слегка дрогнули. Найда какую-то долю секунды ощущал на себе ее непонятный взгляд, потом тело его обмякло, обессилело, а в голове запела тонкая звенящая струна.

— Этого вечером ко мне! — кивнула она в сторону Найды. Хлестнула стеком по сапожку и твердым шагом двинулась дальше.

Вечером шестой блок не спал. Все знали, что Найду должны забрать. Значит, остальных не тронут. Пуля ударяла в кого-то другого — ты, слава богу, живой, ты еще — на этом свете. Лишь бы сейчас тебя миновала, а что потом — все равно. Никто не знает, что может произойти через минуту, через час, через вечность.

Люди в длинных рваных хламидах, точно призраки, сближая головы, шепотом обсуждали события дня. Страха не было, а только одно любопытство. Кто он и откуда, этот Вилли Шустер, и почему так странно ведет себя во время аппелей? Нестерпимо хотелось жить, выдержать еще месяц, другой, третий… Вон русские уже на Дону, уже приутихли крикуны из геббельсовского радио. Скоро конец войне, отмучаются, отстрадают. Что надумал проклятый Шустер? И почему именно теперь?

Найда и Ингольф Готте обдумывали различные способы спасения.

— Скоро за мной придут, — глухо сказал Найда. — Ненавидит она меня или боится?

— Хочешь, я пойду вместо тебя? — подал голос Ингольф. — Возьму гранату. Отомщу ей за предательство. Вместо ее брата Конрада.

— Умереть за меня? Товарищ Готте, ты плохо знаешь советских людей.

— Все равно я без тебя отсюда не вырвусь, а здесь мне — каюк.

— А почему ты думаешь, что она хочет меня уничтожить?

— Я прочел по ее глазам.

— Не верю. Не может этого быть.

— Я пойду вместо тебя, — настаивал на своем Ингольф.

Но они не успели ни о чем договориться. За дверью послышались голоса, и в желтый сумрак барака шагнула сама Густа. Позади нее у порога остановились капо и конвоир. Густа была без пилотки, волосы волнами стекали на обтянутую мундиром спину. С нар напряженно и со страхом следили за ней десятки глаз. Она стояла в смрадном бараке, словно что-то решая, а рука со стеком равномерно и упрямо хлестала по глянцевому сапожку.

— Ты! — подняла наконец стек на Алексея Найду.

Он, криво усмехнувшись, почему-то пожал плечами, бросил прощальный взгляд на немецкого товарища, который оцепенело сидел рядом с ним, и слез на земляной пол. Кажется, Густа заметила его взгляд, брошенный на Ингольфа, хлестнула по сапожку и подняла стек на немца:

— Ингольф Готте?

— Да, фрау блокляйтерин.

— Это вы были в спортивном обществе «Свободная Тевтония»?

— Было такое дело, фрау блокляйтерин, — тихо ответил Ингольф Готте.

— Ну что ж, — после недолгого колебания жестко произнесла Густа, — собирайтесь и вы. С вещами!

Их вывели во двор под кисельно-бледный свет фонарей и погнали по асфальтовой дорожке. Стояла слякотная ночь, пронизанная слепящими лучами прожекторов на сторожевых вышках. Они шли в сторону главных ворот. Автоматчик грубо подталкивал Найду в спину дулом автомата, словно хотел выместить на нем свое раздражение из-за того, что ночью ему приходится заниматься таким канительным делом.

Сердце у Найды щемило, но парализующая волна безразличия уже затопила его душу. Он тогда поверил ей, поверил словам Звагина о немецком народе, надеялся на то, что ее брат спасет их… «Принесу одежду… Сегодня ночью…» Вот она, ее одежда с эсэсовскими черепами в петлицах и хлыстом в руке; того и гляди, огреет по загривку — чтобы не вспоминал о прошлом. За такие воспоминания полагается расплачиваться. За все в жизни нужно расплачиваться. Ох, боже ты мой, как мерзко, когда все летит к чертям, и никакого просвета, и некому довериться. Будь у него граната, та, что закопана под нарами, последняя их надежда на спасение, — кончил бы все разом, тут же, на месте. Один взмах — и небытие, мрак вечного сна.

Найда даже стиснул кулак, и почудилось ему, будто и вправду у него в руке граната, ребристая, тяжелая. Как захотелось ему рвануть чеку, швырнуть гранату в конвоира и в Густу, услышать, как громыхнет взрыв, и — всё. Ловите тогда, ищите ветра в поле по ту сторону жизни!

Миновали третий блок, что у самых ворот, вышли на широкую асфальтовую ленту дороги, которая вела к главным воротам, и тут Найда вспомнил слова Ингольфа об овраге, куда возят расстреливать обреченных; туда, верно, и ведут их сейчас, на последнюю ночную беседу. Но почему-то ведут дальше, они проходят мимо часового на первом посту, Густа что-то бросает на ходу охранникам у ворот, их пропускают через караулку и выводят за второй барьер.

Найда оглядывается: тесные улочки городка, голые высокие деревья вдоль дороги. Уже видны коттеджи эсэсовской охраны, где-то за ними станция, и оттуда доносятся громкие гудки маневрового паровоза.

Они дошли до трехэтажного дома, который был выше остальных, и по тому, что его охраняли эсэсовцы, Найда догадался: комендант Шустер! Охранник стоял в позе статуи, руки застыли на автомате; стоял не шевелясь, на прибывших даже глазом не повел; тускло поблескивала жандармская бляха. Узнав Густу, в ответ на приветствие выше поднял голову в пилотке.

Их провели на второй этаж, где тоже стоял эсэсовец с автоматом. Этот оказался предупредительней, рванул к себе дверь и пропустил всех в помещение.

Найда, ослепленный ярким светом люстры, увидал в комнате за столом почти всех лагерных начальников: Шустер был в белой исподней рубашке, начальник службы безопасности Апиц сидел при всех регалиях в мундире. Здесь были еще какие-то женщины в вечерних платьях и старуха в черном.

— Ага, мои старые знакомые! — сказал Шустер и отставил рюмку с вином. — Русская птичка. И ты, Ингольф-музыкант! — Он взял и поднял бокал на уровень глаз, будто разглядывая темную жидкость и любуясь ее блеском. — Так вот что, господа, — обратился он к своим гостям, — я долго разыскивал этих моих «друзей». И судьба мне наконец улыбнулась, и я отдаю их в полное распоряжение партайгеноссе Арндт. Клянусь святым Августином, защитником и покровителем моей дорогой матушки, — он посмотрел на старуху в черном платье, — что наша Густа сумеет отправить их на тот свет со всеми подобающими им почестями. — Выдержав короткую паузу, торжественно поднялся и с пафосом произнес: — За верность нибелунгам, господа! Зиг хайль!

Снова вышли на улицу. Охранник возле дома снова невидяще смотрел на молодую эсэсовку, сохраняя прежнюю позу. Слабо вырисовывались коттеджи. Густа что-то сказала охраннику, тот нырнул в темень двора, и вскоре к ним подкатила широкая, с открытым верхом машина. Водитель ожидал приказа.

— Пленных в машину! — раздался голос молодой женщины.

Они мчались по городку, по пустынным улицам, мимо товарной станции, выехали за пределы города.

Густа велела остановиться возле глубокого оврага. Эсэсовец с автоматом, кажется, был несколько удивлен, но подчинялся беспрекословно.

— В лагерь их возвращать нельзя, — сказала она охраннику. — Этой ночью они готовили восстание. — И резким, высоким голосом обратилась к Ингольфу Готте: — Это правда, что вы готовили восстание? Отвечай, красный предатель!

— Да, я хотел убить тебя, гадина!.. Тебя, предательница!.. — рванулся с заднего сиденья немецкий коммунист, но водитель дулом прижал его к спинке. — Вы еще предстанете перед судом… Всех вас будут судить!

— Вывести! — медленно, словно через силу, произнесла Густа.

Стоял густой туман, и пленные казались призраками, явившимися из мрака, в котором снова должны исчезнуть. Они подошли к оврагу, обнялись, готовые вместе свалиться вниз. Стояли спиной к эсэсовцам, к лесу, к молчащей Густе.

И тут грянул выстрел. Еще один, еще… Три выстрела прозвучали оглушительно, словно удары грома. Найда оглянулся и увидел, как оседает, заваливаясь спиной на борт машины, охранник с автоматом, потом увидел водителя, грузно навалившегося на баранку.

Густа подала им знак.

— Скорей, скорей! Оружие, документы, мундиры… Чего же вы стоите?.. Ингольф, я приказываю тебе: скорей! У нас ровно час времени. Комендант ждет моего возвращения. Товарищ Ингольф! Что случилось? Что с тобой?

— Ноги не слушаются, Густа… — Он медленно повернулся к ней. — Моя граната… я хотел в машине… Боже, какое счастье, что я не успел!.. — Он, пошатываясь, подошел к машине, открыл дверцу и выволок труп водителя. — Теперь здесь сяду я, Ингольф Готте!

День был как день, но все же чувствовалось и что-то необычное. Утром Алексей Платонович задержался в управлении вместе с прорабом Хотынским, потом они отправились на завод добиваться более своевременной доставки панелей. Поток должен быть беспрерывным: прямо с грузовиком тяжелые шеститонные плиты краном должны подниматься на верхний этаж. Их только подавай хлопцам, а они уже аккуратно уложат, приварят, укрепят.

На продуваемой всеми ветрами монтажной площадке Невирко наращивал наружные стены. Дело спорилось, и больше всех за него радовалась Ольга Антоновна. Глаза у нее зоркие, улавливающие любой знак Петра, и без команды «майна-вира» знает, что надо делать. И хлопцам с ней хорошо работать. Будто и не в кабине на верхотуре их крановщица, а здесь, рядом, присматривается, примеривается и, не успеешь оглянуться, уже посадила панель на фиксаторы. Теперь только закрепляй форкопфами да подгоняй по отвесу, чтобы стояло как по струнке. Растет стена, тянется ввысь, недвижная, как бастион, построенный навечно. И окна уже есть — загляни в них, полюбуйся открывшейся далью.

Все же что-то беспокоило, что-то было не так, как всегда. Невирко словно затаил какую-то мысль, не открывал ее товарищам, но все время был ею занят. Это видно было по его глазам, по резким жестам, по тем взглядам, которые он бросал на Ольгину кабину.

Нервничал из-за бракованных панелей, которые порой подбрасывали с заводского стана. Им что — лишь бы сбыть да план побыстрей выполнить до конца месяца, а тут… Невирко ощупал рукой неровный край толстой бетонной плиты, зло отбросил ногой обломок. Знал, что брака не миновать, что чем дальше, тем больше его будет. Давно уже пора поставить стан Козлова на капитальный ремонт, подогнать ролики, затяжки, рамы; износилась в конце концов машина, что же тут удивительного? Вон в Москве три стана в работе, а два на профилактике. И панельки там что надо: загляденье, красота. Товарищ Гурский, главный инженер, все обещает пустить второй стан, на каждой партконференции заверяет, что вот-вот он вступит в строй, но все остается без изменения.

Вчера Майя вдруг позвонила в общежитие. «Жив, здоров?» — словно и не было между ними никакого разрыва. Голос — душевный, родной. На него нахлынуло давнее, вспомнил встречу на перроне, ее слова: «Только не это!» Неужели она ищет встречи? Как решилась на такой звонок? Против воли отца… Она очень доверительно сообщила, что папа посылает к ним на объект телехронику: «Мой подарок тебе. Слышишь, Петя?» Так и сказала: подарок! Хотя посылает главный инженер Гурский, но это подарок от нее. Он сразу же сказал об этом Найде. Тот возмутился: с какой стати? Их объект теперь на худшем счету, снабжение материалами — нерегулярное, идет брак, и вдруг — хроника! «Тут либо подлость, либо гнусный подвох. Я в таком деле участие принимать не собираюсь!» С утра уехал с прорабом, оставил стройку, все возложил на Петра. Тебе, мол, сообщили, ты и радуйся. Пусть тебя славят… У Петра вдруг испортилось настроение. Что он должен показывать перед камерой? И почему именно он? Почему без Бати? Улыбаться? Разыгрывать роль? Все у них отлично? А может, действительно отлично? Паклей забьют, зашпаклюют, замажут — и следа не останется. Разве какой-нибудь пенсионер, придирчивая душа, побежит в ЖЭК с жалобой, что у него промокает стена, что изоляция плохая. Да разве все учтешь? Дома вокруг растут, радуйтесь, товарищи, радуйтесь быстрым темпам, высоким цифрам. Он подумал о своем дипломе, который через год ему придется защищать. Там микронами будут измерять точность, с допусками в два-три миллиметра. Если халтуру поставишь — все строение развалится, как карточный домик. Точность была мечтой Невирко, была альфой и омегой всех его хитроумных чертежей, всех расчетов. Если дом в шестнадцать этажей, то все как-то может обойтись, а если тянуться к облакам — там, товарищ Гурский, ваши допуски обернутся бедой. Разумеется, он, Петр Невирко, никакой не инженер, все это пока что его мечты, из-за которых, может, и диплом не дадут защитить. Ну и что? Будут когда-нибудь возводить и такие панельные гиганты, будет микронная точность и никакого брака, ни самой малой трещинки. Он, монтажник Петр Невирко, твердо в это верит.

— Чего хмуришься? — осторожно спросил его Непийвода.

— Да вот зеркала нет, чтобы вам прическу сделать, — ответил Петр, показывая на растрепанные волосы пожилого слесаря. Защитная каска на ней едва держалась. — Для кино порядок должен быть на голове.

— Лишь бы на площадке был, — ответил тот.

— Говорят, ты на комсомольской конференции критику на начальство наводил? — спросил Саня Маконький, ожидая, пока кран подтянет снизу новую панель.

— Да какая там критика! — улыбаясь ответил Невирко. — Просто дал совет главинжу и начальнику производственного отдела переселиться на остров Пасхи.

— А там что, наша продукция в моде?

— Там стоят на берегу двести каменных идолов, и плевать им на качество, на кондицию, на всякие допуски и вертикали. Тысячу лет стоят, и никакой технадзор им не страшен.

С другой стороны площадки послышался голос сварщика Виталия:

— Внимание! Все — наверх! — Он показал на исполосованный колеями двор.

В ворота как раз въезжала телевизионная машина с диковинным, похожим на радар устройством и со свернутым кабелем на крыше.

Операторы телехроники, два молодых человека в модных замшевых куртках, уже поднимались по лестницам. Один, с острой бородкой и в темных очках, видно, был главным. Поднявшись наверх, он деловито осмотрел монтажную площадку, окинул взглядом людей, словно они были частью этого железобетонного царства, о чем-то переговорил со своим товарищем, затем осторожно приблизился к краю площадки и глянул вниз.

Петру деловитая независимость операторов показалась оскорбительной, могли бы поздороваться, в конце концов. В эту минуту требовалось совсем немного, чтобы Невирко завелся, вспыхнул, наговорил грубостей.

— Без касок здесь не разрешается, — проговорил он подчеркнуто казенным тоном.

— Дадите каски — наденем, — важно ответил остробородый.

— А мы не выдаем, у нас не склад. Вниз придется ножками топ-топ, — ехидно посоветовал Виталий Корж.

— А кто тут за старшего? — спросил оператор, оглядывая парней, которые в своих касках и робах казались ему все на одно лицо.

— Вот наш начальник, — указал Виталий на Невирко.

— Мы из редакции теленовостей. Завойский, — сказал остробородый и подошел к Петру. — Вы за старшего?

— Вроде бы, — снимая каску, сказал звеньевой.

— Очень рад с вами познакомиться.

— Допустим, — холодно бросил Невирко.

— Наш план съемок таков, — начал Завойский, — сперва общая панорама, затем детализируем по отдельным пунктам, укрупняем, переходим на лица. Должен быть светлый, радостный фон, атмосфера общего подъема, энтузиазма…

— Значит, энтузиазма? — переспросил Невирко.

— Это, собственно, неважно, — смутился оператор. — Главное — пафос созидания, размах. — Он воодушевлялся все более, глаза его блестели, будто Завойский готов был и сам продемонстрировать этот «пафос созидания», который он должен был заснять на кинопленку. — Главное — настроение, а дальше мы даем полную свободу действий. Все реально, естественно, как бывает в жизни…

— Ясно! — прервал оператора Невирко. На лице его проступило какое-то лукавое выражение. — Делаем всё, как в жизни.

— Абсолютно! — довольно кивнул Завойский. — Теперь мы спустимся вниз, наденем ваши… эти самые каски. — Он поглядел вокруг. — Добавочного освещения не нужно. Вижу, у вас свои юпитеры.

— Дело ваше, — проговорил Невирко, и что-то в его тоне насторожило хлопцев. Сказал с нажимом: — Покажем так, как в жизни.

Все ждали, что будет дальше. Знали Петра Невирко и его интонации изучили хорошо. Как в жизни? Что же он надумал? Петр огляделся, свел брови на переносице, поднял голову к крановщице и крикнул:

— Ольга Антоновна, давай «тройку»!

Его тут же остановил дядька Непийвода, напомнив, что «тройка» бракованная.

Но Невирко и ухом не повел.

— Слышишь, Антоновна? — повторил властно. — Вируй «тройку». Ту, что вчера отставили. Вируй, вируй!

Ольга Антоновна подалась всем телом вперед: она почувствовала, что с Петром сегодня происходит что-то странное. Подавать «тройку»? Да что он задумал? Рука крановщицы легла на рычаг, но тут же отдернулась. «Тройка» ведь и вправду вчера была забракована, она не подходила по габаритам и не влезала на свое место. Это был самый настоящий заводской брак: панель с допуском в сантиметр, а то и больше не подходила для монтажа, она просто не «ввинчивалась» в схему здания. Вчера тут Невирко вместе с мастером составляли акт, ссорились с водителем машины, будто он виноват в том, что ему отгрузили бракованное. Он не увез панель, сказал, что не хочет встревать в неприятность, пускай приедет комиссия, специалисты с завода, им, дескать, и решать. Вот и осталась «тройка» в кассете, внизу, возле дома, мозолит людям глаза. А теперь ее, значит, поднять на площадку, теперь она уже вроде бы подходит? Или, может, ради смеха, ради шутки?

— Ольга Антоновна, «тройку» давай! Поворачивай стрелочку! — громко повторил Невирко, стоя на краю площадки, и вид у него был такой решительный, что женщина невольно покорилась.

Панель зацепили крюками, такелажник просигналил, и кран понес ее вверх. Хлопцы понимающе переглядывались, будто уже были посвящены в замысел Петра Невирко, даже вроде одобряли то, что он задумал. Решил, значит, перед операторами из кинохроники продемонстрировать панель, место которой разве что на острове Пасхи, где только идолы стоят, неподвижно и тоскливо глядя в океанские дали.

Взялись за дело на полном серьезе: хлопцы приготовились принять панель, крановщица обдуманно и медленно понесла ее по воздуху. Что ей? Приказано — должна выполнять. Она здесь всего лишь исполнитель чужой воли, ей доверен только этот кран, его сила и звенящее напряжение тросов, а всему голова — чернявый задиристый Петр Невирко. Ольга Антоновна с артистическим мастерством поднимает панель выше стен, еще выше, потом несет чуть вбок, правее, держит ее над всей бетонной громадой, плавно-плавно, с упругим натяжением тросов, со звоном металла во всем корпусе крана. Затем, слегка притормозив, поворачивает влево и ведет плиту на указанное место. Замерла с ней. Что дальше? Куда ставить?

Невирко оглянулся на операторов, быстро снимавших весь ход монтажа. Во взгляде его было что-то недоброе. Он смотрел на плиту глазами врага, который вызвал на поединок противника и сейчас собирается помериться с ним силами.

— Снимаешь? — спросил у бородатого.

Предостерегающе подняв руку, чтобы Ольга не опускала плиту вниз, он поискал глазами тяжелую кувалду, взял ее и залихватски плюнул себе на ладони.

Оператор усердно фиксировал на пленку каждое его движение. Водя камерой, «расстреливал» ею Невирко, Ольгу, монтажников. Снова нацелил объектив на звеньевого и вдруг…

Кувалда взлетела вверх. Что это? Оператор, на мгновение опустив камеру, растерянно огляделся.

— Снимай! — крикнул ему Невирко, с яростью поднимая кувалду. Крякнув, ударил по краю панели, потом еще раз, еще и еще… Полетели осколки, защербилась монолитная плита, гул пошел по всей стройке. — Снимай! — с веселым азартом кричал Петр, и оператор, будто загипнотизированный всем, что происходило, снова поднял камеру и начал «расстреливать» Невирко. Опять загудел молот по железобетону, по этой уродливой плите-панели, и в разные стороны отскакивали обломки, взвивалась пыль, точно какой-то исполин вознамерился разрушить весь белостенный красавец дом.

Позже, когда молот лег на перекрытие, Невирко подошел к оператору и сказал:

— Вот так иногда работаем, если нам дают бракованные элементы. Не облупишь — не поедешь. Матушка-кувалда выручает.

— Технология у вас действительно… — иронически произнес оператор.

— А что же делать? Ждать, пока привезут аккуратненькие? Не всегда так бывает, но в трудную минуту находим выход из положения. — Он, казалось, не замечал, что помощник оператора поднес к его губам микрофон, и Петр говорил в эту черную штуковину обо всем, что накипело на душе: — Стан Козлова давно требует ремонта. Браку все больше и больше. Сами видели, товарищи, как нелегко нам тут с «передовой» техникой. Тысячи рублей, которые государство дает на реконструкцию, не осваиваются. Наши «боги техники» на комбинате слишком любят спокойную жизнь.

Операторы слушали его, магнитофон записывал каждое слово, камера снова снимала молодое загорелое лицо Невирко, который давал свое стихийное, никакими сценариями не предусмотренное интервью. Операторов увлек гневный, непримиримый тон молодого монтажника, и они, отбросив свой первоначальный замысел, снимали весьма драматическую и остросюжетную ситуацию.

— Спасибо, товарищ Невирко, — твердо проговорил оператор, опустив камеру. — Вы нас, конечно, немножко подвели, но в этом имеется свой смысл. Не правда ли, Аркадий? — обратился он к помощнику. — Покажем импровизированный «Фитиль»?

— Вам люди только спасибо скажут, — негромко добавил столяр Одинец, который на протяжении всей сцены молча наблюдал за тем, что происходило на площадке. — И первый это говорю вам я, парторг Одинец.

— Такое благословение нам весьма кстати. Хоть я не совсем уверен, что это понравится вашему начальству.

— Инженеру Гурскому не понравится, — уверенно сказал Невирко.

— И товарищу Найде, верно, тоже, — добавил Непийвода.

Оператор развел руками, как бы извиняясь за неприятность, которую он кому-то причинит. Жизнь иной раз вносит в искусство самые неожиданные коррективы. Он все же был славным парнем, этот, с бородой, в дорогой замшевой куртке. Не стал пыжиться, понял работяг, решил пойти на риск, теперь Невирко смотрел на него с откровенной симпатией.

Когда операторы уехали, к Невирко подошел Виталий Корж.

— Остыл малость? — полюбопытствовал, весело прищурив озорные глаза.

— Надо же хоть когда-нибудь почувствовать себя человеком.

— Будь спок. Только бы этот киношник не испугался.

— С Гурским теперь все счеты сведены. Не нужны нам его подарочки.

— Есть, Петя, типы пострашней.

— Кого ты имеешь в виду?

— Да одного своего приятеля из разряда новоиспеченных дипломников. Идти на ссору с высоким начальством — рискованное дело. Особенно для тех, кто мечтает о славе.

— Меня же мною запугиваешь? — разгадав его слова, насмешливо произнес Невирко.

— Смотри, тебе видней.

Невирко, смеясь, обнял друга.

— Философ ты, Виталька! Кто ее, славу, не любит? Тут вопрос в другом. Майка Гурская была на вокзале как шальная, и глаза какие-то дикие. Недавно позвонила мне и сказала, что нас приедут снимать киношники. Намекнула, мол, это мой подарочек тебе. При законном, так сказать, муженьке…

— Кстати, он — доцент политехнического. На кафедре Добрынина, у которого ты будешь защищать свой диплом.

— Скажи, для чего ей эта комедия? Правильно ли я поступил? Может, своей кувалдой я разбил собственное счастье? Погубил святые чувства? — спросил с горечью Невирко.

— Где уж святые! Любились-миловались, а замуж вышла за Голубовича.

— А ведь мы могли быть счастливы…

— Счастье и любовь — вещи несовместимые, — серьезно заявил Виталий. — Корень зла совсем в другом: она обманывает и тебя, и простодушного доцента Голубовича. А все потому, что не любит никого и ничего, кроме себя.

В кабинете главного инженера Максима Каллистратовича Гурского голос Найды звучал сперва растерянно и обиженно: он не поверил услышанному. Сидя у приставного столика, он нервно поглаживал его блестящую полированную поверхность.

— Особенно возмутительно то, — негодовал Гурский, — что этот Невирко опозорил нас перед всем городом. — Главинж достал платок и принялся старательно вытирать свою мясистую шею, щеки и лоб. — Показал для кинохроники бракованную продукцию. Я договорился, чтобы сделали показательный фильм о вашей бригаде. Это вам сейчас нужно как воздух. Прославить Найду, чтобы все увидели, какие замечательные люди у нас трудятся, как мы выполняем план. И вот легкомысленный мальчишка, критикан все ставит под удар. Допустим, — развел руками Гурский, — привезли некондиционную панель, есть в ней какие-то трещины, оббитые края. Кассету — в сторону, мы заберем — и точка. — Гурский грузно подался всем телом вперед, налегая широкой грудью на стол, на разложенные бумаги. — Такую каверзу мне подстроить! Да, да, именно мне. Чтобы отомстить, очернить перед городской партийной конференцией.

Найде было известно о разрыве между дочерью главинжа и Петром Невирко, слыхал, будто парень не пришелся ко двору. Но не верилось Найде, что Петр способен на такую мелкую месть. Не такой он человек, уж он его изучил, было время приглядеться к своему заместителю.

— Зря так думаешь, Максим Каллистратович, — после минутного раздумья проговорил Найда. — Невирко не из мстительных.

— Плохо знаешь своих людей. Зачем тогда он устроил этот спектакль перед кинокамерой?

— Потому что вы нам не в первый раз поставляете брак. С техникой не все в порядке. Второй стан Козлова не пустишь в дело. Механизмы износились.

— Всему свое время, уважаемый. Мы же еще один бетонный завод строим. Туда идут фонды.

— Не знаю, — жестко бросил Найда. — То штурмовщина, то простои. Общежитие никак не достроите, и поэтому люди от нас уходят.

— С кадрами всюду нелегко.

— Э, нет! — поднял голову Найда. — К хорошему жилью каждый путник свернет. Государство выделяет нам средства, а мы их не осваиваем. У нас — лишь бы план. Любой ценой план! Халтуру, брак, приписки — только отчитаться!

Гурский заерзал на стуле.

— Давай, Платоныч, не торопиться с выводами. Для меня главное — честь коллектива, знак нашего комбината.

— Есть еще государственный знак качества! — напомнил Найда.

— Вот прицепился! Что можем, то и делаем. И вообще, Алексей Платоныч, зря ты сердишься. Сидишь, хмуришься, и я по твоим глазам вижу, что видишь во мне одно зло. Разве не так?

Найда помолчал. Из груди его вырвался вздох.

— Думаю я, думаю, Максим Каллистратович, и никак не могу понять, что ты за человек, — хмуро заговорил он, неторопливо поднимая на главинжа испытующий взгляд. — Не пойму — и все!

— Суди, суди. Рабочий класс, тебе и карты в руки.

— Да совсем не то, Максим, — попытался установить дружеский тон Найда. — Мы же с тобой однокашники по техникуму. Одну войну прошли, в одном общежитии пустой кулеш хлебали. Оттого и дивлюсь: почему у нас дело не клеится.

Гурский, неожиданно вскочив, хлопнул по столу ладонью:

— Хватит! Все мне мораль читают. Всем я поперек горла встал. — Он оперся руками на стол, с болью глянул в глаза Найде. — Алеша, ты ведь душевный человек. Неужели не понимаешь, что из меня больше выжать нельзя? Ночей не сплю, в кабинете просиживаю допоздна: бумаги задушили, оперативки, совещания, и все это — черт знает для чего.

— А ты пойди в горком и скажи: не тяну. Отстал, постарел.

— Судить — оно, конечно, проще, — отмахнулся Гурский, раскуривая сигарету. — Сидишь на своей верхотуре, любуешься небом. Недаром говорят: «Чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу».

Найда только плечами пожал:

— Не тянешь, Каллистратович. Хоть сердись, хоть не сердись.

— Ну посоветуй: что делать? Будь на моем месте, что бы ты предпринял? Я тут все своими руками поставил, каждую пропарочную камеру проверял на всех режимах. Первые панельки сам развозил на стройки. Понимаю: молодые силы пришли, электроника, компьютеры. А что же нам, старой гвардии?!

Найда задумался. Ему вроде бы и жалко стало Гурского: искренне сокрушался, открывал душу.

— Возглавь хозяйственную часть… Или заместителем по быту…

— Позор! — Гурский прошелся по кабинету, на его усталое лицо легла печаль. — Люди же не поймут. Скажут: кто нами руководил? Начнут косточки перемывать, да еще выражать сочувствие, а я не хочу жалости. — Он протянул через стол руку, почти умоляюще сжал локоть Найды. — Вспомни наше прошлое, Алеша! Помнишь, когда тебя в техникуме за фронтовые дела, за плен, кое-кто шпынял?.. Сволочь всякая!..

— Ты первый меня защитил. Спасибо.

— Нет, благодарности мне не нужно, — почти сквозь слезы промолвил Гурский. — Просто пойми: как человек человека. Я слыхал: на парткоме хотите меня выслушать. А там круто обходятся. За Невирко заступаетесь после его хулиганства. Куда уж дальше?

Найда встал, помолчал в нерешительности.

— Запутанный клубочек завязался, — проговорил наконец, и глаза его немного потеплели. — Но распутывать все равно придется, Максим, и ты нам поможешь.

Сегодня в комбинатском Дворце культуры вечер. В фойе танцы, в концертном зале выступает самодеятельный хор работниц, по коридорам ходят нарядно одетые девушки и парни. И музыка, музыка…

Петр Невирко прислонился к колонне. Лицо замкнутое и задумчивое. Может, и не стоило приходить сюда, сидел бы в общежитии, в своей тихой комнате, над чертежами, готовился бы к зачету. Да и проект-фантазию давно пора подкрепить точными, математически обоснованными формулами. Крайзман, конечно, умная голова, но в его идее много дерзкого, почти фантастического. Надо еще показать реальность такого проекта. Научный руководитель Петра — старенький профессор — сам когда-то мечтал разработать схему заоблачного гиганта из панельных конструкций. Немало видел разных архитектурных чудес, которые появились нынче на планете. Рассказывал, как однажды в США их водили по верхним этажам небоскреба, и молодой гид-инженер откровенно признался им, что его пугают такие железобетонные громады, пора, мол, вернуться к строениям низким и надежным. «Для тех, кто не верит в будущее, высотные здания всегда представлялись потенциальной катастрофой, — говорил профессор, руководитель Петра. — Мы же иного мнения, и страха у нас нет. Нужно, чтобы высотное строительство стало явлением обыкновенным, будничным, повсеместным. С каждым годом плотность населения на планете увеличивается, растет сеть промышленных линий и объектов. Человек должен подняться над шумом дня, его всегда будут манить солнечный свет, прозрачность небесной лазури, надежный покой. Возводите высотные здания, мой юный друг. Мечтайте о сказочных заоблачных дворцах. За ними будущее».

Музыка в фойе умолкла, и стало слышно, как в зале мужской голос выводит песню о девушке, о дубе, о кринице, в которой плавает золотое ведерце… От песни у Петра защемило сердце. Какая волшебная сила в этих звуках, в мелодии, которая словно рождается из самого солнца! Нет, он не мог уйти сейчас домой и песню эту не мог оставить. Слышал ее однажды с Майей на концерте, она положила свою руку на его пальцы, и ему передался ее трепет. И он увидел слезинку в ее глазах, и боль, и нежность.

Познакомились они на пляже, где было тесно от загорающих. Кто играл в мяч, кто в домино, а иные уже с аппетитом уписывали домашние яства. Гремели транзисторы, плескалась в воде детвора, на широкой речной глади, среди мириадов солнечных вспышек, перекликались моторные баржи, и гулко раскатывался меж берегами задорный рокот моторок.

У Петра было тихое, элегическое настроение, хотелось уединения и покоя. Как раз сдал последний экзамен и отныне был уже студентом-вечерником четвертого курса. Что ни говорите, важная персона. Хлопцы из бригады намекали на то, что необходимо отметить это событие, мол, такой повод не стоит пропускать. Но он не пошел с ними, поехал на пляж и… попал в самый водоворот, в людскую шумную толчею.

Что ж, ему это не мешало. Забрел подальше и в уютном уголке присел с книжкой на толстое корневище вербы так, что вода плескалась под ним, прохладой обвевая тело. Читать не хотелось. Из-за ветвей вербы солнце осторожно подкрадывалось к нему.

На другой стороне, на крутом берегу, утопая в зелени парков, лежал город, из-за деревьев кое-где проглядывали дома, похожие на дворцы или на сооружения античной древности. Он мысленно дорисовывал контуры города: ему виделись стройные небоскребы, солнечные прозрачные стены из стекла и металла. Казалось, сама природа подготовила здесь место для столь дерзновенного зодчества: с вершин гористого берега открывались бескрайние дали, весь мир был бы виден из окон устремленных ввысь зданий.

Мимо прошла девушка в красном купальнике, бросила взгляд на Петра и, показалось ему, улыбнулась как-то призывно и ласково. Стройная, узкоплечая, с распущенными волосами, в руке — книжка. Он сперва и внимания на нее не обратил, мало ли тут ходит девушек, иные от скуки, иные, чтобы завязать знакомство. К девчатам Петр относился сдержанно, был «наивняком», как называл его Виталька Корж. Петр говорил друзьям: чем попусту тратить время на девушек — лучше почитать книжку или заняться спортом. И эта, что прошла по мелководью маленькими шажками, ничем его не поразила, даже вслед не посмотрел, а на ее призывную улыбку ответил равнодушным взглядом. Через некоторое время девушка появилась снова, вид у нее теперь был какой-то растерянный, она хмурилась, губы ее вздрагивали, а в глазах уже не было и тени кокетства.

Села у самого корневища, на котором пристроился Петр. Он видел ее согнутую спину, видел, как прутиком она чертит что-то на влажном песке. И внезапно послышалось ему — или, может, показалось, — что девушка тихонько, жалобно всхлипывает. Плечи ее вздрагивали, вся она съежилась, уменьшилась, стала похожа на обиженного ребенка. «Чудеса, — подумал Петр. — Только что улыбалась, а теперь плачет».

Он чувствовал себя неловко, будто был в чем-то виноват перед ней. А до чего хорошенькая! Впервые, верно, с таким напряженным вниманием Петр присматривался к девушке.

Она неожиданно обернулась, и на него глянули большие заплаканные глаза. Никогда не видел таких глаз — так ему показалось, — никогда не был в такой ситуации. Она смотрела на него выжидающе и словно хотела, чтобы он первый заговорил с ней. И он, собрав все свое мужество, спросил:

— Вас кто-нибудь обидел?

Девушка кивнула головой, и Петр отметил, как дрогнули ее плечи.

— Нас всегда обижают, — сдавленным голосом произнесла она.

— Нас… это кого? Женщин, девушек?

— И женщин, и девушек.

У него прибавилось смелости, и он подсел к ней. Был в брюках и в белой тенниске, а она в одном купальнике. И поэтому чувствовал себя неловко. Девушка спросила, не заболел ли он, что сидит одетый. Вот они уже целый день жарятся на солнце, — наверное, кожа потом облезет. Кто «они»? Их «компашка», собрались сегодня отпраздновать сдачу экзаменов.

— И я последний сдал, — не без гордости сообщил Петр.

Познакомились. Девушку звали Майкой, она так и назвалась. Он, краснея, назвал себя, протянул руку и сжал ее тонкие пальцы, ощущая их волнующую нежность.

— Петр Первый, — сказала она будто самой себе.

— Старомодное имя? Да?

— Нет, просто вы у меня первый знакомый Петр, — пояснила девушка. Сидела, подтянув к подбородку колени, глаза ее неотрывно следили за всплесками воды между корнями и ветками: видно, мыслями была не здесь, что-то ее беспокоило и волновало.

Отчего она все-таки плакала? Почему так внезапно изменилось ее настроение?

Она, словно угадав его немой вопрос, заговорила откровенно, не меняя своей позы, не отрывая взора от блестящей воды. Сегодня у нее жуткий день, ужасный, невероятный. Приехала сюда со своим женихом… Завтра идут в загс… Сшила себе чудесное белое платье… Заказан банкетный зал… Но… но…

— Что — но? — удивленно спросил Невирко.

— Я его не люблю.

— Действительно беда. Кто же вас заставляет?

— Никто. Была любовь, и вот… нет. Отец Игоря — большой начальник на Черноморском пароходстве, и сам Игорь — умный, честный, талантливый. А какой он красивый! Девчонки от него без ума, прямо невозможно с ним нигде появиться. И любит меня, предан, на такого в жизни можно положиться…

Петр слушал ее с плохо скрытой досадой, и ему казалось, что говорится все это как бы специально в укор ему. Чем больше Майя расхваливала своего Игоря, тем неприятней звучали ее слова, он чувствовал себя униженным, даже оскорбленным. Что он в сравнении с этим Игорем, этим красавцем, отец которого — высокое начальство на Черноморском пароходстве? А он, Петр Невирко, сын обыкновенной сельской учительницы, и отца у него давно нет. Умер, когда Петру было шесть лет, осиротил его с малолетства.

Хотелось встать и прекратить этот нелепый разговор. На душе стало тяжело — испортила ему настроение эта пустая девчонка, для которой он — обыкновенный прохожий, случайно встретившийся на пляже. Села, расплакалась. Надо же кому-то излить свое горе…

Но Майка расставаться не хотела. Смутилась от своей откровенности или, может, уловила перемену в настроении Петра и уже готова была чем-то искупить свою невольную вину.

— Вы не спрашиваете, чем же меня обидели? — повернула к Петру грустное лицо — загорелое, худенькое, с милым остреньким носиком.

— Я догадываюсь, — неохотно сказал Петр. — Вы его не любите, а выходить замуж надо. Отсюда и все муки.

— Нет, нет! Меня не заставляют.

— В чем же беда?

— Я его не люблю. Просто не люблю. Вот и все.

— Не понимаю… Не любите — так и не любите.

— Что ты говоришь? — совсем просто, по-дружески перешла Майка на «ты». — Это же страшно. Ну… неужели тебе непонятно?.. Вчера я его любила, была от него без памяти, решили пожениться, и вдруг — пусто. — Она приложила ладошку к груди, словно уточняя, где именно у нее пусто. — Столько надежд на него возлагала!.. И все напрасно… А главное, все оказалось так просто и никчемно… Будто выкупалась в Днепре… Вошла в воду, выкупалась, и все…

— Не понимаю, в чем его вина, — проговорил Петр. — Вы разлюбили…

Майка решительно положила ему руку на колено.

— Можешь говорить «ты». У нас, у студентов, так принято.

— Ты разлюбила, и никто в этом не виноват.

— В том-то и дело, что виноват! Виноват! — с болью выкрикнула Майка и рывком поднялась во весь рост, загоревшая, стройная. — Если тебя любят, цени эту любовь, береги ее. Быть любимым тоже нелегко. А он не уберег. Он решил, что всё навеки его. Только и знает свою науку, свои чертежи, свои проекты, сварку. Вот и сейчас сидит на берегу с какими-то мудреными чертежами. Наверное, уверен, что его Майка никуда не денется.

— И никуда не денешься, — грубовато сказал Петр, которого Майкина откровенность и притягивала, и раздражала. Было почему-то неприятно, что она так открывается перед ним, делает его как бы своим соучастником.

— Не денусь? — в Майкином голосе послышались гнев и обида. Она стояла перед ним вытянувшись, словно готовая к полету, и он невольно испугался — не выкинет ли эта девчонка какой-нибудь глупости. Он смотрел на нее снизу вверх, ждал, что же она скажет дальше. — А вот возьму и денусь. Вот возьму… и все! Конец! — Она положила ему на плечо горячую, узкую ладонь, отчего Петра будто пронизало током. — Пойдем с тобой, отыщем хорошее местечко и весь день будем вместе. Целый день!

Все оборачивалось как-то странно, какая-то глупая выходка обиженной девчонки… Петру вдруг расхотелось даже говорить с ней, не то что искать «хорошее местечко». Он тоже поднялся, не зная, как себя вести.

— Но ведь там… твоя одежда? Товарищи будут беспокоиться…

— Я принесу одежду… не бойся…

— А он?

— Он и глазом не моргнет. Из гордости и самолюбия. Я его знаю. — Она уже полна была решимости; раз надумала, значит, так и должно быть, и ничто ее не остановит. — Жди. Минуточку. Сейчас вернусь.

Побежала вдоль берега, через корни, между кустами лозы, исчезла, как русалка, как шальной ветер. Петр еще немного постоял, глянул туда, куда она помчалась, пожал плечами и… побрел в противоположную сторону. Довольно с него этой пляжной одиссеи. Не станет же он ожидать ее полдня, чтобы она только посмеялась над ним.

Шел медленно, глубоко задумавшись, и все стояли перед ним большие, затуманенные слезами глаза и падающие на спину русые волосы, а сердце тоскливо и глухо колотилось в груди.

Стал вспоминать всю их беседу, и то, что казалось ему сперва невероятным, даже нелепым — любила, разлюбила, — приобрело иные оттенки, иной смысл. Задумался над Майкиными словами, которые все более казались ему правдивыми и выстраданными, такими словами зря не бросаются, такие слова рождаются из боли, из мук, из горьких сомнений. Красавец, умная голова, а вот наплевать ему на то, что любимая девушка места себе не находит, истерзалась сомнениями, что завтрашнего дня ждет, как непоправимой беды. Вспомнились слова, вычитанные где-то: любовь надо завоевывать ежедневно, ежечасно, всю долгую жизнь. Иное дело, когда ты свободен и тебе безразличны все красавицы мира. Завтра утром придет на строительную площадку, наденет каску и брезентовую робу, возьмет ломик в руки, теодолит, и все встанет на место. Облака на горизонте, идет на посадку самолет, где-то трамваи грохочут, будто под землей. Чего же ты, дурень, загрустил? Обиделся? Словно завидно стало, что ты не сын влиятельного папаши и тебя не любит эта хорошенькая легкомысленная девчонка? Не любит, но не прочь полюбить, и в этом тоже радость. Он сдал экзамен, он уже на четвертом курсе, и если все сложится хорошо…

— Стой! — услышал вдруг позади отчаянный окрик.

Его будто хлестнул этот голос, он даже оцепенел весь и несколько секунд стоял не оборачиваясь.

Майка, едва переводя дыхание, догнала его, схватила за локоть и прямо повисла на нем.

— Как тебе не стыдно? — она говорила сердито, запыхавшись, и он ощущал жгучее прикосновение ее тела.

Девушка шагала рядом, свободно держась за его руку, с сарафанчиком, перекинутым через плечо, размахивая босоножками, висевшими на кончике указательного пальца правой руки. Она все никак не могла отдышаться и говорила, говорила, и он из ее торопливых слов улавливал только, что она и не сомневалась нисколько, она знала, что он уйдет, не поверит ей, не станет ожидать, но она бежала как сумасшедшая, чуть колено себе не разбила, даже в воду упала, вон какая история…

— Разреши, и я разденусь, — осмелев, сказал Петр. — Только ты на минутку отвернись.

— Хочешь, я закрою глаза? — спросила Майка и тут же крепко сомкнула веки.

А он бережно взял ее за подбородок, притянул к себе и поцеловал в сомкнутые веки, трепещущие и чуточку соленые.

Она, словно протестуя, покачала головой, но глаз не открыла, и он поцеловал ее снова, но на этот раз в губы, прямо во влажное их тепло, и лишь тогда она посмотрела на него, и в ее взгляде отразился страх.

— Ты знаешь, что ты сделал? — Она положила ему на плечи согретые солнцем, душистые от солнца руки. — Ты все разрушил. В один миг. — Упала головой ему на грудь, прижалась лбом к его тенниске. — Ты все разрушил. Все, все… Боже!.. — Она смотрела на него с искренним удивлением, с благодарностью и почти беззвучно шептала: — Спасибо тебе! Спасибо, спасибо!..

Быстрей, быстрей! Дорога должна быть свободна! (нем.).

Да здравствует Советский Союз! (нем.).