Густые сумерки обволакивают израненную бомбами и снарядами Таврическую степь. По дорогам бредут толпы женщин, стариков и детей с дорожными торбами и посохами. Они возвращаются в разграбленные и растерзанные фашистами родные хутора и села, чтобы возродить жизнь Северной Таврии.

— Далеко еще до Агаймана? — спрашивает офицер у встречной женщины, хотя у самого на коленях лежит топокарта.

— Сейчас будет Нижняя Торгаевка, а там рукой подать.

— Степь — не горы. Руку подашь, а зацепиться не за что, — вставляет шофер.

— Так то ж на безлюдье. А теперь вон вся Северная Таврия военным людом да беженцами забита.

Северная Таврия. Какая она хмурая, неспокойная. Это, видимо, потому, что с давних времен у нее складывалась нелегкая судьба. В народе издавна хранится легенда о том, что в далекие времена властелин Крыма хан Менгли Гирей, собравшись «погулять» за перешейками, натянул поверх стеганого кафтана свою лучшую кольчугу, надел халат на собольем меху, пристегнул к поясу кривую саблю и выехал на берег Сиваша. Он обмакнул в воде свои сафьяновые сапоги — по древнему поверью это приносило удачу в походе, — вскочил на коня и устремился со своей многочисленной ордой через перешеек на север, на плодородные поля Украины. Всадники в широченных шароварах и коротких рубахах мчались, сливаясь с шеями коней. Над их черными головами поблескивали кривые сабли. И наполнилась степь заревом горящих сел, трупами убитых, стонами раненых, плачем обездоленных. Ислам звал к истреблению гяуров.

Тяжко стонала степь Северной Таврии под копытами диких орд. Она иссохла, посерела, обезлюдела. Возвращаясь в Крым с богатой добычей, Менгли Гирей вновь остановился на берегу Сиваша. Он вынул саблю и стал рубить ею воду, смывая людскую кровь. Раны, нанесенные Сивашу, начали гнить. С тех пор и стали называть его «Гнилым морем»…

Мысли унесли меня куда-то далеко в историю, и я не заметил, как мы чуть было не налетели на повозку. «Виллис» резко повернул влево и запрыгал по целине. Мы проехали в «голову» обоза и остановились. Подбежал офицер, и, хотя трудно было определить кто мы, на всякий случай доложил:

— Командир взвода транспортной роты лейтенант (он назвал свою фамилию).

Обоз этот, оказывается, из-под самого Мелитополя ищет «хозяйство Машталлера». Такие блуждающие тыловые подразделения встречались нам и раньше.

— Почему отстали от части? — спросил я.

— Порядки у нас, товарищ генерал, извините, как в татарской орде, — запальчиво вырвалось у лейтенанта, — узнаем куда наши наступают, смешно сказать, от местных жителей.

Настроение невольно испортилось. Действительно, корпус успел прорваться к Перекопу и уже отведен в резерв, а по степи все еще блуждают отставшие подразделения.

Стало понятно многое из последнего разговора с Маршалом Советского Союза А. М. Василевским. Он подчеркнул, что 4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус преследуют неудачи. Сущность их в слабости управления.

— Мы решили, — сказал тогда Маршал, — заменить комкора. Кроме того, предполагается на базе этого в общем-то боевого корпуса вновь создать Конно-механизированную группу фронта.

Причины неудач мне действительно были известны. О них можно было бы сейчас и не говорить, если бы дело касалось только генерала Кириченко. К сожалению, в начале 1943 года у нас не сложился еще достаточно твердый и правильный взгляд на использование подвижных соединений, в том числе кавалерийских дивизий и корпусов в наступательных операциях. Существовали разные мнения, основанные на личном опыте того или иного командующего или штаба.

Известен такой случай. После разгрома Таганрогской группировки противника войска 4-го Украинского фронта под командованием генерал-полковника Толбухина перешли к преследованию. 4-му гвардейскому кавалерийскому корпусу Толбухин поставил задачу с весьма решительными целями: прорваться в оперативный тыл врага, разгромить его подходящие резервы, отрезать пути отхода и так далее. Но корпус, к сожалению, не смог выполнить этих задач.

В силу того, что от успешных действий корпуса зависело многое в развитии фронтовой операции, командующий фронтом неоднократно обращал внимание комкора на недопустимость таких несвойственных подвижному корпусу действий. Но положение дел не улучшалось. Днем 15 сентября на командный пункт генерала Кириченко в село Вишевский приехал представитель Ставки Верховного Главнокомандования Маршал Советского Союза Василевский. Он изучил причины неудач корпуса и пришел к выводу, что они кроются в отсутствии достаточно волевого и решительного управления.[1]

— Не вижу тенденции к стремительным и дерзким действиям, — сказал он, делая ударение на слове «стремительный».

Позже, точнее 23 сентября, когда корпус был выведен в резерв фронта, мне пришлось присутствовать на разборе боевых действий 4-го гвардейского кавалерийского корпуса. Оценка, которую дал комкор своей группу, была явно необъективной.

— Молодцы мои казаки-гвардейцы! — громко заключил он разбор. — Передайте, что они показали лихую казачью удаль в бою и доблестно выполнили мой приказ.

Пришлось собраться в узком кругу для нового разбора и побеседовать по душам. Я сказал, что Маршалы Буденный и Василевский поручили мне передать их недовольство действиями корпуса. Дело, конечно, не в казаках, они дрались действительно отважно, смело и беспощадно, но решительных боев было все же мало. У подвижной группы не наблюдалось стремления к порыву в оперативный тыл противника.

Во время этих боев у командира корпуса находился представитель Главного штаба кавалерии полковник Терещенко. Присутствовал он и на разборе. О своих впечатлениях Терещенко написал Маршалу Советского Союза Буденному и привел слова командира корпуса, которые во многом объясняют причины некоторых неудач.

«Время оперативных рейдов миновало. Такие рейды опасны и ведут к гибели кавалерийских соединений. Правильно я говорю?» — обратился он к начальнику штаба корпуса генералу Пичугину, стремясь найти у него поддержку. Николай Андреевич промолчал. Комкор понял это по-своему и снова повторил: «Знаю я, как в таких рейдах погибали корпуса».[2]

Наша беседа была непродолжительной. Мне казалось, что командир корпуса понял неверность своих взглядов, но, к сожалению, у него было не ложное убеждение, а ошибочный взгляд. Он даже запальчиво заявил: «В новой операции вырвусь вперед и не буду ни о чем доносить». В своем докладе Терещенко привел эти слова комкора, прокомментировав их так: «Звучало это как обида за те указания, которые сделал Маршал Советского Союза Василевский в своей директиве».

Мнение, что время оперативных рейдов теперь миновало, бытовало в начале 1943 года среди некоторой части кавалерийских командиров. Разные взгляды на использование кавалерии существовали и в высших штабах. Предполагалось, например, преобразовать кавалерийские корпуса в легкие конно-стрелковые соединения. В защиту выдвигались такие доводы: «редкое применение атак в конном строю; хронический некомплект и низкое качество конного состава; трудности зерно-фуражного снабжения кавалерии; значительный расход бойцов сабельных частей для несения службы коноводов и т. д.».[3]Разумеется, если бы восторжествовала эта точка зрения, время рейдовых операций подвижных войск действительно миновало бы.

А отдельные товарищи придерживались в то время иного мнения. Они были убежденными сторонниками кавалерии в чистом виде. «Кавалерийские дивизии и корпуса без разных комбинаций, — утверждали они. — Конечно, кавалерийские соединения необходимо усиливать танками, артиллерией и другими боевыми средствами, чтобы придать им достаточную огневую и ударную силу, но это лишь средства усиления. Точно так же, как насыщается средствами усиления пехота, однако, от этого она не перестает быть пехотой».

Стремясь убедить Ставку Верховного Главного командования в необходимости сохранить кавалерию в чистом виде, сторонники такого взгляда преувеличивали ее роль. «Кавалерийские корпуса, — говорили они, — сыграли решающую роль в разгроме немцев под Москвой, Сталинградом, на Северном Кавказе и на Левобережной Украине».[4]

Создание Конно-механизированных групп, куда бы входили кавалерийские, танковые и механизированные корпуса, поддерживаемые авиацией, — таково было третье направление. В действии подобных Конно-механизированных групп имелся и некоторый опыт.

Один из наиболее широких экспериментов, на мой взгляд, был проведен при освобождении Северного Кавказа. 6 января 1943 года Ставка приказала командующему Северной группой войск Закавказского фронта генерал-лейтенанту И. И. Масленникову объединить 4-й Кубанский, 5-й Донской кавалерийские корпуса и несколько танковых полков в Конно-механизированную группу. Ей была поставлена задача прорваться в оперативный тыл противника, овладеть районом Невинномысска, в последующем — Армавиром, и отрезать пути отхода войскам 1-й немецкой танковой армии на Ростов. Командованию группы не удалось организовать тесного взаимодействия между корпусами, войска группы действовали недостаточно энергично и, к сожалению, задача эта выполнена не была.

В дальнейшем, вплоть до выхода к Ростову-на-Дону, характер боевых действий данной группы не изменился.

Военный Совет Северной группы войск указал, что «несмотря на ряд требований Военного Совета Северной группы и Военного Совета фронта о недопустимо медленных темпах движения Конно-механизированной группы, положение не улучшается. Уже одно то, что пехота 44-й армии не только догнала конницу, но и перегнала ее, является ярким показателем «стремительных действий» гвардейских казачьих кавалерийских корпусов…»[5]Дальше в директиве говорилось о том, что вместо стремительных и решительных действий группа осуществляет тактику «топтания на месте». «Штабы продолжают «руководить» войсками, находясь на слишком большом удалении — 30–40 и более километров…»

Говорится об этом вовсе не для того, чтобы дать определенную характеристику командующему Конно-механизированной группой. Тут дело не только в нем. Группа была сформирована, но не создан был орган ее управления. Его функции принял на себя штаб 4-го гвардейского Кубанского корпуса. Однако у него не было ни достаточного количества технических средств, ни нужного органа управления войсками, ни просто опыта руководства в масштабе армейской группировки.

В этих условиях решающую роль должен был сыграть сам командующий, который, к сожалению, после первых же неудач пришел к выводу, что «время оперативных рейдов миновало».

Стараясь убедить комкора в том, что рейдовые операции не только не изжили себя, но имеют неограниченные возможности и гораздо полнее, чем другие виды боя, отражают диалектику современных наступательных операций, я сказал на совещании:

— Чем больше плотность огня, мощнее ударная сила, тем более подвижными должны быть войска, стремительнее их действия. С прорывом Конно-механизированной группы в глубокий оперативный тыл врага открываются возможности к широкому и стремительному маневру, так как там нет столь плотных боевых порядков, как на заранее подготовленных оборонительных рубежах. В свою очередь, разгром резервов, штабов, узлов связи, органов тыла и так далее дезорганизует управление, увеличивает панику в рядах врага, подавляет его моральный дух и волю к сопротивлению.

— Скорее всего наоборот, — возразил командир корпуса, — Конно-механизированная группа в оперативном тылу будет подвергаться ударам с фронта, с флангов и с тыла. Ее будет терзать авиация противника. Против нее будут брошены оперативные резервы, чтобы возможно быстрее покончить с нею. Все это не так просто, как вы мыслите.

Его горячо высказанные суждения ничего не опровергли. Более того, в них были явные слабости, которые расшатывали его позицию.

— Войска, которые прорвались в глубокий оперативный тыл врага, — продолжал я развивать свою мысль, — всегда находятся в более выгодном положении, чем войска, у которых в оперативном тылу оказалась дерзкая, решительная, высокоподвижная, стремительно действующая группировка. Ведь она появляется в тылу тогда, когда фронт противника трещит, когда у него возникает масса угроз. Со всеми угрозами необходимо бороться практически одновременно, иначе каждая из них может быстро перерасти для немцев в бедствие. В этих условиях перед Конно-механизированной группой открываются решающие возможности.

В одном из писем в Ставку Маршал Советского Союза Буденный выразил мысль, что «при дальнейшем развитии нашего наступления подвижные войска, в том числе конница, сыграют основную роль в окончательном разгроме врага».[6]В основе своей это была для того времени верная мысль. Но чтобы добиться не просто эффектного, а эффективного использования кавалерии, мы еще во время битвы на Волге, на совещании командиров кавалерийских корпусов и дивизий, которое проводил Маршал Советского Союза С. М. Буденный в одном из пригородных сел Воронежа, где располагался штаб Степного фронта, предлагали вывести кавалерийские корпуса из подчинения командующих армий (3-й гвардейский кавалерийский корпус, которым мне пришлось командовать, входил тогда в состав 21-й армии). Ибо фронт имеет значительно больше возможностей обеспечить ввод подвижных соединений (кавалерийских, танковых, механизированных) в прорыв. А несравненно большая полоса наступления открывает возможности к лучшему использованию основного качества гвардейских кавалерийских корпусов: широкого, стремительного маневра в оперативной глубине обороны противника, нанесение внезапных, дерзких ударов по резервам и важнейшим объектам, от, захвата и разгрома которых зависит судьба вражеской группировки и т. д.

Вокруг этого вопроса в то время шел спор, и лишь 1 мая 1944 г. Ставка Верховного Главнокомандования сообщила командующему фронтом:

Кавалерийские корпуса из подчинения командующих армий изъять и впредь использовать их как средства фронтового командования для развития успеха и удара по тылам противника на оперативно-важных направлениях.

Во всех случаях использования кавалерийских корпусов усиливать их танковыми соединениями, поддерживать их действия авиацией…[7]

Следует, однако, сказать, что командующий войсками 3-го Украинского фронта генерал армии Р. Я. Малиновский предвосхитил это указание. При освобождении Правобережной Украины он использовал нашу Конномеханизированную группу как средство фронтового командования, бросая ее в глубокие рейды по оперативным тылам противника. Эти рейдовые операции показали, что, когда учитывается не какая-нибудь одна, пусть даже самая важная сторона или качество кавалерии, а используются все они в их взаимной связи, когда ударная и огневая силы дополняются другими подвижными войсками на моторах и между ними устанавливается тесное, устойчивое взаимодействие, тогда такие подвижные войска обретают новое, более высокое боевое качество. Они способны тогда выполнять любые, самые сложные оперативные задачи.

В те дни нельзя уже было оставлять кавалерию «в чистом виде». Решение комфронта вновь создать Конномеханизированную группу, несмотря на неудачный опыт Северной группы войск вовремя освобождения Северного Кавказа, было смелым и по тому времени разумным решением.

…Погасли последние лучи солнца, когда мы подъехали к селу. У шлагбаума нас остановил часовой. Увидев меня, он отдал честь и добродушно сказал:

— Въезжайте, товарищ генерал.

Мы «въехали» в корпус, с которым не расставались уже до конца войны в Европе.

Командир встретил меня в подавленном настроении. Он должен был сдать корпус и уехать в распоряжение командующего кавалерией Красной Армии.

Утром следующего дня было проведено совещание командного состава всех дивизий, корпусных частей, начальников отделов и служб управления корпуса. Мы со всей откровенностью побеседовали о недостатках последних боев в районе Перекопа.

Маршал Советского Союза С. С. Бирюзов в своей книге «Когда гремели пушки» рассказывает об этих боях. Мне хотелось бы дописать несколько строчек в эту страницу войны.

Событиям на Перекопе предшествовала удачно проведенная Мелитопольская операция. Особенно хорошо в ней складывалась обстановка на направлении 4-го гвардейского кавкорпуса. Вскоре после прорыва обороны противника перед корпусом появилась свежая 1-я словацкая пехотная дивизия. Немецкое командование давно обратило внимание на то, что ряды ее подозрительно быстро тают при малейшем соприкосновении с советскими войсками. Дивизию занесли в списки неблагонадежных и держали в резерве. Но положение не изменилось. За ней закрепилась даже кличка: «Дивизия — быстро домой». И вот, в силу катастрофически ухудшающейся обстановки, командующий 17-й армией генерал Енеке 27 октября 1943 года решил бросить эту чехословацкую Дивизию в бой против 4-го гвардейского казачьего корпуса в районе Мелитополя. Если бы немецкое командование не было потрясено своей столь быстро развивающейся трагедией, оно обратило бы внимание, что словаки ринулись в «бой» с необыкновенным желанием, даже с радостью. Генерал Енеке слишком поздно понял свою оплошность. Но он мог бы утешить свое воинское самолюбие тем, что это был промах не военного, а политического характера. Как бы то ни было, 1-я словацкая дивизия в несколько тысяч человек со всем вооружением и боевой техникой добровольно перешла на нашу сторону. Тыловые части дивизии, как в дальнейшем выяснилось, немедленно были переброшены в Кривой Рог, а затем — в Одессу. Об их судьбе будет рассказано ниже. Словацкая дивизия открыла кубанцам путь в оперативный тыл противника. Развивая успех, корпус устремился к Перекопу.

В ночь на 1 ноября разведывательный отряд, возглавляемый начальником разведки 10-й кавалерийской дивизии майором Н. И. Бабаевым, проник на Турецкий вал и организовал круговую оборону. Получив это сообщение, командир дивизии генерал-майор Б. С. Миллеров приказал командиру передового отряда 36-го кавалерийского полка подполковнику С. И. Ориночко развить успех. С передовым отрядом отправился и заместитель командира дивизии полковник П. А. Самодуров.

Сплошные черные тучи заволокли небо, лил холодный осенний дождь. Воспользовавшись темнотой, эскадроны в пешем строю ворвались на Турецкий вал. Одному из взводов 4-го эскадрона удалось блокировать опасно расположенный дот. Командир взвода молодой лейтенант Василий Руденко подполз к амбразуре и удачно метнул в нее противотанковую гранату. Мощный взрыв потряс своды дота. На пути к другому доту Руденко был ранен. В глубине обороны гитлеровцы атаковали и окружили казаков. Случилось так, что 36-й кавалерийский полк с ходу прорвался через вал и, не останавливаясь, устремился через перешеек. Вслед за ним прошел 183-й артиллерийско-минометный полк. На этом слабо прикрытом участке удачно преодолели Турецкий вал и передовые части 19-го танкового корпуса генерала И. Д. Васильева. Взвод Руденко остался незамеченным и в течение шестнадцати часов вел бой в окружении. Взвод все-таки вырвался из кольца. Но на войне, к сожалению, свирепствует закон фатальной неизбежности потерь. Рассказывать о бое, это значит рассказывать не только о героизме, но и о героической смерти.

Мне вспомнился один из таких рассказов о перешейке. После прорыва во 2-м эскадроне не оказалось пулеметчика Василия Коваль. Позже его нашли убитым у пулемета, в стороне от места прорыва. Выяснилось, что он выдвинулся на эту огневую позицию, чтобы прикрыть свой эскадрон. Немцы дважды пытались контратаковать подразделение, когда оно преодолевало вал. Но каждый раз нарывались на губительный огонь пулемета. Недалеко от него стали рваться снаряды. Коваля ранило осколком. Он уже собрался сменить огневую позицию, но в это время через Турецкий вал пошел еще какой-то эскадрон. Уходить с этого места сейчас — значило оставить казаков без огневой поддержки. И он остался на месте. Между тем снаряды рвались все ближе и чаще. Было ясно — это верная смерть…

Через вал прорвались танкисты, они захватили поселок колхоза им. Буденного и устремились к Армянску. 36-й кавалерийский полк обошел его с запада и с ходу ворвался на южную окраину. К его северной окраине прорвался один эскадрон 40-го кавалерийского полка. Командовал этим эскадроном старший лейтенант И. В. Герасименко. Сил было явно недостаточно. Взять Армянск — мощный узел сопротивления — не удалось. В дальнейшем 4-й гвардейский кавалерийский корпус не смог быстро подтянуть к перешейку свои главные силы и развить успех. Началось чрезмерно осторожное нащупывание, недостаточно энергичная перегруппировка и т. д. А ведь чистая случайность, как вспоминает Бирюзов, помогла позже установить, что на Турецком валу были участки, совершенно не занятые противником. Конский состав 36-го кавполка, испуганный атакой вражеской авиации, устремился вдоль дороги на север и перескочил обратно через вал. Вечером того же дня командующий 51-й армией генерал-лейтенант Я. Г. Крейзер, войска которого подошли к Перекопу, организовал здесь атаку, успешно захватил этот естественный коридор и надежно закрепил его. Все складывалось, казалось, неплохо. Но медленно, слишком медленно, накапливались силы у Перекопа. Время было упущено, внезапность утрачена. Части, прорвавшиеся к Армянску, понесли серьезные потери. Остатки их с трудом пробились назад через Турецкий вал. Получилось так, что командир конного корпуса поторопился доложить о прорыве в Крым. 2 ноября корпус был выведен в резерв фронта. А на рассвете 3 ноября из-за Турецкого вала с развернутым знаменем прорвался 40-й кавалерийский полк под командованием подполковника Головащенко. Знамя нес казак Миллер. В самых воротах вала он был сражен вражеской пулей. Древко знамени подхватил старший сержант Петр Халтобильный и бросился вперед, увлекая за собой боевые порядки полка.

Через некоторое время стало известно, что передовым частям 10-го стрелкового корпуса удалось перейти через Сиваш и захватить плацдарм на Крымском побережье. Легко представить себе, как шли они по пояс в ледяной соленой воде, увязая в топком, илистом дне, шли в глубокой темноте, не зная, что ждет их у противоположного берега. Ведь это были не времена 1737 года, когда русские войска под командованием фельдмаршала П. П. Ласси, переправляясь через Сиваш вброд, знали, что ночь надежно укрывает их от взора врагов. И даже не 1920 год (кстати, форсирование Сиваша тогда также было осуществлено войсками Южного фронта под командованием М. В. Фрунзе и также в первых числах ноября), когда ночь все еще не могла в мгновенье повесить фонари на всем побережье и встретить хорошо организованным массированным огнем подошедшие к берегу части. В этих условиях любая рана, полученная на Сиваше, значила бы смерть. Но плацдарм был все-таки взят и надежно закреплен.

Когда наступление затухает, каждый приказ соединениям второго эшелона и резерва может означать ввод их в бой с целью развития боевых действий. Поэтому, когда генерал Пичугин доложил, что получено боевое распоряжение начальника штаба фронта генерал-лейтенанта Бирюзова (это было в середине дня 5 ноября), родилась надежда, что корпус будет введен в бой в районе Перекопа. Нам было приказано под покровом ночи к утру следующего дня сосредоточиться в районе Красная Поляна, Екатериновка, Аскания-Нова.

Рассвет застал нас уже в новом районе. Здесь мы получили телеграмму Маршала Советского Союза Буденного в которой он тепло поздравил казаков, офицеров и генералов с 26 годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции, пожелал приумножить боевую славу советской конницы. Казаки были уверены, что в день великого праздника корпус будет введен в бой на Перекопском перешейке. Мы знали, что обстановка там накаляется. Немцы успели подвести резервы и предприняли бешеные атаки, чтобы заткнуть брешь в своей обороне. Была вполне возможна попытка войск противника прорваться через Перекоп на Херсон. В связи с этим командующий фронтом приказал выбросить в район совхоза «Червоный чабан» одну усиленную кавалерийскую дивизию и занять там жесткую оборону. Этот совхоз расположен при входе в Перекопский перешеек. Было принято решение поднять по тревоге дивизию генерала Головского.

Начальник штаба Конно-механизированной группы генерал-майор Пичугин.

Василий Сергеевич — мой старый сослуживец. Еще в начале войны, когда формировалась на Кубани 50-я кавалерийская дивизия (под Москвой ей было присвоено наименование «30-я гвардейская»), Головской прибыл ко мне на должность командира 37-го кавалерийского полка. В первых же боях в лесах Смоленщины, а точнее, 27 июля 1941 года, полковник Головской при прорыве через большак Борки-Жарковский на реке Межа был тяжело ранен. Я был рад нашей встрече. Он уже генерал, командир дивизии.

Мы договорились, что комдив заедет в штаб корпуса и мы вместе прорекогносцируем район обороны. Через час Головской был уже у меня. Выехали в моей машине, чтобы в пути посоветоваться и решить необходимые вопросы.

— Имейте в виду, — сказал я Головскому, — войска фронта нацелены на наступление, а не на оборону. При вводе корпуса в прорыв ваша дивизия составит второй эшелон корпуса. Продумайте и разработайте вопросы, исходя из этого варианта. Надо быть все время в полной боевой готовности.

— Приказ на наступление не окажется для нас неожиданным, — заверил Головской.

Комдив тридцатой говорил спокойно и немногословно, без громких фраз. На его округленном добродушном лице не было заметно и тени беспокойства и озабоченности, но это только так казалось. Он был из тех командиров дивизий, которые очень надежны в обороне. У него всегда все до конца продумано: каждая складка местности грамотно использована в интересах обороны, каждый танк и самоходка, орудие и миномет, пулемет и автомат, все инженерные заграждения расставлены и оборудованы так, что ничего не улучшишь. Он хорошо и своевременно разгадывает тактические ходы противника и не упустит его оплошности; умело маневрируя своими силами и средствами, смело проводит контратаки. Поэтому-то мой выбор и пал на дивизию Головского.

— Интересное совпадение истории, — будто самому себе сказал Василий Сергеевич. — В 1920 году наши вышли к Крымским перешейкам в последних числах октября. И вот теперь, как по заказу, в это же время.

— Возможно произойдет еще одно совпадение. Помните, вслед за пехотой 51-й дивизии Блюхера через Перекопский перешеек в прорыв пошла 1-я Конная армия Семена Михайловича Буденного. Мы пойдем по ее пути. Только прорывать будет не 51-я дивизия, а 51-я армия, но все же 51-я.

— Будем надеяться.

Но наши надежды не оправдались: К Перекопу подтягивались войска 51-й армии генерал-лейтенанта Я. Г. Крейзера. В район поселка «Червовый пахарь» прибыла 347-я стрелковая дивизия. Образовалась большая скученность войск в этом районе. Начальник штаба фронта генерал С. С. Бирюзов распорядился перевести 30-ю кавалерийскую дивизию несколько западнее и поставил задачу организовать ее силами оборону побережья от полуострова Карадай до Перекопа. Одновременно мы должны были обеспечивать стык между 51-й армией генерала Я.Г. Крейзера и 2-й гвардейской армией генерал-лейтенанта Г. Ф. Захарова, нацеленной в западном направлении на Херсон.

…В Асканию-Нову, где располагался наш штаб, мы возвратились вечером того же дня. Обремененный заботами, я как-то не сразу обратил внимание на то, что штаб наш расположился в центральной усадьбе знаменитого заповедника. Вспомнил об этом, когда внезапно наткнулись на убитую зебру. На белых полосах, опоясывающих ее округлое плотное тело, были видны пулевые раны, из которых тянулись следы запекшейся крови. Нас поразило, как много было здесь рассеяно по полю убитых животных. В другом месте мы увидели стадо мертвых бизонов.

Вернувшись в штаб, мы пригласили старика — знатока здешних мест.

— Разграбили гитлеровцы Асканию-Нову, — говорил он со слезами на глазах. — Какие племенные самцы были — бизоны, зебры, антилопы канны, гну голубой, нильгуа, олени-маралы, а какие красавцы пятнистые олени были… Все повывезли, а чего не смогли взять — постреляли. Мало чего осталось. Почитай, всю птицу забили. Одного страуса упустили, так гонялись, гонялись за ним, и все-таки пристрелили. А хряков, так тех били и тут же жрали. Узнал бы Михаил Федорович все это, в гробу перевернулся…

— А кто это, Михаил Федорович? — спросил кто-то из присутствующих.

Старик удивленно взглянул на него из-под густых бровей и с видом явного превосходства начал:

— В тридцать втором году был создан здесь Всесоюзный Научно-исследовательский институт…

— Это вы, папаша, издалека начали, — остановил рассказчика тот же голос. Он хотел сказать еще что-то, но, встретив жесткий взгляд старика, благоразумно смолк. Старик продолжал:

— Михаил Федорович был директор наш, ученый академик, какие не на каждом веку бывают. Его каждый умный человек знает, — недовольным тоном заявил дед и многозначительно поднял брови.

Много интересного рассказал нам старик из Аскании-Новы.

…Не расставаясь с надеждой на предстоящую рейдовую операцию в Крыму, мы торопились быстрее привести части и соединения, как говорили тогда, в полный боевой порядок. Но нашим надеждам и на этот раз не суждено было осуществиться. Дело в том, что на Никопольском плацдарме противника были обнаружены новые соединения.[8]

Полагая, что немецкое командование готовит операцию для оказания помощи своим войскам в Крыму, командующий фронтом, наряду с подготовкой к дальнейшему наступлению, решил укрепить оборону. 12 ноября генерал С. С. Бирюзов передал боевое распоряжение, согласно которому наш корпус, кроме дивизии генерала Головского, должен был создать «жесткую, глубоко эшелонированную, противотанковую оборону на две дивизии по рубежу Новая Орлянка, Веселая Долина, Новая Ретьевика, Ильинка». Этот рубеж проходит несколько севернее, северо-западнее крупного населенного пункта Агайман. Одновременно необходимо было подготовить контрудары в различных направлениях: в сторону Никопольского плацдарма, в общем направлении — один на Новую Рубановку, другой — левее, на Марьинск. Третий контрудар был нацелен на Перекоп.

Утром 14 ноября дивизии приступили к инженерным работам. Но нам удалось закончить лишь работы первой очереди. Около полуночи заместитель начальника штаба фронта полковник Коровиков, находившийся на ВПУ фронта в Агаймане, передал боевое распоряжение генерала Толбухина: «корпусу к рассвету 15. II. 43 г. сосредоточиться в районе…» (дальше следовал перечень целого массива населенных пунктов, расположенных восточнее дороги, идущей от Перекопа к Каховке, примерно, на полпути между ними). В конце распоряжения приказывалось иметь в виду в дальнейшем выдвинуться в район Старая Маячка, Большая Копани. Это уже говорило о том, что надвигаются серьезные события. Оба эти пункта расположены километрах в двадцати от Днепра, против города Херсона. Вновь ожила надежда, что мы включаемся в активные боевые действия.

Действительно, обстановка к этому времени в полосе 4-го Украинского фронта складывалась, как говорится, далеко не планово. 3-я гвардейская армия генерал-лейтенанта Д. Д. Лелюшенко, 5-я ударная генерал-лейтенанта В. Д. Цветаева и 28-я армия генерал-лейтенанта А. А. Гречкина продолжали боевые действия, стремясь сбросить войска 6-й армии немцев с Никопольского плацдарма. Но немецко-фашистское командование цепко держалось за Никополь и Кривой Рог. Оно делало все возможное, чтобы сохранить за собой марганцевые и железорудные разработки этого важного экономического района. Никопольский плацдарм играл не только роль щита от ударов с юго-востока. Его, очевидно, планировали использовать для прорыва к Перекопскому перешейку. На всем протяжении от Беленького до Горностаевки шли напряженные бои. А на правом крыле фронта вдоль южного берега Днепра, от Горностаевки и до Кинбурнской косы, растянулась оборона 2-й гвардейской армии генерал-лейтенанта Г. Ф. Захарова и 1-го укрепрайона. Но и на этом участке противник имел два небольших плацдарма. В районе озера Вчерашнее части 4-й горнострелковой дивизии немцев удерживали хутора Саги. Они расположены километрах в двух-трех восточнее города Цюрупинска. А на Кинбурнской косе до батальона румын занимали Покровские хутора, вытянувшиеся вдоль Днепровско-Бугского лимана. Но если восточнее Цюрупинска плацдарм мог при определенных условиях, обеспечить свое назначение, то на Кинбурнской косе батальон воинства Антонеску, на мой взгляд, просто не успел удрать. Переправиться через более чем десятикилометровый лиман на виду у пулеметов и орудий прямой наводки — дело не легкое. Тут трудно сказать — румыны удерживают плацдарм или плацдарм удерживает их. Во всяком случае, при наличии такого водного пространства этакий «пятачок» не мог выполнить роли плацдарма.

Для полноты обстановки осталось сказать, что 51-я армия под успешным командованием генерал-лейтенанта Я. Г. Крейзера продолжала боевые действия на Крымских перешейках, подготавливая условия для последующего перехода в наступление. Но чтобы осуществить широкое мощное наступление на Крым, необходимо было (это понимали все) ликвидировать плацдармы на южном берегу Днепра, особенно Никопольский, нависающий над правым флангом и тылом 4-го Украинского фронта.

В условиях этой обстановки противник внезапно выбрасывает десант в районе села Кузьминка (это в десяти километрах от Херсона вниз по течению). Там развернулись напряженные бои. Дивизии корпуса были уже сосредоточены на рубеже населенных пунктов Малая Маячка, Старая Маячка, Большая Копани, а второй эшелон южнее. Штаб корпуса расположился на небольшой железнодорожной станции Брилевка. Здесь мы получили приказ быть в готовности частью сил корпуса во взаимодействии с войсками 2-й гвардейской армии, в течение 24 августа ликвидировать десант противника.

10-я гвардейская дивизия располагалась ближе к этому району, в крупном населенном пункте Большая Копани, поэтому решено было возложить эту задачу на нее. В голове уже возник план не только столкнуть десант в Днепр, но и на его плечах форсировать реку и самим захватить плацдарм. С этим намерением направился я к Келегейским хуторам, откуда решил осуществлять управление операцией. Ознакомившись с обстановкой, изложил командиру 10-й гвардейской кавдивизии план контрдесантных действий. Сказал, что его будет поддерживать 152-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк майора Костылева.

— Слушаюсь, товарищ генерал, все будет сделано. Один вопрос: какой полк прикажете готовить к форсированию?

— Это вы решайте сами.

— Слушаюсь, товарищ генерал. Свое решение я доложу.

Каждое его слово звучало как-то подчеркнуто отдельно, но в них не чувствовалось привычной армейской твердости.

Все было готово, но наша помощь, к сожалению, не понадобилась. Генерал Я. Г. Крейзер уже успел разделаться с десантом.

Надо сказать, что в результате частых перегруппировок части и дивизии за эти дни изрядно измотались. Казалось бы невелика Северная Таврия, но каждый километр разбитой, слякотной дороги стоил целых десяти.

Нам была предоставлена возможность доукомплектовать дивизии и хорошо подготовиться к предстоящим операциям. На охране побережья остался усиленный 133-й кавполк и эскадрон 138-го полка.

В эти дни мы серьезно изучили и проанализировали операции, проведенные корпусом со времени прорыва на «Миус-фронте», и в докладе командующему фронтом вновь поставили вопрос о необходимости создания штатных Конно-механизированных групп, управление которыми осуществлялось бы командующими со штабами, укомплектованными по штатам штаба армии.[9]Вскоре мы получили директиву, которую ошибочно восприняли как ответ на наш доклад. В ней говорилось, что в целях единообразия установить для частей и соединений корпуса наименование «4-й гвардейский казачий кавалерийский Кубанский корпус». Такие же ритуалы давались и кавалерийским дивизиям.[10]

— Вот вам и Конно-механизированная группа, — заключил начштаба корпуса, — очевидно, будут создаваться и развиваться танковые и механизированные соединения и объединения, а кавалерия постепенно свертывается.

— Не время свертывать кавалерию, — возразил я, — подвижные войска должны перерастать в качественно новые, примерно, по такой формуле: от кавалерии в ее чистом виде к Конно-механизированным войскам, а затем к механизированным и танковым соединениям и объединениям. А бурное развитие танковых войск будет подстегивать, ускорять этот процесс.

— Тогда кавалерийские соединения будут подчинены механизированным и утратят самостоятельность, они будут поглощены ими.

— Никто никого не поглотит. Тесно взаимодействуя, они будут дополнять друг друга. Это повысит их огневую и ударную силу, способность к широкому маневру, внутреннюю прочность. Но это должна быть не «физическая смесь», а «химическое соединение». Что касается директивы, надо, чтобы ее зачитали перед строем каждой части. Полковник Карев пусть развернет беседы о боевой истории полков, дивизий, корпуса. Ведь личный состав со времени сформирования корпуса значительно изменился.

Следует сказать, что политические отделы корпуса и дивизий, весь политический аппарат, партийные и комсомольские организации хорошо, по-настоящему широко и серьезно, развернули пропаганду боевых традиций Кубанского корпуса. В частях было много ветеранов, они-то и были основными хранителями боевых традиций и славы казачьей, истории рождения и боевого пути Кубанского корпуса, а история его была поистине славной.

…В ту осень по-особому золотились пшеничные поля Кубани. Но над ними уже звенели суровые песни войны:

Вставай, Кубань! Народным гневом Бурли, бушуй, мятись, вскипай. На смертный бой с врагом скликай Своих сынов отважных, смелых. Вставай, Кубань! Кубань, вставай!

Поднимались сыны Дона и Кубани, Ставрополя и Терека на защиту своей Родины. Широко было известно в казачьих полках, как поднялась на бой с вражиной семья старого казака Грачева Михаила Федосеевича из станицы Родниковской. Было у него шесть сыновей: Василий, Герасим, Иван, Михаил, Петр и Тимофей. Построил он их под густой кроной шелковицы, как для присяги, и говорит:

— Вы есть надежда и защита нашего советского народа и земли нашей. Идите и бейте врага-супостата без жалости, насмерть, а обороняться придется, так и обороняйтесь насмерть. И еще помните: ждем мы вас с матерью всех домой только героями, с отличием. Не было еще в нашем роду Грачевых трусов и не должно быть!

Благословила своих сынов и Аксинья Григорьевна. Старый казак несколько дней ходил задумчивый. Чуяло женское сердце к чему это. А когда Федосеич сказал жене: «Не к лицу казаку, отцу шестерых сынов, сидеть на печи», Аксинья подала мужу уже приготовленный ею немудреный дорожный узел…

Партийные организации станиц, хуторов и аулов развернули формирование казачьих сотен и батарей. Колхозы давали казакам отборных коней, обмундирование. Стекались казачьи сотни в полки и двигались к пунктам формирования. Здесь в марте 1942 г. были сформированы 12-я и 13-я кавалерийские дивизии. 30 марта из них образовали 17-й кавалерийский корпус и передали его в подчинение Северо-Кавказского фронта.

В оборонительных боях на Кубани родилась боевая слава кубанских казаков. А после знаменитой Кущевской атаки корпусу и дивизиям Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 28 августа 1942 года были присвоены звания гвардейских. В дальнейшем в состав Кубанского корпуса была введена 30-я Краснознаменная кавалерийская дивизия. Она была сформирована в августе 1941 года и имела большой опыт боев на территории Запорожской и Днепропетровской областей. За эти операции дивизия была награждена орденом Красного Знамени. Вскоре корпус был усилен новыми частями и соединениями.

В октябре 1942 года 4-й гвардейский кавалерийский корпус был разделен на два корпуса — 4-й гвардейский Кубанский казачий корпус (в него вошли 9-я, 10-я гвардейские и 30-я Краснознаменная кавалерийские дивизии) и 5-й гвардейский Донской казачий корпус (в составе 11-й, 12-й гвардейских и 63-й кавалерийских дивизий). Командиром Донского корпуса был назначен генерал-майор Селиванов.

В начале января 1944 года на Никопольском плацдарме начались тяжелые бои. Наш корпус был подтянут ближе к линии фронта. Сначала нас информировали об успешном развитии операции, но постепенно складывалось впечатление, что наступление затухает. 19 января командующий фронтом приказал снять 30-ю кавалерийскую дивизию с обороны побережья и сосредоточить ее в районе расположения главных сил корпуса. К этому времени бои на Никопольском плацдарме затихли. Но мы знали, что это затишье подобно паузе между артиллерийскими налетами.

Направление нового удара фронта оставалось прежним — Никопольский плацдарм. Но теперь эта операция должна была осуществляться в теснейшем взаимодействии с войсками 3-го Украинского фронта. Этому благоприятствовало начертание линии фронта. От села Беленькое, расположенного на Днепре между Никополем и Запорожьем, она двумя лучами под острым углом направлялась на северо-запад и юго-запад. По плану Ставки войска фронтов Толбухина и Малиновского наносили ряд ударов по сходящимся направлениям. После разгрома Криворожско-Никопольской группировки наступление должно было развиваться на Раздельную, Одессу.

При столь большом пространственном размахе наступления значительное влияние на общий ход боевых действий могла оказывать рейдовая операция крупной группировки подвижных войск. Поэтому мне казалось, что 4-й гвардейский кавалерийский и 4-й гвардейский механизированный корпуса будут, видимо, объединены в Конно-механизированную группу фронта.

Но вот на рассвете 31 января на Днепре загремела артиллерийская канонада, где-то севернее с тревожным гулом волнами проносились бомбардировщики и истребители. 3-я гвардейская и 5-я ударная армии начали прорыв вражеских укреплений. Во взаимодействии с ними, в общем направлении на Апостолово, двинулась ударная группировка 3-го Украинского фронта. «Может быть мы нацеливаемся на Крым», — подумалось мне.

В это утро снова потянуло холодным моросящим туманом. Надо было побывать в десятой гвардейской дивизии, и я решил поехать на своем на редкость великолепном рыжем англо-дончаке. Ему были не страшны бездорожье и распутица. К тому же такие поездки полезны и тем, что под ритмичный ход коня легче думается. Несмотря на утренний холод, грунт не промерз. Из-под копыт летели комья тугой, липкой грязи. То тут, то там виднелись завязшие на дорогах автомашины. Одна из них, тяжело груженная ящиками с боеприпасами, безнадежно застряла в стороне от дороги. Видно шофер пытался объехать глубокую лужу, но его постигла неудача. Теперь он с остервенением разбрасывал грязь лопатой и во все горло что-то кричал. Я подъехал ближе, оказывается во всем были виноваты Гитлер, какие-то три господа бога и еще небесная мать. Бросив под колеса шинель и ватник, он выжал из мотора все лошадиные силы. Автомобиль дергался, дрожал, но не двигался. Шофер выскочил из кабины и взмолился:

— Слушай, родной, дай бурку! Потом отмою, даже лучше будет. Дай, а?

В его голосе звучало такое отчаяние и мольба, что я невольно смахнул бурку с плеч. Он схватил ее и ловко нырнул под кузов. Я отдал повод, и англо-дончак с места перешел в рысь. «Ну, теперь без нас наступление не обойдется», — подумалось мне.

Чтобы развивать операцию по такому бездорожью, нужно сразу же после прорыва провести для начала хотя бы один широкий маневр группой подвижных соединений, чтобы парализовать тылы, сковать и громить оперативные резервы противника. Лучше других в условиях такой невероятной распутицы и бездорожья это может сделать только Конно-механизированная группа. Мысль эта казалась столь неопровержимой, что мне представилось: пока я езжу, в штабе уже получено боевое распоряжение о проведении рейдовой операции. Предчувствие не подвело меня. Когда вернулся, в штабе находился генерал армии Толбухин.

Он сидел, грузно навалившись на стол. Хотел было доложить так, как это положено, но Толбухин остановил меня.

— Садись, Исса Александрович.

Я сел. Он протянул через стол руку.

— Здравствуй. Это, чтобы мне не вставать. Чертовски устал.

Его большие выразительные глаза говорили о хорошем расположении духа и еще о крайней усталости. Из тех вопросов, которые задал командующий войсками фронта, мне стало понятно, что в ближайшие дни корпус вводиться в бой не будет. Мелькнула догадка: «Очевидно, корпус будет использован для освобождения Крыма».

Федор Иванович тяжело повернулся, удобно облокотился и пристально посмотрел на меня. Я невольно раскрыл записную книжку.

— Сейчас, — сказал он, — армии генералов Лелюшенко и Цветаева прорвали первую позицию обороны, но впереди предстоят тяжелые бои в Днепровских плавнях. Все хорошо, но вот подвоз боеприпасов находится под срывом. Грязь непролазная. Выделите несколько тысяч верховых коней с вьюками для переброски боеприпасов частям Никопольского направления.

Комфронта, сказав это, неожиданно быстро встал, попрощался и вышел. Я проводил его до машины. В течение трех дней несколько тысяч всадников перебросили необходимое количество боеприпасов. Уже был ликвидирован вражеский плацдарм и освобожден город Никополь, войска 3-го Украинского фронта освободили важнейший железнодорожный узел Апостолово. До нас дошли слухи, что Криворожско-Никопольская группировка немцев почти окружена, остался лишь узкий коридор вдоль Днепра и войска генерала Шлемина вот-вот перекроют его…

Всем своим существом я чувствовал, что дальше нас держать в резерве не могут. И, наконец, настал долгожданный день — в корпус прибыл адъютант Маршала Советского Союза Василевского и вручил мне письмо, в котором он… Впрочем, приведу его полностью. Представитель Ставки писал:

«Дорогой тов. Плиев!

Нужна Ваша помощь.

У тов. Малиновского сложилась исключительно благоприятная обстановка.

Вы со своим корпусом можете сделать большое дело. Отдал приказ о переброске Вашего корпуса через Никополь в район Апостолово.

С нетерпением ждем Вас здесь.

Примите все меры, чтобы скорее быть.

При расчете марша учтите, чтобы корпус пришел вполне боеспособным.

Переправы у Никополя будут для Вас готовы к 16. 2, здесь Вас встретим.

Потребуйте от 4 Укр. фронта все, что Вам необходимо в помощь для организации марша и снабжения.

Сообщите с моим адъютантом Ваши соображения и немедленно выступайте.

Ждем Вас с большими надеждами.

Уважающий Вас 13.2.44 г.

Василевский.»

На меня нахлынуло восторженно бурное настроение. Я дважды перечитал письмо и попросил офицера передать Маршалу Советского Союза, что корпус в указанный срок прибудет в район сосредоточения в полной боевой готовности.

Ход времени и событий, казалось, значительно ускорился. В эти дни приходилось круглыми сутками работать в дивизиях и корпусных частях, добиваясь их предельной собранности и боевой слаженности, четкого понимания всеми командирами своих задач, словом, всего того, что определяет боеспособность и боевую готовность войск. Но в этих напряженных и по-настоящему боевых делах мы все явственно чувствовали приближение праздника — 26-й годовщины Советской Армии. Накануне его мы получили вести из родных мест — с Дона, Кубани, Ставрополя и всего Северо-Кавказского края. Женщины Осетии прислали казакам посылки. «Нам бы хотелось, — писали они, — чтобы наши скромные подарки попали именно к вам, родные наши воины, чтобы они хоть отчасти могли дать вам представление, как много мы думаем о вас, как стремимся к тому, чтобы облегчить вам трудности суровой боевой жизни». Они писали, что матери видят наши боевые дела в своих материнских переживаниях и снах, девушки — в девичьих мечтах, а старики Осетии — в тяжелых думах. Пожалуй, ни в одной армии мира не было такой традиции, великой традиции, рожденной в огне войны, — весь народ посылал на фронт безмерно теплые, душевные письма и скромные посылки воинам своей армии. В этом проявлялся глубокий смысл взаимной любви и единства народа и армии страны социализма.

Получили мы весточку и с Кубани, от секретаря Краснодарского краевого комитета партии товарища Селезнева и председателя крайисполкома товарища Тюляева. Надо было видеть лица казаков, когда им читали это письмо, принятое на слете передовиков сельского хозяйства края. «…Сейчас на Кубани начинается горячая пора весеннего сева. Все — от мала до велика — дружно приступили к этой страде… Вся колхозная Кубань сегодня, в день 26-й годовщины Красной Армии, заверяет вас, боевые земляки, что выполнит свой священный долг перед Родиной и фронтом. Так же, как и вы, дорогие друзья, выполняете свой священный боевой долг. Пусть смело мчатся вперед на запад лихие кони, пусть метко разят ваши пули проклятого врага, пусть казачьи клинки сносят с фашистов их преступные головы!..»

В ночь перед началом выдвижения к Днепру мы с корпусным инженером, инженер-подполковником Прагиным, поехали на Никопольскую переправу, чтобы проверить ее готовность. Здесь уже более суток трудились наши саперные части, восстанавливая разрушенный мост. Трудились героически, под непрерывным огнем вражеской авиации. Зенитно-артиллерийский полк полковника П. С. Оверченко вместе с фронтовыми средствами ПВО, развернутыми у переправы, не успевали остужать стволы, однако, немецкие бомбардировщики вносили свои коррективы в плановые сроки работ. Но в конце концов их ловко обманули. Саперы построили низководный мост. Утром прилетели новые эскадрильи вражеских штурмовиков и, по-видимому, были удовлетворены тем, что моста почти нет. Во всяком случае, над переправой в тот день они появлялись уже значительно реже. Командующий артиллерией корпуса полковник Марченко отнес это к заслуге своих зенитчиков, которые действительно в эти дни вели героические бои с вражеской авиацией.

— Отбили мы у них охоту летать здесь, — убежденно сказал он.

Марченко был человеком интересной судьбы. Он уроженец Кубанской станицы Привольная. Весной 1919 года восемнадцатилетним хлопцем подался он в партизанский отряд, а через год начал службу в одной из частей 9-й Кубанской армии. Когда Врангель высадил на Кубани крупные десантные силы под общим командованием генерала Улагая, чтобы поднять «сполох» в казачьих областях и вновь двинуться на Москву (это было в августе — сентябре 1920 года), первой на их пути стала Кавказская кавалерийская дивизия Мейера. Началась жестокая сеча. Казачья удаль Ивана Марченко была замечена в бою под станицей Брыньковской, под хутором Степным и под Тимошевской.

Обо всем этом рассказывал нам начальник политотдела полковник Карев. Степан Васильевич умел завладеть вниманием слушателей, а в тот вечер он был в ударе, и мы слушали его с интересом.

— Так вот, — продолжал он свой рассказ, — в те дни, когда настало время вручать партийный билет (его приняли в партию после боев с улагаевцами), Марченко вызвали в политотдел армии…

Не успел Карев докончить фразу, как вдруг послышался нарастающий вой, а в следующее мгновенье стены дома вздрогнули, на тело навалилась неприятная тяжесть взрывной волны и придавила к стене. Адский гул до боли сдавил перепонки. Так продолжалось несколько минут. Потом наступила могильная тишина. К счастью, артиллерийский налет не причинил большой беды.

— Вы остановились на том, что Марченко вызвали в политотдел армии, — напомнил я Кареву, слегка оправившись.

— Да, да… в политотдел… партийный билет ему вручал Дмитрий Фурманов… писатель, комиссар… он был начальником политотдела 9-й Кубанской армии…

Беседа уже явно не клеилась. Лишь позже я узнал, что Дмитрий Фурманов командировал Ивана Марченко на учебу в Первую командную школу имени ВЦИК. Когда произошел Кронштадтский мятеж эсеров, школу бросили на его подавление. Курсанты вместе с делегатами X съезда ВКП(б) шли на штурм Кронштадта с косы «Лисий нос» по льду Финского залива. Иван Илларионович был одним из участников этого легендарного штурма.

У каждого человека бывает в жизни такое, что навсегда остается в памяти. Для полковника Марченко это — несение караульной службы в Кремле на посту № 25, самом почетном посту в стране, у квартиры Владимира Ильича Ленина.

Пока мы говорили о Марченко, принесли перехваченную немецкую радиограмму.[11]В ней командующий группой армий «А» генерал-фельдмаршал фон Эвальд Клейст передавал генерал-полковнику Холлидту «величайшую похвалу» за то, что «части 6-й армии последние четырнадцать дней в тяжелых боях, в условиях непролазной грязи и распутицы совершили почти сверхчеловеческое дело». В обращении к своим войскам Холлидт призывает воспринять похвалу фельдмаршала «как стимул к дальнейшему неутомимому выполнению своего долга».

Этот документ окончательно вернул всем хорошее расположение духа. Оказывается, при наличии богатого воображения и поражение может заслужить «величайшую похвалу». И даже явиться стимулом для «выполнения долга».

Утром 26 февраля меня вызвал генерал армии Р. Я. Малиновский. Он находился на наблюдательном пункте 37-й армии в районе Веселого Кута. Этой армией, только что переданной из состава 2-го Украинского фронта, командовал генерал-лейтенант М. Н. Шарохин. Родион Яковлевич встретил нас приветливо, был в отличном настроении, и его воодушевленность передалась нам.

Командующий артиллерией Конно-механизированной группы полковник И. И. Марченко.

— Настало время, — сказал Малиновский, — когда мы должны сокрушать не только армии врагов. Очередные стратегические наступательные операции будут ставить на карту судьбы государств-сателлитов.

Такое настроение командующего войсками фронта легко было понять. В его подчинение вступили кроме 37-й, еще три армии (3-я гвардейская, 5-я ударная и 28-я), кроме этого — и наш гвардейский кавалерийский корпус из 3-го Украинского фронта.

Командующий войсками фронта сказал, что готовится крупная стратегическая операция, в результате которой будет завершено освобождение Правобережной Украины, а Румыния Антонеску окажется в тяжелом кризисном положении. В решении этой задачи активная роль возлагалась на подвижные войска. Он повернулся ко мне, и дальнейшие слова я воспринял как приказ: тивный тыл 6-й армии Холлидта, разгромите его оперативные резервы и захватите город Новый Буг. Этим будет достигнут первый этап задачи — рассечение «армии мстителей» на две части. Затем повернете на юг, чтобы с захватом Баштанки и Бармашово отрезать пути отхода 6-й немецкой армии на запад, а потом завершить ее окружение. Подробнее эту задачу получите в районе сосредоточения от начштабфронта генерала Коржене-вича.

— Мы объединим усилия четвертого кавалерийского, четвертого механизированного гвардейских корпусов и ряда танковых и других частей усиления под вашим командованием, генерал Плиев. — Командующий подошел к рабочей карте и, указав район за боевыми порядками 8-й гвардейской армии, продолжал. — В прорыв войдете в полосе армии Чуйкова. Вы прорветесь в глубокий оперативный тыл 6-й армии Холлидта, разгромите его оперативные резервы и захватите город Новый Буг. Этим будет достигнут первый этап задачи — рассечение «армии мстителей» на две части. Затем повернете на юг, чтобы с захватом Баштанки и Бармашово отрезать пути отхода 6-й немецкой армии на запад, а потом завершить ее окружение. Подробнее эту задачу получите в районе сосредоточения от начштабфронта генерала Корженевича.

Мы были, конечно, рады: наконец традиционно кавалерийская боевая задача — рейд в оперативный тыл врага. Кроме того — в нашу Конно-механизированную группу вводилось такое славное боевое соединение, как 4-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус. Однако наша подвижная группировка была нештатной, а, как известно, всякие временные «крепления» всегда слабее постоянных и при больших нагрузках имеют тенденцию к ослаблению. Управление такой нештатной Конно-механизированной группой должно было осуществляться штабом нашего корпуса. На него ложилась весомая дополнительная нагрузка.

Следует иметь в виду, что управлять в рейдовой операции Конно-механизированной группой — дело куда более сложное, чем при обычном, планомерном наступлении общевойсковой армии. Поэтому войска, предназначенные для рейдовой операции, должны представлять собой монолит повышенной прочности. Ну, а для этого необходимо было, да и настало время, создавать штатные Конно-механизированные группы во главе с хорошо организованным штабом и со своими частями усиления. Я поделился этими мыслями с командующим фронтом. Было приятно узнать, что товарищ Малиновский уже поднимал этот вопрос в Ставке Верховного Главнокомандования. Наша Конно-механизированная группа и создалась как средство фронтового командования. В ее состав вводились два гвардейских корпуса, о которых я уже упоминал, 5-я гвардейская отдельная мотострелковая бригада, несколько отдельных танковых полков и полков самоходной артиллерии, части ПВО и другие средства усиления. Танковые полки 20 февраля уже прибыли и разгрузились на станции Лошкаревка, а затем своим ходом сосредоточились в селе Мало-Воронцовка. Сюда, в район Шолохово, Каменка, Мало-Воронцовка и должен был выдвинуться 4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус.

В штабе фронта я узнал некоторые подробности очередного разгрома 6-й немецкой армии. Ей явно не везло. Уничтоженная на Волге и оплаканная в Германии, она вдруг воскресла на Дону. Но у нее появилась ко многому обязывающая приставка — «армия мстителей». Один из пленных офицеров сказал, что Гитлер лично беседовал с генералом Холлидтом при его назначении на пост командующего армией и сказал: «6-я армия — это армия героев нации, сейчас восстановленная — она есть «армия мстителей». Наименование закрепилось за ней. Однако этого оказалось недостаточно, чтобы оправдать свое назначение. Возродившись, 6-я армия сразу попала под удар советских войск на Дону. Ее гнали до Днепра и били, как говорится, в хвост и в гриву. А здесь многие ее дивизии были разгромлены вновь. Командир корпуса генерал Максимилиан Фоттер-Пико с ужасом докладывал Холлидту о трагедии четырех февральских дней, в течение которых вверенный ему корпус, по-существу, вновь перестал существовать. А командир 16-й мотострелковой дивизии генерал фон Шверин, обвиненный в самовольном оставлении позиций, признал в своей объяснительной записке: «Над нами витал дух катастрофы. Там, куда они приходили, распространялись паника и ужас». Словом, «мстители» думали не о мщении, им было не до жиру, быть бы живу. Надо, однако, признать, живучесть этой армии была просто удивительной. Отрубленные части восстанавливались тут же, как хвост хамелеона. Гитлер ревностно следил, чтобы 6-я армия жила и действовала.

Нам предстояло иметь с ней дело, поэтому мне было интересно знать, что из себя представляет ее командующий генерал-полковник Холлидт. В высших военных кругах Германии его считали человеком большой силы воли, ясного ума и объективного суждения. В Россию он вошел во главе дивизии, а теперь считался надежным командармом. В штабе группы армий «А» высоко ценили и его начальника штаба генерала Борк. Во всяком случае, Холлидт и Борк блестяще доказали, что могут мужественно переносить трагедии поражения, но для победы их явно не хватало.

Я уже упоминал, что со взятием станции Апостолово, 6-я армия немцев попала в тяжелое положение. В Апо-столово располагалась ее база снабжения, поэтому потеря этой станции — тяжелая травма оперативного характера. И если Криворожская группировка имела еще возможность свободно совершать «маневр»… в западном направлении, то другая часть «мстителей» оказалась перед угрозой окружения в районе Никополя и Марганец. Войска 3-го Украинского фронта под командованием генерала армии Малиновского с напряженными боями пробивались к Днепровским плавням, чтобы окончательно перерезать пути отхода оперативной группе «Шернер» на запад (эта группа отошла с Никопольского плацдарма). Дорога, огибающая плавни через хутора Перевизские и село Мартинское, стала рубежом кровопролитных боев. Здесь 11 февраля Холлидт нанес контрудар силами двух танковых и четырех пехотных дивизий. В сложной и ожесточенной маневренной борьбе войска генерала Чуйкова и другие соединения фронта вышли победителем и не допустили прорыва группы Шернера. Но противнику удалось удержать дорогу, и он предпринял отчаянную попытку вывести по ней то, что у него осталось. Когда мы ехали в Веселый Кут и обратно, видели разбросанные по полю следы этого сражения: орудия самых различных калибров, танки, самоходки, автомобили, пулеметы, автоматы, винтовки, — все это разбито и разворочено, и невероятно много трупов — ими усеяна вся степь.

— Кто же вышел через ту горловину, если, на мой взгляд, там полегла чуть ли не целая армия. Во всяком случае боевой техники хватило бы на армию, — сказал я ехавшему с нами начальнику оперативного управления фронта генералу Буренину.

— Немногие, очень немногие. Они выходили небольшими подразделениями и группами.

Другим узловым событием во фронте было освобождение города Кривой Рог. По приказу Верховного Главнокомандующего войска генерала армии Малиновского должны были возможно быстрее (22 февраля) освободить столь важный в экономическом отношении центр. На этот город была нацелена 37-я армия генерал-лейтенанта Шарохина, наступавшая с северо-востока, и 46-я армия генерал-лейтенанта В. В. Глаголева — с востока.

На рассвете 22 февраля они одновременно ворвались в город и по-братски разделили между собой лавры предпраздничной, потому особенно приятной, победы.

Сейчас, когда мы беседовали с Генералом Бурениным, армии фронта уже подходили к реке Ингулец, и по всему было видно, что прорвать этот рубеж с ходу не удастся. Часть артиллерии и танков завязла в грязи, автотранспорт по бездорожью не обеспечивал доставку боеприпасов, личный состав предельно устал.

Вернулись мы в штаб корпуса уже в Никополь, где он расположился на Привокзальной улице. Около вокзала все было изрыто под противотанковые рвы и траншеи, кругом виднелись наспех заложенные кирпичом окна с оставленными амбразурами и окутанные колючей проволокой перекрестки. На улицах стелился дым пожаров.

Работники политотдела то ли 333-й стрелковой дивизии генерала А. М. Головко, то ли 203-й дивизии генерала Г. С. Здановича (они обе почти одновременно ворвались в город) обнаружили немецкие документы, в которых указывалось, что из Никополя вывезено в Германию свыше семи тысяч жителей, и какая-то страшная цифра расстрелянных и заживо погребенных советских людей. Мы были поглощены подготовкой к операции и не имели возможности ни изучить, ни даже осмотреть следы фашистского варварства. Этим, мы знали, занималась специальная комиссия. Но можно было себе представить, если целый рабочий поселок, через который мы проезжали, представлял начисто выгоревшую мертвую зону.

Все соединения и корпусные части расположились в городе и в прилегающих к Никополю населенных пунктах. Вечером следующего дня начальник оперативного управления штаба фронта генерал Буренин передал мне боевое распоряжение командующего войсками фронта такого содержания: «В ночь на 28. 2. 44 года перейти в район Шолоховка, Каменка, Штакер-Каменка». Эта Каменка, в отличие от днепровской, располагается на одноименной реке в шестидесяти километрах к северо-западу от Никополя. Памятна она тем, что именно здесь, на этом рубеже, была разгромлена группировка генерал-лейтенанта фон Шверина. Можно было бы об этом не упоминать, так как тогда мы находились в Северной Таврии, нас здесь не было. Но во время рейда по оперативным тылам 6-й армии. Холлидта, где-то у речки Громоклея наши разведчики захватили штабную автомашину, среди многих ценных документов мое внимание привлекло весьма любопытное письмо на восьми страницах. Оно называлось: «Ответ командующему 6-й армии генерал-полковнику Холлидту по вопросу упреков к фон Шверину за преждевременное оставление участка фронта Каменка без борьбы до последних сил».

После перечисления сил, которые обороняли рубеж Каменки, в разделе «руководство боем» фон Шверин вынужден был признать, что, несмотря на стойкость его войск, русские нанесли целый ряд сильных ударов с самых неожиданных направлений. После прорыва на северной окраине Михайловки командиру 23-го пехотного полка полковнику Гуде почудилось, что он попал в окружение. Последовал приказ об отходе. Такой же приказ отдал командир 60-го мотострелкового полка майор Гроллман. Генерал фон Шверин этот раздел заканчивает так: «Ввиду безвыходного положения я полностью одобрил эти приказы». Но боевую технику фон Шверину вывезти не удалось, а орудия 123-го артиллерийского полка пришлось взорвать. Интересно, что генерал так и не нашел солдат тех частей, которые должны были выйти на рубеж села Широкое и занять оборону. О многом еще писал генерал фон Шверин в этом ответе командующему 6-й «армии мстителей» генерал-полковнику Холлидту и, вопреки желанию автора, из письма вытекало, что его группировка была разгромлена благодаря более высокому искусству советских генералов и офицеров, более высокому боевому мастерству воинов, их храбрости и мужеству. Однако генерал не преминул оправдать свои неудачи и «численным превосходством советских войск».

На совещание в Каменку прибыл весь руководящий состав соединений, вошедших в Конно-механизированную группу. Мне необходимо было отдать им предварительное распоряжение, а с некоторыми поближе познакомиться. Командир 4-го гвардейского механизированного корпуса генерал-лейтенант танковых войск Т. И. Танасчишин приехал со своим начальником штаба генерал-майором В. И. Ждановым и начальником политотдела полковником Козловым. Меня радовало, что командование механизированного корпуса хорошо понимало смысл объединения наших корпусов в группу и правильно восприняло организационные изменения в управлении. Генерал Танасчишин коротко доложил о боевом составе и пройденном пути корпуса, сосредоточив внимание на операциях, проведенных под Сталинградом и на Днепре. Боевой состав корпуса нуждался, конечно, в некотором пополнении. Трофим Иванович выразил опасение за колесный транспорт, который, по его мнению, может серьезно увязнуть в грязи.

— Можно считать, что уже увяз, — заметил генерал Жданов.

— Владимир Иванович прав, — согласился Танасчишин, — в мотострелковые части мы уже теперь перевозим вооружение и боеприпасы на трофейных лошадях вьюками и на бричках-тавричанках. А что поделаешь?

— Зато сейчас все мотострелковые части имеют в среднем по два боекомплекта.

— А танки?

— Тоже два.

— А сколько заправок?

— Около двух.

— Всего этого недостаточно. Надо иметь не меньше четырех заправок, так как в рейдовой операции количество маневров резко возрастает. К тому же сами видите — такая распутица в сто лет один раз бывает.

— Надо сохранить это количество до ввода в прорыв.

Чем больше мы говорили, тем яснее становилось положение дел в корпусе, ярче вырисовывались мероприятия, которые нужно было провести до начала операции. Вот хотя бы с подготовкой к форсированию реки Ингулец. Возможный участок форсирования — южнее села Широкое. Но он требует серьезной доразведки.

— Этот вопрос нас не очень беспокоит, — сказал Танасчишин. — К тому же у нас есть в резерве трофейный понтонный парк. А на Ингульце не найдется мест шире ста метров.

— Где этот парк сейчас?

— Грузится на автомашины для переброски к селу Широкое.

— А если его в пути разбомбят?

— Тогда надо что-то придумывать.

— Давайте обсудим это сейчас. Осуществите тщательную инженерную разведку участка реки от Широкого до Ново-Курской. Надо найти броды, удовлетворяющие переброску танков, и оценить существующие переправы. Может быть их можно поправить и усилить.

— Это мы сделаем.

— Приказание на инженерную разведку уже отдано, — доложил генерал Жданов.

— Вот видите, товарищ командующий, дела уже идут, — подхватил комкор.

Что-то в Танасчишине было такое, что не позволяло сложить о нем определенного мнения. Вспомнились слова генерала Ф. К. Корженевича: командир корпуса — опытный, волевой генерал, хороший организатор боя. Но на меня большее впечатление в этой первой встрече произвел начальник штаба генерал Жданов. Высокий, ладно сложенный, он сразу же создавал впечатление человека со стройным образом мыслей, внутренней собранностью и душевной возвышенностью.

Командир 5-й отдельной мотострелковой бригады подполковник Завьялов Николай Иванович доложил, что его бригада готова к операции.

— Можете, товарищ командующий, положиться на нас — бригада не отстанет от кавалерии ни на шаг, — заверил он.

Эта уверенность вызвала у генералов и офицеров кавалерии и мехкорпуса сдержанную улыбку. Однако во всем его облике, в манере держаться было что-то такое, что придавало его словам особую весомость, заставляло верить. И вскоре он доказал, что ни одно слово не было брошено им на ветер. Подвижность этой мотострелковой бригады была просто поразительной. Достигалось это, конечно, за счет «инициативным» образом приобретенного конского состава, бричек-тавричанок и трофейных автомашин.

…Второе весеннее утро. В народе этот день называют днем весеннего равноденствия — «день с ночью равняется», — говорят старые люди. Наш едва ли не самый старший в кавалерии казак Жуков, великий знаток природы, заверял всех:

— Це ж мисяц сухий, березазол. Вид солнцу береза соком нальется, почки выпустить.

Может быть все это и так, только погода распорядилась иначе. Поливал еще далеко не весенний дождь, и повалил уже не зимний, мокрый снег. Это, пожалуй, похуже того и другого. Очень неприятно себя чувствовать, когда вот такую смесь дождя и снега метет в тебя сильный, порывистый степной ветер. Пока я прошел от крыльца до калитки, бурка покрылась слоем мокрого снега. С первого же метра пути стало ясно, что дорога и местность принесут нам много бед.

Село Каменка «нанизано» на одноименную речку (приток Днепра). Пока мы ехали вдоль берега по ее зигвагообразной улице, наш «Виллис» изрядно помотало из стороны в сторону, несколько раз крутануло и, наконец, занесло в такую глубокую слякоть, что мы едва выбрались из нее. Но все это было сущим пустяком в сравнении с тем, что испытали мы по дороге в село Широкое. Ехали мы туда на командный пункт 8-й гвардейской армии, чтобы получить от начальника штаба фронта генерала Ф. К. Корженевича уточненную боевую задачу на рейдовую операцию Конно-механизированной группы в глубокий оперативный тыл врага.

С генералом Корженевичем мы раньше редко встречались, и я с интересом присматривался к нему. Это был человек богатырского телосложения и, как мне казалось, необычайной силы. Его атлетически скроенная фигура покоилась под солидными прослойками «излишеств», которые он не мог сбросить даже в условиях фронтовых нагрузок. Как большинство таких людей — спокоен, внешне нетороплив. Говорил он медленно, логично, убежденно. На его лице никогда не отражались напряжение и опасность боевой обстановки.

Федор Константинович начал с того, что обратил наше внимание на необыкновенную растянутость линии обороны нашего фронта (от Новой Андреевки, лежащей у истоков реки Каменка, до днепровского лимана), а также на недостаточность сил и материальных ресурсов для прорыва обороны противника на широком фронте и на большую глубину. Решение командующего войсками фронта к этому времени было уже утверждено Ставкой Верховного Главнокомандования.

Штаб фронта располагал относительно полными данными о противостоящей нам 6-й армии немцев. К началу марта она имела семь армейских корпусов. Наиболее плотные боевые порядки были на Ново-Бугском направлении. Здесь оборонялся 57-й танковый корпус, в состав которого были переданы соединения 23-го и 30-го армейских корпусов.

Идея решения командующего войсками фронта на использование Конно-механизированной группы в предстоящей наступательной операции была уже известна. Генерал Корженевич сказал, что к утру 3 марта все войска группы должны сосредоточиться в выжидательном районе для ввода в прорыв в полосе 8-й гвардейской армии (он обвел карандашом район, охватывающий населенные пункты Марьенфельд, Охримовку, Андреевку и поселок имени Ворошилова).

В первый же день наступления, после прорыва обороны противника войсками генерала В. И. Чуйкова на участке Рудник, Забережье (участок прорыва был относительно невелик — 13 километров), Конно-механизированная группа должна была переправиться через Ингулец и войти в прорыв. Дальше устанавливались захватывающие темпы рейдовой операции — к исходу второго дня боевых действий овладеть городом Новый Буг. Затем, резко изменив направление наступления, стремительно развивать успех и на шестой день захватить рубеж ст. За-селье, Бурхановка, Снигиревка, отрезать пути отхода противнику на запад и не допустить подхода его резервов. В короткий срок мы должны были описать крутую дугу длиной более двухсот километров и ударить с запада на восток по главным силам противника. Этот оперативный маневр должен был также повлечь за собой разгром армейских резервов генерал-полковника Холлидта, нарушение управления войсками и работы органов тыла, а также способствовать свертыванию обороны 44-го и 17-го особого назначения армейских корпусов в низовьях Днепра.

Генерал Корженевич высказал мысль, что командование 6-й армии немцев стремится выиграть время для сооружения глубоко эшелонированной обороны по реке Южный Буг.

— Из Германии, — сообщил он, — в полосу нашего фронта непрерывно прибывают маршевые батальоны. Обращает на себя внимание усиление Ново-Бугского направления. Сегодня в районе Шевченко начала разгружаться 3-я танковая дивизия. Юго-восточнее населенного пункта Широкое появилась 3-я горно-стрелковая дивизия. Раньше она отмечалась на Снигиревском направлении. Наконец, установлено, что на рубеже Казанка, Николаевка сосредоточилась 24-я танковая дивизия. Известно, что в Новом Буге находится оперативная группа штаба 6-й армии во главе с самим командармом Холлидтом. Рубеж по реке Ингулец усиленно готовится для долговременной обороны. Пленный из 116-го развед-отряда 16-й механизированной дивизии показал, что после трагедии у села Каменка, где дивизия была разгромлена и потеряла много боевой техники и автотранспорта, ее оснастили заново. Прибыло пополнение нового личного состава. Он привел пример: в 60-м и 156-м полках численность достигла свыше тысячи человек в каждом.

Днем 2 марта резко потеплело, начался бурный весенний паводок. Дороги основательно развезло — ни проехать, ни пройти. Чтобы как-то повысить их проходимость, инженерные части углубляли кюветы, делали грязеотводы. Специально оборудованные тракторы сгребали с дороги жидкую грязь в открытые ямы и рвы. Для этой работы на наиболее трудные места направлялись подразделения саперов. Туда возили битый кирпич, шлак, песок, хворост — все, что попадало под руку. Работали днем и ночью. Но когда дивизия двинулась к реке Ингулец, стало ясно, что прежде чем прорывать линию обороны противника, надо пробиться к ней через пространство глубокой вязкой грязи. Возникла мысль: «А каково же в этих условиях будет в тылу врага? Не уменьшится ли серьезно тактическая подвижность войск? А это как раз то, что нужно для вражеской авиации». Невольно вспомнилось, как маршал Василевский спросил меня, возможна ли рейдовая операция в глубокий тыл противника в условиях распутицы и бездорожья. Не «засосет» ли она подвижность группы? Что можно ожидать от такого рейда? Я ответил тогда, что бездорожье даст нам значительно больше преимуществ и выгод, чем противнику, а рейдовая операция принесет решающий оперативный успех. Распутица и полное бездорожье снизят тактическую подвижность, скуют силы немцев, не подготовленных еще к крупным передвижениям. Пока они будут, увязая в грязи, пятиться, отбиваясь от чуйковцев и других, Конно-механизированная группа, имея значительно большую «силу энерции», сумеет опережать противника в маневре, упреждать в нанесении ударов. Лишь бы наши действия были надежно прикрыты с воздуха. «Об этом мы побеспокоились, — ответил тогда товарищ Василевский, — генерал-полковнику Судец приказано обеспечить боевые действия силами 1-го смешанного авиационного корпуса. Это будет надежная «крыша» от бомбового дождя».

Прочность этой «крыши» решено было усилить путем наибольшего массирования зенитных средств, прикрывающих Конно-механизированную группу. С этой целью нам придавалось еще два зенитных полка МЗА[12]3-й зенитной артиллерийской дивизии и армейский зенитный артиллерийский полк. Следует иметь в виду, что зенитчики имели уже богатый опыт борьбы с танками, поэтому эти средства усиливали и нашу противотанковую мощь.

К утру 3 марта все войска Конно-механизированной группы вышли в выжидательный район для ввода в прорыв. К этому времени были отданы предварительные распоряжения, штабы вошли в связь с соединениями 8-й гвардейской армии, наши представители — руководящий командный состав — направились на командные пункты дивизий первого эшелона.

Для управления Конно-механизированной группой был создан за счет штабов корпусов и дивизий немногочисленный аппарат штабных офицеров, который мы называли оперативной группой командующего. С этой опергруппой мы рано утром прибыли в село Широкое на командный пункт генерала Чуйкова, чтобы окончательно согласовать с ним вопросы взаимодействия при вводе Конно-механизированной группы в прорыв через боевые порядки 8-й гвардейской армии. К этому времени здесь уже находился генерал Корженевич с офицерами штаба фронта и своей радиостанцией: К моменту нашего приезда генерал Чуйков завершал частичную перегруппировку своих войск.

— Часов в одиннадцать введу в бой 28-й гвардейский корпус, — сказал он, — надо расширить плацдарм, чтобы обеспечить развертывание на нем всех сил и средств армии.

Мы быстро и обстоятельно договорились по вопросам взаимодействия при вводе в прорыв. Конно-механизированной группе было выделено три переправы: у Дар Радевичи, у Андреевки и у Ново-Курской. Особенно подробно мы согласовали задачи артиллерии армии по обеспечению ввода подвижной группы в прорыв. Решено было, что в период развертывания боевых порядков группы, артиллерия армии начнет подавление огневых средств в тактической глубине обороны противника. Как только мы двинемся в прорыв, будут поставлены огневые заслоны перед флангами с целью подавления флангового огня и воспрещения контратак. Одновременно будет осуществляться борьба с артиллерией противника в полосе ввода в прорыв. Для выполнения этих задач командарм выделял две пушечные артиллерийские бригады и один отдельный полк.

До 5 марта передовые части 8-й гвардейской армии проводили атаку за атакой, преодолевая необыкновенные трудности распутицы и плотный огонь противника, медленно, но уверенно продвигаясь вперед. Наибольший успех был достигнут в районе села Широкое. Но общие результаты боев на плацдарме нас не могли удовлетворить полностью. В связи с этим командующий войсками фронта решил ввести Конно-механизированную группу в бой несколько севернее. В записке, которую комфронта прислал мне утром 5 марта, говорилось: «…Вам надо переправляться у Николаевки 1-й и севернее. Можно даже у Широкого — там переправа свободнее. Рассчитывать на переправу у Андреевки и южнее не приходится… Быстрее переправляйтесь. Думаю, Вам придется идти немного севернее. К утру сообщите, как идет переправа. Все ли подтянуто? Ваши соображения».[13]

Это решение в значительной мере облегчило нам организацию переправы. Буквально на ходу через офицеров связи были отданы боевые распоряжения, в которых генералу Танасчишину отводились две переправы: у сел Зеленое и Широкое, а 4-му гвардейскому кавалерийскому корпусу с бригадой подполковника Завьялова — у села Дар Радевичи. Уже к 10 часам, когда мы возвращались от генерала Чуйкова, танковые части начали вытягивать в колонны вдоль улиц, направляясь к бродам.

Как и следовало ожидать, трофейный понтонный парк прибыл не полностью и использовать его удалось лишь частично. К этому времени с большим трудом сюда прибуксировали танками лишь автомашины с крайне необходимым имуществом связи. Генерал Танасчишин Доложил, что кроме брода, обнаружили дамбу, закрытую водой не более, чем на полметра. По ней можно было переправить автотранспорт. Все три бригады (одна танковая и две механизированные) заканчивают сосредоточение в районе переправы. Остальные бригады переправляются километра четыре севернее, в селе Зеленое.

— Не ждите, пока закончится сосредоточение, начинайте переправу.

— Сигнал уже дан, — отвечает мне комкор и, повернувшись к командиру танкового полка, заканчивает: — начинайте действовать!

Мы обгоняем колонну и направляемся к переправе. Обрыв к воде здесь очень крут и высок. Саперы сделали въезд вдоль речки, затем поворот к броду. Первый танк, высоко подняв ствол, спускается к берегу и, круто развернувшись на месте, сползает в воду. За его гусеницами тянется темная полоса. «Не так уж, каменисто дно, как говорили».

Когда танк достиг середины реки, кто-то из саперных офицеров облегченно произнес:

— Ну, теперь можно считать — прошел.

— Не говори «гоп!», пока не перепрыгнешь, — заметил ему генерал Танасчишин. И это чертово «гоп!» будто сработало. Танк остановился. Он зло ревел, дергался, но сдвинуться с места не смог. На выручку ему был направлен второй танк с буксиром. Он разделил участь первого. У третьего от перегрузки вышла из строя коробка перемены передач — не включались первая и вторая скорости. У танков начала скапливаться шуга. Это грозило серьезными осложнениями. Из верхнего люка вылез танкист, взял один конец троса и прыгнул в ледяную воду. Льдины сбивали его с ног, но он боролся, пока не надел металлический трос на крюк застрявшего танка. Потом вернулся, залез на башню и крикнул: «Поехали!»

— Чьи это танки? — спросил я.

— 35-го отдельного танкового полка, — доложил Танасчишин, — им командует молодой энергичный офицер майор Ельников. Обратите внимание, товарищ командующий, ликвидирует эту загвоздку и только тогда доложит о случившемся. Раньше: вызывай, не вызывай — бесполезно.

Майор стоял на берегу и спокойно отдавал четкие команды. Они были разумны, энергичны. Потом он подошел и доложил командиру корпуса о причине задержки и ее устранении.

— Кто этот герой, что работал в ледяной воде? — поинтересовался Танасчишин.

— Механик-водитель, сержант Захаров, он просит разрешения произвести ремонт танка в исходном районе, а туда хочет добраться задним ходом. Я разрешил ему, товарищ генерал.

— Какими силами будете осуществлять ремонт машин в полку во время рейда? — Мне хотелось узнать, надолго ли выйдут из строя танки из-за коробок скоростей.

— Каждой танковой роте придано по две ремонтные бригады. Они обеспечены запчастями и инструментом.

— А сколько времени нужно для того, чтобы этими силами заменить шестерни передач?

— Десять-двенадцать часов, товарищ командующий.

— У нас достаточный запас шестерен?

— Только то, что дано по плановому снабжению. В условиях такой непролазной грязи этого, конечно, мало. Просили, не дают, ссылаются на лимит.

— В это время к нам подъехал офицер связи и передал от Корженевича записку: «Тов. Плиев, — писал он, — командующий фронтом сообщил мне: Вы должны скорее переправляться. Если южнее нельзя, то надо переправляться севернее. Спрашивали меня, переправили ли Вы 5-ю мотобригаду. Он намерен пустить всю вашу бригаду 6. 3. 44 г. во второй половине дня, часов в 17. Поэтому комфронта просит вас скорее переправляться — в течение ночи и завтрашнего утра.

Все подготовить и нацелить для ввода в прорыв к 16.00 6. 3.44 г. Сигнал ввода в прорыв будет дан комфронтом через меня. Обратите внимание на своевременность выхода танков Танасчишина».[14]

На генерала Корженевича командующий войсками фронта возложил ответственность за обеспечение выхода Конно-механизированной группы в исходный район. Именно поэтому он уделял нам столь много внимания. Я тут же написал короткое донесение и попросил его, чтобы фронт дополнительно выделил необходимое количество шестерен и других запчастей.

Танковый полк майора Ельникова Ю. Н. закончил переправу. К берегу двинулись части 36-й танковой бригады полковника П. С. Жукова. Дело пошло на лад. Корпус начал сосредоточение в прибрежных пунктах Зеленое и Рудник.

У Дар Радевичи к моменту подхода кавалерийского корпуса мост не был еще наведен. Около него стояли начальник инженерных войск фронта, наш корпусной инженер и командир 9-й гвардейской дивизии. Несколько выше по течению какой-то полк переправлялся вброд: верхом на повозках и тачанках. Поздоровались.

— Почему приостановили работы по наведению моста? — спросил я у корпусного инженера.

Вместо него ответил начальник инженерных войск фронта:

— Этого делать нельзя, Исса Александрович, расчеты показывают, что скопления льда, которые образуются у моста на середине реки, сорвут его.

— Это с учетом запаса прочности?

— У нас есть утвержденные нормативы, и мы должны их выполнять, — уклончиво ответил начинж.

Этот опытный инженер, построивший не один десяток мостов, да и куда более сложных, был, конечно, прав. Но мост был нужен, иначе корпус не успел бы полностью прибыть в район сосредоточения. Я настоял, чтобы закончили строительство моста, и к вечеру он был готов. Но надо сказать, собрали его ценой невероятных усилий и героизма. Казалось, мост вот-вот сорвет, так сильно прогнулся он под напором шуги. Саперы рвали минами наиболее крупные льдины, проталкивали их баграми под мост… боролись за него из последних сил, и все это под почти непрерывными ударами вражеской авиации. Переправляться по такому мосту было опасно, но к утру главные силы корпуса и бригада подполковника Завьялова прошли через него и сосредоточились в Николаевке.

Истребительно-противотанковый, зенитный полки, и полк гвардейских минометов, все еще «месили» грязь где-то на подходе к переправам.

Ночь с 5 на 6 марта мы провели на передовом командном пункте 8-й гвардейской армии. Начальник штаба генерал-майор В. Я. Владимиров прислал Мне очередную разведсводку, из которой было видно, что борьба за прорыв обороны противника продолжается. На левом фланге армии немцы предприняли серию контратак из района Зеленый Гай на Каменную Горку и захватили ее (это всего в двух-трех километрах от места сосредоточения нашего гвардейского кавалерийского корпуса). Значительно усилились массированные артиллерийские налеты по боевым порядкам войск и переправам. Авиация в этот день бомбила прибрежные населенные пункты — Андреевку, Николаевку и другие. Весь день немецкие транспортные самолеты подвозили и сбрасывали на парашютах какие-то грузы. На различных железнодорожных станциях во во второй половине дня был отмечен большой поток составов, на платформах которых находились танки, самоходки, автомашины. Из Одессы в Николаев прибыл эшелон немецких новобранцев. Ночью двадцать вагонов были направлены на Ново-Полтавку, а двадцать — на Снигиревку. Отовсюду поступали сведения о резко увеличившемся движении войск противника на дорогах в сторону фронта. Подтвердилось, что первый эшелон штаба 6-й армии генерал-полковника Холлидта находится в Новом Буге.

Что означает эта активность? Быть может в Ставке фельдмаршала Клейста уже известно о сосредоточении Конно-механизированной группы и готовящейся рейдовой операции. Ведь достаточно знать о появлении крупной группировки танков и конницы на плацдарме, как все остальное станет понятно. Или это проявление обычной заботы фюрера о восстановлении сил «армии мстителей», доводка ее до «боевой кондиции»?

Генерал Владимиров и начальник разведотдела штаба армии подполковник Гладких делали вывод, что «6 марта следует ожидать и дальше упорной обороны противника с переходом в частые контратаки». Вполне возможно. Но это означало, что Конно-механизированной группе придется не входить в прорыв, а допрорывать оборону противника. Время, однако, еще было, и могло многое измениться. Ранним утром генерал Чуйков намечал предпринять дальнейшие усилия для прорыва вражеских позиций.

Мы решили понаблюдать за ходом боя на участке ввода Конно-механизированной группы в прорыв. За час до начала артиллерийской подготовки заняли свои места на передовых наблюдательных пунктах и сразу поняли, что штурма в это утро не будет. Всю местность, даже самые высокие холмы, покрыл густой сизый туман. Прицельный артиллерийский огонь в этих условиях вести было невозможно. Артподготовка началась лишь в двенадцатом часу. Армия продолжала атаки позиций противника. На НП приехал генерал Корженевич, связался с командующим фронтом и доложил обстановку. После разговора с генералом армии Малиновским он сказал мне:

Переправа пастей Конно-механизированной группы через реку Южный Буг.

— Командующий войсками фронта считает, что необходимо, не ожидая полного прорыва, частями 8-й гвардейской армии уничтожить противостоящего противника, и начать выполнение поставленной задачи.[15]

Корженевич неторопливо подошел к рабочей карте и показал карандашом рубеж села Андреевки.

— Здесь, видимо, придется вам осуществлять допрорыв. Думаю, что лучше впереди пустить механизированный, а за ним конный корпус. Как вы считаете, Исса Александрович?

— Считаю, что в первом эшелоне следует пустить и механизированный и конный корпуса, имея в соединениях первого эшелона достаточное количество танков. Глубину боевых порядков создать за счет их ромбообразного построения. Ведь нам надо в рейд провести тыловые части, госпитали и многое другое. Это можно осуществить только так.

— Вам виднее, но имейте в виду, комфронта обратил внимание на то, что допрорыв надо произвести на узком участке.

— Это будет организовано и выполнено. Кавалерийские соединения первого эшелона и 5-ю отдельную мотострелковую бригаду мы поднимем к северу до «локтевой связи» с механизированным корпусом.

— Ну, вот и хорошо. Сигнал атаки: «Стрела!» — «900» — продублируем по радио и по проводной связи.

— Еще одна просьба, товарищ генерал.

— Пожалуйста. Все, что необходимо — мы сделаем. Маршал Василевский и командующий фронтом возлагают на эту рейдовую операцию большие надежды.

— Раз уж затянули до ночи, операцию лучше начать без артиллерийской подготовки. Весь день шли напряженные бои, немцы уверены, что ночью мы будем производить перегруппировку. Наш удар будет внезапным и по времени, и по силе, и по стремительности; словом, во всех отношениях. Если возникнет необходимость, мы вызовем артиллерийский огонь по тем объектам, которые будут нам особенно мешать.

— Ну что ж, в добрый путь, Исса Александрович, ждем победных вестей.

В 20 часов 30 минут наши корпусы двинулись вперед. Мы душевно попрощались с генералами Корженевичем, Чуйковым и выехали в 4-й гвардейский кавалерийский корпус. Наша небольшая оперативная группа двигалась за 9-й гвардейской кавдивизией генерала Тутаринова, которая развернулась в предбоевые порядки в первом эшелоне. Ночь была непроглядно черной, вновь начал валить мокрый снег с дождем. Полезную службу сослужили нам в ту ночь подразделения регулировщиков и заранее подготовленные проводники из местных жителей. У села Цветково дорога сделала поворот вправо, через полкилометра опять новый поворот, и мы наткнулись на противотанкистов майора Костылева, пробивавшихся через непролазную грязь. Командир полка доложил, что заблаговременно изготовленные фашины помогают бороться с бездорожьем. Этот опыт быстро был передан во все соединения группы. А к утру, буквально в ходе боевых действий, было разобрано все что возможно: разбитые дома, сараи, плетни и т. д.

Справа, со стороны Цветково, доносился все нарастающий гул боя. «Что бы это могло быть? Ведь до позиций 88-й стрелковой дивизии, через боевые порядки которой должна пройти наша «девятка», не менее двух километров?» Еще одна неожиданность: генерал Танасчишин доложил, что его корпус встретил сильное огневое сопротивление на подходе к Андреевке. 15-я гвардейская механизированная бригада подполковника Андрианова с приданным ей 212-м танковым полком майора Мешкова и 62-м отдельным мотобатальоном попала под сильный артиллерийский огонь со стороны села Загородный.

Обстановка становилась все напряженнее и сложнее. На левом фланге группы передовой отряд дивизии генерала Головского так же наткнулся на хорошо организованную оборону противника в селе Вольная Карповка и завязал бой. Генерал Головской начал обходить село справа, но сделал слишком большой крюк и прижался к предбоевым порядкам дивизии генерала Тутаринова, полки которого в это время начали разворачиваться для атаки Цветково. Боевые порядки 88-й дивизии оказались перед селом.

Теперь мы видели где противник и знали что нам делать. Представителю штаба артиллерии 8-й гвардейской армии, который до ввода в прорыв находился со мной, была дана заявка: подавить огонь противника в районе Андреевка, Загородного и перед Цветково. Ровно в 23 часа был произведен короткий, но мощный артиллерийский налет по огневым позициям в Андреевке. Бригада Андрианова вместе с танковым полком ворвалась в село, а частью сил обошла его. Сбив противника, повела наступление на Малиновку 2-ю (сейчас она называется Ново-Малиновка) — довольно прочный опорный пункт немцев. Генерал Танасчишин доложил, что взяли несколько пленных 60-го Механизированного полка. По их словам, немцы, воспользовавшись тем, что Малиновка 2-я разделена озером на две части — северную и южную — организовали противотанковый «огневой мешок».

Стало ясно, рубеж Малиновка 2-я, Цветково — это «гордеев узел», разрубив который, можно считать, что допрорыв тактической обороны противника будет осуществлен до конца. Для свежих дивизий в условиях ночи и ненастья эта задача вполне выполнима. Малиновка 2-я представлялась мне более опасным опорным пунктом, так как он занимал фланговое положение. При наличии достаточных сил противник мог бы с этого рубежа контратаковать правый фланг мехкорпуса и на какое-то время сковать его.

В бою под Малиновкой подполковник Андрианов показал высокое тактическое мастерство. Его 3-й мотострелковый батальон умело демонстрировал стремление овладеть селом атакой с фронта. Тем временем 2-й батальон обошел Малиновку 2-ю с севера и атаковал ее. Но и этот удар носил отвлекающий характер. Главные силы комбриг повел в обход опорного пункта с юга, чтобы с выходом в тыл отрезать его гарнизону пути отхода и одновременным ударом с трех сторон как можно быстрее разгромить его.

Ввиду совершенно дикой распутицы и непроглядной тьмы танки шли медленно, на второй скорости. Мыслилось, что мотопехота будет выброшена на автомашинах, а затем спешится и атакует противника вслед за танками. Но машины часто застревали в грязи. Пришлось на ходу пересаживаться на танки. Неожиданно из села Цветково, расположенного всего в одном километре на юго-восток, начали бить пулеметы и самоходная артиллерия. Оказалось, что 36-я танковая и 13-я механизированная гвардейские бригады еще не подошли к Цветково. Андрианов развернул часть сил фронтом на юг и завязал огневой бой, продолжая главными силами обходный маневр. В это время предбоевые порядки 9-й гвардейской кавалерийской дивизии продвигались южнее Цветково. 34-й кавполк во взаимодействии с танками атаковал село и ворвался на его улицы. Немецкий гарнизон не выдержал натиска казаков и танкистов и, бросив всю боевую технику, начал отходить на запад по дороге к селу Авдотьевка.

Все эти неожиданности не помешали, однако, достигнуть внезапности и застать немцев, засевших в Малиновке 2-й, врасплох. Почувствовав, что опорный пункт окружают, немцы попытались избежать этой неприятности. Штаб 16-го немецкого пехотного полка был мгновенно погружен на три броневездехода и четыре автомашины. Но при выезде из села эта колонна застряла в грязи и была окружена танками и десантом Андрианова. Тут же были взяты две радиостанции, штабные документы и знамя полка. Гарнизон был разгромлен. Лишь мелким группам удалось бежать на Авдотьевку.

Мне был представлен материал допроса одного из офицеров этого штаба. В нем содержалась любопытная оценка действий наших частей и соединений при вводе в прорыв.

Вопрос: Какова была задача вашего полка?

Ответ: Мы стали получать значительно больше приказов, чем раньше. И все они требуют жесткой обороной удержать занимаемые рубежи. В них говорится о подходе к нам на помощь крупных резервов.

Вопрос: Чем вы объясняете столь быстрый разгром вашего полка?

Ответ: Я был согласен со штабом дивизии, что в условиях абсолютного бездорожья русские будут наступать более прямолинейно. Сложные маневры требуют много времени, да и вряд ли возможны по такой грязи, особенно ночью. Исходя из этого, строилась наша оборона. То, что произошло, явилось для нас большой и печальной неожиданностью.

Вопрос: Значит, в условиях столь трудной и сложной обстановки бездорожья и ограниченной видимости маневренная оборона для вас непосильна?

Ответ: Это случайность.

С прорывом рубежа Малиновка 2-я, Цветково Конномеханизированная группа под покровом ночи устремилась на Авдотьевку. Несмотря на всю трудность и сложность обстановки, операция развивалась успешно, все шло так, как мы предвидели и спланировали. Даже медико-санитарные части и госпитали группы были проведены в прорыв компактно и организованно.

В штаб фронта было послано первое донесение: «Конно-механизированная группа, преодолевая отчаянное сопротивление частей 24-й танковой, 16-й механизированной и 3-й горно-стрелковой дивизий, вошла в прорыв и развивает наступление в направлении Авдотьевка, Троицко-Сафоново, Новый Буг. Плиев.»

Надо было обладать высоким искусством вождения автомобиля, чтобы вот уже несколько часов двигаться от одного НП к другому по таким разбитым, разжиженным дорогам и не застрять. Юркий «Виллис» метался из стороны в сторону, проваливался в рытвины, его заносило в кювет, засасывало в глубокую колею, но он выбирался и опять ехал…

В полночь мы остановились в Цветково. Пока операторы связывались с соединениями, мы вошли в домик, приютившийся у дороги. Керосиновая лампа тускло освещала единственную комнату, у порога которой стояла печь. В углу под образами крестилась старая женщина, кланяясь ликам печальных Богородицы и Николая-угодника. Она умоляла их уберечь мужика Матвея и сынку Ивана от пули быстрой, сабли острой и навеять погибель на иноземную погань.

— Вернутся твои мужики, мать, не горюй, — успокоил старуху полковник Компанией.

— Так вже верталысь. Вон той, що з вамы прискакав, то ж мой Иван. Неужто не знаете? — всхлипывая и вытирая подолом фартука слезы, ответила она.

— А как фамилия?

— Той же Иван Шпычка.

— Иван Шпычка? Его, мать, всяк знает. Добрый казак.

С нами в это время был корреспондент газеты «Казак-гвардеец», он тут же бросился на поиски Ивана Шпычки. Но среди казаков 34-го кавполка такого не нашлось.

Позже выяснилось, что этот казак из 10-й гвардейской кавалерийской дивизии. Просто он отпросился принять участие в освобождении родного села.

Старушка заметалась по хате, готовясь угостить нас «чем бог послал». Она схватила лопату, ведро и заспешила во двор.

— Сейчас, сынки, погодьте. Отрою яму с картошкой, огурчиками… — но вдруг вспомнив что-то, она открыла крышку подпола. — Эй, хвриц, вылазь, вже наши прийшлы.

К нашему удивлению, из подпола вылез совсем еще молодой немецкий солдат. Он смотрел на нас широко открытыми, светлыми глазами, казалось, они побледнели от страха.

Нам было подумалось, что старушка в героическом единоборстве пленила грозного врага. Но здесь произошло иначе. Хозяйка была во дворе и вдруг увидела, как более десятка немецких солдат и офицеров заскочили в соседний дом, вытащили оттуда солдата и тут же расстреляли. В это время через дорогу перебежали два немца и спрятались в сарай. Их тоже расстреляли. Потрясенная случившимся, хозяйка вернулась в хату и с ужасом заметила стоявшего посреди комнаты немца. Он что-то горячо говорил, показывал на свой мундир, но видя, что она не понимает, бросил автомат в печь и полез под кровать. Старушка, видя недоброе, спрятала его в подпол. Немецкая мать должна была быть благодарна старой русской женщине за жизнь ее сына.

Сдав нам спасенного, женщина заторопилась попотчевать нас на радостях нехитрым угощением. Чувствовалось, что для нее это была главная забота последних лет. У нас же были иные заботы.

Теперь, когда Конно-механизированная группа вошла в прорыв, необходимо было развить предельные в условиях сильной распутицы темпы наступления, и во что бы то ни стало утром захватить крупный населенный пункт и узел дорог Троицко-Сафоново. Этим завершался выход в оперативный тыл армии генерал-полковника Холлидта, и она по существу оказывалась рассеченной на две части. Стоявшие перед ней проблемы удержания или восстановления положения сменялись проблемой спасения армии от очередного разгрома.

Говорят, чтобы правильно понять положение противника, надо поставить себя на его место и постараться объективно осмыслить за него конкретно сложившуюся обстановку, продумать наиболее целесообразные решения и действия. Скорее всего, думалось мне, генерал Холлидт, поняв, что подвижная группа рвется в глубокий тыл его армии, предпримет попытку нанести фланговые удары, чтобы если не разгромить, то хотя бы остановить нас. Он может использовать 24-ю танковую дивизию для удара с севера и 3-ю горно-стрелковую дивизию — с юга. Можно ожидать также, что первой нанесет удар 3-я горно-стрелковая дивизия, так как она, по сведениям разведки, начала двигаться от Владимировки к устью речки Висунь, с намерением использовать ее как рубеж развертывания. С 24 танковой дивизией мы могли «скрестить шпаги» несколько позже, у Троицко-Сафоново. Были также сведения, что где-то в районе Баштанки обнаружены немецкие колонны, медленно ползущие на север. Но эти резервы явно опаздывали, и по времени могли быть использованы лишь для удержания Нового Буга.

Лучше, конечно, если бы Конно-механизированная группа перехватила эти резервы после Нового Буга. К тому времени мы успели бы пробиться через вторые эшелоны в районы артиллерийских позиций 6-й армии немцев, дезорганизовать работу ее тыла, а затем смогли бы уделить этой группировке больше внимания. Ведь разгром оперативных резервов — наша важнейшая задача.

При всем этом, перед фронтом Конно-механизированной группы оказывали ожесточенное сопротивление местные гарнизоны и ближайшие тактические резервы. Они цеплялись за каждую высоту, балку, за каждый населенный пункт. Бои шли непрерывно, напряженно, днем и ночью.

Чтобы предотвратить удар с рубежа Висунь, пришлось 10-ю гвардейскую дивизию направить южнее. Наступая за 30-й кавалерийской дивизией уступом влево, она нацеливалась на нанесение удара во фланг группировке противника, выдвигающейся с юга. Но все эти осложнения могли возникнуть где-то перед рассветом. А теперь главным было не допустить, чтобы отходящие части закрепились на речке Вербовая. Этот рубеж выглядел довольно грозно. Вербовая имеет высокие и крутые берега. На них (в полосе наступления группы) приютился целый ряд населенных пунктов: Котовское, Авдотьевка, Червона Винница, Михайловка. Сочетание столь удобного для обороны рубежа с большим количеством опорных пунктов на узком фронте заставляло принимать самые решительные меры, чтобы на плечах отходящих частей прорваться через него. Направлением главного удара была выбрана Авдотьевка. На пути к ней нам предстояло разгромить огневые позиции артиллерии 6-й армии немцев. Поэтому, чтобы облегчить наступление 9-й гвардейской дивизии (она вырвалась несколько вперед и, проходя между опорными пунктами Казанковка, Александрия, могла попасть под массированный огонь артиллерии), к Казанковке были форсированно выброшены 35-й и 37-й танковые полки и 36-я танковая бригада с десантами. Они с ходу атаковали вражеские позиции. Но удача не всегда приходит сразу. Танки натолкнулись на плотный артиллерийский огонь. Пока 35-й танковый полк вел огневой бой вдоль дороги, 36-я бригада с 37-м танковым полком двинулись двумя колоннами в обход села с юга и, развернув башни, сосредоточили огонь по позициям противника. Десантники спешились и атаковали вслед за танками. Боевой дух немецких артиллеристов быстро погас, и они бросились бежать, оставив застрявшие в грязи несколько танков и самоходок, батареи гаубиц и пушек.

Тем временем генерал Головской, дивизия которого получила задачу своим передовым отрядом захватить Александрию и удерживать ее до прохода главных сил 9-й гвардейской кавдивизии, доложил, что село взято ударом с ходу. Никаких подробностей не сообщалось. Не любил Василий Сергеевич расписывать боевые успехи своей дивизии. «Если дела хороши, их все видят», — часто говорил он.

Пока шла борьба за опорные пункты, передовой отряд дивизии генерала Тутаринова проскочил между ними на Авдотьево, с небольшим разрывом прошли и предбоевые порядки его главных сил. Бежавшие из Казанковки подразделения немцев попали под удар наших казаков.

Мы подъехали к селу часа в два ночи. Оно лежало внизу, в неширокой долине речки Вербовая. На склоне высоты слышались храп лошадей, негромкие команды: «Быстрее уводи «коренных»… Разводи станины… Поставь передки поближе…» Адъютант привел ко мне заместителя командира отдельного истребительно-противотанкового дивизиона капитана Н. И. Глобенко.

— Где Тутаринов?

— У запруда, товарищ командующий. Это тут недалеко. — Он отвечал устало, будто с неохотой.

— Какая задача вам поставлена?

— Прямой наводкой уничтожить огневые точки на южной окраине села, чтобы подразделения, выдвинувшиеся за дорогу, могли одним броском ворваться на немецкие позиции.

Этот немолодой уже офицер хорошо знал, что нужно делать, но в нем чувствовалась какая-то надорванность. Мне подумалось, что он чрезмерно устал. Ведь рейдовая операция — это непрерывный боевой процесс, где один бой сменяется другим, вернее перерастает в другой без заметной паузы в сложной и быстро меняющейся обстановке. Бои идут ожесточенные днем и ночью. В этих условиях, если не сумеешь вовремя расслабиться, где-то на ходу передохнуть, то можно очень быстро выдохнуться, обессилеть. Мне думалось, что у капитана сказывается физическая переутомленность. Но оказалось, его надорвала сильная душевная травма. Он получил известие, что на днях под селом Белозерка погиб его старший сын. Роту, которой он командовал, принял младший сын.

С товарищем Глобенко мне больше не привелось встретиться. Лишь недавно получил от него из села Советское, Ставропольского края, письмо, из которого узнал, что позже, в Белорусской операции, погиб и второй его сын.

Мы подъехали к запруду. Тутаринов стоял у повозки, на которой находилась рация, и что-то втолковывал командирам полков. До меня донеслась последняя фраза:

— Через тридцать минут даю сигнал атаки и имейте в виду, если опоздаете… — дальше следовали слова, употребляемые иногда для большей убедительности.

— Кому это Вы так вразумительно повелеваете?

— Подтягиваю, товарищ командующий, 32-й полк. Он идет последним, поэтому будет использован во втором эшелоне для развития успеха.

— Зачем же его ждать. Каждая минута ночного времени дорога. Атакуйте теми силами, какие подошли. Ведь характерной особенностью ночных действий является то, что сила внезапных ударов значительно увеличивается.

Неожиданно с северной окраины села послышались артиллерийские выстрелы. Сначала одиночные, затем частые. Село заискрилось вспышками огней. Орудия истребительно-противотанкового дивизиона, развернувшиеся к этому времени на склоне высоты, начали прямой наводкой расстреливать огневые точки противника.

— Дать сигнал атаки! — скомандовал комдив.

В тот же миг сзади нас в воздух взвилась серия красных ракет. Но, казалось, ничего не изменилось. По-прежнему впереди было тихо. Расчетливо били орудия, зато огонь противника заметно слабел. Казаки под покровом темноты шли в атаку молча, безудержно. Можно было легко представить, как тяжело им идти по колено в вязкой грязи. Днем такая атака стоила бы больших потерь. Мне казалось, что полки уже должны были ворваться в село. Кто-то начал сомневаться: «Может быть они не поняли?» И тем неожиданнее показалось знакомое «Ура-а!», ухание карманной артиллерии — гранат, скороговорка автоматов и пулеметов.

Оборонявшие Авдотьевку подразделения 60-го пехотного, 156-го механизированного полков и штрафной батальон немцев бежали на Троицко-Сафоново. Мы направились в село. На окраине наткнулись на брошенные танки, самоходки, автомашины и многочисленное военное и невоенное имущество. Объехать их было делом нелегким, но еще труднее было проехать по улицам села. Все они были забиты боевой техникой и транспортом. Мне доложили, что немцы оставили здесь более сотни автомобилей, танков и самоходных орудий — многие из них исправны, на ходу. Здесь были захвачены огромные склады вооружения, боеприпасов, продовольствия и около трехсот тонн горючего.

Перед утром в Авдотьевку вошли колонны 13-й механизированной и 36-й танковой гвардейских бригад. Они заправились трофейным горючим и двинулись на Троицко-Сафоново.

Труднее было дивизии генерала Головского. После Александрии на нее стали давить подходящие с юга части второго эшелона немцев, резервы боевой группы «Райх» и 3-й горнострелковой дивизии. Она встретила организованную оборону на рубеже речки Вербовая, у села Червона Винница. Переправы держались под сильным артогнем. Пришлось, чтобы не втягиваться в затяжной бой, повернуть дивизию на юг и, захватив Михайловку, форсировать здесь Вербовую. Этот маневр по замыслу должен был достичь еще и другой цели. Выводя дивизию на дорогу Михайловка — Скобелево, идущую вдоль северного берега Висунь, мы могли использовать эту реку как выгодный рубеж для прикрытия левого фланга группы, для отражения возможного удара группировки противника, которая, как уже говорилось, выдвигалась сюда с юга. Все шло хорошо. Михайловка была взята с ходу решительным ударом с севера. Специально созданные отряды захватили переправы. Но неожиданно 10-я гвардейская кавалерийская дивизия, действовавшая на левом фланге группы и прикрывавшая Конно-механизированную группу с юга и юго-востока, подверглась атаке из Александрии.

— Что-то там путают, — возмутился начальник штаба генерал Пичугин, — недавно это село захватили части Головского и развивают наступление дальше. Свяжитесь с командиром дивизии по рации.

Уточнить обстановку взялся начальник оперативного отдела со своим помощником.

— Командующий интересуется, что у вас произошло?

Я взял вторые наушники. Слышен возбужденный голос командира 10-й гвардейской кавдивизии.

— Какая-то колонна немцев наткнулась на наши предбоевые порядки перед Александрией. Возник встречный бой. Его ведет 113-й гвардейский полк подполковника Иванова. Остальные части продолжают наступление на заданном направлении.

Теперь бои шли всюду: перед фронтом наступления, на флангах и в нашем тылу. Конно-механизированная группа, охваченная со всех сторон противником, пытающимся частыми контратаками задержать, или хотя бы на время сковать наше движение, рвалась все дальше в оперативную глубину «армии мстителей».

На рассвете командующий армейской группой генерал фон Эдельхайм предпринял еще одну отчаянную попытку остановить конницу и танки, прорвавшиеся в его оперативный тыл. Полковник Компанией доложил, что разведчики обнаружили за речкой Висунь, западнее села Лагодовки, значительные силы пехоты и танков противника. Это сообщение не вызвало особого беспокойства. В лесу на скатах правобережной высоты уже занял позиции выброшенный вперед усиленный передовой отряд от 10-й гвардейской кавдивизии. Но все-таки, в случае успеха, противник мог наделать нам много неприятностей. Как всякий фланговый удар, он был опасен. Начальник оперативного отдела выразил мнение развернуть здесь дивизию Головского и под ее прикрытием главными силами группы продолжать наступление на город Новый Буг.

— Зачем это делать? — возразил начальник штаба. — Пока передовой отряд втянет здесь противника в затяж-ной бой, наши соединения уже пройдут этот рубеж и с ходу возьмут Троицко-Сафоново. Затем передовой отряд выйдет из боя, оторвется от вражеской пехоты и составит резерв дивизии. Они не смогут упредить нас. Ведь мы имеем более высокую тактическую подвижность.

Это был хороший тактический ход. Но начопер почему-то упорствовал.

— Комдив десятой докладывает, — сказал он, — что противник начал контратаки крупными силами, стремясь прорваться на Петро-Висунька.

— Если он говорит, то это не значит, что все именно так, — запальчиво ответил обычно спокойный и сдержанный в оценках Пичугин. Он взглянул на меня и, стремясь сгладить впечатление, сказал: — Комдив десятой склонен к преувеличениям. В его глазах противник всегда в несколько раз сильнее, чем в действительности.

— Передайте ему, — сказал я, — общая картина событий такова, что фронт 6-й немецкой армии быстро и катастрофически рушится. В этих условиях его стремление убедить, что противник навязывает свою волю и боевую инициативу, выглядит необоснованно и неубедительно. Боевая задача дивизии остается прежней, и ее надо смело выполнять.

К утру дождь несколько стих. Надо было ожидать, что скоро может появиться авиация противника. К сожалению, приданная группе зенитная артиллерия несколько отстала, а авиация, которая должна была с утра в какой-то мере прикрыть наши войска, как нам сообщили, не может подняться в воздух, так как аэродромы основательно развезло. Может возникнуть вопрос: почему немецкие самолеты могли взлетать, а наши нет? Дело в том, что советские войска вот уже много месяцев наступают, и авиации приходится базироваться на наскоро подготовленных полевых аэродромах, стационарные противник при отходе выводит из строя. В то же время немецкая авиация в ходе отступления перебазируется на заранее и хорошо оборудованные аэродромы и взлетные площадки.

Дул порывистый холодный ветер. Он рвал тучи на клочья и уносил их к горизонту. Небо быстро светлело. Показались темные холмы и балки, ровные ленты лесопосадки. Впереди, на склонах, скатывающихся к балке Лозоватка, вытянулось в два ряда село Лозовый. Танки, стреляя на ходу, Двигались огородами, а кавалерийские части, совершая маневр, спускались к дороге, чтобы по ней обойти позиции противника и выдвинуться к Троицко-Сафоново с юга. От этого села до Нового Буга шла шоссейная дорога. Южнее, от Скобелево через Ново-Юрьевку также была хорошая дорога. Ближе к городу сеть дорог становилась плотнее. Это открывало возможности осуществить стремительный бросок к Новому Бугу. До него оставалось около двадцати километров.

Легко было предположить, что немцы при обороне Троицко-Сафоново создадут сильный рубеж по берегу пруда на восточной окраине и попытаются закрепиться на скатах высот за селом. Поэтому напрашивалось решение: силами двух казачьих дивизий осуществить обходной маневр этого узла сопротивления с юга, а механизированным корпусом произвести охват его с севера. Было очень важно захватить Троицко-Сафоново до того времени, когда вражеская авиация появится над боевыми порядками Конно-механизированной группы. К счастью, нам удалось этого добиться. Уже в шесть часов генерал Жданов доложил, что части корпуса завязали бой у Троицко-Сафоново. Тем временем 9-я гвардейская кавдивизия перерезала дорогу, идущую на юго-восток, и продолжала преследовать противника, отходящего на Дрен-делево,[16]а 30-я Краснознаменная кавалерийская дивизия устремилась на Скобелеве. Как и ожидалось, в Троицко-Сафоново части 30-го армейского корпуса генерала фон Эдельхайма оказали упорное сопротивление.

Казалось, вот-вот наступит перелом. Уже второй час шли напряженные бои у запруды и на окраинах, а перелом все не наступал. Положение могло сильно измениться с выходом кавалерийских дивизий в район Дренделево, на пути отхода противника к Южному Бугу. Но непролазная грязь, превратившаяся в нашего злейшего врага, сковывала темпы наступления.

Вскоре Троицко-Сафоново было полностью захвачено. Части противника, как и предполагалось, закрепились на высотах, западнее его. Но кавалерийские дивизии генералов Тутаринова и Головского уже овладели рубежом Дренделево, Скобелево и отрезали им пути отхода к городу Новый Буг. Полный разгром, казалось, неминуем. Вот в это время и появились «косяки» штурмовиков «Хейншель-129».

Мы находились уже в Дренделево и вели переговоры со штабом 4-го Сталинградского гвардейского мехкорпуса, когда радисты неожиданно услышали одну из немецких радиостанций, которая передавала что-то открытым текстом. Я взял запасные наушники и уловил последнюю фразу. «Противник у Троицко-Сафоново. Штаб армии приказывает: ремонтно-восстановительному отряду отправиться на запад.»

Это значило, что узел сопротивления взят нами внезапно, и штаб генерала Холлидта не получил еще информацию о положении своих войск в этом районе. Если это так, то вражеская авиация будет бомбить не Троицко-Сафоново, а Лозовы и пространство между этими пунктами, — подумал я и приказал связаться с Танасчишиным, а сам вышел во двор, сориентировал топокарту и определил направление на район предполагаемого налета «Хейншелей». Так оно и, есть, они пролетели за Лозовый и, развернувшись, пошли в пике. Через некоторое время донесся отдаленный гул взрывов. Я вернулся на наблюдательный пункт, но позывные радиостанции Танасчишина еще не отвечали.

Наконец радостный голос радиста возвестил:

— Слышу, товарищ командующий, «Волгу» слышу! — и, спохватившись, стал вызывать: — «Волга», «Волга», как слышишь меня? Прием.

«Волга» слышала. Пользуясь кодом и фронтовым лексиконом, мы переговорили. Выяснилось, что немецкие штурмовики бомбят танки и самоходные орудия, с трудом продвигающиеся в грязи по дороге на Троицко-Сафоново. Потери были невелики. Радиостанция и танк, буксировавший ее, попали, в который уже раз, под удар авиации. Рация загорелась. У танка вспыхнули дополнительные бачки, но взрывная волна другой бомбы погасила пожар. Позже в Новом Буге генерал Танасчишин рассказал мне, что недалеко от радиостанции находились две установки М-13 (реактивные минометы — «Катюши»), которые также сгорели. Погибли и члены экипажа. Вот как это было:

Восьмерка «Хейншель-129» прошла левее дороги, казалось на Лозовый, но неожиданно развернулась, перестроилась и один за другим спикировала на дорогу, бомбы упали рядом с установками М-13, они загорелись. К счастью мины, уже заправленные для залпа, не сдетонировали. Но взрыв мог произойти в любой момент. Командир батареи бросился к установкам, начал извлекать мины из направляющих станин. К нему подбежали бойцы. И теперь уже никто не обращал внимания на рвущиеся вокруг бомбы и пулеметно-пушечный огонь штурмовиков. Осколки и пули впивались в солдатские тела, они падали, но вновь поднимались, чтобы потушить разбушевавшееся пламя. «Хейншели» продолжали остервенело вдалбливать в маленький участок земли бомбы, снаряды, пули. Все меньше солдат продолжало борьбу, а когда последняя мина была уложена в яму, и пожар потушен, их осталось всего трое, израненных, потерявших силы. К сожалению, мне не запомнились имена этих героев, но рассказать об их подвиге — значит дать возможность восстановить славные имена отважных воинов.

Вернувшиеся из «глубины» разведчики капитана В. Ф. Козлова привезли, как они сами оценили, «шикарного» языка, взятого на станции Новый Буг. Захват его был прост и дерзок. Просочившись за боевые порядки 16-й механизированной дивизии немцев, разведчики раздобыли на дороге два немецких мотоцикла, надели шинели и головные уборы гитлеровцев, не пожелавших, по словам разведчиков, оставаться на ими же оскверненной земле, взяли их автоматы и поехали на железнодорожную станцию Новый Буг. Было уже далеко за полночь, когда мотоциклисты въехали в поселок. Благополучно миновав переезд через железнодорожное полотно, они повернули направо и подъехали к вокзалу. На улице не было никого. Втроем вошли в зал ожидания. Десяток нижних чинов спали, не подозревая о нависшей над ними опасности. Но разведчикам важно было не количество, а качество языков. Они направились в кабинет начальника станции, где по их предположению мог быть лучший выбор. Спиной к двери стоял офицер и кричал в селектор какие-то жесткие фразы. Тон разговора явно начальствующий. Второй пребывал в почтительной позе. Начальник станции, а может быть это был его помощник, недоуменно посмотрел на «немецких» солдат, осмелившихся войти в кабинет. Один из разведчиков подошел к чину пониже и, выхватив финку, описал ею крутую дугу. В это время два других схватили под руки офицера, разговаривающего по селектору. Встретившись с холодным «взглядом» пистолетных стволов, офицер потерял дар речи.

«Ну, а дальше все было в обратном порядке, — закончил свой рассказ капитан Козлов. — Мы посадили его в мотоцикл и привезли».

Захваченный офицер оказался работником штаба 6-й немецкой армии. Это был прожженный фашист. В его белесых глазах металась пугливая ненависть. С глубоких залысин стекали крупные капли пота. Отвечал он нервозно, голос срывался…

Допрос выглядел так:

— Нам известно, что генерал фон Шверин снят с поста командира дивизии за то, что допустил прорыв советских войск.

— Да, военно-полевому суду преданы командиры 24-й танковой и, 16-й моторизованной дивизий. Это должно повысить стойкость войск. Уверяю, что оборонительная линия Николаевка, Троицко-Сафоново, Владимировка будет достаточно прочной, чтобы выполнить приказ фюрера! — окончание фразы пленный выкрикнул неестественно громко, стремясь заглушить свой страх.

— Вот видите, ваша армия взяла на вооружение оборонительную терминологию. Это говорит о многом. Что касается прочности упомянутого вами рубежа обороны, то он будет прорван так же, как и более мощный — Днепровский. — Мне стало ясно, что немец не представляет, в какой населенный пункт его привезли, и решил пока не говорить об этом.

— Я знаю случай времен гражданской войны в России, — резко ироническим тоном ответил гитлеровец, — когда стадо напуганной скотины прорвало фронт немецких войск в Приазовье. Но это не значит, что…

— Нет, значит! — оборвал его я. — Это значит, что оперативное искусство вашей армии было неспособно противостоять даже стаду коров.

Мне хотелось сказать, что армия кайзера проиграла войну на нашей земле потому, что ее руководители не понимали природы революционной войны, что русская революция отняла у них солдат, что любая армия капиталистического мира не способна вести войну против революционного народа длительное время, в широких масштабах. Она сама революционизируется… Хотелось сказать еще многое, но не было времени, да и желания.

— Вы находитесь в Троицко-Сафоново, а ваши части расположены вон на тех высотах. Могу предоставить вам удовольствие посмотреть на стойкость ваших войск. Сейчас будет нанесен удар во фланг и тыл этим частям со стороны села Дренделево. Это, как вам известно, западнее названной вами оборонительной линии.

Гитлеровец с тревогой посмотрел вокруг и уставился на сопки.

— Не может быть! В штабе недавно получили донесение генерала фон Эдельхайм… — он что-то хотел сказать, но поняв, очевидно, бессмысленность этого, замолчал.

Мне стало ясно, что после того, как двух командиров дивизий отдали под суд за сдачу позиций, их преемники, а быть может и сам фон Эдельхайм, не решаются доложить о том, что положение продолжает катастрофически ухудшаться, что фронт окончательно прорван и разваливается. Поэтому-то и авиация противника навалилась не на передовые части и соединения первого эшелона, а на второй эшелон и застрявшую в бездорожье боевую технику и тылы. Заодно здорово досталось и резервам немцев, брошенным на тылы наших соединений.

Мы принимали энергичные меры, чтобы быстрее подтянуть все, что возможно, и пока командование «армии мстителей» не опомнилось и конкретно не разобралось в обстановке, нанести решающий удар на Новый Буг. Кстати сказать, от этого пленного мы узнали, что когда арестованных генерала графа фон Шверина и его начальника штаба майора Гудерна отправляли в Берлин, в дивизии не оказалось ни одного автомобиля. Вещи графа везли на аэродром в повозке.

Вечером мне доложили короткую радиограмму: «Развивать успех и к исходу 8. 3. 44 г. овладеть районом Новый Буг… Малиновский». В ней указывались еще четыре пункта, расположенные восточнее и южнее города Новый Буг. Мне было известно, что 46-я армия генерала В. В. Глаголева продолжала напряженные бои с противником на Ингульце. Поэтому танковые части противника, вытягивающиеся из Николаевки, сохраняли свободу действий и угрожали нам ударом с севера. Подход их по нашим расчетам ожидался, с учетом бездорожья, где-то в середине следующего дня. Но на войне всякое бывает, и мы были готовы встретить их по-боевому.

Юго-восточнее 6-я армия генерала И. Т. Шлемина вела тяжелые бои с боевой группой «Райх». Несколько лучше было положение в полосе 8-й гвардейской армии. По сведениям, которые мы получали, левофланговые дивизии в напряженных боях взламывали отчаянное сопротивление противника, медленно, но неодолимо продвигались вперед. 79-я и 82-я стрелковые дивизии, наступавшие вслед за Конно-механизированной группой, продвигались вперед с боями. Это говорило о том, что прорыв завершен на достаточную глубину. Конномеханизированная группа вышла в оперативный тыл 6-й армии немцев. Мы резко размежевались с пехотой, а пространство между нами оказалось заполненным частями и соединениями противника.

Нам было известно, что в городе Новый Буг все еще находится первый эшелон штаба генерала Холлидта и что туда из Баштанки прибыли эшелоны с пехотой и артиллерией.

В этих условиях сложилось решение предпринять предельно стремительный рывок и в течение ночи прорваться через густую сеть опорных пунктов, а на рассвете атаковать город Новый Буг одновременно со всех четырех сторон.

Исходя из этого решения, генералу Танасчишину было приказано главными силами корпуса развивать наступление вдоль шоссейной дороги и, захватив пригородный поселок Октябрьский и железнодорожную станцию Новый Буг, с ходу атаковать северную часть города. Одновременно частью сил совершить стремительный маневр в обход города для нанесения удара с северо-запада. Трудность этого маневра заключалась в том, что дуга, которую должна была описать созданная для этой цели обходная группа,[17]проходила через целый ряд населенных пунктов, и их надо было брать, так как ночью по бездорожью пройти было крайне трудно.

Комбриг подполковник М. А. Андрианов слыл опыт-ным, боевым офицером. Подстать ему был и командир танкового полка майор Г. Г. Мешков. Им были даны указания брать населенные пункты внезапно, дерзкой атакой всеми силами. Если возникнет угроза затяжного боя, смело обходить их и решительно продолжать стремительное наступление.

Генерал Танасчишин, когда ему ставилась задача, без вдохновения отнесся к идее обходных маневров.

— В условиях темной ночи и бездорожья, которое, кстати, нам дорого обходится, мы сложными маневрами запутаем скорее себя, чем противника, — сказал он.

— Это зависит во многом от того, кто будет управлять боем. У меня была возможность выделить для маневра 10-ю гвардейскую или 30-ю дивизии. Но выбор пал на дивизию Головского. Такой комдив и в сложных условиях обстановки не запутается и не упустит промаха противника. Мне кажется, комбриг Андрианов тоже подходит для этой цели. Как вы считаете?

— Вообще-то он опытный и боевой командир.

— Ну, так не будем ставить под сомнение выполнение им боевой задачи. Главное, своевременно оказать ему необходимую помощь.

На кавалерийские дивизии возлагались не менее ответственные задачи. 9-я гвардейская кавдивизия нацеливалась через Ново-Юрьевку на восточную окраину Нового Буга, а. 30-я кавдивизия со средствами усиления должна была совершить обходный маневр с юга и нанести удар частью сил по южной окраине, а главными силами перерезать дороги, идущие из города на запад, воспретив отход частей Новобугского гарнизона за реку Ингул, и не допустить подхода свежих резервов с запада.

10-я гвардейская кавалерийская дивизия, наступая на левом фланге по полному бездорожью, после овладения Симоновкой поворачивала к северо-западу и, перерезав железную дорогу в районе Загальна Корысть, расчленяла свои действия на два направления: 36-й полк устремлялся на юго-запад, чтобы захватить Петровку, а 42-й полк — на юг, с целью овладения группой населенных пунктов у Ново-Васильевки. Оба полка должны были закрепиться на этом рубеже, чтобы прикрыть действия Конно-механизированной группы с юга и создать благоприятные условия для перегруппировки войск после освобождения Нового Буга с целью последующего развития наступления в новом южном направлении.

Таким образом, мы взяли на себя инициативу овладеть Новым Бугом не к вечеру, а уже утром 7 марта. Но если утром город будет взят, и Конно-механизированная группа ринется на юг по тылам 4-го и 17-го армейских корпусов, все еще удерживающих свои позиции, то не трудно понять, что 6-я армия Холлидта окажется перед катастрофой.

В 17 часов генерал Танасчишин доложил, что корпус возобновил наступление. Двинулись вперед и левофланговые кавалерийские дивизии.

Эта ночь, холодная, дождливая, была полна испытаний. Десятки опорных пунктов врага и беспощадно выматывающая силы людские, выводящая из строя боевую технику непролазная, топкая грязь, ставшая для нас бедствием. А утром — штурм города Нового Буга.

«Виллис», круто накренившись, обгонял предбоевые порядки казаков. Я сидел, как это иногда бывало, на капоте, держась за приделанную для этой цели ручку. На повороте машину развернуло, и она опрокинулась набок. Мы едва успели спрыгнуть на дорогу. Мне подали коня. Растворившись в колонне, я острее почувствовал неимоверную усталость казаков и их завидную бодрость духа. Здесь мне посчастливилось познакомиться со старым казаком Жуковым Матвеем Федоровичем. Пробираюсь по обочине дороги мимо подразделений в голову колонны и вдруг слышу из темноты чей-то молодой певучий голос:

— Хватит ли у нас силенок, чтобы без передыху еще верст пятнадцать по этакой грязюке биться?

Хотел было подъехать, побеседовать, но меня остановило хриповатое восклицание:

— Гей, Василь, да никак в тебе жила тонка? Не успел заместо батько в седло взобраться, как пуп надорвал и холку натер. Ой, напишу в станицу, какой ты есть казак.

Василь зло оправдывался, дескать, сказано не к тому. Василь еще покажет себя, и пусть дед Матвей потягается с ним. А старый казак Матвей удовлетворенно сказал:

Казак Матвей Жуков среди однополчан.

— Ну-ну, покаж, гляну на тебя, а можа доброе слово черкну в том письме. Дескать герой, Мария, у тебя сынку. Отдаю за него свою внучку Настю.

Казаки устало засмеялись, а дед Матвей сюкнул на коня и как бы про себя тихо запел:

Ой шумят, шумят колосья на ветру, Только их никто не косит поутру. Там другая косовица подошла. То не жито, не пшеница у села…

Понимал я, что доброму казаку, которого уважительно звали дед Матвей, не до песни сейчас. Он сам еле держался в седле, а погляди — какая бодрость духа, сколько призывной силы в его голосе: «чуешь, молодой казак, как надо в бой идти? Душа казака и в трудном деле петь должна. Береги, хлопец, смолоду честь казачью», — такой смысл был у песни.

Казаки приободрились и подхватили:

То не косы заблистали, не серпы,— Вражью силу здесь мы клали, как снопы…

Конница пошла резвее. Бодрящий хрипоток старого казака заглушили молодые звонкие голоса.

Было уже около полуночи, и все, казалось, идет как задумано. Генерал Танасчишин докладывал об успешной атаке под Афанасьевкой, о том, что, так называемая, обходная группа двинулась на северо-запад, а главные силы корпуса продолжают развивать наступление вдоль шоссейной дороги, сбивая и уничтожая заслоны противника, обходя некоторые узлы его обороны.

Радовало и развитие боевых действий кавалерийских дивизий. Медленно, устало разворачивались полки в боевые порядки, то и дело спешиваясь, чтобы вытянуть из грязи орудие или пулеметные тачанки, автомобили или повозки с боеприпасами, сберечь силы конскому составу для решающего рывка навстречу вражескому огню, а быть может — бессмертию.

В атаку шли зло и неудержимо, дрались отчаянно, насмерть. Так врывались они в Ново-Константиновку и Ново-Юрьевку, в Ново-Березовку и Симоновку и в другие населенные пункты. Еще не все полки вытянулись из этих сел, когда наш передовой пункт управления прибыл в Ново-Юрьевку. Быстро развернув радиостанции, мы начали связываться с командирами соединений. Рация комкора молчала. Это настораживало. Поймали станцию генерала Пичугина. Штаб 4-го гвардейского кавалерийского корпуса находился в это время в селе Дренделево.

— Николай Александрович, имеете ли вы связь со Ждановым?

— Да, но он не успел сообщить положение своих соединений ввиду того, что радиостанция РСБ выведена из строя. Принимаем меры к восстановлению связи.

— Какие именно?

— Вслед за частями выслан офицер оперативного отдела штакора с радиостанцией РБМ, она будет установлена в Афанасьевке и до утра, как промежуточное звено, будет связывать штаб корпуса с частями. Утром Танасчишин сменит командный пункт.

— Значит, утром, когда наступит самый ответственный период — штурм города, успех которого во многом зависит от действенности управления, он будет менять командный пункт?! Передайте генералу Танасчишину, что требую от него с передовым пунктом управления двигаться за боевыми порядками главных сил, прижимаясь к ним вплотную. Нельзя забывать, что это не обычная, а рейдовая операция. Через два часа пусть доложит свои координаты.

Мне казалось, что генерал Танасчишин, хорошо подготовленный и волевой командир, излишне привязан к штабу. Понятно, что необходимо в полной мере использовать штаб для управления боем. Но разве это возможно лишь в том случае, когда командир находится вместе со штабом? Вовсе нет. Командир, который находится ближе к войскам в условиях стремительно развивающейся операции, лично получает значительно больше свежей, объективной, конкретной информации, чем тот, который тяготеет к штабу. К тому же, непосредственно воспринимаемое «горячее дыхание» хода боевых действий на главном направлении сразу преломляется в его решение без потери времени и темпа. Короче, в рейдовой операции наряду с формулой: дивизия — штаб корпуса — комкор — штаб корпуса — дивизия, действует и такая: дивизия — комкор — дивизия. Это создает наилучшие условия для упреждения противника в действиях, обеспечивает штабам более оперативное выполнение приказов командира. Верность этого положения проверена опытом войны, и мне хотелось, чтобы командир 4-го гвардейского механизированного корпуса стал сторонником этой формулы, так как только единство системы и методов управления в Конно-механизированной группе в целом могли принести наибольший успех операции.

В указанное мной время генерал Танасчишин доложил, что находится в Афанасьевке, связь с частями упорядочена, наступление развивается успешно.

Всегда приятно, когда предвидение в оценке сложившейся обстановки и намерений противника подтверждаются в ходе операций, а действия наших войск достигают предусмотренных целей. Теперь уже 24-я танковая и 3-я горнострелковая дивизии противника не могли нанести нам флангового удара. Обе они безнадежно отстали от нас и плелись где-то уступом справа и слева нас, сзади.

Конно-механизированная группа оказалась один на один с гарнизоном города Новый Буг. Но мы имели двух союзников — ночь и внезапность, противник одного — очертеневшую нам топь, да и то лишь до той поры, пока он будет удерживать оборону.

Непрерывный поток сведений глубинной разведки подтверждал, что на станции Новый Буг большое скопление эшелонов с боевой техникой, боеприпасами, военным имуществом, продовольствием. К тому же там находился элеватор с богатыми запасами зерна. Эта станция располагается в трех километрах к востоку от города. К ней примыкают два больших поселка: Октябрьский — восточнее железной дороги — и Чкаловский — западнее. Мы знали, что здесь создана заблаговременно подготовленная оборона и сделано все, чтобы этот опорный пункт был способен удерживать длительную оборону. Если не удастся взять его с ходу, под покровом ночи, то элемент внезапности будет утрачен, гарнизон города получит возможность организовать свои действия с учетом складывающейся обстановки. Нельзя было не учитывать того, что части противника, обороняющиеся в городе Новый Буг, имеют возможность маневрировать по улицам скрытно и быстро, сосредоточивая усилия на опасных участках. Судя по признакам и принадлежности пленных, там находились части и отдельные подразделения 16-й и 24-й механизированных, 3-й и 4-й горнострелковых и 5-й авиадесантной дивизий. И если бой затянулся бы до утра, то войскам группы пришлось бы проводить атаки по открытой, тяжелой местности. В голове всплывало еще много затруднений, которые могли возникнуть, если жилой массив станционного поселка Новый Буг не удастся взять с ходу и обязательно ночью.

События разворачивались так. Генерал Тутаринов имел приказ во всех случаях боя не допустить отхода гарнизона поселков Октябрьский и Чкаловский в город. Незадолго до рассвета наш передовой командно-наблюдательный пункт развернулся в лесопосадке перед самым поселком Октябрьский. Впереди, правее дороги, слышалась автоматная и пулеметная стрельба, жесткие орудийные выстрелы, надрывный гул танков и самоходок. Гвардейцы 32-го кавалерийского полка майора Шакшаева завязали бой. На станции вдруг вспыхнул сильный пожар; горели, видимо, железнодорожные составы.

Недалеко от нас остановилась группа всадников. До меня донеслись команды:

— Разворачивайте рацию.

Командир принял нас, видимо, за штаб полка и приказал казаку:

— Передайте начальнику штаба, чтобы немедленно передвинулся вперед, — и в шутку добавил. — Если командующий наткнется на него — неделю заикаться будет.

Узнал голос начальника штаба 9-й гвардейской кавдивизии, сам подошел к нему. Полковник Турчанинов доложил, что 32-й полк втянул противника в огневой бой, а приданная ему дивизионная артиллерия прямой наводкой уничтожает огневые точки. Тем временем 30-й полк обходит станцию для удара с юго-запада. Докладывал Турчанинов умело и обстоятельно, хорошо ориентируясь в обстановке. Его спокойное лицо выражало внутреннюю собранность, волю. Мне он нравился еще и тем, что в его стройной, подтянутой фигуре одновременно была и юношеская легкость и мужественная строгость.

— Почему, Михаил Васильевич, образовался столь значительный разрыв между 30-м и 32-м полками?

— Полк майора Шакшаева рано развернулся в боевой порядок, товарищ командующий, и в этой непроглядной тьме сдвинулся вправо.

У меня возникла мысль: в образовавшийся разрыв ввести в бой 34-й полк подполковника Гераськина, а для наращивания усилий из глубины в случае необходимости использовать 5-ю отдельную мотострелковую бригаду. Офицер связи еще час тому назад вручил донесение подполковника Завьялова, что части бригады сосредоточились между лесопосадками, в трех километрах восточнее станции. Снова добрым словом помянул высокую подвижность полков Завьяловской бригады. Ввод ее в бой давал возможность усилить натиск более мощными силами. Для выигрыша ночного времени это было особенно важно. Правда, Конно-механизированная группа временно лишилась бы одного из резервов, но в условиях гарантированного успеха это не страшно.

Генерал Тутаринов броском вывел 34-й полк на исходный рубеж И после артиллерийского налета атаковал южную часть поселка Октябрьский. По времени атака обоих полков совпала, и они ворвались в населенный пункт. Судя по шуму боя, немцы отчаянно сопротивлялись. Короткие боевые донесения рисовали нам отдельные эпизоды боя: 3-й эскадрон 32-го полка ворвался в здание элеватора… 4-й эскадрон прорвался к железной дороге… Из города движутся две колонны немецких автомашин с пехотой… Ведется бой за станцию… Захвачена улица Чкаловского поселка… Немцы бьют по нашим боевым порядкам с чердаков, контратакуют…

И хотя, как мне казалось, бой развивался несколько в замедленном темпе, было ясно, что гарнизону станции этой ночи не пережить.

Чтобы пока не задействовать бригаду подполковника Завьялова (это привело бы к чрезмерному уплотнению боевых порядков в южной части поселка), пришлось несколько уточнить задачу генералу Танасчишину: 35-й танковый полк майора Ю. Н. Мельникова, наступавший на левом фланге механизированного корпуса, был введен в бой непосредственно за станцию для наращивания усилий кавалерийских частей. 36-й танковой и 13-й механизированной бригадам была отдана северная часть поселка Октябрьский. Это не требовало сложных маневров и было, как потом оказалось, полезным для дальнейшего развития боя за город.

Меня мало беспокоило то, что немцы подтягивали к станции пехоту. Чем больше выведут они сил из города, тем легче возьмем его. Назад они не вернутся. Надо сразу сказать, что эти вражеские колонны, как выяснилось позже, имели другую задачу и двигались дальше к Троицко-Сафоново.

Командир дивизии решил: как только боевые порядки втянутся в поселок, 30-му кавполку атаковать с запада, атаковать хотя бы частью сил и ворваться на их плечах в населенный пункт. По мере подхода, развивать усилия из глубины. На дороге поставить сильный заслон. Правильно говорят: побеждает тот, кто последним наносит удар, а у нас их в запасе достаточно, сильных и неожиданных.

Лишь позже, когда к этим сведениям об обстановке приложились рассказанные подробности боя за станцию, мы узнали, какие удивительно яркие подвиги родились в это пасмурное мартовское утро.

Особенно внимательно следили мы за ходом боя полка майора Шакшаева, который ночью прорывался непосредственно к станции. Здесь гитлеровцы оборонялись ожесточенно и изобретательно. Учитывая, что немцы будут наиболее упорно оборонять станцию и другие важные объекты, командир полка в ходе боя создал штурмовые группы для их блокировки и уничтожения. Они действовали дерзко, эффективно. Крепким орешком оказался элеватор. Установленные там пулеметы сковывали действия подразделений, рвущихся к станции. 4-й эскадрон капитана Стефанова в пешем строю прорвался к элеватору. Помощник командира 2-го взвода старший сержант К. Н. Сидоров с двумя казаками, уловив момент, проскочили через дорогу к стене элеватора. Из-за дома артиллеристы выкатили орудия и несколькими выстрелами пробили брешь в окне, заложенном кирпичом. Сидоров выскочил из-за угла, метнул туда гранату и пролез в здание. Вслед за Сидоровым в здание элеватора ворвался весь 2-й взвод, а за ним и взвод лейтенанта Дебошина из 3-го эскадрона. Схватки вспыхивали всюду: в пакгаузах, коридорах, на лестничных площадках. Наконец казаку Л. И. Крусиновскому удалось пробраться на верхний этаж. У окна три немецких солдата перезаряжали пулемет. Это были три последних солдата из того подразделения, которое после боя на элеваторе вошло в список безвозвратных потерь.

С падением такого сильного опорного пункта, как элеватор, значительно облегчился захват вокзала. Подразделения полка охватили его с трех сторон и штурмовыми действиями совместно с танками и артиллерией выбивали противника из домов, зданий, станционных построек. А подполковник Гераськин вел бой в поселке Чкаловский, пробиваясь на его западную окраину. Вскоре генерал Тутаринов доложил, что его полки очистили район станции. Все железнодорожные составы были целы и лишь один поезд, стоявший за станцией, продолжал ярко пылать.

— А какова судьба тех колонн автомобилей с пехотой, о которых докладывали разведчики?

— Видите ли, товарищ командующий, — Тутаринов мгновение помолчал, а затем многозначительно закончил, — эта колонна на станцию не пошла и в город не вернулась.

— Ну, что ж, нас устраивает любой вариант, ускоряющий выполнение задачи, — ответил я уклончиво, чувствуя, что тут может быть два варианта: или они разгромлены, или «организованно» сдались в плен.

— Их, товарищ командующий, разогнал казак Завьялов. Всю «обедню» испортил. Даже не знаю, наказать или наградить.

— Потом расскажешь как это случилось, тогда и решим.

Позже, когда были учтены результаты боя в районе станции, оказалось, что гитлеровцы потеряли сотни человек только убитыми, а еще больше — ранеными. На вокзале выстроили большую колонну пленных. Кто-то из офицеров сокрушался:

— Что же с ними делать?

Интересно, что ответит наш корпусной прокурор подполковник Фарбун, к которому был обращен вопрос. Фарбун покручивал свои длинные усы, выигрывая время, чтобы подумать. Сообразив, наконец, он подошел к офицеру и, сощурив свои без того узкие глаза, решительно сказал:

— Як що? Повернуть направо и скомандовать: «По шляху, на восток, в плен шаго-ом, марш!»

Да, именно так мы и поступали с пленными. Расчет был простой. Служба безопасности — СД и гестапо жестоко карали за попытку сдаться в плен. Не получали пощады и те, кому удавалось бежать из плена и вернуться в часть. В последнее время, когда армия их терпела поражение за поражением, карательные меры усилились и распространились на родственников в Германии. В этих условиях пленным лучше уж было числиться без вести пропавшими, чем вернуться в часть. Поэтому мы смело направляли колонны пленных навстречу войскам фронта в сопровождении отделения казаков. Те вели их по глухим местам. И мне не припоминается случая, чтобы пленные «образца 44 года» предпринимали попытку бежать. Фраза: «по шляху, на восток, в плен шаго-ом, марш!» ста ла популярной в войсках Конно-механизированной группы.

На станции Новый Буг в наше распоряжение поступили эшелоны горюче-смазочных веществ, эшелоны продовольствия, шесть складов с боеприпасами и пятьсот исправных автомашин (всего около 2000 автомашин). Всеми этими трофеями мы распорядились по-хозяйски. Даже боеприпасы сослужили нам добрую службу, особенно мины и гранаты. Но кому, как не кубанским казакам, истосковавшимся по земле хлебородной, понимать, какую великую ценность представляет захваченный элеватор с зерном.

Пока соединения, наступавшие с востока, дрались в районе станции, подполковник Андрианов овладел Ново-Дмитриевкой, пересек железную дорогу и по полевой дороге через Пады подошел к городу с севера. Успех сопутствовал и дивизии генерала Головского. К 7 часам его части уже оседлали все дороги, идущие из города Новый Буг на запад и юго-запад. Командир 10-й гвардейской кавдивизии доложил, что овладел населенными пунктами Петровка, Ново-Федотовка и закрепился фронтом на юг. Город оказался окруженным со всех сторон. Разведчики отовсюду доносили добрые вести: «траншей и инженерных заграждений на окраинах немного, в самом городе спокойно».

Мы выехали из поселка Чкаловский в тот момент, когда танкисты майора Ельникова, прикрываясь густым «частоколом» брошенных на дороге немецких автомашин, устремились к Новому Бугу. Слева от дороги, широко развернувшись в боевые порядки за танками своей дивизии, двигались в атаку гвардейцы генерала Тутари-нова. Справа, низко по земле стлалась темная полоса дыма. Где-то за ней слышалась частая артиллерийская стрельба. Похоже, что там шел артиллерийский поединок между 15-й гвардейской мехбригадой полковника Н. Е. Щербакова и немецкой артиллерией. Можно легко представить наше настроение, когда мы увидели, что танки и кавалерия достигли окраинных улиц и исчезли за домами. И тут же посыпались донесения. Все части и соединения докладывали о том, что первыми ворвались в город Новый Буг. Все были первыми. Ну что ж, такова природа советских воинов — быть всегда первыми.

Генерал Головской, используя благоприятно сложившуюся обстановку, также ворвался двумя полками в южную часть города.

Комбриг подполковник Завьялов взмолился:

— Товарищ командующий, дайте моим орлам показать удаль молодецкую.

Но и без того было решено, что кавалеристы будут очищать южную часть города, а 5-я отдельная мотострелковая бригада освобождать центральную и захватит все важнейшие административные пункты и мосты через балку. Получив задание, Завьялов просиял и совсем не по-военному доложил:

— Все будет сделано, товарищ командующий, все будет в порядке.

Было трудно оставаться на месте, когда все дивизии, бригады и полки Конно-механизированной группы уже дрались на улицах города. Мы выехали на площадь к церкви и здесь устроили себе передовой командный пункт. На улицах города стоял сплошной гул от треска автоматов и пулеметов, взрывов гранат и снарядов, лязга танков и самоходок. Время от времени слышались крики «Ура!». В городе происходило избиение охваченных паникой вражеских частей и подразделений. Внезапность была полнейшая. И все-таки некоторая часть вражеской пехоты с техникой вырвалась из города и пыталась пробиться на запад по дороге на Софиевку. Генерал Головской успел перехватить эту дорогу силами 133-го кавалерийского полка подполковника Т. А. Иванова. Полк, успешно выполнив задачу, вышел сюда налегке, часть артиллерии застряла в глубокой грязи.

Прорвавшаяся из города вражеская пехота попала под сильный пулеметный огонь и залегла. Гитлеровцы пустили вперед танки и двинулись в атаку. Положение, как рассказывал подполковник Иванов, было, что называется, и смех и горе. Вообще-то настроение у казаков было радостное: город решительной атакой взят, фрицы разбиты и бегут. Но вот беда, бегут-то атакуя, да еще с танками.

Наши эскадроны, торжествуя победу, пережили все же неприятные минуты. Танки противника шли медленно, чтобы не отрываться от утопающей в грязи пехоты. Казаки, используя каждую складку местности, залегли на плащпалатках и ждали. Командир сосредоточил огонь всех соседних эскадронов по атакующей пехоте противника. Но гитлеровцы лезли напролом, видя в этом единственное спасение. И вдруг кто-то из казаков вскочил и бросился навстречу танкам противника. За ним еще несколько. Они бежали, падали, ползли, снова вскакивали и бежали. Подразделения усилили фланговый огонь по пехоте, стараясь прижать ее к земле. Ряды атакующих немцев таяли, но оставшиеся в живых все шли и шли вперед, ведя огонь на ходу. Три взрыва раздались почти одновременно, потом снова взрывы и снова. Танки загорелись густым черным огнем. И будто от этих взрывов сдетонировало мощное «Ура-а!» контратакующих казаков…

С чувством большого удовлетворения я подписал наградные листы на младшего лейтенанта Михайлова и тех двух казаков, которые бросились вслед за ним (к сожалению, фамилии их не смог восстановить). Был награжден также командир эскадрона капитан Филиппов и другие.

К 10 часам бой в городе начал затихать. Улицы заполнились толпами освобожденных жителей. Их радостное возбуждение передавалось бойцам, снимало тяжелую усталость, зажигало на их лицах счастливую улыбку.

Я связался с начальником штаба, находившимся со своим штабом в поселке Октябрьский, и передал, чтобы были подготовлены боевые распоряжения: закрепиться на достигнутых рубежах, подтянуть оставшуюся боевую технику, привести в порядок материальную часть, вооружение и конский состав, накоротке, но хорошо организовать питание и отдых людей. Боевая задача оставалась прежней — наступлением на юг отрезать пути отхода главным силам 6-й немецкой армии. Наша оперативная группа развернула пункт управления в одном из домов при выходе из южной окраины города. Сюда к середине дня должны были прибыть штабы генерала Пичугина и генерала Жданова.

В ходе прорыва и развития наступления на Новый Буг мы с величайшим трудом проводили, а вернее протаскивали через вязкую топь боевую технику. Шли на самые различные ухищрения. Впереди, например, двигались четыре автомашины высокой проходимости, соединенные между собой жесткой сцепкой. Помогая друг другу, они пробивали в грязи колею. За первым автопоездом двигался второй, третий, а дальше шли автомобили без сцепок.

— Кто придумал? — спросил я у заместителя командира автобата капитана П. Ф. Давыдова.

— Не знаю, товарищ командующий, все придумали, — ответил мне капитан Давыдов.

Лишь потом узнал, что это была его выдумка. Способ капитана Давыдова был внедрен во всей Конно-механизированной группе. Мы быстро подтянули все «хвосты».

Направив командующему войсками донесение о том, что его приказ — взять Новый Буг к вечеру 8 марта — выполнен на сутки раньше, очень сожалел, что не смог донести при этом о захвате в плен оперативной группы Генерал-полковника Холлидта. Во второй половине ночи группа выехала в город Николаев. Пленные рассказали, что поздно вечером из Нового Буга были отправлены три эшелона с ранеными и наиболее важными материалами штаба армии. Части, обслуживающие штарм, грузились уже под пулеметным и минометным огнем, и лишь в последний момент этому эшелону удалось выскользнуть из города. Но большая часть оборудования и материалов 549-го армейского полка связи и почти весь автотранспорт, который должен был идти своим ходом, были захвачены нами. А тот самый поезд, который так ярко пылал на станции, был, оказывается, гружен имуществом штаба армии. Его не успели отправить, дорога была уже перерезана. Генерал Холлидт приказал весь поезд сжечь. Но кое-какие документы оказались в руках наших разведчиков. Мое внимание привлек приказ командира 30-го армейского корпуса, возглавляющего одновременно группу войск генерала фон Эдельхайма. Генерал требовал от командиров дивизий ответить на такие вопросы:

Почему местный прорыв противника у с. Зеленая распространился так быстро и перерос в общий прорыв?

Что привело к такому быстрому падению и к беспорядочному отходу?

«Кроме того, — говорилось в этом документе, — согласно приказу господина командующего, командиру 16-й мд провести следствия по всему ходу прошедших боев. Виновные командиры должны быть осуждены Военным судом соответственно их положению».[18]

Генерал фон Эдельхайм не успел получить ответа на Свои вопросы. Да и вряд ли кто-нибудь из командиров разгромленных дивизий мог правильно ответить на них. Они, я убежден в этом, сами не успели осознать, как могло это произойти, если сам фюрер уверял, что «весенняя распутица позволит стабилизировать фронт и создать условия для достижения новых побед на полях России».

Весь день в Новый Буг прилетали самолеты У-2. Они доставляли нам боеприпасы и запчасти. На обратном пути увозили раненых. Весь день волна за волной набрасывалась вражеская авиация на боевые порядки наших полков и дивизий. К вечеру, когда уже начали сгущаться сумерки, и все было готово для возобновления рейда, начальник штаба доложил мне новый приказ командующего войсками фронта. Он был очень коротким: «Конномеханизированной группе наступление на юг, к утру 9 марта овладеть районом Привольное, Баштанка, Явки-но. К утру 10 марта — городом Николаев, отрезав таким образом пути отхода противнику, действующему в полосе нижнего течения Днепра».[19]Было приказано также удерживать Новый Буг до подхода пехоты 8-й гвардейской армии силами полков 5-й отдельной мото-стрелковой бригады. Таким образом, нам предстояло немедленно изменить направление наступления на девяносто градусов и стремительно двинуться на юг, перерезая дорожные пути, идущие от Днепра на запад, к южному Бугу.

— Сроки сдвинулись, а сил поубавилось, — прокомментировал приказ генерал Пичугин.

— Передайте, Николай Александрович, генералу Головскому: немедленно активизировать действия по захвату переправ через реку Ингулец, в районе Софиевки и Оленовки. Это следует сделать силами усиленного передового отряда дивизии.

Начальник оперативного отдела, записывавший мое распоряжение, сдержанно напомнил:

— Эти переправы, товарищ командующий, находятся не южнее, а западнее Нового Буга.

— Конечно, — согласился я, — пусть вражеское командование думает, что мы будем продолжать наступление на запад с целью захвата переправ и плацдармов на Ингульце, а затем на реке Южный Буг.

— Завтра будет летная погода, — доложил начштаба, подавая на подпись телеграмму командующему 17-й воздушной армией генералу Судец с просьбой надежно прикрыть с воздуха боевые порядки Конно-механизированной группы, особенно при бое за город Баштанка и Явкино. — Если и завтра вражеская авиация будет так же бесчинствовать, то могут быть новые серьезные потери и осложнения.

Действительно, можно было полагать, что какое-то время штаб Холлидта будет исходить из сведений, что действующая в его оперативном тылу Конно-механизированная группа ведет борьбу за переправы на реке Ингул. Но уже при бое за Баштанку станет ясно, что она развивает наступление не на запад, а в новом южном направлении и угрожает отрезать пути отхода на запад главным силам 6-й немецкой армии и всей нижнеднепровской группировке. Такая мрачная перспектива, возникшая на фоне общего наступления советских войск на Правобережье Днепра, наверняка должна была породить у командования 6-й немецкой армии решение отвести эту группировку за реку Южный Буг. Но это, в свою очередь, означало, что 28-й, 4-й, 17-й и 44-й армейские корпуса немцев, стремясь прорваться на запад, «навалятся» на боевые порядки Конно-механизированной группы. Где и когда это случится?..

Скорее всего во второй половине 9 или 10 марта. Значит, к этому времени надо создать условия для нанесения целого ряда ударов по отходящим войскам противника. Эти предположения продиктовали решение двинуть 4-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус на юг левее железной дороги, в общем направлении на Явкино, а 4-й гвардейский Кубанский казачий корпус — параллельно, правее на Баштанку. Оба корпуса должны были иметь вторые эшелоны уступом влево. С тыла их прикрывали резервы Конно-механизированной группы. Такое построение давало возможность в нужный момент развернуть группу фронтом на восток, имея в первом эшелоне механизированный, а за ним — кавалерийский корпуса, и позволяло наносить удары, наращивая их мощь вводом в бой кавалерийских дивизий в любом варианте, в зависимости от конкретно слагающейся обстановки.

К тому же, на внешнем правом фланге оказывались части соединения второго эшелона каждого корпуса, что обеспечивало нас от всяких неожиданностей с запада.

Едва стемнело, корпуса Конно-механизированной группы двинулись вдоль железной дороги на юг.

Всю ночь по дороге и по бездорожью безостановочно наступали в предбоевых порядках бригады и дивизии. Перед хуторами и селами их передовые отряды бесшумно разворачивались и, казалось, неторопливо врывались в них, сбивая и уничтожая заслоны, тыловые и маршевые части, захватывая штабы и уничтожая средства связи, громя колонны автомашин, идущих к фронту с грузами боевого имущества, боеприпасами, продовольствием. Особенно частые и яростные схватки вспыхивали у сел, прилегающих к железной дороге, в которых, как правило, располагались склады боеприпасов и горюче-смазочных веществ. Охрана этих пунктов у гитлеровцев была организована хорошо, они оборонялись усиленными гарнизонами.

Как бы то ни было, рейд развивался успешно и можно было надеяться, что Баштанка разделит участь Нового Буга. Но случилось так, что это большое село, лежащее на скатах огромной балки, заполненной водой, оказалось крепким орешком. Оно имело для противника важное значение как крупный узел дорог, проходящий возле железнодорожной магистрали. К тому же Баштанка — это мощный опорный пункт, прикрывающий с севера и с востока ряд коммуникационных дорог, которые питали нижнеднепровскую группировку противника всем необходимым для жизни и боя. В общем, Баштанка имела важное оперативное значение.

Было уже около семи часов, когда полки 10-й гвардейской кавалерийской дивизии начали атаку северо-западной окраины Баштанки. Мы находились в это время в лесопосадке у высоты 87,1 и хорошо видели, как вслед за танками казаки шли в атаку в спешенных боевых порядках. А в это время слева между железной и шоссейной дорогами подтягивал свои полки генерал Головской. До рубежа атаки северо-восточной части села им оставалось километра три. И вот в это время в небе послышался знакомый уже, тяжелый стон, каким всегда казался гул немецких самолетов. Они появились с юго-запада и без боевого захода сразу спикировали на боевые порядки 10-й гвардейской дивизии. Другая группа штурмовиков прошла дальше, намереваясь, видимо, нанести бомбоштурмовой удар по 4-му гвардейскому механизированному корпусу, который натолкнулся на организованную оборону у разъезда Горожаны. 15-я гвардейская мехбри-гада с 212-м танковым полком попыталась сбить противника с позиций, оборудованных вдоль железнодорожной насыпи, но сразу это у них не получилось. Противник вел плотный огонь из самоходных и противотанковых орудий. Вот сюда, как мне казалось, и направилась вторая группа штурмовиков. Но она неожиданно развернулась и обрушила свой удар по дивизии генерала Головского. Вой пикирующих штурмовиков, орудийная канонада, взрывы бомб и снарядов — все слилось в сплошной гул и рев.

Если бы командир 10-й гвардейской дивизии продолжал решительную атаку, выведя полки из-под бомбового удара броском, зацепился бы за окраину села, то авиация противника во избежание поражения своих частей была бы вынуждена прекратить налеты. Но вместо этого он рассредоточил боевые порядки, которые укрылись в складках местности и лесопосадках.

Позже командир 10-й дивизии сказал, что под Баштанкой его полки славно выскользнули из-под двойного удара с воздуха и из опорного пункта. Но генерал Головской расценил это «выскальзывание» как серьезную тактическую ошибку командира дивизии. Между ними произошел, как мне потом рассказали, примерно такой разговор:

— Надо понимать, что вы говорите, — резко возразил комдив 10-й. — Рассредоточение боевых порядков спасло полки от гибели.

— Значит они находились на краю гибели, а не на пороге победы, о которой вы тогда докладывали? — спокойно и без иронии подметил Николай Александрович.

Во всяком случае продолжение атаки принесло бы большие потери……………….

— Сомневаюсь. А вот то, что вы сделали, привело к затяжному бою, а значит к излишним потерям.

Бой за город Баштанку был крайне напряженным. Когда стало ясно, что с ходу город не взять, а его нельзя было оставлять в тылу Конно-механизированной группы, так как через него нужно было тянуть наши госпитали и тылы, генералу Танасчишину была поставлена задача: правофланговыми бригадами обойти Горожаны и продолжать действия на село. Красный Пахарь и дальше на Ново-Григорьевку, а главными силами, развивать наступление на Явкино, стремясь захватить опорные пункты в Ново-Сергеевке, Ново-Павловке и Ново-Ивановке с ходу;

Если это не удастся сделать — немедленно обходить их. 15-я мехбригада и 212-й танковый полк, наступавшие между главными силами мехкорпуса и кавкорпусом, получили благоприятные условия, чтобы обойти Баштанку и создать угрозу удара с юго-востока.

Дальше события развивались так. Дивизия генерала Головского, несмотря на непрерывную бомбежку и обстрел вражеской авиации, часто расчленяясь и маневрируя, подошла к Баштанке, развернулась за лесопосадками у балки и атаковала северную и северо-восточную окраины города. Гитлеровцы предприняли сильную контратаку пехоты с танками. Эта попытка отбросить казаков не удалась, немцы отхлынули назад. Для многих из них эта атака была последней.

Чтобы не посылать казаков по непролазной грязи на хорошо организованный огонь узла сопротивления противника, было решено под прикрытием лесопосадок выдвинуть на прямую наводку всю артиллерию дивизий, танки, самоходные орудия и расстрелять огневые позиции противника. Эта задача оказалась не из легких. «Фокке-Вульфы-190» и «Хейншели-129» совершенно обнаглели. Оказывается, полевой аэродром находился за Баштанкой, и они, отбомбившись, быстро заправлялись и снова набрасывались на нас. Но, несмотря на неистовство противника в воздухе, наступление на левом фланге продолжало развиваться. Механизированная бригада подполковника Андрианова обошла разъезд Горожаны и прошла мимо Баштанки на село Красный Пахарь. Главные силы корпуса, по боевым порядкам которых с самого утра наносила бомбо-штурмовые удары вражеская авиация, захватили Ново-Сергеевку и Ново-Ивановку.

Судя по донесению генерала Жданова, немецкие штурмовики наделали много хлопот. Он доложил, что в результате бомбежки и обстрела штурмовой авиацией имеются потери. Экипажи танков находились в машинах и непрерывно маневрировали, уходили из-под ударов, срывая прицельность огня…

В это время я получил сообщение начальника штаба фронта генерала Корженевича о том, что командование 6-й немецкой армии, очевидно, ночью начнет отводить главные силы на западный берег реки Ингулец. Он высказал предположение, что противник в случае организованного отхода предпримет попытку удержать плацдармы на ее восточном берегу. Мне приказывалось, продолжая выполнять задачу, взять Баш-танку, Явкино и развивать наступление на город Николаев.

В середине дня на огневые позиции противника, расположенные по окраинам Баштанки, обрушился прицельный огонь артиллерии прямой наводки. Полки 10-й гвардейской кавалерийской дивизии вслед за танками пошли в атаку. Немецкие штурмовики, вынырнувшие из-за облаков, ринулись вниз и на бреющем полете начали рассыпать ручные гранаты, обстреливать из пулеметов. Теперь нельзя было допустить, чтобы наша атака была отбита. Это стоило бы еще многих часов боя, потерь, а быть может и провала главной цели операции — не допустить отхода противника за Южный Буг.

Наступали сумерки, когда мы поехали в село через боевые порядки 42-го кавалерийского полка. Мне встретился заместитель командира полка майор Евстрафов со взводом казаков. Это был храбрый офицер, умеющий видеть поле боя и правильно разбираться в обстановке. Хорошо проявил себя и командир этого полка подполковник Таранин — волевой, грамотный офицер. Он называл майора Евстрафова «мой боевой заместитель».

Нам удалось проскочить зону огня и зацепиться за северную окраину Баштанки. Все полки дивизии ворвались в село. Дом, где расположился наш передовой командный пункт, находился на высоте, и с его крыши все вокруг хорошо просматривалось: справа — небольшое озеро с плотиной, прямо — пруд, тянувшийся через все село (на нем было три дамбы), и вся противоположная сторона села. Видимо, строжайшие приказы и репрессии оказали свое воздействие, немцы дрались с предельным ожесточением. Каждый дом и улица брались с бою. Лишь к вечеру удалось пробиться к пруду, на противоположном берегу которого закрепились подошедшие со станции Явкино свежие силы. Во всех прибрежных домах были установлены огневые точки. Особенно укреплены районы дамб.

Генерал Головской после неудачной атаки северной части Баштанки начал обходный маневр 133-м кавполком для удара с юга. Я одобрил его решение и сообщил, что такой же обходный маневр совершит 36-й кавполк 10-й гвардейской дивизии. Он нанесет удар по юго-западной окраине села, а чтобы сковать силы противника, будут предприняты атаки в районе дамб. После этого связался с командиром 10-й гвардейской и, уточнив задачу на дальнейшие действия, сообщил ему о героизме майора Евстрафова и передал, чтобы на него немедленно представили наградной материал.

— Это мы оформим, товарищ командующий, — с печальной ноткой в голосе ответил комдив и добавил: — Я временно назначил заместителем командира полка капитана Резникова.

— Почему Вы это сделали?

— Разве Вам не доложили, что майор Евстрафов погиб?

— Когда это случилось и как?

— Его убил снайпер. Пуля угодила прямо в лоб.

В этот день 42-му полку не везло. Уже к концу боя за Баштанку мне доложили, что погиб начальник штаба майор Прокопенко, ранен командир полка подполковник Таранин. Все командование полка выбыло из строя. Был ранен также смелый и опытный командир 36-го полка подполковник Ориночко и многие другие.

Но гитлеровцы потеряли значительно больше. Осуществив обходные маневры, казачьи дивизии полностью разгромили 79-ю пехотную дивизию, находившуюся в оперативном резерве 6-й армии на Снигиревском направлении. Разгром этот несколько затянулся. Но, опять-таки, если учесть, что он вершился под непрерывным воздействием вражеской авиации и в условиях непролазной грязи, то времени ушло не так уж много.

Этот успех был подготовлен тем, что 4-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус, захватив несколько важных населенных пунктов, через которые шли дороги от Днепра в Западном направлении на Баштанку, не допустил подхода новых сил. К вечеру передовая 14-я гвардейская мехбригада полковника Н. А. Никитина овладела большим селом Ново-Ивановка. Этого рубежа достигли также 36-я гвардейская танковая бригада полковника П. С. Жукова и 13-я гвардейская механизиро-ванная бригада подполковника Н. Е. Щербакова.

Распутица перед Раздельной. Апрель 1944 г.

Если взглянуть на ход военных событий в перспективе сверху, то Конно-механизированная группа достигла несомненно большого оперативного успеха: разрезала 6-ю немецкую армию на две части, были нарушены связь и управление войсками; отрезаны пути отхода главных сил 6-й «армии мстителей» и подхода оперативных резервов; ликвидированы все виды подвоза и эвакуации наземными путями; созданы реальные условия окружения главных сил и всей нижнеднепровской группировки противника. Перед «армией мстителей» вновь воскресла альтернатива: спасение или гибель. Генерал-полковник Холлидт предпринял отчаянную попытку остановить танковые и казачьи войска (так немцы называли нашу подвижную группу). Этому, казалось, решающим образом способствовали, с точки зрения командования противника, по меньшей мере три компонента: возможность безнаказанно терзать Конно-механизированную группу с воздуха; непролазная грязь, которая сковывала движение дивизий и корпусов; и, наконец, то, что оперативные резервы на правом крыле еще не были введены в бой, они могли быть перенацелены против Конно-механизированной группы. Это бы создавало для противника более благоприятные условия борьбы против нее в зоне оперативных резервов Снигиревского направления.[20]

«Город Баштанка взят. Развиваем наступление на Явкино и г. Николаев». Это донесение было направлено в штаб фронта под вечер 9 марта. Примерно в это же время были получены боевое распоряжение и краткая информация об оперативной обстановке. Оказалось, что дела наши в общем-то идут хорошо, а по мнению штаба фронта даже еще лучше. На фоне общего хода событий так оно и было. Если взглянуть на положение сторон к югу от линии Широкое — Новый Буг, то к исходу 9 марта войска 6-й, 5-й ударной и 28-й армий продолжали упорно взламывать оборону противника. Поэтому необходимо было стремительным наступлением на юг, юго-восток перехватить дороги, особенно идущие через Снигиревку и Бармашово на Николаев. Это была последняя отдушина, через которую еще могла просочиться нижнеднепровская группировка противника на запад. Все наши действия были подчинены стремлению возможно быстрее закрыть эту отдушину. Мыслилось, что кавалерийский корпус наступлением вдоль шоссейной и железной дорог, а механизированный корпус через Бармашово выйдут к городу Николаев и совместным штурмом возьмут его. Были определены направления и время ударов, порядок взаимодействия и так далее.

Одним из распоряжений генерал Миллеров отстранялся от должности командира 10-й гвардейской кавалерийской дивизии и отзывался в распоряжение Главного инспектора кавалерии Советской Армии. Вместо него самолетом связи прибыл новый комдив полковник Гадалин. Это был офицер средних лет, невысокого роста. Держался он скромно и внешне спокойно. Я коротко ввел его в боевую обстановку и поставил задачу дивизии. Однако произошли события, которые внесли в наш план некоторые изменения.

10-я гвардейская кавалерийская, дивизия уже возобновила наступление, а 30-я кавдивизия вытягивала свои полки в предбоевые порядки для удара на Ново-Григорьевку, когда со стороны Ново-Павловки в Баштанку неожиданно ворвались крупные силы пехоты противника, отходящие с востока. Вновь вспыхнул ожесточенный бой.

Он затянулся далеко за полночь. Резко усилилось давление противника и на левый фланг механизированного корпуса, а тем временем 10-я гвардейская продвигалась вперед и к утру захватила Марьяновку, в четырнадцати километрах по дороге на Николаев.

Обстановка с каждым часом становилась все сложнее и напряженнее. Пленные в один голос говорили, что начался отход главных сил за реку Южный Буг. Это было видно и по тому, с каким ожесточением противник дрался на рубеже Добра, Ново-Григорьевка, Явкино, стремясь прикрыть с севера дорогу, идущую через Снигиревку на Николаев. Обстановка диктовала необходимость не допустить закрепления на этом рубеже оперативных резервов противника и, разгромив их здесь, захватить Явкино и Бармашово. Какое-то время можно решать эту задачу, не нарушая плана командующего фронтом, так как при благоприятном развитии боевых действий можно будет от Бармашово всеми силами двинуться на город Николаев. А 10-я гвардейская кавдивизия должна продолжать наступление и к моменту подхода главных сил создать благоприятные условия штурма города.

Перед вечером радиосвязь с генералом Танасчишиным снова прервалась. Николай Александрович хотел было уже послать офицера связи, когда мне доложили, что связь восстановлена, и командир 4-то гвардейского мехкорпуса хочет доложить вновь сложившуюся обстановку.

— Что у вас произошло с рацией? — поинтересовался я.

— Не везет мне с командным пунктом, товарищ командующий. Только устроился в поле (он назвал координаты места КП в четырех километрах южнее разъезда Пружаны), почему-то именно над ними закружил «Хейншел-129». Он сбросил несколько бомб, а затем обстрелял из пулемета. Танк с рацией был замаскирован в стогу, сено загорелось, а рация оказалась поврежденной. Сейчас мы ее исправили.

— Доложите обстановку.

— Только что противник провел сильную контратаку со стороны Ново-Ивановки, 36-я танковая и 13-я мотострелковая бригады ведут бой. Ново-Васильевка удерживается нами. Главные силы корпуса встретили под Ново-Григорьевкой организованное сопротивление. На разъезде Горожаны 35-й танковый полк, закончив заправку машин, приводит себя в порядок.

— У вас карта под руками?

— Да.

— Слушайте внимательно. Бригады перенацелить для стремительного наступления по сходящимся направлениям: Ново-Григорьевка — Явкино, Ново-Васильевка — Явкино. К полуночи овладеть населенным пунктом Явкино. В дальнейшем развивать наступление на Бармашово. Танковый полк к 24 часам направьте на участок 30-й кавалерийской дивизии для содействия в разгроме прорывающейся на Баштанку колонны противника.

Утром из штаба фронта прилетел самолет связи. Командование считало, что в эту невероятно тяжелую ночь Конно-механизированная группа решила оперативную задачу большой важности.

Офицер связи рассказал, что ночью 4-й и 17-й армейские корпуса немцев начали отводить свои дивизии на участок между Баштанкой и Явкино. Здесь-то и столкнулись передовые части и оперативные резервы с Конномеханизированной группой. В то же время противник сосредоточил северо-восточнее Баштанки три пехотные дивизии и нанес контрудар по левому флангу 8-й гвардейской армии, развернувшейся фронтом на юг для наступления вслед за Конно-механизированной группой.

Оказывается, армия генерала Чуйкова имела теперь новую задачу. После того, как наступление Конно-механизированной группы открыло перспективу окружения главных сил 6-й немецкой армии, командующий войсками фронта повернул армию Чуйкова вслед за нами на юг, чтобы завершить окружение главных сил 6-й «армии мстителей» в низовьях Днепра и разгромить их во взаимодействии с Конно-механизированной группой и войсками 6-й и 5-й армий фронта. Контрудар, который нанес противник северо-восточнее Баштанки, несколько отбросил 39-ю гвардейскую стрелковую дивизию.

Мы узнали также, что оперативная группа штаба 6-й армии немцев выехала из Николаева в Ново-Одессу и что в. Николаев сутками раньше прибыло четыре железнодорожных состава с войсками, один с артиллерией и пять с автомашинами. Теперь стало понятно, почему на рубеже Добра, Ново-Григорьевка, Явкино наша разведка в ночь на 10 марта обнаружила особенно большое оживление противника. У меня складывалось впечатление, что успешный рейд Конно-механизированной группы по коммуникациям 6-й армии немцев серьезно дезорганизовал ее оперативный тыл, вызвал в ее штабе растерянность, а в войсках панику.

…Офицер связи вручил мне боевое распоряжение командующего войсками фронта. Вот его содержание: «9. 3. 44 г. 22. 50. В течение дня 10. 3. 44 г. овладеть районом Марьевка, Бармашово, Явкино. Иметь сильную разведку на Николаев, Чернополье, Снигиревка, Березнеговатое. Отрядом захватить переправу у Снигиревки».[21]

— Это означает, товарищ командующий, что мы должны вести наступление на фронте свыше двадцати километров, а два крайних пункта (Марьевка и переправа) находятся в пятидесяти километрах друг от друга, — прикинул по топокарте полковник Компанией.

А ведь половина этой задачи почти выполнена, — заметил Николай Александрович, — дивизия полковника Гадалина только что овладела селом Добрая Криница. До Марьевки ей осталось шесть километров. На этом пространстве разведка обнаружила лишь мелкие подразделения и части.

Получено боевое донесение от генерала Жданова. Он сообщает, что на рубеже Добра, Ново-Григорьевка, Ново-Братское продолжаются напряженные бои. 14-я гвардейская мехбригада ворвалась на станцию Явкино. Но на этом рубеже появились новые отходящие на запад части. Бригада была контратакована. Противник охватил ее с флангов. Она ведет тяжелые бои. Особенно ожесточенные бои развернулись в районе Ново-Григорьевки.

— В общем-то правильно, — пришлось согласиться с ними, — но надо несколько иначе выразить эту мысль. Не Конно-механизированная группа в тяжелых условиях отражает натиск противника на этих рубежах, а противник предпринимает отчаянные попытки спасти свои войска, ввиду безвыходного положения, в которое он попал в связи с действиями Конно-механизированной группы в его оперативных тылах. — И уже, обращаясь к офицеру связи, сказал: — Доложите командующему войсками фронта, что гвардейские кавалерийские дивизии возобновляют наступление и будут введены в бой для развития усилий 4-го гвардейского механизированного корпуса на участке Добра, Ново-Григорьевка.

Разговаривая, мы не заметили, как в дом вошел подполковник Завьялов и скромно остановился у дверей, в ожидании момента, когда можно будет доложить о прибытии 5-й отдельной мотострелковой бригады. Увидев комбрига, мы так обрадовались, что забыли об официальностях.

— Как это ты, Николай Иванович, сумел провести свою бригаду, если между нами и чуйковцами «толстый слой» противника? — поинтересовались мы.

— Прорвались по-над насыпью. Бригада сейчас сосредоточена возле железной дороги, тут против Баштанки. Я направился на северную окраину, да вот мальчонка сказал, что возле МТС какой-то генерал остановился. Решил узнать.

— Благодарю вас, Николай Иванович, — мне почему-то не хотелось называть его официальными словами, — понимаю, что личный состав бригады устал, но передышки вам не будет. Немедленно наступайте вдоль железной дороги на Ново-Григорьевку. Левее бригады будут действовать кавалерийские дивизии.

Мы договорились об организации взаимодействия, и комбриг ушел.

День 10 марта был, пожалуй, наиболее напряженным за весь период рейда. На наши предельно уставшие в непрерывных боях полки и дивизии продолжали наваливаться и давить все та же, вконец обнаглевшая, авиация противника и непрерывно увеличивающийся поток отходящих на запад от Днепра немецких войск. Авиация 4-го воздушного флота немцев и румынского авиационного корпуса с утра вновь обрушила свои удары по соединениям Конно-механизированной группы.

Захват Доброй Криницы создал реальную угрозу городу Николаев, так как севернее его у 6-й немецкой армии в это время не было необходимых сил, способных остановить нас. В отчаянии командование «армии мстителей» бросило против 10-й гвардейской кавалерийской дивизии крупные силы штурмовой авиации. Части наши несли потери.

Полковник Гадалин доложил, что приостановил наступление до темноты.

— Продолжать наступление по открытой местности, — обосновал он свое решение, — значит поставить дивизию под расстрел штурмовой авиации противника.

Это прозвучало, конечно, неубедительно. Надо было просто изменить тактику наступления. Ну хотя бы пульсировать броски вперед в зависимости от действий вражеской авиации. Но я не стал отменять решение комдива, так как по всему было видно, что направление рейда изменится. Конно-механизированной группе придется наступать на восток и громить отходящие от Днепра главные силы нижнеднепровской группировки.

Утром кавалерийские дивизии встретились с частями 17-го армейского корпуса. Зная о подходе этих колонн, полковник Марченко успел сосредоточить на огневых позициях артиллерию и нанес по ним мощный огневой удар. Боевые порядки казаков, идущие за танками, атаковали растрепанную артогнем колонну, и началась борьба в ожесточенном ближнем бою. Это был бой насмерть, на полное уничтожение противника, так как из-за топкой грязи он просто не мог оторваться и отойти. Поражало, с каким отчаянием дрались эти отходящие части. 147-й полк противника успел закрепиться на рубеже железнодорожной будки и отметок 81,6 и 81,0.

Измотанные непрерывными круглосуточными боями, казаки и части 5-й отдельной мотострелковой бригады просто чудом находили в себе силы смелыми и дерзкими атаками наносить тяжелые потери непрерывно подходящим к этому рубежу частям и подразделениям противника. Получилась очень сложная обстановка. Доложить в штаб фронта — не поверят. Впереди в районе Ново-Григорьевки 4-й гвардейский Сталинградский мехкорпус атакует заранее подготовленные позиции противника. Он рвется на юг. А его 14-я механизированная бригада, ворвавшаяся на станцию Явкино (это совсем рядом, к западу), попала в окружение. Но дерется так, что окружившие части не знают, как к ней подступиться. Севернее, буквально за боевыми порядками мехкорпуса, «спиной» к нему, а значит фронтом на север, обороняется 9-я пехотная дивизия противника, стремясь преградить путь казачьему корпусу. В свою очередь в его тылу, где-то севернее Баштанки, 29-й армейский корпус и другие соединения противника сдерживают натиск 8-й гвардейской армии. И лишь 10-я гвардейская дивизия не ведет боя с наземным врагом. Ее атакуют только с воздуха. Бессиль-мая что-либо предпринять, она притаилась в Доброй Кринице в ожидании темноты.

В этих условиях важно было не дать противнику закрепиться на рубеже Добра, Ново-Григорьевка и не допустить отхода его войск на Николаев по дорогам, проходящим южнее. Для более быстрого решения этой задачи предлагались разные варианты: удар частью сил 4-го гвардейского мехкорпуса с тылу по группировке, пытающейся сдержать кавалерийские дивизии; и удар 10-й гвардейской кавдивизией во фланг противнику, закрепившемуся в районе Добра, Ново-Григорьевки и другие. Но каждый из них в условиях непролазной грязи и непроглядной тьмы требовал времени для проведения перегруппировки, организации взаимодействия и т. д.

Надо было разгромить 9-ю пехотную дивизию немцев ударом как с фронта, так и с флангов, сосредоточив на участке прорыва массированный огонь всей артиллерии группы. Маневр огнем — вот главный козырь в конкретно сложившейся обстановке.

Дело клонилось к вечеру, поэтому был отдан приказ всем дивизиям и бригадам группы быть готовым к решающему ночному штурму позиций противника. И тут мне передали боевое распоряжение командующего войсками фронта, в котором генерал армии Р. Я. Малиновский приказывал к исходу 11 марта овладеть районом станций Заселье, Бурхановка, Снигиревка. Обращалось внимание, что с выполнением этой задачи все пути отхода противника на Николаев будут отрезаны.

Понимая, что по дорогам через Снигиревку на Николаев хлынет основная масса вражеских войск и Конномеханизированной группе придется дробить и громить их, командующий войсками фронта передавал в мое распоряжение 23-й танковый корпус. В боевом распоряжении это формулировалось так: «…23 тк к утру 11. 3 перейти в район Баштанки и поступить в распоряжение гвардии генерал-лейтенанта Плиева, в состав его группы».[22]

Пленный офицер держался спокойно, говорил неторопливо, обстоятельно:

— Важный, на мой взгляд, разговор произошел между командиром нашего корпуса и генерал-полковником Холлидтом. Он объективно доложил бедственное положение, в котором оказался корпус в связи с появлением подвижной группировки русских в нашем тылу. Генерал Холлидт приказал все подчинить прорыву за Южный Буг. Я понял так, что сегодня ночью будет предпринята попытка пробить коридор через Ново-Григорьевку и закрепить его.

Эти действительно важные показания можно было не проверять. Генерал Танасчишин уже докладывал, что его разведка обнаружила сосредоточение крупных сил пехоты восточнее Ново-Григорьевки.

— Почему вы столь откровенно раскрываете действия своих войск?

Офицер потер пальцами помятый годами и переживаниями лоб, покачал головой.

— Конечно, не для того, чтобы в эту ночь погибли те, кто готовится прорваться… Чем быстрее закончится война, тем больше останется живых. — Он рассказал, что призван в армию всего несколько месяцев назад. Раньше работал на военном заводе и руководил подпольной антифашистской группой. — Нашу помощь вы не замечаете, — грустно, улыбнулся офицер, — обращают обычно внимание на тот снаряд, который взорвался, а наша работа — те, которые не взрываются…

Ночью 11 марта действительно две пехотные дивизии немцев, 9-я и 147-я, атаковали Ново-Григорьевку, где на путях отхода развернула свои боевые порядки 14-я гвардейская механизированная бригада полковника Н. А. Никитина. Охваченные безумным стремлением во что бы то ни стало вырваться из смертельного опасного «мешка», дивизии немцев рвались вдоль дороги прямолинейно, напролом. Комбриг вывел артиллерию на прямую наводку и смассировал огонь всей бригады по боевым порядкам главной группировки противника, провел серию фланговых контратак. Сила наступательной энергии гитлеровцев была приглушена, но выбить их из села не удалось. В ходе боя выявились силы противника. И хотя различные источники давали противоречивые сведения, по более умеренным данным на прорыв было брошено более тысячи человек пехоты, несколько десятков танков, дивизион артиллерии и минометная батарея. Следовало учитывать, что вот-вот начнут подходить все новые и новые силы. Мне казалось, что именно здесь через Явкино и Ново-Григорьевку хлынут на запад 4-й и 17-й армейские корпуса немцев. Севернее для них было опаснее, хотя бы потому, что это означало двигаться по «коридору» между 8-й гвардейской армией и Конно-механизированной группой.

Штаб фронта информировал меня, что крупные силы 29-го немецкого армейского корпуса также предприняли попытку нанести контрудар из района Лоцкино, Макеевка в общем направлении на город Новый Буг.

В сложившейся обстановке важно было решить две основные задачи: разгромить главную группировку на нашем направлении и захватить Явкино и Бармашово.

В темноте мы с трудом нашли железнодорожную будку, где меня ждали Марченко, Тутаринов, Завьялов и другие командиры.

— Охватывайте Ново-Григорьевку с запада, — приказываю генералу Тутаринову, — и передайте полковнику Никитину, пусть, не задерживаясь, наступает вслед за 13-й и 15-й мехбригадами на Явкино. А вы со своей бригадой, — эти слова относились к полковнику Завьялову, — атакуйте группировку немцев с севера во фланг. Имейте в виду, левее вас уже совершает обход дивизия генерала Головского. Она будет наступать на Явкино, взаимодействуя с бригадами Танасчишина. Частью сил прикроет действия группы с востока, чтобы не допустить подхода новых сил, пока мы не расправимся с этой группировкой.

Мне было совершенно ясно, что вражеские колонны в любой момент могут, не приняв боя, двинуться на юг. Поэтому мы предусмотрели параллельное преследование с опережением противника в узких местах.

Другая важнейшая задача этой ночи — захват Явкино и Бармашово — была возложена на корпус генерала Танасчишина.

Всю ночь напролет вокруг Ново-Григорьевки с воем и свистом раскраивали тьму светящиеся трассы снарядов и пуль, пылали зарницы пожаров, воздух наполнился терпким запахом пороховой гари и горящих машин. Всю ночь кубанцы решительно перемалывали немецкие части, стремящиеся под прикрытием бронепоездов прорваться на запад. Направления их усилий часто менялись.

9-я гвардейская кавалерийская дивизия вывела всю свою артиллерию, танки и самоходки на прямую наводку и Надёжно сдерживала натиск танков и пехоты гитлеровцев, начиная расстреливать их с наиболее выгодной дистанции. Во второй половине ночи завьяловская бригада атаковала части 9-й пехотной дивизии противника во фланг и ворвалась в Ново-Григорьевку с севера. Кубанцы развили этот успех. Но новая волна отходящих частей противника чуть было не захлестнула казаков. Начались ближние бои, доходящие до рукопашных схваток. Наступил момент, когда подразделения немцев с танками прорвались к командному пункту 32-го кавалерийского полка. Рядом с КП на огневых позициях находились три батареи 181-го гвардейского артиллерийско-минометного полка. Они-то и приняли на себя атаку танков. И когда командир 32-го полка майор Шакшаев, закаленный в боях храбрый офицер, рассказывал мне о боевом задоре и беспримерной отваге командира батареи старшего лейтенанта Калоева, о боевой выдержке и стойкости комбата старшего лейтенанта Пилюшенко, о снайперском мастерстве командира артиллерийского взвода лейтенанта Гутиева, уничтожившем в этом бою танк, орудие, автомашину и два крупнокалиберных пулемета, я знал: героизм этих офицеров достоин самой высокой награды.

Особенно запомнился мне рассказ Шакшаева о подвиге командира орудия сержанта Незнайко и наводчика Шаримова. «Их орудие стояло в лесопосадке возле командного пункта. Рядом вел бой еще один орудийный расчет. С пологого косогора спускался «тигр», за ним двигалось самоходное орудие «фердинанд». Они быстро приближались, стреляя на ходу. Неожиданно из-за стога сена появился еще один танк, он устремился прямо на орудие Незнайко. «Мне казалось, — рассказывает майор, — что особой опасности нет: два против трех — нормально. Но немецкая самоходка попала прямо в наше орудие, и сержант остался один против трех. А расстояние сократилось, значит и времени в обрез. Смотрю, ствол орудия разворачивается влево, где «тигр» и «фердинанд» уже были вплотную у лесополосы. Мы приготовили противотанковые гранаты. Выстрел. Танк закрутился на месте и стал. К нему бросился казак с бутылкой «КС» и поджег моторную часть. Второй выстрел. Самоходное орудие продолжает двигаться вперед, но из него выскакивают солдаты и бегут назад. С ужасом вижу, что у Незнайко и Шаримова времени для выстрела не осталось. Немецкий танк совсем рядом, сейчас он раздавит храбрецов гусеницами. Но они все же успели развернуть орудие, и, когда ствол чуть было не уткнулся в броню, словно гром, прозвучал последний выстрел этого орудия. Смертельно раненный танк по инерции поднял еще орудие на дыбы, опрокинул его и, волоча перед собою, исковеркал. Орудие погибло, но герои наши в последний момент успели отскочить в сторону».

Напряжение боя на этом участке резко возросло. К тому же мне доложили, что со стороны села Киевское подходит большая колонна вражеской пехоты. События начали развертываться сложнее, чем мы предполагали. Теперь уже многое зависело от того, насколько быстро мы разгромим противника в районе Ново-Григорьевки. Решение, которое у меня возникло, несколько изменяло лишь задачу дивизии генерала Головского.

Укрывшись буркой от влажного упругого ветра, быстро диктую боевое распоряжение Василию Сергеевичу: «…Главными силами дивизии разгромить противника, выдвигающегося из Киевское. Одним полком с танковым батальоном немедленно атаковать противника в южной части Ново-Григорьевки и во взаимодействии с 5-й отдельной мотострелковой бригадой разбить его. Атаку вести с предельной решительностью, смело и стремительно». Офицер связи и сопровождающие его казаки вскакивают в седла и растворяются в темноте.

Этот маневр оказал решающее влияние на ход боя. Но кроме этого, необыкновенно быстрому и совершенно полному разгрому противника в немалой мере способствовала одна военная хитрость. Глазами пленных это выглядело так.

Немцы ждали подхода новых сил со стороны села Киевское, чтобы предпринять еще одну попытку прорваться к реке Ингул. Ранним утром подразделения, захватившие восточную окраину, заметили колонну своих танков, на которых сидели солдаты. Въехав в село, солдаты сбросили шинели. Это оказались советские автоматчики на трофейных танках.

Внезапность, достигнутая такой тактической маскировкой, дала возможность захватить узловые позиции немцев. Сопротивление их было сломлено. У противника началась паника. Потери 10-й гвардейской кавалерийской дивизии не сказались на результатах ее действий. Колонна немецкой пехоты, которую она атаковала, была разбита и рассеяна по степи.

Острота боевых действий в районе Ново-Григорьевки не притупляла мое внимание к развитию наступления на Бармашово. Крутая бармашовская балка, протянувшаяся до самого моря, могла явиться для противника выгодным промежуточным рубежом обороны, тем более, что на нее «нанизан» целый ряд населенных пунктов. Восточнее, через Явкино на юг, тянулась такая же балка, берега ее были также усеяны хуторами, селами. Эту балку мы назвали Ново-Петровской.

Через Бармашово и южнее, к реке Ингул, тянется много параллельных дорог. Местность эта удобна для отхода войск противника благодаря сочетанию характера дорог и наличия выгодных рубежей для прикрытия движения колонн.

Для нас выход на рубеж бармашовской балки тоже давал много преимуществ такого же порядка, — только в целях увеличения темпов наступления.

Еще в три часа ночи (об этом мне напоминает сохранившееся боевое донесение) 13-я и 15-я гвардейские механизированные бригады достигли Явкино. Оно было занято противником, имевшим, судя по всему, намерение упорно удерживать его. Мне совершенно не хотелось терять время на этот, хотя и большой, но в данной обстановке не столь уж важный населенный пункт. «Явкино обойти и развивать стремительное наступление на Бармашово» — такое боевое распоряжение было отдано генералу Танасчишину. Понимая, что оставлять его немцам также нельзя, приказал эту задачу возложить на 14-ю гвардейскую механизированную бригаду, которая, как известно, была мной использована для удержания Ново-Григорьевки, и теперь вновь передавалась механизированному корпусу.

Главные силы Сталинградского мехкорпуса начали стремительное движение на юг, громя на своем пути колонны противника. Всю ночь танковые и механизированные бригады сталинградцев рвались вперед. На рассвете у хутора Ровное передовой отряд корпуса (З6-я гвардейская танковая бригада с приданными ей 35-м и 212-м танковыми полками) разгромил крупную немецкую колонну, двигавшуюся по полевой дороге на Ново-Александровку. Наша разведка уже давно следила за движением этой колонны. Комбриг полковник Жуков заранее отдал приказ командирам частей быть в готовности к бою на рубеже села Ровное. Двигались сначала в предбоевых порядках. Когда в предрассветной долине заметили длинную медленно ползущую колонну, танковые полки резко увеличили скорость и, развернувшись в боевой порядок, атаковали ее. Передние автомашины колонны были сразу же подбиты. Образовалась пробка. Колесный транспорт стал. Орудия в этой мешанине не успели развернуться. Особенно большое скопление образовалось в селе. Было видно, как там метались машины, кони, люди. Паника поднялась невероятная. Так бывает, когда врага охватывает чувство обреченности. Разгром противника был полный.

Утром, сопоставляя разведывательные сведения, мы пришли к выводу, что этой ночью Конно-механизированная группа разгромила передовые части 4-го, 17-го и 44-го армейских корпусов 6-й армии, которые должны были создать условия для планомерного отвода главных сил 6-й армии за реку Ингул. Значит, первая карта, на которую ставил генерал-полковник Холлидт, стремясь пробить коридор и закрепив его «стены», отвести армию за реку Ингул и за реку Южный Буг, бита.

Теперь, пока главные силы Холлидта не хлынули еще на запад, пока они продолжают действовать против наших войск, наступающих с фронта, Конно-механизированная группа должна успеть захватить Снигиревку и выйти на рубеж реки Ингулец. На худой случай, думалось мне, необходимо закрепиться на рубеже Спасское, Ново-Петровка, Гуляй-Городок. Ведь теперь, когда мы перехватили все пути отхода войскам генерал-полковника Холлидта на запад и создали условия для их полного оперативного окружения, нельзя не учитывать, что попытку прорваться из котла предпримут 12–13 дивизий и еще целый ряд спецчастей 6-й армии[23]— сила немалая. Но мы рассчитывали, что с подходом 23-го танкового корпуса многие трудности оперативного характера будут уверенно преодолены.

На улицах Ново-Григорьевки еще шли бои, а мы в одном из домов, у пруда, разложили оперативную карту. Надо было немедленно принять решение, каким образом быстрее и эффективнее овладеть Снигиревкой. Боевые распоряжения диктовались, как обычно, прямо с карты. Ждать, пока штаб соберет и обобщит сведения об обстановке и выработает предложения для принятия решения на дальнейшие действия, нет времени. Конкретно сложившаяся обстановка вновь выдвигала жесткую формулу: войска — командующий — войска. А штаб, выполняя решение командующего, быстро и деятельно осуществляет оперативное обеспечение боевых действий. Коротко дальнейшие боевые действия мыслилось развивать следующим образом.

4-й гвардейский механизированный корпус главными силами нацеливался на Снигиревку, а частью сил на Бармашово, 23-й танковый корпус генерала Пушкина должен был обойти Бармашово с востока и, продолжая наступление на юго-восток, овладеть районом Бурхановка, Заря. 4-му гвардейскому кавалерийскому корпусу намечалась более обширная программа действий. 9-я гвардейская кавдивизия выходила на железную дорогу Снигиревка — Николаев, седлала ее и прилегающее к ней шоссе в районе Ново-Петровки, Дарьево-Александровки. 30-я Краснознаменная дивизия должна была овладеть населенным пунктом Киселевка, расположенным в восьми километрах южнее Бармашово. Наконец, 10-я гвардейская кавдивизия наносила удар с северо-запада на Бармашово и во взаимодействии с 4-м гвардейским мехкорпусом овладевала этим пунктом. В резерве оставались 5-я отдельная мотострелковая бригада, 152 гвардейский истребительно-противотанковый и другие отдельные полки. Все эти задачи планировалось выполнить к исходу 11 марта.

Было уже четыре часа утра, когда закончил диктовать боевые распоряжения и вышел на улицу подышать свежим воздухом. На небе тревожно мерцали звезды. Было холодно. Я плотнее запахнул полы бурки, прислушался. Далеко из-за села доносился шум боя. Там короткими автоматными строчками перечеркивались чьи-то жизни. По улице пронеслись две тачанки. В соседнем дворе слышался знакомый гомон эскадрона охраны, собирающегося выступать. Через час мне доложили, что штаб корпуса в конном строю подходит к Ново-Григорьевке. Наша оперативная группа передового командного пункта выехала из села через северо-восточную окраину и у лесопосада встретилась со штабом.

Мы пробирались среди массы трупов немецких солдат, объезжая сгоревшие танки, самоходные орудия и автомобили. Перед селом картина этого побоища выглядела еще более суровой. Насколько видел глаз, раскинулось огромное кладбище брошенной и уничтоженной боевой техники. Широкая полоса вдоль дороги из села Киевское до Ново-Григорьевки была «запорошена» трупами в серозеленых шинелях.

Из села выдвигались предбоевые порядки дивизии генерала Тутаринова. Мы подождали пока она вытянется, и двинулись с ней в обход Явкино с запада. 14-я гвардейская мехбригада, как мне доложили, уже добивала противника в последних кварталах на восточной окраине.

— Оставайтесь здесь, — сказал я генералу Пичугину, — моя опергруппа будет с передовыми частями. Ускорьте наступление 10-й гвардейской кавалерийской дивизии на Бармашово.

Мы двинули коней, и, отклонившись влево, начали обгонять полки, которые под прикрытием лесопосадок медленно развертывались по степи в боевые порядки. Сквозь звон конского снаряжения, скрип повозок и тачанок, надсадный шум танковых моторов стал прослушиваться, уже изрядно надоевший, стонущий гул немецких штурмовиков. Мы свернули в сторону от дороги и поехали через поле. Звуки самолетов быстро настигали нас. Передние всадники ускорили ход. Эту инициативу взял на себя наш прославленный начальник разведки казачьего корпуса полковник Компанией. Привычные к строю кони сразу двинулись переменным аллюром. По звуку я определил, что самолеты делают боевой разворот. Вся степь наполнилась треском огня: по самолетам били из крупнокалиберных зенитных пулеметов, станкачей, приспособленных для ведения огня по воздушным целям; из противотанковых ружей, ДШК и просто из стрелкового оружия.

— А вот и «наши», — совсем обыденно сказал кто-то сзади.

Взглянул в небо. Два «Фокке-Вульфа», круто снижаясь, шли в нашу сторону. Душераздирающий вой, казалось, разорвет перепонки. И вдруг новый звук — свист падающих бомб. Мы делаем рывок в сторону. Бомбы падают метрах в ста слева от нас. Началась игра со смертью. Мы внимательны и собранны. Новый заход, свист бомб, взрывы… Так продолжается минут двадцать, пока противник не израсходовал весь свой боезапас.

Было уже около пяти часов утра, когда у села Червона Долина, это недалеко от Снигиревки, мы догнали передовой отряд 9-й гвардейской кавдивизии — 32-й казачий полк.

…Надвигались сумерки. Значит скоро ночь, та пора, когда Конно-механизированная группа избавлялась от назойливой авиации противника и получала подавляющее превосходство на поле боя.

Перед самым селом мы наткнулись на командный пункт 32-го кавполка. Майор Шакшаев доложил, что село занято противником. На западном склоне балки ведутся оборонительные работы.

— Подведите полк по боковой балке к селу и с ходу атакуйте его, — было приказано командиру полка.

Подойти к Червоной Долине удалось незаметно. Оставив коней в балке, казаки выдвинулись на высоту и молча бросились вниз по ее склону к селу. Гитлеровцы были захвачены врасплох. Семьдесят восемь солдат и офицеров во главе с капитаном пополнили колонны пленных.

Узловым вопросом для нас в этот день было, конечно, Бармашово. Взятие его развязывало руки и мехкорпусу, и 10-й гвардейской кавдивизии для наступления на Снигиревку. О том, как было взято Бармашово, стоит коротко рассказать.

Мотострелковые бригады полковника Н. Е. Щербакова и подполковника М. А. Андрианова в середине дня вышли к Бармашово и завязали бой. Генерал Танасчишин доложил, что на корпус обрушилась большая группа «Юнкерсов-87», «Фокке-Вульфов-190» и «Хейншелей-129». Я и сам видел адскую карусель мечущихся стервятников. Сбросив весь бомбовый груз, они улетели.

Командир 36-й гвардейской танковой бригады выдвинулся вперед к селу, чтобы провести командирскую рекогносцировку. Вдруг он услышал, что там идет бой, и решил немедленно атаковать всей бригадой. На танки была посажена мотопехота. Полки на большой скорости ринулись вдоль шоссейной дороги и с ходу ворвались в северную часть Бармашово. К первым танкам навстречу выскочило несколько вооруженных жителей села. Танки остановились, автоматчики заняли подходы к кварталу. К командиру бригады подошел лейтенант чехословацкой части и доложил, что население Бармашово восстало, и на их сторону перешли некоторые чехословацкие военнослужащие. Северная половина села захвачена повстанцами. Подоспевшая мотопехота корпуса сломила сопротивление гитлеровцев. К этому времени 10-я гвардейская кавалерийская дивизия, прорвавшись через железную дорогу Новый Буг — Николаев, подходила к Бармашово.

К вечеру положение войск Конно-механизированной группы выглядело несколько своеобразно. Дело в том, что кавалерийские дивизии и отдельная мотострелковая бригада прорвались к Новопетровке и завязали напряженный бой. Через этот населенный пункт, находящийся всего в десяти километрах к западу от Снигиревки, проходят главные шоссейная и железнодорожная магистрали на город Николаев. Поэтому командование 6-й армии бросило сюда крупные силы, чтобы удержать этот пункт. Сталинградский корпус оказался значительно западнее кубанцев, а танковый корпус генерал-лейтенанта Пушкина по имеющимся сведениям выдвигался к Баштанке, чтобы начать наступление в общем направлении на Бурхановку. Таким образом, к моменту решающих боев Конно-механизированная группа, ведущая непрерывные многосуточные бои в условиях непролазной грязи и бездорожья, под непрекращающимися массированными ударами с воздуха, продолжала операцию, сохраняя надежду на скорый подход ее танкового корпуса.

Когда генерал Танасчишин докладывал мне о ходе и результатах боя за Бармашово, я приказал захваченные позиции передать 10-й гвардейской дивизии полковника Гадалина, а корпусу развернуться фронтом на восток и развивать стремительное наступление на Снигиревку через село Спасское.

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Танасчишин. — Направление на Спасское — это сплошное море непроходимой грязи, а от него на Снигиревку еще хуже. Боюсь, запорим моторы. Лучше наступать вдоль шоссе через Ново-Петровку. К тому же это наикратчайший путь.

Казалось бы, действительно, коли дивизия Тутаринова с ходу не взяла Ново-Петровку ударом с севера, то наступлением корпуса Танасчишина с востока вдоль шоссе эта задача может быть решена быстро, что ускорит возможность наступления на Снигиревку всеми силами. Эту идею поддерживал и начальник штаба группы. Они, конечно, были правы. Приказом фронта перед Конномеханизированной группой была поставлена задача: «Снигиревку взять». Необходимо было во что бы то ни стало прочно закрепиться на рубеже балки, на которой много населенных пунктов. Этим достигалась главная цель рейдовой операции — завершалось окружение 6-й армии немцев. В связи с тем, что 23-й танковый корпус до сих пор не приступил к выполнению поставленной перед ним задачи, — эта задача была возложена на 30-ю кавалерийскую дивизию. Она должна была пройти между Бармашово и Ново-Петровкой, захватить Киселевку и, развернувшись здесь фронтом на восток, наступать на Бурхановку.

Надвигалась ночь с 11 на 12 марта 1944 года — ночь, на которую мы возлагали большие надежды. Нам предстояло овладеть всеми пунктами на фронте от села Спасское до Светлой Дачи и закрепиться здесь. Частью сил овладеть Снигиревкой.

Участок фронта, разорванный Конно-механизированной группой, представлял собой широкий коридор. Северную стену его образовала 37-я армия, а южную — 8-я гвардейская армия. Через него к Южному Бугу, в общем направлении на Новую Одессу хлынули войска 46-й армии. Наступление этой армии уже к вечеру 11 марта вынудило генерала Холлидта обратить внимание на усиление обороны по рубежу реки Южный Буг. Он спешно перебрасывает в район Новой Одессы свои последние резервы. Но главное, к чему стремилось командование «армии мстителей», — любой ценой спасти попавшие в окружение 4-й, 17-й и 29-й армейские корпуса и другие части.

Мне было известно, что первая попытка немцев пробить коридор через Ново-Григорьевку провалилась, а группа войск «Кирхнера»[24]была начисто изолирована от главных сил, то есть от южной группировки 6-й армии Холлидта. Было ясно, что приказ Холлидта «все подчинить прорыву за Южный Буг» теперь был на грани провала. 29-й армейский корпус 11 марта не смог прорвать фронт войск генерала Чуйкова. Бои там развернулись кровопролитные. Некоторые населенные пункты по нескольку раз переходили из рук в руки. Обстановка сложилась крайне напряженная. Зато 28-й стрелковый корпус, наступавший вслед за Конно-механизированной группой на юг, вышел уже на рубеж Константиновка, Ново-Григорьевка. Разрыв между нами был все же большой — до сорока километров. Из всего этого я сделал для себя вывод, что 29-й армейский корпус не может угрожать Конно-механизированной группе с тыла. Ему, как говорится, не до этого. На него возложены такие задачи, от которых он наверняка лопнет. Все-таки 8-я гвардейская — это закаленная в боях армия, да и командует ею опытный и боевой командарм — генерал-полковник В. И. Чуйков — герой Сталинграда.

Генерал Тутаринов с группой танкистов — участников освобождения Одессы. 1944 год.

Более всего меня волновали события, развивающиеся в полосе 6-й, 5-й ударной и 28-й армий. В случае, если бы армия генерала И. Т. Шлемина сломила сопротивление противостоящего ей противника раньше других, то он, отступая на юго-запад (на западе пути были уже перерезаны войсками генерала Чуйкова), навалится на наш левый фланг. Для их разгрома надо будет перестроить боевые порядки фронтом на север и северо-восток. Ну, а если успех обеспечит сначала армия генерала А. А. Гречкина, наступающая, как известно, на левом крыле фронта, в этом случае нам придется перестраивать боевые порядки для разгрома противника в юго-восточном и в южном направлениях. Нас устраивало более всего успешное наступление войск генерала-полковника В. Д. Цветаева. Даже еще не закрепившись на захваченном рубеже, мы могли достойно и организованно встретить отходящего с востока прямо на нас противника.

Исходя из этих возможностей, возникло решение дальше захваченного рубежа по Ново-Петровской балке не наступать, а Снигиревку захватить частью сил 4-го гвардейского мехкорпуса. Казалось, что если Конно-механизированная группа будет продолжать наступление на восток и смассирует свои усилия на Снигиревку, то за нашей спиной противник может начать отход на запад. Какое-то основание для такого решения давало и то, что приказ об овладении городом Снигиревкой подкреплялся передачей в мое подчинение 23-го танкового корпуса, подход которого мы ждали с часа на час.

Вечером 11 марта мы начали осуществлять широкий маневр, изменяя фронт наступления своих войск с южного направления на восточное, перебрасывая одновременно одну кавдивизию на правый фланг, другую — от реки Ингул в Бармашово для образования второго, эшелона. Мехкорпус выдвигался на левый фланг группы.

На первых порах наибольшую трудность представлял разгром противника, удерживающего Ново-Петровку и Дарьево-Александровку. Эти два населенных пункта расположены рядом — один на западных, другой на восточных скатах балки Веревчина, которая тянется на юг до самого Херсона. По их северным окраинам проходят железная и шоссейная дорога, за которыми лежит село Люблино.

На Ново-Петровку наступал 30-й, а на Дарьево-Александровку — 32-й полки 9-й гвардейской кавалерийской дивизии. Их поддерживал 128-й танковый полк. У лесо-посада, за селом Орлово, полки развернулись в боевой порядок и начали движение на юг, обтекая Люблино с двух сторон. Немцы попытались задержать казаков, но густые сумерки укрыли Их от Прицельного огня. Последовала контратака. Напряжение боя быстро нарастало. Первые пленные показали, что этот важный узел сопротивления обороняют части 304-й пехотной дивизии.

К полуночи казаки генерала Тутаринова прорвались к железнодорожной насыпи и залегли под сильным огнем противника. «Быть может часть сил дивизии генерала Головского завернуть для удара во фланг с востока? — подумал я, и представил, как его полки движутся по бездорожью, по пояс в грязи. Они идут с непрерывными боями, уничтожая на своем пути подразделения противника, отходящие по полевым дорогам. — Нет, если его дивизию ослабить, она не сможет выполнить поставленную перед ней задачу». По дороге из Снигиревки подходили все новые и новые подразделения, авангардные части, обозы. Командир 574-го пехотного полка немцев собирал их вместе и бросал в бой. Полковник Компаниец доложил, что разведчики обнаружили в восточной части Снигиревки скопление пехоты и танков. По всем признакам идет подготовка к решительным действиям на Ново-Петровку. В этих условиях надо было идти на риск, чтобы успеть разбить гарнизон узла сопротивления в Ново-Петровке до подхода новых сил.

Не прошло и пяти минут, как подполковник Завьялов был уже у меня. Он обладал удивительным чутьем быть вовремя там, где больше всего нужен. Ведь целый день находился в полках, а стоило мне принять решение ввести бригаду в бой, он тут как тут. Видимо, по обстановке понял, что дальше дело без него не обойдется. Когда он вошел в хату, мы слушали доклад генерала Тутаринова.

— В связи с тем, что через насыпь прорваться до сих пор не удалось, я решил, товарищ командующий, — комдив сделал паузу, давая возможность Завьялову доложить о прибытии, и продолжал: — ввести в бой свой резерв — 34-й полк из-за правого фланга первого эшелона дивизии.

Кивнул Завьялову, приглашая его тоже послушать.

— Решение, Иван Васильевич, правильное. Но этот полк придется забрать в мой резерв. — Тутаринов хотел что-то сказать, но сдержался. — Наносить удар из-за правого фланга твоей дивизии будет мотострелковая бригада Завьялова. — Лицо его просветлело, и он произнес облегченное «а-а-а». Я назвал исходный рубеж и время атаки. Завьялов тут же набросал предварительные распоряжения своим полкам и отправил офицеров связи. Мы сели за стол, чтобы по рабочей карте подробно наметить маршруты выдвижения и другие вопросы организации боя. Офицер оперативного отдела делал у себя заметки для последующего оформления боевого приказа. Получив указания, комбриг произнес свое совсем будничное: «Все будет в порядке, товарищ командующий, разрешите идти?» и тут же исчез за дверью.

Едва начало светать, мы были уже на командном пункте Тутаринова. Дом на южной окраине села Люблино хорошо подготовлен для этой цели. Отсюда просматривалась вся глубина поля боя: перед железнодорожным полотном закрепились кубанцы; по правому склону полк подполковника Иванова, по левому — полк майора Шакшаева. Некоторые подразделения залегли у самого грейдера в глубоком кювете, в ямах и в воронках.

— Там невозможно поднять головы, — сказал командир дивизии, увидев, что мы внимательно рассматриваем непосредственные подступы к населенным пунктам, — немцы ведут сильнейший огонь.

— Разрешите дать сигнал танковой атаки? — спросил кто-то сзади. Тутаринов вопросительно взглянул на меня.

— Разрешите, товарищ командующий?

Я кивнул головой. В небе вспыхнула серия красных ракет. Из-за домов, копен сена и лесопосадки появились танки 128-го полка.

Они неторопливо продвигались вперед и с коротких остановок стреляли по огневым точкам на насыпи. Отсюда открыли огонь противотанковые орудия. И в то же мгновенье где-то рядом раздались резкие хлопки выстрелов. Это артиллерия прямой наводки била по засеченным орудиям противника. Танки увеличили скорость. У насыпи казаки соскочили на землю и побежали вдоль нее к железнодорожному мосту.

— Это четвертый эскадрон капитана Стефанова, — объяснил Иван Васильевич. — Он уже прорывался ночью к селу, но там фрицев, как в бочке сельдей.

Танки прорвались через насыпь, и когда они появились в поле зрения, уже перед самой Дарьево-Александровкой, на их броне вновь сидели казаки Стефанова Танковый десант ворвался в село.

Боевые порядки бригады Завьялова были видны лишь в первый момент атаки. А затем, судя по бешеному треску пулеметов и автоматов, частым взрывом гранат и орудий, доносившимся из Ново-Петровки, там завязались яростные уличные схватки. Не выдержав одновременной атаки с севера и с востока, немцы бросились на юго-запад к Куйбышевке. Кавалерийский и танковый полки преследовали их, уничтожая огнем, гусеницами и в конном строю.

Наступление в общем развивалось успешно. Но когда рассвело, стало ясно, что именно сегодня нам предстоят новые решающие бои. В степи творилось такое, что в первый момент кое-кто даже схватился за голову. Сначала мы увидели выходящие из серой предутренней дымки прямо на нас большие толпы гитлеровцев. Напоровшись на наш кинжальный огонь, они залегли. Завязался огневой бой. Пока казаки кончали с ними, стало совсем светло.

По всей степи длинной цепью тянулись колонны немецкой пехоты, тяжело груженных автомашин, бронетранспортеров, танков. Сила шла на нас, прямо скажем, немалая. И главное — она все увеличивалась за счет новых сил, отходящих под ударами войск нашего фронта, наступающего с востока.

Мы тогда еще не знали, что ночью по целине в обход Ново-Петровки прошла колонна жителей, которых под конвоем гнали в фашистское рабство. Но, как мне потом рассказали, к счастью эта колонна (более пятисот человек) была перехвачена и освобождена казаками 40-го гвардейского кавалерийского полка. Другая такая же колонна двигалась на село Чернополье. Командир полка подполковник Головащенко послал наперерез ей 2-й эскадрон. Командовал этим подразделением храбрый и смекалистый офицер, старший лейтенант Митьковец. Прикрываясь лесопосадками и балками, он вывел свое подразделение к селу Бесчастное и, когда колонна подошла, внезапно напал на конвой. Советские люди были освобождены.

В это утро 42 марта войска Конно-механизированной группы выполнили, на мой взгляд, главную задачу — всеми силами первого эшелона захватили рубеж Червона Долина, Ново-Петровка, Бурхановка и закрепились по западным скатам балки. Теперь можно было с уверенностью сказать, что нижнеднепровская группировка в основном окружена и пытается пробиться на запад. Но если с востока на нее давили 6-я, 5-я ударная и 28-я армии, а с севера — 8-я гвардейская армия, то нашей Конно-механизированной группе, наносящей удар с запада и перехватившей пути отхода 6-й немецкой армии, желательно было иметь сил куда больше. Как не хватало нам 23-го танкового корпуса! Не теряя еще надежд, я стал диктовать боевое распоряжение генералу Пушкину. Отправить его не пришлось. К рации меня вызвал начальник штаба фронта, находившийся в это время в городе Новый Буг. Из намеков и недомолвок я понял, что этот корпус для нас пока «орел в небесах».

Позже выяснилось, что 29-й армейский корпус немцев нанес контрудар в северо-западном направлении на Ново-Полтавку. Положение армии Чуйкова несколько осложнилось. Командующий войсками фронта ввел 23-й танковый корпус в бой. Фланговым ударом вдоль железной дороги корпус смял боевые порядки 32-й пехотной и 97-й егерской дивизий немцев. Положение, однако, продолжало оставаться напряженным, поэтому танковый корпус, на который мы так рассчитывали, был передан в оперативное подчинение командарма Чуйкова. Все это произошло уже без комкора генерал-лейтенанта Пушкина. Он погиб. Мне было известно, что утром 12 марта он выехал ко мне из-под Баштанки для получения боевой задачи. При подъезде к селу Ново-Ивановка осколок бомбы оборвал его жизнь. Тело комкора едва успели вывезти в тыл, так как в это время и начались очередные удары противника с целью прорыва.

О напряженном положении 8-й гвардейской армии говорится лишь в том смысле, что ей приходилось громить большое количество вражеских войск и в более сложных условиях, чем, скажем, 46-й армии генерала Глаголева, корпуса которого, прорвавшись через реку Ингул, ударили в тыл боевой группе генерала Тина, отбросив 57-й танковый корпус немцев к северо-западу. Перед ней теперь был только «фронт охраны коменданта 593-го тылового района» (560-й охранный батальон особого назначения) и другие тыловые части. Однако на правый фланг давила группа Кирхнера,[25]но сама она едва сдерживала натиск 37-й армии генерала Шарохина. Словом, севернее нас фронт противника трещал по всем швам, но в полосе 8-й гвардейской его пока что успевали временно заделывать. А вот на южном крыле волна наступления главных сил нашего фронта продолжала теснить немцев и румын.

С выходом Конно-механизированной группы на пути отхода нижнеднепровской группировки все должно было, на мой взгляд, измениться. Мы, конечно, не могли, закрепившись на достигнутом рубеже, ждать, когда перед нами появятся ее главные силы, отходящие из-за Ингульца, чтобы громить их по мере подхода. Но теперь мы вели наступление лишь частью сил. Мысль была такая: если усиленным передовым отрядом удастся захватить более или менее выгодные для нас пункты на Ингульце, то можно будет всеми силами сделать бросок вперед и закрепиться на ее западном берегу. Если нет, то это будет отличная разведка боем. Вернее, даже по тем задачам, которые были поставлены (разгром штабов, узлов, отходящих частей, резервов, органов тыла и так далее), это были частные рейдовые операции с решительными целями. Они могли перерасти, в случае неудачи, в разведку боем, а в случае успеха — в продолжение наступления всей Конно-механизированной группы на рубеж реки Ингулец. Так думалось мне, когда ставил задачи: генералу Танасчишину захватить Снигиревку, а генералу Головскому — переправу у села Гагановки.

Весь день на всем фронте группы, буквально на каждом клочке земли, пылали жаркие бои. Немцы по всем дорогам и по бездорожью двигались отдельными плохо управляемыми частями и подразделениями, стремясь прорваться на запад. Казачьи дивизии уничтожали их картечью из орудий прямой наводки и огнем мелкокалиберной зенитной артиллерии (вся артиллерия дивизии была поставлена в боевых порядках спешенных полков), расстреливали из пулеметов, автоматов, карабинов, секли в конных атаках, давили гусеницами танков. Оставшиеся в живых беспорядочно распылялись по степи мелкими группами, в одиночку и всюду, где только возможно, просачивались на запад. Пришлось один полк генерала Головского перебросить из Бармашово в Киселевку, чтобы второй эшелон мог на более широком фронте перехватить этих «беглецов».

О том, что творилось под Снигиревкой, стоит рассказать подробнее.

Где-то около 10 часов мы вернулись в штаб группы. Он располагался в селе Широкое (иначе оно называлось 3-е отделение Снигиревского зерносовхоза). К этому времени сюда прибыл и штаб генерала Жданова.

— Чем порадуешь, Владимир Иванович? — спросил я у генерала.

И он действительно порадовал.

— Тринадцатая и четырнадцатая механизированные бригады ведут бой у Снигиревки.

— Ворвались?

— Нет еще, товарищ командующий, — там создано нечто вроде предмостного плацдарма, фронтом на запад. Это целый укрепрайон. Командиры бригад докладывают, что у них на виду из Снигиревки на юго-запад, в обход Ново-Петровки, движутся колонны пехоты с большими обозами и стадами крупного рогатого скота.

— Это известно. На пути их движения выброшен 127-й кавалерийский полк, усиленный артиллерией и танками. Направьте одну танковую бригаду для атаки Снигиревки с севера. Надо во что бы то ни стало связать боем находящиеся там войска противника. И имейте в виду, если мы до ночи не возьмем этот, как вы назвали, укрепрайон, то ночью через него хлынут боевые части 44-го и правого крыла 72-го армейских корпусов противника. В этом случае, сами понимаете, их лучше бить на заранее подготовленных оборонительных позициях в сочетании с фланговыми ударами.

— Я понял Вас, — ответил Владимир Иванович, — а теперь разрешите доложить печальную весть. В бою за станцию Явкино погиб заместитель командира 15-й мех-бригады гвардии майор Андреев. У хутора Зеленый Гай пал смертью героя командир 212-го танкового полка майор Мешков. Тяжело ранен командир 292-го самоходно-артиллерийского полка гвардии майор Похитонов… — Он назвал еще целый ряд офицеров, раненных в последних боях.

Нет ничего тяжелее, чем смерть дорогих товарищей, боевых друзей. Эти муки невосполнимых утрат вызывали в душе целую бурю гнева и беспощадной ненависти к врагу.

Генерал Танасчишин принял решение направить для развития успеха на Снигиревку свою выдающуюся 36-ю танковую бригаду. С утра до поздней ночи шли бои за каждый метр земли. А силы противника, отходящие с линии фронта, все увеличивались и увеличивались. И ничего нельзя было снять с других участков, боевая нагрузка всюду была предельно напряженной и высокой. Невольно вспомнились слова пленного офицера: «Генерал Холлидт приказал все подчинить прорыву за Южный Буг».

В полночь решил поехать в бригады, готовящиеся к решающему штурму Снигиревки. Великолепный рослый жеребец, рыжий англо-дончак, широкой рысью шел по полевой дороге, тянувшейся вдоль лесопосадки. Нарядные белые «носки» на его длинных сильных ногах давно исчезли под слоем липкой грязи. Ехавшие со мной офицеры заметно отставали. Возле узкого перелеска мы обогнали самоходное орудие и вскоре пересекли лесополосу. Вдруг послышался шум моторов. Мы остановились. Кто-то из сопровождавших проскочил вперед — разведать, что там происходит. Отъехав немного, он резко повернул коня и поскакал назад.

— Немцы, товарищ командующий! Головные машины застряли в грязи. Кажется готовятся буксировать танками.

— Выдвигайте сюда самоходку. Встретим их на этом рубеже. — Вспомнил, что еще вечером видел в поле несколько орудий, рядом лежали убитые лошади. — Направьте офицеров разыскать в поле орудия и поставьте им огневую задачу: вести огонь по направлению перекрестка дорог. — Я указал на топокарте место, где находилась голова колонны немцев.

Замысел был таков: немедленно и скрытно выдвинуться вперед и ждать. Как только немцы возобновят движение, завязать бой. Это заставит противника развернуться именно на рубеже перекрестка дорог.

Едва успели мы выдвинуться к перекрестку, шум моторов стал быстро нарастать. Почти одновременно с появлением головного танка раздался выстрел нашей самоходки — вплотную в лоб танку. Мгновенно воздух наполнился раскатистым треском орудийных выстрелов. Слева совсем рядом послышались выстрелы нашего застрявшего орудия. К нему присоединился голос другого орудия. Заработало еще два-три ствола. Немцы по всей глубине колонны разразились ответным яростным огнем. Ночную тьму прорезали тысячи огненных трасс. Теперь наши орудия били по вспышкам вражеских выстрелов. Создалась видимость грозного боя. Немцы начали откатываться к югу. Вся тяжелая боевая техника и колесный транспорт (ценные для нас трофеи) остались на дороге.

Возле меня лежал, кажется, офицер связи от Тутаринова. Сообразив, что немецкая часть, отходя на юг, должна проходить перед фронтом 9-й гвардейской кавалерийской дивизии, он предложил:

— Разрешите, товарищ командующий, проскакать к комдиву, пусть ударит по ним с фланга, а то ведь могут уйти.

— Молодец, скачи. Передай, чтобы усилили оборону нашего штаба.

Офицер вскочил и быстро растворился в темноте, а мне подумалось: «Здорово научились воевать наши молодые офицеры: вовремя замечают слабости у противника и самым решительным образом стремятся бить по этим местам, бить насмерть».

Случайная встреча с немецкой частью заставила меня вернуться к мысли, что необходимо более надежно прикрыть все возможные пути отхода немцев в занимаемой нами полосе. Можно, конечно, продолжать наращивать усилия для взятия Снигиревки и захватить ее. Но, сосредоточив здесь силы и средства, мы ослабим другие участки, и противник без особых усилий может прорваться на запад и уйти за Ингул. Нет, надо прочно закрепиться, перекрыв все дороги, и хорошо организованным огнем в сочетании с активными боевыми действиями уничтожать на этих рубежах отходящего противника. А когда подойдут войска генерала Чуйкова, будет наверняка создаваться внутренний и внешний фронт окружения.

Пока мы подтягивали подразделения, вели разведку, закреплялись на захваченных рубежах, совсем рассвело. Мы увидели большое количество брошенных на дороге орудий и автомашин, были здесь и самоходки, и танки. Справа от дороги виднелись глубокие, почти в полметра «гусеничные» промятины ушедших к югу танков, а вдоль них широкая полоса следов солдатских сапог.

— Далеко не уйдут, — заметил кто-то из офицеров, — грязь помесят — и руки вверх.

— Да-a, здесь на обветрии грязюка такая, что хоть саманные кирпичи нарезай, — по-хозяйски рассудил другой.

В селе Спасское, куда мы приехали часов в десять, находился генерал-лейтенант Танасчишин. За эти несколько дней он осунулся, пожелтел, под глазами появились мешки. Я вошел в хату в тот момент, когда он кому-то внушал, что если бригада не удержится перед Снигиревкой, то… — дальше следовала вполне убедительная крепкая фраза.

— А вы, Трофим Иванович, докладывали, что Сниги-ревка чуть ли не взята, — начал я еще с порога, протянув руку, чтобы поздороваться.

— На рассвете ворвались, а вот удержаться не смогли. Положение, товарищ командующий, мы восстановим.

— А может быть это не обязательно делать?

— Что не обязательно? — не понял комкор.

— Брать Снигиревку. Давай подумаем.

— Дело, Исса Александрович, не только в Вашем приказе — взять. Немцы могут использовать реку Ингулец как промежуточный рубеж обороны. Снигиревка в этом случае будет узловым пунктом в системе этой обороны.

— В общем-то это правильно. Но с того момента, когда Конно-механизированная группа овладела рубежом, на котором мы находимся, Ингулец утратил для немцев свое оборонительное значение. Среди командиров отступающей на запад армии вряд ли найдется такой сумасшедший, который решится на ходу развернуть, ну скажем, корпус фронтом на восток, заранее зная, что свой тыл ему придется базировать на боевые порядки крупной советской подвижной группировки. Нет, это было бы скорее всего похоже на самоубийство. Попытавшись закрепиться на Ингульце, их корпуса, а тем более части прикрытия, окажутся между молотом и наковальней.

Комкор что-то прикинул на своей рабочей карте, повел плечом и не очень решительно произнес:

— Да, пожалуй, в этой мысли есть, так сказать, рацзерно. Я на минуточку представил себя на месте того немецкого комкора, которому предстоит, защищаясь от наседающих с фронта войск, отходить прямо на боевые порядки другой группировки.

— Добавьте, что при этом он не имеет хорошо организованного ни оборонительного, ни наступательного построения боевых порядков. Для этого у него просто нет времени и возможности.

— Да, да, это весьма существенный момент.

— В таком случае, продолжая активными действиями связывать немецкие части в районе Снигиревки, вы должны своей главной задачей считать решительный разгром отходящих войск противника на рубеже Ново-Троицкое, Червона Долина. Можно быть уверенным, что скоро мы установим тактическую связь с передовыми частями 8-й гвардейской армии.

Мне показалось, что у генерала улучшилось настроение.

— Разрешите доложить обстановку? — спросил он.

— Продолжайте работать, а я просмотрю боевые донесения командиров бригад.

Офицер молча подал мне полевую книжку, открытую на странице, исписанной убористым почерком.

«13. 3. 44 г. 5.00 13 гвмбр[26]ворвалась на Сев. окраину Снигиревки, 14 гвмбр овладела несколькими домами сев. — зап. окраины Снигиревки, 138 омсб[27]вышел к Снигиревке.

5. 30. Противник предпринял контратаку с сев. — зап. окраины. Отбит с тяжелыми потерями.

6. 30. Новая контратака. Отбита.

8. 00. Введя в бой танки и крупные силы пехоты, противник контратаковал с северо-западной и западной окраины.

9. 00. 13 и 14 гвмбр, 36 гвтбр под давлением численно превосходящих сил противника отошли и заняли оборону в 2 км северо-западн. и зап. Снигиревки…»[28]

— Наша разведка установила, — начал докладывать Танасчишин, заметив, что я закончил читать, — в Снигиревке быстро сосредоточиваются крупные силы пехоты, артиллерии, танков.

— Тем более, примите самые решительные меры прочно закрепиться на указанном корпусу рубеже. По всему видно, сегодня будет решающий горячий денек…

Вдруг я почувствовал запах жаркого, и у меня невольно вырвался возглас, который был понят правильно.

— Минут через пять будет готов, — заговорщически улыбнулся Трофим Иванович и продолжал: — В Снигиревке остался наш танк № 17. Несколько раз его видели на окраине. Налетит на немецкие боевые порядки с тылу, посвирепствует и снова исчезает в селе. Командир танка, младший лейтенант Сивков, совсем еще безусый юноша. Вряд ли он долго продержится. Село запружено немцами.

— Ему бы надо вырваться через южную окраину.

— Да, видимо, он не думает отходить. Был момент, когда танк № 17 вновь атаковал немцев на окраине, наше танковое подразделение предприняло попытку прорваться к нему. В общем получилось неудачно, хотя экипаж лейтенанта Мурмахамедова, протаранив орудие и подбив один «фердинанд», достиг окраинных домов. Но Сивков опять ушел в село. Мурмахамедов, чудом уцелев, едва вернулся. Дров он наломал у фрицев изрядно. Выложил весь боекомплект.

Нашу беседу прервал вошедший с донесением переводчик немецкого языка при штабе корпуса. Он доложил, что по сети радиостанций 6-й немецкой армии передан боевой приказ от 12 марта 1944 года. В связи с кризисной обстановкой начало его передано открытым текстом. В нем говорилось:

«Общее положение требует немедленного наступления корпуса по направлению к западу (подчеркнуто мной — И. П.) с оставлением арьергардов, с определением центральных мест и дорог.

1. Цель наступления «Волк».

2. Цель наступления «Выдра».

3. Цель наступления «Медведь».

Затем через Ингул на запад».

Было совершенно ясно, что «Волк», «Выдра» и др. — это шифр промежуточных рубежей. И если Ингулец — это «Волк», то «Выдру» мы уже прибрали к рукам, а «Медведя» — то есть балку Белозерскую — последний выгодный рубеж обороны перед рекой Ингул — «оседлала» на этом направлении 10-я гвардейская кавалерийская дивизия.

— Теперь понятно, почему немецкое командование так массированно и яростно стремится отодвинуть наши бригады подальше от Снигиревки. Главный удар будет наноситься вдоль дорожной магистрали Снигиревка — Николаев, — произнес Танасчишин так, будто объяснял свои действия под Снигиревкой.

— Возможно, что в первом варианте так и будет, — » согласился я. — Поэтому будьте в готовности частью сил нанести фланювые контрудары: первый — в направлении железнодорожной станции Снигиревка; второй — на Дарьево-Александровку.

Соединившись со штабом генерала Пичугина, отдал указание прочно удерживать рубеж Дарьево-Александровка, Любиго и подготовить контратаку с юга силой одного кавалерийского полка, усиленного танками в направлении железнодорожного моста восточнее Дарьево Александровки.

Бывалые фронтовики, подобно опытным поморам, по многим, только им знакомым признакам, безошибочно определяют порывы боевой бури. А в бурю капитан судна должен быть на капитанском мостике, чтобы видеть каждую буйную волну. Забыв о завтраке, прощаюсь с генералом Танасчишкным и направляюсь в 13-е отделение совхоза Снигиревки. Подъезжая — это было часов в девять — заметил, что хутор почти ничем не прикрыт. А там на шоссе взахлеб строчат пулеметы и автоматы, с тяжелой отдышкой, не переставая, ухают минометы, наперебой бьют орудия, танки и самоходки. За этим сплошным гулом не слышно натужного рокота моторов и боевого клича казаков, а казаки редко дерутся молча. В свой двенадцатикратный бинокль я отчетливо вижу, что творится перед лесопосадкой. Гитлеровцы под прикрытием танков и самоходной артиллерии откатываются назад. По железной дороге медленно движется немецкий бронепоезд. Он бьет из всех орудий и пулеметов, бьет неторопливо, расчетливо. Над темной полосой леса вьются шлейфы черного дыма. Их много для одной атаки. И трупов в поле слишком много. Я знаю, что танковое кладбище немцам «организовал» майор Костылев. Его 152-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк поставлен мной на пути движения главной группировки противника. За таким противотанковым щитом генерал Тутаринов может скрестить мечи со свежей, сильной группировкой врага.

На улице, возле сарая, стояли генерал Пичугин и полковник Марченко.

— Очень вовремя мы закрепились на этом рубеже, товарищ командующий, — начал докладывать генерал Пичугин.-= Кажется, начали отход главные силы нижнеднепровской группировки противника. Только что отразили вторую атаку 304-й пехотной дивизии.

— Вам офицер связи передал, чтобы были приняты меры для надежного прикрытия штаба? — спросил я.

— Да. Вперед выдвинут комендантский эскадрон.

— Товарищ Марченко, немедленно организуйте на этом участке противотанковый заслон. Перебросьте сюда не менее двух батарей из полка Костылева.

Командующий артиллерией группы повторил приказ. Делал он это не из стремления подчеркнуть готовность к ревностному выполнению любого приказа, нет. Просто ритуалы армейской службы были у него, как говорится, в крови. Вскочив на своего рослого гнедого жеребца, он ускакал в сторону Дарьево-Александровки.

Через час вдали показалась огромная колышущаяся масса. Она медленно и угрожающе надвигалась на нас. Вот уже можно различить приземистые танки и самоходные установки, видны боевые порядки пехоты. А перед нами нет ни одного орудия. Коноводы на всякий случай подводят наших тонконогих красавцев. Радисты впрягают в повозку свою цуговую семерку. И в это время из-за лесополосы вылетают три всадника и, подскакав к нам, резко осаживают коней. Это полковник Марченко и командиры батарей капитан Духовный и капитан Фирсов. Не дав им доложить, я показал на приближающегося противника.

— Надо сделать так, чтобы штаб работал в более или менее нормальных условиях. Надеюсь на вас и ваших гвардейцев.

Комбаты дружно выкрикнули бодрые заверения и пришпорили своих коней. Батареи пронеслись мимо, не замедляя хода. Любо было смотреть, как лихо, на большой скорости, сделав вольт влево, они развернулись и мгновенно изготовились к бою. Командир 4-го гвардейского отдельного истребительно-противотанкового дивизиона капитан Марченко (однофамилец полковника) занимал позиции на флангах батареи.

Следует сказать, что этот дивизион был необычного состава. На его вооружении находились орудия, противотанковые ружья и гранаты, пулеметы станковые и «ДШК». В боевые порядки артиллерии выдвинулись и взводы управления батарей.

Мне не пришлось наблюдать этот героический бой. Было много других неотложных задач по обеспечению разгрома, отходящей группировки врага. Но мой слух верно улавливает интонацию боя. Возбужденный «речитатив» противотанковых и мелкокалиберных зенитных орудий становится более раскатистым и мощным. Короткий стрекот пулеметов «ДШК» слился в сплошной треск, напоминающий горящую тайгу. Но вот в говоре батарей послышались глухие, надрывные звуки. «Начали бить шрапнелью, — определяю я, — значит пехота подошла близко к батареям». Мне очень хочется самому увидеть, что там делается. Заканчиваю диктовать боевое распоряжение и выхожу из хаты на улицу. Мимо на бричках везут тяжелораненых. Останавливаю.

Начальник политотдела 10-й гвардейской кавалерийской дивизии полковник Костин. Погиб под Овидиополем 9 апреля 1944 года.

— Передайте комбатам Духовному, Фирсову и другим, — всем, кого встретите, что все мы восхищаемся их героизмом и совершенно уверены, что враг живым не пройдет.

— А як же, мы ездовые, каждый раз так и передаем: смотрит, дескать, на вас командующий. Орлы, говорит, батарейцы, герои. А як же, так и говорим. А они — передай командующему, пусть не сомневается, выдюжим.

И они выстояли, эти храбрые артиллеристы майора Костылева. Немецкая атака была отбита с большими для них потерями. «Мы хорошо знали, что они пройдут только тогда, когда остановится дыхание последнего из нас». — Это слова из письма командира 3-й батареи капитана Духовного.

Размах и напряжение боя все увеличивались. К середине дня позиции Конно-механизированной группы атаковали 370-я, 304-я, 335-я и 9-я пехотные дивизии. Это значило, что 5-я ударная армия прижала противника к реки Ингул на участках колхоза Ново-Данцинг и к утру дружно рвавшихся на запад. Но на это они могли уже не надеяться. Вся артиллерия, танки, самоходки и зенитки группы стояли на прямой наводке. Массированный огонь вырывал из боевых порядков врага огромные куски пехоты, горели черными факелами танки и «фердинанды». Части противника на глазах таяли, рассыпавшись по степи, метались они в поисках спасения. А вдали появлялись все новые волны атакующих гренадеров. Ввиду колоссального расхода боеприпасов и необходимости их экономии в ход пошло трофейное оружие, а накал боев продолжал нарастать.

В это напряженное время я получил телеграмму Маршалов Советского Союза Василевского и Малиновского. Они выражали свое восхищение действиями Конно-механизированной группы, желали дальнейших боевых успехов и передавали привет личному составу войск. Нам ставилась задача прочно удерживать район Киселевка, Бурхановка, Октябрьский, Бармашово. Не допускать прорыва противника на запад. Войти в связь с 5-й ударной и 28-й армиями.[29]

— Благодарю за поздравление. Передам их личному составу группы. Прошу подбросить по воздуху боеприпасы. Приказ будет выполнен.

Ночью прилетели «Дугласы» и прямо на наши боевые порядки сбросили на парашютах боеприпасы. Казаки, артиллеристы и танкисты ликовали. Весь день 14 марта войска Конно-механизированной группы продолжали громить главные силы нижнеднепровской группировки, а вечером вошли в связь с 5-й ударной армией. Ее 37-й стрелковый корпус утром следующего дня форсировал Ингулец в районе Евгеньевка, Снигиревка, Ивановка и вышел в район действия Конно-механизированной группы.

…Много лет спустя ко мне попал журнал боевых действий 6-й армии генерала Холлидта. По поводу попытки прорваться к Южному Бугу на Николаев, который был объявлен Гитлером «укрепленным городом Николаев», писалось: «Неудача этого наступления (имеется в виду прорыв из окружения — И. П.), означала бы конец для 6-й армии. Между рекой и морем она была бы уничтожена. Шел бой на жизнь или смерть с немилосердным врагом и против произвола сил природы…» Частица «бы» тут явно не к месту. Уже 14 марта войска 6-й и 5-й ударной армии вышли к району Конно-механизированной группы. Все части, находившиеся между нами, были разгромлены и рассыпались словно кирпич под прессом. Мне было приказано повернуть группу на запад и форсировать Ингул в районе Пересадовки и развивать наступление на Николаев.

Генерал-полковник Холлидт, потеряв надежду спасти нижнеднепровскую группировку, предпринял попытку «организовать защиту Буга… и обеспечить охрану предмостных плацдармов: Николаев, Трихати и Вознесенская». Выполнение этих задач было затруднено активными действиями местных партизан. Об этом мы узнали из попавшего к нам приказа командующего «армией мстителей», в котором он, ввиду «возникших в районе Николаева беспорядков», приказывал «сформировать в черте города свободные части из находящихся в городе войск и разместить их в рабочих районах города и на верфях». Но эти меры, видимо, показались Холлидту недостаточными. По его приказу 9 марта началась эвакуация из города всех мужчин, способных носить оружие.

Вплоть до 17 марта велись действия по ликвидации остатков «армии мстителей», развивая наступление на Николаев. Вечером этого дня я получил радиограмму генерала Корженевича. Конно-механизированной группе ставилась задача переправиться на западный берег реки Ингул на участке колхоза Ново-Данциг и к утру 18 марта сосредоточиться в районе Леополь, Ново-Шмидтовка, Красно-Владимировка, Сухой Еланец. Привести в этом районе Конно-механизированную группу в полный порядок и подтянуть сюда же свои тылы.

Ночью к местам переправы двинулись колонны казачьих артиллерийских, танковых полков. На лицах воинов была печать бесконечной усталости, но глаза их блестели от сознания гордости за свои славные боевые дела.

Весь личный состав Конно-механизированной группы уже знал, что в сводке информбюро от 16 марта говорилось:

«Главное поражение нанесено противнику 13–16 марта 1944 года, когда немецкое командование, в связи с выходом гвардейской группы генерал-лейтенанта Плиева на немецкие тылы, потеряло всякое управление войсками и отходило на запад группами и даже одиночным порядком».[30]

Село Сухой Еланец, где расположился наш штаб, лежит в широкой балке. Если пойти по ней на юг — выйдешь к морю. А стоит подняться на крутобокий западный берег и посмотреть вокруг, как увидишь целый массив сел и хуторов: Леополь, Ново-Шмидтовка, Красно-Владимировка, Суворовка, Буденовка, Ново-Зиновьевка. Это — район сосредоточения Конно-механизированной группы. Здесь идет напряженная работа: спешно ремонтируются танки, самоходки, автотранспорт, вооружение; чинятся обувь, обмундирование, амуниция, снаряжение конского состава; в полевых банях сплошным потоком моется личный состав, тут же дезинфицируют и моют белье. Сюда по большакам и по полевым дорогам подтягиваются тылы полков, дивизий, корпусов и приступают к приведению себя в порядок; подходят маршевые роты с новым пополнением, ремонтеры подводят свежий консостав для кавалерийских соединений. Артвооруженцы подвозят оружие и боеприпасы — все это по мере прибытия направляется на доукомплектование кавалерийских, стрелковых, артиллерийских, танковых и специальных частей.

Наряду с этой работой идет напряженная боевая и политическая подготовка к предстоящим боям. Во всех частях прошли партийные и комсомольские собрания. И хотя повестка дня нацеливала партийные организации на обеспечение выполнения предстоящих боевых задач, разговор начинался с фактов массового героизма только что закончившейся рейдовой операции. На митингах зачитывали поздравления Маршала Советского Союза Семена Михайловича Буденного, Маршала Советского Союза Василевского, генерала армии Малиновского и Военного Совета фронта. Вот выдержка из телеграммы, присланной на мое имя товарищем Буденным: «Поздравляю весь личный состав с блестящей победой, одержанной вами в районе Новый Буг… Блестящие действия казаков-кубанцев по разгрому немецко-фашистских войск будут вписаны золотыми буквами в истории Красной кавалерии…»[31]Семен Михайлович выражал уверенность, что казачья гвардия будет и в дальнейших боях показывать образцы боевой удали и массового героизма. Новая волна митингов была вызвана присвоением 30-й кавалерийской дивизии наименования Новобургской и награждением 9-й и 10-й гвардейских дивизий орденом Суворова.

Словом, велась большая и напряженная работа, которая в донесении определялась одним коротким выражением: «Войска группы приводят себя в порядок в интересах предстоящей наступательной операции».

В эти дни мне пришлось побывать почти во всех полках кубанцев и сталинградцев. И что бы казаки и танкисты ни делали, главная тема их разговоров — прошедшие бои. Это неиссякаемый источник рассказов о самых удивительных подвигах личного состава.

При выезде в Леонополь (там стояло два полка дивизии полковника Гадалина) мы проезжали мимо казаков, ремонтировавших конское снаряжение. Они удобно устроились возле уцелевшей стены разбитой хаты и, ловко орудуя шилом и дратвой, вели о чем-то оживленный разговор. «…Принят в партию посмертно», — услышал я обрывок фразы и невольно натянул повод своего рыжего дончака. Казаки, увидев меня, встали. Я слез с коня, подсел к ним и спросил:

— Кого приняли в партию посмертно?

— Да це-ж нашего гвардии лейтенанта Винокурова, что погиб в Бармашово. Добрый був хлопец. Грудь… — он широко развел руки, — во! И не меньше, а крутая, ну… як у вашего коня. Говорят с одного удара вбивал сваю заподлицо с водой. А голосина — два Шаляпина разом. Душа була, як солнце — одинаково добрая для всих. Ну, конечно, всякие там микробы на солнце гибнут, это само собой. Ворвались в тот день фрицы в Бармашово, а пробиться на запад не могут. Стало на их пути подразделение лейтенанта Винокурова. Дело доходило до рукопашной. Ох и нарубал он их, як пшеницу в косовицу. Пробились гитлеровцы на флангах и окружили подразделение. И видно уже сами не рады стали, да раскружиться не могут. Так и бились весь день. Все погибли, один лейтенант остался — с оторванной рукой, с вырванным боком, с разорванной щекой и одним уцелевшим глазом, а жив. Поднялся он с саперным топором в руке навстречу фрицам да как запоет: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…» Фрицы от одного вида его в ужасе кинулись, кто куда. Так и помер, не допев песни, на ногах помер стоя. Потом уже упал. — Казак смолк. Молчали все, потрясенные его рассказом. — Вот, разбирали его заявление в партию… Погиб он, как коммунист. Приняли в партию посмертно.

В штабе дивизии я встретил начальника политотдела полковника Костина и спросил о лейтенанте Винокурове. Его светлые глаза затеплились. Он мягким движением руки откинул полу шинели и, опуская руку в карман брюк, сказал:

— Парткомиссия утвердила решение партийной организации саперной роты считать лейтенанта Винокурова членом партии с момента подачи заявления. — Он вытащил из кармана блокнот. — Имею привычку записывать… Подробности его гибели вы знаете?

— Да. Говорят он был богатырем.

— Настоящий богатырь, не знающий страха воин. До последних минут жизни он вел дневник. Вот посмотрите.

Я взял блокнот и прочел: «Немцы пьяны, лезут напролом… Казаки — народ, не знающий страха в борьбе. Игнатенко уничтожил 11 немцев, Иващенко — 9 немцев. Бенацкий ранен, но дерется с прежней яростью…

Немцы лезут с диким остервенением. Мы окружены. Отбито 10 атак. Нас осталось семь человек. Будем биться до последнего. Пусть знают, как дерутся казаки-гвардейцы».

Блокнот начальника политотдела был заполнен примерами подвигов. Вспомнилось единоборство пулеметчика зенитной установки сержанта Петухова с тремя стервятниками «МЕ-110». Раненный, он сбил одного мессера и помог казакам отбить атаку.

— Вы знаете, товарищ командующий, — заметил Костин, кладя блокнот на место, — нам не приходится особенно-то организовывать пропаганду подвигов и массового героизма. Если казак увидел удаль молодецкую своего товарища, не успокоится, пока все об этом знать не будут. Да еще и в станицу напишет, «какой есть его друг, а в бою — названый брат».

И действительно, в дни подготовки к новой наступательной операции мы узнали много удивительных, героических историй. Тут был и любимец казаков парторг эскадрона отважный лейтенант Джигирей. В бою под Михайловкой он с противотанкистами отражал сильные контратаки немцев. Пуля сразила его, но возле него нашли смерть несколько десятков гитлеровцев. Из уст в уста передавали о новом подвиге Героя Советского Союза младшего лейтенанта А. К. Каштанова. Под Снигиревкой его батарея отразила неоднократные атаки танков. Просматривая газету «Сталинград», я обратил внимание на очерк Миколы Рудь «Двое из танка № 17». Очерк большой, на всю страницу. Быстро пробежал его. Так и есть, — танк врывается в населенный пункт и, стремительно маневрируя, расстреливает скопления пехоты, подминает орудия, ударом брони разрушает автомашины, сеет панику, ужас и смерть в рядах противника. Схватываю строки: «Сивков спокойно написал на клочке бумаги потрясающие по силе убеждения и великой правды слова: «в крайнем случае погибнем, но в плен не сдадимся… Оставляем для себя по 2–3 патрона».

Я тут же позвонил генералу Танасчишину и спросил:

— Значит не вырвался из Снигиревки младший лейтенант Сивков?

— Вырвался, товарищ командующий.

— Как? Ваша газета пишет, что погиб.

— Это случилось уже в селе Явкино. Он повторил свой беспримерный подвиг. Поздно вечером 14 марта ворвался в село и, маневрируя по улицам, создал видимость действия целого подразделения. Поднялась паника. На улицах возникли пробки, пустозвонная стрельба, крики… А танк врывался в места таких скоплений и вершил правосудие над фашистами. Но случилось несчастье. На окраине села танк попал в противотанковый ров. Оставшиеся в живых Сивков и его радист Крестьянинов отбивались, как истинные сталинградцы. Но сами понимаете… Только не самоубийством все кончилось, как говорили. Связали они все имеющиеся у них противотанковые гранаты и взорвали себя. Это, видимо, потому, что гитлеровцы, в конце концов облепили танк и стали агитировать их сдаться. В тот момент, когда на танк забрался какой-то чин, знавший русский язык, танк взорвался… Еще один момент, товарищ командующий. Одну минуту… — пауза. — » Вот, Исса Александрович, последние строки дневника читаю: «Просим сообщить родным и товарищам, что мы выполнили свой долг перед любимой Родиной…»

— Трофим Иванович, прошу вас представить мне материалы на посмертное присвоение товарищам Сивкову и Крестьянинову звания Героя Советского Союза.

— Уже готово, товарищ командующий, сегодня представим. Забыл доложить: наши разведчики, первыми ворвавшиеся в село, увидели, как досталось фашистам от советского танка: одних убитых — более сотни, десятки развороченных автомашин, повозок и многое другое.

И всюду, где бы мне ни приходилось бывать в эти дни, рассказывали о лихих атаках и хитроплетенных маневрах; об ударах из засад и о дерзких налетах на вражеские колонны; о кровавой косовице под Березнеговатое и Снигиревкой.

…20 марта в помещении местной школы было людно и шумно. На стенах широкого коридора, который, видимо, служил школьникам местом для проведения торжественных мероприятий, висели схемы прорыва и боев за узловые пункты рейдовой операции. До начала совещания командиры корпусов, дивизий и полков, их заместители и начальники политотделов, штабов и другие руководящие генералы и офицеры стояли на улице группами, покуривали и шумно беседовали о том, как неотвратимо рушится «конгломерат племен и народов» — Империя Гитлера. Слышен голос начальника политотдела кубанского корпуса полковника Карева:

— Читали заявление английского министра авиации Синклера? Он утверждает, что за первые три месяца этого года на Германию сброшено сорок восемь тысяч тонн бомб. Гитлеровцы ответили только двумя с лишним тысячами тонн.

— Это потому, что бомбы, запланированные для них, переадресованы на наши головы, — резко заметил кто-то.

— Вот-вот, а то ведь Синклер намекает, что это заслуга противовоздушной обороны Англии.

У собеседников, оседлавших длинную скамейку, другая тема, их беспокоит открытие второго фронта.

— Пока союзники соберутся его открывать, это будет уже третий фронт, — убежденно говорит генерал Головской.

— Кому ты отводишь роль второго фронта? Он, собственно, уже возник в Югославии. Скоро произойдет взрыв народной войны против фашистов в Чехословакии и Румынии, Болгарии, Польше, Венгрии и в других странах Европы.

— В Румынии руководство «Отечественного фронта» уже опубликовало свою программу. Вот слушай. — Полковник Хоруженко разворачивает маленькую, в один лист, корпусную газету и читает: — «Первое — немедленный выход из германской войны и присоединение к демократическим странам. Второе — изгнание немцев из Румынии. Третье — свержение правительства Антонеску…» Остальные пункты в таком же духе.

Собеседники обсуждают судьбы Европы, тонко понимая «бумеранговую» политику наших союзников и ясно представляя перспективы и трудности нашего пути к победе.

Мне было приятно начать разбор с поздравлений по поводу убедительной победы в рейдовой операции и награждений присутствующих боевыми орденами. Для пользы предстоящей наступательной операции основное внимание обращалось на недостатки, имевшиеся в управлении войсками и боевыми действиями в ходе проведенной рейдовой операции. Но надо сказать, что частично они порождались причинами, независящими от командования соединений и Конно-механизированной группы. Значительные коррективы в управление и в ход боевых действий вносило отсутствие надежного воздушного прикрытия. Был такой случай. Ставлю по радио боевую задачу генералу Танасчишину. Связь внезапно прерывается. Оказывается, бронетранспортер с радиостанцией разбомбили. Комкор чудом остался жив. Посылаю к нему самолет связи «У-2», последний из оставшихся в группе. Но и его сбили «Мессершмидты». Время потеряно.

Авиация немцев изматывала наши части непрерывными бомбоштурмовыми ударами, а мы не могли противопоставить ей нашу истребительную авиацию. Только ночью мы развивали боевые действия в полную мощь и наверстывали упущенное. Если бы Конно-механизированная группа имела надежное прикрытие с воздуха, то все свои задачи мы выполнили бы во много раз успешнее и по времени, и по оперативным результатам.

Многих неприятностей можно было бы избежать, если бы некоторые приданные мне командующим войсками фронта истребительно-противотанковые артиллерийские полки не отставали в ходе рейда из-за сильной распутицы. А какие оперативные возможности открылись бы перед нами, если бы успел подойти приданной группе танковый корпус.

Впрочем, обо всем этом на разборе я не говорил. У нас было что обсудить из категорий субъективного характера.

Но, откровенно говоря, несмотря на серьезный, острый и принципиальный разбор недостатков, они воспринимались всеми под впечатлением высокой оценки, которую дали нам за рейдовую операцию командующий войсками фронта генерал армии Р. Я. Малиновский и представитель Ставки Верховного Главнокомандующего Маршал Советского Союза А. И. Василевский. Об этом говорили наполненные сдержанной гордостью глаза сидящих в зале генералов и офицеров — людей хорошо знающих цену жизни и смерти, цену борьбы и победы. Да и моя настроенность была, видимо, на одной со всеми волне. Совершенно другая атмосфера возникла, когда последовали указания, нацеливающие на подготовку к предстоящей наступательной операции.

21 марта 1944 года на командный пункт Конно-механизированной группы прибыли представитель Ставки Верховного Главнокомандующего, командующий войсками 3-го Украинского фронта, командующий военно-воздушными силами фронта и другие руководящие работники. Все произошло внезапно. Короткая радиограмма… И вот на обычную поляну за селом через ровные промежутки времени приземляются один за другим несколько самолетов «У-2». Из первого выходит командующий военно-воздушными силами фронта генерал-лейтенант В. А. Судец. Стройный, худощавый и энергичный, он выглядит молодо. Владимир Александрович оживленно приветствует меня и, не дав опомниться, начинает говорить о наболевшем.

Командующий войсками 3-го Украинского фронта генерал армии Р. Я. Малиновский и командование Конно-механизированной группы у переправы через Южный Буг. Март, 1944 год.

— Знаю, Исса Александрович, что ты мысленно наносишь страшнейшие «бомбовые удары» на мою голову, но пойми: совершенно дикая грязь, аэродромы развезло до предела.

Я перехватываю его мысль.

— Все понимаю, Владимир Александрович, но когда строится дом, обязательно возводится крыша…

Мы с удовольствием прервали неприятный для обоих разговор. На посадку шел самолет командующего войсками фронта. Генерал армии легко спрыгнул с крыла, показывая завидную молодцеватую упругость мышц. Он с теплой улыбкой принял мой рапорт, сказал весьма приятные слова поздравления по поводу только что проведенной рейдовой операции и, дотронувшись до плеча, как бы раздумывая, произнес:

— Чтобы успешно осуществить идею мощного удара с фронта, необходим был взрыв изнутри, но его-то нам и не хватало. Конно-механизированная группа в этой операции произвела такой взрыв. Готовься, Исса Александрович, мы запустим такую же «мину» на Одесском направлении.

Тем временем на наш импровизированный аэродром-поляну сел самолет товарища Василевского. Маршал Советского Союза не стал выслушивать рапорт. Взял меня под руку и, направляясь к машинам, сказал:

— С особым удовольствием поздравляю тебя с высокой правительственной наградой — орденом Ленина.

Хата, в которой находилась моя «резиденция», стояла почти на выходе из села — невзрачная, в одну просторную комнату. В ней было подготовлено все необходимое для работы. В соседней хате наш штабной повар сержант Сергей Лазарев готовил тематические блюда, которые, по его замыслу, должны были потрясти воображение столь высоких гостей. Потомственный повар, он был художником своего дела.

Маршал Советского Союза прямо с порога начал развивать свои мысли о предстоящей наступательной операции.

— Слушай внимательно, — предупредил он. — Войска 4-го Украинского фронта на всем протяжении вышли к Южному Бугу. Этот рубеж обороняют войска, заранее подтянутые сюда из оперативной глубины. Они и составили третье, ухудшенное издание 6-й армии. Общая картина ее боевых порядков такова: 44-й армейский корпус занимает предмостный плацдарм — «укрепленный район Николаев» и южнее. Западный берег лимана обороняет 72-й армейский корпус особого назначения. По нашим сведениям ему подчинены 15-я немецкая, 4-я и 24-я румынские пехотные дивизии и 5-я авиаполевая дивизия. На участке от Петровского до Терноватый «благоустраивается» 17-й армейский корпус. В его состав включены боевые группы 30-й и 9-й пехотных дивизий. Наконец, к югу от Вознесенска — 29-й и 59-й армейские корпуса, а также соединения армий «А». Правое крыло группы армий «А» составляет 3-я румынская армия. Генерал-полковник Холлидт сосредоточивает усилия на создании трех предмостных плацдармов: Вознесенск, Трихаты, Николаев. В глубине воздвигается несколько оборонительных полос. Особенно торопливо оборудуются рубежи рек Тилигул и Днестр.

В то же время войска 3-го Украинского фронта ведут напряженные бои с целью захвата и закрепления плацдармов в районах Константиновки, Александровки, Новой Одессы и ликвидации предмостного плацдарма противника в районе Николаевки. 2-й Украинский фронт генерала армии Конева мощной танковой группировкой продолжает развивать наступление к Днестру, охватывая с севера группу армий «А» генерал-фельдмаршала Эвальда Клейста, а заодно и часть войск генерал-фельдмаршала Эрих фон Манштейна.

Наша танковая группировка — магнит, который притягивает к себе силы противника. Так вот, чтобы не дать возможности перебросить к северу часть сил из группы «А», принято решение возобновить наступление войск 3-го Украинского фронта в общем направлении на Одессу.

Маршал Советского Союза откинул со лба прядь волос и кивнул командующему фронтом:

— Ставь задачу, Родион Яковлевич.

Малиновский вполне серьезно, как будто от этого зависело, какую задачу он поставит, спросил:

— Обедом кормить будешь?

— Лучшие казачьи блюда и добротные донские и кубанские вина. Сервировка современно-полевая.

— Тогда звони своему соседу генералу Чуйкову, вместе пообедаем.

Наш разговор с командармом 8-й гвардейской был коротким.

— Здравствуй, Василий Иванович, у меня большое начальство. Советую с собой иметь… отменный аппетит. Как, понял меня? Прием.

— Понял правильно. Через мгновенье буду, — ответил он и положил трубку.

Малиновский довольно улыбнулся.

— Ну, а теперь продолжим. 46-я и 8-я гвардейская армии сегодня ночью должны захватить плацдарм в районе Троицкое, Новая Одесса. Конно-механизированная группа, в случае успеха, вводится в прорыв в полосе 8-й гвардейской армии. Задачу мы в дальнейшем уточним, а пока отрекогносцируйте маршруты и переправы, установите связь с соединениями первого эшелона и приведите свои войска в полную боевую готовность. Следует иметь в виду, что за рубеж Южного Буга немцы будут драться с предельной решительностью. Потеря его означала бы для них, во-первых, полную изоляцию, а значит неизбежный разгром крымской группировки; во-вторых, мрачную перспективу потери, так называемой, «Транснистрии», а это в свою очередь оголяет морские коммуникации между Крымом и Турцией, Румынией и Болгарией.

Пока мы обсуждали возможные варианты ввода в бой Конно-механизированной группы, цели и задачи рейдовой операции, прибыл генерал-полковник В. И. Чуйков. Мы быстро согласовали с ним вопросы взаимодействия, договорились с генералом Судец об авиационном прикрытии Конно-механизированной группы при вводе ее в прорыв и в период рейда на Одессу. Закончив работу, мы продолжали разговор за обеденным столом. Он определялся, конечно, интересами надвигающихся событий.

— Представьте себе, — с жесткой иронией говорит Маршал Василевский, — мы «вторгаемся» в пространство, наименованное его превосходительством Маршалом Ионом Антонеску трескучим словом «Транснистрия». Одесская область и вдруг — «губернаторство Транснистрия».

— Кто там у них сидит на этом «троне»? — спросил Василий Иванович.

— Есть такой профессор Георгий Алексяну. Он назначен губернатором еще в августе тысяча девятьсот сорок первого года. Этот прохвост, я должен сказать, классического типа обосновал необходимость производства работ по пуску оборудования Одесского порта для вывоза в Румынию промышленного оборудования и сырья с оккупированной территории. Вскоре Антонеску через своего вице-секретаря по делам морского флота контр-адмирала Н. Пейш распорядился выделить для этой цели десятки миллионов лей. И если бы не партизанское движение в районе Одессы и действия партизанских отрядов одесских катакомб, уверяю вас, вся промышленность города была бы вывезена в Румынию. Неудовлетворенный «мягкотелостью» профессора, Антонеску заменил губернаторство Алексину военной диктатурой Потопяну. Сейчас бешенство румынской охранки, так называемой «сегуранца» и военно-полевого суда — «куртя марциала», руководимых абвером и гестапо, достигло кульминации.

— Партизаны одесских катакомб сообщают, — дополнил комфронта, — что особенно свирепствует командующий войсками города Одессы генерал Н. Гинерару. Среди присланных документов попалось интересное донесение, в котором полковник Ника, префект жандармерии, с застенчивой сдержанностью пишет командиру 12-й пехотной дивизии, что жандармские отряды не в состоянии стать хозяевами положения в городе.

— Да, они в Одессе находятся действительно на поло жении того премудрого пескаря, который «жил дрожал и помирал дрожал». Вспомните, как в прошлый ноябрьский праздник на колокольне Успенского собора взметнулось красное знамя.

Так, за беседой мы уверенно справились с не мудреным, но, прямо скажем, мастерски приготовленным обедом. После обеда высокое начальство улетело на КП фронта. Впереди надвигались исключительно важные события.

В эти дни танкисты и казаки били челом двум «богам»: солнцу и генералу Судец. И даже байку такую сложили: «Если солнце подсушит землю, а Судец «закроет» небо, ох и разгуляются казаки-кубанцы на тылах фашист-германцев». Нашлись и такие, что уже начали складывать песню:

По радио мчатся победные вести.

Казачья волнуется кровь.

Вперед на Одессу — наш город чудесный.

Кто его знает, правда это или нет, но старики рассказывают, что, когда казак бьет да еще песню слагает — душа его в великой решимости пребывает, к славе своей готовится.

Умеют хорошие слова найти старые казаки, когда возле них удалая молодежь собирается. Готовят тогда они их к тяжелым испытаниям. Очень одобрительно слушают на собраниях и митингах, носами гутарят только у костра, попыхивая трубкой, или когда соберутся у походной кухни. Перед боями старые казаки становятся говорливыми. А дела предстояли действительно трудные.

Дело в том, что пространство между Южным Бугом и Днестром буквально заштриховано с севера на юг ветвистыми оврагами, балками, лощинами, реками, речками и ручьями. Крутое, холмистое правобережье и заболоченные долины создавали для нас большие трудности в форсировании реки. В то же время облегчали противнику оборону. Населенные пункты в здешних местах ютятся, главным образом, на западных скатах балок, лощин и рек, поэтому могут служить опорными пунктами, прикрывающими дорожные направления. Следовало также учесть, что в рейдовой операции мы базируемся, в основном на грунтовые, проселочные и полевые дороги и колонные пути, а они во время дождей раскисают не меньше черноземной целины.

Радиостанции смонтировали в бричках-тавричанках; все что возможно: вьюки, брички, тачанки… загрузили боеприпасами без всяких норм. Усилили медико-санитарные эскадроны бричками (раненых в рейде приходится возить с собой), на первый случай эти брички тоже загружали боеприпасами. В танковых частях каждый танк, кроме основной заправки ГСМ и боекомплекта, дополнительно пристраивал по бортам по две бочки горючего и масла, а на моторном люке (так, чтобы не закрывать жалюзи) до двадцати ящиков со снарядами. Все автомашины были подготовлены для повышенной проходимости. Словом, все делалось с учетом опыта только что проведенной операции.

27 марта 1944 года. Конно-механизированная группа все еще в прежнем районе и в полной боевой готовности. А в районе Троицкого и Новой Одессы продолжаются жестокие бои, но время, когда можно будет бросить подвижную группу войск вперед, в прорыв, еще не настало. Только в конце дня почувствовалось приближение кризисного момента. В 17.00 мне подчинили 42-ю истребительную артиллерийскую бригаду, находившуюся в Новом Буге, 3-ю зенитную дивизию МЗА и два полка PC, находившиеся в Новой Одессе, и другие части. А буквально через 40 минут было получено боевое распоряжение — выдвинуться в район населенных пунктов Васильевка, Ново-Украинка, Отрадовка.

Под покровом ночи войска Конно-механизированной группы сосредоточились в новом районе. Обстановка изменилась. На правом крыле фронта 57-я армия генерал-лейтенанта Н. А. Гагена и 37-я армия генерал-лейтенанта М. Н. Шарохина еще ночью прорвали оборону противника между Константиновкой и Вознесенском. Там обозначился успех, но напряжение боев не спадало. Во второй половине дня командующий войсками фронта поставил нам новую боевую задачу: «К утру 29 марта сосредоточиться в районе Александровки и Вознесенска, переправиться по мостам 37-й армии и наступать в общем направлении на Березовку, Раздельную…»

К утру следующего дня мы должны были захватить район Березовки. Это боевое распоряжение выдвигало целый ряд совершенно новых неотложных задач, что требовало от войск значительной дополнительной нагрузки.

Когда густые сумерки погасили багровый закат, и в небе тревожно замерцали первые звезды, началось движение к переправам 37-й армии. И снова дорога превращается в какое-то чудовище, издающее скрежет и скрип, рокот и храп. От всего этого в голове стоит сплошной гул, временами он куда-то проваливается, и тогда наступает тишина, мысль переносится к переправам и дальше к Березовке, Раздельной и к Одессе.

В полночь мы прибыли в село Болгарюц. Тут выяснилось, что в отведенном для форсирования районе готовых переправ на Южном Буге нет. Высланные заранее группы инженерной рекогносцировки обшарили каждый метр реки и в полной растерянности доложили эту тревожную весть. Нужно было немедленно уточнить обстановку. Пришлось срочно послать генералу Корженевичу лаконичный запрос: «Прошу уточнить, где и какие переправы возведены или возводятся на участке Александровка, Вознесенск». Когда был получен ответ, то оказалось, что имеется лишь одна переправа в совершенно другом районе, около села Акмечеть. Здесь был наведен односторонний тяжелый понтонный мост. Через него переправлялся 23-й танковый корпус. Мне было приказано поднять войска к северу и начать переправу вслед за танковым корпусом.

К утру в районе Александровки скопилось три корпуса, много отдельных бригад и частей, артиллерия и обозы 37-й армии, которые переправлялись также у Акмечети. Мне стоило большого труда пробиться к переправе. Командир корпуса генерал Ахматов был в отчаянии.

— Понимаешь, первый же танковый полк расшатал мост, у некоторых понтонов вырвано дно, одна самоходка затонула. Пришлось приостановить переправу, чтобы отремонтировать и усилить его, — выпалил он на одном вздохе и с досады хлопнул по кожанке. Его серые глаза метнули искры, а острые скулы побледнели от напряжения.

Я взглянул на свои пылевлагозащитные. Стрелки показывали 10.40. «Значит только вечером возобновится переправа танкового корпуса, а где-то в полночь мост освободится для нас».

На подходах к переправе начали создаваться пробки. Хорошо еще, что погода резко ухудшилась, густая низкая облачность затруднила действия вражеской авиации. Однако на случай налета вражеской авиации все соединения и части пришлось несколько отвести от реки, рассредоточить и замаскировать. Зенитные части развернулись для прикрытия района переправы. Были приняты все меры для ускорения ремонта моста, но фронт работ был слишком узок.

Перед вечером, часов в пять, на переправу прибыл генерал армии Малиновский. Я доложил реальные возможности ремонтных работ и намечаемые сроки переправы войск. В связи с этим командующий войсками фронта уточнил задачу генералу Ахматову. Он должен был с утра начать наступление в стыке между 37-й и 46-й армиями, которые успешно продвигались вперед.

— С вами, Исса Александрович, условимся так, — сказал командующий фронтом. — Задача остается прежней — рассечь 6-ю армию немцев по линии Березовка — Раздельная. Исходный рубеж остается также прежним — Авангард, Новый Хутор, Цветков. Но начало действий с исходного рубежа не по времени, а по радиосигналу, например, «999-марш», повторенному трижды. Как только группа закончит переправу и сосредоточение, давайте этот сигнал и вперед. Войска первого эшелона будут знать, что Конно-механизированная группа своими главными силами перешла в решительное наступление. Об оперативной обстановке на фронте соседей вы будете своевременно ориентированы.

— Для изучения обстановки в полосе ввода в бой от каждого корпуса и кавалерийских дивизий в войска первого эшелона направлены оперативные группы офицеров.

— Правильно сделали. Поторопитесь с переправой. Завтра не позднее середины дня надо начать движение для ввода в бой.

Командующий войсками фронта уехал.

Танки Конно-механизированной группы нам удалось переправить засветло. Затем пустили кавалерийские дивизии и мотопехоту бригады Завьялова и механизированных бригад. Нагрузку на мост дали предельную. Все шло в хорошем темпе, организованно. Правда, нашелся один чересчур ретивый казак, который со своей одноконной бедаркой старался пробраться на мост раньше всех. Среди огромного потока войск он делал умопомрачительные зигзаги, протискивался, пробивался, умолял… Сначала это даже забавляло. Но когда из-за него стали возникать пробки и беспорядок, начальник переправы приказал ему двигаться в темпе колонны. Тогда он тут же обратился прямо ко мне.

— Не могу, товарищ командующий, — взмолился казак, — старшина приказал быть у него на той стороне с горячей пищей в семь ноль-ноль. Вы уж дозвольте мне пробиться.

Только что доведенных до бешенства казаков взорвало раскатистым хохотом. Не сдержался от улыбки и я. Ездовой воспринял это по-своему и рванул с повозкой вперед…

Уже совсем рассвело, когда мой передовой командный пункт двинулся на правый берег. Ехали мы верхом между автомашинами. Настил прогибался, упругие потоки воды перекатывали через него, было далеко не безопасно. На правом берегу послышались крики. Остановился. Оказывается на середине реки с моста сбило бричку. Она быстро погрузилась в воду и потянула за собой коней и ездового, который тщетно пытался выпрячь их. Сильным течением их относило вниз. Какой-то казак скинул шинель и с ножом во рту бросился в воду. Он быстро догнал лошадей, обрезал нагрудники и постромки. Лошади, почуяв облегчение, поплыли к берегу. С ними, ухватившись за гривы и хвосты, выплыли и казаки. Ездовым, не покинувшим в беде своих коней, был казак Зубенко. Поразительнее всего было то, что он почти не умел плавать. Выручил его казак Гнедов. Героев переправы быстро переодели в сухое белье и дали по чарке — согреться.

К середине дня переправа в основном была закончена. В 14. 00 в эфире появился радиосигнал «999-марш». Из Александровской излучины Южного Буга начали движение предбоевые порядки Конно-механизированной группы. 14-я, 15-я гвардейские механизированные и 36-я танковая бригады, составившие первый эшелон мехкорпуса, развивали наступление на правом фланге через Доманевку, Мостовое для удара по Березовке с севера. Его открытый правый фланг обеспечивала 13-я гвардейская мех-бригада. Остальные силы корпуса эшелонировались в глубине, чтобы иметь свободу маневрирования и возможность наращивания удара из глубины. Дивизии кавалерийского корпуса со своими средствами усиления наступали левее на более широком фронте. 10-я гвардейская кавалерийская дивизия через хутора Барышовка, Долгие могилы, Кудрявцев, Трохмана наносила удар по юго-восточной части Березовки, а затем должна была захватить рощу в изгибе железной дороги и станцию. 9-я гвардейская кавдивизия нацеливалась в обход Березовки с юга, с таким расчетом, чтобы к исходу 30 марта овладеть населенными пунктами Владиславка и Викторовка. 30-я кавдивизия наступала во втором эшелоне корпуса уступом влево за дивизией генерала Тутаринова, обеспечивая совместно с ней левый фланг группы. Дивизиям первого эшелона были приданы довольно мощные истребительнопротивотанковые и зенитные артиллерийские группы. Был создан также сильный резерв. В последний момент перед выездом вручили телеграмму комфронта Малиновского: «Командующему КМГ генералу Плиеву. Желаю успехов в окончательном разгроме ненавистного врага. Надеюсь обнять лично вас в городе Одессе».

Новая рейдовая операция началась. Конно-механизированная группа набирала энергию для прорыва в оперативный тыл третьего издания 6-й армии немцев. Уже к середине дня передовые отряды корпусов и дивизий захватили рубеж речки Чичиклей. Мы сразу направились туда с передовым командным пунктом. Эта небольшая речка сейчас, ввиду распутицы и половодья, для форсирования представляла немалую трудность. С пологого косогора была хорошо видна широкая балка с крутыми берегами. На дне ее и течет Чичиклея. Мне ее не видно, но я знаю, что полая вода залила всю балку и разжижила илистое дно, сделала ее почти непроходимой.

Перед нами крупное село Мостовое. От него в разные стороны тянется несколько дорог. Правее, насколько видит глаз, цепь домов, садов и огородов, прижавшихся к не высоким, но довольно крутым скатам правобережья. Это почти слившиеся друг с другом несколько сел. Ближайшее к нам село называется Крутая гора. Каждое село — опорный пункт. Такой рубеж обороны труднодоступен сам по себе. А если иметь в виду, что с прорывом его создавалась непосредственная угроза тылу группировки противника, противостоящей 46-й армии, то можно было ожидать, что командование 29-го армейского корпуса сделает все, чтобы выстоять здесь. Наш замысел прост. Смассировать огневой удар на узком участке севернее села Мостовое и прорвать танковым тараном. А южнее его осуществить прорыв между опорными пунктами, обойдя Мостовое с запада.

У Крутой горы слышен гул боя. Орудия прямой наводки и самоходки бьют по огневым точкам противника, расположенным на окраине села. К берегу на большой скорости приближаются наши танки с десантами. Они быстро перестраиваются в колонны и с ходу устремляются в воду, нащупали брод. Выйдя из речки, танки вновь разворачиваются в боевой порядок и, поддерживая друг друга огнем, врываются в село. Из села Мостовое артиллерия начала бить по подступам к Крутой горе. До нас доносится неприятное урчание пролетающих снарядов. Часть нашей артиллерии переносит огонь туда. Немецкие батареи смолкают. Прекрасное взаимодействие. Слышен голос офицера-оператора:

— Товарищ командующий, 9-я гвардейская кавалерийская дивизия танко-кавалерийской атакой прорвалась южнее села Мостовое.

Мне подумалось: «На рубеже речки Чичиклея обороняются сильные заслоны. Они пытаются выиграть время, чтобы главные силы успели отойти на реку Тилигул и закрепиться на ее рубеже». Немедленно было передано генералу Тутаринову новое распоряжение: «Дивизии стремительно развивать наступление на Лидневку и, охватывая Березовку с юга, овладеть рубежом Зброжковка, Завадовка». Данный маневр создавал благоприятные условия для быстрого разгрома вражеских заслонов.

Эти два пункта располагались на реке Тилигул в двух-пяти километрах западнее Березовки. Захват их отрезал пути отхода березовской группировке. «Конечно же, генерал Холлидт решил дать бой на реке Тилигул, — думал я, направляясь в 10-ю гвардейскую кавдивизию, наступающую на Ново-Черниговку. — Южнее Березовки река постепенно разливается в лиман Тилигульский, местность там вся изрезана оврагами и балками, а на его западном берегу, как по заказу, раскинулись холмы, с которых простреливаются все подступы к восточному берегу». Вспомнилось: разведчики докладывали, что на нашем направлении дерутся 384-я, 333-я и 258-я пехотные дивизии немцев. Видимо, они успели отойти на Тилигул.

Сумерки разлились по низинам, с моря потянуло прохладой. Пришлось накинуть на плечи бурку. Впереди слышна разноголосица боя: глухой рокот моторов, непрерывно, взахлеб бьют пулеметы, короткими и длинными «строками» их дополняют другие огневые средства, изредка ухают гранаты — это танковые подразделения и казачьи эскадроны с пулеметными тачанками налетели на вражескую колонну, невесть откуда появившуюся впереди нас, в самом центре боевых порядков группы. Их уже не видно, и мы на слух выдерживаем расстояние, готовые в любой момент вступить в бой.

Постепенно на горизонте появляется множество оранжево-багровых закатов. Их отблески отражаются на лицах всадников. Горят села родной Украины, гневными зарницами отражаются пожарища, на лицах танкистов и казаков. Неожиданно из лощины выскакивают всадники. Они осаживают охваченных клубами пара коней. Пожилой сержант спрашивает кого-то:

— Кто тут командует колонной?

— Докладывайте, — приказывает ему полковник Компаниец.

— Вон за тем холмом, — он указал влево, — движется колонна румын, около полка пехоты, до дивизона артиллерии и большой обоз.

Генерал Головской доложил, что его части ведут бои по уничтожению небольших колонн противника.

Все подобные мелкие и крупные «метеориты», проникая в плотные слои боевых порядков Конно-механизированной группы, разумеется, быстро сгорали. Но для этого требовалось немало времени и усилий. Это была в общем-то необходимая, но не предусмотренная приказом фронта дополнительная нагрузка.

Командир 30-й кавалерийской дивизии генерал-майор В. С. Головской.

Наши кони, натыкаясь на убитых, то и дело шарахаются из стороны в сторону. По земле стелется пороховая гарь и терпкий запах горелого волоса и кожи, едкий дым бензина и солярки.

В полночь передовые отряды механизированного корпуса и 10-я гвардейская кавдивизия ворвались в Березовку. Этот успех обрадовал меня.

Все-таки Березовка какой ни есть, а город, к тому же — мощный узел сопротивления. Через него от Южного Буга на запад проходят железная и шоссейная дороги — важнейшие для 6-й немецкой армии и единственные для 3-й румынской армии пути отхода на запад. К четырем часам ночи стрельба стихла. И как заключительный аккорд уличных боев — раздался взрыв на реке. В воздух взлетел мост березовской переправы.

Нетрудно понять, почему противник оборонял Березовку без особого боевого энтузиазма. Этот городок лежит в большой котловине, образованной сходящимися здесь крупными балками. С высот, расположенных вокруг него, просматривается и простреливается каждая улица, каждый дом. Южнее Березовки высоты заняты противником. Прежде чем выйти к Тилигулу, надо сбить врага с освоенных позиций.

Мне было понятно, что принцип — «взять с ходу», в данном случае не пройдет, ночью тоже будет трудно. Река Тилигул — коварное дитя природы. Набухшая от половодья, она покоится в долине, которая достигает одного километра ширины. Берега заболочены, дно илистое, топкое. Основной оборонительный рубеж противника оборудован на командных высотах, протянувшихся грядой по правому берегу Тилигула. Вся местность перед ними, как на ладони. За рекой перед высотами проходит двадцатиметровая насыпь. Разведка боем, которую провели по моему приказу все соединения группы, установила, что первая позиция оборудована траншеями полного профиля с ходами сообщения. В ходе разведки боем кавалерийским дивизиям удалось создать и удержать незначительные плацдармы. Они в какой-то мере обеспечивали работы по наведению переправ.

На рассвете мне удалось провести рекогносцировку на участке 4-го гвардейского Сталинградского мехкорпуса и 10-й гвардейской кавдивизии. Генерал Танасчишин, командный пункт которого располагался в каменном доме на юго-западной окраине города, встретил меня на улице.

— Подождем еще немного, до рассвета, — предложил я, здороваясь.

— Хорошо, тут с чердака все видно.

Улица была грязная, и до такой степени разъезженная, что невозможно определить, где колейная дорога, где пешеходная часть улицы. Всюду валялись трупы гитлеровцев, разбитая боевая техника, какие-то бумаги, тряпки, доски, оконные рамы. Жители не успели еще подобрать тела убитых стариков, женщин, детей.

— Ночью не видно было. Сейчас местные жители наведут порядок: распоряжение дано, — сказал генерал.

— Гитлеровцы не люди, а настоящие вурдалаки!

— Кто, кто? — не расслышал Трофим Иванович.

— Вурдалаки, — повторил я, — по старинному поверию славян, вурдалаки — это воскресшие мертвецы, сосущие кровь живых людей.

— Румынские фашисты успешно подражают своим хозяевам, — гневно произнес Танасчишин. — Вот прочтите, это я сорвал со стены.

Он подал мне объявление, подписанное румынским претором — начальником районной управы. «…Господин генерал, командующий просит поставить в известность жителей:

1. Село, в котором будут обнаружены партизаны, будет совершенно уничтожено». Далее перечислялись еще более грозные кары.

Мне вспомнилось, как в помещении школы, куда мы заехали, чтобы развернуть рацию и передать донесение об освобождении Березовки, вошла старая женщина и с глубоким возмущением рассказывала о том, что по приказу префекта Березовского уезда полковника Леонида Пот жгли учебники и географические карты Советского Союза.

— Взрослые люди, а того не поймут, — сказала она, — что Советский Союз не на картах, а в душе народной вписанный. — Женщина приложила конец платка к глазам, громко шмыгнула и, улыбаясь сквозь слезы, закончила: — Ну, да теперь все устроится.

К нам подъехал «виллис». Оттуда выскочил офицер в кожаной куртке. Спросив разрешение обратиться, он доложил комкору.

— Пехота просит усилить огонь. Подразделение Соколова держится на той стороне, но им головы поднять не дают.

В этот момент послышался какой-то совершенно дикий свист с завыванием. Мы мгновенно юркнули за угол. Воздух рвануло с такой силой, что нас бросило на землю. Стена дома треснула и развалилась, предательски открыв нас мириадам мечущихся осколков. Вокруг остервенело рвались снаряды. Били специально по командному пункту. Затем фонтаны взрывов перескочили к переправе, где саперы самоотверженно восстанавливали взорванный мост. Перед домом зияла воронка, невероятно большая для тех снарядов, которые только что рвались около нас. «Виллиса», на котором приехал офицер связи, на месте не оказалось.

— Надо создать саперам условия для успешной работы. Подавите противника хотя бы там, откуда ведет он огонь по району переправы.

Снова, теперь уже где-то в центре, раздались сильнейшие взрывы.

— Похоже, что бьют из орудий большой мощности, — предположил Трофим Иванович.

— Так оно и есть. Большая мощность предназначена для объектов особой важности. Это делает нам честь, — ответил я.

Рекогносцировка показала, что прорыв здесь, против Березовки, потребует огромного напряжения времени и жертв. Почти полуторакилометровое совершенно открытое заболоченное пространство в любой момент может быть изрешечено шквальным пулеметно-автоматным и артиллерийско-минометным огнем.

У меня родилось решение, которое тут же было изложено в виде боевого распоряжения. «Одновременно с подготовкой прорыва здесь у Березовки предпринять действия по форсированию реки в районе Завадовки. Дальнейшее наступление развивать в общем направлении Рауховка, поселок Котовского, Андреевка». Эти населенные пункты лежали вдоль грейдера, идущего на Сталине, в то время как кавалерийские дивизии должны были наступать южнее, через отроги многочисленных балок. Такое своеобразие местности также наложило отпечаток на мое решение.

— Главный удар будет наноситься южнее, в направлении Викторовка, Нейково, то есть в обход противника, противостоящего мехкорпусу. — Танасчишин делал пометки на рабочей карте. — После прорыва, центр тяжести главных усилий перемещаем на направление вашего корпуса. Создайте из отборных частей сильный передовой отряд, который должен во что бы то ни стало захватить Сталине. Мой передовой командный пункт будет двигаться в передовых порядках 9-ой гвардейской кавалерийской дивизии. Желаю вам больших боевых удач.

Коноводы подали коней. Мой буйный «Терек», как часто бывает в бою, вел себя неспокойно, нетерпеливо переступал стройными сильными ногами. Стоило мне сесть в седло, как он тут же начал рвать повод вперед.

— Командный пункт советую перенести на северную окраину города, — крикнул я на ходу Танасчишину.

Трофим Иванович кивнул головой и приложил ладонь к козырьку. На его крупном мужественном лице лежала печать усталости и озабоченности. Он сдержанно улыбнулся.

У меня появилось какое-то смутное предчувствие. Я полностью отдал повод, и конь перешел на широкую рысь. Мы миновали рощу, находившуюся между южной окраиной города и железной дорогой. Там вела бой 10-я гвардейская. Шальные снаряды и пули искали где-то рядом своих случайных жертв. Стоило нам переехать через насыпь, как снаряды стали вести себя уже не как шальные. Недолет… перелет… Мы делаем резкий бросок вперед. Снаряды рвутся сзади. И вдруг мой «Терек», будто споткнувшись, на широком аллюре падает наземь с перебитой передней ногой. Я вылетаю из седла, успевая в последний момент сделать рывок влево и оттолкнуться от стремени. Мгновенно вскакиваю. «Терек» через спину валится на бок и бьет ногами по воздуху. Пришлось расстаться с великолепным, на редкость красивым скакуном и пересесть на запасного коня.

На левом фланге, где ведут бой дивизии Тутаринова и Головского, стоит невообразимый вой и гул. Несколько десятков «Юнкерсов», «Мессершмидтов» и «Фокке-Вульфов» кружат свою адскую карусель, вдалбливая бомбы в тяжело израненную степь одессчины, расстреливая ее из орудий и пулеметов.

Неотложные дела операции торопят нас: «Надо успеть… Как только прекратится налет вражеской авиации — немедленно атаковать». Мы ускоряем ход коней. Рядом со мной скачет коновод, кубанский казак Горбынь. Лицо его, серое, как эта степь, уже изношено временем и переживаниями. Он прижимается поближе и, наклонившись, говорит:

— Быть непогоде!

— Не видно, чтобы портилось.

— Так-ить «Чалая» храпит. Опять же трясет мордой, закидывает ейную — к ненастью это. Да и солнце надысь зашло в морок, дым стелется; к тому же сорока лезет под стреху.

Я улыбнулся и добавил ему в тон: «Да к тому же наши асы не появляются в небе».

Массированный налет вражеской авиации вынудил предбоевые порядки наших соединений еще больше расчлениться по фронту и в глубине. Кавалерийские дивизии укрылись по балкам и оврагам. Сильный воздушный налет немцы произвели и на Березовку. Зная, что в 9-й гвардейской кавдивизии находится мой заместитель, генерал Горшков, я направился прямо к генералу Головскому. Ему отводилась главная роль в той тактической комбинации, которую мне захотелось провести, чтобы ускорить форсирование Тилигула.

Едва успели мы с ним поздороваться, он сразу доложил трагическую весть.

— Минут сорок тому назад разговаривал с генералом Ждановым. Он искал вас. Доложил, что тяжело ранен командир корпуса генерал-лейтенант Танасчишин.

— Свяжитесь со Ждановым.

— Доложите, как это случилось.

Мне хотелось говорить как можно спокойнее, но кажется не получилось.

— Трофим Иванович только что скончался. В 11.40 он был тяжело контужен разорвавшейся бомбой на юго-западной окраине Березовки, а через пятьдесят минут скончался на своем КП, — доложил мне Жданов.

— …Примите, Владимир Иванович, командование корпусом. Буду у вас через час.

С пологого холма, возвышающегося перед Степанов-кой, на котором расположился КП генерала Головского, хорошо видны справа боевые порядки завьяловцев. Они готовятся к атаке в направлении хутора Падурец. Еще дальше, перед Викторовкой, окапываются казаки генерала Тутаринова. Видна и роща перед Березовкой.

— Какая здесь глубина реки? — спрашиваю у командира дивизии.

— Около метра, а ширина — метров двадцать-двадцать пять. Вон там от Гуляевки начинается лиман. Он показывает влево, и мне хорошо видно в бинокль и это синее село и такая же синяя гладь лимана.

Все села и хутора в этих местах синие. Каждую весну хозяйки белят избы, добавляя в известку много синьки. Поэтому их хаты и имеют синий оттенок.

— Ваша дивизия, Василий Сергеевич, должна прорваться через Степановку, с ходу форсировать реку в пешем строю и развивать наступление на Нейково, отрезая пути отхода противнику, обороняющемуся на высотах за рекой западнее Березовки. Наступление возобновляет вся группа. Атаку начнем через полчаса. Правее вас наступает мехкорпус.

Закончив разговор, я поднялся, чтобы взглянуть, выдвигается ли 9-я гвардейская дивизия на исходный рубеж, что делается на участке 5-й отдельной мотострелковой бригады Завьялова. В первый момент даже не разобрался. «Неужели полки бригады уже подошли к самой окраине Степановки. Но почему они начинают отходить?» Взглянул в бинокль и понял — это контратака немецкой пехоты и танков. Радости моей, казалось, не было конца. Еще бы, у нас две дивизии выдвигаются для удара — одна на Викторовку, другая южнее Степановки,_:А вместо того, чтобы упорно обороняться на заранее оборудованных позициях, противник покинул их и открыл нам свои фланги для удара.

— Видите? — бросил я комдиву.

— Вижу, товарищ командующий, и понял вас, — ответил возбужденно Головской.

— Как только они втянутся в бой с завьяловцами, удар нанесите по флангу, атакуйте Степановку и развивайте наступление на северо-запад, в направлении четырех курганов. Тутаринов скует противника ударом на Викторовку. Ему надо только уточнить время атаки.

Не отрываясь взглядом с поля боя, мне удалось по рации тут же уточнить боевую задачу комдиву Тутаринову. Были хорошо видны стоящие на скатах нашей высоты (она тянулась на север километров десять) орудия истребительно-противотанкового дивизиона. По мере приближения танков они все чаще вздрагивали, разговаривая с врагом на грозном языке металла и огня. Танк, опрометчиво вырвавшийся далеко вперед, вдруг закружился на месте и стал. Из подбитой машины выскочили немцы и бросились бежать назад. Когда они пробегали мимо встречного танка, раздался сильный взрыв. Машину охватило черным дымом, а фашистские танкисты мгновенно куда-то исчезли. Воздух потряс еще один взрыв.

— У них там поставлено внаброс минное поле, — объяснил комдив.

— Давай сигнал «вперед!»

Где-то сзади нас загудели моторы. Танки и самоходные орудия как бы нехотя выползли из-за оврага и начали медленно разворачиваться в боевой порядок, поджидая, когда подойдут остальные. Потом моторы дружно взревели и устремились вперед через боевые порядки кубанских полков. Казаки с боевым кличем устремились вслед за ними. Немцы поздно поняли свою оплошность с контрударом. Дивизии Головского и бригада Завьялова смяли боевые порядки противника и ворвались в Степановку. 9-я гвардейская подхватила атаку соседей и блестящей, в казачьем стиле, атакой разгромила гарнизон Викторовки.

— Ну, теперь, Василий Сергеевич, считай прорвали мы коварный Тилигул. Поеду к Жданову… Надо проводить Трофима Ивановича в последний путь.

Самому не пришлось видеть, как казаки Головского с боем форсировали Тилигул, но мне докладывали, что это была поистине грандиозная картина массового героизма. Здесь мне хочется привести выдержку из политдонесения начальника политического отдела 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса полковника Карева. Он приводит этот боевой подвиг как пример высокого политико-морального состояния личного состава корпуса. Подвиг описан здесь по-фронтовому лаконично и сухо, но каждое слово в нем тем и дорого, что написано оно под свист пуль, под грохот бомб и снарядов, написано в тот памятный день — 31 марта 1944 года.

«Для того, чтобы овладеть населенным пунктом Степановка, — говорится в политдонесении, — личному составу 30-й Краснознаменной кавалерийской дивизии надо было под огнем противника перейти по пояс в ледяной воде через реку Тилигул. И эта задача была с честью выполнена. Река была форсирована, село взято с бою и преследование противника продолжалось дальше. Бойцы и офицеры дивизии, промокшие В студеной холодной воде, в морозную снежную погоду продолжали преследование, не имея возможности обогреться и обсушиться. Но никто ни слова не сказал об этом. Все рвались вперед».[32]

Полковник Карев чем-то походил на командира 30-й кавалерийской дивизии: то ли своей сдержанной смелостью, то ли внешним обоянием, а быть может просто своей глубокой и трогательной любовью к казакам. Никто никогда не слышал, чтобы он говорил что-то о себе, зато он часами мог рассказывать о своих воинах, их боевых делах. Пока мы с ним ехали в Березовку, он говорил о партийном организаторе 127-го кавалерийского полка, старшем лейтенанте Хакиеве, который, оказывается, с момёнта прорыва сумел провести уже три заседания партийного бюро. На них были приняты в партию те, кто подал заявление перед боем и отличился в бою.

— Вы представляете, товарищ командующий, воин в бою узнает, что он принят в партию, стал коммунистом. Ведь это же наивысшая награда за подвиг.

Хакиев, разумеется, не вызывал членов бюро к себе из боевых порядков, он сам шел туда, где пылал бой.

— Я могу вам уже сейчас доложить, кто первым форсирует следующий водный рубеж.

— Любопытно.

— Коммунист, лейтенант Алешков. На летучем партийном собрании он так и заявил: «Я со своим взводом первым форсирую Тилигул и ворвусь в село». Говорили, конечно, об этом и другие, но у него в душе сам бес сидит.

…Тело генерала Танасчишина лежит в гробу. То же спокойное, сосредоточенное выражение лица, так же сдвинуты брови. Не верится, что это не сон, а смерть сомкнула ему глаза. Начальник политотдела 4-го гвардейского Сталинградского мехкорпуса полковник Козлов говорит о том, что герои, уходя из жизни, остаются в боевом строю, что героический образ их командира, словно гвардейское знамя, будет развиваться над боевыми порядками воинов, напоминая о чувстве великой ответственности перед Родиной, призывая к мести и победе.

Мы выносим гроб с телом боевого друга. Его подхватывают офицеры-танкисты и устанавливают на автомобиль… Трехкратный салют… Машина в сопровождении взвода автоматчиков и эскорта мотоциклистов удаляется в сторону Вознесенска. Там будет предано земле тело генерала Танасчишина.

Дальше 4-й гвардейский корпус уже до конца войны поведет генерал В. И. Жданов.

— Я получил ваше боевое распоряжение, — сразу начал он о делах, как только эскорт скрылся за поворотом. — Вы приказываете по окончании переправы немедленно возобновить наступление и к исходу 1 апреля во взаимодействии с конницей овладеть северной частью Сталино. В то же время передовым отрядом — танками с десантом пехоты овладеть городом и станцией Раздельная. Мы выполним этот приказ в указанное время.

— С выходом дивизии генералов Головского и Тутаринова на правобережье Тилигула обстановка резко изменится к лучшему. Думаю, что к вечеру под покровом ночи противник попытается оторваться от нас, чтобы занять очередной рубеж.

— Что-то непохоже, — усомнился Владимир Иванович, — бомбят район Березовки с таким остервенением, будто здесь решается судьба всей войны. Весь день ведет обстрел дальнебойная тяжелая артиллерия.

— Броды нашли?

— Да, жители показали. До темноты я решил не раскрывать своих карт. Пусть немцы думают, что все надежды мы возлагаем на мостовые переправы.

— Пленные? — Мне было интересно узнать, на что нацеливают немецких солдат.

— Есть какой-то офицер, взятый в глубине обороны. Результат допроса еще не докладывали.

— Давай его сюда. Зайдем к тебе.

В сопровождении автоматчика в комнату вошел среднего роста, сутулый, обрюзгший старик. Он стянул фуражку с седой головы и угодливо поклонился, изобразив на лице дежурную улыбку.

— К вашим услугам, господин генерал, сотрудник организации Тодт, — довольно бойко представился офицер.

Мы были поражены не столько тем, что он прекрасно говорил по-русски, сколько его хорошим расположением духа. Он понял нас и не стал ждать вопроса.

— О, я прелестно себя чувствую, потому что хорошо знаю Россию. У меня хорошая перспектива: я увижу конец войны и возвращение домой. В этот момент дом содрогнулся от взрыва. Улыбка у немца мгновенно спорхнула с лица, глаза шмыгнули глубже под лохматые брови и замерли. Их едва было видно.

— Откуда вы знаете Россию? — спросил Владимир Иванович.

Офицер ответил не сразу, а лишь тогда, когда убедился, что бомбы рвутся где-то в стороне. Он вновь обрел «прелестное настроение» и заговорил как человек, привыкший уговаривать.

— Я имел счастье, господин генерал, еще до первой мировой войны несколько лет работать представителем немецкой фирмы в Петрограде и на периферии. О, уверяю вас, Россию с ее колоссальными богатствами и неисчерпаемыми людскими резервами победить невозможно. Я старый гамбургский купец и знаю, что говорю.

Мы невольно улыбнулись.

— Что это за «организация Тодт»?

— Это организация, изучающая экономические возможности новых районов империи, — уклончиво ответил купец и сразу же изменил направление мысли: — Но ее деятельность свертывается. Я уверяю вас, господа генералы, что отступление наших войск (я имею в виду принадлежность к нации, а не нацистам, это, поверьте мне, большая разница) будет непрекращающимся. Вы спросите меня: почему я так утверждаю? О, у меня есть чутье. Так вот, чтобы вы знали, руководство организацией Тодт, приданной командованию группой армий «Юг», выехало в Венгрию. Да, да, оно покинуло Россию, а это, поверьте мне, говорит о начале конца империи Гитлера. Я был в командировке на юге… и вот…

— Отправьте его, Владимир Иванович, пусть живет надеждами на возвращение домой.

Капитан настороженно выслушал мои слова и торопливо закончил:

— Можете мне поверить, Гитлер окончательно запутался. Но не это главное, его разногласия с генеральным штабом обрели такую энергию, при которой, уверяю вас, остановиться можно только в пропасти…

Мы вышли на улицу. Небо хмурилось, обволакиваясь тяжелыми свинцовыми тучами. Подул холодный ветер. «Быть непогоде» — вспомнился мне прогноз казака Гор-быня. На фоне мрачного, будто прогнувшегося неба с диким ревом метались черные тени «Мессершмидтов» и «Фокке-Вульфов». Вокруг них искрились взрывы зениток, прочерчивались пунктиры трассирующих траекторий.

— Восемь стервятников уже сбили, — сказал Владимир Иванович и тут же добавил: — а вот и девятый.

Самолет вспыхнул необыкновенно ярким пламенем и, описав крутую дугу, стал удаляться на запад, снижаясь и оставляя за собой шлейф густого дыма. Под его черным следом появились два белых купола.

— Кто у тебя исполняет обязанности начальника штаба? — спросил я Жданова.

— Мой заместитель подполковник Тобулко — грамотный, деятельный оператор.

Я подозвал полковника Компанией.

— Доложите положение 30-й и 9-й дивизий.

— Обе дивизии и бригада Завьялова, товарищ командующий, продолжают развивать наступление из района населенных пунктов Викторовка и Степановка в направлении хуторов Падурец, Пьяногорка. Дивизия полковника Гадалина медленно развивает успех. Он почему-то засиделся, хотя для прорыва рубежа у него наиболее выгодные условия: закрытая местность, узкий участок реки, наличие брода, наконец, успех соседей.

— Ну что ж, передайте командиру дивизии, теперь ему остается перейти к преследованию. Пусть не упустит момента отхода противника. Так и передайте. Позже буду у него. Владимир Иванович, — обратился я к генералу Жданову, — вы мне доложили, что решили возобновить наступление, как только стемнеет. Значит, у вас все готово?

— Да, все в полной боевой готовности. 13-я мехбрига-да уже начала обходный маневр через Завадовку.

— Хорошо. Сейчас 17. 30. Ровно через тридцать минут произведите двадцатиминутный, но мощный артналет по переднему краю обороны противника и форсируйте реку через броды и на подручных средствах. В 18.30 вся наша пехота должна атаковать высоты за Тилигулом. К строительству моста, кроме наших саперов, привлечь местное население.

Ровно через тридцать минут вся корпусная и приданная артиллерия обрушили на скаты высот, обращенных к востоку, мощный огневой налет. И сразу же на берегу появилась наша пехота. Солдаты несли с собой доски, жерди, бочки, связанные пучки прутьев, фашины… словом, все, что попало под руку. Они ускоренным шагом преодолели заболоченную долину и бросились вплавь через реку. Мы выдвинулись вперед. Вскоре поступило первое донесение об успешном развитии наступления. «Овладел железной дорогой, — доложил Жданову командир 14-й мехбригады полковник Н. А. Никитин, — атакую высоту 119,9. Второй мотострелковый батальон продвигается в обход станции Рауховка с юго-запада…»

Обходный фланговый удар казачьих дивизий и пехоты Завьялова захлестнул оборонительные позиции противника. Оказывая ожесточенное сопротивление, гитлеровцы медленно отходили вдоль дороги, загибая свой левый фланг к Рауховке.

…То особое упорство, с которым командование группы армий «А» стремилось как можно дольше удерживать район города Березовки, объясняется серьезными причинами не только оперативного, но и политического характера. Важным являлось то, что одновременно с действиями главных сил фронта уже сам выход Конно-механизированной группы в район Березовки перекрывал все дороги, по которым могли отойти на запад войска противника, противостоящие центру и южному крылу 3-го

Украинского фронта. По существу 6-я немецкая и 3-я румынская армии оказались «в мешке», главный выход из которого «перевязала» Конно-механизированная группа. Дальнейшее развитие нашего наступления грозило поразить основные жизненные центры боевого организма группы армий «А» генерал-фельдмаршала Клейста. Впрочем уже не Клейста, а генерал-полковника Шернера.

Мне в то время не было известно, что в одну из мартовских ночей личный самолет Гитлера «Кондор» приземлился на аэродроме города Николаева. В него сел единственный пассажир. Это был Эвальд фон Клейст. «Кондор» тут же поднялся в воздух и взял курс на Лемберг (так гитлеровцы именовали Львов). Здесь он встретился со своим коллегой — командующим группой армий «Юг» генерал-фельдмаршалом Эрих фон Манштейном. Интересная деталь. Клейст вел 1-ю танковую армию на Кавказ, а Манштейн выводил ее через Ростов, спасая от разгрома. Впрочем, у Клейста в это время были не менее ответственные задачи — спасение всей группы армий «Юг», понесшей невосполнимые физические и моральные потери на Волге и Дону. Вскоре оба они были доставлены в Оберзальцберг. Фюрер наградил их «рыцарскими крестами» и… снял с занимаемых постов. Причина? Она, разумеется, кроется в поражениях, которые понесли войска неудачливых полководцев, так считал Гитлер. По его мнению, Клейст и Манштейн в новых условиях не способны быть полноценными исполнителями его «военного гения».

Кто же виноват? Бывшие фельдмаршалы, перешедшие в клан ученых-историков, считают, что виноват Гитлер.

Читая их творения, видишь: в оперативных планах немцев была заложена прочная основа победы. И они достигли многого. Но вот в руководство войной начал вмешиваться фюрер, и по его недомыслию в делах военных срывались или сводились к поражению блестяще начатые операции. Утверждения: «Гитлер не давал на это согласия», «Гитлер болезненно воспринимал…» и так далее, стали уже притчей во языцех. Но они зря размежевываются. Если говорить только о военной стороне дела, то надвигающаяся катастрофа еще больше объединила творческую мысль всей военной школы гитлеровской Германии. Однако в борьбе старого с новым — таков извечный двигатель истории — победила передовая советская стратегия, оперативное искусство и тактика, победили Советские Вооруженные Силы, победил наш передовой общественный строй, на котором они базируются.

Впрочем, я несколько отвлекся. Кроме военной, оперативной причины столь ожесточенного упорства немцев под Березовкой была причина и политическая. Отойти — значит бросить на произвол судьбы 3-ю румынскую армию. Это может вызвать нежелательные осложнения с правительством Иона Антонеску. По газетам мы знали, что он выразил Гитлеру недовольство тем, что Румыния потеряла более четверти миллиона солдат и заявил, что не может больше посылать на Восточный фронт новые соединения.

На железнодорожной станции Раздельная стоит последний на Советской земле семафор, который может еще преградить путь на запад эшелонам гитлеровцев с награбленным богатством советского народа. Но на пути к этой станции перед нами лежит крутобрегий Большой Куяльник. На него, словно бусы на суровую нитку, нанизаны синие села и хутора. Через десяток километров течет, очень похожий на своего старшего брата, Малый Куяльник. Он примечателен тем, что его, хотя и не очень обильные, воды образуют Хаджибейский лиман, отделяющий своим устьем знаменитую одесскую Пересыпь от города. До Раздельной около сотни километров. Впрочем на войне расстояние нельзя считать по карте, а тем более заранее. Иногда, чтобы продвинуться вперед на пять километров, надо несколько раз атаковывать и откатываться, маневрировать, делая обходы, охваты и снова атаковывать уже с флангов и с тылу в обратном направлении и только потом идти вперед.

Новый командующий войсками группы армий «А» генерал-полковник Фердинанд Шернер не принес новых веяний на южное крыло советско-германского фронта. События развивались примерно в той же последовательности, что и в междуречьи Днепра и Южного Буга. Снова над левым флангом группы армий «А» нависла мощная группировка советских войск. Снова войска 3-го Украинского фронта прорвали оборону, теперь уже на Южном Буге. Снова Конно-механизированная группа вышла на оперативные тылы третий раз наспех восстановленной 6-й армии генерал-полковника Холлидта. И как прежде, в жарком пламени боев снова быстро сгорают его оперативные резервы, рушится связь и управление войсками, парализуются тылы: прекращается продовольственное снабжение и боевое питание войск, эвакуация раненых, выдыхается боевой дух, и его место заполняет гнетущее чувство обреченности, деморализованные войска вновь охватываются паникой.

С утра 1 апреля начал моросить мелкий холодный дождь и мокрый снег. Дороги превратились в труднопроходимую трясину. Кони, вытянув шеи и подавшись вперед, надрываясь, тянут брички-тавричанки и пулеметные тачанки. Около автомобилей, артиллерийских тягачей, орудий и другой боевой техники натружно дышат бойцы, помогая моторам проворачивать завязшие в грязи колеса. Танки идут по правой обочине. На них, как говорят солдаты, пальцем ткнуть некуда, десантники сидят впритирку друг к другу. Какой-то шутник кричит: «Эй, казак, давай к нам с кобылой, потеснимся!»

Части движутся туда, откуда доносится грозный гул боя. По левой обочине навстречу медленно ползет плотная колонна пленных. Они направляются в Березовку, куда уже подошли части 46-й армии. Во главе этой колонны вижу моего старого знакомого, пожилого казака Жукова. Он заметно преобразился. На нем почти новая смушковая кубанка, домашний бешмет и чекмени. Только та же сеть лукавых морщин под копной седых волос, да та же набитая махрой трубка во рту, запах от которой может за версту коня с ног сбить.

Показания пленных и дерзкие действия наших разведчиков помогают раскрыть намерения генерала Холлидта. Перед Конно-механизированной группой появились две новые — 97-я горнострелковая и 17-я дивизии немцев. Усиленные заслоны их спешно закрепляются на высотах южнее села Котовское. Главные силы возводят рубеж обороны по западному берегу реки Большой Куяльник. Вторая полоса обороны готовится по линии реки Малый Куяльник. На эти позиции должен отойти противник. Теперь перед нами уже шесть дивизий. Две из них полнокровные.

Кавалерийские дивизии, танковые и механизированные бригады ведут яростные атаки, стремясь на плечах отходящей пехоты ворваться на промежуточные позиции. Мы обгоняем части второго эшелона, чтобы более оперативно управлять боем на рубеже населенных пунктов Даниловка, Котовское, Нейково, Чигирик. «Если с ходу прорвать не удастся, — вспомнилось мне предложение генерала Пичугина, — целесообразно главными силами мехкорпуса нанести удар в обход балок и высот с северо-запада». Мой заместитель генерал-майор Горшков, докладывая обстановку на открытом левом фланге, где наступала дивизия Головского, выразил другое мнение: «Чернозем развезло так, что у коней подковы отрывает; если продолжать обход Екатериновки, потеряем много времени и еще больше вымотаем личный состав. Лучше прорывать промежуточные рубежи на узких участках, создавая решающее превосходство в силах и средствах». А мне подумалось, хорошо в данный момент сочетать смелый обходный маневр с прорывом слабо занятых участков на узком фронте. Но, чтобы внести уточнения в боевые задачи и перенацелить соединения на новые направления, потребуются новые затраты сил и времени.

Командование Конно-механизированной группы поздравляет разведчиков с успешным выполнением боевого задания.

Наступление в оперативном тылу противника развивается далеко не всегда равномерно: кто-то вырывается вперед, кто-то засиживается на захваченных рубежах. Ведь у противника здесь нет заранее организованной обороны в том виде, как на главной полосе обороны. Поэтому условия конкретно слагающейся обстановки для каждого соединения и части внутри Конно-механизированной группы складываются, как правило, по-разному. Очень важно поэтому умело использовать успех даже одной части в интересах развития операции группы в целом. Вот тут-то и нужно стремительно и дерзко маневрировать в любое время суток: вырвался вперед на фланги и на тылы — помоги соседу.

Решив понаблюдать, как будет протекать бой на указанном рубеже, приказал подполковнику Завьялову быть в готовности развить успех там, где он обозначится. Генералу Жданову: решительнее развивать действия вдоль дороги Березовка — Раздельная, частью сил обходным маневром овладеть селом Котовское. Главное, самое главное сейчас не длинномаршрутные обходы, а предельно дерзкий натиск в развитии успеха, особенно ночью; короткие, мощные удары по флангам, стремительный темп движения вперед.

Уже остались позади предбоевые порядки. Мы выехали к отдельному скотному двору с пристройками, одиноко стоящему на холме. От него открылась типичная для этих мест панорама уходящей на юг широкой балки с приютившимися здесь селами и хуторами. Где-то там севернее — село Котовское. Всего в полутора километрах от него ведут жестокий бой с противником части механизированного корпуса. Встретив сильную противотанковую оборону, генерал Жданов предпринял обходный маневр с севера силами 36-й гвардейской танковой бригады с десантом пехоты. «Если сталинградцы прорвутся, румынские войска не заставят себя ждать», — подумалось мне.

В воздухе послышался гул «Юнкерсов-87». Одна девятка, вторая… пятая. Я невольно взглянул на часы: 14. 45. По тому, где они начали кружить и пикировать, определяю рубеж бригад мехкорпуса. «Там по дороге движется и 152-й иптап[33]кубанцев. Видимо, и он попал под удар авиации».

Правее того места, где мы стоим, видны боевые порядки гвардейской конницы. Они наступают вслед за танками к балке между хуторами Соколово и Красина. Перед ними, цепляясь за каждый выгодный пункт местности и отчаянно сопротивляясь, отходят части немцев. Наши танки наступают на их боевые порядки, из-за балки с высоты бьют орудия, короткими очередями строчат пулеметы. Недалеко от нас танки быстро разворачиваются и открывают огонь по противоположной высоте. Снаряды рвутся то ближе, то дальше огневых позиций орудий противника и, наконец, накрывают их. Я снова перевожу взгляд на наши танки, догоняющие гитлеровцев. Маленькие, темные фигурки останавливаются на склоне…

Ворвавшись на плечах противника в Соколово и Красина, славные гвардейцы-тутаринцы с ходу прорвали оборону и обошли с юга село Джугастово. Мне не были видны боевые порядки 10-й гвардейской дивизии, поэтому приказал уточнить обстановку на его направлении. Офицер оперативного отдела доложил:

— 10-я гвардейская дивизия, используя успех соседа слева, — он сделал ударение на эти слова, — ведет бой за село Джугастово.

Как всегда, мужественно вел бой генерал Головской. Он не стал рваться напролом через высоту 112,8, а отборным отрядом, усиленным танками, артиллерией, пулеметными тачанками, сделал бросок в обход ее и ударом с фланга и тыла овладел селом Гудевичево. С высоты противник бежал. Мне казалось, что Василий Сергеевич, командир смелый, предприимчивый, в данном случае ослабляет внимание к прикрытию действий Конно-механизированной группы в целом со стороны Благоево. Но, оказывается, нет, он прежде всего убедился, что там нет достаточно опасной группировки противника.

Вот уже второй час 4-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус подвергается неистовым атакам «Юнкерсов». Генерал Жданов докладывает о потерях. К счастью, погода резко ухудшилась, начался густой снегопад и дождь. 36-я танковая бригада ворвалась в Котовское с севера и в скоротечном бою разгромила его гарнизон.

Все соединения Конно-механизированной группы перешли к решительному преследованию противника, начавшего поспешный отход к реке Большой Куяльник. Это были изнурительные версты боевого пути, наполненные непрекращающимися ночными боями. Темная, непроглядная ночь. Порывистый ветер хлещет в лицо леденящий дождь и мокрый снег. Каждый шаг требует неимоверных усилий. Наши транспорты с боеприпасами, пулеметные тачанки, минометы, орудия, автомашины — буквально все приходится руками вырывать из грязи.

Отходящие части противника, связанные тяжелыми транспортами и вообще хуже приспособленные к преодолению таких нечеловеческих трудностей, не могут оторваться от наших передовых частей. Поэтому по параллельным дорогам, ведущим к Ново-Николаевке и к Евгеньевке, движутся не просто войска, движется жестокий бой. Немецкие солдаты, ввиду безвыходности положения, большими партиями сдаются в плен. Грязные, изможденные, пугливо озирающиеся, они напоминают зверя в клетке. По словам пленного из штабной роты 144-го полка горнострелковой дивизии «в частях царит страшная неразбериха и паника. Все перемешалось. Многие командиры, охваченные страхом, отдали приказ об уничтожении запасов бензина, продовольствия и боеприпасов. Командир 36-й роты снабжения лейтенант Лакс, например, все уничтожил, сжег. Его солдаты разбежались».

Всю ночь мы тщетно пытаемся связаться со штабом фронта по радиостанции «РСБ», смонтированной на повозке. Приданная нам фронтовая радиостанция «Американка» несколько отстала, но радисты, как всегда, находят выход из положения. Теперь они связываются через станцию «РАФ». Хорошо, что мы захватили две запасные «РСБ» на повозке и «РБ» на вьюках. Рано утром настраиваемся на нужную волну и получаем боевое распоряжение командующего войсками фронта. «Противник продолжает отход большей частью сил на Тирасполь и частью сил в направлении Одессы», — говорилось в нем. От Конно-механизированной группы генерал армии Р. Я. Малиновский требовал «решительного броска вперед с задачей — к исходу 2. 4 овладеть районом Раздельная»[34]. Ставились также решительные задачи 23-му танковому корпусу, 37-й и 46-й армиям. Указывалось, что «боевые действия ночью не прекращать…»

Это боевое распоряжение было подписано в 16. 40 1 апреля 1944 года. Взглянул на часы: 5.00 2 апреля. Значит в течение ночи мы действовали верно — и по направлению, и по времени, и по духу. Но было ясно, что разгулявшаяся непогода замедлит развитие боевых действий в Приднестровье.

Рассвет наступал медленно, будто нехотя. Сквозь мутную пелену дождя и снега едва просматриваются высокие берега Большого Куяльника, с которых сползают к реке улицы Ново-Николаевки. Вплотную к ней справа примыкает Силовка, а слева Евгеньевка. Впечатление такое, будто это одно село вдоль всего берега. За ними почти двухкилометровая пойма реки и гребень высот, которые надо взять во что бы то ни стало на одном вздохе. Сделать это невероятно трудно. Ведь уже несколько суток шли непрерывные бои без отдыха и сна, без нормального питания.

Мимо нас вдоль лесопосадки движется батарея 32-го гвардейского кавполка. Кони с трудом переставляют ноги, казаки идут, ухватившись за лафет или опершись на ствол. Какой-то казак неверными шагами сходит с дороги. К нему устало подходят два товарища.

— Павло, а Павло! Ды ты што, до атаки це ж не скоро, проснысь.

— И скажи ж ты, — шутливо добавляет другой, — як в бой, так Павло спать под куст.

Шутка батарейцев вносит оживление, но бодрость не приходит. Ильченко встряхивается, что-то бормочет и пристраивается к подразделению. Мне вспоминается чей-то рассказ об этом храбром казаке, о его бесстрашии в бою под Ново-Петровкой.

Чувствуется чрезмерная усталость казаков. Но отдыха давать нельзя, сейчас дорога каждая минута. Втягиваться в затяжные фронтальные бои и лобовые атаки тоже нельзя, в рейде они «смерти подобны». Только при наличии предельно высокого темпа и широкоманевренного характера боевых действий, опережающих действия противника, может быть достигнута внезапность, упреждение в нанесении удара, возможны победа в бою и успех в операции.

Учитывая, что рубеж Силовки, Ново-Николаевки и Евгеньевки успела занять 335-я пехотная дивизия немцев, а подходы к ее позициям представляют собой непроходимую грязь, преодолеть которую уже само по себе стоит предельного напряжения, целесообразнее было не делать никаких рокировок. Не теряя времени, решительно атаковать, а для наращивания усилий из глубины использовать 30-ю кавалерийскую дивизию. Она подтягивалась к участку между дивизиями первого эшелона, находясь в боевой готовности, развить успех там, где он быстрее обозначится — или на участке Ново-Николаевки, или под Евгеньевкой. Организацию ввода ее в бой пришлось поручить генералу Горшкову.

— Передай Гадалину, чтобы немедленно, не ожидая успеха соседей, атаковал Ново-Николаевку.

Горшков кивнул, дескать, все будет в полном порядке.

Ровно в 8 часов 10-я гвардейская кавалерийская дивизия атаковала Ново-Николаевку. Мне было видно, как полки ворвались в село. Частью сил наступление предполагалось развивать на Козловку. Но этих сил было недостаточно, чтобы овладеть ею, а тем более с ходу форсировать реку и взять высоты западнее. Болотистая пойма Большого Куяльника тянется здесь около двух километров. Надо вовремя подхватить темп атаки и развить ее. Приказ: «Ввести в бой 30-ю кавалерийскую дивизию из-за левого фланга 10-й гвардейской…» Кстати, этот ввод оказывал содействие и успешно действующей дивизии генерала Тутаринова, которая к этому времени развернула свои главные силы и повела наступление на Евгеньевку.

В 9 часов полки генерала Головского в конном строю вслед за танками прошли боевые порядки 10-й гвардейской кавдивизии и двинулись через Большой Куяльник. Вся артиллерия, которая успела выйти сюда, открыла огонь по прибрежным высотам. Полки Головского, используя разведенные броды, бросились в ледяную воду. В этом безмолвном, решительном движении был такой внутренний порыв, что все, кто видел его, поднялись, бросились вперед. И ничто уже не могло остановить казаков. Козловка была взята с ходу.

Как только боевые порядки достигли противоположного берега, артиллерийский наблюдатель подал сигнал переноса артогня. Черные кроны взрывов перенеслись в глубь обороны, казаки бросились в атаку…

— Свяжитесь с генералом Тутариновым, — сказал я радисту.

Дивизия Тутаринова наступала на соседнее слева село Евгеньевку и по времени должна была уже взять его.

Радист монотонно вызывал «Звезду», потом смолк, подправил настройку и передал мне микротелефонную трубку.

— Товарищ командующий, комдив ведет переговор с командиром полка подполковником Гераськиным.

Говорили они на языке кода, вперемежку с немудреным фронтовым лексиконом. Подполковник Гераськин доложил, что полк ворвался в Евгеньевку. «Решил уничтожить группу пулеметов, установленных в церкви, а затем форсировать реку. Иначе перестреляют в пойме реки». Генерала Тутаринова такое решение явно не удовлетворило. Он дал оценку этому решению короткой, но убедительной фразой… Затем комдив приказал сосредоточить полк на западной окраине и атаковать высоту на противоположном берегу, а для подавления огневых точек в церкви выделить орудие прямой наводки и подразделение противотанковых ружей. «Через двадцать минут, вслед за огневым налетом артиллерии, атака», — закончил Тутаринов.

Перехватив разговор комдива, я одобрил его решение и приказал сразу переходить к преследованию противника, так как остальные дивизии корпуса уже ведут бой за высоты, расположенные к западу от Козловки.

— Сейчас будет нанесен удар во фланг противостоящему вам противнику, — сообщил я генералу Тутаринову. Затем приказал генералу Головскому развернуть левофланговый полк и ударить вдоль берега. После выполнения этой задачи полк вывести в резерв командира корпуса.

В этом, в общем-то сильном, маневре таилась и слабость. Вместо наращивания усилий на направлении, где определился успех, они ослаблялись. Перед этим у меня состоялся разговор с генералом Ждановым. Выяснилось, что 4-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус не смог с ходу прорвать оборону в районе Си-ловки.

— Вдоль дороги, — доложил командир корпуса, — мы встретили мощный противотанковый заслон, танки вязнут в балках в непролазной грязи. — Было перечислено с десяток объективных причин, создающих серьезные трудности в развитии боя. Комкор выразил мысль о необходимости рокировки главных сил корпуса к флангу конного корпуса, где местность была более доступна для успешного развития наступления танковой группировки. К тому же здесь намечался успех.

Это было правильно для его корпуса, но неверно для группы в целом. Приказ Жданову был таким — «Оставить часть сил на месте и имитировать подготовку к прорыву. Главные силы корпуса вывести на направление 10-й гвардейской и 30-й кавдивизий в готовности к вводу в бой в направлении Ново-Николаевка, Сталино». Форсирование танков здесь обеспечивали хорошо разведанные броды.

В середине дня мехкорпус был введен в бой для развития успеха кавалерийских дивизий. Сопротивление противника было сломлено. Войска Конно-механизированной группы снова перешли к преследованию. Разгромленные части уже упоминавшихся дивизий противника бросали на дорогах танки, самоходки, орудия, автомашины и другую боевую технику и бежали, полагаясь лишь на собственные ноги. Мы, разумеется, не могли облегчиться подобным образом, чтобы ускорить преследование. Все, буквально все, приходилось тащить с собой. Но преследование продолжалось успешно.

Чтобы не дать противнику оторваться, передовым частям было приказано выбрасывать вперед на пути отхода тачанки с противотанковыми ружьями и из засад расстреливать отходящие колонны, задерживая их движение, рассеивая и разгоняя их.

Этот тактический прием коммунисты быстро распространили во всех полках. Стоило пионеру его, казаку 1-го эскадрона 32-го гвардейского кавалерийского полка Кужарову удачно выскочить с ПТР[35]вперед, устроить засаду и поджечь несколько автомашин, как из-под пера парторга эскадрона старшины Мельникова вышло несколько боевых листков, в которых был описан подвиг коммуниста Кужарова, и даны советы, как лучше делать засады.

Вперед устремились целые подразделения, а затем и части. Весь день под проливным дождем и снегопадом, мокрые и предельно усталые, мы неотступно, с короткими кровопролитными схватками, преследовали врага. Даже прославленная солдатская шинель казалась невыносимо тяжелым грузом на отекших плечах солдат и казаков. И спросил я у казака Остапа Кушнаренко, не сдадут ли силенки, если еще сильнее поднажать? Что никак нельзя дать противнику закрепиться на Малом Куяльнике.

— Пошто нет, товарищ командующий, можно. Ще в два-три раза быстрее можно, — уверенно ответил он.

— Ха, — выдохнул его сосед, — в тебе, Остап, и так вот-вот жила лопнет.

— Так то ж одна. А мы кубанцы-двужильные, но есть и трехжильные, — отмахнулся от соседа Кушнаренко. — Не сомневайтесь, товарищ командующий, выдюжим.

Генерал-полковник Шернер предпринял еще одну попытку остановить Конно-механизированную группу, прорвавшуюся в глубокий тыл армий. Он объединил 3-ю и 97-ю горнострелковые, 256-ю и 335-ю пехотные дивизии и только что подошедшую свежую 127-ю пехотную дивизию в ударную группу. Командующий этой группировкой был назначен, по показаниям пленного офицера, генерал Расп. Штаб группы разместился в хуторе Лазовый. Мне было известно, что Расп командовал 335-й пехотной дивизией, той самой, которой был посвящен приказ генерал-полковника Холлидта с благодарностью за то, что она «с примерной храбростью в атаке и в обороне… пробилась к немецким позициям, захватив с собой всех раненых…» Далее Холлидт выражал «храброй 335-й пехотной дивизии сердечную благодарность». Снова Холлидт благодарит и награждает своих генералов за проигранные бои.

Как бы то ни было, группировка генерала Распа, по показаниям пленных, заняла оборону на высотах западнее и юго-западнее Сталино, то есть по высотам, прилегающим к реке Малый Куяльник. Город лежал в котловине, образованной окрестными высотами. Река делила город на две равные части, западные скаты круто обрывались, образуя многочисленные промоины. Наличие каменных зданий и церкви позволяло создать здесь крепкие опорные пункты и узел сопротивления, подходы к которому могли прикрываться огнем с прилегающих высот.

После боя.

Было уже темно, когда передовые части Конно-механизированной группы, сбив усиленное боевое охранение противника с восточных высот, вышли к реке Средний Куяльник. Здесь в слиянии Среднего и Малого Куяльников и находился городок Сталино. Захват контрольных пленных подтвердил, что в районе Сталино закрепились до пяти дивизий противника. Необходимо было найти «ахиллесову пяту» обороны. Пока что было ясно одно — атаковать ночью и непременно захватить Сталино. «Обходный маневр справа? — прикинул я. — Но для этого надо форсировать две реки и несколько балок. Слева тоже не легче». Невольно представляю, как полки поднимаются и снова, надрываясь, идут сквозь дождь и непроглядную тьму по глубокой и вязкой грязи. «Может быть дать час-другой отдохнуть? Тем временем лучше изготовить артиллерию, организовать работу органов тыла, закончить сосредоточение мотопехоты и танковой бригады, а в полночь начать прорыв на узком фронте? Пожалуй, так лучше».

Штаб Конно-механизированной группы расположился в Марциановке. Это было несколько северо-западнее Сталино.

Офицеры штаба сразу же разъехались по соединениям, чтобы быстрее и точнее довести до руководящих командиров боевые распоряжения, помочь подтянуть все, что отстало, организовать взаимодействие, собрать сведения о расходе боеприпасов и горючего, о потерях и так далее. Эти сведения требовал фронт. Мы, конечно, добросовестно докладывали наши издержки и потребности, заведомо зная, что восполнить их сможем только после операции. А нужда же была большая. Дело в том, что с отрывом от войск фронта, а значит и фронтовых баз снабжения, подача горюче-смазочных веществ, боеприпасов и продовольствия по существу прекратилась. Расход же сразу превзошел все нормы. Бездорожье съедало ГСМ в три-четыре раза больше, а почти непрерывные и, как правило, самые «прожорливые» ближние бои с потрясающей быстротой поглощали боеприпасы. Ведь если столкнулись с врагом грудь в грудь, тут не прикажешь экономно расходовать боеприпасов, не превышать лимита. Часто у казаков стали появляться немецкие автоматы и боеприпасы к ним, гранаты с длинными деревянными ручками, 81-мм мины с дополнительными кольцевыми зарядами (они использовались для стрельбы из наших 82-мм минометов) и многое другое. Большие надежды в этом отношении мы возлагали на станцию и город Раздельная, где находилась крупная база снабжения противника.

С вечера поднялась сильная пурга, температура воздуха резко понизилась, землю сковал гололед. Воспользовавшись этим, хорошо подобранные передовые отряды на широком фронте спустились к реке и под покровом непроницаемой тьмы начали переправляться вброд. Несколько усиленных эскадронов и дивизионов были направлены в обход для перехвата путей отхода противника.

Полки 10-й гвардейской кавалерийской дивизии и бригады 4-го гвардейского мехкорпуса бесшумно подтягиваются на скаты высот перед городом. Мы стоим по колено в грязи и нетерпеливо ждем. Атака в 2.00, по времени, без сигнала, без артподготовки, в полной тишине. Ветер сильный, порывистый. Мокрый снег бьет в глаза, слепит. Впереди вспыхивает «фонарь». Но свет его застревает в снегопаде, не пробивается к земле. Ко мне подходит генерал Головской.

— Дивизия сосредоточилась на исходном рубеже, — докладывает он, — автотранспорт подтягивается, пробиваясь через грязь.

— Двинулись вперед, — говорю я и смотрю на часы — 2.00. Он понимает, что это — о начавшейся атаке города.

Невольно вслушиваюсь, стараясь уловить движение полков. Тишина. Кажется, слышу, как падает снег. Время тянется мучительно медленно. Я почему-то вспоминаю разговор с полковником Каревым перед форсированием Тилигула и спрашиваю Василия Сергеевича:

— Кто у вас первым форсировал Тилигул?

— A-а, мне Карев рассказывает о вашем разговоре. — По голосу чувствую, что генерал тепло улыбается. — Взвод Алешкова действительно первым бросился в реку, но вырвался он на противоположный берег без своего командира. Сразила его немецкая пуля в тилигульской воде.

Он хотел сказать еще что-то, но вдруг послышался далекий треск пулеметов, автоматов, глухие взрывы гранат. Где-то в центре города…

— Доложите обстановку! — приказываю начальнику оперативного отдела.

— 10-я гвардейская ворвалась в город. В районе моста противник оказал сильное огневое сопротивление. Мост взорван. Мотопехота и танки генерала Жданова добивают и очищают восточную часть города от мелких групп противника.

— Передайте полковнику Гадалину: надо во что бы то ни стало захватить переправы и к рассвету во взаимодействии с 30-й кавдивизией овладеть высотами за городом.

Начопер начал передовать боевое распоряжение.

— Задачу, товарищ командующий, я понял, — догадался генерал Головской. — Один вопрос: через южную окраину?

— Да. Прорывать на узком участке, иметь второй эшелон для наращивания усилий и сильный резерв. Возможны контратаки противника.

Малый Куяльник пришлось форсировать снова по разведанным бродам. Обе дивизии к утру очистили от противника правобережную часть города и сосредоточились для атаки высот. Решено было атаку начать после переправы мехкорпуса. К 10 часам мост был исправлен, а через три часа части генерала Жданова закончили сосредоточение на исходном рубеже для штурма высот. Артиллерия противника вела обстрел моста, но ввиду плохой видимости потери у нас были небольшие.

Дружной атакой с фронта и с флангов войска Конномеханизированной группы сбили противника с западных высот, прилегающих к дороге Сталино-Раздельная.

Ко мне привезли группу пленных офицеров 335-й пехотной дивизии.

— Добыча капитана Романюка доложил полковник Компаниец.

Подразделение Романюка было одним из заброшенных в тыл группировки генерала Расп, поэтому важно знать, при каких обстоятельствах взяты пленные. Иногда эти обстоятельства дают ключ к важным выводам.

Ночью эскадрон капитана Романюка незаметно форсировал реку и по лощине обошел опорный пункт немцев, расположенный на высоте. Перед селом казаки спешились и незаметно подкрались к окраине. Разгулявшаяся непогода надежно скрывала отделение старшего сержанта Никитенко, которое ворвалось в один из штабных домов. Дежурный офицер спокойно передавал по рации очередную оперативную сводку в штаб Холлидта. Эту сводку доставили мне. В ней сообщалось, что части дивизии прочно удерживают занимаемый рубеж и ведут работы по его инженерному оборудованию позиций. О наших действиях говорилось: «Казачьи войска, прорвавшиеся в тыл, движутся на Раздольную. Их подход к Большому Куяльнику ожидается…» Время, которое сообщалось в оперсводке, вызывало недоумение. Нас ожидали здесь не ранее как через сутки.

В ходе допроса стала понятна причина столь грубой недооценки наших действий. В штабе 6-й армии и в штабах дивизий никто толком не знал, где Конно-механизированная группа, что она предпримет в дальнейшем. Холлидт даже о своих дивизиях не имел достоверных сведений. Связь и управление тыла дезорганизованы. Только этим и можно объяснить противоречие, часто необоснованные приказы вражеского командования, попадавшие к нам в руки.

Эскадрон Романюка, разгромив штаб дивизии, успел выскочить на дорогу, по которой уже начал отходить один из полков 335-й пехотной дивизии. Казаки были полны решимости задержать противника до подхода главных сил. Но случилось неожиданное. Немцы при первых же выстрелах в беспорядке бросились в степь. Автомашины, танки орудия, минометы и даже тяжелые пулеметы все было брошено на дороге.

Конно-механизированная группа перешла к преследованию противника.

Сбросить нас со своих плеч и размежеваться с нами на местности враг был не в силах. Лишь одна румынская часть с примкнувшими к ней подразделениями немцев оторвалась было и подалась по полевой дороге к озеру. Но этот единственный на данном участке путь был предусмотрительно перехвачен. Там у озера находился в засаде кавалерийский дивизион с самоходной артиллерией. Колонна противника была пропущена к озеру, затем ее прижали к воде и разгромили. Живыми остались только те, кто поднял руки, но сделать это успели немногие, настолько внезапным и эффективным был удар из засады.

Когда казалось, что группировка противника окончательно разгромлена, возникло, как это часто бывает в рейдовых операциях, новое осложнение. Командующий 6-й «армией мстителей» бросил навстречу нам свежую, только что подошедшую 127-ю кавалерийскую дивизию, усиленную двумя полками пехоты. Дивизия эта первоначально выдвигалась куда-то к северу, но в связи с изменившейся обстановкой она была перенацелена против Конно-механизированной группы.

С вечера 3 апреля резко похолодало. Сильный ветер давил густой снежной массой, бил в лицо, слепил глаза. Стараясь согреться, казаки спешились. Они шли боком, подавшись вперед, с трудом сдерживая напор снега и ветра. Шли, сберегая силы коней для атаки Раздельной. Шли на последних запасах физических сил и неистощимой воле. Танки, самоходки, автомашины двигались там, где, казалось, невозможно ни проехать, ни пройти. Их тянули, толкали, подкладывая под колеса и гусеницы бревна, доски, хворост — все, что можно, вплоть до телогреек и шинелей. Люди устали до той крайности, когда угрожающе теряется контроль над собой, притупляется чувство восприятия. Человек становится безразличным даже к опасности.

В этих условиях и произошло неожиданное. В полночь колонна 127-й кавдивизии противника (несколько сот всадников и 50–60 автомашин с пехотой и артиллерией), сама того не ведая, пристроилась за нашим 127-й кавалерийским полком, наступавшим в передовом отряде 30-й кавдивизии. Боевое охранение 138-го кавалерийского полка, двигавшегося в голове главных сил дивизии, обнаружило их. Командир полка подполковник Заборин тут же развернул головные подразделения танков и кавалерии и смело атаковал румын с тыла. 127-й полк, усиленный танками, пришлось остановить и нанести встречный удар. Остальные силы немецкой кавалерийской дивизии были отданы на съедение мехкорпусу и отдельной мотострелковой бригаде. Хорошо, что это произошло после села Лозовый, где противник предпринял новую попытку остановить наше наступление на Раздельную. У меня сохранилась запись, что противник из села был выбит атакой передовых отрядов в 23. 15. Значит разгром вражеской кавдивизии вершился во второй половине этой ночи.

Перед утром вновь пришлось вести бой. Это было в районе Понятовки, последнего населенного пункта перед Раздельной. Мы внимательно следили за ходом боя, находясь в боевых порядках передовых частей.

В каждом движении, в каждом маневре чувствовалась такая усталость, что, казалось, люди вот-вот упадут и уснут. Но они устало, упорно шли вперед, в атаку.

На восточной окраине села казаки и танкисты захватили семь 210-мм пушек, десятки автомашин с разным военным имуществом, большой гурт скота и другие трофеи. Вот, оказывается, откуда били этими тяжелыми системами по району Березовки. Следовательно, Конномеханизированная группа значится на оперативных картах в штабе генерал-полковника Шернера «объектом № 1».

В эти дни все наши разведчики были особенно внимательны и дерзки. Начальник штаба бронетанковых и механизированных войск 3-го Украинского фронта полковник Сергеев предупредил: «Имеются сведения, что на Восточном фронте скоро будет применен новый тип сверхтяжелого танка «Кенигстигр», то есть «Королевский тигр». Штаб фронта требовал вести разведку в этом направлении и о захвате нового типа танка срочно донести. Наши вездесущие разведчики день и ночь обшаривали все «закоулки» и «центральную магистраль» армии Холлидта, но пока на следы «Кенигстигров» не напали. Однако установили, что город и станцию Раздельная обороняют 258-я и остатки 335-й пехотных дивизий и охранные части немцев. Станция забита железнодорожными эшелонами.

Идут и идут казаки, навалившись грудью на упругие порывы дождя и снега. Идут, подавшись вперед, словно в атаку. Шаги короткие, усталые. В них вкладывается вся сила, вся воля. Идут километр, второй, третий… идут вслед за передовыми частями, неотступно преследующими противника.

Еще десяток километров будет длиться эта своеобразная «атака». И в каждой атаке мы несем потери. Вот автомашина юзом скатилась в овраг, и уже ничто не вызволит ее оттуда. Орудие успели отцепить. Его из последних сил волокут на руках вперед метр за метром. У обочины дороги с непокрытой седой головой стоит казак, прощаясь со своим конем. Он снимает с себя бурку и кладет ее на бездыханную грудь боевого друга. И никто не осмеливается сказать ему слова осуждения или упрека. Казаки понимают: в этом жесте, подсказанном душевной болью, человеческая дань нестерпимым тяготам и смерти, принятым боевым другом казака.

Я вглядываюсь в лица бойцов. На всех лежит печать той крайней физической усталости, когда кажется, что нет такой силы, которая могла бы сейчас поднять их в атаку.

…Большак подходит к Раздельной с северо-востока. С севера, прижимаясь к железной дороге, на исходный рубеж атаки выдвигаются соединения 4-го гвардейского Сталинградского мехкорпуса. Вдоль шоссе — гвардейские кавалерийские дивизии кубанцев. Мы стоим у балки и ждем, когда полковник Гадалин выведет свои полки на исходный рубеж, правее большака. Ему ближе остальных. Вдоль лесопосадки должна развернуться дивизия Головского, а напротив южной окраины — гвардейцы Тутаринова. Но для выхода на исходный рубеж ему потребуется больше времени, чем Гадалину.

Из пологой балки показались спешенные всадники. Они почти карабкаются наверх, зло дергая за повод коней. Один из командиров подходит к нам и представляется:

— Командир кавалерийского дивизиона капитан Левченко. — За ним другой: — Командир эскадрона старший лейтенант Куев.

Полки 9-й гвардейской кавдивизии тоже вышли на исходный рубеж атаки. Прибывший офицер связи от Головского доложил, что и его дивизия ждет сигнала атаки. Подошел командир головного 36-го кавполка подполковник Ориночко.

— Почему остановились? спросил я, хотя сам видел почему. Усталые казаки, воспользовавшись паузой, начали устраиваться кто как мог, чтобы несколько минут вздремнуть.

В установленное время атаки части продолжали оставаться на своих рубежах. Они не в силах были сбросить с себя тяжкие оковы предельной физической усталости. «Если их двинуть в атаку в таком состоянии, — подумалось мне, — внезапности не получится, и много появится вдов и сирот в кубанских куренях». Но чем встряхнуть души казачьи, чем снять с них смертельную усталость? В таких случаях мог быть лишь один, но проверенный и верный выход.

Я повернулся к подполковнику Ориночко и отдал приказ на атаку. И через мгновенье по боевым порядкам прокатился один — конечный пункт приказа: «Передать всем: в атаку ведет лично командующий! Атака в конном строю. Сигнал — серия красных ракет». Мне подали хорошего коня.

Никогда еще мне не приходилось столь широко и подчеркнуто оповещать войска, что веду их в атаку сам. В тех случаях, когда это вызывалось крайней необходимостью боя, все получалось по ходу событий как-то само собой. Но теперь во весь свой рост встала зловещая альтернатива: или немедленная мощная ночная атака и большая победа, или затяжной бой на рассвете и огромные потери. Насквозь промокшие и предельно уставшие люди, если их сейчас остановить хоть на один-два часа, будут валиться на землю и засыпать, а значит и замерзать. Свирепо бушующая леденящая пурга «посечет» казаков.

В рейдовых операциях есть много своих особенностей. Командир всегда на глазах у своих воинов, его знают, ему верят. И если командир сам ведет своих бойцов в атаку (таковы старые казачьи традиции) они знают, назад возврата нет. И не было еще такого, чтобы казаки оставляли в беде своего командира.

— Дать сигнал атаки!

В воздухе вспыхнула серия красных ракет. В тот же миг воздух взорвало артиллерийско-минометными залпами, которые не могли заглушить грозное урчание эрэсовских установок. Отдав коню повод, посылаю его вперед. Какое-то время мне казалось, что скачу один, а вокруг свирепствует только пурга. Но вот сбоку поравнялся, а затем обогнал танк. С другой стороны — еще один. В уши бьют порывы ветра, снег слепит глаза. Стрельба все больше и больше нарастает. Сквозь нее прорывается мощный и зловещий рокот и гул атакующих танков и конницы. Ворвавшись на окраину Раздельной, сворачиваю влево и оказываюсь на улице. Соскакиваю с коня, иду к дому. За мной бегут офицеры оперативной группы и радисты. Казаки штабного эскадрона рассыпаются по двору, бегут на огороды, в соседние дома. Мимо нас проносятся эскадрон старшего лейтенанта Куева и гвардейцы 36-го полка. Вся окраина наполняется нервным треском ближнего боя. Обгоняя меня, кто-то из казаков заскакивает в сенцы хаты. Я натыкаюсь на падающие тела. Мимолетного взгляда достаточно — кто падает навсегда, а кто, чтобы мгновенно вскочить. Тут все в порядке. В комнате с печкой у дверей нас «гостеприимно» с высоко поднятыми руками встречают два растерявшихся молодых немецких солдата в форме танкистов. Пока связисты разворачивают рацию и налаживают связь, выхожу на улицу. Быстро светает. Прислушиваюсь к шуму боя. Он доносится со всех окраин этого небольшого, но очень важного в оперативном отношении города. Это большая победа! Победа сначала каждого над собой, а затем над противником!

Наша массированная ночная атака оказалась для гарнизона Раздельной совершенно внезапной. Командиры соединений докладывали об ожесточенных боях особенно в районе железнодорожной станции. Вот как об этом бое вспоминает в своем письме бывший командир 3-го эскадрона старший лейтенант Николай Никитович Василевич. Кстати сказать, из письма я узнал, что на его коне мне пришлось атаковать Раздельную. Он в свою очередь одолжил коня у самого юного Из своих казаков.

«…Когда вы, товарищ генерал армии, начали разворачивать у крайней хаты командный пункт, немцы кинулись кто по огородам, кто по дворам. Наши танки пошли по-над заводями, а мой эскадрон вырвался на улицу. Совсем неожиданно мы оказались около железнодорожной станции. Оттуда начали бить пулеметы. Нас как ветром сдуло с коней. Укрылись за домами и стали продвигаться от дома к дому. Один пулемет подорвали гранатой, другой расстреляли, подкравшись сбоку. Слышим на той стороне станции идет горячий бой. Это дрались другие наши части. Получилось, что станцию атаковали сразу со всех сторон. Перебили мы здесь фашистов бог знает сколько. Все улицы были усеяны убитыми».

Сейчас Николай Никитович работает заведующим складом ГСМ Краснодарводстроя. Вот уже несколько лет товарищи по работе избирают его секретарем партийного бюро.

Прислал мне письмо и капитан запаса товарищ Куев.

«Вы помните, товарищ генерал, — пишет он, — мы с вами первыми ворвались на станцию Раздельная. Левее нас атаковали другие эскадроны. Наш эскадрон врубился в немцев, выскакивающих из эшелона. Магомет Воронов, вскочив в офицерский вагон, столкнулся с офицером, застрелил его и исчез в дверях. Когда я вбежал вслед за ним, он поднимался с пола, а около него лежал гитлеровец. Магомет вытер лезвие ножа с наборной ручкой и простодушно сказал:

— Я ему совсем понятно кричал «Хэндэ хох!» Почему он не понимал?..

Мне осталось только произвести «залп» победы по портрету Гитлера, висевшему на стене большого купе…» Из письма я узнал, что после войны товарищ Куев демобилизовался. Закончил Краснодарский педагогический институт. Работает директором школы хутора Вольный на Кубани.

Итак, в 13.30 Раздельная была полностью захвачена нами. Мы решили оперативную задачу, поставленную командующим войсками фронта перед Конно-механизированной группой: «Захватить Раздельную и этим отрезать пути отхода 6-й немецкой армии по железной дороге на запад».

Немецкие танки, захваченные под Раздельной.

На станции мы захватили богатейшие трофеи: под парами стояли десятки паровозов и около тысячи вагонов. Большую ценность представляли эшелон с новенькими 75-мм орудиями — 30 стволов и эшелон с танками, покрытыми желтой краской (эти танки с экипажами спешно перебросили из Африки). Здесь были вагоны с боеприпасами, военным имуществом, и, что особенно веселило всех — эшелон с подарками. Ну, а крупнейшие склады с горюче-смазочными веществами, продовольствием, вооружением и боеприпасами особенно нам пригодились.

Сосредоточившись в отдельных районах города, соединения Конно-механизированной группы в относительно благоприятных условиях наскоро приводили себя в порядок, чтобы через несколько часов снова возобновить наступление. Еще 2 апреля было получено боевое распоряжение, требующее овладеть Раздельной и выбросить разведку на Тирасполь, на Ясски и вдоль железной дороги на Одессу, то есть, на запад, на юг и на юго-восток — целый веер. Утром следующего дня эта задача была подтверждена телеграммой.[36]Однако мы не получали своевременно сведений об оперативной обстановке в полосе нашего фронта, не знали, где в данное время находятся наши общевойсковые армии. С точки зрения скрытого управления войсками это возможно и правильно. Но нам от этого было не легче.

Мы донесли командованию фронта об овладении Раздельной, о захваченных нами богатых трофеях. И тут же получили боевое распоряжение: главными силами продолжать наступление в юго-западном направлении вдоль железной дороги на Страссбург. К исходу дня овладеть районом Павловка, Страссбург, Баден и не допустить отхода противника через эти пункты на запад к Днестру. Город и станцию Раздельная удерживать до подхода передовых соединений фронта силами полков 5-й отдельной мотострелковой бригады.

Значение выхода Конно-механизированной группы в район Раздельной было столь велико, что об этом было специально сообщено Совинформбюро от 5 апреля 1944 года. «…Конно-механизированные соединения, — говорилось в нем, — вышли на подступы к городу Раздельной. Немцы упорно защищали этот важный узел коммуникаций и опорный пункт обороны на подступах к Одессе. Стремительными ударами наши бойцы сломили сопротивление противника и овладели крупным узлом железных дорог и городом Раздельная. Таким образом, железная дорога Одесса — Тирасполь перерезана нашими войсками. Тем самым отрезаны основные пути отхода в Румынию Одесской группировке противника».

Командиры соединений, прибывающие для получения боевого распоряжения, докладывают о результатах боя. Вот с шумом, по-казачьи лихо подлетают к плетеному забору тутаринцы. Их бравый генерал еще на ходу спрыгивает со своего темно-гнедого жеребца, бросает повод на спину коня и быстрым шагом направляется ко мне. Твердым, уверенным голосом докладывает:

— Товарищ командующий, части 9-й гвардейской дивизии первыми ворвались в город Раздельная и… — дальше следует перечисление боевых заслуг и трофеев.

Новый комдив полковник Гадалин подъехал на широком аллюре и, упруго оттолкнувшись от стремян, на ходу соскочил. Это у него получается довольно естественно и непринужденно. Ладно скроенный, энергичный, он с первого взгляда создает впечатление человека, внутренне собранного и организованного. Свои командирские дарования ему еще предстояло раскрыть. Но сомнений не было, что это будет хороший комдив.

— Товарищ командующий, — начинает он докладывать спокойным и твердым голосом, — части гвардейской дивизии первыми ворвались в город Раздельная.

Удивительно дословное совпадение формулировки доклада, в первой ее части, заставляет меня невольно взглянуть на Тутаринова. Он тоже удивлен, но быстро спохватывается, и с видом явного превосходства заговорщически улыбается мне.

Подъезжает генерал Головской. Он где-то недалеко за сараем оставляет свою кавалькаду и подходит пешком. Просто и по-деловому докладывает, что части дивизии, первыми ворвавшись в Раздельную, сосредоточились в указанных ей западной и юго-западной частях города и приводят себя в порядок.

Генерал-майор Жданов пунктуален. Он прибыл ровно в 15.00.

— Товарищ командующий, 4-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус первым ворвался в Раздельную…

Тут уж Тутаринов не выдерживает и, когда доклад заканчивается, спрашивает:

— Интересно, где и как это произошло?

Чувствуется, Владимир Иванович догадался о скрытом значении вопроса, но он делает вид, что принял его как восхищение действиями его орлов-танкистов и рассказывает некоторые эпизоды боя за город. «Хочет сразу задавить фактами» — догадываюсь я. Говорит он уверенно, сжато.

— Это сделали танковые экипажи лейтенантов Маслова, Ветлина и Васильева — тридцать седьмого танкового полка. Они, умело маневрируя, преодолели огневой заслон немецких самоходок и ворвались на окраину. На огромной скорости экипаж Маслова выскочил к станции и буквально расстрелял паровоз, который первым пытался увезти к границе эшелон с артиллерией. Эти три танка наделали на станции такую панику, что…

— Владимир Иванович, — перебил его генерал Тутаринов, — а вот когда ваши танкисты расстреливали паровоз, они обратили внимание, что состав в это время медленно сдавал назад за стрелку? — Поставив вопрос, он, не дожидаясь ответа, продолжал. — Так это мои казаки перехватили поезд и загоняли его обратно на станцию, а в пристанционном ресторане мой повар уже готовил шашлыки, чтобы угостить командный состав группы.

Все восприняли это как хорошую фронтовую шутку и от души смеялись. А когда я рассказал о злополучной формулировке доклада, последовал новый взрыв смеха.

— Теперь мы имеем все основания доложить Военному Совету фронта, что первой в Раздельную ворвалась… — я сделал паузу, все насторожились. — Ворвались войска Конно-механизированной группы.

Поставив боевые задачи на дальнейшее развитие наступления, я обратил внимание на необходимость постоянной бдительности и готовности к встречным боям, переходу к действиям фронтом на юг и юго-восток с целью недопущения прорыва отходящих соединений противника на запад через Днестр.

Пока мы решали вопросы организации дальнейшего наступления, на железнодорожной станции произошел забавный случай. Разведчики донесли, что к Раздельной из Одессы движется поезд. Его, конечно, впустили на станцию. Из вагонов выскочили солдаты и к ужасу своему увидели направленные на них стволы орудий, танков, самоходок и пулеметов. Они правильно решили, что сопротивление бесполезно.

Командиры соединений разъехались на свои КП. Мы с генералом Пичугиным продолжали беседовать, невольно прислушиваясь к шуму вновь разгорающегося боя.

— Думается, товарищ командующий, что эта волна вражеских войск доставит нам немало хлопот, — выразил опасение начштаба.

— Хлопоты бывают разные, — ответил я. — Под Москвой мы сдерживали врага, рвущегося на восток — это были неприятные хлопоты. Сейчас мы принимаем их, чтобы не допустить прорыва на запад — очень приятные хлопоты.

Во двор въехала бричка-одноконка. Лошадь неожиданно рванулась и упала. Ездовой бросился выпрягать, понося отборной бранью фрицев, которые «не смотрят куда стреляют». С брички неторопливо слез наш штабной повар Сергей Лазарев. Он взвалил на себя термоса и пошел в дом, чтобы организовать завтрак. Мы не стали дожидаться его приглашения и направились вслед за ним. Позавтракать нам, однако, не удалось. Совсем рядом, за домом, разразилась стрельба, рванули гранатные взрывы. Лазарев бросил свои термоса и миски, схватил автомат и выскочил из хаты. «Прорвались!» — мелькнуло в сознании. В дверях неожиданно сталкиваюсь с гитлеровцами. Машинально нажимаю на спусковой крючок. Сдавленный, как рычание зверя, крик, немец, круто согнувшись, по инерции идет на нас… Через двор, тревожно озираясь, устало бегут двое с автоматами у живота.

Из сарая раздается короткая очередь и длинная брань. Узнаю голос сержанта Сергеева. Сегодня его подразделение несет охрану штаба группы. Около меня оказались Лазарев, Король, Сергеев, связисты и еще несколько казаков. Мы перемахнули через плетень и вскочили в заранее отрытые окопы. Сзади нас на улице слышится нервная стрельба.

— Этих человек десять осталось, там их перехватят, — кричит кому-то сержант Сергеев.

Огневые позиции мы заняли вовремя. Прямо на нас движется заштрихованное предрассветными сумерками подразделение немцев, мигая светлячками автоматных очередей. Они идут медленно, в полный рост. По телефону, подведенному в ячейку окопа, выясняю обстановку в дивизиях.

А тем временем мои боевые друзья отражают атаку. Кроме сержанта Сергеева, старшины Король и Сергея Лазарева (кстати, он оказался не только лучшим поваром среди храбрецов, но и храбрейшим среди поваров), были старший сержант Барибан, казаки Литвиненко, Таилов, Тарасов и Серенко. Все они дерутся дерзко и хладнокровно. Дело чуть было не дошло до рукопашной, но из-за домов неожиданно появился эскадрон капитана Яцкого. Казаки через наши головы обрушили огонь по боевым порядкам немцев и контратаковали их. Оставшиеся в живых сдались в плен.

Подходит генерал Пичугин и докладывает:

— Товарищ командующий, до полка пехоты с танками при поддержке двух бронепоездов наступают с юга от хутора Широкий. С востока, со стороны агрокомбината движутся колонны пехоты, артиллерии и танков противника. К северной окраине прорвался их передовой отряд.

— Десятая гвардейская развернулась?

— Да, ведет бой.

Обстановка быстро усложнялась. Дивизия полковника Гадалина, приняв на себя первую атаку, создала огневое прикрытие левого фланга. Но его начали захлестывать многочисленные подразделения и части противника, отходящие с востока. Наибольшая опасность возникла в районе переезда, севернее Раздельной. Пришлось втягивать в бой дивизию Головского. И очень хорошо, что это было сделано сразу. Последовала затяжная массированная атака. Линия боевого соприкосновения выгнулась вокруг Раздельной в сторону востока и мгновенно запылала жаркими боями. Такого яростного натиска трудно было ожидать. Третья атака была проведена немцами на более узком фронте, но сила ее была такова, что пришлось нанести фланговый контрудар полками мотострелковой бригады при поддержке танков. До позднего вечера пылали ожесточенные схватки. Силы противника быстро таяли и дробились. Теперь уже отдельные подразделения и мелкие группы пытались самостоятельно просачиваться за Днестр. С наступлением темноты бои начали затухать. Полки мотострелковой бригады заняли оборону вокруг города Раздельной, чтобы удерживать ее до подхода передовых соединений общевойсковых армий фронта, а затем передать им город и догнать главные силы Конно-механизированной группы, решительное наступление которой продолжалось.

Сильный ветер разметал грозовые тучи. Время от времени сквозь их разрывы на нас тревожно поглядывала луна, будто предупреждая об опасности, которая надвигалась где-то из-за лиманов.

Захват Раздельной привел к резкому ухудшению положения группы армий «А». Она потеряла последнюю железнодорожную коммуникацию, соединявшую ее северную и южную группировки. Если иметь в виду 6-ю немецкую и 3-ю румынскую армии, которые оказались, так сказать, в сфере боевой деятельности Конно-механизированной группы, то одна группировка в составе 30-го и 32-го армейских корпусов под ударами наших войск с востока продолжала отходить на Тирасполь, и мы могли бы ударом с тыла быстро привести ее к краю пропасти. Другая группировка (4-й, 29-й, 17-й и 44-й армейские корпуса) — мы называли ее Одесской группировкой — откатывалась к Днестру, южнее линии населенных пунктов Новая Одесса, Раздельная.

Теперь на плечи генерал-полковника Шернера легла исключительно сложная и, прямо скажем, непосильная задача — спасение своей Одесской группировки. И он на первых порах, надо полагать, таил надежду, что пути господни к спасению действительно неисповедимы. Два из них он видел даже своим земным оком. Первый путь — предпринять попытку прорваться на Тирасполь через Раздельную и Кучурган, организовать планомерную переправу войск через Днестр. Можно было избрать в качестве основного и другой путь — двинуть Одесскую группировку к юго-западу на Овидиополь, а затем по узкой косе через Каролино-Бугаз и на плавсредствах перебросить войска через Днестровский лиман. Во втором случае они оказались бы расчлененными от основных сил группы армий «А» пространством около двухсот километров. Но судя по тому, что наступавшие вслед за Конно-механизированной группой армии генералов Шарохина и Чуйкова, нацеливались на Раздельную (именно ее передовым частям и должна была передать город бригада полковника Завьялова), первый путь отхода генерал-полковник Шернер мог смело вычеркнуть из своего плана.

От Раздельной Конно-механизированная группа стремительно двинулась на юг вдоль Кучурганского залива, перерезая дороги, идущие с востока на переправы через Днестр. Уже первые километры пути со всей суровой определенностью подтвердили, что впереди нас ждут тяжелые испытания.

Благодаря широкой и энергичной разведке мы знали, что в районе Кучургана и Страссбурга находятся части 12-й и 14-й пехотных дивизий румын и 258-й пехотной дивизии немцев, была выявлена организованная ими система обороны. Это и определило скоротечный характер кучурганского боя. Но сколько искрометных тактических маневров и ударов, сколько подвигов родилось в эти предутренние часы в наших частях и соединениях!

Героем кучурганского боя был 40-й Майкопский полк подполковника Головащенко — офицера опытного и самоотверженного. Он направил в обход станции пулеметное подразделение на тачанках под командованием старшего сержанта Кравченко. Под покровом темноты тачанки ворвались на станцию и начали уничтожать гитлеровцев в вагонах. Услышав, что пулеметчики завязали бой, Головащенко дал сигнал общей атаки полка. Мне довелось быть невольным свидетелем рассказа старых казаков об этом бое.

— Порубили в Кучургане фашистов, чтоб не соврать, сотен… — лейтенант Гришко прищурил глаз, крутнул седеющий ус и, решив, что «сотен» это не то слово, добавил: — эдак сотни три. Это только клинками. Многие германцы вскочили на машины и кинулись на Тирасполь. Куда там. Застряли в грязи. Всех посекли пулеметами с тачанок.

— А вот сих, — прервал его одностаничник и друг казак Кривошапка и кивнул на пленных, — мы из камышов выкурили.

Для него, чувствовалось, никаких военных субординаций не существовало. Он не утерпел отметить, что в двадцатом году на Кубани вот так же «выкуривали» из плавней улагаевцев, которых Врангель послал захватить казачьи земли. «Много времячка минуло, — закончил Кривошапка, — а вот сноровка згодилась».

Я понял, что старику хочется сказать нечто более важное, но не в пример некоторым молодым людям — любителям прихвастнуть, он хранит скромность и достоинство. Было понятно, куда он клонит, пришлось помочь.

— Кому принадлежит план ликвидации гитлеровцев в камышах? — спросил я.

— Данилычу, товарищ командующий. Да и руководил он, — доложил лейтенант. — Все мне подсказывал: засылай туда, выманивай оттуда — здорово получилось.

А получилось действительно хорошо. Среди пленных было одиннадцать офицеров.

Шла слава о героизме агитатора-комсомольца 32-го кавалерийского полка сержанта Черкашина. Пожалуй, никто не удивился, когда он вернулся из разведки в Кучурган на немецком тягаче, притащил на прицепе вражеское орудие и привез трех пленных. Как выяснилось, тягач, орудие и пленные из разных подразделений. Но весьма характерно, что когда он проводил беседы о героях кучурганского боя, то рассказывал о мужестве командира орудия сержанта Милованова, который подбил в этом бою автомашину, подавил два пулемета и разбил одно орудие; рассказывал, как бойцы подразделения 34-го кавалерийского полка, попав в сложную и опасную обстановку, уничтожили 60 гитлеровцев. Прорвавшись, они захватили двадцать повозок с военным имуществом, пушку и несколько пулеметов. Сержант Черкашин агитировал примером своего личного героизма и пропагандой подвигов своих боевых друзей.

Утром, когда еще не закончился бой за Кучурган, появилась немецкая авиация. Она обрушила удар на боевые порядки 4-го гвардейского Сталинградского мехкорпуса, ведущего бой к северу от Кучургана. Его 13-я механизированная бригада ворвалась в поселок станции вместе с казаками.

Захват Кучургана был важным успехом для нас, поэтому не мог не вызвать бурной реакции не только у генерал-полковника Холлидта, но у самого Иона Антонеску. Дело в том, что через эту станцию проходили шоссейная и железная дороги из Одессы на Тирасполь. За Кучурганом простирались владения маршала Антонеску; того самого, который, напомню, 19 августа 1941 года с благословения Гитлера объявил территорию между Днестром и Бугом своей вотчиной и поименовал ее Транснистрией, а городу Одессе присвоил свое имя — «Антонеску».

Утром 5 апреля наши радисты поймали в эфире радостную весть. Оказывается, еще 2 апреля Советское правительство сделало заявление о том, что «…наступающие части Красной Армии, преследуя германские армии и союзные с ними румынские войска, перешли в нескольких участках реку Прут и вступили на Румынскую территорию. Верховным Главнокомандующим Красной Армии дан приказ советским наступающим частям преследовать врага вплоть до его разгрома и капитуляции». Дальше говорилось, что вступление советских войск в пределы Румынии диктуется исключительно военной необходимостью. Эта весть вызвала у нас чувство бурной радости.

Начальники политических отделов гвардейских кавалерийского и механизированного корпусов полковники Карев и Козлов сразу же организовали целый ряд мероприятий по доведению этого документа до всего личного состава корпусов и дивизий. В политотделах соединений сумели провести короткие совещания с агитаторами, а в частях — короткие инструктивные совещания низовых аппаратов. Проводили их прямо в боевых порядках. Возвращаясь, они выпускали боевые листки, распространяли листовки и газеты, проводили летучие беседы. Радостная весть молниеносно распространилась во всех частях и подразделениях. И можно было понять чувства воинов. Наступая от Раздельной до Кучургана, они видели непрерывный караван железнодорожных составов, на вагонах которых наспех было намалевано: «Антонеску — Бухарест», станция отправления и станция назначения. Ты сячи вагонов были плотно утрамбованы награбленным добром. Тут вагоны с хлебом и платформы с тракторами, заводскими станками, медицинским оборудованием: вагоны с коровами, овцами и свиньями; вагоны с канцелярской мебелью и домашней утварью… Чего только там не было. И вдруг из вагонов для скота казаки услышали вопли людей, наших, советских людей. Они звали на помощь, боялись что казаки и танкисты не заметят их эшелон и так же быстро исчезнут, как и появились. Воедино слились в сердцах воинов радость и гнев. Освобожденные от фашистской неволи женщины, старики и дети выскакивали из вагонов и со слезами радости бросались к казакам, чтобы выразить им благодарность за несказанное счастье вновь обретенной свободы.

Боевой порыв был огромен. Не задерживаясь в районе Кучургана, передовые части продолжали стремительно развивать наступление на Страссбург. Там оборонялась передовая часть 14-й пехотной дивизии румын. Но ее главные силы были на подходе. Простой расчет показывал, что румынские части могут опередить захват переправы. Кстати, удивило, что в пространстве между Малым Куяльником и Днестром очень много населенных пунктов имело наименование немецкого происхождения. Страссбург, Фрейденталь, Нейбург, Фрейдорф, Мангейм и многие другие. Мы узнали, что все это деревни немецких колонистов.

— Надо бы броском передового отряда упредить противника в захвате переправы, — предложил кто-то из операторов штаба.

Мне представился этот бросок. Части движутся и дерутся с вражескими заслонами с предельным напряжением. «Но существует ли этот предел у советского солдата? — невольно подумалось мне. — Мы выигрываем бой за боем во многом и потому, что противник не выдерживает этого нечеловеческого напряжения».

— Хорошо, передайте генералу Тутаринову: стремительным броском передового отряда выйти в район Страссбурга и с ходу атаковать разрозненные подразделения и части противника восточнее села. Главными силами дивизии к восьми часам взять Страссбург. — Сзади полковник Компанией, удивленно произнес: «Разрозненные остатки?» Он-то знал — это подходят боевые части «вышесредней упитанности». — Полку эресовских установок нанести огневой удар по колоннам противника восточнее Страссбурга.

Полк «Катюш» развернулся невдалеке от нас в лесопосадке. В то время это оружие было секретным, и мы держали полк в центре боевых порядков группы. Он был всегда под рукой, а цель (две параллельно идущие колонны) представляла собой значительную площадь. Последствия удара реактивных установок нетрудно представить. Были произведены залпы двумя дивизионами. Этого было достаточно, чтобы дивизия противника, охваченная паникой, начала отходить на Мангейм.

С ходу захватив Страссбург, передовые части Конномеханизированной группы на плечах 258-й немецкой пехотной, 12-й и 14-й румынских дивизий ворвались в Баден. К этому времени бригада генерала Жданова овладела Павловкой. Конно-механизированная группа вышла в район, из которого можно было развивать наступление или на запад, через государственную границу на территорию Румынии, или на юг, вдоль Днестровского лимана, чтобы отрезать все пути отхода Одесской группировке на запад за Днестр; или же устремиться на Одессу, то есть на юго-восток, чтобы ударом с тыла ускорить разгром этой группировки и захватить город. Мне казалось, что вероятнее всего нам предоставят честь пробить еще одну брешь в границе владений Антонеску, а так как приказ еще не поступил, Конно-механизированная группа временно закрепилась фронтом на восток от Павловки до Страссбурга.

Боевое распоряжение штаба 3-го Украинского фронта от 4 апреля 19.00 поступило ко мне в 12.10.5 апреля.[37]Не могу утверждать, но, кажется, доставил его на самолете связи офицер оперативного отдела подполковник Богатенко. Конно-механизированной группе ставилась задача к исходу 5 апреля овладеть районом Кагарлык, Мангейм, Эльзас; передовыми отрядами захватить Маяки и Выгоду, провести силовую разведку на Одессу. Полученная информация раскрывала нам, какие задачи должны выполнить к этому времени армии фронта. Главное прояснилось — на Одессу! Именно с этого момента раздался боевой клич «На Одессу!» В этот день, быть может, родились новые слова боевой песни кубанских казаков:

Казаки в атаке.

Кубанцы несутся над полем, над лесом, В стремительных, дерзких и славных боях. Вперед на Одессу! Вперед на Одессу! На лицах фашистов — панический страх.

Подполковник Богатенко в общих чертах доложил мне обстановку в полосе фронта. Получалось, что наше наступление на Одессу вызвано «в связи с отставанием Левого крыла фронта»,[38]наступавшего на Одессу с востока.[39]Мое внимание более всего привлекали действия войск 37-й и 8-й гвардейских армий. От их успеха непосредственно зависело, в каких условиях нам придется вести дальнейшее наступление. Если армия генерала М. Н. Шарохина вовремя выйдет в район Раздельной, то в группу сразу вернется прекрасная боевая мотострелковая бригада полковника Завьялова, а наши тылы будут надежно прикрыты с севера. Успешное наступление гвардейской армии В. И. Чуйкова в обход лиманов (с последующим поворотом на юг и действиями вдоль дороги Сталино — Одесса), прикроет тылы группы с севера при подходе к городу со стороны Днестровского лимана.

А пока продолжалось решительное наступление Конно-механизированной группы в общем направлении на юг. К полуночи мы должны были захватить целый архипелаг населенных пунктов. Сделать это оказалось делом нелегким. Генерал-полковника Шернера наши действия привели в бешенство и, чтобы хоть временно задержать подвижную группировку, рвущуюся на Одессу, против нас была брошена штурмовая авиация. В течение трех часов небо над нами клокотало и сотрясалось от душераздирающего воя, бешеного рокота авиапушек и пулеметов, взрывов бомб. Земля глухо стонала. До сих пор мне редко приходилось видеть такое неистовство вражеской авиации. Подполковник Богатенко послал в штаб фронта донесение: «Товарищу Корженевичу. 16.00 5. 4. 44 года. Страссбург. Сообщаю, что авиация противника вторично сильно бомбит войска Плиева… Авиация буквально «ползает» по земле, бомбит, расстреливает из пушек и пулеметов. Нашей авиации нет. Противник работает почти при любой погоде, а нашей почему-то нет. Прошу доложить командующему ВС об отсутствии нашей авиации над нами. Богатенко».[40]

Как только наступили сумерки, бригады рванулись вперед, стремясь наверстать упущенное за день. То здесь, то там возникали встречные бои с румынскими и немецкими частями, отходящими из Мангейма на Страссбург-ские переправы. Это были части 14-й пехотной дивизии румын, которые под Кучурганом залпами «Катюш» мы отбросили к Мангейму, а также 3-я горно-стрелковая дивизия немцев. Они быстро подтянули артиллерию, отставшие подразделения, тылы и теперь предприняли попытку прорваться за Днестр через Страссбург. После неистового воздушного налета войска Конно-механизированной группы всю свою ярость обрушили на эти дивизии. Противник в поисках спасения метался под ударами наших дивизий и бригад, но так и не мог противопоставить ни своего темпа, ни маневра, ни натиска.

Дивизия генерала Головского, наступавшая вдоль большака на Мангейм, столкнулась с колонной румын. Генерал Головской нанес по колонне артиллерийский удар и бросил в атаку усиленный боковой отряд, заранее высланный вперед. Тем самым он выиграл время и пространство для главных сил и сохранил темп наступления. Румынские подразделения начали отходить вправо и нарвались на боевые порядки 14-й гвардейской мехбригады. Встречный поток вражеских войск все увеличивался. Бой вели уже и 9-я гвардейская дивизия, наступающая правее на Кагарлык, и главные силы 4-го гвардейского механизированного корпуса,[41]наступавшие на левом фланге группы на Эльзас, Иоганештооль. Был такой случай: 13-я гвардейская мехбригада в 22.00 встретила сильное огневое сопротивление с высоты 115,5, юго-восточнее Кучургана. Комбриг подполковник П. М. Аршинов, чтобы не снижать темпа наступления, обошел этот опорный пункт и продолжал наступление. Через некоторое время ему доложили, что вслед за бригадой движется колонна противника. Опытный комбриг сразу сообразил в чем дело: «Заблудились». Он остановил арьергардный полк. Одним батальоном занял выгодный рубеж, чтобы встретить врага огнем с места, а два батальона приказал вывести для атаки с флангов.

Мне не известны подробности этого боя, а результат его был — полный разгром вражеского полка. Полк действительно потерял ориентировку. Он приближался с севера к высоте 115,8 в тот момент, когда бригада, наткнувшись на огневое сопротивление, начала обходить ее.

Немцы приняли бригаду за свою и двинулись вслед за ней. Все остальное было для них совершенно неожиданно и непонятно.

Однако и подполковник Аршинов, сделав доброе дело, сориентировался не лучшим образом. Во время обхода опорного пункта бригада отклонилась вправо и прижалась к боевым порядкам 30-й кавалерийской дивизии. К этому времени было уже известно, что перед Мангеймом оборудована разветвленная система обороны противника: траншеи, пулеметные ячейки, местами проволочные заграждения и даже противотанковый ров полного профиля. Поэтому целесообразно было бригаду Аршинова нацелить на Мангейм. Что и было сделано. На рассвете после залпа «Катюш» и мощного артналета 30-я кавдивизия и 13-я мехбригада атаковали Мангейм, а в 6.00, когда мы подъехали к селу, оно уже было полностью захвачено нами. Через час на его северо-западной окраине расположился штаб группы. Генерал Тутаринов доложил, что его дивизия успешно атаковала Кагарлык, а соединения генерала Жданова несколько позже овладели селом Эльзас.

В это очень пасмурное утро, 6 апреля, было получено распоряжение штаба фронта. В нем говорилось, что командующий войсками фронта приказал прежде всего захватить Беляевку, Маяки и Карлсталь, расположенные на берегу Днестра и его лимана, а затем «отрезать и атаковать Одессу с юга».[42]Уже не силовая разведка, а атака с целью освобождения Одессы. Сообщалось также, что армия генерала В. В. Глаголева должна к исходу 7 апреля выйти на Днестр, а гвардейские войска генерала В. И. Чуйкова к этому же времени должны захватить рубеж Троицкое, Ясски, Васильевка.

Освобождение Беляевки и Маяки Военный Совет 3-го Украинского фронта считал одной из важнейших задач данного этапа операции. Дело не только в том, что через них пролегла последняя из нижнеднестровских переправ на запад — в Беляевке находилась водонапорная станция, снабжающая водой город Одессу. Она находилась под контролем румынских оккупационных властей. Штаб фронта информировал нас, что по сведениям одесских партизан в городе ощущается сильный водный голод. Возникли эпидемии болезней, связанные с отсутствием элементарных условий гигиены и санитарии.

Среди захваченных нами документов оказался и официальный доклад инспектора румынской полиции, в котором он докладывал своему начальству: «В Одессе отсутствует в достаточном количестве питьевая вода. Над городом нависла угроза эпидемий». В этих словах звучит вынужденное признание бедственного положения населения.

Случилось так, что именно в это, как я сказал, пасмурное утро наши разведчики, прощупывавшие «глубину» на дороге Беляевка — Одесса, остановились у небольшогооврага в развалившемся сарае, чтобы сориентироваться и перекусить. Не успели они расположиться, как вдруг послышался треск мотоцикла. Разведчики притаились. Как только мотоциклист въехал в овраг, они выбежали на дорогу и направили на него автоматы. Внешне все выглядело спокойно. Румынский офицер, выскочив из оврага, подъехал к казакам, стоявшим на пути, и заглушил мотор. Какое-то мгновенье он соображал, в чем дело, а затем протянул капитану Козлову оружие и полевую сумку с документами.

— В моем воображении казаки всегда представлялись призраками, — поникшим голосом произнес он и упал на колени.

— Сразу видно, что молодой человек воспитывался в княжеском салоне, так он изыскан и вежлив, — оценил капитан и приказал дать ему кружку водки.

Офицера сразу же доставили в наш штаб.

— В каком состоянии водонапорная станция в Беляевке? — спросил переводчик, узнав, что офицер ехал именно туда.

— Она подготовлена к взрыву. Все насосные агрегаты, система управления и трубопроводы заминированы, под них заложены взрывчатые вещества.

— Когда должен произойти взрыв?

— Время взрыва должна продиктовать обстановка, но это произойдет не позднее первой половины дня — 7 апреля.

Было ясно, что спасти водонапорную станцию, представлявшую собой большой завод, можно лишь достигнув совершенно ошеломляющей внезапности удара достаточно сильным высокоподвижным отрядом.

В связи с тем, что «траекторий» наступлений на Одессу через Беляевку, Маяки более крутая, чем та, по которой мы наступали, а захваченные пункты необходимо удержать в интересах дальнейших действий, надо было как можно скорее подтянуть на этот рубеж бригаду Завьялова из Раздельной.

Генерал Пичугин разговаривал с комбригом по рации. Оказалось, что в Раздельную вечером 5 апреля подошла 10-я воздушно-десантная дивизия, но комдив генерал-майор М. Г. Микеладзе отказался принять город, так как имел задачу развивать наступление, кажется, на Слабодзею. Бригаде пришлось в течение двух суток одной отбивать атаки частей противника, отходящих под натиском войск правого крыла фронта. Теперь в Раздельную прибыли передовые части 37-й армии, поэтому Завьялову было приказано немедленно выступить форсированным движением в район села Мангейм.

Под Раздельной в это утро 6 апреля вновь развернулись крупные и напряженные бои. Генерал-полковник Шернер предпринял отчаянную попытку пробить «коридор» в этом районе и по нему вывести войска, попавшие в окружение. Именно в окружение, так как все дороги и переправы через Днестр на запад находились в наших руках: с северо-востока наступали войска командармов Гагена, Шарохина и Чуйкова, а с востока надвигались армии генералов Шлемина, Цветаева и Гречкина.

В ночь на 6 апреля в районе Ново-Украинки сосредоточились 29-й и 52-й армейские корпуса противника. На рассвете они внезапно выдвинулись к Фрейдорфу и атаковали Раздельную. Передовые части нашей 37-й армии и 5-я отдельная мотострелковая бригада отбили первый натиск. После этого бригада вышла из боя и двинулась на Мангейм.

Днем последовала новая, более мощная атака. В это время к Раздельной начали подходить главные силы генерала Шарохина. Но противник продолжал наращивать усилия на узком участке, и ему удалось вклиниться в ее боевые порядки. Генерал-полковник Фердинанд Шернер тут же передал сообщение для радио «о прорыве сдавливающей Одессу русской подковы». Явно поспешное сообщение. Прорыв, конечно, намечался, но генерал-лейтенант Шарохин, своевременно маневрируя своими силами, сначала приглушил натиск противника, а затем нанес контрудар двумя стрелковыми дивизиями. Время было выиграно. В течение последующих трех дней 37-я и соединения 46-й и 8-й гвардейских армий, подошедших к реке Кучурган, вели напряженные бои с отчаянно рвущейся на запад группировкой.

Просматривая теперь официальные и вполне достоверные цифры потерь противника (7000 убитых, 3200 пленных, трофеи — вся боевая техника и тяжелое вооружение), можно сказать, что пробиться за Днестр удалось немногим.

Давление противника на рассвете 6 апреля усилилось и на боевые порядки Конно-механизированной группы, возобновились массированные авиационные удары. Атаки следовали за атаками. Они не отличались пространственным размахом, но были целеустремленными, сильными. Очевидно, Одесская группировка также имела задачу пробиваться через Раздельную, на пути к которой находилась Конно-механизированная группа. Напряжение боев не затихало весь день.

Вечером Конно-механизированная группа возобновила наступление. Развивалось оно комбинированно. Вперед заранее ушел отборный, прекрасно вооруженный передовой отряд казаков с танками. Он получил приказ обойти Беляевку с севера, по береговому плесу выйти к водонапорной станции и внезапным налетом захватить ее. С наступлением сумерек двинулась 9-я гвардейская кавдивизия, она имела задачу атаковать ее с севера, и 30-я кавалерийская дивизия — с востока. 10-я гвардейская составила второй эшелон. Механизированный корпус должен был продолжать наступление вдоль дороги на Одессу, так как после освобождения Беляевки и Маяков кавалерийские дивизии снова брали курс на Одессу. Таков был коротко замысел операции в ночь с 6 на 7 апреля.

Нам было известно, что Беляевку обороняют различные части румын и немцев, принадлежащих, главным образом, 15-й и 21-й пехотным дивизиям. Кубанский корпус в предбоевых порядках устремился к Днестру, уничтожая и разгоняя попадавшиеся на пути колонны частей, подразделений и боевые заслоны.

Ровно в полночь гвардейцы Тутаринова с севера, а казаки Головского с востока бесшумно ворвались в город Беляевку. Там уже шел бой в районе водонапорной станции. Передовому отряду удалось незаметно пересечь дорогу Ясски — Беляевка и по болоту, разлившемуся вдоль западной окраины города, выйти к водокачке. Территория ее была обнесена высоким деревянным забором, по верху которого тянулась колючая проволока. Казаки проникли во двор вплавь по Днестру, быстро сняли охрану и захватили все важнейшие пункты.

Такие дерзкие налеты, как бы внезапны и успешны они ни были, не обходятся без коротких огневых схваток. Поднялась тревога. Командование гарнизона очевидно подумало, что на водокачку напало восставшее население, и бросило на их подавление подразделение охраны с собаками. Разгорелся ожесточенный бой. В это время в город ворвались наши дивизии. Моя оперативная группа офицеров штаба осталась на восточной окраине, в самых крайних домах. Бой в городе развивался успешно. Когда подошла дивизия полковника Гадалина, наращивать усилия уже не было необходимости, поэтому я приказал ему, не задерживаясь, развивать наступление и захватить крупное село Маяки, расположенное в нескольких километрах южнее вниз по Днестру.

Во второй половине ночи командиры дивизий доложили, что противник разгромлен, захвачено несколько сотен пленных и богатые трофеи. Этой ночью немцы готовились переправить за Днестр и угнать в Германию около тысячи советских граждан, согнанных сюда со всех деревень. Они рассказали нам, что другая группа направлялась на Маяки. В донесении сказано, что село взято с ходу. Это правильно. Но совсем недавно мне стали известны некоторые интересные подробности освобождения села.

На крутом берегу Днестра в это утро было многолюдно. Тысячи старух, стариков и детей тревожно суетились, кричали, плакали и, подгоняемые ударами прикладов, спускались с крутого берега к реке, где стояли лодки, рыбачьи катера и наскоро сбитые плоты. То тут, то там раздавались короткие автоматные очереди, обрывающие жизнь тех, кто пытался бежать или упрямился. На берегу становилось все больше и больше бездыханных, распластанных тел.

На пригорке, у дороги, сворачивающей на окольную улицу, стояли мальчик и девочка и смотрели на берег. У Кольки-рыжего ресницы и брови белесые, как днестровский туман, нос облупился. Он стоит прямо, широко расставив ноги. Глаза насуплены, крепко сжатые кулаки уперлись в бедра. Стоит, как на расстреле. Его подружка Люся прижала свои худенькие ладошки к груди. Из порванных рукавов вылинявшего платьица торчат острые локотки. Обветренные губы что-то беззвучно шепчут. При каждом выстреле она вздрагивает. Коля и Люся так потрясены, что не заметили, как к ним подъехали на трех мотоциклах с колясками «гитлеровцы». Они не побежали потому, что знали, — их убьют. Только лица стали будто восковые. Один «немец» во всю глотку ругается, остальные молчат, смотрят по сторонам. И вдруг молодой «фриц» обнимает за плечи Кольку-рыжего (у Люськи сердце оборвалось) и спрашивает его совсем по русски:

— Смотри, хлопчик, во все глаза и запоминай… Батько-то твой где?

Колька подумал: «полицаи это, хотят выведать о партизанах». Ему бы промолчать, а он, охваченный бессильной злобой, бросил вызывающий взгляд на предателей:

— Мой батько в Красной Армии! — выкрикнул он.

«Немец» улыбнулся, погладил рыжие кудряшки, подмигнул и неожиданно сказал:

— Это хорошо, мальчуган, скоро твой батько вернется домой.

Потом странные солдаты сели в мотоциклы, проехали вдоль берега и исчезли за поворотом дороги.

Не успели дети прийти в себя от изумления, как с шумом подъехали новые мотоциклисты. Они начали кричать на солдат, переправляющих колонистов. Те показали в ту сторону, куда уехали необычные солдаты. И вскоре, когда от берега отчалили последние лодки, а первые еще не вернулись за очередной партией колонистов, недалеко от берега во дворе разорвалось два снаряда. Всего два снаряда, а с немцами произошло что-то невероятное. Они начали метаться из стороны в сторону, стреляли по отошедшим лодкам, бросали оружие и пытались вплавь добраться до противоположного берега. И тут, откуда ни возьмись, появились местные жители с оружием и начали отбивать у немцев гурты скота и другое награбленное добро. В этот момент ворвались в село наши гвардейцы — танкисты и казаки.

Про случай в селе Маяки рассказала Людмила Михайловна Парахомовская — жительница города Одессы, та самая девочка с острыми локотками, которая стояла тогда на берегу с рыжим Колькой.

Приказ генерала армии Р. Я. Малиновского был получен поздно вечером 7 апреля. Перед нашей группой ставилась задача — прочно удерживать захваченные районы, чтобы через них не допустить отхода войск противника за Днестр. В боевом распоряжении указывалось на необходимость активными действиями громить отходящие колонны немцев и выражалось пожелание: «Хорошо было бы захватить сильным отрядом Овидиополь. Вести разведку на Одессу. Сохранить водокачку».[43]

Содержание его можно было объяснить тем, что Конно-механизированная группа свои задачи выполнила. А тем временем в районе Раздельной вновь развернулись напряженные бои, в которые оказались втянутыми значительные силы общевойсковых соединений фронта. В этих условиях и возникла необходимость временно закрепиться на захваченных рубежах и активными действиями не допускать отхода немецких и румынских войск за Днестр.

В дальнейшем нам предстояло развивать наступление от Днестра на восток, на Одессу, что обязывало вести в данном направлении усиленную разведку. Сразу же был отдан приказ генералу Жданову: продолжая наступление, во взаимодействии с бригадой Завьялова выйти на рубеж северо-восточнее Беляевки и отрезать здесь пути отхода из Одессы на днестровские переправы.

Ночь выдалась на редкость темная. Черные свинцовые тучи стелились низко над самыми крышами. В такую бы ночь двинуться на Одессу, но приходилось временно закреплять захваченные рубежи. По этому поводу казаки бурчали себе под нос: «Не казачье это дело в обороне сидеть. Оборона что заводь, рейд — быстрина».

Мы, конечно, не думали действовать пассивно. В ходе ее организации предусматривались маневры огнем артиллерийских групп, внезапные контратаки, стремительные обходы, охваты…

152-й истребительно-противотанковый полк был развернут на огневых позициях по восточной окраине Беляевки. Здесь же под его прикрытием заняли ОП три полка гвардейских минометов. Прочно удерживая захваченные районы, наши войска отбрасывали натыкавшиеся на них подразделения и части противника. Всюду завязывались короткие, яростные схватки. Особой заботой для нас была организация активных действий на Овидиополь. Имея относительно полное представление о силах и характере действий противника, я понимал, что «захватить сильным передовым отрядом Овидиополь» будет нелегко. Поэтому у меня созрело решение, такую задачу возложить на усиленную 10-ю гвардейскую дивизию, а руководство рейдом на Овидиополь возложить на моего заместителя генерала Горшкова. Это было вызвано тем, что полковник Гадалин был ранен, а назначенный командиром дивизии полковник С. А. Шевчук не успел еще вжиться в новую должность. Дивизия все-таки должна была действовать самостоятельно, на изолированном направлении.

При свете коптилки, сделанной из гильзы снаряда, собравшиеся у меня генералы Пичугин, Горщков и другие обсудили вопросы, связанные с задачей, поставленной 10-й гвардейской дивизии.

В общем, пока все шло хорошо. Конно-механизированная группа держала за горло 6-ю немецкую и 3-ю румынскую армии. Они были деморализованы. Органы их тыла подверглись разгрому. Войска задыхались, отсутствовало снабжение боеприпасами, вооружением, не было людских оперативных резервов. Их трепало в предсмертной агонии из-за непоправимого нарушения связи и управления; они не могли устоять под ударами войск нашего фронта, наступающих с востока. С тылу же их громила Конно-механизированная группа, и они не имели возможности организованно отойти за Днестр.

Еще одна приятная весть: генерал Тутаринов доложил, что водокачка разминирована, из машинного отделения насосной станции и других мест извлечено несколько тонн взрывчатки. Днестровская вода продолжала поступать к жителям Одессы.

Начало уже светать, когда я накинул бурку и вышел во двор. Где-то за южной окраиной села раздавался сильный автоматно-пулеметный огонь. Гул боя вокруг Беляевки чем-то напоминал шум разбушевавшегося ночного шторма. Многочисленные трассирующие траектории обрывались на окраине села. Противотанковые батареи выжидающе молчали. Ночью немецкие танки из-за обилия оврагов и балок боялись идти вперед. Подошел старшина Король, мой шофер.

— Вы бы вошли в дом, товарищ командующий, — попросил он, — а то вон сколько шальных летает.

Мне казалось, что настало время, когда можно часок-другой вздремнуть. Раскинул на лежанке бурку и только принял горизонтальное положение — сознание заволокло сизой дымкой сна. Но уже в следующий миг от какого-то тревожного предчувствия я проснулся. В комнате стояла тишина. И вдруг мне почудилось, что где-то совсем рядом говорят по-немецки. Я напряг слух. Говорили в соседней комнате.

— Ап den Rang des Verderbens geraten… Es ist Zini hasendwerden[44]— с душевной надорванностью произнес, видно, пожилой человек.

— Halt den Rachen![45] — оборвал его резкий, как паровозный гудок, голос.

Стараясь не шуметь, я схватил автомат. При моем появлении в дверях высокий, сутулый блондин выронил оружие и не двинулся с места. Другой, забыв об автомате, юркнул к окну, но… бездыханно повис на подоконнике. В комнату заскочил командир взвода охраны старший лейтенант Ласкин, с ним несколько казаков. Смотрю в окно: немцы! Они бегут через огород к дому. Казаки выскакивают из хаты. Слышу голос Ласкина: «Не стрелять, слушать команду». Иду к рации. В это время за спиной раздается резкий треск, словно рушится горящая стена. Это автоматчики бьют длинными очередями по набегающим гитлеровцам. Возле радиостанции один человек, остальные там, где идет бой.

Пока шел бой я успел уточнить обстановку у всех командиров соединений. Их доклады говорили о том, что обстановка быстро осложняется. Головской: «Внезапно атакован головным полком 304-й пехотной дивизии. Ее главные силы при поддержке 259-й бригады штурмовых орудий выдвигаются на исходный рубеж для атаки». Тутаринов: «Мои позиции атакованы 153-й учебной пехотной дивизией. Первая атака отражена». Полковник Шевчук также доложил, что ведет бой с пехотой противника.

Из опроса пленных узнал, что на Беляевку и Маяки отступает из Одессы армейский корпус немцев и входящие в его оперативное подчинение румынские соединения. Но, якобы, генерал-полковник Холлидт отдал приказ и остальным соединениям своей армии отходить на Беля-евку, Маяки и Овидиополь. Многие пленные утверждали, что на переправы этих населенных пунктов должна направляться вся пехота, а боевая техника на автотяге и автотранспорте должны отходить на переправу у Каролины-Бугаз, где имеется железнодорожный мост, приспособленный для движения автотранспорта и танков.

С рассветом в атаку двинулись танки, самоходные штурмовые орудия и густые цепи немецкой пехоты. Взяв трубку аппарата и вызвав командный пункт полковника Марченко, приказал накрыть боевые порядки противника, наступающие на восточную и южную окраины Березовки, огнем артиллерии и несколькими залпами полков реактивных минометов.

— Есть «Лев-5» огонь, ответил он.

Как только немцы втянулись в квадраты под этим условным наименованием, сзади послышалось резкое урчание ракет. Через мгновенье они с шелестом пронеслись над нами, и мы с каким-то внутренним восторгом смотрели на их огненные следы. Залпы «Катюш» подхватили и продолжили огневые удары артиллерии. Это был короткий, но мощный артналет. Расстреливаемый огнем прямой наводки, противник нёс тяжелые потери. Но гонимый какой-то таинственной силой, преодолевая страх, он упорно рвался вперед на запад, к Днестру.

Учитывая, что основные события разворачиваются здесь под Беляевкой, Маяками и Овидиополем, что сюда командование 6-й немецкой армии бросает свои главные силы, возложив на них задачу пробиться за Днестр и закрепиться на его западных берегах, я приказал генералу Жданову во взаимодействии с полками 5-й отдельной мотострелковой бригады нанести удар во фланг этой группировке и выйти на рубеж восточнее Беляевки, перехватив дорогу на Одессу.

К середине дня бой принял крайне ожесточенный характер. С наблюдательного пункта нам хорошо видны боевые порядки противника. Танки и самоходки движутся медленно, не отрываясь от своей пехоты. Общая картина этой своеобразной психической атаки выглядит внушительно и даже грозно.

Командир 152-го истребительно-противотанкового полка подполковник Костылев.

Первый удар на себя принимают усиленные подразделения и части первого боевого эшелона. Прямо перед нами в боевом охранении 3-й эскадрон 34-го кавполка старшего лейтенанта Зиновьева. В случае отхода его должны прикрыть пулеметные подразделения полка и 4-й истребительно-противотанковый артиллерийский дивизион майора Устинова. Его орудия бьют по танкам, бьют спокойно и точно. Появляются новые мертвые точки, новые черные факелы. А чуть левее наиболее танкоопасное направление прикрывает полк майора Костылева. Там, у дороги, идущей от высоты с отметкой 104,0, ведут бой его батареи. Они работают, как говорят артиллеристы, на расплав стволов. Экипажи подбитых танков и штурмовых орудий немцев не отходят назад. Они вливаются в боевые порядки пехоты и продолжают атаку. Даже раненые немцы идут вперед все к тому же заветному рубежу — к берегу Днестра. Идут не останавливаясь и не обращая внимание на то, что артиллерийско-минометный огонь вырывает из их боевых порядков целые части.

Подразделение нашего 34-го кавполка, выдвинутое вперед, встретило противника дружным огнем. Обычно под таким огнем немецкие солдаты прижимаются к земле, но эти открыли ответный и ускорили шаг. Подразделение дралось стойко, мужественно, но немцы просто захлестнули его позиции своей массой, как захлестывает огромная волна выступ скалы.

Прорвавшиеся через позицию гитлеровцы считали, видимо, что путь на переправу открыт и бросились бегом к селу, 3-й эскадрон контратаковал их с тыла. И словно эхо этой дерзкой контратаки, навстречу противнику дви-нулись подразделения, оборонявшиеся на окраине. Зажатые с двух сторон, гитлеровцы отчаянно сопротивлялись. Начался беспощадный, неистовый ближний бой.

Рассказывали потом, что душой контратаки этого подразделения был комсорг эскадрона сержант Папушин. Левее у дороги наша артиллерия била по вражеской пехоте шрапнелью. Напряжение боя быстро росло. Возникали все новые и новые очаги ближнего боя, доходящие даже до рукопашных схваток на всем протяжении линии фронта — от Беляевки до Маяков. И здесь под Беляевкой на фоне пламени всеобщего героизма ярко искрились новые подвиги танкистов-сталинградцев и казаков Кубанского корпуса. О них писали в боевых листках и газетах наших соединений. В 30-й кавдивизии комсомолец-связист Брагин и его товарищ Сазонов в течение всего боя под огнем противника, раненые, восстанавливали телефонную связь. Лейтенант Бибик, командир взвода 127-го кавалерийского полка, истекая кровью, продолжал управлять боем и вдохновлял своих бойцов личным героизмом. Когда «фердинанд» прорвался на позицию, лейтенант расстрелял его из противотанкового ружья. Из офицеров в эскадроне он остался один и оказался не только мужественным человеком, но и волевым командиром. Особенно запомнился мне подвиг командира расчета станкового пулемета сержанта Копайгора, почти слово в слово рассказанный мне его боевыми товарищами. Он был ранен в правое плечо, но по густой «косовице» его пулемета трудно было предположить, что бой ведет истекающий кровью воин. Рядом с ним расположился расчет противотанкового ружья. Увлеченный боем, Копайгора не слышал его стрельбы. Когда на него двинулось штурмовое орудие, он продолжал вести огонь по пехоте. И вдруг оглянулся: «Что-то долго пэтээровцы молчат», — мелькнула у него тревожная мысль. Так и есть, они уже не смогут помочь ему.

— Из пэтээр стрелял? — спросил сержант своего помощника.

— Не приходилось.

— Ложись за пулемет.

Копайгора, превозмогая боль, перебежал к противотанковому ружью, с трудом отодвинул мертвое тело солдата и приложил приклад к раненому плечу. «Фердинанд» подскочил на бугре, подставив днище. Выстрел. Резкая боль в плече. В глазах появилась темная пелена, она все больше и больше сгущалась, но отважный воин все еще видит колышущееся черное пятно. Огромным усилием воли Копайгора сорвал пелену с глаз. «Только бы попасть в гусеницу». Выстрел… Сержант Копайгора не видел уже результатов своего второго выстрела. Очнулся в бричке медико-санитарного эскадрона.

— Куда мы едем? — спросил он у ездового.

— На Одессу. Говорят, в Одессе всех раненых в госпитали передадим.

Копайгора тихо улыбнулся: «Значит не прошел».

— Да, противник не прошел. Когда новая волна пехоты хлынула на Беляевку, во фланг ей нанес удар 4-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус. Одновременно в контратаку были брошены вторые эшелоны кавалерийских дивизий. Все пространство перед Беляевкой, Овидиополем и Маяками превратилось в поле ожесточенной, кровопролитной борьбы. Гитлеровцев уничтожали танками, самоходками, огнем артиллерии и всех видов стрелкового оружия, громили в конном строю.

Но немцы не отхлынули назад, не остановились, чтобы поднять руки, они бросились к селу. Тысячи солдат, гонимые инстинктом спасения, увертывались от ударов, отстреливались и бежали к спасительному Днестру.

«Вы, вероятно, помните, — пишет мне бывший командир комендантского эскадрона капитан А. И. Яцкий, — как через Ваш окоп переходили немецкие солдаты, а мы их били. Как мы их били! Может быть Вы не забыли, рядом с Вами были я и капитан Голиков». Конечно мне запомнился этот случай, но он был мимолетен. Да, здесь было где развернуться удали казачьей. Были и такие места, где, как рассказывает в своем письме бывший командир огневого взвода 183-го артиллерийского полка лейтенант И. М. Дементьев, «казаки-кубанцы рубали шашками, потому что при такой свалке огонь из оружия вести опасно — своих можно было побить». Товарищ Дементьев вспоминает о сержанте Москятулине, уничтожившем в этом бою семь гитлеровцев; о рядовом Демченко, который настиг у сарая трех фашистов и в углу между стеной и плетнем изрубил их. Его ранило, а тут выскочил из-за сарая еще один немец и ударил его сзади автоматом. Они схватились. Демченко, падая, успел выхватить нож и одним ударом покончил с гитлеровцем.

Схватка на улицах Беляевки была лишь отзвуком затухающего боя. Наши части быстро оттеснили прорвавшиеся подразделения противника к болоту и разгромили их. Под угрозой уничтожения многие сдались в плен. Так, крупная группировка противника была наголову разгромлена.

У одного убитого немецкого офицера в планшете был найден приказ генерал-полковника Холлидта командиру 72-го армейского корпуса особого назначения генералу инфантерии фон Форстеру об обороне города Одессы. Ему было придано до двадцати пяти отдельных частей войск СС. Мое внимание привлекло то, что в плане обороны Конно-механизированная группа значилась развивающей наступление на запад, на Тирасполь и дальше, а не в обход Одессы с запада. К приказу была приложена топографическая карта с нанесенной обстановкой этого корпуса и группировки войск 3-го Украинского фронта. Теперь мы знали, с кем будем иметь дело. Кстати сказать, это тот самый фон Форстер, который был назначен комендантом так называемого «укрепленного города Николаев».

«Генерал-полковник Холлидт слишком часто поощряет своих генералов за их поражения и удивительно последовательно опирается на сомнительный боевой опыт таких, как фон Форстер: не сумел организовать оборону Николаева, обороняй Одессу», — заметили по этому поводу генералы и офицеры штаба.

Когда командиры соединений доложили мне свой боевой и численный состав, невольно подумалось: каких невероятных духовных и физических сил потребуется от каждого воина, чтобы продолжать наступление. Ведь боевые задачи не учитывают потери, которые мы несем в непрерывных боях вот уже много суток подряд, не учитывают крайнего изнурения личного состава. И, как бы услышав мой внутренний голос, командующий войсками фронта распорядился вывести четыре фронтовых самоходно-артиллерийских полка (1200, 1201, 1202 сан., номер четвертого не помню) в Карлсталь и передать их в мое подчинение. Это была, конечно, своевременная и реальная помощь. Нам предстояло решать целый ряд серьезных задач.

«Генералу Плиеву. По-прежнему обязан благодарить Вас и ваши войска за победу. Ваша дальнейшая задача: внезапной атакой с тыла овладеть Одессой, после чего группа будет выведена в резерв для пополнения и заслуженного отдыха. Возбуждаю ходатайство перед Правительством о присвоении Вам лично звания Героя Советского Союза. Уверен, что Вы это и в дальнейшем безусловно оправдаете. Желаю вашим войскам и Вам лично дальнейших успехов на благо нашей социалистической Родины.

8. 4. 44 г. Василевский».[46]

Эту телеграмму представитель Ставки Верховного Главнокомандующего Маршал Советского Союза Александр Михайлович Василевский направил мне, когда ему было доложено о захвате Беляевки, Маяков и о спасении водокачки.

«…Внезапной атакой с тыла овладеть Одессой". Теперь эта задача превращалась как бы в сигнал начала штурма Одессы с запада, с глубокого тыла. До города оставалось не так уж далёко. Там ждали нас партизаны одесских катакомб, ждали героически перенесшие двадцативосьмимесячную оккупацию наши советские люди — жители города. И чем ближе подходили мы к Одессе — «красавице и героине», как назвал ее Демьян Бедный, тем больше говорили о ней. И всюду находились знатоки истории этого удивительного города. Им и доверялось читать в минуты затишья и привалов листовки об Одессе. Беседы получались живыми, интересными. Нашелся одессит и в эскадроне связи. Он читал казакам о том, что в 1789 году русские войска с помощью украинских казаков овладели крепостью Ени Дунья и поселением Хаджи-бей, навечно освободив живущих здесь славян от турецко-татарского ига, в которое они попали еще в XV веке. Потом одессит молча пробежал глазами текст, отметил ногтем, где остановился, и недовольно сказал:

— Это, конечно, так. Но назвать дату, когда основан город… Для других этого может быть и достаточно, а для Одессы — это значит не сказать ничего. Поселение Ха-джибей только место, где «мама» Одессы — императрица Екатерина II родила свое чадо указом 1794 года. А поставил его на ноги… Кто бы вы подумали? Не знаете? Сам генерал граф Суворов-Рымникский. Он был первым строителем города и порта. Такое вам может рассказать только одессит. — Он взглянул на собеседников с видом явного превосходства и, взяв из чьих-то рук закрутку, глубоко затянулся. — Я покажу вам шикарный дом с самыми белыми акациями и самым проклятым номером 13, где жил Саша Пушкин; покажу, где работал портовым грузчиком Максим Горький; в каких бойких местах горланил Володя Маяковский. Я проведу вас по знаменитой потемкинской лестнице, которая и сейчас пахнет кровью революционных матросов. Одесса столь знаменита, что любого великого мира сего называет по имени. Но был один человек, к которому Одесса обращалась по имени и отчеству — это был Григорий Иванович Котовский. Его конница на плечах белогвардейцев ворвалась в город 7 февраля 1920 года вдоль Николаевской дороги…

Казаки слушали сержанта-одессита с большим вниманием, затаив дыхание. Он и сам так ушел в свои переживания, что, не замечая нас, вдруг с душой завинтил крепкую одесскую фразу и закончил:

— И такой город опаскудили, сволочи! Имейте в виду то, как мы будем входить в Одессу, будут смотреть и наши знаменитые предки, и наши счастливые потомки. Так что имейте это в виду. Нам надо торопиться на Одессу.

Да, нам надо было наступать как можно быстрее. В городе все еще свирепствовали сигуранц и гестапо. Предпринимались последние попытки отправить через Каралино-Бугаз, расположенный в горловине Днестровского лимана, награбленные ценности. В те дни радио Антонеску, движимое чувством рабской преданности свастике, вещало: «Благодаря своим организаторским способностям (речь шла об Алексяну — И. П.) он сделал все возможное, чтобы оказать наиболее эффективную помощь Германии и принимал все меры к эвакуации всех богатств из этих районов в связи с развитием событий на восточном фронте.[47]Это крайне наглое признание первым услышал у нас по радио офицер — инструктор политотдела.

— Какой прекрасный материал для судебных органов. Ведь это не просто самодеятельный грабеж; все организовано на высшем «научном» и государственном уровне. Такие признания не могут уже являться «смягчающим вину обстоятельством», — говорил он.

Мне хочется, забегая вперед, сообщить читателю, что реномэ профессора Алексяну привело его в конечном счете в румынский народный суд. Как известно, в 1946 году этот законченный фашист был казнен.

Но пока в Одессе шел дикий грабеж, насилия и убийства. Город был объявлен крепостью, который по приказу фюрера надо было удерживать любой ценой. Командование противника создало довольно мощные укрепления на подступах к городу. Судя по документам, изъятым у убитого немецкого офицера, о которых уже упоминалось, с востока и с севера, по мнению генерал-полковника Холлидта, Одесса надежно прикрывалась заливом и лиманами, на перешейках которых были оборудованы глубоко-эшелонированные рубежи обороны с противотанковыми рвами, минными полями, проволочными заграждениями, дотами, дзотами и прочими сооружениями. Подобные сооружения, но в несколько незаконченном виде, были на подходах города с северо-запада и запада.

Часа в два ночи 9 апреля штаб 3-го Украинского фронта уточнил задачу Конно-механизированной группы. Нам предстояло частью сил овладеть и закрепиться в районе Овидиополя и Каралино-Бугаза, а главными силами к исходу 9 апреля «нанести удар на южную часть города Одессы и овладеть берегом от Лютсдорфа до Мал. Фонтана».[48]

Не теряя времени, все командиры соединений — начальники штабов и начальники политотделов немедленно выехали ко мне. По рабочей карте им были поставлены боевые задачи. 4-й гвардейский механизированный корпус свою задачу должен был выполнять во взаимодействии с 5-й отдельной мотострелковой бригадой полковника Завьялова. Мне показалось, что генерал Жданов тепло взглянул на комбрига, и они улыбнулись друг другу. «Значит своевались», — подумалось мне.

Задача им ставилась такая: наступая через Петер-сталь, Дальник, в тесном взаимодействии овладеть северной окраиной Татарки. С этого исходного рубежа решительно атаковать юго-западную часть города и в последующем выйти на побережье моря от Чубаевки до Малого Фонтана. Дивизия генерала Тутаринова пробивалась к исходному рубежу — центральной части Татарки — правее через Петерсталь, Ленинсталь, Дальник. Она должна была стремительна атаковать город в направлении Дерибасовка, Средний Фонтан.

На правом фланге, в направлении южной части Татарки и Болгарских хуторов, наступала дивизия генерала Головского. С этого рубежа ее красная стрела пронзала позиции противника в районе совхоза Ульяновка и упиралась в побережье моря на участке Люстдорф, мыс Большой Фонтан. Весь ход событий вынуждал нас наступать на Одессу с запада и даже несколько с юго-запада на восток.

На Овидиополь и Каралино-Бугаз, как уже говорилось, была направлена усиленная 10-я гвардейская дивизия полковника Шевчука. С этой дивизией находился заместитель командира Кубанского корпуса генерал С. И. Горшков.

После серьезной неудачи под Беляевкой и Маяками противник значительную часть своих войск двинул северо-западнее и юго-западнее. На всем протяжении побережья Днестровского лимана и севернее, вплоть до Раздельной, с новой силой разгорелись жаркие бои.

Конно-механизированная группа, повернув от Беляевки и Маяков на восток к Одессе, а частью сил на Овидиополь, сразу начала воздействовать на всю одесскую группировку, на те войска, которые отходили через город на днестровские переправы, и на те, которым суждено было стоять там до последнего.

В городе и на западных окрестных дорогах возникло беспорядочное движение, в котором сначала трудно было разобраться. Данные нашей разведки поставили все на свои места и внесли необходимую ясность.

Некоторым нашим заранее высланным разведывательным группам удалось проникнуть в Одессу и даже связаться с партизанами. Из поступающих сведений стало известно, что немецкие и румынские войска, отходящие под ударами 6-й, 5-й ударной и 28-й армий нашего фронта, отступая, круглосуточно и безостановочно проходят через город, главным образом к дорогам на Овидиополь, Маяки, Беляевку и севернее. Проходящие через город гитлеровцы врывались в дома, грабили и насиловали жителей. Надо было торопиться на помощь дорогим нашим одесситам.

…Словно какое-то наваждение, утром над плато Причерноморья разразилась весенняя гроза. Она щедро окропила землю, развезла дороги, до нитки промочила людей и исчезла, открыв небо действиям вражеской авиации. И снова над боевыми порядками Конно-механизированной группы бешено заметались крылья со свастикой. Надеясь на относительную безнаказанность, стервятники действовали довольно нагло. Эта нагловатость была, очевидно, расценена Гитлером как образец воинской храбрости. Мне хорошо помнится, что в нашем распоряжении побывал захваченный разведчиками (кажется при разгроме штаба в Беляевке) документ, в котором до сведения командиров соединений доводился приказ фюрера о награждении командующего 4-м воздушным флотом Германии (в него входили 1-й и 8-й авиакорпуса) генерала авиации Дехлоса за успешные действия над воздушным пространством «Транснистрии». Штаб этого флота дислоцировался в Перемышле. В полосе 3-го Украинского фронта действовал и румынский авиационный корпус.

Наши действия прикрывал, вернее должен был прикрывать, 9-й смешанный авиакорпус под командованием генерала Толстикова. В его распоряжении находились две дивизии штурмовой и одна дивизия истребительной авиации. Наряду с другими боевыми задачами на этот корпус возлагалось «прикрывать с воздуха патрулированием истребителей боевые порядки войск фронта, сосредоточивая главные усилия на прикрытии подвижной группы генерала Плиева». Не знаю в какой мере были выполнены другие задачи, что касается прикрытия с воздуха войск нашей группы, то… впрочем пройдет много лет, и в Одессе на военно-исторической конференции, посвященной 20-летию освобождения города-героя от немецко-фашистской оккупации, генерал Толстиков скажет: «Наши истребители ввиду непригодности аэродромов и чрезвычайно плохих метеоусловий не могли надежно прикрыть подвижную группу Плиева. Между тем противник, взлетая в основном с хорошо оборудованных аэродромов, имеющих взлетно-посадочные полосы, без-наказанно действовал по войскам подвижной группы, находившейся в его тылу».[49]

В моей памяти 9 апреля 1944 года остался как день, который принес и огорчения и бурную радость решающей победы. Оба эти чувства жили во мне одновременно, так как в одно и то же время происходили события, их порождавшие. Все началось утром, когда Конно-механизированная группа вышла к рубежу Фрейденталь, Петер-сталь, Юзефсталь.

Эти пункты расположены в долине некогда полноводной реки Барабой. Теперь рекой ее не назовешь, но долина вполне солидная, и на ее скатах до самого моря тянутся хутора и села. Отчаянное упорство и огневое бешенство, с которыми противник встретил нас здесь, были понятны. Вражеское командование, боясь полного и, так сказать, плотного окружения одесской группировки (а захват нами Овидиополя и выход к Одессе с запада в его глазах именно это и означал), начало отвод всех своих войск из города. Об этом говорили сведения и показания пленных. Об этом говорил и ход боевых действий 9 апреля. Когда мне вспоминаются слова Маршала Советского Союза Малиновского, сказанные им несколько дней позже о том, что «у Конно-механизированной группы генерала Плиева особая военная судьба, с нее особый спрос», то перед моим мысленным взором всплывает именно этот день — 9 апреля, а вернее, последние сутки, когда наша военная судьба приготовила нам самые тяжелые испытания, самые знаменательные победы.

…Бой в долине Барабой вспыхнул словно молния, мгновенно и ярко. Из лесопосадки, где расположился наш пункт управления, мы наблюдаем за его развитием и перебрасываемся мнениями.

— Если Жданов не ворвется в Петерсталь, то может возникнуть угроза… — произносит генерал Пичугин и умолкает, что-то обдумывая.

— Угроза?.. — иронизирую я. — Грозить — право сильнейшего. А в этом упорстве противника есть что-то от зайца, который в схватке с орлом ложится на спину и с отчаянием обреченного бьет «супостата» задними лапами быстро и сильно. Но говорить в этом случае о затяжном бое…

Мне было, однако, ясно, что Петерсталь с ходу взять будет трудно. Дивизия генерала Тутаринова тоже имеет мало шансов на быстрый успех. «А что если обойти этот рубеж с юга, хотя бы для этого потребовалось спуститься к самому морю». Эта мысль, возникнув, сразу же оформилась в решение.

— Владимир Иванович, — обратился я к комкору, — перегруппировку следует провести по ходу наступления на Одессу. Продолжайте решительно выполнять свою задачу в прежнем направлении. Поддерживайте тесное взаимодействие с генералом Тутариновым. Ему будет отдано необходимое распоряжение. 30-я кавалерийская дивизия совершает широкий маневр для удара на Татарку через Мариенталь.

Командир 30-й кавдивизии, когда я к нему прибыл, готовил очередную атаку вражеских позиций.

— Прорвемся? — спросил я у него.

— Сделаем все, что от нас зависит, — уклончиво ответил Головской, и мне почему-то показалось, что ответил он слишком неуверенно.

— Так обычно отвечает хозяин состарившегося жеребца, к которому привели на случку молодую кобылицу, — мгновенно выпалил я и, взглянув краем глаза на комдива, понял, что следует точнее выразить свою мысль. — Если ты уверен в успехе — атакуй, а коли сомневаешься, будем совершать обходный маневр через Мариенталь и юго-восточнее.

— Маневр через Мариенталь, — коротко ответил Василий Сергеевич.

— Хорошо, с твоей дивизией пойдет моя оперативная группа и резерв группы.

— Понял, товарищ командующий.

Может возникнуть вопрос: оправдан ли этот маневр? Ведь одна дивизия группы действует в районе Овидиополя, теперь еще одна дивизия и резерв группы начинают действия на относительно самостоятельном направлении. Правильно. Но дело в том, что противник в данном случае не ставит перед собой задачу разгромить Конномеханизированную группу. У него на вооружении иные категории войны: эвакуация, прикрытие, отход… Короче — он весь поглощен стремлением спасти одесскую группировку. К тому же, когда меня осенила мысль осуществить более глубокий обходный маневр, мне вдруг представилось, что командование противника выделяет достаточное количество войск для прикрытия только тех направлений, где возникает наибольшая опасность. Эти направления уже определились, и я был уверен, что в промежутках между ними находятся менее сильные боевые заслоны и прикрытия войск. Конечно, если бы противник почувствовал, что направление действий наших войск меняется, он сразу бы среагировал на это. Вот почему главным силам была оставлена прежняя задача. Более того, мы имитировали переброску 30-й кавдивизии в район Петер-сталь. Конно-механизированная группа, действуя на более широком фронте, перехватывала все дорожные направления, даже полевые дороги на путях отхода противника за Днестр. Наконец, рассредоточение нашей группировки на большом пространстве уменьшало эффективность действия вражеской авиации.

…Полки устремились к югу, на Мариенталь. Впереди боевых порядков двигались танки и самоходки, а усиливая их огневую мощь, в передовых линиях шли истребительно-противотанковые дивизионы, батареи МЗА, подразделения ДШК, части реактивных минометов «Катюш». Внушительная картина боевых порядков отражалась на лицах бойцов. Рядом с нами двигались орудийные упряжки артбатарей старшего лейтенанта Мюсина и лейтенанта Калоева. Уже миновали отдельные хаты на дальнем склоне, а противник все молчал. Я ждал, что вот-вот злобно зальются пулеметы, ударят орудия. Передние эскадроны вслед за танками достигли крутого спуска, а Мариенталь безмолвствовал. Стало ясно, что теперь даже огненный ураган не остановит нас. Не задерживаясь в Мариентале, дивизия устремилась на Болгарские хутора, которые являлись как бы продолжением на юг большого пригородного села Дальник.

Столь стремительное и совершенно неожиданное для противника развитие событий подстегнуло генерал-полковника Холлидта с отводом войск из Одессы. Действительно, судя по захваченным нами приказам, он почти одновременно получил донесения и о захвате казачьими частями Овидиополя, и о появлении их в районе западных пригородов Одессы. А если иметь в виду, что ему, очевидно, было известно об ожесточенном бое, развернувшемся в районе Петерсталь, то можно предположить, что большой пространственный охват района боевых действий, предельное ожесточение, огромные потери, которые несли его войска в этих боях, убедили командующего неудачливой «армии мстителей», что надо немедленно покидать Одессу, ночью будет уже поздно. Ведь он и его соратники имели достаточно большой и достаточно печальный опыт «ночных свиданий» с Конно-механизированной группой. То, что подобный ход предположений был правильным, показали дальнейшие события.

После Одесской операции. Подполковник Н. А. Шутковский вручает бойцам комсомольские билеты.

В этих условиях очень важно было организовать прочную оборону в районе Овидиополя и Александрегильф. К сожалению, после первого сеанса радиосвязи, когда генерал Горшков доложил мне, что оба эти пункта захвачены, и дивизия переходит к их обороне, начались перебои в радиосвязи с 10-й гвардейской дивизией. В душе моей родилось чувство неясной тревоги и беспокойства. Дело в том, что по прибрежной дороге туда отходило большое количество частей и подразделений противника, а главные силы Конно-механизированной группы все время удалялись от Овидиополя на восток к Одессе.

Еще на подходе к Болгарским хуторам на нас навалилась штурмовая авиация генерала Дехлоса. Двадцать два «Юнкерса-87» вбивали в наши боевые порядки свой смертоносный груз и улетали. Через 20–30 минут появлялась новая партия штурмовиков. А в промежутках между бомбо-штурмовыйи ударами — атаки пьяных, лезущих напролом через наши боевые порядки гитлеровцев. Такие столкновения очень яростны и кровопролитны. Дерутся все, вплоть до раненых. Каждый шаг вперед добывается огнем и кровью. Несколько раз налеты «Юнкерсов» захватывали нас в тот момент, когда, сломив встречную атаку, мы на плечах немцев рвались вперед. Тогда вражеская авиация бомбила и расстреливала с таким же остервенением и своих, и чужих. Но не это было главным источником наших горьких дум. Перед нами открылась панорама горящей Одессы. Мы не видели той светлой улыбки Одессы, которая всегда пленяла поэтов и писателей. Над истерзанным городом клубился черный дым пожарищ, слышались, как тяжкий стон, взрывы на заводах, складах, портовых пакгаузак. Мы не видели стройных рядов пирамидальных кленов и каштанов вдоль ее пригородных дорог. По ним густым, мутным потоком двигалось воинство Гитлера и Антонеску.

Мне казалось, что угрозы и осложнения в связи с выходом 30-й Краснознаменной кавалерийской дивизии и резервов группы в тыл противника, противодействующего наступлению главных сил Конно-механизированной группы, вызовут характерную для таких положений реакцию — отход. Но увы, это последовало не сразу.

Командиру корпуса генералу Жданову и комдиву генералу Тутаринову направлялись энергичные боевые распоряжения с требованием: смелой и дерзкой атакой сломить сопротивление противника и выйти в район села Дальник. В ответ поступали короткие донесения о кровопролитных боях, о том, что противник несет тяжелые потери, но быстро восполняет их за счет отходящих из Одессы новых сил. И как пример отчаянного упорства был, помнится, приведен такой случай. Наши танки и мотопехота ворвались в населенный пункт. Бой пришлось вести за каждый дом, боеприпасы быстро таяли. Три танка, командирами которых были офицеры Клушин, Федотов и Пахомкин, вели бой в центре села. Они смело маневрировали, уничтожая гитлеровцев огнем орудий и пулеметов, давя их гусеницами. Неожиданно для них горючее кончилось. Танкисты, а их было двенадцать человек, объединились и заняли около своих танков круговую оборону. Я не помню подробностей этого неравного боя, но знаю, что героические экипажи предпочли смерть позорному плену. Они дрались до последнего патрона и погибли в последней атаке.

Отчаянное упорство, с каким дрались части противника в районе Петерсталь, то, что даже выход в их тыл усиленной кавалерийской дивизии и возникшие в связи с этим опасные угрозы не принудили их к отходу, объяснялось просто: отходить им было некуда. С севера, от верховья Хаджибейского лимана, угрожающе надвигался гул ожесточенного боя. Оттуда под ударами 8-й гвардейской армии генерала Чуйкова медленно откатываются на Петерсталь немецкие дивизии, которые не смогли прорваться на северо-запад. Они наваливаются на наши фланги и тылы. Южнее, по всем дорогам, идущим вдоль побережья на Каролино-Бугаз, отходит одесская группировка немцев. Значит там с востока надвигаются (6-я и 5-я ударная армии) нашего фронта. «Отступать некуда, обреченность…

Петерстальские части имели приказ стоять насмерть, чтобы обеспечить спасение главных сил 6-й немецкой армии. Командование «армии мстителей» поняло, что наие более непосредственная опасная угроза надвигается со стороны Конно-механизированной группы, прорвавшейся к Одессе с запада, — с их оперативного тыла и с самого уязвимого направления.

Около 16.00 часов генерал Жданов доложил, что противник непрерывно атакует его бригады со стороны Ленинсталь. Я взглянул на рабочую карту. «Все-таки обходный маневр дивизии Головского заставил попятиться части противника, оборонявшиеся перед 9-й гвардейркой, а это в свою очередь вывело ее в выгодное, фланговое положение по отношению к группировке, удерживающей район Петерсталь, Ленинсталь». Фланговый удар оправдывался всем ходом операции и должен был решить судьбу оборонительного рубежа Фрейденталь, Петерсталь, Юзефсталь.

— Передайте мое боевое распоряжение генералу Тутаринову: частью сил атаковать во фланг противостоящего вам противника. Эту атаку поддержать артиллерией мехкорпуса. В дальнейшем, стремительным наступлением сталинградцев во взаимодействии с 9-й гвардейской кавалерийской дивизией овладеть населенным пунктом Дальник, и с его рубежа ворваться в Одессу в указанном корпусу направлении.

Между тем положение 30-й кавалерийской дивизии все больше и больше осложнялось. На нас навалились крупные силы пехоты, поддержанные артиллерией, танками и авиацией. Все наши огневые средства работают, что называется, на расплав стволов. То тут, то там вспыхивают яростные ближние бои, доходящие до рукопашных схваток. Во второй половине дня на всем протяжении западной и юго-западной окраин Одессы повалил сплошной поток войск противника. По дорогам, балкам и долинам и просто напрямую через поля движутся густые колонны пехоты, артиллерии, танков, автомашин… Вести наблюдение в ходе управления боем было трудно: то отвлекали прорывающиеся немецкие автоматчики, то налеты вражеской авиации, то длинные пулеметные очереди, то и дело срезавшие ветви над головой. Всюду шли ожесточенные бои. И в тот момент, когда наши полки в страшном порыве, наседая на боевые порядки отходящего противника, ворвались на улицы Татарки, с тыла показались быстро приближающиеся колонны румын и немцев.

Время уже клонилось к вечеру, люди едва стояли на ногах, и эта новая контратака с тыла была явно некстати. Майор Костылев вновь быстро развернул свои батареи, оказавшиеся у дороги. Он не успел еще сделать огневого налета, как колонны словно по какому-то сигналу свернули с дороги на юг. Огонь прямой наводки разбросал их по полю. И тут же далеко сзади на гребне высоты показались боевые порядки кубанцев: впереди танки, а за ними кавалерийские эскадроны. «Прорвали! — быстро текут мысли. — Значит у нас в тылу оказались части противника, сбитые соединениями генералов Жданова и Тутаринова. Прекрасная возможность использовать дивизию Тутаринова для развития успеха, чтобы быстрее ворваться в Одессу. Пожалуй, сейчас эта возможность назрела. Немцы не обороняются, они идут на юго-запад, прут, как огромное стадо, гонимое разбушевавшейся стихией лесного пожара. Но ворваться в город значило бы пропустить значительную часть этих войск за Днестр. Будет ли захват юго-западной части города наилучшим образом способствовать разгрому одесской группировки противника в условиях, когда ее главные силы имеют перед собой цель не оборону города, а покидают его и отходят на рубеж западного берега Днестра? Может быть, в первую очередь, надо вести бой на разгром отходящих войск».

Такой ход мысли диктовался конкретно сложившейся обстановкой. Генералу Тутаринову было приказано с ходу овладеть селом Татарка, развить удар на юго-восток и во взаимодействии с 30-й кавалерийской дивизией разгромить скопления войск противника в пространстве между Сухим лиманом и Одессой.

Командиры полков 9-й гвардейской кавдивизии видели, что казаки 30-й дивизии ведут напряженный бой с численно превосходящими силами противника. Они доложили об этом командиру дивизии. Быть может, со стороны действительно казалось, что дивизию Головского вот-вот сомнут. Но это только казалось. Дивизия чувствовала себя прочно и уверенно. Массированным огнем всех видов оружия, особенно шрапнельным огнем артиллерии прямой наводки, громила она нахлынувшую на нее лаву вражеских частей. Это была страшная картина. Один немецкий солдат, чудом оставшийся живым, выронил автомат, схватился за голову и остановился. Он стоял среди неистового артиллерийского и орудийно-пулеметного огня, словно решал куда пойти. Потом вдруг качнулся и, странно петляя, побрел в нашу сторону. Немецкий солдат шел и тихо смеялся, облизывая обветренные губы: он сошел с ума.

Мы приняли необходимые меры, чтобы получить сведения об оперативной обстановке нашего фронта, сложившейся к вечеру 9 апреля, но пока мы не могли с уверенностью сказать, где находится центр тяжести боев в районе Одессы. Однако, судя по тому, с каким отчаянием сплошные массы войск рвутся через наши боевые порядки на запад, у нас сложилось впечатление, что в наиболее тяжелых условиях ведет бои Конно-механизированная группа.

С большим интересом я листаю сейчас боевые донесения штаба фронта, которые скупыми и точными словами указывают место и роль каждой армии в боях за Одессу. Вот передо мной боевое донесение в котором дается положение войск фронта на 17.00 и 22.00 9 апреля.[50]Армии правого крыла фронта вышли к реке Кучурган. Дальнейшее их продвижение на запад, как указывалось, противник «сдерживал огнем всех видов оружия, предпринимая на отдельных направлениях контратаки».

Армии, нацеленные непосредственно на Одессу, имели различное положение. Вслед за Конно-механизированной группой в пространстве между Днестром и Хаджибей-ским лиманом наступали справа 8-я гвардейская и слева 6-я армии. К вечеру они установили между собой тесное взаимодействие и, судя по донесению, вели бой: армия генерала В. И. Чуйкова — на рубеже в 4 километрах севернее Беляевки, южной окраины Красный Маяк, перед населенными пунктами Доброжабово, Березень, Октябрь; войска генерала И. Т. Шлемина овладели станцией Дачное и селом Холодная Балка у берега лимана. Ширина полосы наступления у армии генерала Чуйкова была раза в два больше, чем у его соседа. Мы, конечно, предположительно знали, что эти армии уже близко, так как на наш левый фланг и тыл начали наваливаться отходящие перед ними части противника. В общем, Конно-механизированная группа оказалась в положении, когда, продвигаясь вперед, надо было вести полные крайнего напряжения кровопролитные бои на все триста шестьдесят градусов на земле и принимать на себя массированные удары штурмовой авиации 4-го воздушного флота немцев с воздуха. 5-я ударная и 28-я армии, наступающие с востока, находились, пожалуй, в более благоприятных условиях; слева — море, справа — Куяльницкий лиман, впереди противник и очень узкий фронт наступления. Их войска уже вечером вели бои на улицах пригорода Пересыпь.

Всю ночь ни на минуту не утихали бои. Всю ночь соединения группы громили, раскалывали, расчленяли и распыляли отходившие из Одессы потоки войск противника. Перед утром 4-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус завязал напряженные бои за Дальник. К этому времени гвардейцы Кубанского корпуса громили колонны немцев вдоль западной и юго-западной окраин Одессы. Воспользовавшись тем, что мы продвинулись от дороги, огибающей Сухой лиман, по ней за нашей спиной двинулась колонна противника, насчитывающая около четырехсот автомашин с самоходной артиллерией и танками. Они двигались неторопливо и молча, хотя могли на ходу обстреливать наши боевые порядки и тем самым помочь своим издыхающим румынским частям. По их поведению было видно, что им наплевать на гибнущих собратьев по оружию.

Связавшись с генералом Ждановым я коротко ориентировал его в обстановке и приказал частью сил корпуса атаковать эту колонну. Чтобы выиграть время, Владимир Иванович бросил вперед подразделение танков и самоходных установок с десантом пехоты. Этот сводный отряд выскочил к голове колонны и с ходу атаковал ее. Гитлеровцы бросились врассыпную, но, попадая под пулеметный огонь танков, самоходок и десантников, были почти полностью истреблены. Однако середина и хвост колонны, поняв, что «по мирному» уйти не удастся, повернули влево и предприняли попытку атакой с тыла прорваться к морю через боевые порядки кавалерийского корпуса и уйти за Днестр по приморской дороге. Обстановка осложнилась настолько, что атаке подвергся даже штаб группы. Здесь же оказались санитарные эскадроны с ранеными. Драться пришлось буквально всем с автоматами в руках. А когда с тыла ударили бригады генерала Жданова, части немецкой дивизии стали сдаваться в плен.

Теперь надо было во что бы то ни стало захватить всю юго-западную часть города, где уже дрались наши усиленные передовые отряды. «Что сделать, чтобы эти предельно уставшие, но поистине легендарные герои нашли в себе силы на очередной, быть может, самый трудный, бросок вперед, в атаку на Одессу?» — думал я. Единственное и верное решение — развернуть священные гвардейские боевые знамена частей и соединений.

…Эта атака представляла собой грандиозное зрелище. Кавалерийские дивизии, перестроившись в ходе боя в один эшелон, и выдвинув в боевые порядки все танки, самоходные установки, артиллерию, пулеметные тачанки, все штабы и даже санитарные эскадроны — словом все, буквально все — рванулись в конном строю вперед.

Такое построение боевого порядка диктовалось тем, что непосредственно на западной окраине Одессы серьезных оборонительных рубежей у противника не было. Нам предстояло сбить, рассеять и разгромить отдельные части и подразделения, движущиеся по дорогам вдоль окраины города и по побережью моря.

Огромная лавина кубанцев перевалила через железную дорогу и устремилась к лесопосадке. Стоя в своем «виллисе», я вижу, как призывно полощется на ветру боевое знамя 34-го гвардейского полка. Мой взгляд выхватывает из общей массы танк «Шермен», на правом крыле которого сидит командир танкового полка в черной кожанке с погонами и в кубанке, надвинутой на глаза. Он только перед Беляевкой принял полк. Почему-то стараюсь вспомнить его фамилию и не могу. Совсем рядом замечаю майора Костылева, за нами по пятам идет одна из батарей его полка. Немного поодаль, повернувшись к офицерам своего штаба, скачет полковник Турчанинов. Мне кажется, что Михаил Васильевич, как всегда, вежливо и совершенно спокойно говорит им: «Напоминаю, что с выходом на море вы должны разъехаться по полкам и помочь организовать закрепление рубежа на побережье в специфических условиях крупнейшего населенного пункта», или что-либо в этом духе. Работать он умел, как впрочем большинство «рейдовых» офицеров, в любых сложных условиях и даже во время атаки. Где-то устремились в атаку генерал Тутаринов и генерал Головской — они ведут свои дивизии в последнюю на Украинской земле казачью атаку — страшную своим смелым и дерзким порывом и прекрасную своей одухотворенностью.

Когда атакуешь, то несмотря на рев моторов, всеохватывающий гул тысяч копыт, громовое «ура-а» воинов, стрельбу, хорошо слышны каждая пулеметная очередь, каждый орудийный выстрел противника. В первый момент огонь немцев оказался довольно плотным. Прямым попаданием противотанкового снаряда сорвало башню танка «Шермен», на котором только что сидел новый командир полка. Тело его чудом несколько секунд держалось на крыле. Но над кожанкой с погонами не было удалой головы с кубанкой, надвинутой на глаза. Эти английские танки у нас называли «Братская могила четырех», до того они были ненадежны. Вот, вскинув руки, свалился с коня чубатый казачина. Я на мгновенье оглядываюсь. Казак вскакивает, его тут же на ходу подхватывает кто-то из товарищей и, сбавив ход, усаживает впереди себя. Падает, словно споткнувшись, конь ординарца подполковника Гераськина. Он умудрился остаться на ногах и побежал вперед, сильно припадая на раненую ногу. Может быть он видит, как, цепляясь за гриву коня, медленно сползает с седла подполковник Гераськин. К нему успевает подскочить старший лейтенант Куев — командир 4-го эскадрона. В своем письме он так рассказывает об этом случае: «…я бросился к нему. Гимнастерка была в крови. Пуля пробила его грудь, другая прошла сквозь мякоть подбородка. Командира полка отнесли в первый дом на окраине Одессы».

Командир 36-го полка 9-й гвардейской дивизии подполковник А. И. Гераськин.

Пули зло высвистывают свою короткую песню смерти. Им аккомпанируют взрывы снарядов. На мгновенье конно-танковая лава смешивается с массами растерявшихся солдат противника, и поле сразу же покрывается трупами гитлеровцев. Это был арьергардный полк немецкой дивизии. Затем она врывается на улицы Одессы. Особенно удачной была атака конницы генерала Головского. Ее удар пришелся по главным силам отходящей дивизии немцев, и они сдались в плен.

Удар вовремя подошедшего 4-го гвардейского мехкорпуса с полками 5-й отдельной мотострелковой бригадой наносился как бы уступом влево. В основном атака осуществлялась танками с десантами автоматчиков и была проведена стремительно и неотразимо. Но по улицам города пробиться к морю оказалось не так-то просто. Все они были забиты автомашинами, повозками и самым разнообразным военным, а более всего гражданским имуществом. Много горящих машин, боевой техники, военного имущества.

После полудня я доложил командующему войсками 3-го Украинского фронта, что свою боевую задачу войска Конно-механизированной группы выполнили. В это время армии генералов В. И. Чуйкова, И. П. Шлемина, В. Д. Цветаева и партизанские отряды уже ворвались в северную часть города.

Конно-механизированная группа заняла всю юго-западную часть города от Малого Фонтана и Чубаевки до Люстдорфа. Один полк продолжал удерживать южную часть села Татарки. Казаки быстро освоились в утопающих среди роскошных каштанов, кленов и лип многочисленных зданиях санаториев и домов отдыха, тянувшихся вдоль побережья моря от Большого Фонтана до Люстдорфа. Попав «с корабля на бал», части начали приводить себя в порядок. Условия были поистине сказочные — мы занимали зону одесских курортов. Некогда эта живописная территория города была застроена роскошными дачами-особняками одесской буржуазии, обнесена каменными заборами с черными чугунными воротами. И только Советская власть превратила эти места в здравницу трудящихся. Говорят, что маршал Антонеску объявил всю курортную зону чуть ли не своей собственностью, но воспользоваться ее благами он не успел. Все санатории и дома отдыха были до последнего времени забиты ранеными немцами и румынами. Может быть поэтому грабители не сумели растаскать здесь все до последней дверной ручки, как это они обычно делали. Но наиболее ценное оборудование и мебель были вывезены.

Казаки удивились, когда узнали, что не оправдались их надежды — увидеть на побережье моря ансамбли красивых фонтанов. Ведь в приказах, знали они, говорилось о Малом, Среднем и Большом фонтанах, разбросанных в южной части города. Кубанцы — народ любознательный, и они быстро разведали, что давным-давно, когда еще не было водопровода, жители пользовались источниками подпочвенных вод, они-то и были названы фонтанами. А теперь на месте, например, Малого фонтана оказалась площадь Аркадиевского курорта.

Было еще не поздно, и мне не терпелось воспользоваться короткой паузой, пока части приводят себя по тревоге в порядок, — а из штаба фронта ожидался новый приказ, — проехать по главным улицам Одессы до морского порта.

Стояла пасмурная погода, с моря дул сырой порывистый ветер. Улицы заволокло дымом пожарищ. Всюду следы разбоя. На дорогах вереницы разбитых автомашин и орудий, кое-где догорающие танки и самоходки и очень много бензобочек. Московская улица. Здесь тянутся дымящиеся руины заводских зданий. Через провалы заборов и взорванных стен корпусов видны пустые цеха. Много станков и оборудования валяется во дворе. Видимо, противник не успел их вывезти. Мне хотелось взглянуть на знаменитое здание оперного театра. Мы еще поколесили по каким-то улицам и, наконец, оказались на площади перед театром. Рядом горят два дома. У здания театра стоят желтые треугольные таблички «Опасно — мины!» Около него и внутри работают саперы. Командир саперного подразделения рассказывает, что немцы подложили под здание мины и взрывчатку, но взорвать театр не успели. Быстрое продвижение 248-й стрелковой дивизии под командованием полковника Галая спасло для потомков это уникальное произведение зодчества. Кстати, если вы спросите любого одессита о театре, он обязательно начнет с того, что построили его русские и украинские мастера. Наш случайный гид, старик одного из соседних домов, с этого и начал. Слушая его, мне казалось, одесситы чем-то очень похожи друг на друга. Узнав, что театр строили русские и украинские мастера, я спросил словоохотливого старика, кто архитектор проекта здания?

— Вы мне дайте сто тысяч проектов и ни одного выдающегося мастера — здание не будет построено, — мягкой скороговоркой ответил он, но, видя, что я не удовлетворен ответом, пожал плечами и, как бы между прочим, добавил. — Почему я должен знать кто архитектор? Какие-то два одессита из Вены Фельнер и Гельмер. И пусть меня кто-нибудь убедит, что это чистокровные австрийцы, ха-ха!

Мы с интересом смотрели на это красивое своеобразное здание, главный фасад которого украшен четырехугольным двухъярусным портиком и живописными скульптурными группами наверху. Преобладание стиля венского барокко опровергало утверждение нашего собеседника и подсказывало подданство авторов.

— Вы знаете, — говорит между тем старик, — когда в этом театре пел Федя Шаляпин, знаменитая на всю планету бронзовая люстра качалась. И как бы вы думали, сколько она весит? — Я многое слышал об этом театре — центре украинской культуры, но мне не хотелось перебивать добродушного старичка. — На взгляд, дунешь — полетит, а на вес — тонна с одесским гаком.

Мы возвращались в поселок пригородного совхоза Ульяновка, где расположился штаб Конно-механизированной группы. На одной из улиц его мы встретили подразделение партизан. Среди них я увидел несколько солдат в форме чехословацкой армии и вспомнил Мелитополь, конец октября 1943 года и переход 1-й словацкой пехотной дивизии, которую гитлеровцы называли «дивизия — быстро домой». Тогда на нашу сторону перешли только боевые части, находившиеся главным образом в первом эшелоне боевых порядков. Мы остановились. Это оказалось подразделение объединенного отряда, базировавшегося в одесских катакомбах. Кстати, мне довелось заглянуть в один из партизанских входов в катакомбы. Это небольшое, тщательно замаскированное отверстие среди развалин на пустыре. А вообще, катакомбы представляют собой длинные, широко разветвленные подземные ходы под городом и его окрестностями. Катакомбы образовались в результате бессистемного добывания строительного камня, так называемого ракушечника-известняка, из которого построено большинство старых зданий города. Встретившиеся нам словаки оказались из той самой 1-й словацкой пехотной дивизии. Мне рассказали, что подразделения второго эшелона и тылы этой дивизии были сразу же отведены из прифронтовой полосы в Кривой Рог, а затем переброшены в Одессу. Осенью 1943 года сержант Кончетти установил связь с командованием партизанской республики. Словацким друзьям было поручено доставлять оружие, боеприпасы, вести разведку, выполнять роль связных между отрядами. Комендант города, подозревавший словаков в связях с партизанами, решил отправить их часть в Тирасполь. В тот же день сержант Кончетти предложил полку в полном составе перейти на сторону партизан. Связавшись со штабом партизанского движения города, словаки ночью спустились в катакомбы. Кончетти был назначен командиром этой первой партизанской части.

— Передайте товарищу Кончетти мой дружеский привет, — сказал я, прощаясь со своими новыми товарищами.

— Дяденька, фашистов навсегда прогнали? — спрашивает девочка.

Словацкий солдат печально пожал плечами и с приятным мягким акцентом печально произнес:

— Наш командир, как это сказать, фчэра помьер.

— Кончетти, товарищ генерал, вчера в бою был ранен в грудь навылет. Говорят, что уже скончался, — объяснил командир подразделения.

Сказано это было с чувством глубокой скорби, которая невольно передалась и мне. Мы потеряли близкого друга, брата по крови и убеждениям.

Поздно вечером мы сидели у нашей боевой рации и слушали сообщение Совинформбюро. Отовсюду сообщались успехи Советской Армии. А вот и о наших боевых делах: «…Войска 3-го Украинского фронта сегодня 10 апреля в результате умелого обходного маневра пехоты и Конно-механизированных соединений в сочетании с фронтальной атакой овладели важным хозяйственно-политическим центром страны, областным городом Украины и первоклассным портом на Черном море — Одесса, мощ-ным опорным пунктом немцев, прикрывающим пути к центральным районам Румынии…» Мы отсчитали двадцать четыре залпа из триста двадцати четырех орудий, которыми столица нашей Родины чествовала освободителей Одессы.

В полночь 10 апреля было, наконец, получено боевое распоряжение штаба фронта. «Группе Плиева, — говорилось в нем, — во взаимодействии с 8-й гвардейской армией уничтожить отходящие на Овидиополь колонны противника, и к утру 12. 4. 44 г. выйти на побережье Каролино-Бугаз, Ильичевка».[51]…Генералу Чуйкову ставилась идентичная задача, но с выходом на берег Днестровского лимана на участке Беляевка, Овидиополь, Каролино-Бугаз. Таким образом, Конно-механизированная группа направлялась на юго-запад вдоль побережья Черного моря, а 8-я гвардейская армия по тем местам, где мы шли на Одессу, только в обратном направлении от Одессы на запад.

Наступление к Днестровскому лиману, как мне казалось, будет в значительной мере облегчено тем, что Овидиополь удерживает наша 10-я гвардейская кавалерийская дивизия. Штаб группы так и не смог связаться с генералом Горшковым, поэтому мы, естественно, толком не знали обстановку на этом участке. Предполагая, что радиостанции 10-й гвардейской дивизии по различным причинам выбыли из строя, немедленно приказал направить в дивизию офицера, чтобы уточнить обстановку и передать боевое распоряжение. Генерал Пичугин поручил это помощнику начальника оперативного отдела майору Морозову. Этот храбрый и предприимчивый офицер часто с успехом выполнял сложные и опасные задания, но на этот раз боевая удача не сопутствовала ему.

Сопровождавшие его казаки привезли тяжело раненного в голову майора и доложили, что пробиться или просочиться не удалось, так как отошедшие с севера колонны немцев заняли оборону по высотам за речкой Барабой. В районе села Барабой слышна напряженная стрельба из всех видов оружия. Не смог выполнить эту задачу и 3-й эскадрон капитана Н. Н. Василевича. Боевой комэск тяжело переживал неудачу. Теперь мы ждали, когда вернется кавалерийский дивизион капитана А. А. Марченко. Ему была поставлена более решительная задача — во что бы то ни стало пробиться и найти штаб полковника Шевчук, по захваченной с собой рации связаться со штабом группы.

В ночь на 11 апреля войска Конно-механизированной группы возобновили наступление. Сразу же за Сухим лиманом передовые части наткнулись на позиции немцев. Кавалерийские дивизии атаковали Клейн-Либенталь (ныне Малодолинское), и к 9 часам захватили его, а затем «по инерции» и Александровку.

4-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус Жданова и отдельная мотострелковая бригада подполковника Завьялова повели наступление на Гросс-Либенталь (Великодолинское). Штаб группы перешел в Клейн-Либенталь. Село это северной окраиной примыкает к железной дороге, а южной к лиману. Оно было до основания разбито и выжжено. Здесь нас нашел вернувшийся с задания капитан Марченко. Он выглядел очень усталым. По всему было видно, что путь их был трудным и опасным.

— Товарищ командующий, до Овидиополя мы не дошли, — начал докладывать Марченко, — на рассвете прорвались к Барабою… Там встретили несколько эскадронов 42-го кавалерийского полка… Они дрались в окружении… — Капитан старался говорить четко, но никак не мог справиться с собой.

— Одну минуту, — остановил я его и начал диктовать боевые распоряжения соединениям, давая одновременно ему возможность отдышаться.

Капитан рассказал, что в одном из хуторов они нашли легкораненого генерала Горшкова. С ним было полсотни казаков. Выяснить обстановку ему не удалось. Когда капитан закончил доклад, я стал спрашивать его, в надежде обнаружить хоть косвенную деталь, по которой можно было бы понять, что все-таки там произошло.

— Вы пытались узнать, почему дивизия отошла из района Овидиополя на север?

— Генерал Горшков приказал мне немедленно возвращаться и доложить, что дивизия заняла более удобный рубеж на линии населенных пунктов Барабой первый, второй и третий, — повторил он то, что уже докладывал, и добавил:

— Но у меня сложилось впечатление, будто рубеж этот нами не закреплен. Казаки рассказывали, что полк окружен, остальные полки дерутся где-то у Александре-гильф и у Нейбурга. Похоже на то, что под давлением крупной группировки противника дивизия была расчленена на изолированные друг от друга части.

Во всем этом слишком много белых пятен, поэтому, прежде чем делать выводы, следовало хорошо разобраться. Ясно было одно — во всех случаях надо стремительным наступлением главных сил группы возможно быстрее разгромить войска противника, навалившиеся на 10-ю гвардейскую дивизию. 11 марта наша радиостанция вновь восстановила связь с этой дивизией. Она извещала о том, что ее части к 10.00. 11. 4. 1944 г. в районе Беляевки продолжают действия. В ответ была послана радиотелеграмма: «Немедленно донесите состояние дивизии. Почему дивизия отошла в Беляевку, почему дивизия не выполняет приказ».[52]

— Что будем делать, товарищ командующий? — спросил начальник политотдела корпуса. — Ведь потери — это не главное, их несут все, кто дерется. Дивизия оставила рубеж, который ей приказано было держать, чтобы не допустить отхода противника за Днестр, вот что главное. Она в данный момент, по существу, не способна…

— Давайте, прежде всего, хорошо разберемся в этой довольно сложной обстановке, — остановил я полковника Карева, — а потом уже будем делать выводы. Возьмите с собой группу руководящих офицеров и поработайте в дивизии. Важно, как можно быстрее определить состояние и принять меры, чтобы в предельно короткий срок восстановить ее жизненные силы. Сосредоточьте свое внимание на этом. Важнее всего в ближайшие дни сделать ее высокобоеспособной и боеготовной. А то, что произошло… в этом мы в дальнейшем, не торопясь, хладнокровно разберемся.

Полковник Карев уехал. Его донесения рисовали противоречивую картину событий, которые произошли в районе Овидиополя. Полковник докладывал, что дивизия в ночь на 10 апреля оставила захваченный накануне Овидиополь и двинулась к речке Барабой, чтобы, используя ее как наиболее выгодный рубеж, не допустить прорыва отходящих из Одессы войск противника к днестровским переправам. Однако перед рассветом на подходе к одноименному селу Барабой произошло столкновение с крупной группировкой немцев и румын, двигавшейся на Овидиополь. Кубанцы во взаимодействии с танковыми частями предприняли попытку решительной атакой с ходу разгромить вражеские колонны и захватить село. Бой сразу принял самый ожесточеннейший характер. Не обращая внимания на тяжелые потери, враг рвался вперед, к Днестру, который был для него рубежом жизни и смерти. Уже наступил рассвет, а напряжение боя продолжало нарастать. На боевые порядки дивизии обрушивались все новые и новые «обвалы» раздробленных и слабоуправляемых, но мощных своей массой и своим стихийным движением к спасению войск. Они с отчаянием обреченных шли напролом, врывались на позиции казаков, пробивались в стыках боевых порядков, обтекали фланги, оттесняли полки в разные стороны, изолируя их друг от друга.

Кубанцы дрались, не щадя своей жизни, показывая лихую казачью доблесть и удаль. Храбрость и отвага воинов не знали границ, принимая характер массового героизма. Но близость Днестра, подавляющее численное превосходство придавало противнику силы для нового натиска. Во второй половине дня через Барабой хлынул сплошной поток вражеских войск. Он окончательно прорвал «плотину» 10-й гвардейской кавалерийской дивизии. Но это уже не спасло отходящую группировку противника. К этому моменту возобновилось решительное наступление Конно-механизированной группы и 8-й гвардейской армии к Днестровскому лиману. Времени для переправы столь большого количества войск через широководный лиман у противника не оставалось.

Бой, каким бы героическим он ни был, приносит не только радость побед, но и горечь потерь. Небольшая группа казаков во главе с начальником политотдела дивизии полковником Костиным и заместителем комдива по тылу подполковником Лапиным в ходе боя оказалась прижатой к глубокой балке. В жестокой схватке кубанцы стремились пробиться на Мариенталь. Полковник Костин погиб на поле боя. Генерал Горшков, командир дивизии полковник Шевчук и его заместитель полковник Самодуров оказались с 42-м гвардейским кавалерийским полком в селе Александрегильф. Затем генерал Горшков был потерян из виду, а позже, как уже говорилось, посланный для связи капитан Марченко обнаружил его на одном из хуторов раненым. Полк оказался отрезанным от главных сил дивизии в районе высоты 71.0.

Весь день не утихали кровопролитные бои с огромной массой войск противника, рвущихся к переправам через Днестр. В своем отчаянном стремлении уйти на запад они смяли полк. Казаки продолжали борьбу с этим полком обезумевших гитлеровцев, откатываясь вместе с ними к Днестру. Только у самого берега полку удалось прорваться на село Маяки. Командир дивизии полковник Шевчук пропал без вести. Наиболее удачно вели бой и организованно прорвались к Беляевке главные силы дивизии, которые возглавил начальник штаба полковник Губанов. В течение ночи с 10 на 11 апреля расчлененные части 10-й гвардейской дивизии сосредоточились в районе Беляевки. Здесь, в Беляевке, были похоронены полковники Костин, Самодуров, командующий артиллерией дивизии подполковник Бобров, командир 181-го артиллерийско-минометного полка майор Коба и другие офицеры.

Полковнику Кареву были даны указания выяснить, главным образом, состояние дивизии и определить мероприятия для ее быстрейшего восстановления. А причины неудач? — спросит читатель. Они были ясны и без специального изучения. Думается, нет необходимости останавливать на этом внимание. Как бы то ни было, захват 10-й гвардейской дивизией Овидиополя и последующие бои с отходящими из Одессы войсками противника оказали положительное влияние на дальнейшее развитие операции. И своими активными действиями способствовали быстрейшему разгрому вражеской группировки.

В течение 12 и 13 апреля 1944 года войска Конномеханизированной группы и 8-й гвардейской армии прижали к Днестровскому лиману разрозненные части и соединения противника, которые успели отойти из Одессы, но были скованы огнем 10-й гвардейской дивизии.

Наш командный пункт находился на кургане у северо-восточной окраины небольшого села Грибовки. Слева тревожно волнуется море, а впереди, за Барабоем, беснуется ливень металла и огня — это в ожесточенных боях завершается разгром остатков одесской группировки врага, остатков 6-й немецкой «армии мстителей».

Из-за Днестра противник производил сильные артиллерийско-минометные налеты по боевым порядкам Конно-механизированной группы. Один из таких налетов пришелся по нашему КП. В это время подъехал полковник Компаниец, чтобы доложить результаты действий группы разведчиков на западном берегу Днестра. Начальник разведки кубанцев передал повод коноводу и направился на НП, но не дошел до него. Осколок снаряда попал в живот. Врачи до позднего вечера боролись за его жизнь. С последними лучами солнца погасли и последние признаки жизни полковника Компанией. Так погиб храбрый, энергичный офицер, блестящий разведчик, коммунист.

В этот вечер 13 апреля на командный пункт прибыл офицер штаба 3-го Украинского фронта и вручил мне боевое распоряжение генерала армии Р. Я. Малиновского. Комфронта приказывал с двадцати четырех часов выводить Конно-механизированную группу из боя и сосредоточить северо-западнее Одессы — в районе Эльзас, Мангейм, Выгода, Дачное, ст. Карпово. На следующий день мы находились уже в новом районе, а через несколько дней 4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус погрузился в железнодорожные эшелоны на станции Раздельная, чтобы через несколько дней начать новый этап боевого пути, приняв активное участие в разгроме немецко-фашистской группы армий «Центр» и освобождении Белоруссии.

В эти дни мы узнали, что наш Кубанский корпус указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля награжден орденом Красного Знамени.

Итак, впереди Белоруссия. Эшелоны быстро мчатся на север, а казаки под перестук колес поют песню об освобождении Одессы:

Одесские залпы в Москве отгремели, Как радостный гром по весне. Поднимем бокалы в честь воинов смелых, Вернувших Одессу стране.