Партизаны рвались к голове белой колонны. Там, на повозке, охраняемой конными казаками, стояли два больших ящика. Партизаны решили, что в ящиках ручные гранаты.

Ванюшка Золотарев налетел на рослого вахмистра, отбил винтовкой свистящий взлет его шашки и ударил прикладом в висок, в пышный расчесанный казацкий кок. Вахмистр рухнул тяжко под копыта своего коня.

Папаша Крутогон сорвал метким выстрелом с козел кучера-казака и подхватил вожжи. Телегу угнали в лес, в горы.

Здесь, в безопасности, без спешки рассмотрели добычу. В одном из ящиков нашли тэб, — складную офицерскую резиновую ванну. Ее тотчас поделили честно на подметки. Над вторым ящиком заспорили.

— Дробь! — сказал папаша Крутогон. — Только почему шибко крупная? На слонов, не иначе.

— Сам ты слон таежный! — сказал презрительно пулеметчик Вакулин. — Это буквы для галош. Только почему они толстые и черные?

Пулеметчик Вакулин был городской житель, работал в Перми полотером, и спорить с ним никто не решился. Буквы для галош, пускай буквы!

Но в это время подошел к отбитой повозке командир отряда, земляк Вакулина, пермский наборщик Неподступаев и тоже наклонился над ящиком.

— Это шрифт, кегель в 36 пунктов! — сказал командир. — Погоди, ребята. Тут и вторая касса, с корпусом. И бостонка тут же! По видимому, у белых газета выходила.

— Выходила, выходила, а теперь вся вышла! — съязвил Золотарев.

Неподступаев улыбнулся Ванюшке, пересыпал любовно с ладони на ладонь шрифт и настороженно играя глазами, тихо сказал:

— А не выпустить ли и нам, ребята, газету, свою, партизанскую? А?

В наступившей тишине слышно стало, как щиплют с хрустом траву выпряженные из повозки кони.

Первым очнулся Ванюшка Золотарев.

— Газету?.. Свою?.. Партизанскую?.. — восторженно крикнул он. — И-эх, вот бы…

Но его тотчас одернул пулеметчик Вакулин:

— Для газеты типография нужна. Киоски тоже. И продавцы. Сам жил в городе, знаю! А зачем, спрашивается, нам газета? Для какой надобности?

Остренькая как сабля бороденка придавала лицу Вакулина что-то угрожающее, и никто не стал с ним спорить. Человек городской, знающий, тертый калач! Лишь Ванюшка сморщился так, словно захотелось ему не то чихнуть, не то выругаться.

— Хоть ты и пулеметчик, а рассуждаешь, как несознательный полотер. Извини, не серчай. Зачем нам газета? А затем, что ежели дали тебе пулемет в руки, то надо дать тебе идею в голову, как бы вдохновение, чтобы знал ты, за что сражаться и кровь проливать. Понятно или повторить?

Это сказал, конечно, командир, бывший пермский наборщик, товарищ Неподступаев.

Место для типографии и редакции выбрали глухое (чтобы белые не пронюхали), в дремучей тайге, на берегу горной речушки Мойвы. Неохватный кедровый пень изображал редакторский кабинет. На нем резали хлеб, огурцы, баранину, писали заметки, фельетоны, передовые.

Впрочем, передовую товарищ Неподступаев набирал прямо в верстатку. Назвал он ее очень решительно:

В передовой своей Неподступаев разъяснял белым солдатам, за кого и против кого они воюют. Он призывал их повернуть штыки против офицеров. Передовая получилась простая, понятная и, как увидим ниже, имела кое-где огромный успех.

Посмеивающийся, ехидничавший пулеметчик-полотер Вакулин вдруг тоже воодушевился, «дал толчек мозгам», как он выразился, и разразился статьей о международном положении, о союзниках, помогавших Колчаку. Закончил он свою статью замечательными словами, которыми после откровенно гордился:

В статью свою Вакулин вложил много пылу и жару. Когда статья Вакулина была набрана, Неподступаев схватился вдруг за голову:

— Батюшки, а печатать-то на чем? Бумаги ж нет!

Папаша Крутогон, лежавший около редакционного пня, разгладил решительно мундштуком трубки прокуренные усы и поднялся:

— Бумаги, говоришь, нет? Будет бумага! Давай отпуск на сутки.

— Куда ты? — удивился Неподступаев.

— В село, в Черепаново, — пристегнул натронный подсумок Крутогон.

— В самое пекло? К белым в пасть?

— Небось, подавятся. Я жилистый! — взял папаша винтовку. — Говори, какой у нас пропуск?

Он ушел. Повеселевший Неподступаев заставил. Золотарева изготовлять краску. Ванюшка целую ночь держал над керосиновой коптилкой лист железа, соскребал с него осторожно хлопья копоти, драгоценную сажу в собственную суповую чашку и затирал ее на керосине. Краска получилась замечательная.

Ровно через сутки явился папаша, Крутогон. Голова его, как чалмой, была окутана почерневшим от крови полотенцем.

— Что у тебя с башкой-то? — забеспокоился Неподступаев.

— Царапнуло. Пустяковина, — отмахнулся Крутогон и сложил к ногам командира добрую сотню свертков обоев. — На селе у лавочника аннулировал. Друга сторона белая. Печатай!

Тогда в дремучую таежную тишину ворвался небывалый шум. Стучала бостонка, шелестели отпечатанные листы газеты. Вертел бостонку взятый с «губы», арестованный взводным за спанье на посту, партизан Сеня. На этой «должности» он остался до конца, до прекращения выпуска газеты, за что и получил от партизан кличку Сеня-Мотор.

А утром, около походной кухни, партизаны чуть не дрались из-за газеты. Папаша Крутогон, на правах заведующего экспедицией, кричал свирепо Бакулину, пытавшемуся захватить два экземпляра:

— Эй, полотер, куда две тащишь? Коли мед, так и с ложкой?

— Мы тоже писали, не гуляли! Читай, если грамотный! — обиделся Вакулин.

Газетка получилась живая и веселая… Заголовок

Неподступаев пустил добротным кегелем в 36 пунктов и подчеркнул жирной линеечкой, затем шел хлесткий лозунг:

Затем шла неподступаевская передовая, а вакулинскую статью пустили подвалом и заголовок ей дали грозный —

Тут, кстати, выяснилось, что Вакулин не пожалел, — таки запятых для своего произведения. Статья кишмя-кишела запятыми. Что ни слово, то запятая.

Хроника была и отрядная, и боевая, и из жизни окрестных сел и заводов — там белые выпороли крестьян, здесь вернувшийся заводчик десятки рабочих упек в тюрьму, тут каратели повесили двух бедняков и т. д.

Был в газете и литературный отдел, — песня, сочиненная Ванюшкой Золотаревым. Начало было не очень:

Но конец Ванюшке определенно дался:

А партизанам шибко понравился припев песни.

Ванюшкину песню к вечеру пел весь отряд, а под припев даже плясали. А Ванюшка радовался не своему личному успеху, он радовался газете:

— Эх, в Москву бы послать номерок. Пускай полюбуются!

Не знал тогда Ванюшка Золотарев, не мог знать, что попадет все же в Москву номерок его газеты.

А между тем папаша Крутогон взвалил себе на плечи тючок с газетами и отправился в Черепаново и другие окрестные селения. Вернулся он живой, невредимый, веселый и с пустыми руками. Распределил газету между белыми солдатами и крестьянами.

Вскоре сказались и результаты. В селе Черепанове, в запасном полку, произошла заваруха. Около двух рот при оружии, на глазах офицеров, вышли из села, направились в лес, в горы и, подойдя к партизанским постам, подняли винтовки прикладами вверх.

Тогда возгордившийся Ванюшка прибил над кедровым пнем, дощечку с надписью:

Об этому времени на редакционном кедровом пне появились заметки бойцов отряда и окрестных крестьян — первых военкоров и селькоров.

Пора было приниматься за второй номер…

Мятый, замусоленный, зачитанный до дыр лист обойной бумаги висит в Московском музее революции, в окружении партизанского оружия. Он здесь по праву. Революция сражалась не только порохом и сталью. Этот лист обоев, на печатанный сажей, затертой на керосине, таил в себе взрывчатую силу, равную сотне гранат.

В Москве находится и Золотарев — руководит отделом в одной из центральных газет.

А товарищ Неподступаев променял верстатку на саблю — командует дивизией на Украине.

Что касается папаши Крутогона, то он по прежнему работает формовщиком, не помню точно на каком заводе, здесь у нас на Урале. Папаша активно рабкорит, пишет не только в свою заводскую газету, но и в районную и, даже говорили мне, собирается писать в «Уральский рабочий».

А пулеметчик-полотер Вакулин так и не добрался до своих паркетных полов — убит в бою с колчаковским бронепоездом. Его похоронили с честью, под грохот винтовочного салюта, а Ваня Золотарев написал его некролог в стихах.

Неизвестна мне дальнейшая судьба лишь одного из редакционных работников «Голоса партизана» — силача Сени-Мотора.

Если попадутся тебе на глаза эти строки, откликнись, дорогой Сеня-Мотор!