…Наш самолет быстро набрал высоту и пошел на юго-восток над долиной реки Ингоды. Под крыльями его — грандиозная панорама горных хребтов, покрытых необозримой дремучей тайгой. В редких местах она отступала от берегов Ингоды, и тогда были хорошо видны приютившиеся в этих местах таежные деревни с рублеными домами и добротными заборами. По штурманской карте слежу за маршрутом: Атамановка, Кручина, Александровское… У деревни Ильзутуево самолет повернул строго на юг.

— Справа от нас тянется Даурский хребет, — услышал я голос штурмана. — Идем над рекой Турой.

Когда первые впечатления сгладились, мной овладели мысли о грандиозных событиях, которые в ближайшее время должны развернуться на огромных пространствах Маньчжурии. Пока что я знал о них лишь в общих чертах.

Под именем генерал-лейтенанта Плетнева я летел в Баин-Тумэн, где должен был встретиться с командующим Забайкальским фронтом Маршалом Советского Союза Р. Я. Малиновским, именовавшимся генерал-полковником Морозовым. С целью маскировки были изменены фамилии всех генералов штаба войск 2-го Украинского фронта перед направлением их из-под Праги на Дальний Восток для организации и проведения Маньчжурской стратегической операции с территории МНР.

Мне предстояло уточнить целый ряд служебных вопросов и боевую задачу, а затем вылететь с маршалом в Улан-Батор, где он должен был представить меня правительству Монгольской Народной Республики и маршалу X. Чойбал-сану как командующего Конно-механизированной группой советско-монгольских войск.

Еще в начале мая 1945 года Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский, в то время командовавший войсками 2-го Украинского фронта, в разговоре со мной поделился мыслями о неизбежности войны с Японией и намекнул, что мне предстоит в ней участвовать. А месяц спустя большая группа генералов 2-го Украинского фронта, возглавляемая многоопытным боевым военачальником, человеком высокой штабной культуры — генералом армии М. В. Захаровым (ныне Маршал Советского Союза) — уже выехала в Москву и была принята в Генеральном штабе.

Маршал Советского Союза А. М. Василевский, назначенный Главнокомандующим советскими войсками на Дальнем Востоке, кратко ознакомил нас с общей обстановкой на новом театре военных действий, а некоторых исполнителей, в том числе и меня, — с планом предстоящей операции.

Александр Михайлович сообщил, что против Квантунской армии советское командование развернуло три фронта, и показал на большой карте Маньчжурии группировку войск.

Вдоль границы от Японского моря до станции Губерово жирной красной линией были обозначены рубежи 1-го Дальневосточного фронта под командованием Маршала Советского Союза К. А. Мерецкова. Стрелы, нацеленные на Харбин и Гирин, указывали направление главного удара его войск. Севернее и северо-западнее располагались армии 2-го Дальневосточного фронта генерала армии М. А. Пуркаева. Действуя на второстепенном направлении, они сосредоточивали основные усилия вдоль северного берега Сунгари на Харбин. А вдоль противоположной западной границы Маньчжурии, протянувшейся за хребтом Большого Хингана, на территории МНР были нанесены исходные районы войск Забайкальского фронта. Главные силы его сосредоточивались на Тамцаг-Булакском выступе, близко подходящем к хребту Большого Хингана. Отсюда им предстояло нанести удар в двух основных направлениях: на Чанчунь и на Мукден — навстречу главной группировке 1-го Дальневосточного фронта.

Юго-западнее главных сил Забайкальского фронта я нашел на карте районы сосредоточения и своей Конно-механизированной группы советско-монгольских войск. Стрела, определявшая направление главного удара, прочерчивала пустыню Гоби и вонзалась в обведенное коричневым овалом большое пространство, включающее города Суйюань, Шанду, Калган, Долоннор, Жэхэ. Надпись в овале гласила: «До шести кавалерийских дивизий и трех пехотных бригад войск Внутренней Монголии князя Дэвана и императора Маньчжурии Пу-И». Далее, в оперативной глубине, синим цветом были отмечены японские соединения…

Мои размышления снова прервал штурман самолета — совсем еще юный офицер:

— Извините, товарищ генерал, вон в той долине видите озеро? Отсюда и начинается речка Тура. Она течет на север. А вон там дальше болотистая пойма, это уже речка Иля. Она течет на юг и впадает в реку Онон-Гол, которая течет с юга из Монголии на север. Просто удивительно, почему так получается.

Я взглянул в окно. Под нами тянулась узкая долина. Подступающие к ней отроги хребтов, поросшие девственным хвойным лесом, казались крутобокими берегами фиордов тайги. Живописные горы, светло-зеленая долина и голубое озеро напоминали собой пейзажи швейцарских Альп, но еще более прекрасные своей нетронутой первозданной красотой. Постепенно тайга отодвинулась от долины реки, и мы, миновав реку Онон-Гол, пересекли государственную границу с Монгольской Народной Республикой, проходящую здесь по хребту Эрмана. За хребтом распростерлась безлесая всхолмленная степь. В заболоченной пойме виднелась речка Дучин-Гол. Прошло не более 15 минут, и она исчезла из поля зрения среди пологих горных массивов; то тут, то там виднелись лишь низинные болота. Самолет летел низко, и мое внимание привлекло крупное стадо диких коз. Напуганные шумом самолета, они устремились на запад, оставляя за собой длинный шлейф пыли. А через некоторое время от рева моторов широким наметом метнулись дикие лошади-степняки. Встречались стада сайги, небольшие стаи волков и даже одичавшие верблюды — поистине своеобразный заповедник!

По мере приближения к Баин-Тумэну все чаще угадывались стоянки воинских частей, расположившихся на дневной привал. Артиллерия, танки, самоходки, транспортные средства были тщательно замаскированы. Те же колонны, которые, несмотря на жару, продолжали марш, поднимали такую пыль, что трудно было определить, кто там движется.

В полдень вдали показался Баин-Тумэн — форпост Монголии на восточных границах. Приземистый и просторный, как сама степь, город оброс многочисленными складами, штабелями боеприпасов и тарного хозяйства горюче-смазочных веществ, обширными палатками, забитыми продовольственными товарами и вещевым имуществом, огромными стогами прессованного сена и горами мешков с фуражом. Особенно бросилось в глаза огромное количество совершенно новых танков и артиллерийских систем разных образцов.

С аэродрома я направился в штаб 17-й армии, чтобы узнать, где находится командующий войсками фронта. Мне повезло. Родион Яковлевич только что вернулся из поездки по армиям в районах их сосредоточения и, проводив Главнокомандующего советскими войсками на Дальнем Востоке маршала Василевского в Хабаровск, вновь уточнял задачи на предстоящую операцию. Его оперативная группа временно размещалась в двухэтажном здании штаба армии. Маршал был в отличном, приподнятом настроении.

Едва мы успели поздороваться, он пригласил меня к карте.

— Мы уже достигли решающего превосходства над противником, — сказал Родион. Яковлевич. — Смотрите сюда. В Тамцаг-Булакском выступе, вдоль его южной границы, в первом эшелоне находятся две армии — 39-я и 6-я гвардейская танковая. Во втором эшелоне — 53-я армия, она стоит за танковой, обе имеют отменный опыт ведения глубоких операций в горной местности. Вспомните Альпы и Карпаты.

Задача танковой армии генерала Кравченко — прорваться через Большой Хинган не позднее пятого дня с начала наступления на глубину в 350 километров и силами главной группировки овладеть районом Лубэй — Таонань — Ва-немяо. В дальнейшем главными силами выйти на рубеж городов Мукден — Чанчунь.

В свою очередь, 39-я армия генерала Людникова наносит свой главный удар из района Халун-Аршана в общем направлении на Солунь. Как видите, Халун — Аршанский укрепрайон здесь обходится с юга. Пока что командарму поставлена задача на пятнадцатый день операции овладеть районом Солунь. Частью сил армия наносит вспомогательный удар на Хайлар, чтобы совместно с 36-й армией не допустить отхода Хайларской группировки японцев к Большому Хингану.

Можно было ждать, что командующий скажет теперь о 17-й армии, но он, очевидно, решил отойти от общепринятого порядка изложения оперативной обстановки: его указка вновь вернулась к главной группировке, где за боевыми порядками танкистов было обозначено место сосредоточения второго эшелона войск фронта.

— Второй эшелон — 53-я армия генерала Манагарова, как видите, должна продвигаться за танковой армией в готовности к развитию успеха с рубежа Лубэй, Туцюань. Помните, какие задачи выполняла эта армия во время сражений на полях Венгрии и Чехословакии? Так вот, она и здесь будет работать в своем амплуа — развивать успех в оперативной глубине.

Что касается 36-й армии генерал-лейтенанта Лучинского, она начинает свое наступление главными силами из района Старо-Цурухайтуй на Хайларский укрепрайон. Вспомогательный удар наносит из района станции Отпор на Хайлар. Это крупный и сильный укрепленный район японцев, расположенный на левом фланге фронта. Его необходимо ликвидировать в ближайшие дни операции.

— Теперь посмотрим на правое крыло фронта, — продолжал маршал. — Ваш сосед слева — 17-я армия генерала Данилова. На первый взгляд, она не входит в ударную группировку фронта. Ее исходный район Югодзыр-Хид отстоит от главных сил ударной группировки на расстоянии почти в двести километров. Но задача ее — нанести главный удар на Дабаныпан и тем самым оградить правый фланг и коммуникации наших сил от возможных ударов с юга и юго-запада. Таким образом, она наступает на фланге главного, а не на вспомогательном направлении.

Вы, Исса Александрович, исполните в Маньчжурии в своем излюбленном стиле рейдовую операцию через пустыню Гоби и горы Большого Хингана. Ваша Конно-механизированная группа обеспечит стремительное наступление на Калган-Пекинском операционном направлении, с тем, чтобы в дальнейшем развить успех к берегам Ляодунского залива. Здесь и сосредоточите свои главные силы. Вспомогательным направлением вашей группы следует считать Долоннор-Жэхэйское. Задача — обеспечить войска фронта от ударов Суйюаньской и Пекинской группировок противника. Помните, как в Березнёговато-Снегиревской и Одесской операциях ваша Конно-механизированная группа прорвала мощную вражескую оборону и провела рейдовую операцию по глубоким тылам 6-й немецкой армии генерал-полковника Холлидта? А рейды на полях Венгрии и другие!.. При таком боевом опыте, не говоря уже о моральном боевом духе войск, мы можем с уверенностью сделать вывод о том, что достигли решающего превосходства над противником.

…Рано утром следующего дня самолет командующего войсками Забайкальского фронта взял курс на Улан-Батор — столицу Монгольской Народной Республики. Малиновский удобно устроился в кресле у столика и, взглянув в окно, взволнованно сказал:

— Летим над долиной реки Кэрулен.

— По-монгольски эта река называется Хэрлэн-Гол, — уточнил я.

— Удивительна история этой страны. Меня всегда восхищала ее жизнеспособность… — задумчиво произнес Малиновский и неожиданно спросил: — Сколько времени Монголия находилась под властью Маньчжурской монархической династии?

— Около двухсот, — ответил я. — В 1911 году Маньчжурская династия в Китае была свергнута. Воспользовавшись этим, богдо-гэгэн[1] Джесдзундамба Восьмой принял титул «Многими возведенный!» и занял престол…

Малиновский улыбнулся. В его взгляде я прочел невысказанный вопрос и ответил:

— Я ведь служил в Монголии в 1936–1938 годах, товарищ маршал, и с интересом изучал историю этой страны.

Чем ближе подлетали мы к Улан-Батору, тем больше обуревали меня воспоминания о тех далеких днях, когда я впервые приехал в Монголию.

Весной 1936 года поезд довез меня, тогда еще молодого командира, до конечной станции на территории СССР — Верхнеудинска. Затем на автобусе я добрался до Кяхты. Здесь к нам присоединилось еще несколько автомашин, и наша небольшая автоколонна пересекла границу у пограничного монгольского городка Алтан-Булак, расположенного буквально в полукилометре от Кяхты. В кармане у меня лежало предписание на должность старшего инструктора Объединенного военного училища Монгольской народнореволюционной армии.

Время было тревожное. На пограничных заставах Монголии все чаще происходили кровавые столкновения с японцами. В дни, когда мы приехали, шли переговоры с япономаньчжурским командованием о мирном урегулировании пограничных конфликтов. Переговоры протекали на фоне все новых агрессивных актов и в конце концов были сорваны. В то же время в республике разоблачили крупную контрреволюционную организацию, во главе которой стояли высшие ламы[2]. Ее паутина опутала десятки монастырей, расположенных вблизи восточной и юго-восточной границ. Расследование показало, что целью организации было восстановление в стране феодальных порядков под протекторатом Японии.

Большое впечатление произвел на нас судебный процесс над руководителями Югодзарского монастыря, превратившими свою священную обитель в гнездо вооруженной банды. Чрево монастыря было набито оружием японского происхождения. Едкий туман контрреволюционных заговоров распространялся по стране. Этому во многом способствовала авантюристическая деятельность Гендуна, «сползшего с линии партии в болото оппортунизма». Пленум ЦК МНРП решительно осудил Гендуна.

Чуть ли не каждый день мы узнавали о новых диверсиях. Враги подожгли склад взрывчатки и затопили шахты на угольных копях Налайха, довольно часто выводили из строя машины на промкомбинате — крупнейшем промышленном предприятии Улан-Батора. Предпринимались попытки уничтожить склады с государственными запасами товаров… По всему было видно, что готовится вооруженная агрессия. Не скрывали этого и сами японские милитаристы.

«Япония не желает допускать существования такой двусмысленной территории, какой является Монголия, непосредственно граничащая со сферой влияния Японии», — откровенно писал генерал Араки.

По просьбе правительства Монгольской Народной Республики в 1936 году в страну были введены советские воинские части, чтобы обеспечить безопасность от возможной японской агрессии.

Из Монголии я уехал весной 1938 года, а почти через год радио донесло до Белоруссии, где я тогда служил, известие о вторжении японских войск на территорию МНР в районе реки Халхин-Гола. Красная Армия немедленна пришла на помощь своим монгольским друзьям. Ход боевых действий и их результаты хорошо известны.

Там, где была пролита кровь воинов братской советской армии, сейчас высится величественный монумент символ вечной дружбы наших народов. А на центральной площади столицы Монголии на гранитной скале установлен памятник — устремившийся вперед Сухэ-Батор в красноармейском шлеме, с высоко поднятой рукой. С этого места 11 июня 1921 года он провозгласил о победе народной революции. На постаменте высечены слова Сухэ: «Если народ соединит свои силы и будет действовать сообща, он сумеет преодолеть все преграды на пути к вершинам счастья».

Осенью 1921 года Сухэ-Батор с партийно-политической делегацией приезжал в Москву. Здесь было заключено соглашение об установлении дружественных отношений между РСФСР и Монголией, и Сухэ-Батор встретился с Владимиром Ильичем Лениным…

В этой связи мне хочется привести здесь небольшую выдержку из записи этой беседы, которая была оглашена на IX съезде Монгольской народно-революционной партии. Она и сегодня разоблачает фальсификаторов истории, обвиняющих СССР в экспорте коммунизма.

«Не следует ли превратиться МНРП в коммунистическую?» — спросили у Владимира Ильича члены делегации.

Ленин ответил:

— Много еще надо будет поработать революционерам над своим государственным, хозяйственным и культурным строительством, пока из пастушеских элементов создастся пролетарская масса, которая впоследствии поможет «превращению» народно-революционной партии в коммунистическую. Простая перемена вывески вредна и опасна[3].

Разъяснив сущность коммунистической партии как партии пролетариата, Ленин широко развил перед монгольскими товарищами идею возможности и необходимости некапиталистического пути развития Монголии.

Простые монгольские труженики хорошо понимали, что судьбы советского и монгольского народов неразрывны. В народе Монголии из уст в уста передают легенду о том, как батор Ленин подарил Сухэ золотой меч, карающий врагов, а народу — светлую дорогу в социализм. И не пытайтесь выразить сомнение! Вас поведут в музей Сухэ-Батора и покажут шашку в золотой оправе. Эту шашку от имени Советского правительства вручил Сухэ-Батору М. В. Фрунзе.

И не случайно мы постоянно ощущали во время Великой Отечественной войны внимание и заботу братской Монголии. В самую трудную суровую зиму 1941 года под Москвой в нашу 3-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию прибыли подарки из далекой Монголии: меховые полушубки, валенки, рукавицы. Танковая колонна «Революционная Монголия», созданная на средства, добровольно собранные трудящимися МНР, стала основой 44-й гвардейской танковой бригады, прошедшей боевой путь до Берлина. А летом 1944 года в составе наших военно-воздушных сил появилась истребительная авиаэскадрилья «Монгольский арат».

А монгольский конь! В 1944 году наша промышленность выпускала уже столько боевой техники, что Конно-механизированная группа выглядела скорее танко-механизированной. И все же коней требовалось много. Монгольские друзья безотказно обеспечивали нас, и неприхотливая монгольская лошадка рядом с советским танком дошла до Берлина!

«Уж если на Западный фронт нам поставляли из Монголии десятки тысяч лошадей, то здесь это тем более не будет проблемой», — подумал я.

Мысли снова возвращались к предстоящим сражениям.

…В течение всей войны против фашистской Германии откровенная наглость и вероломство правящих кругов империалистической Японии достигли таких пределов, когда дипломатический корпус должен был вот-вот уступить арену действий армейским корпусам.

В памяти всплывали сообщения газет о преступных деяниях японской военщины на наших дальневосточных границах. Ряд советских судов находился в японских портах «под арестом». Дело дошло до того; что три наших корабля «Ангарстрой», «Кола» и «Ильмень» — были атакованы японскими подводными лодками и потоплены. Японская военщина настойчиво и откровенно готовилась к нападению на СССР. На территории оккупированной Маньчжурии стояла в боевой готовности более чем миллионная Квантунская армия.

Говорят, что сигналом для ее вторжения в Советское-Приморье и Забайкалье по плану «Кан-току-эн» («Особые маневры Квантунской армии») должен был послужить захват войсками Паулюса Сталинграда.

Агрессивная позиция соседа вынуждала нас держать на Востоке значительное количество войск. А если бы мы могли направить крупную сильную дальневосточную группировку на Западный фронт, фашистская Германия, вне сомнения, была бы разгромлена значительно раньше.

Воинственного пыла японского милитаризма не охладило даже поражение вооруженных сил фашизма в Европе. Интересы ликвидации второго очага войны и быстрейшего восстановления мира диктовали жизненную необходимость быстрого и решительного разгрома японских агрессоров на Востоке.

Для всех нас было ясно, что договор о нейтралитете, заключенный с Японией 13 апреля 1941 года, давно потерял свое значение. Поэтому заявление Советского правительства в апреле 1945 года о его денонсации было вполне логичным и отвечало историческим условиям. После этого руководящим кругам Японии, казалось бы, следовало одуматься. Но этого не случилось: они продолжали затягивать войну даже после того, как союзники объявили Потсдамскую декларацию. Более того, премьер-министр Судзуки с явной поспешностью заявил: «Мы игнорируем ее!» — и предупредил, что Япония будет продолжать «движение вперед для успешного завершения войны». Различные политические организации — «Политическая ассоциация помощи трону», «Молодежная ассоциация помощи трону», «Партия непременной победы» и многие другие — развернули бурную деятельность, чтобы помочь кабинету Койсо, а затем сменившему его кабинету адмирала Кантаро Судзуки мобилизовать внутренние силы страны на продолжение борьбы до «непременной победы».

Военный министр Японии Корэтика Анами получил возможность включить в план обороны страны такую силу, как Гражданский добровольческий корпус, члены которого должны были, по словам адмирала Судзуки, выполнять «свою работу с таким же рвением, с каким части особого назначения («камикадзе») выполняют свои операции на фронте». Вся страна превращалась в военный лагерь. Стало очевидно, что назрела необходимость еще раз и теперь уже основательно проучить обнаглевших самураев…

…Вдали уже виднелись очертания Улан-Батора. Пройдет каких-нибудь пятнадцать минут — мы встретимся с маршалом Чойбалсаном и руководящими деятелями государства и армии. Мне было известно, что вопрос о моем назначении на пост командующего Конно-механизированной группой советско-монгольских войск был решен во время недавнего пребывания Главкома МНРА маршала X. Чой-балсана в Москве в первых числах июля 1945 года, и я с радостным волнением готовился к предстоящей беседе.

Словно угадав мои мысли, Р. Я. Малиновский заметил:

— В истории Советской Армии это первый опыт слияния регулярных войск двух стран под единым командованием. Управлять такой группировкой будет сложно. Но ваша задача во многом облегчится тем, что политическое руководство в Конно-механизированной группе будет осуществлять лично генерал-лейтенант Юмжагийн Цеденбал. Вашим заместителем по монгольским войскам назначен генерал-лейтенант Жамьягийн Лхагвасурэн. От вас, как командующего войсками, многое будет зависеть в укреплении боевой дружбы между советскими и монгольскими воинами, а это, в свою очередь, придаст Конно-механизированной группе большую внутреннюю силу.

Жизнь подтвердила слова командующего войсками фронта. Наша добрая дружба и согласованная работа с товарищем Цеденбалом и другими руководящими работниками монгольской армии действительно облегчили и ускорили решение многих сложных вопросов.

Вот и столица Монгольской Народной Республики. Перед нами в живописной долине на берегу реки Толы широко раскинулся Улан-Батор — Красный Богатырь. Некогда «войлочный город», теперь столица государства, обрел черты современного города. Хорошо видна площадь Сухэ-Батора, на восточной стороне которой находится белоснежное здание правительства МНР. В глаза бросились бывшая резиденция богдо-гэгэна, а также стоящий на возвышенности храм Гайдан.

К югу от города красуется величественная гора Богдо-Ула. С древних времен она считалась священной. Рядом с ней на левом берегу реки Толы стоит конусообразный холм Зайсан-Толгой. Это любимые места монголов.

Наш самолет встречали маршал X. Чойбалсан, генерал Ю. Цеденбал и другие военные и государственные деятели. Тогда же я познакомился с генерал-майором Доржпаламом, полковниками Доржем, Нянтайсурэном и другими даргами[4].

С аэродрома мы отправились в отведенный для нас дом русского типа. Во дворе его стояла юрта. Генерал-лейтенант Рубин — советник маршала Чойбалсана — сообщил нам, что в этой юрте иногда проводились совещания монгольских руководящих работников.

С монгольской стороны, кроме главы правительства, в нашей беседе приняли участие товарищ Цеденбал, министры и другие государственные и военные деятели. Беседа проходила в духе искренней и братской дружбы. Мы быстро уточнили все вопросы, связанные с созданием единого боевого организма Конно-механизированной группы советско-монгольских войск и использованием территории республики для сосредоточения армий Забайкальского фронта в исходных районах.

Во время беседы я с большим интересом посматривал на монгольских товарищей, будущих моих соратников в войне против японских агрессоров. Их молодые и энергичные лица располагали к себе. В дальнейшем мне доставило большую радость работать вместе с генералами Лхагвасурэном, Равданом и другими товарищами и открыть для себя их прекрасные дарования организаторов и военачальников.

С Генеральным секретарем Центрального Комитета Монгольской народно-революционной партии генерал-лейтенантом Ю. Цеденбалом прежде мне встречаться не приходилось, но я много слышал о нем. Ведь добрая слава имеет крепкие крылья!

Цеденбал уже тогда был выдающимся государственным деятелем. В 23 года он стал министром, а еще через год — Генеральным секретарем Монгольской народно-революционной партии. Генерал-лейтенант Цеденбал возглавил политическую работу в дивизиях Конно-механизированной группы. Нам вместе надлежало готовить войска к большой наступательной операции, а общие интересы определяли и наш первый разговор.

Мне понравилось, что Цеденбал глубоко знал нужды войск, и, что особенно важно, видел как сильные, так и слабые стороны, вытекающие из географических, экономических и социальных особенностей страны. Говорил он живо, образно, не боялся острых оценок.

Как-то, уже позже, один из даргов выразил сомнение, стоит ли держать дивизии в напряжении, если вблизи границ нет опасной группировки противника? Я насторожился: ведь дело касалось нашей боеспособности и боеготовности… Но Цеденбал опередил меня. Он подошел к командиру и что-то резко произнес, а потом сам перевел:

— Я сказал ему: «Если змея ядовита — все равно, тонкая она или толстая. Если враг коварен — все равно, близок он или далек».

«Пожалуй, лучше не ответишь», — подумалось мне.

Уже там, во время совещания, я твердо понял, что мы с заместителем и помощниками будем работать дружно, плодотворно. И первое впечатление не обмануло меня. В период пребывания в Монголии я постоянно чувствовал, что нахожусь среди близких мне людей. Я убедился, что монголы умеют дружить и хорошо знают цену дружбы. Недаром они говорят: «У кого друзей много, тот широк, как степь; у кого друзей мало, тот узок, как ладонь».

Солнце опустилось за горизонт. Из даригангских падей и солончаков потянуло прохладой. Дышать стало легче.

Замолкла изнуренная зноем степь. За приграничными увалистыми высотами притаились войска Конно-механизированной группы, готовые по первому сигналу ринуться через государственную границу и начать вторжение на территорию Маньчжурии.

Наша оперативная группа выдвинулась на передовой командно-наблюдательный пункт. В полночь через границу ушли сильные разведывательные и передовые отряды. Они должны были уничтожить проводную связь на японских пограничных заставах, а затем внезапным налетом разгромить их. В разведывательные подразделения включены лучшие из лучших советских и монгольских воинов, отлично знающие местность. Задолго до этого дня они тренировались в нашем тылу на местности, специально оборудованной наподобие погранзастав противника.

Ждем от них сообщений. Время тянется нестерпимо медленно.

Рядом со мной — начальник разведки подполковник М. Д. Чернозубенко. Обычно хладнокровный и уравновешенный человек, он сейчас заметно волнуется, нетерпеливо переступает с ноги на ногу, напряженно всматривается в ночную даль, то и дело поглядывает на часы.

— Волнуетесь, Михаил Дмитриевич?

— Немного есть, товарищ командующий. — Подполковник снова поднес к глазам наручные часы. — По времени должен быть сигнал о выполнении первой задачи.

И в тот же миг далеко впереди на черном фоне неба возникает яркий букет света, мгновенно, как будто зажженные от него, вспыхнули сотни подобных световых сигналов вдоль государственной границы.

Тишину ночи тут же разорвал резкий гул моторов — двинулись танки, самоходные орудия, бронемашины, автомобили, затрещали мотоциклы, тьму прорезали тысячи лучей света.

Казалось, вспыхнула пламенем вся степь, и огненная река, вырвавшаяся из берегов, с грохотом и ревом устремилась в глубь Маньчжурии.

Первый эшелон главных сил Конно-механизированной группы перешел государственную границу в 3 часа, второй — в 4 часа ночи. Разведгруппы и усиленные передовые части 25-й механизированной и 43-й танковой отдельных бригад к этому времени были уже далеко впереди.

Вскоре появились первые партии пленных.

— Ничего не понимаю, — сокрушенно говорил на допросе молодой японский офицер, крайне подавленный случившимся, — все произошло так внезапно. Поздно вечером от границы донесся шум моторов. На заставе объявили боевую тревогу. Но было поздно. Спастись не удалось никому: кто тут же полег под пулеметно-автоматным огнем, кто попал в плен… Пытались связаться с передовыми постами и другими заставами, но связь оказалась испорченной.

Другой пленный офицер сообщил, что его взвод проводил ночные занятия в поле. Услышав шум на границе, солдаты бросились на заставу. Но там уже гремели выстрелы, взрывы гранат. Затем появились танки.

— Я так и не успел подать команду на отход, — рассказывал офицер. — Весь небосвод на западе вдруг осветился. Громоподобный рокот и огонь стали надвигаться на нас. Солдаты оцепенели. Многие бросились на колени, стали молиться. Все смирились со своей судьбой и решили, что богиня Аматерасу Оомиками отвернулась от нас.

Первый удар был осуществлен точно по плану. Уничтоженными оказались все пограничные заставы и японские разведывательные пункты;

С первыми лучами солнца через главную линию пограничных холмов в предбоевых порядках перевалили на рысях дивизии монгольской конницы, составлявшие резерв Конно-механизированной группы. Из низины вырывались бронемашины, батареи.

Невдалеке от нашего командно-наблюдательного пункта из густой завесы пыли, поднятой десятками тысяч коней, вынырнул мотоцикл. Мотоциклист — офицер связи — доложил:

— Шестая кавалерийская дивизия Монгольской Народной Республики в установленное приказом время перешла государственную границу!

На лице офицера выделялись лишь белки глаз да зубы. Своим внешним видом он напомнил мне танкиста, которого я видел под Москвой, когда тот выскочил из горящего танка.

— Тяжело?

— Душно очень, товарищ генерал-полковник, пылью дышим.

— Покажите вашу флягу.

Взяв ее в руки, я понял, что от нормы, рассчитанной на день, осталось всего несколько глотков.

— Невозможно дышать, — повторил офицер в оправдание. — Раскаленный песок лезет в нос и рот. Приходится полоскать горло.

Этот эпизод показал, что мы, видимо, недооценивали трудностей, с которыми предстояло столкнуться. Ведь когда по степи движется не одно подразделение, а многочисленные массы, клубы пыли почти не оседают. Мне была хорошо знакома невыносимая тяжесть, возникающая от палящего зноя, когда легкие с горячим воздухом всасывают раскаленную пыль.

Подошел Чернозубенко и доложил о возвращении разведгруппы лейтенанта Тулатова, которую бросили в район Сук-кул для захвата водоисточника.

— Почему возвратились? Они же должны были удерживать колодец!

— Тулатов доложил, товарищ командующий, что вода непригодна. Один из цириков выпил и отравился. Врач определил — стрихнином.

— Где Тулатов?

— Ждет разрешения доложить.

— Зовите его сюда!

К нам подошел смуглый, среднего роста, худощавый офицер. Он смотрит виновато, говорит короткими фразами с кавказским акцентом:

— По вашему приказанию…

— В чем дело, лейтенант? Почему не сработала урга? — спрашиваю его.

Тулатов удивленно смотрит вначале на меня, потом на Чернозубенко. Подполковник объясняет, что урга в нашем понимании означает бросок специального отряда вперед и захват сторожевого поста, а главное — колодца.

— Понятно, товарищ подполковник, — оживляется Тулатов. — Сразу ворваться на пост не удалось. Японцы встретили огнем. Бой продолжался недолго, но колодец успели отравить. Это, мне кажется, дело рук ламы. Мы его поймали, привели, а здесь почему-то отпустили, — Тулатов пожал плечами, выражая сомнение в правильности такого поступка.

— Объясните своим подчиненным, — сказал я офицеру, — что мы не можем держать под арестом служителей буддийских монастырей без серьезных оснований. Ведь ваше утверждение: «Это, кажется, дело рук ламы», — еще не доказательство преступления. В этом мы разберемся. Не забывайте, что мы вступили в страну, опутанную сетью монастырей и храмов, задурманенную многочисленными религиями: анимизмом, шаманизмом, конфуцианством, буддизмом, даосизмом. Мы должны с уважением относиться к религиозным взглядам жителей Маньчжурии.

После того как лейтенант ушел, Чернозубенко показал мне листок пергамента, испещренный рукописными строчками:

— Тулатов нашел возле колодца.

— Прочитать можете?

— Да. Написано по-монгольски.

Письмо, составленное в высокопарном стиле, содержало угрозу, рассчитанную на запугивание монгольских воинов: «Через Гоби вам не пройти. Боги превратят колодцы пустыни в огненную смерть. Это говорю вам я, хубилган, потомок Дудэ — стремянного Джучи, сына Тимучина. Я — Тимур-Дудэ».

— Чепуха какая-то… Насколько мне помнится из истории монгольских завоеваний XIII века, Тимучин, или иначе' Чингиз-хан, действительно имел старшего сына Джучи… Наивно рассчитано на то, чтобы раздуть чувство суеверия, и страха в наших монгольских частях.

— Видимо, это только начало, товарищ командующий. Японцы — коварный враг.

— А что означает «хубилган»? — поинтересовался я.

— Это характерный для ламаизма культ так называемых перевоплощенцев. Их почитают за богов.

— Ну что же, нас пугают мистическими угрозами, а мы должны предупредить противника о реальной угрозе. Отпустите несколько пленных и снабдите их нашими письмами. Подчеркните, что каждый, кого мы схватим вблизи источников воды, если у него найдут яд, будет признан диверсантом и наказан по законам военного времени. Что же касается Тимура-Дудэ, то попытайтесь установить, кто скрывается под его личиной. Хорошо бы захватить этого типа.

Успех наступления на Калганском направлении во многом зависел от того, насколько быстро смогут наши войска расправиться с погранотрядом противника и разведывательным пунктом японцев в глубине — в монастыре Цаган-Обо-Сумэ. Уничтожение погранотряда возлагалось на усиленный батальон майора Самохвалова из 27-й отдельной мотострелковой бригады. На разведпункт нацелилась и 7-я отдельная мотомехбригада МНРА полковника Нянтай-сурэна.

События здесь развивались благоприятно. В полночь границу перешли разведотряды, а через три часа в наступление двинулся батальон майора Самохвалова. Он быстро захватил дефиле, запиравшее выход на плато недалеко от деревни Эрдени-Сомон. Вражеские пограничники не успели занять оборону, как были атакованы и быстро разгромлены. Лишь немногим удалось бежать.

Одновременно выступила 7-я монгольская мотомехбригада. Полковник Нянтайсурэн находился в передовом отряде лейтенанта Бадарчи.

В пространстве между группировками Долоннорского и Калганского направлений Конно-механизированной группы действовал наш сильный разведывательный отряд. Некоторым вражеским пограничным подразделениям удалось бежать на Тогон-Туру, Дзалан-Сумэ. Но с рассветом их настигли и уничтожили истребители авиационного полка подполковника Островского.

В восемь часов поступили первые сообщения авиаразведки. Было установлено, что конница Дэ-вана производит крупные передвижения, мало сообразуясь с оперативной обстановкой.

Оперативная обстановка требовала от князя собрать армию в кулак для удара по одному из флангов нашей Конномеханизированной группы. Он же вместо этого распылял силы. Больше того, некоторые соединения совершали необъяснимые встречные маневры.

Подполковник Чернозубенко, докладывавший о данных разведки, не смог разобраться в обстановке и сделать определенных выводов о противнике.

— В этих действиях, — доложил он, — трудно усмотреть разумную систему передвижений с целью сосредоточения или занятия рубежа обороны.

Да, разумного в их действиях действительно мало, — думалось мне. — Во всяком случае, на первом этапе операции успешно решено несколько важнейших оперативно-тактических задач. А в лагере противника ясно видны признаки растерянности и промахи в управлении войсками.

Развязав летом и осенью 1939 года военные операции на монгольской границе, известные в истории как бои у Халхин-Гола, японское командование стремилось захватить МНР, а при неудаче хотя бы срезать Тамцаг-Булакский выступ. И не случайно. Этот выступ не только сковывал японские войска; он являлся выгодным естественным плацдармом, нацеленным против центральных районов Маньчжурии.

Потерпев неудачу, японская военщина решила обезопасить себя с этой стороны. Тогда и были созданы мощные укрепленные районы. Восточнее Тамцаг-Булакского выступа — Халун-Аршанский; севернее, в районе города Хайлар— Хайларский, северо-западнее — Чжалайнор — Маньчжурский.

Главным силам Забайкальского фронта и предстояло прорвать глубоко эшелонированную оборону 30-й и 4-й японских армий, а также войск императора Пу-И, опиравшихся на эти укрепрайоны.

9 августа главная ударная группировка фронта в составе трех армий обрушилась с Тамцаг-Булакского выступа на Чанчунь, где дислоцировался штаб Квантунской армии. Наступление оказалось стремительным и неожиданным для врага. Соединения 6-й гвардейской танковой армии генерал-полковника А. Г. Кравченко уже в первый день достигли предгорий Большого Хингана.

До нас доходили слухи об ожесточенных боях за Халун-Аршанский укрепленный район. Часть сил левофланговой 39-й армии генерал-полковника И. И. Людникова атаковала его с фронта, другая группировка совершила глубокий обходный маневр и вышла к отрогам Большого Хингана. Но полки 107-й японской пехотной дивизии оказывали отчаянное сопротивление, они дрались в духе камикадзе — презрения к смерти.

На правом фланге ударной группировки фронта наступала 17-я армия генерал-лейтенанта А. И. Данилова. Войска ее устремились двумя группировками на города Цзин-пэн и Линьси. На крайнем левом фланге фронта 36-я армия под командованием генерал-лейтенанта А. А. Лучинского прорвала Чжалайнор-Маньчжурский Ур, а затем с двух направлений — севера и запада — нанесла удар по Хайларскому укрепрайону и овладела им.

На всех операционных направлениях армии Забайкальского фронта развили высокие темпы наступления. Под их ударами рушилась тщательно подготовленная долговременная оборона японцев. 30-я, 44-я полевые и 4-я отдельная японские армии теряли связь, управление войсками и взаимодействие, в их войсках нарастала паника.

Успешно развертывалось и наступление 1-го и 2-го советских Дальневосточных фронтов. В штабе Квантунской армии главнокомандующий Квантунской армией генерал Отодзо Ямада отдал приказ войскам отступать в глубь Маньчжурии, рассчитывая отвести войска на линию железных дорог Тумынь — Чанчунь, Чанчунь — Дайрен и попытаться на этом рубеже не допустить прорыва советских армий на Ляодунский и Корейский полуострова. Для более надежного и непосредственного управления войска императора Маньчжоу-Го были подчинены японскому командованию. Генерал Ямада готовился дать генеральное сражение в глубине Маньчжурии.

Успехи советских войск вызвали замешательство не только у военного командования, но и у правительства Японии. Высший военный совет страны немедленно собрался, чтобы решить вопрос о капитуляции. Премьер-министр адмирал Кантаро Судзуки сказал: «Вступление сегодня утром в войну Советского Союза ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным дальнейшее продолжение войны»[13].

Вечером того же 9 августа в работе Высшего военного совета принял участие император Хирохито. Ночь пролетела в ожесточенных спорах, и только к утру правительство наконец решило принять условия Потсдамской декларации. Правда, оно еще пыталось выторговать сохранение императору суверенных прав.

Вторжение Вооруженных Сил Советского Союза в Маньчжоу-Го, или, как ее называли китайцы, Дунбэй, предопределило, таким образом, быстрый и решительный разгром империалистической Японии, окончательную победу союзников в войне на Дальнем Востоке. Каким же варварством в этом свете выглядит атомная бомбардировка японских городов Хиросимы и Нагасаки — центров судостроительной, машиностроительной и текстильной промышленности. Удары эти явно нанесены не по военному, а по классовому, политическому противнику — пролетариату важного экономического района Японии.

Складывалось впечатление, что США решили ценой тысяч жертв произвести экспериментальные взрывы атомных бомб с целью определения их действий в условиях густонаселенных городов. И уж, конечно, убедительно подчеркнуть свою военную мощь, чтобы иметь повод заявить, что одержанная ими победа возложила на американский народ бремя ответственности за дальнейшее руководство миром, и сделать союзников сговорчивыми.

Но вернемся к событиям, последовавшим непосредственно после заседания Высшего военного совета. Принятие императором указа о капитуляции было объявлено по радио и в печати. В тот же день все японские вооруженные силы в Китае и Юго-восточной Азии получили приказ о прекращении боевых действий. Но, несмотря на эти официальные сообщения, войска Квантунской армии продолжали «императорский путь справедливости», выполняя «вечный долг перед монархом». Ныне известно, что командующий Квантунской армией генерал Отодзо Ямадо получил через принца Такеда директиву правительства продолжать боевые действия. Это было запоздалое признание точки зрения прежнего премьер-министра принца Фумймаро Коноэ, который считал, что лучше капитулировать перед США и Англией, чем продолжением бесперспективной войны способствовать созданию благоприятных условий для коммунистической революции. «Сдержать советские войска в Маньчжурии, капитулировать перед США» — таково было стремление японского империализма.

Снова едкий «гобийский» пот разъедает тело, снова грудь заливает «расплавленный» воздух, а в желудке и в горле пересохло настолько, что, кажется, плесни туда кружку воды — назад ударит паром, как из парной. Но никакие тягости и испытания не могут ослабить наступательный порыв.

При вторжении войск Конно-механизированной группы в Маньчжурию была достигнута полная оперативная внезапность.

Слева части 7-й монгольской кавалерийской дивизии полковника Генденгийна Доржа в предбоевых порядках, расчлененных по фронту и в глубину, поднимались по отлогому гребню, протянувшемуся на несколько километров между двумя приграничными озерами (вода в них горько-соленая). Правда, вдоль ряби мелких высот, пересекающих границу, оставили свои следы танковые и механизированные соединения. Они уже скрылись за дальним гребнем, и лишь лениво оседающая пыль говорит, что это произошло совсем недавно. Я смотрю в сторону горы Хиб-Обо, откуда начала свое движение 59-я советская кавалерийская дивизия. Там первозданная тишина, будто никого и не было. Генерал Коркуц бросок через государственную границу сделал в хорошем темпе. Правофланговую 5-ю кавалерийскую дивизию мне не видно, но ее комдив генерал Доржипалам доложил, что полки прошли перевал приграничного хребта у горы Ала-Обо. Наступление успешно развивается в направлении монастыря Алан-Сумэ.

Убедившись, что главные силы советско-монгольских войск начали наступление организованно и в отличном темпе, наша небольшая оперативная группа офицеров двинулась в предбоевых порядках первого боевого эшелона в последний путь второй мировой войны.

Со мной были офицеры оперативного отдела, начальник разведки полковник Чернозубенко, начсвязи полковник Зак, радисты и мои давние фронтовые спутники майоры Семенидо, Васильев, капитаны Чуланский, Тюлин и другие. Нас сопровождало подразделение охраны. Мы быстро обогнали полки кавалерийской дивизии генерала Коркуца и настигли передовые части.

Контрасты всюду и во всем. Десятки тысяч войск, советская боевая техника, бескрайние просторы пустыни Шамо — мертвой пустыни… Вот гроза пустыни — скорпион — самоотверженно бросается на гусеницу тацка, двигающегося ему навстречу. Хвост воинственно взметнулся над головой в готовности вонзить жало со смертоносным ядом в броню. Но проходит мгновение, и скорпион исчезает под гусеницами танка. А мне представилось: конная орда феодального князя Дэ-вана также будет раздавлена Конно-механизированной группой советско-монгольских войск.

Дорога, по которой двигался танк, на топографической карте значилась улучшенной полевой дорогой. Но даже богатое воображение не увидит ее в еле заметной тропе, пробитой копытами верблюдов. Этот караванный путь — немой свидетель многовековой истории русско-китайских торговых отношений. Он мог бы рассказать, как в далекие времена XVII века к границам Маньчжурии подошли русские землепроходцы и купцы. Они образовали торговые миссии и пустили первые караваны верблюдов с товарами. Шли из Верхнеудинска, через Кяхту, Маймачень (Алтан-Булак), через Ургу и дальше на Чэндэ. Затем направлялись к портам Ляодунского залива и в Центральный Китай. Веками протаптывали караваны верблюдов эти пути, но пустыня засыпала их следы. Люди были упрямы. Они ставили вехи, рыли колодцы, шли все чаще и чаще, караванные пути вновь воскрешались, и пустыня как бы привыкла к ним…

В первый же день мы не на шутку разуверились в точности карт. Они составлены в 1942 году по японским картам издания 1935 года, потому путаницы в них было с избытком. А когда в дальнейшем оказалось, что город Долоннор стоит именно там, где обозначен, в штабе шутили: «Значит, и Жэхэ может оказаться на своем месте».

В этих условиях резко повысились «акции» авиаразведки. Она ориентировала войска на местности и вела наблюдение за правильностью движения разведывательных отрядов и всех органов боевого обеспечения, веером развернувшихся по пустыне. Удаление их достигало пятидесяти и более километров.

Сведения, полученные от разведотряда, поисковых групп и авиаразведки, позволили сделать вывод, что паника в частях противника усиливается. По всему было видно, что они уже не имеют надежной связи и управления. Этим и объясняется, что отдельные подразделения и части, появлявшиеся в полосе наступления Конно-механизированной группы, не успевали организованно вступить в бой, оказывались разгромленными передовыми и боковыми отрядами и панически бежали в юго-восточном направлении.

Около полудня подъехали к скоплению автомашин. Представившийся нам молодой лейтенант Лобачев доложил, что его саперная команда расчищает колодец.

Я подошел к работающим. Обвязанный веревкой солдат, опустившись в колодец, наполнял ведра разжиженным грунтом. Ведра быстро поднимали на поверхность, а содержимое выливали на землю. Вокруг растекались потоки жидкой грязи.

— Зачем выбрасываете воду? — спрашиваю Лобачева.

— Какую воду? — удивился тот. — Эта грязь никуда не годится.

— Так вы пропустите ее через песочный фильтр и получите воду. Для заливки радиаторов она пригодна наверняка. А при хорошем фильтре подойдет даже для питья.

Лейтенант тут же приказал продырявить дно в двух ведрах. В эти своеобразные «сита» насыпали песок, а на него вывалили вынутую из колодца жижу. Жидкость, процеженную через первое ведро с песком, пропустили через второе «сито». Из него потекла относительно чистая вода. В крайнем случае ее можно было и пить.

Этот способ, усовершенствованный в дальнейшем, широко использовали в частях.

Однако уже в первый день наступления мы не смогли удовлетворить потребность в воде даже по крайне бедным нормам. Для оборудования новых колодцев не хватало строительных материалов. Правда, кое-что мы везли с собой, но этих запасов хватило лишь для ремонта имеющихся водоисточников. В результате войска оказались на голодной норме.

Многое теперь зависело от того, успеют ли высланные вперед отряды захватить родники и колодцы юго-западнее Нарто-Сумэ.

Движимые этой заботой, мы отправились дальше. По пути решили проверить, как развернулись зенитно-артиллерийские части, которые должны прикрыть с воздуха первый эшелон группы на очередном рубеже.

Мы знали о том, что в полосе нашего наступления и в прилегающих к ней районах противник располагает густой сетью аэродромов и взлетных площадок. Солнечные дни создавали условия для действий вражеской авиации.

Проверка еще раз убедила нас в том, что мы тоже имели прекрасно подготовленные советские зенитно-артиллерийские полки, истребительные авиационные части и авиационную дивизию МНР. Кроме того, в случае необходимости в интересах группы могла быть использована истребительная авиация 12-й воздушной армии маршала авиации С. А. Худякова (у нас находился его представитель с радиостанцией).

Машины тяжело идут по только что проложенной колее. Чтобы ослабить гнетущую тяжесть палящего зноя, увеличиваем скорость. Но упругий горячий воздух еще больше сушит губы, обжигает потное лицо и тело. Семенидо не выдерживает, тянется к фляге, но, взглянув на меня, только поправляет ее и облизывает потрескавшиеся губы. Все это невольно вызывает спазму в горле и тошноту. Невыносимо хочется пить.

— Вода-а! — раздается неожиданный, как выстрел, крик.

Мы выехали на холм и к великой радости увидели перед собой обширное озеро. До этого я много слышал о миражах в пустыне и боялся поверить своим глазам. Но на этот раз воду видели все, видели и что есть духу кричали: «Вода-а! Вода-а!». И я поверил сотням людей, видевшим перед собой воду. А она голубела и плескалась прямо перед нами, от нее несло свежестью и прохладой. Нет, эта чудесная водная гладь не мираж! К озеру быстро направились несколько автомашин. Мы с нетерпением ждали их. Вот когда сможем наконец вдоволь напиться, восстановить возимые запасы, залить машины. Многие авансом опустошали свои фляги. Но что это? Автомобили достигли берега и… раздвоились. Верхняя часть поплыла по волнам, хотя колеса продолжали двигаться по песку. Потом вдруг нижняя часть машин вынырнула из воды, «прилипла» к кузовам, и они, как в сказке, помчались по «водной глади». Пустыня Гоби преподнесла нам один из своих сюрпризов.

С тяжелой душой двинулись мы дальше. И снова пески, бескрайние сыпучие пески. А ведь где-то здесь должны быть позиции артиллерийского зенитного полка. Жестом останавливаю машину и выхожу, чтобы сориентироваться.

Пока рассматриваю карту, неожиданно появляется подполковник Шматков.

— Товарищ командующий, — докладывает Денис Иванович, — полк занял очередной рубеж и готов выполнить возложенные на него задачи.

Только теперь, внимательно всмотревшись в песчаные холмы, расположенные невдалеке от нас, замечаю едва уловимые приметы огневых позиций зенитного полка. У первой батареи нас встречают заместитель командира майор Н. Н. Булавин и начальник штаба капитан А. В. Исаев. В сопровождении их бегло осматриваю огневые позиции. Маскировка безупречна. Полк в полной боевой готовности, но чувствуется, что развернулся он недавно. Почему так поздно? Ведь наступление началось в два часа ночи?

— Полк занял этот рубеж в двенадцать часов, — отвечает Денис Иванович. — Часто приходилось на руках проталкивать машины и боевую технику через труднопроходимые участки. Да и на более благополучных продвигались с огромным трудом. Приходилось двигаться на второй и третьей скорости, моторы «съели» по две-три заправки горючего, а воду просто не успевали доливать в радиаторы — она мгновенно выпаривалась.

Все это, конечно, не было для меня новостью. Но в данном случае стало яснее, так сказать, материальное выражение гобийских трудностей. Истратить столько горючего, воды и при таком напряжении людских сил продвинуться за день только на шестьдесят километров — это не тот темп, который мог удовлетворить нас и обеспечить оперативные козыри в борьбе за время и пространство. Пока не было верной гарантии, что мы упредим в захвате города Суйюаньскую группировку или 3-ю танковую дивизию противника, которая, по нашим сведениям, могла выдвинуться из Калгана. Да и оперативные резервы, дислоцирующиеся в районе города Жэхэ, могли быть двинуты на Долоннор…

К вечеру начали прибывать из соединений офицеры оперативной группы. Их лаконичные доклады дополнили картину развивающихся событий. Главные силы наступают организованно. Механизированная группа из советских соединений, действующая в первом эшелоне главных сил, продвинулась на семьдесят километров. За нею — кавдивизия генерала Коркуца. Наступающие уступом вправо от нее монгольские кавалерийские дивизии полковника Цэдэндаши и генерала Доржипалама овладели рубежом Цаган-Ула и Алан-Сумэ. Левофланговые соединения полковника Одсурэна и полковника Доржи, поддерживаемые 3-м танковым полком майора Давагдоржа, продвинулись километров на шестьдесят и заняли район восточнее Шеншинга-Обо и колодца Тайпу-Усу. Возле этого колодца временно развернулся штаб Конно-механизированной группы.

Части Калганского направления наступали вдоль границы по тяжелой пересеченной местности и поздно вечером достигли района озер. 7-я монгольская бронебригада с 19 часов втянулась в бой за опорный пункт в Цаган-Обо-Сумэ.

Мы стояли у груды камней и делились впечатлениями о первом дне операции.

— Вы знаете, Исса Александрович, мне кажется, что японцы уже не способны драться в истинном ямато дама-шин — японском духе, — оживленно говорил Цеденбал. — Я беседовал со многими пленными и убедился в том, что все они менее всего верят в то, что их самопожертвование повлечет за собой перевоплощение после смерти или погружение в блаженное небытие — нирвану. Быстро у них размагничивается боевой дух.

Не все, однако, радовало Цеденбала. Он побывал в нескольких подразделениях и убедился в том, что там еще медленно преодолеваются настроения, укоренившиеся в период мирного обучения войск. Вода поступала в части с большим опозданием и в ничтожно малом количестве. Появились затруднения с горюче-смазочными материалами, питанием. Ю. Цеденбал навел там порядок и серьезно предупредил ответственных за боевое обеспечение. Посоветовавшись, мы тут же вызвали нескольких офицеров штаба и политуправления группы, проинструктировали их и направили во все дивизии для проверки работы тылов и организации помощи на местах.

Офицеры разъехались, но Цеденбал был все еще озабочен. Я поинтересовался, что еще его беспокоит.

— Взаимоотношение с местными жителями, — ответил он. — Мы знаем, что значительная часть населения Маньчжурии, в том числе и многие состоятельные люди, не поддерживают агрессивную политику японской военщины и своего реакционного правительства. Однако не все жители правильно понимают цели и задачи наших войск. Некоторые попались на удочку вражеской пропаганды. Иные просто выжидают. Особенно важно сейчас, чтобы советские и монгольские воины вели себя как подлинные освободители, ни в коем случае не ущемляя интересов населения, не унижая его человеческого достоинства, не оскорбляя религиозных чувств.

Товарищ Цеденбал считал необходимым усилить воспитательную работу с бойцами и разъяснительную среди населения. Мы тут же сформировали основные пункты, регулирующие отношения военнослужащих с местными жителями.

Я заметил, что оперативность и конкретность решения любых вопросов и проблем — характерная черта в работе генерала Ю. Цеденбала.

Первый день наступления в полосе главных сил был характерен серией тактических боев в зоне погранзастав и некоторых опорных пунктов. Благодаря внезапности ударов передовых и разведывательных отрядов, подавляющему превосходству в быстроте маневра и в силе огневых ударов эти бои протекали скоротечно и не снижали общего темпа наступления наших войск.

Наступление на второстепенном направлении Конно-механизированной группы имело свои особенности. Участок Калганского тракта от колодца Гашун-худук (20 километров юго-западнее Эрдэни-Сомон) и до монастыря Сумэ, то есть на протяжении 85 километров, шел вплотную вдоль границы. Поэтому первое время движение 27-й отдельной мотострелковой бригады полковника И. С. Дорожинского и 7-й мотобронебригады полковника Нянтайсурэна велось по территории МНР^ а по ту сторону границы действовали разведывательные и усиленные боковые отряды. Они разгромили погранзаставы в Баин-Обо-Сумэ, Тэрэхоцу-дока, Цаган-Обо-Сумэ, к. Алан-худук.

Не все здесь шло так, как было спланировано. Усиленный боковой отряд под командованием майора Титаренко должен был наступать, по самостоятельному маршруту, правее Калганского тракта, и, обогнув озеро Сибхулин-Нур, перейти границу у восточной окраины урочища Бархан Тала. За солончаками, расположенными южнее Эрдэни-Сомона, лежала цепь непроходимых скалистых высот, преодолеть которые отряд не смог. Поэтому комбриг решил продвигать его до города Эрляня, а отсюда вывести на свое направление.

Не более как в десяти километрах от границы был расположен монастырь Цаган-Обо-Сумэ. Здесь под крылышком гостеприимных лам приютились пограничный отряд маньчжуров, японская миссия агентурной разведки и банда диверсантов. Многие годы «святые отцы» благословляли отпетых головорезов на преступления против Монгольской Народной Республики.

Полковник Нянтайсурэн был весьма рад, что воинам его бригады доверена почетная задача — уничтожить этот опорный пункт противника.

Подразделение 7-й мотобронебригады, которым командовал офицер Бадарча, подошло к монастырской впадине поздно вечером. Командир бригады Нянтайсурэн и его советник гвардии полковник Е. И. Болдырев остановились на холме, чтобы наблюдать, как Бадарча поведет разведку боем.

Бронемашины медленно приближались к монастырю, обстреливая с коротких остановок засеченные огневые точки. Святая обитель неожиданно заискрилась столь плотными вспышками выстрелов, что стало ясно — там укрепился сильный гарнизон. Выяснив путем разведки боем систему огня и инженерных заграждений противника, полковник Нянтайсурэн дал сигнал закрепиться, пока главные силы бригады подготовятся к атаке монастыря.

Подобная тактика передового отряда вызвала у меня серьезную озабоченность. Непростительная медлительность сидеть несколько часов у какой-то богадельни, когда впереди перед нами десятки тысяч войск противника!

— Если мы у каждого монастыря будем топтаться только по часу, противник сумеет подтянуть силы из глубины. Возникает опасность затяжных боев, неизбежны большие потери.

Бригаде было приказано с ходу, стремительно атаковать монастырь и, смело маневрируя на фланги и в тыл, разгромить засевшего там противника.

К исходу ночи Нянтайсурэн подтянул к монастырю два батальона и артиллерийскую батарею. Ночная атака монгольских подразделений была проведена дерзко, неотразимо. Цаган-Обо-Сумэ был взят.

Начальник политотдела бригады полковник Содномжамц с помощью своих работников собрал служителей монастыря и местных жителей. Он рассказал им об освободительной миссии советских и монгольских войск в Маньчжурии. Особенно заинтересовало слушателей сообщение о сущности народной власти и социалистических преобразованиях в Монгольской Народной Республике.

Беседа продолжалась не более тридцати минут, пока части получали новую боевую задачу и подкреплялись. Но и этот короткий правдивый разговор согрел души людей.

— Японцы никогда не говорили с нами о жизни, — заявил один из слушателей. — Захватчики лишь требовали дань наран-хуну[14].

Провожая войска, бедняки восклицали:

— Саин байну-у, улан цирики Сухэ[15]!

Второй день наступления.

По-прежнему идет борьба с вражескими частями и пустыней — «противником номер два».

Солнце свирепствует. Даже полевые мыши, тарбаганы, суслики и другие обитатели Гоби не выходят из своих глубоких нор. Впервые в жизни мы смотрели на солнце не глазами друга: оно обрушило на нас столь тяжкие испытания.

К середине дня меня начало серьезно беспокоить состояние личного состава. Обгоняя предбоевые порядки 59-й советской кавдивизии, я увидел, как один из солдат вяло наклонился к шее коня, обхватил ее, но не удержался и свалился наземь. Двое бросились на помощь, с трудом приподняли упавшего.

— Вы ранены? — спросил я.

— Нет, — чуть слышно произнес он припухшими, потрескавшимися губами. — Не могу понять, что со мной.

— В бою советский солдат падает только мертвым. Возьмите себя в руки, встаньте!

Усилием воли конник заставил себя подняться. Теперь нельзя было отказать ему в товарищеском участии.

— Вы нашли в себе силы побороть крайнюю усталость. Это ваша первая победа. Не роняйте же чести и достоинства советского воина.

— Слушаюсь, товарищ командующий…

Мы увеличили скорость и обогнали передовые танки и механизированные соединения. Двигаться по пути было мучительно трудно: галька, камень, неровности почвы и трещины грунта создавали невыносимую тряску.

Каждая встряска — словно удар по нервам. Выпить бы хоть глоток воды… Но вместо живительной влаги в горло течет густой, как плазма, поток раскаленного воздуха. Временами кажется, что задыхаешься.

Часам к двенадцати достигли Спаренных озер. На карте они обозначались как два небольших водоема, сообщавшихся протокой. Но это только на карте. В действительности нашему взору представились два высохших озера.

Команды водоснабжения, выделенные от гидророт, начали рыть колодцы. Я вышел из машины. Невыносимо захотелось пить. Взгляд невольно задержался на фляге адъютанта. Стоит сделать жест — и он протянет ее мне… Глотаю жесткий шершавый комок и отворачиваюсь. Невольно перед мысленным взором возникли привольные места родного Иристона: холодное дыхание его ледников и перевалов, бодрящая свежесть живописных ущелий; первозданная красота обильных субальпийских лугов, сотканных из изумрудной зелени трав — фиолетовых примул, розовых анемонов, голубых незабудок, маков, герани… А что может быть благодатнее воздуха древнего Иристона и кристально чистой воды его горных родников?.. От этих воспоминаний почудилось мне, будто владыка водного царства древних нартов Донбеттыр дал мне глоток живительной воды Геналдона, но она во рту мгновенно испарилась и превратилась в горячий песок… Я очнулся.

Саперы вырыли три колодца, но воды не нашли. А мы так надеялись на эти озера!

Впереди по маршруту на карте значился маленький населенный пункт Улан-Усу. Если судить по слову «усу» — там есть вода. Туда и двинулся разведотряд старшего лейтенанта Лобанова.

До поселка оставалось добрых десять километров. Кто знает, сколько из них разведчикам придется проталкивать свои машины по гобийским пескам, выдерживать мучительную тряску?

Религиозные люди связывали ярость пустыни с проклятием небес. Помню, встретившийся нам бадарчин-странник, идущий на богомолье, сказал:

— Никто еще не нарушил безнаказанно покой Гоби в такое время года. Всевышний превращает пустыню в раскаленную сковородку и заживо жарит грешников…

Путь разведчиков Лобанова к Улан-Усу действительно оказался очень трудным. Каково же было их огорчение, когда они увидели, что все глинобитные мазанки пусты, а в колодце лежит труп верблюда. Жители остались без воды и покинули свои лачуги.

Еще один источник находился километрах в двадцати южнее, около Парей-Хоб.

— День клонится к вечеру, и если японцы отошли в этом направлении, то на ночь остановятся у колодца, — рассудил Лобанов. — Надо захватить их врасплох.

Двинулись дальше, отсчитывая расстояние по спидометру. Машины по ступицу зарывались в песок, и люди, обливаясь потом, вытаскивали их на руках. Когда до места осталось четыре-пять километров, разведчики сошли с машин. Лобанов посмотрел на часы. Для памяти записал на карте: «18.30».

С теневой стороны вдоль бортов выстроились солдаты.

Старший лейтенант расстегнул ворот гимнастерки, надел пилотку и вышел к строю.

— Дальше пойдем пешком. Ехать опасно: шум моторов выдаст нас. Нужно не только дойти до колодца, но и сохранить силы для боя. Кто способен на это — два шага вперед!

Сзади никого не осталось. Так уж у нас повелось. На трудное дело вызываются добровольцы. Лобанову требовалось несколько человек, но отобрать их оказалось не так-то просто: добровольцами оказались все!

Вскоре небольшой отряд, захватив автоматы и гранаты, ушел к колодцу.

Томительно тянулось время. Не зря, видно, говорят: ждать да догонять хуже всего. Прошло минут тридцать.

Начало темнеть. Кто-то тихо сказал:

— Может, подтащим, машины поближе?..

Все будто ждали команды. Поднялись, подошли к автомобилям и начали толкать их вслед за ушедшими товарищами. Падали, поднимались, бросали под колеса плащ-палатки, шинели и вновь толкали, изнемогая от усталости.

Услышав выстрелы, разведчики уселись в машины и, включив фары, двинулись к колодцу. Они успели вовремя.

Оказалось, что противник, заметив на фоне заката наших солдат, открыл огонь. Бойцы развернулись в цепь, залегли, а затем стали приближаться короткими перебежками. Напряжение огневого боя быстро росло.

Лобанов нервничал от того, что момент внезапности был утрачен. И вдруг над степной равниной вспыхнул яркий свет. Лучи света, обшаривая складки местности, быстро приближались.

Японские солдаты и дэвановцы прекратили стрельбу и обреченно подняли вверх руки. Разведотряд захватил населенный пункт и поторопился сообщить: «Вода имеется». Только на следующий день мне доложили, что японскому офицеру удалось и этот колодец отравить стрихнином.

«Если сегодня все дивизии и бригады достигнут своих рубежей в плановые сроки, — думалось мне, — значит, войска обрели свою боевую форму, значит, можно рассчитывать, что на рубеже озер Арчаган-Нур и Далай-Нур мы появимся раньше, чем баргутские кавалерийские и японская танковая дивизии».

В полдень командиры отдельных танковой и механизированной бригад полковники Иванушкин и Попов доложили о выполнении задачи дня. Почти одновременно на левом фланге овладела своим рубежом и дивизия полковника Доржи. На правом фланге Конно-механизированной группы умелыми действиями блеснула дивизия генерала Доржипа-лама. К исходу дня главные силы группы углубились в территорию Маньчжурии на расстояние свыше ста километров.

Учитывая успешное развитие наступления, командующий войсками фронта приказал создать[16] подвижные механизированные группы и еще более увеличить темпы. К исходу 14 августа нам предлагалось овладеть городом Чжан-бэй, а 15 августа — сильным Калганским укрепленным районом. На главном направлении Конно-механизированной группы участь города Долоннора должна была решиться 15 августа. В последующем предстояло развивать наступление в горах Большого Хингана на город Жэхэ[16].

Во многом мы предвосхитили этот приказ. Впереди обеих наших группировок с самого начала наступали сильные высокоподвижные танковые и механизированные группы. Они действовали на 15–20 километров впереди главных сил, а временами уходили и дальше. По оперативным масштабам обычного театра военных действий — это незначительное расстояние, но в условиях пустыни, где цена каждого шага в десятки раз весомее, оно отвечало интересам боевой задачи.

Новые повышенные темпы вызывались необходимостью сложившейся обстановки. Все еще существовала угроза флангового удара дэвановских кавдивизий из района Бан-дидагэген-Сумэ. Могли подойти и главные силы япономаньчжурских войск, сосредоточенные в пространстве между Долоннором и Жэхэ. Сохранялась еще и вероятность столкновения с сильной группировкой противника, которая могла выдвинуться из района Шанду, Чансыр.

Достигнутые успехи открывали перед нами исключительно выгодные перспективы стремительного глубокого наступления через пустыню и внезапного выхода в долину реки Луаньхэ.

Приказы командования Забайкальского фронта нацеливали Конно-механизированную группу на наиболее полное использование этой перспективы.

Подготовка боевых распоряжений соединениям облегчалась тем, что их задачи остались прежними, изменились только сроки. Чтобы не томиться в ожидании боевых донесений из соединений первого эшелона и передовых частей, передовому командному пункту лучше было находиться в первом эшелоне, а с рубежа озера Арчаган-Нур — в одном из соединений мехгруппы.

Перед выступлением на Долоннор у нас появился новенький «додж» с радиостанцией. Сопровождавший его представитель отдела связи фронта доложил, что машина прислана генерал-полковником Леоновым для того, чтобы обеспечить мне связь со штабом фронта. Невольно вспомнился последний разговор с А. И. Леоновым перед операцией. Тогда он пожелал мне успеха, а на прощание сказал:

— О связи с фронтом не беспокойся, я тебя всюду найду.

В душе поблагодарил Алексея Ивановича за своевременную помощь. Нам предстояло совершить решительный бросок к отрогам Хингана, и эта радиостанция прибыла весьма кстати.

Перед рассветом, как всегда, прохладно. Выручает фронтовая спутница — бурка. Одна пола — постель, — другая — одеяло. Но спать уже некогда. Через час должно возобновиться наступление. Густая гобийская тьма постепенно растворяется, бледнеет. И вот уже слышатся команды, раздается шум моторов. Ритм боевой жизни усилился.

Оперативная группа двинулась в голове главных сил Долоннорского направления. Инженерная разведка доложила приятную весть: местность впереди более проходима. Нам предстояло наступать по голой степи, лишь кое-где пересеченной увалами да небольшими высотами и солончаковыми лощинами. Но эти, казалось бы, малозначительные дороги, ускользнувшие от внимания инженеров, и преподнесли нам неприятные сюрпризы. Твердый грунт, усыпанный галькой, оказался не таким уж удобным для движения. Первой почувствовала это не полностью подкованная монгольская конница. Еще хуже пришлось мотоциклетным подразделениям. Попадая под колеса, галька бросала машины из стороны в сторону, выбивая руль из рук. После часа такой езды руки немели от напряжения. Не легче было и тем, кто сидел в кузовах автомобилей: тряска изматывала до колик в животе.

А с востока уже медленно и грозно накатывалось гобийское солнце. Степь покрылась темными штрихами теней от приземистого кустарника — горчака и лебеды. Потом, как бы испугавшись беспощадных лучей знойного властелина пустыни, тени стали сжиматься и прятаться под растения. Из-под колес то и дело выскакивали полевые мыши, суслики и с писком исчезали в норах. Вдали мелькали пугливые тарбаганы. Здесь, на безлюдье, их было особенно много.

Перед мысленным взором вставала карта с оперативной обстановкой, уже в который раз думы возвращались к различным вариантам встречного боя на рубеже озер Арчаган-Нур и Далай-Нур. «Только бы упредить князя Дэ-вана в захвате этого рубежа!» Особенно беспокоило отсутствие новых сведений о танковой дивизии японцев, которая находилась в районе Калган. Быть может, она выдвигается по горной дороге от Калгана через Гуюань к Долоннору?..

Увлекшись своими мыслями, я перестал замечать и тряску, и жару.

Неожиданно послышался тревожный крик наблюдателя:

— Слева — конница противника!

Машины двигались близко друг от друга, уступом, чтобы не глотать пыль, поднятую впереди идущими. Поэтому сигнал услышали все. Остановились. Вдали, от горизонта, на нас надвигалась серая масса, окутанная облаком пыли. Ничего определенного о боевом порядке конницы сказать было невозможно.

— Батареи к бою! — скомандовал командир артиллерийской бригады полковник Диденко.

Показалось странным, почему так далеко развернулась кавалерия для атаки и сразу перешла в карьер? Ба! Да это… Свою догадку я не высказал вслух. Хотелось понаблюдать за поведением спутников.

Машины развернулись на одной линии, образовав цепь. Солдаты укрылись за ними, приготовившись к бою.

— Дикие козы! — закричал мой шофер, первым разглядевший надвигавшуюся на нас лавину.

Многотысячное стадо, не дойдя до нас, описало широкую дугу и понеслось на запад.

Необычайный эпизод вызвал веселое оживление среди солдат и офицеров.

Вскоре мы достигли монастыря Богдо-Сумэ, захваченного передовыми частями рано утром. Нам рассказали, что и здесь противник был так ошеломлен внезапностью удара, что не оказал серьезного сопротивления. Передовые отряды танковой и механизированной бригад, не задерживаясь, двинулись к озеру Арчаган-Нур.

У ворот монастыря нас встретила ламаистская знать. Мне некогда было заниматься торжественными церемониями, и я только спросил у возглавлявшего встречу:

— Сколько монастырь может поставить нам коней в кредит?

Лама назвал внушительную цифру. Один из табунов он даже предложил в дар советско-монгольским войскам.

Любезность «святых отцов» была вызвана, надо думать, не симпатиями к «красным безбожникам», а скорее всего страхом. Но мясо подаренного ими скота от этого не стало хуже, а лошади были хорошим пополнением для кавалерийских дивизий.

Монгольский журналист Ч. Ойдов поведал читателям газеты «Улан-Од» о патриотическом поступке арата по имени Нибвон, подарившем полковнику Доржи сорок пять верблюдов. Арат сказал, что хочет внести свою лепту в разгром ненавистных самураев.

По этому поводу конники шутили:

— Аратские богачи непременно хотят, чтобы их лошади и верблюды приняли участие в разгроме японского империализма:

С искренним радушием встретили нас бедные араты. Они верили, что, освободившись от японской оккупации, обретут лучшую долю. Многие из них уходили в горы и вливались в отряды красных партизан.

От рубежа, на котором был получен приказ командующего войсками фронта, до Долоннора — около трехсот километров. Наши войска должны были преодолеть это расстояние за трое суток и, как уже известно, 15 августа овладеть городом.

В боевом распоряжении штаба фронта коротко давалась общая оперативная обстановка в полосе наступления главных сил. Успехи забайкальцев радовали и воодушевляли. Уже далеко в тылу 39-й армии остался блокированный Ха-лун-Аршанский укрепрайон, и ее передовые части дерутся на подступах к городу Солунь. Уже преодолела Большой Хинган и вышла на просторы Центральной Маньчжурской равнины 6-я танковая армия. Успех сопутствовал и нашему непосредственному соседу — 17-й армии. Но все это левее, северо-восточнее полосы наступления Конно-механизированной группы. А вот правее обстановка оставалась угрожающей.

Суйюаньская армейская группа все еще сохраняла возможность нанести удар по нашему правому крылу. Не исчезла перспектива и встречных боев на рубеже озер Арча-ган-Нур и Далай-Нур, если, конечно, противник успеет выдвинуть к нему силы, расположенные на линии Долоннор— Жэхэ. Эти свежие боеспособные войска не были скованы и могли свободно реагировать на наши действия.

Вскоре после того, как мы покинули Богдо-Сумэ и отправились к озеру Арчаган-Нур, намереваясь догнать передовые части, в небе появился краснозвездный самолет-разведчик. Он летал низко и что-то высматривал.

— Не иначе нас ищет, товарищ командующий, — догадался Семенидо.

Тем временем самолет пронесся чуть правее, качнул крыльями, что должно было означать «вижу», и, сделав еще круг, удачно приземлился недалеко от нас. Мы подъехали. Летчик доложил:

— Со стороны Бандидагэгэн-Сумэ на рысях движется конница противника.

Предположительно, это могли быть передовые части 1-й кавалерийской дивизии армии князя Дэ-вана.

Мне не было свойственно недооценивать противника и его стремление к активным боевым действиям. Но, право же, безрассудно было бросать кавалерийскую дивизию без танковой и артиллерийской поддержки и воздушного прикрытия наперерез нашей Конно-механизированной группе. Роковая ошибка князя и его японского советника полковника Саваи Тецуба!

Не вызывало сомнения, что боковой отряд, состоявший из кавалерийского дивизиона, усиленного танковыми и артиллерийскими подразделениями, своими силами разобьет дэвановские части. Его нужно было только предупредить, чтобы на ход боя не повлиял фактор внезапности. Взглянув на карту, я убедился, что встреча отряда с княжеской конницей возможна не раньше, чем через два-три часа. Времени оставалось более чем достаточно.

Вызвал офицера связи:

— Передайте командиру бокового отряда, что впереди слева появилась вражеская конница. Продолжать движение в готовности к встречному бою.

Что же все-таки задумало вражеское командование? Быть может, оно решило вывести главные силы дэвановских войск из-под удара и двинуть их к Большому Хинга-ну? Там они вместе с Суйюаньской группой и юго-западной группировки Северного фронта в Китае могли бы встретить наши войска на более выгодной для обороны горной местности.

Отсюда вытекала задача — упредить противника в захвате важнейших пунктов Большого Хингана в полосе наступления Конно-механизированной группы. Многое теперь зависело от того, насколько полно и правильно будут использованы передовые танковые и мотомеханизированные соединения.

Утро 12 августа было обычным. Из-за Хингана неторопливо выкатывалось солнце, похожее на огненный шар. С его появлением обитатели пустыни стараются держаться ближе к своим норам и пристанищам, сухостойные кустарники и травы сжимаются и прячут под себя тени. Все вокруг затихает. Наша маленькая автоколонна, обогнав дивизию генерала Коркуца, приближалась к ставке князя Абагачжасага, расположенной на покатой сопке. Донесения, полученные из передовой мехгруппы, радовали меня: рубеж озера Арчаган-Нур взят! Подразделения противника, не оказав серьезного сопротивления, отошли к озеру Далай-Нур.

Неожиданно подул резкий, каленый ветер.

— Песчаная буря! — крикнул кто-то.

Действительно, по лицу и рукам начали хлестать колючие, как крапива, песчинки. Еще мгновение — и все вокруг заволокло вздыбленной песчаной завесой. Ни вздохнуть полной грудью, ни глотнуть воды.

Песчаная буря — тяжелое бедствие пустыни. Мы еще раз ощутили на себе дикую силу первозданной природы.

Шофер натянул на капот машины чехол, мы все укрылись под плащ-накидками. В ушах неистово гудело, на тело давила упругая тяжесть ветра и песка.

Буря, продолжавшаяся несколько часов, стихла столь же неожиданно, как и началась.

С трудом скинув бурку, я расправил омертвевшие мышцы, потянулся и… замер от изумления. Пустыня преобразилась. Редкая и приземистая растительность исчезла. Вокруг лежало бескрайнее море барханов — и ни одной живой души. Это было так неожиданно, что какое-то мгновение я не мог понять, куда девались люди, почему я оказался один среди песчаной пустыни. Но вот рядом что-то зашевелилось, и из-под осыпавшегося песка показалась плащ-палатка. Скинув ее, передо мной предстал сержант Король. Вид у него был не очень бодрый. В следующий момент пески заколыхались, и, словно по мановению какой-то таинственной силы, барханы на глазах мгновенно преобразились в воинов. И будто ничего не было. Снова гнетущая неподвижность раскаленного воздуха.

Все тропы, колонные пути через трудные участки, колодцы, которые мы начали рыть, — все оказалось засыпано песком. Но войска возобновили наступление и с еще большим упорством пробивались вперед.

А каково сейчас положение бокового отряда Корзуна? Своевременно ли он оправился от нападения нашего «противника номер 2», нанесшего удар песчаной бурей? Успел ли приготовиться к встречному бою с дэвановцами?

Связываюсь по радио с командиром истребительного авиаполка Островским:

— Немедленно поднимайте на воздух две эскадрильи. Атакуйте кавалерийские части противника, двигающиеся от Бандидагэгэн-Сумэ. Свяжитесь с нашим боковым отрядом. Установите взаимодействие с ним.

Прошло немногим более тридцати минут, и над нашими головами появились самолеты. Они приветливо покачивали крыльями и, развернувшись влево, вскоре растаяли в знойной дымке.

Как мне потом рассказывал К. Д. Корзун, в его отряде своевременно обнаружили приближение песчаной бури и приняли меры для укрытия оружия и боевой техники. И как только буря миновала, подразделения изготовились к бою.

С высоты сопки, за которой развернулся отряд, был виден широкий «шлейф» пыли и колыхавшиеся под ним плотные ряды всадников.

Корзун спокойно наблюдал за приближавшейся дэвановской конницей. Он получил приказ атаковать противника и успел продумать план боя. Начнет артиллерия. Она нанесет огневой налет по середине колонны. Тем временем танки с конницей совершат обход и атакуют врага с фланга и тыла. Уверенный в успехе боя, командир отряда представлял себе, как «тридцатьчетверки» ворвутся во вражеские колонны и начнут в упор расстреливать и давить гусеницами растерявшегося противника, а кавалерия будет добивать тех, кто не сообразит сразу сдаться в плен и окажет сопротивление.

Наши истребители налетели внезапно и яростно обрушились на части 1-й кавалерийской дивизии армии князя Дэ-вана. Рев моторов наводил ужас на людей и лошадей. Плотная конная масса металась из стороны в сторону, еще больше сбиваясь и уплотняя строй. Обезумевшие кони шарахались друг на друга, сбрасывая седоков и мчались по степи, унося тех, кто чудом удержался в седле. Поле оказалось усеянным трупами дэвановцев.

Самолеты разметали основную массу дэвановцев. Лишь небольшой части конницы удалось отделиться. Она пыталась спастись бегством в сторону Долоннора.

Корзун приказал батареям нанести по беглецам удар. Одновременно наперерез им устремились наши танки и кавалерия. Одно из подразделений дэвановцев неожиданно спешилось и залегло. Но тут же один из солдат вскочил и начал энергично махать над головой куском белой материи…

Пленные — в большинстве жители племени чахар — смотрели на наших воинов и офицеров со сложным чувством внутреннего напряжения, любопытства и страха. Допрос в одной из групп вел, насколько мне помнится, начальник политотдела 8-й кавалерийской дивизии подполковник Гомбодорж. Опытный, вдумчивый политработник, он быстро развеял у пленных чувство страха и напряжения. В их раскосых глазах затеплилась надежда, и, как обычно бывает, возникло желание выразить свои беды, чаяния, стремления.

— Японцы превратили нашу страну в шархад[17], а народ стал похож на раба с дэнгой[18] на шее, — горестно говорил пленный дарга. — Мы долго молились барханам и хубилганам, но это не помогло. Мы знали, что наши братья по ту сторону границы свергли богдо-гэгэна, разогнали асман-банди[19] и сами зажили как бейлы и бейсы[20], с достатком и достоинством.

Какой далекой и беспросветной стариной повеяло от этих уже полузабытых слов! Товарищу Гомбодоржу пришлось долго и терпеливо рассказывать пленным о светлой жизни современной Монгольской Народной Республики, об успехах ее экономики, сельского хозяйства, культуры… Многие солдаты попросили разрешения вернуться в дивизию, чтобы рассказать об этом своим землякам и убедить их сдаться в плен.

— Но вас ведь могут арестовать и расстрелять. Это опасно, — предупредил Гомбодорж. — Подумайте.

Цирики заулыбались:

— Люди нашего племени друг друга не выдают. Японские инструкторы не знают, что делается в подразделениях. Они пьют хурдзу и развратничают.

О предложении пленных начальник политотдела доложил товарищу Ю. Цеденбалу, и это дело сразу было поставлено на широкую и хорошо организованную основу.

Наше дальнейшее продвижение к Арчаган-Нуру было предельно изнурительным. Можно понять, с какой радостью мы увидели глянцевую гладь озера. С востока в озеро впадает речка Хибгин-Гол. Увидев ее, многие, словно по команде, схватили свои фляги и, захлебываясь, мгновенно опорожнили их. У речки нас встретил офицер.

— Вода отравлена, товарищ командующий, — доложил он. — За озером лежит бескрайнее пространство сыпучих песков. Танковая и артиллерийская бригады стоят отсюда километрах в тридцати.

Слово «стоят» насторожило меня.

— Покажите на карте, где они?

— Бригады полковника Диденко и полковника Попова сразу за монастырем Бор-Хошуну-Хурал, а бригада полковника Иванушкина на несколько километров дальше, вот на этом рубеже.

Я посмотрел на карту. От монастыря на юг значилась полевая дорога через Фынто-Сумэ и другие населенные пункты к Долоннору.

— Значит, этой дороги не существует?

— Дороги нет.

Через некоторое время, когда мы прибыли в район, где находились части передовой мотомехгруппы, все стало ясно: на юг нам не пробиться. «Противник номер два» — пустыня Гоби — вновь, в который уже раз, поставила перед нами сложнейшую проблему.

Возле монастыря к нам подошел командир 14-го артиллерийского полка подполковник П. Н. Ратинский из истребительно-противотанковой бригады. Он настолько загорел и обветрился, что сам уже походил на жителя гобийской пустыни.

Доложив обстановку, подполковник сделал вывод: «В этом направлении к Долоннору не пройти».

Подъехал полковник В. Ф. Попов. Вот уж на ком, казалось, не отражались адовые условия пустыни. Он не только сохранил бодрость духа, но даже не изменился внешне. Не расплавился «металл» в голосе. Судя по его докладу, 25-я отдельная механизированная бригада находилась в хорошей боевой форме, и вынужденная остановка угнетала личный состав.

— Почему, в таком случае, зря время теряете?

— Представитель штаба бронетанковых и механизированных войск фронта приказал двигаться за танковой бригадай, но она, кажется, застряла в песках у высоты «1236». Вот уже несколько часов ждем…

— С моря погоды? Передайте приказ командиру танковой бригады немедленно вытягивать полки на караванную тропу, идущую к озеру Далай-Нур. Командирам бригад выдвинуться вперед на рубеж передовых частей и прибыть ко мне в Бор-Хошуну-Хурал.

Тут же майору Васильеву была поставлена задача выехать с группой разведчиков в направлении озера Далай-Нур и разведать возможные обходные пути на Долоннор. Одновременно такую задачу получил командир авиазвена. самолетов «У-2».

В ожидании командиров мы решили ознакомиться с монастырем. Нас встретил местный хутухта — высший духовный сан этого храма. Я ожидал увидеть женоподобного ламу с выщипанной бородкой и щелками оплывших жиром глаз. Но настоятель монастыря оказался довольно сухощавым юрким старичком. Со впалых щек и острого подбородка свисал десяток тончайших волосинок, которые колыхались при малейшем движении воздуха. На нем был традиционный желтый дэли с красным орхимжо — широкой полосой материи, переброшенной через левое плечо.

Главные ворота, через которые мы вошли, обращены к югу — таково требование буддийской религии. Во дворе стоят кумирни с остроконечными крышами. Внутри их мы увидели расположенные в два ряда деревянные полированные колонны, напротив входа — алтарь и на возвышении — позолоченная статуя Будды. В помещении много картин с изображением разных буддийских святых.

— А богомазы ничего, с пониманием, — оценил капитан Семенидо.

— Что ж тут удивительного, у каждого народа есть свои живописцы, как у нас были Андрей Рублев и Дионисий Глушицкий.

Запомнилась картина «Сансарыйн хурдэ». Один из восьми гневных божеств держит картину, на которой изображены три круга. Не помню, что было изображено во внешнем и средних кругах, а во внутреннем нарисованы свинья, змея и курица. Они символизируют собой три основных порока: невежество, гнев и сладострастие. Все они, видимо, были присущи настоятелю монастыря. Действительно, стоило кому-либо из нас обратиться к ламе, он мгновенно соединял кисти рук и начинал издавать звук, удивительно похожий на хрюканье свиньи. Это упоительное хрюканье выражало, по-видимому, чувство подобострастного внимания и удовлетворения. Но вот, кто-то, кажется, заместитель комбрига подполковник А. И. Буров, указывая на молитвенное колесо — хурдэ, спросил:

— А почему бы в хурдэ не вставить молитву, прославляющую победу Советской Армии над войсками японского милитаризма?

Услышав от переводчика вопрос, лама мгновенно перестал хрюкать и многозначительно произнес: «За-а-а, за-а-а», выражая тем самым крайнее неудовольствие.

Таковы были настроения верхушки ламаистской церкви. Бедные ламы были настроены иначе. Заместитель начальника политического управления Монгольской народно-революционной армии генерал Равдан рассказал мне очень характерный случай. Одна из монгольских частей освободила от японских оккупантов монастырь Янду-Сумэ и двинулась дальше. Вскоре ее догнали ламы этого монастыря и передали в подарок командиру полка табун лошадей. Лама в звании марамба сказал:

— Японцы забирали у нас все, не спрашивая разрешения, и издевались. Вы не обидели нас ни словом, ни делом. Мы считаем для себя высокой честью добровольно помогать благородным и душевным людям — советским и монгольским воинам.

Пока мы знакомились с достопримечательностями монастыря, подъехали командиры отдельных бригад, действовавших в этом районе. Их доклады подтвердили самые мрачные опасения. Мало было надежды и на то, что высланная в восточном направлении разведгруппа майора Васильева найдет в межозерье путь на Долоннор. Что же делать? И хотя в народе говорят: «Не бойся двигаться медленно, бойся остановиться», нас не устраивало ни то, ни другое. Поэтому возникло решение повернуть на восток, развивать стремительное наступление в сторону города Цзинпэна и по ходу этого наступления вести широкую разведку в южном направлении, чтобы при первой же возможности вновь повернуть на Долоннор.

Отдав боевые распоряжения соединениям Конно-механизированной группы, мы выехали в восточном направлении в сторону озера Далай-Нур.

Во всем этом, разумеется, была солидная доля риска. Но меня это мало беспокоило. В худшем случае, если нам не удастся найти обходного пути на Долоннор, — думалось мне, — Конно-механизированнаая группа выйдет к городу Цзинпэну и, захватив его, создаст серьезную угрозу группировке противника, действующей против нашей 17-й армии. Словом, это был полезный, оперативный маневр.

Главные силы армии, судя по информации ее штаба, только начали преодолевать пустынно-степное Чахарское плато. До предгорий Большого Хингана, где на стыке двух дорог расположился Цзинпэн, оставалось около ста километров. Мы полагали, что генерал-лейтенант А. И. Данилов будет доволен, если Конно-механизированная группа и его 17-я армия в тесном взаимодействии разгромят противника в районе этого города. Кроме того, повернув от Цзинпэна резко на юг, можно было по плато Вэйчан выйти к Долоннору. И наконец маневр на восток давал возможность перерезать дорогу Долоннор — Линьси, одну из магистралей, по которой противник мог бросить свои войска для удара по правому крылу главных сил Забайкальского фронта. Во всяком случае, действия группы в восточном направлении продолжали бы оказывать полезное влияние на ход фронтовой операции, а это для нас было главным.

Недалеко от маленького селения Кымунчол мы увидели приближающийся виллис.

— Это майор Васильев, — раньше всех сориентировался Семенидо.

Офицер связи Д. В. Васильев действительно уже возвращался.

— Что хорошего привез?

Непроизвольным движением Дмитрий Васильевич поправил свои туго закрученные усы. Маленькие, всегда подвижные глаза, несмотря на крайнюю усталость, излучали энергию и волю.

— Ничего хорошего, товарищ командующий. Южнее озера Далай-Нур местность непроходима. Сплошь, куда ни глянь, крупные сыпучие барханы. — Васильев развернул планшет с картой. — Есть, правда, глухая караванная тропа, идущая на юг. Мы поехали по ней до монастыря Монгур-Сумэ. Но пастухи предупредили: «Солнце трижды пройдет свой путь, прежде чем русские достигнут долины Луаньхэ».

Разглядываем карту. Река Луаньхэ берет начало вблизи города Долоннора и несет свои воды в Ляодунский залив. Летчики видели там небольшой населенный пункт, но дороги к нему не обнаружили. Зато от предгорий, на подходе к Долоннору, есть улучшенная дорога.

— Значит, пастухи утверждают, что понадобится трое суток?

— Это в лучшем случае, товарищ командующий.

— Они судят на основе своих возможностей. Этим путем мы двинем передовой подвижный отряд и уже через сутки внезапно появимся в устье Луаньхэ.

По радио командирам частей мехгруппы было передано: в целях выигрыша времени и пространства наступление развивать вдоль тропы на Далай-Нур до рубежа регулирования в Тас-Обо. Быть готовым к решительным ночным действиям на Долоннор.

Путь на Далай-Нур не обошелся без приключений. Наши юркие легковые машины далеко опередили штабной автобус и два «доджа» с автоматчиками. С моей стороны это было неосторожно: направление новое, недостаточно разведанное. Могли быть неожиданности. Так и случилось. Выехав на один из каменистых холмов, мы чуть не врезались в толпу хунхузов. Один из бандитов вскинул автомат, но Семенидо, воспользовавшись его нерешительностью, успел спрыгнуть с машины и вырвать у него оружие. Другие хунхузы схватились за маузеры. Положение оказалось серьезным: нас было пятеро против двадцати.

Хунхузы в длинных халатах были похожими на идолов, высеченных из темного камня. Черные и страшные лица. Только бегающие, испуганные глаза да вздрагивающие в руках увесистые пистолеты подтверждали, что перед нами живые люди.

Прошло несколько напряженных секунд. Бандиты, привыкшие подстерегать жертву из-за угла, были явно растеряны. Встав с сиденья, я через своих переводчиков по-китайски и по-монгольски приказал им сдать оружие.

Семенидо решительно подошел к главарю хунхузов в богатом халате, с деревянной кобурой, украшенной перламутром, и вырвал у него маузер. Бандиты зашумели, но стрелять не решились. К счастью, позади нас ободряюще заурчали моторы отставших «доджей». Вовремя подоспевшие автоматчики разоружили хунхузов.

Мы двинулись дальше к Тас-Обо. Где-то слева, со стороны летней ставки князя Абагавани, доносилась яростная разноголосица огневого боя. А там, где мы только что были, произошел скоротечный бой наших танков с японским отрядом. Начальник политического отдела Конно-механизированной группы полковник Сергеев сообщил мне по радио, что одного японца удалось схватить. Он травил хинином воду речки Хибин-Гол и не успел скрыться. Отравленными оказались и другие источники, а ведь наши войска уже второй день наступали без запаса воды.

Зато другое известие обрадовало. С Калганского направления прибыл самолет с офицером связи. В донесении сообщалось, что на этом направлении успешно наступают главные силы вслед за передовой подвижной мотомехгруп-пой. После скоротечного боя с ходу взят Панцзян. С боями пройдено в хорошем темпе около двухсот километров. Правда, на пути к горному плато главным силам еще предстояло преодолеть Июнсидакскую пустыню с труднопроходимым песчаным барьером, но главное достигнуто — путь туда открыт.

Прошло три дня операции. Срок, казалось, достаточный, чтобы князь Дэ-ван на что-то решился и привел в действие свою многочисленную конницу. Как-никак такой подвижный род войск имел свои преимущества в пустынной местности.

Однако этого не случилось. Наше наступление осуществлялось так стремительно, а удары были столь внезапны и сокрушительны, что неопровержимо убеждали врага в его обреченности и вели к быстрому разложению его войск.

Тас-Обо. Этот маленький, типично гобийский поселочек в несколько глиняных мазанок запомнился очень хорошо.

Вечером 13 августа мы встретили здесь части передовой мотомеханизированной группы. В этот день они в хорошем боевом стиле продвинулись вперед на расстояние в сто километров. Многочисленные мелкие тактические бои в труднейших условиях Шамо — «мертвой пустыни» — до крайности изнурили солдат. Командиры бригад и частей доложили о высоком боевом порыве личного состава и готовности к любым испытаниям.

— Отлично, — удовлетворенно заметил я, — если люди и боевая техника готовы к продолжению боевых действий, предпримем ночной бросок к городу Долоннору. Необходимо развить такой темп, чтобы на рассвете ударом с ходу овладеть этим важнейшим пунктом в предгорьях Хингана. Захват его создаст условия для стремительного наступления кавалерийских соединений.

В глазах командиров, однако, трудно было уловить готовность к немедленному возобновлению наступления.

— Доложите, что вас беспокоит?

С места поднялся командир танковой бригады полковник Иванушкин.

— Товарищ командующий, — чеканя слова, произнес он, — в танковых частях бензин на исходе.

Доклады полковников Попова, Диденко и других командиров подтвердили, что в войсках наступил бензиновый кризис.

Соединения и части взяли с собой шесть заправок горюче-смазочных материалов. В обычных условиях их могло бы хватить на добрых полторы тысячи километров. Но пустыня была коварна и беспощадна. Моторы, перегреваясь на солнцепеке и надрываясь в песках, теряли мощность и «съедали» по три-четыре нормы. Немало бензина, несмотря на герметическую упаковку, испарилось из раскаленной тары.

Подвоз горючего по сыпучим пескам и бездорожью пустыни тоже являлся сложной проблемой. Приданный Конно-механизированной группе автомобильный парк едва успевал доставлять бензин с фронтовых баз на склады. Подвоз же этих запасов от складов в войска осуществлялся автотранспортом частей и соединений. Но он был комплектован по обычным штатам, не рассчитанным на действия в пустынной местности.

Собственно, по первоначальному оперативному плану фронта в иных штатах и не было необходимости. Ведь в предгорья Большого Хингана по оптимальным расчетам наши войска должны были выйти через десять-пятнадцать суток. Но мы продвигались значительно быстрее и сожгли бензин раньше, чем было предусмотрено. Фронтовые склады отстали, коммуникации быстро растягивались, поэтому машины автопарка и весь транспорт, какой мы смогли взять из частей и направить за бензином, находились еще в пути, на подходе. Вслед за ними должен был прибыть 710-й наливной автобат. Часть его бензовозов шла в соединения калганского направления.

Все это будет. Но когда? А бензин нужен сейчас, немедленно. Через три-четыре часа механизированная группа Долоннорского направления должна возобновить наступление.

В этих условиях очень важно было знать положение передовых соединений и главных сил нашего непосредственного соседа слева — 17-й армии. К счастью, связь со штабом Конно-механизированной группы работала вполне устойчиво.

— Получено боевое распоряжение, в котором указывается, что 17-я армия правым крылом достигла к. Модон — Хундун, а частями левого фланга подходит к Сиучжурму-цину. — Голос начальника штаба был слышен нормально.

— Значит, генерал Данилов преодолел Чахарское плато и вышел к предгорьям Большого Хингана?

— Да, но ведь на его направлении это расстояние равно не более двумстам пятидесяти километрам, а у нас…

— Во всяком случае одна из основных задач первого этапа наступления — прикрыть с юга действия главных сил фронта на Центральной Маньчжурской равнине — нами выполнена.

— Но ведь Долоннор еще не взят?

— К утру будет взят. Передайте в штаб фронта следующее донесение: «Передовые части Конно-механизированной группы продолжают стремительное наступление на Долоннор. Прошу к середине дня 14 августа подать по воздуху на аэродром, расположенный на северной окраине Долоннора, горюче-смазочные материалы. Плиев».

Командир механизированной бригады полковник Попов недоуменно пожал плечами:

— До Долоннора, товарищ командующий, на оставшемся горючем не дотянем.

— Дотянем и штурмом возьмем город. Передайте мой приказ: слить горюче-смазочные материалы со всех машин и полностью заправить столько, на сколько хватит горючего и масел. Готовность к возобновлению наступления — в двадцать четыре часа.

Пока в частях сливали горючее и заправляли боевые машины, полковник Чернозубенко доложил мне сведения о противнике.

— Подтвердились следующие данные, — он раскрыл сложенную гармошкой карту и ткнул карандашом в устье реки Луаньхэ, — в Долонноре обороняются пехотная бригада японцев и охранные части маньчжур. В районе Жэхэ, Фынина, Губэйкоу располагаются 108-я пехотная дивизия и четыре пехотные бригады армии Маньчжоу-Го. На Калганском направлении установлено место новой дислокации штаба князя Дэ-вана — город Шанду. Его 1-я и 7-я кавалерийские дивизии отходят к Калганскому укрепрайону. Наличие там танковой дивизии уточняется. Вероятнее всего, она переброшена против частей 8-й народно-освободительной армии Китая.

Подошел командир танковой бригады. Я жестом остановил доклад Чернозубенко и повернулся к полковнику Иванушкину. Комбриг удовлетворенно доложил:

— Товарищ командующий, полностью заправлено тридцать три танка и двенадцать автомашин. Сводный отряд готов к возобновлению наступления.

— Маловато танков для боя за крупный город, — усомнился офицер-оператор.

— Во взаимодействии с такими союзниками, как ночь, внезапность и паника, дерзкая атака обеспечит нам стопроцентный успех. Главное — сразу же захватить аэродром.

— Аэродром, товарищ командующий, расположен в двух-трех километрах северо-западнее Долоннора и охраняется подразделением аэродромной службы, — доложил начальник разведки.

Кавалерийским дивизиям были уточнены задачи для своевременного выхода в район Долоннора. Коннице за три дня предстояло покрыть расстояние около трехсот километров. Вполне понятно, что продвижение в пустынной местности с такой скоростью требовало огромного напряжения физических и духовных сил.

В наиболее благоприятных условиях находилась 59-я кавдивизия генерала Коркуца, двигавшаяся впереди других соединений. В первые двое суток ей необходимо было преодолевать по 80 километров, чтобы 15 августа, уже на более удобной местности, увеличить темп до 100 километров и выйти в указанный район к исходу дня.

Монгольской коннице, наступавшей за 59-й кавдивизией уступом вправо и влево назад, предстояло пройти примерно такое же расстояние. Особенно трудным был первый участок пути. Но с выходом на рубеж Баин-Нур местность для наступления становилась более доступной. Это позволяло увеличить темп продвижения и выйти к Долоннору почти одновременно с дивизией Коркуца. Наши действия отвечали интересам развития операции войск фронта в целом.

В связи с возросшими трудностями условий местности, недостатком горюче-смазочных материалов и необходимостью увеличить темпы наступления решено было кавалерии на Долоннор наступать налегке, без громоздких тылов. Основным грузом должен быть возимый комплект боеприпасов и продовольствия. Горюче-смазочные материалы дивизий в течение ночи подавались в подвижную мотомеханизированную группу в район Тас-Обо.

Сделав необходимые распоряжения, решили посмотреть, как идет заправка танков. Возможность продолжать стремительное наступление воодушевляла танкистов. Они знали: завтра утром надо во что бы то ни стало взять Долоннор. Сто раз правильно то, что солдат всегда должен иметь пусть предельно трудную, но понятную боевую задачу.

С древних времен Долоннор известен как крупный и оживленный торговый город. Через него проходили, в частности, торговые пути, связывающие Китай с. Россией. В 1861 году монгольские феодалы продали Долоннор маньчжурам, хозяйничанье которых привело к упадку торговли. Еще более разрушительным оказалось японское господство. Город, бывший некогда важным культурным и экономическим центром, застыл в своем развитии.

С военной точки зрения Долоннор — крупный узел дорог — и сейчас имел важное значение. Он являлся как бы воротами Большого Хингана.

Прошел еще один день боевой операции. Давно уже солнце зашло за горизонт. Стало прохладно. Командиры доложили о готовности продолжать наступление. В полночь полковник Иванушкин подал команду:

— По машинам!

Колонна танков с десантом автоматчиков и средствами усиления двинулась вперед, на Долоннор. Моторы работали четко и, казалось, так громко, что их слышно в предгорьях Большого Хингана.

Первые тридцать километров до озера Сахай-Нур наступление развивалось успешно. Местность была относительно проходимой, словно пустыня временно выпустила нас из своих. цепких когтей. Но так только казалось. За озером снова начались сыпучие пески. Танки стали сбавлять скорость, а колесные машины то и дело буксовали. Двигатели надрывно ревели, перегревались.

На одном из трудных участков ко мне подошел Иванушкин:

— Товарищ командующий, поступило донесение из раз-ведотряда. Взят монастырь Раттай-Сумэ. Пожалуйста, прочтите.

Он протянул мне листок, вырванный из блокнота. На нем карандашом торопливым почерком было написано: «Раттай-Сумэ овладели с ходу. Колодец отравлен. Обнаружена коробочка из-под яда и прикрепленная на колышке записка. Пленных под охраной и найденные предметы оставили в монастыре до вашего подхода. Продолжаю движение в заданном направлении. Тропа проезжая. Лейтенант Тулатов».

Радовало главное — несмотря на трудности, в этом направлении можно было пройти.

Приехав в монастырь, мы прочитали послание, найденное Тулатовым у колодца. Оно слово в слово повторяло записку, обнаруженную нашими разведчиками у колодца в древней княжеской ставке Цзун-Хучит. И подпись в конце стояла та же: «Тимур-Дудэ, потомок стремянного Джучи, сына Чингиз-хана».

Через некоторое время нам сообщили, что разведчики подобрали в различных пунктах еще около десятка записок Тимура-Дудэ.

Да, широк размах у вездесущего главаря диверсионных групп. Содержание листовок нас беспокоило мало — так примитивны были они в политическом отношении. А вот диверсии, связанные с отравлением источников воды, вызывали тяжелые последствия.

Из различных сведений нам было известно, что где-то в районе боевых действий Конно-механизированной группы находится помощник князя Дэ-вана — офицер японской армии. Некоторые пленные утверждали, что он затаился в одном из монастырей, другие говорили, что он во главе небольшого отряда мечется по пустыне и травит водные источники.

— Возможно, этот тип и действует под личиной Тимура-Дудэ, — предположил комбриг.

— Как бы то ни было, его надо схватить. Передайте полковнику Чернозубенко, чтобы выделил для этой цели по одному разведывательному подразделению от каждого соединения.

С рассветом над колонной пролетела группа советских штурмовиков. Находившийся у нас представитель авиации передал им по радио мое распоряжение уточнить маршрут до Долоннора. Через некоторое время нам сообщили: впереди, от Тас-Обо до Долоннора, через барханы тянется караванный путь. На многих участках его перехватывают тяжелые сыпучие пески. Перед городом по ним проложена сборная железобетонная колея для колесного транспорта.

Подгоняемый надвигающимся рассветом, наш отряд увеличивает скорость. Не останавливаясь, проносимся мимо нескольких ветхих юрт. Слышится надрывный лай собак. Выскакивают растерянные люди, дети испуганно жмутся к родителям. Солдаты приветливо машут им и громко кричат:

— Тунчжи! Тунчжи![21]

Адъютант указывает на небольшую речушку:

— Это Шанду-Гол. До города осталось около десяти километров.

Сразу за Шанду-Голом, справа и слева, потянулись горные хребты. Впереди они, казалось, смыкались, упираясь в высоту, лежащую на нашем пути. На склоне ее виднелся командирский танк полковника Чернозубенко. Он находился там со своими разведчиками.

Последние километры пустыни Гоби. Перед высотой у города предбоевые порядки танков начали перестраиваться для атаки. Автоматчики соскакивают с автомашин и устраиваются на броне. Поднявшись по отлогому скату, танки устремляются на город.

И вот впереди, справа от дороги, сквозь серую дымку, затянувшую долину Луаньхэ, уже показались дома, вышка с поднятым на переднем плане аэростатом — это аэродром. На взлетной площадке несколько самолетов. За аэродромом два храма в окружении кирпичных зданий — казарм. Дальше едва просматриваются контуры города. Он обнесен глинобитно-каменной стеной. По углам возвышаются наблюдательные вышки.

Говорят, такие меры безопасности имеют очень древнюю историю, берущую свое начало чуть ли не в III веке до нашей эры, и связаны еще со строительством Великой китайской стены…

Стремительно развертывается танковая атака. Мы с полковником Иванушкиным броском выдвигаемся несколько вперед и занимаем удобный командно-наблюдательный пункт.

Танки перевалили через гребень высоты и атаковали аэродром. На полном ходу, ведя огонь, пронеслись по его полю и не останавливаясь, устремились к казармам. С задних машин спрыгнули автоматчики, захватили диспетчерский пункт и другие аэродромные объекты.

Из района казарм и еще откуда-то издалека противник открыл сильный ружейно-пулеметный огонь. От разрывов снарядов кое-где над полем стали взмывать черные фонтаны земли.

— Атакуйте стремительнее. Выигрывайте фланги.

— Есть, товарищ командующий, — ответил мне комбриг и отдал распоряжение по радио.

Половина танков круто развернулась и устремилась к зеленым лугам, раскинувшимся северо-восточнее города, другая повернула в обход справа. В шлемофоне слышатся голоса танкистов.

— Вот черт, аж оглох. — И на голову самураев обрушилась брань «главного калибра».

— Что случилось?

— В башню танка угодил снаряд. Искры брызнули, вроде бы кувалдой вдарили.

— Танк поврежден?

— Нет, как горохом об стену. То ж уральская броня.

— Внимательнее следить за целеуказаниями автоматчиков.

В воздух одна за другой взвилось несколько ракет. Описав дуги в направлении вражеских огневых точек, они показали танкистам цели. Одна ракета упала недалеко от японского орудия. Башня ближнего танка немедленно повернулась в том направлении, из пушки вырвался сноп огня. Орудие, стоявшее у ветвистого дерева, подпрыгнуло и, перевернувшись в воздухе, упало вверх колесами. Другой танк продырявил снарядом стену у окна, из которого непрерывна бил пулемет.

Накал боя все возрастал. Японская батарея, стоявшая на высоте за казармами, буквально захлебывалась огнем, пулеметы работали, как говорят, на расплав стволов. Но наши танки, обойдя казармы, уже ворвались на высоту. Передний танк налетел на орудие, смял его и ринулся на другое. Артиллеристы кинулись врассыпную.

— Молодец, Марушкин! — закричал комбриг в шлемофон.

Танки неожиданно остановились перед казармами и стали уничтожать выставленные из окон пулеметы. Огонь в этом районе постепенно стихал. В казармы ворвались наши автоматчики.

Где-то за холмом еще слышались яростная скороговорка ближнего боя и гул ворвавшегося в город подразделения танков, а из казарм уже выходили с поднятыми руками японские и маньчжурские солдаты. В их глазах сквозили растерянность и страх.

Сбором пленных занялись автоматчики, а танки устремились на помощь подразделениям, ворвавшимся в город. Им была поставлена задача захватить радиоцентр, телефонную станцию, банк и другие важные объекты, а частью сил отрезать японцам путь отхода на Жэхэ. В сторону Калгана и Жэхэ выслать разведку.

Вслед за танками и автоматчиками мы двинулись к городским воротам.

У ворот появились жители с белым флагом. Долоннор был взят. В радиоцентр прибыли наши офицеры и переводчики. Они обратились к населению с призывом соблюдать спокойствие и порядок.

По пути в город мы подъехали к небольшому монастырю. Здание, увенчанное голубым куполом, отличалось изяществом форм и расцветок. Нам объяснили, что этот монастырь был построен маньчжурским ханом в знак увековечения «усилий» и «заслуг» монгольских феодалов. Возле него наши офицеры допрашивали пленных.

— Есть ли в городе войска? — спросил переводчик.

— С утра гарнизон вывели по боевой тревоге в район казарм, чтобы занять оборону.

— Только сегодня?

— Да, нам сообщили, что красные подходят с севера, а ваша танковая дивизия и конница, наступающая со стороны Арчаган-Нура, не смогла пробиться через пески.

— Ожидается ли подход войск из Жэхэ?

— Таких сведений мы не получали, — офицер поправил большие очки в круглой оправе и неожиданно высказал поразительную мысль: — Мы с самого начала и, на мой взгляд, сознательно вели войну на собственное поражение…

— Кто это «вы»?

— …Армия, народ, правительство — все понимали, что ни промышленная мощь, ни людские ресурсы, ни транспортные возможности, никакие другие показатели не в силах обеспечить выполнение задач начатой нами войны. Понимали это все, но почему-то до сотрясения мозгов били поклоны в сторону дворца его императорского величества, горланили о победе, о мнимых сферах совместного процветания Восточной Азии и бросали орлиные взгляды на территории за Кокурюкаем[22]. Война планировалась не на обоснованных расчетах, а вопреки им.

Все это японец произнес с тяжкой горестью, не адресуясь ни к кому, как человек, который впервые получил возможность выразить наболевшее вслух.

Пленных сосредоточили перед казармами. Подпоручик-японец перевел команду нашего офицера, и слева от него мгновенно возник зеленовато-серый строй солдатских мундиров. На сей раз не звучали параграфы «императорского военного указа», читаемые в строю солдатами японской армии, — строились пленные.

За массивными, обитыми железными полосами воротами Долоннора лежала ровная, но очень захламленная улица. Плотно прижавшиеся друг к другу дома создавали видимость сплошной стены. У дверей окраинных лачуг толпились их истощенные и оборванные обитатели. Они улыбались, приветливо, но вяло махали руками.

— Догадываются, что пришли хорошие люди, — сказал один из автоматчиков.

— Не догадываются, а знают, — возразил ему другой и шутливо добавил: — Чему только тебя на политзанятиях учили?..

Возле одной из фанз сидел на корточках человек, едва прикрытый ниже пояса ветхой накидкой. Угловатый, ребристый, плечи торчат над впалой грудью, руки, как сухие хворостинки. Он умирал медленной голодной смертью, а возле него возился наш солдат, стараясь напоить бедняка из своей фляги. Умирающий упорно отворачивал лицо.

— Не спиртное ли он ему предлагает? — встревожился кто-то из моих спутников.

Опасения оказались напрасными. Смекалистый парень успел раздобыть молоко. Вокруг собрались любопытные. Общими усилиями удалось выяснить: бедняга отказывается от молока, потому что нечем заплатить за него.

Большого труда стоило убедить умирающего, что советский воин предложил пищу бесплатно. Я до сих пор помню этого советского парня в солдатской форме, Владимира Вахрушева, проявившего такую трогательную заботу.

Этот случай навел на мысль: а что, если создать здесь, в Долонноре, общедоступную больницу для жителей, использовав для этого не только местные медицинские силы, но и помощь военных госпиталей?

Позже, когда в Долонноре были развернуты два наших полевых госпиталя, они провели громадную работу среди населения.

Генерал-лейтенант Ю. Цеденбал дал указания начальнику медицинской службы монгольской армии полковнику Л. Шаравдоржу разработать дополнительные меры по усилению врачебной помощи местным жителям. Сделать это оказалось не так уж просто. Люди привыкли лечиться у знахарей. Врач для них был недоступен. Но, когда были подвезены палатки, медикаменты, оборудование и началось широкое обследование населения и лечение, и главное — за это не брали денег, народ пошел в медпункты широким потоком. За короткое время было обслужено несколько тысяч местных жителей.

Вместе с монгольскими медицинскими работниками — военфельдшерами Зундуем, Жанлавом, Чимэддоржем — напряженно трудились советские специалисты: подполковник Антоненко, майоры Мажаев, Сахаренко, капитаны Мальцев, Бондарчук, Лобовкин и др.

Не забыли мы и о продовольственном снабжении. В связи с этим напомнили местным богатеям древнюю китайскую поговорку: «Кто помогает бедным, тот сам становится богаче».

Семенидо рассказывал мне, что особенно долго пришлось уговаривать щупленького, но колючего, как еж, тайджи[23], который никак не хотел понять, почему должен помогать людям, умирающим от голода.

— Богатство — это честь. Зачем отдавать свою честь другому? — рассуждал тайджи. — Небо дарует каждому свою жизнь, земля готовит каждому свою смерть…

— Так вы бы разъяснили ему, что жизнь и смерть зависят «иногда» не от бога. Надо, чтобы эти люди правильно поняли проводимые нами мероприятия.

— Он все понял правильно, товарищ командующий…

Посоветовавшись с товарищем Цеденбалом, мы решили, кроме того, раздать голодающим жителям города продовольствие захваченных трофейных складов. Проведено это было в высшей мере организованно и вылилось в общенародный праздник. Трогательно было наблюдать, как бедняки, взяв мешок хлеба, со слезами на глазах пытались целовать руки нашим солдатам. Полковник Л. Шаравдоржа рассказал мне такой случай. Ветеран монгольской революции капитан интендантской службы Жамьян узнав, что старый и больной китаец Ли Ши-жа не может сам прийти за продовольствием, послал ему с цириком все, что было положено. На следующий день Ли Ши-жа встал со своей лежанки и пришел к Жамьяну.

— Я ни разу в своей жизни не ел досыта, — сказал он. — Вчера и сегодня я сыт. Спасибо вам за доброту и благодушие. Буду молить бога, чтобы он даровал вам скорейшей победы над наран-хунами.

Эти слова по-разному, но столь жё искренне и душевно можно было слышать всюду. Китайский народ славил наши успехи, желал нам скорейшей победы, потому что понимал — это означало свободу и счастье.

В эти дни работа среди местного населения, которая велась под руководством товарища Цеденбала, достигла, казалось, наивысшего напряжения. Проводились беседы, были организованы концерты, демонстрация документальных и художественных фильмов. На ярких и убедительных примерах жителям Внутренней Монголии показывали, что только народная власть и социалистические преобразования могут обеспечить свободный труд и счастье простым людям.

В обеденное время к дому, где расположилась наша оперативная группа, явилась делегация жителей с официальным визитом благодарности за освобождение города от японцев. Возглавлявший ее мужчина назвался уполномоченным народной бедноты. Он, как и остальные члены делегации, был богато одет и выглядел цветущим здоровяком.

Глава делегации, помнится, витиевато говорил об улыбке города, о надеждах на счастье, о верности своему народу и, наконец, дойдя, по его мнению, до главного, вдохновенно закончил:

— В знак признательности за освобождение от японских оккупантов примите наш скромный подарок, — табун лошадей.

«Что же, — подумалось мне, — это совсем неплохо, можно будет освежить конский состав передовых частей».

Пока мы осматривали город и занимались «дипломатией», 25-я мотострелковая и 43-я танковая отдельные бригады успели дозаправиться (благо в Долонноре нашлись скромные запасы горюче-смазочных материалов).

До прихода главных сил конницы и мотопехоты часть танков пришлось оставить для патрулирования у лагеря пленных и в богатых кварталах города, а также в качестве подвижных огневых точек у почты, телеграфа, банка, городского управления и на перекрестке дорог, ведущих на Калган и Жэхэ.

В четырнадцать часов в город вошли главные силы мо-томехгруппы. Мы вывели их на высоты юго-восточнее Долоннора, обращенные в сторону Жэхэ. Полки артиллерийской бригады полковника Диденко развернулись в районе казарм, севернее города.

Командующему Забайкальским фронтом было направлено донесение, что его приказ об овладении Долоннором выполнен раньше указанного им срока.

Старый Калганский тракт — кратчайший путь от границы Монгольской Народной Республики к морскому побережью. Здесь войска Калганского направления наступали по степному плоскогорью, пересеченному небольшими высотами. Чем ближе к Чансыру, расположенному в 150 километрах от границы, тем их было больше. Восточнее начинались горы Иншаня.

В районе городов Чжанбэя и Калгана вдоль Великой китайской стены раскинулся вполне современный, мощный укрепленный район из железобетонных сооружений. Прикрывали его основные силы князя Дэ-вана.

На Долоннорском направлении такого прикрытия не оказалось: японское командование считало, что через пустыню Гоби трудно пройти даже хорошо подготовленному каравану. С этим соглашался и военный министр Маньчжурии генерал Син Жи-лян. «Много лет там не ступала нога человека, — говорил он, — так много, что караванный путь исчез под толщей песков. И какой полководец осмелится на погибель себе повести через страшные сыпучие пески армию?..» Пустыня Гоби, по его мнению, прикрывала До-лоннорское направление так же надежно, как и князь Дэ-ван — Калганское. Боевые действия показали, насколько опрометчиво было это мнение!

Сохранившиеся у меня записи, некоторые документы и воспоминания участников позволяют в самых общих чертах восстановить ход событий на Калганском направлении.

Уже упоминалось, что передовая механизированная группа в первые сутки операции достигла Цаган-Обо-Сумэ, где находились японский оперативный пункт и гарнизон войск князя Дэ-вана. В ночь на 10 августа, после короткого боя, японцы на машинах отошли к югу, а дэвановцы подались в горы. В трудную минуту им оказалось не по пути.

Следующим на пути опорным пунктом противника был небольшой населенный пункт Эрлянь, лежащий на Калганском тракте. Там размещался японский разведпункт и пограничники.

Дорога тут спускалась к озеру Эрэн-Нур, вся окружающая этот пункт местность была хорошо видна нашим разведчикам. Поэтому, когда 3-й мотострелковый полк подошел к Эрляню, его командир подполковник Финогенов имел достаточно сведений, чтобы решиться на атаку с ходу. Предбоевые порядки батальонов, не останавливаясь, развернулись и, обрушив на позицию противника шквал автоматного и артиллерийско-минометного огня, стремительно атаковали. Японцы и дэвановцы не выдержали мощного и дерзкого натиска наших воинов.

Во второй половине дня 11 августа мотомехгруппа повела наступление на город Чжанбэй. На этом направлении, недалеко от Калганского тракта, находился дворец Барун-Сунитван. Здесь размещалась ставка князя Дэ-вана. После овладения населенным пунктом Холтыйн-Сумэ специально созданный отборный отряд должен был свернуть с тракта на юг и внезапным стремительным ударом захватить дворец.

Вечером командир 27-й отдельной мотострелковой бригады донес: «Холтыйн-Сумэ взят. Это небольшой населенный пункт. В нем монастырь, массив кирпичных, саманных домов и множество юрт. По показаниям жителей, здесь размещались военная школа, насчитывающая несколько сот человек и подразделение из охраны князя Дэ-вана. В соответствии с вашим приказом мотомеханизированная группа частью сил наступает в направлении Ба-рун-Сунитвана».

Командиру бригады было приказано осуществить захват этого важного пункта таким образом, чтобы японцы не успели разграбить и вывезти художественные и исторические ценности, принадлежащие китайскому и монгольскому народам. Организовать их охрану, а в дальнейшем в общепринятом порядке сдать местным органам народной власти.

Примерно через сутки наши передовые части захватили Панцзян и почти одновременно — Барун-Сунитван. Живописный дворец Дэ-вана окружали кирпичные здания, предназначенные для многочисленной свиты и слуг. Поблизости находились казармы, в которых размещался кавалерийский полк личной охраны князя.

К моменту подхода наших частей в резиденции не оказалось достаточно войск, способных к серьезному сопротивлению. Разведотряд под командованием майора Слаутского стремительно ворвался в населенный пункт. Князя здесь не оказалось. По одним сведениям, он с семьей в сопровождении охранного кавалерийского полка удалился в сторону Калгана, по другим — вылетел в Калган на японском самолете, успев сменить гражданское платье на форму генерала японской армии. Бежали и японские подразделения, около 100 сотрудников оперативного пункта, школа юнкеров и другие. Это произошло столь поспешно, что в населенном пункте осталось почти все вооружение, боеприпасы и различные склады военного имущества. Пленные показали, что японцы отошли на Калган.

Помощник начальника политуправления МНРА по ревсомольской работе товарищ Цэдэндамба рассказал мне два любопытных случая, связанных с Барун-Сунитваном. В первый же день после его захвата он побывал во дворце князя Дэ-вана. В сопровождении ламы-казначея осмотрел дворец, ознакомился с его достопримечательностями. При осмотре одного из столов казначей вынул черную коробку и открыл ее. К своему удивлению, Цэдэндамба увидел множество орденов, в большинстве японских.

— За какие подвиги Дэ-ван награжден?

— За верное служение его величеству императору Хирохито, — без тени смущения ответил лама.

— Но ведь служить оккупационным властям — значит быть предателем своего народа!

Лама вскинул глаза и словно с амвона произнес:

— Божественный император Хирохито — наместник богини Аматэрасу Оомиками на земле. Служить ему — значит служить своему народу.

— Народ уже разобрался, кто кому служит. Мы выполним свою освободительную миссию и уйдем из вашей страны, предоставив народу возможность самому решить свою судьбу. Вот тогда вы увидите, как глубоко заблуждались.

Ордена князя Дэ-вана позже были переданы генерал-лейтенанту Цеденбалу.

В ставке Барун-Сунитван сдалось в плен несколько сот юнкеров. Все они утверждали, что являются членами революционного кружка, возглавляемого одним из юнкеров. Полковник Цэдэндамба побеседовал с этим юношей и убедился, что в школе юнкеров действительно существует хорошо законспирированная революционная организация. Во время беседы он обратил внимание на то, что у одного юноши перевязана рука. Бинт потемнел от высохшей крови.

— Что с вами? — спросил Цэдэндамба, заподозрив, что юнкер ранен в одном из недавних боев.

— Японский офицер обнаружил у меня революционные листовки. Во время допроса меня пытали, но, ничего не добившись, отрубили палец, заспиртовали и поставили в школе для устрашения. Японцы решили отрубать мне один палец за другим, пока я не сознаюсь. Но мои товарищи, посоветовавшись с учителем Сайнбилэгом, убили японских офицеров и перешли на вашу сторону.

Вскоре шофер полковника Цэдэндамба привез из юнкерской школы бутылку, в которой был заспиртован обескровленный палец мужественного сына Внутренней Монголии.

Оставленным в бывшей ставке князя мотоциклетным подразделениям было поручено, наряду с обороной, охранять исторические ценности и предметы искусства, собранные во дворце.

За Панцзяном и Барун-Сунитваном начинались горы. Первым крупным населенным пунктом в горах был Чан-сыр — девять кварталов, центральная улица с кирпичными зданиями, несколько тысяч жителей. Расположенный в цепи скалистых отрогов, обнесенный высокой стеной, Чансыр мог оказать серьезное сопротивление передовому отряду, во всяком случае, на время задержать его наступление. По нашим сведениям, здесь дислоцировалась 7-я дэвановская кавалерийская дивизия под командованием генерал-лейтенанта Дамрин-Суруна.

Дорога до Чансыра тянулась по предгорью. На пути лежало пять последовательно расположенных выгодных для обороны перевалов. Открытые подходы к ним просматривались примерно на десять километров. Поэтому элемент внезапности днем исключается. Организуй противник оборону на перевалах, он мог бы основательно измотать наши войска еще на подходах к Чансыру.

Встреча с японцами произошла возле второго перевала, когда пехота противника, выброшенная сюда автотранспортом, пыталась занять выгодный рубеж, чтобы выиграть время для планомерного отвода главных сил кавалерии: Дэ-вана.

Отряд офицера Д. Г. Пылева в составе бронероты, артбатареи, мотоциклетной роты и подразделения автоматчиков упредил противника. На японцев устремились мотоциклисты. Остальные подразделения пошли в обход.

Вражеские машины начали было разворачиваться, чтобы пехота быстрее приняла боевые порядки, но было поздно. Мотоциклисты обстреливали их из двадцати ручных пулеметов. Затем фланги противника атаковали бронерота и автоматчики. Выброси японцы белый флаг, они могли бы еще увидеть родные берега Ниппона…

Весь день 13 августа передовая мотомеханизированная группа успешно развивала наступление. В скоротечных боях на перевалах Тухум-ордо-даба, Сэрэбейн-даба и в горном дефиле были разгромлены боевые заслоны японцев.

В полдень, захватив перевал Долон-худыгыйн-даба, разведчики увидели в дефиле крепостные стены. Это был Чан-сыр. Как уже было сказано, хорошо вооруженный, стойкий гарнизон мог бы на этом рубеже обороняться продолжительное время. Но части кавалерийской дивизии генерала Дамрин-Суруна не выдержали стремительного и дерзкого штурма нашей передовой мотомеханизированной группы. Усиленный 30-й мотоциклетный полк подполковника Попова с ходу ворвался в город и в скоротечных боях разгромил не успевших отойти дэвановцев. Основным силам вражеской конницы удалось все же ускользнуть. «Мы видели, — донес подполковник Попов, — как до полка конницы на рысях уходило в горы Иншаня».

На Калганском направлении наши войска достигли района дислокации основной группировки князя Дэ-вана: Дабэйгунсы, Шанду. Противник не оказывал достаточно серьезного сопротивления и после коротких схваток продолжал отходить в глубь страны.

Такие осторожные и, я бы сказал, робкие действия основной группировки князя Дэ-вана, прикрывающей столицу Внутренней Монголии город Калган, объяснялись тем, что стремительно наступающие главные силы Конно-механизированной группы висели над флангом и тылом войск Внутренней Монголии как дамоклов меч. Перспектива борьбы в таких условиях с могучим и прославленным противником князя не устраивала. Психологически ни его командование, ни войска к такой сложной и бурно развивающейся борьбе не были способны.

В великом смятении князь Дэ-ван собрал совещание руководящих деятелей государства и армии. Молодые работники правительственного аппарата Хасбаган, Ли Сан-зан и другие потребовали поднять монголов, служащих в армии, на восстание против японцев, но князь не решился выступить против своих покровителей.

После овладения Чансыром можно было рассчитывать, что судьба Джанбэя будет решена к утру 14 августа. Но авиаразведка донесла, что 7-я дэвановская кавдивизия, не дойдя до Калганского укрепрайона, заняла оборону близ Нинбао.

Соединениям Калганского направления была поставлена задача: дерзкой ночной атакой передовых частей разгромить дэвановскую кавалерию в районе Кинбао.

Ошеломленные внезапной атакой, дэвановцы оказались смятыми и, неся большие потери, в беспорядке начали отходить по тракту в сторону Калгана. Но под ударами преследовавшей их мотомехгруппы они свернули на бездорожье и поспешили к Шанду. Туда же устремились и деморализованные, плохо управляемые части 3-й кавдивизии; на марше ее застигла и основательно потрепала наша штурмовая авиация.

Это донесение хотя и сообщало об успехах, заставило призадуматься. Ведь в ходе наступления наша мотомех-группа оторвалась от главных сил Калганского направления более чем на 50 километров. До Чжанбэя оставалось 120 километров, до Шанду, куда свернули дэвановские дивизии, напрямую около 60.

Куда же направить главные усилия?

Напрашивалось решение прежде всего разгромить вражеские войска в районе Шанду и этим развязать себе руки для действия против Калганского укрепрайона. Следовало, однако, иметь в виду, что морально и психологически дивизии Внутренней Монголии были уже разгромлены. С самого начала они не могли приспособиться к нашему стремительно развивающемуся наступлению. Боевые приказы и распоряжения, получаемые командирами дивизий, в каждый данный момент не соответствовали резко изменившейся обстановке. Более того, они становились устаревшими до того, как поступали в войска. Это рождало неуверенность, растерянность среди командного состава дивизий, панику среди солдат. В настоящее время положение войск князя еще более ухудшилось. Вряд ли в такой обстановке он будет думать об организации контрудара. Скорее всего, продолжение стремительного наступления на Калган поставит его в безвыходное положение. Ведь с юга со стороны Соянщаня, Лунщаня, Чичэня надвигаются части 8-й китайской народной армии.

Эти рассуждения привели меня к выводу, что не следует терять время на разгром неприятеля в Шанду, надо решительно наступать на Калганский укрепрайон.

Мое боевое распоряжение ставило перед частями Калганского направления задачу: к утру 15 августа взять Чжанбэй и произвести разведку боем Калганского укрепрайона. Продолжая решительно развивать наступление на Калган, одновременно предъявить Шандунской группировке ультиматум о сдаче в плен. Для наступления на Шанду из полков второго эшелона выделялся один усиленный мотострелковый батальон, которому предстояло смело развивать наступление с запада по маршруту Панцзян — Губчилин-Сумэ — Циньдай — Шанду и своими активными действиями в горах создать впечатление, что в тыл противника вышли крупные силы советско-монгольских войск.

Предъявление ультиматума, по моему расчету, должна было сразу выяснить отношения с дэвановцами. Если они ответят «нет», может быть, придется отвлечь часть сил для удара на Шанду.

Чжанбэй — мощный опорный пункт, крупный узел дорог, центр провинции Чахар. Неподалеку от него расположено несколько военных городков и аэродромов. Близость Калганского укрепрайона дополняла оперативную важность этого пункта. Все это не исключало, а наоборот, определяло необходимость стремительного удара с ходу, тем более, что разведка не обнаружила перед Чжанбэем в достаточной мере подготовленной обороны.

Недалеко от деревни Мяотань дэвановская кавалерия неожиданно атаковала подразделение офицера Юдина. Вражеских конников было во много раз больше. Они, видимо, ожидали, что их первый же воинственный клич внесет в ряды нашего подразделения панику и обратит в бегство. Но советские воины быстро развернулись в боевой порядок и застыли в ожидании приближающейся орды. Это смутило атакующих. Хотя они и продолжали по инерции надвигаться, воинственный пыл вражеской конницы стал заметно ослабевать.

Юдин подпустил конную лавину поближе и скомандовал:

— По атакующей коннице длинными очередями — огонь!

Слишком поздно поняли дэвановцы свою оплошность. Кинжальный огонь автоматов и пулеметов начал губительно опустошать их ряды…

Рано утром 15 августа в районе Чаганхуре над нашими войсками на бреющем полете появились четыре японских «хелена». Сделав несколько заходов, они сбросили бомбы и обстреляли наши подразделения из пулеметов.

— Налет этот носил скорее разведывательный характер, чем бомбо-штурмовой, — доложил мне комбриг. — В десять часов передовая мотомехгруппа подошла к городу Чжанбэй.

От имени командования советско-монгольских войск каждой кавалерийской дивизии Внутренней Монголии предъявлен ультиматум. В семи пунктах излагались достаточно почетные условия капитуляции 7-й кавдивизии, отошедшей к Чжанбэю, было предложено сложить оружие и сдаться в плен вместе со всеми японскими и маньчжурскими советниками.

Не получив ответа на ультиматум, мотомехгруппа на следующий день решительно атаковала противника и ворвалась в город. Завязались напряженные уличные бои. Численно превосходящие войска и полицейские отряды противника оказали довольно упорное сопротивление. Только после того, как бронеподразделения Сорокина и рота автоматчиков Чирко захватили штаб вражеской дивизии и: полицейское управление, боевые действия дэвановцев утратили организованность и сопротивление было сломлено. К вечеру город удалось полностью захватить. Развивая наступление, наши передовые части вышли к Калганскому укрепленному району и закрепились там.

Ночью мне доложили, что перед Великой китайской стеной замечено сосредоточение крупных сил японцев. Они занимают оборонительные сооружения укрепрайона и полевого заполнения. В городе Калгане на товарной железнодорожной станции наблюдается скопление эшелонов, в которые спешно грузится самое разнообразное оборудование, мебель, имущество. Доклад заканчивался сообщением о том, что генерал Дамрин-Сурун согласился принять условия ультиматума.

— Очень приятно слышать добрые вести, — ответил я. — Обяжите генерала разоружить в городе Шанду и в прилегающих к нему районах все японские и маньчжурские подразделения и комендатуры, не входящие в состав его дивизии.

Забегая вперед, скажу, что Дамрин-Сурун выполнил это условие, и этим сохранил жизнь многим своим даргам и цирикам.

Примерно в это же время к нам обратилось командование 3-й кавалерийской дивизии дэвановцев. Оно заявило, что сложит оружие при условии, если всем рядовым и офицерам будет дарована жизнь.

Сдавшиеся в плен части и соединения были физически измотаны и деморализованы. В многочисленных скоротечных боях и стычках они несли большие людские и моральные потери. В полках началось разложение: процветали пьянство, курение наркотиков, азартные игры на деньги, лошадей и оружие; целыми группами дэвановские солдаты занимались грабежом мирного населения и монастырей.

Мне рассказывали потом об одном любопытном эпизоде. После капитуляции 3-й дивизии неизвестно куда запропастился ее отдельный пулеметный эскадрон, носивший грозное название «Самум». Наши офицеры обнаружили его в лощине, около небольшого монастыря. Невольно они стали очевидцами весьма странного зрелища: под дикие крики и вой раздетые до пояса солдаты жестоко избивали друг друга плетьми. Оказалось, что несколько пьяных цириков одного из взводов проиграли в кости цирикам из другого взвода дорогой дэли командира эскадрона. Когда выигравшие начали стаскивать халат с хозяина, преданные солдаты встали на его защиту. Драка мгновенно охватила весь «Самум». Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы советские офицеры не пресекли побоище.

Массовой сдаче в плен дэвановских солдат в немалой мере способствовала большая работа, которую проводило среди войск противника политуправление Конно-механизированной группы, которым руководил товарищ Ю. Цеденбал. Над занятой врагом территорией наша авиация разбрасывала десятки тысяч листовок, рассказывающих об освободительной миссии советских и монгольских войск. Авторами некоторых листовок были сами военнопленные. Они сообщали своим солдатам о гуманном обращении с ними, призывали однополчан последовать их примеру и этим спасти свою жизнь.

Убедившись, что вопреки японской пропаганде, жизнь пленных, захваченных советскими и монгольскими частями, находится в полной безопасности, солдаты и офицеры войск Внутренней Монголии начали охотнее сдаваться на милость победителя.

В середине дня 16 августа в штаб 27-й отдельной мотострелковой бригады прибыл командир 9-й баргутской кавалерийской дивизии дивизионный генерал Буянтогтох со своим адъютантом. Он представил проект приказа подчиненным ему частям о капитуляции и сообщил, что многие солдаты 7-й и 8-й кавалерийских дивизий бросают оружие и расходятся по домам. Командиры этих дивизий генералы Буянулзий и Дамиранжав тоже склонны во избежание излишнего кровопролития сложить оружие. Они лишь ждут, как отнесется советское командование к принятию капитуляции 9-й баргутской дивизии.

В делах архива Советской Армии сохранился интересный документ — письмо генерала Буянтогтоха. После капитуляции он обращался к командованию Монгольской народно-революционной армии с оригинальной просьбой: «выделить партийного работника для проведения митинга и бесед с моими солдатами».

Жители Чжанбэя с ликованием встретили советских и монгольских воинов. Они торжественно отпраздновали день освобождения от тирании японских захватчиков. Специально выбранная населением делегация преподнесла освободителям знамя. Делегацию Сопровождали толпы жителей с красными флагами, с красными повязками на руках и букетами цветов. Всюду слышался барабанный бой, звуки горна, возгласы ликования и благодарности своим освободителям.

Чувства этих людей легко понять: ведь они избавились от страшного ада японской оккупации — притеснений, надругательств, грабежа и эксплуатации. Вот что писал в монгольской газете «Улан-Од» ее корреспондент Мятав, побывавший в те дни в освобожденном Чжанбэе: «Я всюду видел, что у жителей Манчьжурии в большинстве своем одежда была бедной. На головах самотканые шляпы с огромными полями, на голые тела накинуты ветхие чапаны.

Они почти голыми руками с рассвета до заката вспахивали землю (часть горожан также занята в сельском хозяйстве) и получали за это крохотное количество зерна». «Нам трудно выразить словами ту огромную радость, которую мы переживаем сейчас, избавленные от кошмара гнета японских поработителей», — говорили они и просили принять их добровольцами в советские и монгольские части или дать оружие для борьбы с японцами.

…Японское командование отводило существенную роль своим укрепленным районам в Манчьжурии. Начальник штаба Квантунской армии генерал Хикосабуро Хата утверждал, что об эту систему укрепленных районов, как о прибрежные скалы, разобьются самые мощные волны наступающего врага.

Что представлял собой Калганский укрепрайон, возведенный в течение пяти лет рабским трудом китайцев и монголов?

…На первый взгляд, здесь простиралась свежевспаханная равнина. За ней едва просматривались поросшие гобийским ковылем пологие курганы, груды камней, темные юрты, полоска выжженной солнцем лебеды — шарильчжи, еле виднеющаяся сквозь марево зноя лента древней Великой китайской стены. Но первое впечатление было обманчиво. На самом деле, там, где виднелись курганы, стояли толстостенные железобетонные, долговременные огневые точки — доты, а под видом юрт — долговременные деревоземляные огневые точки — дзоты. Все эти оборудованные по последнему слову техники мощные сооружения имели подземные ходы, жилье, склады с запасами, необходимыми для длительной жизни и боя. Из темных глазниц амбразур на равнину смотрели жерла орудий и стволы пулеметов. Пирамиды из камней оказывались препятствиями для танков и бронемашин. За камнями находится противотанковый ров, управляемые минные поля. В промежутках между дотами и дзотами протянулись траншеи полного профиля и ходы сообщения. На рыжей полоске лебеды располагались проволочные заграждения, обрамляющие траншеи и противопехотные минные поля.

Огромной дугой укрепрайон господствовал над окружающей местностью, упираясь своими флангами в Великую китайскую стену, или Ваньличанчэн, что значит «стена длиной десять тысяч ли».

Великая китайская стена, возведенная из больших гранитных глыб, являлась еще более грандиозным оборонительным сооружением. Общая протяженность ее первой линии — почти четыре тысячи километров. По всей длине стены через определенные промежутки сооружены сторожевые башни с бойницами, а там, где она пересекает важнейшие горные переходы и дорожные коммуникации воздвигнуты целые крепости. Высота стены — около десяти метров, а местами и больше, ширина кое-где такова, что по ней свободно может проехать автомобиль. Время оказалось бессильным разрушить это уникальное творение многих миллионов людей древности.

В полосе наступления Конно-механизированной группы Великая китайская стена проходила по линии Тяньчжень — Калган — Дунпэнцзы — Ханцзы— Гоукоу — Губэйкоу — Каоманьцзы — Сафынкоу и далее на восток до Ляодунского залива.

Молчаливую равнину, что раскинулась на подступах к оборонительным узлам укрепрайона, японцы называли равниной смерти. Зловещее название могло иметь двойной смысл. То ли они имели в виду, что равнина окажется роковой для наступающих советских войск, то ли назвали ее так потому, что здесь уже приняли смерть его строители. Широко известно, что, стремясь сохранить тайну оборонительных сооружений, японское командование истребляло тех, кто их возводил. Десятки тысяч китайцев и жителей Внутренней Монголии были уничтожены и погребены во рвах, вырытых самими обреченными. Такова страшная правда «равнины смерти».

Не предполагали японские захватчики, что придет возмездие и эти доты, дзоты превратятся в склепы для них же самих и в прах обратится легенда о чудодейственной силе самурайского меча и несокрушимой мощи Наран улса!

Мы знали, гарнизон укрепрайона полон решимости сдерживать натиск советско-монгольских войск до тех пор, пока главнокомандующий Квантунской армией генерал Ямадо не подведет на помощь свежие силы из центрального Китая. Дух самурайского фанатизма не был еще. поколеблен. Командование старательно скрывало от солдат и младших офицеров истинное положение дел на фронтах и в стране. Рядовые защитники калганских укреплений не ведали о том, что накануне взятия Чжанбэя пал кабинет Судзуки, что в тот же день покончили с собой военный министр Анами, бывший премьер принц Фумимаро Коноэ, член высшего военного совета генерал Иосио Синодзука, министры Коидзуми и Хасида, генерал Тейици Хасимото и многие другие деятели империи.

Квантунская армия по-прежнему активно сопротивлялась. Поэтому надо было тщательно готовиться к решающим боям.

Воспользовавшись несколькими часами затишья, пока пополнялось горючее и боеприпасы, командиры провели частный разбор прошедших боев. Первый опыт подсказал офицерам, как лучше отрегулировать «механизм боя», улучшить взаимодействие между всеми элементами боевых порядков. Обращалось внимание на то, что подразделениям противника часто удается ускользнуть от полного разгрома и спастись бегством.

Чтобы этого впредь не случилось, следовало с завязкой боя делать глубокие обходные маневры на фланги, тылы, отрезать пути отхода. А там, где это не удается, смело вести параллельное опережающее преследование, стремясь разгромить противника по ходу наступления. На разборах подчеркивалось коварство врага и указывалось на необходимость повысить бдительность.

Во время недавнего наступления в 3-м мотострелковом полку 27-й бригады произошел такой случай. Успешной атакой была захвачена позиция японцев. Они начали отступать. Во вражеской траншее лежал убитый пулеметчик. Ефрейтор Чистяков перепрыгнул через него и устремился к дороге. Тревожное предчувствие опасности заставило его оглянуться. Ему показалось, что «мертвец» зашевелился. В следующее мгновение японец вскочил на камни, развернул пулемет… Но короткая очередь автомата пресекла коварство самурая.

Мой приказ о наступлении на укрепрайон войска Калганского направления получили к вечеру. В подразделениях немедленно были созваны партийные и комсомольские, а где позволяла обстановка, и общие собрания.

Организатор этой, очень сложной в условиях боевой обстановки, работы начальник политотдела бригады полковник Ф. А. Трембачев докладывал, что воинам достаточно полно раскрыли тяжелый и опасный характер предстоящего штурма. Собрания прошли бурно. Воины говорили горячо и остро, словно бросали боевой клич. В этот день в партийные организации поступило небывало большое количество заявлений с просьбой принять в ленинскую партию. В одном из них говорилось: «Мечтаю получить самую высшую награду моей Родины — партийный билет».

В ночь на 18 августа поисковые партии произвели разведку и установили, что обходных путей на Калган нет. Слабых мест в обороне противника не обнаружено. Вдоль всего Калганского тракта вплоть до города Шеньвэйтайкоу тянулась цепь дотов и дзотов, усиленных инженерными заграждениями. Местность вне тракта труднопроходима для транспорта. Противник подбрасывает из Калгана на автомашинах пехоту, артиллерийские и минометные подразделения.

Тем временем части подвижной мотомехгруппы произвели заправку боевых машин и начали выдвижение непосредственно к «равнине смерти».

Поздно вечером, когда сумерки, наступившие в ущельях и теснинах гор, разлились по равнине, батальон капитана Сузанского после мощного огневого налета артиллерии стремительно атаковал центральную часть левого опорного пункта укрепрайона.

Подразделения ворвались в первую траншею и прикрыли огнем штурмовую группу, блокировавшую дот. Противотанковые орудия выдвинулись к его амбразурам и прямой наводкой расстреливали их. Захватив дот, батальон устремился вперед. Внезапность принесла успех. Были захвачены фортификационные сооружения первой позиции. Разведка боем показала, что такие маневренные действия штурмовых групп — лучший путь к планомерному взламыванию системы укрепрайона.

Разведку боем правого опорного пункта вел 3-й мотострелковый полк силами батальона майора Титаренко. Левее, вдоль Калганского тракта, начал штурмовые действия монгольский разведывательный батальон под командованием майора Зайсан-бумба.

Рассвет наступал медленно. Когда стали видны зловещие контуры дотов и дзотов, подул сильный ветер, небо затянуло грозовыми тучами, и на равнину обрушился ливневый дождь. Как-то сразу потемнело.

В ходе боя удалось вскрыть характер обороны противника. По существу, Калганский укрепрайон представлял собой систему трех взаимосвязанных узлов сопротивления, огневая мощь которых была направлена на северо-запад. Центральный узел сопротивления, прикрывавший Калганский тракт, занимал участок в шесть километров по фронту и три километра в глубину. С флангов он прикрывался огнем соседних опорных пунктов.

Разделив укрепрайон на участки наблюдения, разведчики нанесли на карту его огневую систему. Были выявлены всe артиллерийские и пулеметные дзоты и доты и в основном все оборонительные заграждения и препятствия.

В полдень, в самый разгар боя, монгольские разведчики, укрывшись со стереотрубой за пирамидой из камней, заметили человека, ползущего в нашу сторону. Время от времени из дзота раздавались короткие очереди, и тогда человек прижимался к земле. Улучив момент, когда пулемет замолчал, человек вскочил и опрометью пробежал несколько десятков метров, отделявших его от каменной пирамиды.

Тут они попал прямо в руки монгольских воинов.

— Моя ваша есть… — лепетал японский солдат на ломаном русском языке. — Японии офисер сепная пса, парапойца…

Цирики повели промокшего до нитки перебежчика к командиру роты. Затем японца доставили к начальнику разведки 27-й бригады В. И. Салаурову.

Фудзикава, так звали перебежчика, подтвердил показания пленных, что укрепрайон занимает 1-й отдельный пехотный полк японцев и другие части. В последнее время Фудзикава служил денщиком у начальника опорного пункта — известного в полку самодура и пьяницы. Офицер издевался над своим денщиком и часто без всякой причины избивал, называя его не иначе, как старой собакой.

Перебежчику предложили мяса и хлеба. От мяса он решительно отказался, но, когда увидел связку сушеной рыбы и котелок рисовой каши, сразу просиял.

Итак, если верить перебежчику, ключ к центральному узлу сопротивления был в наших руках. Штурмовые группы имели возможность ворваться в траншею и захватить два-три дота. Теперь, словно пройдя главный шлюз, поток штурмующих воинов мог проникнуть во все каналы укрепрайона.

Несмотря на проливной дождь, весь следующий день и ночь штурмовые группы, проникая в укрепрайон, продолжали блокировать, захватывать и уничтожать доты, укрепления полевого заполнения, громили подразделения японцев.

В условиях, когда общая оперативно-тактическая обстановка предвещала неизбежное поражение противника в самые короткие сроки, такие действия были правильными. Верным было и то, что полки и бригады не бросались на штурм очертя голову. Из донесений было видно, что штурмовые группы ведут бои смело, сноровисто, тактически грамотно. Проникают в глубь опорных пунктов через «мертвые зоны», стыки и фланги. Блестяще действуют орудия прямой наводки. Бойцы показывают превосходную полевую выучку, находят самые разнообразные неожиданные и неотразимые тактические приемы и способы блокирования и уничтожения дотов и дзотов.

В общем, гарнизон укрепрайона явно не ожидал таких дерзких и тактически разнообразных действий. Поэтому, несмотря на отсутствие артиллерии большой мощности, мы продолжали развивать успех.

Вот некоторые тактические эпизоды боевых действий за Калганский укрепрайон.

Центральный узел сопротивления встретил наступление частей монгольской бронебригады сильным артиллерийско-минометным и пулеметным огнем. Через два часа на левом открытом фланге монгольских частей противник попытался небольшими группами из числа полевого заполнения окружить подразделение офицера Даминжава. Командир батальона майор Сосор направил на выручку Даминжаву подразделение старшего лейтенанта Жигжида. Совершив обходный маневр, цирики под прикрытием огня стремительно и дерзко атаковали японцев во фланг. Много вражеских солдат полегло в равнине смерти.

Наибольший успех обозначился на правом фланге. Выдвинутый вперед опорный пункт был полностью захвачен. Рота Цисляева под прикрытием огня батарей истребительно-противотанкового дивизиона броском преодолела балку, тянувшуюся из глубины обороны, и ворвалась на высоту, расположенную на фланге главного, центрального узла сопротивления. В то же время батальон Сузанского захватил важнейшую часть левого узла сопротивления и создал центральному узлу укрепрайона угрозу удара с тыла.

Японцы предприняли серию отчаянных контратак силами подразделений полевого заполнения. Все чаще возникали скоротечные и крайне ожесточенные ближние бои, доходившие до рукопашных схваток.

Чтобы сломить сопротивление самураев, комбат приказал подразделению старшего сержанта Ковалева просочиться в расположение японцев и, пройдя по лощине рубеж, где они накапливались для очередной контратаки, в момент их броска вперед открыть кинжальный огонь по флангу и тылу. Под завесой дождя подразделение двинулось в тяжелый и опасный путь, но сразу же наткнулось на хорошо замаскированную дерево-земляную огневую точку. Пришлось обращаться к помощи противотанкового орудия. Сержант Болматов выдвинул его по скату высоты к гребню. Амбразура дзота не просматривалась. Выкатил ближе. До дзота оставалось метров пятьдесят, но видна была лишь вершина «холма». Еще вперед. Теперь малейшая неосторожность — и дзот может первым открыть огонь. Наводчик прильнул к панораме прицела. Все в готовности. Почти лежа, сантиметр за сантиметром расчет двигает орудие вперед. Наконец Болматов поднял руку: «Огонь!» И, не обращая внимания на прыжок орудия, впился взглядом в амбразуру.

— Отлично! Прошу, товарищ комсорг, путь открыт.

Комсорг батальона — сержант Петров — восхищенно взглянул на Болматова:

— Здорово ты заамбразурил самураям! Ну, а теперь откатывайся назад. Мы пойдем налегке.

Среди гула боя японцы не обратили внимания на одиночный выстрел орудия. Они были уверены, что там, где стоит дзот, пройти невозможно.

Когда же майор Накагава решил начать контратаку, самураи, не жалея глоток, закричали самый призывный, воинственный клич: «Тэнно — хэйка — банзай! Банзай! Банза-ай!» Неожиданно с фланга на них обрушился губительный огонь наших пулеметов. Контратака захлебнулась. Подразделение Ковалева закрепилось на захваченном рубеже, а комсорг Петров поспешил в другие подразделения, чтобы поведать воинам о новых героях. У разрушенного моста он заметил группу японцев, осторожно продвигающуюся в обход рубежа, где закрепились наши воины. «Один, два, три… двенадцать». Они должны пройти мимо, почти рядом. Петров притаился в балке…

Никто не видел этого неравного боя. Лишь после разгрома укрепрайона обнаружили мертвое тело комсорга. Возле него лежало двенадцать трупов вражеских солдат. Следы этой схватки говорили, что восьмерых Петров сразил огнем автомата, а четверых — в рукопашной схватке.

Донесение об этом подвиге прислал заместитель командира батальона по политчасти старший лейтенант Гребенников. А через несколько часов мне доложили, что этот смелый офицер и прекрасный политработник тоже тяжело ранен…

Успешно действовал и батальон майора Титаренко. Его штурмовые группы захватили дзоты и доты, прилегающие к дороге, и овладели высотой, на которой был оборудован правофланговый опорный пункт.

Японцы рассчитывали, что крутые скалистые горы вполне обеспечивают безопасность их правого фланга, поэтому прикрыли его лишь несколькими дзотами и пулеметами в железобетонных колпаках. Скаты высот, обращенные к дороге, были заняты подразделениями полевого заполнения и прикрывались огнем десятка дзотов левофлангового опорного пункта, расположенного на соседней высоте. Особенна свирепствовал фланкирующий дот, стоящий у ее подножия. Уничтожить этот дот — значило надежно закрепиться на захваченном рубеже и создать благоприятные условия для развития успеха. Майор Титаренко приказал штурмовой: группе, которой командовал комсорг 3-го батальона младший лейтенант Шакиров, уничтожить дот.

Нагрузившись боеприпасами, гранатами, минами и взрывчаткой, штурмовая группа начала выдвигаться по восточному скату высоты в сторону Великой китайской стены. Проливной дождь резко ухудшил видимость, глубоко замесил рыхлую землю. Шли тяжело, проваливаясь в тягучую грязь.

Слышались гул огневого боя, далекое, раскатистое «бан-за-ай!» бросившихся в контратаку японцев. Дойдя до кучи камней, Шакиров резко повернул вправо и стал подниматься вверх к гребню высоты. Огневой бой оказался сзади, контратака — слева. «Что-то этот «банзай» затянулся», — подумал Шакиров и приказал:

— Усилить наблюдение влево.

И как бы в ответ послышался сдержанный крик:

— Слева пехота противника!

— К бою! — подхватил комсорг.

Группа японцев неожиданно вышла из дождевой завесы, и солдаты, не дожидаясь команды, открыли из автоматов огонь длинными очередями. Внезапным огневым ударом с короткого расстояния они нанесли большой урон самураям, прижали их к земле.

— В атаку за мной! Ура-а! — воскликнул Шакиров, увлекая солдат вперед.

Это был верный тактический ход. Японцы, лежа на залитой водой низине, не могли стрелять. Уцелевшие сдались.

Разгоряченные боем, бойцы шли вперед. Вскоре штурмовая группа оказалась сбоку дота, в мертвом пространстве.

Видя, что напротив время от времени простреливал свой сектор огня соседний дот, Шакиров приказал пулеметчику дать очередь по его амбразуре.

Как только послышалась длинная пулеметная дробь, штурмовая группа бросилась вперед, стремясь проскочить к намеченной цели. Большого напряжения сил потребовал этот затяжной бросок по глубокой вязкой грязи с драгоценной ношей боеприпасов! Противник успел подтянуть к доту свежее подразделение пехоты. Но японцы, видимо, приняли бойцов Шакирова за своих, из полевого заполнения, а быть может, занятые окапыванием, понадеялись на прикрытие соседнего дота и притупили внимание. Подбежав из последних сил к доту, наши столкнулись лицом к лицу с противником, застигнутым врасплох.

— Огонь! — во весь голос крикнул Шакиров. Он кричал, поливая из автомата по растерявшимся самураям. В эти минуты его занимала одна мысль: «Дот!» Дверь в дот оказалась открытой. Туда, очевидно, только что вошел командир резервного подразделения. Сорвав с пояса гранату «Ф-1», Шакиров на бегу бросил ее в дверь. Раздался взрыв. Шакиров кинулся в дот, с трудом пролез в узкую дверь. И вдруг — прямо перед лицом выстрел. Сильный удар в скулу. Шакиров яростно ударил стволом автомата в лицо стреляющего и выскочил назад. Истекая кровью, он бросил в дот одну за другой несколько гранат и вновь вскочил туда. Перед ним лежал мертвый гарнизон дота. Быстро перезарядив автомат, младший лейтенант поспешил туда, где вели бой его солдаты…

В тот же. час агитатор коммунист Низовцев выпустил листок-«молнию»: «Комсорг 3-го батальона младший лейтенант Шакиров первым ворвался в японский дот! Вперед, товарищи! Бейте японских самураев!» Этот листок славы пошел по цепи боевых порядков батальона.

Такие листки-«молнии», боевые листки вдохновляли советских воинов.

К исходу 20 августа и на левом фланге советско-монгольских войск были созданы благоприятные условия для решительного штурма укрепрайона.

Успехи на флангах поставили центральный узел со-

противления перед угрозой окружения. Его штурмовали во взаимодействии с советскими воинами наши боевые друзья под командованием полковника Нянтайсурэна.

Многие монгольские товарищи — участники этого штурма— прислали мне свои воспоминания. Это помогло составить более полную картину боя на участке 7-й монгольской бронебригады, восстановить подробности замечательных подвигов и массового героизма ее воинов.

Поздно вечером 19 августа начальник штаба бригады майор Шарху доложил полковнику Д. Нянтайсурэну приказ на штурм укрепрайона.

Комбриг наносил на свою рабочую карту новые сведения р боевой обстановке и системе огня противника. Здесь были отражены действия взвода старшины Дудэ и взвода бронемашин лейтенанта Батлучун и разведгруппы под командованием Аюуш, которые первыми начали на этом участке разведку, условными тактическими знаками показаны действия 1-го мотострелкового батальона под командованием майора Сосора и приданных ему броневиков Гончика и артиллеристов капитана Чойдока, в числе первых ворвавшихся в укрепрайон.

В своих донесениях майор Сосор докладывал командиру бригады о воинском искусстве офицеров Дамжинжава, Даржи и Дудэ, которые умело управляли в бою своими подразделениями, о том, как заместитель командира роты бронемашин по политчасти офицер Болд уничтожил танк и пулеметную огневую точку противника. Командир героического батальона по-военному скупо и точно докладывал о самоотверженной боевой работе связистов Дарджа, Тув-дэна, Уланху, помощника наводчика Осора, фельдшера Ламчогдона. Каждый из них своими подвигами помог дальнейшему развитию штурмовых операций…

Нянтайсурэн сформулировал свое уже сложившееся решение на штурм укрепрайона, распорядился подготовить боевые распоряжения и вышел из наскоро построенного блиндажа. Мог ли он знать, какая волнующая неожиданность его ждет!

Все еще шел дождь. Над горами метались черные клочковатые тучи. По узкой разжиженной дороге, переваливаясь от канавы к канаве, медленно двигалась автомашина с ранеными. Невдалеке от штабной палатки она забуксовала. Из кабины выскочила женщина в военной форме и вместе с санитарами бросилась толкать машину. Что-то знакомое почудилось в ее движениях, наклоне головы. Комбриг подошел ближе. «Не может быть! Жена осталась дома, в Саин-Шанде. Да и как ей оказаться здесь, если она не призвана в армию…» Полковник повернулся и направился было к своей машине.

— Осторожнее, Найдан, — послышался голос женщины, — не забывайте, что везете раненых.

Сомнений не оставалось — это была Дашцэрма. От неожиданности комбриг замер на месте. Потом подошел и как можно спокойнее спросил:

— Как ты оказалась здесь?

Дашцэрма резко повернулась и растерянно посмотрела в глаза мужа:

— Я ведь в ту же ночь ушла в госпиталь. Спасибо майору Даш и инструктору майору Петрухину — согласились взять меня медсестрой.

— Значит, решилась. Хорошо. Но почему ты не в госпитале?

— Но это ведь слишком далеко от фронта, от тебя. Мне удалось перевестись в мотострелковый батальон твоей бригады.

Полковник заставил себя улыбнуться:

— Ты у меня молодец. Береги себя.

Дашцэрма недовольно повела плечом:

— Все будто сговорились беречь меня. Военфельдшер батальона лейтенант Самдан непрерывно посылает меня сопровождать раненых в тыл, как будто я не могу выносить их с поля боя. Прошу тебя…

— Ну, мне пора. Я найду тебя.

Нянтайсурэн быстро сел в подошедшую машину и поехал в передовую часть. Она поняла, муж ушел от ответа на ее просьбу…

О предстоящем всеобщем штурме укрепрайона воины бригады узнали из «боевых листков».

«Товарищи бойцы! Гордимся вашими успехами и подвигами. В предстоящем штурме вражеских позиций умело используйте особенности местности. Действуйте ловко, решительно, разумно», — говорилось в одном из листков, выпущенных секретарем ревсомольской ячейки.

На последних перед боем партийных и ревсомольских собраниях воины узнали о подвигах своих товарищей.

Помощник начальника политического отдела бригады по ревсомольской работе майор Дашжамц — сам человек большой энергии и храбрости — рассказывал:

«Командир бронемашины Чойдог наступал под градом пуль и снарядов. По брони дробно били обрывки пулеметных очередей. Изредка оглушало рикошетным ударом снаряда. Броневик был уже в нескольких десятках метров от огневой точки, когда прямым попаданием снаряда ранило механика-водителя и пулеметчика. Чойдог снял пулемет и, выждав момент, выскочил из машины. Начался нелегкий «огневой поединок Чойдога и японского пулеметчика, укрытого в дзоте. Высокое мастерство, хладнокровие и храбрость принесли монгольскому воину победу».

Широко известен стал в войсках Конно-механизированной группы подвиг ревсомольца связиста Жанчива. В разгар боя прервалась проводная связь между частями. Жанчив пополз искать место обрыва. Вражеский огонь был неимоверно яростным. Смерть витала рядом. Осколком мины сорвало с Жанчива пилотку, пуля вонзилась в руку, взрывной волной его бросило на дно ямы, заполненной грязной водой… Но Жанчив упорно полз вперед по линии связи, пока не достиг цели.

Недавно я получил письмо боевого друга Жанчива, бывшего связного рядового Л. Ганжинжава. Он был единственным, кто застал последнее мгновение жизни героя.

«Когда я подполз к связисту Жанчиву, — пишет товарищ Ганжинжава, — он лежал еле живой, а во рту держал оба конца провода. Я положил его и еще одного тяжелораненого цирика на шинель и потащил к командному пункту».

Бой за центральный узел укрепрайона становился все более ожесточенным. Яростно сопротивлялись японские части. В этих боях на фоне массового героизма монгольских цириков рождались подвиги, достойные легенд. Прежде чем рассказать о решающем ударе, сокрушившем укрепленный район, воздвигнутый у Великой китайской стены, мне хочется поведать о трех батырах, которых араты сравнивают с покорителями легендарного девяностоголового огнедышащего чудовища — мангаса Индрэмэ.

Пулеметчик Сангийн Дампил попросил лейтенанта Догсома, чтобы его взяли в разведку.

— Доброе дело. Возьмем, — охотно согласился лейтенант.

Многие цирики добивались чести идти на разведку укрепрайона, но отбирали самых сильных душой и телом батыров…

…Невеселым было детство Дампила. Много лет пришлось провести мальчику в юрте скотовода Санги, куда его отдали «на воспитание» бедняки родители. Когда он возвратился, умерла мать, ласковая, добрая Дулмаа. Отец женился вторично. Мачеха невзлюбила Дампила. Юношу определили в монастырь ламы Онхуза, старшего брата покойной матери. И хотя новый банди прилежно изучал тибетский язык, церковные книги, священные свитки, его так же, как и других юных послушников, нещадно пороли. «Как днем не видно звезд, так не было дня, чтобы по их спине не прошелся посох ламы», — принято было говорить об их «воспитании».

Однажды Дампил раздобыл малокалиберную винтовку и пошел с товарищами охотиться на тарбаганов. В наказание святые отцы подвесили раздетого догола юношу за руки на воротах монастыря и устроили «показательное» истязание плетьми. После того как промерзшего на холодном ветру, потерявшего сознание Дампила сняли и отнесли в юрту, он заболел воспалением легких. Едва оправившись, юноша бежал. По пути, переходя в ледоход реку, он попал в ледяную воду и, когда добрался домой, снова слег, но выжил и на этот раз.

Когда умер отец, шестнадцатилетний парень поселился у дяди Сандага, стал ухаживать за скотом. От отца он унаследовал охотничьи повадки, ловкость и трудолюбие.

— Саин-эр — добрый молодец. Славным джигитом будет Дампил, — говорили соседи.

Дампил стал опытным табунщиком, смелым наездником и охотником. Рос закаленным, стройным, ловким, сильным..

Когда юноше исполнилось восемнадцать, вернулся из армии его брат Улзий. В армии его научили грамоте, дали специальность- В душе Дампила вспыхнуло желание стать таким же. Осенью 1940 года он пришел в военкомат. Ему отказали по молодости, но он добился своего. Был зачислен в кавалерию. А когда создавались моторизованные войска, среди отличных конников-пулеметчиков, посланных в 7-ю бронебригаду, оказался и Дампил — дисциплинированный, выносливый, всесторонне подготовленный цирик — отличник, член Народно-революционной партии…

И вот настал день боевого крещения. Разведгруппа ведет бой. Дампил прикрывал пулеметным огнем наступавших товарищей. Тяжело уничтожить расчет вражеского пулемета, стоящий в окопе. Еще труднее это сделать в глубине обороны’ противника, а особенно в расположении укрепрайона. На это способен лишь герой. Дампил уничтожил не один, а четыре пулеметных расчета. Потом, когда под сильным обстрелом противотанкового орудия пулеметчик и его помощник Жамба меняли огневую позицию, Дампил заметил невдалеке японского офицера.

Оставив у пулемета Жамбу, цирик подкрался к японцу. Завязалась борьба. На дне окопа пулеметчик одолел самурая и доставил командиру ценного «языка».

Слава о ратных делах пулеметчика Дампила росла от боя к бою. Имя героя с гордостью произносили все цирики бригады и воины соседних частей Советской Армий.

Дашийн Данзанванчиг из Дэлгэрхэт-Сомона, Восточно-Гобийского аймака, тоже был сыном охотника. Еще в детстве слышал он легенды доброго соседа старика Дэлгера. о бесстрашных батырах и их быстрых, как ветер, конях. В 1939 году он пришел по призыву в ряды Монгольской народно-революционной армии. Упорно учился. Увидел, что всемогущие люди существуют не только в преданиях. Они могут летать на волшебной птице Хан Гарьди, именуемой самолетом, создавать чудо-города; они укрощают буйные реки и заставляют их рождать тысячи солнц. Эти сильные и добрые люди пришли в Монголию из Великой Страны Советов. Они хотят, чтобы в юртах аратов навсегда поселилось счастье…

И когда командир минометного расчета Данзанванчиг пошел в поход на восток, он видел советских людей рядом… Из их рук он получил оружие…

В боях по прорыву Калганского укрепрайона минометное подразделение поддерживало огнем батальон майора Сосора и прикрывало фланг соседей — подразделение Советской Армии. На рассвете 20 августа цирики вышли к сопке Чжан-Зя-Коу. Как только передовая рота попыталась подняться на высоту, заговорили огневые точки противника.

Минометчики получили приказ уничтожить наблюдательный пункт и дзот врага, в 300 метрах впереди.

Для Данзанванчига настала минута показать свое искусство не на учебном поле, а в бою. Вторая мина, посланная им, угодила точно в цель.

Цирики пошли в атаку, но противник усилил огонь. Были засечены три дзота.

Понадобился один точный огневой налет — и дзоты умолкли.

— Отлично! — похвалил комбат.

— Служу Родине! — сдержанно ответил командир расчета.

Лил дождь. Окоп, в котором стоял миномет, затопило водой. Нужно было менять огневую позицию. Двинулись вперед. На пути минометчиков накрыла артиллерия. Снаряды рвались совсем рядом. Несмотря на тяжелые ранения, Данзанванчиг решительно отказался покинуть поле боя и продолжал вести огонь.

Наступление продолжалось. Стиснув от боли зубы, Данзанванчиг полз вперед. Его снова ранило. Из последних сил он поднялся и сделал несколько шагов. Когда товарищи бросились к нему на помощь, он сказал:

— Оставьте меня здесь, а сами идите вперед. Отомстите за меня!..

Цирики знали, что спорить с ним бесполезно. Его положили на здоровый бок, оставили запас воды.

Лежа недалеко от траншеи, Данзанванчиг услышал вдруг шорох и тяжелое, прерывистое дыхание. С трудом подняв голову, он увидел вражеского солдата. Одной рукой тот держал винтовку, другая беспомощно висела вдоль туловища. Скрестились непримиримые взгляды. Грянул выстрел. Пуля обожгла плечо Данзанванчига. С трудом вытащив из мокрой кобуры пистолет, он разрядил обойму в сторону стрелявшего…

Герой калганского боя очнулся в полевом госпитале. Советские врачи сделали все возможное, чтобы спасти жизнь тому, кто не щадил ее ради нашей общей победы. И спасли…

Прекрасной школой стала армия и для друга Дампила и Данзанванчига — молодого цирика Лувсанцэрэнгийна Аю-уша из Тугрик-Сомона, Убурхангайского аймака. За три года он не только научился свободно читать, писать, но и отлично изучил боевую технику, вырос духовно и физически. Большую роль сыграли братская поддержка сослуживцев, крепкое войсковое товарищество.

В армии Аюуш понял по-настоящему всю глубину народной пословицы: «В юрте опора — центральный столб, в жизни — друг».

А в боях у перевала Чулгалтхалга он впервые почувствовал себя опорой батальона.

…Вроде бы и не по уставу использовать в разведке станковый пулемет. Но комбат Сосор решил, что наблюдательный пулеметчик Аюуш с помощником Санжа благодаря такой своеобразной разведке боем скорее помогут раскрыть систему огня противника, чем другие.

Пробираясь от укрытия к укрытию, Аюуш присматривался в бинокль к темным «юртам» дзотов. Время от времени посылая очереди, вызывал их ответный огонь. Так удалось засечь семь пулеметных дзотов и один орудийный дот. Когда начался решительный штурм, артиллеристы ударили по ним прямой наводкой.

Во время штурма пулемет Аюуша двигался в боевых порядках роты и, ведя огонь по пулеметным точкам противника, расчищал путь.

Врагу удалось нащупать досаждающий ему пулемет.

— Я ранен, — прошептал Санжа. — Перевяжи меня.

Аюуш осмотрел товарища. Пуля прошла через левое плечо. Достал индивидуальный пакет, но в этот момент заметил трех японских солдат, подползавших под прикрытием бурьяна и кустарника. Значит, стреляли они. Аюуш припал к пулемету, быстро поймал в прицел приплюснутые пилотки и длинной очередью сразил их. Потом перевязал товарища…

У высоты, справа от дороги, хорошо замаскированный вражеский пулемет не давал бойцам поднять головы.

— Подавить! — приказал командир.

Аюуш со. своим помощником пополз в обход. На пути им встретилось несколько японцев. Увлеченные боем, они не заметили подкрадывающихся по глубокой меже цириков. Внезапный кинжальный огонь Аюуша застиг их врасплох. В завязавшейся перестрелке Аюуш и Санжа были ранены, но продолжали настойчиво продвигаться к вражескому дзоту. Превозмогая боль, Аюуш послал в амбразуру несколько очередей. Ну вот, казалось бы, и выполнено задание.

Но в это время пулеметчиков нащупал японский снайпер. Еще две пули ранили Аюуша. Санжа хотел разорвать гимнастерку и перевязать пулеметчика, но не хватило сил. Почувствовав ослабление огня, японцы ринулись в контратаку. Аюуш приподнялся, чтобы лучше разобраться в происходящем. Пуля пробила ему грудь.

Последняя пулеметная лента. Последний запас сил. Цепь японцев уже в 40–50 метрах. Приподнявшись на локтях, тяжелораненый Аюуш дал последние очереди по врагу.

Цирики, посланные к раненым, не смогли к ним пробраться, но увидели, что Санжа лежит без движения, Аюуш же прополз несколько метров, бросил гранату и заставил умолкнуть два вражеских пулемета…

На безжизненном теле героя военфельдшер насчитал одиннадцать пулевых ран. Одиннадцать раз мог уйти с поля боя пулеметчик Лувсанцэрэнгийн Аюуш, и столько же раз его сердце подсказывало: «Держись! Не покидай друзей! Только ты можешь заткнуть огневую пасть врага и открыть путь своим братьям. Держись до последнего!».

День штурма Калганского укрепленного района оказался как бы на стыке двух этапов операции на Забайкальско-Маньчжурском стратегическом направлении. 18 августа Квантунская армия была отрезана от ее крупнейших резервов в Северном Китае. Войска Забайкальского фронта выполнили свою ближайшую задачу.

Стремительный рейд советско-монгольских войск по суровой пустыне Гоби и наступление через труднодоступные горы Большого Хингана привели в изумление стратегов Запада. Ведь они пророчили, что борьба Советской Армии с Японией будет носить затяжной характер. Американский военный обозреватель Хэнсон Болдуин заявлял, например, что «такие трудности и расстояние быстро преодолеть невозможно». То же самое утверждал и английский обозреватель генерал-лейтенант Мартин: «Менее чем за шесть месяцев на серьезный успех Советской Армии рассчитывать не приходится». А бывший тогда премьер-министром Англии Уинстон Черчилль вообще считал, что для разгрома Квантунской армии советским войскам понадобится не менее года.

Несмотря на поучительные уроки войны с гитлеровской Германией, эти «прорицатели» так и не поняли природы Советской Армии, источников ее силы и могущества…

Но вернемся к конкретным событиям.

Пленный офицер в своих показаниях утверждал, что упорство, с которым удерживается укрепрайон, определяется необходимостью выиграть время для подхода резервов и вывоза из Калгана различных материальных ценностей, принадлежащих Японии, а также для эвакуации семей военнослужащих и аккредитованных здесь специалистов.

— Сколько времени приказано гарнизону удерживать укрепрайон?

— Еще четверо суток, до двадцать четвертого августа.

Мы, конечно, не стали ждать, когда будут закончены грабеж и эвакуация в Калгане. Получив от Калганской группировки боевое донесение о готовности войск к решающим действиям, отдаю приказ: «С рассветом начать общий штурм укрепрайона».

В ночь перед штурмом японцы предприняли еще одну попытку оттянуть развязку. В сумерках перед позициями 3-го мотострелкового полка неожиданно появился самурай. Он что-то громко крикнул и исчез. Это показалось подозрительным. К месту, где он был, послали отделение солдат. Они нашли там воткнутую в землю палку, обмотанную листом пергамента. Не прошло и получаса, как вымпел доставили Салаурову, а затем в штаб бригады. На пергаменте было по-русски написано:

«Взявшие этот листок немедленно передайте вашему командованию.

По приказу нашего верховного командования японские армии прекратят военные действия. Если ваши воска насильно будут наступать на нас, то мы, против нашего истинного желания, окажем сопротивление для самозащиты.

Японские армии пошлют своего парламентера — представителя с белым флагом — около 12 километров на юг от Чжанбэя, то есть перед нашим укрепленным районом.

Просим выслать с вашей стороны парламентера (военного ответственного представителя) и вести переговоры с нами».

Комбриг немедленно доложил о письме мне.

— Парламентер не появился? — поинтересовался я.

— Пока нет.

— А вы заметили, что в записке не указано время высылки японского парламентера?

— Да, час не указан.

— По-моему, командование укрепрайона пытается выиграть время путем полной лукавства «восточной дипломатии». Вызовите японского парламентера на нейтральную зону и вручите ультиматум. Потребуйте немедленной и безоговорочной капитуляции. До начала штурма время еще есть.

Для вызова парламентера было решено использовать перебежчика Фудзикаву. Тот охотно согласился доставить записку в японскую траншею. На всякий случай его одели в форму цирика Монгольской народно-революционной армии.

Фудзикава честно выполнил поручение. Вскоре после его возвращения в нейтральную зону вышел невысокий сутулый юноша, младший офицер. Получив ультиматум, он, не читая его, тут же вручил нашему парламентеру заранее подготовленный ответ.

Это было послание некоего майора Накагавы. Вот что написал переводчик под диктовку предприимчивого офицера.

«Господину начальнику.

Покорнейшая просьба начальнику еще раз.

Наш господин майор просит подождать еще два дня минимум. После двух дней мы будем слушать Вас, что Вы сейчас сказали. Японская армия никогда и нигде не будет сопротивляться против Вас, если Вы не наступите.

Господин майор еще просит, чтобы Ваши солдаты не вступали в наш укрепрайон, потому что наши солдаты будут стрелять по ошибке для самозащиты.

Японский воинский дух очень высок. Японцы всегда честны, мы не будем сказать ложности.

В конце еще раз покорнейше прошу подождать два дня.

Слова майора 1-го фронта.

Подпись господина майора — Накагава».

Эта «покорнейшая просьба начальнику еще раз» получила свой ответ. На рассвете 21 августа «долину смерти» потряс гул мощной артиллерийской канонады.

Весь день шли напряженные бои. К вечеру центральной узел обороны укрепрайона был в основном захвачен.

В результате этой операции советские и монгольские войска открыли себе путь на Калган и Пекин, то есть в глубь Центрального Китая, простиравшегося южнее Великой китайской стены.

Правда, в некоторых опорных пунктах западного узла еще сидели подразделения японцев, но это уже не имело существенного значения. Участь их была предрешена.

Передовые части мотомехгруппы устремились по Калганскому тракту. Примерно через сутки войска с боем овладели Калганом — столицей Внутренней Монголии. Уцелевшие, но явно деморализованные части противника продолжали отходить на Пекин.

В подземных складах укрепрайона японцы оставили значительные запасы тола и других взрывчатых веществ.

Это единственно полезное дело, которое они сделали для нас, — подумалось мне. Последовал мой приказ: «Калганский укрепленный район взорвать».

Так закончилась операция «Калганская стрела».

В отрогах Большого Хингана затаились главные силы японо-маньчжур, действовавшие в полосе наступления Конномеханизированной группы. Где конкретно находится противник, какова его численность, какие он предпринимает маневры — ответы на эти вопросы должны были дать все виды нашей разведки, а главным образом — авиаразведка.

По моей просьбе генерал армии М. В. Захаров помог нам самолетами, обладающими достаточным радиусом действий. В интересах Конно-механизированной группы работал 6-й бомбардировочный авиакорпус генерал-майора И. П. Скока. В случае необходимости он должен был поддерживать нас и бомбо-штурмовыми действиями. Это была серьезная помощь. Авиакорпус прибыл с Западного фронта и имел солидный боевой опыт.

К сожалению, нам недолго пришлось взаимодействовать с генералом Скоком. После выхода войск группы к Калгану и Жэхэ корпус получил другую задачу.

На Долоннорском направлении авиаразведка не обнаружила новых перегруппировок противника. Высокие темпы наступления главных сил Конно-механизированной группы не дали врагу времени для подтягивания свежих войск. Он был явно сбит с толку. Прав был знаменитый корсиканец, утверждая, что «сила армии, подобно механике, измеряется массой, умноженной на скорость».

Из фронтовых разведсводок было известно, что японское командование предпринимает меры, чтобы удержать Ляодунский и Корейский полуострова. Поспешно перегруппировывая войска, оно нацеливало их, главным образом, против 17-й общевойсковой и 6-й танковой армий, рвавшихся к Ляодунскому заливу. В течение 12–14 августа японцы предприняли множество контратак в районах Линь-си, Солунь, Ванемяо, Бухеду. Однако войска Забайкальского фронта нанесли по контратакующему противнику сильные удары и продолжали стремительно двигаться на юго-восток, в глубь Маньчжурии.

До нас отовсюду доходили слухи, что части и соединения Квантунской армии получили приказ при неблагоприятной обстановке уходить в горы и вести активные диверсионные действия. Стало известно также, что 26-й пехотной бригаде приказано выйти в район города Вэйчана и разрушить железную дорогу Вэйчан-Долоннор. В полосе нашего наступления изменений в группировке противника не произошло.

Для Конно-механизированной группы дальнейшими объектами наступления, как уже известно, являлись города Калган и Жэхэ. После этого ударом по сходящимся направлениям нам предстояло овладеть Пекином, где располагался штаб Северного фронта японской армии в Китае, а затем выйти к морю на побережье Чжилийского залива, в районе города Тяньцзина. В ночь на 16 августа к Долоннору вышла 59-я кавалерийская дивизия генерала Коркуца. Мы встретили ее, когда передовые части перевалили через холмы и взорам солдат открылась панорама города.

Надо было видеть кавалеристов, чтобы понять, чего им стоило победить пустыню. Лица людей почернели от загара, пыли и пота, гимнастерки выгорели и обрели цвет песка. Последние дни части делали короткие паузы в наступлении лишь в случаях крайней необходимости.

К сожалению, мы не могли дать передышки войскам и в Долонноре. Центр тяжести борьбы на новом этапе за темпы наступления все больше перекладывался на кавалерию. Это диктовалось условиями горной местности.

Перед выступлением на Жэхэ мы запросили прогноз погоды. Местные метеорологи сообщили, что в ближайшие дни ожидаются сезонные дожди. Это не доставило радости: ливневые дожди — бедствие гор.

Разведчики привели ко мне знатока гор. Старик немного говорил по-русски: когда-то он жил недалеко от Благовещенска.

— Это было давно, — сказал он мне. — Шибыко давно. Двадцатые годы. Моя получил мал-мал рубиль, переехал Долоннор. Япошка рубиль карабчи, корова карабчи, все ка-рабчи. Япошка пушанго. Русский шибыко шанго!

Так выяснились политические симпатии моего собеседника. Я спросил, знает ли он дорогу на Чэндэ (так китайцы называли Жэхэ). Он утвердительно закивал головой, приговаривая:

— Шибыко шанго, шибыко шанго. Только сейчас человеку туда нельзя — вода лей много, беда много. Смерть.

— А сколько перевалов знаете вы на основной дороге?

Из дальнейшей беседы выяснилось, что дорогу на Чэндэ тридцать четыре раза пересекают реки Шандухэ и Луаньхэ. А ливень каждый раз сносит мосты и вызывает обвалы. Старик назвал семь населенных пунктов, за которыми расположены перевалы. Он упорно твердил, что ни местные жители, ни японцы, не рискуют подниматься в горы в период сезонных ливней. Узнали мы также, что в Жэхэ можно пройти и другими, обходными тропами.

Опросили еще несколько человек, знающих дорогу на Жэхэ. Все они говорили одно и то же. В основных чертах мнение старожилов совпадало с данными топографической карты и сведениями, которыми мы располагали.

Случай помог нам еще раз уточнить данные о местности и противнике.

Когда 6-я- кавалерийская дивизия на подходе к Долоннору достигла рубежа у речки Льен-Дун, в расположении передового командного пункта неожиданно появился в сопровождении двух солдат маньчжурский офицер с белым флажком. Он оказался представителем одного из полков 1-й отдельной кавалерийской бригады, дислоцировавшейся в городе Линьси.

— Мы арестовали всех японских военных советников и привезли с собой топографическую карту с нанесенной оперативной обстановкой, — сказал он. — Мы готовы сдаться в плен.

Карта ничего нового нам не дала, но подтвердила достоверность имевшихся у нас сведений.

Несколько раньше заместитель начальника политуправления МНРА генерал-майор С. Равдан, направляясь по песчаным барханам от монастыря Сэнси к горе Богдо-ула, встретился с группой всадников в гражданской одежде. Они были вооружены. Пожилой монгол поднял руку и, отделившись от своих спутников, подъехал к генералу Равдану.

— Арестуйте меня, я конченый человек, — с отчаянием произнес он.

— Кто вы? — спросил Равдан.

— В МНР я работал заместителем директора магазина в районе Нарана, — торопливо говорил он, беспокойно оглядываясь на стоящих поодаль всадников. — Украв десять тысяч тугриков, бежал в Маньчжурию. Здесь меня завербовали в шпионы и направили в разведывательную миссию, находящуюся в монастыре Бандида-гэгэн. Моя жена была права: «Когда человек предает Родину — это значит, он предал самого себя». Я понял это слишком поздно. Арестуйте меня.

Этот японский шпион в своих показаниях дал ценные для нас сведения.

Интересы фронтовой операции требовали решительного продолжения наступления. Мы не могли задерживаться в Долонноре и ждать улучшения погоды. Нельзя было терять ни часа с таким трудом завоеванного времени.

Как жителю Северного Кавказа, имеющему к тому же опыт ведения боевых действий в Больших и Малых Карпатах, мне вполне представлялась вся сложность предстоящего наступления в горах. Правда, Большой Хинган нельзя равнять с хребтами Кавказа, но ведь законы гор везде одинаковы. К тому же я исходил из того, что жители Маньчжурии в соответствии с канонами своей религии не только обожествляют могучие силы природы, но и всячески возвеличивают их власть над человеком. Ведь ламы настойчиво твердили им, что человек — раб природы и церкви.

Да, наступление в горах таит много неожиданностей, случайностей. Но на войне всего предусмотреть и невозможно. «Предприятие на войне, — утверждал тот же корсиканец, в те далекие времена, — уже достаточно хорошо рассчитано, если две трети шансов подчинены расчету, а одна треть отдана на долю случая».

По моим расчетам, наступление в горах в период ливневых дождей, кроме исключительно серьезных трудностей, давало большие выгоды в интересах всей наступательной операции.

Во-первых, наступление в условиях ненастья позволит нам сохранить элемент внезапности. Я был уверен, что японское командование подойдет к оценке наших действий со своих позиций, а значит, исключит возможность активных наступательных действий советско-монгольских войск в период ливневых дождей в горах.

В дальнейшем так и оказалось. Противник считал, что мы выйдем к Жэхэ не раньше чем через неделю после окончания ливневых дождей. По его расчетам, именно такой срок требовался для ремонта размытых и разрушенных обвалами дорог, а также для восстановления многочисленных мостов.

Во-вторых, мы получали возможность атаковать противника в период, когда у него будет нарушено взаимодействие. Потоки воды, хлынувшие с гор, неизбежно разрушат проводную связь. Использовать подвижные виды связи ему тоже вряд ли удастся. Не вызывая подозрений у противной стороны, природа как бы брала на себя часть наших забот.

На горном театре военных действий имеется обычно крайне ограниченное количество дорог, которые по своей пропускной способности и оперативно-тактической емкости обеспечивали бы боевые действия крупных оперативных объединений и соединений. На данном направлении мы могли использовать таких лишь две.

Наибольшей емкостью обладала правая, общим направлением на юго-восток, через города Вайгоумыньцза, Годзятунь, а затем по долине правого притока реки (названия этой неспокойной извилистой реки, текущей то в узких теснинах Пукэлина, то в нешироких поймах, я не помню). У города Инфаня дорога вслед за притоком поворачивала на восток и через несколько километров тянулась уже по долине реки Луаньхэ. К городу Жэхэ она подходила строго с запада. На участке между городами Годзятунем и Ужанбай-ванем часть сил этого направления можно было пустить по долине реки Луаньхэ. Однако дорога здесь была слабо освоена, часто переходила в горные тропы.

Левое дорожное направление пролегало вдоль горных троп на юго-восток к долине реки Иматухэ и по ней подходило к Жэхэ с севера Таким образом, при успешном развитии наступления в горах мы имели возможность нанести удар по Жэхэ с двух сходящихся направлений.

В общих чертах в моем сознании сложилась относительно полная картина дальнейшего развития операции в горах Большого Хингана. Она была конкретизирована в решении, а затем на служебном совещании обрела форму боевого приказа. Нет надобности раскрывать перед читателями замысел этой операции, так как его цели были достигнуты почти в полном соответствии с планом операции.

Наступление должно было возобновиться с утра 16 августа. В передовую подвижную бронетанковую группу назначались 25-я отдельная мотобригада, 43-я отдельная танковая и 35-я гвардейская истребительно-противотанковая бригады с саперами и другими частями усиления. Я поехал в артбригаду, чтобы проверить готовность к наступлению.

По пути мы явились свидетелями интересного, о многом говорившего случая. Моим спутником был командир артбригады полковник Диденко. Около огневых позиций одного из дивизионов мы заметили возбужденную группу солдат.

— За всю войну не видел такого беспорядка на артиллерийских позициях, — возмутился Диденко.

Не успели мы подъехать, раздалась команда:

— Становись!

Строй образовался быстро, с рапортом подошел командир полка офицер Петренко.

— О чем столь бурная беседа? — спросил я.

— Солдаты хотят наступать с вами, в составе одного из дивизионов.

— Объясните им, что у нас не хватает бензина. Машины и без того перегружены.

— Объяснял, товарищ генерал-полковник, не помогает. Солдаты говорят, что согласны на «марафонский вариант»…

— Это еще что за новость?

— Такой способ передвижения придумали. К каждому кузову прикрепят по две веревки. Те, кто попадут в машины, возьмут оружие товарищей, которые будут бежать, держась за веревки. Через каждый час солдаты будут меняться местами. Ведь машины пойдут в горах не быстрее десяти километров в час, а может, и медленнее.

В использовании «марафонского варианта» не было никакой необходимости. Но сама просьба солдат искренне растрогала меня: надо напомнить, что она исходила от людей, только что закончивших наступление через пустыню Гоби!

Поблагодарив бойцов за инициативу, я сказал, что их благородный боевой порыв заслуживает самой высокой похвалы. Однако на Жэхэ наступают несколько полнокровных дивизий и пятьдесят-семьдесят, хотя и храбрейших воинов, в этой ситуации ничего не изменят. И все же, мне показалось, глаза бойцов говорили: «Без нас Жэхэ не возьмут».

Двинувшись дальше, я заметил полковнику Диденко:

— А вы говорите, непорядок… Это высшая форма боевой целеустремленности!

Польщенный, комбриг довольно улыбнулся. Было видно: он рад за своих солдат.

Нам предстояло наступать в горах Большого Хингана, в то время когда центральная группировка Забайкальского фронта уже вырвалась на оперативные просторы Маньчжурской равнины и устремилась к жизненно важным центрам страны. Навстречу ей, взламывая долговременную оборону японцев, успешно наступали войска 1-го Дальневосточного фронта. С севера надвигалась 2-я Краснознаменная армия 2-го Дальневосточного фронта.

Огромный сверхмощный пресс уже раздавил основные укрепленные районы Квантунской армии. Понимая, что сдерживать советские войска на просторах Маньчжурии невозможно, и, стремясь сохранить силы, чтобы удержать Ляодунский и Корейский полуострова, японское командование решило любой ценой выиграть время для проведения стратегической перегруппировки.

Вражеские войска продолжали активно сопротивляться. На ряде участков они осуществляли сильные контрудары и проводили перегруппировку, стремясь занять выгодные оперативные рубежи на линии Цзинь-Чжоу — Чанчунь — Гирин — Тумынь.

Советское командование разгадало нехитрый прием кабинета Судзуки. 16 августа Генеральный штаб Красной Армии опубликовал разъяснение о капитуляции Японии. В нем говорилось: «Капитуляцию вооруженных сил Японии можно считать только с того момента, когда японским императором будет дан приказ своим вооруженным силам прекратить боевые действия и сложить оружие и когда этот приказ будет практически выполняться». Исходя из этого, Советское Верховное Главнокомандование потребовало от войск продолжать решительно наращивать темпы наступления.

Выполняя требования Верховного Главнокомандующего, командующий Забайкальским фронтом, в свою очередь, приказал Конно-механизированной группе решительно увеличить темпы наступления и в самый короткий срок овладеть важными в оперативно-стратегическом отношении городами и рубежами, которые японцы могли использовать как опорные пункты и узлы сопротивления для перегруппировки своих войск.

Такими важными стратегическими пунктами для нас были города Жэхэ и Калган. Через них проходили важнейшие коммуникационные пути, главная железнодорожная магистраль и шоссейные дороги, соединяющие Квантунскую армию с Северным фронтом японской армии в Центральном Китае, то есть с ближайшей крупной группировкой, способной оказать влияние на ход боевых действий правого крыла Забайкальского фронта.

Боевое распоряжение командующего Забайкальским фронтом предписывало Конно-механизированной группе к исходу дня 20 августа занять Калган и Сюаньхуа, а главным силам конницы овладеть районами Фынина. Чанпина, Ниюня, Аньцзятуня, Жэхэ. Иначе говоря, нам предстояло за несколько суток преодолеть с боями около 300 километров в труднопроходимых Хинганах.

Совещание командного состава Конно-механизированной группы было коротким. Мы поздравили личный состав войск с выдающейся и славной победой на знойных полях Внутренней Монголии, с захватом городов Долоннора и Чжанбэя, которые являлись для нас «воротами» в собственно Китай.

Юмжагийн Цеденбал динамично и образно описал политическую атмосферу на театре военных действий, особенно во Внутренней Монголии и сообщил важную новость: 14 августа в Москве подписан договор о дружбе и союзе между СССР и Китаем. «Наш народ, — сказал товарищ Цеденбал, — с удовлетворением узнал о признании самостоятельности Монгольского государства со стороны нашего соседа — Китайской республики». Он особо подчеркнул, что это достигнуто благодаря героической борьбе и труду монгольского народа, благодаря его историческим успехам в строительстве новой жизни под руководством МНРП, при братской помощи великой советской страны. Он говорил о крови и героизме своих соотечественников, об их самоотверженном стремлении помочь китайскому народу разгромить войска оккупантов и завоевать свободу и независимость.

Мне не доставило особого удовольствия сделать разбор недостатков, допущенных в ходе операции в пустыне Гоби. Но вскрыть их, установить причины и определить пути устранения — значило уменьшить количество крови, укоротить путь к окончательной победе.

На совещании были поставлены боевые задачи соединениям войск Конно-механизированной группы на дальнейшее наступление.

На рассвете 16 августа передовые части двинулись вперед. По правому дорожному направлению между хребтами Иншань и Пукэлин выступила 59-я советская кавалерийская дивизия. За ней во втором эшелоне — 5-я и 7-я монгольские кавалерийские дивизии. По левому дорожному направлению — в первом эшелоне — 8-я монгольская кавдивизия, во втором — 6-я кавдивизия.

Перед выездом в передовые части я встретился с генералом Никифоровым, чтобы уточнить порядок управления войсками, их взаимодействие и боевое обеспечение. Начальник штаба доложил «о первых потерях от начавшегося дождя» и вновь предложил отложить начало наступления до окончания ливней.

— Мы должны подчиняться неблагоприятной обстановке в горах, — убеждал он. — Я имею сведения, что в районе Шуйцюаня произошли обвалы. Там уже действуют отряды обеспечения движения.

— Мы должны подчиняться не обстановке, а приказу командующего войсками фронта. Ведь природные условия в одинаковой мере воздействуют на обе борющиеся стороны, и операцию выиграет тот, кто лучше воспользуется конкретно сложившейся обстановкой, — отвечал я.

— В данном случае, в связи с бедствиями в горах, вольно или невольно, наступит оперативная пауза, — упорствовал он. — Лучше, если войска будут в это время находиться в благоприятных условиях и отдохнут.

— Ваше стремление сохранить силы войск и избежать потерь от бедствий в горах, в общем, верно, но делать это надо не за счет снижения темпов наступления, а за счет усиления боевого и инженерного обеспечения. На борьбу с завалами, обвалами, для восстановления мостов, кроме своих сил и средств, мы будем поднимать все население сел и городов. Словом, вперед!

Во время нашей беседы в палатку вошел генерал Цеденбал. Он сообщил, что маршал Чойбалсан вызывает его в столицу с докладом о положении дел в монгольских войсках и ходе наступления.

Мы тепло, по-братски, попрощались, и он выехал на аэродром.

Этот отъезд, как я узнал позже, был вызван тем, что маршал Чойбалсан решил оставить товарища Цеденбала «на хозяйстве», а самому выехать в войска. Важным обстоятельством было и то, что в ходе переговоров между Народным комиссаром иностранных дел СССР В. М. Молотовым и министром иностранных дел гоминдановского Китая Ван Шицзе о независимости Монгольской Народной республики, последний заявил, что китайское, правительство признает независимость МНР, если монгольский народ подтвердит это стремление всенародным голосованием. Нужно было готовить плебисцит.

Мы двигались долинами рек Шандухе, затем Луаньхэ, между хребтами Иншань и Пукэлин. Вода обрушивалась на нас и с неба и со склонов гор. Набухшие реки словно взбесились и могучим потоком сметали все на своем пути.

Большой опасности подвергались парковое, ремонтное и некоторые другие подразделения 14-го истребительного противотанкового полка, находившиеся в русле высохшей реки. Когда упали первые капли, никто не придал им значения. Но вскоре возникли бурные потоки, несшие с собой глыбы породы, тяжелые камни. Начались обвалы. Полк был поднят по тревоге. С трудом удалось вывести машины и пушки на более высокие и безопасные места. И все же течение подхватило и унесло легковую машину «амфибия» и другие, стоявшие в низине. Были потери и в других частях.

Трудности боевой жизни не отвлекали, однако, нас от главного — стремительного наступления на город Вайгоу-мыньцза — важный узел дорог и сильный опорный пункт, занимаемый 5-й маньчжурской пехотной бригадой. Взять его надо было до наступления темноты — от этого зависел своевременный выход передовых частей в долину реки Шандухэ.

Туго натянутый брезент виллиса еле сдерживает бешеный натиск хинганского ливня. Вода пробивает брезент, в кузове стоит свой «микроклимат» — мелкий моросящий дождь. Щетки, словно маятник, ритмично расчищают стекла кабины, и каждый раз на глянцевой глади возникают все новые и новые кадры местности. Мы идем по дороге, забытой людьми и богдыханом. Выбоины, промоины, булыжник — все это создаёт такую тряску, что немудрено, как говорится, богу душу отдать. Шофер с трудом удерживает руль. В те моменты, когда дорога идет над обрывом, его напряжение невольно передается всем сидящим в машине. Время от времени мы останавливаемся и ждем, когда передовой отряд уничтожит вражеские заслоны. Боевые донесения пока что радуют: «С ходу взято село Шуйцюань…», «Жители села Падися разоружили местный гарнизон и полицейский участок…». А вот, наконец, и донесение о бое в Вайгоумыньцзе.

Этот город лежит на берегу реки Луаньхэ. Со всех сторон к нему подступают горы. Чтобы успешно его удерживать, необходимо вывести рубеж обороны на перевал и господствующие над долиной высоты. Но этого-то противник и не успел сделать. Головной 252-й кавалерийский полк подполковника И. Ф. Осадчука, пройдя теснину, частью сил двинулся вправо, в обход города с востока. Этими силами командовал храбрый и опытный офицер — заместитель командира полка майор Г. М. Литвиненко. Основной же состав полка стремительно атаковал вдоль дороги. Внезапность была такова, что бригада маньчжур, хотя и успела с ходу развернуться для боя, была смята и разгромлена. Лишь немногим удалось бежать на Ланцзагоу и на Годзятунь.

Уже темнело, когда мы подъехали к Вайгоумыньцзе. Мост здесь оказался сорванным. На берегу скопились машины с противотанковыми орудиями и кавалерийские подразделения и части. Саперы мужественно боролись со стихией, стягивая сваи, закрепляя их скобами.

По стремительному гладководью я понял, что хотя вода и прибыла, речка неглубокая и дно ее ровное. Но твердое ли оно? Я уже думал пустить для пробы машины, когда на берегу появилась многотысячная толпа китайцев с длинными толстыми веревками. Пять человек, держась за руки, потащили концы веревок на противоположный берег. Началась буксировка автомашин.

Дружно действовали советские солдаты и китайские крестьяне. А когда вся техника была переброшена на противоположный берег, китайцы, которые переплыли с веревочными канатами через реку, сели рядом с нашими солдатами на танк и вернулись.

— Дружба русско-китайских народов на колеснице победы! — остроумно заметил кто-то.

Здесь у Вайгоумыньцзе было получено донесение о том, что где-то в песках в районе Долоннора разведчики встретили помощника князя Дэ-вана. «Не он ли действовал под личиной Тимура-Дудэ?»— подумалось мне.

Беседовал с чиновником начальник политического отдела 6-й кавалерийской дивизии полковник С. Шарав. Двое цириков подвели к нему толстяка в китайской национальной одежде. При каждом движении его оплывшие жиром щеки колыхались, словно студень. Короткая верхняя губа обнажила рот, наполненный золотыми коронками. На безымянном пальце левой руки поблескивало большое и очень дорогое кольцо. Толстяк был напуган до невменяемости и все время твердил: «Помилуй бог, помилуй бог…».

— Ваша фамилия? — спросил начальник политотдела.

— Хорчинжав моя фамилия, Хорчинжав, — пролепетал толстяк.

— Где работали и какой пост занимали?

— Я служил помощником у князя Дэ-вана.

Полковник поинтересовался, почему столь высокая особа оказалась не у дел в то время, когда его единомышленники переживают роковые дни.

Господин Хорчинжав смиренно указал на свое тучное тело и вкрадчивым голосом произнес:

— Вот уже несколько месяцев я серьезно болен. Когда началось наступление советских войск… О, этот невиданной силы самум захлестнул все, что мы считали незыблемым: даже нашу веру в священную силу императора… — При этих словах толстяк благоговейно сложил ладони и предпринял отчаянную попытку согнуть спину, но смог лишь несколько оттопырить непомерной толщины зад… — Когда все это началось, я лечился воздухом в ставке гостеприимного князя Абагачжасака, недалеко от озера Арчаган-Нур.

Однако, судя по сведениям, которые Хорчинжав дал о составе группировки японо-маньчжурских войск и предполагаемых ее действиях, стало очевидным, что не так уж долго был он в отрыве от служебных дел.

Сведения Хорчинжава представляли в большей мере политическую, чем оперативную ценность. Он был действительно болен, и мы не стали больше его задерживать.

Наступила ночь. Среди непроглядной темноты слышался тяжкий стон и дикий рев разбушевавшейся стихии. Время от времени вспышки молний пронзали грозовые тучи и над горами прокатывались страшной силы громовые раскаты. На землю будто обрушилась неведомая, чудовищная сила. И мне стало понятнее чувство страха религиозных жителей Большого Хингана перед необузданной стихией природы.

В эту ночь даже «кадровые» диверсионные подразделения и группы, действовавшие в полосе нашего наступления, трусливо укрылись в населенных пунктах, чтобы переждать ужасы, обрушившиеся на горы. Японские и маньчжурские полки и бригады не решались покидать свои гарнизоны.

Лишь передовые части и соединения Конно-механизированной группы в мужественной борьбе с разбушевавшейся непогодой рвались вперед. Сильный передовой отряд 59-й кавалерийской дивизии с невероятными трудностями захватил перевал за деревней Даинцзы, дважды форсировал разбушевавшуюся реку и к пяти часам с ходу овладел в узком дефиле небольшим селом. Здесь отряд, которым командовал заместитель 30-го кавполка майор Р. Г. Кудаков, разгромил сильный маньчжурский гарнизон.

Мы проехали по единственной улице, протянувшейся вдоль берега Шандухэ, и двинулись строго на юг. Виллис надрывно урчал, тяжело продвигаясь через промоины, ямы и бурные потоки воды. Вскоре мы догнали отряд майора Кудакова. Жестом я пригласил его в свою автомашину, так как шум ливня никак нельзя было перекричать. А в машине, хоть и барабанили о брезент потоки воды, все же можно было услышать сидящего рядом.

— Ну что там у вас произошло на переправе? — громко спросил я.

— Ничего особенного, товарищ командующий, — улыбнулся Кудаков. — Встретились с одной из террористических банд, которые рыскают в наших тылах.

Кудаков рассказал, как бойцы спасли от разрушения каменный мост. Отряд двигался впереди главных сил дивизии. Поднявшись на гребень, солдаты заметили десятка два суетившихся у моста людей, в необычном наряде из халатов и надетых на голову мешков. Один из них, отойдя на несколько шагов, воткнул в землю металлический штырь, на котором что-то белело, еще двое забивали под мостом колья в расщелины между плитами, а третий держал в руках небольшой прямоугольный тюк зеленого цвета. «Тол», — подумал командир отряда. Позади минеров он заметил человек двадцать диверсантов, сидевших на корточках. Было видно, что под халатами укрыто от дождя оружие.

Майор подозвал командира автоматчиков старшего сержанта Бурова:

— Незаметно обойди мост по лощине и спрячься с той стороны. По сигналу — серия зеленых ракет — делаем перекрестный огневой налет. Вторая ракета — атака. Понял?

К тому времени, когда автоматчики Бурова обошли диверсантов, Кудаков распределил цели между оставшимися с ним бойцами.

Взвилась ракета. Внезапный огневой налет словно ветром смел бандитов с моста и берега. Они укрылись за громадными валунами и открыли беспорядочный огонь. Двоих, упавших с моста, понесли воды Шандухэ. На берегу осталось несколько убитых и раненых.

По сигналу второй ракеты началась атака. Автоматчики Бурова дружно навалились на диверсантов сзади. Бандиты поспешно бросили оружие и подняли руки. Выстрелы слышались только из-под моста.

Автоматчики блокировали мост и хотели было «угостить» фанатика противотанковой гранатой. Но пленные, которых отвели в укрытие, сказали, что под мостом скрывается их главарь, решили взять его живьем. Впрочем, поняв бесцельность сопротивления, он и сам вылез с поднятыми руками.

— Вот и все, — закончил рассказ Кудаков. — Да, чуть не забыл. На штыре болтался лист бумаги с какими-то каракулями.

— Где он? — нетерпеливо спросил Чернозубенко.

— У меня. — Майор достал из полевой сумки вчетверо сложенный листок, протянул полковнику — Пожалуйста.

Чернозубенко склонился над запиской, с трудом разбирая размытые дождем строки.

— Что, Михаил Дмитриевич, не разберешь?

— Понять можно, товарищ командующий. Странно, но стиль тот же, что и в записке, которую нашли у колодца в Цзун-Хучит. И подпись та же. Вот послушайте:

«Вы не пройдете! Боги низвергнут вас в ущелья и пропасти Большого Хингана. Гневные потоки рек поглотят тех, кто попытается преодолеть их. Пусть погибнут русские, но монгольские воины должны вернуться назад, чтобы жить. Их славные предки видели светлоликого, всепобеждающего Тимучина. Пусть это великое имя хранит их от бед и несчастий. Это говорю вам я, потомок Дудэ, который был стремянным Джучи, сына Тимучина, я — Тимур-Дудэ».

— Значит, либо толстяк Хорчинжав не причастен к отравлению воды в колодцах пустыни, либо этой запиской кто-то стремится отвлечь от него наше внимание.

— Видимо, здесь действует кто-то другой, — предположил полковник.

— Товарищ командующий! — воскликнул вдруг Кудаков. — А ведь штырь с запиской ставил сам атаман хунхузов. Я это отлично видел. Может, он и есть злосчастный Тимур?

— Это мысль, — согласился Чернозубенко. — Если разрешите, товарищ командующий, я догоню пленных и допрошу атамана…

Подполковник Чернозубенко вернулся через несколько часов.

— Вот я и сдержал свое слово, — докладывал возбужденный Михаил Дмитриевич. — Человек, которого мы разыскивали, нашелся. Только оказался он вовсе не тем, за кого себя выдавал. Это, конечно, не потомок Джучи и даже не монгол, а русский белоэмигрант. Сын ротмистра Темирханова, служившего в личной охране царя. После разгрома Колчака укрылся в Маньчжурии. Здесь его и завербовала японская разведка.

Всю ночь передовые части с боями продвигались на юго-восток в междуречье Луаньхэ и Шандухэ. Дорога медленно и, казалось, с трудом протискивалась меж крутых, а местами обрывистых, гор. В кромешной темноте, среди дикого гула разбушевавшейся стихии, все казалось таинственным и опасным. Впрочем, если бы только казалось! Каждое мгновение мог произойти обвал, оползень, можно было ждать нападения банды фанатиков. Разве можно предсказать коварные сюрпризы гор!

Дорога поднимается все выше и выше. Проезжаем через погруженную в тьму деревню Циншилей. Возле одной из фанз стоит наш солдат с тремя конями.

— В чем дело, почему остановились?

— Да вот врач с медсестрой тут. Банда несколько семей вырезала. Кое-кто остался живой. Действовали, сволочи, в красноармейской форме. Несколько человек поймали.

— Где они?

— Передали местным жителям. Говорят, судить их будут. Нескольких опознали. Оказалось, хунхузы и местные белоэмигранты.

Дорога все круче, труднее. Бурные потоки воды неистово мчатся вниз, стремясь сбросить всадников и машины в пропасть. Каждый шаг дается огромным напряжением воли. У села Даинцзы неожиданно натыкаемся на трупы вражеских солдат. Свет фонариков выхватывает из тьмы один, другой, третий… Их много, справа от дороги.

Здесь был кровопролитный бой. У поворота дороги на перевале — раненый маньчжур. Он только что выполз из укрытия. Искаженное болью и кровью лицо.

— Он уже не жилец, — взволнованно доложил мне капитан Семенидо. — Говорит, что этот бой был самый справедливый в его жизни. Солдаты хотели арестовать японских инструкторов и сдаться в плен. Но те успели открыть огонь из пулеметов.

К дороге перенесли еще несколько раненых.

— Направьте в село посыльного, пусть жители организуют перевозку раненых в здание монастыря и направьте туда нашего врача. А здесь оставьте кого-либо для оказания первой помощи, — приказал я и тут только увидел, что мое указание запоздало. Истекающих кровью солдат уже перевязывали.

Было еще темно, когда мы спустились с перевала, обогнули гору с отметкой «1750» и вошли в село Гуаньди, лежащее на берегу реки Шандухэ.

На вершинах окружающих гор еще ночью закрепились подразделения авангардного 252-го кавалерийского полка под командованием подполковника И. Ф. Осадчука. Теперь их сменили новые передовые части, выдвинутые от главных сил дивизий. Подполковник Осадчук получил задачу продолжать наступление, выйти к городу Фынину и на рассвете 18 августа внезапным ударом овладеть им. Полк должен был перекрыть выходы из города на юг, захватить радиоцентр, телефонный узел и радиостанцию.

С утра после кратковременной паузы войска в труднейшей обстановке возобновили наступление. Десятки километров, пройденные через горные перевалы, семь переправ через Шандухэ легли тяжелым грузом на плечи солдат. Размытая ливневыми дождями, разбитая танками и машинами дорога узкой лентой вилась по крутым скатам гор.

У деревни Годзятунь долина Шандухэ вдруг стала просторнее: взбудораженная река, вырвавшись из теснины, понесла свои воды в Луаньхэ. Здесь, недалеко от слияния рек, мы остановились, чтобы подтянуть и привести в порядок части. Походные кухни готовились уже к выдаче пищи. Однако конникам было не до еды. Спешившись, они валились прямо на камни и засыпали, закрепив повод на кисти рук, чтобы через час-два снова возобновить наступление.

Успешно осуществляла операцию дивизия полковника Мядагийна Одсурэна. К середине первого дня наступления в горах она овладела перевалом на горе Мойань-шань и вышла на реку Шандухэ. В передовом отряде дивизии действовал 23-й кавалерийский полк майора Чойна Дугаржава. Это был волевой, тактически грамотный офицер. Он выбро-сил вперед для захвата перевала Улахалин подразделение отборных воинов под командованием лейтенанта Хампана. Вместе с Хампаном направился офицер разведотдела штаба дивизии капитан Бадам, который в свое время учился в Советском Союзе. Благоприятное выполнение задачи обеспечивало успешное наступление соединений в течение всей ночи. На пути к перевалу надо было форсировать реку у села Дунцзыгоу.

К вечеру небо полностью обложило грозовыми тучами, подул порывистый ветер. Снова хлынул обвальный ливень. В селе Дунцзыгоу, куда передовой отряд подошел в глубокой темноте, их встретили крестьяне и передали около сотни пленных японцев. Оказывается, подразделение лейтенанта Хампана и капитана Бадама обошло село и обрушилось на японцев с гор. Гарнизон Дунцзыгоу после короткого боя сдался в плен. Жители села организовали отряд самообороны и взяли японцев под охрану.

Мост через Шандухэ не выдержал первого же напора разбушевавшейся реки и был разрушен. Но когда полк подошел к переправе, там работали буквально тысячи крестьян. Они самоотверженно укрепляли сваи, вязали веревками настил, растаскивали валуны. До поздней ночи жители села Дунцзыгоу помогали воинам полка на первой переправе через Шандухэ. К утру перевал Улахалин был взят, а к середине дня через него прошли главные силы дивизии — 22-й кавполк майора Янжава и 34-й кавполк майора Сурунхорло. Надо отметить, что штаб Конно-механизированной группы имел с дивизией Одсурэна вполне устойчивую связь. Заслуга в этом, как доложил мне комдив, принадлежала во многом майору Сугару и его подразделению связи.

На моем письменном столе лежит копия оперативной сводки, подписанной начальником оперативного управления Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Павловским в 8.00 часов 18 августа 1945 года[24]. В кратких и лаконичных строках этого документа и теперь ощущается горячее дыхание небывалой по размаху и глубине, по внутреннему напряжению и боевым результатам фронтовой наступательной операции. В течение 17 августа войска Забайкальского фронта продолжали стремительное наступление на Маньчжурской равнине, сокрушая вражеские группировки, захватывая города, составляющие основу военно-промышленной базы японских оккупационных войск.

Более всего в тот день меня интересовало положение моих соседей слева—17-й армии и 6-й гвардейской танковой армии.

Оперативная стрела армии генерал-лейтенанта А. И. Данилова пронзила уже район городов Чифына и Уданьчэна. Сложнее, но не менее успешно развивалось наступление войск генерал-полковника танковых войск А. Г. Кравченко. Непролазная грязь, сильные разливы рек вынуждали соединения армии искать обходы и даже выходить на новые направления. Особенно много хлопот было из-за небывалого разлива реки Луаньхэ (воды ее поднялись на высоту свыше двух-трех метров). Но, несмотря на эти трудности, танкисты овладели городами Кайму, Чанлином, Кайтуном. Таким образом, основная железнодорожная магистраль, связывающая Маньчжурию с собственно Китаем, была перерезана.

Что предпримет японское командование?

С точки зрения положения Конно-механизированной группы надо было рассмотреть несколько основных вариантов. Если, думалось мне, войска 3-го японского фронта способны еще предпринять попытку прорваться в Китай через Жэхэ и его командующий генерал Усироку Дзюн решится на такой шаг, нам следует вести наступление в предвидении возможных фланговых ударов со стороны противника. Чтобы выполнить свою боевую задачу, надо в этих условиях заблаговременно создать сильные боковые отряды, и тем самым образовать надежный боевой заслон с севера и северо-востока.

Возможно, что японская группировка Северного фронта (6–8 пехотных дивизий), дислоцирующаяся в районе города Бэйпина (Пекин), попытается наступлением на север предотвратить полное окружение Квантунской армии. В этом случае нам не избежать встречных боев где-то в пространстве между Пекином и Жэхэ.

Может случиться, что эти два удара будут осуществлены согласованно по цели, времени и месту. Надо быть готовым ко всему.

Разумеется, этих ударов противника могло и не быть. Но кто мог сказать мне об этом со всей определенностью?.. Командующий переживает операцию часто и тогда, когда в войсках наступает оперативная пауза. И это требует не меньше внутренних сил, чем когда войска ведут боевые действия. «Черновая» работа над сюжетом будущей операции ложится, пожалуй, на плечи командующего не менее тяжелым грузом, чем ее последующее осуществление.

Как бы то ни было, сложившаяся обстановка требовала, прежде всего, овладеть важнейшим в оперативном отношении пунктом — столицей провинции городом Жэхэ — и окончательно перерезать таким образом коммуникации, соединяющие 3-й фронт Квантунской армии с Бэйпинской группировкой Северного фронта японской армии в Китае.

В тот день нам предстояли еще два трудных испытания: форсирование Луаньхэ в месте ее слияния с Шандухэ и продолжение перевала Дабэйлян, который, как считают местные жители, стоит на половине пути от Долоннора к Жэхэ.

Хотя Годзятунь удалось взять внезапно и сохранить мост, перебраться через Луаньхэ оказалось не так-то просто. Разлив рек затруднил подходы к мосту. И снова нам на помощь пришли китайские крестьяне. Их собралось несколько тысяч человек из окрестных деревень, и каждый предлагал свои услуги.

Я подошел к крестьянину, руководившему работой. Хорошо запомнилось его нестарое дубленое солнцем и ветром лицо, покрытое глубокими морщинками, сутулые, но могучие плечи, загорелые жилистые руки. Если бы не характерный разрез глаз, этого человека можно было принять за жителя Северного Кавказа.

— Большое вам спасибо за помощь, товарищ! — Я крепко пожал его руку.

Китаец, слегка кланяясь, произнес несколько быстрых фраз. Свою речь он сопровождал энергичными жестами, прикасаясь то к моей, то к своей груди.

— Он говорит, вы помогаете нам снять с императора Пу-И драконовый халат й одеть в него народ, — объяснил переводчик. — Кровь, которую вы проливаете за свободу нашего народа, священна.

У города Годзятуня дорога отделилась от своей шумливой спутницы — реки Луаньхэ — и потянулась строго на юг к городу Фынину, в районе которого дислоцировались 6-я и 8-я маньчжурские пехотные бригады.

Уже наступили ранние сумерки, когда передовые части начали подниматься на перевал Дабэйлян. Машины то и дело останавливались в ожидании ликвидации очередной «пробки», образовавшейся из-за труднопроходимой дороги. Промокшие до костей и уставшие до изнурения, солдаты и офицеры подразделений обеспечения движения трудились на пределе человеческих возможностей. Но существует ли предел духовных и волевых возможностей у советского воина?

Мы обогнули отвесную скалу и стали подниматься круто вверх. Неожиданно мотор впереди идущей машины заглох. Потоком воды ее юзом тянуло вниз — все быстрее и быстрее. Еще мгновение — и мы неизбежно окажемся между наковальней: скалой и молотом — скользящим вниз автомобилем.

Солдаты облепили машину и, упираясь в каждую неровность дороги, тщетно пытались остановить ее. Шофер что-то крикнул им, и они отскочили в сторону. Машина, едва не задев нас, скользнула влево с дороги и, сбивая с пути каменные валуны, понеслась под откос. В последний момент шофер успел выскочить через правую дверь.

Было еще не очень поздно, а дорога уже исчезала в непроглядной тьме. Сильный порывистый ветер обрушил на нас упругие потоки ливня. Ехать стало крайне опасно. Адъютант вышел из машины и, хлюпая по воде, стал лучом фонарика обшаривать дорогу. Мы двинулись за ним.

На перевале противника уже не было.

Офицер связи одного из полков доложил об обстановке и спросил:

— Продолжать наступление или до рассвета переждать на перевале? Очень уж опасен спуск.

Мне было понятно, что это не лично его вопрос.

— Вы знаете, что такое бой в горах?

— Нет. То есть теоретически знаю, но воевать в горах не приходилось.

— Так вот, если бы на этом перевале нас встретила хорошо подготовленная часть противника, сотни наших солдат погибли бы на его склонах. Командование гарнизона города Фынин, видимо, думает, что на этом перевале нас задержат, а поэтому после ливня будет иметь время для организации обороны на последующих рубежах. Значит, мы должны в течение ночи захватить эти рубежи, а на рассвете внезапно штурмом взять Фынин. Бой будет на рассвете.

Офицер бойко ответил: «Есть на рассвете бой!» — и уехал.

Пленные, захваченные в монастыре деревни Шаньшеньмяо, расположенной сразу за перевалом, сказали, что их подразделение должно было стойко оборонять перевал. Но, как только начался ливень, им приказали временно оставить на перевале наблюдателей и дежурные огневые средства и до прекращения ненастья находиться в Шаньшеньмяо.

Этот случай лишний раз подтверждал, что ливневая погода остается нашим верным союзником.

Рассвет застал нас уже далеко от перевала. С ходу взяты населенные пункты Дабэйгоумынь, Тоудаоинцзы, Эраоинцзы и многие другие. До города Фынина осталось десять километров. После Ляньцзяинцзы дорога пролегла по широкой долине реки (название которой мне не запомнилось), и мы могли резко увеличить темп наступления. Все развивалось так, как было предусмотрено.

Заблаговременно подготовленный отряд под командованием офицера В. Е. Иванова. уже начал обходной маневр, стремясь скрытно выйти на дорогу южнее города и, заняв оборону при входе в ущелье, не допустить отхода противника на Жэхэ. Дорогу на восток оседлало подразделение передового полка.

Фынин — небольшой город, лежащий в окружении высоких крутых гор.

Несколько речек соединяются здесь в общий поток, несущий свои воды в могучую Луаньхэ. На правом берегу — кварталы города, на левом — аэродром, точнее взлетная площадка.

…На рубеже села Доситанджи — последнего перед Фынином — передовой 252-й полк подполковника И. Ф. Осадчука развернулся в боевой порядок. В предчувствии боя личный состав приободрился, ускорил темп движения. Моя попытка наблюдать развитие атаки обречена: настолько плотный и беспросветный ливень. Впрочем, меня радовало то, что сама природа позаботилась о маскировке наших действий, помогла в достижении полной, ошеломляющей внезапности.

Первым в северную часть города ворвался второй эскадрон старшего лейтенанта А. Ф. Петрика. Почти одновременно восточную и западную окраины захватили другие подразделения полка. Японские советники и инструкторы предприняли отчаянные попытки группировать выскакивающих из домов солдат и организовать сопротивление. Но вспыхнувший было яростный уличный бой стал постепенно угасать.

Вихреобразная атака частей генерала Коркуца сбила пламя воинственного запала маньчжурской бригады. По улицам города в поисках спасения мечутся охваченные паникой сотни вражеских солдат. Некоторые сгоряча предпринимают попытку прорваться через ущелье на Аньцзя-тунь, но, видя свою обреченность, сдаются в плен. К восьми часам город был полностью освобожден. На перекрестке дорог выстроилась длинная колонна пленных. Их было свыше трехсот человек. Такими силами, если бы они создали прочную оборону на перевале или у входа в ущелье южнее города и проявили стойкость, можно держаться «сто лет».

Были взяты трофеи — несколько военных складов вооружения, боеприпасов, продовольствия, снаряжения и имущества.

Успех сопутствовал и другим дивизиям Конно-механизированной группы. Полковник Дорж вел свою 7-ю кавалерийскую дивизию во втором эшелоне. Однако после овладения городом Годзятунем мне представилось возможным выделить ей самостоятельное дорожное направление по долине реки Луаньхэ. К утру 18 августа дивизия освободила целый ряд населенных пунктов и овладела районом Дзяц-гоумыньцзы, Наньтайцзы, Гуаньчжацзы. Докладывая о выполнении поставленной дивизии задачи, полковник Дорж все время подчеркивал, что дорога в долине Луаньхэ совершенно разбита, размыта и движение по ней требует огромного напряжения.

— Дальнейшее наступление, — доложил он в это утро, — придется осуществлять почти по бездорожью. И хотя комдив не просил уменьшить темп наступления и изменить сроки выполнения очередных задач, я улавливал эту просьбу по интонации его голоса.

«Если полковник Дорж подчеркивает больше трудности, чем успехи, — подумалось мне;— то ему действительно трудно». Я хорошо знал состояние этой дивизии. Она отлично зарекомендовала себя в пустыне Гоби. Во главе ее полков стояли опытные и боевые офицеры Ульдзосхутаг, Чойжил-сурэн, Лувсанжамба и другие. Мне казалось, что, несмотря на существующие трудности, дивизия справится с наступлением на самостоятельном направлении, потому не стал вносить коррективы в поставленную ранее задачу.

В это утро в 7-ю кавдивизию прибыл мой заместитель по монгольским войскам генерал-лейтенант Жамьянгийн Лхагвасурэн. Он на месте изучил конкретно сложившуюся обстановку и доложил, что наступление дивизии в долине Луаньхэ в условиях ливней сопряжено с целым рядом трудноразрешимых проблем, связанных с работами по восстановлению дороги и мостов, расчистке завалов, прокладке колонных путей и так далее. А главное — в теснине восточнее деревни Цзютунь произошел большой обвал. Обходных путей нет. Для расчистки дороги, вернее горной тропы, потребуется несколько суток, так как фронт работы слишком узок. Товарищ Лхагвасурэн сделал вывод о необходимости вывести дивизию на новое дорожное направление.

— Каким образом вы мыслите это сделать, чтобы максимально сэкономить время?

— Думаю, что нам удастся провести дивизию напрямую по линии Гуаньчжацзы — Ланьцзяинцзы по скатам горы с отметкой «983».

Мне стала понятна безвыходность положения дивизии, если ее командование выбрало столь трудный и весьма рискованный маршрут. Это решение было утверждено.

На второстепенном, но отдельном, самостоятельном и не менее важном дорожном направлении 8-я кавалерийская дивизия в труднейших условиях продвинулась на семьдесят километров и на рассвете 18 августа овладела районом Дунь-алачао, Саньча. Полковнику Мядагийну Одсурэну была поставлена задача повернуть резко на восток, пройти через перевал в междуречье Иматухэ и ее правого притока и, продолжая стремительное наступление по долине реки Иматухэ, не позднее полуночи овладеть городом Луньхуа. Мне отчетливо представлялось, что непрерывное, почти трехсуточное наступление в невыносимо тяжелых условиях горного бездорожья, ненастья и ночной мглы легло свинцовым грузом на цириков и даргов героической дивизии, что дальнейшие боевые действия в ливневую ночь грозят вконец надорвать их физические силы. Знал об этом, но верил, что воины Монголии найдут в себе необходимый запас моральных и физических сил пробиться к Луньхуа и штурмом взять его.

Принудительная мобилизация на постройку и ремонт дорог— одна из самых тяжелых повинностей маньчжурских крестьян. Особенно тяжким бременем легла она на плечи крестьян при господстве «Наран улса», и они саботировали эти принудительные работы. Но надо было видеть, сколь массово, быстро и организованно велись работы по ремонту дорог на путях нашего наступления. Мы на этот счет никаких приказов и распоряжений не отдавали. И сначала мне казалось, что происходит это стихийно. Но было это не так. В деревнях Маньчжурии издавна существовали крестьянские отряды самообороны против произвола помещиков и хунхузов. Со времени японской оккупации они превращались в партизанские отряды, действовавшие тут же в округе. В этом случае их называли отрядами «красных пик». В большинстве своем они рассеивались по населенным пунктам, а в нужный момент сосредоточивались в горах и действовали. Вот эти отряды и стали основными организаторами работ по ремонту дорог в горах. Так произошло и в районе Дуйцзяинцзы.

Эта довольно большая деревня плотно прижалась к крутобокой горе, как бы сторонясь, чтобы пропустить мимо себя бурные воды реки. Проезжая по ее единственной улице, я увидел сквозь густую пелену дождя справа от дороги возвышающееся над крышами здание монастыря. Оно стояло почти рядом с деревней. Встретивший нас на окраине, командир передового отряда доложил, что переправа задерживается из-за большого разлива реки.

— Сколько времени еще потребуется?

— Около двух-трех часов. — Он взглянул на часы и подтвердил — Не больше. На переправу пришлось бросить и пленных, которые были взяты в монастыре.

К нам подошел крестьянин. Его голову покрывала конусообразная соломенная шляпа, на голых плечах едва держался гаоляновый коврик.

— Здравствуйте, — мягко произнес он и, поклонившись, пригласил жестом в фанзу. — Баоцзы кусай, пампуска кусай.

Мне не хотелось обидеть старого человека отказом, и я направился за ним. Войдя в калитку глухого забора, наткнулся еще на одну стену. Длина ее была чуть шире ворот. Пришлось обогнуть ее, чтобы пройти ко входу в дом. Я уже знал эту хитрость религиозных маньчжур. Они-то хорошо знали, что злой дух «летает» только прямо — туда и обратно. Поэтому, влетев в дверь, он непременно наткнется на преграду и вернется назад. Они верили, что этот простой способ «надежно» ограждает дом от многих бед.

Поскольку, в отличие от злого духа, мы выполняли миссию доброй воли, то легко обошли забор и вошли в фанзу. Не успели переступить порог, нас обдало паром. Хозяин указал на висящую над котлом сетку (она была сделана не то из пластин бамбука, не то из лучин дерева) и сказал: «Басцзы, пампуска». Я с трудом разглядел сквозь густой пар на сетке крупные шарики теста.

Мы вошли в жилое помещение. Китаец усадил нас на тянувшуюся вдоль стены нару. Она служила, видимо, и лежанкой, и столом, и печью. Пол в фанзе был земляной, а в потолке зияло «небесное окно»— отверстие в потолке для вентиляции комнаты.

Баоцзы — это приготовленные на пару пирожки с начинкой — были вполне съедобными. Что касается совершенно пресных и пышных пампушек, к ним надо было привыкать.

Старик оказался интересным собеседником. Он рассказал, что в их деревнях есть помещик и несколько богатых крестьян. Все остальные жители арендуют клочки земли в долине или рыболовные угодья, многие работают батраками. Арендная плата за пользование землей очень высокая, значительно больше половины урожая и других поставок натурой. Особенно свирепствуют японские сельскохозяйственные кампании.

Поблагодарив за беседу и угощение, мы стали прощаться. Хозяин с готовностью схватил протянутую ему руку и. осторожно пожимая ее, совершенно правильно произносил: «Ленин, Ленин». Потом обвел руками квадрат. Мы поняли: он просит портрет Ленина. К счастью, у одного из офицеров оказалась сторублевая ассигнация с изображением Владимира Ильича. Старик прослезился. Он рассказал, что его брат в 1919–1920 годах воевал в России за революцию Ленина и погиб где-то на Северном Кавказе.

Начался самый изнурительный, самый опасный и героический этап наступления. От Фынина до перевала Наньболоколян немногим более тридцати километров. Но на этом этапе тринадцать (роковое число!) переправ. Дорога и река извиваются, словно два змееобразных чудовища в смертельной схватке. Потоки воды на дороге столь быстры и упруги, что сбивают человека с ног. Там погибли несколько цириков. По небу мечутся молнии, взрывы грома столь мощны и хлестки, что кажется вот-вот разорвут тебя в клочья. Каждый метр движения вперед требовал огромного внутреннего напряжения и полной отдачи физических сил.

Неожиданно мы остановились. Выяснилось, что впереди сорвался с обрыва солдат. Чудом он зацепился за куст и повис над пропастью. Ветер трепал куст с такой силой, что мог вырвать с корнем. Одного из солдат обвязали веревкой и начали спускать вниз. Но его ударило о выступ скалы, и он потерял сознание. Когда вытащили, тело его было в синяках и ссадинах, лицо залито кровью. Веревку взял другой солдат и закрепил ее так, чтобы руки и ноги были свободны. Он тоже был ранен, но своего товарища спас.

Возле каждой переправы, как правило, находился населенный пункт: Дуйцзяинцзы, Шаохуинцзы и другие. Прежде чем начать переправу, надо было разгромить гарнизон и захватить село. Бой — переправа. Снова бой — переправа. Каждый раз казалось, что силы уже на исходе, победа достигнута на последнем вздохе. Но приказ поднимал бойцов и офицеров, и они продолжали наступление.

«Если перевал Наньболоколян удастся взять с ходу, — думал я, — то у нас появятся реальные возможности овладеть городом Жэхэ, используя фактор внезапности». Надо было во что бы то ни стало увеличить темп наступления. Чтобы конкретнее влиять на передовые отряды, стал, где это возможно, обгонять подразделения, пробиваясь вперед.

За селом Ляндися начался крутой подъем на перевал Наньболоколян. Горы здесь покрыты лесом. Это смягчало порывы ветра, ослабляло потоки ливня. Не успели мы втянуться в лес, как впереди идущая машина заглохла и заскользила назад. Она увлекла за собой солдат, помогавших ей бурлацким способом преодолеть трудный участок. Свернуть нам было некуда. В этих условиях совершенно непонятной показалась команда командира подразделения, обеспечивавшего движение на этом участке.

— Бросай веревку! — крикнул он.

Тяжелогруженый автомобиль заскользил еще быстрее. Сержант схватил освободившийся конец и бросился вперед за машиной. Он бежал крупными прыжками, падал, кувыркался и снова бежал, рискуя сломать себе шею: Догнав автомобиль, он схватился за дерево, обмотал вокруг его ствола веревку и уперся ногами.

«Если дерево не выдержит, тут ему и конец». Все замерли. Какое-то мгновение показалось вечностью. Удар! Веревка лопнула, машину развернуло боком. Она перевернулась и, зацепившись за другой ствол, остановилась.

Мы подошли к смельчаку. Оказалось, что это сержант Поливанов. Кто-то из офицеров дружески хлопнул его по плечу.

— Молодец! Сработал в силу ордена «Славы» всех трех степеней сразу.

Лицо Поливанова исказилось от боли.

— Расстегните гимнастерку. Впрочем, не надо.

Я увидел, что спина бойца была темной от крови и грязи.

— Сейчас же отправляйтесь в госпиталь.

— Товарищ командующий, — взмолился сержант, — я ведь здоров. Прошу не отправлять меня в госпиталь.

— Раны чистые, свежие и при своевременном лечении вы быстро вернетесь в строй, — сказал я. — Если запустите — они загноятся.

— Разрешите лечь в госпиталь после боя за Жэхэ?

В своей непосредственности и горячности он был прекрасен, этот храбрый воин.

Товарищи с трудом уговорили Поливанова сесть в санитарную летучку…

На перевале Наньболоколян крупных сил противника не оказалось. Видимо, сказывалась потеря управления, отсутствие ясного представления об обстановке и начавшаяся паника. Что же, теперь все зависело от нас самих. Возникли благоприятные условия для атаки города с разных направлений. Но удары должны быть предельно дерзкими, сильными и согласованными. Иначе более чем десятитысячный гарнизон Жэхэ успеет занять выгодные рубежи по хребту Гуанженьмин, в трех километрах от города, привести в боевую готовность крепость севернее его. И тогда бои могут принять затяжной, тяжелый характер. Этого допустить нельзя.

Еще раз уточняю задачи и согласовываю по времени и пространству дальнейшие действия конных, танковых, мотомеханизированных частей, поддерживающей артиллерии и авиации.

Атаку назначил на рассвете 19 августа одновременно первыми эшелонами обоих направлений. Чтобы сохранить внезапность, мы отказались от артиллерийской подготовки. Артиллерии предстояло наступать в боевых порядках и уничтожать обнаруженные очаги сопротивления противника. Часть сил должна была заранее обойти город с юга, юго-востока и отрезать пути отхода на Пекин и к Ляодунскому заливу.

Мы уже знали, что под ударами войск Забайкальского фронта 44-я японская армия генерал-лейтенанта Хонго и 30-я армия генерал-лейтенанта Яда распались на изолированные группировки, потеряли управление и связь В их соединениях царили хаос и паника. На всем протяжении фронта к 18 августа советские войска вышли к железнодорожной магистрали Бэйпин-Чанчунь, а ударная сила главной группировки фронта — 6-я гвардейская танковая армия— вырвалась на подступы к Мукдену и Чанчуню. Левое крыло фронта находилось на подступах к городу Цицикару. В этот день капитулировал, наконец, гарнизон Хайларского укрепрайона. Колонну в 2200 пленных возглавили 80 офицеров[25].

Позже мне стало известно, что в тот же день командующий 1-м Дальневосточным фронтом Маршал Советского Союза К. А. Мерецков высадил в районе Харбина воздушный десант. Это была дерзкая операция. Здесь был захвачен в плен начальник штаба Квантунской армии генерал-лейтенант Хата с группой генералов и офицеров. Десантники заняли в городе здания японской миссии, жандармерии, полицейского управления, а затем захватили все важнейшие объекты. Одновременно в город ворвался сильный подвижный отряд 1-й Краснознаменной армии.

Успешно развивалось и наступление 2-го Дальневосточного фронта. 2-я Краснознаменная армия генерал-лейтенанта танковых войск М. Ф. Терехина овладела районом Кэлочжаня, Луечжэня, а 15-я армия генерал-лейтенанта танковых войск С. К. Мамонова во взаимодействии с краснознаменной Амурской флотилией контр-адмирала Н. В. Антонова захватила на реке Сунгари важные в оперативном отношении города Цзямусы и Саньсин.

Все это говорило о том, что к 18 августа вооруженные силы японских интервентов в Маньчжурии были в значительной мере физически и морально уже разгромлены.

Командование Квантунской армии основательно запуталось в стремительно развивающейся обстановке. Оно выпустило из поля зрения многие элементы оперативного построения своих фронтов. До многих, даже крупных гарнизонов приказы доходили с большим опозданием или не доходили вовсе. Можно было надеяться, что и гарнизон Жэхэ не в курсе конкретной боевой обстановки.

Меня беспокоило главное: смогут ли 59-я советская и 8-я монгольская дивизии за ночь пройти несколько десятков километров труднейшего горного пути и на рассвете внезапно появиться перед Жэхэ?

Генерал Коркуц выслал вперед сильный передовой отряд с задачей захватить перевал Яншулин перед городом Луань-чином. После этого генералу Коркуцу предстояло частью сил обойти город с юга, овладеть железнодорожным мостом и выйти по левому берегу Луаньхэ к переправе у городской пристани. С падением Луаньчина можно было считать, что путь на Жэхэ открыт.

На ближних подступах к Жэхэ Коркуц имел в виду совершить маневр. На рубеже деревни Саньчахоу, лежащей примерно в восьми километрах западнее города, 252-й полк подполковника Осадчука должен был свернуть вправо и подойти к объекту атаки с юга, отрезав этим путь отхода противнику на Пекин, 30-му полку подполковника А. А. Ларина надо было провести такой же обход для удара с северо-запада. 129-му полку подполковника Денисова и другим частям следовало двигаться по основной магистрали и с ходу ворваться в город с запада.

Сначала все развивалось как было предусмотрено боевым распоряжением. Передовой отряд захватил пункты переправ и мост. Оставшееся у моста подразделение задержало для проверки поезд, шедший из Жэхэ в Пекин. В нем оказались губернатор города и некоторые чиновники, пытавшиеся бежать в Центральный Китай. Это еще раз подтвердило наши предположения о том, что противник, хотя и знает о наступлении советско-монгольских войск на Жэхэ, но далеко не все и лишь в общих чертах. О том же свидетельствовали и показания пленных, взятых у моста. Из допроса мы узнали, что вокруг города, и особенно на высотах севернее Жэхэ, ведутся оборонительные работы. Готовятся к эвакуации военные склады и семьи офицеров.

Из полученных данных можно было сделать вывод, что основной причиной всех мероприятий, проводимых противником, является отход 44-й японской армии под ударами главных сил Забайкальского фронта. В сложившейся обстановке упорная оборона группировки могла оказать известное влияние на ход боевых действий правого крыла Забайкальского фронта. Наша задача — не дать ей времени на развертывание, стремительным ударом уничтожить ее.

За деревней Яншуди перед нами возникла заштрихованная ливнем огромная гора. Луаньхэ повернула влево, в обход ее с северной стороны. Дорога сначала последовала за своей шумливой спутницей, но, наткнувшись на отвесные скалы, метнулась вправо и заюлила вверх к перевалу Яншулин.

С этим перевалом и городом Луаньпином, лежащим за ним, был связан успех боя за Жэхэ. Если даже генерал Никамура занял оборону на перевале Гуанженьлин, думалось мне, то войска Конно-механизированной группы могут совершить обходные маневры для удара с севера, через Баймяоцзы, и с юга, через Ню-чоуцзыгоу. Для этого, конечно, необходимо подтянуть дивизии и бригады первого эшелона, организовать внезапный и мощный штурм города, введя в бой все танковые и механизированные части и соединения, все артиллерийские и минометные стволы, а если потребуется, привлечь и авиацию 12-й воздушной армии маршала авиации С. А. Худякова (благо, в интересах Конномеханизированной группы она могла выполнить любую задачу). Все это, конечно, требовало времени, того драгоценного времени, которое с таким трудом отвоевано у врага и стихии. Кто-то из великих гроссмейстеров сказал: «Шахматная борьба — это трагедия одного темпа».

В вооруженной борьбе с японскими войсками в горах Большого Хингана мы уже имели выигрыш в темпах. Трагедия генерала Никамуры была в том, что он с каждым тактическим ходом операции терял темп. Пожалуй, он видел опасности, но ничего не мог сделать — столь стремительно и внезапно развивались боевые действия советско-монгольских войск.

Было бы преступно терять столь решающие преимущества во времени и пространстве.

Теперь можно было с твердой уверенностью сказать, что славная победа на главном Жэхэ-Пекинском направлении в оперативном смысле предопределена. Но перед нами все еще стояли серьезные и очень сложные тактические задачи. Емкость труднопроходимых горных дорог не позволяла быстро и масбированно развернуть дивизии Конно-механизированной группы. А японо-маньчжурские войска сосредоточены в районе Луаньпина, Жэхэ и несколько севернее. В самом Жэхэ стоит крупный японский гарнизон. К тому же густая сеть рек — притоков Луаньхэ, охватывающая значительное пространство вокруг города, узкие ущелья и другие горные дефиле, на дне которых лежат дороги, подходящие к Жэхэ, целая система перевалов — все это создавало противнику прекрасные условия для обеспечения широко разветвленной, гибкой и устойчивой обороны.

В этих условиях было бы лучше с ходу ворваться в Жэхэ силами передовых отрядов от дивизий первого эшелона — 252-м советским и 23-м монгольским усиленными полками.

Затем нанести удар и главными силами группы.

На перевале Яншулин мы остановились. Кое-где сквозь огромные клочья черных туч уже просматривалось серое небо. Кто-то патетически произнес:

— Да здравствует свет, да скроется тьма!

— Чем лучше погода, тем хуже для нас, — ответил ему какой-то реалист.

Действительно, наступление хорошей погоды не предвещало нам ничего хорошего. Части Жэхэйского и других гарнизонов могли своевременно развернуться, занять оборонительные позиции, и тогда кровопролитного боя не избежать.

Минут через пять позади раздался натужный рев моторов. Вскоре подъехали радиостанции, телеграфный кросс, артиллерийские орудия и замыкающие виллисы с офицерами связи.

Дождь стихал. На рассвете главные силы 59-й дивизии находились на ближних подступах к перевалу и городу Жэхэ.

На подходе к городу была и 8-я монгольская дивизия. Одсурэн докладывал: за последние сутки непрерывного и очень напряженного наступления по долине реки Иматухэ передовые части разгромили гарнизоны в Цэньцзятуни, Налаинцзы и в полночь атаковали город Луньхуа.

В донесении о взятии этого города говорилось, что противник, застигнутый врасплох внезапными действиями наг ших передовых частей, сильного сопротивления не оказал, бросил боевую технику и продолжал поспешно отходить в южном направлении. Захвачены склады боеприпасов, горюче-смазочных веществ и автомобильный парк.

Полковник Одсурэн отмечал смелое и решительное руководство боем командира 23-го полка офицера Ч. Дугаржаво, дерзкие и предприимчивые действия взвода разведчиков под командованием офицера Бадама и самоотверженную работу взвода связистов товарища Сугара.

Мое внимание привлекло также любопытное донесение политотдела 8-й кавалерийской дивизии, присланное мне товарищем Цеденбалом. В период наступательных боев в горах Большого Хингана, говорится в этом политдонесении, в частях дивизии работал 241 агитатор. Отлично проявили себя члены партии бойцы Шаравданзан, Энхэ, Тувансурэн, Амга и другие. Например, агитатор 2-го эскадрона боец Шаравданзан по своей инициативе проводил беседы в соответствии с конкретно сложившейся обстановкой на темы: «Обязанность воина при подъемах на перевалах и спусках с них», «Как преодолевать водные преграды в горах в ливневую дождливую погоду», «Как беречь своего боевого коня», «Как сберегать и применять оружие в горах» и так далее. Такие конкретные беседы вызывали большой интерес и приносили значительную пользу[26].

Конечно же, товарищ Цеденбал был прав, уделяя при организации партийно-политической работы главное внимание ее массовости, конкретности и непрерывности ведения в боевой обстановке.

В городе Луньхуа части 8-й кавалерийской дивизии привели себя в порядок и в три часа ночи возобновили наступление. К моменту, когда мне докладывали обстановку, сложившуюся на вспомогательном направлении, дивизия, преодолев тяжелый переход Синлунцинь, овладела крупным селом Шибалитай. До Жэхэ оставалось около пятидесяти километров труднейшего горного пути.

Стало ясно, что передовые отряды 8-й и 59-й кавалерийских дивизий подойдут к Жэхэ несколько разновременно. К этому времени наиболее успешно действовал 252-й усиленный полк. У нас, конечно, и в данной обстановке имелись важнейшие тактические преимущества. Равномерность ударов по Жэхэ с разных направлений с быстрым направлением усилий из глубины — все это давало свои выгоды. Тем более, что подходящие дивизии и бригады мы могли вводить в бой, сообразуясь с конкретно сложившейся боевой обстановкой.

Дивизии второго эшелона Конно-механизированной группы в это необычайно напряженное грозовое утро делали невероятные усилия, чтобы сократить время выхода на подступы к Жэхэ. Но в данный момент стремительный бросок даже одного-двух передовых усиленных полков мог дать хорошие тактические результаты.

Это во многом зависело от того, сколь успешно будет взят город Луаньпин. В боевом распоряжении внимание генерала Коркуца обращалось на то, чтобы ни один офицер и солдат 2-й маньчжурской бригады не ушел из Луаньпина на Жэхэ. Чтобы перехватить пути отхода противника, Евгений Леонидович направил в обход города с юга передовой полк и поставил ему задачу частью сил захватить узкоколейный железнодорожный мост у деревни Инцзяинцзы и мост на восточной окраине города. Главными силами полк должен был ворваться в город с тыла.

Увлекаемый предстоящими событиями, я то и дело поторапливал шофера сержанта Короля. Дорога значительно улучшилась, и наша маленькая колонна передового командного пункта быстро приближалась к Луаньпину. Справа и слева тянулись крутые безлесные скаты гор, с которых все еще мчались бурные потоки воды.

У небольшой деревни с монастырем, прижавшимся к обрыву, горы раздвинулись, и впереди показался Луаньпин. Встретившая нас офицерская разведка сообщила, что в городе идет разоружение маньчжурского гарнизона. Некоторые его подразделения отошли по горной тропе на юг.

Из краткого доклада о ходе боя мне стало понятно, что внезапность должна и на этот раз обеспечить нам решающие тактические и психологические преимущества, при которых можно захватить Жэхэ даже частью своих сил. Отказываться от такой возможности грешно, хотя в этом, конечно, была солидная толика риска. Ведь в городе, напомню, располагается гарнизон, насчитывающий свыше десяти тысяч свежих японских войск.

Луаньпин, через который мы проехали, не задерживаясь, производил впечатление большой деревни. Река Луаньхэ уходит здесь к югу в обход горного массива, а дорога продолжает свой путь через перевал Гуанженьлин — последний перед Жэхэ. Где-то на его восточном склоне и развернем передовой командно-наблюдательный пункт, подумалось мне, и я снова поторопил шофера. Неожиданно сквозь разрыв туч на склон горы упал и скользнул на дорогу пологий сноп солнечных лучей. Я приоткрыл дверцу автомобиля и выглянул. По небу метались серые клочковатые тучи. Далеко впереди над перевалом светился горизонт. Дождь заканчивался.

— Нажимай, Сергей, надо догнать передовой отряд. — Шофер выжимал из виллиса скорость, при этом не забывал следить, чтобы машины с автоматчиками, радиостанцией и офицерами связи не отставали от нас.

Миновали деревню Санчакоу, затем дорогу, идущую на юг, и начали подниматься на перевал Гуанженьлин. Где же передовой отряд? Жестом останавливаю машину.

— Передай Васильеву и Шведову — пусть проедут вперед, догонят передовой отряд и уточнят обстановку.

Капитан Семенидо побежал выполнять приказание.

Через некоторое время после отъезда офицеров мы тронулись на перевал. Он был куда более полог и освоен, чем те, которые мы преодолели раньше. Здесь даже проходила узкоколейка.

Поднявшись на вершину, мы увидели подразделение хорошо вооруженных солдат в форме войск Маньчжоу-Го. В их окружении стояли в кузове виллиса Васильев и Шведов. Маньчжурские солдаты возбуждены и энергично жестикулируют. Но это не тот случай, когда какая-то из сторон находится в плену. Наши машины со скрипом тормозов останавливаются возле «собеседников». Майор Васильев докладывает:

— Эти солдаты ушли из Жэхэ, чтобы влиться в подходящие с юга части Ди ба лу цзюнь[27] или какой-нибудь отряд «красных пик». Они только что поднялись на перевал, на нашего передового отряда не видели.

— Из них жто-нибудь понимает по-русски?

— Да, вот этот, — Васильев указал на пожилого солдата. Солдат понял и объяснил, что он в начале двадцатых годов работал на пароходе «Амгунь», принадлежавшем предпринимателям общества Амурского пароходства. Кстати, в Маньчжурии многие сами когда-то жили в России или имели там родственников. Сопровождая свои пояснения энергичной жестикуляцией, китайцы объяснили нам, что «русский солдат на дологе нету, японски солдат на дологе нету. Не велишь? Ходи сама смогли». По их словам, в городе ходят слухи о подходе советских войск, но никто не подозревает, что они находятся столь близко к Жэхэ.

Все эти сведения требовали тщательной проверки. Но у нас не было для этого времени. Если передовой отряд ворвался в город, следовало принимать меры для быстрого наращивания усилий; если же… И вот тут меня осенила догадка: возможно, передовой отряд двинулся в обход города с юга, получив новое боевое распоряжение командира дивизии? Чтобы уточнить обстановку, надо немедленно выдвинуться непосредственно к городу. Можно было, конечно, послать для этой цели кого-либо из офицеров. Но ждать его возвращения и терять время — излишняя роскошь, которую нельзя себе позволить.

Машины ехали быстро, но мне казалось, что время тянется невыразимо медленно. Слева остался монастырь, справа за нами виднелась узкоколейка. Склоны горы постепенно раздвигались, открывая перед нами панораму Жэхэ. Я внимательно всматривался в очертания освещенного утренними лучами незнакомого китайского города. На переднем плане — снова стоящий у дороги монастырь (просто удивительно, сколько их здесь!), от него тянется загнутая вправо улица, к ней примыкает железнодорожная станция. Левее дороги от жилого массива километра на два возвышается крепостная стена. Потом она поворачивает на восток. Внешне все спокойно. Значит, передовые отряды в город не вошли. Видимо, они действительно совершают обходные маневры с юга и с других направлений, чтобы перехватить шоссейную и железную дороги и отрезать этим пути отхода Жэхэйской группировки на Пекин и на восток к морю.

Обстановка в связи с этим могла в любой момент резка обостриться. Поднятый по боевой тревоге гарнизон Жэхэ, и бригады, дислоцирующиеся в близлежащих населенных пунктах, могли в случае неудачно сложившегося для них боя предпринять попытку уйти на соединение с Северным фронтом японских войск в Китае, то есть на Пекин, либо двинуться на Ляодунский полуостров.

Надо было что-то немедленно предпринять. Но что? Главные силы 59-й кавалерийской дивизии могли подойти к Жэхэ лишь через час-два. Вот, если бы можно было упредить полковника Никамуру и не дать ему поднять по тревоге дивизию. Но как это сделать? Послать в город парламентеров? Нет! Ведь продолжает же фанатично драться гарнизон Хайларского укрепрайона в полосе наступления 36-й армии. А Калганский укрепрайон?.. Я невольно взглянул на часы: вот уже два часа длится штурм укреплений перед Великой китайской стеной. Кто может дать гарантию, что приведенный в боевую готовность гарнизон Жэхэ не проявит такого же безрассудства и не вступит в яростную борьбу с нами?

А что если самому заявиться в штаб японского гарнизона и продиктовать условия капитуляции? Ведь именно во время наших переговоров Никамуре доложат о том, что дороги на Пекин и к морю перерезаны, что с запада к городу подошли крупные силы советских войск. Об этом мы могли позаботиться и сами. Ведь у нас под руками в плену целое подразделение вражеских солдат. Мне казалось, что это, пожалуй, наиболее верный путь принудить Никамуру к капитуляции.

Офицерам связи были отданы необходимые распоряжения, и мы двинулись в город. Теперь многое зависело от того, насколько быстро, без задержек проскочим к штабу.

Несколько наших автомашин плотной колонной, на большой скорости пронеслись мимо монастыря. Слева замелькали редкие улицы с огородами, на которых уже виднелись согнутые черные спины землеробов. Под колеса остервенело бросались собаки. Прохожие удивленно таращили глаза. Кто-то, испугавшись, спешил скрыться во дворе, кто-то, разобравшись, в чем дело, приветливо махал руками. При въезде на одну из центральных улиц я увидел впереди японский патруль.

— Возле них остановись.

— Может, не надо? — буркнул мне в ответ сержант Король, — но, не получив ответа, повторил приказ — Есть остановиться,

Почти не сбавляя скорости, шофер выключил сцепление и нажал на тормозную педаль. Машина с диким визгом остановилась. Другие автомобили остановились так, что перекрыли улицу. Сообразив, в чем дело, японцы опешили. Капитан Семенидо с переводчиком подбежал к ним и потащил в машину, объясняя на ходу, что от них требуется указать наикратчайшую дорогу в штаб дивизии.

Не успели мы тронуться, из двора выскочили два наших солдата.

— Стойте! — крикнул один из них и, подбежав, доложил — Товарищ командующий, в городе японские части. Они в крепости на северной окраине. Наши дивизионные разведчики проникли в центральную часть города. Штаб японцев расположен на площади у крепостной стены и частью в крепости.

— Передайте командиру разведгруппы: немедленно прибыть к этому штабу. Я буду там. Действовать в зависимости от конкретно сложившейся обстановки.

Разведчики крикнули «есть» и стремглав бросились назад.

И снова перед глазами мелькают, словно быстро сменяющиеся кадры фильма, отдельные моменты жизни чужого города. Мое зрение невольно фиксирует вереницу женщин с плетеными корзинами на голове, наполненными бельем. Какой-то толстяк в длинном черном халате поднимает ребристую цинковую штору, прикрывающую дверь магазина. На одной из улиц нам повстречался молоденький стройный офицер. Он шел нетвердой походкой прогулявшего ночь кутилы и бойким голосом пел бравурную песню. Завидев наши машины, он довольно четко приветствовал нас и тут же, придерживаясь за перила, стал спускаться в подвальное кабаре.

— Пошел добавить, — констатировал майор Шведов.

Штаб гарнизона находился в здании китайской архитектуры, увенчанном черепичной крышей с загнутыми вверх углами. У входа стояли часовые.

Мы остановились. Автоматчики намеревались выскочить из машины. Но я жестом остановил их, тихо приказал:

— Всем оставаться на местах!

Конечно, можно было ворваться в штаб, пленить офицеров и продиктовать условия капитуляции гарнизона. Но при этом непременно возникнет стрельба, которая может встревожить войска, находившиеся в городе и, главным образом, в крепости. Мне казалось, что лучше провести психологическую атаку против командования японского гарнизона.

— Майор Шведов и капитан Семенидо, вызовите старшего японского начальника.

Шведов и Семенидо направились было к зданию. Но оттуда показалась группа офицеров во главе с коротконогим крепышом, холеное лицо которого украшало пенсне.

Выйдя из машины, я принял позу человека, ожидавшего доклада, и строго посмотрел на коротконогого. Тот блеснул стеклышками пенсне вправо, влево и, встретив мой взгляд, направился ко мне. По глазам было видно, что японец растерян и плохо владеет собой.

«Нужно заставить его заговорить первым. Пока будет докладывать, лучше почувствует, кто хозяин положения». Но японец остановился передо мной, не проронив ни слова.

«Молчишь? — зло подумал я. — Если ты, самурайская твоя душа, немедленно не заговоришь, то твое молчание будет уже молчанием мертвеца!»

К моему великому удовлетворению, японец правильно понял мое состояние и мысли. Он быстро, сбивчиво залопотал.

— Я полковник, командир дивизии. Что вам угодно? — дословно передал наш переводчик.

— Перед вами представитель советского командования. Предлагаю принять условия безоговорочной капитуляции. Сопротивление бесполезно. Город окружен войсками Забайкальского фронта.

— Но… — полковник не успел договорить фразу, как подошел еще один офицер. Он оказался представителем генерального штаба. По мере того, как переводчик объяснял ему смысл моих требований, глаза генштабиста округлялись. Он попросил две недели для доклада командующему 44-й армии генералу Хонго и последующего согласования вопроса с главнокомандующим и императором.

— А известно ли вам, что пятнадцатого августа пал кабинет Судзуки? — спросил я. — Военный министр Анами, член высшего военного совета генерал Иосио Синодзука и другие покончили жизнь самоубийством. Вам не с кем согласовывать вопрос о капитуляции.

— Но император… — глухо пробормотал генштабист.

На лицах японских офицеров отражалась напряженная внутренняя борьба. Кто знает, на что могут решиться с отчаяния эти двое? В их взглядах нет еще той обреченности, которая неминуемо предшествует сдаче врага на милость победителя. Они скорее просто ошеломлены нашими внезапными, дерзкими и стремительными действиями.

— Если вы не согласитесь на немедленную капитуляцию, — предупредил я, — через два часа вступит в силу мой приказ, и советско-монгольские войска начнут штурм города. Тогда уже никто не сможет поручиться за вашу жизнь, жизнь ваших подчиненных, за судьбу их семей, живущих в Жэхэ.

По лицу гештабиста скользнула ироническая улыбка. Он решительно шагнул вперед, как бы отстраняя этим командира дивизии от решения судьбы гарнизона, и хотел что-то сказать. Слова его, будь они сказаны, не предвещали бы, конечно, для нас ничего приятного. Но открыв рот, генштабист поперхнулся и в следующее мгновение столь же энергично попятился назад. За моей спиной послышался шум автомобилей. Поняв, в чем дело, я произнес тоном, выносящим приговор:

— У нас в народе говорят, господин полковник: «Если враг не сдается, его уничтожают!» Вы должны принять решение о капитуляции немедленно или это сделает за вас уже другой, более разумный офицер.

В этот момент к нам подъехала артиллерийская батарея капитана Рагулина и невесть откуда появившаяся машина гвардейских минометов «катюша». Сообразительный комбат бойко доложил, что все пути отхода из Жэхэ перерезаны отборными передовыми отрядами, главные силы сосредоточились для штурма города в исходных районах на обратных скатах высот. Он жестом указал на прилегающие к городу горы.

Как потом выяснилось, дороги на Пекин к этому моменту действительно были перерезаны нашими передовыми частями. Во всяком случае, при этом сообщении полковник Никамура растерянно взглянул на генштабиста и, убедившись, что тот уже утратил качества представителя вышестоящего штаба, заявил:

— Хоросо, обстоятельства вынуздают меня покориться… Но я могу срозить орузие при непременном соблюдению двух моментов. Во-первых, усровия капитуряции долзны быть почетными, а офицерам сохранены мечи и привирегии. Во-вторых, переговоры с васей стороны мозет вести только военачарник, равный мне по званию и по дорзности или высе меня. Вы понимаете, что, есри я сдам город офицеру, стояссему по порозению низе меня, то вечный позор рязет на меня, моих родственников и потомков.

— Что касается первого требования, то соблюдения его гарантировать не могу. Единственное, что обещаю, — сохранить всем жизнь. Относительно второго условия можете не беспокоиться — перед вами генерал-полковник Советской Армии Плиев.

Надо было видеть, как генштабист вдруг весь подтянулся, вроде бы внутренне «спружинил».

— Мы васа знаем, васа превосходительство, — прошелестел он и, сложив ладони у груди, зашипел. По этике японской аристократии такое шипение означало, как мне пояснили, подобострастие и готовность к услугам.

— Тем лучше, — я с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться. — Через два часа вы подготовите войска гарнизона к сдаче в плен, а ваши парламентеры прибудут к монастырю.

— Хоросо, васа превосходительство, — и полковник снова зашипел.

Мы сели в машину и выехали из Жэхэ на свой командный пункт тем же путем, каким прибыли.

Беспокоясь за передовые отряды, я направил офицера связи с автоматчиками на южную окраину Жэхэ и в другие пункты. Выяснилось, что передовой отряд 59-й кавалерийской дивизии перед выходом к городу свернул вправо. Он готов ворваться в Жэхэ с юга и ждет только сигнала.

О своем маневре командир передового отряда доложил в боевом донесении командиру дивизии. Но оперативная группа к тому времени уже проскочила со мной вперед. В этом, пожалуй, был виноват я сам. Что поделаешь, на войне всякое бывает.

Теперь мы уже не должны были маскировать свои действия. Наоборот, следовало широко демонстрировать наступление крупных сил советско-монгольских войск на непосредственных подступах к Жэхэ с Запада, Севера и Юга. К этому времени главные силы 59-й советской кавалерийской дивизии подошли и развернули боевые порядки на восточных склонах высот, прилегающих непосредственно к городу. Передовой отряд 8-й монгольской кавалерийской дивизии также развернулся на подступах к Жэхэ с севера.

Южнее Жэхэ полк подполковника Осадчука, захватив мост через реку Луаньхэ, задержал колонну автомашин, в которых ехали китайские власти провинции Жэхэ во главе с губернатором, а также семьи японских офицеров. После того как мы сообщили об этом командованию гарнизона и предоставили возможность убедиться в достоверности сведений, Никамура поспешил прислать парламентеров. Переговоры закончились довольно скоро. Части гарнизона приступили к выполнению условий капитуляции.

В город вступили части 59-й советской кавалерийской дивизии. И каково было мое удивление и радость, когда я узнал, что с севера в город вошел усиленный передовой отряд 8-й монгольской кавалерийской дивизии во главе с командиром 23-го полка майором Ч. Дугаржавом! Дугаржав и несколько десятков его воинов совершили поистине чудо, преодолев за одну ночь расстояние от Луньхуа до Жэхэ, и смело ворвались в город, хотя разведчики, возглавляемые секретарем ревсомольской ячейки Э. Лувсанбалданом и старшиной Намжима, доложили ему, что у подножия горы перед городом подразделения японских солдат ведут оборонительные работы. Я еще раз убедился в том, что наши монгольские братья — надежные боевые соратники!

Разговор с японским полковником показал, что хотя командование 44-й японской армии и знало о нашем наступлении через пустыню Гоби, но не было своевременно осведомлено о конкретной обстановке. Во всяком случае, штаб армии плохо управлял своими войсками и информировал их. Не поступало необходимых сведений ни из штаба 3-го фронта, ни из штаба Квантунской армии. Видно, кое-кто из больших японских чинов всерьез продолжал считать это направление почти непроходимым в период сезонных ливневых дождей.

Узнав о падении Долоннора, в Жэхэ посчитали, что советско-монгольские войска осуществили наступление с севера со стороны Цзинпэна. Выход наших войск непосредстственно к Жэхэ ожидался не так скоро.

К вечеру мы заняли радиоцентр, телеграф, телефонную станцию, вокзал, банки, тюрьму и другие важные объекты. Нам достались многочисленные склады и, что особенно важно, запасы горюче-смазочных материалов.

Крепость, в которой располагались японские части, опоясывала четырехметровая стена с бойницами. Там были оборудованы взлетные площадки, казармы, склады вооружения, боеприпасов и продовольствия и другие. Словом, она была хорошо подготовлена к обороне.

Когда штаб группы разместился в японском военном городке, поблизости от крепости, мне показали найденную в штабе японскую географическую карту. Территория нашей Родины вплоть до Уральского хребта была окрашена в тот же голубой цвет, что и японские острова. Надпись гласила: «Великая западная колония Японской империи»!..

Ночь в городе прошла неспокойно. С наступлением темноты несколько еще не разоруженных подразделений обстреляли и наши позиции с восточной части города и в некоторых других местах. То там, то здесь происходили запоздалые «вспышки воинской доблести» небольших групп и подразделений, просочившихся из крепости; дело доходило даже до применения артиллерии прямой наводки. К утру все сопротивлявшиеся подразделения были пленены или уничтожены. Кое-кто из неудачливых вояк попытался вернуться в крепость, но никто из них не решился уйти в горы. Горький опыт войны в Китае подсказывал, что это опасно. Партизаны не только уничтожали мелкие подразделения, но и нападали на крупные части.

Наконец, генерал Коркуц доложил, что весь гарнизон разоружен. В плен сдалось 8136 солдат и офицеров. В качестве трофеев нашим войскам досталось 9126 винтовок, 81 легкий пулемет, 42 тяжелых пулемета, 15 минометов, подразделение танков, 300 автомашин, несколько миллионов патронов, 42 склада и много другого военного имущества[28].

По этим цифрам можно судить, какие крупные запасы создавали японцы в крепости и в городе. Они рассчитывали выдержать длительную осаду в отрыве от внешнего мира. А на худой конец за мощными стенами можно было укрыться и от гнева порабощенного ими китайского народа. Но крепость волей военной судьбы пала без боя.

Овладение городом Жэхэ имело большое оперативностратегическое значение. Оно открывало путь к Пекину и на побережье. А с выходом советско-монгольских войск к Ляодунскому заливу оказывались отрезанными все японские соединения, действовавшие в Северном Китае.

Этот день был насыщен важными событиями, оказавшими решающее влияние на дальнейший ход боевых действий в Маньчжурии. К тому времени в центре Забайкальского фронта 6-я гвардейская танковая армия овладела городами Чжанту, Синьминем, Ляошанем и вышла на подступы к Чанчуню. Возникшая угроза вынудила часть штаба Квантунской армии передислоцироваться из Чанчуня в Мукден.

Ровно в 13. 00 над Мукденом появились десантные самолеты в сопровождении истребителей. В них находилось 225 автоматчиков. В одном из самолетов находился особоуполномоченный генерал-майор А. Д. Притула — начальник политотдела штаба Забайкальского фронта.

Накануне по аэродрому нашей авиацией был нанесен мощный бомбо-штурмовой удар, а над городом сброшены сотни тысяч листовок.

Истребители пронеслись на бреющем полете над аэродромом и взмыли вверх. Тем временем транспортные самолеты пошли на посадку. В 13 часов 15 минут приземлился первый. Вслед за ним садятся остальные самолеты. Автоматчики решительно атакуют аэродромные объекты и занимают их. В этот момент из ангар вырываются пять японских истребителей и взмывают в воздух. Они делают над аэродромом круг и почти вертикально устремляются к земле. Почти в центре аэродромного поля один за другим врезаются в землю. Так своеобразно и бесславно японские летчики покончили жизнь самоубийством.

Для полноты событий, которые произошли в Мукдене, мне хочется рассказать и о том, что теперь уже известно, но недостаточно широко. В одном из помещений аэродрома был обнаружен император Маньчжурии Пу-И. Он сразу же попросил, чтобы его не передавали в руки японского командования. Как оказалось, с началом войны командующий Квантунской армией получил высочайшее повеление отправить императора в Японию. После неудачной попытки провезти его через порты Северной Кореи он был доставлен в Мукден и здесь ожидал самолета на Токио. В плен попала вся свита императора и начальник гарнизона города Мукдена генерал-лейтенант Конго.

С аэродрома генерал Притула в сопровождении офицеров и автоматчиков поехал через ликующий город в штаб 3-го японского фронта. Здесь командующий генерал Усироку Дзюн принял условия капитуляции. В Мукдене войсками Забайкальского фронта были освобождены военнопленные американцы и англичане, находившиеся в японском лагере. Среди них оказалось много офицеров и генералов, занимавших крупные военные посты в ходе второй мировой войны.

Сорока пятью минутами позже на Чанчунском аэродроме приземлился десантный отряд численностью 200 человек. Вслед за тем над городом появился самолет, эскортируемый четырьмя истребителями. В нем находился представитель военного совета Забайкальского фронта полковник Артеменко. Вскоре после его приземления на аэродром прибыл заместитель начальника штаба Квантунской армии генерал-майор Мацумура.

Полковник Артеменко передал представителям вражеского командования требования о выводе войск из городов и подготовке к сдаче их в плен.

Узловым событием 19 августа была встреча Главкома советских войск на Дальнем Востоке Маршала Советского Союза А. М. Василевского с начальником штаба Квантунской армии генерал-лейтенантом Хата, японским консулом в Харбине Миякава и начальником 1-го отдела штаба Квантунской армии подполковником Сидзима. С нашей стороны присутствовали Маршал Советского Союза К. А. Мерецков, главный маршал авиации А. А. Новиков, член Военного совета генерал-полковник Т. Ф. Штыков и другие.

Переговоры, продолжавшиеся несколько часов, состоялись в лесном домике неподалеку от советско-маньчжурской границы. Японцы приняли безоговорочную капитуляцию. Были уточнены места разоружения и сдачи в плен каждой армии и каждой дивизии, установлен порядок передачи складов с вооружением и стратегическим сырьем.

Однако переговоры еще не означали конца войны. Боевые действия на полях Маньчжурии продолжались. Если главным силам Забайкальского фронта предстояло выйти на побережье Ляодунского залива, освободить одноименный полуостров и города. Порт-Артур, Дальний (Дайрэн), то перед Конно-механизированной группой стояла не менее сложная задача — развивать наступление в общем направлении на Пекин. Это наступление открывало перед нами перспективу установить взаимодействие с частями 8-й народно-освободительной армии Китая и разгромить Бэйпинскую группировку Северного фронта японской армии. Меня, однако, смущало-следующее обстоятельство. Между Советским Союзом и Китаем еще 14 августа был заключен договор, устанавливающий традиционные дружественные отношения «путем союза и добрососедского послевоенного сотрудничества». Но чанкайшистские правители, извращая некоторые статьи договора, утверждали, будто СССР взял на себя обязательства помогать правительству Чан Кай-Ши в его борьбе против народно-освободительного движения в Китае. Это, разумеется, несусветная чушь. Более того, сам Чан Кай-Ши, как стало позже известно, вел двойную игру. Через своего представителя он передал японскому генералу Иману дополнительные условия капитуляции, в соответствии с которыми японские войска должны были до передачи оружия гоминдановским частям вести боевые действия против Народно-революционной армии.

Продолжая наступление на Пекин, мы попадали в атмосферу сложной военно-политической борьбы. Ведь за занятие любых пунктов не гоминдановцами, как говорилось во втором пункте условий капитуляции, предъявленных Чан Кай-Ши японцам, ответственность несли японские войска, которые обязаны освободить эти пункты и передать их нашим войскам[29] (то есть чанкайшистам. — И. П.). Это значило, что действия Конно-механизированной группы правительство Чан-Кай-Ши могло оценить, как вторжение в страну, с которой заключен договор в духе дружественных отношений.

Что делать? Собственно, такого вопроса передо мной тогда не стояло. Решение продолжать наступление было продиктовано, главным образом, следующими мотивами: к югу от Жэхэ продолжали существовать и вести боевые действия японские дивизии. Они оказывали серьезное сопротивление армии Чжу Дэ. Используя это обстоятельство, Чан Кай-Ши даже предпринял попытку организовать контрнаступление против 8-й китайской Красной армии. Однако в результате ряда сильных ударов гоминдановцы вновь потерпели поражение. Помнится, к нам прибыл командующий 12-й гоминдановской армией генерал Фудзо-И и обратился с просьбой, чтобы мы воздействовали на Чжу Дэ, который, как он выразился, «потеснил мои корпуса на 20–30 километров и наносит удары по тылам».

— Мне поручено заявить, — ответил Фудзо-И наш представитель, — что советские войска ведут боевые действия только против оккупационных армий империалистической Японии. Во внутренние дела Китая мы не вмешиваемся.

Можно было бы спросить у генерала Фудзо-Й, почему он не выдвигает предложений по совместному разоружению японских гарнизонов. Но нам было совершенно ясно, что между гоминданом и японцами существует прямой военнополитический сговор. Словом, военная и политическая атмосфера в районе боевых действий Конно-механизированной группы была весьма сложной и крайне напряженной. В этих условиях главным для нас было продолжать наступательную операцию с целью полного разгрома японских оккупантов. Мы не могли прекращать боевые действия до тех пор, пока они на деле не сложат оружия.

Для дальнейшего наступления на Пекин мы могли использовать дорожное направление: Жэхэ, Аньцзятунь, Губэйкоу, Миюнь, Пекин. Поэтому 5-я монгольская кавалерийская дивизия с утра 20 августа из-под Луанчина начала выдвигаться к Аньцзятуню. Недалеко от этого города в стороне от дороги действовала 6-я кавалерийская дивизия. Обе эти дивизии во взаимодействии с советскими танковыми, артиллерийскими, инженерно-саперными и другими частями начали выдвижение в исходные районы для дальнейшего наступления. Они должны были составить первый эшелон Конно-механизированной группы. Наступление на Пекин назначалось на утро 21 августа.

Еще в ходе наступления на Жэхэ мы деятельно готовились к дальнейшему этапу операции на Жэхэ-Пекинском и Калган-Пекинском направлениях. Вечером, накануне возобновления наступления, когда все было уже готово, я с группой офицеров выехал в деревню Инфан, стоящую на повороте дороги к югу. Километрах в двенадцати от нее находился город Аньцзятунь. Здесь мы намеревались разместить штаб Конно-механизированной группы на первом этапе операции до выхода к Великой китайской стене и овладения городом Губэйкоу.

Наши вездесущие разведчики установили, что в Аньцзя-туне располагается не очень большой, но по-боевому настроенный гарнизон численностью в несколько сот активных бойцов, а в Губэйкоу — пехотная бригада японцев. Полковник Никамура этих сведений не подтвердил и предположил, что там осели подразделения и части, отходившие под ударами Конно-механизированной группы с Долоннор-Жэ-хэйского направления.

Никамура дал довольно подробную информацию о дислокации японских войск по линии Датун — Пекин — Тяньцзинь. В Датуне располагались японские соединения: 118-я пехотная дивизия, две пехотные бригады и 4-й охранный отряд; в Пекине остались 3-я танковая и одна пехотная дивизии, 44-й отдельный танковый полк, юго-западнее Пекина — още одна пехотная дивизия; в Тяньцзине — 105-я учебная артиллерийская бригада; еще западнее — на станции Тангу — 8-я отдельная стрелковая бригада и другие специальные части.

Причиной того, что войск в этих районах дислокаций значительно поубавилось, было наступление 8-й народно-освободительной армии под командованием Чжу Дэ. Это наступление началось еще 11 августа и к моменту взятия нами Жэхэ и разгрома Калганского укрепрайона передовые части подходили к рубежу Датун — Пекин.

Говоря об этом, Никамура не без сожаления произнес:

— Наше поражение — это захоронение принципов «хак-ко итпу»[30]. У народов Азии должен быть покровитель, удел которого нести бремя их защиты от покорения белой расой. Теперь Азия будет растерзана тремя гигантами: Россией, Америкой и Англией.

Что-то вспомнив, он оживился и обвел рукой карту Китая:

— О, если бы моя родина успела, а вернее, сумела, завершить операцию «Чан-Кви»[31] и подвести все «углы» Азии под одну крышу…

— Вы были слишком далеки от выполнения этой непосильной задачи, чтобы говорить об этом с таким сожалением.

Полковник горячо возразил:

— 8-я армия Китая находилась на грани разгрома. Ее крупные силы под командованием генерала Чжао Вынь-цзиня были в окружении и отсчитывали последние удары своего пульса. Только наступление советской России спасло 8-ю армию от поражения.

— Следовательно, свою «крышу» японскому милитаризму приходилось возводить силой оружия, под прикрытием религиозно-мистических принципов. Ваша колониальная политика уже стоила Азии огромных людских жертв и материальных потерь.

— А зачем пришли в Китай войска вашей страны?

— Чтобы выполнить освободительную миссию и, предоставив народам право самим решать свою судьбу, уйти из Китая, — ответил я японцу.

Никамура пожал плечами:

— Такого в истории войн ещё не бывало.

— Вам этого не понять, но у вас будет время убедиться.

Сведения Никамуры не отражали, конечно, изменений, которые произошли в последние дни.

На пути в деревню Инфан мы обогнали главные силы 5-й кавалерийской дивизии и настигли передовой отряд. От Инфана начинается дорога на Пекин. Здесь мы остановились, чтобы уточнить обстановку.

Наступление развивалось успешно. Прибывший ко мне генерал Доржипалам доложил, что передовой отряд его дивизии— 28-й усиленный кавалерийский полк под командованием подполковника Эрэнцэна — уже достиг крепости города.

— Стремительно выдвигайте к городу главные силы дивизии. Если японцы не примут ультиматум, тогда артиллерийско-минометным огнем дивизии и приданных средств сокрушить противника и решительной атакой взять город.

— Город будет взят сегодня ночью, — заверил меня комдив.

— Торопитесь, у нас есть серьезный соперник. Передовой отряд 6-й кавдивизии — 15-й кавалерийский полк майора Дарамжава на ближнем подходе к городу. Полковник Цэдэндаши обещал первым ворваться в Аньцзятунь.

— Разрешите действовать? — коротко произнес Доржипалам. В глазах этого опытного и храброго генерала светилась твердая решимость.

Вместе с нашим офицером связи генерал Доржипалам выехал вперед, чтобы лично организовать штурм города.

Внезапный удар передовых отрядов уже предрешил судьбу гарнизона крепости. Около сотни пленных было захвачено на подступах к городу. А когда наступил рассвет и из крепости увидели, что вся долина заполнена наступающими войсками, поняли, очевидно, обреченность гарнизона, и над крепостной стеной был поднят белый флаг.

Генерал Доржипалам и полковник Цэдэндаши в сопровождении автоматчиков направились в крепость. Им представился молодой японский офицер штаба бригады. Оказалось, что основные силы и средства бригады занимают оборону вдоль Великой китайской стены перед городом Губэйкоу.

Захватив город Аньцзятунь, дивизии первого эшелона, сбивая и уничтожая на своем пути вражеские заслоны, продолжали стремительное наступление к границе Внутренней Монголии с Китаем, проходящей по Великой китайской стене.

Там, где река Чаохэ разрывает стену, китайцы в давние времена построили укрепленный город Губейкоу. Позднее по долине реки пролегли шоссейная и железная дороги на Пекин.

На рассвете 21 августа наш передовой командный пункт прибыл и развернулся в Аньцзятунь. Здесь ко мне явился представитель от гоминдановского генерала Шуаяо-си и вручил записку. Генерал сообщал ничего не значащие сведения о нескольких десятках китайских солдат, находящихся бог знает где, о четырехстах ящиках снарядов и двух орудиях, принадлежащих японцам. Затем с неподражаемой наивностью спрашивает: «Интересуюсь, куда вы поедете?» Иначе говоря — куда мы будем развивать наступление.

Обеспокоенность командования гоминдановских войск росла по мере нашего приближения к Великой китайской стене.

Чтобы не дать возможности противнику сосредоточить на главном Жэхэ-Пекинском направлении необходимые для обороны силы, войскам, завершившим к этому времени разгром Калганского укрепрайона, было приказано развивать стремительное наступление на город Калган и овладеть им. В случае прибытия представителей из частей 8-й народно-освободительной армии установить с ними взаимодействие.

Усиленный передовой отряд 7-й мотомеханизированной бригады возобновил наступление. Командир отряда офицер Зайсан-бумба, неотступно преследуя отходящего противника, на рассвете 22 августа вместе с советскими частями с ходу ворвался в Калган. Гарнизон охватила паника. Японские части отходили по дорогам на Хуайань и Сюаньхуа. Зайсан-бумба прежде всего освободил из тюрьмы политических заключенных и открыл двери японского военного концентрационного лагеря.

Вслед за передовым отрядом в город прибыл представитель командования Монгольской народно-революционной армии генерал-майор Эрэндо. В гостиницу, где он остановился, явились монголы и пригласили «господина монгольского генерала в резиденцию Дэ-вана».

Резиденция представляла собой хорошее кирпичное здание, построенное в стиле монастыря и обнесенное забором из обожженного кирпича.

В большом зале было собрано человек пятьсот-шестьсот монголов. При входе генерала все по местному обычаю стали на колени, устлали перед собой полы халатов и поклонились. Генерал Эрэндо жестом разрешил им встать. Из высокопоставленных лиц здесь находились министр финансов, управляющий делами и начальник отдела внешних сношений правительства Дэ-вана, а также его личный порученец.

Министр финансов поведал некоторые подробности бегства князя.

По его словам, к Дэ-вану явился японский консул и объявил, что в связи с наступлением армий объединенных наций положение Японии тяжелое, и она не сможет больше ничем помочь Внутренней Монголии.

— Хотите, — сказал он, — отступайте с нами.

Советник правительства Дэ-вана японский генерал-лейтенант предложил князю собрать членов правительства. Выступление советника было кратким.

— В сложившейся ситуации, — сказал он, — у вас возможны два решения: ехать со мной в глубь страны или оставаться на месте…

21 августа князь Дэ-ван со своими сторонниками и с семьей — женой, пятью сыновьями и дочерью — выехал поездом из Калгана в Пекин.

После сообщения министра финансов о бегстве Дэ-вана собравшиеся в зале приняли резолюцию, в которой излагалась просьба о присоединении Внутренней Монголии к Монгольской Народной республике. Эта резолюция была вручена генералу Эрэндо для передачи правительству МНР.

Несколько дней спустя в освобожденный советско-монгольскими войсками Калган вступили части 8-й народно-освободительной армии. Войска Чжу Дэ не могли в это время принять участие в операциях против японских войск, так как чанкайшисты неожиданно резко активизировали свои действия. Они атаковали войска народной армии всюду, где только возможно.

Складывалось впечатление, что японцы и гоминдановцы действовали согласованно: первые стремились остановить войска Конно-механизированной группы, а вторые — передовые части Чжу Дэ.

Перед самой Великой стеной, на перекрестке дорог, стоит деревня Бакэши. Сюда где-то в середине дня переместился наш командный пункт.

Полки обеих дивизий первого эшелона уже захватили все позиции под стенами Ваньличанчэна. Мне то и дело докладывали письма, запросы, донесения и требования гоминдановских генералов, в которых в разной форме выражалась одна мысль: «…У нас интересы общие. Поэтому мы хотим облегчить вашу задачу. Вы стойте там, где сейчас находитесь, а мы доложим, когда все сделаем». Мне хотелось спросить: что сделаете и кому доложите? Hо ответ на этот вопрос был и без того ясен.

Нам было известно, что по приказу Чан Кай-ши генерал-лейтенант Хан Ди-гун предпринял попытку выдвинуться в провинцию Жэхэ и даже захватил деревню Дагачжан. В дальнейшем он понял безнадежность своей затеи и отошел.

Генерал Доржипалам доложил мне, что его передовой отряд прорвался через линию вражеских заслонов и в данный момент ведет бой на ближайших подступах к городу и крепости Губэйкоу.

Почти одновременно к городу прорвался и передовой отряд 6-й кавалерийской дивизии. Майор Б. Дарамжав и подполковник Эрэнцэн быстро установили между собой тактическое взаимодействие и перехватили все подступы к крепости.

К середине дня части полевого заполнения были разгромлены и пленены.

В 13. 00 часов над крепостной стеной появился белый флаг.

Генерал Доржипалам с моим офицером связи направились на виллисе к крепости, а мы поднялись на Ваньличан-чэн. Губэйкоу лежал на краю широкой долины реки Чаохэ, у подножия крутобокой горы. В бинокль были хорошо видны расположенные справа перед крепостью железнодорожный вокзал и монастырь, а левее — аэродромные строения. У самой крепости автомобиль Доржипалама догнал другой виллис. Это спешил разделить с ним опасность и славу полковник Цэдэндаши.

Ворота крепости с внешней стороны были завалены землей. Автоматчйки стали разбрасывать землю, а командиры дивизий стояли и ждали. Это была весьма напряженная и далеко не безопасная сцена.,

— Полосанет из пулемета какой-нибудь смертник… Хотя бы танки подтянули, — забеспокоился полковник Чернозубенко.

Я знал, что танки стоят где-то под стенами крепости и наверняка держат на прицеле каждую бойницу перед воротами. Но теперь, пожалуй, нужна была не маскировка, а демонстрация силы. И войска начали обтекать крепость с запада по дороге.

Наконец, ворота крепости были открыты, и машины въехали в город. В штабе гарнизона наших представителей встретил уполномоченный японского соединения. Он озна-комился с содержанием ультиматума и растерянно пожал плечами.

— Я имею приказ своего командования сложить оружие и сдаться в плен только правительственным войскам Китая или США. Поскольку это ваши союзники, разрешите мне выполнить этот приказ.

Сказав это, японец, видимо, понял неуместность аргумента и для оправдания своих действий с грустным юмором произнес:

— Впрочем, если гарнизон «разбился вдребезги, подобно яшме», то не значит ли это, что бессмертный в тысячелетиях, божественный император утратил хоть мгновение своего величия и хоть иоту могущества? — он одернул свой светло-зеленый мундир и отстегнул самурайский меч — Гарнизон крепости складывает оружие.

Сдача в плен гарнизона Губэйкоу затянулась до позднего вечера. Пленных оказалось около трех тысяч человек. В наши руки попали многочисленные военные трофеи.

Прибывший в Губэйкоу генерал-лейтенант Жамьягийн Лхагвасурэн назначил временно комендантом города командира 13-го кавалерийского полка героя Монгольской Народной Республики подполковника Л. Дандара.

Наступление на Пекин продолжалось. Нарастал поток писем с просьбами, требованиями, заклинаниями остановить Конно-механизированную группу. Генерал Фудзо-И слал своих представителей и в Калган и в Губэйкоу. Побывал у нас и его порученец Чой Ви-фин. Он долго пытался узнать то, что ему не положено было знать.

— Как идут переговоры в Чуньине?[32]—не моргнув глазом, спросил он. Мы и сами не знали об этих переговорах.

Появились даже два американских летчика. Они сказали, что прибыли из Шамба через Хуху Хото и поинтересовались, каково направление и какие силы у наступающих советско-монгольских войск.

— Полномочий для переговоров с вами не имеем, — сказал он, — но нам по радио разрешено вступить с вами в переговоры с тем, чтобы быстрее и безопаснее проехать в Бэйпин.

— Там находятся японские войска, — предупредил я.

— Мы летчики. Специально спускались на территорию противника. В Укани мы были 19 августа, 24 августа прибыли в Баотоу. Мы ехали на лошадях, поездом… наконец, достигли Пиндицюаня, затем добрались до Датуна. Там мы достали машины… и вот мы здесь.

— Как вы узнали расположение советских войск?

— В Пиндицюане генерал Фудзо-И любезно сообщил нам, где можно вас встретить.

Было понятно, что это не те представители союзного командования, через которых обычно, осуществляется согласование вопросов оперативного или тактического взаимодействия с целью наилучшего выполнения боевых задач.

Не обращая внимания на переполох в стане врага и тревогу в лагере наших союзников, мы стремительно приближались к Пекину. На рассвете 22 августа передовые отряды вышли к рубежу Яньлочжуан, Шисячжань.

На этом рубеже японцы имели сильные оборонительные сооружения. Чувствовалось, что они получили от своего командования приказ задержать здесь Конно-механизированную группу. Пленные в своих показаниях отмечали, что американская авиация перебрасывает в район Пекина крупные силы Чан Кай-ши.

Действия Чан Кай-ши по мере нашего приближения к Пекину становились все более враждебными и коварными. Он подсылал к нам своих представителей, которые в ультимативной форме требовали остановить дивизии и вернуть их за Великую китайскую стену, грозили, что продолжение наступления на Пекин вызовет осложнения в советско-китайских отношениях. Гоминдановские представители игнорировали при этом тот факт, что мы помогаем китайскому народу избавиться от японской оккупации и наши действия в полной мере соответствуют советско-китайскому договору, на основании которого обе стороны обязались «вести войну против Японии до окончательной победы».

Не добившись от нас выполнения более чем странного требования — прекратить боевые действия против войск империалистической Японии, с которой моя Родина вела войну, — Чан Кай-ши пошел на прямое нарушение советско-китайского договора.

В наших руках оказался офицер, только что прибывший из Пекина. На допросе он утверждал, что японские части, расположенные южнее Великой китайской стены, получили приказ вести упорную оборону против наступающих на Пекин советско-монгольских войск и что японское командование будет нести ответственность… перед правительством Чан Кай-ши за оставление занимаемых рубежей и населенных пунктов.

Эти предательские шаги гоминдановцев мало меня беспокоили. Они лишь подсказали мне решение сосредоточить все силы Конно-механизированной группы для последнего броска на Пекин.

К большому сожалению, в это время мне была вручена краткая и лаконичная телеграмма, предписывающая остановить войска и закрепиться на достигнутых рубежах.

Затем поступил приказ командующего войсками Забайкальского фронта, запрещающий дальнейшее наступление на Пекин. Мы должны были отвести наши соединения обратно к Северу, к Великой китайской стене. Приказ был выполнен.

Признаться, приказ этот не очень-то обрадовал нас, с большим нежеланием отводили мы назад войска. До Пекина остался один «прыжок», а Конно-механизированная группа к этому времени обрела ту боевую энергию и динамичность, которые позволяли решать самые смелые задачи.

Вечером того же дня ко мне прибыл представитель командующего Шаньси-Чахар-Хэбэйским военным округом 18-й армейской группы 8-й народно-освободительной армии генерал-полковника Не Жун-чженя и вручил письмо. Командующий писал: «В разгроме Японии и в деле освобождения китайского народа Вы уже оказывали нам большую помощь, в этом мы всегда признательны Вам. Но предстоит тяжелая борьба. Реакционная группировка гоминдана, под непосредственным руководством американских империалистов, наступает на нас. Гражданская война в Китае неизбежна. Поэтому мы надеемся на вас и просим Вашу дальнейшую помощь.

В ближайшее время просим Вас передать нам все трофеи, захваченные Вашими войсками у японцев, — винтовки, пулеметы, минометы, артиллерию, боеприпасы, машины, рации и прочее военное имущество.

По приказанию главнокомандующего 8-й армией генерала Чжу Дэ я должен укреплять районы Жэхэ и Чахара. Будем дружественно сплачиваться с народами Внутренней Монголии…»[33].

Я внимательно прочел это письмо, будто перешагнул через годы в историю моей родины: гражданская война, голод, тиф, нехватка оружия.

Заметив, что я медлю с ответом, представитель обеспокоенно сказал:

— Вы — Красная Армия и мы — Красная Армия. У нас один враг. Дайте нам оружие и боеприпасы.

Мне, конечно, было понятно, что раз Чан Кай-ши и его войска ведут бои против 8-й народно-освободительной армии, то выдать оружие ее частям — значит, помочь китайскому народу.

— Мы можем выдать оружие, — сказал я представителю, акцентируя на слове «выдать». — Но вы не хуже нас знаете, где находятся склады с вооружением и боеприпасами. Мы разрешаем вам взять это оружие.

— Там стоит ваша охрана.

— Вы хотите, чтобы она помогла вам грузить?

— Мне все понятно. Благодарю вас, — обрадованно произнес представитель.

Город Жэхэ, куда мы вернулись на следующий день, выглядел по-праздничному ярко и шумливо. Всюду флаги, транспаранты, много цветов и улыбок. Люди в красных повязках на левом рукаве носят пампушки, баоцзы, подогретой вино, угощают советских и монгольских воинов. Неожиданно, где-то раздается страшный гул и треск. Уж не банда ли отчаялась наступать? Опасение оказалось напрасным. Это на радостях грохнул бравурную музыку китайский оркестр.

В штабе мне сообщили приятные новости. Войска Забайкальского фронта взяли город Порт-Артур. Воздушный десант забайкальцев возглавил заместитель командующего фронтом генерал-лейтенант В. Д. Иванов. Он был назначен представителем Военного совета для переговоров о капитуляции и разоружении порт-артурского гарнизона. Десантный отряд численностью в двести автоматчиков под командованием майора И. К. Белодеда на десяти транспортных самолетах в три часа дня поднялся с мукденского аэродрома в воздух и взял курс на юг. К ним подстроились истребители, образовав мощное прикрытие.

Часа через два десантники увидели узкую полоску земли, уходящую в море. Слева, приютившись у самой береговой кромки, лежал перетянутый ровными линиями улиц город Дальний. Самолеты прошли дальше, и через несколько минут показался Порт-Артур.

Генерал В. Д. Иванов рассказывал мне, как были взволнованы наши воины при виде легендарного города, расположенного на приморских сопках. Ведь они знали, что на этой земле вдали от Родины вершили свои подвиги чудо-богатыри порт-артурского гарнизона, на этом рейде героически сражались экипажи «Ретвизана», «Паллады», «Варяга»… Эти земли и воды окроплены кровью российского солдата и матроса.

Истребители огнем на бреющем полете разогнали японских солдат, пытавшихся организовать оборону аэродрома. И сразу вслед за ними пошли на посадку транспортные самолеты. Десантники быстро овладели аэродромными объектами и прилегающими к нему высотами.

Японцы были застигнуты врасплох.

Начальник порт-артурского гарнизона вице-адмирал Кабояси был доставлен к генералу В. Д. Иванову и сдал свой самурайский меч. Этому примеру последовали сопровождающие его офицеры командования и штаба. Представитель Военного совета благосклонно оставил адмиралу Кабояси и его окружению символы воинской чести.

23 августа под трехкратный салют из стрелкового оружия над легендарными редутами и фортами, над Электрическим утесом и горой Тигровой, над кладбищами и могилами прославленных предков, над легендарным Порт-Артуром взвился флаг Советского Союза.

Мы узнали, что в расположенном рядом, на восточном берегу полуострова, городе Дальнем (Дайрэн) арестована группа белоэмигрантов, совершивших во время гражданской войны тяжелые преступления против советского народа: атаман Семенов, начальник белоэмигрантского бюро генерал Нечаев, бывший комендант Читы генерал Токмаков, генерал Щулькевич, бывший командующий 5-й армией Колчака генерал Ханшин и другие.

Но некоторые гарнизоны отказались выполнять приказ о капитуляции и продолжали бессмысленное сопротивление. Для их разоружения были выделены подвижные кавалерийские и моторизованные подразделения и части, усиленные артиллерией и саперами.

Второму эскадрону 252-го кавполка пришлось вести бои с фанатиками, засевшими в населенном пункте Людеца-не. Эскадрон подступил к Людецану, и командир эскадрона старший лейтенант Петрик предложил японцам капитули-роваты Те отказались. Тогда приданная эскадрону батарея «обработала» крепостную стену и позиции противника, а кавалеристы, умело прйменяя автоматно-пулеметный огонь, атаковали его. В результате боя японцы потеряли убитыми 42 человека. — Было пленено 200 солдат и сержантов и 26 офицеров. По количеству захваченного оружия и складов с продовольствием и обмундированием можно было судить, что в Людецане дислоцировались более крупные силы. В действительности это так и было, но в результате возникших принципиальных разногласий большинство солдат ушло из крепости, чтобы сложить оружие в районах, определенных условиями капитуляции. Остались только те, кто верил, будто смерть в бою за императора непременно ведет в райский благоухающий сад богини Аматерасу.

С подобными случаями поведения отдельных гарнизонов пришлось встретиться на территории всей провинции Жэхэ. Советско-монгольские войска успешно блокировали их, уничтожили связь, дезорганизовали управление, парализовали способность противника к сопротивлению. Пламя войны постепенно угасало.

30 августа мы получили письмо от командира одного из соединений ди ба лу цзинь — «восьмого направления», то есть 8-й народной армии генерала Цай. Он сообщал, что западнее города Сюяна стоит дэвановская армия. Представитель этой армии помощник командующего Гэта-интов просит срочно связать его с командованием советско-монгольских войск. Указывалось, что село, где стоит штаб армии, называется Же-лан-хуа. Почему-то указывалось, что «…армия, — как мне объяснили, — дэвановская, но командный состав из Внешней Монголии, то есть свои[34]».

Этой армии, конечно, была предоставлена возможность сложить оружие, а солдатам организованно разъехаться по домам.

В памяти встают картины теплых встреч наших воинов с жителями освобожденных деревень и городов. Вражеской пропаганде, несмотря на все ухищрения, не удалось обмануть большинство китайского народа.

Политработники использовали наступившее на фронте затишье для того, чтобы усилить работу среди населения. Местных жителей знакомили с политикой Советского и Монгольского государств, с целями и задачами их армий. На импровизированных сценах, устроенных из двух-трех поставленных рядом автомашин, прямо на улице проводились концерты самодеятельности, демонстрировались кинофильмы. Солдаты и местные жители составляли общую аудиторию, единый зрительный зал. Так было всюду, где появились советские и монгольские войска.

В Долонноре митинги дружбы переросли в организационно-новые формы связи. Были образованы общества советско-китайской дружбы. Именно здесь, пожалуй, Ю. Цеденбал вместе со своими товарищами заложил первые основы монголо-китайских культурных связей.

23 августа Верховный Главнокомандующий отдал приказ, извещавший Советскую Армию и народ о победном завершении наступательных операций на Дальнем Востоке. В тот день Москва салютовала войскам Дальневосточных фронтов, в невиданно короткие сроки разгромивших хваленую Квантунскую армию.

Позднее приказом Верховного Главнокомандующего всем советским соединениям и частям Конно-механизированной группы было присвоено наименование Хинганских. Президиум Малого хурала Монгольской Народной Республики в свою очередь наградил соединения монгольских войск. Мне довелось быть свидетелем торжественного и радостного события — вручения кавалерийской дивизии полковника Доржа переходящего Красного знамени. От имени правительства эту награду вручал заместитель главнокомандующего вооруженными силами МНР генерал-лейтенант Лхагвасурэн.

Маньчжурская стратегическая наступательная операция наших фронтов, в которой принимала участие и Конно-механизированная группа советско-монгольских войск, закончилась полным разгромом Квантунской армии — ударной силы японского империализма, означавшим окончательный исход второй мировой войны.

В памяти невольно всплыло сравнение с военными событиями, развернувшимися на полях Маньчжурии в 1904–1905 годах.

Чамульпо. Героическая гибель крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец». Сражение у Вафайгоу… Так растерять свои войска, как это сделал генерал Штакельберг, может только кабинетный военачальник.

Ляоянская операция — поражение Маньчжурской армии. В этом заслуга не японского маршала маркиза Ойяма, а скорей вина генерал-адъютанта Куропаткина.

Операция на реке Шахэ. Куропаткин, имея превосходство в силах и средствах, довольствовался «почетной» ничьей;

Порт-Артур… Мукденская операция… Наконец Цусима!..

Героизм русских солдат был обесславлен бездарностью царских генералов. Вот выдержки из отчета генерала Куропаткина. В них горькие признания: «К причинам нерешительного исхода боев надо отнести: 1. Недостаточно искусное распоряжение… 2. Отсутствие твердого руководства… 3. Неудачные действия и малую энергию командира…»[35] и так далее.

Два года продолжались «резиновые» боевые действия, закончившиеся Портсмутским миром. Два года тогда, и всего десятки дней сейчас.

…Если бы японский летчик-смертник, атаковавший 11 апреля линкор «Миссури», знал, что, несмотря на его самопожертвование, на борту этого корабля 2 сентября 1945 года будет подписан акт о безоговорочной капитуляции, он предпочел бы жить. Ему нашлась бы работа у новых хозяев. Ведь в стане бывших врагов — японского и американского империализма — в сущности, ничего не изменилось: подрались, помирились. Это было понятно и в тот день, когда Макартур на борту линкора «Миссури» произнес речь перед подписанием пакта. Он сказал: «Проблемы, связанные с различными идеалами и идеологиями, были разрешены на полях сражений всего мира, а потому не подлежат дискуссиям или дебатам»[36]. Но разве у империалистов США и Японии разные идеалы и идеологии? Разве в войне друг с другом они решали социальные проблемы? К тому же вопросы идеологии не могут решаться путем физического уничтожения их носителей.

Дело было проще. Драка между ними шла все из-за тех же источников сырья, рынков сбыта, сфер влияния… «Дымовая завеса» Макартура была довольно прозрачной. Не противоположность, а общность их идеалов и идеологий решила будущность японского империализма. Сигемицу, надо полагать, не обманывался на тот счет, что пока янки охраняют Ниппон от «проникновения коммунистической опасности», пакт не является надгробной плитой. Сигемицу, очевидно, понимал, что наступило лишь временное затмение «солнца» японского империализма. Сигемицу помнил, кто помог встать на ноги немецкому фашизму, он слышал в словах Макартура их истинный смысл…

Рано утром 3 сентября во всех частях и соединениях Конно-механизированной группы состоялись митинги. А в полдень на улицы большого, многолюдного города Жэхэ вышло все население. Стихийная демонстрация превратилась в народное торжество. Всюду музыка, песни, пляски, знамена, плакаты, цветы и радостные улыбки.

Вечером Москва снова салютовала доблестным войскам Советской Армии и кораблям Военно-Морского Флота, освободившим от захватчиков весь Северо-Восточный Китай, провинции Чахар, Жэхэ, Квантунскую область, Северную Корею, Южный Сахалин и Курильские острова. День 3 сентября был объявлен Днем Победы над империалистической Японией.

В середине сентября войска Конно-механизированной группы посетил маршал Чойбалсан. Его сопровождали посол СССР в МНР И. А. Иванов и советский военный советник генерал-лейтенант И. Г. Рубин. Чойбалсан знакомился с достопримечательностями города Жэхэ и провинции. Мы поднялись на великую китайскую стену. Оттуда открылось незабываемое зрелище. Грандиозное каменное сооружение, словно сказочный дракон, обвивало отроги гор, то поднимаясь на хребты, то падая в долины.

Когда мы вернулись с осмотра, позвонил маршал Малиновский:

— Исса Александрович, немедленно вылетайте ко мне.

Я доложил, что в Жэхэ находится высокий монгольский гость.

— Очень хорошо. Мы ждем его у нас в Чанчуне. Прилетайте вместе.

Так мне представилась возможность посетить Чанчунь вместе с маршалом Чойбалсаном. На аэродроме нас встретили маршал Малиновский и руководящий состав штаба фронта. Отсюда мы поехали в резиденцию командующего Забайкальским фронтом, которая разместилась в особняке бывшего главнокомандующего Квантунской армией генерала Отодзо Ямада.

Во время беседы Родион Яковлевич заявил, что Военный совет фронта высоко оценил действия Конно-мехинизированной группы. Героизм советских и монгольских воинов по достоинству отмечен правительственными наградами. За умелое руководство войсками Президиум Верховного Совета СССР наградил генерал-лейтенанта Ю. Цеденбала орденом Кутузова I-й степени, генерал-лейтенанта Лхагвасурэна орденом Суворова 2-й степени. Многие монгольские генералы, офицеры и солдаты также были удостоены боевых наград Советского Союза.

Хорлогийн Чойбалсан сообщил, что Президиум Малого хурала МНР наградил большую группу маршалов, генералов и офицеров Советской Армии монгольским орденом Боевого Красного Знамени.

Все эти дни Маршал Монгольской Народной Республики вместе с сопровождавшими его товарищами побывал во всех соединениях Конно-механизированной группы. И всюду перед торжественным строем полков, бригад и дивизий он говорил о верности воинов великим идеям коммунизма, об их героизме, доблести, о завоеванной в боях бессмертной славе. Маршал Чойбалсан вручал монгольским соединениям и частям боевые награды и боевые знамена, он поздравил советские дивизии и бригады с присвоением им почетного наименования Хинганских.

В войсках калганского направления в первых числах сентября находился генерал-лейтенант Юмжагийн Цеденбал.

В полках мотомеханизированной бригады полковника Нянтайсурэна царило праздничное настроение. Под боевыми знаменами в четком строю замерли герои штурма Калганского укрепрайона. Генеральный секретарь ЦК МНРП, начальник политуправления Монгольской народно-революционной армии генерал-лейтенант Цеденбал принял рапорт комбрига и поздравил воинов с великой победой над вооруженными силами империалистической Японии.

— Служим монгольскому народу! — дружно, в один голос, ответили монгольские воины.

— Служим Советскому Союзу! — ответили Цеденбалу советские воины 27-й отдельной Хинганской механизированной бригады.

В тот же день товарищ Цеденбал на совещании руководящих офицеров бригад и полков дал указание соорудить памятники советским и монгольским воинам, погибшим за честь и свободу китайского народа.

Несколько дней спустя состоялись митинги по случаю захоронения останков героев и открытия памятников советским и монгольским воинам. Свои проникновенные речи Цеденбал заканчивал словами: «Вечная память героям, отдавшим жизнь за счастье народов, за светлое будущее человечества!»

Недавно я получил письмо товарища Ю. Цеденбала, в котором он с глубоким сожалением пишет:

«Теперь становится больно на сердце, когда узнаешь о том, что ныне над этими памятниками по-звериному глумятся хунвэйбиновские молодчики в Китае, которые насквозь заражены националистическими, антисоциалистическими идейками Мао Цзэ-дуна. Ведь китайская сторона, начиная с 1962 года, фактически запретила нашему посольству в Пекине возлагать венки к могилам монгольских и советских воинов, погибших на территории Китая в борьбе за свободу китайского народа. Но мы уверены, что компартия Китая и великий китайский народ сумеют выйти из жестокого кризиса, навязанного им реакционной кликой Мао Цзэ-дуна, объективно выступающей союзником империалистов».

Поездка генерала Цеденбала под Калган не обошлась без приключений. На обратном пути из города Чжанбэя секретарь ЦК МНРП побывал в городе Чансыре (Зансыр) и в бывшей ставке князя Дэ-вана Барун-Сунитване. Там в это время заседало правительство Внутренней Монголии. Узнав, что в ставке находится столь высокий государственный деятель Монгольской Народной Республики, оно прервало заседание. Генерал-лейтенант Цеденбал видел, как члены правительства и генералы армии Дэ-вана в японской форме вышли из здания.

— Члены правительства просят вас принять их для беседы и ответить на некоторые вопросы, — доложил руководитель группы политработников Монгольской народно-революционной армии.

— Передайте им, что полезнее будет, если мы встретимся после того, как они четко определят свою позицию в отношении судеб Внутренней Монголии. А вы помогите им разобраться во всем, — посоветовал генерал Цеденбал.

Он сел в трехместный одномоторный самолет. Опытный советский летчик майор Бавко поднял его в воздух и взял курс на Сайншанду. Уже над территорией Восточно-Гобийского аймака в моторе что-то треснуло. Самолет начал терять скорость и быстро снижаться. Летчик с большим трудом сумел совершить посадку в пустынной всхолмленной степи.

Осмотр мотора дал далеко не утешительные результаты. Вышел из строя один цилиндр мотора.

— Сможем ли мы лететь дальше? — спросил Ю. Цеденбал.

— Я обязательно доставлю вас сегодня же в Улан-Батор, — заверил майор Бавко, — но для этого необходимо выгрузить все лишнее и лететь только вдвоем.

— Очень хорошо, — с готовностью подхватил это предложение адъютант генерала майор Дашдава. — Кроме автоматов, боеприпасов и меня выгружать у нас нечего. В отличие от Робинзона, я буду вооружен, как говорится, до зубов.

Втроем они взялись за хвост самолета и под «раз-два, взяли!» втащили на холм. И взлет с разбегу под гору, и сам полет в неисправном самолете на высоте телеграфных столбов — были сопряжены с серьезной опасностью. К счастью, все обошлось благополучно.

Самолет сразу же был отбуксирован в ангар и ремонтники быстро устранили неисправность в моторе. Майор Бавко тут же дозаправил его и вылетел в пустыню за оставшимся там майором Дашдава. Вернулись они лишь утром.

«До сих пор я с благодарностью вспоминаю, — пишет товарищ Цеденбал, — смелого, находчивого и опытного летчика этого самолета — майора Бавко, который работал в то время инструктором-техником, пилотирования в нашей авиационной дивизии».

Вернувшись в столицу Монгольской Народной Республики, генеральный секретарь вплотную занялся подготовкой к плебисциту. Малый хурал назначил днем всенародного голосования 20 октября 1945 года.

Из газет мы знали, что в стране создавались аймачные, сомонные и баговые комиссии. Составлялись списки для открытого голосования всех граждан, имеющих по конституции избирательные права. В армии и пограничных войсках порядок голосования устанавливался приказами командования в соответствии с инструкцией по проведению всенародного голосования по вопросу о независимости МНР.

По стране прокатилась волна собраний и митингов. Араты городских хоронов, стойбищ бескрайних степей и горных долин выражали безграничную преданность своей свободной Родине.

Великая победа и великий плебисцит, ликование народа и скорая встреча с родными — все это создало в войсках Конно-механизированной группы огромный морально-политический подъем.

К середине сентября мы уже закончили планирование марша частей и соединений для возвращения из Китая на территорию Монгольской Народной Республики. Основная масса советских и монгольских войск выступала в обратный путь 15 сентября и уже к концу месяца должна была прибыть в свои районы сосредоточения.

В один из сентябрьских дней улицы Жэхэ заполнили колонны горожан: они пришли провожать советских и монгольских воинов, возвращающихся на Родину.

После митинга мы поехали на перевал Гуанженьмин, являвшийся исходным пунктом нашего маршрута. На окраине города я обратил внимание на старого изможденного человека. Он стоял у дороги и махал нам рукой. Мне невольно захотелось пожать эту руку.

Остановились. Старик опустился на колени и стал низко кланяться.

— Не надо гнуть спину, отец. Ты хозяин земли и помни об этом.

— Их баярлалаа, их баярлалаа[37]! — восклицал он сквозь слезы радости.

Такие сцены не забываются. Я по сей день хорошо помню этого старого крестьянина…

На перевале мы стояли у дороги. К нам подъезжали командиры проходящих частей:

— Такой-то хинганский кавалерийский полк, выполнив боевую задачу по освобождению дружественной страны от японских захватчиков, возвращается на Родину — в Союз Советских Социалистических Республик, — докладывали они. И тут же представлялись — Подполковник Ларин… Подполковник Денисов… Подполковник Осадчук…

15 сентября двинулась в обратный путь поднятая по тревоге 7-я кавалерийская дивизия. И снова теплые проводы благодарных жителей Жэхэ, снова мы слышим рапорты о выполнении боевой задачи по освобождению дружественной страны и готовности выполнить любой приказ своей Родины. Теперь докладывают командиры монгольских полков: подполковник Чойндонгава, майор Орших, майор Дарамжав и другие.

Полк за полком, дивизия за дивизией выступают в обратный путь — на Родину.

18 октября 1945 года в Улан-Батор прибыла делегация китайского правительства во главе с заместителем министра внутренних дел Ли Фа-чжаном. Его удивило, с каким огромным воодушевлением народы Монгольской Народной Республики проголосовали 20 октября за государственную независимость своей Родины.

В беседе с редактором газеты «Унэн» товарищем Дам-дин-Суруном, Ли Фа-чжан вынужден был признать, что «народ Внешней Монголии единодушно, общими силами сумел сохранить целостность своей территории».*

А тем временем в обширных районах, которые покидали войска Конно-механизированной группы, шла напряженная борьба. Чан Кай-ши предпринял попытку захватить’ город Губэйкоу, чтобы затем использовать его как опорный пункт для вторжения в освобожденные районы Хэбэй, Жэхэ и Чахар. Эта операция потерпела неудачу. В тяжелых боях Народная армия Китая наносила гоминдановцам одно поражение за другим, твердо удерживая оперативную инициативу.

Пламя многочисленных кровопролитных боев, происходящих в непосредственной близости от районов нашего расположения, задевало и нас. Некоторые части гоминдановцев время от времени совершали бандитские нападения на советские и монгольские гарнизоны или подразделения, выполняющие задания командования.

Помнится такой случай. Группа наших офицеров во главе с майором Васильевым выехала на двух виллисах в Чансыр. В наступившей темноте они сбились с пути.

В районе Данцигоу их обстреляло какое-то подразделение, а затем из засады напал китайский отряд. Приняв его за подразделение Народной армии, наши офицеры спокойно отнеслись к случившемуся. Они остановились и, оглядывая складки холмов, на которых закрепились китайские подразделения, ждали, когда к ним подойдет кто-либо из командования. По сигналу трубы китайцы со всех сторон двинулись к дороге, а затем бросились на офицеров и разоружили их.

По тому как неизвестные выполняли команды, сколь четко они действовали, было ясно, что это подразделение регулярных войск.

Майор Васильев пытался вступить в переговоры, но на него не обращали внимания. Возле крутого ската ближайшей горы арестованных остановили и построили в одну шеренгу, а капитана Сенченко куда-то увели. Один из гоминдановцев (теперь уже в этом не было сомнений) отошел на несколько десятков шагов, тщательно установил на землю автомат, лег и приложил приклад к плечу. Но и теперь не верилось, что все это всерьез. Пулеметчик взял точку прицеливания где-то в стороне от стоящих офицеров и, дав длинную очередь, стал подводить огонь к их шеренге. «Может быть, у строя прекратит огонь или обведет поверх голов?»— подумалось капитану Чуланскому. Но бандит провел пулеметную очередь по шеренге. Очередью из пулемета была перечеркнута жизнь молодого офицера, уполномоченного контрразведки 25-й мехбригады лейтенанта Владимирова. Опытный боевой офицер майор Васильев участвовал в тяжелых рейдовых операциях и боях на полях Украины и Белоруссии, Польши и Румынии, Венгрии и Чехословакии. Там он остался жив. Его убили гоминдановцы. Он умер не сразу. Тяжело раненный в живот, он смотрел на своих убийц и в глазах его было недоумение. Капитан Чуланский был ранен в руку.

После этой дикой расправы остальных офицеров окружили и куда-то повели.

Майор Мингалев жестом предложил ехать на автомобилях. Бандиты посоветовались и решили воспользоваться этой возможностью. Они посадили конвойных с автоматами на капот машины и двинулись в путь.

Капитан Чуланский, виллис которого ехал первым, на одном из поворотов рванулся вперед и точным ударом сбросил с капота бандита. Другой с перепугу соскочил сам. Увидев это, майор Мингалев мгновенно схватил лежащий на сидении молоток и ударом по голове свалил бандита с капота. Машины рванулись вперед и скрылись между холмами. Единственный выстрел, прозвучавший вдогонку, оказался роковым для майора Мингалева.

В деревне Гунхуэй, расположенной километрах в тридцати восточнее Данцингоу, погибшие офицеры и майор Васильев были временно оставлены, а раненый капитан Чу-ланский, чудом вернувшись в Жэхэ, доложил о случившемся.

В районе, где произошло все это, действовали в то время части 6-й дивизии, входящей в состав 12-го военного округа Китая, которым командовал уже известный нам генерал Фудзо-И.

После того как капитан Чуланский доложил о случившемся, по тревоге было поднято три механизированных отряда. Форсированным маршем они вышли в районы действий гоминдановских банд. Всей операцией командовал начальник разведки Конно-механизированной группы полковник Чернозубенко.

В деревню Гунхуэй отряд Чернозубенко прибыл в 23 часа 2 декабря. К моменту его прибытия в Данцингоу туда подошел также небольшой отряд из 8-й армии Чжу Дэ. Совместными усилиями, при активной поддержке местных жителей отряды особого назначения наголову разгромили в районе деревни Гуинпань крупную банду численностью в несколько сот человек. Такая же участь постигла еще несколько банд. Отряд 8-й народной армии разгромил также одно из подразделений гоминдановцев севернее Чжанбэя. Очень ценные показания дали пленные Ли Чжан-гуй — коновод генерала Фудзо-И, Го Ши-цзе — командир бандитского отряда, Ли Цзи-кай — рядовой, Ван Бо-шань — брат командира полка. Они показали, что все действия гоминдановских банд в тылу Советской Армии осуществляются по оперативному плану ставки генерала Фудзо-И. Общее руководство этими действиями возложено на полковника Цао-Кай. Все подчиненные ему подразделения организованно входят в состав 6-й дивизии.

Многие пленные видели, как избитого до полусмерти советского офицера увезли в ставку генерала Фудзо-И. Это, несомненно, был капитан Сенченко.

Пленных гоминдановцев мы отпустили и потребовали передать нам капитана Сенченко.

В течение ноября и декабря все войска Конно-механизированной группы сосредоточились на территории Монгольской Народной Республики, 21 декабря я тоже вернулся в Улан-Батор.

Правительство Монгольской Народной Республики устроило обед в честь командования Конно-механизированной группы. Собрались боевые друзья, чтобы поднять тосты за мужество и героизм своих народов, за великую победу, за долгожданный мир.

После торжественного обеда Цеденбал, Лхагвасурэн, Рав-дан, Рубин, Иванов, Мельников и я сфотографировались на память о боях в пустыне Гоби и горах Большого Хингана, о совместной борьбе против японских агрессоров на просторах Маньчжурии.

На следующий день я вылетел в Москву. Я увозил с собой тепло братской дружбы, которая прошла столь суровые испытания. Глядя в иллюминатор на уплывающие бескрайние просторы, мне вспомнилась мудрая поговорка монгольских друзей: «У кого много друзей, тот широк, как степь».

Все произошло неожиданно. Позвонили из Москвы, из Министерства обороны.

— В Монголию на празднование сорок третьей годовщины народной армии приглашена советская военная делегация. Вам предлагается возглавить ее. Что вы на это скажете?

Возможность снова увидеть боевых друзей несказанно обрадовала меня.

И вот я в Москве, у министра обороны. Он поручает передать от него приветствие и самые добрые пожелания монгольскому народу, руководителям партии и правительства Монгольской Народной Республики и Монгольской народно-революционной. армии. Дав необходимые официальные указания, он вдруг говорит:

— А теперь от меня личная просьба, Исса Александрович. Выберите, пожалуйста, время, посмотрите, как там поживает дерево, которое я посадил там в тысяча девятьсот шестьдесят первом году.

Вспомнилась поездка тремя годами раньше на празднование 40-й годовщины Монгольской народно-революционной армии. Делегацию возглавлял тогда Родион Яковлевич Малиновский. В Монголии его избрали почетным гражданином Улан-Батора, и в честь этого события он посадил молодое деревцо на одной из центральных улиц города.

— Пусть это дерево, — сказал он при этом, — станет гигантским деревом с мощными корнями, с роскошной кроной на могучем стволе. Пусть дерево дружбы будет высоким, не гнущимся под бурей, таким, как вечная дружба между советским и монгольским народами.

Мне также была предоставлена тогда честь посадить рядом дерево дружбы…

Быстроходный лайнер, на борту которого, кроме меня, находились член делегации генерал-полковник Потапов и переводчик капитан Занданов, доставил нас из Москвы в Иркутск. Здесь к нам присоединился еще один член делегации, командующий войсками Забайкальского военного округа генерал-полковник Д. Ф. Алексеев.

— Только в дальнем пути можно по-настоящему осознать скорости современных самолетов, — заметил генерал Потапов, спускаясь по трапу.

— И еще в сравнении с прошлым, — добавил генерал Алексеев, пожимая его руку.

— Вот-вот, — поддержал я Дмитрия Федоровича, — особенно, скажем, в сравнении со скоростями, существовавшими в конце прошлого столетия. Мы с вами добираемся до Монголии одним прыжком, без посадки. А вот когда русский царь Николай Второй пригласил Ли Хун-чжана на свою коронацию, тот выехал в Москву торжественно: с большой пышной свитой и с гробом.

— Интересно, — улыбнулся Потапов. А зачем же гроб?

— На случай смерти в долгом пути. Отчетливо представляю себе караван того времени. Впереди вышагивает верблюд, на нем покачивается монгол-проводник. За верблюдом длинной вереницей тянутся тысячи деревянных повозок— тырок, запряженных быками. В те времена оси у тырок делали деревянными и не всегда смазывали. Поэтому от них на много верст разносились страшный скрип и вой. Эти звуки помогали обитателям степи предусмотрительно держаться подальше от караванов.

Постепенно возник разговор о том, что больше всего волновало нас: о предстоящей встрече с монгольскими друзьями.

Я рассказал товарищам, что в первый раз после войны мне довелось встретиться с Юмжагийном Цеденбалом на XIX съезде КПСС. В перерыве между заседаниями мы столкнулись у входа в зал. По-братски обнялись, я был безмерно рад увидеть старого фронтового друга. Приятно было видеть, что руководитель партии и правительства МНР по-прежнему прост и скромен, как в те трудные фронтовые дни.

Потом мы встречались еще несколько раз: и на съездах КПСС и во время посещений Ю. Цеденбалом Советского Союза.

Первый, кого мы увидели, выходя из самолета в Улан-Баторе, был министр по делам народной армии, главнокомандующий генерал-полковник Ж. Лхагвасурэн. Мы заключаем друг друга в крепкие объятия. Потом здороваемся с заместителем министра генерал-лейтенантом Цогом и другими генералами и офицерами. Приятно было встретить на аэродроме советского посла в МНР Л. Н. Соловьева и работников посольства.

Рассаживаемся в машины, они плавно выезжают с территории аэропорта, а потом, набрав скорость, мчатся по широкому асфальтированному шоссе. Словно приветствуя нас, игриво скачут по белоснежной степи солнечные блики.

Внимательно всматриваюсь в знакомые очертания показавшегося впереди Улан-Батора. Город быстро приближается, приземистый, широкий, как сама степь. На окраине видны строгие линии белоснежных юрт. Они, некогда составлявшие основной жилищный фонд, теперь вытеснены сюда, и, словно национальный орнамент, обрамляют город.

На площади Сухэ-Батора колонна автомобилей свернула на юг, выехала из города, по мосту проскочила на ту сторону реки Тола-Гол. Впереди раскинулась холмистая местность. Правее дороги на одном из резко выделяющихся холмов возвышается памятник благодарности Советской Армии. Три года назад наша военная делегация возложила к памятнику венок. На опоясывавшей его алой ленте было написано: «Героическим советским воинам, отдавшим жизнь за свободу и независимость монгольского народа. От Армии и Военно-Морского Флота СССР».

Вскоре автомобили свернули с главной магистрали, и мы вдруг увидели совсем рядом стадо диких оленей. Красивые животные стояли на опушке леса и, гордо подняв головы с ветвистыми рогами, доверчиво смотрели в нашу сторону. Их величественные позы и спокойствие говорили о том, что в этих местах они хорошо знакомы с человеком, и он не делает им зла. На фоне живописной местности олени казались деталью художественного полотна, созданного великим живописцем — природой.

Залюбовавшись стройными животными, мы и не заметили, как въехали в долину между двумя высокими холмами и остановились у четырехэтажного здания загородной правительственной гостиницы.

В тот же день, 16 марта, мы побывали в усыпальнице Сухэ-Батора и X. Чойбалсана. Она расположена на Центральной площади столицы, перед Домом правительства, и внешне напоминает Мавзолей В. И. Ленина. В зале усыпальницы, сделанном, как и вся она, из красного мрамора, на высоких постаментах стоят два белоснежных гроба, украшенных национальным орнаментом.

Глядя на гроб Сухэ-Батора, я думал о том, как коварно подкралась смерть к этому великому сыну монгольского народа. Однажды, вернувшись с объезда частей гарнизона, которые были приведены в боевую готовность в связи с назревавшим контрреволюционным мятежом, Сухэ-Батор почувствовал головную боль и сильный озноб.

Утром на следующий день, несмотря на слабость, Сухэ-Батор попытался встать, но силы оставили его. Он лег в кровать и потерял сознание. 22 февраля 1923 года Сухэ-Батор скончался.

Рядом в гробу покоится друг и соратник Сухэ-Батора маршал Чойбалсан. Он тоже был большим другом Советского Союза. Мне вспомнился солдатский митинг в сентябре 1945 года, когда маршал посетил 59-ю советскую кавалерийскую дивизию в районе города Жэхэ после окончания боевых действий. Выступая тогда, он говорил, что монгольский народ ценит великую дружбу советского народа и дорожит ею, что память о советских воинах, отдавших свою жизнь за свободу и независимость Монголии, будет вечно жить в сердцах монгольского народа.

Эти слова маршала Чойбалсана с волнением вспоминались мне на следующий день, когда мы безмолвно стояли на вершине сопки перед памятником благодарности Советской Армии. Наша делегация и Главнокомандующий Монгольской Народной Армией генерал-полковник Лхагвасурэн возложили тогда венки к подножью памятника.

Нанесли мы визит первому секретарю ЦК Монгольской народно-революционной партии, Председателю Совета Министров Монгольской Народной Республики товарищу Ю. Цеденбалу. Обычно официальные приемы проходят в рамках общепринятого дипломатического этикета. На этот раз все было иначе. Начать с того, что встретились мы шумно, радостно, с крепкими объятиями и поцелуями по праву старых фронтовых товарищей. Также душевно обнялись с товарищем Ж. Самбу — Председателем Президиума Великого Народного хурала, товарищем Маломжамцем, С. Лув-саном — первым заместителем Председателя Совета Министров и другими. Кроме нашей делегации, на встрече присутствовали Ж. Лхагвасурэн и Л. Н. Соловьев. Сразу же возникла оживленная, увлекательная беседа о давних, славных боевых делах и теперешних трудовых успехах.

В один из дней товарищ Цеденбал пригласил нас поужинать за домашним столом. Мне уже приходилось бывать в его гостеприимной семье. Три года назад я впервые узнал самого маленького ее члена. Тогда он протянул мне свою руку и сказал:

— Меня звать Зориг, а вас как?

А потом маленький Зориг сказал: «Давайте дружить». С этого началась наша дружба. Мне интересно было узнать, не забыл ли меня малыш? Каковы его успехи в учебе? В ту весну 1961 года он уже твердо усвоил основы алфавита и мог читать отдельныё слова по букварю.

Не успели мы раздеться и поздороваться с хозяином, как в передней появился мальчуган. Он безошибочно узнал меня и смело протянул ручонку:

— Здравствуйте.

В тот вечер мы сфотографировались в кругу семьи Юмжагийна Цеденбала. Мальчик сидел у меня на коленях. Он наверняка считал такую позу недостойной джигита и пошел на жертву только во имя нашей дружбы. И я высоко оценил этот его шаг.

Первый бокал товарищ Цеденбал поднял за нашу Коммунистическую партию, за великий советский ^чнарод.

Я предложил тост за вечную и нерушимую дружбу наших братских народов, которые под руководством своих партий ведут героическую борьбу за великие идеалы коммунизма.

В беседе за ужином мы узнали, что Монголию постигло стихийное бедствие — белый дзуд. Так называется суровая снежная зима, которая влечет за собой массовый падеж скота.

В январе и феврале 1964 года пошли небывалые снегопады, поднялись снежные бураны. Морозы достигли 30–40 градусов. Из-под большой толщи снега скот не мог добывать себе корм. Дело усложнялось тем, что у белого дзуда появился коварный союзник — ящур. Борьба против белого дзуда требует массовой перевозки в районы бедствия сена, концентратов, перегонки сотен тысяч голов скота в более благополучные районы страны на новые пастбища. В борьбе же против инфекционной болезни ящура необходимы как раз противоположные меры: изоляция скота, карантин, прививки.

При первых же признаках несчастья в стране создали правительственную комиссию по борьбе со стихийным бедствием. В помощь скотоводам организовали бригады добровольцев из рабочих и служащих. Они перевозили корма из фуражного фонда, выделенного государством, ремонтировали изгороди и навесы, вели поиски пропавшего скота.

Помощь животноводам оказывала вся страна.

Можно написать целую повесть о героях Сухэбаторской аймачной автоколонны, которая пробивалась через глубокие снежные заносы и морозы и сильные бураны, чтобы доставить уголь из Бурбатской шахты в Эрдэнэ-Цаган и сотни тонн сена в Дариганга-Сомон. Этот район мне хорошо знаком. Отсюда войска Конно-механизированной группы Забайкальского фронта начали наступление через пустыню Гоби. Может, поэтому героические рейсы шоферов Ишгулго, Майжигсайхана, Магсара, Жигмида, Ядама и многих других напомнили мне подвиги нашей шоферской гвардии, пробивавшейся через пустыню Гоби и горы Хингана осенью 1945 года.

И так же, как в дни войны, на помощь монгольскому народу в его борьбе со стихийным бедствием пришли друзья из Советского Союза. В конце февраля — начале марта в Монгольскую Народную. Республику были отгружены десятки тонн медикаментов для борьбы с ящуром, в самом срочном порядке были отправлены в Монголию ветеринарный и вертолетный отряды, колонны грузовых машин, значительное количество автоцистерн, автомобилей, специалисты для наладки и пуска агрегатов по производству концентрированных кормов.

Советские люди, прибывшие на помощь братскому народу, трудились самоотверженно, героически, не щадя сил и здоровья. Семь суток пробивалась автоколонна, возглавляемая П. М. Спицыным и секретарем ЦК ревсомола Монголии Пурэвжавом, по бездорожью, через высокие хребты Завхана и Гобийского Алтая, засыпанные метровым снегом. Преодолевая великие трудности, машины доставили продукты, зерно, товары широкого потребления. И вновь само собой возникло сравнение с событиями тех дней, когда мы с товарищем Цеденбалом готовили и вели наши дивизии против общего врага…

Вечером 17 марта наша военная делегация направилась на торжественное собрание в Дом народной армии.

В зале знакомые лица боевых товарищей — Нянтайсурэна, Доржа, Одсурэна, Цэдэндаши, Цедендамба и многих-многих других. Юмжагийн Цеденбал был в форме генерал-лейтенанта. Торжественное собрание открыл генерал-полковник Ж. Лхагвасурэн речью, посвященной славной годовщине. Звучит государственный гимн Монгольской Народной Республики. После этого Лхагвасурэн любезно предоставил мне слово.

Великая честь передать братский боевой привет от советского народа и его Вооруженных Сил! Я говорил, что советские люди хорошо знают славный боевой путь Монгольской народно-революционной армии и высоко ценят ее заслуги в защите завоеваний своего Отечества. Говорил о тех временах, когда сибирские партизанские отряды Кравченко и Щетинкина впервые установили связь с вооруженными силами монгольского народа и как с тех пор росла и крепла наша дружба. Она не раз подвергалась в боях проверке на прочность. Боевые испытания показали, что в этом братстве все звенья нерушимы.

В заключение прочитал приветствие министра обороны СССР и передал в дар от Вооруженных Сил СССР скульптуру «Воин-освободитель».

После торжественной части мне было приятно встретиться и сфотографироваться со своими боевыми друзьями. По-разному сложился их жизненный путь после войны.

Заместитель начальника политического управления МНА генерал-майор Равдан занимал пост начальника политуправления, а затем перешел на дипломатическую работу. Был послом в КНДР и Чехословакии, руководил отделом Министерства иностранных дел, а теперь является председателем «Общества труда и обороны». Начальник отдела пропаганды политуправления Монгольской армии полковник Л. Тойв давно стал дипломатом, а в последнее время, после окончания высшей дипломатической школы в Москве, возглавлял монгольское представительство при ООН в Нью-Йорке. Снял полковничью форму и товарищ Цедендамба. После войны он окончил Высшую партийную школу и является заместителем председателя сельхоз-объединения.

Мне было приятно узнать, что все командиры дивизий нашли удачное применение своим силам на фронте мирного труда. Уйдя в запас, товарищ Цэдэндаши руководил автобазой, а сейчас он председатель сельхозобъединения. Полковник Дорж после войны учился у нас в Академии имени М. В. Фрунзе, а затем возглавил отдел боевой подготовки Генштаба МНА. Теперь и он тоже руководит сельхоз-объединением.

В Доме офицеров произошла встреча и с товарищем Одсурэном. Он руководит участком строительно-коммунального отдела Улан-Баторской железной дороги. Одсурэн рассказал, что Нянтайсурэн командует сейчас одной из строительных частей. Есть среди моих друзей и пенсионеры. Это генерал-майор Доржипалам и Зайсанов. Но они по-прежнему бодры — есть еще порох в пороховницах!

Подошли ко мне и Герои Монгольской Народной Республики, бывшие солдаты Данзанванчиг и Дампил. Их трудно было узнать. Передо мной стояли хорошо подготовленные офицеры, люди, идущие по нелегкому, но благородному пути. Данзанванчиг заведовал библиотекой в Доме офицеров, Дампил — капитан медицинской службы. Не сразу нашел он свое призвание. Одно время учился в СССР в зенитном училище, но затем окончил медицинский факультет и теперь работает врачом в военном госпитале.

Находясь в Монгольской Народной Республике, мы воочию убедились в размахе социалистического строительства.

Через всю страну с севера на юг, совсем недалеко от Дархана, пролегла сегодня трансмонгольская железнодорожная магистраль. Ее путь проложен там не случайно. Не так давно в междуречье Хара-Гола Шараин-Гола с помощью советских геологов были разведаны значительные запасы каменного угля, железной руды, сырья для строительной индустрии и другие полезные ископаемые. Это определило судьбу Дархана.

Мне довелось еще в тридцатых годах неоднократно ездить на автотранспорте по дороге Кяхта — Улан-Батор. Помнится, весной 1936 года, когда я впервые ехал в Монгольскую Народную Республику, поезд довез меня до конечной станции Верхнеудинск, затем на автомашине доехали до Кяхты. Здесь была сформирована небольшая автоколонна, и мы пересекли границу у монгольского пограничного городка Алтан-Булак, расположенного буквально в полукилометре от Кяхты. Отсюда дорога идет на юг до Улан-Батора. Я лишь смутно припоминаю небольшую дорожную станцию за перевалом Манухату-даба.

Мне показалось глубоко символичным, что именно здесь, на просторах древней Селенгийской степи, собрал свои боевые отряды под знамя революции легендарный Сухэ-Батор; что Дархан в переводе означает «кузнец»; что первая группа советских специалистов заложила первый фундамент Дарханстроя именно 17 октября 1961 года — в день, когда в Москве открылся XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. А сейчас в этом районе вступили в строй завод железобетонных изделий, кислородный завод, авторемонтная мастерская, которую вернее было бы назвать также заводом, и другие предприятия. Готовится к пуску несколько предприятий строительных материалов. И никто уже не называет Дархан станцией, Монгольские воины-строители возвели здесь три благоустроенных поселка городского типа, в контурах которых просматриваются будущие крупные промышленные города.

Можно бы многое рассказать о советских специалистах Якове Калитенко, Георгии Дерябине, Алексее Брикуне, об их монгольских друзьях — вулканизаторе Жанчиве, электрослесаре Бямба, шофере депутате Великого Народного хурала Готове и многих других. В дни пребывания в Монголии с нами находился журналист полковник Яков Ершов. Он побывал в Дархане и, вероятно, еще расскажет о людях этой стройки социализма.

Символом вечной и нерушимой дружбы с нашей страной монгольский народ считает также шахту «Налайха-капитальная» мощностью до 800 тысяч тонн угля в год. Улан-Баторскую ТЭЦ, Дзунбаинские нефтяные промыслы, а также одно из крупнейших предприятий страны — промышленный комбинат в Улан-Баторе. В состав его входят обувная, шорная, валяльно-войлочная, камвольная фабрики; суконный, хромовый, овчинный и кожевенный заводы и другие производства. На этих предприятиях очень высока культура труда. Хром, шевро и другие виды кожевенной продукции отличного качества находят сбыт во многих странах мира.

Большое впечатление произвел на нас мукомольный комбинат высотой с 25-этажное здание. Это мощное промышленное предприятие, весь производственный процесс на котором механизирован и автоматизирован.

В один из дней мы побывали в музыкальном училище Улан-Батора. Высокого уровня достигло здесь исполнительное мастерство учащихся. В этом мы убедились, прослушав интересный и разнообразный концерт, организованный для делегации.

С сожалением покидали мы новых друзей. Но после этой встречи, где бы мы ни находились, все напоминало нам о них — будущих строителях социалистической Монголии.

Громадное впечатление произвело на нас государственное книгохранилище — сокровищница национальной науки, искусства и литературы. Оказывается, еще в XV веке в Монголии изучали не только философию, мистико-магические учения, но и медицину, астрономию, астрологию! Показали нам и свод буддийских знаний. Он представляет собой два многотомных сочинения: «Ганжур», состоящий из 108 томов, и «Данжур»— из 225 томов.

Высокого развития достигло еще в древности народное творчество Монголии. Яркими образцами его являются ойратская «Джангариада и Халха»— былины о героях батырах Хугшин Лу Мэргэн хане, Эрийн сайн Эринцин Мэр-гэне и других. Но наиболее распространенным видом монгольского фольклора являются улигеры-сказки.

Наиболее широко в книгохранилище представлена современная литература МНР, развивающаяся под влиянием русской классической и советской литературы. На монгольский язык переведены почти все наиболее видные произведения наших писателей.

Мы двигались от стеллажа к стеллажу, и перед нами, словно в кадрах хроникального фильма, проходила история развития монгольской литературы, начиная с древнейших времен.

Особенно порадовали советскую делегацию успехи армии МНР. Благодаря повседневной заботе партии и правительства вооруженные силы страны оснащены современным оружием и боевой техникой и являются надежным защитником революционных завоеваний монгольского народа.

В казарме 1-й роты нам показали идеально заправленную кровать. На ней никто не спит — это кровать Героя Монгольской Народной Республики Аюуша. Молодые солдаты роты хорошо знают о его подвигах. Славная жизнь и героическая смерть отважного воина является для них примером беззаветного служения делу социализма.

В полку немало отличников боевой и политической подготовки. Было приятно вручить им памятные значки «Отличник Советской Армии».

Несколько лет спустя мне довелось вновь побывать в Монгольской Народной Республике. На этот раз мне было поручено возглавить советскую военную делегацию, чтобы принять участие во всенародных торжествах, которыми монгольский народ готовился отметить 50-летие Советских. Вооруженных Сил.

Когда самолет поднялся в воздух и взял курс на восток, я раскрыл «Красную звезду» и прочел об отъезде советских военных делегаций в социалистические страны. Мне подумалось: трудящиеся всех стран считают этот юбилей Советской Армии своим народным праздником.

Советская военная делегация везла с собой альбомы фотографий, отображающих братскую дружбу советской и монгольской армий, их славный боевой путь, а также боевые знамена частей и соединений, олицетворяющие боевую дружбу и славу наших народов. Это почетное Революционное Красное Знамя ВЦИК, которое было вручено 5-й армии за активное участие в разгроме белогвардейских банд барона Унгерна на полях Монголии в 1921–1922 годах. Другое Почетное Революционное Красное Знамя ВЦИК принадлежало 243-му стрелковому полку 27-й Омской стрелковой дивизии, входившей в состав 5-й армии Восточного фронта. На плечи этого полка и легла основная тяжесть борьбы против белогвардейских банд Унгерна. Именно на базе этого полка была сформирована в августе 1941 года 112-я танковая бригада. За боевые успехи в битве на Курской дуге в 1943 году бригада была переименована в 44-ю гвардейскую танковую бригаду, о которой говорилось в начале книги. Копия гвардейского Красного Знамени этой бригады также находилась в числе реликвий, которые мы должны были вручить нашим боевым друзьям. С января 1943 года Монгольская Народная Республика шефствовала над этой прославленной бригадой. И с той тяжкой грозовой поры она именовалась «Революционная Монголия». На ее знамени, словно вехи боевой славы, горели многие ордена нашей героической Родины и ордена Красного Знамени МНР и Сухэ-Батора. Позже бригада была переформирована в танковый полк и вместо наименования «Революционная Монголия» ему было присвоено имя Сухэ-Батора.

Наш самолет уже подходил к Иркутску, когда стюардесса подала мне телеграмму, принятую с борта встречного лайнера. Это министр по делам народных войск МНР генерал-полковник Жамьягийн Лхагвасурэн сообщал, что направляется в Москву на празднование 50-летия Советских Вооруженных Сил и пожелал нам доброго пути.

Было уже около полудня 21 февраля, когда наш самолет приземлился в аэропорту Красного богатыря — Улан-Батора. Нас встретили руководящие работники Центрального Комитета партии во главе со вторым секретарем ЦК т. Моломжамцем и руководящие работники монгольской армии во главе с первым заместителем министра по делам народных войск начальником главного штаба генерал-лейтенантом Б. Цогом.

Мое внимание в аэропорту невольно привлекло большое количество современных пассажирских самолетов, в основном советских марок: «ИЛ-14», «АН-24» и других.

— Как быстро и бурно развивается у вас гражданский воздушный флот, — заметил я, едва мы успели поздороваться.

Генерал Цог понимающе улыбнулся:

— А вы знаете, на внутренних воздушных линиях наша авиация перевозит почти четверть всех пассажиров страны.

— А не поколеблен ли в связи с этим у монголов авторитет коня?

— Что вы! — горячо возразил мне генерал. — Конь для арата, что крылья для птицы. Кстати, именно арат Наван из Сайхан-Сомона, Богдоханского (ныне Бунганского) аймака, явился инициатором сбора средств для создания у нас гражданской авиации. В сентябре 1924 года он подарил государству 500 лошадей и сказал: «Купите на них самолеты». И мы купили их в Советском Союзе.

В первый день пребывания в Улан-Баторе, на приеме у командования Монгольской народно-революционной армии мы тепло беседовали с генералом Б. Цогом, начальником Политического управления МНРА генерал-майором Ж. Ценд-Аюшем и другими руководящими работниками вооруженных сил МНР. На следующий день нанесли визит Первому Секретарю ЦК МНРП, Председателю Совета Министров МНР товарищу Юмжагийну Цеденбалу — моему старому фронтовому другу.

Из дома правительства наша делегация направилась на выставку «Советская Армия — надежный оплот мира и безопасности народов».

Прекрасно выполненные фотографии раскрывали перед посетителями весь боевой путь Советской Армии — от первого выстрела «Авроры» до последнего времени. Даже на нас, людей, хорошо знающих состояние наших Вооруженных Сил, фотовыставка произвела глубокое впечатление.

Как бы продолжением встречи с историей Советской Армии, точнее, естественным завершением этой встречи, было возложение венков к памятнику советским воинам.

Торжественное собрание, посвященное пятидесятилетию Советской Армии и Военно-Морского Флота началось рано, в 16 часов. Театр оперы и балета, в помещении которого оно проходило, находится на центральной площади слева от Дома правительства. Колонный вход, вестибюль и зал празднично украшены. Отовсюду слышатся приветственное «Санбайну-у!» и более дружеское «Хурай!».

В содержательном докладе генерал-лейтенант Цог от имени всего монгольского народа и воинов монгольской армии выразил глубокую благодарность нашей великой социалистической Родине «за неоценимую помощь в оснащении армии и в подготовке национальных высококвалифицированных военных кадров».

Предоставили возможность выступить с ответным словом и мне. На этом торжественном собрании приятно было вручить представителям Монгольской народно-революционной армии бюст В. И. Ленина и знамена прославленных частей Советской Армии, которые в разное время стремя к стремени вместе с частями МНА ходили в бой против врагов советского и монгольского народов.

Как и в первую послевоенную поездку, неизгладимое впечатление оставило пребывание у гостеприимных друзей. Радостно было отметить, что за эти годы Монголия сделала новый большой шаг вперед в своем хозяйственном и культурном развитии. Вот, например, авторемонтный завод в Улан-Баторе. Это одно из новых предприятий республики, отвечающее самым современным требованиям техники. Подавляющее большинство рабочих — это молодежь… Рядом с ними работают советские специалисты.

— Вот здесь производится металлизация деталей, — объясняет главный инженер товарищ Чойжилсурэн, — а вон гам — электроимпульсная наплавка, затем хромирование. Мы применяем самую современную технологию ремонта.

— Вы совершенно свободно говорите по-русски, — замечает кто-то из наших товарищей.

Главный инженер улыбается:

— Я закончил Московский автодорожный институт.

Знакомясь с авторемонтным заводом, мы наглядно увидели, что республика пересаживается с коня на моторный транспорт. Уже теперь в стране более 80 процентов всех перевозок грузов осуществляется автомобильным транспортом.

Огромную роль в экономическом развитии страны выполняют кадры, которые воспитаны в армии. Монгольские цирики и дарги серьезно и усердно изучают боевую технику, и мне невольно вспомнились слова Цеденбала: «Наша армия — подлинная кузница кадров для промышленности и сельского хозяйства». Механизация сельского хозяйства ведется широко и основательно, и основным поставщиком ее кадров действительно является армия.

— Что вы думаете делать после демобилизации? — спросил я у одного из моих собеседников.

— Мне бы хотелось, чтобы из моих демобилизованных товарищей образовали бригаду механизаторов. О, мы быстро завоюем звание бригады социалистического труда, — горячо и убежденно ответил он. — Мы работали бы не хуже бригады Жамьян-сурэна Баяновотской МЖС, Баянхонгорского аймака.

— А я предлагаю поехать в наш Убурхангайский аймак, — включился в беседу другой солдат. — Любое объединение радо будет нашему приезду. Придем мы, например, в «Шинэ Ялалт» и скажем директору: «Давай нам отдельное стойбище и чтобы овцематок не меньше тысячи…»

— А к дню цаган сара[38] каждому по невесте, — подхватил какой-то шутник.

Легко воспламенить мечту солдата! Она горит ярко-белым цветом, который считается в Монголии цветом радости и счастья. Может быть, поэтому в первый день цаган сара монголы, приветствуя друг друга, _в протягивают в руках хадак[39] белого цвета, цвета молока. Солдаты Монголии любят белый цвет, любят свою Родину, свою партию, свой народ. Сегодня они в боевых порядках воинских частей, а завтра будут в трудовых бригадах заводов и госхозов. И народ знает, что если человек был в армии — это отличный работник. Не случайно многие бывшие воины — Герои Труда МНР. Их хорошо знают в армии. Это председатель сельхозобъединения Лодойху, директор госхоза Дарамбазар, рабочий Шарав, тракторист-комбайнер Батдорж и многие другие.

На специальном самолете мы вылетели в город Чойбалсан, по тому же маршруту, что и в сорок пятом, когда возвращались с командующим фронтом из Улан-Батора в Баин-Тумэн. Теперь этот город называется Чойбалсан — центр Восточного аймака, граничащего с Читинской областью СССР. Как изменился он с тех пор, когда я в последний раз был здесь! Много новых современных зданий, асфальтированные и озелененные центральные улицы. Мы проехали через город к памятнику советским летчикам, который был поставлен в годовщину 25-летия халхин-голь-ских боев, и возложили к его подножию венки. Затем короткий, но душевный прием у руководителей аймака и города; в здании, в котором во время Великой Отечественной войны располагался штаб 17-й армии, а в июле 1945 года — оперативная группа Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского.

На встрече с представителями трудящихся, а также советских и монгольских воинов ко мне подошел интеллигентного вида стройный человек преклонного возраста. Приветливо улыбаясь, он представился:

— Бывший командир 14-го кавалерийского полка полковник в запасе Жамбал.

Мы вспоминали боевых друзей, вспоминали, как крепла в боях слава советских и монгольских дивизий.

Всеобщим почетом и любовью окружены в республике ветераны войны. Приятно было видеть, сколь бережно хранят здесь все, что связано с именами национальных героев — Д. Дэмбэрэла, Ч. Шагдарсурэна, Ж. Гонгора, Л. Дан-дара, Ц. Олзвоя, С. Дампила, Д. Данзанванчига и других.

Запомнилось посещение музея искусств. Широко и многогранно развивается в Монголии прикладное искусство, которое в условиях кочевья являлось основным и служило для украшения одежды, посуды, упряжи и так далее. Тут и вышивка, и аппликация по войлоку и ткани, и резьба по дереву и кости, чеканка и гравировка по металлу.

Резкую грань мы увидели между живописью дореволюционного прошлого и современной Монголии. Раньше живопись развивалась, главным образом, в монастырях. Это накладывало на нее религиозно-культовую направленность. Ныне искусство служит народу. С первых же дней народной революции оно развивается по пути революционного реализма. Широко известен плакат «Непобедимое ленинское учение», созданный еще в 1921 году художником Марзан-Шаравом. Художник Чойдок создал прекрасное полотно «Встреча Сухэ-Батора с Лениным». Сильное впечатление производит картина Н. Чуйтэмэ «Д. Сухэ-Батор». Запомнилась мне и картина художника У. Ядамсурэна «Через Гоби», отражающая один из эпизодов наступления Конно-механизированной группы через пустыню Гоби.

Многие художники обращаются к темам борьбы против сил агрессии, темам борьбы за мир. Из этой серии картин особенно сильное впечатление осталось от полотна художника Б. Тумурбатора «Вьетнам победит» и его же картины «Пролетарии всех стран, соединяйтесь»…

Снова побывали мы в Дархане. Поезд прибыл сюда утром. После встречи с руководителями города и аймака, короткого приема у местных властей и руководителей советского строительного треста, мы посетили промышленную базу, электростанцию, школу-десятилетку и детские ясли. Видели самые современные кварталы многоэтажных зданий. Нам сказали, что к 1970 году в городе будет построено 540 тысяч квадратных метров жилой площади. Будут воздвигнуты культурные и социально-бытовые учреждения, магазины, кинотеатры, школы… В центре города разрастается красивый парк, разбиты скверы, зеленые аллеи.

В строительстве Дарханского промышленного комплекса принимают участие специалисты Советского Союза, Чехословакии, Польши, Болгарии. Наши специалисты построили самые мощные в МНР теплоэлектроцентрали, проложили высоковольтную линию электропередачи Дархан — Шарын-Гол, Дархан — Улан-Батор.

В суровых условиях морозной зимы и знойного лета был произведен огромный объем работы: вынуто и передвинуто 900 тысяч кубометров земли, применено 26 тысяч тонн сборного железобетона и более 4400 кубических метров железных конструкций. В феврале 1967 года в древней селенгийской степи вспыхнул электрический свет. Дарханская ТЭЦ дала ток. Ее мощность 48 тысяч киловатт.

Мы узнали, что советские специалисты построили в Дархане элеватор емкостью 32 тысячи тонн зерна. А недалеко от города, на маленькой речушке Шарын-Гол («Желтая река»), неторопливо текущей среди густого кустарника и высоких трав, они разработали угольный карьер. Десятки бурильных машин, экскаваторы с мощными ковшами на 4–6 кубических метров земли, сотни транспортеров и других механизмов — вся эта техника день и ночь ведет добычу угля открытым способом.

До 1970 года советские специалисты должны выполнить в Дархане обширную программу работ: завершить строительство кондитерской фабрики, молокозавода, хлебозавода, трикотажной фабрики, торгового центра, больничного комплекса и 80 тысяч квадратных метров жилой площади с культурно-бытовыми объектами.

У меня сложилось впечатление, что Дархан — это огромный учебный комбинат. Здесь все учат и учатся. Учатся грамоте и профессии, учатся новым социалистическим производственным отношениям и дружбе. Потому что, как говорит мудрая монгольская пословица: «Самая мудрая из наук — дружба».

Где мы ни были, всюду ждали нас радостные перемены, свидетельствующие о неиссякаемых творческих силах наших монгольских друзей.

Все, что мы видели в Монгольской Народной Республике в эти дни, — это триумф необыкновенного эксперимента всемирной истории, поставленного великим Лениным. Эксперимента, открывающего единственно верный путь перехода отставших в своем развитии стран от феодализма к социализму, минуя капиталистическую стадию развития.

Юмжагийн Цеденбал говорил нам, что в наше время, когда в бурлящем потоке национально-освободительных революций формируются судьбы целых народов Африки и Азии и освободившиеся народы ищут пути к национальному возрождению, социальному прогрессу, опыт и пример Монголии служат убедительным ответом на вопрос, как избежать капиталистической стадии развития. Товарищ Цеденбал говорил о том, что «столь бурного социального развития Монгольская республика достигла лишь благодаря тому, что мы последовательно и целеустремленно идем по ленинскому пути, что мы всегда были верны идейному братству народов и партий СССР и МНР».

«Осуществление советским народом грандиозных задач новой пятилетки, — сказал Ю. Цеденбал в своем докладе на XV съезде МНРП, — и дальнейшее продвижение Советского Союза вперед по пути строительства коммунизма, послужат делу защиты и упрочения всеобщего мира и обеспечения безопасности народов. Неуклонный рост экономического потенциала и оборонной мощи Советского Союза и других социалистических государств гарантирует эти страны от реставрации капитализма, наносит сильный, удар по экономизм

ческим и политическим позициям империализма и служит могучей поддержкой революционным силам мира. Всемерное укрепление дружбы и единства социалистических стран и сплочение всех революционных сил современности целиком и полностью отвечают коренным интересам каждой социалистической страны и мирового социалистического содружества в целом, интересам революционной борьбы народов всего мира»[40].

Мы были глубоко благодарны монгольским товарищам за столь теплый прием советской военной делегации.

В Улан-Батор наша делегация выехала сразу после обеда. Вечером 28 февраля состоялся прощальный ужин у министра по делам народных войск МНР генерал-полковника Ж. Лхагвасурэна, который к тому времени уже вернулся из Москвы. Утром 29 февраля советская военная делегация тепло, по-братски, простилась с товарищем Ю. Цеденбалом и другими руководителями Монголии и вылетела на Родину.

Накануне отъезда из Монголии члены делегации пришли к тому месту, где в 1961 году были посажены два дерева дружбы. Они выросли, набрались сил, окрепли. Стройные, с красивой кроной и сильными корнями, они способны выдержать любые испытания. Им стоять века.

Первый секретарь ЦК Монгольской народнореволюционной партии, Председатель Совета Министров Монгольской Народной Республики Ю. Цеденбал.

Генерал-лейтенант Ж. Лхагвасурэн, генерал-майор И. Г. Рубин, генерал-полковник И. А. Плиев, маршал МНР X. Чойбалсан и генерал-майор И. А. Иванову Великой китайской стены (Первый ряд слева направо). Август, 1945 год.

Герой Монгольской Народной Республики Дашийн Данзанванчиг.

Маршал МНР X. Чойбалсан, командующий Конно-механизированной группой советско-монгольских войск генерал-полковник И. А. Плиев и сопровождающие их лица у Великой китайской стены. 1945 год.

Командир 27-й отдельной мотострелковой бригады полковник И. С. Дорожинский.

Р. Я. Малиновский и И. А. Плиев (в монгольских национальных костюмах) среди руководящих деятелей МНР.

Командир танкового батальона подполковник Е. В. Елагин.

Командир 35-й отдельной истребительно — противотанковой бригады полковник Б. М. Диденко.

«Теперь все зависит от тебя, мой малыш».

Население города Жэхэ приветствует советского воина-освободителя.

Советник штаба 6-й монгольской кавалерийской дивизии полковник Ф. 3. Захаров.

Вооружение разгромленной японской дивизии.

Герой Монгольской Народной Республики Сангийн Дампил.

Советская военная делегация на праздновании 50-летия Советской Армии в МНР во главе с генералом армии И. А. Плиевым среди работников ЦК ревсомола. МИР, 1968 год.

Памятник советским воинам, павшим в боях за город Жэхэ.

Глава советской военной делегации на праздновании 40-й годовщины Монгольской народно-революционной армии министр обороны СССР, Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский сажает дерево дружбы в Улан-Баторе.

Жители Маньчжурии благодарят советские войска за освобождение от японской оккупации.

Улан-Батор. Вручение советской военной делегации на праздновании 50-летия Советской Армии боевых знамен монгольских соединений, принимавших участие в Маньчжурской наступательной операции 1945 года.

Советская военная делегация после осмотра исторических памятников Улан-Батора.

Советская военная делегация направляется к Мавзолею Сухэ-Батора.

Обед в честь советской военной делегации, прибывшей на празднование сорок третьей годовщины народной армии Монголии.