Тихая, теплая весенняя ночь окутывает обрывистый берег Дона и далекое, ровное Задонье. Словно бессонные очи, смотрят с темного неба группы созвездий — Кассиопея, Возница — с яркоглазою Капеллою, с трепетно блестящим Альдебараном и Плеядами, отражаясь в темном зеркале спящего, тихого Дона Ивановича. Спит и желтопесчаная отмель-коса, недавно вынырнувшая из-под вешнего разлива вод и просохшая под жаркими лучами неугомонного южного солнца.

Что за жизнь-раздольице на тихом Дону! Что за волюшка-свободушка в казацких юртах, на станичных лугах, на донецких степях! Разливался-расплескался Дон Иванович со полуночной страны к полуденной, заливал он, затоплял он, Дон Иванович, круты красны берега и зеленые луга, поразмыл он, поразметывал рудо-желтые пески. День и ночь идет Дон Иванович — не умается, со станицами витается, со станицами прощается: что привет тебе, станица Казанская, что поклон тебе, станица Хоперская, от Хоперской поклон Усть-Медведицкой, от Медведицкой привет станице Качалинской, от Качалинской— Трех-Островинской, а от той идет до Рас-попинской, и поклон несет Нижнечировской с Курмояровской, с Пяти-Избинской, а земной поклон всего войска Донского славному городу Черкасскому!

Небедно живет тихий Дон Иванович. Вдоволь у него и лесу дремучего, и зверя прыскучего, и птицы летучей, и рыбы плавучей. Вдоволь у него и травушки-муравушки добрым коням на потравушку. Оттого и идут на Дон, как пчелы на цветущую липу, и холоп кабальный, и боярин опальный, купец проторговавшийся, и подьячий проворовавшийся, и конюх царский, и сын боярский — всех принимает тихий Дон Иванович, всех принимает, никого не обижает. Станицы растут, как цветы цветут, и тихий Дон все шумнее и шумнее становится. Расползается вольная земля все вширь и вдаль; повырастали казацкие курени по Хопру и по Медведице, по Базулуку, Иловле, по Донцу, по Чирам и по Айдар-реке. На Волгу перекинулась казацкая вольница, а оттуда и в Сибирь прошла— Сибирь взяла.

— Приобык и я, Юша, к вольной волюшке. Здесь не то что в каменной Москве — рогатины да заставины; здесь казацкая душа словно жемчуг бурмицкой по серебряному блюду перекатывается. А все сердечушко щемит по каменной Москве — по родной стороне.

— Что ж, Треня, теперь мы и побывать можем в матушке-Москве.

— Нету, Юша, туда мне путь-дороженька заказана, что печатью мертвой припечатана.

— Почто? Коли царство Российское добудем, так и все печати распечатаем.

Треня махнул рукой. Курчавая голова его повернулась к северу.

А из соседнего боярышника неслось разудалое пение:

— Эх, Юша! Неладно Московское царство скроено, да крепко сшито; по живому разорвется, а не распорется: все порядки те же остаются. Эти порядки, словно рогатина, поперек мне в горле стали.

— Это, брат, ненадолго: рогатину эту вынут скоро.

— Кто это у щуки-то зубы вынет — смельчак такой?

— Да тот, что послал меня.

Треня покачал головой. Русые кудри так и заходили ходенем.

— Как бы во рту у щуки и рука его не осталась, Юша!

— Чья?

— Да того, что в Кракове появился.

— Нет, Треня, не таков он человек.

— Да ты сам-от раскусил его добре?

— Не такой он человек, чтоб его раскусывать; а вижу я, что сам-от он раскусит аки гнилой орех Московское царство. Попомни меня.

— Каким же побытом ты на след-то его попал?

— А вот каким… Когда ушел это я из Москвы и сошел в Киев, нашел я там немало московских людей: одни сбежали еще при Иване Васильевиче, от грозной его опричнины, других выгнала из родной земли годуновщина. Толкался меж ними и неведомой инок молодой, именем Димитрий. У него на щеке бородавка, и оттого все так его и звали — «чернец Димитрий с бородавкой»… Держался он как-то ото всех поодаль: хорониться не хоронился, а все меж ним и другими словно какая пелена висела, и за пеленой той аки бы еще нечто неведомое таилося. И на лице его, и на очах его пелена сия виделась, словно бы в нем две души было и два человека в его теле обреталося: глянешь в очи ему — и видишь, что из оных, аки из кладезя глубокого, другой человек смотрит, не тот, что с тобою разговаривает…

Отрепьев остановился и задумался. Курчавая голова Трени тоже раздумчиво оперлась на руку…

Песня переходила в хор, но один женский голос покрывал все.

— Ай да Дуня! — доносилось восклицание.

— Ты смотрел когда-нибудь в открытые мертвые очи? — продолжал Отрепьев, как бы не слыша пения.

— Как? — спросил Треня, не поднимая с руки головы и во что-то вслушиваясь.

— Когда у мертвеца еще не закрыты очи и он смотрит ими, а заглянешь в них и видишь бездну какую-то, и что в этой бездне — не угадаешь, не прочтешь; а есть что-то… Видал? Так и него, у Димитрия, есть что-то там в глубине кладезя очей… И чудом неким прозрел я в кладезь тот, прозрел не оком, но слухом моим. Единожды молился я во святых пещерах киевских. Тихо было в пещерах и суморочно. Чудилось мне — дыхание некое ходит по аеру, тихое веяние крил некиих надо мною, и волосы мои, аки живы, встают у корней своих — и трепет нападе на мя. Тени ли то угодников Божиих посещают жилище свое земное, крилы ли ангелов невидимо сметают, аки сметие, прах столетий с нетленных мощей угодников тех — не ведаю; но ужас вечности объял мя, и я лежал поверженный пред единою ракою священною. И слышу аки в сонии тонце глас от раки преподобнаго Феодосия:

«Боже всесильный! Молитвами святых угодников зде лежащих, молитвами великомученика Димитрия Солунскаго, молитвами ангел и архангел и всего невидимаго чина небеснаго, возврати мне, Боже, царство мое, царство отцов и дедов моих, великое царство Московское, Борисом у меня, аки татем нощным, похищенное. Возврати мне, Господи, скифетро мое, и престол мой, и державу мою, и венец отцов моих, и прославлю имя Твое святое из конца в конец вселенный, от истока вод до моря и от вершин гор высоких до пропастей земных, до последних морей и океанов великих. Господи! Клянусь Тебе клятвою великою: я поведу народ мой путем, Сыном Твоим указуемым; я отру слезы вдовицы; прикрою нагое тело нищих земли моея; от стола моего царскаго я напитаю их, алчных и неимущих; последний укрух хлеба я разделю с царством моим; я положу сердце мое в руце народа моего добраго; думу мою царскую я солью с думою народною; изгоню я гнев, и казнь, и кровь из царства моего; я просвещу народ мой светом истины. Всемогущий Боже! И се другая клятва моя великая перед тобою: уврачевав раны царства моего, я поведу его, всю страну мою, весь народ мой возлюбленный, стара и млада, богато и убога, князя и боярина до последняго смерда и рольника, поведу на врагов твоих, агарян неверных, и изгоню их из земли Твоей в землю агарянскую, изгоню их и из Царягра-да и из святого Иерусалима. Я возвращу нетленный гроб Сына Твоего, Господа нашего Исуса Христа, возвращу гроб сей, неоцененный ценою человеческою, — возвращу его Церкви Твоей святой, православной греческой. Господи! Владыко? Преклони ухо Твое к молению моему, Боже, Боже!..»

А за боярышником тянется новая хоровая:

— …Ужасом повеяло на меня от слов сих, — продолжал Отрепьев, как бы силясь отогнать от своего слуха назойливое пение хоровода. — А голос был знакомый!

— Чей же это голос был?

— Его — «инока Димитрия с бородавкой».

— Кто ж его голосом говорил-то в пещерах? Кто молился?

— Он же, «Димитрий с бородавкой»…

— И ты видел его там?

— Видел, после. И он потом заметил меня и зело смущен был. «Ты слышал молитву мою?» — говорит. «Слышал», — говорю. «Никому же, — говорит, — не повеждь тайну сию, дондеже Господь не восставит меня на царстве моем».

— Когда же он объявился царевичем?

— На третий год после сего.

— А кому объявился?

— Польскому князю Вишневецкому Адаму. И объявился случаем. В Киеве проживал он у князя Острожского, у воеводы, на княжом дворе, где московских людей, а наипаче иноков, принимали с охотою; но Острожскому он не объявился. Из Киева он перешел в Гощу, к панам Гойским, и тамо в учение вдал себя… и победи все книжные мудрости, даже до риторики и философии.

— Да откуда ж он взялся, когда он был маленьким зарезан в Угличе?

— Зарезан не он был! Его подменили на погибель Годунова.

— Как же, Юша, так, коли Годунов тогда еще не царствовал?

— Не царствовал, а дорогу торил ко престолу…

— Да как же подменить-то человека, Юша? Это ведь не иголка. И игла игле рознь. А он был уже отроком.

— Подменила сама мать-царица да ближние… От того, когда якобы царевича зарезали, так царица-мать нет чтобы убиваться по младенцу, кинулась с поленом на мамку Василису Волохову, дабы убить ее. Мамка-то ближе всех видала настоящаго царевича и могла показать, что не его зарезали. И после, когда уже зарезанный отрок лежал в церкви и когда в церковь привели сына мамки, Осипа Волохова, царица закричала: «Вот убийца царевичев!» И его убили. Кто всех ближе знал царевича в лицо — тех всех побили, и некому уже было сказать, подлинной ли царевич лежит в церкви.

— Дивно, дивно дело сие… — заметил Треня. — Точно в сказке.

— Да сказка сия ужаса исполнена, — сказал Отрепьев.

— Ну, так как же объявился он Вишневецкому-то?

— Случаем, говорю. От панов Гойских перешел он в Брагин, на службу к князю Вишневецкому. А-я его не покидал из виду: он в Гощу — и я в Гощу; он в Брагин — и я в Брагин… И приключися ему тамо болезнь тяжкая… И призвал он к себе отца духовного для напутствия в загробную жизнь. И по исповеди говорит оному священнику: «Аще Господь пошлет мне смерть ныне, завещаю тебе, отче, похоронить меня с честию, како детей царских погребают». И вопроси его иерей: «Что есть сие?» — «Не открою ти тайны, — отвеща, — дондеже жив: тако Богу угодно. Егда же умру, возьми Писание под изголовьем у меня и тогда познаешь, кто я». Ужасеся священник и поведа о том князю. Князь же взем Писание, прочитал в оном, что лежащий пред ним неведомый человек есть сын царя московского, Ивана Васильевича, Димитрий…

На другой день в Усть-Медведицу пришли вести, что Корела, возвращаясь с войском из ногайских улусов, куда он ходил для наказания ногаев за нападение на Черкасск, находится уже в небольшом расстоянии от Усть-Медведицы. Слышно было, что Корела идет с большою добычею.

И станица, и табор казацкий оживились. На майдане, у станичной избы, где обыкновенно собирается казацкий круг, толкались и старые станичники, и походные казаки, и «выростки», и «малолетки». Казачки бродили с детьми — грудными на руках и с целыми стаями у подолов. На лицах ожидание и беспокойство: кто-то воротится жив-здоров с золотой казной, с добычею? О ком принесут весточку черную, слово мертвое? Девушки убраны, принаряжены: либо мил сердечный друг со походного седелечка глазком накинет соколиным, либо девичьим глазынькам по милом дружке плакати…

Тут же бурлит и юное поколение будущих девичьих зазнобушек. Греется на солнышке и ветхая, столетняя старость. Концы и начала двух столетий сошлись на майдане посмотреть друг на друга: прошлое столетие едва ползает от старости, новое столетие едва ползает от младости. Отцы и дети — посередине майдана: это деятели, это их место. Деды и бабушки с внучками и правнучками— по краям майдана: это деятели, или бывшие или будущие.

Ветхий, матерой, столетний атаманушка Заруцкий, или попросту «дедушка Зарука», дед атамана Ивашки Заруцкого, сидит на солнышке, на завалинке станичной избы, и с любовью смотрит на молодых казаков, шумящих на майдане. Все сыновья его полегли в поле, остались только внуки. А любимый внучек, молокосос Иванушка, уж и в атаманье попал — из молодых да ранний.

Вокруг старого Заруки — свой майдан. Целая орава ребятишек окружает дедушку и слушает его россказни о допрежних боях… Светятся молодостью столетние очи дедушки, только голова дрожит и рученьки старые дрожат у рассказчика. Да и не диво: эко сколько эта седая голова на своем веку видов видывала от Азовушка-града турецкого до самой Сибирушки! А сколько этой седой головушкой было продумано, прогадано! Не диво, что и стары рученьки дрожат; эко сколько этими рученьками помахано, головушек вражьих покошено, острою пикою сколько ребер-грудей прободено, ко сырой земле телушек пригвождено, на тот свет сколько душенек отправлено!

— Эх ты, Сибирушка студена, Сибирь-матушка! Разнесла ты, Сибирушка, казацкую славушку по своей земле, во все концы конечные! Разлеглося от той казацкой славушки Московское царство-государство промеж четырех морей, и нету ему удержу супротивины. Вспучило Москву от той славушки казацкой, разнесло Московское царствие от Сибирушки — и забыла Москва святу правдушку, надругается она над казацкой славушкой, называет казаков ворами-разбойниками. А мы не воры, не разбойники… — говорит старый Зарука.

Сверкают юные глазки его слушателей — огонь в них дедушка забрасывает, и искрами брызжет огонь этот из разгоревшихся глаз казачат.

— А ты, дедушка, расскажи, как вы Сибирь брали, сибирского царя громили, — звенит своим металлическим голоском шустрый внучек Захарушка, младший братенек Иванушки Заруцкого.

— Ах ты, востроглазый! Все ему расскажи да расскажи. А который раз-от я тебе рассказываю? А, поди, сотый?

— Нету, дедушка родненький, не в сотый…

— Дедушка, болезненький, хорошенький, расскажи, — звенели другие детские голоса.

— Цыц, воробьи вы эдакие! Ин уж так и быть — расскажу.

И старик налаживается: белая голова поднимается, зрачки расширены — глядит куда-то вдаль, в старину, в глубь прошлого…

— Эх, и похожено было, поброжено, Волгой-матушкой поплавано, на Камушке-реке да на Обе-реке погуля-но, татаровям в гнезде их самом за все зло на святой Руси отплачено… Идет это станица атаманушки Ермака Тимофеевича, идет не шарахнется, а Кучумово-от войско что темный бор надвигается. Зазвенели тетивушки певчие, засвистали стрелы каленые — и бысть бой великий… Где Ермак махнет — там и улица, а Кольцо махнет — переулок, а Зарука бьет, словно пашну жнет.

— Это ты, дедушка? — не терпится Захарушке.

— Я, соколик… Постой, дай припомнить… Сбил ты меня, дьяволенок…

— Не буду, дедушка.

Старик опять налаживается на лиризм. Казачата замерли на месте — глаз с него не спускают. А на майдане шумные возгласы: «Любо! Дело говорит Заруцков!», «За царевича Димитрия, атаманы-молодцы, постоим! За веру!», «Любо! Любо!»

— Ишь Иванушка короводит, — улыбается старик. — В меня пошел: в кипятке маленького купывали, кипяток и вышел…

— А ты, ну, дедушка, рассказывай!..

Старик задумывается. Беззубый рот что-то беззвучно шамкает. Лицо мало-помалу туманится, и из старческой груди вырываются хриплые, плачущие причитанья:

— Эх, и высоко звезда восходила, выше лесу, выше темнова, выше садику зеленова! Эх ты, звезда наша, казацкая славушка, атаманушка ты наш, Ермак Тимофеевич! Высоко ты, сокол, залетывал, выше куреня Кучумова, что повыше улуса Алеева! И скатилася наша звезда полуночная, скатилася наша славушка в Иртыш-реку глубокую… Не стало у нас атаманушки, не стало Ермака Тимофеевича — разбрелось наше войско хороброе. Остался один я, сиротинушка…

Старик плакал — тихо-тихо, как ребенок. Оплакивалась жизнь, оплакивалась молодость, хоронилась пережитая, закатившаяся славушка…

Казачата робко смотрят на старика. Иные всхлипывают.

— Дедушка, не плачь, не плачь, родненький! — молится Захарушка, припадая к сивой, поникшей голове.

А на майдане шум, говор. Особливо звучит здоровый голос кудрявого, длинноусого Трени:

— Атаманы-молодцы, помолчите! Гришка Отрепьев говорит! Григорий Богданов сын Отрепьев от московского царевича Димитрия речь держит! Помолчите, атаманы-молодцы!

— И буде сподобит его Господь Бог на прародительском царстве сесть и скифетро московское восприять, и он, царевич, вас, донских казаков, не оставит — великим жалованьем пожалует. А буде он, царевич, то московское скифетро закрепит за собой и родом своим сызнова, и дает он зарок великий — со всем своим царством и с донскими и запорожскими казаками идти на проклятые агаряны, сиречь на турецких людей войною, боем великим, и из Царяграда агарян высечи и из Иерусалима-града высечи тако ж, — нараспев, несколько надтреснутым голосом взывает Отрепьев.

— Любо ль, атаманы-молодцы? — гудит молодой баритон Ивашки Заруцкого.

— Любо! Любо! — дрожит майдан.

— Не любо! Не хотим! — отзываются другие голоса.

— Любо! Любо! — перекрикивает майдан.

— Почто не любо? — зычит Ивашка Заруцкий.

— Любо! Любо!.. Разнесем!.. Долой Бориса!.. За Димитрия постоим!.. Любо! Стоим! — Голоса стоном стонут. Майдан превращается в одну громадную глотку — разгорается народная буря…

Но в это время от группы детей отделяется массивная, хотя и согбенная фигура столетнего старца Заруки. Опираясь на плечо внучка, он входит на середину майдана и стучит костылем о сухую землю.

— Стойте, детушки! Послушайте вы меня, казака старого, матерова! — заговорил он, сверкая глазами.

Все с изумлением смотрят на старика. Он стоит среди майдана, опираясь дрожащею рукою на курчавую головку Захарушки. В этой согбенной фигуре, в этой белой как кипень голове с развевающимися по ветру прядями волос, в этих старых, заплаканных глазах так много величия, что буря мгновенно утихает…

— Послушайте, детушки! — продолжает старик дрожащим голосом. — Повнемлите моему смертному наказу!

Потом, протянув руку по направлению к Дону, синяя поверхность которого виднелась за отмелью, старый ермаковец начинает медленно причитать, словно по писаному:

— Эх ты, Дон-Донина, тихой Дон Иванович! Повне-мли ты моему наказу смертному. Немало я пожил с тобою, тихой Донушка, немало и Волгой-рекой хаживал, и Камой-рекой плавывал, и в Сибирушке студеной бывал, — немало пожито, немало продумано-погадано. Родился ты, Дон Иванович, в Московской земле, и поят-кормят тебя московские реченьки, и детки твои, донские храбрые казаченьки, — все тоей же Московской земли детушки, — ин быть тебе, тихой Дон Иванович, со Московскою землею заодно!

— Любо! Любо! — гудит майдан.

— Дедушка Зарука дело говорит: заодно с Москвою!

— Заодно! Заодно!

Старик поднял клюку, как бы требуя снова внимания. Голоса умолкли.

— Много пожито мною, много думано, детушки! — продолжал старик, глядя куда-то вдаль, как бы заглядывая в будущее. — И видят мои старые очи то, чего не видят ваши молодые. Жить Москве вековечно, до скончания света, а тихому Дону Ивановичу служить своей матушке Московской земле верой и правдой тако ж вечно. Таков мой наказ, детушки, и таково мое благословение. А будет перечить Дон Москве — ин не будь над ним мое благословение.

— Аминь! Аминь! Аминь! — громко произнес Отрепьев. — Пророческое сие слово, атаманы-молодцы, пророческое: будет Дон заодно, постоит с Москвою, и будет чрез то Дон силен и славен, и какова слава будет Москве, такова и Дону, и какова честь Дону, такова и Москве.

— Так-так, — подтвердил старый Зарука, — таково и мое благословение… А теперь прощайте, детушки… Мне с майдану пора в могилу…

Дальше он не мог говорить — ему изменили силы, ноги, голос…

— Ой, батюшки! Дедушка падает, — с испугом закричал Захарушка, силясь поддержать старика.

Но было уже поздно: дряблое старое тело как сноп свалилось на землю, на майдан, по которому когда-то бодро ступали крепкие ноги Заруки.

Старика подняли и повели. Майдан продолжал шуметь, тысячи глоток рычали разом:

— Подождемте, братцы, атамана Корелу — да с ним и в поход.

С берегов тихого Дона перенесемся на далекий запад, за окраины Русской земли.

В городе Самборе, ныне австрийско-галицком, а тогда польском, у сендомирского воеводы Юрия Мнишка идет богатое столованье — роскошный панский пир.

Довольством, избытком и, казалось, вечным счастьем наделило небо своих избранников, родовитых панов вольной, могучей, непобедимой Польши. Наделило щедрое небо довольством и счастьем выродившегося чеха Юрия Мнишка-Мнишечка… Богатый замок раскинулся широко и привольно. Окружающие его башни, блестя словно серебром, жестяными крышами, тянутся к небу, высоко вознося панскую славу Мнишков. Широкие ворота распахнули свои широкие объятья для званых и незваных гостей: иди, благородное панство! Ешь, пей и веселися во славу Мнишков и золотой польской вольности.

На панском палаце высокие вышки с золочеными маковками. Над фронтоном палаца красуется гордый герб Мнишков — пучок перьев. Ни время, ни вечность, ни люди, ни боги — ничто, казалось, не потемнит этого герба, как не потемнит ничто блеска Польши, могучей и славной.

А внутри палаца — рай, да и только! Затейливо разрисованные потолки, узорчатые карнизы, резные створки дверей — все блестит золотом, горит яркими красками. Стены, столы, скамьи, полы — это выставка дорогих тканей, ковров, шелков с пестрыми, веселящими глаз и сердце картинами любви, охоты, войны, болтливой мифологии и лживой истории. На стенах — картины, портреты королей и предков, и все это в дорогих золоченых рамках… Лавки и кресла — на золоченых ногах, с золочеными рукоятками и резьбою. Везде золото, золото и золото! Как много его выкапывали глупые хлопы из земли, как много его выплавливалось из человеческих слез, крови и хлопского мяса! О, золотое, невозвратное польское прошлое!

Пир только начинается. Прозвучал призывной колокол— и гости спешат в обширную столовую. О, как много этих гостей, как много этих счастливых, обитающих в счастливой Польше, текущей медом и млеком! А теперь наехало их еще больше. Да и как не приехать? Говорят, что в доме воеводы будут показывать некое чудо, с помощью которого вольная и счастливая Польша может прибрать к рукам неизмеримые царства хлопской, варварской, отатаренной Московщины. О, как широко разольется тогда вольность польская! Как далеко, неизмеримо далеко разнесет эта дорогая вольность благозвучную, поэтическую речь польскую — этот язык любви, поэзии, свободы!

И Боже мой! Сколько же злата, блеска, пурпура, драгоценных камней и каменных сердец навезли с собой и на себе эти роскошные гости! Сколько красоты, изящества и пестроты стекается в поместительную столовую, словно в блестящий цветник! Что за прелесть женщины, что за красота мужчины! Сколько обаяния и кокетства в первых, сколько неотразимого мужества в последних: закрученные усы так и кричат о гордости и благородстве, блестящие карабели звенят о победах и воинской славе, большие буты стучат так внушительно о свободе…

Пол столовой, в которую вступали гости, весь усыпан пахучими травами и ароматными цветами — это аромат вольности и славы. В воздухе — облака благовонных курений: это слава и гордость великого царства возносит — ся к небесам. В одном углу столовой, за перилами, возвышается пирамида, унизанная сверху донизу золотою и серебряною посудой; в противоположном углу, также за перилами, — богатый оркестр, духовые инструменты которого горят, как чистое золото. Гости входят чинно, по рангам, по реестру. Маршалок, почтительно стоя у дверей, следит за порядком этого вступления благородных гостей в святилище пира, наблюдая в то же время за стаями хлопов, облаченных в гербовые ливреи и готовых провалиться сквозь землю при всяком мановении маршальской или панской руки. По мере вступления гостей в столовую четыре отлично дрессированных хлопа почтительно подходят к ним для совершения обряда омовения: один хлоп держит таз, другой из серебряного кувшина льет на руки гостю благовонную воду, два последних подают шитое по краям полотенце, которым гость и вытирает свои благородные руки.

Хозяин, вельможный пан Мнишек, с изысканною любезностью принимает дорогих гостей. Полнотелая, упитанная довольством и сознанием собственного достоинства фигура пана воеводы сендомирского и скользит, и катается по цветному полу обширного покоя от одного гостя к другому. Высокий лоб, утративший немало волос в многолетнем служении ясновельможному королю Сигизмунду-Августу и богине Афродите, небольшая, круглая, как и панский живот, борода, выдающийся вперед, как у плотоядного зверя, подбородок и голубые, чешские, но более, чем у простого чеха, плутоватые глаза, — весь этот типический лик принимает оттенки всевозможных выражений, смотря по тому, к кому обращается это слащавоплутовское лицо: покорно-лисье перед высшими, изящнопетушиное перед низшими и положительно неизобразимое перед хорошенькими пани и панами.

Для каждого из гостей у хозяина готово приветствие, вопрос, шутка, любезный каламбур, выразительная улыбка, изящный поклон. Хозяину платится тем же: наклонение голов, шарканье ног, бряцанье карабелей и шпор, рыцарские осанки, закручиванье усов, в знак удовольствия и чести, стрелянье хорошенькими глазками из-под черных соболиных и русых соколиных бровок прелестных пани; приседанье и показывание блестящих перламутров из-за розовых губок восхитительных паненок — голова, кажется, пойдет кругом от всего этого, только не у такого боевого коня гостиной, как пан воевода сендомирский.

Но вот во внутренних покоях палаца слышится особенное движение, таинственный шум, что-то чрезвычайное… Шум близится к приемному покою… Хлопы суетятся, словно им за чулки и за пазухи жару насыпано. Панские глаза и глазки разгораются…

Да. В сопровождении ясновельможного князя Константина Вишневецкого — «нечто московское»… Все головы и взоры обращаются в ту сторону.

Входит невысокий, сухощавый, с рыжевато-русыми волосами юноша… Смуглое, некрасивое, кругловатое лицо, изобличающее необычайную, львиную мощь в скулах— ту именно мощь, которая в состоянии раздавить Московское царство словно гнилой орех; большой, широкий, с широкими, энергически очерченными ноздрями нос, в свою очередь изобличающий необычайно энергичную работу легких, которым нужно слишком много и втягивать и выдыхать воздуха, чтобы удовлетворить кипучую натуру этого пришельца; голубые глаза, как-то, если можно так выразиться, постоянно о чем-то «своем» думающие, но никому этого «своего» не выдающие, — все невольно и повелительно приковывает внимание к этому задумчивому юноше… И в самой бородавке, что сидит под носом, видится что-то необычайное, и от этого широкого, угловатого черепа отдает упрямою, безумно самонадеянною силою. Чувствуется, что и сила эта — угловатая, неровная…

Как, однако, он неловко, несмело выступает среди блестящей обстановки воеводских покоев. Но это, может быть, лев, выступающий из клетки, — неразмявшийся, не выправивший стальных мускулов, не видящий еще жертвы, на которую он бросится…

Хозяин представляет ему наиболее знатных гостей. Пришлец приветствует их кратко, угловато, но царственно— с диким, московским царственным величием… Шея его не гнется, а холодные, как московские льды, глаза, глубоко забираясь в душу, заставляют кланяться ему, робеть перед ним, когда он сам, кажется, робеет, но только — дико, по-львиному…

Да, это он… Эта угловатая голова необычно сделана— этот угловатый череп выкован по форме короны — тут должна крепко сидеть корона!

Это — московский царевич Димитрий, сын страшного мстителя татарам, покорителя Казанского и Астраханского царств — сын царя Ивана Грозного, чудесно спасшийся от ножей убийц.

Мнишек сажает царевича на почетное место. По правую сторону его помещается князь Вишневецкий, по левую — прелестнейшее существо, с черными, как воро-ново крыло, роскошными волосами, с черными, как вороная сталь, и подчас холодными, как эта сталь, подчас жаркими, бросающими в озноб глазами. Это — дочь воеводы, Марина, сестра той, которая сидит рядом с князем Вишневецким, своим мужем, — сестра хорошенькой Урсулы. Марина старше Урсулы: но младшая сестра опередила старшую замужеством, потому… да потому, что Урсула — не Марина. Марина не удовольствовалась бы Вишневецким. Марина не из таких девушек, конечная цель стремлений которых замужество: хоть черт — да муж, хоть скот — да супружеское ложе дает. Хорошенькая головка Марины не о том помышляла. Иные образы, иные видения окутывали ее детство, отрочество, молодость. Идеалы недосягаемые, картины невиданные носились в этих чудных видениях над задумчивою головкою девочки.

Словно и теперь на мгновение посетили ее эти видения. Мысли и взоры ее унеслись куда-то… зрачки ее больших прелестных глаз расширены…

Да, она унеслась далеко — в детство свое, в отрочество, в сферу своих видений… «Они исполняются… — что-то шепчет внутри нее. — Ох, страшно до ужаса стоять на такой высоте… на миллионах голов… выше царств… и спасти эти миллионы… ох, страшно, страшно!..»

Еще маленькими девочками обе сестры, и Урсула и Марина, были так непохожи одна на другую. Наряд-ненькая, разодетая, завитая Урсула охорашивается перед зеркалом, напевает веселые песенки, мечтает о том, как она в воскресенье, в костеле, поразит своего вздыхателя новым бантом в волосах…

— Ах, Марыню, посмотри — идет ли ко мне этот пунцовый бант?

А Марыня не видит, не слышит… Она стоит у окна и смотрит на развертывающиеся перед ее глазами живописные картины берега Днестра с грандиозными изломами горного кряжа, на величественную панораму Заднестровья… Но ни этих картин, ни этой панорамы не видит она. Видит она невиданные страны, неведомые народы, неведомая природа… Эти неведомые царства она, Марыня, просвещает светом-божественного учения… Она стоит на возвышенной равнине под жгучим солнцем, и одинокая пальма, под которою она стоит, не может даже бросить тени, потому что экваториальное солнце печет ее вертикальными лучами. Вокруг, сколько в силах окинуть глаз, волнуется море из голов человеческих — это народы, пробужденные ею к новой жизни… О, какие массы их! Как велико это море людское! И веют над этим живым морем знамена, и на знаменах новые кресты — целый лес, целый бор знамен, преклоняемых перед нею, Марынею, и она благословляет этот лес знамен, эти волны народов, ею обращенных к свету Евангелия, этих царей в золотых коронах и в барсовых да львиных шкурах, с копьями и стрелами. Эти цари, народы, целые страны неведомого мира пришли поклониться ей, Марыне, великому миссионеру великого, вечного Рима, послу наместника Христова…

— Марыню! Марыню! Да посмотри же! Ах, какая ты дикая! — нетерпеливо щебечет Урсула, рисуясь перед зеркалом.

А «дикая» Марыня все стоит у окна и смотрит, далеко куда-то смотрит и что-то далекое видит… Видит она себя в вечном Риме, в капитолии, на возвышении, рядом со святым отцом… И святой отец возвещает народу о ней, о Марыне, о ее великих проповеднических подвигах, о том, что она словом Божиим завоевала церкви новые, неведомые страны, обратила в христианство миллионы народов неверных… И вечный Рим ликует! Гремит имя Марыни — нового апостола неведомых стран, и также перед нею веют знамена, и также этот лес знамен преклоняется пред Марыней, и стонет голосами великий Рим, прославляя имя Марыни…

— Да у тебя коса распустилась, Марыню. Ах ты, дикарка! — волнуется Урсулочка.

А «дикарка» все стоит неподвижно, не замечая, что ее вороненая «сталь-коса» действительно распустилась, тяжелые пряди свесились ниже пояса. Да и как этим прядям не упасть с головки Марыни? На этой головке — Марыня чувствует — царская корона… Марыня, подобно Иоанне д’Арк, ведет легионы для спасения своей дорогой Польши от диких турок, от схизматиков москалей-варваров… И вся Польша рукоплещет ей, Марыне, и татко рукоплещет, и Урсула…

— Просим! Просим! — раздались голоса гостей.

Марыня опомнилась. Она — не Марыня, а уже Марина. Около нее сидит московский царевич… Неужели видения детства сбываются?

— Когда Бог с помощью великодушного и во всем свете гремящего славою польского народа восстановит меня на прародительском престоле, я выведу Московское царство из мрака варварства, я насажу в моем отечестве цветы просвещения — и великодушная Польша с ее прекрасными обычаями будет служить для меня примером, — говорил с воодушевлением этот таинственный юноша, которого называли московским царевичем.

— Да здравствует царевич Димитрий! — воскликнуло несколько голосов.

Марина вздрогнула… Да, это он, царевич Димитрий, который не смеет поднять на нее глаза. А она видела эти глаза — странные, глубокие, с каким-то двойным светом, словно там, в глубине, виднеются другие глаза, и другой облик там виднеется человеческий…

Бесконечный обед подвигается к концу. И подстолий, и кравчий, и подчаший, распоряжающиеся стаями слуг, сбились с ног. Устали и слуги, бегая с блюдами уже третьей и четвертой перемены и ставя на столы всевозможные яства: жаворонки, воробьи, чижи, коноплянки, чечетки, кукушки, петушьи гребешки, козьи хвосты, хвосты бобровые, медвежьи лапы — все перебывало на столах.

А сколько тостов! Сколько вылито вина в разгоряченные пиром и шумною беседою глотки!

А какие невиданные цукры украшают столы! Целые горы изделий и печений из сахару — люди, города, деревья, животные… А это что за небывалые цукры? Двуглавые орлы, Московский Кремль с позолоченными куполами церквей… А это что такое? Сахарный трон, на троне, в странной шапке, в виде короны, — юноша… Да это — московский царевич… вон и бородавка из сахару, и сахарная корона — это шапка Мономаха…

И музыка играет неустанно. С музыкантов пот катится, а духовые инструменты гудят и завывают.

У Марины голова кружится, как ни привыкла она к подобным пирам; но тут в воздухе что-то особенное, одуряющее…

— И Кир, царь персидский, и Ромул, римский, были пастухами… А какие великие государства заложили… А я — царской крови, я «прирожовый державца», — говорит кто-то около Марины.

Это говорит он — с непонятными глазами!..

— Он истинный царевич! — слышится возглас.

Марина опять вздрагивает… Он — рядом с нею, а потом он будет высоко на троне… Куда же исчезли видения детства?

— Москва — народ грубый, варварский, пане… А этот знает и историю и риторику. Он должен быть царский сын, пане, — долетает до слуха Марины смешанный говор.

А Урсула щебечет с кем-то. Ей весело. И татко весел. Только ей, Марине, невесело — ей что-то страшно… Как душно кругом! Жарко, словно там, под экваториальным солнцем, под одинокой пальмой…

— Вы достигнете благих целей, ваше царское высочество, если отдадите себя могущественному покровительству святого отца, — ласкающим голосом говорит ксендз Помасский.

— Я буду просить покровительства святого отца, — отвечает таинственный юноша.

— Я бы советовал вашему высочеству прежде всего написать нунцию Рангони, выяснить ему ваше положение, ваши надежды и дальнейшие намерения, — продолжает ласкающий голос отца Помасского.

— Я напишу…

— По благословению его святейшества вся Польша пойдет за вашим высочеством.

— Идем! Все идем! — ревет собрание.

Обед подходит к концу. Говор становится смешанным, неясным… Дамы удаляются на другую половину.

Выходит и Марина. Она шатается.

— Поддержи меня… мне дурно… я упаду, — шепчет она сестре.

Испуганная Урсула ведет ее в спальную.

— Московия… Сибирь… Азия…

— Что с тобой, Марина? Ты что-то шепчешь… Ты больна? Езус Мария!

Дойдя до гипсового, обвитого плющом большого распятия, Марина крыжом упала перед ним и заплакала.

В Самборе шли пиры за пирами. Со всех сторон съезжалась шляхта, чтобы посмотреть на московское чудо и попировать. Как волны от брошенного в воду камня, расходились слухи от Самбора, и чем дальше проникал слух, тем фантастичнее становился он, тем таинственнее и привлекательнее делался образ того, около которого носились эти облака слухов, легенд, предположений и загадываний в далекое будущее.

Когда он еще был ребенком, то его переводили из монастыря в монастырь, чтобы скрыть от Годунова. Всю Московию прошел он, до Сибири дошел; но и там искали его шпионы Бориса. Он ушел к лопарям, оттуда на Ледовитый океан. Норвежские китоловы взяли его на льдинах северного моря… Из Швеции пробрался он к ливонским рыцарям, а оттуда с рыцарем Корелою пошел на Дон… Он отлично ездит на коне, превосходно владеет оружием, убивает ласточку на лету! Он не схизматик, а католик — принял католичество в Риме!.. Там его видели пилигримы, в власянице и в веригах. Он молился и плакал о своей холодной Московии, которую Бог покарал за схизму — посадил на московский престол татарина, казанского мурзу… Царевич дал обет святому отцу вывести из Московии проклятую схизму и насадить католичество… Он сольет всю Московию и Сибирь с Польшею, как слилась с нею Литва, и тогда Польша раскинется от Одера и Вислы до Китая, до Ледовитого и Тихого океана… Оттуда польские удальцы переплывут в Америку — и золотая польская речь зазвучит на развалинах царства Монтесумы, и останутся только два великих народа в мире — поляки и французы…

После одного из самых роскошных пиров Мнишек, провозгласив тост за здоровье московского царевича и за предстоящую дружескую связь Польши с Москвою, объявил гостям, что остальную часть дня они должны посвятить охоте и показать дорогому московскому гостю всю прелесть польского полеванья.

И мужчины и дамы приняли это известие с восторгом. Охота сама по себе — наслаждение для благородных сердец, а охота в присутствии постороннего наблюдателя — да притом не простого, а птицы самого высокого полета, — это уж акт национального торжества.

Вскоре было все готово к выступлению — и выступление началось. Рога трубят что-то необычайное, дворовые охотники давно на своих местах. Лошади ржут от нетерпения. Собаки прыгают и визжат от радости.

А что за прелесть эти пани и панны на красивых выхоленных конях. Все блестит золотом и серебром. Солнце играет на гладко полированном оружии, на серебряных уздечках, на рыцарских шпорах, на дамских ожерельях, на собачьих ошейниках…

Тут и сам Мнишек во главе поезда. На седле он кажется много выше, величественное. Тут и Урсула и Марина. Последняя смотрит оживленнее: сквозь матовую белизну щек просвечивает нечто вроде румянца, такого нежного, едва уловимого глазом, но тем еще более чарующего; глаза ее кажутся еще чернее, еще больше… Да и как им не быть больше? Они, кажется, начинают прозревать ту темную бездну, из которой смотрели на нее другие глаза с непонятною для нее думою… Теперь она, кажется, что-то уловила там, в бездне: что-то блеснуло оттуда, словно из другого мира, и освещает путь в этот далекий, неведомый мир… Вместо пальмы там стоит одинокая сосна, вместо экваториального солнца — ледяное море; даже небо какое-то ледяное. Да что за дело до этого ледяного моря, когда внутри ее души что-то теплится?..

— Посмотри, Марыню, как он странно сидит на коне, — шепчет шаловливая Урсула. — Точно истукан на троне.

Марина смотрит и ничего не видит странного. Он сидит спокойно, ровно, твердо, не вертляво, как пан Стадницкий, не закручивает своих усов, как пан Тарло, не рисуется, как пан Домарацкий…

— А какой татко смешной. Точно сам пан круль, — болтает неугомонная Урсула.

Марина смотрит в сторону отца и улыбается. Тот торжественно шлет ей поцелуй по воздуху и словно бес вертится около царевича.

Под царевичем белый конь выступает грузно, солидно, выгибая свою лебединую шею. Сам Димитрий смотрит молодым шляхтичем: модный портной с головы до ног превратил его в поляка и только маленькой шапочке придал что-то неуловимое, что-то такое, что напоминало корону.

— Знаешь, Марина, кого он теперь напоминает, — говорит Урсула. — Помнишь московский герб, что нам татко показывал?

— Помню.

— Помнишь — там в середине герба кто-то скачет на белом коне и копьем бьет в пасть страшного змея с ногами.

— Да, это, отец говорит, Георгий-победоносец, он поражает дракона, чтобы спасти царскую дочь.

И, сказав это, Марина покраснела. Урсула заметила это.

— А, тихоня! Кто эта царская дочь? Ну, говори— кто?

— Не знаю…

— То-то, тихоня, не знаю!.. А знаешь, Марыню, в Москве на него, вместо хорошенького кунтуша, наденут зипун золотой, без рукавов.

Марина потупилась и ничего не отвечала, тем более что в это время к ней подъехала на красивом аргамаке полненькая блондинка в лиловом берете с страусовыми перьями. Белокурые волосы, выбиваясь из-под берета, развевались по ветру. Несмотря на свою полноту и, по-видимому, не первую молодость, блондинка ловко сидела в седле.

— А молодой московский медведь, кажется, ранен, панна Марина? — сказала она, лукаво улыбаясь. — Панна замечает это?

— Ах, пани Тарлова! Марыня ничего не замечает! Она не заметила даже за обедом, как московский медведь чуть цыпленком не подавился, когда она на него взглянула, — говорит Урсула.

Пани Тарлова расхохоталась. Только Марина ехала молча.

— Ах, панна Марина! Не миновать вам московской кики и душегреи… Видите, как медведь косится на вас? — продолжала пани Тарлова. — Наденут на вас московский сарафан и кику.

— Кику, пани? Как смешно! Что это за кика такая, пани? — смеялась Урсула.

— Кика?.. Это — нечто московское: мода у них такая. Этакий берет с рогами…

— С рогами? Ах, какой ужас, пани! Ах, Езус Мария!

— Не смейтесь, пани Вишневецка, — серьезно вдруг говорит пани Тарлова. — Может быть, через несколько месяцев вы сочтете за честь, пани, быть покоевой у московской царицы, у вашей младшей сестры.

А черная головка Марины думала, настойчиво думала— только не о короне. В голове ее и во всех нервах, словно горячечный бред, неумолчно звучали слова, брошенные ей сегодня в костеле отцом Помасским, когда она прикладывалась к иконе святой Девы: «Помни, дочь моя, что Бог избрал орудием своего благого промысла для спасения рода человеческого Деву чистую… Способна ли и достойна ли ты стать орудием Бога для оказания нового промысла над слепотствующей половиною рода человеческого?.. Подумай об этом, любимая дочь моя в Боге… Подумай — перст Божий на тебя направляется…»

«Перст Божий! Как страшен этот перст… Господи! Что же это такое? Спаси меня. Дева святая! Я не достойна… Я не вынесу страданий. Ох, страшно, до ужаса страшно стать над этой пропастью… А если эта пропасть меня ждет как жертвы?.. Но я — малая жертва, я пылинка в мире… А великие дела требуют великих жертв… Мамо! Мамо! Научи меня…»

— О чем мечтает черная головка под пунцовым беретом? — вдруг раздается мужественный голос над ухом Марины.

Девушка вздрогнула. Рядом с нею ехал пан Домарацкий, перегнувшись на седле и заглядывая ей в лицо.

— Как вы прелестны, панни Марина, и в особенности сегодня, — продолжал Домарацкий. — Я не удивлюсь, если князь Корецкий, с отчаянья, пойдет один на медведя и найдет смерть в его объятиях вместо других объятий, о которых он мечтал.

Марина побледнела. Она как бы вспомнила что-то и, немного помолчав, сказала:

— Пан зло шутит — я этого не ожидала от пана.

Ей стало жаль почему-то молодого Корецкого. Они были давно дружны — он так непохож на всех остальных. И вдруг в последнее время он как-то ускользнул из ее глаз, из ее памяти… Бедный Дольцю! Марина чувствовала, что она — не то жестока, не то несчастна… Ей плакать хотелось. А тут в сердце наболевает что-то острое: «Подумай, дочь моя, — перст Божий на тебя направляется…» Дольцю! Дольцю!

В это время к ней подъехали еще два всадника, и взоры всех охотников обратились в ту сторону. Подъехавшие были — сам Мнишек и царевич.

— Куда ты вдруг девала свой румянец, цуречка моя? — нежно обратился старик к Марине. — А за обедом была такая розовенькая. Не болит головка?

— Нет, татуню, это — волнение перед битвой, — отвечала девушка, улыбаясь.

— А панна любит битву? — спросил царевич как-то загадочно.

— С зверями, князь? О нет, мне жаль бедных зверей.

— Панна права. Но битва — удел мужчины.

— И женщины… — добавила Марина тоже загадочно.

— О! Она у меня Иоанна д’Арк! — весело сказал Мнишек, взглядывая многозначительно на царевича.

Марина чувствовала, что она вновь краснеет. Она чего-то ждала и — боялась.

— О! Счастлив должен быть тот монарх, который найдет свою Иоанну, — медленно сказал Димитрий.

Затрубили рога. Поле охоты и лес были близко. Поле было ровное, открытое, с двух сторон окруженное лесом, который раскидывался с одной стороны по полугорью и кое-где открывал небольшие прогалины; с другой стороны синел сплошной бор, упиравшийся в извилистые берега Днестра.

У ворот королевского дворца в Кракове собралась огромная масса народа. Свободная, слоняющаяся без всякого дела разношерстная шляхта с карабелями у бока, в высоких, на металлических подковах бутах, с звенящими шпорами, с заломленными набекрень ухарскими шапками и щеголеватыми чапечками, с ухватками, вызывающими на бой всякого дерзкого, который рискнул бы наступить на шляхетскую мозоль; мастеровые в разноцветных, изодранных, закопченных дымом и лоснящихся от сала и дегтя куртках и штанах; хлопы в белых и пестрых свитках и рубахах; евреи в типичных длиннополых сюртуках и ермолках с историческими пейсами и исторически сладкими, исторически умными, исторически лукавыми и исторически хищными выражениями и очертаниями глаз, носов, губ и подбородков, — все это, словно из гигантского, опрокинувшегося над Краковом горшка, высыпано на площадь в самом невообразимом беспорядке— гудит, шумит, толкается, ругается…

Но более всего толкотни около приземистого, коренастого, с лицом наподобие закопченного сморчка, с свиными, заплывшими слезою глазками и с усами, закрученными в виде поросячьего хвоста, шляхтича, который был, казалось, виновником и душою всей этой сумятицы, который, казалось, сам опрокинул на краковскую площадь этот чудовищный горшок с народом и теперь сам болтается в этой народной каше… Это — пан Непомук, который приехал из Самбора в Краков, неизвестно в качестве кого, но только в свите Мнишков и московского царевича.

— А цо ж, пане, у него есть и войско? — спрашивает оборванный шляхтич, у которого вместо высоких бутов на ногах зияли дырявые женские коты, но зато огромная сабля колотилась о мостовую, словно молот кузнеца о наковальню. — Есть у него, пане, армия?

— О! Да у него, пане, десять армий — армия казацкая, армия московская — это две, армия запорожская — это три, армия, пане, татарская — это четыре, армия боярская — это пять, армия, пане… армия сибирская — это шесть, армия… армия… э! да всех армий, пане, и не сосчитаешь, — ораторствует пан Непомук, довольный тем, что его слушают.

— А дукаты у него, пане, есть — пенендзы, ясновельможный пане? — робко интересуется сухой, словно сушеный лещ, еврейчик.

— Дукаты! Га… Да он золотыми дукатами может всех жидов засыпать, как мышей просом, — гордо отвечает Непомук, искоса поглядывая на еврея. — Он мне вчера за то только, что я ему по-рыцарски честь отдал, приказал отослать три корца дукатов.

— Ай-вай! Ай-вай! Какой богатый!

— А вы ж, пане, у его воевода, чи що? — лукаво спрашивает хлоп в серой свитке.

— Нет, я еще не воевода, а как мы возьмем Москву, так он обещал сделать меня воеводою на самой Москве, — продолжал беззастенчивый пан Непомук. — Вчера он это сказал мне, когда я стоял за его стулом у монсеньера Рангони и подавал тарелки. А монсеньер Рангони и говорит ему: «Рекомендую вам, говорит, ваше высочество, пана Непомука: хороший католик и отличный рубака. Он, говорит, будет у вас бедовым воеводою на Москве». — «О, я давно, говорит его высочество, заприметил этого молодца, и как только на себя в Москве корону надену, так пану Непомуку тотчас же дам гетманскую булаву».

— А я, пане гетмане, могу быть у вас на Москве хорошим полковником крулевской стражи, — закручивая усы, сказал шляхтич в женских котах. — Меня лично знал покойный король Баторий (вечная ему память), когда мы с ним брали Вену. Уж и погуляла же тогда вот эта добрая сабля по турецким шеям! А сколько мы, вельможи, попили венгржина, старей вудки! Эх ты, сабля моя верная! Погуляем еще мы с тобой и в Московщине!

И шляхтич в женских котах гордо брякнул своею саблею о мостовую.

В это время по толпе прошел говор: «Едут! Едут!»— и все головы обратились в ту сторону, откуда ожидался приезд во дворец невиданного гостя.

Действительно, в отдалении показались всадники. Это был конный отряд, сопровождавший коляску монсеньера Рангони с московским царевичем, а также коляски Мнишков, Вишневецких и других панов, ехавших ко дворцу в общем кортеже папского нунция.

По мере приближения кортежа головы обнажались. Конники гарцевали молодцевато, с свойственною военным вообще и польским жолнерам в особенности рисовкой, с бряцаньем сабель, шпор и прочих металлических принадлежностей воинского люда.

Царевич сидел рядом с монсеньером нунцием в богатой коляске. На открытые головы толпы монсеньер посылал свое пастырское благословение и кланялся. Кланялся и царевич, но неуверенно, робко.

— Виват! Нех жие великий князь московский! — крикнул пан Непомук.

— Нех жие! Нех жие! — подхватила толпа.

— Нех жие пан нунций!

— Виват! Нех жие!

Кортеж въехал в ворота замка, охраняемые часовыми.

— Ах, Езус Мария! Какой же он молоденький! — удивлялась старуха с корзинкой за плечами.

— А ты думала, такой же сморчок, как ты, бабуня, — сострил мастеровой с следами полуды на лице. — Ты так, бабуня, стара, что тебя и полудить нельзя.

Во дворце началась аудиенция…

Царевич вошел в королевские покои вместе с нунцием Рангони, с паном Мнишком, который ни на минуту не покидал его, и с князем Вишневецким. Димитрий шел смело, почти не глядя по сторонам и как бы сосредоточившись на одной мысли. Обнаженная голова его казалась еще более угловатою. По мускулам лица его видно было, что и плотно сжатые губы, и сильно стиснутые, несколько звериные челюсти выражали непреклонную внутреннюю решимость. Глаза, в которых виднелся всегда какой-то двойной блеск, как будто потускнели.

Сигизмунд стоял у маленького столика, на который и опирался левою рукой. Осанка его была величественная, но лицо и глаза смотрели приветливо. В стороне стояли паны в стройном и тоже деланном величии.

Царевич вошел с открытою головою. Не снимая шляпы и приветствуя вошедшего только глазами, полными наблюдательности, король протянул ему руку. Царевич поцеловал эту руку и — смешался. Что думала эта угловатая, упрямая голова, нагибаясь к руке Сигизмунда III? О! Не нагнулась бы она, если бы на ней уже сидела тяжелая, но могучая шапка Мономаха. А ее еще приходится искать…

— Я пришел просить покровительства и защиты вашего королевского величества, — начал он тихо, неровным, несколько хриплым голосом. — Сын московского царя и наследник московского престола, я лишен и престола, и моей родины. Я скитаюсь десять лет, боясь моего собственного имени. Я не смел произнести дорогого каждому человеку имени даже во сне…

Он остановился. Хриплые слова с трудом выходили из горла, сдавленного волнением.

Король молчал. Все молчало кругом.

Как бы отстраняя от себя какой-то, ему одному видимый, образ, царевич продолжал:

— С детских лет, оторванный от матери, от родных, от наследственного куска хлеба, я, как вор, должен был прятать себя, свою жизнь. О! Тяжело, ваше величество, не сметь даже сказать, что ты не мертвец, чтоб тебя не убили подосланные твоим врагом убийцы. «Убили», «зарезали», «похоронили» меня!.. А я жив, жив, на мою собственную муку… Тот, кто искал моей смерти, занимает теперь мой наследственный трон, трон моего отца, трон моих предков. А я — скитаюсь…

Он опять остановился, как бы подавленный воспоминаньями. Глаза слушателей не отрываются от этой угловатой головы, от этого задумчивого, сосредоточенного лица. Что-то искрится в глазах некоторых из присутствующих, словно бы слезы.

А Сигизмунд упорно молчит. Ему нужна полная исповедь того, кто стоит перед ним.

Как бы чувствуя бессилие своих слов, царевич ищет извлечь эту силу из глубины своего убеждения в правоту своего дела, из глубины неправды, которая тяготеет над ним. Голос его начинает крепнуть, слова бьют резче на слух.

— Ваше королевское величество! Могущественный монарх! Я не ищу моей личной обиды, я не жалуюсь на Бориса за себя. За меня говорит мой народ, мой верный русский народ. Он стонет под немилостивою рукою Годунова: за меня, за мою тень, которая отняла у Бориса сон, проливают кровь моего народа… Ищут мою тень — и мучат, пытают, отравляют ядом, отягощают ссылкой всякого, кто только произнесет имя этой блуждающей тени… За меня, за мое имя Борис заточил всех Романовых… Мою мать принудили признать труп чужого ребенка за труп сына… Расточили и сослали весь Углич… Ваше величество! Я должен вырвать Московское государство из рук похитителя, я должен защитить мой народ от притеснителя… Для меня нет другой дороги — или могила, или трон московский… Но я и умереть не смею!

Голос его дрогнул. Визгнула какая-то резкая, режущая по нервам нота. Холодное лицо короля как бы согревалось участием…

— Ваше величество! Московские бояре знают о моем спасении, они тайно доброжелательствуют мне, тайно одобряют мои намерения. Вся Московская земля оставит похитителя царской власти и станет за меня, как только увидит, что отрасль их законных царей сохранена Богом… Мне нужно только несколько войска, чтобы войти с ним в московские пределы — и Московское царство будет мое.

А Сигизмунд все молчит. Страшным становится это молчание — тонет надежда, обрываются внутри струны, закипает едкое, жгучее отчаянье. Царевич невольно закрывает глаза рукою. Пропало, все пропало! Нет, не все… В груди еще есть голос, чтобы закричать последний раз. О, не все пропало! На плечах еще сидит угловатая голова, а в ней много и воли, и силы, и добра, и злобы.

— Ваше величество! — звучит последняя резкая нота. — Вспомните, что и вы родились узником. Бог освободил вас и ваших родителей — и вы даете мудрые законы и счастье своему народу. А я — я родился царем, в порфире пеленался и из порфиры выброшен на гноище, прикрыт рубищем. Теперь Бог хочет, чтобы вы освободили меня от изгнания и возвратили мне похищенный врагами престол моего отца…

Все выкрикнуто! Нет больше голоса. А Сигизмунд все молчит — ужасное молчание! Только глаза его добры… еще есть светоч в этой могиле.

Паны переглядываются между собой. В глазах их теплится глубокое сочувствие к тому, что они здесь видели и слышали, — у каждого разбередилось сердце. Ждут, что же скажет король, — всем стало невыносимо тяжело.

От короля ни слова, ни звука. Молча переглянулся он с нунцием, молча дал знак панам, чтобы они все, вместе с царевичем, удалились.

С поникнутою головой вышел царевич из приемного покоя. Углы губ конвульсивно дергаются. И у панов поникнутые головы говорят о том, чему теперь не следовало бы быть…

— Я уверен, Панове, — прервал молчание князь Вишневецкий. — Я уверен, что король, его милость, узнав мнение его святости монсеньера, даст его высочеству обнадеживающий ответ.

— Но как — ни словом, ни даже звуком ничего не обнаружить! Такое терпение может быть только у королей! — горячо зазвонил своим звучным голосом, словно саблей, пан Домарацкий. — Ни да, ни нет — ни звука.

— У пана слух неразвитой, — шутливо заговорил Мнишек. — Пан при дворе не жил. А я жил при дворе; придворная жизнь очень развивает слух. Только при дворе орган слуха — не уши, а глаза: при дворе глаза и говорят и слушают. Мои придворные глаза что-то хорошее слышали, — заключил он лукаво.

— Что же, пан? — спросил пан Домарацкий.

— А то, что глаза его величества короля сказали: «да». А теперь он это скажет губами.

— Почему же?

— Потому что губы его величества были заперты римским замком и ключ находился в Риме, у святого отца. Теперь же, пане, монсеньер Рангони привез с собой этот ключ и отпирает высочайший губы короля Речи Посполитой.

И пан Мнишек многозначительно подмигнул, как он это делал обыкновенно на охоте, показывая, что глупый-де зайчонок попался.

— О! Пан воевода мудрец! — засмеялся пан Домарацкий. — А я до сих пор знал только, что дамские глазки стреляют…

Все оживились, заговорили. Один царевич молчал, неподвижно стоя у окна и устремив глаза на север, может быть, в далекую Московщину.

Дверь отворилась, и маршалок попросил царевича и всех панов вновь войти к королю. Сигизмунд приблизился к молодому претенденту на московский престол, положил ему на плечо руку и торжественно, как бы по заученному, проговорил:

— Боже тебя сохрани в добром здоровье, московский князь Димитрий. Мы признаем тебя князем. Мы верим тому, что слышали от тебя, верим письменным доказательствам, тобою доставленным, и свидетельствам других. Вследствие этого мы назначаем тебе на твои нужды сорок тысяч золотых в год. С этого времени ты друг наш и находишься под нашим покровительством. Мы позволяем тебе иметь свободное обращение с нашими подданными и пользоваться их помощию и советом, насколько ты будешь иметь в том нужду.

Король замолчал и несколько отступил назад.

Царевич наклонил голову, показав при этом Сигизмунду свою широкую, приплюснутую, угловатую, как и вся голова, маковку. Когда голова эта поднялась опять прямо и гордо, то по бледному лицу скользило что-то неуловимое — не то тень, не то свет. Одно можно было уловить — это то, что свет глаз, до того момента как бы несколько потускневший или слинявший, снова обострился, снова Принял ту неуловимую двойную игру и двойную цветность, которая поражала когда-то и Григория Отрепьева, видевшего в этой двойной цветности «пелену», закрывавшую «в кладезе души» этого таинственного юноши как бы «другого человека», поражала она и Марину, для которой глаза этого непонятного человека были так же непонятны, как и для астрономов — блеск Сириуса…

— Благодарю вас, ваше величество, и за участие, и за милость, — сказал он, скользнув своими неразгаданными глазами по глазам Сигизмунда. — Участие я принимаю, как неоплатный долг моего сердца, а милость — как временный, обеспечивающий моею совестью и моею царскою гордостью заем. Проценты по нем я возвращу вашему величеству и Речи Посполитой с евангельской точностью.

Теперь голова его уже не наклонялась, и король должен был в свою очередь потупиться. Но он не сказал больше ни слова, потому что не был на то уполномочен страной, над которою царствовал.

Димитрий вышел медленно, как бы ощупывая почву, по которой ступал. Сопровождавшие его паны хранили молчание. Один Мнишек юлил и рассыпался мелким бесом.

— Поздравляю, ваше высочество, с признанием ваших прав королем Речи Посполитой, — лепетал он, немножко картавя. — Половина дела уж сделана: конь оседлан, нога в стремени — остается только сесть на седло.

— Ну… конь-то брыкливый, — заметил Вишневецкий. Димитрий молчал. Его упрямая голова работала, взвешивая слова и оттенки слов короля: «Ни слова о прямой поддержке моих притязаний. Хочет, да не смеет. Колпак, надетый на чучело в порфире, за которое должны говорить тысячи голосов, а чучело своего голоса не нашло под колпаком. Расправляйся, значит, сам, а мы твоими руками московский жар загребем. О, я-то расправлюсь, только вам же жару за пазуху наложу», — шептал он, неслышно шевеля губами и медленно следуя через королевские апартаменты к ожидавшей его коляске.

Толпа у дворцовых ворот была еще больше. Тут же, у ворот, находились два всадника, вид которых и одеяние привлекали неудержимое любопытство всей массы народа, собравшейся на площади. Всадники имели на головах высокие, стоячие, из черных барашков шапки с красными верхушками, в виде мешков свешивавшимися набок. В руках у них было по длинному копью. И сами они и лошади их были обвешаны оружием. Тут же, около них, стоял монах и целая толпа каких-то пришельцев с бородами и в необычном для Кракова одеянии. Наконец, тут же хлопотал и пан Непомук, энергически размахивая руками.

Когда коляска с Димитрием и Мнишком выехала из дворцовых ворот, изумлявшие своим видом краковян всадники наклонили и скрестили свои копья в знак того, что отдают честь сидящему в коляске. Коляска остановилась. Димитрий глянул на всадников, на монаха, на толпу бородатых людей, и по лицу его пробежала молния, голова поднялась — весь он словно вырос и словно от лица его брызнули искры.

Монах низко поклонился ему — они, видимо, узнали друг друга.

— ‘Здравствуй, Григорий, — сказал Димитрий ласково.

— Государю царевичу много лет здравствовати, — отвечал монах.

— А вы что за люди? — обратился Димитрий к всадникам.

— Мы атаманы славного войска Донского, государь царевич, — отвечали всадники, продолжая держать свои пики крестообразно.

— Кто именно и за каким делом пришли ко мне?

— Я атаман Корела, государь царевич, — отвечал один из них.

Это была низенькая, с пепельными волосами и голубыми глазами, невзрачная фигурка. Все лицо его было в рубцах, шрамы перекрещивались и по щекам, и по лбу. Но тем страшнее выглядывало это странное лицо из-под меховой высокой шапки и невольно наводило страх на толпу. Даже пан Непомук — «отличный рубака», по словам якобы самого нунция, и шляхтич в женских котах, бравший якобы Вену с Стефаном Баторием, — и те пятились от маленького чудовища, ловко сидевшего на борзом коне…

— Я атаман Нежак, — отвечал другой, высокий, статный, хотя и калмыковатый товарищ его.

— За каким делом вы пришли с Дону? — повторил Димитрий.

— Челом бьем тебе, государю царевичу, и кланяемся всем тихим Доном, — отвечал Корела.

Точно слезы, блеснуло что-то на глазах Димитрия, и он глубоко взволнованным голосом произнес:

— Спасибо вам, атаман Корела и атаман Нежак. Спасибо вам, атаманы-молодцы… Спасибо всему тихому Дону и славному войску Донскому. Я не забуду вашей службы, когда стану царем на Москве. Ступайте за мною.

Коляска тронулась.

— И нас, и нас, государь царевич, нас, московских людей, возьми с собою! — закричала та часть толпы, которая своими бородами и длинными зипунами привлекала такое внимание краковян. — Не покидай нас, батюшка, в чужой земле, — гудела толпа.

Димитрий сделал знак, чтоб и они следовали за ним. Вся площадь заволновалась, полетели в воздух шапки, но голоса всех покрывались ревом двух глоток — пана Непомука и шляхтича в женских котах:

— Нех жие! Нех жие! Нех бендзе Езус похвалены!

Ранним майским утром 1604 года по глухой части воеводского парка в Самборе пробираются две женские фигуры. По самому цвету платьев, в которые они одеты, по цвету шляп, бантиков и иных украшений можно издали безошибочно догадаться, что та из них, которая повыше, — блондинка, а которая немножко поменьше — брюнетка. Тень, падающая от деревьев, скрывает их лица, и только изредка солнечный луч скользнет то по голубому банту блондинки, то по белым лентам брюнетки

— Ах, Сульцю, Сульцю! — говорит эта последняя с тоном печали в голосе. — Если бы ты знала, как я вчера плакала, когда увидала их. Прихожу, а они, бедненькие, приняли меня за свою маму, обрадовались, пищат, плачут от радости…

— Плачут?.. И ты видела их слезки? — насмешливо спрашивает блондинка.

— Ах, Сульцю, какая ты нехорошая. Разве же можно смеяться над такими вещами? У тебя сердца нет, я тебя и любить после этого не буду, — говорит огорченная брюнетка.

И она, отвернувшись, ускорила шаги.

— Нет, нет, душечка Масю, я пошутила… Ведь ты знаешь меня. Ну, прости, расскажи же. Ну, так обрадовались, плачут?..

— Да, да, гадкая Урсулка, да, плачут, злая медведица. Ведь Урсула — значит медведица… Плачут, действительно плачут. Я хотела погладить их, а они думают, что мама хочет их кормить, да своими розовыми ротиками и хватают меня за пальцы. Я и разревелась.

— Да где ж их мама?

— Ах, все это противный Непомук наделал… Вчера, ведь ты знаешь, был у папочки званый обед в честь этого Димитрия… царевича. В этот день, говорят, пятнадцатого мая тысяча пятьсот девяносто первого года, где-то в московском городе Угличе зарезали того мальчика, которым подменили настоящего царевича. Так папочка и вздумал праздновать, — конечно, из любезности, свойственной всем полякам, — вздумал праздновать день спасения царевича.

— Ах, татко, татко! Какой он у нас умный и милый! — прервала Урсула.

— Да… Только глупый Непомук, думая оказать особую честь царевичу, приказал хлопам наловить всевозможных птичек. Они и наловили их — принесли целые плетеные птичники. А моя покоювка Ляля, убирая мне к обеду голову, и говорит, что в поварскую принесли целый птичник хорошеньких живых птичек и что Непомук поймал и горлинку, у которой в парке есть маленькие дети, и говорит, что и ее хотят зарезать к обеду. Я и побежала сама в поварню. Гляжу, а горлинка уж зарезана. Жаль мне ее стало, так жаль! — и такою противною показалась мне вся поварская, с разложенными на столах маленькими трупиками бедных птичек, что я за обедом совсем не дотронулась до жаркого. Ты заметила это, Сульцю?

— Как же, заметила. Да и царевич заметил моему мужу, что панна Марина ничего не кушает.

— Ну, уж этот москаль! Для него ведь и птичек всех зарезали.

— Да он, Марыню, не виноват.

— Конечно, не виноват. Виноват во всем противный жук этот — Непомук. Ну, так после обеда мы и пошли с покоювкой к птенцам… Их могла унести хищная птица, сова или ястреб. Я и говорю покоевой, что надо около них на ночь оставить часового. Ляля обрадовалась и сказала, что она позовет сюда на ночь Тарасика.

— Какого Тарасика, Масю?

— Так, хлоп какой-то.

— А! Знаю, знаю этого пахолка. Ах, какая хитрая Лялька! Я знаю, что она в него влюблена и, вероятно, имела с ним, как с часовым, свиданье ночью у гнезда этих горлинок.

Марина покраснела.

— Так что ж? — сказала она. — Если они друг друга любят…

— А вот и он.

Перед ними, недалеко от тернового куста, вдруг выросла стройная фигура парня в белой рубахе, того парня, которого мы уже видели в лесу, в охотничьей засаде. У него тогда случилось несчастье: один из зайцев, которого он должен был, по панскому наряду, выпустить на охотников, задохся в мешке, за что молодцу и досталось от дозорцы. Только теперь этот хлопец был не в соломенной шляпе, а в новой небольшой шапочке.

Увидав господ, парень снял шапку.

— Ну, что птички? — спросила его Марина.

— Слава Богу, пани ласкава, — здоровеньки и весе-леньки.

— А ночью спали?

— Спали, пани ласкава.

— А им не холодно было?

— Ни, не було, пани ласкава. Я дрогадавсь та й накрыв своею шапкою… а шапка в мене новенька, гарна — батько на ярмарке купив.

Марина начала осторожно гладить головки птенцов, еще не вполне оперившихся. Те сидели смирно, только ежились.

— Что ж вы теперь не радуетесь мне, не машете крылышками, не берете меня за палец? — говорила она. — Вы, верно, голодны, бедненькие? Я вам кушать принесла.

— Ни, пани ласкава, вони не голодны, — вмешался пахолок.

— Как не голодны? Всю ночь не кушали.

— Ни, пани ласкава, вони сегодня вже снидали.

— Чем?

— Та ваша ж покоева, Ляля, приносила им источки, — сказал парень и покраснел как мак.

Покраснела и Марина. Только Урсула лукаво улыбалась. Парень переминался на месте, теребя свою шапку. Марина спохватилась, достала из кармана кошелек и, вынув из него золотую монету, подала парню. Тот поклонился, поцеловал панскую ручку и исчез в кустах.

— Какова Лялька! Устроила себе тут свиданье с своим коханком, — весело сказала Урсула.

— Милая, душа моя! Сулечко! — перебила ее Марина умоляющим голосом. — Сходи в оранжерею, прикажи садовнику прийти сюда с хлопами. А я посмотрю здесь за птенчиками. Теперь их нельзя оставлять одних: вон постоянно летает тут этот страшный коршун, он их сейчас унесет. Сходи, душечка!

Урсула ушла. Марина, оставшись одна, сначала полюбовалась на птенцов, которые, скукожившись в клубочки, по-видимому, дремали; потом, сорвавши цветок махрового шиповника, стала обрывать его, лепесток за лепестком, и шептала: «Коха — не коха, коха — не коха…» Последний лепесток вышел «не коха».

Девушка, бросив общипанный цветок, с минуту постояла в раздумье, а потом подошла к гнезду и заметила, что птички не спят. Она протянула к ним руку. Птенцы снова стали ловить ее палец — проголодались уж. Тогда Марина осторожно вынула их из гнезда, присела на траву, положила птичек себе на колени и стала их кормить вареным рисом.

В это время вблизи послышались чьи-то быстрые шаги. Марина оглянулась — перед нею стоял Димитрий… Он казался взволнованным: лицо было бледно, глаза горели.

Увидав девушку, он робко остановился.

— Ради Бога, простите меня… — заговорил он нерешительно, запинаясь. — Я, может быть, испугал вас, помешал вам. Простите, я не ожидал вас встретить здесь.

— Я также случайно пришла сюда, — тоже взволнованным голосом отвечала девушка. — Я узнала, что эти бедные птички вчера лишились матери, и пришла их накормить. Я распоряжусь, чтобы перенесли их в безопасное место.

Она встала и бережно положила птичек в гнездо. Потом, обернувшись к Димитрию, она с испугом спросила:

— Но что с вами, князь! Боже мой! У вас кровь на щеке… вы ранены…

Димитрий еще более растерялся.

— О, ради Бога, простите, простите меня! — говорил он торопливо. — Это ничего… пустая царапина… я не желал этого… не смел… но меня вызвали на поединок… я не мог не принять вызова… долг рыцарской чести… Простите!

— Но кто вас вызывал на поединок? — спросила девушка испуганно.

— Он — князь… князь Корецкий…

Девушка вспыхнула, потом тотчас же побелела как полотно.

— И что же князь? — спросила она чуть слышно.

— Я не хотел убивать его… Я только сбил его с коня. Но он бросился на меня, оцарапал шпагой мою щеку. Я должен был защищаться и ранил его.

— Опасно? — еще тише спросила Марина.

— Нет, пани, я только проколол ему руку. Его увели— он в безопасности. Но я хотел, чтоб это осталось тайной. Простите же, если это нечаянно обнаружилось перед вами. Я хотел пройти парком, чтобы быть незамеченным.

К девушке воротилось ее обычное самообладание. Из ребенка, какою она казалась за несколько минут, когда заботилась о судьбе горлинок, она вдруг стала женщиной.

— Вы еще можете пройти незамеченным, — сказала она спокойно.

Димитрий стоял в нерешительности. Он казался спокойнее, но, по-видимому, еще более робел, чем за минуту перед этим. Наконец, он осилил себя.

— Панна Марина, — сказал он тихо, почти шепотом, приближаясь к ней. — Моя звезда привела меня к вам — от вас зависит сделать ее счастливою.

Марина потупилась. Видно было, что в груди у нее не хватает дыхания. Точно она не здесь, не у этого гнезда горлинки. И одинокую пальму, и горячую голову ее жжет экваториальное солнце. Знамена веют и преклоняются перед ней. Снежное поле… обледенелая сосна… обледенелая корона…

Несколькими годами разом, кажется, постарела девушка.

— Ваше высочество! — отвечает она медленно, обдуманно. — Звезда ваша слишком высоко взошла. Она — не для такой простой девушки, как я…

Не такого ответа ждал бродяга-царевич… Он бросается на колени. Не того ожидала и девушка. Она протягивает руки, чтобы поднять царя. Царь на коленях! Но бродяга-царь хватает ее руки и целует. Перед нею царь на коленях. В девушке оказывается разом великая сила, та сила, которая уносила ее в неведомые страны, к неведомым людям — завоевывать невиданные царства. Новый апостол… ликующий Рим… Иоанна д’Арк… спасение Польши…

«Дочь моя! Перст Божий на тебя направляется», — звучит где-то в душе, в мозгу страшное слово…

— Ваше высочество! — говорит девушка так же медленно, взвешивая каждое свое слово. — Моя рука слаба для вашего дела. Вам нужны руки, владеющие оружием, а моя может только возноситься к небу вместе с молитвами о вашем счастии.

— Но без вас для меня нет счастья! — безумно говорит тот, который с непостижимо дерзким упрямством думает завоевать великое царство, имея в своем прошлом только посох бродяги.

Вот что делает с людьми, с людьми даже небывалой нравственной силы, простая земная страсть, присущая и человеку, и зверю, и гению, и отребью человечества. Бродяге-царю не нужны царства, когда не удовлетворена эта земная страсть.

— Без вас мне не нужны все троны мира! — продолжает говорить безумный.

— Так оставьте меня, опомнитесь, перестаньте обо мне думать. Или станьте на челе войска, победите ваших врагов, тогда подумайте, как победить мое сердце.

Опять перед нею носится ледяная корона. Туда, на север, на льдины, ведет ее перст Божий. Ей припоминается детство, детские видения, апостольство. Нет, только с ледяною короною на голове он должен прийти и взять ее на апостольство.

— Но я не завоюю моего царства, когда моим оружием, и моим щитом, и моим войском не будет надежда: в ней мои легионы, — продолжает тот свое безумие.

И — странное дело! — сошлись дети около гнезда горлинки, около осиротевших вследствие человеческой глупости, холопства и зверства маленьких птенцов, — сошлись дети: ему лет двадцать, ей — семнадцать — восемнадцать, и только бы играть да любиться детям; так нет! — хотим царства завоевывать, хотим искать корон. И найдут, и завоюют — для детей все возможно. Без детских порывов молодости, без детской веры в свою звезду не существовало бы творчества в мире, не существовал бы гений, не существовал бы мир…

Запищали птички в гнезде. «Дитя Марина» бросилась к ним.

— Панна Марина! — говорит снова «дитя-царь». — Вы спасаете осиротелое гнездо горлинки. Бедная Россия! Она тоже осиротелое гнездо горлинки. Плачут бедные птички — на их гнезде коршун сидит. Панна Марина! Дайте мне надежду — и я его сгоню, коршуна, с осиротелого гнезда русского.

Марина молчит. Она слишком поглощена заботами о сиротах — она снова кормит прожорливую птичку, а у самой щеки пунцовые… руки дрожат… кашка не попадает в рот птичек…

— Панна Марина!..

Молчит. Она боится, что он услышит, как ее сердце колотится. Срам.

— Панна Марина!

Нет мочи молчать. И ему нет мочи… Он берет ее за руку — молчит, только рука дрожит… голова наклонена к гнезду. Слезы… Он берет ее за подбородок.

— О чем слезы, панна Марина?..

— Птичек жаль…

— Ох уж эти птички!

Слышатся шаги — это идет Урсула.

В Киев на праздник Спаса-Маковия у Крещатицкого спуска, окруженный парубками и дивчатами, старухами, молодицами и детворою, сидит кобзарь и тихо перебирает пальцами по своей сильно затасканной, но симпатично певучей бандуре. Седой чуб, расчесанный ветерком, с высокого лба свесился прямо на лицо старика и совсем закрыл его слепые глаза. Да и зачем старику глаза, когда он весь живет прошлым, когда перед его духовными очами стоят одни пережитые картины, встают мертвые лица, которых все равно он не увидал бы, если б и остался зрячим? Зачем глаза старости, все схоронившей и постоянно назад оглядывающейся, но не для того, чтобы видеть, а чтобы вспоминать только, воспроизводить в представлении? А вспоминается все лучше с закрытыми глазами, чем с открытыми, а со слепыми глазами вспоминается еще лучше, чем даже с закрытыми. Так зачем глаза перед могилой? Все равно и без глаз добредешь до нее.

Около кобзаря сидит черномазенькая, с кругленьким загорелым личиком и с большими серыми глазками девочка. Кроме белой, донельзя запачканной арбузным и дынным соком рубашонки и прилипшей к босым ногам грязи, на ней ничего нет; правда, еще цветы на голове, в спутавшихся черных волосах, да на груди болтается большой медный крест. Это внучка кобзаря, его мехоноша и его глаза. А глаза у нее пребойкие, так что нельзя не удивляться, как на это загорелое, давно не мытое личишко могли попасть такие чистые, светлые, с огромными ресницами глаза.

Все смотрят на кобзаря и на девочку-мехоношу с любопытством и жалостью.

— Мати Божа! Таке мале, а вже й лихо знае, — говорит, пригорюнившись и вздыхая, баба, повязанная большим платком в виде чалмы. — И в мене таке було, та теперь нема… Де-то вона, бидна дитина, мотается?

И баба утерла рукавом слезы.

— Дивчинка, Титянка, а дити ее «Лялькою» звали. Так за «Лялю» и пишла.

— Де ж вона, бабуся? — спрашивает ее девушка в голубой ленте.

— И сами не знаемо. Кажуть, буле десь Самбори — десь дуже далеко — в покоевых у воеводы, у пана Мнишка. А теперь чи жива, чи вмерла — незнаемо. Се була рокив десять назад, як паны Вишневецьки та Гойськи набирали соби маленьких дивчаток та хлопчикив в покоювки та в пахолки — забрали и мою Лялю.

А бандура кобзаря все тренькает что-то заунывное, раздумчивое. Вспоминает старая голова все прошлое, мертвое, сохранившееся только в звуках его бандуры.

Дети, сначала робко, а потом все смелее и смелее, подходят к девочке-мехоноше, улыбаются ей, заигрывают с ней, а потом и заговаривают.

— Як тебе, дивчинко, зовут? — спрашивает ее пузатый мальчуган, обстриженный так кругло и высоко, что светлые, густые волосы его представляют подобие засохшего подсолнечника без семечек, опрокинутого ему на маковку. — Як тебе зовут?

— Палазя, — отвечает бойко девочка.

— А в тебе мати е?

— Ни, нема.

— А батько?

— И батька нема. Тато та мама орали в поли, а их и взяли татары.

— А мий тато двоих татар убив, як козаки у Крым ходили, — хвалится мальчуган.

— Мий дедушка, як у его ще очи були, козакував та у городи у Козлови турка та туркеню заризав, — с своей стороны похваляется девочка.

Дедушка-кобзарь слышит это, и рука его невольно замирает на бандуре… Вспоминается ли ему, как этою рукою, для которой теперь осталась одна работа — перебор струн говорливых, — разрубил он топором бритый череп галерника и убил «дивку-бранку», у которой находились ключи от невольницкой галеры? Или всплыло в его памяти воспоминание, как в молодости он бежал с товарищем из Азова, из турецкой неволи, и на Савур-могиле должен был похоронить своего товарища, истаявшего в неволе и не вынесшего долгого пути на родину?.

— А вы б, старче Божий, заспивали б нам де що, — обращается к нему статный парубок в смушковой шапке, в синих широких шароварах и в чоботах на таких высоких «закаблуках», что между каблуком и подошвой свободно мог пролететь воробей.

И парубок вложил в руки кобзаря какую-то монету

— Заспивайте бо, кобзарю… — просил он.

— Та що ж вам заспивати, люди добри?

— Про невольникив… або про Марусю Богуславку

— Або про Байду, — пояснял другой парубок.

— Ни, дидушка, заспивайте, як из города Озова утикали — из турецькои неволи, — упрашивали дивчата.

— Добре. Про трех братив… — соглашался кобзарь, для которого дума о трех братьях-беглецах — это его молодость, его собственные молодые страдания в неволе: «Ах, зачем не воротится эта неволя — только бы с молодостью, с молодыми глазами, с молодыми бедами и молодыми радостями?» — думается ему иногда.

И вот кобзарь настраивает свою бандуру, прислушиваясь чутким ухом к нестройному пока говору струн, из которых он должен извлечь те дорогие образы, коими же столько лет питается, и плачет, и живет этими сладкими слезами его старое, но все еще не уснувшее казацкое сердце. Все стройнее и стройнее становится перебой-чатый говор струн, все плавнее и печальнее делается их треньканье. И вот уже плачет бандура, и чем дальше, тем страстнее этот плач. И откуда берет она столько надрывающего чувства, хоть так просты ее звуки, так детски проста мелодия…

— Тютю на вас! От дурни! Уси разхлюпались — плачуть, мов москаля ховют! — неожиданно раздался веселый голос позади всех.

Очарование разом исчезает. Бандура умолкает. Все невольно оглядываются…

Посередине улицы стоит «козак», упершись руками в боки. На нем высочайшая барашковая шапка, почти в виде конуса, с малиновым верхом, свесившимся на правое плечо, и едва держащаяся на бритой голове. Длинный оселедец закинут за ухо. Белая, расстегнутая у ворота сорочка вся в дегте. Желтые шаровары тоже в дегте и в пыли. Красные «сапьянци» в грязи. «Шаблюка» волочится по земле и при малейшем движении поднимает страшную пыль. Загорелое лицо казака черно как голенище: видно, немало палило его летнее горячее солнце где-нибудь в степях и немало «годувались» по камышам комары казацкою кровью.

— А ну, кобзарю, утни веселой — такой, щоб шкварчала, — хрипит казак. — Козаки низови йдут Москву плюндровать, москалив лякать, московськи капшуки трусить та москалеви на шию нового царя садовить. А нубо, старче, вдарь козацькои.

Фигура старого кобзаря преображается. Сивая голова поднимается выше — молодость, молодая казацкая удаль вспоминается. Степи, байраки, татарва, дивчата, веселая улица…

Бандура начинает вытренькивать что-то говорливое, пересыпчатое, бойкое, и старое горло и старый язык шибко вывертывают неподражаемые выкрутасы:

— Добре, добре, диду! — кричит казак, выплясывая середи улицы то вприсядку, то семеня ногами и поднимая невообразимую пыль. — Добре! Добре! Ще накинь, ще пиддай жару, старче!

И старец «поддает жару»!..

— Оттак! Оттак! Добре! Ще вдарь…

Откуда ни возьмись еще один казак, маленький, рябой, кирпатенький, с шапкою в половину своего роста, и тоже, взявшись в боки, начинает выплясывать лицом к лицу с высоким товарищем и выговаривать:

— Тютю, чертовы дити! Якого вы гаспида бисетесь?

«Чертовы дити», усатые плясуны, оглядываются — перед ними на коне «батько-отаман» впереди своего войска. Знамена с образами на них и крестами. Войско валит Крещатиком — конные, пешие, босые и обутые, разодетые и ободранные.

— Оце ж и е наше войско, — говорят оторопелые «чертовы дити» плясуны. — Идемо с московським царевичем… А мы от и разтаньцювались тут соби на лихо.

Войско двигалось в беспорядке. Это была часть его, исключительно днепровские казаки, часть того двухтясячного отряда казацкого, который соединился с Димитрием и его польскими отрядами, не доходя Киева, в дороге. Этот отряд шел разведать о месте переправы через Днепр, собрать и приготовить киевские паромы.

Снизу, от Днепра, скачет какой-то всадник и машет шапкой.

— Зрада! Зрада! — кричит он, подскакивая к отряду на взмыленном коне.

Этим разведочным отрядом, или авангардом, командовал Куцько-атаман. Чтобы придать отряду более обаяния, он по дороге, в одном селе, захватил церковные хоругви, которые передал ему священник того села, не хотевший, чтобы его церковь обращали в униатский костел.

— Яка зрада? — спрашивает атаман вестового.

— Ходу нема через Днипро. Паромы вси пропали.

— Як пропали?

— Так и пропали. Мени там казав один старец печерьский, що се московська закарючка.

И они оба отъехали в сторону. Толпа, что слушала кобзаря, глазела на отряд. Казаки заигрывали с дивчатами, перекидывались остротами с парубками, называя их «лежебоками», «винниками», «броварниками», звали с собой в казачество. То же говорил и кобзарь:

— Идите, хлопци, погуляйте в поли.

— Яка закарючка, кажешь ты? — спрашивает атаман вестового.

— А от яка. Сюды из Москвы от патриарха Иова приихав до воеводы пана Острожьского москаль — Ахвонька Пальчик з грамотою, буцим-то царевич — не царевич, а биглый дьякон… Так пан Острожьский и поховав уси паромы. Чернец знае, де вони.

— Овва! Биглый дьякон… Мы им дамо биглаго дьякона. Гайда до воеводы!

Со времен самой опричнины никто не запомнит, чтобы на Москве стояла такая молчаливая угрюмость, какая окутала этот всегда шумный город с лета и особенно с осени 1604 года. Словно моровое поветрие согнало всех с улиц и площадей в дома, словно невидимая черная немочь неслышно ходит по базарам, стогнам и закоулкам города и, стуча костлявыми пальцами в окна, ворота и двери домов, лавок и амбаров, зловеще просит: «отоприте, отоприте», — и люди, слыша этот зловещий стук, еще крепче запирают ворота, двери, ставни… Показывающиеся на улицах прохожие спешат скорее пройти, чтобы не встретиться с кем, а встречаясь, спешат разойтись, не глядя друг другу в лицо. Уныло звонят церковные колокола к утреням, обедням, вечерням: богомольцы тихо сходятся в церквах, горько плачут и молятся, и так же тихо, безмолвно расходятся по домам. Словно зачумленные, бродят по городу собаки и, не видя обычного оживления на улицах, воют, наводя тем еще пущую угрюмость и тоску.

Да и как не угрюмиться Москве? Каждый день эту угрюмость увеличивает стук топоров, который от зари до зари раздается то на Красной площади, то на Самотеке, то на Болоте, то, наконец, в самом Кремле, у Тайницкого обрыва, против самых окон кремлевского дворца.

И что за странные, а для Москвы страшные постройки мастерят новгородские да костромские плотники? Что это за маленькие рубленые горенки возводятся на показанных местах без окон и дверей, какие-то остовы домиков, срубы квадратные да столбы, заостренные кверху, словно гигантские иглы? Постучат-постучат топорами костромские плотнички, построят горенку-другую, а на другой день — глядь — вместо горенки одна кучка золы ветром развевается да из-под золы иногда косточки обугленные, крестики, запонки да пуговицы железные да медные виднеются. И вновь стучат топоры, и вновь поднимаются над испепеленною землею маленькие срубы-горенки, а рядом с ними иногда торчат гигантские иглы-колья заостренные. И какое это платье, какие полотнища шьются этими иглами великими, какие охабни, да порты, да зипуны узорочные расшиваются да изукрашиваются иглами-великанами?

Шьет этими иглами Борис Годунов свою раздирающуюся по швам царскую порфиру, надетую им на себя не по праву. Сколачивает он топорами костромских плотников расшатывающийся трон свой, на который он вступил через труп младенца невинного. Подпирает царь Борис высокими заостренными кольями неплотно сидящую на голове его тяжелую шапку Мономаха. Ох, тяжела, тяжела ты, шапка Мономаха! Не впору ты, шапка старая, круглой татарской голове потомка татарского мурзы — Четя. А впору была бы ты, шапка старая, молодой головушке царевича Димитрия, не то зарезанного, не то без вести пропавшего.

Шьет Борис свою порфирушку, порфирушка все не сошьется, все больше и больше по швам распускается. Сколачивает Борисушка тяжелую шапочку-мономашечку на своей буйной головушке, а шапочка-мономашечка с буйной Борисовой головушки на землю валится.

Ох, тяжко, тошно Борисушке — не радуют палаты белокаменные, переходы высокие, столы-скатерти браные, ширинки шитые, чаши серебряные, кубочки золоченые; не радуют его яства сахарные, меды сладкие, платье узорочное; не веселит его очушки светлые казна царская, дума боярская… Не радуют его детушки малые — что ни сокол ясный царевич Федюшенька-млад, что ни свет млада Аксиньюшка-царевишна, лицом белая, румяная, с косами трубчатыми, со бровями союзными, со походкою лебединою и со речию соловьиною… Эх ты, горе-гореваньице, ох ты, горе горючее, невсыпучее!..

Подойдет Борисушка ко окошечку своего дворца белокаменного, поглядит-поглядит на плотников, что строят день и ночь срубы-горенки, поглядит-посмотрит, как горят эти горенки со телами воров-изменников, как корчатся на высоких кольях царевичевы стороннички, а все на сердце не легче у Борисушки.

Стук-стук-стук топорики по горенкам, ек-ек-ек сер-дечушко Борисово. Ох, тяжко! Ох, тяжка душенька младенца безгрешного! Ох, горяча кровушка невинно пролитая! Ох, тошным-тошно-тошнехонько! Ох, и смертушка желанная! Ох, детушки малые, сироточки — что сыночек млад Федюшенька да млада дочушечка свет Аксиньюшка…

А на площади меж плотников разговор:

— Котору уж горенку строим, Теренька? — спрашивает беловолосого плечистого паряя рыжий мужичонка.

— А Бог их ведает, я уж и счет потерял.

— Да нам-то что? — вмешался третий плотник, угрюмый мужик. — А каково боярам, да дьякам, да посадским людям в этих горенках греться?

— Что ж, паря? Не болтай лишнего. Я вот смерд — и свое смердье дело знаю, а в царское да в боярское не суюсь.

— Да нам что? Нам наплевать.

— Верно, — одобряет угрюмый мужик Тереньку. — А то на-поди — царевич, слышь…

— Ну и что ж? И пущай его — царевич… нам какое дело? — благонамеренничает Теренька.

— Так вот поди ты — жив, говорят…

— Пустое! — говорит рыжий мужичонка. — Сам тады в Угличе был — полы в царских хоромах перемащивали.

— Ну, что ж, и видал? — спрашивает Теренька.

— Видал. После полудня эдак услыхали мы набат — мы в ту пору полдничали — квас с луком хлебали. Слышим — набат у Спаса в земляном городе — пометали ложки, бегим, — пожар, думаем. Ан бежит на колокольню Огурец-пономарь, вопит в истошный голос: царевича не стало! — и ну набатить в мертву голову. Мы туда! И притча же, братцы, тут со мной случилася — уж и притча!

— Что, что за «притча», — загорелись в нетерпении «братцы».

— Бегу это я, крещуся со страху — и вдруг окаянный гашник у меня и порвись от натуги-то — портки-то и свались с меня. Ребятам смех, а мне не до смеху. Как тут быть? Да Бог надоумил: размотал паволоки от лаптя да и подвяжи портки. Ладно, бегу, прибегаю и вижу: мамка царевича, Орина Жданова, стоит и держит на руках мертвого ребенка — кровь эдак аленькая из горлышка через ожерельице кап-кап-кап. Таково жалко стало. А царица Марья тут же своими царскими рученьками Василису Волохову — тоже не то мамка, не то кормилка царевича — так царица ее поленом, поленом… Ну и поделом — как дитю недоглядела?

— Вестимо, поделом, — подтвердил угрюмый мужик. — Царское-то дитя — это не наше, смердье.

— Так-так: смердье-то дите и свинья съест, так беда не велика.

— Ну, паря… — поторопил рассказчика Теренька.

— Ну, как царица-то сказала, что царевича зарезали Волохов, брат мамкин, да Качалов, да Битяговские, — мы на них. А Михайло Нагой кричит: «Бей их, робята, — мы с царицей все на себя берем». Ладно. Битяговские наутек— один в брусяную избу — еще мы ее, братец ты мой, избу-то и рубили — ну, он в избу, и мы в избу — разнесли избу, разнесли и Битяговского… А тут Третьяков— и его бац! — уложили. Кинулись в разрядную избу — руки расходились — уложили Качалова и другого Битяговского — Данилку. Еще там кто подвернулся — уложили тоже. Тут уж, паря, не глядели, кого бить, кого не бить: увидал боярское платье — и готово. Знатная была работа, скажу вам.

— А царевич же что?

— Что ему, лежит.

— Все у мамки?

— Нету. Мы и ее потрепали.

— Убили?

— Не привел Бог. Как кинулись это на нее, сбили волосник…

— Что ты, паря! Опростоволосили бабу?

— Опростоволосили — так косой и засветила.

— Ох, срам какой! Да такого сраму ни одна баба не переживет.

— Нет, пережила эта. Мы б и ее порешили, да отцы Фидорит да Савватий отняли: «Не трожь, — говорят, — робята, в храме».

— А рази в храме их били?

— Да ты слушай! До храма-то далеко еще…

— Ну?..

— Ну, порешили, вспотели шибко. Выпили это…

— Выпили?

— А как же? Жарко, ну — и дело царское, так мы ендову и роспили, а там уж и в храм. Ну, приходим к Спасу: вот это мы, примерно, и это царица. Ну, и держит она, братец ты мой, на руках зарезанного ребеночка… Таково жалко! Рыженький такой, худенькой, и в мертвой ручке, братец ты мой, так и замерзли орешки… Орешками играл ребенок, как его зарезали, — так орешки-то и закоченели в мертвой ручонке, и кровь на них…

— Как же теперь люди болтают, что он жив? — спрашивает Теренька.

— Пустое болтают, — осаживает его угрюмый мужик.

— Сказывают — подменили.

— Как подменили! — протестует рыжий рассказчик. — Сам видел — рыженькой, вот как я…

Даже угрюмый мужик на это рассмеялся.

А топоры все тюк да тюк. Подойдет Борис к окну, поглядит, поглядит, и опять скрывается его мрачное лицо.

А там иногда выглянут из окон царского дворца молоденькие лица — то строгое, красивое личико Федора-царевича, с книгой в руке или с пером, то прелестное, молочного цвета, личико Ксении-царевны, с убрусом в руках и иголкой, — выглянут, увидят строящиеся горец-ки и с испугом убегают от окон…

А топоры тюк да тюк, горенки все выше да выше поднимаются. Над Москвой опускается ночь — еще угрюмее становится Москва, еще безлюднее. Уходят и плотники из Кремля на ночевку — умолкают их живые голоса, умолкает тюканье топоров, развлекавшее Бориса, — и мертвенная тишина опускается на Кремль, опускается, как туча перед грозой.

За полночь. Из Новодевичья монастыря тихо, словно бы украдкой, пробирается к городу крытая колымага-каптана с конвоем. Кого везут в каптане — не видно. Осторожно постукивают колеса каптаны, а все-таки стук этот гулко отдается в ночной тишине. Каптана въезжает в город, подъезжает к Кремлю, ее свободно пропускают в Кремль. Не один москвич проснулся, услыхав стук колес в необычный час, и с испугом творил крестное знамение.

Каптана подъезжает к дворцу, останавливается. Из каптаны высаживают женщину, всю в черном. Монахиня… Монахиню кто-то проводит во дворец, во внутренние покои царя.

Борис не спит — нет ему сна — он сам зарезал свой сон, и сон-мертвец нейдет к нему.

Борис в опочивальне. С ним и царица Марья. Они ждут кого-то. Как постарели они с тех пор, как на них в первый раз торжественно, перед народом, надевали царские короны! А прошло не более шести лет. О, как старят людей эти короны тяжелые! На лицо Бориса эти шесть лет с короной на голове наложили такие страшные тени, провели по лбу, под глазами и у углов рта такие борозды, какие никакой плуг, никакая соха прорезать не могут. А этот огонь в глазах, не оживляющий, не согревающий, а испепеляющий человека, иссушающий его мозг, сердце, кости, мозг костей. А эти судорожные подергиванья лица, всего тела, это частое поникновение некогда гордой, ненагибающейся головы. О, короны! Сколько же в вас тяжести, нечеловеческой силы, разрушительности.

И царица Марья постарела, осунулась… И по ее лицу прошли резцы времени, а в густые пряди волос сами вплелись серебряные нити. Седина, седина, седина — и на голове, и в сердце.

Тихо в Борисовой опочивальне. Тускло горят в высоких паникадилах, словно в церкви, восковые свечи. В опочивальню кто-то входит в черном. Это монахиня — ее-то привезли в каптане из Новодевичья монастыря. Свет свечей падает на ее бледное, старое лицо. Это старица Марфа, последняя жена Грозного, мать царевича Димитрия. Старица крестится и молча останавливается у порога опочивальни.

— Подойди сюда, старица Марфа, — тихо говорит Борис.

Старица приближается. Борис и царица пристально смотрят ей в глаза.

— Говори правду: жив твой сын или нет? — грозным шепотом спрашивает Борис

— Я не знаю, царь, — тихо отвечает старица.

Борис отшатывается от нее, точно от привидения.

— Не знаешь… ты не знаешь, жив ли твой сын!

— Не знаю.

— Теперь не знаешь! О!

Царица Марья, выхватив из паникадила горящую свечу, с визгом бросается на старицу.

— А, окаянная! И ты смеешь говорить — не знаю, коли верно знаешь!

И она хочет ткнуть ей в очи горящей свечой, но Борис останавливает ее.

— Ты же видела, что его зарезали? — говорит он матери Димитрия с дрожью в голосе.

— Зарезали — видела.

— И что ж?

— Не знаю — не ведаю.

Царица снова порывается к ней. Борис разделяет их и снова допрашивает:

— Не ведаешь! Кого ж ты держала на руках в церкви?

— Мертвого младенца.

— Сына?

— Не ведаю. Я от печали помутилась.

— А! Помутилась! Змея подколодная! — не вытерпела царица.

— Так и думаешь, что не сына твоего зарезали? — более спокойно спросил Борис.

— Мне говорили, что не его-де.

— А кого же?

— Не ведаю.

— А о сыне твоем что говорили?

— Что-де его увезли тайно из Российской земли без моего ведома.

— Кто увез?

— Не ведаю.

— А кто говорил?

— Те, что мне говорили, уже померли.

Борис стоял, не зная, что сказать. Ему становилось страшно этой женщины. Ему чудилось, что за ней стоит окровавленный ребенок и улыбается, улыбается, насмешливо улыбается. Волосы задвигались на голове у Бориса… Что с ними? Что они поднимаются? Корону сбросить хотят с головы? Но короны нет тут. Ох, какая страшная черница. Как страшно улыбается ребенок… рыженький… тот был рыженький…

— Пошла вон! — говорит он, опомнившись.

Старица вышла неслышными шагами, как тень. А рыженький ребенок все стоит. Чур-чур-чур!..

Царица, упав на лавку, плакала в бессильном и злом отчаянье. Она рвала на себе душегрею, рубашку.

А рыженький ребенок все стоит… Но он уже не улыбается.

Под самым Кремлем, на Красной площади, вокруг Лобного места толпится народ — посадские и гостиные люди, лабазники, суконники и всякого звания московские и подмосковные людишки и холопишки. А на самом Лобном месте стоит старый подьячий с чернильницею — медною с ушками — за поясом и с огромным орлиным пером за ухом и держит в руках какую-то бумагу. По временам подьячий читает эту бумагу, несколько в нос и нараспев, а потом размахивает руками и громко объясняет прочитанное.

— Из крамолы, значит, врага и поругателя христианской церкви этого самого Жигимонтйшки, короля литовского, весь сыр-бор загорелся, — поясняет подьячий.

— Вестимо, не от христианина такое непутевое дело пошло, — соглашается почтенная седая борода, стоящая ближе других к Лобному месту.

— Что они, кормилец, бают? — спрашивает глуховатый старик своего соседа, толстого купчину с сережкой в ухе. — Кто этот Жигимонтишка — не пойму я.

— Нечистый — вот кто, церковный ругатель — в церкви, слышь, матерно ругается, — комментирует купчина с серьгой.

— Ах он пес эдакой!

— И хочет-де, — снова разглагольствует подьячий, — разорить в Российском государстве православные церкви и построить костелы латинские, капища люторские да жидовские — вот что.

— Как это, родимый? — вновь любопытствует глуховатый старик.

— Все он же.

— Пес Жигимонтишка?

— Нету, говорят тебе толком: пес Жигимонтишка само по себе, а Гришка Отрепьев-расстрига — само по себе.

— Что ж он?

— Царевичем, слышь, Димитрием назвался, чтобы да за то, что его расстригли, все церкви в капища повернуть.

— Ах он кобылий сын!

— А ты слушай — не лайся…

— И он не царевич Димитрий, — поучал подьячий, — а Юшка Богданов, по реклу Отрепьев, что жил у Романовых, да проворовался — телятину ел…

— Телятину ел? Ах он окаянный! — ужасается почтенная седая борода.

— Телятину ел, точно. А опосля постригся, и стал чернец Гришка, и в Чудове в диаконах был, и учал воровать, впаде в чернокнижие и мясо ел.

— И мясо ел? Ах ты Владычица! И как его земля-то за это держала! — удивляется и ужасается седая борода.

— И как ушел это он в Литву, и стал блевать неподобное, якобы он — царевич углицкой, и та блевотина его ни во что: святейшему патриарху и всему освященному собору и всему миру вестно, что Димитрия-царевича не стало вот уже четырнадцать годов, — продолжал ораторствовать подьячий.

— А что у него, у подьячего-то, за ухом, родимый? — любопытствует старик.

— Перо. Аль не видишь?

— Непохоже будто на перо — велико уж шибко.

— Да то перо орлиное.

— Ахти, дело какое!

— То-то же — орлиное, царское, значит, от самого царя: царь все орлиными перьями пишет, — поясняет образованный купчина с серьгой в ухе. — Орлиное, а ты мнил простое?

— Диво! Диво! Ишь ты…

— Орлиным-то оно крепче. Как написал «быть-де по сему» — так уж этого топором не вырубишь, потому орел — царь-птица.

— Господи! Вот что значит грамота-то.

— И вот за это самое святейший патриарх со всем освященным собором оного Гришку-вора проклял— анафеме предал, — снова слышатся слова подьячего. — И проклят всяк, кто его за царевича почитает.

Многие в толпе крестятся с испугом. «Свят-свят-свят! Помилуй нас». А подьячий, подняв кверху бумагу, громко вскрикивает:

— Гришка Отрепьев — анафема! анафема! анафема!

— Анафема! — гудят голоса в толпе… Но — не все…

— Ин теперь пойду и наверх — к царевне. Что-то она без меня, перепелочка, поделывала? Расскажу ей, что слышала, — бормочет про себя какая-то старушка, продираясь из толпы.

Старушка смотрит простой бабой-горожанкой, хотя одета богато, только скромно. Спасскими воротами она входит в Кремль, крестится под воротами и через площадь проходит во дворец, в терем — на женскую половину. Все встречающиеся с ней снимают шапки, кланяются и приветствуют почтительно словами: «Здравствуй, мамушка». Это и есть мамушка Ксении-царевны, ее пестунья и первая на Москве сказочница. А когда-то была и певица знатная: как запоет, бывало, «славу» — и царю, и царскому платью, и царским коням, как поведет своим лебединым голосом подблюдную песню — так весь терем заслушается… И Оксиньюшку-царевну, золото червонное, плечико точеное, шейку лебединую, голос соловьиный, научила она, мамушка, всякие песни петь.

Входит мамушка в терем царевнин и видит, что Оксиньюшка-царевна с четырьмя другими девушками дворскими большую пелену золотом и жемчугом вышивают. Заняты, значит, — дело хорошее. Только видит мамушка, что у Оксиньюшки-царевны глазки заплаканы.

— Что это, матушка царевна, глазыньки-то у тебя словно бы недавно умывались? — ласково спрашивает она.

Ксения молчит, низко нагибаясь над пеленой.

— Чтой-то, девыньки, у вас тут было? — спрашивает мамушка у других девушек.

— Плакать изволила царевна, — отвечала бойкенькая большеглазая Наташа Котырева-Ростовская.

— А об чем это плакынькать ты вздумала, золотая моя?

— Так, мамушка, скучно мне.

— Нету, мамушка, царевне сначалова покойный женишок, дацкой прынц Яганушка, припомнился, и она изволила заплакать, — защебетала востроносенькая, с сильно развитыми плечами и бюстом Оринушка, княжна Телятевская. — Все припомнить изволила, что было на принце Яганушке, как царевна его в окошечко увидала: и платьице на нем — атлас ал, делано с канителью по-немецки, и шляпочка пуховая, на ней кружевцо делано— золото да серебро с канителью, — и чулочки шелк ал, и башмачки сафьян синь…

Мамушка только качала головой.

— А вы б ее потешили — песенки спели, — говори" мамушка.

— Пели, мамушка, так царевна сама изволила нам такую песенку спеть, что и мы все разревелись.

— Какая ж это такая песенка? Али неслыханная?

— Неслыханная, мамушка, подлинно неслыханная! Про себя изволила царевна петь да про расстригу, про Гришку Отрепьева.

— Господи! С нами крестная сила! Вот сейчас его, окаянного, на Лобном месте проклинали.

— Проклинали, мамушка?

— Проклинали.

Девушки кинулись к ней с расспросами.

— Да отстаньте вы от меня, сороки, дайте мне царевну-то допытать.

— Не почто меня пытать, мамушка-голубушка, и сама тебе свою песенку спою, — ласково говорила, улыбаясь и целуя старушку, Ксения. — Сама ты мастерица петь, и меня научила гласы воспеваемые любить. Я вот и напела себе песенку, и спою ее тебе.

— А ну-ну, послушаем.

И Ксения, отойдя в сторону и подперев свою белую полную щеку такою же белою точеною ручкой, тихо, заунывно запела:

— Ох уж и мастерица ты у меня, золотая моя, уж и подлинно млада перепелочка, — шептала старушка, с любовью и со слезами на глазах глядя на свою вскормленницу.

— А ты, мамушка, послушай, что дальше-то, — не утерпела Оринушка, княжна Телятевская.

— Слушаю, слушаю, сорока ты эдакая.

Ксения, взяв глубокие грудные ноты, продолжала:

При пении последних стихов мамушка встала, с боязнью и мольбой протянула вперед руки.

— Что ты! Что ты, царевна! Господь с тобой! Что ты непутящее выдумала! Да не дай Бог батюшка осударь услышит — так он сказнит мою седую голову.

— Да, матушка, и мы то же говорили… Так не слухает царевна, — снова затрещала Оринушка.

— Да ты, мамушка, дослушай до конца, — тихо настаивала Ксения. — Батюшке я не скажу об этом.

— Ох, Господь с тобой! Всю душеньку мою вымотала, — бормотала старуха.

— Ну, слушай же… Еще меня не постригли, — улыбаясь, говорила Ксения, перебирая свою трубчатую косу. — Слушай…

Когда Ксения кончила и оглянулась на подружек, то увидела, что две из них, забившись в угол, горько плакали.

— Голубушки мои! — бросилась к ним Ксения. — А вы и вправду подумали, что меня уж постригли. Перестаньте плакать. Ну, будет, будет, не плачьте. Меня еще не постригли — мы еще с вами на добрых молодцов посмотрим.

И царевна ласкала и целовала своих подружек.

— Ох уж ты мне, егоза! — ворчала мамушка. — Всех перемутила и меня, старую, чуть в слезы не ввела.

— А как, мамушка, Федя-братец за эту песенку на меня взлютовался, так хоть святых выноси: «Ты, — говорит, — обиду чинишь нашему царскому роду…»

— И подлинно, чинишь. Пронеси только, Господи, все это мимо царя-осударя! Ох, страшно. Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его, — крестилась мамушка.

— Нет, мы уже с Федей помирились, и он больше на меня за это не сердитует и показывал мне свой чертех Российского государства, — успокаивала всех Ксения.

— Какой чертеж, голубушка-царевна? — спросили девушки.

— А на большой бумаге да киноварью с синим крашен, — защебетала было востроносенькая Оринушка Телятевская, да и прикусила язык, вспыхнула как маков цвет и закрылась руками.

— А что, стрекоза, разве ты видала? — накинулась на нее мамушка.

— Нету… Он… царевич… чертеж этот… я нечаянно… и царевич нечаянно, — бормотала растерявшаяся девушка.

— То-то у вас все нечаянно… Поди, и поцеловались нечаянно, — ворчала старушка.

— Нету, мы не целовались, мамушка.

И Оринушка совсем присмирела. Присмирели и другие девушки. Ксения, глядя на них, только улыбалась.

А царевич, которого мамушка поклепала, будто он целовался нечаянно с княжной Телятевской, с Иришей, сидит в это время в своей комнате и серьезно занят своим чертежом, наделавшим во дворце столько шуму, особенно в женской половине, в тереме.

Чертеж этот — не что иное, как ландкарта, на которой изображено Московское царство. Ландкарту чертил сам царевич, который был большой искусник и всякой книжной мудрости навычен.

Царевич Федор — юноша лет шестнадцати, хорошо упитанный, белотелый, белолицый и румяный, и в отца — черноволосый и черноглазый. Он сидит в своей комнате над ландкартой и подрисовывает ее то там, то здесь. Около него пожилой мужчина в богатом боярском одеянии стоит в большом недоумении.

— И ты, царевич, доподлинно сказываешь, что тут вся Российская земля на этой бумаге уместилася? — спрашивает он недоверчиво.

— Вся, дядя, доподлинно вся, — отвечает Федор.

Дядя с изумлением разводит руками:

— Да и тут и Кремлю-то одному не поместиться, а то на: вся Российская земля! Да Российскую-то землю и в кои годы объедешь.

— А вот на чертеже-то, дядя, ее всю и видно, — успокаивает его царевич.

— Как же ты говоришь — всю? А покажи-тка ты мне мою звенигородскую вотчину.

Царевич ткнул пальцем в одну точечку.

— Вот и Звенигород.

— Чудеса! Ну а где ж тут моя вотчина с пустошами?

— Ея тут нет.

— Ну, вот и нет! А ты говоришь — вся Российская земля. Ну а что это за червячки такие длинненькие написаны тут во?

— Это реки, дядя.

— Реки — поди ты! И Москва-река есть, и Яуза, и Неглинка?

— Есть и Москва-река. Вот она.

— Экой червячок махонькой — мизинцем закроешь. Ну а Волга-река?

— Вот она — до самого моря дошла.

— Ишь ты, какой кнутище — подлинно кнут, а — Волга, значит. Ну а, примером сказать, и городы тут есть?

— Есть и города, дядя. Вот Москва, вот Новгород, Тверь, Псков, Нижний, Рязань.

Иван Годунов даже руками об полы ударил.

— И Клин, поди, есть?

— Вот и Клин, дядя.

— Ах ты Боже мой! Вот эта маковая росинка — Клин?

— Он и есть.

— Ай-ай-ай! Подлинно макова росинка. А Москва-матушка?

— Вот кружок.

— Те-те-те! Кружочек махонькой — вижу, вижу! Вот и вышло, как в пословице: «Москва Клином сошлась». Что Клин, что Москва — макова росинка. Ну а ежели бы сказать — Путивль-город… Этого, поди, нет? — спросил он как-то нерешительно.

— Нет, дядя, и Путивль есть.

— Ой ли! Есть?

— Вот он.

Годунов так нагнулся, что полкарты прикрыл своей бородой.

— Путивль… Ах ты, собачий сын! Так вон он где — на-поди! Да это до Москвы рукой подать.

Годунов, видимо, растерялся.

— Ах он, анафема, проклят! Ах он, сатанин хвост, Гришка-дьявол! А! В Путивле уж… — бормотал он, глядя на точку, изображавшую Путивль. — И что ж это царское войско не берет его, анафему? А! Куда затесался…

И царевич глядел смущенно. Ему вспомнилась песня Ксении. Ох, какая страшная песня! Ножом по сердцу режет. «Ино охте мне горевати…» И Ириша Телятевская вспомнилась. Нагнулась это она над чертежом — Москву ищет, и он, Федя-царевич, ищет Москву — и щеки их вместе; горит щечка у Ириши — и на самой-то Москве и сошлись их губы воедино… нечаянно, ненароком… да так и остались…

— Осударь царевич! — раздался вдруг голос Семена Годунова. — Царь-осударь указал тебе явиться на очи.

Царевич молча последовал за посланным.

Время шло, стуча то в тот, то в другой дом своею железною клюкою и унося того или другого в могилу. В Москву приходили все более и более тревожные вести, что у того, кто называет себя царевичем Димитрием, сила растет, а Борисова сила, Борисовы рати тают, как воск перед иконою.

Борис сидел один почти постоянно, думая свою страшную думу и не зная, что предпринять… Вспоминались старые грехи, вспоминались неправды целой жизни, длинною лентою расстилалась позади кровавая дорога, которая привела его на трон… А поворота нет — и не на кого надеяться, не к кому обратиться… К Богу? Но как понести к Богу душу ему, Борису?.. Пусть молятся чистые души, такие, как душенька Оксиньюшки-царевны… И дети ходят по московским церквам за батюшку — просить Бога не карать ни «батюшково согрешенье», ни «матушкино немоленье».

В поздний зимний вечер из Кремля выезжают крытые сани… Кто в них сидит — не видно. Сани едут по направлению к Новодевичьему.

Снег так и заметает дорогу, слепит очи вознице и коням. Лес в стороне поля точно в саван закутался… Сани, не доезжая Новодевичьего, сворачивают вправо, следуют мимо стен к пруду и останавливаются у какого-то сугроба, из которого торчит что-то вроде трубы… Из саней выходит кто-то, закутанный шубою и с надвинутою на глаза высокою шапкою, и идет к возвышающемуся сугробу с подобием трубы. У сугроба ноги его ощупывают заметенную снегом земляную лесенку вниз — и он спукается по ступенькам в неглубокое подземелье… Ощуывается маленькая дверка в конце подземелья.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! — глухо произносит пришедший.

— Аминь, — чуть слышно доносится из подземелья.

— Мир ти!

— И духови твоему, — отвечает подземелье.

Дверка отворяется, пропуская луч света изнутри подземелья на темные стенки входа. Пришедший нагибается и, сделав крестное знаменье, входит в земляную пещеру. Ужасны бывают измышления человеческие! Эта пещера, что представилась глазам вошедшего, страшнее всякой берлоги дикого зверя, страшнее могилы мертвеца. И в этом ужасе живет человек своею охотою, и эту ужасную жизнь не согласится изменить ни на какую другую — ни на царские палаты, ни на келью святителя, ни на трон царя, ни на престол патриарха.

Глазам пришедшего представилось живое существо, но — ужас! ужас! ужас! — в саване, стоящее около своего собственного гроба. И гроб тут стоит на полу землянки, открытый. Оно встало из гроба, чтобы встретить пришедшего.

Вставшая из гроба в саване — была женщина, еще не старая. Вся пещера занимала несколько более квадратной сажени. Стены земляные, выглаженные руками в твердом, отчасти глинистом грунте. В переднем углу большое стоячее распятие, а перед ним горящая лампадка. Окон нету. Свету ниоткуда нельзя пробраться в эту могилу. С одной стороны в земляной стене продолблено нечто вроде печурки с отверстием вверх, к трубе. На полу печурки зола и уголья. К другой стороне стены приставлено нечто вроде земляной низенькой лавочки в аршин ширины и длины. А на середине пещеры, на полу — открытый, простой сосновый гроб. Вот и вся мебель, все украшение человеческого жилья. Да в гробу, в изголовье, стружки, заменяющие подушку мертвецу; да тут же, в гробу, у изголовья из стружек — костяк человеческого черепа.

Пришедший, пересиливая невольный трепет, низко поклонился:

— Благослови меня, матушка!

Женщина в саване, взглянув ему в очи, отступила…

— Подожди благословения — я не вижу у тебя глаз, — она помолчала, как бы припоминая что-то давно виданное… — У тебя их и прежде не было, — продолжал? она. — Тебя Бог кротом сотворил. Да уж опосле, когда уведала я, что на тебя всея Российская земля шапку-невидимку надела, я думала, что Господня милость бысть на тебе — глаза тебе Бог дал. А теперь сама вижу, что нету глаз у тебя, крот в чужой шапке.

Пришедший впал еще в пущее смущение.

— Ты шапку украл, а у тебя хотят перекрасть ее, — продолжала она. — О шапке своей ты пришел говорить со мной, а не о душе.

— А ты нешто знаешь меня, матушка? — робко спросил он.

— Допрежде знала, а ноне нет: ты не тот, что был.

— Кем же я был допрежь сего, матушка?

— Сначала был ужом, и я тебя тогда любила.

— За что, матушка святая? — спросил тот в недоумении.

— За голову. Ты знаешь, что у ужа на голове?

— Не знаю, матушка.

— У ужа на голове то, чего у тебя скоро не будет Тот, дрожа всем телом, сделал шаг назад и тихо спросил:

— Что ж это такое, матушка?

— Венец!

— Ох!

— Не падай. Еще успеешь упасть. Ведаешь ты, за что Бог положил венец на голову ужа?

— Не ведаю.

— За доброту и мудрость. Егда бысть всемирный потоп и взя Ной в ковчег свой праведный всех зверей земных — взята бысть и мышица малая. Диавол, не могий взойти в ковчег, дабы погубити человека и все творение Божие, вниде в мышь и в ея образ невидимо взыде в ковчег. И нача та бесовская мышь ковчег грызти и прогрызе малую дырцу, потече вода. И видев то, уж мудрый заткнул ту дыру своею главою и тем спасе ковчег от потопления. И за то Господь Бог венча главу его венцом златым. И ты был ужом при царе Грозном: ты, аки уж, спас российский ковчег от потоплений… А безумный Иван потопил бы его. Помнишь, как ты играл с ним в шашки в день его смерти?..

Пришедший с ужасом попятился назад.

— Не пяться. Теперь ты боле не уж. Тогда был ужом, когда в шашки играл с обезумевшим Иваном. Помнишь, как ты на него взглянул? Помнишь, отчего он впаде в ярость и внезапу умре? Ты видал тогда свои глаза? Такие у тебя они были, у тихонького, словно у ягненочка, — убили его…

— Ох! — застонал пришедший. — Помилуй меня… пощади… ты все знаешь…

— Нет, не все, — сказала женщина в саване и, сев с ногами в гроб и взяв в руки череп, приказала: — Садись и ты вон там… Это место чище того, на котором сидишь ты в ворованной шапке.

Пришедший невольно повиновался и сел на земляную лавочку.

— Нет, не все я знаю, не дал Бог, — продолжала женщина в саване. — Я вот не знаю, чья это была голова — царская или смердья. Этого я не ведаю. — И, вглядываясь в череп, тихо, но внятно шептала: — Ужом был… ковчег спас… это хорошо… после кошкой стал — увидал бесовску мышь в ковчеге — и съел беса со мышью? — вдруг спросила она, обращаясь к пришедшему.

— Не ведаю, матушка святая, прости, ничего не ведаю.

— Не ведаешь. А мышь-то в шапке была, только не в ворованной, а в своей. И шапочка эта попала потом в глупую головушку, и сошла эта глупая головушка в темную могилушку, а шапочка на колышке осталася. Некому надеть шапочку. Надо было надеть ее Уарушке. Ты знавал Уарушку?

— Не знаю, матушка, о каком Уарушке молвишь ты, — сказал пришедший, боясь взглянуть в глаза своей собеседнице.

— А, не знаешь? А глянь мне в глаза, тогда, может, припамятуешь, что когда у царя Иван Васильича родился последний сынок, то нарекли ему имя Уар, понеже рождение ему бысть девятаго на десять дня месяца октемврия, когда празднуется память мученика Уара. Рыженький Уарушка… А после нарекли его Митей — Димитрием. В Москве сиверко стало, так Митю свезли в Углич — потепле там, да и орешки растут там. Играл Уарушка орешками, а после в тычки играл. На Уарушке ожерельице жемчужно. А там — ох! Кровушка брызнула через ожерельице… не стало Уарушки… нету…

— Нету? — радостно задыхаясь, спросил пришедший.

— Нету, нету, да вдруг есть! Два Уарушки стало…

— Два?

— Два… А угадай — который настоящий? Тот ли, что в Угличе лежит, тот ли — что в Путивле сидит?

— И ты знаешь, который настоящий?

— На — смотри и угадывай: царский или смердий?

И она подала ему череп. Дрожащими руками он взя холодный костяк.

— Не угадаю, не отличу, — говорил он с трепетом возвращая череп.

— А! Не отличишь? А кровь царскую от смердьей отличишь?

— Нет, матушка, не отличу.

— А мясо царское от смердьего отличишь?

— Нет, не отличу.

— То-то же… У путивльского Уарушки то же мясцо, что и у углицкого, а у углицкого то же, что и у путивльского… поди-тко разбери их.

Пришедший тяжело вздохнул и опустил голову.

— А что, тяжела шапка Уарушкина?

Тот с отчаяньем покачал головой.

— А тепла шапочка? — продолжала отшельница. — Ох, горяча она, горяча шапочка ворованная! Горит она у вора на голове, горят и седеют без времени волосы под этой шапочкой. А есть на тебе рубашка? — неожиданно спросила она.

Пришедший не знал, что отвечать — так поразил его этот вопрос.

— Есть…

— Вижу, вижу… И шуба соболья есть, и шапка у тебя горласта. А ведаешь ты — у всех ли в Российской земле рубахи есть, посконные хоть?

— Не ведаю, матушка.

Женщина, приложив губы к той стороне черепа, где когда-то на черепе этом было ухо, шептала:

— А был некий муж в некоем царстве, силен властию и богачеством. И Божим изволением, дьявольским же наущением бысть той муж избран на царство. И венча его святитель венцом царствия земного и помаза его помазанием. И умилися духом царь той, и, воздев руки горе, возопи к святителю пред лицем всего народа: «Бог свидетель, отче! В царствии моем не будет ни нища, ни убога». И, взяв ворот рубахи своей, рек: «И сию последнюю разделю со всеми…» Знал ты такого царя? — обратилась она к пришедшему.

— Знал, — отвечал тот едва слышно.

— А где ж он ныне?

— Я здесь! — простонал пришедший и упал на колени перед распятием. Голова его упала на грудь, волосы свесились — все в нем выражало глубокое отчаяние.

Женщина, быстро утерев слезу, скатившуюся на ее бледную щеку, тихонько перекрестила стоявшего на коленях Бориса.

— Господи! Владыко всесильный! Не вмени мне в суд мои пригрешения. Не за себя молю тя, Отче, за детей невинных, — шептал несчастный царь московский.

Когда он встал, то увидел, что и женщина стоит в гробе на коленях и молится.

— Святая! Научи меня, настави мя, святая! — с плачем умоляет Борис.

— Не греши, царь, не называй меня святою… Свят-свят-свят Господь Саваоф — един. Он свят! — строго сказала отшельница.

— Прости, блаженная! Научи, настави мя…

— Царь московский говорит со мною или раб Божий? — спросила отшельница.

— И царь, и грешник.

— Царству своему и владычеству ты ищешь помощи или душе своей?

— Не могу я отделить себя от царства моего, аки голову от туловища.

— Господь отделит, — строго сказала отшельница. — Видишь ты мою жизнь?

— Вижу… не житие, а подвижничество.

— А ищет ли твоя душа такого жития?

— Не смею, пока я царь, пока царство мое в опасности обретается. Скажи мне, как мне спасти Русскую землю?

— От кого?

— От злодея, от вора, от самозванца.

Отшельница покачала головой.

— А он от тебя ее спасти хочет, — сказала она как бы про себя.

Потом, выйдя из гроба и став лицом к лицу с Борисом, спросила:

— Сказывай, как перед Богом: ты повелел убить царевича?

— Ни, Господу всевидящу, ни! Несть на мне греха сего.

— Так он сам себе смерть сотвори — на нож пал, в тычку играючи — да?

— Ей-ей, Богу попустившу сие.

— Сам-то ты видел его зарезана?

— Нет, таково было донесение князя Василия Шуйского.

— А ныне Шуйский стоит на первом донесении?

— Стоит, пока я стою над ним; а станет другой — другое скажет: лукаво сердце Шуйского.

— А что, коли то не он был зарезан, а другой кто?

— То одному Богу ведомо да царице-матери, — покорно отвечал Борис.

— А царица-мать жива?

— Жива… На конце языка ее сиде ныне гибель и спасение Русской земли.

— А где она?

— Здесь, в Новодевичьем.

— Ты видал ее?

— Видел — на горе мне.

— Что сказывает она о сыне?

— Сказывает: не царевич-де зарезан был; царевича-де увезли от нее неведомо — из Российской земли за польской рубеж.

— А Василиса Волохова, мамка царевича, жива?

— Не знаю, матушка.

— А кормилица Орина Жданова?

— Не ведаю тако ж.

— А останки того, кого ты за царевича почитаешь — в Угличе доселе?

— До сего дня в Угличе, матушка.

— Так слушай же, царь: пошли мертвеца воевать с живым.

— Как, матушка? Не разумею я.

— Повели патриарху и всему освященному собору ехать в Углич и открыть останки того, кого ты за царевича почитаешь. Коли тело его нетленным осталось, так сие будет указанием Божим, что останки те — мощи мученика. И пошли ты святые мощи на челе войска твоего — да защитит истинный царь московский землю свою от вора. И мощи святые победят рати того, кто похитил имя мученика.

Царь, видимо, колебался. Отшельница проникла в его душу и сказала:

— А! Ты сам мощей боишься. И он, тот, что в Путивле, мощей же боится.

Борис чувствовал всю безвыходность своего положения и молчал.

— Вижу, вижу… Перед тобой и за тобой яма: коли мощи обретены будут — скажут: Борис убил царевича. Это одна яма, в ню же впадеши. Коли обретены будут тленные останки — скажут: Борис промахнулся — метил в царевича, а угодил неведомо в кого. Это другая яма!

— Что ж я сделаю, Боже! — с отчаянием воскликнул Борис, обращаясь к распятью.

Отшельница, подняв глаза к потолку своей трущобы, торжественно проговорила:

— Нет тебе другого ходу, Борис, царь московский, токмо в яму, юже ископа десница твоя. И глубока яма сия, ох как глубока! Не один в ней сидит путивльский враг твой. Горе великое, горе изыдет из ямы той и на тебя, и на всю Российскую землю. Не станет тебя, не станет путивльского Димитрия, а из ямы той страшной изыдут друзии и примут на себя имя убиенного. И будет на Русской земле плач и скрежет зубов. И попленят Русскую землю языци иноплеменные, и осквернят они храмы Божии, поругаются над гробницами нашими, не пощадят и праха царей московских. И будут невернии из сосудов священных вино пить, обдерут ризы святыя с икон угодников Божих и самого Господа нашего Исуса Христа и пречистой Богоматери. И снимут драгие покровы с гробов царей московских, и оденут покровами теми жен своих и детей пришельцы иноземные. И застучат копыта коней их о священную землю кремлевскую, иде же ходили смиренные стопы святителей Русской земли. И будет ржание конское тамо, где же гласи молитвеннии ко Господу возносилися. И сметением и калом конским покроются стогны московские, и Красная площадь, и дворы царей московских. И враны дикие российскими телесами питатися имут. И мерзость запустения посетит храмы и домы наши, и святые обители осквернены будут, и чернецы и черницы поруганы даже до последнего поругания. И не будет кому оплакати землю Российскую и сынов и дщерей земли нашея.

Борис лежал перед распятием, и только плечи его вздрагивали.

— И долго будет зиять яма, тобою, о царю, ископанная. О горе, горе тебе, земля Российская! Прииде на тя лихолетье великое. Горе! Горе!

Что же делал тот призрак, который отнял и сон, и спокойствие духа, и уверенность в своих силах, и даже ум Бориса, а теперь уже шатал его трон и отнимал царство — отрывал землю за землей, город за городом, рать за ратью?

Нет, это уже был не призрак… Да это был и не Гришка Отрепьев.

И польские жолнеры, и рыцари, видавшие на своем веку многое и умевшие отличать всякую птицу по полету, и лихие донские казаки, для которых лошадиная холка— и колыбель и могила, и усатые запорожцы, умевшие ездить на «чертях-конях», и московские ратные люди, — все, глядя на этого круглоголового юношу, как он, почти не слезая с боевого коня, носился перед своими сначала скромными, а потом выраставшими как лавина отрядами, начиная от Самбора до Киева, от Киева до Остра, от Остра до Моравска, до Чернигова, до Новгород-Северска, Путивля, Рыльска, — менее всего могли думать, что в этой обаятельной фигуре кроется московский дьякон расстрига Гришка Отрепьев, за которого его выдавал обезумевший от страху Борис. Не «расстригин» вид, не «расстригина» осанка, не «расстригина» речь… Все в нем величавое, умелое, находчивое, внушительное… В нем — царственная уверенность, в нем все царское, хоть, может быть, да это и верно — ни капли, ни атома царской крови Грозного не текло в его жилах, наполненных вместо крови ртутью… Надо было большое уменье, чтобы сочинить такой экземпляр царевича, какой сочинили неведомые мастера и какого русским мастерам сочинить было бы не в силах… Мастера, большие мастера его выработали, выучили, уверили, что он царевич, и посадили на боевого коня, — о, очень искусные мастера!

После победы над московскими ратями под Новгород-Северском и после неудачной битвы под Добрыничами, Димитрий, боясь быть отрезанным, отступил к Путивлю. Большая часть польских отрядов, а также и сам Мнишек, ссылаясь на необходимость присутствовать на сейме, воротились в Польшу. Оставили Димитрия и запорожцы в самую критическую минуту — в разгар битвы под Добрыничами, когда под Димитрием убили лошадь и когда, благодаря великодушию Рубца-Мосальского, ему удалось спастись на лошади этого князя.

Не покинули Димитрия только донские казаки, которые засели в Кромах и благодаря изумительному военному таланту Корелы постоянно тревожили и держали около себя, словно на привязи, все рати Бориса, боявшиеся сдвинуться с места. Корела же, хорошо зная сердце человеческое, посоветовал Димитрию изморить своего противника выжидательным положением.

— Я знаю, государь царевич, людей… бывал у них за пазухой, — говорил он. — Народ, я тебе скажу, царевич, — это девка. Коли ее сам парень трогает, она рыло воротит, да, пожалуй, и в морду даст, хоть сама и рада, что ее трогают. А не замай ее парень, уйди — она глаза проглядит, выжидаючи озорника. Коли он идет по улице да глянул сам на окошко, так девка готова не то что за печку, а в печку спрятаться, лишь бы де постылый парень не увидал. А пройди этот постылый вольготно — «черт-де тебя ломай, красна девка, — я другую найду», — так девка измается, выжидаючи постылого, да не токмо в оконце выглянет, а весь плетень исковыряет, лишь бы хоть одним глазком накинуть на постылого обидчика. Так и народ, так и все рати московские. Прослышали они, что идешь ты у Бориса костыль отнимать… Ух! Тяжел для них этот костыль — много ребер переломал им! А все чужой — не трожь их костыля: «Наша-де, кусай меня собака, да не чужая». Ну и, словно красная девка, ощетинились на озорника… А как сядешь ты, царевич-батюшка, в Путивле да заживешь там тихонько, так девка-то и заходит у окошка да под плетнем: «Ох, чтой-то постылый мой нейдет?» А после: «Ох, чтой-то соколик мой ясный не прилетывает? Без тебя, мой друг, постеля холодна…» А Борис-то еще больше будет серчать да костылем стучать: «Подайте мне изменников! Подайте мне всех, кто прямит вору-самозванцу». Прости, осударь, — это к слову пришлось, к Борисову… Ну и тошно станет московским людям с Борисом оставаться… А ты станешь «соколиком», мил сердечным другом — и девка-то тебе сама на шею кинется: хорош-де, пригож, мой сердечный друг — возьми меня, красну девицу, замуж за себя».

И вот зажил Димитрий в Путивле. Словно пчелы к матке, потекли к нему люди изо всей Русской земли: кто шел из любопытства — взглянуть на невиданное чудо да порассказать своим, кто уходил к нему от долгов, от грабежей, от царских приставов, от кнута и виселицы, от горемычной жизни да бесхлебицы. Всех принимал Димитрий и всем давал корм и работу…

Царство Бориса, видимо, расползалось, как сгноенная в долгой бучке рубаха.

— А богомол-от какой, а из себя так рыженькой, мать моя, да и с бородавочкой — пятнышко родимое, — умилялись бабы, видевшие Димитрия в путивльской церкви.

— О-ох, касатая, и не говори! Сама своими глазынь-ками видела. Подлинно царское тельце — беленькое — и все веснушечки это, касатая моя, инда я заплакала.

— Где не заплакать? Вся сердобушка моя изныла, глядючи на него. Ишь, лиходеи, отняли его у матушки родимой.

— Отняли, отняли, касатая. Так пришли эти Годуны-псы, да так ево, дитю малую, от титьки-то и оторвали…

И эти бабьи сплетения переходили с базара на базар, от города до города и пробивали стены Борисова царства, замочными скважинами проникали в крепости, в остроги, во дворцы, — и разъедали, как моль, царскую порфиру Годунова. И чем чудовищнее были эти бабьи телеграммы, тем более колыхалась от них Русская земля.

И Димитрий точно знал, чем выиграть в глазах баб — этих вечных и мировых корреспондентов, этих вселенских историков, публицистов и поэтов, оглашавших человеческие деяния и глупости в поучение всему свету, когда еще ни газет, ни истории не существовало: он приказал с торжеством привезти из Курска чудотворную икону Божией Матери и со звоном колоколов, и с пением псалмов и кроплением народа святою водою обнести образ вокруг города по городской стене.

— Сама Матушка Богородица пришла к нему — поп Оникей сказывал, — снова плетут бабы.

— Ой ли, мать моя?

— Вот те крест! Ночью глас бысть от иконы: «Хо-щу, — говорит, — к рабу Божию Димитрию пойти».

— Ох, матыньки!

— И пришла, голубушка.

— Матушка! Богородушка!

— Рыженькой-то какой, касатая…

Между тем мужчины, конечно некоторые, не так относились к «рыженькому»…

В Путивле, недалеко от двора Димитрия, стоит небольшой деревянный домик. Хотя время уже перешло за полночь, однако в домике этом, сквозь щель закрытых ставней, просвечивает огонек. Кто не спит так поздно, когда весь город давно уснул, и только на городской стене да и на крепостном валу изредка перекликаются часовые пушкари сонными голосами: «Славен город Путивль! Слушай!..»— «Славен город Кромы…» — «Славен город Чернигов!..»

В домике этом, в одной просторной комнате, передний угол которой увешан иконами в ризах, за большим столом, покрытым белою скатертью, сидят на широкой лавке трое монахов. Один из них старый, с выбивающеюся из-под клобука седою косичкою и постоянно моргающими глазами, а двое молодых, — один с черными кудреватыми волосами и почти безбородый, другой — с рыжими, широко разметавшимися по плечам волосами и такою же рыжею окладистою бородой. Перед ними на столе складной медный крест и старое Евангелие в кожаном, засаленном и закапанном воском переплете и с медными, грубо выделанными застежками.

Против них на деревянном, с высокою прямою спинкою стуле сидит старый бородатый русак, одежда которого изобличает служилого человека.

Сальная, в высоком медном подсвечнике свеча, сильно нагоревшая, слабо освещает задумчивые лица собеседников.

— И что ж, отец Зосима, ты сам видел Гришку? — спрашивает служилый.

— Сам, Микита Юрьич, — отвечает старый монах, моргая глазами.

— И спознал его подлинно?

— Как не подлинно, батюшка! Ево самово, беса, у Иева-патриарха на Москве не единожды видывал.

— А тот — сам — от?

— Тот — особь человек: образом руд.,

— Да, руденек.

— Белолиц, глазаст гораздо да и шильный, аки змей.

— Знаю, знаю — был на очах…

— Образина, чу, не наша, — вмешался рыжий.

— Литовец, поди.

— А може, польская опара высоко подымается, — заметил служилый. — Да, знатно подделали гривну эту на шею царю и великому князю Борису Федорычу всеа Русии…

— Чево не знатно! И крест-от истовый умеет слагать, и речью взял, и всем, — вставил рыжий.

— Так, так. Да все, кубыть, чуется нечто иноземное в нем: та же, кажись, гривна, да звон не тот, — добавил старый монах. — А Гришка — это он самый: Юшка Бог-дашкин.

— Да, Юрка-книгочий — знаю. Дока в письме-то.

— То-то и есть. Не попал в жилу святейший патриарх Иов, не попал: в грамоте Гришкой назвал пса польского, рудо-желтого беса. Не попал, не попал… — повторял служилый.

— Не попал, так мы попадем, — отозвался таинственно черный монах. — Только бы кадило добыть, а там мы попадем, с кадилом-то: все его польское гнездо, аки комаров, выкурим росным ладаном из святой Руси.

— Да, да, темьян у нас добрый, — улыбался рыжий.

— Что ж — зелье какое? — любопытствовал служилый.

— Зелье… точно…

— А сила в нем какая?

— Сила? Да вот какая: коли только к голому телеси приложить его, так все тело распухнет, аки един пузырь, а на девятый день смерть приключается.

— А кто же к нему-то, к телу приложит?

— За-для чего тело, а кадило на что?

— Что ж кадило?

— Покадить нашим темьяном.

— Ну?

— Ну и — со святыми упокой!

Служилый со страхом перекрестился.

— Что ж это за зелье? — спросил он. — Откуда оно?

— С могил. На девяти могилах копано, в девяти водах мочено, в девяти огнях сушено, девятью клятвами проклято, — оттого на девятый день, чу, и смерть приходит.

— Как же — и патриарх благословил на такое дело?

— Благословил, чу, и грамоту дал с анафемой ему, Гришке.

— Да как же Гришке, коли он не Гришка?

Монах, видимо, был озадачен этим вопросом служилого: анафематствовати указано Гришку-расстригу, а он не Гришка, а польский бес. Но он скоро нашелся.

— Анафема — оком Божим смотрит и ухом Божим слышит, — сказал он, — она найдет, кого надобет найти. В это время за дверями три раза замяукала кошка.

Монахи вздрогнули.

— Кого кошка ищет? — тихо спросил служилый, подходя к двери.

— Мышку, — был ответ из-за двери.

— Какую?

— Рыженькую.

Служилый отпер дверь. Вошел низенький старичок в лисьей шубе и в бобровой шапке. Сняв шапку, он перекрестился на иконы. Голова пришедшего блеснула широкой лысиной ото лба.

— Ну, что, Микифор Саввич? — спросил служилый.

— Благодарение Господу — добыли.

Монахи вскочили с своих мест и перекрестились.

— Покажь, отец родной, — заговорил служилый.

Лысый полез за пазуху кафтана и вынул оттуда что-то завернутое в ширинку. Когда он развернул ширинку, то в руках у него оказалось кадило церковное. Он бережно поставил его на стол.

Кадило было не висячее, не на металлических цепочках, а стоячее, со складною ручкою, какие теперь уже вывелись из употребления.

Все стояли молча, и никто не. решался заговорить первым. Наконец, заговорил рыжий монах.

— Братие! — сказал он торжественно. — Дело сие великое и страшное. По указу царя-государя и великаго князя Бориса Федоровича всеа Русии и по благословению святейшего патриарха Иова посланы мы, смиренные иноки, — инок Изосима, инок Иринарх и аз худой иночишко Потапишко, — посланы мы излияти гнев Божий на главу богоотступника, иже похити имя в Бозе почивающего царевича Димитрия Иоанновича углицкого и дерзает на превысочайший Российскаго царствия престол, аки пес смердящий воскочити и на честнейшего царя-государя и великаго князя Бориса Федоровича всеа Русии своею гнюсною латинскою блевотиною блевати, яко бы он, государь, московское скифетро украл. И указано нам, инокам смиренным — иноку Изосиме да иноку Иринарху да мне, иночишке Потапишке, — одного пса латинского гневом Божиим казнити и лютой смерти предати.

— Аминь, — глухо проговорил старый инок Изосима.

— Аминь, — повторил и черный чернец Иринарх.

— Се крест честный и Евангелие Господа нашего Исуса Христа, — продолжал рыжий чернец, указывая на крест и Евангелие, — подобает нам, братие, на сем Евангелии клятися и ротисеся, яко да сохранити нам тайну цареву и на том крест целовати. Клянемся ли, братие, на сем?

— Клянемся именем Бога живого!

— Ротистеся ли такожде?

— Ротимося Господом!

— Целуйте крест и Евангелие Господа нашего Исуса Христа.

В этот момент послышался стук в наружную дверь, затем удар, другой — и дверь грохнула в сени. Присутствующие в комнате так и окаменели на месте. Рыжий монах схватился за голенище сапога и задрожал всем телом.

В одно мгновенье те же удары обрушились и на внутреннюю дверь, в самую комнату. Дверь не выдержала и соскочила с петель. В дверях показались стрельцы и польские жолнеры. В комнату вошел Рубец-Мосальский с оружием в руках и в кольчуге. Взглянув на стол и увидав на нем кадило, он сказал, обращаясь к стрельцам:

— Вяжите их! Поличное в очи глядит. Вина их сыскалася допряма.

— Христос воскресе, Ипатушка!

— Воистину воскресе, боярин.

— Похристосуемся же, знакомый.

— Похристосуемся, бояринушка.

Такими приветствиями обменялись при встрече в стане Борисова войска, которое все еще стояло под Кромами, осаждая атамана Корелу с донцами, высокий, видный, средних лет ратник в богатом ополченском одеянии и горбатенький офеня с коробкою за плечами, может быть, оттого и казавшийся горбатым, что массивный короб, сидевший у него на спине постоянно, заставлял думать, что этот маленький человечек так и родился с коробом на спине.

Ратник сидел у шатра на длинном, толстом обрубке дерева и перебирал какие-то бумаги. На бревне же, которое было сверху стесано, стоял серебряный кувшин, а около него большая серебряная же стопа… И ратник и офеня похристосовались троекратно.

— Как живешь-бродишь, Боярышенька золотая? — спросил первый, улыбаясь. — Садись, медку испей.

Офеня низко поклонился.

— Спаси те Бог на добром слове. Брожу по Руси, аки челнок у ткачихи.

Он сел на другой конец бревна и спустил на землю свой короб.

— Спознал меня?

— Как не спознать Прокопа Ляпунова свет рязанского? Един сиз селезнь промеж серыми утицами, един и Прокоп Ляпунов на матушке, на святой Руси.

Ляпунов весело засмеялся, тряхнул своими русыми кудрями.

— А ты все такой же балагур, Боярышенька золотая? Где бродил с тоя поры, как у меня в Рязани иконы менял? А много после того воды утекло… боле чем у Бога положено… ох, как много — в пять-шесть годов-то… А теперь к нам с коих стран забрел?

— Из града Мангазеи, бояринушка.

— О таком городе я и не слыхивал.

— В Сибирской земле, бояринушка, дале, чем град Тобольск, на полуночну страну.

— А как туда попал?

— Из Архангельского городу кочем.

— Кочем, водою? Да что ты меня морочить вздумал, Боярышенька золотая? Видано ли, чтоб из Архангельсково городу в Сибирь водой пройтить?

— Видано, бояринушка. Пятой год тому будет, как я от вас из Рязани пошел в Архангельск да мимоходом забрел и в Соловецкую обитель, к угодничкам Зосиме-Савватию, иконы менять. И прилунись в ту пору в Архангельске быть колмогорцу Еремке Савину, а с ним мы спознались на Москве у князь Василей Мосальсково, — иконы я князю менял тако ж; и в те поры царь Борис Федорыч спосылал его, князь Василья, в Мангазею воеводой для поминочной рухляди и ясаку государева. И оный Еремка-колмогорец, снарядив кочи, задумал везти судовя снасти в Мангазею морем. Так я с ним-то и проехал морем в Мангазею из Архангельсково.

— Каким же морем-то?

— Студеным, бояринушка. Уж и что это за дивы я видел там дивныя; что плывем это мы морем-окияном день и ночь, и что день, что ночь — все едино, только ко полудню солнышко по праву руку небом идет, а ко полуночи, бояринушка, — ох, уж и не поверишь! — всю-то ноченьку оно, солнышко красное, по морю по кияну, аки лебедь, плывет, так-таки одним краешком омокнется в киян-море, да и плывет, и плывет, красное. И день светло, и ночь светло — инда одурь возьмет, да так и заплачешь, сам не знай о чем. И чудно это таково, и страховито, и божественным аки духом некиим на тебя веет от пучины этой морской: гора это ледяная плывет по морю по кияну, а ни конца-края ей нетути, ни до вершинушки ея оком не досягнути, не доглянути; и стоит эта глыба на глыбе до самого небесе, до престолу Божия. А на глыбинах-то этих, на горах ледяных, звери морские хвостатые да пернатые ходят да медведи белые… А птицы-то, Господи, сколько и рыбины всякой. И китище этот, кит преогромный плывет да воду, аки руки к небу, изрыгает, — так молитвами чудотворцев московских да угодников киевских только и спасались. Там-то я, бояринушка, и обет дал — в Кейв к мощам угодников печерских сходить.

— Что ж, и был в Киеве?

— Привел Господь, бояринушка. Это уж я в Кейв прошел из Мангазеи-града на Тобольск, да на Неромкур, а с Неромкура на Пермь, да по пути по дорожке завернул домой в Суздаль-град, да оттоль в Астрахань да на Дон, да уж с Дону-то в Кейв. Там вот и ихнево Димитрия рыженька видывал…

При слове «ихнего» он указал на Кромы: издырявленный и изрытый норами, словно пчелиный сот, вал их виднелся из палатки Ляпунова, стоявшей на возвышении. Ниже и выше и по сторонам белелись шатры, серели нагроможденные в беспорядке обозные телеги, чернели пушки с зарядными ящиками, бродили, сидели, ездили, кричали, смеялись и пели ратники московского и иных российских ополчений.

— Кого видел? — спросил с удивлением Ляпунов.

— Да вот ихнево, что в Путивле. Кромчане Димитрием-царевичем его называют.

— Как! Ты еще в Киеве его видывал?

— В Кеиве, бояринушка.

— Гришку-то Отрепьева?

— Нету, бояринушка. Гришка-то особь статья.

— Так кто же?

— А Бог его ведает кто. Он — одно слово. Рыженький.

— Так и Гришка, сказывают, рыж же…

— Руденек, точно, бояринушка, рудой, точно, да не он.

— Так ты и Гришку знавал?

— Знавывал. И иконы менивали, и медок пивывали.

— Где же?

— Да все в Кейве, бояринушка. Да и в Путивле их обоих видывал.

Ляпунов даже вскочил, и серые с огнем глаза его расширились.

— Тьфу ты, чертов сын! Да ты меня совсем с толку сбил. Я ничего не уразумел из того, что ты мелешь.

— Не мелю я, бояринушка, толком докладываю твоей милости.

— Ну, как же? То ты в Киеве, то ты в Путивле, то Гришка Отрепьев, то не Гришка, то того знал, то этого, а кого — сам бес тебя не поймет. Тьфу ты, дьявол, инда сердце ходенем ходит. Я тебя как собаку велю повесить. Что ты смущаешь народ? Подослан, что ли? Так на осину тебя и вздерну.

— Дергай, бояринушка, да с коробом вместе — с иконами Божьими: пущай Господь Бог увидит правду Прокопа Ляпунова — какова ево правда.

Ляпунов взволнованно ходил взад и вперед мимо колоды. Несколько ратников и один старый стрелец направились было к нему, но он нетерпеливо махнул рукой — и те удалились.

— Так распутай же этот клубок, что ты намотал: что такое этот Гришка и что этот не Гришка. Это, сам знаешь, не иконы менять: тот-де, что с брадою лепообразною и с плешью — Микола-чудотворец, а тот, что на коне, — Юрий-де Победоносец. Тут дело земское. Сказывай же, — все еще нетерпеливо говорил Ляпунов, размахивая руками.

— И скажу все, бояринушка, потерпи, не горячись. Видно, что тебя махонького в горячей воде купали.

— Ну, так их двое, чу?

— Двое. Слушай… Буду с начала сказывать, как про белого бычка.

— Как ты с ним спознался, — с ними, я хочу сказать, с проклятыми? Гришка — не Гришка, дьявол — не дьявол, тот — не тот, один — не один, оба рыженькие, оба тут, мы в дураках — да эдак с ума сойти можно. Вся Русь с ума сойдет — поневоле рехнется. Зарезали — не зарезали, похоронили, а он ходит; говорят, Гришка ходит — нет не Гришка, а два Гришки, и оба рыженькие, и тот, рыженький, зарезан, и этот не зарезан — рыженький… Да эдак вся Русь взбесится — это черт знает что такое!

Действительно, положение русских людей было ужасное. Кому верить? За кого стоять? Кто лжет?

Ляпунов, как личность глубоко впечатлительная и натура честная, испытывал ужасную нравственную пытку. Его ум не мог не чуять какой-то фальши во всем, что делалось на Руси при Годунове, он и тут чуял что-то, но что-то неуловимое, от чего между тем саднело на мозгу, на сердце, чувствовалось, что тут что-то не так, не то. И вдруг этот горбатый офеня! Точно искры рассыпал во мраке, а мрак все не выясняется, и, напротив, еще страшнее становится от этих искорок.

— Ну, говори же, а будешь вилять — кишки вымотаю на струны.

Но офеня был человек бывалый и знал людей. Он и свою силу знал, и силу того, что имел сказать нетерпеливому рязанцу, и потому, улыбаясь, начал нараспев:

— Начинается сказка про белого бычка. Пришел я в те поры в Кеив иконушки менять…

— А в котором году?

— Полтретья годка будет, а то и три влезет. Ну, и меняю, брожу по дворам, по монастырям, по черкасским людям, а все глазком накидываю, нет ли где случаем землячка, московской строки. Есть. Набрел я таким побытом и на Гришку, на Григорья Отрепьева.

— Да как же это ты набрел на него, не пойму я?

— Да знавал же я его на Москве еще, как он был Юшка, Богданов сын, Отрепкин, малец такой шустрый, и у Романовых жил. Еще Настеньки Романовой следы в садочке на песку искал да следы эти целовал. А я Романовым в ту пору иконы ж менял, так Юшка просил меня принести ему иконы преподобной мученицы Анастасии-римляныни. А после того вот, как царь Борис Федорович всех Романовых за измену ли, за воровство ли какое расточил, так Юшка-то, тоскуючи по Настеньке, по Романовой же, от свету отрекся — в монастырь ушел, и наречен был в ангелех Григорий, — да как парень-то пронзительный и все книжные хитрости произошел, так святейший патриарх Иев и взял его к себе письма ради. Он и приле-пися к книжному-то делу аки клещ — дозарезу, значит, — словно в свою Настеньку. Меры человек не знал, зачитываться стал. Ну, на него и вышел поклеп: чернокнижник-де, предать-де его за книжное любление огненной смерти— сжечь в срубе. Не читай-де много — опасно это. Он — бегу, да в Кеив… Там мы с ним и столкнулись — и поцеловались, и поплакали вместе об Настеньке. Ух, девынька ж была! Так вот так-ту, бояринушка.

Ляпунов внимательно слушал. Для него все это было ново.

— Ну, как же тут царевич-то? — спросил он с недоумением. — Кто ж тут еще другой?

— А другой — другой и есть, бояринушка. Юша же и свел меня с ним-то, с этим другим.

— Кто ж он такой?

— А и Бог его ведает… рыженькой, да и только… с бородавкой еще. Так «иноком Димитрием с бородавкой» и звали.

— Ну, и как же? Какой он из себя? Что говорил о себе?

— Как тебе сказать, бояринушка? Рыженькой он точно, сухопар гораздо, молчалив… только, — как тебе это сказать понятнее, — словно бы он не тот, что есть. Инда страх нападал, как ему в очи-то посмотришь: нет, не тот, не тот, думаешь, это человек, что глядит на тебя; так и чудится, что вот-вот из-за спины у него выглянет кто-то другой. Ну, и моторошно станет. А добер гораздо и много видал на своем веку, хоша и млад вьюнош еще; и как видал, где видал — этого не говорит.

— Как же не говорит?

— Да так — прималкивает. Ты думаешь — вот скажет, а он нет — увернулся, и след замело, и сам он в воду канул, а сам тут сидит — молчит. Да единожды раз чудо таково вышло: увидал это он у меня образ преподобного князя Александра Невского, долго эдак смотрел на него, долго что-то думал, да потом и шепчет: «Дедушка! Прародитель мой! Помолись за меня…» — да и заплакал. Диву дался я: не в себе, думаю, человек, попритчилось, думаю. Да уж вот ноне, когда в Путивле, в церкви увидал его, аки царевича Димитрия, так и вспомнил, и раскусил «дедушку»-то его — неспроста, значит, говорил.

Видно было, что рассказ офени производил на Ляпунова глубокое впечатление. В душе его зарождалось что-то новое, тревожное.

— Что же после-то было? — спросил он.

— После-то? А после я ушел в Саратов, а из Саратова в Казань, а из Казани в Нижний, а из Нижнего в Москву. А по Москве-то уж слухи пеши ходют про царевича. Поменял я маленько товаром-то своим, да в Калугу, а из Калуги в Тулу, а из Тулы в Орел, а из Орла махнул в Чернигов, да на дороге-то уж и слышу неподобное: царевич-де идет. Ну, что ж, думаю, пущай идет, коли Бог ноги дал. Брешут, думаю, люди. Иду да иду с коробом-то своим, посвистываю, да еще, грешным делом, запел, — сиверко было, так я маленько выпил, — ну, эдак-то себе и подтягиваю со скуки, — в Казани еще добре поют ее шубники: «Что ты, Дуня, приуныла, пригорюнившись у окошка, шельма, сидишь?» Коли вижу — едет кто-то навстречу мне. Гляжу, ан ратные люди идут: хоругви это на солнышке блестят, аки злато червленое, пешие и конные неведомые люди, и казаки, и польские, и малороссийские люди — видимо-невидимо. Я сторонюсь, шапку сымаю, кланяюсь господам ратным. Коли вдруг слышу: «Ипатушка-богоносец, Боярышенька золотая!»— Это меня за то «Боярышенкой золотой» дразнют, что ежели я прихожу в какой дом иконы менять, то завсегда ищу боярышень — охотнее боярышни-то берут мой святой товарец. «Боярышня, говорю, золотая! Не надо ли Миколу-угодничка али Троеручицу-матушку?..»

— Знаю! Знаю! — нетерпеливо машет Ляпунов. — Что ж дальше-то было?

— Дальше-то? Коли глядь — Юша Отрепьев! С ратными-то людьми едет. «Куда, пытаю, Бог несет и зачем?» — «В Москву, говорит, Ипатушка, белокаменную с осударь царевичем Митрей Ивановичем». — «Как?»— говорю. «Да так вот, Боярышенька золотая, привел Господь… Вот он и сам батюшка под стягом едет». Глядь — он и в самом деле едет под стягом, под хоруговью, да кто б ты думал, бояринушка?..

Офеня остановился.

— Эй ты, тетка! — вдруг закричал он на идущую мимо них бабу с ведрами. — Ходи сюда! Образа у меня всяки есть. Уж таку-то тебе, тетя, Богородушку уступлю — любо-дорого.

Ляпунов даже ногами затопал.

— Прочь, баба! Проваливай! — закричал он.

Баба вскинула на него изумленные глаза и пошла дальше, бормоча:

— Ишь, сердитый какой… белены объелся.

— Что ж ты, чертов сын, молчишь? — накинулся Ляпунов на офеню.

— Да ты кричишь, я и молчу, — спокойно отвечал тот.

— Ну, кто ж под стягом-то?

— Да все он же — рыженький Димитрий с бородавкой.

— Так не Гришка Отрепьев?

— Нет, не Гришка… Гришка — это Юшка.

— А тот не Гришка?

— Не Гришка, стало быть.

— Так кто же он?

— А и Бог его ведает.

Ляпунов осмотрелся кругом. Заглянул в палатку.

— Эй! — закричал он. — Десятской!

Из-за шатра вышел рослый ратник.

— Взять вот этого да отвести к князю-воеводе за приставы, — сказал Ляпунов, указывая на офеню. — Я и сам, чу, непомедля приду.

Офеня сидел на колодце спокойно, как будто дело не его касалось.

— Эй, тетка! Ходь сюда. Неопалимая Купина у нас есть — всякой пожар Матушка Неопалимая Купина тушит.

— Что ж ты смеешься, собачий сын? — снова вскинулся Ляпунов.

— Нету, бояринушка, не смеюсь. И князь-воеводе скажу то же, что твоей милости докладывал.

В это время к палатке приближался кто-то быстрыми шагами, издали делая знаки руками. Это был мужчина средних лет, плечистый, коренастый, лицом напоминавший Ляпунова. Он также одет был ратником. Открытое, загорелое лицо его казалось встревоженным.

— Ты что, Захарушка? — спросил Ляпунов.

— Вести черные. Новая беда стряслась над Русскою землею.

— Что ты? Какая еще беда?

— Царя не стало.

Ляпунов перекрестился. И десятский, и офеня стояли как вкопанные.

— Как! Что ты говоришь?

— Так, Прокуша. Басманов сам вести привез. И митрополит Исидор с ним прибыл новогородской, и весь синклит. Ко кресту пригонят ратных людей.

— Когда ж царя не стало?

— В саму неделю мироносиц. Здоров был, батюшка.

Он отвел Ляпунова в сторону.

— Дело неладно. Сказывают, царь сам на себя руки наложил.

— Как?

— Зельем отравным. Кровью изошел…

— Дивны дела… дивны дела. Да и я тут узнал неисповедимое нечто. Рука Господня, десница Его тяжкая на Русь налегла. Ох, быть беде великой. Узнал, я вон от этого…

— От офени-то?

В это время в главном стане послышался вестовой барабанный бой и глухой удар в колокол походной церкви. Мрачно застонал колокол. А в Кромах раздался торжественный звон.

— Чу!.. Ох, страшно… Господь идет. Пропала матушка-Русь… Плачь, земля Русская!

Офеня в палатке воеводы большого полка… Палатка напоминает собой обширную киргизскую кибитку или вежу и убрана очень богато — увешана коврами, шитыми убрусами, блестящим оружием и другими походными принадлежностями. Посредине палатки — раздвижной стол на складных ножках, с разбросанными на нем свитками, столбцами и отдельными листами бумаги. В серебряной высокой вазе, в форме удлиненной дароносицы, мокнут десятки гусиных, лебединых и орлиных перьев. Бронзовая, итальянской работы чернильница изображает свернувшуюся на камне змею с открытою пастью. В пасти этой находятся чернила для подписания памятей, отписок, приказов, наказов, наград и смертных приговоров.

За столом, на складных сиденьях, сидят главные военачальники царских ратей: молодой Басманов, прославившийся защитою Новгород-Северска от Димитрия-неведомого, князь Михайло Катырев-Ростовский, воевода в большом полку; князь Голицын Василий Васильевич и князь Михайло Федорович Кашин — в правой руке; боярин князь Андрей Андреевич Телятевский да князь Михайло Самсоньевич Туренин — в передовом полку; Замятия Иванович Сабуров да князь Лука Осипович Щербатов — в левой руке; тут же и князь Федор Иванович Мстиславский и окольничий Иван Иванович Годунов да начальные воеводы рязанского ополчения братья Ляпуновы — Прокопий да Захарий.

Татарский облик Басманова с круглою головой и узкими хитрыми глазами под бархатными бровями и открытые лица сидящих рядом с ним Ляпуновых особенно выделяются из сонма воевод. Лицо князя Телятевского, толстое, красное, несмотря на свою некрасивость, заставляет вспомнить хорошенькое личико его дочки Ори-нушки, любимой подружки царевны Ксении, а глаза князя Катырева-Ростовского, заплывшие и потускневшие, никак не могут напомнить его бойкенькой, большеглазой «дурашки-дочушки», княжны Наташеньки, тоже любимицы царевны Ксении.

Офеня стоит перед столом и спокойно встряхивает своими русыми с проседью волосами, поминутно падающими на лоб. Всех этих князей-боярушек, окольничих-воеводушек он знавал и видывал, у всех у них во палатушках бывал, иконушки княгинюшкам их да боярыням на золоту казну менивал. Неробкого десятку Ипатушка-иконник.

— Так ты стоишь на том, что он — не Гришка Отрепьев? — говорит Басманов.

— Отчего не стоять? Стою и стоять буду, как на вот этой на матушке, на сырой земле, покуль в нее, матушку, не зароют, желтым песком глазыньки не прикроют.

— Он же и благоверного князя Александра Невского «дедушкой» назвал?

— Он же, батюшка боярин.

— Да, промахнулись, промахнулись святой патриарх Иев с покойничком царем — не на ту птицу кречета выпустили: не поймать теперево этого кречета-грамоту — по всей матушке-Руси летает, — сказал кто-то из бояр.

— А что ж он в Путивле делает? — вновь спросил Басманов.

— Царское дело делает: ратных людей обряжает, суды судит, с боярами да панами обедает, с попами разговоры говорит да изменников казнит — все царское дело делает.

— Почто ж ты в Кромы попал?

— А к атаману Кореле, бояринушка.

— Чего ради?

— По знаемости по прежней: я у него на Дону гащивал, иконы тож ему менивал… И в Кромах менял, да на стяг большой, по плате, Ягорья Победоносца им написал: с этим стягом, сказывает Корела, и в Москву войду.

Воеводы переглянулись.

— А сказывай, что ты видел в Кромах, да говори без утайки, как на духу, — снова обращает к нему татарский свой облик Басманов.

— Что мне таить-то, князи-бояра? Мне и Корела-атаман, как отпущал из Кром, сказал: «Болтай, гыть, Ипатушка, сколько хошь, все из-под ногтя да со-под оплеки выкладывай, коли пытать с расспросу в московском войске станут: я-де не боюсь Москвы. Достань-ко, гыть, суслика али тарантула в его норе — так и меня-де с моими казаками не достать в норе толстобрюхим москалям.

Басманов лукаво улыбнулся и переглянулся с Ляпуновым.

— Прав, вор-разбойник, — пояснил он. — Всю зиму возжалось с ним войско царское, а и рать наша не махонькая, два-сорока-тысяч, поди, будет, а вот не достали ево, аспида, в норе тарантуловой.

Князь Катырев-Ростовский поморщился.

— А поди сам попробуй, возьми его, — отрывисто сказал он.

— В чем же его сила, этого Корелы? — продолжал расспрашивать Басманов офеню.

— А и бес его знает — простите, князи-бояра. Вся сила у него, дьявола, в башке. Уж и шельма же всесветная, я вам доложу. Нарыл это он нор сусликовых подо всем валом и подо всем, почитай, полем — город у него, у Ирода, там целый… Как крот под землей ходит. Вы думаете, князи-бояра, трудно ему из-под земли выюрк-нуть вот в эту самую палатку? Да он, шельмин сын, может, слушает теперь, что я вам докладываю — вот тут под землей сидит! — И офеня стукнул ногой в землю. — Водили они однова меня в свои норы-то, со свечой ходили. И тепло-то там у них, разбойников, — мороз, значит, не доходит. И варят там, и жарят: у нас же, князи-бояра, скотину воруют по ночам. И зелено вино у них там, и в зернь-то они, песьи сыны, играют, и с бабами по норам, как суслики, короводятся.

— Чево уж! — заметил окольничий Иван Годунов. — Сами мы не однова отсель видывали, как они, поганцы, блудниц-то этих да плясавиц на поругание нам выпускали на вал, в чем мать родила, а те срамницы неподобное и неудобьсказуемое царскому воинству показывали.

Басманов только покачал головой. Ляпунов вспыхнул…

— Да, сказывают, и шатость в войске царевом не однова замечена, — заметил он горячо, — многие из воинских людей норовят ему и здесь. Письма воровские из стана в город на стрелах пущают.

— Пущали, это верно, — отвечал офеня.

— И зелье пищальное передавали казакам же, — добавил Ляпунов.

— И зелье передавали, бояринушка.

В это мгновенье в палатке появилось новое лицо. За ним еще и еще — все духовные лица… Это был новгородский митрополит Исидор, присланный для приведения войска к присяге новому царю — Федору Борисовичу Годунову. И на Исидоре, и на его синклите лица не было: волнение, страх, неизвестность — все это сказывалось в испуганных лицах, в беспокойных движениях.

Воеводы встали со своих мест и поклонились святителю.

— Что случилось, святой отец? — тревожно спросил Басманов.

— Шатаются рати… шатость велия в войске, креста не целуют, — дрожащим голосом говорил митрополит.

— Где же? Чьи полки, отче?

— Все кричат, все мятутся.

— Что ж говорят они?

— Не хотим-де служить Борисову роду, не целуем-де креста Годуновым. Токмо немцы одни не пошатнулись— «хотим-де служить и прямить законному наследнику». И как только капитан их, Розен, поцеловал крест, так и все немцы тако ж поцеловали.

Басманов и прочие воеводы торопливо вышли из палатки. Ляпуновы бросились к своим ополчениям — к рязанцам. Они застали их в волнении. Гул в рядах стоял невообразимый.

— Братцы! Православные! — громко, высокими грудными нотами начал Прокопий, и ряды смолкли, надвинувшись ближе к своему любимому дружиннику. — Братцы! Вспомните своих жен и детей! Не забывайте, православные, и обо всей Русской земле. Беда висит над нею вот уже десять лет. И над вами эта беда, братцы, и над вашими семьями. Что вы ни посеете — это не ваше; что ни сожнете — в подушное идет, а вы голодаете. Некому было пожалеть вас — никому не жаль было Русской земли. А все оттого, что на Руси правда пропала — нашу правду украли. На Москве царь Борис сел неправдою — и с того вся беда пошла, и с той поры Русская земля осиротела. Но Бог не хотел нашей гибели: когда Борис хотел сесть на Москве, он велел извести законного царя — царевича Димитрия. Бог спас царевича. Он идет добывать Москву — свою отчину и де-диву, и нас вместе с нею. Станем же, братцы, за правду, за святую Русь да за истинного царя-батюшку. Хотите ли, братцы, служить и прямить царевичу Димитрию?

— Хотим! Димитрия-царевича хотим! — заколыхались ряды.

Голоса рязанцев увлекли и других. Послышались согласные крики и в других ополчениях, стоявших под Кромами.

— Царевича Димитрия! Ему прямить хотим! — волновались тульские ратники.

— Ломайте крест годуновский, братцы! — гудут каширинцы. — Целуем крест тому, кому Ляпунов да рязанцы целуют.

Гул перешел к алексинцам. Попятились и все остальные.

Вдруг увидели, что стрельцы ведут какого-то парня, который, по-видимому, был перехвачен недалеко от стана. «Языка» ведут! «Языка» ведут!» — послышались голоса. Пленного повели прямо к Басманову, потому что стрельцы, обыскивая его, нашли за онучами письмо, адресованное в Кромы. Сначала парень показывал, что идет из соседнего села в Кромы к своим родичам; но потом стал путаться… Басманов видел, что тут что-то кроется, и велел созвать немедленно думу воеводскую в своей палатке. Пришли воеводы, и Басманов только при них вскрыл письмо.

— «Мы, — громко читал Басманов, — Димитрий Иванович, царь и великий князь всея Русии, посылаем вам, нашим верным кромчанам, по вашему челобитью, две тысячи польских ратных людей и восемь тысяч российского воинства в подмогу, дабы вам, верным кромчанам, за нас, государя вашего, крепко стояти и нашу царскую честь оберегати; сам ж мы, Димитрий Иванович, царь и великий князь всея Русии, не идем к вам того для, что поджидаем сорок тысяч польских жолнеров с воеводою Жолковским, и как они к нам прибудут, то и мы к вам будем непомедля. Вы же, призвав Бога на помощь, не токмо отгромите воров и изменников нашего царского величества от своего богоспасаемаго града Кром, но и вконец их посрамите и в полон поймите. И за то мы, Димитрий Иванович, царь и великий князь всея Русии, будем вас, верных кромчан, жаловати нашим великим царским жалованьем, какового у вас и в мысли не бывало».

Глубокое молчание. Воеводы глядят то друг на друга, то на парня… Парень стоит-переминается, теребя в руках своих полстяной шлык. Одна нога, за онучею которой найдено было предательское письмо, разута; онуча и лапоть заткнуты за пояс.

— Как тебя зовут? — спросил наконец, опомнившись, Басманов.

— Меня-то? Кузьмой.

— А чьих ты?

— Чьих? Гостиной сотни купца Орефина кабальной холоп.

— А кто дал тебе это письмо?

— На Путивле осударевы бояра: «Отнеси-де в Кромы по крестному целованью тайно». А привезли меня осударевы ратные люди, что идут в Кромы.

— А далеко они?

— В одном перегоне, ваша милость, коней попасают. Услыхав это, Басманов тотчас приказал окольничему Ивану Годунову гнать с передовым татарским полком в разъезд, на переем, чтобы «языков» изловили.

Первым заговорил Ляпунов, Прокопий.

— Чего же нам еще ждать, бояре? — сказал он. — Видимо, Божья помощь не с нами, а с ним: не мы растем в силе, а они… Чего ж еще мешкать-то? Али мало крови русской пролито? Али хотим мы, чтоб это нам поляки да латинцы дали царя? А к тому идет

Бояре молчали. Только из стана доносились бурные крики: «Долой татарское отродье! К бесу свиное ухо!», «Димитрия Ивановича! Царевича Димитрия!..», «Долой воевод! Сами пойдем…».

— Слышите? — пояснил Ляпунов. — Это Божья воля.

— Божья, Божья, — невольно согласился и Басманов. — Видимое дело — сам Бог ему пособляет. Вот сколько мы ни боремся с ним, как ни бьемся изо всех сил, а все ничего не поделаем: он сокрушает нашу силу, и все наши начинания разрушает и ни во что ставит… Видимое дело — он истинный Димитрий, наш законный государь. Коли б он был простой человек, вор Гришка Отрепьев, как мы до сямест думали, так Бог бы ему не помогал.

А извне снова доносились крики: «На осину борисовцев! На осину воевод!..», «Тула ему отдалась!.. Орел крест целовал Димитрию!..».

— Слышите, бояре? — снова заговорил Басманов. — Медведь выходит из берлоги. Русская земля встает, город за городом, земля за землею передаются ему. А тут литовский король помочь ему посылает. Не безумен же король — видит, что истинному царю помогает. И что ж мы поделаем? Придут польские рати, учнут биться с нами, а наши не захотят… Все Российское царство приложится к Димитрию, и как мы не бейся — покоримся ему. И тогда мы будем у него последними и останемся в бесчестии, а то и в жестокой опале и казни. Так уж, по-моему, бояре, чем нам неволею и силком идти к нему, лучше теперь, пока время, покоримся ему по доброй воле и будем у него в чести.

Карьерист и практик Басманов, воспитавшийся в гнусной школе батюшки опричника, понимал «честь» по-боярски. Боярам это понравилось — и они стали колебаться. Один Ляпунов резко заметил:

— Не в том, бояре, честь, чтобы поближе к царю сесть, а в том, чтобы землю Российскую соблюсти и крови напрасно не проливать.

— Идут! Идут! — послышались голоса в стане.

Это воротился Годунов.

— Как? Что?

— Идут польские рати! Мои татары видели! Видимо-невидимо! — запыхавшись и дрожа, бормотал Годунов Иван, вбегая в палатку. Он был не из храбрых…

Прошло несколько дней. Московские рати все еще стоят под Кромами. Но что это за необыкновенное движение и в московском стане, и в Кромах, хотя еще очень рано — около четырех часов утра? Или назначен приступ, последний штурм, чтобы задушить Корелу и его атаманов-молодцов в тарантуловых норах? Майское солнце, только что выглянув из-за горизонта, золотом брызжет и на московские стяги с иконами и хоругвиями, и на белые, почерневшие от времени шатры, и на заржавленные бердыши стрельцов, и на казацкие пики, торчащие на кромском валу. Там и Корела в кивере набекрень, и Треня, у которого и ус один, и красный верх шапки обожжены порохом.

В московском стане все воеводы кучатся у разрядного шатра. Басманов, Годунов и князь Телятевский на конях. Телятевский машет пушкарям, которые и двигают с грохотом свои горластые пушки — иная в два обхвата объемом. Пушки двигаются к мосту, который перекинули из стана на ту сторону речки, отделяющей Кромы от московских ратей.

Не видать только Прокопа Ляпунова.

Вдруг, словно черти, посыпались с валу казаки и с гиком бегут на мост к московскому обозу. Впереди Корела с шестопером в одной руке и с пистолетом в другой. У Трени на длинном древке пики развевается лента алая — «лента алая, ярославская», из косы красной девицы.

Застонали Кромы, застонал и обоз московский…

— Алла! Алла! — закричали годуновские татары, предчувствуя что-то недоброе.

— За реку! За реку! — стоном стонут московские рати.

— Боже, сохрани! Боже, пособи Димитрию Иванычу! — вырезываются из стона отдельные возгласы.

— Вяжи их! Вяжи бояр и воевод! — трубит голос Ляпунова, который точно с неба свалился с своими рязанцами.

Рязанцы бросаются на воевод. Басманова тащат с коня и вяжут. Вяжут и Годунова, и Голицына, и Салтыкова.

— Присягай Димитрию! — кричат рязанцы.

Толпы валят к мосту. Тащат к мосту и связанных воевод… На мосту уже стоят несколько священников с крестами в руках и принимают от бегущих крестное целованье на имя Димитрия. Мост трещит от давки. А Ляпунов неумолкаемо звонит своим здоровым горлом: «За реку, братцы, за реку! За святую Русь умрем!»

— Пустите меня, братцы! — молится Басманов, обливаясь потом. — Я присягаю царевичу Димитрию! У меня его грамота!

Басманова развязывают.

— Вот грамота царя и великого князя Димитрия Ивановича всея Русии! — кричит он, подняв грамоту высоко над головою. — Изменник Борис хотел погубить его в детстве, но Божий промысл спасе его чудом своим. Он идет теперь добывать свою отчину и дедину. Сам Бог ему помогает, и мы стоим за него до последней капли крови.

— Многая, многая лета! — гудут толпы. — Многая лета нашему Димитрию Ивановичу!

— Любо! Любо! Ради служить и прямить ему, — стонет весь стан.

Все бросились на мост. Мост не выдержал московских ратей, затрещал и рухнул в воду. Смятение неизобразимое. Река запружена народом, лошадьми. Но крики не умолкают: «Многая лета! Многая! Прямить ему, прямить!..»

Небольшая кучка осталась в обозе московском — осколки жалкого величия Годуновых. Тут были и немцы с капитаном Розеном во главе отряда.

— Гох! — кричали немцы. — Гох Борисен-киндер! Гох!

— Бейте немецких тараканов! — кричит Корела. — Да не саблями бейте, не пулями, а батогами! Бейте, братцы, да приговаривайте: «Вот так вам! Вот так вам, немецкие тараканы! Не ходите биться против русских людей!»

И рязанцы, москвичи да казаки с хохотом кидаются на годуновцев, гоняются за ними, как за телятами, и бьют кого палкой, кого плетью, кого просто кулаком.

— Стойте, братцы, до последнего! — вопят князь Телятевский и князь Катырев-Ростовский, силясь прикрыть пушки.

И как им не защищать Годуновых и их пушки? В пылу схватки и перед тем и перед другим носятся милые облики их дочушек любимых — Оринушки и Наташеньки, которые там, на Москве, в царском тереме, золотом и жемчугом вышивают большую пелену церковную… Эх, бедные дочушки!

— Ох, Оринушка, светик мой! — стонет Телятевский — и с тоской бросает свою артиллерию.

— Ох, Наташенька, перепелочка! — вздыхает Катырев-Ростовский — и скачет в Москву вслед за Телятевским.

Остается у Годуновых один верный человек — «дядюшка Иванушка», окольничий Иван Годунов, которого так занимал когда-то чертеж Российского государства, нарисованный его племянничком Федюшею, теперь злополучным «царем московским», — чертеж, над которым нечаянно слились и щека и губа Федюши-царевича со щечкою и губками аленькими Оринушки Телятевской. Годунов, связанный, лежит в своем шатре, а офеня Ипатушка сидит над ним и сгоняет с несчастного мух. Бедные Годуновы! Бедная Ксения трубокосая!

Бедные Годуновы! Бедные дети, на которых за преступление родителей народное сердце сорвало историческую обиду!

Нерадостно во дворце молодого Годунова-царя. Еще так недавно похоронил он отца, которого так беззаветно любило его детское, детски невинное сердце, и стал сам царем… Царь по шестнадцатому году! Какая горькая необходимость! Самая пора бы играть, веселиться юношеским сердцем и учиться, рисовать чертеж Российского государства да рассматривать его вместе с Оринушкой Телятевской, — ох, Оринушка! — а между тем надо управлять этим Российским государством, этою страшною махиною, которую расшатал батюшка. Ох, да и как управлять этою махиною, когда, глядя на ее чертеж, лежащий на столе, и вспоминая Оринушку Телятевскую, он видел, что большая половина этого чертежа… истлела, рассыпалась, выцвела?.. За что? За чьи грехи? «За батюшково ли согрешенье, за матушкино ли немоленье?» Чернигов, Севск, Рыльск, Путивль, Кромы, Орел, Тула — все эти черные точки на чертеже, изумлявшие «дядюшку Иванушку», теперь уже не его — сошли с чертежа, укатились куда-то, укатились к нему, к этому неведомому, к этому страшному, вставшему из гроба. И он сам идет — все ближе и ближе к Москве движется этот страшный мертвец, это «навье» загробное.

А Оринушка плачет, — ох, как горько плачет она, сидючи в тереме Оксиньюшки-царевны. И Наташенька, княжна Катырева-Ростовская, плачет; только полные плечики да груди белые девические под шитою сорочечкою вздрагивают. Да как не плакать им, когда царевна, подперев свою, аки млеко белую, щечку точеной рученькой, поет таково жалобно:

Плачут, надрываются царевнины подруженьки, все ниже и ниже склоняя свои головушки над работою — пеленою церковною золотною, — а жемчужные слезы на эту пелену золотую только кап-кап-кап… О! Сколько жемчугу бурмицкого насыпалось из девичьих глаз!..

А царевна все поет, грустно глядя в оконце:

Ксения остановилась… Все девушки, все ее подруженьки, рыдали навзрыд, громко, неудержимо. Ксения бросилась к ним и сама разрыдалась.

В это время в терем вошла мамушка да так и всплеснула руками… И там-то, в Кремле, и на Красной площади что-то смутное творится, и тут-то, — Господи! — так ноги и подкосились у старушки…

А в Кремле, и на Красной площади, действительно творится что-то смутное, пугающее. Вчера, с самого раннего утра, и стрельцы, и другие ратные люди начали устанавливать пушки по кремлевским стенам. Работа идет как-то тихо, вяло, неохотно — все из рук валится. И народ со стороны города подойдет к стенам, посмот-рит-посмотрит, покачает кто головой или улыбнется как-то нехорошо — и отойдет.

— На кого, братцы, наряд-то ставите — пушечки эти? — спросит кто-либо у стрельцов.

— На воровских казаков, — неохотно отвечают стрельцы.

— Аль они в Кремле-то завелись?

— А тебе какое дело? Корела, слышь, атаман идет на Москву.

— Ну и ладно — добро пожаловать.

Чуют в Кремле и в городе князи, бояре и житые люди, что у черни что-то недоброе на уме.

И сегодня идет та же вялая работа. Рано, а уж жарко. Да и как не быть теплу? Июнь начинается — первое число. А давно ли хоронили царя Бориса Федоровича? Не смолк еще, кажется, и печальный звон колоколов, а уж… Чу! Что это такое? Где это опять звон, да не такой, не погребальный, а страшный, набатный? Это в Красном селе звонит колокол… Что он звонит, что вызванивает-выговаривает? Нет, не пожар, пожару нет, дыму не видать… Народ начинает валить на улицы, на площади. А все молчат — понурые какие-то, ни слова не слышно. Да и как тут говорить? Боязно, страховато… Третьего дни только казнили двух молодцов за то, что увидали за Серпуховскими воротами пыль большую и закричали, что кто-то идет. И теперь, должно быть, идет кто-то?..

Да, точно — идет. Из Красного села толпы валят, провожаемые колокольным звоном. Везут кого-то. Толпы все растут и растут. Народная лавина двигается живою стеною к Кремлю, запружает Красную площадь. Прорывается народ, раскрывается народная глотка, долго молчавшая…

— Буди здрав, царь Димитрий Иванович!

Вот что рявкнула народная глотка!

И все валят и валят толпы на Красную площадь. Все запружено лаптями, сапогами, зипунами, армяками, синими и красными рубахами — от Троицы на рву, вдоль Кремля от Фроловских до Никольских ворот и вплоть до выходов, — «Буди здрав, царь Димитрий Иванович!»— гудит почти неумолкаемо.

Кого-то взводят на Лобное место. Их двое. Народ машет шапками.

— Кто это, робя, на Лобном-от? — кряхтит прищемленный в толпе плотник Теренька. — Али ён?

— Гонцы от его, — догадывается стоящий рядом с ним и тоже знакомый уже нам по их недавней работе на этой площади рыжий мужичонко.

Из Кремля протискиваются, не щадя своего дорогого платья, большие бояре, думные дьяки, стрельцы. Они тоже норовят пробраться к Лобному месту.

— Православные! — взывает в голос один из них, высокий, краснощекий боярин. — Это же воровские посланцы— Гаврилко Пушкин да Наумко Плещеев. Они воры.

— Молчи, боярин! К бесу! В шею его! — заорала толпа.

Боярин спустил ноту:

— Братцы! Коли они с челобитной, так ведите их в Кремль, к царю. Милосердый государь все разберет. А вам, братцы, не след скопом собираться.

— Молчи! Растак и переэтак! — застонало скопище. — Читай грамоту! Громче вычитывай! Громче, чтоб до Бога слышно было… Бог разберет. Читай!

Таврило Пушкин, перекрестясь большим крестом и поклонясь московским церквам и народу на все четыре стороны, стал читать. Рыкающая тысячами глоток толпа словно онемела и не дышала.

— «Мы, Божиею милостию царь и великий князь Димитрий Иванович всея Русии, — разносилось в воздухе. — Ко всем нашим боярам, окольничим, стольникам, стряпчим, жильцам, приказным, дьякам, дворянам, детям боярским, гостям торговым людям, к лутчим и середним и ко всяким черным людям нашим…»

— Слышь, паря, — черным людям… нашим-ста, — шепчет радостно Теренька.

— Да ты, чертова перешница, слухай!

— «Целовали есте крест блаженный памяти родителю нашему царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии и нам, детям его, на том, чтобы не хотеть нам иного государя на Московское государство, кроме нашего царского роду. И когда судом Божиим не стало родителя нашего и стал царем брат наш Федор Иванович, и тогда изменники послали нас в Углич и делали нам такие тесноты, каковых и подданным делать негоже, и присылывали многажды воров, дабы нас испортить и живота лишить; токмо милосердый Бог укрыл нас от злодейских умыслов и сохранил в судьбах своих до возрастных лет. А вам всем изменники говорили, якобы нас на государстве не стало и якобы похоронили нас в граде Углич, в соборней церкви Спаса Всемилостиваго…»

— Вона куда хватили! — снова шепчет нетерпеливый Теренька. — А ты баишь, у тебя тады гашник порвался, как его зарезали… Ан ево не зарезали.

— Молчи, Дурова голова! Гашник… Что гашник? Тут во какое дело — царское, а он — гашник…

В то время, когда посланец Димитрия, Таврило Пушкин, читал народу привезенную им грамоту, юный царь, Федя Годунов, еще не развенчанный, был один в своих покоях и, несмотря на горе последних дней, на грозивший ему страшный призрак, под веянье золотых грез своей молодости вспоминал, как недавно, на Духов день, во время его царского выхода, Ирина Телятевская вместе с прочими целовала его царскую руку, целовала жарче, чем все думные бояре, окольничие, стольники, дьяки и весь царский чин, и как ему тогда стыдно стало, и как ему самому хотелось расцеловать ее, да нельзя — он царь и великий князь Русии. Зловещий говор толпы не достигал его покоев.

Вдруг кто-то входит. Господи! Сама Ириша! Молодая кровь так и прилила вся к сердцу — дух захватило. Девушка бросается на колени и хватает руки Федора, хватает судорожно, безмолвно.

— Оринушка! Светик мой! — обхватывая белокурую головку, нагибается к ней юноша-царь. — Что с тобой?

— Царь-государь! Солнышко незакатное! — безумно лепечет девушка.

Он приподнимает ее к себе, снова обхватывает ее голову, и губы их сливаются…

— Федя!.. Царь… соколик… ох! Солнышко мое… Уйди… схоронись… Бог ты мой…

— Свет очей моих! Ориша!

— Ох, беги… беги! Убьют тебя!.. Там, на Красной площади… мне сенная девушка сказывала… На тебя, царя моего, идут… Ох, смерть моя, хоронись… царь… Федя мой…

Федор сам начал различать словно далекие раскаты грома. Он опомнился. Крепко обняв девушку, которая его крестила и целовала в глаза, он вышел. Он направился в Грановитую палату: он все еще не думал, что дело так далеко зашло.

Вскоре он увидал, что народная волна направляется прямо ко дворцу. Надо принять меры, а никого нет — все бояре исчезли. Приходится самому разделываться — ведаться с народом. Он помнит, что он — царь, надо царем, в царском величии предстать пред народом. Он облачается в царственное одеяние… венец… порфира… скифетро… А народ уже теснится к воротам, стрелецкая стража не выдерживает натиска и отступает. Волна вливается во двор, подступает к Красному крыльцу, заливает ступени, клокочет уже близко, в переходах — и наконец врывается в Грановитую палату.

Молодой царь, бледный как полотно, в полном облачении, словно златокованая икона, сидит на престоле. Молодое личико в массивном, блистающем камнями венце кажется совсем детским.

По обеим сторонам престола, с иконами в руках, стоят мать царя и сестра Ксения: об эту святыню должна разбиться народная ярость.

Нет, не разбилась! Бедные дети!

— А, Федька, воровской сын, отдай царское скифетро! — раздались голоса.

— Долой с чужого места!

И толпа с угрожающими жестами подступила к престолу. С визгом, как укушенная собака, мать-царица, с иконою впереди себя, ринулась на толпу, силясь заслонить собою сына. Несколько здоровых рук словно клещами сжали ее слабые женские руки, и икона с грохотом упала на пол.

— Ой, братцы, образ!..

— Подыми бережно.

— Долой с чужого места!

— Скифетро отдай!

Бедного юношу-царя сволокли с престола; Ксения, стоя в стороне с образом, плакала, дрожа всем телом. Ее никто не тронул.

Мать-царица, освободившись от живых клещей и видя, что сына ее ведут, снова бросилась на толпу и снова была оттолкнута. В ослеплении ужаса она срывает с шеи жемчужное ожерелье и отчаянно вопит:

— Возьмите это! Ох, берите все, только не убивайте его! Батюшки! Светы мои!

— Не бойся, не убьем — рук не станем марать, — . огрызнулся кто-то в толпе.

— Не душегубь, робята! — раздается еще чей-то голос.

— Сказано — не будем.

И царя, царицу-мать, и Ксению вывели из Грановитой палаты. Офеня с трудом протискался до Ксении и все шептал тем, которые вели ее:

— Полегше, робятушки, Бога для! Не трожьте ее, не зашибите дитю неповинную… Полегше, голубчики, помягче. Христа ради!

Толпа рассеялась по дворцу. В одной комнате наткнулись на двух прежних посланцев Димитрия: на них были следы пыток и истязаний; тела их были иссечены, изожжены. От этого зрелища народ окончательно озверел, но все-таки не пролил ни одной капли крови.

— А, вот они что делают, Годуновы-то! Людей пекут! Вот какое их царство! И нам бы то же досталось.

— Разноси, робятушки, все по рукам, ломай дочиста. Все это нечистое — Годуновы осквернили.

— Валяй, братцы, не жалей! Новому царю все новое сделаем.

И началось разрушение… Дворец опустошили. Все, что можно было изломать, уничтожить, разбить, разнести, взломали, уничтожили, разбили, разнесли…

Двадцатого июня 1605 года вся Москва собралась встречать своего чудом спасенного и словно бы из могилы вышедшего царя. Какой яркий день, какое жаркое солнце, как жарко горят золотые маковки московских церквей, как весело смотрят всегда хмурые кремлевские стены, унизанные народом, словно пестрыми гирляндами цветов! Всюду, куда ни обращается взор, живое колыхающееся море голов человеческих, мало думающих, но жадных ко всякого рода зрелищам. Колышется море этих голов и по улицам, и по площадям, колышутся живые изгороди из голов на стенах, на заборах, в окнах, на крышах домов, даже по карнизам и у самых куполов церквей. А возвышенный берег Москвы, что к Серпуховским воротам, словно вымощен живым булыжником — московскими головами.

Скоро, скоро покажется невиданный, негаданный царь. Москва все глаза проглядела, выжидая его с самого раннего утра и готовая ждать до глубокой ночи.

Тут все наши знакомые — толкаются в живой толчее: и офеня Ипатушка, и толстый купчина с сережкой в ухе, толковавший своему соседу, глуховатому старику, когда еще читали в Лобном месте анафему Гришке Отрепьеву, что орлиное перо — царское перо; и Теренька с рыжим товарищем, рассказывавшим о событии в Угличе и ныне посрамленном; и саженные плечи из Охотного ряда; и рыжий детина из Обжорного…

Офеня, которого неустанные ноги успели за это время сносить в Тулу вслед за выборными от Москвы — князем Иваном Михайловичем Воротынским и князем Телятевским, отцом Оринушки, возившими к Димитрию повинную грамоту от всех московских людей — офеня теперь был центром, около которого теснились любопытствующие москвичи в ожидании царя.

— Так ты его, Ипатушка, чу, и в Туле видал? — любопытствует купец с серьгой.

— Видал, кормилец. Бояр это он на глаза к себе пущал, что с Москвы приехали челом бить да повинную принести — Воротынский князь, да Телятевской, да Мстиславской, да Шуйские. Так маленько он их ошпарил.

— Что ты? Как ошпарил?

— Да вот как. В ту пору с Дону пришел атаман Смага с казаками, так он Смагу-то этого да Корелу-атамана, что в Кромах сидел, допрежь бояр к руке своей допустил… А и так себе — непутящий и народ, казачьи атаманы-то эти: ни князи они, ни бояре; а вон боярам-то нос утерли.

— Ишь ты, вавилония какая! Почто, значит, Бориске служили…

— Верно — вавилония. Так князи-то словно раки печеные стояли. А и сам-от он, царевич, гораздо добер. Сказывал мне Григорий Отрепьев.

— Это Гришка-то расстрига?

— Он самый. При ем он состоит, аки дьяк не то жилец. Так сказывал: привезли это к ему с Москвы грамотку от покойничка, от Федора Борисыча, когда он еще царем был. Пишет это он: «Благоверный-де государь Димитрий Иваныч всея Русии. Прости-де меня, окаянного. Не я-де причинен в кровопролитье российском, а блаженные памяти родитель мой, Борис Федорыч: он-де на тебя зло мыслил, а не я. Я-де уступаю тебе честь и место — ты-де законный царь. А я-де пью чашу смерти— зелье отравное. Бог-де да благословит тебя на царство…» Так чел это он, царевич, грамотку-то эту, а слезы у него в три ручья — так и льют, так и льют, что зачем-де Федор Борисыч живота лишил себя — смертное зелье принял…

— Что ты, дедушка! — вмешались «саженные плечи». — Федор-от не пил смертного зелья, а его удавили.

— Помилуй Бог!

— Верно, дедушка. Мне это дело сведомо — сам стрелец Якунько сказывал. Дело было так. «Приходим-де мы, — сказывает Акунько, — я да еще двое стрельцов, Осипко да Ортемко, да дворяне Михайло Молчанов да Шерефединов, — приходим-де, гыть, к ним, Годуновым, в палаты. Старуха-то, царица Годуниха, и ну-де вопит в истошный голос. Плачет-де и девка, дочка Оксинья. А и красавица-де, говорит, писаная: кровь с молоком да еще и с сахаром… Жалко, гыть, стало ее — дрожит вся, сердешная. Мы ее, гыть, тихонько на руки да словно перышко снесли в другой покой и отдали мамушке — береги-де голубку чистую. А сами к ним — к старухе да к сыну. Развели и их. Старухе-то петлю на шею — так только-де захрипела: «Федюшка»-де да «Оксиньюшка»— на том и отошла. Мы, гыть, к ему, к молодому… А он, гыть, детина дебелый, сбитень такой, кулачистый гораздо, — да, гыть, в зубы! Осипко-то и свались. Ортем-ка к ему — он и Ортемку в салазки: и Ортемка тычком. Так я, гыть, по-песьи — как псы медведя берут: я его, гыть, за тайный уд — да и ну давить. Он и посинел. Тут Осипко-то очунил маленько да дубиной его в темя — так и захрипел боровом, вытянулся. Мы, гыть, на его петлю— и довавилонили раба Божия». Так-ту, дедушка, дело было. Годуниху с сыном удавили.

— Мати Божая! Владычица! Господи долготерпеливый! Что твои люди-то делают? — ужаснулся офеня, всплеснув руками. — Так их удавили, баишь?

— Удавили, дедушка.

Офеня заплакал. Мелкие, частые слезы так и потекли по его поседелой бороде.

— Господи помилуй! Господи помилуй! — шептал он, утирая слезы. — Ох, Оксиньюшка, горькая сироточка! Ох, дите бесталанное, горемычное!.. Где ж она ноне, голубушка? — спросил он, немного помолчав.

— Одни сказывают, якобы в Девичьем, другие — кабы у Мосальского, у Рубца-князя, — отвечал купчина с серьгой и потом прибавил: — Вот ты, Ипатушка-друг, плачешь об ей, об сиротке Годуновой. Жалостно — что говорить? А я вот, друг, рыдал, аки баба-кликуша, когда святейший патриарх Иев с нами прощался. Уж и плакал же я, скажу тебе — боровом, кажись, ревел. Да и вся-то церковь плакала — что Боже мой! — ручьем лилась… Как узнал это он, святитель, что царь Димитрий Иванович всея Русии подлинно жив и что он, святитель-то, облыжно его, государя, Гришкой-расстригой облаял, вором поносил да анафематствовал над ево головушкой, так и говорит: «Не быть мне боле святителем — рас-панагеюсь-де я сам, своими-де святительскими рученьками сыму с себя панагею Божью». Ну, друг, и вошел это он во храм, аки подобает патриарху, облачили ево, чу, во святительские ризы… Ладно. Стоим мы, смотрим, что дальше будет. А он, друг ты мой, возьми да и сыми с себя панагею-то. Мы так и ахнули! Снямши-то ее, друг мой, он и кладет ее перед образом Владимирской Божьей Матери, да эдак ручки-то вздемши горе и говорит: «О, всепетая, говорит, Мати! О, всемилостивейшая пречистая Богородица! Эта, говорит, панагея и святитель-ский-де сан возложены на мя, недостойного, в твоем храме, у твово-де честного чудотворного образа. Возьми же де ее сама теперь, Матушка, панагею-то свою: ноне-де идет на твою православную веру вера еретича…» И как стали это с ево, друг мой, после панагеюшки-то сымать ризы архиерейски, как стали разоблачать сердешного — так вся церковь в слезы, а бабы — ну те ведь водянистее нас — так те в истошный голос, руки и ноги у ево целуют да воем воют… Уж и поплакали же мы — и Боже мой! Откуда только и слеза бралась!

— Купчина правду говорит — это точно, что все плакали, инда меня слеза прошибла, словно бы кто рогатиной под микитки сунул, — выступил снова оратор из Охотного ряду, с саженными плечами, тот, что особенно интересовался «скифетром» и судьбой Годуновых и рассказывал, как стрельцы Якунько да Осипко да Ортемко покончили с ними. — А ты, дядя, слухай, что опосля было… — обращался он к офене. — Все это не к добру… Как выставили, чу, телеса покойничков — Годунихи старой да сынка ейного, чтоб народ-от посмотрел, так я и видал их тогда… Страшно таково было глядеть на них — не видал я допрежь того удавленников. А там возьми да самого-то Бориса вынули из могилы, из Архангельского-то собора: негоже-де самоубивиц лежит с благоверными царями. Ну, вынули. Как везли-то его гроб к Варсонофью, за Неглинную, так все время, сказывают, на гробе-то ворон сидел и каркал. Сгонют ево с гроба-то, а он опять сядет да крыльями машет да «кар-кар-кар!» — таково страшно… Недаром народ толкует…

— Что толкуют? — с испугом спросил купчина.

— Да что жив он…

— Кто, родимый?

— Да он — Борис. Во место себя, сказывают, он велел похоронить идола — истукан такой, весь в ево, как две капли воды. Немцы ему такой делали.

— А где ж он сам?

— Знамо — хоронится. Вон ворон-то и каркал…

— А как пришли это к ему немцы и в Коломенское — встречать… — снова завладел общим вниманием офеня.

— Каки немцы?

— А здешни, что Борису-то служили.

— Это после-то нашей трепки, как мы у голландца Гнюса тешились…

— Ну? — перебил его купчина с серьгой.

— Ну, так вот и пришли немцы с повинной, — продолжал офеня. — Прости нас, говорят, царь и великий князь Димитрий Иванович всея Русии, не прогневайся, что мы Борису Годунову служили и супротив-де тебя шли. Мы-де шли по закону, крестйому целованью. А как ноне-де Годуновых не стало, так мы тебе крест целуем — ради-де служить и прямить тебе

— То-то… крест… Это после того, значит, как мы немца Гнюса в медовой бочке кстили, — объяснял «Охотный ряд».

— А ты помолчи, парень, — останавливал его купчина. — Что ты ему в рот с ногами лезешь… Ну, и пришли немцы, говоришь? Служить-де и прямить хотим? — наводил он офеню на прерванный рассказ.

— Точно, служить, чу, и прямить хотим. А он им говорит: «Добре, — говорит, — немцы! Вы верно служили Борису и под Кромами не сдались — ушли к Борису. А теперь-де Бориса нет, и вы пришли ко мне с повинной — и за то-де я вас жалую». Да опосля того и пытает у старшего немца: «Кто-де у вас держал стяг под Добрыничами?» — «Я-де, — говорит, — царь-осударь, держал стяг под Добрыничами», — это немчин-то отвечает, да и вышел из ряду. А Димитрий Иванович всея Русии положил эдак ему руку на голову и говорит: «Памятен-де мне твой стяг, немец. Вы, немцы, мало-мало тогда не пымали меня, да мой конь унес. А досталось бедному коню, — говорит, — он-де и ноне болен. А что, — говорит, — немцы, вы тогда убили бы меня, коли б пымали?»— «Это точно, что убили б», — говорят. А он-то смеется: «У Бога, — говорит, — в книге, не то обо мне написано».

— А что ж там написано? — полюбопытствовал «Охотный ряд».

— А то, что ты дурень, — отвечает «Обжорный ряд» Трах-тарарах! В зубы! По-московски — и пошла писать…

— Едет! Едет! — прошел говор по толпе.

Задвигалось, ходенем заходило живое море голов человеческих— московских голов, — хоть и расходиться было негде: упади с неба яблоко — так бы и осталось на головах или на плечах.

Заколыхались человеческими головами и кремлевские стены, и ограды церковные, и заборы, и крыши, и карнизы с куполами на церквах, заколыхались, заходили, словно бы они могли сами ходить и колыхаться.

Словно хвостатое и крылатое чудовище двигается по Заречью, отливая на солнце всеми цветами и красками — какие только есть на земле. Впереди идут польские роты. На оружии и латах и шлемах бешено играет солнце, московское солнце, словно удивляясь своему собственному блеску. Да и вычищено же это польское оружие, эти латы — ведь впереди сколько ему предстояло работы, этому оружию, сколько оно должно было иззубриться, кровью позапачкаться, слезами проржаветь! Чисто оно теперь — не работало еще. И колючие копья блестят, остриями обращенные к небу, после они обратятся к земле, к людям, в груди и сердца московские… Польские трубачи и барабанщики бьют палками в барабаны и в трубы трубят так радостно, возбудительно, что и рубить и любить хочется… Тут пан Борша с молодецки закрученными усами, тут и пан Неборский в блестящих «вельких бутах», шитых в самом Кракове, тут и пан Бялоскурский, с дорогою карабелею при боку — сколько изящества и грации среди московской мешковатости, в виду московского зипуна и кики! А какая рыцарская величавость у пана Непомука. Сколько благородной гордости в осанке пана Кубло, которого мы видели в Кракове в женских котах! А вон за польскими ротами мешковато, грузно, аляповато, но стойко колотят Московскую землю огромными сапожищами угрюмые московские стрельцы в длиннополых, словно дьячковские полукафтанья, но — красных зипунах. Широкие бороды, широкие плечи, широкие затылки — нескладно кроены, да крепко сшиты: так и видно, что топором, а не резцом работала над ними матушка-природа, и только под топором эти воловьи шеи и поддадутся. За стрельцами медленно двигаются царские каптаны-колымаги, везомые каждая шестернею отборных коней, воспитанных на царских «кобыличьих конюшнях»: это не кареты, а какие-то ковчеги, изукрашенные золотом, изнавешанные золотыми покровами. От Рюрика все князья и цари российские могли бы поместиться в этих ковчегах… А сколько дворян на конях; боярских детей, блистающих своими азиатского пошиба и цвета кафтанами с шитыми золотом ожерельями, на которых, словно на ризе Иверской Богоматери, золото, камни и жемчуг очи слепят… А эта московская музыка — накры и бубны — захлебываются: и гудут и визжат до того неистово-торжественно, что голова закружиться может… А за музыкантами опять московские воинские люди — те исторически бессмертные воинские люди, которых сама же Россия трепетала: «Как бы де воинские люди не пришли и дурна какого не учинили». И они приходили, и всегда чинили дурно… А за воинскими людьми развеваются в воздухе церковные хоругви, на шитье и украшении которых сосредоточено было столько хорошеньких глазок, столько благочестивых помыслов и воздыханий. А вслед за хоругвями и под их сению, аки под крилами ангелов, шествует освященный собор — иереи, протоиереи, архиереи, архиепископы, митрополиты и весь святительский сонм, блистающий лепотою брад честных, нестригомых, убеленных сединою и черных, русых и рыжих и рудо-желтых, сияющий златом и камением риз своих, аки красотою душевною и телесною. А под конец всего сонма несут иконы Спасителя, Богородицы и московских чудотворцев — окованные золотом, унизанные камением многоценным. И шествует за иконами, как нечто живое и видящее, святительский посох — жезл Аарона, несомый посошниками: он шествует отдельно от святителя, как ангел, ведший иудеев в землю обетованную… За посохом — сам святитель, первопрестольник церквей всея Русии.

Но не вся Москва ликовала, встречая новоявленного царя. Не ликовала Ксения Годунова, томясь в своем мрачном одиночестве и силясь отогнать от себя светлые воспоминания детства, которые вызывали теперь в ней едкие страдания. А эти страшные образы, которые она вызвать не смеет в своей памяти, потому что образы эти — посиневший труп дорогого отца, удавленная мать, обезображенное смертью лицо брата любимого… Это — и прошедшее, и настоящее. А что в будущем? Боже мой! Лучше и не заглядывать в эту мрачную бездну.

Не ликует и Оринушка Телятевская… Молнией пробежало но ее молодому небу, по душе ее, молодое счастье и этой же молнией расщепало ее надежды, ее сердце, всю ее душу. Все сожгла эта молния — ее счастье, ее Федю-царевича…

Не ликуют… Да, много, много таких, которым не до ликованья. Ведь несчастная земля так устроена, что как ни свети на нее яркое солнце, все же оно будет освещать только часть земной поверхности, и чем ярче освещается та часть земли, которая обращена к солнцу, тем мрачнее тень на противоположной стороне.

Мы снова на юге — в Польше. В Кракове, в пышном палаце Фирлея, готовится торжественный обряд обручения царя и великого князя Димитрия Ивановича всея Русии с Мариною Мнишек, дочерью сендомирского воеводы Юрия… Не забыл Димитрий, неведомый калика перехожий, а ныне царь московский, — не забыл гнезда горлинки с осиротелыми птенцами, которых Марина кормила рисовой кашкой. Не забыла и Марина ни этого гнезда с птичками, ни неразгаданных глаз того, кто теперь высоко, очень высоко свил свое орлиное гнездо и хочет взять в это гнездо ее, Марину, чистую горлинку, может быть, затем, чтобы расклевать ее сердце, а пух пустить по снежному полю московскому. А грезы детства? А корона на черной головке? А неведомые народы и цари, преклоняющиеся пред этой черной головкой и благословляющие ее? Холодно, холодно на душе при одном воспоминании о Москве.

В обручальном покое палаца Фирлея, на королевском месте, сидит король Сигизмунд в своей парадной шапке. Так принято — и шапка на голове, королевская надутость на лице и не человеческая, королевская поза… Около него королевич Владислав, еще не успевший утратить человеческий образ, и сестра короля, тоже метившая замуж за нынешнего московского царя.

Несколько в стороне стоит кардинал Бернард Мацевский, а с ним два прелата в богатейшем церковном облачении. За ним — толпа других церковников в блестящих мишурным золотом и серебром стихарях. Светло, парадно, торжественно! Внушительные минуты, внушительное ожидание: эти минуты, может быть, сделают то, что все Московское царство с его богатствами и неисчислимыми табунами москалей-схизматиков можно будет к рукам прибрать во славу католической церкви и золотой вольности польской. Такая мысль написана на этих лицах, светится в очах.

Вдруг в дверях показалась московская фигура. Кто это? Да это тот подьячий, который еще при Борисе оглашал с Лобного места анафему Гришке Отрепьеву, который потом читал смертный приговор Шуйскому, подьячий или дьяк с орлиным пером за ухом — это знаменитый дьяк Афанасий Власьев, делец старого закала, вроде дьяка Алмаза Ивановича, который мог какое угодно дело запутать так, что его на семи вселенских соборах не распутать, и всякую дьявольскую путаницу распутать, один из тех дьяков-дипломатов, политическое — московское — упрямство которых пушкой прошибить нельзя было. Об этом же дьяке, Власьеве, рассказывали следующее. Еще при Грозном Власьеву, бывшему тогда еще не в важных должностях, выпало на долю одно из самых щекотливых дипломатических поручений — встретить какого-нибудь дипломатического посла. Тут вся трудность дипломатии заключалась в том, чтоб своим поведением не умалить величия своего царя. Для этого, когда встречают посла хоть бы зимой, в пути, в санях, то достоинство государей требовало, чтоб и приезжий посол, и встречающий его боярин или дьяк вышли из саней и ступили ногами на землю оба в один и тот же момент, ни тот ни секундой не раньше, ни этот ни секундой не позже. Кто раньше касался земли, тот унижал величие своего государя, кто позже — тот возвышал… Хитрый Власьев прибегнул к такой гениальной дипломатической увертке: когда он съехался с каким-то «честнейшего чину рычардом подвязочным», то есть с кавалером ордена Подвязки, и когда и этого «рычарда» и продувного Власьева холопы высаживали под руки из саней в один и тот же момент, то «рычард» успел ногами коснуться земли, а бестия Власьев на секунду поджал ноги и подрыгал ими в воздухе, желая показать чужому послу, что дипломатическое поле битвы осталось за ним и он возвысил честь своего государя и народа. Этот дипломатический coup d’ètat[1] очень понравился Грозному, и Власьев пошел в гору.

Так вот, этот-то Власьев вступил теперь в королевскую палату, представляя из себя и посла и одновременно особу царя Димитрия; как жениха Марины. За ним холопы несли шелковый ковер — под ноги жениху и невесте.

Власьев, видя, что король сидит в шапке и важно надувшись, сам надулся еще пуще, так что его московское пузо выпятилось еще больше, чем королевское, и, таким образом возвысив величие своего царя превыше величия королишки «Жигимонтишки», произнес, словно протодьякон с амвона:

— Божиею милостию, мы, великий государь цесарь и великий князь Димитрий Иванович, всеа Русии самодержец, били челом и просили благословения у матери нашей великой государыни, чтобы она дозволила нам, великому государю, соединиться законным браком, ради потомства нашего цесарскаго рода, и пожелали мы, великий государь, взять себе супругою, великою государынею в наших православных государствах, дочь сендомирскаго воеводы Юрия Мнишка, для того — как мы находились в ваших государствах, и пан воевода сендомирский нашему цесарскому величеству оказал великие услуги и усердие и нам, великому государю, служил. И ты бы, король Жигимонт, брат наш и сосед и приятель, поволил бы сендомирскому воеводе и его дочери ехать к нашему цесарскому величеству, и для братской любви сам бы ты, король Жигимонт, был у нашего цесарского величества в Московском государстве.

Высокомерная речь Власьева, видимо, не понравилась королю; но делать было нечего — пришлось уступить московскому медведю. Да и панна королевна надула губки: ей бы так самой хотелось быть на месте этой девчонки Марыски, которая только тем и взяла, что у нее кокетливая рожица да хорошенькие глазки. Вот невидаль! А панны королевны вид величественнее, а какая ножка!.. В ее башмачок входит только полбокала венгржина — а он предпочел эту девчонку, неотесанный москаль…

В тот же момент в дверях показалась «эта девчонка» Точно птица белая — именно белою, чистою горлинкою вступала она в это сановитое и родовитое собрание, такая нежная, маленькая, прелестная и с движениями невинного ребенка, с глазами потупленными, с наклоненною головкою… Власьев так и ахнул и прикипел на месте… Это входил бес, восхитительнейший бесенок, которому можно прозакладывать жизнь, царства целые, душу свою… Да, это птица белая — в белом алтабасовом платье, обрызганном жемчугами и брильянтами. На восхитительной головке — неоценимая коронка, а от нее нити золотые, жемчужные и брильянтовые скатываются на волосы, черные как вороново крыло, и смешиваются с прядями распущенной, роскошной косы, которую даже трудно было поддерживать, как казалось, такой изящной головке и такой нежной шейке… Панна королевна побледнела даже, дух у нее захватило при виде этой прелестнейшей птички — никогда она не казалась так хороша, как в этот роковой момент.

Девчонка взглянула на Власьева — так и осыпала старика рублями и жаром! Нет, это не бес — это ангел чистый, это дитя непорочное. Рядом с нею стала панна королевна — это гусыня рядом с чистой голубицей. Король стал рядом с кардиналом, и оба дулись — вздулся снова и Власьев ради чести великого государя всея Русии. Паны, составлявшие ассистенцию, поместились по бокам. Тут же был и отец Марины: на полном лоснящемся лице его всеми литерами было написано: какова моя цурка! Ведь только у такого отца, как я, и может быть такая восхитительная дочушка.

Как бы отвечая на эту мысль, Власьев обратился к нему с краткой речью и просил благословить свою цуречку, у которой от волнения задрожали губки, как у ребенка, собирающегося плакать. «Татуню…» — прошептала она тоскливо, как бы предчувствуя, что ее ожидает в снежной стороне.

После Власьева говорил пан канцлер, Лев Сапега — Цицерон своего века и своего народа. После него — пан Липский, воевода ленчинский. За ним — кардинал…

— Царь Димитрий, — говорил он, — признательный за благодеяния, оказанные ему в Польше королем и нациею, обращается ныне к его милости королю с своими честными пожеланиями и намерениями, и через тебя, посла своего, просит руки вольной шляхтенки, дочери сенатора знатного происхождения… Хотя выбор царя и желал бы, может быть, направиться в более высокие сферы…

Пан воевода сендомирский при этих словах так звякнул своей караблей и так «закренцил вонца», что кардинал поперхнулся, а панна королевна вспыхнула. Марина стояла бледная.

— Но царь желает показать свою благодарность пану воеводе и расположение к польской нации, — наладился кардинал. — В нашем королевстве люди вольные. Не новость панам, князьям, королям, монархам, а равно и королям польским искать себе жен в домах вольных шляхетских. Теперь такое благословение осенило Димитрия, великого князя всей Русии.

— Царя и великого князя, — неожиданно поправил его Власьев, так что кардинал снова поперхнулся.

— И вас, — продолжал он, — подданных его царского величества, ибо он заключает союз с королем нашим и дружбу с королевством нашим и вольными чинами.

— Veni, Greator![2]—торжественно запели церковный гимн, и все встали на колени, кроме Власьева и панны королевны.

«Veni, Greator», — зазвучало в сердце Марины, и две крупные жемчужины выкатились из ее глаз.

При пении гимна кардинал приблизился к Марине…

«Veni, Greator», — колотилось у нее в ушах и сердце. «Да пришел он… пришел… ох, страшно».

— Слыши, дщи, и виждь, и приклони ухо твое, и забуди дом отца твоего, — торжественно говорил кардинал.

«Ох, слышу и вижу я, — шепчет Марина не устами, а сердцем, — вижу… но не забуду дом татки моего, никогда не забуду мое золотое детство. Тато, тато. Урсулечка моя… Дольцю бедненький».

«Дольцю…» Это он стоит в отдалении бледный, бледный, это князь Корецкий, друг ее детства, который мечтал вместе с маленькой Марыней открыть новую Америку и посадить свою Марыню на американский престол. Но, увы, Америки новой не нашлось. «Бедный, бедный Дольцю!»

Потом кардинал, следуя обряду обручения, обратился к Власьеву и спросил:

— Не давал ли царь обещания другой невесте, прежде?

— Я почем знаю! Он мне этого не говорил, — обрубил простодушный москаль.

Все рассмеялись. Даже Марина улыбнулась и взглянула на чудака: чудак опять почувствовал, что из глаз панночки посыпались рубли…

Паны ассистенты объяснили русскому медведю, что пан кардинал спрашивает по форме, по обряду — не обещал ли царь кому другому.

— Коли бы кому обещал, так бы меня сюда не прислал! — отрезал медведь и опять всех развеселил своим простодушием.

Тогда кардинал, обращаясь к нему, сказал:

— Говори за мною, посол! — и начал говорить по-латыни.

Власьев повторял за ним — и с такою удивительною правильностью, с таким знанием латинского языка, что паны рты разинули от изумления.

— А! Пшекленты москаль! Только притворяется простачком, а язык Горациуша прекрасно знает, — шептали они, поглядывая на продувного москаля.

А москаль, показав, что он отлично знает латинский язык, остановил кардинала и сказал:

— Панне Марине имею говорить я, а не ваша милость.

И чистым латинским языком проговорил Марине обещание от имени царя.

Затем кардинал потребовал обыкновенного обмена колец. Власьев, вынув из коробочки перстень с огромнейшим алмазом, величиною в крупную вишню, подал кардиналу. Алмаз молнией блеснул в очи панов. У панны королевны даже ресницы дрогнули при виде такого чудовища.

Кардинал надел перстень на пальчик Марины.

Когда кардинал, сняв с пальчика Марины ее перстенек, хотел было надеть его на толстый, обрубковатый палец Власьева, этот последний с ужасом отдернул свою руку, словно от раскаленного железа. Этим продувной москаль хотел тонко дать заметить панам, что его царь — такое высочайшее лицо, что до перстня его невесты он не смеет дотронуться голой рукой, а не то что позволить надеть его на свою грубую, холопскую лапищу. Напротив, он взял перстень Марины через платок, как что-то ядовитое для него, жгучее и бережно спрятал в другую коробочку. Точно так же Власьев протестовал, когда кардинал хотел, в силу обряда, связывать руку Марины с рукою посла: он потребовал, чтобы ему подали особый платок, и только тогда, когда плотно обмотал им свою руку, осмелился слегка дотронуться до руки царской невесты. Да и что это была за ручка! Власьеву казалось, что она тотчас же, словно сахарная, растает в его горячей и потной ручище.

Обряд обручения кончился, и собрание двинулось в столовую залу к обеду. За московским послом сорок царских слуг-дворян несли чуть ли не сорок сороков подарков от царя невесте и ее отцу. Что за подарки! Какое богатство золота и драгоценностей! И все это ради вон того милого, грустного личика девушки, которую, видимо, тяготила эта показная обрядность и которой сердце, как неосторожно тронутая стрелка компаса, трепетно билось между нордом и зюдом, не зная, на чем остановиться… Но север, суровый, неприветливый, тянул могучее юга, мягкого, податливого… Паны и пани ахают над подарками, а она глянет на какую-нибудь редкость, чудовищную драгоценность, для нее предназначенную, глянет мельком, зарумянится, потупит глаза и перенесет их то на своего татка, то на Урсулу, то на Власьева, которого от этих взглядов постоянно в жар бросало… «Уж и буркалы ж какие, недаром завоевали Московское царство буркалы эти девичьи…»

Прием подарков кончился. Собрание — за обеденными столами. На первом месте — король, вправо от него — Марина, влево — панна королевна и королевич Владислав. Напротив — кардинал и папский нунций.

Власьев — рядом с Мариной. Но какого стоило труда посадить его рядом! Он шел к своему почетному месту словно на виселицу. Он упирался как вол.

— Не пристало холопу сидеть рядом с царской невестой, — твердил он.

Но его усадили-таки. И зато какой трепет изображал он на своем плутоватом лице, показывая, что боится, как бы ненароком не прикоснуться своею холопскою одеждой к одежде будущей царицы. В продолжение бесконечного обеда он не притронулся ни к одному блюду.

— Что значит, что господин посол ничего не кушает? — спросил король через пана Войту.

— Не годится холопу есть с государями, — отвечал лукавый старик.

И Марина во весь обед ничего не кушала. Великая миссия ее уже начиналась: она уже страдала, не испробовав счастья. Она прощалась с детством своим. Она становилась в фокусе великого народного государственного дела и не могла не видеть, что на нее уже обращены взоры половины вселенной. Ох, страшно у горна кузницы, в которой куется счастье и несчастье миллионов человеческих жизней!.. «Мамо! Мамо!» — молится она своим детским сердцем к матери; но матери нет у нее — она давно в могиле.

— Марина, — говорит старый воевода, взяв свою милую цуречку за руки. — Иди сюда, пади к ногам его величества короля, государя нашего милостивого, твоего благодетеля, и благодари его за великие благодеяния.

Гордый король встает при этих словах. Эта девчонка, стоящая перед ним с смущенною потупленною головкой, в несколько минут выросла — доросла до царского величия.

Но девчонка все еще чувствует себя девчонкой и падает на колени, словно бы это была классная комната, а король — это пани Тарлова, ее бабушка и учительница… а девчонка не приготовила урока.

Король, наклонившись, поднял с полу девочку и, сняв перед ней шапку, чего не делал даже перед царским послом, сказал торжественно:

— Поздравляю тебя, Марина. То, чего ты удостоилась, дано тебе Богом для того, чтобы ты своего супруга, чудесно тебе от Бога дарованного, приводила к соседской любви и постоянной дружбе с нами для блага нашего королевства, ибо если тамошние люди прежде сохраняли согласие и соседственное дружество с коронными землями, то тем более теперь должен укрепиться союз приязни и доброго соседства. Не забывай, что ты воспитана в королевстве Польском; здесь получила ты от Бога свое настоящее достоинство; здесь твои милые родители, твои кровные друзья; сохраняй же мир между обоими государствами и веди своего супруга к тому, чтоб он дружелюбием и взаимным доброжелательством вознаградил отечество твоего родителя за то расположение, какое испытал здесь. Слушайся приказаний и наставлений своих родителей, уважай их, помни о Боге, живи в страхе Божием, и будет Божие благословение над тобой и над твоим потомством, если Бог тебе дарует его, чего мы тебе желаем… Люби польские обычаи и старайся о сохранении дружелюбия и приязни с народом польским.

Король перекрестил трепещущую девочку, которая снова, точно ребенок, упала к ногам Сигизмунда. Она рыдала, захлебываясь слезами.

Даже суровый Власьев не выдержал — у него на глазах показались слезы.

— Ишь, бедного ребенка раскивилили… Статочное ли дело говорить экому младенцу про великие государские дела… Еще занеможет бедное дите, а с меня взыщется, — бормотал он себе под нос.

Да, удивительная, непостижимая личность этот царь-бродяга, царь-проходимец, царь, «не помнящий родства»!.. При всей своей кипучей деятельности, которой хватило бы на десять человек, при всем разнообразии развлечений и удовольствий, на которые также хватало и сил и времени у этого изумительного человека, у этого «беса», каким он после показался москвичам — удовольствий, которым он, как и работам государственным, отдавался со всем пылом молодости и со всею страстностью своей огненной натуры, — при всем этом непостижимое существо, носившее имя Димитрия, сильно скучало по своей возлюбленной, по Маринушке Мнишковой. Это была первая любовь — первая любовь демона.

А между тем и после обручения Марина не ехала к своему коронованному жениху. Старый Мнишек отчасти потому медлил с приездом в Москву, что выжидал, насколько крепко усядется на троне удивительный женишок его красавицы Марыни, а отчасти для того, чтобы побольше выдоить у него денег. А он доил его бессовестно! Он обирал и Власьева, который сыпал батюшке своей будущей царицы золото просто лопатами, словно просо; он обирал московских купцов, заезжавших в Польшу, набирая у них всяких дорогих товаров на сотни тысяч, и в то же время жаловался будущему зятьку-царю, что он разорился на пиры для своей Марыни, для поддержания гонору тестя царя московского.

С другой стороны, хитрый воевода, желая еще дольше подоить московскую коровенку, послал Димитрию такую шпильку, которая попала в самое сердце тому, кому предназначалась. Мнишек сообщал Димитрию в одном письме, что до него дошли невероятные слухи О том, якобы дочь Бориса Годунова, красавица Ксения, «слишком близка к нему…» Старая лиса, специально поставлявшая своему королю любовниц, вроде Барбары Гижанки, ходок насчет женского естества и профессор амурных дел, Мнишек хорошо знал с этой специальной стороны сердце человеческое, не зная его совершенно с другой, — и ударом по столу заставил ножницы отозваться…

— Уж больно добер наш царь-от, — говорил Корела-атаман, следуя со своим товарищем, атаманом Смагою, и с донскими казаками за город, где Димитрий велел устроить снежную и ледяную крепость, которую, ради упражнения людей в воинском деле, нужно было брать штурмом.

— Чего не добер! — отвечал Смага, коренастый брюнет с волосами в кружало и с южным типом лица. — А поди, себе на беду.

— Да как не на беду — уйму не знают эти польские стрижи: всех задирают, никого знать не хотят, по церквам с собаками ходят.

— Э! Се що! — вмешался Куцько, запорожец, отрывая ледяные сосульки с своих черных усищ. — А ото у недилю, так вони на улици московок ловили та женихались з ними. Так просто оце за цицьку або там за що друге ухопить московску, та й каже: «Мы вам-ка царя дали, так вы нас-ка вважайте, давайте все, що у вас е…» А московски у слезы. Гай-гай. Пиднесут им скоро москали тертого хрину.

— Да и поднесут, — заметил Корела. — Онамедни какой-то панишка Липский наплевал в бороду торговому человеку Коневу и вылаял его матерно. Так московские люди, зело заартачившись, сцапали этого панишку да и повели по улицам, а один парень идет за им да по московскому-то звычаю-обычаю кнутом его, да кнутом и подгоняет: «Но-но, говорит, польская лошадка, не брыкайся!..» Да как прогоняли этого панишку мимо по-сольскаго двора, и выскочи оттуда польские жолнеры с саблями — ну и пошел разговор: у москалей-то только кулаки да рукавицы, а у жолнеров-то — матки-шаблюки… Ну, москалей-то и исцарапали, а которых и совсем порешили: «Медведей-де на рогатину да шкуру долой». Довели это до царя… Царь и говорит жолнерам: «Выдайте, говорит, паны, тех, которые моих москалей изобидели, а не выдадите, говорит, добром, так велю подвезти пушку да всех от мала до велика, и с гнездом-то вашим, испепелю». А поляки, знамо, носы задирают, вонсы закручивают: «Так-то де ты, царь, платишь нам за нашу службу? Мы-де за тебя панскую кровь проливали. Ты-де нас пушкой не запугаешь: пущай-де нас побьют, а только-де помни, царь, что у нас есть король и братья в Польше… Узнают, так не похвалят тебя, а мы-де умрем все храбро». И что ж бы вы думали? Еще он же и похвалил их за храбрость: «Молодцы-де, говорит, люблю!» А уже москалям велел выдать зачинщиков, да и посадил их в башню на корточки на целые сутки… Так, на корточках, и высидели, потому ежели который повернулся бы, так прямо бы на острые шпигорья и напоролся… Ну а московские люди, знамо, сердятся за это на царя: выдал-де нас всех ляхам, и с головою.

— О!.. Лях — се така птиця, що зараз очи выдовба, тильки ий палец дай, — пояснил Куцько. — И пидведут вони царя.

— Да он сам идет к беде, — прибавил Корела. — И Бог его знает, что за человек! Ничего и никого не боится. Теперь простил вот этих Шуйских, что ему яму копали! У! Это такая семейка, эти Шуйские, такое зелье, а особливо старый Васька, этот землепроход: и продаст, и купит, и все в барышах останется… Наварят они ему каши…

— Да и Годуновых простил, — прибавил Смага.

— Годуновы что! Этот Ванька Годунов — дурак дураком, хоть он его и сделал сибирским воеводой.

— Гай-гай! Тут не без чогос, тут дивчиною пахне, — лукаво заметил запорожец, у которого всегда на уме было что-нибудь скоромное.

— Какою дивчиною? — спросил Корела.

— А Годунивна ж.

— Это Ксения-то?

— Та вона ж. Дуже, кажут, медом пахне. Он, Тренька ваш, с самого Дону до ней прилинув, щоб хоч оком одним на те трубокосе диво подивиться.

— Так что ж царь-то?

— Э! Що? И вин, мабудь, живый чоловик.

— Мало у него!

— Овва! Який мед…

Над Москвою висит снежное, темное, метельное, ветрами позевывающее ночное небо. Снегом посыпает это хмурое небо и дома, и церкви, и площади, и улицы с переулочками. Спит Москва; только изредка, словно из боязни, потявкает где-нибудь добросовестный пес-часовой и снова замолчит. Скоро уснул и позевывающий ветер, которому, казалось, скучно было дуть на сонный город, и он сам прикорнул. Уснули и часовые, что оберегали дворец кремлевский и тоскливо посматривали на окна терема, в которых еще блестел огонек.

Это терем Ксении. Там не спят. Молоденькие, свеженькие личики девушек наклонены над ветхой харатьей-рукописью, пожелтевшей от времени, как желтеет лицо старости. Какой контраст смерти и жизни! — эта ветхая харатья, на которой полууставом начертаны бессмертные слова человека давно умершего, и эти свежие, полные жизни личики, которые в мертвой харатье искали утешенья, ответа на их вопросы жизни и смерти…

— Как же, голубушка-царевна, ты сама прежде сего сказывала, что Даниил Заточник не похваляет монашеской жизни, а теперь что же? — слышится мелодичный голос княжны Буйносовой.

Ксения молча перелистывает рукопись — «Слово Даниила Заточника».

— Прочти то место, царевна, где он говорит о мертвеце на свинии, о бесе на бабе, — слышится другой голос — Оринушки Телятевской.

— Вот то место, — отвечает Ксения, останавливаясь на одной странице. — «Или речеши, княже, пострижися в чернцы? Не видал есми мертвеца на свиниях ездячи, ни черта на бабе, ни едал есмь от ивия смоквы. Луче ми есть тако скончати живот свой, нежели, восприимши ангельский образ, Богу солгати. Лжи бо, рече, мирови, а не Богу: Богу нельзя лгати, ни великим играти. Мнози бо, отшедше мира сего, паки возвращаются, аки пси на свои блевотины, на мирское гонение, на играние бесом, беси бо ими играют, яко обешенными птицами. Мнози бо обходят села и домы сильных мира сего, яко пси ласкосердии иде же брани и пирове — ту чернцы и черницы»…

Так как же, голубушка-царевна, ты пойдешь в монастырь? — настаивает княжна Буйносова.

— Да я и не буду такою черницею, чтобы мною бесы играли, яко обешенною птицею, — грустно отвечает Ксения. — Я не возвращусь в мир — не солгу Богови.

— Как же ты сама-то певала, голубушка:

Ксения молчит. Только листок «Слова» дрожит в ее руке. Буйносова не выдерживает и обнимает ее молча. Какое-то горе постигло эти молодые существа — вероятно, новое горе.

— И я за тобой постригусь, царевна. Чего мне ждать? — говорит княжна Телятевская в грустном раздумье.

Такой молодой, прекрасной — чего ждать? Да ведь и у нее есть прошлое с его могильным крестом. Федя-царевич… первый поцелуй над чертежом Российского государства.

— Так и я за тобой, — говорит и Наташа Катырева-Ростовская.

— И я, — шепчет и Марьюшка, княжна Буйносова-Ростовская.

— Тебе нельзя — ты помолвлена, — возражает Наташа.

Ксения их не слушает. Она прислушивается к чему-то другому, ей одной слышимому. С самых страстотерпцев Бориса и Глеба стали замечать, что с Ксенией что-то сделалось, с самого кануна этого дня. Когда ее теремные подружки Наташа, Оринушка и Марьюшка воротились от всенощной, они нашли ее какой-то задумчивою, какою-то необычайною. Она целовала всех как-то особенно горячо и стыдливо, а потом плакала, а потом опять обнимала и целовала… Все дни после этого она как-то расцвела вся — что-то новое прибавилось в ее красоте, в движениях и особенно в глазах: по временам подружки ее видели в этих глазах что-то новое, им незнакомое… Часто она молилась с какою-то страстностью, плакала… А с зимы, особенно с рождественских праздников, стала она что-то задумываться, спадать с лица… Подружки уже было думали, что она сглажена недобрым глазом, испорчена… А там стала она поговаривать о монастыре, о смерти… Во сне иногда она, слышали девушки, шептала, вся разметавшись: «Дядя… Митя… голубчик мой…» А иногда тоскливо повторяла: «Едет она, едет еретичка… приворожила Митю… съест она его…»

Слова эти так и остались тайною Ксении и «дяди Мити».

Третьего мая 1606 года над Москвою на ясном голубом небе остановилось и тихо колебалось продолговатое белое облако; своими очертаниями походило оно на человеческую фигуру. Длинное, в виде монашеской рясы, одеяние на длинном тощем корпусе… Лицо у этой фигуры-облака напоминало лицо, слишком многим в Москве еще памятное, — сухощавое, с сухим орлиным носом в профиль, с небольшою, словно выщипанною козлиною бородкою на остром, выдавшемся вперед подбородке. Глубокие впадины для глаз под нависшими, сдвинутыми бровями. На голове — монашеская скуфейка, из-под которой выбиваются небольшие пряди жидких волос. В руке— длинный заостренный посох.

Шуйский, увидев это облако, остолбенел. Ему почудилось даже, что тень стучит по небу железным посохом и хрипит пропавшим от злобы голосом: «А! Васютка Шуенин! В синодик захотел!..»

Это была действительно тень Грозного. Вот уже двадцать третий год со дня смерти страшного царя тоскующая тень его не знает покоя. Тысячи, десятки тысяч замученных им, утопленных, удушенных, зарезанных, повешенных, сожженных в срубах, обезглавленных, затравленных собаками и медведями, уморенных голодом, замороженных, отравленных, напоенных до смерти растопленным оловом и иными бесчисленными муками изведенных — попавших и не попавших в его ужасный синодик, «их же число и имена един Ты, Господи, веси», как он сам же выразился в этом историческом синодике — все эти жертвы его страстей вот уже двадцать третий год не дают успокоения сухим костям умершего царя. И бродит его тень по свету — кается, молится, плачет, босыми ногами исходила эта тень царя, в образе нищего, весь шар земной, и в особенности терлись превратившиеся в камень крепости адамантовой подошвы Грозного о землю святого града Иерусалима и всей Сирии, Палестины и Иудеи; исходили эти «адамантовые подошвы» все те пути и стези, по которым ходили босые ноги Спасителя и Его учеников; исходили они и Аравию, взбирались на горы Хорив и Синай; исходили и землю Египетскую, Фиваиду, Киликию, и Каппадокию, Мидию и Пафлагонию, и Месопотамию, и Грецию, и Македонию, и Италию — все места, грады и веси, по которым ходили ноги апостолов. Но в Москву до сих пор, со дня смерти, тень Грозного не решалась явиться, чувствуя на себе неизглаголанную тяжесть грехов и не смея взглянуть на родные, дорогие места, все избрызганные человеческою кровью.

Неодолимая сила привела теперь эту тень сюда, на Русскую землю, и поставила над Москвою.

И видится Грозному Москва в необычайном оживлении. Та же, да не та же она. Новые дворцы в Кремле — невиданные, а многих палат и следу не осталось. И лица многие незнакомые. Ох, лучше бы в могилу — да могила не принимает.

И видятся Грозному необычайные шатры, разбитые под Москвою, на широком лугу у Вяземы, — невиданные шатры, целый Кремль из шатров, блистающих неизмечтанною красотою и пестротою. И высится над всеми шатрами один громадный и роскошный шатер, словно бы белый лебедь промеж сереньких утяток, и обхватывают его, словно красные девицы и добрые молодцы, играющие в «заплетися, плетень, заплетися», другие, меньшие шатры с полотняною стеною и полотняными на ней башнями

Что же это за шатры и для кого они? И что это за сотни и тысячи народу, конные и пешие, снующие у шатров? И все это не русские люди — в нерусском одеянии, С нерусскими обликами, — и речь слышится нерусская. А какой табор богатых повозок, кибиток и роскошных, разрисованных яркими красками и украшенных золотом и серебром колясок и карет — и все невиданного, нерусского, заморского дела и заморского виду! И валит к тому необычному табору толпами из Москвы и окрестностей ее московский народ. И вокруг табора стоят тысячи конников в богатых кафтанах и с блестящим оружием. А музыка-то заливается…

Тысячи голодных волков, стаи собак и стада кошек не в состоянии были бы заглушить этого рева, лая, воя и мяуканья, издаваемого сурьмами, домрами, бубнами, барабанами, литаврами и накрами, им же несть числа.

И мятется тень Грозного в облаке, на синеве московского неба; трепещет облако, словно бы живое…

И хлынули из Москвы вереницы всадников — бояре и думные дворяне в золотном платье, обрызганном жемчугами и яхонтами, с дорогими перевязями, на дорогих конях в дорогой сбруе, а за ними — толпы холопов изнаряженных, изукрашенных. И едет еще невиданная на сем свете, уму непостижимая по великолепию царская каптана, запряженная десятью царскими аргамаками, — белые в яблоках, лучшие аргамаки, выхоленные на царских конюшнях. И за каптаною ведут коня невиданного — золото на чепраке, золото на узде, золото на нагруднике, золото на наколенках, золото — стремена.

«Куда везут мое добро? Кому ведут моих коней? Кому несут мое золото мои холопишки?» — мятется тень Грозного на синеве безоблачного неба московского.

«А!.. Федька Мстиславской! Федюшка-ротозей, холопишко! — узнает тень Грозного своего бывшего холопа Мстиславского. — Это ты, вор, тащишь мое добро?»

И облако трепещет — так бы, кажется, и распалось дождем на изменников.

Федька Мстиславской, сойдя с коня и отдав его под уздцы холопу, почтительно входит в самый большой шатер. За ним все бояре и думные дворяне. «Кто такой там в шатре? Не царь ли? О, вестимо, царь. Да кто теперь царь на Москве после меня, Божиею милостию государя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии от востока и запада, севера и юга? Кто ж другой — вестимо, Федька убогий, сын мой. А може, Уарушка уж, Митя маленькой? Какой махонькой он был, как я в Бозе почил… в Бозе… Ох, тяжко это почиванье в Бозе по грехом нашим…

Кто же это выходит из шатра? Жена лепообразна, вся в злате и каменьях блистающих… в белых ризах, аки одеяние ангела… черноволоса, черноглаза, белолица… Точно моя Василиса Мелентьева, что зарезал я… Ох, много я перерезал… Нет, это не Василисушка… Словно бы моя Марьюшка Темрюкова… А словно бы и моя Машка Долгорукая, что утоплена мною… Кто ж это такая, сия Леповида?..»

И выходят из шатра большого и из шатров малых другие жены, богато одетые, и мужие, златом и сребром окованные. О, как много народу, как много блеску! И Федька Мстиславской выходит без шапки, и бояре, и думные дворяне без шапок — все без шапок… «Словно бы это я сам, царь Иван Васильевич, выходил… Ишь ты, какая Леповида, как важно глядит и никому не кланяется…»

И выходит из шатра лях толстый, много ляхов выходит. «Зачем ляхи в моей земле? Вот я вас, проклятые! Андрюшку Курбского схоронили от меня… А вас всех клюкой железной, идолы!»

И тень Грозного мечется в облаке белом, дрожит, а на землю спуститься не может… Чтобы посохом всех, посохом!

К толстому ляху подводят богатырского коня в невиданной сбруе, и чепрак, и весь набор горят червонным золотом, каменьями и серебром под чернетью.

Федька Мстиславской сажает Леповиду и другую жену изукрашенну в золотую каптану, везомую десятью лошадьми — белые в яблоках. Что за кони! Что за каптана! А сколько сот других каптан и колясок!

Поезд двинулся к Земляному городу. По обеим сторонам пути стоят стрельцы пешие, дьяволы усатые и бородатые, в красных суконных кафтанах, словно в стихарях, с белыми перевязями на груди, и держат длинные ружья с красными ложами… Словно мак, краснеются кафтаны стрелецкие… Дальше стоят, как статуи на конях, конные стрельцы и дети боярские, по одну сторону с луками и стрелами, по другую с ружьями — и все это горит красным цветом и блестит сталью граненою, — инда старым глазам Грозного больно. «Мои стрельцы подлецы! Кому это служат они ноне? А дальше не мои уж — это польские гусары. У, проклятые полячишки! Схоронили моего изменника Андрюшку Курбского…» Гусары на конях с пиками в руках — древка пик красные, а около самых копейных лезвий белые перевязи ветерком колышутся. А музыка-то, музыка гремит и верещит! Трубят трубы на все голоса, бьют литавры, словно бы хотят разрушить стены Иерихона Но это не Иерихон, а Москва белокаменная.

Невиданный поезд вступает в Земляной город, Никитскими воротами вступает в Белый, а там — в Китай-город и, через Красную площадь, — в Кремль.

Волшебный вид! Тень Грозного так и замерла в высоте, взирая на эту картину. Ему вспомнилось его собственное вшествие в Москву после взятия Казани. «О, Господи! Как это давно было и как хорошо было тогда, Боже всесильный».

Вперед идут думные дворяне и дети боярские, и впереди всех Афанасий Власьев, великий дьяк, да князь Василий Рубец-Масальский, да Михайло Нагой… Всех их узнал Грозный. «А! Офонько Власьев — продувная выжига, что ради моей царской чести ногами по аеру дрыгал И Васька Рубец тут, й Мишутка Нагой, сродничек моей Марьюшки Нагой. Ох лепа она была — голенькая. Где-то она, Марьюшка, мотается теперь без меня?»

За детьми боярскими идут пешие польские гайдуки с ружьями за плечами и «шаблюками» при боке. Голубые жупаны на них, словно цвет цикория с васильками в поле, а серебряные нашивки и белые перья на шапках-магирках, словно свет с ковыль-травою по василькам перекатываются… Идут они — в барабаны бьют, на трубах выигрывают… Дальше едут польские гусары, по десяти в ряд, на статных венгерских конях. Что это за дьяволы крылатые! За спинами у гусар крылья развеваются, в руках у них золоченые щиты с драконами и поднятые вверх копья с белыми и красными значками, точно змеи значки эти вьются в воздухе и пугают московских голубей и галок…

— Батюшки светы! взвизгивает баба в толпе зрителей. — Да это бесы!

— Что ты, окаянная, орешь! Али у тебя — повылазили? — осаживает ее детина из Обжорного. — Эти — с усами.

— А крылья-то у них не видишь, пес?

А за этими «бесами с усами и крыльями» ведут под уздцы двенадцать породистых коней, да таких коней, что ногами разговоры говорят, гривы белые — что девичьи косы.

А за этими двенадцатью конями паны едут — князь Вишневецкий, пан Тарло, пан Стадницкйй Марцин, пан Стадницкий Андреаш, пан Стадницкий Матиаш, пан Любомирский, пан Немоевский и другие. Уж и что это за паны вельможные! Уж и что у них за посадка молодецкая! Уж и что у них за «вонсы закренцовые»! Уж и что на них за кунтуши за диковинные, что за кони под ними дивные! А около каждого целое стадо панков, полупанков, шляхетской ассистенции, — да все как одето, изукрашено, как дорогим оружием изнавешано! Ах ты Польша, Польша старая, вольная! Умела ты пожить, умела себя показать…

А за этими панами и полупанками едет самый толстый лях — пан Мнишек, один-одинешенек, словно вожак-лебедь впереди стада лебединого, позади стада сероутиного… Под паном Мнишком конь, глядя на которого Грозный свою клюку железную грызет со злобы-зависти. На пане Мнишке малиновый кунтуш, опушенный черным соболем, которому и цены нет, а на шапке перо птицы невиданной — птицы сирин, коей глас вельми силен, а хвост зело дивен. Шпоры и стремена у пана Мнишка золотые с бирюзою, хоть на шею царской дочери — так впору.

А за паном Мнишком идет мурин — черный арапин в турецком одеянии.

— Батюшки светы! — снова взвизгивает баба. — Да это ж и есть тот эфиоплянин черный, что у Ипатушки-иконника на Страшном суде царицу Анафему, блудницу вавилонскую, за косы тащит!

— Нет… Там — царицу Каиафу, Пилатову жену-самарянку… — осаживает на этот раз бабу кто-то более знающий, чем детина из Обжорного.

А уж за черным арапином едет в дивной каптане сама царевна-несмеяна, Леповида черноглазая панна Марина… Сидит она на подушках, по краям крупным жемчугом унизанных, в белом атласном платье, вся залитая, точно слезами крупными, драгоценными каменьями и жемчугами. А против нее — Урсула.

— Ох, Марыню, голова кружится от всего, что я вижу, — тихо говорит Урсула. — Это какое-то сказочное, волшебное царство, а ты… его царица. У тебя, Масю, не кружится голова от всего этого?

— Нет, не кружится, — отвечает задумчиво Марина.

— О чем ты, Масю, думаешь? О женихе?

— Нет, о том гнезде горлинки, где…

Она не договорила. Она вздрогнула, и глаза ее как-то странно расширились — она не сводила их с одного предмета… за окном каптаны…

У самой каптаны идут шесть хлопов в зеленых рубахах и штанах и в красных, внакидку, плащах, а за ними, по обеим же сторонам каптаны, — московские немцы-алебардщики и московские стрельцы.

Марине кажется, что из-за стрельцов глядит на нее знакомое лицо с глубокими, неразгаданными глазами, то лицо, которое она видела ровно год назад, в Самборе, в родном парке, у гнезда горлинки… Да, это то лицо, те непостижимые глаза… Но Боже! Как изменилось это лицо: оно стало еще неразгаданнее, еще непостижимее… Марина не выдерживает взгляда этих, каких-то нечеловеческих, неизъяснимых глаз — и потупляет свои. Она чувствует, что теперь и у нее начинает кружиться голова… все кружится: люди, небо, весь мир кружится.

Когда она снова подняла глаза — то лицо исчезло… торчат только бородатые и усатые головы стрельцов.

За каптаною Марины следует другая каптана, та, в которой она выехала из своего родного далекого Самбора. Эту карету везут восемь лошадей белой масти — белой, как девическая совесть самой Марины. Эта карета снаружи обита малиновым бархатом, возницы — тоже во всем красном, да и сбруя на лошадях вся из красного бархата… Но эта карета — пустая: птичка, что в ней сидела, выпорхнула в другое гнездо.

А поезд все двигается. За красною каретою следует белая с серебром, а на возницах — черные бархатные жупаны с красными атласными ферезями внакидку: из этой кареты выглядывают пани Тарлова, княгиня Коширская, пани Гербуртова и пани Казаковская. А там еще кареты и еще коляски — и все это бархат да золото, пурпур да атлас да каменья жемчужные…

А народ-то за ними валит, Господи! Конца-краю ему нет и, кажется, не будет. Как не будет теперь конца торжеству Польши, которая наконец-то прибирала к своим рукам Москву богатую, но — дикую, варварскую, чтоб и ей дать волю, просвещение… Предвкушает это великое торжество Польша, чувствует роковой поворот исторического колеса и — народным гимном, под громы литавров и бубнов, — кричит до самого неба:

И содрогается тень Грозного от этого гимна. Кто же царица новая? Полячка?.. Еретичка! А кто же царь на моей Москве? Где царевичи… Федька, Митька? Али и их уж нет? Али Андрюшка Курбский сидит на моем престоле, держит мое скифетро, носит барму и шапку Мономахову на холопской своей голове? О! Бесы, аспиды, василиски! Я вас!.. Я опять приду к вам — стережитесь, черви!

А звон-то колокольный! А крики народные! Осатанела Москва.

Поезд останавливается в Кремле, у Вознесенского монастыря. И белое трепетное облако висит над самым монастырем…

— Ох, Господи! Что это такое? Владычица! — с испугом говорит офеня-иконник, поглядывая на небо и крестясь испуганно.

— Что ты? Чего испужался? — спрашивает его Конев, стоя с ним рядом в толпе.

— Знамение Божие! Ох, святители!

— Да где ты знаменье-то видишь?

— А вон на небе… во облаце… видишь?

— Вижу… Что ж там?

— Да облик-то чей? Аль не видишь? Не познаешь? Конев всматривается.

— А и впрямь он, родной… Ну, живехонек, — шепчет он с испугом.

— Он… Он… истинно он… Это его душенька с неба сошла поближе — поглядеть на сынка-то, на молодого царя, на Митрей Иваныча, и благословить его.

— Полно, так ли? — недоверчиво замечает Конев.

— Почто не так? Знамо, сынок-от посягает в браке, ну, батюшка-то родимый и хочет благословить…

— А клюки коли не видишь? У его вон в руке-то клюка железна, посох. А это не к добру.

— Сохрани Бог, отврати.

Как ни было воображение Марины настроено на что-то необычайное, фантастическое, но то, что она видела в течение последних дней, особенно со вступления в Москву, — этот какой-то сказочный мир, эти богатства, какие-то подавляющие, гнетущие, все это в каких-то невиданных формах и размерах, каких представить себе нельзя было, эта поражающая громадность всего, начиная от колокола, который ревет где-то над ее ухом и пугает ее, и кончая золотой солоницей величиною в ведро, которую поднесли ей на хлебе величиною с колесо, — эти стены, эти люди, это море голов, колыхавшихся вокруг нее, — все это скомкало ни во что ее прежние представления, захлестнуло ее каким-то могучим валом и унесло в неведомое море, разбило, утопило, разбросав в стороны, как щепки, ее мысли, ее чувства… А он не потерялся в этом омуте — он взял в свои руки все, — все это страшное царство, этих страшных людей, и ее самое взял, ее душу, ее волю…

Но… и Марина почувствовала словно кусок льда у сердца… Он не только взял ее, Марину, но и ту… ту, неведомую ей, но ненавистную… эту татарку… дочь этого царя-татарина, царя-узурпатора, эту противную дочь Бориса… Он к ней прикасался, к этой татарке, ее ласкал… Ксения… какое холопское имя…

— Ах, Марыня, как долго он не является к своей невесте с утреннею визитою, — говорит Урсула на другой день утром, после въезда Марины в Москву.

Марина и ее свита ночевали в Вознесенском монастыре, в особо отведенных им и богато убранных покоях рядом с покоями царицы-матери.

— Панна цезарина и не ожидает так рано его величество, — отвечает за Марину пани Тарлова, догадывающаяся, что невесте что-то не по себе. — Пан воевода говорит, что царь собирается принимать великих послов Речи Посполитой и потому занят теперь государственными делами.

— А все же! — возражает нетерпеливая Урсула. — Мы только вчера приехали, а уж он забывает нас.

— Он не в Самборе, моя милая, — старается остановить болтунью пани Тарлова. Она видела, что разговор этот производит неприятное впечатление на Марину. — От его воли зависит жизнь миллионов: он все сам должен решать в таком громадном царстве.

В это время доложили, что от царя прислан великий канцлер, дьяк Афанасий Иванович Власьев, видеть ее высочество, панну цезарину, и узнать о ее здоровье. Искры брызнули из глаз Марины, и она потупилась.

Власьев вошел, низко поклонился Марине и сказал:

— Наияснейшая и великая государыня цесаревна и великая княгиня Марина Юрьевна всеа Русии! Наияснейший и непобедимый самодержец великий государь Димитрий Иванович, Божиею милостию цесарь и великий князь всеа Русии, указал спросить тебя о здоровье и способно ли тебе будет принять великого государя на пару слов?

— Милостию Божиею я здорова и буду рада видеть государя, — коротко отвечала Марина, скрывая блеск глаз.

Власьев вышел. Урсула не вытерпела и захлопала от радости в ладоши, а пани Тарлова только покачала головою.

— Мы должны оставить панну цезаревну, — сказала она. — Мы не смеем здесь быть.

— Вот еще! — возражала Урсула. — Хоть бы в щелочку посмотреть, как он будет объясняться в любви. Ах, как смешно должно быть: в короне — и на коленях!

Они вышли. Марина осталась одна и нервно мяла в руках батистовый платок с гербом Мнишков… Царь не заставил себя ждать. Он вошел быстро и на мгновенье остановился. Как ни коротко было это мгновенье, но Марина успела скользнуть своими глазами по его глазам, которые напомнили ей не те глаза, что она видела когда-то у гнезда горлинки, а те, что смотрели на нее из-за голов алебардщиков и стрельцов. Ее поразил и костюм царя: красный бархатный опашень, усаженный жемчугом и опушенный соболем; из-под опашня виден был край бархатного кафтана, тоже залитого жемчугом, с двуглавыми орлами и коронами; в руке шапка с пером и блестящей запоной; красные бархатные же сапоги звякают золотыми подковками… Не он… не тот… Хоть все он же, тот же…

— Панна Марина-цезарина! Я исполнил свое обещание, данное панне у гнезда горлинки, — быстро проговорил он, подходя к девушке. — Я добыл престол моих предков моим мужеством. За панной цезариной очередь — исполнить свое слово.

— И я свое исполнила, государь: я отдала вам свою руку, — отвечала Марина, не глядя на него.

Что-то такое звучало в ее голосе, как будто что-то режущее, холодное, и Димитрий невольно отшатнулся. Широкие ноздри его расширились, как бы силясь забрать в грудь больше воздуха.

— Но, панна Марина, я имею, кажется, право надеяться на большее! — сказал он сдержанно.

— На что же, государь? — был ответ.

— На сердце панны Марины…

— Руку мою, ваше величество, вы завоевали мужеством. Недостаточно одного мужества, чтобы победить сердце женщины.

Словно гальванический ток прошел по телу Димитрия. Перо на шапке, которую он держал левою рукою, задрожало — ток через сердце прошел к оконечностям.

— Что же для этого нужно, панна Марина? — спросил он еще более сдержанно, еще тише.

— Сердце, такое же верное, как то, которое ваше величество желали бы победить.

— Такое сердце и бьется в моей груди, панна цезарина.

— Сердце женщины, ваше величество, прозорливее ума и сердца мужчины и царя…

Она говорила все это ровно, словно отчеканивая каждое свое серебряное слово. Это была уже не девочка, не та, что кормила горлинок рисовой кашкой. Это был какой-то мрамор — от него и веяло холодом.

— Панна цезарина, что с вами? Я не понимаю вас, — быстро заговорил Димитрий, стараясь взять девушку за руку, которую она отвела в сторону.

— Ваше величество! Можно управлять целыми царствами, когда подданные верны своему государю, но не так легко управлять сердцем женщины: там подданные должны быть верны государю, здесь государь должен быть верен тому, кого он желает иметь своим подданным— сердцу женщины и ей самой…

Димитрий догадался. Ему чувствовалось, что он краснеет — краснеет в первый раз в жизни. «Ксения… бедная… что-то она?»

— Панна Марина, на все мои письма вы не удостоили меня ни одним словом ответа. Я тосковал по вас… я гонца за гонцом гнал с письмами к вам, для вас я забывал управление моим государством… А вы не вспомнили обо мне ни разу.

— Вы этого не можете знать, ваше величество. Если бы я не помнила вас, я не была бы здесь.

— Марина! Звезда моя! — заговорил он страстно.

— Ваше величество говорили мне это и в Самборе, в парке…

— Я повторяю.

— Ничего в жиэни не повторяется.

Мрамор, гранит, пень какой-то, а не девушка! Нет, это — укушенная женщина, укушенная за сердце.

— Марина! Царица моя! И это — первое свиданье после целого года разлуки! Я не узнаю вас!

— Забыли… отвыкли…

Димитрий не выдержал. Он упал на колени, так что звякнули золотые подковки. Шапка с пером отлетела в сторону.

— Марина! Жизнь моя! Сердце мое! — и он схватил ее за край платья, припал к нему губами. — Ты моя! Я умру здесь…

— Встаньте, Димитрий, — я еще не царица, — говорила девушка несколько ласковее, поднимая его. — Коронованной голове неприлично быть у ног простой девушки.

Он хотел обнять ее — она отстранилась.

— О, гордая полячка! Ты не хочешь дать мне поцелуя…

— Царь может получить его только от царицы. Не забывайте, что я должна быть «женою Цезаря»!

Димитрий был окончательно ошеломлен: Марина взяла его руку и поцеловала!

— А теперь до свиданья, ваше величество. Я иду к тому, кто выше вас, кто дал вам корону: я иду молиться Ему о вашем здоровье.

И она вышла.

— И на кой им пес, этим нехристям, скифетро-то наше понадобилось, дядя? Ну, ин свое бы сделали али бы там купили у кого…

— Купили! Ишь ты ловкой какой! Да где ты его купишь?

Так рассуждает «Охотный ряд» с «Обжорным», кучами толкаясь в Кремле около царских теремов в день коронования Марины и в день свадьбы ее с Димитрием, 8 мая, через пять дней по въезде Марины в Москву.

Брачное торжество Димитрия и Марины было началом целого ряда небывалых в Москве пиршеств, продолжавшихся вплоть до последнего кровавого пира, который прямо с брачного ложа свел этого неразгаданного сфинкса-человека в могилу… нет! — не в могилу даже… Человек этот не имел и могилы, — и история одинаково затруднилась отвечать на вопрос: «Где могила этого сфинкса?» — как и на вопрос: «Где была колыбель этого удивительного феномена?»

В четверг было венчанье, а в пятницу с утра уже

гремел Кремль от трубных звуков, от колокольного звону, от неистового битья в бубны и накры и от неумолкаемой пушечной пальбы.

— Уж я так жарил во все колокола, что от звону-то этого все голубиные выводки на колокольне поколели, — говорил отцу Мардарию сторож Сигней, слезая с колокольни.

Обед был в Грановитой палате, а вечером танцы в новом дворце царицы.

— Уж и плясавица же наша новая царица, такая плясавица, что и Иродиаду-плясавицу за пояс заткнет, — говорила дворским бабам и девкам дурка Онисья.

— И сама таки, мать моя, плясала? — ужасаются дворские бабы и девки.

— Сама… сама… да еще эдак плечиками поводит, очами намизает, хребтом вихляет, а они, нехристи-то, ляхи, на нее, аки жеребцы, взирают.

В субботу опять содом в Кремле, и опять пир и танцы. В воскресенье — тоже. В понедельник… ну, в понедельник случилось уж нечто необыкновенное.

У Успенского собора, там, где недавно площадь была усеяна клочками волос с голов и бород москвичей, снова толпится разношерстный люд. Тут же невдалеке, на устроенном из дерева помосте, тридцать четыре трубача дудят в трубы, а другие тридцать четыре музыканта, все из поляков, бьют в бубны и другие звонкие инструменты.

В толпе толкаются какие-то белые фигуры в белых колпаках… Один толстяк в белом — особенно жестикулирует.

— Снаряжал я всякие яства и блаженная памяти для царя Иван Васильевича с его супругой Василисою Мелентьевною, а потом и с супругою его Марьею Федоровною, готовил яствия всякие и царю Федору Иванычу с супругою, и царям Годуновым… а такой скверны, как ноне, готовить не приходилось. Бог миловал, — ораторствовал он.

— Да что же стряпать-то ноне тебе пришлось, дядя? — любопытствовал знакомый нам детина из Обжорного ряда, которого все, что касалось еды, особенно занимало как специалиста. — Али конину?

— Хуже, православные, — отвечал толстяк, выражая на своем жирном лице омерзение и ужас.

— Так, може, кошек али собак?

— Хуже того, православные, и не угадаете.

Православные действительно растерялись. Что ж может быть хуже кошки? Кто ее ест?

— Телятину! — сказал толстяк трагически.

Все остолбенели. Царь ест телятину! Царь велит для своего царского стола готовить телятину! Да этого не бывало, как и Москва стоит. Телятина самим Богом запрещена!

— Иоанн Богуслов говорит… аще, говорит… — философствовал немножко выпивший стомаха ради отец Мардарий.

— Батюшки светы! Грех-от какой! — ахает баба.

— Аще, говорит, телятина…

— Вот те и скифетро, паря!

Волнение в толпе необычайное. Сообщенные царскими поварами вести о телятине смутили москвичей больше, чем если б им объявили, что царь приказал десятого из всех обывателей Московского царства повесить: на то он царь — и в жизни и смерти своих холопей он волен. Но есть телятину — это… это такой ужас, от которого у Москвы волос дыбом становился. Уж коли сказано — «аще» — ну и делу конец, тут ложись да и умирай.

— А все это ляхи наделали, — пояснил сторож Сигней. — Они царя в соблазн вводят. Вот когда он венчался, так я своими ушами слышал, когда у Казанской Богородицы, в правом приделе, свечи оправлял, — слышал, православные, как дьяк Афанасий Иванович Власьев говорил ляхам, что в соборе-то при венчанье были: «Царь-де осударь указал мне объявить вам, паны, что, по нашему-де закону, в храме Божьем ни сидеть, ни разговаривать не годится». Так они, проклятые, не послушались указу царского: кои из них садились на пол под иконами, чтоб царю не видно было, а кои так спинищами своими погаными к святым иконам прислонялись— и как их, нехристей, Бог за это громом не погромил!

— Царь что! Знамо, млад вьюнош, отвык от своих-то обычаев на чужой стороне, дома-то приобыкнет… а вот уже самих поляков и росным ладаном не выкуришь, — соглашались другие слушатели.

— Мы их выкурим вот чем! — показывал «Охотный ряд» свой кулачище величиною с доброе копыто ломового жеребца.

— Мы им покажем кузькину мать! — добавлял с своей стороны «Обжорный ряд».

Как бы то ни было, в народе уже бродило неудовольствие на поляков. Но Димитрий не мог заметить этого. Он не замечал, что и его трон начинает пошатываться именно со дня роковой свадьбы. Он слишком верил в свое могущество, в обаяние своего имени и в преданность народа. Да другого ничего он и думать не мог: он действительно показал себя великодушным государем; он простил всех своих прежних врагов; он был милостив необыкновенно: по его повелению не было пролито ни одной капли крови его подданных с тех пор, как он был призван царем. Между тем и он думал о величии России: он за сто лет до Петра уже задумал прорубить окошко в Европу завоеванием Нарвы. С весной, после свадьбы, он думал идти добыть южные моря и уже отправил артиллерию в Елец, чтобы оттуда спустить ее по Дону. Этот юноша задумал пересадить европейское образование на русскую почву…

Прошел еще день. Поляки ликовали. С великою торжественностью и великою пышностью справили они в четверг «боске цяло». Им казалось, что вольная, счастливая, блестящая Польша переселилась в хмурую, холодную Московию и согрелa ee своею вольностью, осветила своим блеском, оживила мелодиею польской речи, польской песни…

Ксендз Помасский был так величествен во время богослужения— особенно когда, благословляя царицу Марину, на голове которой горела бриллиантовая коронка, говорил:

— Благословенная из благословенных дщерей святой матери нашей, Церкви апостольской, великая царица московская! Над коронованною главою твоею блестят лучи славы бессмертной — это святая непорочная Дева Мария осеняет своею божественною дланью. Она через божественного Сына своего возвела род человеческий от смерти к жизни, вывела из геенны огненной: ты выводишь народ московский из мрака неведения, варварства и рабства к свету истинной веры и просвещения. И будет имя твое славно и честно из века в век: оно станет наряду с именами первых апостолов, и цари земные придут и поклонятся тебе… О, Самбор! Ты будешь новым Назаретом.

Паны и пани тают от удовольствия! Сама Марина глубоко взволнована.

— Ах, Марынцю, вот смешно будет, когда в костеле поставят твой образ и заставят молиться тебе, — шепчет ей Урсула, когда ксендз кончил свою речь.

— Перестань, Сульцю, все ты со своими глупостями, — отвечает Марина, отворачиваясь.

— А я, ваше величество, буду молиться вам усерднее, чем всем другим святым, — шепчет паж Марины, юный панич Осмольский.

Москва взялась за нож да за рогатину. В пятницу уже на глазах этой Москвы поляки видели что-то зловещее. Паны и гайдуки бросались по лавкам и пороховым складам покупать порох — на случай самозащиты, но везде натыкались на эти зловещие глаза и слышали в ответ:

— Нет у нас зелья.

По змеиному шипу Шуйского часть войска, что готовилась идти в Елец, окружила Москву змеиным кольцом, чтоб не выпустить того, кого обрекли на смерть…

— И сорока будет лететь из Москвы — и сороку бей, — шепнул Шуйский стрелецкому голове, участвовавшему в заговоре. — То, може, не сорока, а он — бес-еретик.

Как жалобно где-то воет собака… Ноет, плачет — буквально плачет бедный пес, словно Богу на людей жалуется, оплакивая кого-то. Кого он оплакивает?

— О, armer Hund![4]—бормочет сердобольный немец, алебардщик Вильгельм Шварцгоф. Ему, несмотря на совершающиеся кругом ужасы, стало жаль бедной собаки. Да, верно, и недаром воет…

Подходит немец — и между лесами, под окнами дворца, видит распростертого на земле — кого же? — царя! Которого он еще недавно защищал от разъяренных зверей, но — не смог защитить… О, бедный царь!

Так это над ним, над царем, раздается собачий плач!.. Никого не нашлось, кроме собаки, кто бы его оплакал, и она плачет… Это его собака — она, голодная деревенская собака, как-то пристала к нему на охоте, под Москвою, и с тех пор не оставляла его. Да, это она оплакивает московского царя, такого же, как и сама она, приблуду. То начнет лизать ему руки, лицо, то опять ударится в слезы — воет, воет, так что сердце надрывается.

Заплакал и добрый немец — честный слуга своего господина. Собака плачет!.. А люди… о, порождение скорпиев! Люди или пресмыкаются, ползают в ногах, или топчут ногами…

Добрый немец бережно приподнял несчастного царя. Он жив еще, он дышит…

— Господи, да, никак, это царь-батюшка?

— Он и есть! Ахти, родимые! Что с ним? Убит?

Это стрельцы увидали своего царя и бросились к нему.

— Он упал, знать, сердешный, расшибся… Ахти, горе какое!..

— На ветер его, братцы, на ветер — он маленько оклемает…

Подняли на руки. Несчастный только стонал в беспамятстве. Немец-алебардщик дал ему понюхать спирту, потер виски. Мало-помалу он начал приходить в себя, осматриваться. Его положили на плащ.

— Где я? Что со мной?

Собака с радостным визгом лизала ему руки, заглядывала в глаза. Он узнал собаку, узнал алебардщика, стрельцов. Вспомнил… все вспомнил разом! Да и нельзя было не вспомнить: крики, звяканье оружия, выстрелы, беготня — все говорило само за себя. Стрельцы жалостно смотрели на своего злополучного царя. Он жалобно стонал.

— Ох… спасибо, мои верные… Что царица?

— Не ведаем, царь-осударь, мы только что пришли к тебе — услыхали сполох и пришли.

Из окон дворца кто-то крикнул:

— Вон он, еретик!

Димитрий услыхал этот крик и затрепетал всем телом.

— Братцы! Ох, обороните вы меня от злодеев, от Шуйских, обороните, Господа ради, милые мои, православные!.. Ведите меня к миру — на площадь — перед Кремль. Братцы вы мои! Милые! Я вознесу вас выше всех, озолочу вас… боярских жен и дочерей отдам вам в неволю — все добро их ваше будет… Несите меня…

В это время послышались яростные крики заговорщиков:

— Вон он! Вон он! Нашли еретика! Давай его сюда!

Заговорщики наступали. Стрельцы, сомкнувшись в строй, прикрыли своего царя.

— Стой! Ни с места!

Заговорщики не слушались. Стрельцы дали залп по дворянам — некоторых положили на месте. Заговорщики дрогнули, попятились назад.

— Заряжай! — командуют стрельцы. — Стреляй их, лизоблюдов!

Но в это время показался сам Шуйский, верхом на коне и с крестом.

— Стойте! Стойте! — кричал он пересохшим горлом. — Куда бежите? От него не спрячетесь — он не таковский, чтоб забыл обиду. Это не простой вор — змий свирепый! Душите его, пока он в яме, а выползет — то и нам горе, и женам нашим, и детям.

Заговорщики воротились. Стрельцы опять приложились к ружьям. Критическая минута! Вся Россия на волоске — на волоске несколько столетий, целая будущая история страны — на одном тонком волоске: уцелеет или не уцелеет этот неразгаданный «змий»?

Но — лопнул волосок!.. Кто-то, гениальный, закричал в толпе заговорщиков:

— Коли так — так идем, братцы, в Стрелецку слободу, побьем их сук-стрельчих со щенятами-стрельчатами. Пущай они берегут вора, обманщика, злодея! Идем!

Стрельцы не выдержали. Сами бы они готовы были умереть, вынести великие муки, но детки их, жены… Нет, это было выше их сил. Для детей и жен — они отступились от царя… Опять осталась около него одна Приблуда: ни у него, ни у нее никого не было на свете…

Подошли заговорщики вместе с боярами и думными людьми. По лицам их видел несчастный, что его ожидало.

— Батюшка! — вскричал он, поднимая руки к небу. — Батюшка мой! Отец! Царь Иван Васильевич!.. Погляди на меня, на своего сына… Погляди, что со мной делают! Батюшка! Родитель мой! Защити меня…

— Какой он тебе батюшка, еретик окаянный! — закричал Григорий Валуев. — Пес твой батюшка, сука твоя матушка…

Приблуда кинулась на оскорбителя и чуть не схватила его за горло.

— Цыц, дьявол, цыц! Вот отец твой, окаянное отродье! — и он ножом отсек ухо у собаки.

Димитрия подняли и потащили во дворец, в новый «парадиз» его. Сам он не мог идти: когда сорвался с лесов, то вывихнул себе ногу, зашиб голову, расшиб грудь… Он был несказанно жалок… Рыжая, угловатая, так крепко сидевшая на плечах голова, еще недавно украшенная короной, дрожала. Лицо подергивало. Глаза искали своих в толпе, но никого не находили… Только голубые, добрые глаза немца Шварцгофа глядели участ-но… Вон труп Басманова, распростертый на земле: открытые глаза, остеклевшие, глядят на небо, на солнце… Нет и там, в небе, нет ни жалости, ни правды…

Парадиз весь окровавлен, загрязнен — все в нем разбито, растащено…

Бедные алебардщики… они обезоружены… они не смеют поднять глаз на своего царя… Только добрый Шварцгоф проскользнул вслед за думными людьми, и, видя, что царю опять становится дурно, что его поразила эта картина разрушения, — сердобольный немец хотел снова дать страдальцу понюхать спирту… Несчастный! Не успел он поднести роковой пузырек к страдальцу, как над головой его свистнула алебарда, и сердобольный немец упал с рассеченным надвое черепом…

— Собаке собачья и смерть!.. Эти собаки-иноземцы и теперь не оставляют своего воровского государя! Надо всех их побить!

— За что их бить? Не они причины, а вот он… он всему злу корень.

— А! Еретик окаянный! — кричат московские люди. — Что, удалось тебе судить нас в субботу?

— А! Ты Северщину хотел отдать Польше!

— Ты латынских попов привел!

— А зачем ты взял нечестивую польку в жены — некрещеную в церковь пустил?

— Казну нашу московскую в Польшу вывозил!

И при этом один бьет его по голове, приговаривая: «Вот тебе венец!» — другой тычет пальцем в глаза, поясняя: «У, буркалы воровски!» — третий щелкает его по носу, прибавляя: «Вот тебе трынка: вот тебе хлюст!» — четвертый дергает за ухо… Несчастный молчит: унизительно было бы перед таким «народом» даже стонать… и он не стонет, он не хочет даже видеть этих зверей… Он закрыл глаза — он переживал, что должен был переживать некогда его предместник, юный Годунов…

— А отгадай-ка, еретик, в которую щеку я тебя ударю? — говорит свирепый Валуев и бьет его в обе щеки.

Срывают с него кафтан и надевают снятую с одного каторжника дырявую гуньку кабацкую, а на каторжника надевают царский кафтан.

— Смотрите, братцы, каков царь-осударь, всеа Русин самодержец! Вот так царь! — кричат изверги.

— Да у меня такие цари на конюшне есть, — издевается боярин, о котором Димитрий как-то неосторожно выразился, что его лошадь умнее своего седока. Боярин этот был Мстиславский.

Наконец начинается формальный допрос. Григорий Валуев подходит, снова бьет несчастного в щеку и спрашивает:

— Говори, бл… сын, кто ты таков? Кто твой отец? Как тебя зовут? Откуда ты?

— Вы знаете, — тихо отвечает страдалец. — Я царь ваш и великий князь Димитрий, сын царя Ивана Васильевича… Вы меня признали и венчали на царство… Коли и теперь еще не верите — спросите у моей матери — она в монастыре… Спросите ее — правду ли я говорю… А то вынесите меня на Лобное место и дайте говорить…

Где уж тут говорить! Не этого хотят его враги. Если б тут был народ, он разорвал бы бояр; но бояре знали народ — они натравили его на поляков.

— Несите меня к матери, к народу.

— Сейчас я был у царицы Марфы, — кричит князь Иван Голицын во всеуслышанье. — Она говорит, что это не ея сын. Она-де признала его поневоле, страшась смертного убийства, а ноне отрекается от него!

Эти слова передаются на двор, в толпу. Ведь суд идет якобы всенародный.

На дворе и Шуйский Василий. Он все по-прежнему на коне, с крестом и мечом. Как ни много у него лукавства и силы воли, но его бьет лихорадка: «змий» еще не задушен, может выползти из ямы, и тогда — горе, горе Шуйскому! Да и народ — это морские волны: в момент захлестнут и разобьют все, на что бы их ни направили…

— Мать, вона, слышь, отрекается от него, — говорит он толпе. — Да и как не отречься? Царевича-то я сам видел в гробу в Угличе. Кончать бы с этим змием…

— Бей! Руби его! — ревут на дворе.

— Что долго толковать с еретиком! — решает Валуев. — Вот я благословлю этого польского свистуна!

И выстрелом из ружья разом убивает несчастного…

Но людям мало простого, хотя бы самого бесчеловечного убийства.

Надо насладиться еще своим позором, надо надругаться над трупом — вот где наслаждение человека, неизвестное зверю. Что ж, что труп не чувствует? Все-таки надо бить его, терзать; повторять свое наслаждение, отдаваться иллюзии убийства.

И к ногам обезображенного трупа привязывают веревку… Труп влекут по лестнице… Колотится рыжая, раздробленная голова о дворцовые ступеньки, о те ступеньки, по которым ноги этого рыжего человека еще так недавно взбирались на трон. Колотится рыжая голова, а москвичи приговаривают:

— Но-но, литовская лошадка! Вези еретицкую душу к сатане в ад.

Тащат его через весь Кремль к Красной площади. Шуйский, увидев труп, невольно вздрогнул от ужаса:

«Да это не он — не его тащат… Не его убили… Он опять придет… — Смертная бледность покрыла лицо зачинщика всего этого дела, и крест задрожал в его ру-’ке… — Ох, это не он — не он!.. Он змий… Он в Угличе из гроба выполз… он опять выползет…»

Труп тащат мимо Воскресенского монастыря, где жила царица Марфа.

— Показать его царице! — кричит кто-то.

— Вызвать царицу!

Останавливаются… Царица выходит… При виде того, что лежало на земле, старуха в ужасе закрывает глаза…

— Говори, царица Мария, твой ли это сын? — кричат убийцы.

Старица Марфа открывает глаза, с содроганием смотрит на кучу безобразного мяса и говорит загадочно:

— Это — не мой. Было бы меня спрашивать, когда он жив был… А теперь, как вы его убили, он уже не мой!

Шуйский, услыхав это, взглянул на царицу такими «добрыми» глазами, что белый голубь, которого старуха прикормила к себе и он всякий раз садился ей на плечо, как она показывалась на дворе, и который сел и теперь ей на плечо в ожидании корма, — даже глупый голубь с испугу улетел на колокольню.

Но слово — сказано!

Обезображенный труп волокут далее, и на пути измышляют невозможное…

В довершение надругательства москвичи колотят в разбитые чугуны. «Колокольный звон, братец ты мой! Знатный звон!..» Тешится дикий народ, тешится боярская, торговая и холопья Москва, не умея измыслить ничего лучше этого…

Другая толпа тащит за ноги же труп Басманова, менее обезображенный. Бешеная оргия с этой дикой процессией останавливается на Красной площади.

Труп царя кладут на маленький столик, на котором обыкновенно мясники резали печенку для кошек Охотного ряда. Стол был длиною не более аршина, и потому царевы ноги свисали с него…

— По одежке протягивай ножки! — острит «Обжорный ряд».

Под ноги царя кладут труп Басманова.

— Ты любил его живого, пил и гулял с ним вместе — не расставайся с ним и после смерти!..

— Православные! Православные! — кричал Григорий Валуев, верхом скачущий из Кремля. — Еретичьяго бога нашел: вот он, его бог!

— Покажь! Покажь!

Валуев показывает маску, найденную в покоях Ма-

рины, которая к завтрашнему дню готовила маскарад.

— Вот смотрите! Это у него такой бог, а святые образа лежали под лавкой.

И маску кладут трупу на грудь. Достают какую-то дудку после убитого музыканта и всаживают в рот мертвому царю.

— Подуди-ка, подуди! Ты любил музыку — подуди-ка нам! Допрежь сего мы тебя тешили — теперь ты нас потешь!

На грудь царя кладут медную копейку.

— Это ему плата, как скоморохам дают…

К трупу валит еще новая, опьяневшая толпа… Это те, которые «работали» в городе — били, резали и грабили поляков… Покончив «работу» и накачавшись в польских погребах «венгржину» и «старей вудки», москвичи идут тешиться к трупу Димитрия:

— И моя-де денежка не щербата.

— А вот и я! Знай Кузьму Свиной Овин!

— А вот и я руку приложил! Помни Тереньку-плотника! А я еще спорил с дядей из-за гашника… А дядя-то прав! Точно царевич в Угличе зарезан…

Тешилась Москва весь день… Ночью, мертвецки пьяная, уснула мертвым сном…

Пуста Красная площадь — ни души, ни звука — точно вся Москва вымерла.

Около трупа неразгаданного исторического сфинкса оставалось ночью одно только живое существо — собака Приблуда… Как жалобно воет бедный пес!

Прошло несколько дней. Москва маленько отдохнула после своей «работы», проспалась после кровавого пира. Теперь она готовит что-то новенькое. За Серпуховскими воротами, на Котлах, разложен огромный костер. Около него москвичи толпятся, словно около водосвятия. Как ни жарок майский день, но москвичи все больше и больше разжигают костер. Кто несет охапку дров, кто бревно, кто доску, кто старую рогожу — и все валят в огненную кучу… «Чтобы жарче, братцы, было…» Для чего? Зачем этот костер?

— И кинулись мы, братец ты мой, на дом-ат самово воеводы, на Мнишков дом, этой самой Маришки-еретички отца, — разглагольствовал, поглядывая на огонь костра, стрелец Якунька, тот самый, что с Молчановым, да Шерефединовым, да с стрельцами Осипком, да Ортемкою удушили молодого Годунова-царя с матерью. — И шарахнули мы с молодцами на этот самый на дом на Мнишкин. Наперли это на ворота, понатужились, ухнули дубинушку— трах! — высадили ворота вчистую… А Мнишкин-воевода заперся в каменных палатах, что за каменной стеной стоят. Мы — и ну лупить в стены, а которые из молодцов и через стену перебираться стали, по плечам… Ну, думаем, знатной ухи наварим… Коли глядь — бояре едут… «Стойте, — говорят, — православные! Нечего-де их бить: мы-де их еретицкого царя уж сверзли — придушили… аки пса…» Ладно — придушили так придушили. Мы дальше… Так-ту до самой ночи и работали…

— Уж и страхи же, мать моя, были, как его-то, еретика, покончили, — говорила тут же у костра баба другой бабе, по-видимому деревенской. — Как оставили его, мать моя, ночью на Красной площади, так всее-то ноченьку бесы вокруг него короводились: то псом воют, то в бубны бьют, в сопели играют…

— А мне, родимушка, звонарь сказывал… — повествовала другая баба. — Всее ноченьку около него, еретика, огоньки бегали…

— Ой ли? Свечечки, должно?

— Нету, родимушка: языцы огненны, бесы, значит… У беса-то вить язык огненный.

— Ох, владычица, страсти какия!

— Везут! Везут! — прошел говор по толпе.

Это везут вырытый из могилы труп неразгаданного человека… Все от него отказались — и земля отказалась: земля не принимает его трупа… И для земли он неразгаданное нечто, как был неразгаданным для людей… Надо сжечь его — огонь все принимает…

Привезли останки трупа… В рогоже он… Из-под рогожи выскользнула белая рука, белая, как мрамор… Часть рыжих волос виднеется из-под рогожки…

Бросили в костер труп… Не горит — только темный дымный столб поднимается к небу… И огонь не берет его… Ужас нападает на толпу… Господи! Кто ж он? Святомученик или сам сатана?..

«Сатана!» — решила Москва. Так и царь решил — новый царь, Василий Шуйский…

Вынимают труп из костра баграми — не сгорел, обуглился только… Рубят труп на мелкие части. «Руби мельче!»— настаивает обезумевшая толпа. Изрубили мелко, мелко… Швыряют куски в костер, ждут… Шипит человеческое мясо, шкварчит, словно на сковороде…

Все сгорело. Потух костер. Осталась одна зола. Пушкари собирают эту золу и всыпают в заряженную пушку…

— Повороти жерлом в ту сторону, откуда пришел он, — командует пушкарский десятник.

Поворачивают. Напряженно ждет Москва…

— Пали!

Вместе с дымом вылетает из жерла пушки пепел и вместе с дымом исчезает…

— Погибе память его с шумом — исчезе аки дым, — говорит Конев, осеняя себя крестным знамением.

— Этот дым… всей Российской земле глаза выест, — глухо произносит кто-то в толпе… И толпа — вздрагивает!

Откуда ни возьмись выбегает собака — это Приблуда — и, обнюхивая воздух и землю, начинает жалобно выть…

— К худу, к худу… К худу! — слышится говор в толпе.

А худо тут же — в глаза глядит Русской земле…

Таблицы, помещенные на форзацах, не претендуя на полноту, позволяют проследить преемственность наследования российского престола и тематику публикаций серии.

Литературно-художественное издание

Редактор В. А. Серганова

Художник Б. Н. Чупрыгин

Художественный редактор Н. Б. Егоров Технический редактор Л. Б. Демьянова Корректоры Г. А. Голубкова, Т. Г. Люборец

ЛР № 010006 03 10 1991 г.

ИБ № 6554

Сдано в набор 30.07 93 Подписано к печати 2 03 94 Формат 84Х Юв’/зь Гарнитура литер Печать высокая Бумага тип № 2 Усл. печ л 21,9 Усл кр-отт 21,0. Уч-изд л 22,13 Тираж 50 000 экз Заказ № 210 °C 039

Издательство «Современник» 123007, Москва, Хорошевскбе шоссе, 62.

Факс 941 -35-44

Тел. 941-36-69 (приобретение тиража)

Тверской ордена Трудового Красного Знамени полиграфкомбинат детской литературы им 50-летия СССР Министерства печати и информации Российской Федерации 170040, Тверь, проспект 50-летия Октября, 46.

Военный переворот (фр.)

Приди, Создатель! (лат.)

В каждое время, как в счастье, так и в несчастье (польск.).

О, бедная собака! (нем.)