В новую книгу волгоградского писателя С. Синякина вошли короткие рассказы о войне «Сталинградские зернышки» (вышедшие отдельным изданием в 2005 г.) и повесть «Точка в розыске», ранее не публиковавшаяся.
Герои рассказов — обыкновенные люди, попавшие в мясорубку войны и одержавшие победу в ней. Автору интересна любая человеческая жизнь, ведь каждый человек неповторим. Читая эти пронзительные рассказы, начинаешь сочувствовать описанным в них людям — рядовому читателю города, советскому солдату и даже их непримиримому противнику.
Повесть «Точка в розыске» посвящена трудному делу борьбы с преступностью, не оставлявшей город даже в военное время.
Адресовано широкому кругу читателей.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Посвящается детям Сталинграда и всем тем, кто пал при защите города
© ГУ «Издатель», 2010
© Синякин С. Н., 2010
© Волгоградская областная организация общественной организации «Союз писателей России», 2010
История общества — это оконченные судьбы живших в этом обществе людей.
Странно, но как-то повелось, что человеческое прошлое — это память о войнах, которые народы вели друг против друга, захватывая чужие земли и теряя свои. Фермопилы сменяются войной Алых и Белых роз, на смену им приходит Ватерлоо, Верден, Сталинград.
Жизнь полна человеческого коварства и подлости, противостоят им мужество, честь и бесстрашие. Мы объявляем воинов бессмертными и забываем о них с достижением Победы. И вспоминаем к очередной годовщине, торопливо разыскивая забытых и оставшихся без наград, устраивая праздничные салюты и сабантуи; наши герои — это то, что по мере надобности извлекается из сундука памяти, чтобы придать значимость тому или иному историческому отрезку времени.
И никто не задумывается, что нормальная жизнь имеет смысл лишь тогда, когда человек строит дома, вспахивает пашню, сажает зерно и убирает урожаи, разгадывает тайну атомного ядра и бесконечных просторов Вселенной, когда он устремляется в небеса и к звездам, опускается в морские бездны, познает мир и делает его лучше.
Война — болезнь человечества, она забирает лучшие силы и лучшую кровь, обедняя общество.
С каждой войной мы делаем один или несколько шагов назад, чтобы, окончив кровавую драку, вновь устремиться вперед по пути созидания. С каждой войной, требующей все большего количества жертв, мы отступаем по пути нравственного прогресса. Совершенствование наших душ отстает от прогресса технического, глохнет наша совесть, обедняется наша нравственность, и мир, доставшийся нам от предков, становится жестче и безжалостней.
Для того чтобы не повторить однажды совершенных ошибок, надо помнить о пройденном пути. Но путь — каким бы длинным или коротким он ни был — проходят отдельные люди. Именно они совершают подвиги или ошибаются в дороге, именно они любят и ненавидят, верят и надеются, мечтают, страдают и исполняются высокого духа.
Людские клетки, из которых состоит человечество, хранят память того, что было в действительности. История отдельных людей отличается от написанной специалистами тем, что в ней присутствуют эмоции, которых лишены учебники. Человеческая память просто предполагает, что однажды мир станет чище и лучше, люди без опаски станут смотреть в Будущее, и каждый росток этого Будущего будет означать созидание, а не разрушение.
В надежде на то написана эта книга.
Над городом кружил самолет.
Он жужжал, словно назойливая муха, скрываясь среди облаков и вновь поблескивая в синеве. Он медленно полз над городом, покачивая крыльями и сверкая остеклением кабин.
— «Рама», — сказал кто-то за спиной Чуянова.
Первый секретарь обкома партии был измучен июньской кабинетной жарой и, быть может, именно поэтому не мог сдержать раздражения.
— Почему молчат наши батареи? — гневно раздувая ноздри, спросил он.
Ему объяснили, что стрелять нельзя. Немецкий самолет был разведчиком, он летал над городом именно для того, чтобы засечь расположение зенитных батарей, закрывающих город от нападения с воздуха. Раскрыть местонахождение этих батарей означало оставить город без зенитного прикрытия.
Чуянов выслушал объяснения, мрачно кивнул и вернулся в здание.
В кабинете было душно, несмотря на распахнутые окна.
Первый секретарь налил из графина стакан теплой, солоноватой воды, жадно выпил его и, сев за стол, охватил лобастую голову цепкими, жаркими пальцами.
Предстояло учиться войне. Эта наука была незнакома Чуянову.
Раздался телефонный звонок. Он поднял трубку и услышал знакомый гнусавый голос:
— Ты еще жив, секретарь? Готовься! Когда немцы придут, мы будем тебя вешать на площади. Тебя и твою семью…
Следом послышались короткие гудки, и Чуянов швырнул трубку на рычаги. Он старался не обращать на эти звонки внимания, но они его раздражали.
До массированного налета на город, который подготавливался немецким воздушным разведчиком, оставались считанные дни. Чуянову предстояло осваивать новую арифметику. Арифметика военных потерь была основана на вычитании и оказалась горькой наукой. Война подобна речной волне — она бесследно впитывает человеческие надежды. Когда она откатывается, на поверхности остаются лишь вдовы и сироты, и еще — человеческие обрубки и развалины мертвых городов.
Предстояло узнать многое. И прежде всего понять, что герои — это обычные люди, которым не дали прожить нормальную человеческую жизнь.
Самолеты немцев проходили над заводским поселком и начинали бомбить завод «Красный Октябрь». Наши истребители им почти не мешали. Немцы прилетали обычно на закате, группами по десять-двенадцать самолетов и летели так низко, что были видны кресты на крыльях.
Витька Быченко жил около пятой школы, где военные устроили госпиталь. В подвале школы поселились гражданские. Однажды бомбы немцев попали в школу. Обвалилась стена, а из школы всю ночь грузовыми машинами вывозили трупы. Говорили, что там погибло несколько сот человек.
Но больше всего немцы бомбили завод. Витька с ребятами перелазили через заводской забор. Территория завода была в свежих ямах, которые засыпали рабочие в спецовках.
Однажды, когда немцы прилетели в очередной раз, Витька залез на крышу, чтобы увидеть, где упадут бомбы.
На нефтесиндикате бушевал пожар.
— Айда, посмотрим, пацаны! — сказал Витька.
Мальчишки побежали к Волге и увидели, как из нефтяных баков в Волгу стекает огненная река. Зрелище было страшным и завораживающим — пылающие нефть и бензин смешивались с речной водой, но пожар не затухал, а огненными пятнами разбегался по воде. Казалось, что горит вода.
Среди пламени метались юркие речные «трамвайчики», которые эвакуировали на левый берег городское население. За ними гонялись немецкие самолеты, прицельно расстреливая суденышки.
С реки доносились крики людей и детский плач.
Война приходила в город. Завораживающая души мечтающих о подвигах пацанов, она несла горе в сталинградские семьи. Сталинградская детвора воспитывалась на «Чапаеве» и готова была мчаться на пулеметы врага. Им снились Испания и Халхин-Гол. Дети не понимали, что истинной потребностью нормального человека является мир.
Для того чтобы осознать это, потребовалось всего несколько месяцев взросления. Человек на войне взрослеет стремительно, война учит человека любить и ненавидеть и делает это значительно лучше, чем мирное время.
В мае сорок второго Зоя Сорокина впервые в жизни пошла на танцы.
Ей шел семнадцатый год, а вокруг, несмотря на войну, бушевала жизнь, и в городском саду, неподалеку от зоопарка, играл духовой оркестр. И еще там ходили разные интересные люди, и красные командиры, которые приходили в себя от боевых ранений в сталинградских госпиталях. Они щеголяли по тенистым аллеям в парадных кителях, а кто постарше, те с азартом резались в бильярд, которым заведовал седенький маркер, уважительно называемый по отчеству — Михалыч.
Из бильярдной доносились азартные возгласы, девчата с Дар-горы и Балкан смешливо и задорно поглядывали на молодых и симпатичных командиров, а значит, жизнь продолжалась несмотря ни на что. Из зоопарка доносилось рычание тигров и трубный призывный крик слонихи. И это тоже надо было понимать — весна.
В кинотеатре «Север» показывали кинофильм «Процесс о трех миллионах» с новостями. Новости, разумеется, были о войне. О войне и людях. И еще показали счастливую довоенную жизнь и пляж на Бакалде, и пойманного трехметрового сома, который был величиной с рыбацкий баркас. После просмотра люди выходили задумчивые и печальные.
На танцплощадке играл джаз-банд. Там танцевали под «Рио-Риту» и «Амурские волны», там кипением водоворотов ситцевых, крепдешиновых, сатиновых платьев плясала взрослая жизнь, в которую с осторожным любопытством заглянула Зоя.
И сразу же к ней подошел молоденький летчик с малиновым от волнения лицом, но очень симпатичный. Русоволосый и голубоглазый, с неловкими движениями и стеснительным выражением на напряженном лице, он походил на актера Игоря Ильинского.
— Разрешите? — сказал он.
А Зоя от волнения только кивнула, а сказать ничего не сказала — боялась, что голос у нее сел.
И они закружились в вальсе под взглядами Зойкиных подруг, с которыми она пришла на эти танцы. От летчика пахло кожаной портупеей и мужским одеколоном «Шипр». Этот запах Зоя знала, у нее отец по утрам после бритья обязательно протирал подбородок и щеки «Шипром».
— Меня зовут Тимур, — сказал летчик.
Зоя зарделась и так тихо назвала себя, что летчику пришлось ее переспрашивать, целых два раза переспрашивать, отчего Зоя окончательно смутилась и впала в бессознательное состояние, когда ты вроде вот вся здесь, а все равно как и нет тебя — только тело бесплотное в неумелых чужих руках кружится в такт звукам вальса.
А потом они гуляли по городу. Летчик купил Зое мороженое, и они стояли на набережной и смотрели на дебаркадеры и на огоньки за Волгой, где среди дубов и ветел прятался Госпитомник.
Тимур проводил ее домой, у калитки они долго стояли, болтая о разных ничего не значащих мелочах, а Зоя до дрожи в коленях, до сладкой пустоты под ложечкой думала — поцелует он ее или нет. Но Тимур ее не поцеловал и при прощании лишь четко вскинул руку к козырьку фуражки, еще не понимая, как сейчас пойдет прочь и будет мучиться от своей нерешительности, от своей глупой робости. Известно ведь, что война ускоряет все жизненные процессы в десятки раз.
Он уходил — высокий, стройный, а Зоя смотрела ему вслед, и все в ней пело, она была счастлива сейчас, ведь, уходя, он спросил ее:
— А когда вы будете в горсаду?
— А вы хотите меня увидеть? — кокетливо прищурилась Зоя.
— Очень, — признался Тимур.
Жаль, что он ее не поцеловал!
— Дура! — сказала мать. — Дура! Дура! Он же летчик, ему воевать завтра. Сколько наших летчиков гибнет?
— Типун вам на язык, мама! — дерзко сказала Зоя. — А лучше — два типуна, чтобы с каждой стороны!
— Иди спать! — прикрикнула мать. — Не для того я тебя растила, чтобы ты с солдатней разной по паркам валялась!
Зоя убежала в свою комнату и долго плакала. Не от обиды, а просто так — слезы сами текли, и после них на душе становилось спокойно и приподнято, как от пятерки за хорошее знание предмета.
Они с Тимуром встречались около месяца, почти каждый вечер, и отдалась ему Зоя легко и просто — у подруги на квартире. Подруга жила одна, мать ее уехала в деревню за продуктами, вот она и пригласила Зою и Тимура к себе, а потом из деликатности вышла, сказав, что соседка просила зачем-то зайти. Тут они и вцепились друг в друга, жадно целуясь и глядя в глаза один другому, пока все не случилось. Когда подруга вернулась, они уже сидели за столом, красные и неловкие, и счастливо улыбались, словно хотели подарить друг другу еще неистраченную нежность.
А еще через полмесяца немцы подошли к городу и авиационный полк Тимура перебросили куда-то под Среднюю Ахтубу, на полевой аэродром, куда еще не дотягивалась немецкая авиация. Оттуда было сподручнее вылетать, чтобы сбивать немецкие бомбардировщики.
Некоторое время Зоя получала от Тимура письма почти ежедневно. Она убегала в свою комнату, жадно проглатывала содержимое бумажного треугольничка, потом расправляла листок, бережно проглаживала его утюгом и прикладывала к полученным раньше. Смотрела на письма и плакала, нетерпеливо мечтая о встрече и не веря в ее близкую возможность.
Потом письма перестали приходить.
Обида и боль поселились в душе Зои, она перечитывала письма, полученные от Тимура, и не находила в них ответа, а где-то под ложечкой сосала ее тело тоскливая пустота, требовала от Зои, чтобы та порвала все письма и забыла о своем летчике.
В один из дней во двор вошел высокий, сутулый летчик, который хромал и опирался на палку с красивым набалдашником в виде головы льва.
— Мне Сорокину Зою, — сказал летчик.
— Это я, — холодея от нехороших предчувствий, сказала Зоя.
— Я товарищ Тимура, — сказал гость. — Вы только успокойтесь, так бывает…
Он поднял голову и посмотрел Зое в глаза.
— Сбили его, — сказал он. — Я видел, как он падал.
Зоя смотрела на него сухими, непонимающими глазами.
— Он у командира полка «фоккера» снял, — сказал летчик. — Там такая мясорубка в небе была, никто даже не заметил сначала, как Тимура срубили.
— Зайдете? — сказала Зоя. — У нас сегодня щи суточные. Мать наварила.
— Я лучше пойду, — сутулый еще тверже оперся на палку.
Наверное, он сейчас думал, какая Зойка бездушная, другая бы в крике зашлась, а эта стоит, слезинки не проронит. И еще на щи в дом приглашает! Может, он уже даже жалел, что пришел к ним в дом. А Зойка просто не понимала, что он ей говорит. Она вся закаменела, и душа не принимала чужих слов, как не впитывает трава утреннюю росу.
Летчик ушел, спотыкаясь на неровностях улицы, а Зойка вернулась в дом и увидела напряженную мать, которая смотрела на нее незнакомыми глазами.
— Я тебе говорила! — сказала слабым голосом мать. — Говорила я тебе!
И они обнялись и заревели в голос, и плакали долго — пока сил у обеих хватало. У матери тоже были тайные причины для слез — еще месяц назад она получила похоронку на мужа и Зойкиного отца, но все не решалась показать ее дочери.
А Зойка присела, чувствуя, как томительно сосет тело пустота под ложечкой. Она была еще глупа — семнадцати не исполнилось, а потому не понимала, что никакая это не пустота, а наоборот: в теле ее уже зародилась новая жизнь и пока еще неясными сигналами давала о себе знать. Она сидела, смотрела на плачущую мать и думала, какое это счастье, что она сохранила письма Тимура, ведь теперь выходило, что пока они будут целы, Тимур останется с ней.
Тогда она не знала, что это уже навсегда.
Заградотряд стоял на переправе под Калачом.
С правого берега, где дорога шла между двух меловых гор, шла нескончаемая колонна машин и пехоты. Налетающие немецкие самолеты вносили панику на дороге, понтонные мосты, наведенные саперами, качались на волнах, поднятых взрывами авиабомб.
Стояла жара.
В царившей суматохе фильтровать людей было сложно, но заградотряд со своей задачей справлялся. Паники на переправе заградотряд не допускал, особо подозрительных отсеивал и направлял в комендатуру, окруженцев, выходивших из боев поодиночке или малочисленными группами, собирал на фильтрационном пункте, где из них формировали новые взводы и роты для того, чтобы сдержать рвущихся к Сталинграду немцев.
Капитан Аникудинов, командовавший заградотрядом, и сам бы объяснить не мог, почему он вдруг обратил внимание на молодого подполковника с забинтованной головой, которого несли на носилках два грузина из рядовых. И кровь проступала сквозь бинты, и полевая форма указывала на то, что не отсиживался подполковник в штабах, а вот что-то толкнуло Аникудинова, и он жестом приказал грузинам остановиться.
Документы у всех были в порядке.
— Снимите бинты! — распорядился капитан и жестом подозвал санинструктора. — Боец, замените подполковнику повязку!
И наткнулся на пристальный взгляд подполковника. Так смотрят в ожидании смерти.
Раны под бинтами не было.
Грузины попятились, надеясь затеряться в неожиданно сгрудившейся толпе, но их вытолкнули вперед. Редкие возмущенные крики, перемежаемые затейливым матом, стихли, и сейчас все смотрели на Аникудинова, ожидая от него дальнейших действий.
Тишина была недоброй, Аникудинов понял, что если он сейчас не предпримет решительных и беспощадных мер, солдаты разорвут его вместе со струсившим подполковником.
— Встать! — приказал Аникудинов и расстегнул кобуру.
Глаза у подполковника были как у загнанного животного, они быстро наливались слезами, и подполковник часто моргал, пытаясь стряхнуть слезы. Он хотел что-то сказать, но голос его не слушался, и тогда подполковник встал у воды, бессильно опустив руки, неотрывно и жгуче глядя на капитана, словно взглядом хотел вымолить прощение. Щека у него дрожала.
Аникудинов зачитал приказ, которым руководствовался заградотряд и который требовал беспощадности к дезертирам, паникерам и трусам, вскинул «ТТ», и сухой выстрел подвел итог еще одной неудавшейся жизни.
Тело подполковника рухнуло в донскую воду, закачалось на волне. Когда стреляют в грудь, убитый падает лицом вниз, поэтому Аникудинов благодарил Бога, что больше не видит умоляющих о пощаде глаз и нервно дергающейся щеки.
— А этих — в комендатуру! — приказал он, словно исчерпал на сегодняшний день лимит на смерть. — Пусть с ними особый отдел разбирается!
И пятнистая, нестройная людская змея вновь потекла по грейдеру — к Сталинграду, где пока еще мирно ревела слониха, идущая из зоопарка на берег Волги для водопоя, где на танцплощадках молодые лейтенанты из пехотного училища приглашали на танец девушек, где цвели розы на клумбах городского сада и играл духовой оркестр, где на карусели беззаботно каталась Смерть, выбирая будущие жертвы из солдат и жителей города.
Взвыла сирена.
Она выла пронзительно, от нее дребезжали стекла в домах, она вселяла в людские души испуг и тревогу. От депо и железнодорожной станции ей принялись вторить паровозные гудки. Пронзительный рев, пронизывающий воздух, пугал.
Над городом появились крестики самолетов. Их становилось все больше и больше, часть их выходила с левого берега Волги, держа курс с острова Крит на центр города.
Воздух наполнился тяжелым гудением, словно сотни гигантских майских жуков штурмовали небеса. Страха еще не было, люди смотрели в небо.
Зенитчики не ожидали атаки с тыла. Они спохватились лишь тогда, когда немецкие бомбардировщики начали вываливать на город, безмятежно встретивший солнечный день, свой смертоносный груз. Воздух вскипел от разрывов, рявканье зенитных пушек и треск пулеметов слились в один сплошной вой.
Поздно! Поздно!
Самолеты, словно хищные осы, нападали на город со всех сторон. Стальными когтями растопырив неубирающееся шасси, падали на город пикировщики. На земле горело все, что было способно гореть. Город превратился в огромный дымный костер, и это не было преувеличением или метафорой — дома были охвачены пламенем, горели деревья, гигантские языки пламени облизывали стены, а вверх от земли взлетали бесчисленные черные смерчи, состоящие из дыма, копоти, пыли и возносящихся к небесам человеческих душ.
Среди горящих улиц метались уцелевшие люди.
Гасить огонь было бесполезно, горел не отдельно взятый дом, горел весь город. Спасать собственное добро было тоже бесполезно. Можно было лишь просить Бога защитить жилье от бомбы и огня. Но и Бог сегодня был равнодушен к человеческим молитвам.
Отбомбившиеся самолеты беспрепятственно уходили на юг, уступая место новым носителям смерти. Казалось, это будет длиться вечно, казалось, что все сгорит в адском пламени, разожженном безжалостными обитателями небес.
Редкие самолеты Красной Армии вступали в отчаянные схватки с немецкими самолетами и горящими свечами уходили к земле.
Сумерки наступили раньше, чем ожидалось. Причиной тому были дым и копоть, поднятые на многокилометровую высоту. Но и сумерки не принесли облегчения городу и его жителям. Ветер разогнал дымные, копотные облака, и черное небо щедро усеяли яркие августовские звезды. В небеса полетели разноцветные ракеты — немецкие диверсанты, пробравшиеся в город, показывали ночной авиации немцев цели для ударов.
Ближе к утру, когда ангелы смерти перестали бесноваться в небесах, на свежих городских пожарищах завыли собаки.
Последний выходной день, выпавший городу, принес его людям смерть, отчаяние и боль. Никто не подсчитывал потерь, это было невозможно.
Это был первый день начавшегося сталинградского Армагеддона, в котором предстояло гореть и бесам и агнцам.
Не сирены воздушной тревоги выли над городом, не паровозные гудки будоражили души граждан.
Первый Ангел вострубил…
Лидия Степановна отоваривала карточки, когда началась бомбежка.
Она бросилась домой, где оставались Олег и Анечка. И в это время бомба попала в булочную. В разные стороны полетели куски камня и деревянные щепки, кто-то заголосил испуганно. Лидия Степановна повернулась на крик, и в это время что-то больно ужалило ее под правую грудь. Укус был болезненный, и белая блузка немедленно начала краснеть, а по животу побежала теплая струйка. Она расстегнула кофточку и увидела ниже испачканного кровью бюстгальтера небольшую ранку, из которой родничковыми толчками вытекала кровь.
Лидия Степановна поняла, что ее ранило, и заторопилась домой. В сумке у нее были карточки на месяц и деньги. В больнице это могло потеряться, а детям предстояло еще прожить месяц. По дороге боль усилилась. Лидия Степановна утешала себя мыслью, что ранка небольшая, ранение не могло быть тяжелым — крохотный осколок никак не мог причинить большого вреда!
У дома она остановилась перевести дух. Остановившись, она не сразу смогла продолжить движение — голова кружилась, ноги не слушались, а в правой стороне груди нестерпимо жгло.
Войдя в дом, Лидия Степановна села на табурет у кухонного стола.
Сын Олег и маленькая Анечка с ужасом смотрели на нее.
Лидия Степановна взяла вафельное полотенце и засунула его в кофточку. Полотенце стало мокрым.
— Олег, — голос у нее был слабым. — Позови тетю Валю!
К счастью, соседка оказалась дома.
Заохав, она наклонилась над полулежащей на табурете Лидией Степановной:
— Больно, Лидуся? Как же тебя угораздило? В больницу тебе надо! В больницу!
Лидия Степановна и сама это понимала. С усилием выпрямившись, она поманила соседку рукой.
— Карточки, — сипло сказала она. — Деньги в сумочке.
Соседка закивала, с состраданием глядя на подружку.
— Пригляди, — сказала Лидия Степановна.
Боль все усиливалась, и когда вдруг показалось, что она стала нестерпимой до крика, боль исчезла и тело стало необыкновенно легким. Лидия Степановна блаженно улыбнулась.
— Пригляди, — сказала она, — пока в больнице буду!
— Пригляжу, — пообещала Валентина.
Лидия Степановна прикрыла глаза.
— Вот что, — сказала она. — Если что, ты их не бросай, ладно? Я ведь знаю, что Лешка к тебе ходил. Знала, да молчала. Что зря скандалы устраивать? Ты дождись его, дождись. И детей не бросай. Обещаешь?
Она еще не понимала, что умирает, что жизнь оставляет ее. Она чувствовала удовлетворение оттого, что дошла, что принесла карточки, деньги и хлеб, а значит, дети не останутся голодными.
Соседка Валентина, закусив губу, смотрела на нее глазами, полными слез. Она-то понимала, что Лидия Степановна умирает. Не отрывая взгляда от подруги, она непослушными руками выталкивала детей в коридор.
— Обещаю, — глотая слезы, сказала она.
Лидия Степановна тихо вздохнула.
Валентина долго смотрела на усталое лицо с темными кругами под глазами. После смерти оно медленно приобретало бледный, естественный вид. Сейчас Лидия Степановна выглядела на свои двадцать шесть лет, не более. «Знала и молчала, — подумала Валентина. — Надо же!»
Перекрестившись, она закрыла лицо подруги белой марлей, накрывавшей до того тарелки на столе, вытерла глаза и собралась с духом.
Выглянув в коридор, она попросила теперь уже своего семилетнего сына, стараясь, чтобы голос ее не дрожал и не прерывался:
— Сбегай за дядей Ваней, Олежек. Скажи, чтобы с лопатой пришел.
Танки Виттерсгейма перевалили через рельсы дороги на Москву близ станции Котлубань и скрылись в русле реки Мечетки. Пройдя по нему, танки выскочили к Латошинке, и перед ними открылась панорама тракторного завода и паромной переправы Рынок.
— Вижу город! — сообщил Виттерсгейм в штаб армии.
На холмах, покрытых полынью и ковылем, копошились люди. Много людей. Люди рыли теперь уже бесполезные укрепления для раздавленных танками русских подразделений.
День выдался знойным, лица и спины обдувал жаркий степной ветер. Хотелось пить, а руки устали сжимать черенки лопат.
Несколько месяцев подряд они готовили укрепления, которые должны были задержать немцев. Работа подходила к концу.
Появление немцев на рубеже было неожиданным и оттого особенно страшным.
На краю рва, который копали люди, выросли солдаты в серо-зеленой форме и глубоких шлемах, украшенных белым орлом. Рукава кителей были засучены по локоть, по усталым, запыленным лицам стекали струйки пота.
Из облаков рыжей пыли, пляшущей над степью, выплывали бронетранспортеры на полугусеничном ходу.
В развилке ревел и ворочался танк с крестом на борту.
— Kom! Kom hier! — фальцетом прокричал один из немцев. — Schnell!
Рабочих выстроили в длинную шеренгу.
Офицер в заломленной фуражке с орлом на тулье шел вдоль шеренги, внимательно вглядываясь в испуганные лица людей.
— Du… du… und du, — он жестом указал место перед строем. — Du…
Закончив обход, вернулся на прежнее место.
— Das ist jude und kommunisten! — назидательно сказал он и взмахнул рукой.
Повинуясь команде, автоматчики принялись сталкивать отобранных людей в ров. Сухо застучали выстрелы. Толпа колыхнулась, пронзительно и обреченно закричали женщины.
Офицер взобрался на насыпь перед рвом, вскинул руку, требуя внимания, указал на город:
— Alles! Schnell! Schnell! So, alles — Arbeit!
Испуганная, кричащая толпа рванулась к городу. Всем хотелось жить, да и кто был в толпе — женщины, подростки, старики и белобилетники. Стоящие на насыпи немцы смеялись толпе вслед. Один из немцев вскинул автомат и выпустил короткую очередь в воздух. В толпе опять закричали, люди рванулись в стороны, сбивая друг друга. Немцы снова захохотали. Танк с натужным ревом поднялся на насыпь и сделал выстрел в сторону города. Было видно, как на территории одного из цехов взвился фонтан огня и дыма.
Офицер заглянул в ров, пожал плечами и двинулся к машине, меланхолично постегивая стеком по голенищу сапога и уже совершенно не сомневаясь, что город падет в течение нескольких дней и солдаты — как они обещали фюреру — обязательно смоют степную пыль со своих сапог в реке, которую русские называли Волгой.
Зойка Семенова санинструктором была при отряде ополчения, что стоял на Нижнем и прикрывал подходы к тракторному заводу. Как раз тогда морячки с Тихоокеанского флота пришли — тоже Сталинград защищать. Ребята были фасонистые и не торопились сменить свои клеши и бушлаты на пехотные гимнастерки.
Вот один из них и подкатил к Зойке со своей военно-морской любовью. Но Зойка была с Вишневой балки, а там с такими ухажерами привыкли быстро управляться.
— Отвали, — сказала Зойка. — Солнце застишь!
Морячок, однако, не унимался и проходу Зойке не давал. Стыдно было перед подружками.
Звали морячка Ильей, и был он из себя ничего — но война же. Не то время, чтобы амуры крутить.
— Слышь, морячок, — сказала Зойка. — Плыл бы ты на свой Дальний Восток. Как его там у вас называют — компáс дать?
— Глупая, — обиделся Илья. — Я же серьезно.
Через некоторое время морякам пришлось выдержать жестокий бой с немцами на Сухой Мечетке. Много их ранеными принесли в землянки ополченцев, чтобы с оказией переправить на левый берег — на правом их резать некому было, да и условия не подходили для продолжительного лечения. Зойка делала вид, что ей все равно, а потом не выдержала и прошлась по землянкам, заглядывая в лица раненым морячкам. Ильи среди раненых не было, но потому и непонятно выходило — радоваться или горевать. Ведь если человека нет в раненых, то необязательно он будет среди живых, вполне он мог и в убитых оказаться.
Один из морячков, узнав Зойку, поманил девушку к себе:
— Илюшку ищешь? — спросил он. — Не ищи, милая. На моих глазах… Хотел бутылку с горючкой в танк бросить, а пуля в нее попала. Как факел заполыхал… Схватил бутылку и горящим на танк бросился. Танк-то он сжег, да ведь и сам сгорел. — Посмотрел на Зойку жалобными глазами и тихо попросил: — Мне бы попить!
— Нельзя тебе пить, — машинально сказала Зоя. — У тебя ведь проникающее в живот.
Она вышла из землянки, огляделась по сторонам, убедилась, что никто ее не видит, и тихонько завыла, вытирая мокрые щеки жесткой пилоткой.
Губы у этого Илюшки были… красивые губы. Такими губами только целовать.
Немцы подъехали к Дворцу пионеров на набережной в трех автомобилях, крытых брезентом.
Выкатились мышиной россыпью из машин, рассыпались по близлежащим домам и осмелели, выяснив, что русских поблизости нет. С осторожным любопытством они заглянули в дом, вошли в вестибюль и, увидев гипсовое изваяние Сталина, повергнутое взрывом снаряда на пол, столпились вокруг него и оживленно загалдели.
Откуда-то появился фотоаппарат, один из солдат под одобрительные крики остальных сел, наставил на русского вождя автомат, делая вид, что берет его в плен. Находившиеся в вестибюле солдаты весело захохотали. Рыжий детина с небритым подбородком походил по комнатам, нашел венский стул с гнутой спинкой, ловко вышиб из него сиденье и, спустив штаны, с нарочито скромным видом устроился на стуле рядом со Сталиным.
— Ja, ja, — радостно закричали товарищи. — Wunderbar!
Под стул полетела прилично измятая русская пятирублевка, заставив солдат в очередной раз зайтись в хохоте и начать аплодировать весельчаку.
Влетевший в вестибюль снаряд был случайным, его наугад выпустила по городу батарея, стоявшая на Сарпинском острове. Снаряд взорвался, высекая осколками из гипса белую крошку, разметал столпившихся в вестибюле солдат, сбросил с испоганенного стула рыжего, небритого немца.
Фридрих Редлер пришел в себя, открыл запорошенные гипсовой крошкой глаза и испуганно подумал, что не следовало так смеяться над русским фюрером. Говорили ведь, что он очень жесток и мстителен!
В воздухе пахло жженой пластмассой, неподалеку кто-то протяжно стонал, рядом с гипсовой фигурой неприлично белел обнаженный, неподвижный зад рыжего, а Фридрих, не отрываясь, смотрел на окровавленную, оторванную до колена ногу в сапоге с коротким, уширенным голенищем, тупо пытаясь сообразить, почему она кажется ему такой знакомой.
Сталин поднялся на трибуну Мавзолея, поежился под колючим снежком, падающим с серых небес, и одобрительно сказал:
— Везет большевикам!
Несмотря на ситуацию на фронтах, он все-таки решил не отказываться от парада. Прямо с площади полки отправлялись на передовую. Участие в параде имело чисто психологическое значение. Советские войска должны были воодушевиться, немцы — испытать негативные чувства — даже попытаться подвергнуть парад бомбежке они не могли из-за пасмурного ненастья. Теперь им предстояло задуматься над тем, сколько сил осталось у Красной Армии, если в разгар тяжелейших боев русские не отказываются от привычного проведения праздника? Маршал Буденный на коне выехал из Спасских ворот, объехал выстроившиеся на площади войска и поднялся на трибуну Мавзолея к другим членам правительства.
Ноябрьский парад поднял настроение людей. Речь Сталина пересказывали в сталинградских очередях.
— Александра Невского вспомнили, — сказал кто-то в толпе. — Дмитрия Донского, Суворова, Минина с Пожарским!
— Ну, теперь дадут немцам прикурить, — сказал безрукий инвалид, стоявший в очереди за продуктами, положенными ему по карточкам.
— Не кажи гоп, — отозвался мужик в овчинном полушубке и цигейковой шапке. — Как же! Украину немцу отдали! Крым с Севастополем отдали! Говорят, в Крыму германец полтора мильена наших солдатиков побил, а уж сколько в плен забрали — колонны на километры растягивались!
— Заткнись! — закричал из толпы кто-то. — Братцы, что вы слушаете немецкого прихвостня? Он же самую настоящую агитацию среди нас пущает!
Толпа угрюмо молчала.
Мужик, высказавшийся о положении на фронтах, с испуганным видом попытался затеряться в толпе. Трое дюжих работяг не дали ему этого сделать, заломили руки и повели к дежурившему неподалеку милиционеру. Тот выслушал их, кивнул и повел задержанного прочь, записав данные тех, кто его привел.
— Вот и договорился, — скорбно сказала старуха в плюшевой кофте и пуховом платке, завязанном крест-накрест для тепла. — А разве Украина не под немцем?
— Ты, бабка, сама молчи, — сказал тощий подросток в демисезонном пальто и обшарпанных башмаках. — Правду решила искать? Загребут, не скоро домой вернешься. Домитингуешься, как этот дурень!
Принятый летом указ об ответственности за распространение ложных слухов, могущих вызвать панику и тревогу у населения, действовал неукоснительно. За неосторожные слова, сказанные в присутствии посторонних людей, можно было получить червонец. Без сомнения, мужчина ровно на этот червонец и тянул, уж больно неудачный день для своих высказываний он выбрал.
В эти последние перед Новым годом дни русские и немцы в окопах двигались безбоязненно. Снайперов можно было не опасаться. Они охотились друг на друга. Им нельзя было допустить ошибку, ошибка означала смерть неосторожного противника. На кон была поставлена жизнь, и снайперы не стреляли. Каждый из них пытался увидеть врага в многочисленных черных бугорках, едва прикрытых снегом. Бугорков па полосе чернело очень много. Все эти бугорки были когда-то людьми. Снайперов было двое — русский и немец. Они занимали позицию еще с ночи, а днем неподвижно лежали, ожидая ошибки противника — неосторожного выстрела, блеска линзы прицела или просто попытки шевельнуться и подтянуть затекшую ногу. Этого было бы достаточно, чтобы засечь позицию и прицелиться в нужный момент. Оба снайпера были профессионалами, оба еще до войны занимались спортивной стрельбой. Василий Зайцев не занимал призовых мест, но был способен выстрелами из винтовки держать в воздухе медный пятак, пока не кончатся в магазине патроны. Его визави Франц Гердер был до войны чемпионом Германии. Азартный охотник, в Восточной Пруссии он принимал участие в забавах рейхсмаршала Геринга, обожавшего охотиться на оленей в своем поместье.
Справа грязным, серым комом высился Мамаев курган, слева бесконечно чадили остатки строений Второго километра. Бурые тучи висели над передним краем. Ненастье было на руку каждому из соперников — солнечные отблески на линзах прицелов не могли выдать месторасположение засад.
«Я надеюсь на вас, майор, — сказал Гердеру командир стрелкового полка, занимавшего позиции у кургана. — Этот русский — настоящий сатана. Он уложит весь полк, если вы его не остановите. Мы уже потеряли восемь старших офицеров».
«Зайцев, — сказал Чуйков. — Сделай эту суку! Не дает поднять носу, стреляет без промаха. Покажи ему, что мы тоже что-то умеем. Ты сможешь, я знаю».
На немецкой стороне печально играла губная гармошка, гремели котелки. Из русских окопов доносился раскатистый смех — там рассказывали анекдоты.
Двое сидели в засаде, каждому из них сейчас был нужен только другой.
Недолгий декабрьский день стремительно катился к закату.
Лиса жила в овраге.
Здесь у нее была нора — глубокая и длинная, нора эта имела несколько выходов, но пока лиса пользовалась только одним — самым безопасным, который располагался на дне оврага. Немцы овраг не занимали. Он был пристрелян русскими артиллеристами, и в первые же дни немцы понесли большие потери, расположившись в нем. Теперь овраг был безлюден, и по нему, посвистывая, гулял холодный ветер.
Лиса осторожно поднялась наверх и побежала по полю. Мины, поставленные на человека, она обходила стороной. Мины виделись ей пятнами земли, пахнущими железом и смертью. К черным бугоркам она не подходила, даже если от них пахло пищей. Бывшие люди казались ей опасными и после своей смерти.
Обойдя стороной окопы, лиса вышла к опушке маленькой рощицы, где летом жила колония полевых мышей. Обнаружив ходы, лисица принялась ожесточенно копать мертвую, неподатливую землю. Первую мышь она проглотила, не разжевывая.
Посмотрев на еле заметное пятнышко солнца, с трудом пробивающееся из-за туч, она поняла, что скоро станет темно. Возвращаться в нору будет труднее, но безопаснее. И все-таки следовало поторопиться. Лиса с удвоенной энергией принялась разгребать землю и снег.
Зайцев некоторое время наблюдал за лисой в прицел, потом увел винтовку в сторону. Рисковать не следовало. Да и жалко ему стало эту грациозную охотницу в рыже-красном наряде с белой грудью и белым кончиком хвоста. Наряд лисицы напомнил о приближающемся празднике. «Новый год скоро», — некстати вспомнилось снайперу. Возможно, удастся отметить его с Еленой. Она не возражала, более того, Зайцеву даже показалась, что она искренне обрадовалась его предложению. Лена снайперу нравилась, она была какая-то необычная, ему такие девушки еще не встречались. Ей бы бегать на свидания в белом платье, с огорчением подумал Зайцев, а не в теплых штанах и в тяжелом ватнике, делающем красивую девушку похожей на неуклюжего медвежонка. Он с тревогой подумал, что напрасно расслабляется, расслабляться сейчас было никак нельзя. Он снова приник к окуляру прицела. Рыжий комочек торопливо скользил по склону холма, изворотливо обегая воронки и неподвижные трупы, уже вросшие в снежный наст.
Гердер тоже наблюдал за лисой. Красива она была, очень красива! Франц вспомнил, как он охотился на одну хитрую лису в Польше. Она его здорово поводила. Но все-таки опыт охотника оказался весомей. Гердер подумал, что неплохо было бы отправить шкуру такой красавицы в фатерланд. Жена конечно же удивилась бы и обрадовалась такому подарку! Но Франц не забывал о русском снайпере, который стерег каждое его движение. Не следовало давать русскому шанс сделать еще одну зарубку на прикладе, Франц Гердер не хотел превратиться в такую зарубку. Он осторожно сплюнул в грязный снег загустевшую слюну и вновь начал оглядывать русскую сторону в прицел своей винтовки. Прицел был цейсовский, он позволял видеть то, что снег и земля скрывали от невооруженного глаза. В перекрестье прицела попадали холмики, каждый из которых мог оказаться замаскировавшимся снайпером. Русский был хитрый, и Гердер с досадой подумал, что их дуэль слишком уж затянулась. Вот в такой позиционной борьбе, как в шахматах, выигрывает тот, у кого крепче нервы. Гердер на себя надеялся. И все-таки он уже боялся русского: у красного снайпера нервы были отличные, да и работал он хорошо.
Лиса наелась. Желудок ее приятно наполнился, по жилам горячо заструилась кровь, и лиса вспомнила о тех, кого она оставила в норе. Тревожное время, в котором невозможно вырастить детей. Инстинкт материнства погнал зверя назад. По тому же полю, где было тесно от воронок, трупов и мин, где лениво каркали редкие вороны, лиса торопливо устремилась в овраг, к тесному земляному дому, где ее ждали.
Майор Шафаров был родом из Узбекистана и никогда не видел живой лисы, но в мирное время он любил поохотиться в горах. Некоторое время он беспокойно наблюдал за ней. На передовой Шафаров оказался не случайно, он возглавлял интендантскую службу и считал своим долгом лично проверять, как обеспечиваются бойцы на передовых позициях. Заметив лису, он некоторое время внимательно следил за ее перемещениями, потом потянул у бойца из боевого охранения винтовку. Круглое лицо стало хищным, в карих, узких глазах загорелся нетерпеливый азарт. Стрелять следовало наверняка. Шафаров внимательно выцеливал лису, уже представляя, какой фурор ее пышная зимняя шкура произведет в штабе.
Франц Гердер заметил, как оружейный ствол блеснул на русской стороне. Спустя несколько секунд он уже держал Шафарова на прицеле. Русский выстрелил. Лиса споткнулась. Гердера вдруг охватила ненависть к незнакомому ему русскому, который так по-хозяйски вел себя на передовой, даже охотился на лису, словно вокруг никого не было, словно его и не предупреждали о наличии снайпера на немецкой стороне. И, прежде чем Гердер овладел собой, раздраженный мозг послал короткий импульс в палец, лежащий па спусковом крючке. Спуск был удивительно легким, Франц сам подгонял и подтачивал детали спускового механизма. Он больше не смотрел в ту сторону, куда только что стрелял, а лихорадочно осматривал в прицел передний край русских, пытаясь засечь своего русского визави.
Зайцев, конечно, видел, как кто-то из бойцов боевого охранения пытался поймать на прицел лисицу. Он даже обложил его шепотом густой бранью, но предотвратить выстрел не было возможности. А вот помочь ему обнаружить немецкого снайпера этот выстрел мог. Если только немец не выдержит.
Немец не выдержал.
Он использовал бездымный порох и пламегаситель, но все равно в момент выстрела обнаружил себя. Кочки не шевелятся. Зайцев заранее разметил ориентиры и обозначил для себя подозрительные направления. Он прицелился быстро. Холмик, в который попала пуля, вздрогнул, на мгновение приподнялся, чтобы тут же неподвижно застыть на ноле. По полю уже кружила злая поземка в поисках живого человека, которого можно было укусить, но немецкий снайпер был уже мертв, в этом Зайцев был уверен, за годы войны он промахов не допускал.
Теперь следовало дождаться темноты, чтобы уйти незаметно. Он представил себе, как в землянке, где располагался командный пункт батальона, ему нальют горячего, крепкого чаю, сладкого от американского сахарина, в алюминиевую кружку плеснут спирта, и восхищенный комбат, хлопнув Василия по плечу, негромко скажет: «Спасибо, братишка, хорошее дело сделал, этот охотничек нам головы поднять не давал».
До сумерек оставалось еще около часа. В окопах боевого охранения майора Шафарова уложили па глинистое желтое дно, накрыли с головой ершащей на морозе плащ-палаткой. Лицо майора и в смерти сохраняло охотничий азарт. Правый глаз был прищурен — майор продолжал целиться в лису.
Лиса пришла в себя. Бок жгло, словно он был искусан соперницей. Не хотелось двигаться. Хотелось лежать под этим серым, прокисшим небом, жалобно и пронзительно потявкивая в пустоту. Но долг заставил хищницу собраться. К поре ее ждали. Теперь она ползла напрямую, падая в воронки, натыкаясь на стылые лица ненавистных и страшных людей. Только там, где земля пахла металлом, лисица сворачивала, хотя сил у нее почти не оставалось. Добравшись до оврага, она покатилась вниз, юркнула в потайной лаз и, повизгивая от боли, доползла до логова, где поскуливали во сне щенки.
Щенки проснулись и азартно принялись тыкаться в раненый бок в поисках сосков. Щенки хотели есть. Слипшаяся шерсть на боку уже побурела, и каждое прикосновение влажных носов причиняло лисе боль. Но она терпела, как терпит боль любая женщина, как каждая самка, которая жаждет продолжения рода и для этого рожает самцов. А самцы, как известно, более всего заинтересованы в самоутверждении. Вот и сейчас где-то наверху затрещали выстрелы, по полю с хриплыми криками побежали люди. Они утверждали себя и во имя этого утверждения нещадно уничтожали друг друга.
Лиса дернулась и тихо заскулила от боли. Она не видела смысла в идущей наверху бойне. Весь смысл заключался в острых мордочках, прильнувших жарко к ее коричневым соскам, разбухшим от белого молока. И умирать не хотелось. Нельзя было умирать. Надо было обязательно, во что бы то ни стало продержаться, пока щенки не окрепнут и не станут самостоятельными.
Хотелось есть.
Дорога на мельницу Герхарда шла через чадящие развалины домов. Мельница располагалась на площади имени Девятого января, и вокруг была толпа и солдаты. Витьке Быченко и его бабушке пришлось ждать до темноты, но они терпеливо ждали, ведь дома нечего было есть. Уже смеркалось, когда долгожданная буханка горячего хлеба из пекарни при мельнице оказалась в руках у Витьки. От буханки шел дурманящий сытный запах, и Витька едва сдерживался, чтобы не впиться в буханку жадными зубами. Удерживало присутствие бабушки и сознание того, что хлеб ждут дома. В толпе были люди, которые на них завистливо поглядывали. Следовало поберечься, случаев, когда у людей отнимали хлеб, было немало. Витька спрятал буханку хлеба в сумку и прикрыл ее тряпкой, чтобы сразу не бросалась в глаза. Поколебавшись, отщипнул сбоку маленький черный кусочек, тайком сунул его в рот, ощутив сладковато-кислую сытость хлеба.
— Пойдем, — сказала бабушка, появляясь рядом с ним.
— Домой? — спросил Витька, сожалея, что кусочек оказался слишком маленьким и быстро проглотился.
— На вокзал, — сказала бабушка. — Люди говорят, что там стоит вагон с солью.
Она подумала немного и с надеждой сказала:
— А может быть, даже целый эшелон.
На путях горели вагоны. Пахло горелым хлебом.
У нескольких вагонов, продолжавших стоять на рельсах невредимыми, угрюмо молчала толпа.
Вагоны охраняли солдаты. Когда толпа начинала шевелиться, солдаты делали залп в воздух.
— Расходитесь! Расходитесь! — кричал плотный, потный толстячок в расстегнутом, белом френче.
Но расходиться никто не торопился.
Кто-то курил, нервно поглядывая на солдат, большинство сидело на вонючих черно-синих шпалах в надежде на чудо. Сели и Витька с бабушкой. От вагонов, стоявших на дальних путях, послышались крики, несколько солдат провели еще одного — злого, перепуганного, с подбитым глазом и в разорванной гимнастерке. Его поставили у горящего вагона, солдаты выстроились перед ним, вскинули винтовки. Мужик закрыл глаза. Лицо его стало усталым и безразличным. Раздался нестройный залп, и задержанный упал.
— Шпион, наверное, — сказал мужик, сидевший рядом с Витькой и его бабушкой.
Ночью над городом бродили лучи прожекторов, от которых небо казалось белесым, а звезды — почти незаметными. К утру, когда начальство устало бродить у вагонов, они все-таки набрали соли. Почти полную сумку. Поверх соли лежал завернутый в тряпку хлеб.
Бабушка крестилась и радовалась, что они вернулись живыми. Но долго еще Витьке казалось, что соль горчит. И неудивительно — соль была пропитана смертью и покорным ожиданием ее.
Каждый раз, когда Витька солил кусок хлеба, он вспоминал мужика в разодранной гимнастерке, который, закрыв глаза, ожидал выстрелов солдат. Витька взрослел: теперь он понимал, что ожидание смерти для каждого человека страшнее ее наступления.
Свидание наше проходило у нефтяных баков на кургане.
Мы сидели у баков с подветренной стороны, там, где не было поземки, и шептались. О чем мы говорили? О чем угодно, только не о войне. Война не существовала для нас. Были только мы двое, и через полчаса нам предстояло расстаться. Катя уезжала за Волгу, под Ленинск, где ей предстояло служить в госпитале. Я должен был вернуться в окопы. Окопы мы отбили у немцев. В блиндажах, которые занимали немцы, было изобилие презервативов. Зачем они были нужны немцам? Неужели они думали, что наши девушки будут с ними спать?
— Не суйся, — сказала Катя. — Будь осторожным. Я не хочу, чтобы тебя убили.
— Это война, — сказал я. — А на войне трудно быть осторожным.
— И все равно, — строго сказала она, — ты должен беречь себя для меня. Кончится война, и мы поженимся. У нас будет двое детей. Обязательно мальчик и девочка. Я так хочу.
Она расстегнула ватник и сунула мою руку в тепло, от которого я почти сходил с ума. Груди у нее были круглые, и они ежились и твердели от прикосновения моих холодных пальцев.
— Саша, — гаснущим голосом сказала Катя. — Саша…
Мы умирали от желания и ничего не могли поделать. Ах, если бы была весна! Ах, если бы это было лето! Мне было двадцать лет, Кате на год меньше.
— Знаешь, — сказала она, прижавшись ко мне. — Я все время думала, как все это будет. Кто знал, что все это будет именно так?
Я молчал.
Что мне было говорить? Сейчас за меня говорили мои пальцы, которые отогрелись в ее тепле и стали нежнее.
— Кончится война, и мы с тобой пойдем в ЦПКиО, — шептала Катя. — Будет тепло, на мне будет голубое платье с белыми оборочками. И мы будем с тобой танцевать на площадке, а потом будем есть пломбир в кафе «Огонек», а потом мы уедем за Волгу и снимем домик, и останемся совсем одни…
Мои пальцы чувствовали, как стучит ее сердце. Оно билось неровными толчками, заставляя вздрагивать ее горячий нежный живот.
— Саша, — неутоленно шептала она. — Сашенька…
Губы у нее были шершавыми и обветренными и вместе с тем мягкими. Мы целовались, совсем не думая, что нас может увидеть кто-то из бойцов. В конце концов, это было наше дело, мы были взрослыми людьми, я уже видел не одну смерть, и на плечах моих были погоны старшего лейтенанта. Я бы сейчас и генералу сказал, что все происходящее — это только наше дело. Мое и ее.
И — ничье больше.
— Мне пора, — с сожалением сказала Катя и посмотрела мне в глаза. Ах, какие у нее были глаза! Боже мой, какие у нее были глаза!
Моя рука снова ощутила мороз. Катя привстала на колени, застегнулась и поправила шапку.
— Я пошла? — просто спросила она. — Береги себя, Прапоров! Слышишь?
Я смотрел, как она уходила. Она была такая маленькая, такая неуклюжая, она походила, нет, не на медвежонка, я их в нашей степи никогда не видел, мне она показалась маленьким пушистым сусликом, торопящимся по своим делам.
И когда она упала, я даже сначала ничего не понял.
Снайпер попал ей в сердце. Туда, где совсем недавно лежала моя рука. Ее сердце отогрело мои замерзшие пальцы. Пуля снайпера превратила ее сердце в лед. И все равно, когда я склонился над ней, Катя еще была жива. Она слабо улыбнулась.
— Слышишь, Прапоров, — с усилием сказала она. — Береги себя…
Почему, ну почему он тогда не убил и меня? Наверное, менял позицию. Боялся возмездия. Но возмездие его все-таки настигло.
Неделю я наблюдал за передним краем немцев. Я засек все его позиции, понял систему его выходов на них. Я изучал его действия, как это делают охотники, выслеживающие зверя. В душе у меня все окаменело. Это только кажется, что он в меня не стрелял. Мне хватило пули, которая попала в сердце Кате.
Я был командиром взвода, и никто бы мне не позволил сделать то, что я сделал, не спрашивая ни у кого разрешения. Бойцы не одобряли задуманного мной, но я был их командир, и они уважали меня. Трусом я не был, доппаек под одеялом не жрал, наказаниями не разбрасывался и в атаках не был позади других. Некоторым в рукопашных я спас жизнь. Поэтому они не отговаривали меня и отвернулись, когда в маскхалате я выбрался на нейтральную полосу. Все знали, что не сдаваться полез. Все понимали, что в случае возвращения меня ждет штрафбат.
Бог хранил меня, и к снайперу я подобрался со стороны немецких позиций. Если он и слышал меня, то даже предположить не мог, что русский будет действовать так нагло и открыто. И все-таки он увидел меня в последний момент и даже успел выбить из моей руки финку.
Некоторое время мы катались с ним на дне воронки, которую он облюбовал под свою боевую позицию. Он был намного сильнее, но во мне жила ненависть. Ненависть и память о Кате.
Я его загрыз. У него была вонючая, давно немытая шея. Кровь была горячая и немного солоноватая. Я сел, глядя, как бьется и дрожит его тело на дне воронки, поднял финку и отполосовал от его маскхалата кусок ткани, которым вытер свое лицо.
Лоскут сразу же покраснел.
В кармане у немца нашлись сигареты. Некоторое время я курил, прикидывая обратный путь. Неизбежный штрафной батальон меня не пугал. Быть может, это единственно возможное место для того, в ком проснулся зверь и умерла душа, которая позволяет человеку оставаться самим собой.
А зверю для охоты необходим простор.
Коля Суконников пришел в милицию после ранения.
Форма стесняла его, он никак не мог привыкнуть к милицейской фуражке и плотной полотняной гимнастерке, слишком тесной в подмышках. Сегодня у него было второе дежурство, которое, как и первое, обещало быть спокойным. Район патрулирования у них был такой — уже после восьми народ забивался по домам и на улицу носа старался не казать.
Напарник — пожилой милиционер, которого в отделении все уважительно звали Никодимычем, неторопливо объяснял ему, пока подковы их шагов гулко отщелкивали шаги по ночной улице:
— Уголовные и в мирное время последние суки были, а уж теперь, когда все по карточкам стало… У меня соседка, трое ртов в семье, так у нее рабочую карточку вытащили в очереди. Вот убивалась бабонька! Моя воля, я их на месте бы к стенке ставил. А им суд, говорят, даже на фронт отправлять стали. Ну, ты, Коля, сам посуди, какие из них солдаты, если они только и умеют, что замок с ларька сорвать или подрезать сподтишка!
Он вдруг остановился, взмахом призывая Суконникова молчать.
Впереди был одноэтажный маленький магазин, перед которым на ветру покачивалась одинокая лампочка.
— Что? — севшим от волнения голосом спросил Суконников.
— Да не пойму, — сказал Никодимыч и расстегнул кобуру. — Тени какие-то в окне почудились. А кто в магазине ночью может быть?
— Ничего не вижу, — сказал Николай, добросовестно вглядываясь в слепую темноту окна.
— Вот и я не вижу, — сказал Никодимыч. — А ведь мельтешило что-то.
В маленьком дворике магазина стояли бочки, и у сарая высилась груда ящиков.
Замок на служебной двери со стороны двора был сорван.
— Вот, — удовлетворенно сказал Никодимыч. — Значит, не почудилось.
— Может, ушли уже?
— Как же, ушли! — хмыкнул Никодимыч. — А чью ж тогда харю я в окне видел? С фасаду они не вылезут, там все в решетках. Значит, на нас пойдут!
Он подобрался к двери, распахнул ее ударом ноги и крикнул:
— Эй, хевра! Выходи по одному! Руки за голову, оружие на землю!
Ему бы сбоку стоять, а так первый же выстрел из темноты магазина угодил ему в шею. Никодимыч засипел, хватаясь за рану рукой, и осел.
Суконников даже сам не заметил, как наган у него в руке оказался.
— Слышь, мусорок, — сказали из пахнущей старыми пряниками и соленой селедкой темноты. — Ты нас не видел, мы уходим. Годится?
— Вам теперь отсюда только в морг, — сказал Суконников, щупая шею напарника. Рука попала на что-то теплое и липкое. Кровь — понял Суконников.
Он засвистел.
— Кодя! — сказали в магазине. — Заткни этого соловья. Сейчас сюда вся мусорня сбежится!
Суконников уловил движение в сумрачном проеме и выстрелил.
В магазине кто-то вскрикнул.
— Ладно, мусор, — сказали из магазина. — Банкуй! Твоя удача, краснюк. Только не стреляй больше, мы сдаемся!
Из открытой настежь двери вылетел пистолет. По виду — немецкий вальтер.
— Свет в магазине включи, — сказал Суконников.
Он не обольщался. Приходилось ему брать немцев в блиндажах. Немцы разные бывают, один сразу сдается, другой для виду руки к небу тянет, а в это время его камрады из-за спины бойцов расстреливают. Да и Никодимыч, тихо хрипящий у стены магазина, к спокойствию не обязывал.
В слабо освещенном проеме показался верзила в солдатском обмундировании без погон. Это, конечно, ни о чем не говорило, полстраны в таком виде ходило, но вполне могло оказаться, что магазин грабили дезертиры, а этим вообще терять нечего было — трибунал им мог выписать билет только на одну станцию, конечную.
— Слышь, мусорок, — сказал верзила. — Так ты меня вязать будешь? Или мне на самообслуживание перейти?
— Лицом к стене встань, — сказал Суконников, радуясь тому, что находится в темноте и из магазина его сразу не разглядеть. — Кто еще в магазине? Сколько вас?
— Больше никого, — успокаивающе и с еле заметной издевкой сказал верзила, встав к стене. — Вдвоем мы были. Кореша ты моего кончил. Прямо ворошиловский стрелок! Не веришь? Сходи проверь!
Суконников осторожно приближался к нему. Блатняки подлы, у этого вполне могла финка в рукаве оказаться. И все-таки он чуть не купился, едва не проморгал стремительное движение внутри магазина. Второй грабитель еще только вскидывал руку, а Суконников уже падал набок, разряжая в него наган. С такого расстояния промахнуться было невозможно. Суконников и не промахнулся. Бандит, что вроде бы уже сдался, пришел в себя, навалился на Николая, выворачивая руку с наганом. Но не успел. Суконников полгода в разведке служил, к скоротечным контактам привык.
Суконников сел, облизывая губы, тупо посмотрел на лежащее перед ним тело. В темных впадинах глаз верзилы стыло удивление.
Никодимыч тихо хрипел и постанывал у стены, и это внушало надежду.
Суконников взял пустой деревянный ящик, поставил его на попа и сел, вслушиваясь в приближающиеся сразу с трех сторон милицейские свистки. И надо было бы обозначить себя, чтобы соседние патрули не тратили время на поиски, но он лишь подумал об этом и продолжал сидеть, брезгливо и внимательно разглядывая синие разводы наколок на руках еще одного убитого им человека.
Луна.
Злая августовская луна.
Она высветила русло реки, и теплоход стал виден издалека. Мимо немцев с минимальными потерями прошли «Парижская коммуна» и «Михаил Калинин», а «Иосифу Сталину» не повезло. Город не хотел отпускать тезку от себя. Капитан Рачков задержал теплоход из-за опаздывающих пассажиров, и сейчас это опоздание обернулось надвигающейся трагедией.
С правого берега заговорили пулеметы и пушки.
Фонтаны воды вставали рядом с бортами теплохода, у ахтубинского осередка кипела вода, и тут уж не могли помочь мешки с песком, которые огораживали ходовую рубку.
Голосили женщины.
Испуганно кричали дети.
Рачков предпринять ничего не успел — в него попал осколок снаряда, и он не видел страшной паники, раскачивающей теплоход. Немцы продолжали огонь. С расстояния, отделявшего их от теплохода, попасть в медленно движущуюся мишень было нетрудно.
Неожиданная отмель впилась каменными зубами в днище перегруженного корабля.
Теплоход горел.
Заменивший убитого капитана штурман Строганов приказал спускать шлюпки, но пассажиры уже прыгали в воду, надеясь добраться до безопасного левого берега вплавь. И все-таки лодки оказались перегруженными. Строганов с отчаянием видел, как лодки переворачиваются и спасающиеся на них люди, хватаясь друг за друга, уходят на дно.
Вопли тонущих женщин и детей заставили штурмана поседеть.
Отчаянные крики не могли заглушить даже разрывы снарядов.
Несомненно, немцы видели, что расстреливают раненых и мирных жителей. И все-таки они продолжали стрельбу. Беспомощные раненые исчезали в серебристых лунных бликах, пляшущих на воде, неистово ругаясь перед смертью.
От теплохода вниз по течению плыли какие-то ящики и куски деревянной обшивки, перевернутые спасательные лодки и тонущие на быстрине люди.
Освободившись от пассажиров, теплоход снялся с мели. Его развернуло и понесло на ахтубинский осередок. На теплоходе горело все, что могло сгореть, и за ним тянулся густой черный шлейф дыма. На палубе плясало пламя.
Команда покидала теплоход вплавь. Спасательные средства были отданы пассажирам.
Мертвого капитана привязали к большому кожаному дивану. Рачков лежал лицом к небесам и медленно плыл по течению, вглядываясь в открывшуюся бездну, усеянную звездами. Звезды то и дело срывались с небес, и по ним можно было подсчитать погибших, но сейчас это было некому делать.
Смерть танцевала среди искрящихся волн.
С теплохода пронзительный и вгоняющий в дрожь детский голос некоторое время звал маму, а потом смолк. Кто-то рядом с плывущим штурманом молил Бога о смерти, еще не зная, что останется жить. Строганов хотел оборвать его, но лишь глотнул холодную волжскую воду, провожая взглядом красный детский башмачок, уплывающий к развалинам города.
Потом его, к счастью, ранило, и Строганов впал в спасительное забытье, а потому не видел, как кипит и краснеет вода от приближающихся разрывов.
И не узнал, что из его команды и пассажиров теплохода спаслось около двухсот человек.
Остальных — более тысячи, включая женщин и грудных детей — безжалостная арифметика войны списала на боевые потери.
Нет, не зря они в эту ночь ходили за линию фронта.
Все было против них — и лунная ночь, и подкрепление, которое подходило к немцам из района Гумрака, и карточный расклад, который ложился у сержанта Михайличенко два вечера подряд. А все получилось, и даже больше — целили на любого фрица, а взяли майора с денщиком. При денщике был маленький кожаный чемоданчик с никелированными замочками и уголками. Не иначе — со штабными документами. Денщик был молоденький, глупый, сейчас он испуганно жался к земле, вздрагивая при каждом близком разрыве.
Все неприятности случаются, когда их уже не ждешь.
При отходе, уже на нейтральной полосе, они попали под редкий минометный обстрел, и надо же такому случиться — случайный осколок попал Кудинову в спину, и сейчас он лежал без сознания в воронке и громко стонал, скребя ногтями мороженую твердую землю. Сейчас не дай бог тишины — стоны в ночи далеко слышны, как и любые шорохи. Даже шепот можно услышать за сто шагов. Но счастье им не изменило — из второй линии у немцев стал работать реактивный миномет, по нему с нашей стороны ударили пулеметчики, и шуму получилось столько, хоть демонстрацию проводи с бодрыми выкриками с трибун.
— Вляпались, — сказал лейтенант Горбунько, командовавший ночным поиском. — Надо Сашку выносить! Понимаешь, что это значит?
Михайличенко понимал — в таких условиях двоих немцев не вытащить, значит, одного из них придется кончать. Ежу понятно, что избавляться придется от денщика, офицер для штабистов более ценен, офицеры между собой быстрее общий язык находят, и вообще — кто больше знает о передвижении войск? Ну конечно же старший офицер.
— А раз понимаешь, — с кривой усмешкой на едва освещенном лице сказал лейтенант, — тебе и карты в руки!
И в глаза ему в этот момент лучше было не смотреть.
Михайличенко баловался картами на досуге, до войны он даже поигрывал на катранах, случалось, и денежки немалые выигрывал. Но сейчас нежданный каламбур начальства Михайличенко не развеселил.
Он посмотрел, как исчезают во мраке товарищи, закусил губу и вернулся к немцу. Денщик лежал на спине, глядя в пустые небеса. Некстати выглянувшая из-за облаков луна высветила его молодое лицо и блестящие, жаждущие жизни глаза. Несомненно, он понял, зачем они с русским остались вдвоем, он начал извиваться, силясь вытолкнуть кляп, но ребята в поиск ходили не первый день, и ничего у немца, конечно, не получилось и получиться не могло. Михайличенко потянулся за финкой, но обнаружил только пустые ножны. Финка выпала где-то по пути, все-таки километра три им пришлось пропахать на брюхе. Михайличенко подполз ближе к немцу, ухватил его за горло и принялся душить. Немец сопротивлялся, как мог, только что его полсотни килограммов против восьмидесяти Михайличенко? Сержант душил немца, досадуя на луну. Немец глухо мычал, колотился под ним тощеньким телом, мотал головой, по щекам его побежали слезы, и Михайличенко едва не ослабил хватку, но тут же пришел в себя и снова стиснул пальцы на дергающемся кадыке. Их лица почти соприкасались друг с другом, щека Михайличенко ощущала прерывистое дыхание немца, а потом тот вдруг вытянулся, и сержант увидел, как тускнеют глаза плененного врага, ощутил, как холодеющую под пальцами плоть покидает душа.
Кончив дело, он некоторое время лежал рядом с трупом немца, испытывая нестерпимое желание закурить. Луна вышла из облаков в последний раз, высветив бледное мертвое лицо немца и его широко открытые глаза, которые с незрячей укоризной смотрели на разведчика.
Михайличенко закрыл ему глаза, отер руки о снег и пополз догонять своих.
Удача им сопутствовала — и предательская луна больше не показалась на небосклоне, и санинструктор оказался в расположении взвода, на окопы которого они выползли, а потому вовремя оказал раненому Кудинову нужную помощь.
В блиндаже майор долго и внимательно смотрел в лицо Михайличенко, так долго и так внимательно, что он не выдержал этого взгляда и отвернулся. И все ему казалось, что руки у него в липких потеках. Отправили майора по команде без чемоданчика. В чемоданчике не было никаких оперативных карт, там было несколько бутылок, бережно переложенных нижним бельем, и не надо было знать немецкий язык и читать надписи на этикетках, чтобы понять, что это спиртное.
Уже позже, к утру, когда они вернулись к себе и получили у бдящего старшины документы и награды, лейтенант Горбунько без слов похлопал Михайличенко по плечу и приказал разлить захваченный у немцев шнапс по стаканам.
— За возвращение, — предложил тост старшина. — За удачу!
— Пей, — сказал лейтенант, не обращая на слова старшины внимания. — Упокой его душу, господи! — а когда Михайличенко выпил, лейтенант тихо спросил: — Финку-то по дороге потерял?
— Потерял, — хмуро сказал сержант.
— Я так и понял, когда увидел, что ты на него навалился, — вздохнул лейтенант. — Ты успокойся, Михаил Кузьмич. Что тут поделать — война! Ну, не вынесли бы мы всех! Не сумели бы! Белякова ведь тоже зацепило!
Михайличенко все понимал, и все равно у него было гадко и паскудно на душе.
Около шести часов утра Михайличенко вдруг закричал, забился во сне, старшина торопливо подсел к нему:
— Ты чего, Мишка? Ты чего? Может, на воздух надо?
Михайличенко сел, помотал головой, жалобно глянул на старшину:
— У тебя водка есть?
Старшина служил в должности не первый день, у него, как у обозного жида, всегда все было, пусть и понемногу.
Михаил выпил, посидел, пережидая сладкий и спасительный ожог в желудке.
— Чего поднялся-то? Заорал, заполошился… — сказал старшина. — Сон страшный приснился?
Михайличенко кивнул.
— Сон, — сказал он медленно. — Такой, понимаешь, сон — до смерти его не забуду!
— Забудешь! — почти весело обнадежил его старшина и услужливо протянул дымящуюся уже трофейную сигарету. — Вот победим, только хорошее во сне видеть будем!
Немцы пришли в поселок неожиданно.
Вдруг стихли выстрелы и во дворе послышался чужой говор. Группа немцев в пыльных сапогах с короткими голенищами, в мышиного цвета форме, с закатанными рукавами пропотевших кителей прошла по двору, внимательно оглядываясь по сторонам и держа автоматы наготове, а потом вышла, аккуратно прикрыв за собой калитку. На улице офицер выстрелил из пистолета, и из развалин домов торопливо выползло несколько красноармейцев без оружия и в новых еще необмятых шинелях. Это они пришли в город недавним пополнением, даже винтовок не успели получить. Немцы не стали их даже обыскивать, выстроили, показали рукой на запад и потрусили неторопливо прочь, взяв направление к Волге.
Красноармейцы посовещались и пошли в указанном немцами направлении. Больше их Витька не видел.
Через несколько дней немцы пришли снова и стали всех выгонять из домов. Они что-то говорили по-немецки, показывая рукой на запад: «West! West! Weg!» Семья Быченко пошла со всеми. Внезапно начался обстрел. Витька упал в канаву. Страх не давал поднять голову, и он не знал, что с остальными. Когда наступила тишина, он все-таки поднял голову и с радостью увидел, что все живы.
Они торопливо спустились в овраг. Мать несла на руках хныкающего Валерку. В овраге был поставлен навес, а под навесом лежали раненые красноармейцы. Их было много, и в воздухе стоял запах крови и йода. Один из них — седой и крупный — все время стонал и просил пить.
Витька беспомощно оглянулся на мать.
Вода в Мечетке была мутная и вонючая, она совсем не годилась для питья.
— Не надо! — сказала мать. — Нельзя ему.
— Ему уже ничем не поможешь, — сказал дед. Губы его дрожали.
Потом они шли по степи. Навстречу двигались колонны немцев. Витька подумал, что если немцы выйдут на красноармейцев, то тем будет очень плохо. И еще он подумал, что отец тоже воюет и, может, сейчас тоже лежит под каким-нибудь навесом и просит пить, а ему не дают. От этих мыслей Витьке стало совсем плохо, и он заплакал. Дед взял его за руку и повел за собой. Мать с Валеркой шла чуть впереди. Иногда, поравнявшись с нею, немцы свистели, кричали что-то на своем языке и весело гоготали.
Идти по буеракам было тяжело.
Лишь к вечеру они добрались до Городища, где жила бабушка. Валерка хныкал, он хотел есть.
— Потерпи! — уговаривала его мать. — Скоро придем!
В Городище было тесно от немцев.
Бабушка Зина накормила их скудно — немцы все отнимали. В Городище они прожили около месяца, а потом немцы и здесь стали всех выгонять. Жители Городища шли общей колонной, а мимо них тянулись немецкие военные колонны, которые казались бесконечными. Сила у немцев была такая, что дед начинал сомневаться в победе Красной Армии.
— До Урала гнать будут! — сказал он. — Большую силу немец набрал!
Колонна шла на Мариновку, потом на Кривую Музгу и дальше — на Морозовскую. И все пешком, пешком, пешком. Теперь уже Витьке казалось, что они будут идти вечность. Есть было нечего, братик Валерка быстро ослаб, и его везли на тележке со скарбом, которую катили по очереди, пока хватало сил. Хорошо еще местные жители помогали — давали что бог послал.
В Нижнем Чиру, куда сталинградцы пришли, оказался пересыльный пункт. Немцы огородили территорию колючей проволокой и вопросы с расселением решали просто: молодые — налево, женщины, старики и дети — направо. Молодых парней и бездетных женщин из лагеря куда-то сразу отправляли, и Витька уже понимал, что там, куда их увозят, отправленным людям вряд ли будет лучше.
В Кривой Музге семья Быченко прожила до морозов.
С первыми морозами всех оставшихся в живых погрузили в грузовые вагоны.
Выгрузили их в Белой Калитве.
До войны Витька несколько раз с восторгом смотрел фильм «Если завтра война». Теперь, когда это завтра наступило, он вдруг понял, что война — это мыльный пузырь, в центре которого живут пустота и отчаяние.
Дежурный встал ему навстречу, на ходу надевая фуражку.
— Начальник нужен, — сказал Вовченко. — Дело срочное.
Дежурный сел, без особого любопытства оглядел гостя.
Вовченко был одет привычно, ничто в нем не вызвало интереса дежурного.
— А по какому вопросу? — спросил дежурный.
— По личному, — сказал Вовченко и ни капельки не покривил душой.
Дежурный махнул рукой.
— Нет начальника, — сказал он. — Спать он ушел. Иван Степанович несколько дней не спал, устал шибко. Часа через три приходи.
— Я ждать не могу. — Вовченко тревожила и забавляла ситуация. — Он мне срочно нужен.
— Не буду я его будить по каждому пустяку, — сказал дежурный сердито. — Завтра приходите, с утра. Не горит!
— Черт, — Вовченко растерянно огляделся. — А где у вас сельсовет?
— По другую сторону улицы, — сказал дежурный и показал рукой. — Туда пойдешь, аккурат напротив пожарки будет.
Пожарная часть выделялась башенкой на кирпичном основании. На вышке никого не было, только под порывами ветра временами оживал колокол, ботало негромко позвякивало о металл. Во дворе пофыркивали лошади, краснела помпа на телеге рядом с бочкой воды. Два пожарника играли в карты.
Сельсовет был открыт, но едва Вовченко вошел внутрь, полный мужчина в соломенной шляпе и рубашке с короткими рукавами начал теснить его на выход.
— Некогда, некогда, — нетерпеливо повторял он. — В Бочаровку еду. Завтра все вопросы, завтра!
— Да нет у меня времени! — сказал Вовченко. — Лучше скажите, где начальник милиции живет?
— Где надо, там и живет, — неприязненно сказал председатель сельсовета и навесил на дверь амбарный замок. — Ишь какой, дом начальника милиции ему! Сам должен понимать — война!
— Вот и я о том же, — согласился Вовченко. — Потому и пришел, что война!
— Завтра приходи, завтра, — сказал председатель и скрылся за углом дома.
«Порядки!» — Вовченко покрутил головой и вздохнул.
Неторопливо он пересек улицу. В мутной луже рядом с пожарной частью плавали неторопливые утки. Пожарники, оставившие игру, с ленивым любопытством наблюдали за приближающимся Вовченко. Один из них был совсем молодым, едва ли пятнадцать исполнилось, второй явно достиг пенсионного возраста.
— Бог в помощь! — пожелал Вовченко.
— Здорово, коли не шутишь, — отозвался старик.
— Начальника милиции ищу, — сказал Вовченко. — Срочное дело у меня к нему.
— Так он не здесь живет, удивился молодой. — Рабочая, девять, сразу увидишь — ставни зеленые.
Старик неодобрительно посмотрел на него, пожевал губами, но ничего не сказал.
— Вот спасибочки, — поблагодарил Вовченко. — А то председателю сельсовета тоже некогда, а мне кто-то из начальства край нужен!
Дом начальника милиции он увидел сразу.
Вовченко вошел во двор и постучал в окно. Никто не отозвался. Пришлось стучать долго и громко. Наконец на веранде заскрипела дверь, распахнулась входная, и Вовченко увидел худого мужчину в нательной рубахе и кальсонах. Опухшее лицо начальника было недовольным и обиженным.
— Вы кто? — спросил начальник. — Что нужно?
— Начальник, — сказал Вовченко. — Тебе шпионы нужны?
— Что за ерунда? — возмутился начальник, и в это время Вовченко вытащил пистолет.
Милиционер отшатнулся.
Вовченко протянул пистолет рукоятью вперед.
— Поторопись, начальник, — сказал он. — У меня напарник в лесополосе спит. Этот сдаваться не будет. Не любит он Советскую власть, крепко не любит.
Начальник милиции протянул руку и забрал пистолет. Лицо его порозовело, обретая живость. Сна в глазах уже не было.
— Где? — сказал он. — Сколько вас?
— Двое, — сказал Вовченко. — Не забудь потом сказать, что я сам пришел. Добровольно.
Камджанов спал, когда Вовченко вернулся из деревни.
— Ну что там? — в щелках глаз Камджанова блеснуло любопытство. — Солдат нет? Все тихо?
— Все тихо, — сказал Вовченко. — Солдат нет. На станции уголь разгружают.
— Товарняк, — сказал Камджанов. — Это хорошо. Быстрее смоемся отсюда.
Он встал, стянул гимнастерку без знаков различий, наклонился.
— Полей мне.
— Ниже голову наклони, — посоветовал Вовченко. — Замочишься.
Камджанов наклонился ниже.
— Так? — спросил он.
— В самый раз, — согласился Вовченко и привычно рубанул ребром ладони за ухом товарища. Не зря его немцы учили — Камджанов захрипел и ткнулся лицом в сухую листву.
Вовченко связал ему руки и ноги, потрогал пульсирующую жилку на шее и удовлетворенно вздохнул. Выйдя на дорогу, он помахал рукой. Из зарослей смородины показались начальник милиции с несколькими подчиненными.
— Забирайте, — сказал Вовченко. — И барахло не забудьте. Там в вещмешках много разного.
Выслушав рассказ Вовченко, начальник милиции аккуратно все записал, потом долго и пристально смотрел на сдавшегося диверсанта.
— Ты, конечно, молодец, — сказал он. — Но, сам понимаешь, я тебя в камеру посадить должен. Порядок такой.
— Положено, так сажай, — согласился Вовченко. — Только не с этой гнидой.
— Найдем местечко, — с видимым облегчением сказал начальник милиции. — В город я уже позвонил. Выпить хочешь? У меня дома самогонка есть…
— Нет, — отказался Вовченко. — Пить я не буду, а вот пожрать бы не мешало.
— Ну, это мы сообразим, — радостно сказал начальник милиции. — Это мы сделаем.
— Крути дырку, начальник, — Вовченко тоже улыбнулся. — Точно орденок получишь.
Оказавшись в камере, он лег на жесткую шконку и впервые за три последних дня почувствовал себя спокойно. Думать о чем-либо не хотелось: прошлое было ясным, а будущее неопределенным. Только сволочь-лампочка тускло светила под высоким потолком и не давала уснуть и увидеть ласковые довоенные сны.
Лев Кривошеенко, известный волгоградский поэт, в войну был ребенком.
Он жил в деревне по ту сторону Волги, и война доносилась сюда раскатами разрывов и зарницами далеких пожарищ. И еще она обозначала себя голодом и всеобщим неустройством.
Однажды утром на выгон близ деревни сели два самолета.
Маленький Лева побежал к летчикам с кастрюлькой холодной воды — вдруг летчики устали и хотят пить.
Двое уверенных в себе пилотов стояли у одного из самолетов и мочились под крыло.
— Дяденьки, может, вы пить хотите? — спросил Лева.
Летчики странно посмотрели на него, потом один из них взял у малыша кастрюльку и сделал несколько глотков. Засмеялся и передал кастрюльку товарищу.
Лева с жадным любопытством смотрел на самолеты. Они были похожи на стремительных речных стрекоз, готовых в любое мгновение сорваться в полет. Только вот на крыльях у них… Вместо звезд на крыльях самолетов были кресты.
«Немцы!» — подумал мальчишка.
Страха не было, было лишь жгучее любопытство, ведь никогда раньше он не видел живых немцев.
Второй летчик что-то гортанно сказал товарищу, вылил воду из кастрюльки на голову малышу и ногой отфутболил кастрюльку в поле.
Немцы засмеялись.
Неторопливо они забрались в свои машины, засверкали окружья вращающихся винтов, и самолеты гибкими летними стрекозами унеслись в синеву небес, оставив на зеленой траве плачущего ребенка.
Если хотите, в этой истории вся квинтэссенция фашизма: нагадить на чужой луг, напиться воды из чужого колодца и обидеть ребенка, который не в силах себя защитить.
Были такие в составе войск.
Подбирали туда мужиков, уже поживших на белом свете, не за глаза знающих, что такое смерть. И крепких, — чтобы лопатой могли работать, труп до машины или телеги донести, и самому равновесия души не потерять. И занимались они тем, что собирали убитых для последующих захоронений.
Вот уж кому досталось насмотреться на чужую смерть!
Иногда даже случалось, что похоронные команды наших и немцев сталкивались на поле боя. Но до стрельбы не доходило, уж больно мрачное занятие было и у тех и у других. И у немцев в похоронных командах были такие же мужики — уже в годах, с лицами, тронутыми складками морщин, только форма другая.
Случалось так, что немец склонялся над убитым, смотрит — русский. Тогда он выпрямлялся и по возможности рукой показывал — мол, ваш, подберите!
Убитых было много, и всех надо было похоронить по-человечески, поэтому ладони бойцов похоронных команд всегда были мозолистыми и шершавыми от постоянного обращения к лопате.
И вот однажды немцы прорвались в районе Сухой Мечетки. Целью их был тракторный завод, а на пути у них оказался полевой госпиталь в овраге. Был сентябрь, еще стояло тепло, а из всего оборудования в полевом госпитале лишь навес от солнца и дождя да грубо сколоченные нары.
Вот и пришлось похоронной команде вспомнить, что им тоже, как каждому бойцу Красной Армии, винтовки выдавались.
Военного опыта у них не было, но был опыт житейский, который помог им стоять грамотно — даже два танка бутылками с горючей смесью зажгли, и весь бой те танки чадили на левом фланге, где примыкали к степным овражным изрезам высокие и зеленые мечеткинские камыши.
Но силы были неравными, если бы не морячки с Тихоокеанского флота, направленные для защиты города, немцы бы прошли дальше. К тому времени оборону держать уже некому было.
Степана Кареева принесли в тот же госпиталь, за которым похоронная команда стояла. Он был ранен в плечо и грудь, а потому в бреду горячо просил пить, но пить ему не давали.
Обиженный Кареев пришел в себя. Он долго лежал, глядя в залатанный навес из танкового брезента.
Санинструктор наконец добрался и до него, разрезал гимнастерку, чтобы ловчее сделать перевязку. Кареев молчал, только морщился — больно ему было.
— Терпи, браток, — сочувственно сказал санинструктор. — Больше ничем помочь не могу.
Он и в самом деле ничего больше не мог, у него даже пирамидону от головной боли не было, только йод и бинты, и бесполезная зеленка в походной сумке с красным крестом.
Кареев вздохнул. Ему было сорок восемь лет, и он понимал, что до ночи не доживет. Одна мысль тревожила его. Мысль эта не давала Карееву покоя — вот их всех побили, не осталось из команды никого. Кто же мертвых будет хоронить?
— Браток, — сказал он санинструктору. — Ты… вот что… Ты скажи ребятам, копать надо, где песчаник. Там сухо и лежать хорошо. А то ведь дураки, не понимают ничего. Еще начнут копать могилу в топком камыше!
У них был подвал и первый этаж.
А двадцать седьмого немцы ушли из дома. Или команда им поступила такая, или сами они поняли, что ловить им нечего, только ночью, по-немецки дисциплинированно, они собрались, спустились со второго этажа там, где рухнула стена, и ушли в расположение своих, оставив дом русским.
И сразу вспомнилось, что Новый год на носу.
От немцев остались только бинты, какие-то тряпки, несколько трупов, сложенных в комнате в ряд. Немецкая аккуратность и тут проявилась — все убитые лежали по росту, как в строю. Сержант Зямин, искавший в самый канун нового года дерево на растопку, поморщился и пошел прочь. В комнатах валялось какое-то грязное, истоптанное и оттого заскорузлое барахло, попадались детские игрушки, обрывки газет и книг, еще не использованных немцами на растопку. В одной из квартир Зямин нашел подшивку «Всемирного следопыта» за двадцать девятый год и «Крокодила» за тридцать девятый, не удержался и взял их с собой, прошел еще несколько квартир, держа автомат в одной руке и подшивки журналов в другой, но немцев не встретил.
Зато еще в одной квартире он нашел патефон и с десяток случайно уцелевших пластинок на антресолях. Пластинки были заграничные, с круглыми ярко-синими наклейками, на которых золотились иностранные буквы. Он собрал пластинки и взял патефон, сожалея, что придется оставить журналы. «Потом зайду», — успокоил он себя.
Товарищи встретили его радостными возгласами.
Патефон тут же открыли, поставили пластинку и закрутили ручку, накручивая завод.
Игла коснулась черного диска, послышалось шипенье, а потом хрипловатый грассирующий голос вдруг запел по-русски.
— А я знаю, кто это поет, — сказал из угла смуглолицый и мрачный дед Шумейко. Ему было сорок лет, и для остальных бойцов он был стариком. — Я этого мужика пацаном в Одессе слышал. Он тогда в черном балахоне выступал с длинными рукавами. Александр Вертинский ему фамилия.
— Так он что, эмигрант, что ли? — удивился Карагичев, подсаживаясь поближе к патефону. — Душевно поет!
— Вроде бы, — пожал плечами Шумейко. — Я точно не знаю, но говорят, он туда уехал.
— Из бывших, значит, — кивнул Карагичев. — А хорошо поет, гад! Теперь небось фрицам поет.
В разрушенный проем, бывший когда-то дверью, просунулся ефрейтор Щекин, покосился восторженно на патефон:
— Хорошо живете! Музыкой обзавелись. А пожрать нету?
— Пожрать будет, — сказал Шумейко. — Старшина на связь выходил. Узнал, что соседи наши ушли, обрадовался. Обещал, что доставят. И сюрприз, говорит, обязательно будет!
— Это он про водочку? — Щекин потер руки. — Вот это уже совсем замечательно. Будет у нас, прямо как до войны: выпить, закусить, да еще и музычка играет. Прямо как до войны в ЦПКиО.
Старшина не подвел.
Продуктов он принес много — в расчете даже на тех, кого уже не было в живых.
— Только с водочкой аккуратнее, — хмуро предупредил он. — Кто ж знал, что вас столько осталось! Давайте, мужики! Мне еще в два дома идти.
Ближе к полуночи, когда за Волгой начали взлетать зеленые и красные ракеты, сержант Зямин поднял крышку от котелка, в которой плескалась резко пахнущая ледяная водка, и негромко сказал:
— Ну, ребята, за победу?
— За победу само собой, — степенно сказал Шумейко. — А давайте выпьем за то, чтобы все мы с войны домой вернулись.
И все выпили.
Потом помянули убитых, выпили за домашних, которым несладко приходится в тылу.
— Заводи, — сказал Зямин.
Запел Вертинский:
Они сидели рядом с костром, в котором догорали обломки довоенной сталинградской жизни — детская кроватка, остатки шифоньера, два табурета, случайно уцелевшие на верхних этажах. Красноватое пламя высвечивало импровизированный стол с котелками и еще дымящимся термосом, закопченные и забывшие умывальник лица: сержант Зямин, девятнадцатого года рождения, будет убит снайпером за два дня до капитуляции немецких войск под Сталинградом, боец Шумейко, девятьсот шестого года рождения, пропадет без вести в бою под Прохоровкой на Курской дуге, боец Щекин, двадцатого года рождения, потеряет обе ноги при бомбежке под Ростовом, боец Карагичев, восемнадцатого года рождения, будет убит бендеровцами в сорок пятом в Карпатах, боец Кривулин, семнадцатого года рождения, покончит с собой в январе девяносто третьего, когда станет ясно, что идеалы его жизни окончательно втоптаны в грязь. Сейчас они еще были живы, сейчас в стылую новогоднюю ночь они, еще не зная своего будущего, при всполохах медленно угасающего костра сосредоточенно и задумчиво слушали заграничную пластинку.
Грейдер перепахали немецкие танки, земля была вздыблена, и в широких лужах, уже тронутых тонким льдом, стояла вода. Цепочка людей, выбирающихся из Сталинграда, растянулась вдоль грейдера до самого горизонта. Люди старались держаться обочины, где желтела жухлая степная трава.
Время от времени им приходилось останавливаться и пережидать, пока пройдут, расплескивая в стороны жидкую грязь, крытые тентами машины, в кузовах которых сидели немцы в рогатых касках.
— Большую силу немец забрал, — хмуро сказал старик в галифе и резиновых сапогах. Поверх потертого синего пиджака у него была надета черная фуфайка, в руках он держал маленький потрепанный чемоданчик из фанеры, обтянутой коричневым дерматином. На сапоги налипли неподъемные комья степной желтоватой грязи. — Не устоять нашим в Сталинграде.
— Болтай! — отозвался худой старик в армейских штанах, заляпанных кирзачах и синем пальто с широким воротником из искусственной цигейки. Он толкал тележку, на которой в зеленое байковое одеяло с белыми полосами кутался ребенок. Рядом со стариком стояла женщина в плюшевом кафтане.
Старик в галифе не отозвался, сплюнул вслед последней машине немцев и хмуро побрел вперед.
— Трогай! — прикрикнул на женщину второй старик, и та налегла на тележку, с трудом начиная движение.
Люди уходили из города. Тех, кто в нем оставался, собирали немецкие команды и выводили на дорогу к Ростову, отправляя в лагеря Белой Калитвы.
Низкие тучи прижимались к земле, облизывали ее холодными серыми языками, где-то в степи горели костры, у которых грелись уставшие от безнадежности дорог люди, молочный туман стелился над жухлой травой, гнилыми ямами темнели в сумерках окопы когда-то отбушевавшего здесь сражения, и прямо из земли вырастали неожиданно стальные холодные горбы сгоревших танков.
А над оставленным городом лезвиями гигантских мечей скрещивались прожектора, у самой земли мелькали огненные сполохи, пожирающие оставленные людьми дома, и где-то в степи безнадежно и страшно выла бродячая собака, словно оплакивала тех, кто уже не вернется домой.
Человек предполагает, а война располагает.
Думала ли Торгашикова, что ей придется брести по дороге с двумя детьми да еще с третьим на руках? Кто бы об этом подумать мог! А вот прогнали ее немцы из города, и умерли бы они все в лагере, если бы не сердобольные румыны, в которых война, несмотря на все старания, не смогла убить человечности.
Но и они только и смогли, что вывезти ее из лагеря и оставить на дороге:
— Там Сталинград! Там!
Она бы и сама его нашла, сердце подсказало, только вот куда детей денешь — двое за руки держатся, третий в несвежих пеленках кулак сосет, хнычет — есть требует.
И шла она, куда заплаканные глаза глядят.
Все бы кончилось совсем плохо, маленький уже закатываться стал и губками дрожать, а где она ему на степной дороге молока найдет?
И пропали бы они, затерялись на пыльных дорогах, оплаканные полынью и ковылем, только встретился им на дороге уже неподалеку от Волги странный человек в монашеском одеянии. Посмотрел на маленького Юрку, что скулил на руках у матери и требовательно разевал рот в поисках груди, улыбнулся косой неровной улыбкой и предложил:
— А давай, мать, я его окрещу?
И окрестил, благо река рядом была.
Стал маленький Юрка Торгашиков крестным сыном реки. Может, это ему помогло, может, еще что-то, только и Юрка плакать перестал и молчал почти до города, уже у развалин, где люди копошились, тихонько захныкал.
И выжил ведь, выжил, пусть и невысоким вырос да крепеньким, как гриб рядовка тополевая, что собирают по осени для соления. Сталинградские дети той поры большей частью невысокими вырастали, откуда росту взяться при скудных да малокалорийных харчах? Вырос и по жизни прошел, и специальность себе избрал — родину защищать от явных и тайных врагов. Крестный сын великой реки, он всю жизнь оставался рядом с ней.
Война неразборчива в средствах — голодом и мором, свинцом и пожарами она истончает тоненькую биологическую прослойку, позволяющую Вселенной понять себя. Наша жизнь похожа на слабенький родник, с трудом пробивающийся из земли. Кто не верит в это, пусть возьмет свою левую руку за запястье и ощутит, как пульсирует слабая струя крови, устремляющаяся в человеческое сердце.
Выжил — везение, остался невредимым — чудо. Дожил от грудничкового возраста до старости — чудо из чудес. Нашел свое место в мире — не чудо, нет, божественное провидение, пришедшее со струями речной воды, а скорее даже — дар хорошего человека, неизвестно откуда пришедшего и неведомо куда удалившегося.
Плакать уже не было сил.
И смотреть на детей спокойно она не могла. Дети лежали в сарае, прикрытые байковыми одеялами, но больше холода их донимал голод. Уже два дня она не могла ничего найти, поэтому сейчас сидела рядом со спящими детьми и с отчаянием смотрела в их усталые осунувшиеся лица.
Несколько дней они добирались до деревни, а когда пришли туда, то узнали, что тетка, к которой они шли, убита при штурме села, от всего двора остался лишь закопченный сарай, а в деревне хозяйничали полицаи, пришедшие вслед за немцами. Немцы ушли вперед, а эти остались — немецкий порядок наводить.
Славик сглотнул, зашевелил губами, зажевал сухим впалым ртом, она поняла, надо что-то делать.
Прикрыв хлипкую дверь сарая, она побрела по улицам, жадно втягивая носом воздух. От одной из изб пахло борщом и жареным мясом. Господи! Она остановилась, жадно нюхая воздух и не решаясь войти в дом, над которым висел флаг со свастикой в белом круге.
Дверь дома заскрипела, на крыльце показался крупный хлопец в черном овчинном полушубке. Покачиваясь, он перегнулся через перила, и его вырвало. Хлопец выпрямился, вытирая ладонью рот.
— Что, сучка, выставилась? — спросил он. — Мужика хочешь?
— Ради Бога, — сказала она. — Хлеба. Не за себя прошу, дети с голоду помирают.
— Хлеба? — весело переспросил полицай. — Нету хлеба! Ваш хлеб Сталин за Волгу увез. Иди отсель, гадюка, пока я винтарь в руки не взял!
— Дети, — снова тихо сказала она.
— Сталинские гаденыши, — с пьяной убежденностью сказал хлопец. — Нечем кормить, говоришь? А не корми. Вон Дон, там прорубей много, найдется гал и для твоих выкормышей. Иди, иди, не мельтеши, а то я тебя в кутузку посажу за попрошайничество.
«Господи! — с отчаянием подумала она. — Да за что все это мне? За что?»
Медленно она побрела прочь, не чувствуя стынущих ног.
На обмен давно уже ничего не было, а время настало такое, что люди дорожили продуктами и не спешили с ними расстаться. Особенно бесплатно.
Неожиданная мысль обожгла сознание. Она даже остановилась, чтобы скорее привыкнуть к ней. Полицай был прав. Справиться с мучениями и страданиями можно, надо только набраться решимости. Набраться решимости! Она ощутила, как ногти ее впиваются в мякоть ладоней. Набраться решимости! Господи, как все просто! Как просто все! Набраться решимости…
Торопливо, почти бегом она добралась до сарая, где спали дети.
— Славик, Саша, вставайте! Вставайте, маленькие!
Она бормотала это, тормоша детей, а мальчики неохотно открывали глаза — им не хотелось возвращаться туда, где было холодно и нечего было есть.
— Вставайте! — она закусила губу.
— Ты принесла поесть? — спросил Славик.
— Скоро, скоро, — пообещала она. — Пойдемте, там поедим. Скоро вы наедитесь. Всего наедитесь. Самого вкусного, обещаю.
Славик оживился.
— Шурка, вставай, — сказал он. — Пошли есть.
«Темны твои воды, батюшка-Дон…»
Темны твои воды.
«Мессершмитты» атаковали переправу.
Это не было актом отчаяния. После того как русские истребители заставили бомбардировщиков сбросить свой груз на город при подходе к переправе, несколько истребителей решили закончить работу за них. Мейслер дал очередь по понтонам, но по вскипевшим разрывам понял, что промахнулся. Времени на новую атаку у него не оставалось — русский истребитель уже пикировал сверху. Мейслер оказался в невыгодном положении, русский на своем «лавочкине» оказался над ним и обладал большей скоростью при атаке за счет пикирования, а потому сумел зайти Мейслеру в хвост. Русский был опытным бойцом, он не тратил зря патроны и гашетку нажал наверняка, когда шансов на спасение у противника просто не было.
Самолет перестал слушаться штурвала, и Мейслер торопливо откинул колпак, выбираясь наружу. Он расчетливо затянул прыжок, чтобы его не расстреляли в воздухе. Впрочем, русский оказался не слишком кровожадным. Болтаясь на стропах под куполом, наполнившимся морозным воздухом, Мейслер с отчаянием наблюдал, как русский пошел за уходящими немецкими самолетами и атаковал Бранхорста.
Земля стремительно приближалась, и Мейслеру стало не до наблюдений. Он упал в сугроб, и снежное облако на мгновение ослепило его, снег залепил разгоряченное лицо и потек стремительно тающими струйками, которые тут же сушил суровый русский мороз.
Мейслер освободился от парашюта, сделал несколько неверных шагов по глубокому снегу и увидел, что к нему бегут русские солдаты. Они что-то азартно кричали, наверное, предлагали ему сдаться в плен. Но Мейслер не собирался сдаваться в плен.
Он достал вальтер и пять раз выстрелил в сторону приближающихся русских, испугался, что не успеет сделать главного, неловко вскинул горячий ствол к шлемофону, сделав последний свой выстрел — шестой.
И уже не увидел окружающих его солдат.
— Вот ведь сука! — сказал отделенный Смирнов. — Мы ведь ему кричали. Сука, Петухову в плечо попал, Антохина зацепил и себя кончил.
— В плен не хотел сдаваться, — сказал низкорослый боец со злыми глазами. — Видно, было чего бояться!
Отделенный Смирнов перевернул мертвого немца на спину.
Уже ненужный вальтер отлетел в сторону, и стало видно решительное безусое молодое лицо, усеянное веснушками. Из-под шлемофона светлели короткие волосы. Молния на комбинезоне из «чертовой кожи» разошлась, и на шее, там, где сходился воротничок форменной рубахи, блеснул Железный крест.
— Гордый фриц, — сказал Смирнов, вытирая руки о белый шелк парашюта. — В плен сдаваться не захотел. Одно слово — ас!
На счету Мейслера было тридцать сбитых русских самолетов. У русского летчика Николая Власова он был всего лишь третьим, но и четвертый сбитый им самолет, испуская струйки дыма, уже терял высоту.
По Волге плыли мертвецы.
Их было много и почти все гражданские, даже дети — не иначе немцы пароход с людьми, эвакуированными из города, разбомбили. Трупы покачивались на волнах и плыли в сторону холодного уже Каспийского моря. Некоторые попадали в поставленные с утра сети, а с ними путались в сетях и чемоданы, сумки и прочее домашнее барахло да отдельные вещи.
— Давай! — требовательно сказал председатель черноярского рыбхоза Сухонин. — Давай, Павел Игнатьевич, не дело, если мы все так оставим. Вытаскивай их на берег.
— Мои люди на такое дело не нанимались! — возразил бригадир Самошкин. И его надо было понять — нет удовольствия в том, чтобы трупы в октябрьской холодной воде вылавливать и на берег их свозить.
— Мужики, что против немца стоят, тоже не подряжались, — хмуро сказал председатель. — Собирай мужиков, делай что говорят!
И они делали.
За раз баркас брал не больше десяти трупов, разве что детвора попадалась — тогда больше входило, до пятнадцати тел. Их свозили на берег и укладывали на брезент. Постепенно утопленников становилось все больше, берег уже прямо на пляж походил, если только на пляже загорают одетыми.
Вытаскивая детские трупики, мужики только каменели скулами и смотрели сухо, с едва скрываемой жалостью — жить бы и жить этим мальчишкам да девчонкам, только все планы перевернула да почеркала проклятая война. И сам Самошкин чувствовал, как медленно заледеневает его душа, становясь равнодушной ко всему, потому что жила в ней сейчас одна ненависть и желание мстить, пока последнего немца на земле не останется.
А трупы все плыли и плыли, и, казалось, им не будет конца — женщины, старики, дети самых разных возрастов, редкие мужчины; а за ними в красных сполохах на черном плоту плыл костлявый и безносый пастух, равнодушный к человеческому горю и нечеловеческой тоске, поселившейся в душах рыбаков.
Тот, кто хочет понять, что такое ненависть и любовь, осознать, как они движут человеком, должен увидеть или воображением своим представить буро-зеленые глубины, в которых печально высвечивается рожденный для долгой жизни младенец, тонкие женские руки, созданные для того, чтобы обнимать любимого, и мужские лица, в которых навсегда поселилось отчаяние, вызванное бессилием что-то поправить и сделать лучше.
Боль, что живет в душе человека, есть вечное порождение ненависти и любви.
Утром следующего дня бригадир Самошкин не пошел на работу, а уехал в военкомат, сел в кабинете военкома, положив на стол узловатые кулаки, и глухо сказал, глядя куда-то за спину военкома:
— Давай забирай, не могу больше. Все равно ведь сбегу!
Сорок два отпечатка босых ног в снегу.
Больше от него ничего не осталось. Сорок два тронутых кровью отпечатка его ног в снегу, они вели к красной кирпичной стене полуразрушенного дома, которая сохраняла выщерблины от пуль.
Его ждали в штабе дивизии, еще не зная, что разведчик мертв.
Поземка медленно облизывала кровавые следы, небеса, третий день обещавшие снег, были затянуты низкими серыми облаками, сквозь которые не могли пробиться лучи солнца. Под свежим пуховым снегом следы, отпечатавшиеся в ледяном и хрустящем насте, могли сохраняться долго — до оттепелей, которые превратят все снежные наносы в стаи радостных ручьев, торопливо бегущих к Волге. И тогда крови расстрелянного бойца суждено будет раствориться бесследно в реке, превратиться в одну из ее волн, что постоянно спешат к берегу, на котором стоит город.
Никто никогда не узнает, как он вел себя, попав в плен.
Отпечатки ног в снегу и редкие звездочки крови, сопровождавшие эти следы на пути к стене, могли бы сказать многое, но их не суждено было кому-то увидеть.
Наверное, он пел. Даже не пел — выплевывал разбитыми губами слова, от которых становилось холодно и неуютно его палачам. О чем он думал, разглядывая мир через кровавую взвесь, что стояла в его глазах. Кого вспоминал?
Песни становятся гимнами, если есть люди, готовые пройти, хрипя слова этих песен и пачкая кровью снег, последний путь до кирпичной стены и выпрямиться, чтобы с достоинством встретить летящие в тебя пули.
Артиллерийская батарея, обстреливающая позиции немцев, стояла на острове Сарпинский.
Отсюда они легко доставали районы, занятые противником. Ночами им подвозили боеприпасы, ночью батарея гвоздила по немцам. Налетающие немецкие бомбардировщики беспощадно усеивали остров бомбами, но сталинградцы еще летом позаботились о том, чтобы капониры были надежными, и укрытия для бойцов были прекрасно замаскированы, поэтому боевых потерь почти не было.
За ночь боеприпасы почему-то не привезли, поэтому артиллеристы вынужденно бездельничали.
Карсавин и Рябых сидели под деревом на левом берегу острова и смотрели, как медленно ползет по реке деревянный баркас, оснащенный спаренным зенитным пулеметом. С началом обороны многие гражданские суда были переведены в разряд военных, и сейчас на корме рыбацкого баркаса развевался на ветру флаг Волжской речной флотилии.
Немцы забрасывали реку минами, поэтому плавать по Волге было трудно. Последнее время немцы использовали новые бомбы, которые реагировали на звук моторов, поэтому даже на деревянном баркасе проплывать над ними было смертельно опасно.
Карсавин и Рябых смотрели, как, тарахтя стационарным движком, баркас медленно приближается к острову.
Рябых рассказывал товарищу о Сибири.
Конечно, заволжские леса не шли ни в какое сравнение с сибирской тайгой, но все-таки это были заповедные леса, которые еще царь Петр своими указами берег и запрещал вырубать. В дубовых рощах водились кабаны, а в пойме можно было встретить ленивых и бестолковых фазанов, которые стаями грелись на солнцепеке, поэтому Карсавину было немного обидно за то пренебрежение, которое звучало в голосе Рябых.
— А реки у нас там, — сказал Рябых. — Я против Волги ничего не имею, но так тебе скажу: против наших сибирских речек Волга вида особого не имеет, у нас Енисей, у нас Лена. В них такая ширь, все остальные речки ручейками кажутся.
— Ты ври, да не заговаривайся, — сказал Карсавин, — Волга река историческая, на ней атаманы гуляли, тут Стенька персидскую княжну ровно кутенка какого притопил…
Он еще хотел добавить, что оборону Царицына по правому берегу реки в гражданскую войну вел сам товарищ Сталин, но не успел этого сделать — на реке совсем неподалеку грохнуло и в воздух взвился фонтан вспененной воды.
— Хана речникам! — ахнул Рябых и торопливо вскочил.
Баркаса не было, вместо него на воде расползалось широкое масляное пятно, в котором беспорядочно ныряли и плавали какие-то деревянные обломки. Людей на воде видно не было.
— Да неужели всех одним разом? — сказал Рябых, и вся безмятежность недавнего отдыха слетела с его лица.
В середине масляного пятна что-то забилось беспорядочно.
— Живой кто-то, — определил Карсавин и принялся снимать сапоги. — Давай, Мишка. Что стоишь? Спасать человека надо!
— Я плавать не умею, — признался Рябых и опустил голову. — У нас реки холодные, особо не поучишься.
— А! — досадливо махнул рукой Карсавин, стянул гимнастерку и бросился в воду.
Рябых смотрел, как он выгребает против течения навстречу плывущему по Волге масляному пятну. Среди обломков явственно просматривалось длинное бело-черное тело, только из-за расстояния и потому что тело то и дело качалось на волне, очень трудно было определить — мужчина это или женщина.
Карсавин подплыл ближе, с воды донеслось его сдавленное восклицание, и он повернул назад, подталкивая непонятный предмет перед собой.
Его сносило течением, и Рябых заспешил по берегу к месту, куда Карсавин по его расчетам должен был выплыть.
Он почти угадал — покачивающийся от усталости Александр Карсавин побрел к берегу, волоча добычу к берегу. То, что билось в смертельной агонии посередине реки, не было человеком. Это был огромный — под два метра — осетр с развороченным взрывом боком. Потому он и не сопротивлялся, потому Карсавину и удалось выволочь его на берег.
Присев на корточки, мокрый Карсавин осмотрел рыбину и профессионально поставил ей диагноз:
— Челбаш!
— Здоровый! — покрутил головой Рябых.
— А то! — сказал товарищ, вытягивая рыбину на глинистый берег подальше от воды. — Чистый крокодил! Такие вам в Сибири и не снились.
Сплюнул, обернулся назад, разглядывая дрейфующее по воде пятно, и добавил:
— Помянем речников. Жаль не мамка, я бы икорку отбил да присолил, тогда б совсем полный цимус получился!
К смерти на войне привыкаешь, а приварок для любого бойца дело важное и необходимое, поэтому через некоторое время Карсавин и Рябых уже не вспоминали о погибших на баркасе речниках, а волокли рыбину через кусты боярышника на батарею. Чтобы было удобнее, они продели в жабры толстую палку, и на ходу оживленно прикидывали, где бы прикопать картошечки — тогда бы совсем королевская уха получилась, на загляденье всей батарее.
Что ни говори, а щи из тушенки, перловая каша да чай с химически-сладким сахарином порядком уже всем надоели.
Над железнодорожной станцией Гумрак кружили немецкие пикировщики.
Абакумов долго смотрел в бинокль, но за поднятой разрывами бомб пылью невозможно было что-то увидеть. Рядом с начальником СМЕРША, сняв фуражку, стоял начальник особого отдела Сталинградского фронта Николай Селивановский.
— Сейчас отобьем станцию, — уверенно доложил командир мотострелкового корпуса Танасчишин. — Мои ребята уже группируются в лощине.
— А вы уверены, что на станции немцы? — дернув щекой, спросил Абакумов. Крупный, плечистый, почти двухметрового роста, он посматривал на командира корпуса с высоты своего роста и одновременно служебного положения. — Если на станции немцы, то почему ее бомбят немецкие самолеты?
Танасчишин пожал плечами.
— Ворвемся на станцию, тогда и посмотрим, — неубедительно сказал он.
Абакумов выразительно вздохнул и снова прильнул к окулярам бинокля. На его гимнастерку ложилась быль с бруствера.
— Ни черта не пойму, — раздраженно сказал он и повернулся к Селивановскому. — Разведка нужна, разведка! Еду на станцию. Если там немцы и я вступлю с ними в бой, приказываю открыть по моей машине огонь. — Он криво усмехнулся. — Мне в плен попадать нельзя.
Селивановский сделал знак рукой, и в чахлой рощице за линией окопов послышался звук мотора.
— Поедем вместе, Виктор Семенович! — сказал он.
Селивановский заметно нервничал. Он отлично понимал, что будет с ним, если Абакумов погибнет или, что хуже, попадет к немцам в плен. Вместе с тем возражать он не решался. Селивановскому было легче погибнуть рядом с начальником СМЕРШа, чем быть обвиненным в трусости или остаться в живых после гибели Абакумова.
Абакумов хмыкнул и полез на переднее сиденье.
Водитель «виллиса» был бледен, перспектива сложить голову в степи, пусть и в компании с большим начальством, его явно не радовала.
Машину он вел неровно и на большой скорости, она прыгала на покрытых жесткой степной травой бугорках, потом выскочила на извилистую серую полоску дороги и помчалась к станции. По машине никто не стрелял.
На окраине станции у дощатого сарая, рядом с которым чернели вонючие шпалы, им встретился красноармеец в расстегнутой гимнастерке с закатанными рукавами. Шея бойца была небрежно замотана бинтом.
— Браток! — открывая дверцу, окликнул красноармейца Абакумов. — Я начальник СМЕРШа Абакумов. Что здесь происходит?
— Немцы жмут! — крикнул красноармеец. — Но мы им дали прикурить! Теперь вот с воздуха топчут! — Он явно не знал воинского звания Абакумова, поэтому нетвердо добавил: — Товарищ генерал!
Потоптался рядом с машиной.
— Разрешите идти!
— Воюй! — разрешил Абакумов.
Рядом ахнуло, затрещал сарай, и в воздух полетели темные щепки. На машину обрушился шквал горячего воздуха, пахнущего жженой пластмассой, костром и креозотом.
Выяснить, что немцев на станции нет, удалось довольно быстро.
— Давай назад! — крикнул Абакумов.
Обратный путь был короче и опасней. Дважды за «виллисом» вставали фонтаны земли и дыма, а по брезентовому верху стучали комья земли.
Возбужденный близкой опасностью, от которой удалось счастливо избавиться, Абакумов улыбался.
— Вот так, Николай Николаевич! — хлопнул он по спине Селивановского. — Живы будем, не помрем!
И, выскочив на ходу из машины, обрушился на Танасчишина:
— Где твоя разведка, полковник? Если людей без дела под бомбы подставлять, Берлин брать некому будет!
Бывший московский грузчик, он не стеснялся крепких выражений. Танасчишин покорно бледнел, не решаясь перебить всесильного начальника контрразведки Красной Армии.
Закончив учить комкора азам военной науки, Абакумов закурил папиросу, лихо изломав ее мундштук, выпустил клуб дыма и, засунув руки в карманы бриджей, пошел по окопу — довольный собой и своей смелостью. Абакумов не был трусом, сильный и цепкий, волевой человек, он однажды попал в правящую стаю именно из-за этих своих качеств. Позднее — уже после войны и ареста, когда бывший подчиненный Рюмин выбивал из генерал-полковника показания о работе на немецкую разведку, все лучшие качества Абакумову пригодились, и все-таки они не спасли бывшего начальника СМЕРШа от восхождения на личную Голгофу, с которой прошлое и особенно допущенные ошибки видятся особенно пронзительно, хотя бы потому, что ты не в состоянии их исправить.
Сильные и вместе с тем бессильные мира сего. Иногда я смотрю на портреты этих людей и мне кажется, что если бы их лучшие качества были использованы как следует, а их худшим качествам не дано было бы проявиться, мир, в котором мы сейчас живем, оказался бы совсем иным.
Жаль, что история не имеет сослагательного наклонения.
Дом в Бекетовке выгорел дотла, и от него осталась закопченная печь с длинной кривой трубой, которая тянулась к хмурым небесам. Его использовали в качестве ориентира обе стороны, уж больно удобно было определять по нему направление движения или вести корректировку артиллерийской стрельбы. И располагался он на нейтральной полосе между двумя находящимися в постоянном движении силами, которые грозили однажды непримиримо схлестнуться, оставив кровавый след на земле.
И вот на печи стала появляться кошка.
Драная кошка с впалыми боками сидела на трубе и мяукала. Это мяуканье казалось плачем по миру, кошка словно оплакивала мертвых и жалела еще живых. А вы сами знаете, как действует мяуканье на людей.
Оно людей раздражает.
По кошке начали стрелять и с той и с другой стороны. Но то ли стрелки были хреновые, только в человека попасть и могли, то ли кошка отличалась отчаянной ловкостью, но, как бы то ни было, она оставалась живой и невредимой и по вечерам вновь и вновь заводила свою печальную песню.
— Придушил бы ее, — сказал хмуро сержант Доронин. — Всю душу вынула, шкурка полосатая!
— У нас такой же полосатый на Алтае был, — сказал в пространство между бруствером и первыми вечерними звездами боец Желтухин. — Только кот. Умный зараза, с отцом даже на рыбалку ездил. Заберется в лодку и ждет, когда отец выгребет. А первая рыбка — ему!
— Ну чего она орет? — вздохнул Доронин, качая головой. — Полевок в этом году видимо-невидимо. Вот уж раздолье для хищника! А она, гадина, мышей не ловит. Пошла бы, пару нор раскопала и сыта. А эта и орет, орет… Чего ей, дуре, надо?
— Понятное дело, — хихикнул остроносый и темнолицый боец Жуков Иван. — Мужика ей надо! Котяру с крутыми яйцами. Ты ж сам по ночам про баб вздыхаешь, Степа. Природа изъятия не терпит. А тут февраль, самое кошачье время.
А кошка сидела на белеющей в сумерках печи и жалобно кричала. Внизу, в сохранившемся подполе, где грудились вонючие бочки с прошлогодними соленьями, пищало и требовало еды пятеро котят. Молока у кошки не было, пропало оно после близкого разрыва снаряда, и кормить котят было нечем. Вот она поднималась наверх и тоскливо звала свою хозяйку, которую убило осколком при августовском прошлогоднем налете немецких бомбардировщиков.
А хозяйка не шла и не шла.
Она была далека, как вспыхивающие над головой звезды, как желтый сырный диск луны, выкатившийся с востока и освещающий глупое безобразие человеческой жизни — ведь только человек убивает себе подобного, а заодно и всех, кто живет рядом, не из-за того, что хочет есть, не из-за того, что они мешают ему жить, а просто из-за непонимания и еще потому, что видит в совершенных убийствах азарт и удовольствие.
Прежних людей кошка любила. А эти — нынешние — что сожгли дом и усеяли неподвижными и оскаленными трупами белое пространство у реки, были хуже собак.
Их было четверо — в подбитом, потерявшем ход танке.
Молодые ребята, которые любили жизнь и не думали о смерти.
Танк окружили немцы, и командир орудия Петр Норицын отгонял их от танка короткими очередями из пулемета. Младший сержант Николай Вялых открыл люк башни и удачно бросил несколько гранат. Немцы снова отхлынули, оставив на снегу несколько трупов в зеленых шинелях.
— Патроны кончаются! — с досадой сказал Норицын. — Неужели наши не успеют?
— Мы неплохо поработали, — сказал командир танка Наумов.
Пять немецких танков чадили вокруг их машины.
— Надо было уходить раньше, когда можно было, — сказал старшина Смирнов. Будучи механиком-водителем, он сейчас оказался не у дел. — А теперь не уйдешь. Обложили, как волков в балке.
«Русс, сдавайся!» — снова послышалось снаружи.
— А вот хрен вам, — зло сказал Норицын. — Ага, как же, прямо сейчас и вылезем с поднятыми лапками! Барсика почмокайте!
Снаружи послышался шум, кто-то ударил прикладом автомата по крышке люка.
— На броню забрались, — встревоженно сказал радист Вялых. Он был самым молодым в экипаже — едва исполнилось девятнадцать.
— Пусть полазят, — сказал Наумов. — Хрен мы им откроем!
Снаружи густо запахло соляркой.
— Вот суки, — с тревогой пробормотал Смирнов. — Горючкой броню поливают!
— Выдержим, — кивнул Наумов.
Солярка затекала в щели.
— Кажись — хана! — совершенно спокойно констатировал Вялых.
Снаружи потрескивала горящая солярка. Немцы набросали на крышки люков тряпки, пропитанные соляркой, и подожгли их. Пламя медленно втекало внутрь машины.
— Ну что, мужики? — спросил Наумов. — Покажем этим гадам, что русские смерти не боятся? Вялых, Коля, там твою бандуру на полную громкость настроить нельзя? Чтобы слышали эти суки!
Вялов переключил на наружные динамики радиостанцию, настроил ее на полную мощность, и ошеломленные немцы услышали, как в горящем танке несколько голосов запели коммунистический гимн «Интернационал».
пели в танке, —
Знаете, из чего состоит пламя Вечного огня?
Оно состоит из душ человеческих, из невероятной внутренней красоты, воли и мужества тех, от кого отступила смерть. Танкисты пели, кашляя и задыхаясь от чада, голоса их постепенно слабели, но, и умирая, они верили, что будут жить в частице великого счастья Победы, ведь они сделали для нее все, и даже больше — они отдали за Победу свою жизнь.
Штрафная рота дралась крепко, неудивительно, что в ней осталось пятнадцать человек, которые сейчас устало и хмуро стояли в окопе — в обмотках и гимнастерках второго срока, с наспех зашитыми дырками от пуль, ранивших или убивших прежних хозяев.
— Принимай пополнение, — сказал ротному Сипягину комбат.
— Слушай, комбат, — взмолился Сипягин. — Я со своими архаровцами с трудом управляюсь. На хрен мне урки?
— Нет здесь никаких урок, — сказал комбат. — Есть бойцы, искупившие свою вину. Бери, Сипягин. Других не будет. Да и дрались они нормально, четыре танка сожгли. Разбросаешь по взводам.
Сипягин посмотрел на нахального молодого штрафника с синими от наколок руками и нехотя согласился:
— Разве что по взводам… Только ты сам знаешь, какие у меня взвода, по десятку человек не наберется.
Надо же, штрафников и в дивизию НКВД. Расскажи кому, не поверят.
— Мне их давай, — сказал бывший оперуполномоченный уголовного розыска Керзун. — Я знаю, как с этой братией обращаться!
И увел штрафников по извилистому ходу сообщения.
В расположении готовились к обеду. Гремели котелки, слышен был говор, старшина черпаком ловко кидал в котелки рисовую кашу с тушенкой.
— Говорухин! — распорядился Керзун. — Прими на довольствие!
— Слушаюсь, — не особенно дружелюбно сказал старшина. — На всех хватит, я по полному списку получал.
Было затишье. Немцы вперед не лезли, видимо выдохлись, но и отцы-командиры брать штурмом окопы противника не спешили. Установилось паршивое равновесие, которое могло быть нарушено в любой момент.
Штрафники обживались.
Разговаривали они больше между собой, и это понятно было — ну какие общие интересы у милиции и уголовников: одни ловят да сажают, другие воруют и бегают.
— Начальник, — сказал длиннолицый смуглый штрафник. — Узнаешь, начальник?
Керзун всмотрелся. Память у него была хорошая, да и было это перед самой войной, поэтому ошибки быть не могло — перед ним стоял вор-домушник Сашка Солдатенков по кличке Диван. Кличку ему дали за то, что он однажды залез в богатую хату, а там у хозяина запасы спиртного оказались, вот Солдатенков к ним и приложился, после чего уснул на мягком широком диване и проснулся только с приходом милиции, вызванной ошарашенным хозяином. А уже перед войной Керзун сам арестовывал его за серию краж на Нижнем поселке. Дали Солдатенкову три с половиной года, мог бы до освобождения и в тюрьме подождать, а поди ж ты, добровольцем записался, кровью вину перед Родиной искупить.
— Трудно тебя, Сашок, не узнать, — сказал бывший оперуполномоченный. — Ты здесь как — перекантоваться или по зову души?
Смуглый штрафник криво усмехнулся:
— Не только мусора, извиняюсь за слово, Родину любят, начальник.
Керзун понял.
— Родители? — наугад сказал он.
— В августовскую бомбежку, — сжал губы Солдатенков. — Соседи отписали. Ну, я сразу хозяину заяву и накатал.
Керзун неловко помолчал. А чего он мог сказать?
— Ладно, — наконец произнес он. — Воюй, Сашок. Может, что из тебя и получится. Не век же тебе углы подламывать и по малинам шухерить.
Солдатенков воевал. И надо сказать, воевал неплохо: от пуль не бегал, но и на шарапа не лез.
Недолго, правда. В одной из атак присел, чтобы снять с раненого немецкого офицера часы, и получил удар ножом в грудь. Все-таки не дала ему воровская натура стать полноценным человеком, который не просто живет, а смысл в жизни ищет.
Да и остальные из воровского пополнения недолго задержались у Керзуна во взводе. Как, впрочем, и многие другие. Бои были жестокие, и личный состав роты менялся с пугающей быстротой — к именам и фамилиям привыкать не успевали. Скоро и самого Керзуна повезли в медсанбат с пулевым ранением в грудь.
В госпитале он часто вспоминал Солдатенкова, все думал, какая же пакостная вещь человеческая жадность — просто не дает человеку подняться над собой. А потом снова была передовая, пошли новые бои, и командовал Керзун уже совсем другими людьми, поэтому прошлое особо вспоминать было некогда.
Тем более о нем сожалеть.
Фонтан воды, пенистый, лохматый, похожий на рождение водяного, встал впереди лодки.
И тут же ударил второй разрыв, перевернувший лодку и бросивший всех — пока живых и уже приблизившихся к порогу небесного чертога — в ледяную воду. Крики людей не были слышны в шуме артналета, держаться на воде было трудно, поэтому люди держались недолго — один за другим они опускались в темную глубину, оставляя за собой длинные гирлянды пузырьков воздуха и яростное желание выжить.
Поплачьте за мертвых, ибо их есть Царствие небесное.
Поплачьте за живых, ибо осталось им недолго в муках их и страданиях.
Поплачьте за без вести пропавших, идущих в звездную пустоту и оставляющих в неведении близких своих.
Поплачьте!
Ибо со смертью каждого из них мир не останется прежним, он станет скуднее на чистоту утраченных человеческих душ.
А река извивалась меж берегами, она как всегда несла свои воды в далекое море. Реке все равно, что несет она в своих глубинах. Светлая колеблющаяся бездна была с одной стороны и глухая зеленая тьма — с другой. Все, что было связано с людьми и сушей, было ей безразлично, как безразлично все происходящее на Земле далеким галактикам, что лохматыми огоньками усеяли Млечный Путь и все пространство. Лишь падающие с небес отчаявшиеся звезды вели подсчет тем, кого больше нет.
Скорбите о мертвых, ибо никогда не увидим мы их среди живых.
Скорбите о без вести пропавших, ибо судьба их ничем не лучше, чем мертвых.
Молитесь за живых — им еще предстоит испытать боль и адский пламень среди ледяных метелей.
Лагерь для сталинградцев располагался в нескольких десятках метров от станции.
Немцы устроили его в птичнике, огородив помещения колючей проволокой и поставив сторожевые будки. Взрослым от бараков далеко отходить запрещалось, но детям была предоставлена свобода, и Витька Быченко с другими мальчишками пользовался этим, чтобы ходить по хуторам собирать милостыню. Местные жители давали детворе картошку, лук, иногда удавалось разжиться хлебом.
Младший брат Витьки быстро слабел, и Быченко старался добыть побольше продуктов. Однажды на хуторе ему дали несколько блинов, и Витька положил их под майку. Блины прилипли к животу. Они были теплыми и приятно согревали кожу. Уже стояли морозы, выпал снег, и от блинов на животе было хорошо.
Мать с трудом оторвала блины от мальчишеской кожи.
— Ты сам-то ел? — невесело спросила она.
Витька помотал головой.
— Это для Валерки, — сказал он.
— Умер Валерка, — безжизненно шевеля губами, сказала мать.
Младшего брата похоронили в неглубокой ямке, которую выдолбил в земле дед. Витька смотрел на его ножки, обутые в рыжие сбитые сандалики, на штанишки с подтяжками, и ему все не верилось, что Валерка уже больше не встанет и ничего не скажет. Дед оторвал от белой тряпицы длинную ленточку и связал Валерке ручки. Потом он уложил малыша в ямку и накрыл лицо остатком тряпицы, чтобы земля не попала. По морщинистым щекам деда текли слезы, только успевай смахивать.
Он хотел прочитать какую-то молитву и не смог. Махнул рукой и, дрожа старческими плечами, отошел в сторону.
Мать и Витька забросали малыша холодной мерзлой землей пополам со снегом.
Витька посмотрел матери в лицо и заплакал.
А морозы крепчали, постоянно хотелось тепла. Мать надевала на Витьку по двое штанов, но все равно они грели плохо.
В бараках появились трупы. С каждым днем их становилось все больше.
Чтобы было теплее, Витька закапывался в солому, грудой брошенную у стены. Однажды он с головой спрятался в солому, пригрелся и уснул. Пока он спал, в лагере началась уборка и в угол, где Витька спал, начали складывать замерзших за последнее время людей.
Около полудня мать забеспокоилась, что Витьки нет. Они с дедом принялись искать его по всему лагерю, расспрашивали людей, но те лишь пожимали плечами.
Наконец дед Андрей решил потревожить мертвых.
Он долго рылся среди холодных мертвецов, пока не нащупал что-то теплое. За ногу он выдернул Витьку из соломы и мертвецов.
— Ты зачем туда забрался? — тяжело дыша, спросил он.
— Холодно, — сонно и лениво сказал внук.
Витьке все еще хотелось спать. А может, ему не хотелось просыпаться в мире, где смерть стала привычной и обыденной? Во сне он видел довоенный город и еще живых ребят, с которыми бегал на Волгу удить юрких окуней и красноперок. И еще он видел городской зоопарк с ленивым львом и длинношеим жирафом. В зоопарке была слониха, и летом мальчишки специально собирались к обеду, чтобы увидеть, как слониху ведут на Волгу купаться. Слониха забиралась в воду, набирала в хобот воды и обливалась им, как из душа. Иногда, когда зеваки вконец одолевали ее, слониха начинала поливать фонтанами воды и их. Все это Витька видел теперь во сне, поэтому ему и не хотелось выбираться из этого сна в мир, где мертвых было больше, чем живых.
Отец Василий жил рядом с церковью.
Теперь он старался реже смотреть на ее стройное летящее здание — сердце кровью обливалось при виде изъеденного снарядами купола и выщербленных пулями стен. Иконы и церковную утварь отец Василий унес домой и спрятал в подвале, за разным барахлом, которое копится только из-за того, что вроде бы оно уже в хозяйстве ни к чему, а выбросить жалко. Матушка ворчала, а теперь примолкла — пригодилось все, пригодилось церковную святость от вражьего глаза укрыть.
Шел январь сорок третьего. Морозы стояли трескучие, и сопротивление немцев медленно угасало, и энтузиазма их тоже много поубавилось. Все чаще они в уцелевших домах пели грустные иностранные песни, а румыны на немцев вообще были злы, они каждому старались сказать, что война — это очень-очень плохо, румыны люди несчастные, едят мало, все время голодают, а немцы едят, напротив, — очень даже хорошо, только вот пук-пук у тех и у других одинаковый. Немцы румын не любили, относились с видимым пренебрежением и при каждом удобном случае старались унизить и оскорбить — ну хотя бы словесно.
Отец Василий этому только радовался.
Ежедневно он становился в горнице на колени перед маленькой иконой Богородицы и возносил молитву на погибель войска вражьего, на победу русскую и во здравие товарища Сталина, который один знал, как одолеть супостата. Бекетовка чадила, Бекетовка дымила, и с каждым днем все меньше становилось целых домов и прибавлялось черных руин. Жителей вылавливали, сажали на грузовики и вывозили из города. Куда немцы и румыны их отправляли, отец Василий не знал, но на всякий случай отправлял молитву во спасение.
Однажды постучались и к нему.
Матушка ахнула, жалко глянула на мужа.
— Ничего, матушка, ничего, — сказал отец Василий. — Господь наш многих испытывает да спасение дарует!
В дом вошел немец.
Был он в худой шинели, поля пилотки распущены и натянуты на самые уши, а для теплой верности поверх всего еще был повязан бабий пуховый платок. На ногах у немца поверх тонких сапог были надеты огромные соломенные чуни, и вид у немца был преуморительно забавный.
Если бы на груди не висел автомат.
— Pater? — сказал немец. — Kom! Kom!
И показал рукой на дверь.
Матушка тоже взялась за фуфайку, но немец ее остановил.
— Pater, — сказал он. — Ein! — и для наглядности показал обмороженный черный палец.
Матушка заплакала.
— Не вой, — сказал отец Василий. — Бог даст, обойдется все!
Немец шел впереди, шел молча, только снег хрустел под его чунями да пар изо рта, прикрытого пуховым платком, сипло вырывался. Отец Василий шел за ним и силился понять, зачем он понадобился немцам.
Немцы занимали подвал разрушенной школы. У стены, копотно пятная стену, горел костер, около которого грелось несколько карикатурно одетых немцев. Рядом стояли носилки, на носилках лежал человек. Немец, что привел отца Василия, поманил его к этому человеку.
— Надо, — сказал он сиплым простуженным голосом и задумался. — Надо молитва, зо ист… просьба.
Отец Василий посмотрел на лежащего человека и понял, что он мертв.
Душа на мгновение восстала против предложения немца. Не будет он читать заупокойную по умершему фрицу! Но тут же на смену смятенному возмущению пришла спокойная трезвая мысль: да что же он, как-никак и немец этот мертвый тварь Божья, и кто-то в Германии его не дождется, а ведь были, наверное, у него мать и отец и, может быть, жена, даже дети.
— Предупреждать надо, — сказал он укоризненно. — Я бы требник захватил!
Его не поняли.
Отец Василий постоял немного рядом с мертвым, вспоминая молитву, и неторопливо затянул речитативом:
— Помилуй нас, Боже, по великой милости Твоей, молимтися, услыши и помилуй. Еще молимся об упокоении души раба Божьего… — он запнулся, повернулся и сказал: — Э-э, солдатик, звали его как? Наме? Наме?
— Karl, — лязгающе сказал немец и блеснул железным зубом. — Karl Schtalhen.
— …раба божьего Карла, — сказал отец Василий, — и чтобы простились ему все прегрешения вольные и невольные…
Он читал заупокойную над мертвым немцем, а те, кто был жив еще, потихоньку стягивались к стене, у которой мертвый лежал, и, застуженно кашляя, шаркая замерзшими ногами, все вслушивались в слова незнакомого языка, и каждый пытался повторить сказанное.
— …милости Божия, Царствия Небесного, и оставления грехов их у Христа бесмертнаго Царя и Бога вашего просим, — и возвысил голос: — Подай, Господи!
И молитва эта улетала в черные звездные небеса вместе с клубами плотного белого воздуха, роняемого глотками живых, и уносилась в горние выси, за Карла Штальхена, фельдфебеля, который никогда не нуждался в жизненном пространстве России, но, как все немцы, не смел возразить вождям, что послали его в мертвые волчьи поля. И молитва эта возносилась к престолу Божьему в надежде, что Он услышит и поймет, а поняв, простит. Надеждой на это прощение с небес вдруг посыпался сухой снег, закружился поземкой по школьному двору, шурша о ткань плащ-палаток, которыми были завешены дверные проемы. Это только кажется, что представители разных народов не понимают друг друга. Иногда, чтобы все понять, нужны не слова, жар требует, живущий в человеческом сердце.
— Яко Ты еси воскресение и живот и покой усопшего раба Твоего Карла Штальхена, — сказал отец Василий, — Христе Боже наш, и Тебе славу возсылаем, со безначальным Твоим Отцом, и пресвятым и благим и животворящим Твоим Духом ныне и присно и во веки веков…
Он крестился, и следом за ним православным неуверенным манером крестились немцы, и было сейчас между ними странное единение, словно смерть и в самом деле примиряла живых и несла утешение.
И когда в подвале наступила тишина, нарушаемая лишь хриплыми всхлипами врывающейся в подвал поземки, некоторое время никто из собравшихся у тела мертвого не решался нарушить ее. Слышно было, как скрипит обмороженное дерево во дворе, как вздыхает ветер, как печально льют лучи далекие холодные звезды, рано высыпавшие на январском некрашеном небе, и печальные вздохи застуженных солдат говорили о том, что каждый из них сейчас думает о своем ближайшем будущем, которое было полно тоскливой неопределенности: сад нехоженых еще тропок, каждая из которых вела к неизбежной могиле.
Отец Василий закончил чтение заупокойной молитвы, перекрестил мертвого и пошел на выход. Перед ним расступались.
Уже у входа его догнал солдат, что привел его к мертвому.
— So gut, — сказал он и сунул священнику в руку банку консервов. — So gut, Pater, so gut!
На русской стороне играл аккордеон.
Гессель представлял, как русские сидят в теплом блиндаже и слушают музыку. Замерзшие черные пальцы в пуховых перчатках сами собой сжимались в кулаки. Еще вчера аккордеон принадлежал его товарищу — Фрицу Диттелю. Сегодня он играл на русской стороне. В скоротечном вчерашнем бою русские захватили блиндаж и аккордеон. Впрочем, Фрицу он уже не был нужен — один из черных бугорков чуть в стороне от блиндажа был его телом. Мертвым музыка не нужна, даже траурный Шопен.
Ветер, налетающий порывами с востока, срывал улежавшийся снег, превращая его в колкие холодные вихри. Ниже поля, на котором извивались окопы, за глубоким оврагом чернели полусгоревшие дома и сараи, оттуда несло сладким чадом — такой запах мог быть только у сгоревшей человеческой плоти.
Левее развалин застыл закопченный танк, его на прошлой неделе подбили русские артиллеристы, а утащить его в тыл пока не представлялось возможным. Да и был ли он, тыл? Румынам, что стояли в русском поселке со странным названием Городище, доверять было нельзя, на взгляд Гесселя, они ничем не отличались от цыган. И воевать они не умели. Их приходилось постоянно подгонять палкой. Грязные, оборванные, утянутые пуховыми бабьими платками, они представляли жалкое зрелище.
На русской стороне играл аккордеон.
Музыка была незнакомой Гесселю, впрочем, он никогда не был знатоком русских мелодий, он был шахтером из Рура. Его забрали на фронт, а на его шахте под землей рубили уголь русские военнопленные. И, наверное, какой-нибудь тыловик из лагерной охраны спал с его Эльзой. Она всегда была слаба на передок.
Гессель посмотрел на часы. До конца смены оставалось двадцать минут. Двадцать минут холода, а потом тебя сменят, и можно будет войти в вонючий, но теплый блиндаж и забыться во сне. Гесселю давно уже ничего не снилось. Сны снятся, когда человеку хорошо, а в условиях передовой уже ничего не снится, просто падаешь в черную пустоту и возвращаешься из нее, когда тебя начинают бесцеремонно трясти за плечо: вставай, Ганс, вставай! Людям тоже надо отдохнуть.
В молочной тьме над невидимым в ночи курганом вспыхнула красная ракета. Медленно опускаясь, она освещала мир странным тревожным светом, словно там, наверху холма, работал проявляющий пленку фотограф.
Ракета погасла.
Смотреть на падающую ракету не следовало. После того как она погасла, на несколько мгновений Гессель ослеп, и, чтобы снова увидеть поле перед окопом, приходилось исступленно вглядываться в обступившую тьму. В эти секунды всегда кажется, что на нейтральной полосе кто-то шевелится, медленно и неотвратимо приближаясь к окопам. И надо сдерживаться, чтобы не выпустить в пустоту короткую очередь из пулемета, ведь если ты потревожишь товарищей напрасно, тебе не избежать злого нагоняя от обер-лейтената Кухера, а быть может, и короткой зуботычины от фельдфебеля Майнца.
Гесселю хотелось курить, но курить в боевом охранении запрещено по все той же причине: неяркий огонек сигареты демаскирует солдата и лишает его возможности внимательно следить за нейтральной полосой. А русская разведка в последнее время вела активный поиск на передней линии, говорят, они уже утащили четырех солдат из второго батальона. Впрочем, и сигарет давно не было. Вместо сигарет у Гесселя был кисет с махоркой, взятый у убитого русского солдата. А крутить из русской листовки русскую же цигарку на ветру безнадежное занятие, сноровки у Ганса не хватало, чтобы не просыпать махорку на ветру. Да и затягиваться едким, раздирающим грудь дымом — сомнительное удовольствие, поэтому Гессель курил махорку, только когда уже совсем становилось невтерпеж.
Где-то у Волги вспыхнуло несколько ракет, донеслись далекие автоматные очереди и сухие разрывы гранат.
Мороз усиливался.
Хотелось в тепло.
На русской стороне играл аккордеон.
Ганс Гессель устал от войны. Ему хотелось в фатерлянд. Вернуться домой. Привести в чувство эту сучку Эльзу. Пока он гниет и мерзнет в этой варварской стране, она там спит с разными сопляками, которые и пороха не нюхали. Какой-нибудь сынок, которого папа отмазал от отправки на передовую. Невыносимо было думать, что они сейчас валяются в их с Эльзой постели, ходят не пригибаясь по улицам, и совсем не стыдятся, черт побери, того, что творят. Невыносимо было подумать, что где-то люди живут нормальной человеческой жизнью, пока он, Ганс Гессель, и его товарищи мерзнут в окопах. О, эта проклятая русская зима! И эти русские, которые с тупым упорством не хотели оставить город, от которого остались одни развалины. Зачем он им? Они все равно никогда не отстроят его заново. И совсем уже было непонятно, зачем этот город нужен фюреру. Не думает ли он, что с падением этого проклятого Сталинграда закончится война? Там, за Волгой, начинались необозримые степи. Русским было куда отступать, но эти фанатики цеплялись за каждую развалину, воевали без правил, стреляя из подвалов. Гитлеру следовало бы самому хоть на денек прилететь сюда, чтобы увидеть, в каких условиях живут и сражаются солдаты Железной армии.
На русской стороне играл аккордеон.
Наверное, артиллеристам следовало бы послать парочку метких снарядов, чтобы играющий на аккордеоне русский навеки забыл о своих музыкальных упражнениях. Тут скоро жрать нечего будет, уже дважды обер-лейтенант Кухер посылал солдат в овраг, нарубить немного мороженой конины. Какой-никакой, а горячий приварок солдату всегда нужен. «Вот так мы и выглядим, — подумал Гессель. — Грязные, оборванные, вонючие, небритые, мы сидим по окопам, и ничего хорошего впереди у нас нет. Жрем полусырую конину, бьем вшей в блиндаже, и не видно окончания всему этому. Дать покой может только смерть. Интересно, Эльза будет плакать или обрадуется похоронке? Помнится, она не слишком горевала, когда он уходил на фронт. Да и позже в письмах писала всегда одно: люблю, пришли посылку с русскими продуктами, милый, как мне хочется, чтобы ты прислал мне пуховый русский платок, дорогой, неужели у русских абсолютно нет губной помады и фильдеперсовых чулок? Ты ведь солдат, тебе все достается по праву победителя! Показать бы этой стерве, что нам достается по праву победителя!»
До смены оставалось чуть более десяти минут.
«Плюнуть бы на все, — с неожиданной яростью подумал Гессель. — Плюнуть и уйти к русским. И сдаться в плен. Уж там наверняка будет не хуже, чем в этих промерзших окопах. И там не надо опасаться, что тебя пришибет случайным осколком». Он смерил расстояние до русских окопов, которые находились у подножья кургана. Чуть выше окопов смутно белел бетонный короб дота, из которого русские пулеметчики устраивали время от времени дуэли с немецкими. До русской передовой было не более двухсот метров, иногда даже слышно было, как русские звякают ложками о днища котелков во время обеда. И это раздражало голодных солдат едва ли не больше музыки. Людвиг Фрайгот даже на полном серьезе предлагал сделать вылазку, чтобы отбить у русских полевую кухню еще до того, как русские поедят.
Тем, кого отправили во Францию, можно только завидовать. Уж им-то не приходится есть недоваренную конину!
Он пошевелился, разминая затекшие мышцы. Что-то было не так, в первое мгновение он даже не понял, в чем дело. Аккордеон замолк. Быть может, русскому просто надоело играть, нельзя же, в конце концов, играть ночью! Ночью люди должны отдыхать. Скорее всего, так оно и было — к игравшему русскому красноармейцу подошел комиссар, погрозил ему пальцем и тот покорно убрал инструмент в чехол. По ночам можно играть только с великой тоски. Наверное, этот русский тоже сидел при свете лампы из плющеной снарядной гильзы, наигрывал на аккордеоне и думал о своей доярке Маше, оставшейся дома одной. И невеселые это были мысли, совсем невеселые. А что? Можно подумать, что русские бабы не распускают хвост! Может, эта самая доярка Маша крутила хвостом похлеще Эльзы. Солдаты, прибывшие в пополнение с Украины, хвастались, что пользовались там благосклонностью некоторых местных девиц, которых совсем не смущало, что они оккупанты, и которые довольствовались малыми презентами в виде мясных консервов или гречневой каши в концентрате.
Где-то далеко на юге послышался далекий гул, и горизонт озарился багряным заревом и всполохами, точно там что-то горело, хотя все, что могло выгореть в этом проклятом городе, давно уже выгорело. С острова, который располагался на середине Волги, били хваленые русские «катюши». И надо было радоваться, что их немного — после их залпа сгорали даже тела солдат, да что там тела — земля плавилась! Только русские с их вековым варварством могли выдумать такое жестокое и беспощадное оружие.
Гессель потер щеки и нос, постучал перчаткой о перчатку. Перчатки у него были на зависть всему взводу, Ганс снял их с убитого русского солдата, когда они стояли у развалин маслосырбазы. Диттель даже просил Ганса оставить перчатки именно ему. Разумеется, когда Ганса убьют. И вот он, обладатель теплых перчаток, жив, а бедный Фриц Диттель лежит застывший около собственного блиндажа, в котором хозяйничают русские. И свитер с него русские, наверное, уже сняли.
Некоторое время Ганс думал об убитом товарище, которому уже никогда не придется вернуться домой. Фрицу исполнилось двадцать пять лет, дома его ждала лишь мать, отец его погиб во время аварии на шахте в двадцать девятом. Жениться Диттель не успел. Может, это было и к лучшему. Попалась бы такая стерва, как Эльза, что хорошего в такой жизни? Уж лучше в публичный дом ходить, такие посещения ни к чему не обязывают.
— Ганс! — в траншее стоял ефрейтор Кройзик, за ним маячили темные тени. — Все нормально?
Гессель пожал плечами, и русский мороз сразу же полез в шинель, бесцеремонно лапая солдата ледяными пальцами.
— Что может быть нормального? — сказал Гессель. — Этот мороз доконает нас всех. Если мы не сдохнем от голода, то нас добьет холод. И этот чертов гармонист, он уже достал своей музыкой.
— Заткнись, — устало сказал ефрейтор. Ему тоже не хотелось вставать посредине ночи и выбираться из гущи теплых постанывающих тел, чтобы сменить Гесселя. — Русским тоже несладко. Весной подтянут подкрепление, и мы выбьем из них дух!
— Мечтатель, — раздраженно сказал Ганс, уступая место худому, низкорослому солдату, крест-накрест перевязанному женским пуховым платком, которым он обзавелся в деревне Грачи.
В блиндаже едко пахло мочой и потом, кто-то сипло хрипел, постанывая во сне. Все казалось нереальным, человеческая жизнь просто не могла быть такой. Не могла! Гессель вдруг ощутил, как он устал. Он опустился на корточки у входа, полы шинели разметали забивающийся в проем снег. За спиной шуршала окаменевшая от холода плащ-палатка.
— Только не гадь здесь, — буркнул ефрейтор Кройзик и полез, не обращая внимания на злую сонную ругань, в середину спящих солдат.
Было простое решение, чтобы все это кончилось. Достаточно было выбраться назад, в траншею, присесть на дно, засовывая ледяное дуло автомата в рот, и нажать на спуск. Мир разлетится в красные клочья, и наступит спокойствие. Некоторое время Ганс Гессель боролся с почти неодолимым желанием поступить именно так, потом пробрался в угол, где на дымящихся голубовато-розовых углях стоял бак из пищевого термоса. Набрав в котелок горячей воды, заменяющей им чай, Ганс неторопливо тянул горячую жидкость, и в голове его медленно формировалась жутковатая мысль, которую он пока гнал от себя, но которая занимала его все больше и больше.
Нет, он не хотел умирать. Ему хотелось жить, но шансы выжить в этой ледяной пустыне были ничтожны. Он сидел у огня, слушая простуженное бормотание больных обессиленных солдат, и все больше утверждался в мысли, что надо что-то делать, если ты хочешь выжить, и делать немедленно, не откладывая это до утренней атаки русских, которая может оказаться последней для каждого из них.
И тогда он сделал то, что должен был сделать давно, — оставив блиндаж, он выбрался на бруствер и осторожно, как его учили когда-то, тесно прижимаясь к запорошенной снегом земле, пополз в сторону русских позиций.
Армия жила надеждой.
Со стороны Ростова на помощь к осажденным солдатам Железной армии прорывалась танковая группировка Гота. Не было блиндажа, не было дома, не было госпиталя, где бы не обсуждались новости последних дней. Прорыв Гота вдохнул в немецких солдат веру в лучший исход. На аэродроме близ поселка Опытный стояли палатки с красными крестами, здесь же собрались офицеры тыла, которые надеялись покинуть русский котел с первым же транспортным самолетом. Русские давали транспортникам садиться, но не давали взлетать, поэтому аэродром больше всего походил на огромный цыганский табор, где можно было встретить невероятно одетых людей — в ход шли пуховые платки, женские кофты, полушубки, все, что могло спасти от русских морозов, которые только крепчали день ото дня.
Прорыв танков Гота был избавлением от смерти и еще большим спасением от позора плена, который становился все более реальным. Русское кольцо сжималось все теснее, оно уже становилось удавкой, в которой задыхалась непобедимая армия, одолевшая Францию и не раз бившая русских в самом недалеком прошлом.
Слух о том, что Гот стал, привела всех в отчаяние.
Гот стал?
Нет, его остановили.
Тяжелейшие бои на южном направлении были яростными. Русские дрались отчаянно, понимая, что прорыв Гота означает возможное падение Сталинграда. Ценой своих жизней русские артиллеристы остановили танки Гота. Сотни железных коробок стыли под степными ветрами в Придонье, у разрушенных орудий в холодных окопных могилах легли русские, не пустившие их в Сталинград.
Гот ехал на машине по разбитой дороге.
Насчитав двадцать сожженных танков, он приказал остановиться.
Вылез из машины, поднял меховой воротник шинели, ежась от холода, поднялся на высоту, с которой стреляли русские артиллеристы. Адъютант и офицеры последовали за ним, держась в отдалении. Крутой нрав Гота был отлично известен им, никто не желал стать объектом гнева командующего.
У пяти разбитых орудий на огневых точках стыли тела убитых русских солдат.
Один из них был очень юный, едва ли ему исполнилось двадцать лет. Непокрытая голова была наспех перевязана бинтом, сквозь который проступала кровь. В открытых глазах мертвеца продолжали жить непокорность и вызов судьбе. Некоторое время Гот угрюмо смотрел на него, потом отвернулся и зашагал к машине.
Два танка застыли неподвижными холодными тушами за огневыми позициями русских, похоже, что их подбили гранатами. Потери были слишком велики, они не внушали оптимизма.
Оказавшись в машине, Гот стянул перчатки и некоторое время растирал замерзшие пальцы. Теперь он понимал, что попытка деблокировать армию Паулюса не принесет удачи. Армия была обречена.
— Кофе? — спросил адъютант.
— Не надо, — отказался Гот. — Чертовы русские! У меня не хватит боевых машин, чтобы дойти до Сталинграда.
— Наши танкисты делают все возможное, — сказал адъютант.
— Этого мало, — горько сказал Гот. — Этого слишком мало для победы. Майор, вы сами видели русских солдат. Они делают невозможное, в этом их сила.
Лагерь военнопленных располагался неподалеку от хутора Алексеевка и представлял собой несколько рядов землянок, огороженных по периметру колючей проволокой. По углам были устроены пулеметные гнезда, которые сейчас пустовали. Землянки замело снегом, сугробы намело такие, что по лагерю было трудно пройти.
Сизов пробирался к ближайшей землянке, спотыкаясь и скользя по обледеневшему насту, и не сразу даже понял, что вокруг не сугробы, а присыпанные снегом и скованные холодом трупы. Трупов было много — все в советской форме, правда, без знаков различия.
— Ч-черт! — растерянно сказал Сизов и повернулся к осторожно двигающемуся фельдшеру: — Осторожнее! Под ноги смотри!
Фельдшер посмотрел, и пышущее здоровьем лицо его стало терять румянец.
— Да куда ж тут ступать? — растерянно спросил он.
Постоял в задумчивости и продолжил путь по трупам.
Вход в ближайшую землянку был прикрыт куском грубо оборванного брезента. В землянке было холодно, даже холоднее, чем снаружи. На грубых, торопливо сколоченных из горбыля нарах лежали мертвые люди. Много мертвых людей. У некоторых были распороты животы, у иных разбиты черепа и отсутствовали мозги.
— Что же, и живых никого не осталось? — странным, ломающимся голосом спросил из-за спины Сизова фельдшер.
— Суки! — сказал красноармеец с автоматом, что от самой проволоки следовал за ними. — Зверье!
В следующей землянке все повторилось. Залетающий ветер наметал у входа горку снега.
— Товарищ майор, — сказали снаружи. — Там в трех землянках еще живые есть!
В этих землянках стоял густой запах пота и крови. Так пахнет жизнь на войне, пока еще не прилетали ангелы за душами. Правда, люди, что здесь лежали, тоже напоминали покойников. Но эти покойники шевелились, стонали, всхлипывали, вспоминали мать, бредили.
Сизов растерянно посмотрел на фельдшера.
— Делайте что-нибудь, ефрейтор! Что вы стоите, как истукан?
— Что? — спросил фельдшер, и лицо у него было испуганно-несчастным, словно майор посылал его не заботиться о раненых, а на минное поле.
— Так, — сказал Сизов. — Возьмите пять бойцов, приведите здесь все в порядок. По возможности окажите помощь раненым. Я в расположение. «Вошебойку» я к вам направлю, по мере сил медикаментами обеспечим… Питание! Питание будет, а пока постарайтесь сами. Самсонов!
— Я! — появился красноармеец с автоматом.
— Разведите огонь, натопите фельдшеру снега, и вообще… — майор махнул рукой и вышел.
Дорога шла вдоль пруда, через плотину и дальше, петляя, устремлялась на Сталинград. На повороте, там, где дорога была разбита танковыми траками и снег, смешавшись с землей и копотью, стал серо-черным, в сугробе стоял труп желтолицего, скалящегося немца и вытянутой рукой, торчащей из короткого рукава шинели мышиного цвета, указывал на запад.
Насилие всегда порождает только насилие, война не приносит ничего, кроме смерти, боли и страха, и когда освобождают города и идут в наступление, горя не становится меньше. Просто его заслоняет восторг из-за уверенности в своих силах. И все-таки майор не мог забыть увиденного им в лагере для русских военнопленных. И он понимал солдат.
И вот он, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертой частью земли — умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными.
До своего смертного часа он будет вспоминать, как они, оскальзываясь и спотыкаясь, брели по трупам в поисках живых, и дрожащий голос фельдшера:
— Господи! Как же ты это допустил, Господи! Почему не остановил их?
Он будет вспоминать это, осознавая, что уже был по ту сторону смерти, что однажды уже перешагивал черту, за которой нет ничего, кроме черной пустоты, где нет ничего, кроме боли и отчаяния, и где бесконечная вереница холодных и молчаливых мертвецов идет через звездную пустоту навстречу Создателю.
И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число.
По улице, прижимаясь к домам, шли русские солдаты.
В бараке, что чудом уцелел над оврагом, беспокойно шевелились немцы. Лежащий на одной из кроватей Ганс Крогер вытянул из-под одеяла черные, обмороженные ноги, чтобы русские видели их и поняли, почему он не может встать и сдаться в плен.
— Выходи! — крикнул молодой лейтенант в полушубке и теплой ушанке. — Оружие на снег!
— Надо выходить, — сказал Вальтер Бренниг.
Сухо щелкнул выстрел. Невольно все обернулись на звук.
Капитан Дитрикс сидел у кухонного стола, опустив голову, словно увидел что-то интересное на полу. По его щеке к носу стекала тоненькая струйка крови. Маленький бельгийский браунинг игрушкой валялся на грязном, затоптанном полу.
— Отвоевался, — равнодушно сказал кто-то из солдат.
— Выходи! — снова крикнули снаружи.
Бренниг поднял руки и шагнул через порог. За ним медленно и неохотно последовали остальные. Снаружи их принимали автоматчики.
В овраге редко и сухо стрелял карабин.
— Меня, меня не забудьте! — крикнул вслед Крогер. — Скажите, что меня нужно отправить в госпиталь!
И взмолился вполголоса: «Господи! Сохрани раба своего!»
Вошел русский лейтенант. С брезгливым выражением лица осмотрел комнату, подошел к мертвому капитану и наклонился, поднимая браунинг. Осмотрел внимательно красивую и незнакомую игрушку, небрежно сунул пистолет в карман.
Посмотрел на лежащего Крогера. Тот еще больше вытянул ноги из-под одеяла, словно предлагая русскому удостовериться, что он не симулирует, а и в самом деле не может ходить, а потому не может приветствовать офицера вставанием. Запах разлагающейся плоти, крови и несвежего тела бил в ноздри. Лейтенант сплюнул и расстегнул кобуру, потянул из нее пистолет.
— Нет, нет, — залепетал Ганс. — Я болен, господин офицер! Я болен!
Пуля разнесла его череп, окрашивая серую от грязи наволочку в красный цвет. Раненый выгнулся, в последнем усилии пытаясь удержать жизнь в стремительно остывающем теле, захрипел и затих…
— Чисто, — сказал лейтенант, выходя из вонючей, пропахшей смертью комнаты на свежий морозный воздух.
— А этих куда? — автоматчик стволом указал на толпящихся немцев. — В штаб?
— В штаб? — переспросил лейтенант. — Что им там делать, в штабе? Не генералы! Спусти их в овраг! Рудаков разберется!
Через полчаса, когда все закончилось, из оврага поднялся коренастый, низкорослый солдат со злым, недовольным лицом. Не глядя на окружающих, закинул за спину карабин, на который опирался, выбираясь из оврага.
— Лютуешь, Рудаков, — осуждающе сказал кто-то из солдат.
Тот, кого назвали Рудаковым, зло сощурился, поиграл желваками на скулах и хмуро обронил:
— А я их в гости не звал. Сами нашей землицы захотели…
В штабе дивизии допрашивали пленного.
Немецкий гауптман сидел за столом, зверовато поглядывая на дымящийся котелок, и отвечал на вопросы. Он ничего не скрывал, да и нечего было скрывать — русские соединились на днях севернее Мамаева кургана, и немцы оказались в котле, откуда не было выхода. Умирать гауптман Гельвиг не хотел, ему хотелось вернуться домой, к семье, поэтому он предпочел сдаться в плен.
Сейчас он сидел перед русскими в жарко натопленном подвале, отвечал на вопросы и ждал, когда его станут кормить. Он не ел четыре дня. Два дня назад они нашли контейнер, сброшенный люфтваффе, и что же? В контейнере была пропагандистская литература и огромный пакет презервативов. Гельвиг, впрочем, считал, что презервативы могли бы пригодиться, если бы кто-нибудь из замерзающих в Сталинграде солдат хотя бы на полчаса оказался рядом с тыловиками, которые формировали этот контейнер. Другие тоже так считали. И пропагандистские брошюры могли пригодиться. Хотя бы для того, чтобы засунуть брошюры в жирные задницы тыловых крыс, которые считали, что имеют дело не с голодными людьми, а с культуртрегерами, несущими славянам свет истинного знания.
В кармане шинели у гауптмана была коробочка спиртовки. Очень удобная штука. Раскладываешь ее, зажигаешь в специальном углублении таблетку сухого спирта, и можешь вскипятить на ее голубоватом пламени стакан воды или разогреть банку тушенки. Вот только разогревать на этой спиртовке солдатам, оказавшимся в окружении, было нечего. День назад Гельвиг пробовал сосать таблетку сухого спирта. Но разве химией будешь сыт?
Гауптман ничего не скрывал, все, что он знал, давно перестало быть тайной, разве что незначительные детали, которые ничего не меняли.
Он хотел спать и есть. Нет, наоборот — поесть и лечь в бараке для пленных, чтобы забыться во сне. Он не спал уже трое суток.
— Ну хорошо, — сказал начальник разведотдела дивизии, пододвигая пленному котелок с кашей. — Можно сказать, мы все выяснили. Кстати, капитан, кем вы были до войны?
Гельвиг с сожалением оторвался от вкусно пахнущего котелка.
— Учителем истории, — сказал он.
— Бисмарк, кайзеры… Понятно, — сказал разведотдела, — что ж, у вас есть шанс стать хорошим педагогом. Когда вы вернетесь домой, вы сможете преподать детям не просто историю, но историю, в которой вы приняли самое непосредственное участие. Если только у вас хватит храбрости рассказать ее детям. Мы с вами частица этой истории, как все те, кто лег у подножья кургана.
Он выжидательно и косо глянул на пленного.
Гельвиг промолчал и снова взялся за ложку из нержавейки.
«Если вернусь, — подумал он, шаря взглядом по густому, сытному содержимому котелка. В каше плавала свиная тушенка. — Если вернусь, я им такое расскажу!»
И тут же подумал, что дети ему не поверят. Невозможно поверить в реальность того, что больше походило на миф, на страшную своей жестокостью легенду, в которой есть все, чему ужаснется человеческая душа, и не хватает лишь богов, умирающих в закопченных развалинах домов, и мертвых валькирий, неподвижно застывших в бескрайнем заснеженном поле.
Колонна пленных немцев растянулась до горизонта.
Заезженный машиной грейдер был скользким, пленные — одетые пестро и порою невероятно — спотыкались и скользили на утоптанном снегу. Лица пленных были угрюмы и серы, полны обреченности. Обмороженные, отупевшие от усталости, безразличные ко всему окружающему, они шли по заледеневшей дороге, шурша соломенными чунями, которые прислали из рейха вместо валенок. Вокруг раскинулись степные снега, серые от копоти, они смыкались с такими же тучами, низко повисшими над дорогой, поэтому, если смотреть на бесконечную колонну пленных сзади, казалось, что она движется на небеса. Над колонной, поддерживаемое выдохами тысяч мужских глоток, висело облако белесого пара.
С правой стороны дороги был воткнут в сугроб труп немца в серо-зеленой шинели и пилотке, надвинутой на уши. Рука немца указывала на запад, на груди его висела фанерка, корявые буквы на которой сообщали, что до Берлина две тысячи девятьсот восемьдесят пять километров. Пленные старались не смотреть на мертвеца. Пленным хотелось жить.
Их вели в лагерь под деревней Самофаловка.
Колонну сопровождали конвоиры в добротных полушубках, новеньких шапках-ушанках, валенках, а лица их скрывали маски-шлемы, предохраняющие от обморожения.
Конвоиры подгоняли пленных, заставляя их убыстрять шаг, и тогда труднее всего приходилось легкораненым, что замыкали колонну. Человеческие силы и без того небеспредельны, слишком много немцы оставили их в остовах городских зданий, поэтому, спотыкаясь и падая, изо всех сил стараясь держаться ближе к основной колонне, обессилевшие, тем не менее все больше отставали. А этого делать было нельзя.
Отставшие умоляли колонну не спешить, но их никто не слушал. Да и невозможно это было, ведь скорость движения устанавливал начальник конвоя, которой ехал впереди на повозке, запряженной чудом уцелевшими в голодном котле першеронами, когда-то таскавшими немецкие пушки.
Вконец уставшие и обессилевшие, потерявшие надежду люди ложились на промерзшую землю, уже не обращая внимания на клацанье затворов, смотрели в небо и ждали, когда спасительный выстрел оборвет их мучения. Убитых не собирали, их просто сталкивали к обочине дороги и вновь продолжали размеренный путь по степи.
— Седых, — сказал один из конвоиров. — У тебя патроны есть?
— А ты что, уже обе обоймы растратил? — удивился второй.
— Обе, — сказал конвоир.
— Отписываться придется за перерасход, — посочувствовал товарищ. — Я вот проще делаю, патронов не трачу. Я их штыком или прикладом добиваю.
После того как немцев отогнали от города, семья Быченко вернулась в Сталинград.
Добирались пешком до Миллерово, а уже оттуда до Сталинграда ехали товарняком. Витька немного простыл в дороге и говорил басом. Дед Андрей над ним подсмеивался. А Витька с нетерпением ожидал появления родного города.
Бревенчатый дом их на улице Репина оказался разрушенным. Да и улицы больше не было — полусгоревшие холодные развалины, а среди них трупы, трупы, трупы. Вперемешку лежали немцы и русские, старые и молодые, но все сплошь мужчины, которым на войне выпадает единственная дорога — стать героем, уже неважно живым или мертвым.
В милиции матери сказали: под немцем были? Вот вам двадцать четыре часа и убирайтесь из города!
Быченко опять пошли на вокзал.
Товарняком они доехали до Иловли и двадцать километров прошли пешком до хутора Ширяи, где мать родилась. Всю весну мать работала в колхозе, а потом взяла справку и снова поехала в Сталинград добиваться правды.
Витька все недоумевал, как это получается, что их гонят из родного города? После того, что они пережили? Дед ничему не удивлялся. Он и внуку советовал помалкивать, чтобы не накликать беду.
А в то время накликать ее было просто: в оккупации был? Под немцами жил? Шкура немецкая!
Могли и вообще на выселки в Сибирь всех отправить.
Но обошлось. Мать свое выхлопотала, перевезла их всех в город, и на старом пепелище Быченко стали строить времянку, обустраиваться и обживаться. Всем приходилось обзаводиться заново, и Витька рылся в бесхозных развалинах, выискивая то, что было необходимо семье.
Иногда он находил в развалинах книги. Вечерами он вчитывался в них при свете «летучей мыши», познавая древние истины, на которых стоит мир. Однажды в одной из найденных среди развалин книг он прочитал изречение давно умершего римлянина по имени Квинтилиан.
Тот сказал: если война причина всяческих зол, то мир будет их исцелением.
Место называлось Собачьей бойней.
Наверное, его выбрали именно из-за названия. «Собакам — собачья смерть!» По-иному к мертвым немцам никто не относился. И к румынам тоже. Сюда свозили мертвых немцев с мест боев. Бульдозерист Николай Стешин из вновь образованного строительного управления был направлен закапывать трупы. Это было противной работой, едкий запах разлагающейся человеческой плоти въедался в одежду и кожу. А трупов было столько, что рябило в глазах, и через некоторое время покойники вообще переставали казаться людьми. Манекены, обряженные в лохмотья.
Группы, созданные для уборки трупов, вытаскивали мертвецов из развалин целыми или по частям и складывали у обочины дороги. Часть трупов сохраняла обычный вид, часть выглядела тушами из мясной лавки. Отвороты рукавов и носки были в красном бисере вшей. Они не покидали остывшего кормильца и после смерти, они умирали вместе с ним.
Трупы привозили на полуторках и телегах, сбрасывали в овраг, потом на них насыпались груды хлорки и песка, потом все засыпалось комьями мерзлой земли. Стешин разравнивал площадку, на которую вновь укладывались трупы. И снова появлялись люди в прорезиненных плащах и противогазах, разбрасывали хлорку, а потом уходили с площадки и надсадно кашляли на краю оврага, курили папиросы, которые им за вредность выдавались по личному указанию первого секретаря Чуянова. Люди матерились, сплевывая вниз, и ждали, когда закончится эта страшная работа, к которой постепенно они привыкали. Человек привыкает ко всему, сам Стешин уже без прежней брезгливости выковыривал из траков застрявшие куски человеческой плоти, жалея многострадальную машину, которой приходилось заниматься совсем не тем делом, для которого она была предназначена.
По окончании рабочего дня он глушил мотор и уходил, чувствуя облегчение и тоскливое сожаление, что после короткой ночи все придется начинать сначала. Овраг казался бездонным, его жадный рот принимал все новые и новые сотни трупов, и казалось, что уставшая от войны земля никогда не насытится.
— Ради чего? — сказал однажды в сердцах Стешин. — Ради чего все это было?
Водитель грузовика, стоявший рядом, недоуменно посмотрел на него, но ничего не сказал. Он-то видел смысл в этих бесчисленных смертях. Не лишенный наблюдательности и не проявляющий особой брезгливости, он всегда осматривал черные кисти рук мертвецов, сброшенных на дно кузова его грузовика. Десятка три золотых обручальных колец и перстней, которые он хранил в тайнике рядом с землянкой, давали надежду на будущую сытую жизнь после войны и теплый домик на Дар-горе.
В более отдаленное будущее шофер не заглядывал.
Так в свое время называли калек, что безногими ездили в тележечках на колесах.
Для того чтобы отталкиваться от земли и двигаться вперед, у них были специальные приспособления, обшитые войлоком и имевшие ручки. Их еще называли утюгами. Самовар толкался утюгами о землю и двигался вперед. Это было тяжело — у некоторых была только одна рука. Или культя с примотанным к ней крюком, который использовался вместо пальцев, а в драке, которые среди инвалидов случались нередко, — и вместо ножа.
Редко кто из них имел дом, подавляющее большинство по причине инвалидности потеряли связи с семьей. Может, именно поэтому они чаще всего обретались на вокзале, где можно было срубить милостыню у пассажиров и легче разжиться кипятком. И привести себя в порядок — ведь чем ты ближе к земле, тем больше пыли на тебя садится.
Самовары были разного возраста, разных размеров, и характер у каждого был свой.
Они ездили на своих тележечках по пригородным поездам и пели пассажирам жалостливые песни, зарабатывая таким образом на хлеб и чекушку водки — «сургучку», как ее еще называли из-за опечатанного белым сургучом горлышка.
Тоска и безнадежность была в их взглядах.
Человеческие половинки, обрубки, оставленные войной для того, чтобы ее помнили в мирное время.
Бюсты, поставленные на тележки, в память о недавно прогремевших боях.
Как они пели!
Пели они охотно, совсем так, как и пили. В их песнях жила война. Она ведь и не могла закончиться для военных калек, вся нормальная жизнь которых была оборвана взрывом фугаски или разрывом артиллерийского снаряда. Они делили жизнь на «до» и «после». До того были девушки, пиво на набережной, полотняные штаны с широкими штанинами, трикотажные довоенные фуфайки, туго обтягивающие мускулистую грудь. До того у многих была семья, даже дети, работа у станка или в поле, походы на демонстрации с гармошкой и портретами вождей. До того они строили планы и питали надежды. После остались лишь несуществующие ноги, боль в которых не давала спать по ночам, ханыжные вокзальные закутки, горькая водка, которая давала некоторое подобие забытья. И полное отсутствие всяких надежд.
Если трактор разобрать наполовину, скажем, снять с него гусеницы и катки, он не будет пахать землю. Калек сгоняли в артели, заставляя заниматься общественно полезным трудом. А они сбегали на вокзалы, встречали и провожали поезда, пили в темных, грязных ночных электричках, поставленных на постой у депо, и вспоминали войну. А чего им еще было вспоминать — двадцати- или тридцатилетним калекам, у которых вся жизнь состояла из короткого и кажущегося сказочным довоенного времени и бесконечного века войны, которая для них не закончилась с тем самым беспощадным взрывом, нет, ей предстояло длиться всю оставшуюся им жизнь?
И они пьяно хвастались несовершенными подвигами, вспоминали убитых товарищей — мертвых всегда легче вспоминать, ведь им не в чем завидовать. Что ни говори, а жизнь остается жизнью, даже если ты по ней шествуешь без рук или ног.
Они казались неистребимым укором всем оставшимся целыми. Может, именно поэтому военные охотно кидали им смятые серые сотни, может, потому им наливали в грязные, залапанные стаканы фронтовые сто граммов, может, потому их подкармливали сердобольные старухи дымящейся вареной картошкой, на которой зеленел налипший укроп.
И вдруг они исчезли.
Разное говорили. Говорили, что все они были изъяты из обращения милицией по прямому указанию вождя. Дальше обычно следовали две версии: одна — добрая — говорила о том, что все они были отправлены в специальные дома для инвалидов, где за бывшими солдатами, чьими руками и ногами была выиграна победа в кровавой войне, ухаживали врачи и заботились медсестры. Вторая — злая и беспощадная — рассказывала о том, что однажды все эти инвалиды были собраны вместе и деловито расстреляны в яру, чтобы своим внешним видом не оскорбляли человеческого достоинства, ведь человек Страны Советов должен быть красив и здоров, как физкультурники, идущие по Красной площади столицы.
Кто был прав в этих рассказах, я не знаю, но очень хочется думать о людях хорошо.
Если это не крик человеческой души, значит, я не понимаю, что такое — человеческая душа.
Он попал в плен под Харьковом.
Лагеря. Голод. Вербовщики. Разведшкола.
Одноразовые шпионы — их забрасывали в тыл для выполнения конкретной задачи в интересах рейха. Их учили приемам агентурного наблюдения, обучали закладывать взрывчатку, убивать различными способами. Возвращение рассматривалось как удача — на нее не рассчитывали, советская контрразведка работала слишком успешно, чтобы удача улыбалась наспех подготовленным дилетантам.
В разведшколе ему были оформлены документы на фамилию Ландышев.
Оказавшись в Ростове и ожидая заброски, он быстро сообразил, что его целью будет Сталинград. Сталинград так Сталинград! С городом он был знаком, Ландышев побывал там несколько раз до войны.
Выброска прошла ночью в заволжских степях. Немцы ждали от него работы, но у самого Ландышева на этот счет было свое мнение. Пистолет он утопил сразу, рацию стало жалко — сверкающий никелем и эбонитом «Блаупункт» был слишком красив, и Ландышев закопал его в тайнике вместе с пачками купюр, полученных от немцев.
После этого он совершил кражу. Совершил так, чтобы попасть в милицию. Паспорт оказался фальшивым, это выяснилось довольно быстро, и тогда он назвался Ветровым. Получив три года, Ландышев-Ветров отправился на лесоповал. Воевать на какой-либо стороне в его планы не входило, в новой жизни роль уголовника ему подходила ближе, эта роль давала возможность дожить до конца войны без опасения встретиться с кем-нибудь из бывших сослуживцев, которые знали, что с ним случилось под Харьковом.
Освободившись из лагеря после войны, Ландышев-Ветров на деньги немцев купил домик в Рабочем поселке, перенес на чердак передатчик и зажил обычной жизнью обывателя. Удавалось это недолго — каким-то образом послевоенные западные немцы нашли его и направили на связь с нерадивым агентом своего резидента, который разложил перед беглецом подписку о сотрудничестве, фотографии Ландышева-Ветрова в немецкой форме, пусть и без знаков различия, и деньги, которыми намеревался увлечь воображение собеседника.
Деньги Ландышеву пригодились, а резидент нашел вечное успокоение у глухого забора рядом с деревянным туалетом.
Из осторожности Ландышев вновь сел по пустяковой краже, оставив хозяйничать в доме сожительницу. И все было бы хорошо, они бы прожили спокойную жизнь, ведь сожительнице Ландышев нравился своей хозяйственностью и серьезным отношением к жизни. Оказалось — не судьба. В начале семидесятых в их жизнь вмешался случай — началась паспортизация. На Ландышева насели крепко, а он уже был староват для того, чтобы соперничать с органами. Сообразив, что от него не отстанут, Ландышев пил всю ночь, взвешивая последствия своего очевидного шага, а утром, собрав вещмешок, оставшийся от военного времени, и уложив в большую хозяйственную сумку немецкую рацию, явился в Волжское отделение КГБ с повинной.
Рассчитал он все точно — за прошлое его никто судить не стал, даже убийство резидента ему никто не ставил в вину, то ли за давностью лет, то ли по принципу «мертвый враг лучше живого». Он получил новый паспорт на свою подлинную фамилию и вернулся в дом, где его ожидала сожительница.
Теперь, на склоне лет, он получил возможность дышать свободно, не опасаться стука в дверь и не бояться визитов из-за кордона.
У него хороший дом. Сожительница высаживает розы и торгует цветами на рынке. Денег им на двоих хватает.
Иногда по ночам его посещают тревожные и грустные мысли. Детей у него нет, мать давно уже умерла в Челябинске, сожительница взрослела в детском доме, поэтому Ландышеву-Ветрову обидно, что добротный дом, который он столько лет строил да достраивал своими руками, после их смерти отойдет государству.
Наверное, это правильно, что люди, подобные Ландышеву, заканчивают существование, ничего не оставив, — ни детей, ни книг, ни посаженных ими деревьев, за ними остается извилистый жизненный след, схожий со следом червя на речном песке, который, впрочем, длится недолго — до наката очередной волны.
Разговаривал как-то с городищенскими старожилами. Это сейчас Городище является пригородом Волгограда, а до войны был это самостоятельный поселок. И в войну там стояли румыны. От немцев они, в общем-то, отличались, хотя и не слишком. Когда наши замкнули кольцо окружения, румыны тоже оказались в «котле». Вариться в этом морозном «котле» им не хотелось, а наших войск поблизости не было, поэтому сдаться, быть может, и было желание, но только некому сдаваться было.
В «котел» немцам и румынам сбрасывали провиант с самолетов. Местные жители, оставшиеся невыселенными, в основном с близлежащих к Городищу хуторов, быстро уловили, что если в небе раскрываются тюльпаны парашютов, то с неба летит жратва. Время, сами понимаете, было голодное, зимнее, снабжения никакого. Все, что жители заготовили себе на зиму, съели немцы.
Поэтому местные жители наравне с румынами охотились за контейнерами с продовольствием. Жить хотелось всем, а местные жители были совершенно не виноваты, что и они оказались вместе с оккупантами в «котле». И когда контейнер с продовольствием находили русские тетки, которые охотились за едой с особым рвением — ведь каждой надо было вырастить рожденных до войны детей, — они сердобольно звали румын подхарчиться. Проходило совсем немного времени, и уже румыны, обнаружив контейнер, обрадованно манили руками:
— Русс, тетка! Иди ам-ам!
Нет, братцы, все-таки бытие определяет сознание. Женщина — существо сердобольное, но я о румынах. Когда постоянно хочется есть, когда мороз не дает спокойно задремать, когда понимаешь, что генералы, за редкими исключениями, отсиживаются в тепле, воевать совершенно не хочется, и начинаешь понимать, что ты чужак в чужой стране, и если хочется увидеть мир, то лучше все-таки путешествовать не с автоматом в руках, а по простой туристической визе.
В сорок втором году немецкая разведка была в некотором недоумении.
Вроде бы и разведшколы работали квалифицированно, и сбрасывали парашютами самых настоящих русских, которым особо маскироваться не надо было, как, впрочем, и вникать в сугубо чуждые обычаи — родным для них было пространство за линией фронта, родным. И документы изготавливали по последнему слову техники — условные секретные знаки стояли, бумаги, чернила и мастика для печатей были по составу копией русских, но тем не менее проваливались лучшие агенты. Вылавливала их русская контрразведка, и никакие ухищрения не помогали.
Да что там контрразведка! Милиция их запросто вылавливала. Сбросят парашютиста в заволжских степях, придет он в милицию на прописку, а там ему руки за спину вяжут — давно вас ждали, дорогой немецкий агент, все глаза уже проглядели!
А все это происходило из-за паспортов. Нет, паспорта делались качественно. Закавыка была в том, что для скрепок паспорта немцы использовали нержавейку, а наши — простую проволоку. У наших паспортов скрепки моментально ржавели, а в немецких подделках сверкали. Паспортным работникам оставалось лишь открыть документ на развороте и убедиться, что скрепки сделаны из нержавейки. После этого можно было крутить в кителе дырку для ордена.
«Ну и что? — спросите вы меня. — Мораль-то какая?» А мораль в моем повествовании простая и незамысловатая. В любой подделке самое главное — это точное соответствие подделываемому образцу. А немцы наш паспорт усовершенствовали. Нельзя приукрашивать действительность, если приукрашивание грозит расстрельной статьей.
Иван Быченко стоял у приоткрытой двери теплушки и жадно вглядывался в открывающуюся панораму города. Эшелон уже миновал Мамаев курган и выходил на последнюю прямую к вокзалу, постукивая колесами на стыках рельс в такт неровному биению сердца Ивана.
Он возвращался домой, возвращался живым и невредимым. Весь эшелон состоял из жителей Сталинграда и края, многие уже сошли на станциях, подхватывая вещмешки и чемоданчики с нехитрым трофейным барахлишком, на которое начальство смотрело сквозь пальцы. С одной стороны, везти его не положено, а с другой — все-таки победители!
Быченко не стал ждать станции, а выпрыгнул из вагона на Балканах, легко подхватив брошенный вещмешок. Взмахом руки попрощавшись с товарищами, он одернул гимнастерку, подхватил вещмешок и двинулся к дороге, идущей на Красный Октябрь.
Заводские трубы дымили.
Поселок был в развалинах, но уже высились вновь возведенные времянки и то там, то тут стучали молотки.
Вдоль дороги развалины разбирали немцы, которых охраняли ленивые конвоиры с карабинами в руках.
Нетерпение подгоняло Ивана.
Свою улицу он вначале не узнал. Ее просто не было — ряд черных, обгорелых развалин, среди которых разноцветными пятнами выделялись времянки. Около одной из них копошился однорукий инвалид. Заметив приближающегося Ивана, инвалид выпрямился, глянул против солнца из-под уцелевшей руки, узнал и приветливо помахал Быченко рукой.
Быченко прошел немного вперед, чувствуя, как яростно колотится сердце. Из писем жены он уже все знал о случившемся с семьей, но тревога и волнение, обычно предшествующие встрече с близкими, не оставляли его.
Дома не было. Вместо добротного бревенчатого дома на расчищенном пустыре сиротливо желтела досками и фанерой жалкая хибара с частично застекленными окнами. У хибары возился дед Андрей, ему помогал долговязый подросток.
Иван остановился, поправляя на плече вещмешок, успокоил ладонью зазвеневшие на груди медали и все никак не мог заставить себя сделать последние шаги.
В распахнутых дверях хибары появилась женщина.
Иван сразу узнал жену, за время войны она почти не изменилась, разве что похудела да платье значительно истрепалось.
И в это время подросток, помогавший деду Андрею, посмотрел на вернувшегося с войны солдата.
— Папа! — закричал Витька и бросился навстречу отцу.
Потом были слезы, и смех, и торопливые возгласы, и невнятные перебивающие друг друга рассказы.
Солдат вернулся с войны. Вернулся! Что еще надо ждавшим его родным? И что надо самому солдату?
Даже пепел родного дома человеку дороже всех красот чужбины. На любом пепелище можно отстроить что-то новое, если тебя окружают родные и близкие. А горечь утрат… Что же, она никогда не исчезает насовсем, но годы постепенно делают боль от утрат глуше и притупленней. Время если не излечивает совсем, то заставляет человека поверить в то, что наше завтра обязательно будет счастливей нашего вчера.
На Привокзальной площади зарезали военного.
Он возвращался домой в новом обмундировании и кожаных сапогах, с сидором, в котором лежали нехитрые подарки семье, — все-таки в Европах бывали, военные трофеи делили! Может, из-за сидора с подарками, может, из-за кожаных сапог, а может, из-за пачки денег, полученных при увольнении на обзаведение и пропой, его и зарезали.
Зарезали его два хмыря из приблатненных — воровская пехота с косыми челками, сизыми стальными фиксами, одетая на особый манер: в кепочки-«малокопеечки», в широкие пиджаки и галифе, заправленные в сапоги, спущенные в гармошку. Догнали на самом краю, где света не было, умело и привычно сунули «перо» пониже левой лопатки, подхватили провисающее тело под руки и потащили в сгущающуюся вечернюю темноту.
Но их заметил милицейский патруль, что ходил по площади в синих кителях и фуражках, засвистел в два свистка, кинулся наперерез, и убежать приблатненным не удалось. Так их и привели к дежурной части, а военный остался лежать в темноте, крепко сжимая сидор, в котором вез подарки родным.
Блатняки, поняв, что вляпались крепко, презрительно щерились и курили фасонисто папиросы «Беломор», всем своим видом показывая, что им человека подрезать, как два пальца оплевать. Милиционеры держали их на прицеле своих ТТ, а дежурный по станции пошел вызывать машину, чтобы этих извергов увезли.
И тут пришел друг-товарищ убитого. Они вместе ехали в Себряково, откуда их призывали на войну. Он за пирожками с картошкой стоял, когда его приятеля подрезали.
Друг-товарищ побежал посмотреть, может, дружок дышит еще.
Приблатненные не промахнулись. Война по убитому гвоздила снарядами да пулями, эсэсовцы из дивизии «Мертвая голова» под Кенигсбергом его убить не могли, а тут, нате вам, два сопляка, только бриться начали, те, кого он на фронте защищал, сунули ему нож в сердце поточнее всякого хирурга из полевого госпиталя!
Друг-товарищ посидел над убитым, вытер слезы, так что лицо стало сухим и жестким, встал и пошел к задержанным, на ходу засовывая руку в карман.
— Э, браток, — благодушно сказал один из милиционеров, довольный тем, что безо всякого ущерба для здоровья опасных убийц задержали. — В сторону, браток, в сторону! Не видишь — задержанные у нас!
— Вижу! — сказал товарищ убитого и достал из кармана трофейный вальтер.
— Стоять! — закричал милиционер, еще ничего не поняв.
С такого расстояния солдат не промахивается, один из приблатненных сунулся мордой в землю, давя подбородком окурок, а второй вдруг страшно побледнел, упал на колени и так, на коленях, пополз к своему убийце, вытягивая руки:
— Дяденька! Дяденька, не надо!
И тоже ткнулся заплаканным лицом в заплеванную истоптанную землю.
Друг-товарищ убитого военного бросил рядом пистолет и пошел прочь. На ходу он сгорбился, и плечи его тряслись лихорадочно и дико.
Милиционер было бросился за ним, но его удержал товарищ.
— Пусть идет! — тихо сказал он. — Ты что, хочешь, чтобы за этих… хороший человек ответил?
— А мы как объяснимся? — нервно сказал его напарник.
— Объяснимся, — коротко сказал второй. — Вон ствол лежит!
Ему весь вечер очень хотелось курить, он давно с завистью поглядывал на папиросы приблатненного, но просить папиросу у убийцы милиционеру было унизительно и противно. А теперь… Она наклонился, достал из кармана мертвого грабителя пачку «Беломора» и закурил, на ходу с невольной жалостью заметив, как убитый молод — только усы пробиваться стали.
Иван Сапегин вышел на пригорок и увидел родное село.
У плетней, на которых чернели горшки, суетливо копошились куры. Улица извилисто уходила вперед, вся в зеленом пухе вишневой листвы и белом цвете. В груди счастливо защемило, стало трудно дышать, и Сапегин, бросив на землю сидор, привычно присел на корточки, на ходу доставая кисет и трофейную зажигалку, которую заправил ночью. Махорочный дым тепло и вонюче окутал лицо, и Сапегин вдруг ощутил выступившие на глазах слезы. Он уже и не думал, что может так расчувствоваться — все-таки единственный из всей роты, кто от Волги до Шпрее прошел, а это понимать надо — вон они, медали и ордена, честно заслуженные, на груди светились да ленточками манили.
Надо было спуститься с холма, а ноги не шли — страшно было узнать, что там произошло за время его отсутствия. До писем он ведь не особый охотник был, у него и в школе любимым предметом физкультура была. А теперь он, наверное, географию Европы на пятерку знал, на брюхе все эти иноземные земли пропахал под пулями свистящими.
И боялся Сапегин услышать, что из родственников кто-то в войну погиб, из одноклассников его, а еще пуще боялся он услышать, что зазноба его довоенная Зинка Голубева замуж выскочила, да и много было разного, чего Сапегин боялся услышать да узнать. Вот он и не торопился, а сидел на корточках над сидором с нехитрыми пожитками да трофеями военными и сворачивал уже третью самокрутку, хотя от табака в горле першило и язык щипало.
И прошлое — не хотелось, а оно вспоминалось. Война — это тебе не конфетку из фантика освободить, война никому даром не проходит. Одного она обирает дочиста, второго жалкует и потому не зверствует. А Сапегин не знал, как она к нему отнеслась, если пулями и помиловала, от бомб немецких уберегла, то в другом обобрать могла до подштанников.
Вот и сидел Ванька Сапегин, тысяча девятьсот двадцать второго года рождения, вспоминая убитых командиров и бойцов, с которыми в смертельные атаки ходить приходилось, вспоминал шипящие водяные фонтаны, встававшие на Днепре и Буге, и на гибельной немецкой реке Шпрее. И плакал сейчас Сапегин печально и счастливо, как человек, что не единожды ходил под смертью, а теперь вот оказался на пороге родимого дома и сробел. Потому сробел, что в мирную жизнь возвращался.
А ростки пшеницы уже густо ползли из земли, зеленя степные просторы, в синем пронзительном небе, каким оно бывает только весной, лениво кружил коршун. Лаяла собака где-то на той стороне села, а сзади затопали тяжело лошади, заскрипели оси телеги, запахло навозом и знакомый и все-таки уже почти позабытый голос скрипуче спросил:
— Ты чего, солдатик, на земле расселся? Боевые диспропорции изучаешь? Садись, подвезу!
Сапегин бросил на телегу сидор и пошел вслед за лошадьми, неторопливо спускаясь в тяжелые будни своей будущей мирной жизни. Он даже не удивился, что дед Вершиня его не узнал.
Сапегин с конца сорок третьего брился по утрам на ощупь — седину волос лишний раз видеть не желал.
В этот день умер Сталин.
Ефрейтор Аничкин, услышав сообщение, долго плакал в бытовом вагончике во дворе строящегося жилого дома по улице Коммунистической и не верил в смерть товарища Сталина. Казалось, что рухнуло небо. Сталин казался ефрейтору бессмертным, вождь был исполином, на котором держалась страна. Ефрейтору было двадцать три года. По молодости лет участия в войне он не принимал, зато Аничкину довелось хлебнуть лиха — он родился в Песчанокопском районе Ростовской области и в сорок втором был под немцами. Попав в армию, Иван Аничкин стал охранять военных преступников — пленных немцев, которые растаскивали развалины и строили дома взамен разрушенных. Аничкин полагал, что это справедливо, — пусть строят то, что разрушили. В конце концов, их в Сталинград никто не звал!
Отрыдав и вытерев слезы, Аничкин вышел из бытовки. Службу никто не отменял, поэтому он вернулся охранять пленных немцев.
Немцы казались оживленными. Как показалось ефрейтору, они даже радовались смерти товарища Сталина, и радости своей не скрывали. Аничкин остановился, исподлобья разглядывая пленных.
Заключенные засмеялись.
Аничкин почувствовал, что у него перехватило горло.
Шагнув к немцам, Аничкин сказал:
— Смеетесь, фрицы? Что, день у вас такой веселый? Да?
Высокий, худой немец с длинным лицом и выступающим дергающимся кадыком засмеялся.
— Очень веселый! — с акцентом подтвердил он.
Из установленного на столбе репродуктора лилась траурная мелодия.
— Ну, посмейся, посмейся, — сказал Аничкин, каменея скулами.
Ближе к обеду он уже не находил себе места. Ему казалось, что немцы открыто радуются смерти Сталина. И такая Аничкина охватывала ненависть, что будь его воля, он всех бы отправил под пулеметы. Ишь, распирает их!
Стоял легкий мартовский мороз. Заключенные бегали греться в специальную обогревалку. Раньше Аничкин внимания на это не обращал, но сейчас ему стало обидно, что великий вождь умер, а эта погань, немало пострелявшая русских людей, живет и здравствует. Некоторые даже поедут домой к своим фрау и будут в своей Германии вспоминать, как смеялись и радовались смерти человека, мизинца которого они не стоят!
Долговязый немец грел руки над огнем.
Аничкин узнал его и проникся к немцу лютой ненавистью. Тот самый это был фриц, который смерти дорогого и любимого Иосифа Виссарионовича радовался.
Ефрейтор подошел к немцу и напряженно спросил:
— Так, значит, день сегодня веселый?
— Ja, ja, — подтвердил немец. — Sheer gut!
— Ну, порадуйся, порадуйся! — сказал ефрейтор.
Он отошел и встретил своего сослуживца — ефрейтора Рапоту.
— Суки! — сказал он. — Нет, ты видал? Они смерти Сталина радуются! Нет, ты видал?
— Немцы же, — успокаивающе сказал Рапота. — Чего ты от них хочешь?
— Слезами умоются! — пообещал Аничкин.
— Не дури, Ванька, — предостерегающе сказал Рапота. — Хрен с ними, пусть смеются.
— Пусть смеются, говоришь? — Аничкин бешено глянул на товарища и снял с плеча карабин. — А вот мы щас посмотрим, как они смеяться будут!
После первого выстрела долговязый нахальный немец упал прямо в огонь. Второй пленный, гревшийся тут же, по-бабьи замахал руками, закричал: «Нихт шиссен! Нихт шиссен!» и боком побежал по стройдвору. Аничкин принялся стрелять ему вслед из карабина, но в бешенстве даже не видел мушки, и удивляться не стоило, что не попал!
Очнулся он в бытовке с разбитой мордой и без оружия.
— Винтовка где? — сипло спросил он.
Начальник конвоя младший сержант Вит показал головой.
— Да, Ванька, — сказал он. — Был ты по эту сторону колючки, теперь будешь жить по ту.
— Почему? — тупо спросил Аничкин.
— По кочану, — сказал младший сержант Вит. — А ты думаешь, тебя по головке погладят? Ты же немца застрелил!
Этого Аничкин не помнил.
Потом его долго мурыжили врачи, все спрашивали про дни недели и про то, не болеют ли чем родственники. Посадить Ивана Аничкина все ж таки не посадили, сажалка не выросла, да и армейские врачи подтвердили, что в момент выстрелов Аничкин был вне себя, а по-научному — в состоянии патологического аффекта, и, следовательно, отвечать за свои действия никак не мог.
Немца убитого — Гарри-Йогена Герец-Клоке, конечно, сактировали, а на том и служба самого Аничкина закончилась — комиссовали подчистую, с белым билетом.
Аничкин вернулся домой, долго работал трактористом в родном колхозе, и ничего — голова его не подводила, да и другое в полном порядке оказалось: троих ребятишек настругал — девку да двух сыновей.
Иногда он ездил в Ростов. В то время уже туристы из Германии к нам заезжать начали. Путешествовали по местам боевой славы отцов, едрит их поперек и обратно!
К немцам Аничкин относился спокойно, но знавшие его утверждали, что, заслышав немецкую речь, Иван Семенович напрягался, тянул с плеча воображаемую винтовку и, целясь немцам в спины, плавно и внимательно нажимал на воображаемый спусковой крючок.
Молодой и красивый, в кожаной куртке и командирских бриджах, он прилетал на своем истребителе и садился на зеленое поле степного аэродрома у станции Панфилово, где родился и окончил школу. К самолету бежала детвора — радостная и возбужденная, она разглядывала зеленый биплан с красными звездами на крыльях. Было такое время — страна покоряла небо. Вождь придавал важное политическое значение покорению неба и потому любил летчиков. Поэтому летчики стали народными любимцами, само собой считалось, что они закроют небо от возможного агрессора и не дадут бомбам падать на родную землю.
В тридцать девятом он уже был комкором. По-прежнему молодой, с красными ромбами на петлицах, он прилетел в последний раз, чтобы встретиться с гордыми его судьбой родителями. В конце тридцатых он стал первым Героем Советского Союза из числа жителей Сталинградской области.
И исчез.
В то время многие исчезали. Исчез молодой начальник Главного управления ВВС Красной Армии Павел Васильевич Рычагов, неосторожно заявивший вождю, что летчиков заставляют летать на гробах. Вместе с ним исчезла его жена — тоже прославленная летчица, которую арестовали прямо на аэродроме.
Удивительно ли, что исчез летчик Владимир Шевченко?
Родители молчали. Их не тронули — но они стали членами семьи врага народа.
Он сидел в лагере, скрипя зубами от допущенной в отношении его ошибки. Он не был врагом Советской власти, врагами были те, кто посадил его. Тюрьма не учит жизни, она учит терпеть унижения. Редко кому это удалось сделать несломленным.
Он не сломался.
В сорок первом году его выпустили из лагеря. Летчиков не хватало — их в небе жгли немецкие асы, поднаторевшие в небесах европейских столиц. В Красной Армии асы в сорок первом были на вес золота — слишком многих приняла земля в первые месяцы войны.
Обижаться было некогда. Надо было воевать.
Он воевал на совесть — на Кубани и под Сталинградом пускал хваленых немецких летчиков к земле, подтвердив, что достоин быть генералом.
После войны его арестовали вновь. Сказали — за мародерство. Он матери в деревню Панфилово корову прислал, из немецких, элитных. А выпустили на свободу лишь после смерти великого друга летчиков, физкультурников и детей.
Он вышел на свободу.
У сына моего знакомого есть коробка с солдатиками. Мальчишка обращался с ними по-свойски, он часто испытывал их на излом, поэтому в коробке лежали однорукие, одноногие и даже безголовые солдатики.
Жизнь испытала на излом и генерала Шевченко.
Из тюрьмы он возвратился домой — к взрастившей его земле, к лазоревым степям, давшим ему славу и силу. Вернулся опустошенным и ненужным самому себе. Если игрушку испытывать на излом, она просто ломается. А люди не оловянные солдатики, они редко выдерживают выпавшие на их долю беды. В генеральском мундире, с боевыми наградами на груди бывший боевой летчик отирался у пивной, добавляя в холодное пиво ледяную водку. Денег у него на это хватало — за ним сохранялась генеральская пенсия, к которой ежемесячно приплюсовывали пособие, положенное необоснованно репрессированному. Устав пить, генерал ложился в степную пыль и лежал на спине, глядя в синие небеса, в которые ему больше не подняться.
Мужики его не упрекали — молча они брали его под руки и вели домой.
В какой-то момент не выдерживает даже танковая броня.
Что же сказать о человеке?
Сердце мое ощущает его боль.
Война не кончается Днем Победы.
Она продолжает вторгаться в нашу жизнь случайной смертью, раскопанным мальчишками блиндажом, поднятой экскаватором бомбой, невероятными историями, которые нам время от времени подкидывает жизнь. Об одной из таких историй я сейчас расскажу. Фамилии ее героев не сохранились в моей памяти, впрочем, они не имеют серьезного значения.
Его фамилия… А назовем его Кошеневым. Он работал на складах, которые располагались в районе нынешнего грузового речного порта. В то время Кошенев был молод, любил женщин и не чурался выпивки. Чего удивительного, что вскоре в его подотчете образовалась серьезная недостача и к нему начали присматриваться люди из компетентных органов.
В тюрьме ему сидеть не хотелось, поэтому, получив повестку из этих органов, Кошенев поспешил к своей любовнице Анне Будаевой, взял у нее паспорт мужа и уехал в достаточно далекий город Казань, чтобы начать там новую жизнь. Так бы оно и было, но карты спутала война.
Ирония судьбы — после мобилизации новоявленного Будаева отправили в Сталинград. Он прилично водил машину, а в те времена хорошие водители были на вес золота, тем более — в армии. Настоящего Будаева к тому времени тоже призвали и отправили на юг. Он струсил, явился организатором паники на донской переправе и был расстрелян решительными и жесткими ребятами из заградотряда. Жена получила извещение, но особо не плакала. В свое время ей немало досталось тумаков от вечно пьянствующего мужа. Немножечко она его, конечно, жалела, все-таки вместе жили, хотя и не слишком счастливо.
А лже-Будаев в боях показал себя настоящим солдатом. Особо не геройствовал, но и пулям не кланялся, заслужив Красную Звезду, две медали «За отвагу» и кучу благодарностей от Верховного. С автобатом он прошел от Сталинграда до Берлина, оставил свою надпись на рейхстаге, демобилизовался, но в Сталинград возвращаться не решился, а потому отправился в благодатные кубанские края и поселился в городе Ейск.
Семейная жизнь не складывалась, и он вспомнил о сталинградской зазнобе. Анна Будаева оставалась во вдовах, но жаркие объятия довоенного любовника помнила очень хорошо, а потому, не задумываясь, отправилась в Ейск. Там они поженились, или как тогда говорили — сошлись, и теперь Кошенев стал уже заслуженно носить новую фамилию. Все-таки муж, не просто погулять вышел.
В семидесятых годах они вернулись на родину и стали жить на Дар-горе. Они прожили долгую и, в общем-то, счастливую жизнь, но умерли — увы! — не в один день. Первой умерла Анна. Будаев остался один, а там начались обычные споры за наследство и родственники написали куда надо письмо о том, что всю жизнь он прожил под чужим именем. Началась проверка, и все открылось.
Кошенев написал в Президиум Верховного Совета СССР письмо с просьбой дать ему прожить остаток жизни под фамилией Будаев, ведь с этой фамилией у него было связано все самое светлое и хорошее в жизни. И Президиум Верховного Совета отозвался на просьбу.
Но воспользоваться разрешением Президиума Верховного Совета Будаев не успел. В день, когда он получил ответ, старый солдат ужасно разволновался.
Не выдержало сердце. И все-таки он умер Будаевым!
Ему было важно умереть под той фамилией, которую он написал на рейхстаге, под которой он прошел всю войну и прожил пусть небогатую на события, но долгую жизнь, испытав любовь, домашние радости, уважение товарищей — словом, все то, что делает человека Человеком.
Разве этот сюжет не достоин романа?
Худой, долговязый, вечно в потертом пиджаке и странно коротких брюках, он постоянно дежурил у дебаркадера, к которому причаливали катера и баркасы из Красной Слободы. Он охотно помогал краснослободским хозяйкам, которые везли на базар огурцы, кабачки и помидоры на продажу. На его красном обветренном лице блуждала вечная улыбка, и глаза были пустыми, словно он заглянул за хрустальный купол небес и увидел звездную пустоту, поняв с тем всю тщету и никчемность человеческой жизни.
Ему было около сорока лет, но седина почти не коснулась его волос. В ожидании работы он часами сидел, охватив колени руками и разглядывая ободранные до белизны носы башмаков.
Впрочем, иногда он проявлял непонятную активность, размахивал руками, что-то невнятно бормотал, но окружающие на него не обращали внимания — что возьмешь с городского дурачка?
Заметив сходящего на берег мальчика лет восьми-девяти, он бросался к нему, садился на корточки, охватывая испуганного ребенка за плечи, жадно заглядывал ему в лицо и так же неожиданно терял к нему всяческий интерес. Лицо у него становилось равнодушно-разочарованное, он вышагивал к камню, на котором обычно сидел, размахивая руками и разговаривая сам с собой.
На него жаловались, но милиционеры только отмахивались — дурачок им был хорошо известен, общественной опасности не представлял, а в психиатрических больницах того времени и буйных хватало.
И только старые речники, знавшие его историю, вполголоса объясняли любопытствующим:
— Вы Степки не бойтесь. Безобидный он. В сорок втором, когда эвакуация на тот берег шла, у него на глазах бомба в баркас попала. А там жена его была и сын. Он и тронулся умом. А так он мужик хороший, беззлобный…
Господи! Нет тебя, нет! Разве можно выдумать более страшную муку: пережить смерть семьи, случившуюся на твоих глазах, потерять душу, а потом остаток жизни искать сына в сходящей на берег толпе?
Искать и не находить.
И забывать о том, что искал…
Небо было пронзительно голубым, каким оно бывает только в мае.
И трава пронзительно зеленела. По траве хотелось бежать вслед за набирающим высоту воздушным змеем.
Наша саперная рота получила участок близ Лысой горы.
— Миноискатели дрянь, — слегка заикаясь, сказал сержант Цыплаков. — Да и не помогут они. Немцы ставят мины в деревянных корпусах, миноискатели на них не реагируют.
Два месяца назад неподалеку от Цыплакова рванула такая мина. Окровавленного и серого от земли, его привезли в санбат. Раны оказались неглубокими, а вот последствия контузии еще сказывались.
— Схемы бы нам, схемы, — помечтал командир взвода. — Но нет схем. Говорят, немцы их умышленно уничтожили.
— А чего ты от них хотел? — ехидно спросил Цыплаков. — Мы бы, отступая, им тоже своих минных полей не оставили бы. Война!
— Для сталинградцев она кончается. Фрица сюда больше не пустят. — Ефрейтор Забровкин присел на корточки, неловко свернул цигарку. Порыв ветра смел с шершавой ладони махру. Забровкин что-то проворчал, достал из кармана кисет.
— Да не мучься ты, — лениво сказал лежащий на плащ-палатке комвзвода. — На, закури трофейные. Соседи позавчера в лесу контейнер с зимней помощью нашли. Там этого добра вдоволь. Поделились ребята, ага!
— А я бы все это добро колючкой огородил, поставил бы надписи, мол, мины, — мечтательно сказал Забровкин. — И пусть стоят, пока по показаниям пленных схемы расстановки составлены не будут. А то мы ковыряемся, ковыряемся… Слышь, лейтенант, а почему щупы такие короткие?
— Можно подумать, что длинный щуп тебя спасет, — равнодушно сказал комвзвода.
Ему было двадцать два, вокруг оживала природа, и страстно хотелось любви.
— Лейтенант, а соседи с нами только куревом поделились? Я помню, мы зимой таких контейнеров штук пять раскурочили. Чего там только не было! Даже гондоны! Интересно, они что думали, наши девки им давать будут?
— А тебе что, гондоны понадобились? — глядя в небо, спросил лейтенант, чувствуя, как в жилах пульсирует кровь. Ему было двадцать два, а он еще ни разу не целовался.
— Да я так, — чуть смущенно сказал Забровкин. — Там ведь еще колбаса с тушенкой были и ихний шнапс. Я к тому, что хорошо было бы шнапсом этим глотку промочить, а потом горячей картошечкой с тушенкой… Да! Тут на Горной поляне колхоз, думаю, не отказали бы в картошечке, а, лейтенант?
— Будет вам по сто грамм, — сказал лейтенант и сел. — Даже по двести, как поле пройдем.
По зеленеющему первой травой полю медленной неторопливой цепью шли бойцы его взвода.
— А все-таки, б-братишечки, — сказал Цыплаков, — мы делаем мирную работу.
— Да ну! — усмехнулся Забровкин.
— Т-точно говорю. Не воюем, мины не ставим, а н-наоборот, д-делаем все, чтобы духа их не было. Глянь, какое п-поле. А будет на нем сад. Огромный с-сад — вишни там, яб-блони со с-сливами. Д-для того и к-корячимся, чтобы кто-нибудь из гражданских по дурости на воздух не взлетел. Скажем, п-пацаны. Да они чихать х-хотели на т-твою колючую проволоку. И на н-надписи разные…
Он не договорил. Слишком долго, наверное, слова выговаривал. На правой стороне поля вдруг вспух земляной фонтан и спустя мгновение донесся раскат грома.
— Стороженко, — вскочив на ноги, определил лейтенант.
— Мирная работа, — тоскливо сказал Забровкин.
— Хватит сидеть, — лейтенант смотрел на поле так, словно взглядом хотел поднять Стороженко из мертвых.
Опала потревоженная земля. В пронзительном синем небе медленно плыла темная точка. Словно душа рядового Стороженко в последний раз оглядывала мир с высоты.
— Забровкин, заменишь Стороженко, — приказал лейтенант. — А ты, Цыплаков, пройдись по ребятам с левого фланга. Ты самый опытный, глянь своим глазом, все ли правильно делают. В центре сойдемся, переговорим.
— Ах, жалко Егорушку! — досадливо сплюнул он.
И снова цепь солдат в потрепанном полевом обмундировании медленно двинулась по полю. Издалека солдаты напоминали сеятелей, но задача у них была совершенно иная — извлечь из земли ее страшную начинку и сделать поле пригодным для мирной жизни — растить и радовать, а не забирать в свои мрачные глубины.
Кладбище располагалось за моторным заводом.
Длинные ряды размытых дождями холмиков. Говорили, раньше на могилках стояли ровные кресты, но когда мы впервые появились на кладбище, крестов уже не было. Только холмики — по холмику на человека.
Мы раскапывали могилы.
Раскапывали потому, что в них можно было кроме останков найти запретное и интересное для нас, пацанов. Можно было откопать монеты, перстни, кольца, потемневшие эмблемы, в том числе и те самые эсэсовские руны, еще можно было найти медали и даже железные кресты. Вокруг постоянно крутились какие-то дядьки, которые покупали у нас найденные предметы. Рассказывали, что один такой мужик купил у мальчишек перстень за три тысячи рублей. В шестидесятые годы это были огромные деньги, легковушки «Москвич» и «Волга» стоили меньше. Разумеется, что подобные слухи лишь подогревали наш азарт.
Мы совсем не задумывались, что тревожим прах людей, преданных земле с молитвой или без. В нас жил азарт кладоискателей. Металлические жетоны с данными убитого немецкого солдата мы безжалостно отбрасывали в сторону, не понимая, что тем самым обрекаем на неведение о судьбе убитого его родных, немцы уходили в небытие, не оставив после себя ничего — даже памяти. Странно даже представить себе, что скалящиеся черепа с пустыми глазницами были когда-то живыми людьми, которые радовались жизни и грустили о павших. Странно представить себе, что выкопанные нами кости когда-то имели плоть. Теперь это были всего лишь равнодушные миру грязные кости, которые не пугали нас, ведь тогда мы еще не понимали непостижимости жизни и неповторимости каждого дня. И быть может — что еще более важно — перед нами были враги. Пусть даже бывшие, но — враги! И никто из нас не уподобился Гамлету, не заглянул в пустые глазницы, отражающие будущее каждого из нас.
А потом вмешалось какое-то начальство, которому все эти раскопки страшно не нравились. Пришли бульдозеры и сровняли кладбище с остальной землей. И кладбища не стало, вместо него появился огромный пустырь, который со временем застроили производственными зданиями.
Наверное, так уж заведено в мире — одни пытаются оставить память об ушедших, более молодые избавляются от могил. В конце концов, и безо всякой войны на могилы стариков ходят только их дети. Иногда — друзья. А когда уходят и они, цепь воспоминаний прерывается, могилы зарастают неистребимой травой, а холмики, хранившие мертвые тела, разравнивает равнодушное время.
Говорят, что и гостиница «Турист» над Волгой стоит на костях — когда-то на ее месте был овраг, и туда после боев за город свозили трупы и кости со всего города. Если это правда, то я понимаю теперь, как страшен мой город в чреве своем. И я нынешний прошу прощения у тех, чей прах когда-то бездумно тревожил: простите меня, не вспоминайте обид и примите с миром — когда придет и мое время.
Мальчишки нашли на Мамаевом кургане гранату. Она взорвалась в руках одного из них. Милосердный осколок убил его, не оставил жить безруким калекой. Его товарищ получил осколок в грудь. «Скорая помощь» увозила его в больницу. Мальчишка лежал на носилках и дрожащими губами силился героически улыбнуться. Он еще не понимал, что остаток жизни проживет инвалидом, что прежняя беззаботная мальчишеская жизнь для него закончилась, и теперь, после выписки из больницы, ему предстоит жить, прислушиваясь к ударам крови в осколок, который встал рядом с сердцем.
Это нам хочется, чтобы война кончалась сразу после Дня Победы. На самом деле она не кончается с праздничным салютом. Она продолжает убивать — зарядом заброшенного минного поля, снарядом, решившим разорваться через десять лет после войны, да просто осколком, засевшим около сердца. Война продолжает калечить людские души сиротством, беспризорностью, тяжелыми сценами разводов, она пахала слишком глубоко, чтобы кончиться с последним выстрелом.
Войны кончаются не тогда, когда зарастают страшные черные рты воронок и окопов, войны кончаются не тогда, когда на полях былых сражений перестают находить снаряды и бомбы.
Войны кончаются тогда, когда вырастают поколения, которые не знают, что такое — ночной тихий плач матери и ее молитвы, когда можно смело идти по стерне, не опасаясь, что под тобой вздрогнет и смертельно вздохнет печальная земля, когда салют становится признаком праздника и не будит воспоминаний о случившихся утратах.
Войны кончаются тогда, когда неровный кусок рваного металла не вызывает мыслей о смерти.
Но политики мира нетерпимы друг к другу, поэтому не дают народам дожить до этого счастливого часа.
Мамаев курган середины шестидесятых годов. Там мы крыли сетками певчих птиц, играли в войну и дрались с краснооктябрьскими пацанами, чтобы утвердить себя.
Еще мы там раскапывали блиндажи. Блиндажей было много. Выбрасывая землю, можно было найти массу интересных вещей: немецкие свастики, русские медали и ордена, тронутое ржавчиной, но вполне пригодное для использования оружие. У каждого уважающего себя мальчишки имелся парабеллум или «шмайссер», а на худой конец — пригоршня патронов или русский четырехгранный штык от винтовки Мосина, именуемой в народе «трехлинейкой».
— Ша, пацаны, — сказал Витька Калин, бросая лопату и погружая в рыхлую землю грязные пальцы с траурной каймой под ногтями. — Кажется, что-то есть!
Спустя полчаса контуры находки обозначились. Еще через полчаса перед нами во весь рост лежала красавица-авиабомба с кольцевым стабилизатором, располневшая от груза залитой в нее взрывчатки.
— Ни хрена себе! — протянул Вовка Краюшкин и постучал по темному корпусу черенком лопаты.
Собрать хворост для костра было несложно. Спустившись в овраг, мы набрали у туберкулезного диспансера использованные бинты. Вовка Краюшкин принес из дома банку краски.
Место находки от поселка отделял широкий овраг. На краю обрыва мы и отрыли окопчик. Было это метрах в пятидесяти от найденной бомбы. От окопчика к бомбе вела дорожка из бинтов, щедро облитых масляной краской. Мы залезли в окопчик, и Витька Калин картинно поджег бинты. Едко чадя, к костру из сухих веток, под которыми таилась бомба, побежала дорожка огня.
Мы присели на дно, глядя друг на друга.
Шло время. Взрыва не было.
— Погасло! — авторитетно сказал Калин.
— Бомба негодная, — возразил я.
Краюха промолчал.
— Пойду посмотрю, — промямлил Калин.
Мы его понимали. Вылезать из окопчика не было ни малейшего желания. Только сейчас мы вдруг подумали, что затеяли опасную игру.
Калин встал и взялся за край окопа, намереваясь подтянуться и выбраться наружу.
И тут бомба сработала.
Одуревшие от страха, полуоглохшие, перепуганные, измазанные пылью и копотью, мы стояли в окопчике. Задняя стенка обвалилась, мы едва удерживались над пятнадцатиметровой бездной, на дне которой голубела вода. Пахло жженой пластмассой. Так пахла смерть.
— Ну, мы и мудилы! — сказал Краюха.
Выбравшись наружу, мы отдышались и поняли, что чудом остались в живых. Воронка от бомбы едва не дотянулась от окопа, земля казалась взрыхленной.
— Погнали? — хмуро сказал Калин.
И мы побрели в поселок — три случайно несостоявшихся покойника, которым предстояла своя судьба: два будущих рецидивиста и будущий милиционер. Это только кажется, что мы выбираем дороги. Просто время смотрит на своих детей и со вздохом отправляет их — каждого в свой путь, раз уж судьба распорядилась и отвела им больше жизни, чем предполагалось по странному сценарию, который пишется неведомо где и неведомо кем.
С небес на оставшихся в живых всегда смотрят те, кому в жизни не повезло.
Некоторых из них я знал по именам, о некоторых только слышал.
Осенью я пришел в школу и увидел свежевыкрашенные парты, на которых не стало видно казавшихся вечными надписей.
Подземный переход на улице Комсомольской. В переходе на аккордеоне играет пожилой человек, почти старик. Он одноног, но энергичен и бодр. Он в пиджаке, и на груди его красной эмалью отблескивают две Красных Звезды. К облицованной кафелем стене прислонены костыли. Перед аккордеонистом лежит шляпа, в которую сердобольные редкие слушатели бросают мелкие деньги.
В переход спускается группа туристов из Германии. Остановившись, они с любопытством наблюдают за исполнителем. Один из интуристов подходит к аккордеонисту и, мешая русские и немецкие слова, спрашивает:
— Серов? Ваня? Du?
Аккордеонист прекращает играть. Долго вглядывается в полное, сытое лицо немца, неуверенно спрашивает:
— Герхард Хольцхоф?
— Уa! Уa! — радостно кричит немец и переходит на русский язык. — Сколько мы не виделись, Иван? Тридцать лет?
— Тридцать два года, — поправляет его одноногий.
Они начинают оживленно беседовать на русском языке. В войну оба были летчиками, именно Серов в воздушном бою сбил немца. Прошлое снова оживает для них. Ладони их чертят воздух, повторяя давние маневры «мессера» и «лавочкина». Судя по жестам, Хольцхоф показывает, как мог бы уйти от русского летчика, Серов в свою очередь показывает, что он предпринял бы в результате маневра противника. Наконец, они успокаиваются.
Немец подбородком показывает на шляпу с мелочью.
— Что, Иван? Это и все, что дала тебе за твои подвиги власть? А у меня приличная пенсия. Оч-чень приличная, — подчеркивает он. — Вот я и прилетел, чтобы еще раз побывать в Сталинграде. Мы здесь работали до сорок шестого года — расчищали развалины и дома.
— Не хрена было бомбить, — угрюмо говорит русский.
Последующий разговор не клеится. Немец, растерянно улыбаясь, отходит к своим. Туристы галдящей толпой поднимаются по ступеням перехода.
Некоторое время русский угрюмо смотрит вслед своему бывшему противнику, потом поправляет звездочки на пиджаке, подхватывает аккордеон и резко сжимает его мехи.
— Пенсия… — неопределенно говорит он. Лицо его постепенно разглаживается, и он почти весело подмигивает окружающим.
— А все-таки это я его сбил, а не он меня, — говорит инвалид. — Это я заставил его говорить по-русски!
Он растягивает мехи, и подземный переход заполняет веселая мелодия, которую помнят только те, кто жил до войны. Смысл этой мелодии останется недоступным тем, кто никогда не воевал и не терял ног в последней, безнадежной и все-таки удачной воздушной атаке.
Каждый год утром Девятого мая, когда репродукторы на улицах начинали рвать воздух бравурными маршами, Сапегин открывал сундук, доставал полушерстяную гимнастерку, свинчивал с нее ордена, откалывал медали и принимался начищать потускневшие эмаль, бронзу и латунь приготовленным для этого асидолом. Под конец, любовно пройдясь по наградам суконной полоской, Сапегин неторопливо возвращал награды на свое место, вешал гимнастерку на грядушку железной кровати и садился к столу. Жена подносила ему граненый стаканчик прозрачного арбузного самогона, наливала в железную чашку янтарных щей, выкладывала на тарелку холодные и остро пахнущие огурчики в смородиновых листах. Этот день у Сапегина никто не мог отобрать. Сапегин поворачивался в угол, истово крестился на икону Николая Угодника, потом обращал свой взгляд на портрет генералиссимуса Иосифа Виссарионовича Сталина, вырезанный еще в пятидесятые годы из журнала «Огонек». Взгляд Сапегина оживал, он кивал головой в такт своим тайным мыслям, потом вождю и размашисто окидывал стаканчик в рот. Выпив самогон, он закусывал его хрустящим огурчиком, неторопливо хлебал деревянной ложкой горячие щи, ломая сухими мозолистыми пальцами ломоть домашнего ноздреватого хлеба. Закончив завтрак, Сапегин вставал, натягивал гимнастерку с позвякивающими наградами и выходил на улицу, сопровождаемый внимательным и печальным взглядом жены.
Сапегин шел по деревенской улице, степенно раскланиваясь с соседями. Вслед ему глядели понимаючи, знали, куда он в этот день идет. С некоторыми Сапегин останавливался, вел неторопливые разговоры, стараясь повернуться так, чтобы награды его блестели на солнце.
У чайной он обстоятельно приводил в порядок вычищенные с вечера сапоги, ежился, будто ему было зябко, и нырял в душную глотку входа, встречаемый криками и похлопываниями по спине.
— Дядь Вань, — говорил губастый, розовощекий парень в легкой полосатой рубахе. — Выпьешь?
— Ну, коли нальешь, — осторожно говорил Сапегин, хотя знал отлично, что в этот день ему обязательно нальют, и не раз. Для того и из дома выходил, для того и заслуженные награды надевал.
К вечеру, когда дым в чайной совсем уже сгущался и не видно становилось лип, сидящих за столами, слышен был его голос:
— И Жуков тады меня спрашивает: «Откуда будешь, герой?» Я ему прямо рублю — с Любимовки, товарищ генярал. И он тады руку назад сунул, знаком адъютанту, чтобы тот ему в руку награду дал. Ну, адъютант, значить, даеть ему мядальку «За отвагу». А Жуков осерчал, да ты что, говорит, за такую храбрость да мядаль? Орден давай! И мне на грудь… Да… Самолично гимнастерку расстягнул и на грудь орден прикрутил, значить.
И чуть позже следовал привычный уже всем и все-таки каждый раз расцвеченный новыми красками рассказ, как гибельно переправлялась рота, в которой служил Сапегин, через немецкую реку Шпрее уже в самом конце войны. Сапегин плакал, сморкался, вытираясь рукавом гимнастерки, и в то же время не забывал бдительно проверить, налили ли в этот раз и ему.
Уже к закрытию приходила маленькая, остроносая и неразговорчивая жена Сапегина, находила у стола бесчувственное тело мужа и санитаркой, сгибаясь под тяжестью его тела, тащила мужа домой. Дома она прятала гимнастерку и награды в сундук рядом с пакетом, в котором хранились пожелтевшие семейные фотографии и разноцветные нитки-мулине. Сапегин хрипел, пытался размахивать руками, и виделось ему в пьяном угарном сне поле в воронках, а по полю бежали солдаты в длинных шинелях с длинными винтовками наперевес. Бежали и падали. И вскакивали опять. Бежали и падали. И больше не поднимались.
И Сапегин что-то хрипел невнятное — то ли пел, то ли клятву какую давал, то ли Бога просил быть поласковее к тем, кто остался на поле боя. Большую часть ночи жена Сапегина Зинаида сидела рядом с постелью, привычно вслушиваясь в невнятное бормотание. Мужик-то он был неплохой, хозяйственный, а что пил в День Победы — единственный день в году, так это и стерпеть можно было. Ранило мужика войной, на всю остатнюю поранило. И все-таки с этим можно было мириться — другие на фронте никогда не были и родились уже после воины, а пили каждый день. Зинаида сидела над мужем и вспоминала, как они до войны кончили школу и как на выпускном она была истинной королевой — в белом ситцевом платье, в модных босоножках, привезенных отцом из Сталинграда, и в белых же носочках с голубой каемочкой наверху. И Ванька Сапегин был в отцовом костюме, в белой рубашке, при галстуке и в штиблетах с лакированными носами. Она сидела над хрипящим мужем и тихо плакала, а когда уж ей становилось вовсе невмоготу от тоски и собственных несчастий, Зинаида Сапегина шла в горницу, доставала из-за иконы связку бумаг, перевязанных черной ниткой, и раскладывала на белой скатерти оставшиеся от матери затертые похоронки: на отца — Никодима Ивановича Голубева, на брата — Голубева Сергея Никодимовича, на другого брата — Геннадия Никодимовича, да на двух дядек — Григория Ивановича и Петра Ивановича, а больше в их семье мужиков не было.
Телевизионный ведущий расспрашивал генерала, а тот с жаром рассказывал о сражении Великой Отечественной войны, участником которого он был.
Помнится, речь шла о жестоком бое в районе Сухой Мечетки на окраинах Царицына в самый разгар легендарной битвы.
Генерал помнил все. Прошло более пятидесяти лет, а он сыпал цифрами, вспоминал, откуда в тыл немцам вышла разведывательная рота и сколько пулеметов у роты было.
Он подробно рисовал ход сражения, рассказывал, как шли немцы и сколько у них было танков в сопровождении, даже помнил тот факт, что первый танк зажгли на правом фланге, где было две пушки-«сорокапятки».
Сановный ветеран даже проанализировал, какое значение схватка у безымянной высоты имела для общего наступления дивизии в тот день.
Телевизионный ведущий спросил, помнит ли он фамилию командира разведывательной роты, которая решила исход сражения, выйдя к немцам в тыл.
Генерал, когда-то бывший полковником, долго сопел, ерзая в мягком кресле, морщил лоб, вытирал красную лысину белоснежным платком, но фамилии командира разведчиков, убитого в том страшном скоротечном бою, так и не вспомнил.
Что говорить, в том бою у каждого из них были свои задачи.
Один должен был выйти в тыл немцам, завершая их окружение, получить две пули в голову и хрипеть, лежа на белоснежном снегу, окрашенном его кровью.
Задача второго была — собрать силы, определить слабые места немцев и спланировать операцию по их разгрому.
Для первого из них люди были товарищами, с которыми он жил и с которыми любил и ненавидел; друзьями, которых он хоронил, оставляя на могилах деревянные пирамидки со звездочками, вырезанными из банок с американскими консервами. Имена и фамилии тех, кто не дожил до победы, неумело и коряво выводились на досках от снарядных ящиков.
Для полковника люди воплощались в красные стрелки, которые безжалостными клещами готовы были сомкнуться на горле измученного и обмороженного врага.
Фамилии участников боя совсем ни при чем. Думается, что полковник не знал убитого командира разведывательной роты, который своей смертью обеспечил выполнение задачи, поставленной перед его ротой. Разведчик, скорее всего, тоже не знал фамилии полковника, который ради победы над врагом планировал возможную смерть своего подчиненного, у которого еще не было семьи.
В многотомной «Истории Великой Отечественной войны» я не нашел даже упоминания о случившемся бое.
У каждого своя память о битвах и сражениях.
Дед вернулся из военкомата смущенный и достал из кармана коробочку.
— Вот, — сказал он. — Дали.
На ладони у него светился эмалью орден Отечественной войны второй степени. Награда искала его тридцать пять лет и нашла, когда он уже почти забыл о войне, если только можно забыть разрывы снарядов, рвущих тела в клочья, ужас и азарт атаки, бессонные ночи в окопах передового охранения, плен, чужеземную лающую речь, голод и тоску о Родине, куда ты уже не надеешься вернуться.
У деда было три жизни — первая довоенная, если не льготная, то хотя бы молодая, вторая — спрессованная в пять лет войны и похожая на осколок снаряда, топорщащийся в разные стороны неровными зазубринами, и третья — нелегкая послевоенная жизнь, в которой энтузиазм был необходимым для выживания средством, как нитроглицерин для сердечника.
Дед сидел, разглядывая орден, потом поднялся и пошел прятать его в сундук, где лежали его другие награды. Их я увидел только после смерти деда — Синякина Василия Степановича.
Настоящие фронтовики скромны.
Они знают цену спешке, суете и галдящему крику, а потому никогда по властным местам дед не ходил, нигде не рвал на себе исподнюю рубашку и не кричал, что он за разные льготы и возможность купить югославскую стенку без очереди кровь проливал. Кровь он проливал совсем за другое. За то, о чем не говорят вслух, стесняясь высокой выспренности слов, — за кривобокую станцию Панфилово, за жену Нюсю, за детей — Николая и Антонину, за небо, колокольно дрожащее над степью бездонной синевой, за мир, в конце концов, в котором не будут падать бомбы.
За все время войны на Панфилово упали две бомбы — одна разорвалась во дворе районной милиции и убила жену начальника милиции, который жил по месту работы, а вторая рухнула рядом со школой, отвалив от нее кирпичный бок. В том, что бомб было мало, оказалась и дедова заслуга — для того он мерз и мок в окопах, для того и прошагал пешком полстраны.
Дед никогда не надевал наград. Он даже книги о войне читать не любил. И еще одно — воспитанный Первой мировой войной, он никогда не говорил «фашисты», «немцы», «гитлеровцы», «фрицы». О враге он говорил уважительно и называл немецкого солдата — «германец». Но вспоминать свое спрессованное и похожее на осколок прошлое не любил.
И это понятно: человек, узнавший на собственном опыте тяготы войны, понимает, что смысл жизни заключается в мирной жизни, именно за нее не щадят себя, именно за нее, за мирную жизнь, совершают подвиги и умирают.
Жаль только, что спасенный мир вспоминает о солдатских подвигах лишь на словах, когда наступает время очередной торжественной даты.
Известный волгоградский поэт Михаил Луконин был в Германии.
Там он встречался с рабочими Рура и говорил с ними о прошлом, настоящем и будущем. И о стихах, конечно. А в конце беседы он вдруг сказал:
— А теперь я хочу вернуть кое-что принадлежавшее вам.
В зале недоуменно заволновались. Никто не мог понять, чего же этот русский мог привезти из того, что принадлежало рабочим Рура.
Луконин достал немецкую каску, наполненную зазубренными кусками металла.
— Вот это — ваше, — сказал он. — Все немецкие снаряды, упавшие на сталинградскую землю, были сделаны из вашего металла. Не разбрасывайтесь им больше, друзья!
Содержимое каски расхватали на сувениры.
Трудно поверить, но на каждый квадратный метр Мамаева кургана приходилось больше двух тысяч осколков. Не каждый из них обязательная смерть, но каждый — визжащее обещание смерти. У одного моего знакомого была скульптура — безносая вестница смерти с косой наперевес составлена из множества разнокалиберных кусочков разорвавшихся мин и снарядов. Если заглянуть в развороченную грудную клетку Смерти, можно увидеть сердце, сделанное из тех же полосок зазубренного металла. Трудно, скорее даже невозможно посчитать жизни, которые были оборваны ими.
Скульптура так и называется — «Душа войны».
Война — самое бессмысленное занятие в жизни людей, она единичную и неизбежную трагедию человека ставит на производственный конвейер. Гибель Ахилла у стен Трои — высокая трагедия, смерть миллионов людей во Второй мировой войне — безликая статистика, ведь в толпе идущих в небеса трудно различить отдельного человека. Картина Верещагина «Апофеоз войны» страшна именно безликостью черепов, одна только мысль, что совсем недавно эти черепа принадлежали живым людям, заставляет смотреть на полотно сухими и горестными глазами. Рвы Освенцима и Бабьего Яра предпочитают не вспоминать, ведь само их существование дает возможность задуматься о том, что человек лучше горит, если его поливают собственным жиром.
Сталинград заставляет вспомнить о лучших качествах человека. Смерть на войне всегда отбирает лучших людей, ведь они не привыкли прятаться за чужими спинами. Может быть, именно поэтому мы живем теперь в сытом и неблагополучном мире, бедном на любовь и взаимоуважение?
Лучшие из лучших — они спят в безымянных могилах.
Он постоянно отирался у пивных ларьков около тракторного завода, сшибал у тех, кто его не знал, мелочь. А что, пиво стоило полулитровая кружка двадцать две копейки, надо было набрать совсем немного, а если еще подсобрать пустые бутылки в скверах, то вполне получалось на четвертинку. Больше ему не надо было — своей дури хватало.
Тракторостроителей, способных купить ему кружку пива, не было. Не нашлось бы такого сердобольного дурака. Все в округе знали, что в войну Федя был в карателях у немцев, получил звание ефрейтора и фашистскую Бронзовую медаль за храбрость. А немцы дураками не были, они зазря медалями не разбрасывались, поэтому и выходило, что руки у Феди были по локоть в крови. Оттуда и прозвище — Зверь.
Двадцать пять лет за сотрудничество с оккупантами и измену Родине Федя Зверь уже отсидел. Вышки ему не дали, хотя у гэбешников и чесались руки. А все просто — свидетелей, что Федя участвовал в акциях, не осталось. Хорошо он делал при немцах свою черную работу, вот и не оказалось в живых человека, способного сказать слово против него.
Когда Федя напивался, глаза у него становились белыми, как у слепого.
Ненавидяще глядя в толпу у киосков, он принимался тяжело цедить слова, как пули для «шмайссера» отливал:
— Коммуняки! Козлы! Мало я вас под Ровно пострелял! Мало мы вас в Минске вешали!
Тракторостроители народ простой, среди них всегда найдется человек, который искренне полагает, что за оскорбления человек должен ответить, поэтому рыло Феде Зверю чистили с привычным уже удовольствием, но ему всегда было мало. Есть такие люди, скверный нрав их может изменить только смерть.
Время от времени кто-то из КГБ поднимал старое дело и начинал искать свидетелей. Бесполезно. Федя Зверь со смертью был на «ты», поэтому ничего с ним поделать не могли — смерть хорошо хранила их общие тайны.
Неважно, сколько он портил бы кровь любителям «жигулевского», может быть даже до столетия Победы, только на беду Феди оказался один раз в очереди приезжий из западных районов страны. Было ему под шестьдесят, и все, что происходило в Ровно и Минске, он знал не понаслышке, поэтому и принял слова зверя к сердцу ближе, чем все остальные. А поскольку рос на бульбе и драниках да на сале украинском, он и вымахал под два метра и кулаки имел соответствующие. Нашли наутро бывшего карателя с множественными ушибами всего тела, включая голову. Травмы эти оказались несовместимыми с жизнью, как несовместим был с этой самой нормальной жизнью сам каратель.
Похоронили Федю без почестей — не в Германии живем, а виновного никто не искал.
Итак, они ушли.
Расстрелянные, сгоревшие в паровозных топках, повешенные на виселицах городских площадей, в умных пенсне и с грубоватыми обветренными крестьянскими лицами — светлые мученики идеи.
Поля, где каркало воронье, дерясь над рассеченными шашками черепами, снова поднялись хлебами, закат перестал сочиться кровью, звезды прекратили свое падение вниз, и голубые небеса обещали мир и спокойствие, которое оказалось обманчивым.
Потом были лагеря. Потом были мерзлые пайки хлеба, падали топоры из отмороженных рук. На них лаяли овчарки, их ловили в прицел длинных черных винтовок озлобленные доставшейся службой часовые, письма, которые им писали, не доходили до них, ведь десять лет без права переписки — это и была смерть.
Потом были оборванные границы, потом был крик расстрелянных людей в Бабьем Яре, кровь на зеленой траве и кровь на песке, безногие аккордеонисты в электричках, ночной вой молодых вдов, чьи измученные сильные тела требовали любви.
Господи! Ну скажи, для чего было все это?
Выросли и не спросили.
Просто не приняли. Крови не приняли. Но взяли то, что было оплачено этой кровью. По праву наследников.
Все несказанное осталось павшим. Они заплатили сполна. Их упрекнуть не в чем. Длинный путь к справедливости, о которой они мечтали, выпил всю их кровь.
Дети, которые так и не научились жить по мечте, возложили свои ошибки на родителей, которые легли в землю. Родители не в обиде.
Они и здесь до конца исполнили свой родительский долг — приняли на себя собственные ошибки и все будущие ошибки своих детей.
Немец приехал в Сталинград.
Плевать, что теперь город назывался совсем по-другому. Для немца это был Сталинград — проклятый, страшный город, где он со своей ротой стоял у подножия Мамаева кургана, несколько десятков раз пытался атаковать засевших на нем русских, но волны атак откатывались назад, оставляя после себя трупы солдат и брошенную амуницию. Мамаев курган был для него недосягаемой высотой, на ней разбились все мечты немецких солдат об окончании победоносной войны!
Потом был унижающий душу плен. Он вместе с другими пленными растаскивал развалины бывших домов, собирал и закапывал трупы, жил за колючей проволокой, и только в сорок шестом вернулся домой — опустошенный, замороженный, потерявший цель в жизни.
Теперь он вернулся в Сталинград.
Его звали Генрих Дитерикс, ему исполнилось восемьдесят лет, у него болело сердце, он страдал от одышки, но у него была цель — подняться, наконец, на проклятый курган, взять эту чертову высоту, стоившую стольких человеческих жизней.
Он медленно поднимался по бетонным ступенькам мемориала. Русские сделали многое, чтобы увековечить подвиг своих солдат. Упоминаний о немцах, погибших здесь, не было, от этого было печально и немного тоскливо — сколько товарищей Дитерикса полегло здесь, и от них не осталось и следа, от них не осталось ничего, да и сам курган, украшенный гигантской фигурой женщины с мечом в руках, помпезно изменился.
Немец поднимался по ступеням.
На бетонной площадке ему стало плохо. Экскурсовод остановилась, растерянно глядя на синеющего старика. Жена Дитерикса тихо спросила:
— Вернемся?
— Нет, — упрямо сказал старик и украдкой сунул в рот таблетку. — Ты не понимаешь, Марта, ты не понимаешь!
С площадки открывалась панорама города. Заволжские дали зеленели лесами. В бездонной синеве небес скручивались в спирали высокие облака.
Он упрямо шагнул вперед. Он должен был взять эту высоту, он, бывший солдат «железной» шестой армии. Подняться на самый верх было его потаенным желанием. Другие здесь были, но не он. Теперь он сам должен был взять страшную высоту.
У могилы генерала Чуйкова он упал. К старику бросились люди. Кто-то обратился к нему на английском языке, случайно оказавшийся рядом американский врач попытался сделать искусственное дыхание, но тщетно. Глаза Генриха Дитерикса медленно стекленели. Старый солдат был мертв, и только душа его медленно возносилась к каменной статуе, увенчавшей так и не взятую высоту, и еще выше — в пронзительные голубые небеса, выше которых только Бог.
Немцы построили мемориал в Россошках.
Мемориал по замыслу его создателей должен был сохранить память о тех, кто погиб под Сталинградом. Мертвые сраму не имут, мертвые не ждут славы — они сделали все, даже самое невозможное, и замолчали, глядя в бездонные небеса страны, куда их привели безумные хозяева мира. Они просто лежат в земле — солдаты самой бессмысленной и кровавой войны в истории человечества. О них надо помнить. Их надо вспоминать. Немецкие солдаты не вернулись домой. Они остались лежать в русских просторах, которые кто-то хотел назвать своими.
Русские не стали отставать. Напротив немецкого мемориала они возвели свой, собрав в него кости из безымянных степных могил с ржавыми жестяными звездочками в изголовьях.
Два мемориала стояли друг против друга — использовавшие язык пуль в войну, они не нашли примирения и после нее. Это потомки хотят соединить несовместимое, примирить пламя и воду, плоть и тлен, найти общее в идеологиях, у них же никогда не было ничего общего, кроме обязательной войны.
Ухаживали за мемориалом местные жители.
Из щелей между бетонными плитами русского мемориала лезла беспощадная и неистребимая степная трава, утверждая жизнь и бессмертие.
Немцы и здесь остались верны себе. Двое рабочих в оранжевых комбинезонах даже в дожди приезжали на кладбище и, пользуясь небольшим огнеметом, аккуратно выжигали свежие ростки полыни и молочая, не давая им разрастись. Выжигая жизнь, они хотели обеспечить бессмертие.
Вокруг зеленела горбатая от холмов степь с извилистыми реками дорог, у Двуречья голубела вода, а ночами над Мемориалом сияли звезды. Упавшие когда-то с небес, они вновь обрели свое место, чтобы искристыми переливами во тьме напоминать всем живущим о тщете человеческих усилий, ведь мир и война, жизнь и смерть на Земле — это всего лишь бледное отражение невероятных явлений, бушующих в бесконечной Вселенной.
Со смертью каждого человека Вселенная становится беднее на единицу человеческой души.
Осознавая это, начинаешь понимать, почему космическое пространство холодно и бездушно, почему разбегаются звезды, становясь друг другу чужими, и почему однажды — это обязательно и неизбежно — все канет во тьму.
Бывший оперуполномоченный уголовного розыска, а ныне лейтенант Красной Армии Иван Николаевич Шарун, попавший в госпиталь по случаю ранения, бродил по саду. Грудь уже не болела, только когда он делал резкое движение, что-то отзывалось внутри тупо и ноюще, но врачи сказали, что это остаточное явление и скоро оно пройдет. Кончалось лето, в листве деревьев уже высвечивалась желтизна, а на разлапистых грушах повисли маленькие коричневые и желтые кисло-горькие, вяжущие рот плоды. За столиком у входа в здание выздоравливающие играли в домино. Госпиталь расположился в здании средней школы, поэтому под деревьями громоздились парты, вынесенные, чтобы освободить место для кроватей. От Волги, которая была рядом, доносились сиплые пароходные гудки. Здесь пока еще ничего, кроме редких бомбежек, проходивших стороной, не напоминало о войне. Если бы Шарун находился не в госпитале, где каждый день кто-то умирал и где, за нехваткой бинтов, стирали и пускали в употребление уже послужившие для перевязки, Иван Николаевич легко мог считать, что он лежит в обычной больнице с чем-то вроде простуды.
— Товарищ больной! Товарищ больной! — от дверей спешила медсестра Клава Садыкова. Природа щедро наделила ее всем женским, однако при взгляде на девушку казалось — в самый раз. Не один из выздоравливающих пытался подбить к соблазнительной медсестричке клинья, но Клавочка была девушкой строгих правил и ничего лишнего себе не позволяла. Вот и выходило, что выздоравливающим оставалось лишь облизываться на щедрые Клавочкины формы. Некоторые особо бойкие намекали, закатывая глаза, на свои особые отношения с симпатичной медсестрой, но им никто не верил, все знали, что у Клавочки есть жених, который воюет где-то под Ростовом и почти каждый день шлет ей письма.
— Товарищ больной! — сказала Клавочка. — Мне на вас показали. Вы ведь старший лейтенант Шарун, верно?
— Так точно, — шутливо сказал Иван Николаевич. — Вас не обманули. Только не старший лейтенант, а просто лейтенант. И не больной, а раненый.
Лейтенанту исполнилось двадцать три года, и на Клавочку он тоже засматривался, но с тайным сожалением и осознанием безнадежности своей влюбленности в нее. Ему в зеркало не надо было смотреться, он про себя и так все знал.
— Ой, да это все равно. Вас в управление НКВД вызывают, — сказала Клавочка. — Сказали — срочно.
Она помялась и сообщила:
— Начальник госпиталя сказал, чтобы вы свою форму у каптерщика получили.
— И куда я в своей гимнастерке? — подумал вслух Шарун.
В последнем бою его ранило в грудь двумя пулями, поэтому даже не хотелось думать, как она, эта гимнастерка, выглядит.
— Да вы не волнуйтесь, — сказала медсестра. — Гимнастерку вам другую дадут.
Вздохнула и печально добавила:
— Есть из чего выбрать!
Не нравился Шаруну этот вызов. Сам он нацелился на фронт, по возможности в свой батальон, а тут — были у него такие предчувствия — не фронтом пахло. Нет, против своей прежней работы Шарун ничего не имел, более того, считал ее своим призванием, но сейчас все решалось на фронте, поэтому отсиживаться в тылу, когда другие воюют, Шарун считал непозволительным.
С Волги дул прохладный ветерок, над зелеными дубовыми рощами левого берега ходила тройка истребителей. Крит заманчиво желтел песком. Здание НКВД находилось на правом берегу неподалеку от мельницы Герхарда, расположение его Шарун еще не забыл. Не так давно милиция была объединена с госбезопасностью, причин такого слияния Шарун, честно говоря, не понимал да и не особенно размышлял над этим — начальству виднее.
В кадрах на чужую гимнастерку, надетую Иваном Николаевичем, посмотрели неодобрительно, но ничего не сказали.
— Шарун? — сказал молодой кадровик с палочкой. — О тебе уже спрашивали. Тебе в кабинет Лобанова на третьем этаже. Там объяснят.
На третьем этаже на стене рядом с кабинетом Лобанова висел плакат «Поможем фронту кровью! Товарищи коммунисты и комсомольцы, сданная вами кровь — это спасенная жизнь бойца РККА!».
Лобанова Шарун немного знал, сталкивался с ним, когда в Калмыкии банду Эркена Касымджанова громили.
Лобанов его тоже узнал.
— Иван Николаевич! — он крепко сжал ладонь Шаруна. — Как самочувствие?
— Нормально, — сказал Шарун. — Скоро на фронт.
Лобанов сразу стал серьезным.
— Фронт подождет, — сказал он. — По запросу наркомата ты откомандирован в распоряжение нашего управления. И не спорь! — пресек он возражения Ивана Николаевича. — Все на фронт рвутся. А ты поверь, здесь иной раз похлеще, чем на фронте, бывает! Работать не с кем — либо старые пердуны остались, либо совсем сопляков дали, которые не знают, как наган снарядить. Остальных подчистили. У нас тут дивизия НКВД формируется из местных ребят. Спасибо, что пока их на патрулирование по городу выделяют и для спецопераций. Воронов уже стонет, веришь, в иных отделениях милиции по два-три сотрудника осталось, но его и слушать не хотят.
Воронов был начальником управления НКВД по Сталинградской области.
— Я в тылу не останусь, — твердо сказал Шарун.
— Здесь тоже фронт, — хмуро сказал Лобанов. — Какой тыл, Ваня? Окстись! Немец на Сталинград прет! Да и своя босота спать спокойно не дает. Несколько месяцев назад ребята из экономического отдела в Краснооктябрьском районе группу Сиволобова взяли, эти сволочи поддельные продуктовые карточки изготовляли. У нас карточки детей неотоваренными оставались. А эти паскуды жировали! На мельнице «Главмуки» директор Голодаев с завхозом Демьяненко шестьдесят пять тонн муки на сторону продали! Да что говорить, вчера ночью банда в Латошинке магазин ограбила, двух продавщиц и сторожа убили.
— Продавщицы чего ночью в магазине делали? — удивился Шарун.
— Инвентаризация у них была, вот и задержались допоздна. У одной вроде недостача небольшая вылезла, так они сели считать, искали, где ошиблись. А тут эта погань и нагрянула. В армейской форме, и не поймешь — то ли ворье маскируется, то ли дезертиры решили поживиться.
— Отвык я уже от всего этого, — сказал Шарун. — Война ведь! Она от меня иного требует!
— Привыкнешь, — пообещал Лобанов. — Тут, мил человек, еще одна закавыка наметилась: ракетчики появились. Пока налеты немцев редки, но, сам понимаешь, когда они станут чаще, эти сволочи активность свою вовсю разовьют. А сам знаешь, бомбить с целеуказателями это совсем не то, что сбрасывать бомбы ночью вслепую.
Он встал и протянул Шаруну руку:
— В общем, так. Из госпиталя тебя, мил человек, считай, уже выписали, аттестат сдашь в АХО, на первом этаже еще кое-кто остался. А рабочее место я тебе выделю. Пойдешь в управление милиции в отдел к Говоркову, там ребята хорошие, а Степан Алексеевич тебя быстро в курс дела введет. Семьи у тебя нет, поживешь в общежитии политучилища, все равно там пока никого нет, выпуск на фронт недавно отправили. Представляешь, пацанву и на фронт! А ты говоришь — тыл здесь у нас. Это ты, Иван Николаевич, не подумав, ляпнул. Ладно, разговор окончен. Возражения не принимаются. Можешь Верховному писать. Удостоверение и табельное оружие сегодня получишь, я уже распорядился.
Он помялся немного, потом огорченно сказал и вроде бы виновато:
— Управление в Камышин эвакуируют. А тут дел невпроворот. Ты уж не подкачай, Иван Николаевич, сам понимаешь, в какое время живем. Урки вконец распустились, прямо хоть на улицах их в назидание другим стреляй.
Воздушная разведка установила подход сильного подкрепления противника из Сталинграда в направлении правого участка северного фаса фронта 4-й танковой армии. Атаки на северном фланге 14-й танковой дивизии были отбиты. Дивизии 8-го и 11-го армейских корпусов начали наступление на северную излучину р. Дон западнее Сталинграда и в параллельном преследовании достигли частично западного берега реки Дон с целью окружить и уничтожить силы противника, находящиеся в этой излучине. Севернее дивизии двигаются к северной излучине р. Дон для укрепления левого фланга (южнее Кременской). Наши войска атакуют противника южнее Серафимовича. Было отбито несколько атак противника. Противнику удалось достичь южного берега реки Дон с обеих сторон устья р. Хопер при его впадении в Дон. Венгерские войска атаковали Каратояк и оттеснили противника в восточную часть населенного пункта. К северо-востоку отсюда обнаружен подход подкреплений. Несколько неудачных атак противника силами до батальона восточнее и северо-западнее Свободы. Северо-западнее Воронежа нашим войскам удалось контрударом вновь полностью восстановить прежний передний край обороны. В течение второй половины дня было отбито несколько атак противника. Противник понес большие потери.
За текущие сутки совершено 4 умышленных убийства (раскрыто 1), 3 разбойных нападения и грабежа (раскрыто 1), 5 краж государственного имущества (раскрыто 5), 3 квартирных кражи. Отмечено 3 случая мародерства. Из числа социально вредного элемента для проверки задержано 46 человек. У задержанных изъято: обрез винтовки Мосина — 1, револьверов «наган» — 1, пистолет «парабеллум» — 1, граната ручная Ф-1 «лимонка» — 1.
Капитан милиции Степан Алексеевич Говорков выслушал Шаруна, открыл сейф и бросил на стол тощую серую папку.
— Давай, Иван Николаевич, — сказал он, пряча воспаленные бессонницей глаза. — Включайся. Народа мало, это хорошо, что тебя к нам направили. Салажат и без того хватает, а у тебя опыт. Я тебе двух молодых ребят дам, заодно натаскаешь. Нет, ты не думай, — предостерегающе выставил он ладонь, заметив, что Шарун хочет что-то сказать. — Ребята хорошие, только опыта никакого. Я понимаю, тебе самому втянуться надо, отвык ведь на фронте от наших забот? Поэтому я тебе пока дело попроще подобрал, ну, вроде для разминки. Лады?
Шарун вздохнул и взял со стола папку.
— Ребята тебя в шестом кабинете ждут, — сказал Говорков. — На первом этаже. Мне как из кадров позвонили, я, понимаешь, даже обрадовался. — Он встал и озабоченно заглянул Шаруну в глаза: — Рана-то как, зажила? Мешать не будет?
— Так мне же не на первенство «Динамо» по бегу выступать, — вздохнул Шарун.
Не нравилось ему новое назначение. Не то время, чтобы по тылам кантоваться. Но он уже понял, что спорить бесполезно. Все было решено где-то наверху, утверждено, закреплено приказом с печатями, и жизнь его изменена столь решительно и твердо, можно даже не стонать и не трепыхаться — все одно не поможет.
Из коридора открывался вид на Волгу. Левобережье манило желтой полоской песка и зеленью садов, которая открывалась за отмелью. До войны Шарун не раз отправлялся туда попить пивка с прицепом под тараньку или чехонь. Сейчас об этом не стоило и мечтать. На пляжи выходили понтонные переправы. Над Волгой барражировало несколько наших истребителей. Пожалуй, только они да военные катера у дебаркадеров сейчас напоминали о войне.
В шестом кабинете его ждали двое. Один из будущих помощников оперуполномоченного — высокий плечистый парень со скульптурно вылепленным некрасивым лицом, одетый в голубую трикотажную фуфайку и летние брюки, — представился Константином Ивановым, второй — щуплый и несерьезно улыбчивый, длиннолицый, с короткой прической «под бокс» — чувствовал себя неуверенно, присутствие товарища, казалось, подавляло его. На нем была рубашка «апаш» и светлые брюки, на ногах — грубые башмаки «бульдог», модные перед войной.
— Дронов, — чуть заикаясь, представился он. — Петр. Значит, будем вместе работать, товарищ лейтенант?
— Выходит, — вздохнул Иван Николаевич.
— Ваш стол, — предупредительно сказал Иванов, вставая со стула. — И ключ от сейфа, — он протянул лейтенанту большой ключ с двумя бородками.
— Давно в милиции? — спросил Шарун.
— Третий месяц, — признался Иванов.
— А я и того меньше, — сказал Дронов.
Та-ак! Шарун вздохнул. Впрочем, этого следовало ожидать. Говорков, конечно, заранее предупредил, что выделит молодняк, но Шарун никак не ожидал, что мальчишки будут совсем зелеными. Ивану Николаевичу исполнилось двадцать четыре года, он был ненамного старше встретивших его работников уголовного розыска, но у него за спиной были четырехмесячные бои под Ростовом и полтора месяца пребывания в госпитале, он чувствовал себя намного старше — на целую войну.
— Чем занимаемся?
— Ориентировки изучаем, — мрачно сообщил Иванов. — Вот циркулярчик пришел. В апреле сорок второго из Москвы скрылись особо опасные государственные преступники профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии Кутузов Александр Александрович и его жена Кутузова Олька Потаповна. Предлагается принять меры активного розыска. Тут и гадай, то ли немцам помогал, то ли ляпнул что-то не вовремя. А может, воспользовался суматохой и деньги из кассы сельхозакадемии прикарманил.
— Тогда бы не писали, что государственный да еще особо опасный, — возразил Дронов. — Писали бы, мол, расхититель государственной собственности.
— Умный больно! — возразил Иванов.
— Чаю не сообразим? — спросил лейтенант.
— Почему не сообразить? Сообразим, конечно, — степенно сказал Константин Иванов. — Есть пока, недавно по карточкам получили.
А Шарун сел за стол и принялся изучать выданное ему дело.
На улице Быковской, относящейся к третьему отделению милиции, был обнаружен труп женщины. Возраст покойной был лет двадцать — двадцать пять. Нашли труп у основания оврага, вблизи железной дороги. Как установил эксперт, убита она была в затылок из револьвера «наган». На ограбление это было непохоже, на пальце левой руки убитой осталось тоненькое золотое обручальное кольцо, а в ушах сережки. При осмотре трупа и места происшествия появилась гражданка Морозова Анна Яковлевна, которая в убитой опознала свою родную дочь Татьяну. Выяснилось, что убитая была замужем за гражданином Гринько, который отбывал наказание в располагавшейся неподалеку от оврага Сталинградской ФЗТК. Посадили его за грабежи, дали восемь лет, и сидеть ему оставалось еще пять лет, поэтому убить свою супругу по ревности или иным бытовым причинам у него не было возможностей. Да и осужденных, отбывавших наказание в ФЗТК, эвакуировали за Урал. Был бы в побеге, давно ориентировка пошла бы. Морозова также пояснила, что Татьяна примерным поведением не отличалась, имела случайные связи, а в вечер перед убийством ушла со своей подругой Соловьевой Анной, проживающей по улице Рязанская, 12. Соловьевой дома не было, ее мать, проживающая по указанному адресу, пояснила, что вечером накануне исчезновения Анна ушла вместе со своей знакомой Татьяной Гринько погулять в компании молодых людей, которые ей неизвестны. Знает она лишь одного по имени Павел, кривого на левый глаз и потому носящего повязку. Он часто ранее заходил к Анне, но где проживает и чем занимается, свидетельница не знает. На этом дознание прерывалось. Со дня убийства — 20 августа — прошло более суток.
— Ну, и что скажете? — поинтересовался Шарун.
— А чего там гадать? — вздернул плечи Иванов. — Доигрались сучки, дошмыгались!
— На грабеж это непохоже, — сказал Дронов. — Сережки на месте, кольцо тоже, а наша босота, если что, до трусов разденет, а то и последние исподники снимет. Кабы муж не в зоне сидел, то и гадать не надо было б, бери его за химо и коли, пока все не расскажет.
Рассудительность Дронова младшему лейтенанту понравилась, но выделять он его не стал. Главное — думает человек, пытается детали анализировать, выводы самостоятельно делает, а это всегда признак того, что может человек вырасти в соображающего оперативника, который заставляет ноги за рассудком бежать, а не наоборот.
— Что есть на Павла? — поинтересовался Шарун.
Как и следовало ожидать, на кривого преступника ничего не было.
— Ну что, — сказал Шарун. — Поехали землю топтать?
— А чай? — спросил Иванов. — Я уже и сахаринчик приготовил, три бутерброда у меня с копченым сальцом… Родственники из Даниловки хороший шмат прислали. Может, все-таки чаю попьем?
— Вот вернемся и попьем, — сказал Шарун. — В нашем деле как бывает? Время упустишь, улики потеряешь, да и смыться этот Пашка Кривой может, что ему теперь в городе делать — лоб зеленкой мазать да к стенке готовиться? Время военное, понимает ведь, сволочь, что щадить никто не станет.
Анна Яковлевна Морозова проживала на улице Быковской в частном доме рядом с общежитием для работников завода «Красный Октябрь».
— Ничего плохого за нее сказать не могу, — сказал худой и постоянно кашляющий участковый инспектор Васин. — Муж четыре года назад помер, вот дочка осталась. Дочка, конечно, непутевая, мужики да танцульки в голове, но тоже ничего плохого за ней не замечалось. Замуж вышла, правда, мужик ей непутевый достался, Гринько Николай, кличка Осетр. Из-за усов обвисших его так прозвали. Так его еще в тридцать девятом за грабежи посадили.
— А что ты про Пашку Кривого знаешь? — спросил Шарун, пока они шли к дому Морозовой.
— Новый, наверное, из приезжих, — сказал участковый, закашлялся и деликатно прикрылся платком. — У меня на участке такие в прописке не значатся. Я здесь четвертый год, всех уже знаю — и кривых и горбатых.
— А с кем эта Татьяна кружилась? Верность мужу она ведь не хранила, а? — поинтересовался Дронов.
Молчаливый Иванов шел чуть сзади и участия в общем разговоре не принимал.
— Насчет верности это вы верно, — сказал участковый. — Чести с молодости не блюла, лет с четырнадцати по шалманам таскается. Ее даже на Соляной поселок заносило, были сообщения от тамошнего отделения милиции.
— Поговорил и списал? — покосился Шарун.
— А что еще прикажете делать? — немного раздраженно сказал участковый. — Списал, конечно. На двадцать пятый километр ее выселять вроде не за что, вот и пришлось профилактическую беседу проводить. Только что ей слова? Поговорили, и пошла, задом виляя…
— Зад-то хоть хороший? — снова влез в разговор Дронов.
— Хороший, — участковый вздохнул. — Симпатичная, сучка. Папаша у нее на прокате работал, зарабатывал хорошо. А оно ведь как бывает? У кого детство безмятежное, у того молодость бурно проходит. Привыкают к уюту, думают, что всю жизнь при достатке жить будут. А как окунутся в жизнь, так их в растерянность кидать начинает.
На них поглядывали.
К участковому люди, судя по всему, привыкли, а вот троих молодых незнакомых людей, что шли с ним, никто не знал, а потому разглядывали их с излишней любознательностью — в таком возрасте на фронте надо быть, а не в тылу отираться. От этой мысли настроение у Шаруна испортилось. Он, конечно, понимал, что несправедлив в мыслях к своим товарищам, а значит, и к себе, но острое чувство несправедливости, которое он ощутил, узнав, что его вернули в милицию и отказали в возврате на передовую, не проходило.
— А Анна Соловьева? — поинтересовался Шарун.
— А что Анна? — удивился участковый. — На одном огороде росли. У Аньки папаша руки общественно полезным трудом не марал, он у нее гоп-стопом промышлял, пока на серьезного человека не нарвался.
— Это как?
— А так. Его в тридцать девятом на Балканах нашли. Так и лежал, ножик из рук не выпустил. Голову ему набок свернули. И правильно, ни один нормальный на Балканы грабить не пойдет, знает, кто там спокон веков обитал. А может, в карты проигрался на «первого встречного» да с отчаяния и поперся. Только не тот встречный ему подвернулся, а спросить не у кого было.
«Это точно, — подумал Шарун. — На Балканы ни один нормальный вор или грабитель не пойдет. Себе дороже!»
Балканы издавна славились своими «духовыми». Слабо развитый, заселенный грузчиками, чеботарями, извозчиками район грозен был своим необузданным нравом, а с тех пор, как в начале тридцатых берег облюбовал воровской король Султан, здесь и чужой шпане приходилось туго. Султан ворье, жившее в бурдюгах у Соляной пристани, в обиду не давал, предпочитая сам миловать и казнить. Правда, Султана давно уже не было, сгинул, наверное, в лагерях, но Балканы продолжали жить своей жизнью. Не из каждого дома исчезла «обезьянка» — деревянная подушка, которая подкладывалась на шею и плечи при переноске грузов. Еще валялись пьяные, черные, опухшие грузчики на берегу у водочного киоска, и ссоры решались порой удачным ударом заточки в бок, хотя уже обзавелись Балканы зданием УНКВД, тюрьмой, польским костелом, церковью и школой, а сами обитатели все чаще и чаще бросали извоз и шпандыри, уходя работать на заводы в промзону.
Морозова была дома.
От нее ощутимо тянуло водочкой — видимо, причастилась мамаша по случаю кончины дочери. «Выпить мы всегда найдем, был бы повод!» — с неожиданным раздражением подумал Шарун. Фигурой Морозова не блистала, да и тело у нее было мягкое. Дряблое, похожее на перестоявшую опару.
— Дочку не забрала? — поинтересовался участковый.
— Не забрала, Геночка, не забрала! — плаксиво сказала хозяйка. — Вот и осталась я одна-одинешенька. Сначала Петя помер, потом Кольку посадили, а теперь вот Господь и Таньку прибрал! Тошно мне, Геночка, жить не хочется!
— Чего ж не забрала? — хмуро поинтересовался участковый.
— Так сказали, резать ее будут! — сделала круглые глаза женщина. — Завтра, говорят! Устименко уже и за гробом поехал, попа заказали, чтобы все чин по чину было!
— С кем она вчера ушла? — спросил Шарун. Соловьева перевела взгляд на него.
— А это кто же будет, Геннадий Степанович? — поинтересовалась она. — Общественность твоя? Так, что ли? Здоровые лбы! Таким в окопах сидеть, а не с бабами разговоры водить!
— С уголовного розыска это, — оборвал ее участковый, чувствуя, что разглагольствования пьяной бабы Шаруну неприятны.
Морозова осеклась.
— Так я ничего, — сказала она. — А с кем ушла… Так Анька за ней приходила, хвостом мела. Да ты, Геннадий Степанович, знаешь, они в ФЗУ вместе учились. Мы еще посидели. По двадцать капелек приняли. Они и пошли. А что, дело молодое, что ж им дома-то сидеть?
— Вот и добегались, — сказал участковый.
— Хороводились они где? — спросил Шарун. — Где-то они свои посиделки устраивали?
— А мне откуда знать? — неожиданно трезво заметила Морозова. — Я для ихних посиделок стара уже. У нас тут свои посиделки. Вечером выйдем, на скамеечке посидим, новостями обменяемся, семена полузгаем да и по домам.
— Анна Яковлевна, — уважительно поинтересовался до того молчавший Дронов. — А вот тут, говорят, Пашка Кривой у девчат в кавалерах ходил. Не знаешь такого?
— Алкаш, — убежденно сказала Морозова. — Да одноглазый к тому же! Тоже мне, нашел кавалера! Куражный, правда, как выпьет, весь гонор из себя выплескивает. Только против наших мужиков он в коленках слаб. Пару раз дали ему по соплям, враз дорогу сюда забыл.
— А где живет, не знаете? — продолжил расспросы Дронов.
— Говорил, в бараках на Тракторном поселке, — сообщила женщина. — А так это или не так, извини, не проверяла.
— Повязка у него на каком глазу?
— На левом, — бездумно сказала Анна Морозова и тут же поправила себя: — Или на правом? Я ведь и не приглядывалась. Нет, вроде точно на левом.
Участковый отошел в сторону, кашлянул, призывая к себе оперуполномоченного.
— Я вот что хочу сказать, — предложил он. — Есть тут одна хаза, вечно там молодежь да шантрапа разная кружится. Можно заглянуть.
— Что за хаза? — спросил Шарун.
— Мадам там одна проживает, — осторожно сказал участковый. — Фицлер ее фамилия. Зовут Марией. Была у меня информация, что скидывают ей некоторые деловые барахлишко. Ну, и собираются у нее. Картишки, гитарка… Притон не притон, а самогоночку она прикупает. Я ее еще до войны разок накрывал, так штрафом отделалась.
— Из немок? — удивился Шарун.
— Какой там из немцев, — махнул рукой участковый. — Замужем за немцем была, вот и вся ее причастность к Европам. Но заглянуть к ней стоит, нутром чую!
— Так что же мы? — удивился Шарун. — Пошли!
Мария Фицлер жила тут же, на Быковской, в однокомнатном деревянном домике, к которому была пристроена саманка в виде кладовой — без окон и дверей и с входом, выходящим в общие сени. В сенях на ржавом гвозде висело оцинкованное корыто, поленницей были сложены дрова, в углу стоял деревянный пенек, густо посыпанный солью, на пеньке лежал топорик с потемневшей от жира рукоятью. У пенька валялась неощипанная и безголовая тушка курицы. Рядом на деревянном табурете гудел керогаз, на котором стояла алюминиевая кастрюля с варевом. Иванов неосторожно задел плечом ванну, ванна загудела, и на шум выскочила хозяйка — худая, остроносая, с головой, наглухо обвязанной платком, и в домашнем халате.
Завидев участкового, она ойкнула и прижалась спиной к двери в комнату.
— Геннадий Степанович, — визгливым голосом сказала она. — Я тут ни при чем. Это они сами…
— Ты о чем? — участковый легко отодвинул ее, и милиционеры вошли в кладовку. Окон в этой комнате не было, тускло горела лампочка и предательски высвечивала все то, что явилось предметом паники хозяйки.
На столе стояло несколько пустых бутылок «сургучки», в тарелках сохли какие-то огрызки, несколько бутылок валялось под столом, а на земляном полу валялись окровавленные тряпки.
На смятой постели с несвежим бельем лежала мертвая женщина. О причинах смерти гадать не приходилось — белокурые волосы слиплись от крови, в левом виске темнело пулевое отверстие.
— Та-ак, — с расстановкой сказал участковый. — А вот и Анютка. Догулялись, значит!
— Христом-богом, — зачастила хозяйка. — Вы же меня знаете, Геннадий Степанович! Это все Пашка, он же, как выпьет, зверем становится! Сделали черное дело и сбежали. Что же, мне теперь за них отдуваться?
— За содержание притона ответишь, — сказал участковый.
— Да какой там притон? — всплеснула руками женщина. — Скажете тоже, Геннадий Степанович, сроду я такими вещами не занималась. Ну, собирается иной раз молодежь, не без этого. Так все по согласию, Христом-богом клянусь!
— Тут в отделение откуда-нибудь позвонить можно? — спросил Шарун участкового.
— Тут контора одна рядом есть, а в ней телефон имеется, — не раздумывая, сказал участковый.
— Иди звони, — сказал Шарун. — Пусть группу для разбора присылают.
— Собака нужна? — спросил участковый.
— Зачем? — сказал Шарун. — Не видишь, она уже вторые сутки лежит. Если след и был, собаке его не взять. А так что она — нас с тобой облаивать будет?
Оставшись втроем, они перешли на хозяйскую половину дома.
— Рассказывай, — предложил лейтенант.
— Так что там рассказывать? — удивилась хозяйка. Слезы уже высохли, на полных губах кокетливая улыбка загуляла. — Позавчера все случилось. Вечером это было. Пашка последнюю неделю у меня в кладовке жил. Попросился на постой, я и пустила. Он хоть и шебутной, а деньги исправно платил, мы с ним на поденную договорились.
Ну, вот значит… А позавчера…
Картина случившегося, если верить рассказу женщины, вырисовывалась безыскусная. С подобными вещами Шарун не раз сталкивался. Напились, поскандалили, разрешили спор бытовыми предметами. Чаще всего для разрешения споров использовали кухонные ножи, реже топоры или вовсе предметы сугубо мирного назначения. Он вдруг вспомнил, как в тридцать девятом выезжал на Купоросный. Он тогда еще в младших лейтенантах ходил и только начинал службу в розыске.
Частный сектор непредсказуем.
Понятное дело, оседали здесь не самые лучшие представители общества, комсомольцы среди них встречались редко, каждый мужик в свое время судим был, а большинство даже не по одному разу. По этой причине характер у жителей частного сектора буйный, а выходные дни они проводят в полном соответствии со своими представлениями о праздниках и счастье. А это значит, что поллитра на компанию всегда мало.
Сидели два приятеля. В годах уже. Из старожилов Купоросного поселка. Сидели они не просто так, а с интересом. Сколько было выпито, сказать трудно — бутылки в этом доме по году не сдавали, наверное, на черноморский курорт люди копили.
И вот, как водится у порядочных людей, выпив, приятели поспорили. Один из них схватился за топор, но второй не растерялся и кухонным ножом, которым селедку разделывали, заставил оппонента навсегда забыть о своем преступном намерении. После чего — не пропадать же добру! — аккуратно допил водку и пошел домой.
В это время вернулся сын хозяина. Был он в реактивном состоянии и имел в этот день мечту набить кому-нибудь морду. Увидев бездыханного батяню, сынок возжелал мести, взял топор, которым не успел воспользоваться предок, и отправился творить справедливость. Двумя ударами он ее и сотворил. Бросил топор, помянул убиенных принесенной с собой водкой и с чувством полного удовлетворения собрался пойти домой, тем более что дела у него там были неотложные — надо было посмотреть, какое наследство ему оставил покойный папа, и самогон прибрать, что открыто и теперь уже бесхозно на веранде стоял.
Но тут уже в дело вмешалась жена второго покойника. Увидев, что ее вероломно и неожиданно лишили кормильца, шустрая вдова заголосила и кинулась за обидчиком. В руках у нее всего-то и было, что кочерга, но воспользовалась новоявленная вдова этим орудием очень умело — обидчик пал, не дойдя метров трех до калитки.
Вы думаете, тем дело и кончилось? Обижаете, граждане. Все только начиналось! В дело вступил дядя и брат той стороны, что на бытовом фронте больше жертв понесла. Из охотничьего ружья он умело сравнял счет.
Улица гудела!
На дядю и брата была объявлена охота, он бежал и заперся в доме, а дом по всем правилам вендетты подпалила сестра вдовы, той самой, которая в одночасье сама стала покойницей. Слава богу, приехала милиция, хотя и с некоторым опозданием. Боевые действия к тому времени грозили уже захлестнуть весь поселок. И если бы не милиция, то улица, скорее всего, обезлюдела бы.
А вы говорите, зачем милиция, зачем милиция! Да не будь ее, еще неизвестно, чем закончилось дело. В поселке живут люди серьезные, раз начав, они бы уже не остановились. Тут ведь дело принципа — так и равняли бы счет, пока родственники и друзья не кончились, а ведь это, почитай, большая часть поселковых жителей.
На Быковской дело обстояло несколько иначе, хотя и похоже.
Мария Фицлер рассказывала сбивчиво и постоянно отвлекалась от основных событий. Но понемногу картина происходящего начала вырисовываться. Как обычно, виной всему была водка.
Нет, изначально кавалеры хотели провести вечер культурно и благородно. Где они подцепили Анну и Татьяну, хозяйка дома не знала, но пришли они вшестером — все веселые и уже разгоряченные выпивкой.
Женщинам кавалеры купили сладкое винцо «Кюрдамир», себе взяли водочку, Мария Николаевна пожарила им картошечку, принесла из погреба соленых огурчиков и грибков, Пашка откуда-то приволок курицу, но она была неощипанная. Ей отрубили голову, бросили около керогаза и забыли после первых же рюмок.
— Шестеро, говорите? — переспросил Шарун. — Это что же, две женщины и четыре мужика?
— Ну почему же, — возразила хозяйка. — Трое на трое их было. Еще Алка Бакланова была, они ее вроде бы по пути встретили.
— А кто из мужиков гулял? — спросил Дронов.
— Пашка этот, дружок его, они его еще Армяшкой звали, по виду точно нерусский. А третий наш оболтус, Виноградов Ленька, на соседней улице живет.
— И что дальше было?
— Посидели они малость. Мужики выпили крепко. Пашка вроде бы Татьяну в кровать пригласил, да та отказалась. Смеялась, мол, тебе с одним глазом в мой мышиный глазик и не попасть. А он ей сказал: ну, в такую-то лоханку я не промахнусь. Она его по морде! Пашка обозлился, схватил ее за волосы, начал хлестать. Армяшка ему и говорит: ты, мол, на улицу с ней выйди, компанию не порть. На улице разбирайтесь. Тут Пашка левольверт свой и достал. Ткнул им армяшке в лоб и кричит: «Умный, да?! Шмальну вот сейчас, весь твой ум на стенке останется!» Девки, конечно, завизжали, Пашка Татьяну в охапку и на улицу с ней. Минут через десять воротился, сказал, что отпустил. Армяшка к тому времени с Анькой, которая Селиванова, на кровати пристроился. Я к себе ушла, больно мне надо на ихнюю похоть глазеть! Слышу, Анька с кровати ему и говорит: «Отпустил, говоришь? Знаем мы, отпустил бы, если бы Танька от тебя не убежала!» Пашка ей в ответ: «Тварюшка! Такие прошмандовки от настоящего мужика в жизнь не убегут!» Анна ему и выдала, мол, у настоящих мужиков бабы сами в койку ложатся. Тут выстрел и грохнул! Алка как заорет, я сразу поняла, чем дело пахнет, за печкой спряталась. Слышу, Армяшка и говорит: «Ну, какого хрена, Кривой, у меня вся рубашка в крови!» Пашка ему: «Застираешь!» и Алке говорит, мол, извини, подружка, так уж вышло, свидетель ты теперь, нет никакого резона тебя в живых оставлять! А сам на мою половину: где Машка? Ну, думаю, вот и все, последнее солнышко тебе сегодня светило. Полазил он, да с пьяных глаз меня не нашел. «Ушла, — говорит, — ее счастье». И Армяшке: «Выводи красотулю во двор, пускай последний разок на небо синее глянет».
— А Виноградов?
— Ленька-то? А что Ленька? Сидел, хмылился, Пашке говорит, желаешь, мол, подписаться, твое дело, а других не втягивай. Пашка ему и говорит: да, хочешь чистеньким остаться? Вот ты ее и кончишь, если Армяшка не согласится. Тот и говорит: а я здесь при чем? Вы картишки раскинули, вам и взятки брать. А потом они ушли, а что дальше было, не знаю. Я глянула, Анька на постели вся в крови лежит, ну, дворами и подалась к соседке.
— Почему же в милицию не сообщила?
— Так сначала воздушная тревога была! Немцы заводскую зону бомбили. А потом страшно стало. Я же говорю: бешеный. Если уж он девок пострелял, что ему моя жизнь?
Шарун посмотрел на спокойного Иванова.
Тот поймал взгляд лейтенанта, вопросительно изогнул бровь и пошевелил пальцами правой руки. Шарун кивнул. Костя отлепился от стены и вышел из комнаты. Нет, ребятки подавали надежду.
— Сегодня они приходили? — продолжил допрос Дронов.
— Нет, — сказала хозяйка. — Не было никого. — И ахнула, прикрывая рот ладошкой: — Дура я, дура! А ведь придут. Вы меня в милицию заберите, боюсь я их.
Вошел все такой же невозмутимый Иванов, сонно глянул на оперуполномоченного, еле заметно кивнул головой.
Шарун вздохнул. Простенькое дело подсунул Говорков, спасибо ему! Нет, дело-то, пожалуй, и в самом деле оказалось несложным, только три покойницы для простого дела многовато.
— Где? — спросил он Иванова.
— В саду, — сказал тот. — За кучей навоза лежит.
— И гильза? — уже для проформы поинтересовался Шарун и едва не покраснел от допущенной оплошности. Гильза в барабане револьвера остается. Дурак ее выбросит, скорее с собой унесет. Зачем улику оставлять?
Но оказалось — дурак и был.
— Рядом с трупом валялась. От нагана, — сказал Иванов. — Что характерно, привычка у него дурная — в голову стреляет. И любит, чтобы боекомплект полным был. Сразу же стреляную гильзу на целый патрон заменил. Не боится, скотина, следы оставлять!
Разглядывать трупы, когда хорошо представляешь, что случилось, а главное, кто это сделал, занятие бессмысленное и ничего, кроме бесполезной растраты времени, не принесет. Сотрудники районного отделения занялись непосредственной работой, а ее им досталось немало: кроме Анны Селивановой, обнаруженной в кладовке, им предстояло осмотреть и труп Аллы Баклановой, который Иванов обнаружил в саду.
— Нагадил мне этот Кривой, — морщась, сказал участковый Васин. — Это же надо. Тихо-мирно все было и на тебе — разговелись! И как! Поставят мне теперь ведерную клизму, скажут, не уследил. А как за ними углядишь? Нет, надо же, какой урод! Ну, морду бы набил, так нет, взяли же моду стрелять!
Леньки Виноградова дома не было.
Его отец — худой, жилистый старик с морщинистым, похожим на дубовую кору лицом — пожал плечами:
— Так он редко дома бывает. Как два года назад с Клавкой Аросеевой сошелся, так и начал самостоятельно жить. В примаки пошел, — старик неодобрительно покрутил головой. — А я что сделаю? Мозги свои ему не вставлю, да он и слушать не станет.
На взгляд Шаруна, мозги отца вряд ли бы помогли Леньке. Не зря говорят, что яблочко от яблоньки недалеко падает. Рядом со стариком на покрытом клеенкой столе стояла трехлитровая банка, заполненная пивом на треть, залапанный стакан в следах пены, а на газете «Известия» торчали в разные стороны обглоданные кости тарани.
И вообще горница носила следы убогой бедности — стены беленые, табуретки ободранные, и даже коврик на стене с изображением гордого рогатого оленя казался облезшим.
— С Кривым он давно дружит? — спросил Дронов.
— С Пашкой-то? — переспросил хозяин. Подумал, прикрывая глаза, посчитал что-то на морщинистых, узловатых и темных пальцах: — Так с неделю будет. Он его к нам из бильярдной притащил. Денег у этого Пашки немерено, при мне вот такую пачку из кармана доставал! — Старик на глазок показал толщину пачки, опять немного подумал и увеличил зазор между пальцами. — В два дня пропили! — добавил он с видимым сожалением, смешанным с некоторым восторгом.
— Из какой бильярдной? — тут же спросил Дронов.
— С Дома офицеров, — сказал отец Леньки Виноградова.
— Да, — склонившись к оперуполномоченному, сказал участковый Васин. — Там в районное отделение из управления звонили. Сказали, что к восьми вы обязательно должны быть там. Все трое.
— Случилось что? — спросил Шарун.
Участковый пожал плечами:
— Ничего не объясняли. Операция какая-нибудь. Сейчас каждый день операции идут по зачистке тыла.
Он опять досадливо закряхтел, глядя на беседующего с хозяином Дронова, махнул рукой, словно отгонял от себя будущие неприятности, и сказал с горечью:
— Вставят мне завтра фитиль!
Шарун прошелся по комнатам, посмотрел вещи на вешалке, отделенной от комнаты давно не стиранной ситцевой занавеской. Похоже, хозяин дома не врал. Вещей сына не было, если бы тот жил в родительском доме, обязательно были бы следы такого проживания.
— Когда сын в последний раз был дома?
— Вчера, — сказал хозяин.
И совсем он был не старик, лет сорок пять ему было, не больше. Просто из-за морщин он казался старше своего возраста. Кожа у него была коричневой и навсегда загоревшей, потому что работал он у мартена. А еще, наверное, потому, что пил много и охотно.
— Вчера он был, — повторил хозяин дома. — Денег спрашивал. А где я ему их возьму?
— Паспорт его дома? — вмешался Шарун.
— Был дома, — хозяин встал, долго рылся в коробке, которую достал с этажерки, протянул младшему лейтенанту темно-зеленую книжицу. С обратной страницы на Шаруна глянул улыбчивый, светловолосый парень, в котором ровно ничего не было от убийцы и негодяя.
— Вчера он с Пашкой приходил? — спросил Шарун, пряча паспорт в карман.
— Пашки не было, — отозвался старший Виноградов. — Колька Армяшка с ним был.
— Оружие у сына было?
— Какое оружие, — Виноградов встал и принялся осторожно наливать пиво в стакан. — Откуда? Сопляк еще с оружием ходить. Вот у Пашки я «дуру» видел. У нас на заводе такие у вохровцев были.
— Наган, — сказал участковый Васин. — Вохрякам их выдают.
Он был не совсем точен, наганы имелись на вооружении и в милиции, правда, последнее время их на ТТ менять начали, но все равно, пока еще револьверов и в органах хватало. А ВОХР действительно стала получать для охраны объектов наганы. Только это еще ни о чем не говорило.
— А что мой оглоед натворил? — спросил Виноградов. — Ходите, расспрашиваете, паспорт вот забрали…
Шарун, не отвечая ему, прошелся по комнате и снова вернулся к столу. Что-то не нравилось ему, только он никак не мог сообразить, что именно. Некоторое время он разглядывал мусор на столе, потом брезгливо потянул к себе консервную банку, полную окурков папирос «Север». Банка была свежее вскрытой, она даже хранила остатки тушенки и жира. Но не это заинтересовало оперуполномоченного. На фронте он уже несколько раз встречал такие консервные банки. Они входили в сухой паек немецкой армии. Насколько он мог судить, маркировка тоже совпадала. Правда, на стихийных рынках можно купить все, что угодно, поэтому банка еще ни о чем не говорила. Но Шаруна, еще когда он только начинал работать в розыске со старшим лейтенантом Пресняковым, учили обращать внимание на мелкие и ничего не значащие, на первый взгляд, детали. Вот он и обратил.
— Я так думаю, — сказал Дронов, когда вышли на улицу, — из города они, конечно, подались. Дураки они, что ли, сидеть и ждать, когда повяжут? Потому Ленька и деньги у отца спрашивал.
— Могут на поселке тракторного отсиживаться, — возразил Костя Иванов. — В бараках. Пашка этот с головой не дружит. Залетный он, судя по нахальству, из блатарей. Главаря из себя лепит, перед дружками фасон держит.
— Вот ты туда и смотаешься, — сказал Шарун. — Особо не светись, разведай, как и что. Ну, если будет возможность, установочные данные на него возьми. Может, прописан был.
— А мы? — влез в разговор Дронов.
— А мы поедем в отделение, — пояснил Шарун.
— Иван Николаевич, можно я с Костей?
Шарун немного подумал.
— Можно, — разрешил он. — Только без подвигов. На рожон зря не лезьте. Им человека угробить, как два пальца оплевать. Ну что, Васин, в отделение?
— Мне бы лучше здесь, — с сомнением отозвался участковый. И, чтобы его поняли правильно, пояснил: — Мне еще два трупа в морг везти.
Шарун проводил оперативников взглядом.
— Орлы, — позвал он. — Чуть не забыл. К восьми вечера надо быть в управлении. Начальство звонило.
— Опять общегородская, — с досадой сказал Дронов. — Надоело уже притоны чесать. В баню сходить некогда.
— Принять к исполнению, — приказал Шарун. — К восьми обоим быть как штык! Все ясно?
Дронову и Иванову было ясно все, поэтому они только кивнули.
Проводив их, Шарун отправился в отделение.
Возле отделения милиции на столбе висел громкоговоритель.
«…Войска фронта, несмотря на подавляющее превосходство противника в воздухе и танках, — вещал голос, — стойко удерживают свои позиции, лишь в отдельных пунктах на подступах к Сталинграду противнику удалось вклиниться в нашу оборону и прорваться танками в глубину. Наземные войска противника поддерживает до ста пятидесяти самолетов…»
В отличие от нескольких стариков, прислушивающихся к репродуктору, Шарун знал, что кроется за этими скупыми словами. Немцы шли на город, до их появления на улицах оставались считанные дни, а быть может, время уже шло на часы. Сейчас танковый молох германской армии дожевывал советских бойцов, пытающихся оказать сопротивление, и готовился к прыжку на Сталинград. В дубовых рощах Паньшино и Трехостровской гремели котелки и слышалась немецкая речь.
В такое время отсиживаться в тылу просто неприлично. Впрочем, была еще одна причина, по которой Ивану Николаевичу было лучше в армии. Бывший детдомовец, он свободнее чувствовал себя в коллективе. Он привык к тому, что его окружают люди, с которыми просто и хорошо, которые знают чувство локтя и поддержат в трудное время, не дадут скиснуть, струсить и проявить слабость. За месяцы войны он привык к четкому армейскому делению, к тому, что приказы не обсуждаются, в полку Шарун был, как патрон в обойме. Он уже немного отвык от вольной гражданской жизни, а иногда даже радовался тому, что не женат: не дай бог, убьют — плакать будет некому.
В отделении милиции за маленьким окошком, похожим на окно заводской кассы, сидел толстенький, суетливый сержант.
— Вы к кому? — поинтересовался он.
Шарун показал ему новенькое удостоверение.
— А-аа, — понимающе сказал дежурный. — Так нет никого, все на происшествии.
— А что случилось?
— Да придурки какие-то пытались грабануть пивную Горликбеза на Медведицкой, — доложил дежурный. — Пальбу открыли. Вон буфетчик сидит, заявление пишет!
В углу коридора за столом на расшатанном стуле сидел лысый человечек и, пугливо оглядываясь по сторонам, что-то писал.
Из сбивчивого и взволнованного рассказа буфетчика Никитина Федора Антоновича Шарун уяснил картину произошедшего. Около трех часов дня в пивную вошли одновременно шесть молодых парней. В это время в пивной было человек двадцать рабочих. Двое встали на дверях, остальные рассыпались по пивной. Неожиданно все они достали оружие. Один из них в кожаном пиджаке, по виду армянин, подскочил к стойке и наставил на буфетчика револьвер, похоже «смит-вессон». Федор Антонович бросился в подсобные помещения, но армянин его перехватил, а второй грабитель высокого роста с белой повязкой на одном глазу сунул ему под ребра наган и сказал: «Давай деньги, сволочь! Шлепну ведь». Грабителями верховодил именно он. Остальные его беспрекословно слушались. Федор Антонович отдал одноглазому выручку в сумме девятисот рублей, армянин взял зимбиль[2], принадлежащий пивной, положил туда с полок несколько бутылок вина, и все грабители быстро выбежали из пивной и завернули за угол другой улицы.
— У одноглазого, — спросил Шарун, — какой глаз был завязан?
Буфетчик подумал.
— Вроде бы левый, — неуверенно сказал он.
Одноглазый, армянин… Похоже, что мальчики и в самом деле готовы на все, чтобы достать денег и выбраться из города. Понятное дело, наследили они в Сталинграде достаточно, такие вещи не прощают. И компанию славную сколотили — все, как на подбор, с оружием.
— Оружие было у всех? — поинтересовался Шарун.
— Ну, вроде у всех, — опять осторожно сказал буфетчик.
Скорее всего, оружие было у всех. Иначе бы работяги ввязались в разборки. А так не рискнули, на пулю запросто нарваться можно, особенно если оружие в руках «махновцев»[3].
— Кого-нибудь задержали? — спросил он дежурного.
— Какой там, — с досадой отозвался тот, — сбежали, гады!
Девятьсот рублей — не бог весть какая сумма. И это означало, что обязательно Кривой со своей компанией снова пойдет на разбой или грабеж, причем в ближайшее время. Вот тебе и простенькое дельце! Установить-то мы их всех установим, подумал Шарун, в ближайшее время. Но ведь главное не установить, их еще задержать надо, пока они не натворили большего. Хотя, с другой стороны, куда еще больше — они уже оставили три трупа на Быковской. И пусть девки были шалавами, от этого не становилось легче. Какие они ни были, пули уж точно не заслуживали.
— Я позвоню? — спросил Шарун.
Дежурный подал ему в окошко телефон.
— Это всегда пожалуйста, — вежливо сказал он. — Это у нас просто.
Уже взяв трубку, Шарун вдруг сообразил, что не помнит телефона Говоркова.
— Глянь там у себя Говоркова из ОББ, — попросил он дежурного.
Говорков был на месте. Сидел, читал какие-то бумаги. Выслушав лейтенанта, он сказал:
— Я же говорил, что ты быстро въедешь во все дела. Данные на Виноградова мы сейчас поднимем, ориентировку на его задержание дадим. Ну и приметы подельников. Мнится мне, вместе они будут теперь отираться, если этого самого Виноградова уже в покойники не записали.
— Может, и так, — согласился Шарун. — А поднимать ничего не надо, все есть. Паспорт его у меня.
И продиктовал данные паспорта, взятого им в доме Виноградова.
— К восьми быть обязательно? — спросил он, когда Говорков перестал записывать.
— Да, — сказал тот. — Петраков всех собирает.
Прежде чем вернуться в управление, Шарун еще успел забежать в городской сад и встретиться со своим бывшим агентом, который обслуживал аттракционы. По роду работы человек этот много чего знал — в городском саду встречались люди самых разнообразных занятий. Особенно в павильоне, где играли в шахматы, или, скажем, в бильярдной, куда приходили катать шары представители богемы и воровского мира. Да и военные здесь с удовольствием проводили время. Сейчас, когда фронт приблизился к городу на угрожающее расстояние, представителей богемы стало меньше, многие отправились в хлебные города Ташкент и Ашхабад, а за ними потянулись и люди воровских профессий, которым становилось нечего делать в городе — не босоту же с рабочих окраин шерстить. Правда, и беспредельщиков пока еще хватало. Ворье, которому запретили прописку в городе, оседало в пригородных поселках — Гумраке, Краснослободске, Разгуляевке, Сарепте и оттуда совершало набеги на город. Руководство НКВД поставило вопрос об отнесении города к первой категории с естественным созданием вокруг него двадцатипятикилометровой зоны, и, не дожидаясь решения ГКО, принялось чистить воровские малины и притоны. С началом войны заработали трибуналы, поэтому многие жулики угодили в места не столь отдаленные до самого конца войны. Но военная нужда плодила новых.
Поэтому оперативные облавы в городе проводились еженедельно и каждая облава давала определенный результат. Проверялись притоны, воровские малины, работающие рестораны, забегаловки, рестораны, катраны[4] или, как тогда это именовалось, места возможного скопления социально вредных элементов.
Считалось, что этим подрубается сук, на котором могут усесться шпионы и диверсанты.
Немецких поселенцев из города выселили, отправили эшелонами куда-то в Казахстан, и, на взгляд Шаруна, поступили совершенно правильно: любовь к Родине по-разному может взыграть, в душу к людям не залезешь, как определить, на какую родину человек молится — на родимый Союз или фатерлянд? Впрочем, дело милиции с бандитами и ворьем бороться, а как там и что наверху решают, начальству виднее. У них головка тыковкой, они дальше видят и лучше все понимают.
Бывший агент оказался на месте и не особо огорчился, что ему снова дело нашлось. Отнесся он к этому как человек, которому все едино — горшком о камень, камнем ли о горшок, в любом случае будет плохо только горшку. Когда оказываешься между молотом и наковальней, главное лечь так, чтобы не больно было. И нехай себе куют!
Вернувшись в управление, Шарун застал в кабинете своих помощников. Они сидели и азартно кололи задержанного, при виде которого и Шарун невольно сделал стойку — ребята приволокли Леньку Виноградова. Нет, это уж точно, удача им улыбалась.
— В землянке задержали, — сказал Дронов, весело улыбаясь. — Отсиживался гад в темноте!
— Допрыгался, — беззлобно сказал Шарун.
Виноградов прижал руку к груди.
— А я что? — сказал он. — Я ничего. Это все Пашка с Колькой. Я и не стрелял вовсе, мамой клянусь!
— Посмотри, какую мы у него игрушку отобрали, — сказал Иванов и положил на стол новенький офицерский вальтер. — Вот этим он в пивной махал!
— В пивной был, — сказал Ленька быстро. — Но ведь не стрелял же! И девок я пальцем не трогал. Мы же с одного кутка, я их с детства знаю! Это Пашка все, у него последнее время голова с телом не дружит. На фига мне было Аньку с Танькой мочить?
— Машинка откуда? — спросил Шарун.
Вид немецкого оружия разбудил в нем нехорошие чувства. Немцев в городе не было, а паренек расхаживает с офицерским вальтером. Хотя всяко могло быть. Украли у кого-то, у раненого на водку или самогон выменяли. Да мало ли как оружие попадает в руки к преступникам? Необязательно за ним ходить через линию фронта.
— Хату подломили, — сказал Виноградов. — На кровати под периной лежал. А в рюкзаке еще приемник был, только он тяжелый, зараза, мы его брать не стали. Консервы подсобрали, а больше там ничего не было.
— Приемник? — заинтересовался Шарун. — Что еще за приемник?
— Черный такой, — бездумно сказал Виноградов. — С никелированными ручками.
— Адрес помнишь? — просил лейтенант.
— Показать могу, — кивнул Ленька, довольный, что его не терзают вопросами об убитых женщинах. — Частный дом на Вишневой балке.
Однако Дронов и не думал оставлять его в покое.
— Баб за что грохнули? — нажал он.
Ленька досадливо сморщился, махнул рукой.
— Со скуки, — сказал он. — Давать надо, когда просят.
— В Таньку кто стрелял?
— Пашка, — Ленька прижал руку к груди. — И Аньку тоже он, честное благородное!
— Ишь, рыцарь без страха и упрека. А Алку?
— А это Колька Армяшка, — вздохнул Виноградов. — Его Пашка заставил. Если бы Армяшка отказался, Пашка бы его точно замочил, как два пальца облизать. Уж очень он в этот вечер взволнованный был! Весь не в себе!
— Колька Армяшка, Пашка Кривой… — сказал Шарун. — Фамилии у них есть?
— Есть, — Виноградов даже заулыбался. — Как же без фамилий?
— Как фамилия Пашки?
— Боголапов, — сообщил Ленька. — Павел Николаевич, он вроде бы из Саратова, у него там родители живут.
— А армяшки? — спросил Дронов.
— Юсаев его фамилия. Николай. Этот местный, с Дар-горы.
— Вот как! А почему же Армяшка? — удивился Дронов.
— Поговорка у него такая, — вздохнул Виноградов. — Он все повторять любит, если что заваривается: «Покажем Яшке, что мы армяшки!»
— Заканчивайте с ним, — сказал Шарун, посмотрев на часы. — К начальству надо. Костя, оформи его в камеру, пусть до утра подумает. А ты, Дронов, пробей Юсаева по адресно-регистрационному столу, да и этого… Боголапова… Спецсообщение подготовь. Если данные имеются, объявляйте их в розыск, данных об их причастности выше крыши, а теперь вот еще и свидетель есть. Будешь свидетелем, Виноградов?
Ленька ухмыльнулся:
— Так лучше свидетелем быть, чем за мокруху отвечать. Только в пивной-то я был…
И хитро посмотрел на оперуполномоченного — мол, если я тебе так нужен, так, может, отмажешь?
— О пивной мы завтра поговорим, — пообещал Шарун. — Сдается мне, за вами не только пивная.
Совещание у майора Петракова было кратким и емким.
По оперативной информации ожидался ночной налет немецких бомбардировщиков. Им должны были подсвечивать ракетами немецкие агенты, заброшенные в город. Как следовало из донесений агентуры, немецкие лазутчики должны были выдвинуться в районы оврагов Долгий и Глубокий. С началом бомбардировки указанные овраги будут оцеплены войсками НКВД, а на оперативные группы возлагалась задача взять диверсантов с поличным. Разумеется, к работе привлекли и сотрудников управления милиции.
— Учтите, — сказал Петраков. — Немцы ведут активную разведку города. Готовятся взять город. Конечно, этого мы им не дадим, но я еще раз повторю — бдительность и еще раз бдительность. В нашем деле лучше переборщить, чем что-то упустить.
— Каждый раз они это говорят, — шепнул Дронов. — И каждый раз оказывается, что или ракеты пускают совсем из других мест, или вообще никого не обнаруживаем. Немцы просто так сваливают бомбы на город и уходят на свои аэродромы. А у наших ночных истребителей почти нет.
Шарун кивнул и сделал свирепое лицо. Петраков не любил перешептываний во время выступлений. Сотрудника, нарушившего тишину, ждал жесточайший разнос.
В группу, которую Петраков доверил возглавить Шаруну, вошли оба его помощника и два милиционера из первого отделения. После совещания Шарун нашел их в казарме политучилища, куда работники милиции собирались постепенно, чтобы не привлекать особого внимания и тем не выдать подготовку к операции. Милиционеры были уже в возрасте, и это немного успокаивало. В засадах всегда следует ориентироваться прежде всего на опыт. Он не подведет. Одного из милиционеров звали Владимиром Кузьмичом, второго Николаем Потаповичем. Оба были при оружии.
— Пустой номер, — сказал Дронов. — Диверсант не дурак, он в ловушку не полезет. А что такое овраг? Большой загон, из которого есть всего несколько выходов.
— Наше дело исполнять, — хмуро сказал Шарун. — Это у начальства должна голова болеть.
Милиционеры согласно покивали.
Выходили уже в сумерках. Овраг Долгий тянулся через пустыри мимо поселка Второй километр и примыкал к железной дороге. Отсюда можно было пустить ракеты в сторону Балкан, где располагались тюрьма и управление НКВД, обозначить метизный завод, маслосырбазу и железнодорожные пути, на которых скопилось несколько эшелонов с грузами.
Тяжелый гул самолетов говорил о том, что бомбардировщики немцев приближались к городу. Пока массовых налетов не было, все ограничивалось десятком машин, которые бомбили город беспорядочно и хаотично, ориентируясь на наземные источники света. Что и говорить, светомаскировка, несмотря на грозные приказы штаба обороны города, соблюдалась не всеми. Иногда, к счастью редко, это приводило к печальным последствиям.
Группе Шаруна досталось контролировать два входа в овраг со стороны железной дороги.
Было уже совсем темно, ориентировались друг на друга по дыханию.
Где-то в центре города глухо рванула бомба, за ней еще несколько взрывов практически слились в один. Из оврага, оставляя за собой белесый след, с шипением вылетела ракета, вспыхнула на высоте зеленым огоньком, медленно снижаясь по направлению к железнодорожному депо.
— Вот суки! — зло прошипел Дронов.
— А ты говорил, — вполголоса укорил Шарун. — А теперь смотрите в оба, если их солдаты пуганут, они аккурат на нас и выйдут.
Бомбардировщики сбросили бомбы и безнаказанно ушли на юг в сторону Дона. В городе кое-где разгоралось неторопливое пламя, горело несколько вагонов на товарной станции, но в целом для города все закончилось благополучно. Комсомольские бригады, дежурившие в кварталах, тушили «зажигалки», зенитки перестали стрелять, и белесые облачка в звездном небе исчезли. Овраг темнел черным провалом, при тусклом свете звезд казалось, что он до краев наполнен черной тушью. Где-то в стороне, у невидимых в темноте домов на Песках, послышались крики, грохнуло несколько выстрелов, простучала короткая очередь — в три или четыре патрона. По звуку Шарун определил, что стреляли из карабина и два выстрела были пистолетными. Кажется, ракетчики нарвались на засаду. Шаруну вдруг подумалось, что этим все и обойдется.
— Лейтенант, — тихо сказал милиционер, которого звали Владимиром Кузьмичом. — Кажись, идет кто-то.
— С чего взял?
— Консервная банка звякнула, кусты кто-то надломил, — сказал милиционер.
— Не слышал, — сказал оперуполномоченный и неожиданно увидел, как из оврага вытягиваются длинные черные тени. Теперь и он слышал лихорадочное запаленное дыхание людей, однако удивиться слуху пожилого милиционера и его наблюдательности не успел. Неожиданно для всех Дронов крикнул:
— Стой, кто идет? Стрелять буду!
В темноте полыхнуло несколько вспышек, за спиной Шаруна кто-то застонал.
— «Чего же он?» — с сожалением подумал Шарун, а Дронов уже азартно палил в колеблющиеся тени, и второй милиционер, вытянув руку, стрелял в невидимого противника.
— Ага, — спокойно и почти меланхолично сказал Костя Иванов. — Как же! Попали!
А от железной дороги уже слышался топот сапог.
— Сейчас они уйдут в овраг, — сказал Шарун. — Попытаются выйти в другом месте!
И обернулся:
— Кого ранили?
— Меня, — сказал Владимир Кузьмич. — В плечо гад попал!
— Ты какого хрена орал? — зло сказал Шарун, поворачиваясь к Дронову. — В засаде мы, понял? В засаде!
— Я как лучше хотел, — сокрушенно сказал Дронов.
— Шарун, — сказали из темноты. — Это Долженко. Что у вас случилось? Кто стрелял?
— Из оврага, — сказал лейтенант. — Милиционера ранили.
— Я тоже одного зацепил, — вдруг сказал Николай Потапович. — Он на спуске упал.
С капитаном Долженко прибежало несколько солдат.
— Сколько их было? — спросил капитан.
— Трое, — сипло сказал раненый милиционер. — Вы там пошукайте, я тоже видел, как одна тень вроде бы споткнулась.
— Я же говорю, попал я в него, — сказал второй милиционер.
Солдаты, держа карабины на изготовку, прошли по тропинке, остановились. Вспыхнул фонарик и сразу же погас.
— Все точно, — сказали с тропинки. — Лежит.
— Живой? — тут же поинтересовался Долженко.
— А хрен его знает… — Фонарик вновь на мгновение вспыхнул. — Тепленький!
Двум ракетчикам удалось уйти.
Как это произошло, никто не понял, видимо, где-то в периметре оцепления оказалась брешь, которой ракетчики воспользовались. При осмотре на дне оврага обнаружили черную хозяйственную сумку, в которой лежало несколько немецких ракет, которые можно было пускать без ракетницы, — дергаешь за шнурок запала — и все дела. Около подстреленного милиционером неизвестного выставили охрану, оставив дальнейший осмотр места происшествия до рассвета. Раненого милиционера отправили в медсанчасть метизного завода — до нее было ближе всего. Сопровождать его вызвался второй милиционер.
Ближе к рассвету приехал на машине Борис Поль из управления НКВД, в зыбких ненадежных сумерках осмотрел покойного, сокрушенно покрутил головой.
— Живыми их надо брать! Живыми, лейтенант!
Приказал вернуться в управление, написать подробные рапорта.
— А спать? — поинтересовался Иванов.
— В кабинете и поспишь, — сказал Поль. — Много спать вредно, от этого живот расти начинает.
Оперативники остались одни.
— Ты чего орать начал? — хмуро поинтересовался Шарун.
Дронов вздохнул:
— Не сообразил.
— А надо бы, — сказал Шарун. — Слава богу, не школьник уже!
Написав рапорта, они расположились в кабинете — Иванов на сдвинутых стульях, Дронов с Шаруном на столах. Лежать было неудобно и жестко, но они так вымотались, что довольно быстро уснули. Даже не уснули, просто погрузились в беспамятную темноту и проснулись от пронзительного телефонного звонка.
Звонил помощник дежурного по внутренней тюрьме.
— Тут такое дело, — представившись, сказал он. — Ну, значит, такое…
— Давай телись, — с силой вытирая скулы заспанного лица обеими ладонями, сказал Шарун. — Что там у вас стряслось?
— Не у нас, — сказал помощник. — А, так сказать, у нас с вами… Виноградова Леонида вы к нам направили?
— Что значит — направили? — удивился Шарун. — Виноградов задержан по подозрению в убийстве и вооруженных ограблениях. У вас все постановления есть, еще вчера оформили.
— Ну да, конечно, — сказал помощник дежурного. — И я про то же… Порезали ночью вашего Виноградова в камере.
Сонливость исчезла.
— Как порезали? — спросил Шарун. — Насмерть?
— Нет, его в лазарет перевели. Может, и оклемается, — сказал помощник дежурного. — Ранение серьезное.
— И кто его? — поинтересовался лейтенант.
— А я знаю? — хмыкнул помощник дежурного. — Их там в камере двадцать пять гавриков, один другого краше. Вчера облава была, набили клиентов, как кильку в консервную банку, только томатом не полили.
— Что там? — поинтересовался вошедший в кабинет Иванов. В руках у него был пыхтящий чайник. — Чай будете?
— Отставить чай, — сказал Шарун. — Дуй во двор, ночью нашего Леньку Виноградова в камере порезали. С чего бы это?
— Поскандалил с кем-то, — предположил Иванов. — С зычья чего взять, Иван Николаевич? За любое неосторожное слово подрезать могут. А Ленька — фофан, что он о тюремной жизни знает?
— Дронов где?
— Кровь сдавать побежал, — объяснил Иванов. — Мы же комсомольцы, райком ВЛКСМ проводит кампанию по сдаче крови в госпитали. Да вы не волнуйтесь, он мигом отстреляется, больничка рядом. Отцедит норму и вернется. Я уже сдал.
По всему выходило, что жарко становилось на передовой. Когда дополнительно кровь требуется, значит, раненых много. А где раненые, там и убитые. Об этом Шарун подумал с неожиданной досадой, и еще он подумал, что работников милиции на сдачу крови можно было бы и не посылать, неизвестно, что с ними самими в недалеком будущем случится и кто больше крови потеряет. А с другой стороны — вот тогда-то сданная кровь точно пригодится.
Сам Шарун отправился в лазарет.
Ленька Виноградов лежал на железной кровати, и осунувшееся лицо его выражало смирение и покорность судьбе.
— Только недолго, — сказал тюремный врач. — Он пока слабый, крови много потерял. Пока обнаружили, пока дежурного фельдшера вызвали…
— Виноградов, — склонился к подушке Шарун. — Ты меня слышишь? Кто тебя?
— Не видел, — просипел Ленька. — Честное слово… Сзади, паскуда, кольнул…
— Может, поругался с кем-то? — настойчиво продолжал лейтенант.
— Не с кем там было ругаться, — глядя в потолок, сказал Ленька. — Бакланья не было, большинство из нормальных бродяг…
— Знакомых не видел?
— Откуда? — Ленька взглянул в глаза лейтенанту. Зрачки были расширены, больно было Виноградову, но он старательно скрывал эту боль.
— Я вот что хотел спросить, — сказал Шарун. — Ты мне вчера говорил, что хату на Вишневом поселке подломили. Ну ту, в которой консервы брали и где ты вальтером обзавелся. Ты мне ее опиши, хату эту.
— А чего ее описывать? — вздернул острый нос Ленька. — Начальник, ты ее сразу узнаешь, на окнах наличники и ставни синие, а в ставнях дырочки в виде сердец вырезаны. Были мы там с Колькой Армяшкой… с Юсаевым, значит. Пашки не было, он бы у меня машинку сразу отобрал, а мне свой драный наган сунул. А на хрен мне его наган? Я знаю, что на нем висит? Только это барахло, я так думаю, не хозяйское, квартирует кто-то в доме. Правда, мы там малость пошумели, замок топором сбивали. Сосед приперся, хавало разинул: «Да по какому праву?» Армяшка ему в рыло право свое сунул, загнал мужика в сарай… — Ленька коротко хохотнул и скривился от боли.
— Ладно, отдыхай, — сказал Шарун, поднимаясь. — В камере ты об этом болтал?
— Был разговор, — вздохнул Ленька. — Начальник, ну, ты сам должен понять, предъявы ведь должны быть, не «Прасковью Федоровну»[5] мне обнимать, не под нарами гужеваться….
— Знаешь, за что пострадал? — ухмыльнулся Шарун.
— За простоту свою я пострадал, — вздохнул Ленька Виноградов. — Папаша мне всегда говорил, когда ремнем драл…
— Не за простоту, — перебил его Шарун. — За язык длинный. Болтать о своих подвигах меньше надо.
— Начальник, это намек? — скривился Виноградов. — За признание больше дадут?
— А вот насчет признаний, — весомо и ласково сообщил Шарун, — насчет признаний тебе хорошенько подумать стоит. Сам понимаешь, начнешь запираться, вместе с зубами всю правду выплюнешь. А отбитые почки, друг Ленька, долгожительству в зоне никак не способствуют. Оно тебе надо?
— Начальник, — сказал слабым голосом Виноградов. — Я ж при смерти, подготовиться надо…
— Вот и готовься, — поддержал Шарун. — Когда покаешься, оно ведь и помирать легче. Не священника же тебе вызывать! Небось в комсомоле был?
— А как же, — вздохнул Ленька. — Пока в милицию первый раз не попал. Сразу же и исключили! На заводском собрании. А каяться, начальник, всегда легче, чем явку с повинной писать. Бог на лесоповал не посылает.
Оперуполномоченный уже выходил, когда Ленька снова подал голос:
— Начальник!
Шарун повернулся.
— В камере один хмырь с Вишневки был, — сказал Виноградов. — Я на него грешу.
— Про то я уже сам догадался, — сказал Шарун. — Лежи, выздоравливай, скоро к тебе следователь придет, так ты уж постарайся, напряги память, лады?
Дом с синими ставнями, в которых были вырезаны кокетливые сердечки, они нашли сразу. Обычный деревянный домишко, и жила в нем хозяйка средних лет — Эльвира Геннадьевна Клотик. Муж ее с конца сорок первого был в действующей армии, и, как водится, хозяйка о нем ничего не знала.
— Ничего не знаю, — вздыхала она, глядя на Шаруна из-под подведенных бровей. — Жив ли, может, убили уже. Ни одного письма с тех пор, как забрали, не было.
Шарун представился ей работником военкомата, для того и форму надел.
— А постояльцы у вас были?
— Так то ж не постоялец, — сказала Эльвира Геннадьевна и снова вздохнула — протяжно, нежно, так коровы по вечерам в деревенском хлеву вздыхают. — Какой же это постоялец, это мужа моего Николая троюродный брат был.
— Вы его раньше знали? — уточнил Шарун.
— Ты прям как милиционер, — масляно улыбнулась полными, влажными губами хозяйка. — Расспрашиваешь, расспрашиваешь… Хочешь, кваском угощу?
— Не откажусь, — сказал Шарун и вслед за хозяйкой вступил в прохладный коридор.
Квас был и в самом деле отменным.
— Еще? — поинтересовалась хозяйка.
После кваса повторять вопрос было как-то неудобно, Шарун вдруг подумал, что предложение попить квасу изначально было рассчитано именно на это. Похоже, хозяйке не очень хотелось говорить с незнакомым человеком о своем постояльце.
— А этот… троюродный брат… — Шарун сделал строгое лицо. — Он не от призыва уклоняется?
— Его в армию не берут, — сказала Эльвира Геннадьевна. — Белобилетник он.
— Знаем мы таких белобилетников, — проворчал Шарун, продолжая играть военкоматчика. — Он у вас долго прожил?
— Недели полторы, — прикинула хозяйка дома.
— Регистрировался?
— А как же, — кивнула Эльвира Геннадьевна. — Я ж понимаю, время военное, строго спросить могут. Сама в паспортный стол бегала.
— Проверим, проверим, — с показным недоверием сказал Шарун. — Фамилия его как? Имя, отчество?
— Вихлянцев, — сообщила хозяйка. — Виктор Семенович, сам из деревни Мариновка. Есть такая под Калачом. Немцы в наступ пошли, вот они и подались за Волгу. Не захотели под немцем остаться. Он что-то натворил?
В окно с жужжанием билась большая черная муха. Наконец, ей надоели бесплодные попытки вылететь наружу, и она осторожно поползла по стеклу, подрагивая крылышками и потирая передние лапки. Некоторое время Шарун наблюдал за ней, потом встрепенулся, словно только сообразив, что не ответил на заданный ему вопрос.
— Почему сразу, что натворил? — удивился он. — Просто, сами же говорите, время военное. От нас требуют. Бдительность, как говорится, должна быть на высоте. Так куда, вы говорите, он поехал?
— А я ничего не говорила, — подняла нарисованную бровь хозяйка. — Два дня как уехал, а куда — не сказал. Да я и не допытывалась, мне-то какая разница?
— Ну как же, все-таки родственник, — заметил Шарун. — Вы-то сами в Мариновке были когда?
— Колька ездил, — сказала хозяйка. — А у меня и дома делов полно. Некогда по гостям разъезжать. Раньше-то мы каждый год по три кабанчика держали. Хватало забот!
— Этот… Вихлянцев, — заглянул в бумажку лейтенант. — Он совсем уехал? Или, может, на время, как это бывает, вещи оставил, а сам и рванул?
Хозяйка помолчала.
— Любопытный ты, лейтенант, спасу нет, — сообщила она. — Совсем, совсем уехал, да и вещей-то у него всего ничего было — вещмешок да чемоданчик деревянный. Сказал, в Палласовку добираться будет, у него там знакомый в райзаготзерне работает, мол, поможет, если что, с жильем и трудоустройством.
— А здесь у него знакомые были? — продолжал расспросы лейтенант. — Может, приходил к нему кто?
— Был один, — неохотно сказала хозяйка. — Лет сорока. Красноглазый такой, что твой крол. Худой, захочешь ущипнуть, не сумеешь. Не знаю, какие уж у него с Витькой дела были, вроде из одной они деревни, или как…
— Тоже белобилетник? — с иронией в голосе поинтересовался лейтенант.
— А я знаю? — с неожиданным раздражением сказала хозяйка. — Расспрашивает, расспрашивает… Саньком его звали. До сорока лет дожил, а все Санек!
Она помолчала.
— Ты вот мне скажи, — с вызовом поинтересовалась она. — Немцы придут в город али его на подступах сдержат? А то, может, и нам пора в отступ подаваться? Сдадут город немцу или не пустят его сюда?
Шарун встал.
— Ты, бабонька, поосторожнее словами бросайся, — сказал он. — Опомниться не успеешь, как загребут. Пришьют пораженческие настроения. Такие города не сдают, за города с таким именем до последнего бьются. Не пустят сюда немца, будь уверена!
— Вчера снова бомбили, — сказала Эльвира Геннадьевна. — Сколько народу зря погибнет! Сказали бы уж откровенно: все, мол, давайте за Волгу!
— Чего ж здесь сидишь? — уколол Шарун.
— Дом жалко, — просто сказала хозяйка. — Как это — взять и нажитое бросить?
У стадиона на Красном торговали квасом из бочки.
Иван Николаевич не удержался и купил большую кружку, да зря — квас оказался теплым и с привкусом солода, даже допивать не хотелось.
В чистом небе над Волгой барражировали несколько советских истребителей. Только их присутствие над рекой и напоминало о войне да еще газетные полоски, перекрестившие окна. Жара стояла такая, что хотелось плюнуть на все, уехать куда-нибудь на Бакалду, попить пивка, поплескаться в Волге, поиграть в волейбол на спортивной площадке. Только все это были несбыточные мечты.
Иван Николаевич вздохнул и пошел на автобусную остановку.
Заводские сирены выли, возвещая налет немецкой авиации. Им вторили пронзительными длинными гудками паровозы, стоящие на путях.
За время, проведенное в госпитале, Шарун уже привык к этому неприятному однотонному вою. Пока фронт был далеко, налеты были достаточно редкими — бомбардировщики не рисковали идти на город без истребительного прикрытия. Чаще всего в небесах появлялась немецкая «рама», ходила над городом, не подвергаясь обстрелу зенитчиков, которым было совершенно ни к чему показывать немецким разведчикам расположение своих батарей.
Иван Николаевич вдруг вспомнил, что сегодня суббота.
Оно и до войны работы хватало, иной раз работали не только без выходных, но и без времени. Порой спать приходилось в кабинетах. Правда, до войны убийства были в редкость и чаще всего происходили на бытовой почве, а потому в большинстве своем были незатейливыми и особых талантов для их раскрытия не требовалось.
Впрочем, нет правил без исключений. Для лейтенанта Шаруна таким исключением явилось убийство инженера тракторного завода Липягина. Убили его в собственной квартире, следов преступники не оставили, и пришлось немало повозиться, прежде чем они оказались на скамье подсудимых. Убийство инженера совершили двое его подчиненных, которых по докладным Липягина судили за систематические и злостные опоздания на работу и прогулы. Время было такое, что осудили виновных не за рядовое убийство. А классифицировали это как террористический акт против лица, выполнявшего свои служебные обязанности. Суд был открытым и проходил на территории завода, поэтому приговор был заранее предопределен — обоих приговорили к высшей мере социальной защиты — расстрелу.
В который раз Шарун с завистью и тоской вспомнил довоенную жизнь. Эх, сейчас бы в Щучий проран! Провести ночь у костра, выпить по сто граммов с друзьями под неторопливый разговор о жизни, посидеть воскресным утром с удочкой среди камышей, глядя, как с тяжелым плеском бьются в затоне огромные сазаны. Но об этом приходилось только мечтать, все это было сейчас недостижимо далеким, словно подернутым какой-то дымкой, закрывающей совсем недавнее прошлое.
Над Волгой в очередной раз разворачивалась для атаки городских улиц эскадрилья «лаптежников», выходя на центр города, они пикировали и сбрасывали бомбы на вокзал и железнодорожные пути, над ними стояли клубы черного дыма, из которого выбивались языки пламени, и Шарун с отчаянной остротой вдруг подумал в очередной раз, что мирная жизнь города заканчивается и все нарастающие бомбежки знаменуют иной страшный этап жизни.
Люди уже потянулись из города, тоненькие, разноцветные и пропыленные ручейки беженцев стекались к деревянным дебаркадерам волжских пристаней, текли за Волгу и далее — в казахские степные просторы, прожаренные солнцем и пропыленные песчаными ветрами.
Немцы шли на Сталинград.
№ 404-a
В связи с создавшимися трудностями в продовольственном снабжении населения города Сталинграда и необходимостью вывоза женщин и детей на левый берег Волги считать необходимым:
1. Назначить тов. Полякова А. М. особоуполномоченным городского комитета обороны по обеспечению эвакуации женщин и детей на левый берег Волги, обязав его организовать расселение вывозимого населения в ближайших населенных пунктах Сталинградской области.
2. Назначить тов. Водолагина М. А. особоуполномоченным ГКО по обеспечению переправы через Волгу раненых бойцов и эвакогоспиталей, а также раненого населения, в первую очередь женщин и детей.
3. Назначить тов. Ляпина Ф. В. особоуполномоченным ГКО по обеспечению снабжения и транспортировки эвакуированного населения из Красной Слободы, Средней Ахтубы и Ленинска в глубинные районы области.
Утвердить тов. Круцко Е. С. помощником тов. Ляпина по обеспечению снабжения и транспортировки населения из г. Сталинграда.
С Вишневой балки в камере был только один задержанный.
Ленька его правильно охарактеризовал — хмырь он и есть хмырь! Сорокалетний небритый мужик в грязной, мятой рубашке-апаш и летних парусиновых брюках. На щеках сизо выделялась щетина, глаза были воспаленными и оттого красными, точно у кролика. И худой он был — даже мослы на груди выпирали.
— Граждане начальники, — уже от порога запел он. — За что? Я сознательный гражданин, всей душой за родимую власть. А меня хватают, тащат куда-то, засовывают в кугутайку… За что? Мамой клянусь, ни слухом ни духом! Да, не работаю. Так то временно! Исключительно стечение обстоятельств! Из деревни мы, от немцев спасаемся. Страшно же под немцами оказаться, вот и решил я — поначалу до города, а там за Волгу переправлюсь. Небось за Волгу немца не пустят, товарищ Сталин покажет отцам-командирам, где раки зимуют!
— Карагичев, не пыли! — сказал Костя Иванов, и задержанный покорно замолчал — габариты Иванова внушали ему уважение.
— Сам-то почему не в армии? — спросил Иванов.
— Так туберкулез у меня, — буркнул задержанный. — Думал, доберусь до Николаевки, кумысом подлечусь в тамошней лечебнице. Вот, добрался!
— Если с утра мне каждый мозги засирать будет, — сказал Иванов, — то к вечеру я уже дураком стану.
— Ну почему же — к вечеру? — осторожно осклабился задержанный.
— В шалмане шутковать будешь, Санек, — отрезал Иванов. — Зачем мужика в камере порезал?
— Я? — Карагичев прижал к груди обе руки. — Шутите, гражданин начальник? С детства ножиками не баловался. Если и брал в руки, так чтобы колбаску порезать!
— А народ на тебя указывает, — сказал Иванов. — И терся ты возле него вечером, все видели. Или ты на мужиков западаешь? Так не стесняйся, говори откровенно, а то ведь люди в камере скучают, о бабах думают.
Ах, какой взгляд на Иванова задержанный бросил! Ножа не надо!
— Наговаривают, — сказал Карагичев. — Спал я, не видел ничего. Кто резал, за что резал… Мне-то что? Мне лично этот паренек ничего не сделал. За что мне его на нож?
— Собирайтесь, — сказал Шарун, входя в кабинет. — Этот урка с Вишневой балки?
— Оттуда, — подтвердил Иванов.
— За кем он?
— Да за дежуркой, — сообщил Иванов. — Жертва вчерашней облавы.
— Значит, за нами будет, — сообразил Шарун и ласково улыбнулся задержанному. — Ты, Костя, отведи его обратно да дежурному скажи, чтобы не выпустили ненароком. Вернемся, у меня с ним долгий разговор будет.
— Не о чем мне с вами разговоры вести, — как-то враз потускнев, сказал задержанный. — У вас одни интересы, а у меня совсем другие.
— А это мы посмотрим, — пообещал Шарун. — Время военное, тобой другие заинтересоваться могут, а ты сам понимаешь, чем тебе их интересы грозят.
— Не пойму я вас, гражданин начальник, — сказал Карагичев.
— А ты подумай, — посоветовал Шарун. — Я с тобой не на французском изъясняюсь. Хозяйка с Вишневки тебя признает, обличье у тебя характерное. Ты ведь к Вихлянцеву Виктору приходил, так, Санек?
Карагичев промолчал. Он посерел, шутливое настроение исчезло, на лбу и щеках выступили крупные капли пота.
— Вот и подумай, — сказал оперуполномоченный. — Сейчас за меньшее к стенке ставят. Усек, Санек?
— К какому еще Вихлянцеву? — недоуменно поинтересовался Иванов.
— Потом, — пообещал Шарун, — потом объясню!
И снова требовательно уставился на задержанного. Того уже лихорадило.
— А мне зачтется? — вдруг поинтересовался Карагичев.
— Трибунал рассмотрит, — пообещал Шарун.
Видимо, на справедливость трибунала у Карагичева были свои взгляды. Он безнадежно махнул рукой, ссутулился и заложил руки за спину, ожидая, когда Иванов поднимется со стула.
Они уже выходили из кабинета, когда оперуполномоченный остановил их вопросом:
— Карагичев, он еще в городе?
— Ты о ком, начальник? — хмуро посмотрел на него задержанный.
— О напарнике твоем, которого тебе старшим дали, — сказал Шарун. — О Вихлянцеве. Он и в самом деле родственник Клотика? Хату вы, конечно, сменили, после того как вас обокрали. В этом я не сомневаюсь. Далеко переехали?
Карагичев некоторое время смотрел на него, потом покрутил головой, сплюнул на пол и тут же получил подзатыльник от Иванова.
— Расплевался, — сказал тот. — Не на базаре! Заставлю жопой своей вытирать, мало не покажется.
Карагичев, не обращая на него внимания, напряженно смотрел на оперуполномоченного.
— Мозги у тебя варят, — сказал он. — С таким и пооткровенничать не грех. Только скажи, начальничек, польза-то будет?
— Предателю и диверсанту вряд ли, — сказал Шарун. — А вот если оступился да всем сердцем вину хочешь загладить…
— Оступился я, начальник, — быстро сказал Карагичев. — На обе ноги сразу.
— Это кто у нас диверсант? — не понял Иванов.
— Я, — сказал Карагичев и, не спрашивая разрешения, подсел к столу, за которым сидел Шарун. — Я диверсант и изменник! Желаю дать показания, гражданин начальник, только уж разом, пока страх не сжевал!
— Это ты правильно, — уже по-доброму сказал Шарун. — Правду ведь, так или иначе, придется говорить. У нас сколько здесь перебывало, все одно раскалывались. Оно тебе надо — зазря самому мучиться и других из себя выводить?
— Молодцами! — сказал майор Поль, прочитав показания Карагичева. — Лихо у тебя, Шарун, получилось! Догадался как? — он с интересом посмотрел на лейтенанта.
В окно задувал ветер, но и без того в кабинете было прохладно. Все-таки рядом с Волгой здание располагалось, да и солнце уже ушло на другую сторону.
— Не особо сложно догадаться было, — пожал плечами лейтенант. — Вначале я тушенку увидел немецкую, а потом еще и Виноградов про кражу на Вишневой балке рассказал. Дом установить совсем уж несложно было. Ну, а потом уже догадаться, кто Виноградова подрезал, совсем уже несложно оказалось. Рация у них, товарищ майор, а значит, мы имеем дело не с рядовыми диверсантами. Более серьезные задачи перед ними поставлены. Второго мы сегодня возьмем, где у них сейчас ухоронка, уже известно. Я по спискам смотрел — по приметам оба проходят.
— Отставить, — сказал майор Поль. — Мало того — забыть!
— Как это? — не понял Шарун.
— Вы свое дело сделали, — пояснил Поль. — Теперь этим вопросом более компетентные люди заниматься станут. Да не грусти, лейтенант, не грусти, свое дело вы сделали, в реляциях отмечено будет. Крути дырку, Шарун! И пацаны твои пусть крутят!
— Не за награды воюем, — пробормотал лейтенант недовольно.
— К нам не хочешь? — бритая голова Поля нависла над лейтенантом, майор немигающе и строго посмотрел оперуполномоченному в глаза. — Что тебе розыск? Надо ребят к обороне города готовить. Ни черта не умеют. Конечно, не действующая армия. А с меня требуют, чтобы я им готовых красноармейцев представил!
— Я здесь временно, — твердо сказал Шарун. — Я уже рапорт подал, хочу обратно к ребятам в разведроту.
— Здесь тоже война, — Поль вернулся за стол. — Я не тороплю. Ты подумай, подумай. А пока можешь быть свободен. Небось своей работы хватает?
— Хватает, — согласился Шарун. — Шпана распоясалась. Есть и такие, что немца ждут не дождутся.
«Жаль!» — подумал Шарун, выходя из кабинета.
Мысленно он уже настроился на захват. Но начальству виднее, если оно так решило, он, Шарун, с этим спорить не будет. Тем более что и в самом деле забот хватает, надо Юсаева и Боголапова отловить, пока они еще бед не натворили. Да и разбойные нападения у Рынка тревожили. Скорее всего, орудует соплячье, серьезные урки так на дела не ходят. А это тоже накладывало отпечаток на расследование. Городской комитет обороны может выносить любые постановления, но стрелять в малолеток придется оперуполномоченному Шаруну с товарищами. Хотелось надеяться, что все обойдется без стрельбы.
— Не грусти, Ваня, — сказал капитан Говорков, когда они возвращались от Поля в родное управление. — В самом деле, каждый должен заниматься своим делом. Положено им ловить шпионов, пусть ловят. А на наш век урок хватит!
— Степан Алексеевич, — глядя в сторону, сказал Шарун. — Я рапорт подал по команде.
— Я знаю, — сказал Говорков весело. — Он у меня в сейфе лежит. Вот думаю, каким макаром его использовать. Плохо кормят, Иван Николаевич, иначе я бы ему давно применение нашел!
— Отпусти ты меня, — попросил Шарун. — Душа не лежит, все мысли на фронте. Ты сегодня радио слушал? Как там дела?
— Хреново, — вздохнул Говорков. — Немцы Калач заняли, в районе Абганерово тяжелые бои идут, танки на Клетскую и Серафимович рвутся. Боюсь, не сдержат их, придется нам германца в Сталинграде встречать. Встретим, Ваня?
— В окопах их встречать надо! — зло сказал Шарун.
— Подожди, — успокоил его Говорков. — Будут тебе и окопы!
И неожиданно без какой-то паузы вдруг огорченно спросил:
— Как же вы это ракетчиков упустили?
— Почему — упустили? — пожал плечами Шарун. — Одного хлопнули…
И признался:
— У молодого нервы не выдержали, начал орать раньше времени, а то бы мы их повязали.
— Кстати, — сказал Говорков. — А как тебе молодые?
— Молодые и есть, — вздохнул Шарун. — Дронов вроде бы поживее и посообразительней, а Иванов в задержании будет хорош, любого поломает. Но не мыслитель. Это уж точно.
Возможно, из его уст подобные оценки звучали несколько комично, он ведь и сам еще на третий десяток не перевалил, и в старики ему записываться было рано, но Говорков выслушал его с пониманием и кивнул. Шарун и в самом деле был старше этих молодых ребят на несколько месяцев передовой, которая старила и делала опытнее.
— В Ждановском районе, — сказал Говорков, — антисоветскую группу вскрыли. Два баптиста-сектанта антисоветскую агитацию вели. Призывали активистов уничтожать и хлебом-солью немцев встречать.
— Стрелять таких надо, — зло сказал Шарун. — Нечего с этими гнидами церемониться.
— Я с тобой согласен, — вздохнул Говорков. — Только наверху иначе решили, в Куйбышев этих сволочей отправили, в распоряжение наркомата. Видать, надеются из них что-то вытянуть.
Они шли по прохладному коридору, еще не подозревая, что впереди город ждут страшные испытания, которым предстоит стать началом многодневного кошмара, противоборство двух железных сил, одной из которых все-таки предстояло уступить.
— Надоело, — сказал Шарун. — Люди косятся. Чувствуешь себя тыловой крысой!
— Это ты и меня в них записал? — обиженно поинтересовался Говорков. — Обижаешь! Не то говоришь, Иван Николаевич, не то. Крыс, я согласен, развелось много, только мы с тобой, брат, все-таки крысоловы.
Оперуполномоченный Шарун остановился, пропуская бегущего по коридору старшего лейтенанта с папками в руках.
— Может, оно и так, — с сомнением в голосе сказал он. — Только людям все не объяснишь. Смотрят на тебя, как солдат на тифозную вошь.
Дронов и Иванов ждали его в кабинете.
— Ну что? — жадно сунулся Дронов. — Едем?
— Приказано забыть, — Шарун сел на подоконник. — Мы свое сделали. А ловить и разбираться будут другие.
Иванов неопределенно хмыкнул, сел за стол и принялся листать какой-то материал.
— Что у тебя?
— Материал по последнему разбою на Рынке, — не поднимая глаз от листков, отозвался Иванов. — Мое мнение — шантрапа это, надо местную шпану потрясти, не может быть, чтобы никто ничего не знал.
— Верно, — одобрил Шарун. — Материал-то откуда?
— В отделении под расписку взял, — сказал Иванов.
г. Сталинград № 2345
1. Боголапов Павел Николаевич, 1919, уроженец г. Саратов, без определенных занятий, ранее судим. Особая примета — отсутствует один глаз, может носить повязку.
2. Юсаев Николай Ефимович, 1921, уроженец Сталинграда, проживал пос. Садовый 4 участок, дом 5, без определенных занятий, уклоняется от призыва.
В течение июля-августа 1942 года ими совершены убийства жительниц г. Сталинграда А. Селивановой, А. Баклановой и Т. Гринько, ограблена пивная «Горликбеза» на ул. Медведицкой. Имеются оперативные данные о возможной причастности Боголапова и Юсаева к аналогичным преступлениям, имевшим место на территории Сталинграда.
Преступники вооружены огнестрельным оружием. При задержании соблюдать осторожность. В случае задержания сообщить по телефону Б 5–22–11.
Они уже выходили из здания, когда дежурный окликнул Шаруна.
— Тебе тут Костя какой-то звонил, — сказал он. — Не знаю, чего он хотел, но сказал, что дело срочное. Очень срочное.
Костя был человеком Ивана Николаевича. Он обслуживал аттракционы в городском саду, потихоньку торговал марафетом, получая его по неведомым каналам из Ленинграда и Москвы, а заодно прилежно освещал многочисленных постоянных посетителей павильонов городского сада. Вчерашняя встреча не прошла даром, у Карамышева что-то было, причем достаточно важное, по пустякам он Шаруна никогда не тревожил.
У белых колонн, обозначавших вход в горсад, Шарун оставил своих помощников.
— Погуляйте, — сказал он. — Можете газетку пока почитать. Вон киоск в сквере.
— Мы лучше пива выпьем, — рассудительно сказал Иванов.
— Только не увлекайтесь, — предостерег лейтенант. — Нам еще много сегодня бегать, потом материться будете и укромные уголки искать.
Костя Карамышев, невысокий, лысоватый, уже начинающий полнеть, но не потерявший жизнерадостности человек, возился на парашютной вышке. Шарун подошел ближе, коротко свистнул. Карамышев оставил свое занятие, глянул вниз и приветственно помахал рукой.
— Сейчас! — крикнул он.
На земле они обменялись с оперуполномоченным крепким рукопожатием.
— Покурим?
Некоторое время молча дымили.
— Что звал-то? — разглядывая синий дощатый павильон, в котором обычно собирались шахматисты, спросил Шарун.
— Твой одноглазый сегодня был, — сказал Костя. — К товарищу Бабичеву заглядывал, уж не знаю, какие у них общие интересы. С ним еще один был, смугленький такой, на армяшку здорово машет. Что-то они не поделили, крику было на всю администрацию. Хорошо, кроме меня никого не было. Что-то этот одноглазый с Бабичева требовал, а тот не соглашался, говорил, что в расчете они полном. Тогда этот одноглазый сказал, что сейчас он сделает полный расчет. Может, оружием грозил, я этого не видел, но Бабичев сразу тон сменил, ласковым, сучок, стал, извиняться начал. В общем, Кривой ему день дал, сказал, что вечером заглянет. Бабичев ему — да где же я, Пашенька, возьму? Сам знаешь, какое время! А Кривой ему и говорит: это твоя беда, тебе и думать. А только если я своего вечером не получу, жопу на портянки порву. Решительный паренек!
— Молодец, — искренне сказал Шарун. — Ты о них что-то выяснил?
— Откуда? — удивился его собеседник. — Интересный момент, у кого бы я спрашивал? Нет, этого Кривого я определенно не видел. Да и армяшка этот у нас впервые нарисовался.
— А когда будут? — переспросил оперуполномоченный.
Карамышев пожал плечами:
— Кривой сказал — во второй половине дня. А уж когда точно соберется, кто ж его знает. Но Бабичев определенно забегал! Обычно он у себя сидит или в шахматы в павильоне с беспалым Левкой играет, а тут, веришь, два раза куда-то убегал. Психовал, как черт!
— Ладно, — сказал Шарун, поднимаясь со скамьи. — Спасибо тебе. Дальше уж мы сами, ты здесь не светись.
— А куда ж я денусь, — пожал плечами Карамышев. — Работа.
— Ну, тогда потрись где-нибудь у аттракционов. Горсад-то еще работает?
— Бомбят ведь, — сказал Костя, аккуратно забычковав беломорину. — Какие уж тут посетители, кот наплакал.
— Это еще не бомбежки, — возразил Шарун, — настоящих бомбежек ты, брат, не видел, надо в окопе посидеть, чтобы понять, что такое настоящая бомбежка.
— Накаркаешь, — сказал Карамышев.
— К тому идет, — пожал плечами Шарун. — К городу он рвется, к городу!
И встал, лениво делая ручкой:
— Будь! А то меня мои орлы заждались!
Дронов вопросительно глянул на оперуполномоченного:
— С толком сходили?
— Есть информация, орлы, — объявил Шарун. — Кажется, наш одноглазый сегодня во второй половине дня будет в горсаду. Какие будут предложения?
— Во сколько? — сразу же спросил Дронов.
— Ну, братец, ты бы еще спросил, во что они будут одеты, — ухмыльнулся лейтенант. — Придется, конечно, подежурить.
— Лишь бы фрицы нам дело не испортили, — озабоченно бухнул Иванов. — Налетят заразы не ко времени!
И накаркал!
— Как там ваш Бабичев? — спросил Шарун, не глядя на как бы случайно подошедшего Карамышева.
— Успокоился, — сказал тот. — Похоже, должок с него твой клиент истребовал, а он деньги искал. Похоже, нашел.
Солнце висело достаточно высоко, дневной жар еще не начал спадать, среди деревьев возился рабочий, поливая деревья из резинового шланга. В неутомимом работяге только с натяжкой можно было угадать Петра Дронова.
К продавщице в киоске газированной воды неумело приставал Костя Иванов. По подсчетам оперуполномоченного, его помощник выдул уже шесть стаканов газировки с сиропом. Но делу это помогало мало — молоденькая продавщица к возможному знакомству относилась довольно прохладно, студила жар Иванова не хуже стакана холодной воды.
В Комсомольском садике у памятника Ерману, рядом с убежищем, где нашел приют городской комитет обороны, прогуливался патруль из числа милиционеров, призванных в десятую дивизию НКВД. На нее было возложено поддержание общественного порядка в городе, борьба с уличной преступностью и мародерством. Шарун провел с ними определенную беседу, но все равно такой неучтенный фактор, как патруль, не следовало сбрасывать со счетов, и это лейтенанта немного тревожило. Убежище, в котором располагался штаб обороны города, сталинградские остряки прозвали «Царицынским подземельем». Здесь, под бетонными перекрытиями, размещались оставшиеся в городе ответственные работники обкома ВКП(б), облисполкома, горкома партии, горсовета и штаба МПВО. Большинство административных учреждений уже эвакуировали в Камышин.
На улицах, прилегающих к Привокзальной площади, работали жители, исполняющие трудповинность, растаскивая развалины, усеянные обломками домашнего скарба и клочками одежды, на железнодорожных путях продолжали гореть вагоны, пламя их нельзя было унять, да и подходить было опасно — перегревшиеся консервы в жестяных банках рвались со звонкими хлопками, напоминающими винтовочные выстрелы. Туда бросилось население города, уже испытавшее первые трудности и перебои с продовольствием, но стрелки ВОХР и красноармейцы из дивизии НКВД никого не подпускали к вагонам; людям только оставалось смотреть, как, пузырясь и чернея, из вагона вытекают ручьи расплавившейся карамели и сахара, как ложится на соляные кучи черная копоть от сгоревшей крупы и вермишели.
Шарун приблизился к киоску газводы.
— Костя, ты не слишком увлекайся, — негромко сказал он. — И посматривай, посматривай!
Продавщица хихикнула.
Иванов отошел в сторону, сел на скамеечку, закурил и раскрыл газету.
В газете он сделал дырочку, через которую сейчас озирал окрестности павильона.
Бабичев из павильона не появлялся. Или гостей ждал, или дела у него неотложные были.
Шарун выпил стакан холодной газировки без сиропа, неторопливо прошелся по аллее. В засаду он надел армейскую форму, поэтому сейчас ничем не отличался от гуляющих по горсаду офицеров, которые заигрывали с девушками, фланировали по аллеям горсада.
Преступников не было видно.
Впрочем… Лейтенант посмотрел на часы. Часы у него были хорошие, швейцарские — трофей, подаренный бойцами роты. Когда-то их носил немецкий майор, которого разведчики пытались взять в блиндаже во второй линии. Майор оказал отчаянное сопротивление, поэтому пришлось ограничиться ефрейтором. А покойникам часы не нужны, на небесах время не наблюдают.
Стрелки показывали без пятнадцати пять.
На западе явственно громыхали орудия. Если стало слышно орудия, то немцы приблизились к городу вплотную. Это не могло не беспокоить. Но почти сразу же лейтенанту стало не до немцев.
Он увидел Кривого.
Пашка Боголапов шел по аллее мимо клумбы с цветами беззаботно и свободно. На нем была светлая рубашка и белые парусиновые брюки, сандалии были одеты на босу ногу, аккуратная стрижка, спокойный и безразличный к окружающему взгляд. И ведь знал, сволочь, не мог не знать, что его ищут! Чуть сзади за Пашкой шел приземистый и невероятно широкоплечий парень в черной рубашке, расстегнутой на две пуговицы, в галифе и яловых сапогах, голенища которых были сжаты в гармошку. Бандитов лейтенант видел только на фотографии, но сразу угадал обоих — и Боголапова и Юсаева.
Бандиты миновали скамейку, на которой сидел Иванов, тот встал, неторопливо сложил газету и лениво побрел следом.
Шарун посмотрел на Дронова.
Казалось, что оперативник и в самом деле увлекся поливом деревьев и клумб, но спустя некоторое время Дронов посмотрел в сторону лейтенанта и едва заметно кивнул, давая понять, что тоже заметил пришельцев.
Боголапов и Юсаев поднялись по ступенькам высокого крыльца и скрылись в дверях павильона. Дронов бросил шланг и подошел ближе, занимая позицию под окнами павильона.
Иван Николаевич вместе с Ивановым неторопливо поднялись по ступенькам крыльца.
В кабинете Бабичева о чем-то ожесточенно спорили.
Шарун потянул из кобуры наган и кивнул Иванову. Тот ответно кивнул лейтенанту, начал примеряться к двери, и в это время в кабинете Бабичева грохнул выстрел.
Двери кабинета распахнулись, и на пороге показался Боголапов. Лицо у него было красное, в руке чернел ствол. Заметив изготовившегося лейтенанта, Боголапов резко толкнул замешкавшегося Иванова, вскинул револьвер. Шарун умело ушел ему под руку, перехватил кисть руки, сжимавшую револьвер, шагнул за спину бандита и одновременно вывернул ему руку. Грохнул выстрел, пуля с визгом метнулась по коридору, впилась в деревянную стену, вырывая из нее щепу. Боголапов заорал, уронил револьвер, рванулся из павильона, зацепился каблуком за порог и покатился по высоким ступенькам.
Лейтенант резко рванулся в кабинет, краем глаза отметив, что Иванов благополучно поднимается с пола, увидел полного мужика, навалившегося грудью на стол, обшарил взглядом кабинет, ища Юсаева, но не успел. Зазвенели стекла — Юсаев прыгнул в окно, вынося телом раму, снаружи послышался неразборчивый возглас, потом грохнул выстрел, кто-то коротко вскрикнул, и все стихло. Стал слышен топот сапог бегущих издалека бойцов.
— Держи Кривого! — крикнул Шарун.
Дронов стоял с пистолетом в руке над неподвижным телом бандита.
— Убил? — с досадой спросил лейтенант.
— Живой, — сказал Дронов. — Второй ушел, гадюка! Я ему вслед стрелял.
К павильону подбежали солдаты из комендантского патруля.
— Что случилось? Кто стрелял? — на одном дыхании спросил старший.
Иван Николаевич предъявил ему удостоверение.
— Оперативное задержание, — пояснил он. — Ценный кадр — разыскивался за грабежи и убийства. А еще один ушел! Ах, Петя! Как же ты в него не попал!
— Хитер, гаденыш, — мрачно сказал Дронов. — Петлял, что твой заяц!
В воздухе стоял тяжелый гул, доносящийся с безоблачных небес.
Гул нарастал.
— Как же это так? — с некоторой долей растерянности и вместе с тем властно спросил старший комендантского патруля.
Шарун наклонился, переворачивая Юсаева на спину. На асфальте аллеи опасно блеснул выроненный бандитом револьвер.
— «Смит-вессон», — определил Иван Николаевич. — Похоже, тот самый, что на грабеже в Горликбезе засветился. Да ты не волнуйся, старшина, он сейчас с напарником в павильоне замдиректора сада пристрелил, взят, как говорится, на месте преступления.
— Этот? — переспросил старшина.
И в это время послышался приглушенный мат и на крыльце павильона появился Иванов, держащийся обеими руками за голову. По щеке стекала тоненькая струйка крови.
— Ранен? — спросил лейтенант.
— Все нормально, Иван Николаевич, — сказал он. — Стеклом зацепило.
Шарун рукавом гимнастерки вытер вспотевшее лицо, и тут по городу завыли сирены, оповещая об угрозе воздушного нападения. К сирене присоединились своими гудками паровозы, но сделано это было с запозданием — с востока, пересекая остров Крит и Волгу, на город выходили немецкие бомбардировщики. Они шли на высоте двух тысяч метров, поблескивая остеклением кабин. На город легла тень от летящих бомбардировщиков. Такого количества самолетов лейтенант Шарун и на фронте никогда не видел.
Запоздало ударили зенитки, небо покрылось рваными клочьями черных разрывов, их было так много, что в размытых букетах разрывов не стало видно самолетов. Но они продолжали неотвратимо наползать на город, готовясь избавиться от своего тяжелого и опасного груза. Они выходили на центр города, и остановить их было невозможно…
— Мать твою! — выругался Шарун. — Быстрее, Костя. Быстрее!
И в это время послышался вой несущихся к земле бомб.
Земля стала дыбом, Шарун даже не сразу сообразил, что лежит, чувствуя дрожание почвы.
В грохоте рвущихся бомб растворились и гул самолетов, и выстрелы зениток.
Казалось, что самолеты, пикирующие на город, налетают сразу со всех сторон. Одна волна воздушных машин уступала место другой, казалось, что все это будет длиться вечность.
Несколько бомб легло в дома близ горсада.
Немцы использовали бомбы разного типа — полуразрушенные фугасками дома пылали, подожженные термитной смесью «зажигалок». В развалинах горело все, что только могло гореть.
В коротких перерывах между налетами Иван Николаевич сумел осмотреться.
Подожженный город пылал сплошным дымным костром. Горели универмаг и гостиница «Интурист», драмтеатр и частные дома у железной дороги напротив тюрьмы, горела Даргора, высокие столбы дыма вставали над Балканами, аэродромом летного училища, над рабочими поселками и хранилищами нефтяного синдиката.
— Что будем делать? — обратился к лейтенанту старший комендантского патруля.
— Будем пробиваться к управлению, — сказал Шарун.
— Я не о том, — сказал старшина и кивнул в сторону лежащего на траве бандита: — Что с этим будем делать?
— Это задержанный, — сказал Шарун. — Мне его надо доставить в управление.
— У меня приказ, — сказал старшина. — Лиц, задержанных за мародерство, грабежи и убийства, расстреливать на месте без суда и следствия. Ты ведь видишь, что делается? Он ведь сбежать по дороге может! Нас осколками положит, а эта тварь пойдет дальше беспредельничать! Ты этого хочешь? Или решит немцам сдаться да в полицаи пойдет! Ну ты, сволота, пойдешь в полицаи?
Старшина пнул Юсаева сапогом. Тот дернулся.
— Я вообще не при делах, — заорал он. — Бля буду, Пашка баб кончил! И этого козла… тоже он! Я вообще не стрелял!
— Мы его задержали, — сказал лейтенант, в глубине души понимая, что старшина прав.
— А у меня приказ, — возразил старшина. — Ты кого защищаешь, лейтенант? Бандита? Так ему в любом случае стенка. Чего ж зря бумаги марать?
Они вяло препирались осипшими голосами под вой бомб и рёв падающих на город пикировщиков, под треск близкого пожара, пожирающего перекрытия разрушенного дома на улице Ленина, еще не подозревая, что через час танковый корпус Виттерсгейма выйдет к Волге севернее Сталинграда.
Новая волна бомбардировщиков накатывалась на город.
— Дай команду своим орлам, — хмуро бросил Шарун и отвернулся.
— Давно бы так. Грузовик для трупов с тебя, лейтенант, — сказал старшина. — В конце концов, это ваши жмурики.
Докладчик Чуянов
В связи с угрожающей обстановкой городу со стороны противника ввести с 24.00 часов 25 августа осадное положение в городе Сталинграде.
Обязать начальника гарнизона г. Сталинграда т. Сараева и коменданта города майора Демченко разработать соответствующее положение о порядке, как среди гражданского населения, так и в воинских частях, всемерно охраняя личную безопасность населения города — государственную собственность и имущество граждан.
Лиц, занимающихся мародерством и грабежами, расстреливать на месте преступления без суда и следствия. Всех злостных нарушителей общественного порядка и безопасности в городе предавать суду военного трибунала.
Военному прокурору и военному трибуналу материалы на нарушителей установленного порядка в период осадного положения рассматривать в течение 24 часов.
№ 496
Городской комитет обороны постановляет:
1. Утвердить следующее сообщение, которое объявить населению города Сталинграда: «Для сведения населения города Сталинграда. На основании приказа Военного совета фронта о введении осадного положения в гор. Сталинграде 25 августа за мародерство и воровство государственной и личной собственности граждан военными властями расстреляны на месте преступления следующие лица:
1) Ползунков Василий Иванович — житель г. Сталинграда.
2) Кишеев Сергей Сергеевич, прибывший из Калача.
3) Шиколенко Яков Ануфриевич — военнослужащий.
4) Петров Федор Кузьмич, житель г. Сталинграда.
5) Шаммудинов Ибрагим, без определенных занятий.
6) Анисимова Мария Ивановна — домохозяйка.
8) Юсаев Николай — житель г. Сталинграда.
2. Поручить тов. Водолагину срочно организовать печатание вышеуказанного сообщения коменданта города для широкой публикации среди населения.
3. Поручить секретарям райкомов и уполномоченным городского комитета обороны районов города довести до сведения населения сообщение коменданта города, принимая меры к пресечению каких бы то ни было фактов мародерства и воровства государственной и личной собственности граждан, принимая меры на месте в отношении мародеров и преступников перед государством.
— Умер Макарка, и хрен с ним, — бросил Говорков, когда Шарун доложил ему о незавидной судьбе Юсаева и положил на стол изъятые у бандитов стволы. — Оно и к лучшему. Может, и дела уже никакого нет. И что тогда? Что с этой шкурой прикажешь делать? Отпускать? Жаль, конечно, что ты Кривого упустил!
— Это как? — не понял Шарун. — Как это — дела нет? Трех баб завалил, а дела нет? Не понял!
— Сейчас поймешь, — пообещал Говорков. — Сегодня на переправе при бомбежке два грузовика утопили с документацией управления милиции и прокуратуры. Пойди теперь проверь, что именно на дно ушло! И церемониться с ними нечего, давно пора сразу к стенке ставить. Я тебя понимаю, Иван Николаевич, ты считаешь, без них концы порублены будут. Недоволен?
— А чего радоваться? — хмуро сказал Шарун. — Я привык дело до конца доводить. А тут… Участники разбойного нападения на пивную так и не установлены, главарь ушел. Я так понимаю, за этими гавриками не только пивная была!
— Война спишет, — махнул рукой Говорков. — И куда мы их? Сам видишь, здания управления нет, одни развалины, в тюрьму несколько бомб попало. Кстати, тюремный лазарет тоже накрыло и твоего Виноградова… Не-е-ет, правильно сделали, когда дали разрешение всю эту шушеру к стенке ставить. Тут, понимаешь, немцы на севере к тракторному прорвались!
— Не понял, — встрепенулся Шарун. — Как это — к тракторному?
— Вот так, дружище, где не ждали, там и вылезло. Танки вышли на Мечетку, говорят, корпус прорвался в сопровождении пехоты. Там ополчение дерется. Поэтому поступил приказ собрать, кого можно, и отразить прорыв врага. Можно подумать, что у нас силы лишние есть! — вздохнул Говорков.
Посидел, покачал головой и сокрушенно повторил:
— Жаль, что Кривой от вас ушел! Кстати, на него ответ пришел из Саратова. Из раскулаченных он, на спецпоселении был, да, видимо, сбежал. Ладно, Иван Николаевич, иди. Хотел на фронт? Будет тебе фронт. Все тебе будет!
После этих слов Шарун почувствовал неожиданное облегчение.
Словно камень с души свалился. Жизнь получила какую-то определенность, которой лейтенанту так не хватало. Нет, он понимал, что обеспечить безопасность людей в тылу тоже кто-то должен, но после сегодняшней бомбежки, после того как они расстреляли бандита Юсаева у стены разрушенного бомбой дома близ городского сада, что-то надломилось в нем. Человеческая жизнь в городе не стоила ни черта. Это понял и Колька Армяшка, встав у дымящихся развалин под прицел трех винтовок. На передовой Шарун к обесцениванию человеческой жизни привык, куда труднее было привыкнуть к мысли, что война добралась и до города, стиснула на его глотке костлявые пальцы, готовая убивать, не разбирая никого. Это был его город, поэтому привыкнуть к происходящему было неизмеримо сложнее.
А вот розыск они все-таки провалили. Говорков прав — жаль, что Кривого упустили. Он бы многое мог рассказать.
— Да, — сказал Говорков. — Тут ходили твоего агента брать.
Шарун поначалу не понял, о чем речь и почему кто-то ходил брать его агента, но через мгновение понял — речь идет о немецком шпионе, которого он вычислил на основании показаний Виноградова.
— Пришли, а там воронка вместо дома, — сообщил Говорков. — Свои же и накрыли.
— Может, его дома не было, — возразил Шарун.
— А его и не было, — ухмыльнулся Говорков. — Рядом с домом и нашли. Признался, сучок, во всех грехах. И прожил ровно столько, чтобы рассказать о своих делишках. В общих чертах, конечно, обстоятельный отчет он сейчас богу дает. Между прочим, рассказал гаденыш, что ракеты из оврага Долгий он с подельниками пускал.
Хмуро покачал головой.
— Была бы охота этих гнид вспоминать. Сегодня у Акатовки «Композитора Бородина» сожгли. Сволочи, даже на флаг Красного Креста не посмотрели! Семьсот раненых! — И рубанул воздух: — Бить их надо, бить, чтобы следа на сталинградской земле не осталось!
И покровительственно добавил:
— А ты жалеешь, что какую-то гниду живым до камеры не сумел довести!
г. Сталинград
ГКО отмечает, что в результате воздушных налетов вражеской авиации на Сталинград в период 24–26 августа 1942 года имеются следующие разрушения и жертвы:
По Тракторозаводскому району: сброшена 21 фугасная и 6 зажигательных бомб калибром от 250 до 500 кг. В результате бомбардировки повреждена южная часть моторного цеха, сгорели бытовые помещения, три бака заводской нефтебазы, крыша и перекрытие инструментального цеха, сгорело перекрытие тарного цеха, разрушен сталефасонный цех и склад красок. Полностью разрушены детские ясли, находившиеся на территории завода.
Убито 37 человек, ранено 36, всего пострадало 73 человека.
По рабочему поселку завода сброшено 22 фугасных и более 300 зажигательных бомб, в результате бомбардировки разрушено 5 жилых домов и возник 31 очаг пожара. Сгорело 19 домов. Ранено при бомбардировке поселка 170 человек, 29 убито.
По Баррикадному району: завод трижды подвергался бомбардировкам, в результате чего возникли пожары во всех цехах. Жилые поселки подвергались ожесточенной бомбардировке, разрушено много домов, возникли пожары, которые были локализованы командами МПВО. Всего по району разрушено 50 жилых домов и 29 повреждено. Убито по рабочим поселкам 200 человек и 120 ранено.
По Краснооктябрьскому району. В результате бомбардировок разрушены и сгорели механический, кузнечный цеха и цех № 1. По заводу имеется большое количество жертв. Больница им. Ильича переполнена и принимать пострадавших не в состоянии. По поселкам завода разрушено 14 каменных одноэтажных домов, 73 деревянных жилых дома, 11 служебных зданий. Убито 62 человека, ранено 126.
По Дзержинскому району. Разрушено фугасными бомбами 165 жилых домов и в результате пожаров сгорело 258 домов. Всего на район сброшено 224 фугасных бомбы и 507 зажигательных крупного калибра. Убито 70 человек, ранено 68.
По Ермановскому району. Бомбардировками уничтожен завод им. Ильича, макаронная фабрика, пивной завод, Дом обороны, местная пристань, типография «Сталинградская правда», здания Госбанка и горсберкассы, облисполкома, швейной фабрики им. 8 Марта, ФТИ, Дом Красной Армии, Управление НКВД, почтамт, АТС, горисполком и все жилые дома, за небольшим исключением.
Убито 302 человека, 257 человек ранено. Число жертв подлежит дальнейшему уточнению.
По Ворошиловскому району. Бомбардировками разрушено 406 домов, сгорело 664 дома. Ранено 463 человека, убито 315. Сгорели и разрушены: завод им. Куйбышева, маслозавод «Заря», завод «Сакко и Ванцетти», консервный завод, ватная фабрика, кроватная фабрика, хлебозавод № 5, артель «Пильщик», завод ДОЗ, мельничный комбинат, ряд других мелких предприятий. Сгорело 90 процентов всех строений центральной части Ворошиловского района.
По всему городу выведен из строя городской водопровод, вся передаточная энергетическая часть, городская АТС и местные телефонные станции, разбиты вокзалы и пристань.
Работа по ликвидации последствий налетов вражеской авиации продолжается…
— Собирайтесь, орлы! — сказал Иван Николаевич. — Немцы к городу прорвались. Говорят, десятую под Городищем разбили и к тракторному вышли.
В подвале, где ютились оперативники, было темно, горела керосиновая лампа.
Дронов помрачнел.
— В чем дело? — резко спросил лейтенант.
— Мать у меня завтра отплывает. Эвакуируют их в Камышин. Выходит, я и проводить не смогу?
— Ну, брат, тут уж не до наших желаний, — вздохнул Шарун. — Это хорошо, что их вывозят. Главное — подальше от войны.
— «Иосиф Сталин» утром отходит, — тихо сказал Дронов. — Думал, успею проводить.
Ближе к рассвету полуторки благополучно доставили их к тракторному заводу, где держало оборону ополчение. Повезло, сегодня активно немцы бомбили центральные районы и южную часть города. Может, к наступлению с юга готовились, а может, своих танкистов берегли — знали, что те вышли к изгибу Волги. Укрепления, которые рыли мобилизованные сталинградцы, не пригодились — немцы взяли их с ходу, расстреляли военного инженера, руководившего земляными работами, разогнали толпу. Наспех собранное ополчение из рабочих завода стояло насмерть и все-таки выполнило задачу. Немцы остановились. Затишье было непонятным, навалившись, немцы могли сбросить рабочие отряды в Волгу и выйти к центру города. Пока же они вели вялую перестрелку и били бронебойными и фугасными снарядами по заводским корпусам.
Во взвод, который получил под командование Шарун, вошли Дронов с Ивановым, остальные были милиционерами, собранными наспех со всех отделений. Возраст их колебался от восемнадцати до пятидесяти лет, вид у бойцов был не особо строевой, таких на парад не пошлешь. Правда, этого и не требовалось. Сложнее было то, что люди под командованием лейтенанта оказались необстрелянными, вжимались в землю при каждом близком разрыве или посвисте пуль.
Они заняли место погибших заводчан. Шарун расставил бойцов, подобрав им укрытия, на флангах расставил два станкача, в центре обороны заняли место бронебойщики, но танки немцев не спешили лезть на позиции. И вообще, немцы вели себя странно. Самый раз было занять город с хода, а они топтались на месте. Шарун полагал, что они ждут, когда подтянется пехота.
Более всего его беспокоил левый фланг, он смыкался с небольшой балкой, по которой немцы могли подобраться незаметно, особенно ночью. Зря говорят, что немцы воюют по расписанию, лихие разведчики у них тоже имелись, не одного зазевавшегося бойца с передовой вытянули. Под Ростовом немецкая разведгруппа полвзвода положила и утащила из блиндажа заместителя командира полка, который, как на грех, приехал уточнить детали утренней разведки боем. Поэтому Шарун не обольщался, он знал, что пренебрежение к противнику может боком выйти.
— Дронов, за мной! — приказал лейтенант и, когда они отошли от бойцов, пояснил: — Не нравится мне эта балка! Как бы немцы нас оттуда не достали!
Заметив, что Петр мрачен, поинтересовался:
— Не выспался? Или настроение плохое?
— Немцы, говорят, утром пароход на стрежне сожгли, — сказал Дронов. — Вот, думаю теперь, как там мать с сестрой. Благополучно ли из города выбрались?
— Будем надеяться, — неопределенно сказал Шарун. — Про пароход откуда услышал?
— С поселка бабы приходили, ополченцам харчи приносили, — мрачно сказал Дронов. — Они и рассказали.
— Отправлялся не один пароход, — ободряюще сказал Шарун. — Не факт, что это был «Иосиф Сталин», совсем не факт!
Они крадучись вышли на край поселка и остановились, внимательно разглядывая открывшуюся глазам местность. Не нравилась лейтенанту эта ложбинка, сильно не нравилась! Опасность от нее исходила. Он давно уже привык доверять собственной интуиции. Балочка выходила к кривобоким домишкам полусгоревшего поселка, где еще что-то чадило и дымилось.
— Пройдемся, — сказал Шарун просто, словно и в самом деле на прогулку товарища приглашал.
В уцелевших домах никого не было, на полу в беспорядке лежали брошенные вещи, сразу видно было, что хозяева собирались в лихорадочной спешке. На полу лежала тряпичная кукла с оторванной рукой. При виде искалеченной игрушки у лейтенанта защемило сердце. Собственно, так оно всегда бывает при виде человеческих несчастий, отдельные детали только делают боль резче.
— Ну что, пошли? — предложил Дронов.
Держался он скованно, нервно посматривал по сторонам, не нравилось Дронову в заброшенном поселке, где пахло смертью и человеческой бедой.
— Присматривать за этим флангом надо, — сказал Шарун. — Уж больно место удобное для разведки, да и в тыл к нам отсюда запросто могут выйти.
— Сделаем, — согласился Дронов.
Они уже выходили со двора, когда их остановил негромкий говор на улице.
Шарун осторожно глянул через забор.
На улице несколько запыленных усталых немцев в кителях с закатанными рукавами, в рогатых касках и сапогах с непривычно короткими голенищами, с карабинами наперевес осторожно двигались по улице, прижимаясь к уцелевшим заборам. Сопровождал их молодой парень в гражданской одежде, который что-то объяснял немцам, размахивая руками, словно этим пытался возместить недостаток слов.
— Боголапов! — Шарун сразу узнал его. По полотняной повязке на пустой глазнице, по характерному вытянутому лицу, по манере ежить плечи. — Сволочь! Ты его видишь, Петя?
— Ну! — неуверенно согласился Дронов.
— Узнаешь? Это же Паша Кривой! Недалеко же он ушел, гадина!
Дронов чуть приподнялся над забором, вгляделся в пришельцев.
— Пашка! — подтвердил он. — С немцами снюхался! Вот звереныш!
До немцев и бандита было метров сорок — расстояние не для прицельной стрельбы из нагана. Нет, на соревнованиях спортобщества «Динамо» Шарун удачно стрелял и на таком расстоянии, но сейчас он не хотел рисковать. Конечно, перевес в силах был на стороне немцев, но и отпустить предателя безнаказанно было не в силах лейтенанта.
— Дай винтовку! — потребовал он.
Медленно и внимательно он выцеливал бандита, ловил его на мушку и не удивился и не обрадовался, когда после выстрела тот вскинул руки, медленно заваливаясь на спину. Немцы были битые, они сразу сообразили, в чем дело, но не могли понять, откуда прозвучал выстрел. Они попятились, открыв беспорядочную стрельбу наугад, и исчезли в зарослях акаций, растущих на склоне балочки.
— Повезло, — сипло сказал Шарун. — Не стали немцы рисковать!
— Посмотрим? — спросил Дронов, принимая винтовку и кивая на труп бандита. — Может, живой?
— Нет, не стоит рисковать, — сказал Шарун, чувствуя нестерпимое желание закурить. — Можешь не сомневаться, я не промахнулся. Пусть, падаль, лежит, собаки только порадуются!
Медленно и осторожно они двинулись к своим позициям. Шарун уже не думал об убитом бандите, совсем иные мысли овладели им — за балочкой и в самом деле надо было смотреть в оба глаза. Вспомнив одноглазого Кривого, лейтенант усмехнулся неожиданному каламбуру.
— А розыск мы все-таки закончили, товарищ лейтенант! — неожиданно сказал Дронов. — Виноградова взяли, Юсаев и Боголапов свое оттоптали, а?
— Да, — согласился Шарун, глядя на бойцов, идущих на выстрелы, прозвучавшие в горелом поселке. — Тут ты прав, розыск мы завершили.
Впереди были сотни, тысячи дней войны, и они еще не знали, что на ахтубинском осередке догорает пароход «Иосиф Сталин», что мать Дронова убита на палубе осколком снаряда, а его сестра выплыла на простреливаемую отмель. Они не догадывались, что через день на них двинется несколько десятков немецких танков в сопровождении пехоты, а потом их прижмут к берегу и немцы станут давить и давить, пытаясь добраться до речного пространства, за которое никак невозможно было отойти. Они не знали, что через неделю не останется никого из тех, с кем они пришли к тракторному заводу, место убитых займут новые бойцы, среди которых Дронов и Иванов станут уже бывалыми фронтовиками. Им предстояло отбиваться от немцев в развалинах завода до января — когда пружина русского сопротивления сжалась до конца и начала разжиматься обратно, усеивая волжские берега трупами оккупантов.
Сейчас — как во все времена это делают мужчины — они шли молча и были полны удовлетворения за хорошо сделанную и достойную работу.
На этом мы и окончим наш рассказ об одном розыске уже ставшего страшной легендой военного времени.
Стихи Н. Тихонова.
Зимбиль — объемистый брезентовый портфель.
Махновцы — воровская масть, не признающая никаких воровских законов, по-современному — беспредельщики.
Катраны — притоны картежников.
Название камерной параши у заключенных.
Приметы разыскиваемых преступников, указанные в документе, опущены.