Медленно одного за другим она утопила детей в ванне, насухо вытерла еще теплые тельца, уложила их на диван и бережно накрыла одеялом. Некоторое время она сидела над ними, глядя сухими глазами на темнеющие на подушках головки. Потом все-таки заплакала.

Она плакала не потому, что испытывала жалость. Она плакала, чтобы не вспоминать того, что полчаса назад происходило за дверью ванной. Теперь ей казалось, что ничего не было. Это был страшный сон. Просто сон. И не более того.

Потом она сидела на кухне и ждала, когда закипит чайник. Голубое пламя вокруг конфорки притягивало взгляд, оно манило своей доступностью, но гасить пламя и открывать все конфорки было нельзя. Ей предстоял крестный путь, и она должна была его пройти до конца.

Она вернулась в комнату, постояла над диваном и дрожащим голосом попыталась спеть:

но почувствовала, что голос не слушается ее.

Страх и нетерпение подталкивали ее.

Надев тапочки, она прошла к соседке и позвонила от нее по телефону.

Деревянным безжизненным голосом она сообщила обо всем случившемся, не замечая, как расширяются глаза соседки, как она отодвигается от нее, а потом отбегает в сторону, закрывая своим телом дверь комнаты, где безмятежно спят ее дети.

Вернувшись к себе, она долго бродила по комнате, и звонок в дверь был для нее избавлением от тягостного ожидания.

— Мне был голос, — сказала она.

Вышла в коридор, увидела выставленные в ряд маленькие ободранные сандалии детей, тяжело опустилась на пол и завыла, словно только сейчас поняла, что произошло в этот рядовой, ничем не примечательный день.

В больнице, когда в зарешеченные облака заглядывала луна, она вновь слышала голоса. Три тоненьких голоса, звавших ее к себе.

Но контроль в больнице был поставлен хорошо, и она ничего не могла сделать, чтобы догнать детей и пойти с ними по широкой бесконечной дороге.

Хорошо вечером после трудового дня выпить с устатку на троих. Тем более что все складывалось как надо: была бутылка водки, закусь какая ни то и трое их было в пустом душном подвале, где парила удушающим жаром центральная теплотрасса и топчаны были уже приготовлены на ночь.

Пластмассовые стаканчики Игорь Иванович заполнял на треть — чтобы напитка подольше хватило. Водка, она всегда для беседы, кончится слишком быстро и придется лезть в тряпье на топчане, толком не поговорив. А тут и китайская лапша-доширак уже поспевала на костерке в закопченной кастрюле, и рассказать Игорю Николаевичу хотелось, что с ним произошло за день.

Трое их было в подвале.

Игорь Николаевич попал в подвал по глупости и неприспособленности к миру на поверхности. Жестокий это был мир, не для него. После смерти жены он хотел продать дом и уехать в деревню, где доживала жизнь сестра. Она тоже была одинокой, если уж коротать время до последнего дня, то лучше это делать вдвоем. Вот он и решил распродать вещи и хорошо продать квартиру. Вещи он распродал быстро, долгое время непристроенной оставалась лишь библиотека, которую Игорь Николаевич собирал всю жизнь. Не то чтобы он хотел за библиотеку много, просто народ за пятнадцать лет разучился читать, и книги были ни к чему тем, кто жил наверху. Да и то сказать, чего ж их читать, если по телевизору каждый день показывают детективы, многосерийные мыльные оперы, Петросян с Задорновым с экрана «не слазят»! А помнится, за некоторыми книгами Игорь Николаевич долго гонялся, по полгода из своей зарплаты мэнээса деньги откладывал. Теперь ему книги были ни к чему. Тут как раз магазин букинистический на проспекте Ленина открылся, Игорь Николаевич и сдал туда свою библиотеку. Все две тысячи томов, с подписными собраниями сочинений Катаева, Чехова, Бунина и великого пролетарского гуманиста Максима Горького.

А с квартирой промашка получилась. Ко времени ее продажи подросло поколение молодых хищников, которые хотели всего и по возможности сегодня. Вот на них Игорь Николаевич и нарвался. Хорошо, что в живых остался. Хотя, с другой стороны, это как посмотреть — давно его мучения могли кончиться, потому что жизнь в подвале нельзя было назвать жизнью — так, существование. И к сестре ехать было не с чем, да и ни к чему — это Игорь Николаевич понял, когда поселился в просторном подвале блочного дома по улице Коммунистической.

В соседях у него были старый рецидивист Ваня Грек, от которого отказалась даже тюрьма, и такой же, как Игорь Николаевич, бедолага — Николай Федорович Бычень, бывший военный, заработавший на локаторной станции стойкую импотенцию и по этой причине брошенный женой. Николай Федорович отчаянию не поддавался, ходил разгружать овощи на Центральный рынок, а потому к вечеру имел некоторый достаток — платили ему наличными после разгрузки, овощи понемногу давали, впрочем, на рынке можно было многое поиметь, если вести себя с понятием и не зарываться. Ваня Грек вот попросил было Николая составить ему протекцию, но, дорвавшись до рыночного изобилия, не смог совладать со своей порочной натурой, за что был бит и занесен в черные списки. Теперь он шатался по городу, приглядывая бесхозное или плохо охраняемое добро. Особого навару он с того не имел, но нет-нет, а и притаскивал в своем беззубом клюве что-то нужное в хозяйстве. Так в подвале появились радиоприемник и вентилятор «Онега» на высокой стойке, кожаная куртка для торжественных выходов, кастрюли и сковородка, которые Грек позаимствовал на какой-то даче.

Но чаще Грек сидел дома и охранял территорию. Было ему далеко за шестьдесят, но выглядел он старше. Худое вытянутое лицо его испещряли глубокие морщины. А чего вы хотите от горемыки, который половину жизни провел в лагерях да тюрьмах, а вторую половину под пристальным надзором милиции? На руках Грека синели татуировки, Игорь Николаевич даже подозревал, что они в изобилии усеивают все тело бывшего зека. Понятное дело, томился за колючей проволокой, подыхал от скуки, вот и отводил душу, украшая тело в меру сил своих и художественных устремлений. Теперь в силу старческой хлипкости Грек для серьезных дел не годился. Да и дом их надо было охранять — много развелось желающих прийти на все готовенькое и в тепло. Игорь Николаевич позаботился о том, что бы все входы в подвал были заперты на замки, в крайнем подъезде одну петлю подрезал так, что с виду казалось, что замок на месте, а спуститься в подвал можно было как два пальца об… облизать.

Сам он поначалу попытался просить милостыню в переходе на Комсомольской, только нищие его появлением остались не слишком довольны — позвали, как водится, крышу. Приехали два мордоворота поперек себя шире, вывели нахала во двор за овощным магазином и быстро, а главное, доступно объяснили, что переход существует не для каждого глупого бомжа, а для особо нуждающихся. После этих объяснений Игорь Николаевич неделю отлеживался дома и пил теплый чай из ржавого чайника, а потом нашел общий язык с жителями свалки и стал работать у них по починке бытовой техники, которая на свалку вывозилась в достаточном изобилии. Бомжи за ремонт платили хорошо, и даже коробки для упаковки техники после ремонта привозили, благо территория подвала позволяла.

Странная у Игоря Николаевича подобралась компания. Не зря же говорят, что друзей не выбирают — они приходят сами. Какой окружающий тебя мир, таковы и друзья.

— Ну, вздрогнем? — сипловато сказал Грек, поднимая перед собой серый стаканчик.

Стаканчики у всех были разные — у Грека когда-то белый, а теперь потемневший от грязи, у Игоря Николаевича зеленый, как трава, а у Николая Федоровича оранжевый, как морковка. Понятное дело, не одним днем жили, поэтому и посуда у всех была своя и даже десяток стаканчиков для гостей — чем черт не шутит!

Пряный удар по желудку Игорь Николаевич принял с настороженностью, но пронесло — язва успокоилась и не давала знать о себе, ровно ее никогда не было.

— Сегодня утром, — закусив помидором, сказал он, — свалки были, два утюга принесли, фотоаппарат и музыкальный центр «Акира» почти новый. Я полазил, делов-то на два дня.

— Надо бы утюжок один себе оставить, — озабоченно сказал Николай Федорович.

— Тебе-то он на хрена? — насмешливо кинул Грек. — Потусоваться решил?

— При чем здесь это? — недовольно поморщился Бычень. — Выглядеть надо прилично. Стиральная машина в доме тоже бы не помешала.

— Какие мы культурные, — Грек требовательно выставил перед собой стаканчик.

Выпив, он становился развязным, говорил сплошной нецензурщиной и старался побольнее задеть. Сожители это знали и старались в такие минуты не отвечать Греку — начнется со слова, а закончится потасовкой. А кому нужен скандал в доме? То-то и оно!

Выпили еще раз.

— Утюги, машины стиральные… — сказал Грек. — Жизни вы не знаете. Вас бы в зону…

— Слушай, Грек, — не выдержал бывший офицер. — Можно подумать, ты ее знаешь. Она у тебя за колючей проволокой прошла. Ты в нее со щенков…

— Зона, — сказал Грек и назидательно поднял ложку, — это выжимка жизни. Можно сказать, концентрат. Бля буду! Ты-то тоже за колючей проволокой большую часть жизни провел, в гарнизонах разных.

— Я хоть Родину охранял, — сказал Бычень. — А ты…

— А Родина меня охраняла, — перебил Грек. — Ну и скажи, кто из нас ценнее и дороже?

— Хватит, хватит, — сказал бывший младший научный сотрудник, уже угадывая, что начавшаяся словесная перепалка может легко вылиться в заурядный мордобой. — А утюг один, Федорыч, я в счет ремонта возьму. Им же дешевле обойдется.

— Ну возьми, — вздохнул Николай Федорович, ностальгически глядя на костер.

— О чем задумался, Сапог? — поинтересовался Грек. — Помню, был у нас один такой на зоне. Все смотрит, смотрит на огонь, насмотрится и подожжет чего-нибудь. Уж мы его учили-учили… Он и в колонию-то попал — дом у первой учительницы поджег. А за что, так и не сказал. А ты чего смотришь?

— Так, — Бычень даже на кликуху не обиделся, отвернулся от огня и потянулся к Игорю Николаевичу стаканчиком. — Плесни, браток, мутно что-то на душе.

— Давай, давай, не скупись, — поддержал его Грек. Выпил и помечтал: — Сейчас бы чифирку горячего, кровь бы в жилах так и забегала. Помню, когда я на «девятке» сидел, у нас такой мастер был чифирь заваривать!

— Меня сегодня гадалка на железнодорожном мосту остановила, — ни к кому не обращаясь, сообщил Игорь Николаевич. — Давай, говорит, погадаю. Не боись, говорит, бесплатно погадаю. Ну и нагадала, дом свой сменишь, говорит, на другой. Я ей говорю: какой дом, я его еще в девяносто восьмом сменил на подвал, Богу бы так жить!

— Действительно, — сказал Бычень. — Гадалка называется, ерунды наговорила, а ты догадывайся…

— Вы пейте, пейте, — потребовал Грек. — Чего у вас в стаканчиках плещется, людей напрасно манит? Есть у вас, интеллигентиков, такая жилка — людей напрасной надеждой дразнить. Сучье племя!

Он замолчал, внимательно повел ухом, ухмыльнулся и негромко сказал:

— Мыши пищат. Это к покойнику, бля буду!

Игорь Николаевич прислушался, но ничего не услышал. А Бычень только махнул рукой — чего на слова выжившего из ума дурака реагировать. Ясно ведь — чудит! Прикалывается по-своему, по-зековски, по-другому ведь не умеет.

После заявления Вани Грека настроение у всех упало, допили водку, улеглись каждый на своем топчане. Свет не гасили. Сквозь тусклое непромытое стекло светильника он и так едва пробивался. Игорь Николаевич хотел вспомнить что-то хорошее, случившееся у него в жизни, только обязательно без жены. Печально было ему вспоминать Лиду. Вроде и жизнь прожили, а бог детей не дал. Через это, наверно, и случились с ним все беды. Были бы дети…

Ваня Грек на своем топчане вдруг захрипел, забился, словно ему сон страшный приснился. Бычень ровно не спал — наклонился над бывшим зеком, круглое лицо его сразу стало строгим и сосредоточенным. Встревоженный Игорь Николаевич поспешил к нему.

— Ты водку где покупал? — тихо спросил Бычень. — В магазине?

— Откуда? — в тон ему отозвался Игорь Николаевич. — У Мурата брал из квартиры.

— Кажись, кончается, — сказал Бычень. — Что это? Неужели отравление?

— Не похоже, — Игорь Николаевич вгляделся в морщинистое лицо старого рецидивиста. — Если бы отравился, рвало бы, пена изо рта б пошла. А тут… Похоже, сердце прихватило.

Ваня Грек вдруг шевельнул рукой, судорожно вздохнул.

— Мыши, — еле слышно сказал он и затих, словно потратил на эти слова последние силы. На лице его загуляла безразличная, насмешливая к смерти и окружающим улыбка, небритые щеки начали стремительно темнеть, и в краешках губ появилась белая пена.

— Отмучился, — сказал Бычень, сунулся к своему топчану, достал шапку надел ее и тут же, словно спохватившись, снял.

Остаток ночи они не спали.

Из картонных коробов для бытовой техники соорудили покойнику гроб, для надежности перетянули картон веревками и отнесли мертвеца в дальний угол подвала. Затем, не сговариваясь, принялись копать подвальный песок, песок слежался и поддавался с трудом, но к утру яма была достаточно глубока, чтобы принять завернутое в картон тело. Земля принимает все, ей просто некуда деваться.

— Ну вот, — сказал Бычень, вытирая седую голову, мокрую от пота. — Отмаялся раб божий!

— Бугорок бы надо небольшой, — прикинул Игорь Николаевич. — Просядет ведь земля.

— Какая разница, — отозвался Бычень. — Подвал. Кому здесь приглядываться?

— Не по-людски все, — Игорь Николаевич вздохнул, глядя на прямоугольник влажного песка. — На кладбище бы надо…

Бычень потянул его к топчанам.

— Тут у него персональная могилка, — сказал он. — А там бы свалили в общую кучу.

Они посидели немного, глядя, как в узком, похожем на амбразуру окошке разгорается бледная заря. Бычень неожиданно хмыкнул:

— Слышь, Николаич, а цыганка тебе правильно нагадала. Жить здесь больше нельзя. У тебя выпить есть? Помянуть надо раба божьего Ивана… как его фамилия?

— Не помню, — неожиданно обнаружил Игорь Николаевич. — Грек и Грек.

— Ну ладно, — согласился Бычень. — Пойдем к Мурату, возьмем пузырек, деньги у меня еще остались. Помянем раба божьего Ивана Грека. А потом пойдем новую хату искать.

Одевшись, они вылезли из подъезда. Было еще рано, бледная заря за Волгой еще только обозначила светлую полоску надвигающегося дня. Моросил мелкий дождь, словно кто-то на небесах оплакивал случайную и неудачливую жизнь Вани Грека. Было тихо, так тихо, что слышался робкий шелест дождя, падающего с отсыревших небес. Две человеческие тени скользнули по пока еще свободному от людей двору и канули в сыром тумане, две человеческие надежды, которым только еще предстоял последний путь и которые некому будет оплакать.

Надежда — это тоненькая нить, которая соединяет нас с сегодняшним днем.

На душе у Владимира Барыкина было пусто, все выгорело, и осталась черная плешь, которой уже все равно — взойдет на ней трава или нет.

Он посидел немного, слушая печальную рок-балладу, исполняемую группой «Метафоры». Мир был далеко от него, он уже не принадлежал этому миру, как не принадлежит небу его почти постоянная и неотъемлемая часть — облака.

Жизнь не удалась, и в этом надо было признаться самому себе. Если жизнь не удается, то ответ всегда держишь перед самим собой. Другим до этого нет дела.

выводил певец.

Барыкин вышел на балкон, закурил сигарету.

Ему было двадцать шесть лет, и он в этой жизни был поэтом. Неудачливым поэтом.

Впрочем, любая поэзия бессмысленна — она касается только тебя самого. Только тебя самого.

Да черт с ней, с поэзией! Если говорить откровенно, то жизнь вообще не удалась. Барыкин был ненужным жильцом на планете Земля, тем лишним человеком, про которого продолбила ему в детстве плешь очкастая и осадистая, как купчиха из пьес Островского, учительница литературы. Печорин, блин, сегодняшнего дня.

Земля казалась близкой. Прыгать с балкона казалось глупым и бессмысленным. Все равно останешься в живых, тебя увезет завывающая «скорая помощь», и хорошо если ты встанешь на ноги, гораздо печальнее, если ты на всю жизнь останешься неподвижным калекой. Тогда ты будешь зависеть от других и не сможешь повторить попытку.

Жизнь оказалась бессмысленной.

В ней было бессмысленно все — от рождения до последнего шага, к которому Барыкин был готов.

пел певец.

Барыкин бросил окурок вниз и смотрел, как он, планируя на ветру, медленно уплывает к земле.

На скамейке двое парней пили водку. Они сидели, оседлав скамейку, и между ними поблескивала бутылка и белели пластиковые стаканчики.

Надежда — это тоненькая нить, соединяющая нас с сегодняшним днем.

Владимир вернулся в комнату, выключил магнитофон, собрался с духом, потом взял с тарелки приготовленный шприц и привычно, хотя и с некоторым трудом, нашел вену на левой руке. Поршень медленно погнал сладкую отраву в кровь, кровь жадно принимала эту отраву, еще не зная, что ее больше чем обычно. Намного больше.

Владимир бросил шприц на стол, шприц покатился, оставляя за собой дорожку капелек.

Чуть ниже предплечья саднило.

А Барыкин почувствовал спокойствие, он улыбнулся надвигающемуся небытию, он радовался ему, как радуется ребенок купленной родителями игрушке. Ему было хорошо, и это было главным.

Он закрыл глаза и начал медленно подниматься над землей. Он поднимался все выше и выше, раздвигая руками облака, пока сквозь тонкую пелену воздуха не стали проступать звезды. Звезд было много, они свивались в драгоценные спирали, искрились, подмигивали, гасли и вспыхивали вновь, они толпились, разглядывая поднимающегося к ним Барыкина.

«Жизнь — дерьмо», — подумал Барыкин.

И посмотрел вниз.

Под ним, медленно скрипя на своей расшатанной за тысячелетия оси, вращалась Земля. Она была похожа на круглый мяч, сшитый из разноцветных неровных по размерам кусков кожи. Земля была в голубых венах рек и синих кляксах озер, ее горы бугристо выступали над поверхностью «мяса», а в ложбинах между ними нежно зеленели леса, желтели пустыни и бело светились «тела» крупных городов.

Барыкин помахал остающимся рукой и почувствовал себя на перроне аэровокзала. Сколько раз он улетал на время, на этот раз он улетал навсегда.

неслышно пел певец.

Когда его нашли, Барыкин лежал на старом продавленном диване и, насмешливо улыбаясь, смотрел в потолок. Ему было хорошо, как никогда не бывает живому человеку.

После осмотра санитары вынесли его из квартиры. Один из санитаров клялся и божился, что слышал в это время странную песенку — наверное, у соседей работал телевизор или магнитофон.

под тихие аккорды выводил певец.

Жизнь — дерьмо, потому что, взрослея, дерьмом становимся мы сами. Рождаясь, мы кометами врываемся в мир, обещая ему счастье и беспокойство, уходя, оставляем тоску одиночества, груз сброшенных с себя проблем, высыхающую дорожку маслянистых капель на столе, никому не нужные стихи в глубинах этого стола и оборванную нитку, которая соединяла нас с сегодняшним днем.

Водка, конечно, была, но ее пили так, в силу привычки — раз уж собрались теплой компанией, как же без пяти капель на каждый зубок?

— Преподаватель по немецкому — такая сука, — пожаловался Вовчик. — Третий раз к ней хожу. Нет, ну ты глянь, какая мымра! Назови цену, тебе отбашляют. И тебе нормально, и бедному студенту хорошо!

— А у нас все путем, — сказал Сашка, разливая водку по пластиковым стаканчикам. — Идешь на экзамен, суешь двадцать баксов в зачетку и можешь вообще молчать, все равно госоценка тебе обеспечена.

— Ты че! — Вовчик по праву хозяина комнаты сделал глоток, поморщился, запил соком. — Она у нас правильная. Вам, говорит, в жизнь вступать, вы, говорит, к ней должны подготовленными подойти. Настоящими специалистами! А на хрен художнику-дизайнеру немецкий язык? Я бы понял, если английский!

— У Зотика с третьего курса гепатит обнаружили, — сказал до того молчавший Зема. — Он вроде кровь пошел сдавать, а его завернули.

— Кровь-то на фига? — удивился Вовчик.

— Денег на дозу не было, — объяснил Зема.

— Так это ему на набережную надо было идти, — хмыкнул Сашка. — Там девочки с цепочками и сережками гуляют. Или хату какую-нибудь подломить. Ну, будем!

Выпили, серьезно уставились друг на друга.

— Ну, — Вовчик повернулся к Сашке. — Принес?

Тот молча положил на блюдечко несколько полиэтиленовых пакетиков.

— Новая дурь, — сказал он. — Мне все про нее объяснили. Пацаны уже пробовали. Ложку давай. И таблетку сухого спирта неси!

— На фига? — Вовчик возбужденно зашевелился. — У меня на кухне все оборудовано.

Если ты все делаешь не первый раз, если умеешь, то дозу приготовить несложно. Сложнее поймать вену, чтобы темный сладкий раствор вошел в кровь и сделал окружающую действительность безмятежно-счастливой. И не надо на одноразовых шприцах экономить. А то будет у тебя, как у Зотика. С гепатитом, говорят, жить можно — вылечиться нельзя.

Вернулись в комнату, сели на диван. Пить не хотелось. Блажь пошла, вообще ничего не хотелось делать. Неизъяснимая легкость пришла в их тела. Стало тепло. Двигаться не хотелось, они наслаждались покоем, внезапно пришедшим чувством безопасности и уверенности в себе.

С кухни остро несло ацетоном.

— Слышь, братаны, — со счастливой улыбкой сказал Сашка. — Тут один появился, какой-то «Зеленый дракон» толкает. Говорят, забойная штучка!

— Амитал, — авторитетно сказал Зема. Кому как не будущему химику знать настоящие названия!

— Ами… — сказал Сашка и засмеялся.

Его поддержали.

— Расту, — сказал Сашка. — Расту!

— Ты не растешь, — объективно отметил Вовчик. — Ты пухнешь!

И в самом деле, Сашка медленно круглел, словно его что-то распирало изнутри, лицо стало пухлым, руки превратились в подобие длинных воздушных шариков, наполненных газом, Сашку начало приподнимать над диваном, и к его ноге привязали веревочку — чтобы не улетел. Но Сашка и не собирался улетать, он собирался пухнуть дальше. Он болтался на веревочке, ухмыляясь круглым щекастым лицом, и весь был похож на воздушный шарик, который смеха ради обрядили в джинсы и батник.

— Расту! — счастливо сказал Сашка и лопнул, оставив после себя какие-то ошметки.

Вовчик и Зема посидели немного.

— Нехорошо получилось, — сказал Зема. — Сашка пропал. Сидел, сидел. И пропал. Вовчик, ты не знаешь, куда он пошел?

— Откуда? — возразил Вовчик. — У него свой путь, а у меня — свой. Путь самурая.

— Надо его поискать, — озабоченно сказал Зема и заглянул под диван, выкатывая оттуда пыльный шприц. — Здесь его нет… А на балконе?

На балконе Сашки тоже не было. Зато там были небо и звезды. Луна висела рядом, ее можно было потрогать рукой — все-таки квартира была на шестнадцатом этаже.

Играл магнитофон.

пел певец.

Зема сел на перила и повернулся к Вовчику.

— Как-то нехорошо получилось, — озабоченно сказал он. — Сашку надо найти. Он адрес знает того мужика, который этим самым «чертом» торгует!

— Амиталом, — с чувством превосходства поправил Вовчик.

— Так я полетел? — Зема взмахнул руками и исчез в темноте.

Вовчик посидел немного, без особого интереса выпил водки. Друзья называется! Укололись — и по своим делам. Вовчик в таких ситуациях любил пообщаться, пофилософствовать, и одиночество ему было совсем не в масть. Он выпил еще, встал и выдвинул из угла мольберт на подставке. Он рисовал картину, она называлась «Визит портрета Дориана Грея в Третьяковскую галерею». Некоторое время он любовно рассматривал ее, потом понял, что в картине чего-то не хватает. Он сел за опустевший столик, задумчиво разглядывая свою работу. На картине не хватало красных тонов. Теперь он понимал это отчетливо.

Красная краска у него закончилась, но это было легко исправить.

Вовчик выпил еще, потом встал, прошел на кухню и порылся в столе. Нож был на месте.

— Как повяжешь галстук, береги его, — декламировал Вовчик, усаживаясь на край ванной. — Он ведь с нашим знаменем цвета одного…

Славка ее бросил.

Он не подходил к телефону и не звонил сам, а когда Женя увидела его на улице идущим навстречу, Славка вдруг повернулся и пошел прочь. Она догнала, но он был словно чужой.

— Чего тебе? — сказал он. — Отвали, я занят!

Она осталась одна и долго ревела в беседке, где они целовались вечерами, и все не могла понять, как это может — вчера любил, а сегодня смотреть и разговаривать не хочет.

Мир был мертв.

Она написала Славке записку и передала ее через подругу. Подруга сказала, что записку он прочитал, но ничего не ответил. Ухмыльнулся и пошел прочь, даже подруге ничего не стал объяснять.

Несколько дней она безуспешно ждала Славку у его подъезда, а в воскресенье вдруг отчетливо поняла, что все кончено и ничего больше не будет. Она никогда не увидит Славку, не услышит его ласковых слов, и его нежные руки никогда больше не коснутся ее тела.

Жене исполнилось четырнадцать лет, и она была уверена, что настоящая любовь приходит один раз в жизни, а все остальное не в счет.

Несколько дней она просидела дома. Шли летние каникулы, и мать не волновалась из-за того, что дочка сидит дома. Мало ли чего приключается с девочками, у которых наступил переходный возраст. У дочери-то и месячные в первый раз случились полгода назад.

Женька сидела дома и крутила кассеты Дианы Гурцкой. Ей всегда было жалко эту красивую слепую девочку, которая пела о любви, зная, что никогда не увидит любимого. Теперь под песни Дианы Женька жалела себя.

В хмурое утро вторника она полезла на полку, достала таблетки, смешала их на столе в разноцветную горку и принялась пить, запивая каждую таблетку водой. Может, она выпила слишком много воды, может, таблетки оказались несовместимыми, но у нее ничего не получилось. Через два часа ее вырвало, а потом полоскало так, что она, бледная, растрепанная, несчастная, сидела, обняв унитаз, и выдавливала в него розово-желтую тягучую слюну.

Мир не хотел ее отпускать.

Земфира пела:

Женька обнимала унитаз и тоскливо думала о том, как было бы здорово, если бы у Славки был СПИД. Он бы болел, а она трогательно, как в кинофильме «Принцесса», ухаживала за ним, и они ходили бы по пустынному песчаному пляжу у реки, по зеленому лесу с потерянными родниками. Она бы сделала каждый его день счастливым и радостным, она бы заставила его забыть про болезнь! Теперь она думала о нем с нежной ненавистью. Придет день, казалось ей, и он поймет, кого потерял со своим уходом. Придет такой день! Придет!

Она вытерла сопли, вымыла и высушила волосы, подкрасила глаза, сделала маникюр, превратив ногти в серебряные коготки, посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась. Такой она себе нравилась.

— Лилька! — сказала она в трубку. — Ты дома? Выходи, погуляем! Где? А в парке, на нашей скамейке!

На улице было прохладно.

Она прокатилась на скрипучей дворовой карусели со сломанными сиденьями, покачалась на жалобно пищащих качелях и вышла со двора.

Ничего, ничего, придет день, и ты, Славочка, обо всем пожалеешь!

Она почти напевала это и пришла в себя на верхней площадке шестнадцатиэтажки, там, где человека от неба отделяла лишь низкая чугунная ограда, как в детском саду. Ограда для лилипутов. Для замка, в котором живет белокурая принцесса лилипутов.

Она смотрела вниз на крошечных людей.

Придет такой день…

До нее не сразу дошло, что этот день уже пришел.

Юность — это время, когда не верится в смерть. Юность — это время, когда не дают спать обиды.

Земфира пела:

Некоторое время Женька стояла, привыкая к мысли. Мысль была простая, и до барьера, отделявшего небо от Жени, было всего несколько шагов. «И, значит, мы умрем…» — бездумно и почти весело пропела она.

Уже ощутив под ногами пустоту, она вдруг поняла, что барьер отделял не от неба. Он отделял людей от земли. И одна мысль тревожила ее: вот она упадет, а юбка задерется, будут видны трусики, и это будет некрасиво, будет очень стыдно, если их увидят посторонние люди.

Они исследовали черный ящик с разбившегося самолета. Погибли все, в живых никого не могло остаться. Чудес, как известно, не бывает, а самолет падал с десяти тысяч метров, сверкая на солнце и теряя нужные для полета детали.

Сейчас они исследовали черный ящик, пытаясь понять причины катастрофы.

«Мы в своем эшелоне, — сказал пилот. — Высота десять-двести. Наумыч, включи автопилот».

Слышно было, как потрескивает магнитофонная пленка.

«Через час будем в Минводах», — сказал второй пилот.

«Лучше бы в Париже», — помечтал первый.

— Ничего особенного, — осторожно заметил один из прослушивающих пленку. — Обычный треп воздушных извозчиков.

— Сейчас, — сказал Устюгов. — Сейчас! Секундочку…

«Саша, — сказал первый пилот. — Скажи Ларисе, пусть принесет кофе».

Послышалось невнятное восклицание.

«Наумыч, — удивленно сказал первый пилот. — Тебе не кажется, что мы стали легче?»

«Ерунда, — авторитетно отозвался второй пилот. — Что мы — пассажиров потеряли, что ли?»

Устюгов представлял себе сейчас обоих пилотов: бородатый и уверенный в себе Нехотин разговаривал с ветераном гражданской авиации Иваном Наумовичем Белкиным. На пленке оба были еще живы, им предстояло жить и разговаривать друг с другом, пока пленка будет храниться в архивах ГВФ, и умереть, когда пленка в числе ненужных и необязательных в хранении предметов не будет уничтожена в печах завода минваты, где всегда жгут самое ненужное.

«Не может быть, — сказал Нехотин. — Наумыч, посмотри!»

«Ерунда какая-то, — после недолгой паузы сказал Белкин. — Не могли мы за такое время набрать еще двенадцать тысяч. Альтиметр шалит. У нас ведь обычная гражданская лайба, а не истребитель-перехватчик. Мы по паспорту не можем идти на такой высоте!»

«Я знаю, — перебил Нехотин. — Будь это так, у нас уже пассажиры все загнулись. Запроси аэропорт, пусть нас проверят».

«А это что? — удивленно спросил Белкин. — Миша, ты посмотри! Что это?»

«Красиво, — странным голосом сказал первый пилот. — Ты только посмотри, как они переливаются! А длинные какие! Интересно, что это?»

«Больше всего это похоже на живые существа, — голос Белкина был напряженным, словно у человека, который вглядывается во что-то, и лишние разговоры его от этого отвлекают. — Ты смотри, что делают! Мишка! Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?»

— О чем это они? — спросил кто-то из сидящих в комнате.

— Минуточку, — сказал Устюгов. — Подождите с вопросами!

«Ох, зацепят они нас, — сказал Белкин напряженным голосом. — Ты гляди, как резвятся! Сколько до них? Километров пять?»

«Наумыч, ты бы сходил, глянул, что там с пассажирами? — сказал Нехотин. — А я за штурвалом посижу. Компьютер их не видит».

После долгой и томительной паузы послышался мрачный голос второго пилота:

«Плохо дело, Миша. Это я к тому, что нам лучше не садиться. Если сядем, так надолго».

«Что там?» — спросил Нехотин.

«Холодильник, — сказал второй пилот. — Все в инее и не моргают».

«И Лариска?» — напряженно поинтересовался первый пилот.

«Все».

«Как же так? — голос первого пилота казался озадаченным. — Как же так?»

— Черт! — сказал один из членов комиссии и не сдержался — прошелся по чьей-то матушке.

«Играют, — пробормотал на пленке Нехотин. — Что делать будем, Наумыч?»

«Лететь, — коротко сказал второй пилот. — Куда нам ближе? Может, Ростов запросим?»

«А я знаю, кто это, — вдруг сказал Нехотин. — Воздушные элементали это, Наумыч. Я про них читал. Есть элементали земли, есть огня и воды. А это — воздуха. Забыл, как они называются».

«Сейчас они нас отэлементалят, — мрачно предсказал Белкин. — Быстрые, суки! Снижайся! Снижайся, Миша!»

«Мы только по прямой можем, — горько сказал Нехотин. — Рули высоты накрылись. Это, Наумыч, называется — не повезло».

«Закрой глаза, — слышно было, как Белкин хрипло дышит. — Это не страшно, Миша. Это быстро».

Некоторое время пленка перематывалась без звука, слышно было, как она шуршит на шпеньках магнитофона. Никто не решался нарушить молчание.

«Какие у нее глаза, — вдруг ожила пленка. — Ты заметил?»

«Детские», — сказал Нехотин.

«Нашла себе игрушку, — слышно было, как Белкин возится в кресле. — А дети игрушки не берегут, они их быстро ломают!»

«Она нас держит», — сказал Нехотин.

«Что, будем прощаться?» — спокойным голосом поинтересовался второй пилот.

И сразу же за его словами послышался треск. Все завороженно смотрели на замолкшую ленту.

— Все, — буднично подвел итог Устюгов. — Дальше ничего нет.

— Да-а, — сказал председатель комиссии. — И что нам с этим делать? Принять за основу? Уволят нас всех, к чертовой матери уволят. И еще на лечение направят. Ну-с, господа альбатросы, какие будут предложения?

Члены комиссии подавленно молчали.

Истина открывалась перед ними, только вот уж очень эта истина была неудобна любому из них, трудно человеку поверить в чудеса, если они происходили где-то в стороне от него и дошли к нему в виде отголосков, которыми нельзя пренебречь и которые нельзя, ну никак нельзя принимать во внимание.

— Твое мнение, Борис Антонович? — спросил председатель.

Старейший работник летно-эксплуатационного отдела ГВФ Борис Антонович Лукавый закашлялся, некоторое время бесцельно перебирал бумаги, лежащие перед ним, потом схватил одну из них и близоруко уставился в нее.

— Легче уж все объяснить ошибками пилотирования, — сказал он сдавленно. — Зачем гусей дразнить? Ведь все равно никто не поверит.

И все вокруг согласно загалдели, соглашаясь с Лукавым. Ошибки в пилотировании — чего же проще? И пусть истина будет где-то рядом, кому она нужна эта истина — мертвым любое заключение уже не в силах помочь, а живым и ложь будет истиной, если она во благо.

— Сильфиды, — сказал Устюгов.

— Что? — не понял председатель комиссии.

— Да так. Вспомнил к слову. Сильфиды они назывались, эти элементали воздуха.

Некоторое время председатель, не моргая, смотрел ему в глаза.

— Не пори ерунды, — наконец тихо сказал он. — Всем нам надо в одну дуду дуть. Понимаешь?

Когда Устюгов вышел из здания, весеннее небо было безоблачным. Он долго стоял в сквере, вглядываясь в его бездонную синеву. На секунду ему даже показалось… Но нет, это могло быть только игрой воображения. Игрой воображения. Не более того.

Небольшой конвейер, по которому движутся чугунные бруски. Каждый надо взять в руки и положить обратно. Тридцать два бруска до обеда. Это норма. Ближе к полудню открывается окошечко, виден напряженный и злой взгляд и звучит команда:

— Руки к стене, надеть наручники!

После этого тебя начинают кормить. Кормят осторожно, боясь даже случайно прикоснуться к тебе. Такое уже случалось. Охранники видели, к чему может привести беспечность, теперь они осторожны вдвойне.

После обеда ты вновь перебираешь тяжелые бруски, медленно ползущие по бесконечному конвейеру. Тридцать два бруска — норма после обеда. Итого за день шестьдесят четыре бруска.

Вновь следует команда:

— Руки к стене! Надеть наручники!

И снова кормление. Кормят хорошо, не на убой, но и чтобы не терялись силы. Кажется, кто-то сделал тюремщикам расчеты по калориям.

Потом ты остаешься один.

До утра ты предоставлен себе самому. Можешь лежать и думать о своем проклятом прошлом и безрадостном будущем. Потому что до смерти тебя ожидает одно: перебирать чугунные болванки и три раза в день застывать у тюремной стены в позе Христа. И все это твой проклятый дар. Только тюремщики напрасно думают, что это будет продолжаться долго. Это будет продолжаться до смерти. До твоей смерти. Ведь главное не в руках, глупые тюремщики не понимают этого, главное — в твоей голове…

— Хана, пацаны! Не уследили!

— Ни фига себе картиночка!

— Слышь, Гнедой, а чего он желтый?

— Он не желтый, а золотой. Дар у мужика был такой: к чему ни притронется, все в золото превращается. Потому и кормили его в наручниках. Две недели назад он одного кореша коснулся — семьдесят два кило червонного золота. Понял? А теперь он себя коснулся. Жизнь самоубийством кончил.

— А почему он раньше в золото не превращался? Ну, когда мылся, в сортир ходил? Ведь ему каждый день приходилось себя касаться?

— Откуда я знаю? Ты меня с каким-то профессором спутал. Тогда не превращался, а теперь превратился. Наверное, все от желания зависело. Отвянь!

— Ты, Гнедой, меньше базарь. Говорливым языки отрезают. Возьми сотик и брякни шефу: чугун больше не нужен. Пусть заберут последние шестьдесят килограммов.

Мальчишки чаще всего неосторожны.

Играя, они не думают о последствиях.

Вот и на этот раз четверо пацанов из Жилгородка играли в карьере в странную игру — выкапывали норы в песке и забирались в эти норы, словно нахождение в тесном ненадежном убежище давало им какое-то удовлетворение. Десятки раз все проходило благополучно, но то ли вода пески подточила, то ли тонны песка стали ненадежны, только склон вдруг обрушился, пополз толстыми желтыми струями, и мальчишек засыпало.

Случайный прохожий вызвал милицию, чуть позже приехали родители, которых вызвал уцелевший подросток — он или не успел, или не захотел залезать в грязную нору — неважно, факт, что он остался в живых.

Их откапывали до трех часов ночи.

Все еще надеялись на чудо. Безумные родители пытались разбросать песок изодранными руками.

И все это время над яром всполошенно летали и кричали три белые птицы. Их крик был похож на плач.

Разумеется, чуда не произошло — мальчишки уже задохнулись. Лица у них были бледные и спокойные, глаза закрыты, а на губах тонкой корочкой высыхали песчинки.

Когда их откопали, неведомые белые птицы сделали несколько кругов, крикнули в последний раз и улетели в высоту, полную звезд и печали.

Иногда, вспоминая эту историю, я думаю о том, кто это был — ангелы-хранители, не уследившие за подопечными и старающиеся как-то загладить свою вину, или души подростков, которые прощались с родными и просили простить их беспечность, которая разлилась в карьере бесконечным морем печали и слез?

Эта история началась утром, когда банкир Ходов проснулся, долго фыркал под душем, потом побрился и сел за стол, чтобы съесть яичницу и выпить стакан живого йогурта. Ходову недавно исполнилось пятьдесят, он достиг того возраста, когда мужчина становится похожим на круглопузого волосатого паучка, а Ходов дорожил вниманием женщин и потому очень следил за своей внешностью.

Телохранители уже ждали его, о чем дали знать условными звонками в дверь.

К тому времени случилось много разных кредитных историй, которые кого-то сделали нищими, а Ходова, наоборот, обогатили. Приходилось беречься, ведь психов на свете хватает, да и трудно сообразить, как поведет себя в той или иной ситуации пострадавший человек.

Ходов вышел из подъезда и нетерпеливо притоптывал ногой, ожидая, когда подъедет служебная машина. Но вместо машины подкатил желтый мотоцикл, на котором сидели двое подростков в черных шапочках. Ходов только и успел увидеть внимательные цепкие глаза пассажира мотоцикла, который разрядил в него и телохранителей обойму из китайского ТТ. Бросив пистолет рядом с трупом, пассажир ткнул сидящего за рулем товарища в тощее плечо, и мотоцикл умчался навстречу деньгам и счастью. Понятия счастья у каждого разные, одному, чтобы воплотить свои желания в жизнь, нужны миллионы, а другому хватит несчастных пяти тысяч баксов и двух десятков «чеков» с коричневой дурью.

Они промчались через город, задрав шапочки на лоб, остановились у моста через реку, и пассажир отправился к воде. Там он завернул в шапочки камень потяжелее, размахнулся и швырнул сверток в воду, с бледной улыбкой на тонких губах наблюдая, как расходятся по воде качающиеся круги.

Потом он поднялся наверх, радостно и победительно хлопнулся ладошкой о ладошку мотоциклиста, и они стали ждать, когда появится заказчик и привезет им деньги. Они не разговаривали, поэтому ожидание казалось им томительно долгим.

На мост выехал старенький «жигуленок», из него вылез и стал спускаться к заросшему камышами и все-таки обрывистому берегу невысокий человек с палкой в руках. Человека этого легко можно было принять за пенсионера, если бы он не был убийцей.

Он остановился, бросил к ногам подростков полиэтиленовый пакет. Заглянув в него, подростки увидели пачку долларов и отдельно пакет, аккуратно завернутый в белую бумагу. Лица молодых убийц озарились счастливой улыбкой, но ничего большего мотоциклисты уже не успели — раздалось два сухих щелчка, словно приехавший старик ломал сухую палку на неровные части, и мотоциклисты медленно опустились на траву, продолжая сиять радостным оскалом молодых и еще нетронутых кариесом зубов.

Старик подошел ближе, ногой столкнул тела в воду, отправил в темный омут мотоцикл, концом палки ловко поддел пакет и пошел наверх, думая о том, что это все-таки здорово — умереть с совершенно здоровыми зубами. Самому ему ежегодно приходилось часами сидеть у дантиста, который что-то клеил, точил и подгонял, и все равно, несмотря на его усилия, приходилось беречься, а на ночь прятать неестественно розовые челюсти с искусственными зубами в стакан с водой.

А еще у него был рак, неизлечимая болезнь, которая делала все задуманные им убийства бессмысленными. Но его нагло и бессовестно обманули, а старик, которого звали Иваном Алексеевичем Ферапонотовым, не любил оставаться в дураках. И еще он был осторожным, а потому никогда не оставлял в живых тех, кто мог свидетельствовать против него.

Уже в машине он вспомнил, что ему следует позвонить. Иван Алексеевич достал сотовый телефон и, не прерывая движения, ткнул в нужный номер негнущимся пальцем. Все-таки это было великим достижением цивилизации, сотовые телефоны изменили мир, они сделали его более удобным для проживания человека.

— Да, — сказал он. — Еду. Уже еду. Молоко для внучки? Конечно купил!

Он прибавил газ, потому что дома его уже ждали. Но жизнь — это цепь невероятных случайностей, их невозможно предусмотреть. Если бы мы могли предусмотреть все неожиданности, которые могут нам встретиться на жизненном пути, мы имели бы большее сходство с богами, нежели с людьми. На седьмом километре шоссе Воронеж-Царицын в него врезался пьяный водитель самосвала, который вез навоз знакомому в село Большая Ивановка. Скорость была большая, и наказывать никого не пришлось — живых не осталось.

Еще через двадцать три года от инфаркта умер оперуполномоченный уголовного розыска, который сумел связать в единое целое три городских трупа, — двух подростков, найденных в реке, и попавшего под самосвал пенсионера. Вот только раскрыть все эти убийства он так и не смог за отсутствием свидетелей и доказательств.

С его смертью в живых не осталось никого из этой печальной истории, которая фантастична так странно сложившимися обстоятельствами и вместе с тем естественна для нашего сумасшедшего времени, в котором хватает ежедневных трагедий и недостает ежесекундных сбывающихся надежд.

В балке текла бойкая река Царица, которую в соответствии с революционными традициями после семнадцатого года нарекли Пионеркой. Прошло время. Река превратилась в ручей, а балка заросла деревьями, которые образовали здесь настоящую чащу.

В роще пели соловьи.

Они прилетали сюда каждый год и состязались в своем необыкновенном мастерстве, роща была заполнена их песнями, которым вторили цикады и кузнечики, что жили в траве. У каждого живущего — свой лес. Соловьи прилетали сюда.

Поэтому роща так и называлась — Соловьиная.

Здесь на звонком с прищелкиваниями языке соловьи изъяснялись в любви своим соловьихам. Они пели каждую ночь, у каждого соловья была своя песня, она не походила на песни всех остальных, как не походит ночь на все бывшие до нее, мелодии не повторялись, как не повторяется путь ручейков, из которых слагается речка.

Нескончаемые мелодии в летние ночи казались вечными, из них состоял мир, живший среди деревьев. Прозрачная речка, извивающаяся среди деревьев и камней, впитывала эти песни и несла их дальше — до далекого города, полного неоновых огней и людских разногласий.

И вдруг соловьи замолкли.

В роще перестало звучать пение, она стала мрачной и печальной, как все рощи, которым судьба дала жизнь в степных балках, куда не залетают ветры и не скатываются с небес звезды.

Соловьи молчали.

Компании, забирающиеся сюда, чтобы выпить вдали от людского глаза и беспокойного милицейского внимания, вслушивались в шуршащее бормотание листьев, но прислушивались зря — мир рощи стал таким же обыденным, как весь остальной мир, похудевшая с возрастом речка с печальным звоном перекатывала через камни пустые бутылки, повизгивали с надрывом надломленные ветви вязов и тополей, и краснели ягоды смородины в зарослях, окружавших поляну. Вроде бы все было, как всегда. За исключением того, что соловьи перестали петь.

Так продолжалось до хмурого ненастного дня, когда в рощу приехали люди. Их было около десятка, и они были заняты странным делом — начали рыть землю там, где указал один из приехавших — хмурый блондин в спортивном костюме с блестящими наручниками на руках.

Из ямы достали тела, испачканные глиной и тронутые дыханием земли, — девушка и парень, которые, наверное, были красивыми при жизни, а сейчас напоминали два комка глины, из которой слепил первых людей Бог.

— А машину мы утопили в Волге, — сказал блондин.

У него были сухие глаза с расширенными зрачками и кривая улыбка человека, которому уже все равно.

Потом люди уехали, собравшиеся на деревьях воробьи с ужасом рассматривали свежую яму, из которой пахло горем и нечеловеческой болью.

Рядом с ямой блестела дешевая брошка, из числа той бижутерии, которой так знаменита Европа. Те, кто откапывал чужую смерть, второпях позабыли ее здесь. Она блестела в редких лучах солнца, посверкивала, манила, пока не соблазнила нахальную сороку, которая долго топталась на суку, потом решилась, спланировала вниз, ухватила брошь крепким клювом и унесла ее в далекое гнездо, в котором уже подрастали птенцы. Птенцы скучали, они еще не умели летать, им требовались какие-то развлечения, которых так не хватает в лесу.

В ночь после случившегося в роще вновь запели соловьи.

И все сразу прояснилось — даже на птичьем языке невозможно объясняться в любви там, где живут злодейство и смерть.

Соловьи не поют на кладбище, их песни предназначены живым и только живым. Мертвых оплакивают другие. Для того чтобы оплакивать мертвых, не нужно красивого голоса. Для того чтобы оплакивать мертвых, не нужно красивых песен.

Смерть — особенно если она пришла не в свой срок — это боль, которую можно выразить только траурной тишиной.

Если ты стесняешься заплакать, достаточно просто промолчать.

Дед со своими ветеранами праздновал День Победы.

Это у них было традицией. Сколько Сашка помнил себя, старики собирались ближе к обеду, выпивали по стопке и вели бесконечные разговоры, вспоминая далекое прошлое, такое далекое, что Сашке оно казалось чем-то нереальным.

Вот и сегодня, когда он вернулся домой, старики сидели в горнице за столом, духан спиртовый стоял, жареным мясом пахло, и гомон стоял, словно не шесть стариков за столом сидело, а человек сорок, как на поминках или свадьбе.

— Здорово, старики, — солидно сказал Сашка и попытался пройти в свою комнату, но старики его задержали.

— Здоров у тебя внучек, Игнат, — сказал дед Болотов, который в войну то ли взводом командовал, в котором дед воевал, то ли ротой, Сашка этого уже точно не помнил. — Красавец вымахал, хоть сегодня на правый фланг!

— Они сейчас служить в армии не очень-то хотят, — старческим тенорком пропел дед Максим, который, по словам деда, прошел с ним всю войну. — Им бы пивко попивать да девок щупать.

Сашка вспыхнул.

— Ладно, — остановил его Болотов. — Не приставай к пацану. Сашка, выпьешь с нами?

И, прежде чем дед Степан остановил его, поднес парню граненую стопку.

Сашка принял стопку, в нем еще психовало самолюбие, уязвленное словами деда Максима, не давая нормально соображать.

— Ладно, — сказал он, поднимая стопку. — За победу великой Германии!

И залпом опрокинул стопку в рот.

За столом замолчали. Тишина была напряженной, вымученной, как всегда бывает, когда кто-то что-то сделает или скажет не так.

— А что, — спросил Сашка, продышавшись. — Победители так не живут. Вон они, побежденные, баварское пивко хлещут, окорока жрут да на «меринах» катаются…

За столом молчали.

— Ладно, сучки старые, празднуйте свою победу!

Этими словами Сашка пытался перевести все в шутку, но получилось только хуже — старики, пряча друг от друга глаза, стали собираться, и вскоре дед Степан остался за столом один.

Сашка прошел в свою комнату, нашел три сотни, приготовленные на сегодняшний вечер. Верка ждала на улице и надо было спешить.

— Ладно, дед, не обижайся, — небрежно сказал он, вновь появляясь в горнице. — Но ведь так получилось: побежденные живут себе, а победители в говне утопли. А все из-за коммуняк!

Дед остался один.

Сердце жгло, обида требовала обязательного выхода, хотелось догнать внука и сказать ему что-то такое, чтобы он понял. Но слов не было, да и не нужны они были — нет таких слов, чтобы можно было ими достучаться до омертвевшей души.

Он неторопливо прибрал со стола, вышел на улицу и некоторое время смотрел на закат. Из лугов с протяжным мычанием возвращались коровы, полные вымена их едва не касались земли.

«Этот День Победы порохом пропах, — неслось откуда-то с другого конца села. — Это праздник со слезами на глазах!»

Это точно. Плакали они, что там говорить. Даже несгибаемый комбат Корнев, и тот плакал и слез своих не стеснялся. И медсестра Анечка целовала всех подряд и все спрашивала: «Неужели и в самом деле конец? Неужели больше стрелять никто не будет?» А через два дня ее убил какой-то заблудившийся немец, который не знал и не хотел знать о капитуляции своих генералов. И комбат Корнев подорвался на мине уже дома, когда на трактор сел. В войну ведь как — мины ставили на опасных направлениях, а карты полей не всегда сохраняли. Поле-то, конечно, разминировали, да разве за всем углядишь? Ошибка сапера стоила комбату жизни. А ведь всю войну прошел и ни единой царапины!

Дед Степан встал и прошел к себе. Неторопливо он достал из сундука гимнастерку, в которой пришел с войны, достал сверток с наградами, так же основательно почистил их слегка асидолом, чтобы засияли и вместе с тем сохраняли вид боевых наград, и так же неторопливо прикрутил к гимнастерке ордена — два Красной Звезды, один Знамени, один Славы, медали за взятие Киева и за оборону Сталинграда, а напоследок орден Отечественной войны второй степени, полученный неделю назад в военкомате. Красиво награды смотрелись на гимнастерке.

Потом он надел галифе и долго прилаживал портянки и обувал сапоги. Не то чтобы разучился, просто сапоги он получил уже в конце войны, когда в Европу вошли, а всю войну проходил в обмотках.

«За победу великой Германии!»

Обида вновь проснулась в нем, с новой силой принялась жевать сердце, и, чтобы унять боль, дед Степан налил себе водки. От выпитой водки слезы выступили у него на глазах. По крайней мере, хотелось бы, чтоб от водки!

Он оделся, посмотрел в зеркало и остался доволен.

Достав из стола школьную тетрадь, вырвал из нее сдвоенные листы и присел к столу. Мысли мешали друг другу, мозг его полыхал от несправедливости услышанных слов, и это мешало высказать все то, что кипело в его душе.

«Дорогой Сашка!» — написал он, но тут же устыдился, зачеркнул слово «дорогой», а за ним и все остальное. «Милый внучек, — снова начал он и остался доволен началом. — Милый внучек! Я не сержусь на тебя, да и глупо бы было сердиться на родную кровь. Наверное, я тоже виноват в том, что ты таким вырос. Знал бы ты только, сколько моих товарищей легло в землю, чтобы ты мог сказать мне эти слова. — Дед Степан писал с душой, а потому слова на бумаге получались корявыми и казались малограмотными. — И в партию я вступил в сорок втором под Сталинградом, потому что верил и продолжаю верить теперь. А баварское пиво пьет теперь Иван Каплунов с Партизанской. Он в сорок первом сдался немцам, а потом прислужничал им в Смоленске. Теперь в Германии. Очень ему нравилось немецкое пивко. Может и на „мерседесе“ он теперь ездит. Но я не об этом. Обидно мне, что напрасно я кровь проливал, коли ты больше жалеешь о немецком пиве и колбасе, чем думаешь о том, что сделали я и мои друзья. Похоже, Германия и в самом деле победила нас, если внуки пьют за ее величие и победу. А раз так, то и жизнь моя напрасна и жалости не стоит. Твой дед Степан».

Он положил письмо на видном месте, прошел к себе, долго шарил за диваном, пока не нащупал ружье в чехле. Патронташ был на месте — в сундуке. Он достал ружье из чехла, твердой рукой зарядил его и неторопливо пошел в сад, прикидывая на ходу, как сделать выстрел, чтобы не слишком поуродоваться — ведь ему еще предстояло лежать в гробу, а сын со снохой не виноваты ни в чем, закрытый гроб для них будет излишней неприятностью, хватит и того, что отец покончил с собой. Мысли его были холодны и рассудительны, он даже знал, где все произойдет — у той самой яблони, с которой в сорок седьмом упала Мария, поэтому шел не задумываясь.

— Вот черт! — озадаченно сказал Сашка, когда утром вернулся домой и ему сообщили о смерти деда. — Да что я такого сказал? Я ж пошутил!

Письма, оставленного дедом Степаном, отец Сашке не показал, и Сашка жил в счастливом неведении, искренне полагая, что дед просто устал от жизни, как это бывает со стариками и больными, которые полагают смерть простым избавлением от постылых житейских мук.

Она шла по улице, как идут по облаку.

На ней была непривычная мини-юбка, неприлично оголяющая ноги, пестрая блузка, которую нельзя носить в трауре, и неудобные туфельки на высоких каблуках. Она шла, чувствуя биение пульса на правой руке и частое движение вены на шее. Талия ее, не знавшая рук мужчины, ощущала узкую тяжесть смертельного пояса.

«Ничего страшного, — объяснял в лагере Ахмед. — Надо всего лишь соединить эти проволочки. И все!»

Ей было шестнадцать лет, и она была из Гудермеса.

«Вспомни о брате, — говорил Ахмед. — Вспомни о брате, убитом гяурами. И думай об Аллахе. Ты должна».

Ей было шестнадцать лет, и за это время она не помнила ни одного мирного дня.

«Лучше всего сделать это в троллейбусе или в магазине, — внушал Ахмед. — Там где неверных будет больше. Помни, что этого хочет Аллах».

Брата привезли мертвого на рассвете. У него бессильно болталась голова, а по ладони текла тонкая струйка черной в сумерках крови. Вечером он уехал с друзьями на машине, а утром его привезли мертвым.

Отца она не помнила. Его убили в девяносто пятом. Ей тогда было три года.

«Он был хорошим мусульманином, — сказал Ахмед. — Он был грозой неверных. За это гяуры убили его».

Сейчас надо было только найти людное место, войти в скопление людей и свести проволочки в заряде на талии.

«Это очень просто, — объяснял Ахмед. — И совсем не страшно. Ты даже не почувствуешь боли. Просто на секунду вокруг тебя потемнеет, и ты очнешься в раю вместе с гуриями. Аллах любит тех, кто держит в сердце своем его имя. Помни, в Священной книге сказано: „Если вы умрете или будете убиты на пути Аллаха, то прощение от Аллаха и милосердие — лучшее из того, что вы собираете!“»

Город жил, город спешил, город щебетал, город шелестел листвой зеленых деревьев и трепетал юбками девушек, он еще не знал, что ему уготовано.

Она шла по городу, оглядываясь в последний раз, она пыталась вызвать в себе ненависть к спешащим людям, но ненависти не было.

И возврата не было, времени на возврат уже не оставалось, как не осталось у нее имени.

«Забудь свое имя, — сказал Ахмед. — Ты женщина, ставшая воином. Ты — воин Аллаха, мстящий неверным за Него, за себя, свой род, своих братьев и отца. Сказано Пророком: „Никогда не считай тех, кто убиты на пути Аллаха, мертвыми. Нет, живые! Они у своего господа получают удел!“»

Перед выходом из квартиры ее заставили выпить белый порошок. Он должен был укрепить ее силы и сделать решительной. «Пора, — сказал Ахмед. — Братья в горах ждут радостного известия о твоей победе!»

Победе над кем? Мысли путались, она смотрела на людей, которых должна была взорвать, но не испытывала к ним ненависти или любви, равнодушие и пустота жили в ее душе.

И желание, чтобы все быстрее кончилось.

И когда она вошла в универмаг и соединила проволочки так, как ей указал Ахмед, а взрыва не произошло, она села на грязный истоптанный пол и зарыдала. Она плакала громко, на нее оглядывались люди, и неосторожный армянин в измятом пиджаке подошел и попытался поставить ее на непослушные ноги, а она плакала, плакала, плакала, чувствуя, как к ней возвращаются отброшенная утром боль и предсмертная тоска.

Тогда она не понимала, что смерть настигла ее в тот самый момент, когда она соединила на поясе проволочки. Смерть приходит тогда, когда ты отделяешь себя от остальных и пытаешься увидеть их мертвыми.

— Садись к столу, капитан. Не смотри на мусор, я его сейчас сдвину в сторону. Ребята устают так, что еле до постели добираются. Да и какая это постель, сам видишь. Садись, капитан. О чем ты со мной хотел поговорить? Журналист, говоришь? Про Чечню решил написать, про ее героев? Пиши, капитан, хорошее дело. Как говорится, страна должна знать своих героев. Из какой ты газеты? Ясное дело, что из «Красной звезды», это я так, прикололся вроде. Не из «Военно-исторического» же журнала! Так что тебе рассказать, капитан?

Вон, видишь, пацан слева лежит. Ага, с повязкой на руке. Это Леша Сафонов, его здесь Кирьяк зовут. Да не знаю я, что это означает. Въедливый ты, капитан. Я тебе про Лешку хотел сказать. У пацана руки золотые. Талант от бога. За прошлую неделю восемь фугасов разминировал. А ведь их большие специалисты ставили. У Хаттаба других не бывает. Он им такие деньги платит, а наши пацаны во имя идеи воюют. Не понял? Поясню. Денег им не платят, жрать не дают, а результат спрашивают. Ты, капитан, словно с Луны свалился. Нет, мы так с тобой не договоримся. Давай выпьем немного? Ты на мои погоны не смотри, я контрактник. У нас все не званиями, а опытом меряется. Ты когда-нибудь «духу» глотку финкой резал? Салага ты, хоть и капитан. А мне приходилось, и не единожды. Давай, капитан, по маленькой. Ну, поехали! Во-от. Ты сальцем закуси, это сало Коле Шовкоплясу мама прислала. Только и успел посылку получить. На следующий день его снайпер подстрелил. Такие дела. Был Коля Шовкопляс, и нет Коли Шовкопляса. Давай немного помянем пацана. Хороший был парень. Безотказный. На такого всегда положиться можно было. Так что ты меня хотел спросить, капитан? Что тебе рассказать, чтобы твоего читателя до самых печенок проняло? Про отрезанные головы и яйца уже столько писали, что никто и не содрогнется. Плечами только пожмут. Скажут, открыл журналист Америку… И про заложников уже писали, и не раз. Атебе, вижу, чего-то особенного хочется… Так? Ты не отводи взгляда, я ж понимаю, мужик, тебя ведь не просто так прислали, редактор изюминки хочет, а потом уже о патриотическом воспитании солдата думает. Хотя, если вдуматься, какое тут воспитание, пацаны поначалу за бабками едут. Каждый третий хоть однажды закон нарушал. Такие, капитан, на героев не тянут. Ведь так? А есть вообще такие, что по призыву в армию пришли, еще мамкины пирожки помнят. Этих особенно жалко.

Выпьешь? Как хочешь. А я выпью. За всех, как говорится, кого помню и люблю.

Хочешь, капитан, я тебе такую историю расскажу, что шары выкатятся? Только ведь ты не напечатаешь, не напечатаешь… Ваша газета мистики не любит, хотя какая там к черту мистика, сам это своими глазами видел.

Да не смотри ты на меня укоризненно и печально. Не пьян я, разве немного устал. Шали знаешь? Красивое место. В мирное время в таких местах только санатории ставить, только ведь там и раньше сплошные полигоны и стрельбища были. Может, он именно поэтому в Шалях и появился. Ты понимаешь, о ком я? Ничего ты не понимаешь. Там, в Шалях, столько загубленных душ, должен ведь кто-то о них позаботиться!

Ангел, капитан. Настоящий Ангел. Он появляется в ночь, после двенадцати. Ты не морщись, капитан, была бы у меня белая горячка, я бы чертиков видел. А тут Ангел. Настоящий. Огромный и белый. Встанет над горами, полнеба закрывает. Белый Ангел на фоне звезд. Стоит, лицо такое скорбное, печальное, и крылья за спиной белым горбом топорщатся. Ты, слушай, слушай. Его многие видели, только рассказывать об этом боятся. Ходит поверье, если кто-нибудь про Ангела постороннему расскажет, быть этому разговорчивому убитым. Причем, заметь, в ближайшее время. Что говоришь? А я не боюсь. Надоело бояться. Потом, какая разница? Сегодня, завтра… Все в землю ляжем, капитан, все прахом будем. Нет на свете ничего, что бы меня на этом свете держало. Особенно последнее время. Тебе налить? Как знаешь, капитан, как знаешь.

Я ведь сам из Грозного. Учился здесь, отсюда в армию призвали. После армии в Кемерово, где служил, прижился. Вот вчера Султана Бероева убили. Я его и опознал. Он со мной в одном классе учился, а при Дудаеве в боевики подался. А ведь хороший был пацан, добрый такой. А потом я его на пленке увидел, он голову мальчишке из спецназа отрезал. Тот за нож схватился, а Султан ему так лениво говорит: «Э, руку-то убери!»

Ты мне скажи, капитан, как он из людей в отморозки попал? Как люди вообще из людей в бандиты попадают? Я, конечно, понимаю, сволочь — понятие вненациональное, но обидно все-таки, капитан, когда знакомые дерьмом становятся…

Ты меня не торопи, не запутывай, я и сам запутаюсь. Так вот, каждую ночь появляется Ангел. Белый, скорбный. Стоит над землей, словно плачет. А потом вдруг ка-ак раскинет свои крылья! И с земли к этим крыльям белые струи тянутся. Ага, белые струи! Это я так сначала думал! Души это людские, капитан, можешь мне поверить, я их вблизи видел. Лица молодые, чистые, словно земля и огонь их не коснулись. Летят вверх и теряются среди оперенья.

Эх, капитан, твоими устами… Нет, вы все такие недоверчивые, нет в вас романтики, всему вы пытаетесь простое объяснение найти. Какой к черту туман, капитан! Говорю тебе, Ангел! Его Бог за душами убитых ребят посылает… Я их сам видел, смотрел, как они летели — и Равиль Нурагметов, и Славка Золотарев, все, кто накануне в бою убит был.

Погоди немного, я налью. Давай помянем ребят. Горька ты, сладкая зараза!

И знаешь, капитан, самое страшное, что этому Ангелу разницы нет — наш это убитый или «дух». Он всех принимает. Они ведь все вверх уносились, понял? Я сначала даже обиделся, как же, думаю, так — всех под одну гребенку гребет. А потом понял. Понял я, капитан! Ему все равно, главное, что все это люди, понимаешь. Неправильно это, когда людей убивают, поэтому ему без разницы, чеченскую душу он на небо берет или русского пацана. Нельзя, чтобы людей убивали. Неправильно это. Тут у нас один верующий был, книга у него такая черная была, евангелие называется. Он мне показывал, я сам смотрел, там написано: не убий! Понял, капитан, не убий! А мы вместо этого глотки друг другу режем, шмаляем друг друга почем зря. Вот потому все убитые на этой войне люди ему и достаются. Рогатому здесь делать нечего, капитан, ему у Кремля и Белого дома самое место, только там как раз все живые, все, блин, здоровенькие. Это только мы здесь мясо, во славу Родины, во славу президента. Мы ведь люди простые, у нас иммунитета от смерти нет.

Такие дела, капитан. Ты мне не веришь. Понятное дело, я сам бы подобным рассказам никогда не поверил, подумал бы, что мне лапшу на уши вешают. Но ты можешь сам убедиться. Поговори с мужиками, пусть тебя в Шали до бывшего стрельбища возьмут. Там сейчас довольно безопасно уже, бэтээр каждый день гоняет. Выходи в полночь и смотри на восток, туда, где днем перевал видно. Сам увидишь, тогда и поймешь, что Серафим Николаев никогда не врет, Серафим Николаев только правду всегда говорит. Вот тогда, капитан, мы с тобой и поговорим.

А пока я посплю, капитан. Прошлую ночь в поиске были, да и днем поспать не удалось, надо покемарить минуток двести. Пить еще будешь? И правильно, я тоже не буду. Мы с тобой для разговора выпили? Выпили. Ребят помянули? Помянули. А просто так пить, только водку переводить. Тебя проводить, капитан? Сейчас в Грозном тихо, да и время еще детское, но сам знаешь, чем черт не шутит. Ну, смотри…

На смуглом лице старшины Серафима Николаева явственно проступала усталость, делая лицо осунувшимся и словно бы пыльным. Он наклонился, застегивая карман на колене камуфлированных штанов, встал, крепко пожал мою руку и прошел в глубину подвала, где были сооружены импровизированные нары, на которых спали бойцы. Найдя свободное место, он лег на спину и вскоре уже спал, даже не дождавшись моего ухода.

Дневальный на входе лениво глядел на меня.

Я подошел и еще раз внимательно посмотрел в усталое лицо старшины. Попрощавшись с дневальным, вышел на улицу. Развалины домов в быстро сгущающихся сумерках выглядели неуютно. Небеса были затянуты тучами, и на город падал мелкий дождь. Чего-то не хватало в городе, я не сразу догадался даже, чего именно. В городе не хватало жизни. Ни музыки, ни голосов, даже лая собак не слышно. Только треснет где-то вдалеке сухой выстрел или автоматная очередь изредка резанет тишину.

Серафим Николаев был прав. Богу все равно, кто и каким образом погибнет в этой проклятой и никому не нужной войне. Поэтому он и посылает меня каждую ночь, чтобы забрать души убитых. А сюда я отправился днем, чтобы еще раз увидеть живым этого бесстрашного старшину. Помню, я очень удивился, когда увидел его там, в Шалях. Как мне показалось, он не слишком поразился моему появлению, не испугался, хотя другим было очень не по себе. Некоторое время я наблюдал за удивившим меня человеком. Он мне понравился, более того — я его возлюбил и держал против своего сердца. Трудно было даже представить, чтобы один человек мог спасти столько других людей. Там, наверху, о нем легенды слагать стали. Кое-кто даже поговаривал, что… Сами знаете, что в этих случаях говорят. И именно поэтому я сегодня спустился в Грозный. Не то чтобы слишком уж поверил сплетням, но захотелось в последний раз на него посмотреть. Он ведь прав, этот старшина, сегодня его имя уже занесли в черные списки Рока. Кто знает, что там будет дальше — привратник Петр уже стар и устал от своей вечной работы.

Может, поэтому, а скорее всего, просто так — зря говорят, что у Ангелов нет чувств, мне вдруг очень захотелось увидеть это усталое и спокойное лицо еще раз, пока в карих глазах старшины усмешливо дрожит мысль, а душа его еще не свивается в тонкий белый жгут, устремляясь в высоту к моим распростертым крыльям.

Звонок застал Сергея Николаевича Кизимова врасплох.

Нога плохо слушалась, поэтому прошло некоторое время, прежде чем он добрался до прихожей и открыл дверь. Квартира сразу же наполнилась голосами — от петушиного задиристого тенора Вики Лемасова до севшего баска Антона Невзгоды.

— Ну, старшина, совсем ты форму потерял! — шутливо отметил сержант Карамышев. — Животик обозначаться стал! Совсем физическую подготовку забросил!

Кизимов был бывшим старшиной, теперь он числился инвалидом второй группы, кем еще может быть бывший разведчик, которого с ранениями головы вытащили в бессознательном состоянии из Гудермеса через Моздок в Россию и который полтора месяца провалялся в госпитале имени Бурденко, даже не заметив, что ему сделали две сложнейших нейрохирургических операции.

Но поправлять Карамышева не стал, а с удовольствием оглядел толпящихся в коридоре ребят. Всех их бывший старшина разведвзвода Сергей Кизимов помнил и теперь сразу отметил, что ребята пришли не с пустыми руками — в полиэтиленовых пакетах позвякивали бутылки, из кульков торчали поджаристые батоны, палки колбасы и изломанные стрелы зеленого лука.

— Куда выгружать, хозяин? — весело сказал Карамышев. — Стаканы-то у тебя есть?

— Стаканы мы купили, — тихо сказал темноволосый крепыш Сайдаков.

— Давай на кухню, — решил Кизимов и, прихрамывая, пошел в зал. — Маликов, Нехотин — за мной, надо стол поставить!

И все получилось как нельзя лучше.

Кизимов давно заметил, если к празднику не готовиться заранее и гости приходят незвано, все получается куда лучше и веселее. Как тогда, в подвале разрушенного дома по улице Звонкова, звучала гитара Сереги Борисова, только вот песни его стали мудрее и играл он лучше, чем тогда, зимой девяносто пятого. И Маликов анекдоты наконец научился рассказывать, не давился смехом, глотая последние фразы, а ждал реакции слушателей.

Разумеется, что вечер был полон воспоминаний.

— Я ему — Серега! — заливаясь, рассказывал Нехотин. — Ты где этих кур взял? А он мне говорит — ну точь-в-точь Владимир Ильич, — в санбат, пусть раненые бульончик хлебают. А петуха все-таки пожалел, так и расхаживал он у нас по подвалу, даже людей бояться перестал. Серега ему даже по ночам за зерном бегал, а элеватор у духов был, так что запросто можно было нарваться. А при обстрелах наш Петя кукарекать начинал, видно, в войну ему тоже несладко пришлось. Старшина, куда петух потом делся?

— Куда, куда, — ворчливо сказал Кизимов. — Мы его потом на российскую птицефабрику отдали, чтобы он там привычным делом занимался — курочек топтал!

— Вот так, — хмуро сказал Лемасов. — Чеченский петух наших российских курочек топчет.

— Пусть топчет, — не согласился Кизимов. — Лишь бы яйца правильные получались и цыплята в «зеленку» не уходили!

Выпили еще, и, как водится, пришло время покурить на балконе. Балкон у Кизимова был хороший, лоджия целая, ему ведь квартиру как армейскому инвалиду дали в доме, который турки строили. Это у нас дома строят для жильцов, а турки дома для людей строят, чтобы настроение у ответственного квартиросъемщика было всегда хорошее и душа дому радовалась. В правильно построенном доме живут, а не существуют.

Постояли, покурили.

Кизимов оказался рядом с сержантом Карамышевым. Просто стоять было неловко, а обычные житейские разговоры бывший старшина вести не мог.

— Извини, Витя, — трудно выдохнул он дым. — Не успел я тогда!

— Я понимаю, — сказал Карамышев и полуобнял Сергея Николаевича за плечи. — Ты хорошо тогда работал. Прямо как биатлонист Тихонов. Я понимаю, что не успел. Ладно, замнем, старшина. Не для того собрались!

— Нет, это долбанутыми надо было быть, чтобы в Грозный танки ввести! — послышалось сбоку, и по голосу Кизимов угадал, что рассуждает Маликов. — Они что, думали, что духи сразу разбегутся? Там ведь полно было бывших десантников, Дудаев из них, говорят, специальные подразделения сформировал — гранатометчик, огнеметчик и два автоматчика. А с Майкопской бригадой вообще верх командирской глупости был, подставили пацанов!

— Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны, — продекламировал старшина. — Тебе бы, Маликов, в Генштаб, ты бы генералов быстро построил!

Маликов длинно сплюнул с балкона.

В ночной тишине раздался шлепок.

— Тех генералов, что тогда в январе ребят на улицах Грозного положили, их можно было бы и очко бритвочкой послать чистить, — сказал Маликов. — Один мужик был, наш Рохлин. Нет, пацаны, что ни говори, а с генералом нам повезло!

— Убили Льва, — сказал Кизимов. — Говорят, что его Тамара застрелила, а я не верю. Двадцать лет не стреляла, а только он против Бори попер, так сразу и пистолет нашла.

— Ладно, мужики, пошли в квартиру. Разорались мы, а Николаичу здесь еще жить и жить, — призвал толпящихся на балконе Карамышев. — Темная история, но не нам в ней разбираться.

Водка незаметно подошла к концу.

Это тебе не в подвалах Грозного пить. Там водку привозили без учета боевых потерь, выходили дни, когда оставшимся в живых в ней купаться можно было, не только пить. Если только жуликоватые хозяйственники не загоняли ее налево.

В магнитофоне крутилась кассета с безыскусными песнями о Чечне. Имел к ним пристрастие бывший старшина разведроты Сергей Николаевич Кизимов, трогали эти песни его душу.

— Жена-то как? — спросил сержант Карамышев.

— Сам видишь, — горько и честно признался Кизимов. — На хрена ей сдался инвалид? Бегала, сучка, на сторону, пока я по госпиталям валялся. А у Бурденко меня хирург классный оперировал. Так и сказал, вытянуть я тебя, парень, вытяну, но с палочкой ходить будешь. И два осколка удалять не стал, боялся, что мозжечок повредит. А зачем я ей с осколками, пустым рукавом да пенсией?

— Ничего, старшина, — ободрил Карамышев. — Перемелется, мука будет!

— Ты и там это все время говорил, — мотнул головой Кизимов. — Не перемелется, Витя, теперь уже лучше не станет. Кому я нужен? Я и врачам-то нужен, пока бабки есть, а денег не будет — на хрена я им сдался?

— Пенсию-то большую назначили? — сменил тему Карамышев.

— Две двести, — признался Кизимов.

Карамышев зло всхохотнул.

— Не густо они нашу кровь оценили! Ладно, старшина, прорвешься, только назад не смотри.

— А куда смотреть-то? — пожал плечами Кизимов. — Впереди я просветов не вижу, светлое все позади. Тоска, брат!

За окном медленно обретал очертания мир. Словно проявлялась огромная объемная фотопластинка. Выступили из мрака угловатые очертания соседних домов, стали различимы деревья и детский городок, который заботливые турки поставили из остатков стройматериалов, которые выбросить было жалко, а в Турцию везти ни к чему.

— Засиделись мы у тебя, — спохватившись, сказал Карамышев.

Заглядывая с балкона в комнату, он скомандовал:

— Подъем, мужики! И со стола уберите, не станет же Николаич за нас корячиться. Ему трудно одной рукой посуду мыть!

Собирались недолго и шумно.

В прихожей перецеловались.

— Забываешь ты нас! — упрекнул Кизимова Карамышев. — Заглядывай, Николаич, мы ведь скучаем! Мы понимаем, трудно сейчас. Можешь без водки и без цветов.

Выйдя на балкон, Сергей Кизимов смотрел, как они уходят. Бывшие разведчики, они и сейчас шли след в след, медленно и неотвратимо растворяясь в непрочных утренних сумерках.

Они ушли, и снова Сергей Кизимов остался один.

Сев на диван, он налил себе водки и залпом выпил, чувствуя медленно захватывающий тело болезненный озноб поднимающегося давления. Он снова, в который уже раз вспомнил тот самый бой, еще раз попытался все оценить беспристрастно и с горечью понял, что он все равно не успел бы со своей снайперской винтовкой, будь даже он неоднократный чемпион мира по биатлону. Ему ведь не по мишеням приходилось стрелять — по людям.

А ребята правильно сказали, он их стал забывать.

Они приходят, а их старшина у них появляется все реже и реже. Надо к ним ходить, пусть даже и без цветов.

Он лег на диване, уставившись невидящим взглядом в потолок, и стал вспоминать, кто из них и где лежит на Центральном кладбище.

С утра зашла дочь.

У нее был выходной, поэтому она сварила ему щи, сделала мясо в горшочке и, весело напевая, принялась мыть полы в комнатах.

— Пап, — сказала она. — В магазин сходить?

Конечно же надо было сходить в магазин, купить булок и молока, сосисок каких-нибудь, да и картошки почти не осталось, но Степану Георгиевичу хотелось, чтобы она задержалась подольше. Телевизор с его назойливой рекламой Калюжному надоел, соседи к нему забегали так, проформы ради, чтобы посмотреть, как он здесь, а потом позвонить дочери. Книг из своей обширной библиотеки Степан Георгиевич почти не читал. Где уж читать, когда глаза ничего не видят! Иногда он садился играть с самим собой в шахматы. Но, сами понимаете, это всего еще один способ обмануть одиночество. Правда, можно было разгадывать напечатанные в газетах этюды, среди которых попадались весьма любопытные, но и от шахмат Калюжный уже быстро уставал. Поэтому сейчас ему очень хотелось, чтобы дочь посидела с ним, поговорила, даже просто помолчала, но была рядом.

Лидочка пробыла с ним до обеда. Калюжный смотрел на нее и поражался тому, как сильно дочь похожа на покойную мать. Они разговаривали о разных, ничего не значащих мелочах. Внук Сашка окончил школу и уехал поступать в военное училище. Лидочка тревожилась, что его могут отправить в Чечню, пришлось ее утешать, говоря, что курсантов в бои не бросают, из них готовят полноценных офицеров. Сама, небось, читала, что офицеров последнее время не хватает. Нет, генералов да полковников у нас пруд пруди, вон даже Жириновский в Думе сидит, настоящий полковник. А лейтенантов не хватает. И сержантов тоже не хватает. Во времена, когда Калюжный служил, все было по-другому, тогда армию любили и войны гражданской не было. Да и сила была. Чеченцев в войну за трое суток в Казахстан выслали, никто против Сталина и пикнуть не смел, а теперь обнаглели, нанесли на могилу вождя всякого мусора…

Лидочке его рассуждения были не интересны, она сразу заторопилась, и после обеда Калюжный остался один. Он походил по комнатам, выпил на кухне горячего чая, вкуса которого он, впрочем, уже не чувствовал. Он вообще потерял вкус к еде. Еда для него стала обязательным для существования действием, не более того. А курить ему три года назад запретили врачи после случившегося инсульта. Как всегда, при воспоминании о сигаретах у Калюжного сладко защипало в носу, который еще не забыл запаха табака.

Он включил телевизор, но новости не радовали — в Москве опять взорвали машину у метро, в Сибири разбился вертолет с членами правительственной комиссии, а в Новгородской области отравились воспитанники детсада, которым приготовили что-то недоброкачественное. Казалось, что телевидение специально собирает один негатив.

От новостей Калюжный устал, бросил себе на диван подушку, прилег, но задремать так и не смог — мысли мешали.

Плохо стало жить. На телевидении — полный бардак, в армии… Глаза бы на эту армию не глядели! Это что же за прапорщиков на вещевых складах вырастили, если они бандитам патроны продают, которыми в них самих стрелять начинают? И генералы не изменились. Тогда в старые времена удачную атаку к календарному празднику стремились подгадать, теперь — к дню своего рождения. И солдат не жалеют. Армия была особой болью Степана Георгиевича. Сам он помнил, как во времена маршала Жукова командиры полков через козла прыгали, на турнике выход силой выполняли. А не выполнишь, иди на гражданку. Тогда сурово было! А теперь? Идет мешок с дерьмом, еле пузо свое несет, до перекладины и дотянуться не сможет. Ему взвод нужен, чтобы на руках подняли, и то без толку, даже если уцепится, все равно удержаться не сможет.

Он лежал на диване, смотрел в потолок и видел огромные, во всю комнату часы «Командирские». Шли часы, отсчитывались секунды, минуты бежали, и с каждым днем это движение становилось все стремительнее, успеть уже ничего нельзя было. Главная стрелка стремилась к красному шпеньку которым был обозначен предел. Сначала движение стрелок волновало и пугало Калюжного, потом он к нему привык и относился с некоторым равнодушным любопытством. Пространство от главной стрелки до красного шпенька становилось все короче.

Мучило любопытство. Хотелось заглянуть в пространство за красным шпеньком. В конце концов, человеку от любопытства никогда не избавиться. Всегда хочется узнать, что там, за чертой? Смерть — это самое страшное и удивительное приключение, которое ожидает каждого человека. Смерть дает ответы на последние вопросы, жаль, что этими знаниями поделиться не с кем.

Ближе к вечеру позвонил Родяков, немногий из тех, с кем Степан Георгиевич созванивался и разговаривал. Мало, мало осталось тех, с кем поговорить бы хотелось. Правда, Родяков тоже не порадовал:

— Закон об отмене льгот видел? — шамкая вставной челюстью, сказал он.

— Что он, баба, чтобы на него смотреть? — сказал Калюжный.

— Тебе сейчас и баба ни к чему, — старчески засмеялся Родяков. — Суки все-таки. Как кровь проливать, это пожалуйста, дорогие граждане, в первые ряды. А теперь мы им и на… не нужны.

— Туда мы уж точно не нужны, — согласился Степан Георгиевич. — А закон… Не читал я его. Что нервы зазря портить, все равно ничего не изменишь.

— Сталина на них, сук, нет, — вздохнул Родаков, посопел в трубку и неожиданно поинтересовался: — На часы-то смотришь?

— Поглядываю, — неопределенно сказал Калюжный.

— Как в атаку идти, — сказал Родаков. — Вроде мы с тобой опять ракеты ждем.

— Только вот не понять, в отступ пойдем или на врага кинемся, — в тон ему отозвался Степан Георгиевич.

— Почему же не понять? — удивился собеседник. — В последнюю атаку идем. Ту, в которой выживших не будет. Я думаю, все сегодня и случится. Государству нашему в радость.

— С чего ему радоваться? — ход мыслей товарища всегда удивлял Степана Георгиевича.

— А как ему не радоваться? Одним разом от миллиона ненужных ртов избавится.

— Ладно, — сказал Калюжный. — Не пори горячки. Будь что будет. Но в эту атаку мы все-таки пойдем, Коля! Есть бои, которых нельзя избежать.

Положив трубку, он долго стоял у окна. За окном царила мирная жизнь: вязали на скамейках у подъездов и вели неспешные разговоры старушки, гомонила детвора в песочницах, слышалось хлопанье голубиных крыльев, оживленное чириканье воробьев, и на пятом этаже дома напротив у окна суетились две нескладные долговязые тени, зажигая спиртовку под ложкой из нержавеющей стали и нетерпеливо работая кулаками, чтобы вены вздулись рельефней. Над ними в комнате с незадернутой шторой неторопливо раздевалась молодая женщина. Словно стриптиз для Степана Георгиевича исполняла.

Только стриптиз этот Калюжному совсем уже не нужен был.

Степан Георгиевич вернулся в зал, надел очки с толстыми, как танковая броня, линзами, взял со стола книгу. Строки он нашел на ощупь, без закладки.

«Размышлять о смерти — значит размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения. И нет в жизни зла для того, кто постиг, что потерять жизнь — не зло».

«Это о нас, — подумал Калюжный, — о солдатах».

Он вернулся на диван. Часы, казавшиеся призрачно расплывшимися, стали совсем четкими, и глаза, словно опять стали молодыми, прекрасно видели стрелки и деления между часами, и красный шпенек, которым был обозначен предел.

Родаков был прав — все должно было случиться именно сегодня.

Следовало спешить: с трудом залезть в ванную и принять душ, побриться, почистить зубы, достать из ящика шкафа потемневшие от времени награды, почистить их асидолом, прикрепить на китель в установленные места — забот было много и, если не поторопиться, можно было не успеть подготовиться к тому моменту, когда последний миллион солдатских душ, оставшийся с Отечественной войны, в едином порыве пойдет на последний и страшный своей безнадежностью штурм.

В окопах же, а тем более на домашнем диване, отлеживаются только трусы.

Боль пришла внезапно.

Будто кто-то огромный и невидимый взял сердце в руки, словно пытался рассмотреть, что именно поддерживает в человеке состояние, называемое жизнью. Не удовлетворившись, он сжал пульсирующий красный комочек, и Сергеев застонал от резанувшей грудь невидимой молнии и стонал, пока не понял, что боль не отпустит его до самого беспамятства.

А потом пришла черная пустота.

Вслед за пустотой пришел ангел.

У него было два белых крыла, загорелые мускулистые руки и усталость, сквозившая в синих почти равнодушных глазах.

— Ты собрался? — спросил ангел.

Попробуй ответь на этот вопрос!

Одно дело, если ты собрался куда-то уезжать на время, не навсегда. Совсем другое, если тебе говорят о печальном конечном пункте.

— Погоди, — сказал Сергеев. — Не гони.

— График, график, — нетерпеливо сказал ангел. — Подумай, дружок, ты же не один.

— Да я понимаю, — сказал Сергеев. — Мне бы радоваться, в конце концов ты ведь прилетел, не кто-то другой. А почему за мной?

Ангелу такие вопросы задавали не раз, иначе бы он и не поморщился, да что там говорить, крылья бы вместе не свел.

— Ты что — поспорить хочешь?

— Какие споры, — сказал Сергеев. — Я же понимаю, у каждого свои заморочки. Только и ты пойми, не каждому ангел является. Я-то вообще удивиться должен. Ну что ты крылья развесил? Ты что, не знал, я же заповеди нарушал! Кто говорил — не убий?

— Да знаю, знаю, — сказал ангел. — Только ты сам прикинь, ну убил? Так кого? Не творение божье! У него ведь на совести девять трупов. Он ведь этим не кончил бы, если бы ты со своим «Макаровым» не влез. Это только с одной стороны, ты заповедь нарушил, а ведь, с другой стороны, ты пользу обществу принес. Людей спас. Не так?

— Не так, — сказал Сергеев и потянулся к тумбочке, на которой стояли лекарства. — Хрен с ним, с маньяком этим долбаным. А не укради?

— Ты только про это не вспоминай, — зевнул ангел. — Украл? Так у кого украл? У нищего, у сирого, у обездоленного? Он ведь богаче многих был, потому ты и рискнул шкурку с него содрать. Что, не прав я? Да и не один ты был. Честно говоря, идея-то и не твоя была. Ведь так?

Мятная таблетка валидола приятно холодила полость рта. Не зря же говорят, что вместе с таблеткой нитроглицерина надо принимать при приступе таблетку валидола. Мягче все кажется, мягче и безопасней.

— Может, ты и прав, — посасывая таблетку, сказал Сергеев. — Ерема меня соблазнил тогда, но ведь одинаково действовали, а? И пистолет ведь у меня был, а не у Еремы!

— А Ему без разницы, — сказал ангел. — Ему ведь главное, кто слово сказал. Помнишь ведь — «в начале было слово»? Ты это, сосать соси, только не забывай, что я по делу! Я ведь тоже зубы заговаривать умею!

Нет слов, ангел тоже разговаривать умел. Только ему, наверное, по чину дано было то, чего Сергеев годами добивался. Но это ведь как получится — один всю жизнь пирожки лепит, а у него выходят чебуреки или кулебяки рисунчатые. А другой вообще к возвышенному тянется, пока не убедится, что поймал кильку вместо макрели.

— Одеваться? — спросил Сергеев.

— Без разницы, — сказал ангел. — Не суетись, не на курорт едешь.

— Неудобно, — Сергеев сел на постели и поежился. — Все-таки предстать предстоит…

— Держи карман, — с усмешкой сказал ангел. — Как же, прямо сейчас кинусь тебе аудиенции устраивать. У Него таких, как ты, знаешь сколько?

Сколько у Бога таких, Сергеев догадывался. И все-таки жалко ему было, что все так быстро заканчивается. Пятьдесят ему было с хвостиком. Другие в это время только жить начинают.

— Погоди, — сказал он. — А как же «не прелюбодействуй»? У меня ведь…

— Да знаю, знаю, — сказал ангел. — Но если честно, ты ведь ее одну всю жизнь и любил. Ну, жил с другой, так это не ты, это жизнь так сложилась. А в душе у тебя всю жизнь одна только Симочка и была. Думаешь, Господь об этом не ведал?

Он сверху вниз глянул на Сергеева.

— Хорош зубы заговаривать! От судьбы не уйдешь. Кончается твоя ниточка, вот-вот ее Норны подрежут. Ты к себе прислушайся, сам почувствуешь.

Сергеев послушно прислушался.

В теле была необычайная легкость, летать он был готов, такие дела. А боли не было. Ушла куда-то боль. И кончики пальцев холодеть стали. И ноги мерзнуть.

— Он еще говорил, чтобы почитали отца с матерью, — сказал он, неторопливо натягивая рубаху. — Не получилось у меня.

— Папашка у тебя был не сахар, — согласился ангел. — Пил, как лошадь, семью ночами гонял. Трудно такого почитать, а любить вообще невозможно. А матери ты и не знал почти, она ведь умерла, когда тебе три года было. А мачеха… Мачеха и есть мачеха. Это редко бывает, когда женщина в семью входит и к детям как к родным относиться начинает. Простили тебя. Давай, пора уже, с небес поторапливают. Ты еще про день субботний меня спроси.

Сергеев натянул брюки и непослушными руками принялся застегивать ремень. Натужно он справился с пряжкой, потом растерянно огляделся по сторонам. Странно ему было, что вот сейчас его не станет, а в комнате все останется по-прежнему. Придут чужие люди, станут рыться в его вещах, потом соберут письма, фотографии и выбросят их в ближайший мусорный бак.

А потом фотографии будут медленно выцветать на городской свалке, если только не попадут в огонь. И его изображения станут сереть, гаснуть, пока не исчезнут совсем. И тогда он умрет окончательно.

— Готов? — поинтересовался ангел.

— Слушай, — вспомнил Сергеев и уцепился за воспоминание обеими руками, отчаянно, истово, как хватает утопающий проплывающую мимо корягу, отлично понимая, что она его не удержит на плаву. — Я ведь неверующий!

Ангел усмехнулся. Ласково усмехнулся и вместе с тем строго. Так улыбаются непослушному ребенку, когда хотят сделать ему замечание.

— А это даже хорошо, — сказал он. — Всуе имя Господа не произносил, других богов в сердце не носил… В общем, не творил ты себе кумира. Все нормально, дружок, успокойся.

Он еще раз оглядел понурого Сергеева, подхватил его сильной рукой, с хлопаньем раскрыл крылья, и они полетели вверх, в сгущающуюся колкую от звезд темноту, туда, куда рано или поздно попадут все — верующие и неверующие, раскаявшиеся и грешные, жившие и существовавшие, умные и глупые — в золотые небеса, которые вечны и которые нас ждут.

Кладбище — это зелень и белые пятна надгробий. Летом здесь хорошо — покойникам нравится лежать в тени. Зимой и осенью все намного хуже. Особенно осенью, когда струйки дождя размывают землю, затекают в гробы и вообще заставляют ежиться и молчать. Хорошо лишь тем, у кого гробы хорошие — дубовые, плотно подогнанные, с тронутой земляными червями полировкой, они спасают своих владельцев от сырости.

На центральной аллее лежат почетные мертвецы города.

Не то что все они пользовались или пользуются уважением городских жителей. Времена общественного внимания ушли, в последние годы здесь часто хоронят тех, кто не отличался особой нравственностью и не совершил подвигов, не написал книг, не лечил людей и даже не строил город, а заслужил право лечь на почетных местах деньгами или способностью делать людей несчастными.

Старики, уже давно лежащие в гробах, ворчат, но не в силах изменить сложившееся положение. Изменить что-то здесь подвластно лишь живым, а они не стремятся утруждать себя проблемами, которые их пока не касаются. Поставить памятник, убраться на могилке, посадить цветы или дерево, прийти сюда на Пасху или Красную Горку, когда поминают умерших, пожалуйста. Все иное живых не касается, у них хватает своих забот. Пришло другое время, и люди изменились. Теперь они считают, что строить должны строители, воевать — военные, пожарники должны тушить пожары, спортсмены добиваться новых рекордов, а политики для того и существуют, чтобы поплевывать на всех с высоты, но при этом обязательно делать вид, что радеют за общие интересы. И еще все считают, что покойники должны спокойно лежать в земле. За то их и называют покойниками.

Смерть приходит к людям по-разному. Один умирает в постели от надвигающегося и потому неизбежного инфаркта. Другие испытывают облегчение в виде смерти после тяжелой и продолжительной болезни, когда надоедает громоздиться исколотой задницей на приспособление, именуемое уткой, слабым голосом звать на помощь родных и вталкивать в себя ненавистную с детства молочную кашу только потому, что врачи приписали тебе диету. Некоторые попадают на кладбище безвременно, наткнувшись на ночной нож или после закончившихся стрельбой разборок, а то и вообще по глупости — после запальчивого пьяного обещания переплыть реку, сделать стойку на краю крыши или просто по неосторожности. Когда переходишь дорогу, надо всегда смотреть в нужную сторону и надо помнить, что на любой стройке тебе на голову может свалиться кирпич. Самые молчаливые и горькие обитатели кладбища — те, кто пришел сюда добровольно, шагнув с крыши или надев на шею петлю, или пристроившись на железнодорожном полотне в надежде на скорый поезд. Еще они попадают сюда после нескольких упаковок лекарств, или с развороченными картечью черепами, или огрузневшие, скользкие и выбеленные волжской водой, а то и с блаженной наркотической улыбкой на исхудавшем темном лице.

Кладбище принимает всех.

Здесь ничего не значат возраст или бывшее положение в обществе, черты твоего характера, причины, по которым ты сюда попал, — с могилы начинается отсчет вечности, и отныне твоя прямая обязанность — спокойно лежать в земле.

Хотя бы днем.

И только на поверхности продолжается вся эта уже ненужная мертвому суета: убираются могилы, ставятся памятники, сажаются цветы и идут споры о разделе имущества. На центральной аллее таких споров особенно много: здесь лежат генералы войны и генералы гражданского мира, у которых при жизни всегда было то, что следует поделить после смерти.

На старой привыкшей к непогоде могиле лежит купечески пузатая гранитная глыба, на которой выбита фамилия «КТОРОВ». Как ему хотелось утвердить себя на Земле! Но время идет, земля продолжает дышать, и на граните, который не плавится, появилась трещина, из которой медленно сыплется песок времени. Рано или поздно все проходит, и гранит превратится в песок, и на месте рек будут пустыни, и все забудется, и все станет ничтожным и смешным, как эта «пузатая» фамилия, претендующая на бессмертие.

А здесь, под гранитной плитой лежит молодой бандит, немало погрешивший сам и принявший смерть в самый чистый и непорочный день своей жизни — после бани. Распаренный и счастливый, в чистом белье, безмятежно спокойный, он вышел во двор глотнуть свежего майского воздуха, но откуда-то прилетела ленивая автоматная пуля, жужжащая словно шмель, ласково коснулась чистого, лишенного морщин лба и сказала: пора!

Маленькой стайкой, готовой рвануться в небо, стоят одинаковые кресты, окруженные свежими венками, над которыми вянут цветы. Здесь легли в землю жертвы со взорванного шахидкой самолета. До земли долетели лишь их тела, души задержались в небесах — оттуда им было ближе к Богу.

Вечерами мертвые переговариваются между собой, возмущаются присутствием бандита и жулика и строят планы на вечность. Планы их наивны, они еще не понимают, что их главная задача — вечно лежать в земле.

Вот лежит претендовавший на бессмертие некто по фамилии Петров. Над фамилией, датами жизни и смерти золотом горит: «поэт». Его похоронили недавно — сухого лысого старика с выросшим от пьянства зобом и запавшими глазами, которые давно уже видели не мир, а лишь искаженное его изображение. Когда его хоронили, соратники по ремеслу долго вспоминали, чего он написал, но так и не вспомнили, а потому единогласно отметили пронзительную лиричность его творчества и умение создавать запоминающиеся образы в невероятно талантливых метафоричных стихах. Супруга, вернувшись с кладбища, долго сидела за столом. Опухшая от слез и предчувствия одиночества, она листала его тоненькие, похожие на школьные тетрадки книги. Под утро, когда погасла чадящая свеча у пожелтевшей фотографии молодого и еще верящего в свой талант Петрова, она забылась, и звезда, заглянувшая в темное окно, вздрогнула при виде опущенной женской головы, подрожала немного и, сорвавшись с небес, прокатилась к горизонту, над которым уже алела печальная улыбка зари.

Ночью на кладбище тихо, горят огоньки на свежих могилах, кто-то печально ворочается в глубинах, заставляя землю шуршать, но все это не пугает юных любовников, которым из-за их бесприютства некуда больше идти. Они целуются и обнимаются, медленно и нежно добираясь до самого главного, и ближе к утру в женском чреве загорается новая жизнь, о которой не подозревает никто из влюбленных. Взявшись за руки, они бредут по медленно светлеющей аллее, а рано проснувшийся дятел над их головами долбит горьковатое дерево и крутит маленькой круглой головой, недовольный тем, что личинки на кладбищенских деревьях так редки.

Чемерис сидел на скамейке около собственной могилы и смотрел на падающие звезды.

Их было много — Земля вошла в поток леонид. Время наступило такое. Время падающих звезд.

Огненные искорки срывались с небес и катились среди серебряных россыпей, теряясь за деревьями.

Каждая упавшая звезда была погасшей человеческой судьбой.

— Ну ты, жертва репрессий, подвинься, — сказал подошедший к могилке человек.

Чемерис вгляделся и узнал сторожа Рзянина. Сторож этот был неплохим человеком, хоть и излишне языкастым. Ну служил раньше, ну охранял, так ведь без злобствования и излишнего рвения. Как говорится — не прислуживал. А главное его достоинство заключалось в том, что он видел обитателей кладбища. И не просто видел, он даже общаться с ними мог Никто из покойников на сторожа не обижался. Ну не мог он без подначек. А так, неплохой мужик, да и собеседник прекрасный. И покойников никогда не обносил, пустой посуды не было, так свою бутылку опорожнить торопился, со вниманием и пониманием был человек.

Сторож сел. Поставил на стол две бутылки — одну ополовиненную, другую совсем пустую — для Чемериса.

— Тихо сегодня, — сказал сторож Рзянин. — А тебе чего не лежится?

— Звезды падают, — вздохнул Чемерис. — Как в тридцать седьмом.

— А чего ты хотел? — удивился сторож и налил себе водки, а Чемерису пустоты. — Чечня, мой хороший. Там, говорят, опять бои начались. В твое время автоматов не было, больше наганами управлялись. А из автомата втрое больше народу положить можно. Вот ты вождя хаешь, а он правильно сделал — выселил этих горных дундуков к чертовой матери в Казахстан. И никаких возражений не было. Сели и поехали, понял? Власть, брат, она жесткой быть должна. Тогда и порядок в стране будет.

— Слышали уже, — неохотно отозвался Чемерис и глотнул жгуче-горькой пустоты из стаканчика. — Как же! Лес рубят — щепки летят! Только не щепки это были, души человеческие. Ему с высоты Кремля легко на все смотреть было, не он в лагерях маялся.

— Ну ты намаялся, — сторож выпил, понюхал обгрызенную корочку булки. — Сколько ты после лагерей прожил? До девяноста дотянул? Другим бы, которые лагерей не нюхали, так!

— Дурак ты, — без упрека и обидного тона отозвался Чемерис. — Нашел чем упрекнуть! Думаешь, с этим сладко жить было? Думаешь, воспоминания не мучили?

— Зато посидел червонец, а пенсию всю жизнь получал. А сколько у нас народу по тюрьмам уродуется? И заметь — безо всяких пенсий.

— Так они себе тюрьму как линию жизни определили, — сказал Чемерис. — А меня никто не спрашивал, червонец в зубы, довесок — по рогам, и все за пару паршивых анекдотов. Сказали — антисоветская агитация.

С небес сорвалась еще одна звезда, оставив среди звезд длинную светящуюся полоску. За ней покатилась еще одна, и еще, и еще, и еще…

— Тяжело ребяткам в Чечне, — сказал сторож Рзянин. — Крепенько им там достается. Но я так считаю: наши начальнички дураки. Зачем туда восемнадцатилетних пацанов посылать? Что они могут? Они ведь и бояться толком не научились. Вот и гибнут там, как суслики в степи. Туда надо других посылать, поживших, знающих. Тогда и потери будут меньше, и война быстрее закончится.

— Войны кончаются, когда их решают закончить политики, — вздохнул Чемерис. — А пока я у них такого желания не вижу. Помнишь, как Березовский сказал? Он ведь сказал: ну что вы так волнуетесь из-за Чечни? Ну поубивают немного, зато бизнес какой!

Сторож длинно плюнул в сторону.

— Вот и отправить бы его туда российские интересы защищать, — сказал он. — Вместе с родственниками. Но ведь не поедут, откупятся!

Он снова разлил по стаканам водку и пустоту.

— Давай, — вздохнул он. — Давай за то, чтобы к нам ребят поменьше привезли. Название-то придумали, надо же — груз двести! Словно не о людях речь, а контейнеры с оборудованием везут!

— Там мы тоже под номерами были, — Чемерис взял в руки теплый стакан.

Он вдруг вспомнил Долину Смерти, расположенную неподалеку от Сусумана. Мертвые лежали и продолжают лежать там подо льдом. Мертвых можно было даже увидеть с самолета — тысячи тел, переплетенных вечной мерзлотой. Государству всегда наплевать на своих граждан. Это граждане должны любить и беречь государство, в котором они живут.

Он их хоронил.

А позже — видел. С самолета, когда в девяностом летал на встречу бывших политзаключенных.

— Знаешь, — сказал Чемерис. — У нас даже кладбища не было.

— Это плохо, — сказал сторож, закусывая нехитрым соленым огурцом. — Человек должен на погосте лежать.

Короткая ночь близилась к концу. Петухи в поселке Кишечный еще не кричали. Но на востоке видимо светлело. А звезды продолжали падать. Сегодня падающих звезд оказалось на редкость много — или боевые отцы-командиры задумали решительное наступление на противника, или «духи» решили отпраздновать какой-то свой мусульманский праздник нападением на блокпосты.

И с этим ничего нельзя было поделать.

— Ну, мне пора, — сказал Чемерис. — Заходи, если рядом будешь.

Сторож Рзянин молча кивнул и с тоской подумал, что скоро заходить будет совсем легко — годы подошли, совсем немного осталось. А Чемерис посмотрел на слегка посветлевшее, тронутое тленом рассвета небо. Вот так. Покойнику не вмешаться в жизнь живых, это надо было делать гораздо раньше.

А сейчас…

Сейчас Чемерис мог только смотреть на падающие звезды. Провожать их гаснущий след печальным взглядом и сожалеть о том, что когда-то он мог сделать, но так и не сделал. Каждый человек, а тем более каждый покойник, имеет свои причины для грусти и смертной тоски. Жизнь всегда заканчивается оборванным росчерком в небе. Могильный крест — не напоминание о случившейся жизни, это свидетельство тому, что еще одной человеческой судьбе подведен печальный и неизбежный итог Как это ни грустно, герои и трусы, праведники и негодяи, трезвенники и алкаши, гении и глупцы — все мы лежим в одной земле. Другой у нас просто нет и в ближайшем будущем не будет. Разве что люди освоят Луну или планету Марс.

А сторож Рзянин, забрав со столика недопитую водку, медленно брел по светлеющей аллее, на которую деревья отбрасывали причудливые и загадочные тени, и думал о внуке, который воюет в Чечне. Он бы с удовольствием поменялся с ним местами, но, к сожалению, война требует молодой крови, и потому стариков на войну не берут.

Ему было тяжелее — звезды падали с неба, закручивая отчаянную пружину в его душе, ведь каждое падение сопровождалось в нем именем и фамилией ушедшего с земли, и Рзянин боялся вслушиваться в эти слова, он их просто не слушал, он просто вздрагивал от каждого звука, что рождался в его сознании, и ускорял шаг, мысленно обращаясь к небесам, чтобы удержали, обязательно сохранили на своем черном бесконечном просторе маленькую звездочку его внука.

Ближе к обеду, закончив служение Богу, он выходил из кладбищенской церкви, садился у красной кирпичной стены, над которой светился купол, и сидел, опустив голову вниз, и разглядывал черные носы ботинок, которые торчали из-под черных одежд. Активистки его не тревожили, уже понимая, что на отца Николая нашло.

Потом он вставал, шел по центральной аллее вниз, доходил до перекрестка, где рядом с грудой еще неубранных почерневших венков точился капельками беззвучной воды неисправный кран, и поворачивал налево. Он уже знал, сколько шагов придется сделать, чтобы увидеть небольшой мраморный памятник, с которого на него станут смотреть печальные и незрячие глаза.

Он садился на скамейку, любовно сделанную родственниками усопшей, долго собирался с духом, потом поднимал глаза и начинал читать надпись, выбитую на камне, хотя в том не было ни малейшей нужды.

Он знал все выбитое на камне наизусть.

И глаза ему были хорошо знакомы. Десять лет было ей тогда, этой девочке. Десять лет. И он опять ощутил неловкость, сквозь которую пробивалось желание все повторить еще раз — страшное и пагубное желание, оно разъедало душу и заставляло отца Николая краснеть и креститься.

Ирочка Соколова. И он — двадцатилетний оболтус, не признававший ни Бога, ни родителей, севший на иглу, а потому одуревший от желания словить кайф, без которого уже чувствовал себя чужим на земле.

Он вновь, словно и не прошло двадцати лет, проведенных в неволе, увидел живые испуганные глаза девочки, когда он забрался в чужую квартиру в надежде найти деньги на дурь, ощутил пальцами твердую упругую плоть, скользящую под шелковым платьем, и замер, испуганный тем, что вновь посетило его. За тот грех двадцатилетней давности он уже был наказан утратой живой полноценной жизни, прошел адские муки и унижения, через которые только может пройти насильник и убийца. Бог сделал это для того, чтобы он пришел к Нему.

Тогда, в зоне, он поклялся, что никогда больше не нарушит заповеди Господа, поверил, что путь, которым ему назначено было идти, оказался ошибочным. И выбрал служение Господу!

И вот теперь, когда плоть под влиянием постов и веры начала умирать, искушение вновь попробовало его душу на излом.

Он встал, вытирая о рясу вспотевшие пальцы, перекрестился, кланяясь белоснежному, вымытому недавним дождем надгробию, и пошел прочь, спиною чувствуя внимательный недетский взгляд.

В эту ночь он не пошел домой. Вернее, он вышел из церкви, отправляясь в сторону автобусной остановки, но тут как на грех впереди него оказалась вертлявая девчонка лет двенадцати в обтягивающей футболке и в короткой юбке. Некоторое время отец Николай шел следом за ней, косо разглядывая загорелые мускулистые ляжечки, мелькающие под юбкой. Демон сладострастия овладевал им, шептал в ухо непристойности, обещая содействие. Отец Николай огляделся, увидел, что улица пустынна, и понял, что ему надо вернуться.

В церкви он долго стоял на коленях у иконы спасителя Михаила, истово отбивал поклоны и крестился, пока не онемели сложенные в щепоть пальцы.

Встал, прислушался к себе и понял, что отпустило.

Ближе к полуночи, выпив для храбрости, священник вновь пошел знакомым ему путем.

По дороге ему встретился кладбищенский сторож, который поначалу вроде бы даже испугался, дернулся в сторону, потом всмотрелся и узнал в подходящей темной фигуре отца Николая.

— Тоже не спится, батюшка! — сочувственно сказал он.

У кладбищенского сторожа было бледное щетинистое лицо и бутылочного цвета прозрачные глаза. В руках у сторожа была недопитая бутылка портвейна и несколько печений, прихваченных с чьей-то недавней могилки.

На могилке девочки было пусто, помаргивал фонарь, освещающий аллею. Он сел в ожидании, но могилка была пуста и слежавшаяся земля на ней не шевелилась.

— Сидишь, душегуб! — хрипло сказали за спиной.

Отец Николай не обернулся — догадывался, кого увидит.

— Хочется? — с насмешкой подначил голос. — Хочется… И борись ты с собой, не борись, как жил в тебе душегуб, так и живет, никуда не делся. Это, Николай Семенович, состояние души. Ждешь ее?

— Жду, — сказал священник.

— Не выйдет, — сказали из-за спины. — И ты понимаешь, почему!

Отец Николай понимал.

Медленно он побрел прочь, понимая, что неведомый собеседник прав, что так и придется жить между молитвой и вожделением. Но однажды обуздать себя не удастся, и все кончится тем, с чего, собственно, и началась его сознательная грешная жизнь, а это, в свою очередь, означало конец его надежд на спокойную и безмятежную старость.

В церкви горели свечи, поставленные верующими. В воздухе стоял пряный и сладкий запах ладана. Желтоватые ряды огоньков помигивали, а со стен на отца Николая укоризненно смотрели ангелы и святые.

Дальше священник действовал почти механически.

Веревка нашлась в кладовой. Хороший кусок, его как раз хватило.

Закончив работу, он встретился взглядом со святым Михаилом. Ему показалось, что святой смотрит на него с одобрением. И прежде чем сознание окончательно покинуло отца Николая, он улыбнулся спасителю, наставившему его на путь истинный. Церковь не признает самоубийства, но отец Николай не кончал с собой, он лишь отсекал от души своей ненужные и опасные соблазны.

Сказано в соборном послании святого апостола Иакова: «Он посмотрел на себя, отошел — и тотчас забыл, каков он».

Соломин спокойно лежал и думал о вечности.

Сначала заворошилась земля, вроде проседать стала, потом гвозди заскрипели, и он понял, что к нему кто-то лезет.

Еще через мгновение он увидел тещу, которая умерла за десять лет до его собственной кончины. Соломин сообразил, что ошиблась она — дочь хотела обрадовать, да гробики спутала. У них они с женой одинаковые были, с красной обивочкой. Только у Соломина жилище постарше было и оттого обветшало больше. Но где теще в такие тонкости вникать!

— Ну здравствуй, Гришенька! — сказала теща. — Не ждали?

— Царствие небесное! — сказал Соломин, которого тещино приветствие немного покоробило. — Ты каким ветром? Все-таки от Бузулуцка путь неблизкий!

— А попуткой, — объяснила теща. — У нас Ванька Семыкин умер, а родственники его в городе решили похоронить. Ну, думаю, а чего же мне своих не проведать? Они-то теперь никогда не соберутся.

— А назад как же?

— А никак, — сказал теща. — Директор вашего кладбища двоюродный брат нашему. Ну, помогает, конечно. Каждую неделю машину ему посылает — то с зеленью на венки, то гробами поможет. У вас-то материя и доска дешевле, чем у нас в районе. В пятницу машина пойдет, я и обратно подамся.

— А до пятницы ты как? — озаботился Соломин.

Теща фыркнула.

— А так, — сказал она, словно все уже было решено. — У дочки поживу. А ты это время потеснишься малость, не барин, с женой полежишь!

Ночами она бродила по кладбищу и возвращалась под впечатлениями.

— Богато у вас тут, — сказала она. — Этот, под белой статуей который… Генерал, наверное?

— Мент, — сказал Соломин. — В следственной школе преподавал. Хапал, небось. Чего ж ему с таких денег памятник не поставить? Мне сосед при жизни рассказывал, у него сын в следственную школу поступал. Семьдесят тысяч за поступление отвалили!

— Это ж какие бешеные деньжищи! — ужаснулась теща, у которой пенсия никогда выше семисот рублей не поднималась. — Жируют! Нельзя так, скромнее надо к смерти относиться. И этот, который прокурор. Жену похоронил, а уже и свой патретик на камне выбил. Вроде как место приготовил. Не по-христиански это, Гриша!

— Мама! — нервно сказала супруга. — Ну что вы с этим к Грише? Можно подумать, от него что-то зависит!

— И поговорить нельзя! — желчно сказала теща. — Ты, Ленка, и при жизни такой была, слова сказать без замечания невозможно было. А я тебе говорила, говорила! Вон, гляди, как люди лежат! Мрамор, гробы полированные. Твоему Гришке три жизни надо было прожить, чтобы на такой гроб заработать!

— Мама! — снова сказала жена, но уже более нервно.

При жизни Соломин в эти разговоры не лез, не мужское дело. А сейчас теща своими глупыми разговорами мешала ему думать о вечности. И это отвлекало.

— Вы, мама, помолчали бы, — сказал он. — Знаете, как оно — в чужой гроб со своими уставами соваться не следует. Жили до вас спокойно…

— Оте-нате! — сказала теща. — Жили они!

Соломин и сам понимал, что сморозил глупость.

Ближе к пятнице, когда уже Соломин почувствовал скорое освобождение, теща из своего путешествия вернулась довольная, долго таинственно молчала, потом не выдержала и сообщила:

— А меня здесь на работу берут. Клад охранять, вот!

Оказалось, что неподалеку похоронили какого-то чинушу. Для вида похоронили. На деле в могилу не его закопали, а гроб. Не пустой, конечно, до самого верха набит он был золотыми монетами и прочей бриллиантовой мишурой. Покойника, видать, где-то зарыли, а домовину его использовали вместо сейфа. Бывает.

— Прощай спокойный погост! — сказал Соломин жене.

— Ну что ты так на маму! — возмутилась жена. — Не такая уж она плохая. Помнишь, как дети у нее каждое лето отдыхали?

— Спасибо, зятек! — желчно поблагодарила теща. — Думала, порадуетесь вместе со мной, все-таки рядом будем, на одном погосте. Атут сплошное недовольство. Что рыло кривишь? Чем я тебе не угодила?

— Мама! — сказала жена. — Ну зачем вы так на Гришу? Он ведь еще ничего не сказал!

— Вижу, вижу, — сказала теща. — Я хоть и мертвая, да не слепая!

О работе она больше не заговаривала, а накануне отъезда на родное кладбище устроила форменный скандал. Видно было, что на душе накипело.

— Мама! — мягко сказал Григорий. — На попутку опоздаете.

— А ты меня не гони! — набычилась теща. — Землица-то везде одинакова. Вот возьму и останусь. Меня вон армянин с восточных могил к себе приглашал. У него не могилка коммунальная, цельный склеп просторный с картинами и поминальным столом!

Но видно было, что брюзжит она уже для порядку, а на деле на отъезд нацелилась. Соломин представил, как хорошо станет после ее отъезда, как тихо, и довольно улыбнулся про себя.

А теща уже вовсю ссорилась с его женой и своей дочерью, голос у нее был пронзительный, как у вороны, что четвертый год вила гнездо на акации, росшей рядом с могилой.

Соломин в этот спор не вмешивался, своих мыслей хватало.

Шло время, и голос тещи резко удалялся, похоже, торопилась она успеть на попутку до своего Бузулуцка. Жена, хоть и обижена была на мать, все же отправилась ее проводить. Родная душа, когда там еще увидятся!

Соломин лег на спину, скрестил руки на груди и стал, как полагается, думать о вечности. Тем более что вернувшаяся жена была занята своими печальными мыслями и ему совсем не мешала.

В неопознанные трупы Гуляев попал случайно.

Вышел из дома без паспорта, к обеду солнце прожарило, захотелось искупаться. А ведь ему всегда говорили, предупреждали его, что после двух бутылок вермута не хрена лезть в воду. Закрутило, понесло и крикнуть толком не успел — одни бульбушки пошли. Такие, братцы, дела. Оно и в паршивом настроении тонуть тоскливо, а уж когда настроение парадное, солнышко празднично светит, сладкий «портвешок» грудь согревает — и вовсе не приведи господь.

Короче, нашли его уже в том состоянии, когда негры в Танзании его запросто могли принять за своего. Угольно-черным он был и неприятным на ощупь. Жена, конечно, в морг заглянула, поводила равнодушным и диким глазом по распластанным на каталках телам. Даже мельком неизвестного бродягу-утопленника взглядом окинула.

Не признала.

Через недельку Гуляева и похоронили. Обычно народ хоронят пусть и без почестей, но в отдельных могилках. А тут чего церемониться, все равно упреков не будет. И похоронили его в общей яме под колышком, где все они под номерами значились. С две тысячи тридцать четвертого по две тысячи пятьдесят второй. Народ собрался тертый и жизнью езженный, кто понахальней и понахрапистей, те себе места у стенок отбили, а Гуляев что, он и в жизни теленок теленком был, так и затерялся в общей массе.

А вокруг него, как нарочно, народ подобрался — сплошь бомжи да бичи с многолетним стажем. Тут немного пояснить надо, чем они друг от друга отличаются. Бомж — лицо без определенного места жительства и занятий, бродяга, одним словом. А бич — это бывший интеллигентный человек, который из этой категории вышел по чисто личным причинам — без документов на месте смерти оказался или родственники по скупости своей его признать не захотели, пусть, мол, государство о покойнике заботу проявляет, нечего честных людей в растраты вводить.

Андрей Иванович Гуляев оказался из тех, кто в нужном месте и в нужное время оказался без документов, чтобы личность его удостоверили.

Нельзя сказать, что положение его на кладбище было очень худым. Ну да, у большинства домовины отдельные, даты рождения и смерти обозначены, неважная, да фотография стоит, все, одним словом, чин по чину. А в общей могиле, как в коммунальном общежитии, только и смотри, кто на тебя сверху плюнет, кто сзади помочится.

В соседях у Гуляева оказались бомж Нелыба, родом с Украины, хотевший подзаработать на одной из царицынских строек, но спившийся и пустившийся в скитания по подвалам. С другой стороны его бич донимал — Иван Вонифатьевич Тихий. С этим даже посложнее дело оказалось, он по причине полной утраты памяти в психбольнице оказался, прошел курс лечения и вспомнил, на свою беду, что был похищен инопланетянами для болезненных медицинских опытов. Дурачок! Да эти опыты в сравнении с лечением, которому его в психушке подвергли, детской игрой показались бы. И года не прошло, как Иван Вонифатьевич умер от рук нерадивого последователя Гиппократа, так и не вспомнив даже под лечебным электрошоком, кто он и откуда появился в Царицыне.

В друзья они к Гуляеву не набивались, но жизни учили.

Каждый вечер они уходили наверх, а возвращались в состоянии веселого подпития, пели в могиле разные песни, и так громко, что их могли услышать посетители кладбища. А кладбище, как известно, не для песен, на кладбище нет места веселью, на кладбище должно скорбеть.

— Пьете все, пьете, — сказал Гуляев соседям. — Конечно, свинья грязь всегда найдет. Но все-таки, интересно мне, где вы выпивку находите?

— Чудак, — сказал покойник по фамилии Нелыба. Ну тот, который из бомжей. — Ты пустые бутылки у столиков видел?

— Ну? — удивился Гуляев.

— Баранки гну! — сказал Нелыба. — Когда бутылка становится пустой, какой она для живых становится? Мертвой! Мертвой она становится! А для нас она тогда какая? А для нас она тогда живая. А значит — полная! Теперь понял?

Теперь и Гуляев начал выпивать. Пустых бутылок на кладбище хватало — и из-под простой водки, и из-под дорогих грузинских вин, встречались даже пузатые бутылки из-под текилы и французского коньяка, тех напитков, которых Гуляев при жизни не пил, а теперь вот попробовал.

Со временем он даже обжился и начал шутить. Ему нравилось присыпать землей землекопа, белым привидением выплыть ночью перед влюбленной парочкой или в сумерках раскачивать черный крест на старой могиле, пугая тем и живых и мертвых. Но больше всего ему нравилось прогуливаться по центральной аллее в ожидании случайной прохожей, которая решалась сократить путь и пройти через кладбище. Обычно женщина цеплялась за него и, причитая, шла рядом.

И когда она признавалась в том, что ужасно боится мертвых, Гуляев останавливался, строго смотрел ей в глаза, давал ощутить запах тлена и земли и грустно говорил:

— Какая вы глупенькая! Ну чего нас бояться?

Сторож Рзянин сдавал дежурство.

— Все нормально? — бодро поинтересовался смотритель кладбища Любимый. На работу он приехал в джинсовом костюмчике от Валентино и на пухлом пальчике повыше массивной печатки у него висел еще ключ от БМВ с сигнальным брелоком.

— Ухоронку утром нашел, — доложил Рзянин. — Пошел на восточный участок, а там, у пролома двадцать венков и десять бронзовых табличек с надгробий. Вынести не успели. Я их в подсобку снес, чтобы ребята разобрались.

— Это НЛО шалят, — благодушно сказал Любимый. — Не лежится им спокойно в земле. Снюхались с живыми бомжами, вот и поставляют им всю эту… А те им пустые бутылки у могил оставляют. Может, их святой водой погонять? А, дядя Саша?

— За ней теперь ехать далеко, — проворчал сторож. — Сам знаешь, некому у нас пока воду святить.

— Что еще? — Любимый спрятал ключи в карман, сел в старое продавленное кресло у стола. Взял в руки ручку, чтобы сделать отметку в журнале.

— Покойник Рыбин с четвертого участка опять хулиганит, — сообщил Рзянин. — Четвертую неделю по ночам на стене пишет: «Все бабы — суки!» Мы уж забеливали, забеливали, с ним по-хорошему говорили. Неймется мужику!

— Видать, здорово они ему при жизни насолили, — бодро сказал Любимый. — Бабы, дядя Саша, они такие. Иной раз до печенки достанут. Это только называется — слабый пол. Все?

Сторож потоптался.

— Вот еще что, — нерешительно сказал он. — Раньше у нас все спокойно лежали, никаких разногласий не было ни на там религиозной почве, ни на национальной. А теперь шалят. Вчера в армянском секторе опять два надгробья разбили. А я тебе так скажу: не было в эту ночь живой шпаны на кладбище! Два мента, что на складе ХОЗО дежурили, с бабцами кружились, горилку с перцем аж две бутылки выпили, ну покувыркались, не без этого. Но шпаны — я тебе точно говорю! — шпаны не было.

Любимый подумал.

— Ничего, — сказал он. — Я дьякону Михаилу скажу. Он с покойными ментами договорится, они эту шушеру погоняют. Это хорошо, что ты мне про ментов напомнил, дядя Саша! Больше ничего?

Рзянин хмыкнул.

— А тебе мало? Ну если по мелочам, к Мишке Сологубову братва приезжала за инструкциями. Никак они без него не могут. У Ашота на семнадцатом участке родственники всю ночь гудели, юбилей смерти справляли. А так все нормально.

Любимый расписался в журнале, отложил ручку в сторону.

— Ночка у тебя выдалась, дядя Саша, — сочувственно сказал он. — Вот и у нас сегодня весь день бешеный будет.

— А что случилось? — сторож неторопливо собирал вещи в матерчатую сумку: фонарик, перочинный нож, остатки ночного обеда, пустую бутылку.

— А ты что, телевизор не смотрел? — Любимый непроизвольно глянул на ободранный переносной «Шилялис», стоящий на тумбочке. — Захара с его бригадой на трассе кончили. Похоже, они на работу вышли, только вот клиент им попался несговорчивый. Да, семь человек с Захаром и Лапиком во главе. Братва уже приезжала, пальцы гнула. Хотят, чтобы все в лучшем виде было и на центральной аллее. А после них из ментуры звонили. А те говорят, попробуй только их на центральной, мы тебя рядом с ними зароем. У них сегодня похороны, они какого-то полкаша хоронят, не хотят, чтобы рядом жульманы паслись.

— Ты братву к Кузнецову в городскую администрацию посылай, — посоветовал Рзянин. — Пусть он и с теми, и с другими договаривается. Ну я пошел?

— Вечером не опаздывай, — Любимый встал и прошел в свой кабинетик.

Сторож Александр Николаевич Рзянин вышел из домика. Было около восьми утра, в яркой после недавнего дождя листве кладбищенских деревьев оживленно чирикали воробьи. Кладбище казалось сонным царством, аллеи были пусты, молчаливы, душееды уже исчезли, и только у южной стены запоздавший нерадивый ангел, словно нерадивый армейский прапорщик, зло кричал, торопливо строя отобранные для Чистилища души. Он всеми силами своими пытался избежать грозящих ему неприятностей.

Везде одно и то же: у маленьких людей — маленькие неприятности, у больших людей неприятности позначимей, а у тех, кто живет на небесах, они всегда выше крыльев.

Склеп у покойного Соломона Ашотовича Варданяна был полная чаша.

Стены склепа отделали черным мрамором, столик стоял, на стене картина с армянским пейзажем висела и на надгробии роза из сусального золота цвела.

— Заходи, дорогой, заходи! — щедро сказал Соломон Ашотович.

Скучно ему было в этом великолепии. К богатым покойникам в склеп, как к живым людям в дом, всегда с опаской заходят и с ощущением некоторой неловкости. Как в музей.

— Вино будешь? — спросил Соломон Ашотович, белой тенью нависая над столиком. — Внуки из Москвы приезжали. Не забывают старика!

Они сидели, пили вино и смотрели на звезды.

Ночное небо в августе всегда красиво. Особенно когда Земля входит в поток леонид, и время от времени с небес срываются прекрасные длинные звезды, оставляющие росчерк среди густой сыпи звезд.

— Какое вино! — восхитился Соломон Ашотович. — Нет, ты попробуй! Великолепное вино! Такое вино можно сделать только из винограда, растущего по правому берегу горного озера Севан!

Вино и в самом деле было великолепным — в меру терпким и с необыкновенным букетом. Оно холодило рот и воспламеняло уже почти угасшую душу.

— Нет, — загорелся Соломон Ашотович. — Не понимаю я вас, русских! Плохо вы живете, в нищете вы живете, все потому, что копейку зарабатывать не можете. Вот я на улице Камской жил. У кого самый красивый дом? У Соломона. У кого две машины во дворе? У Соломона. Кто детей и внуков в люди вывел? Соломон вывел — трех зубных врачей воспитал, двух бизнесменов и дочь в Америке достойно живет, за хорошим человеком замужем, пусть не миллионером, но очень достойным. А все почему? Потому что Соломон всю жизнь делом занимался — машины людям рихтовал и красил. А соседи вокруг были никчемные люди. Слева пьяница жил, он и детей пьяницами воспитал. Слева Манюня жила. Сама шалава, и дочки шалавами выросли. Надо правильно жить, — он любовно оглядывал склеп. — Тогда и лежать хорошо будешь!

— Русских хаешь, — укорил его Басаргин. — А сам всю жизнь в России прожил!

— Прожил, — легко согласился Варданян. — Потому что умному человеку в России легче заработать. В Армении умных людей слишком много, они там друг другу мешают деньги зарабатывать. А Россия большая, в ней всем места хватало. Но я тебе, дорогой ара, так скажу: вы ведь и в могиле лежать не умеете. У вас все, как при жизни: и могилки заросшие, и оградки чаще всего некрашеные, и земля постоянно проседает. Потому что заботы нет. А все почему? Детей не воспитали. Ребенок с детства должен впитывать уважение к родителям. А вы и на кладбище, где делить нечего, лаетесь!

— Менталитет у нас такой, — легко согласился Басаргин. — Но ведь не у всех, не у всех, есть ведь и такие, где родственники и знакомые по три раза на неделе бывают!

И они опять спорили и ругались, не соглашались с чужими словами и все говорили, говорили о мире, который покинули, — известное дело, даже мертвые всегда живут делами и заботами живых.

В мае следующего года Басаргин выбрался навестить знакомого.

Соломон Ашотович сидел в склепе печальный и задумчивый.

— А, сосед, — грустно сказал он. — Заходи, заходи, гостем будешь. Вина, правда, нет, но поговорить ведь и без застолья можно. Как лежится, дорогой? Все хорошо?

— Все хорошо, — сказал Басаргин. — Дочка недавно из Читы приезжала, все поправила, цветы посадила. Красивые. И пахнут — с ума можно сойти. Хочешь, по осени семена принесу? Никто не заметит, тут ведь рядом. Скажут, ветром занесло.

— Семена — это хорошо, — без улыбки сказал Варданян. — И дочка из Читы… Далеко!

— Далеко, — согласился Басаргин.

— А мои — рядом, — вздохнул Ашот Соломонович. — Рядом, а не приезжают. Деньги зарабатывают. Заняты очень.

— Приедут, — без особой уверенности сказал Басаргин.

— Плохо, когда человек только о деньгах думает, — сказал Варданян. — Нельзя только о деньгах думать. Всех денег не заработаешь.

— Сам воспитывал, — кольнул Басаргин.

— Неправильно воспитывал, — согласился хозяин склепа. — Вот, сижу, как в пустом доме.

С небес падали звезды. Земля вошла в метеорный поток, идущий из звездного скопления Плеяды.

— Знаешь что? — сказал Басаргин. — Ты посиди немного, я бутылку принесу. Дочка-то с приятелями приходила. Как водится, помянули меня, а бутылка осталась. Сам знаешь, для нас с тобой она ведь полная.

Он сбегал к себе, нашел бутылку с нарисованным на этикетке красным перчиком, вернулся в склеп, а там уже Ашот Соломонович расставил спрятанные в траве серебряные стопочки. Они выпили безо всяких цветистых тостов, на которые был горазд хозяин склепа, потом выпили еще и еще, ведь пустое пространство бутылки было бесконечным. Где-то в высоте кричал вышедший на ночную охоту козодой, шуршали крылья ночных бабочек и жаждущих крови комаров. В расположенном неподалеку овраге нестройно пробовали голоса лягушки.

С неба падали звезды.

— Нельзя, чтобы тебя забывали, — твердо сказал нетрезвым голосом Варданян. — Надо чтобы помнили! Вот вы, русские, странные люди — заботитесь друг о друге плохо, а помните долго. Это хорошо.

Они посидели еще немного, выпили, поговорили, а потом Ашот Соломонович негромко запел. По-армянски, разумеется.

Басаргин набрал в грудь воздуха и принялся подтягивать ему вторым голосом. Тоже по-армянски. Он у Ашота Соломоновича часто бывал, научился немного.

Полная луна на востоке была кирпично-красной и напоминала карася, медленно и лениво выплывающего из омута. И может, всему причиной была луна, может, печаль, что сквозила в голосах участников этого грустного застолья, только собравшиеся кладбищенские собаки вдруг подтянули им — по-своему, конечно, но, разумеется, третьим голосом.

К старосте Шимкусу пришли.

— Значит, так, — сказали пришедшие. — Пора уезжать, Моисей Абрамович!

— То есть? — удивился Шимкус. — Как это?

— Хотим лежать в земле обетованной, — серьезно объяснили ему. — Если уж живые туда выезжают, то мертвым сам бог велел. Лежать надо в родной земле. Где-нибудь возле Хайфы или священного города Иерусалима. Знаешь, как говорят: пусть земля будет пухом!

— Вы это серьезно? — Шимкус улыбнулся и, как выяснилось, зря.

— В этом году шесть надгробий разбили, — сказали пришедшие. — И еще на десяти свастику нарисовали. Так и до погромов недалеко.

— Вам-то чего погромов бояться? — еще больше удивился Шимкус. — Разве с мертвыми когда-нибудь сводили счеты? Разве с мертвых можно спросить за чью-нибудь вину? И потом, разве на земле обетованной лучше? Вы при жизни газет не читали? Про арабских террористов не слышали?

— Не заговаривай людям зубы, Моисей Абрамович, — сказали ему. — Надо выяснить, как все это правильно оформить, чтобы все было в соответствии с законом. И организовать перезахоронение надо со всей ответственностью. А то получится, как у Гоголя: тело — вот оно, а голова неизвестно где.

— Слушайте, люди, — тоскливо сказал староста Шимкус, — бросьте эти глупости. Не создавайте трудностей родным. Им столько багажа везти, зачем им нужно волочь через несколько границ старые кости? Лежать надо там, где выпало. Мы здесь тоже не чужие. Ицек, как тебе не стыдно? Твой дедушка в Царицыне революцию делал, твоему дяде Ерману в сквере памятник поставлен. Памятник, что, прикажешь тоже туда отправлять? А ты, Лазарь? Твой папа тридцать лет наркоматами руководил!

— Я за папу не ответчик, — сказал Сырдарьянц. — А только мы все, Миша, твердо решили — надо уезжать. Пусть мы покойники, но очень на землю обетованную тянет. В песках родной пустыни и лежать приятнее, тем более что к пункту сбора ближе. Русские тоже потихонечку уезжают, сейчас время такое настало, каждый хочет стать евреем по материнской линии. Грузины, и те потихонечку воссоединяются с несуществующими родственниками в Израиле. Сам знаешь, вчера еще был Кварташвили, сегодня Ройхман или Бен-Иегуда по паспорту.

— Но если все кинутся лежать в родной земле, — все еще пытался образумить соплеменников Шимкус, — то что станет с нашим добрым Израилем? Вы что, хотите, чтобы ваши дети жили на одном огромном кладбище?

— Миша, не надо нас пугать, — сказал Сырдарьянц. Похоже, он выступал от имени всех покойных евреев. — Если говорить серьезно, вся земля — это общее кладбище.

— Тогда всем нам должно быть все равно, где лежать! — возразил Шимкус.

— Лежать надо там, где положено, — возразили ему. — Лучше — в долине Иосафата. Если мы будем лежать далеко, то когда протрубят ангелы и поднимут мертвых из земли, не получится ли так, что мы опоздаем?

— Бросьте эти глупости, — сказал Шимкус грустно. — Долина Иосафата — это собирательный образ. По сути своей — это все кладбища Земли. Разве Яхве позволит, чтобы кто-нибудь из нас опоздал?

— А разве ты не знаешь старой поговорки? — возразил Сырдарьянц. — Береженого, Миша, и бог бережет.

Что говорить? Упрямому ослу глупо нашептывать правду в его длинные уши. Вскоре выборные ушли, а Моисей Шимкус еще сидел у своей могилы с мраморным бюстом, смотрел в небеса и задумчиво качал головой. Он сидел долго — до первых петухов.

Воистину, свобода — это то, от чего сходят с ума даже мертвые.

Прежде чем лечь, он кротко помолился на слегка порозовевший восток и обратился к Богу с просьбой вразумить небесный ОВИР на оправданную жестокость.

Было общее собрание участка.

Ночь выпала звездная и теплая, в такую ночь в гости сходить, послушать, как парочки шепчутся на скамеечках, а то и просто поглазеть на небеса, где щекастой ласковой купчихой масляно лыбится луна. Нет, собрание устроили. И добро бы в масть, а то решили разбирать заявление покойной Приютиной, которая жаловалась, что сосед нарочно в ее могилку грунтовые воды отвел, ухудшая таким образом условия вечного существования. Сосед Басаргин, угрюмый малый лет сорока в потертом уже костюмчике, скучно сидел на бугорке, равнодушно разглядывая собравшихся.

Выслушав заявительницу, обратились к предполагаемому виновнику.

— Было дело? — прямо спросил староста участка мудрый еврей Шимкус.

— А чего она у меня оградкой почти треть участка оттяпала? — огрызнулся Басаргин. — Это не ухудшение, да?

Шимкус посмотрел.

Оградка могилки Приютиной и в самом деле нагло и беззастенчиво залезала на чужую территорию. Даже березка, которую жена Басаргина посадила, и та оказалась на ее площади.

— Это ж не она, — сказал Шимкус. — Это родственники ее. А вот грунтовые воды…

— А мне болт положить на нее и на ее родственников, — упрямо сказал Басаргин. — Вы положение о захоронениях читали? Читали? А там все черным по белому расписано. Вот пусть своим родственникам и скажет, чтобы исправили. Мне чужого не надо, нам бы своего не упустить. Пусть все по положению будет, тогда и претензии пускай выставляет! — Он подумал и нахально добавил: — И вообще, при чем тут я? Это ее племяш березку поливает, старается пацан, а она на меня бочки катит!

— Вы это прекратите, — строго сказал Шимкус. — Не на базаре!

— А ты бы вообще помолчал, — еще больше обнаглел Басаргин. — Ишь, раскомандовался! Езжай к себе, там и командуй! Хоть синагогой!

— Здесь я родился, — сказал староста, — здесь и лежать буду. Если таких прохвостов, как ты, слушать, Акина Аббебе в Эфиопии лежать надо, уважаемому Арутюну Галуянцу добиваться воссоединения с покойными родственниками в Армении. Вы этот национализм прекращайте, покойник Басаргин! Вы на многонациональном кладбище лежите, у нас все покойники равны!

— Да? — Басаргин скверно усмехнулся. — Ты это Мише Сологубу скажи!

Похороненный на участке преступный авторитет Михаил Сологубов и в самом деле вел себя ненадлежащим образом. Вот и сейчас он на общее собрание даже не показался, хотя его заранее приглашали несколько раз. Конечно, в его бетонированный склеп вода не затечет, хоть все вокруг зальются. И компания у него собиралась очень подозрительная — половина покойников в наколках от горла до пупа, у остальных — пальцы врастопырку. А чего им не собираться? Мише в гроб магнитофон положили, вот они и собирались, как сами говорили, перезвездеть да «Лесоповал» с Михаилом Кругом послушать.

— Вы на других не кивайте! — повысил голос Шимкус. — Лучше о своем поведении подумайте! Не в хлеву живете, на образцовом кладбище!

— А идите вы все! — нервно сказал Басаргин.

— Посмотрели бы вы на себя со стороны, — Шимкус погрозил ему пальцем. — От вас не то что ангелы, бесы отказались!

— Чья бы корова! — грубо сказал Басаргин.

— Да он над нами издевается! — всплеснув бесплотными ручками, определила Приютина.

— А ты, мымра, вообще голос не подавай! — посоветовал Басаргин.

Несколько мгновений спустя тихий кладбищенский участок превратился в рынок. Галдели все, причем никто никого не слушал. Что там говорить, попробуй годы лежать спокойно и размеренно, обязательно ведь захочется выговориться. Скука — то поле, на котором взрастают склоки.

— Тихо! — неожиданный повелительный возглас заставил всех обернуться. — Хорош бакланить!

Картинно опершись на надгробье, у своей могилы стоял злой Миша Сологубов. Из-за широкой спины его выглядывали блатные и развязные физиономии.

— Давай, народ, расходись! Ишь, устроили партсобрание! Кыш, я сказал!

Что тут говорить? Народ потихоньку начал расползаться, пусть даже многие недовольно ворчали, но негромко — так, чтобы Миша или его братва не услышали. Когда лежишь на кладбище, кажется, что больше уже и бояться нечего. Но люди здесь собрались пожившие, испытавшие кое-что на своем веку а потому знали, что бывает на свете кое-что и похуже смерти. Что, спросите вы? Да хотя бы прожитая ими серая и совершенно ненужная для остальной Вселенной жизнь.

— Заходи, сосед, — сказал купец Левенгуков. — Посидим, поговорим. Чаю попьем.

У него на зависть всему кладбищу имелся огромный самовар, у которого частенько собирались посидеть и поболтать самые разные компании. Купец Левенгуков был одним из первых посетителей и жильцов Центрального кладбища. Он еще приезд Гришки Распутина в Царицын помнил, отцу Илиодору на строительство мужского монастыря деньги давал.

А Александр Александрович Маринин был из относительно недавних покойников. Можно сказать, жертва перестройки. Он успел, правда, на пенсию выйти, но хорошего в том оказалось мало — как раз наступило время, когда по городу начали шнырять бритоголовые мальчики и подыскивать почти свободные квартиры, в которых жили одинокие старички и старушки. Набрели они и на Маринина. После этого он, конечно, не зажился, дал экономию родному государству в пенсии и разных льготах.

— Спасибо, сосед, — сказал Маринин купцу. — Зайду как-нибудь.

Место у него было уютное, сухое, песчаное. От этого на душе было тревожно и нехорошо. Бритоголовые, что вытеснили его сюда из однокомнатной пенсионерской квартиры, постепенно и кладбище обживали. Попадали они сюда все чаще и чаще, разборки у них такие случались. Так они и здесь одиноких старичков и старушек подыскивали, чтобы на месте их скромных могилок свои роскошные с гранитным надгробьем в полный рост разбить.

А Маринину его могилка нравилась. Тихая она была, спокойная, пусть с деревянным крестом, зато душистый горошек на ней сам собой вырос, акация в изголовье принялась. Печально было думать, что однажды заявится нахальный тип со своей распальцовкой, навалится сверху роскошным полированным гробом, и придется всю оставшуюся вечность слушать, как этого бритоголового подставили, как кинули внагляк и что бы он с этими козлами сделал, если бы при жизни оказался.

Маринин посидел на скамеечке, глядя на качающиеся кроны деревьев, скользнул домой, но даже руки на груди скрестить не успел — потревожили его.

С виду это был самый настоящий Ангел, только маленький какой-то. И взъерошенный весь, словно только что из автобусной давки или уличной драки вырвался.

— Маринин? — спросил Ангел. — Шурик? Слава богу, наконец-то!

— Случилось что? — удивился Маринин.

— Случилось, — сказал Ангел. — Вот так, посылали за пацаном, а притащу душу старичка. Ох и взгреют меня наверху!

— Ты о чем?

— О тебе, — морщась, сказал Ангел. — Я к тебе еще в сорок втором должен был прилететь. Помнишь, когда бомбежка была?

— И где же тебя носило? — спросил Маринин.

— Где, где, — Ангел передернул крыльями. — Мне как сказали? Лети, говорят, на улицу Хуторскую, пацана прибери. Кто же знал, что этих Хуторских в России больше людей по фамилии Иванов? Но я тебя все-таки нашел.

— Так ты заблудился, что ли? — понял Маринин.

— Скажем так, в поиске я был, — туманно ответил Ангел.

И Маринин понял, что прожил свою жизнь благодаря нерасторопности Ангела. По воле небес ему выпало в двухлетнем возрасте умереть во время августовской бомбежки. Так бы и случилось, если бы Ангел не заблудился.

— Ну, полетели? — Ангел нетерпеливо распахнул крылья. — Если ты о грехах задумался, то напрасно. Можешь не волноваться. Все равно мне тебя как двухлетнего пацана сдавать. А у того какие грехи?

— Спасибо тебе, — сказал Маринин, с некоторой грустью и сожалением оглядываясь вокруг. Вот сейчас он с Ангелом улетит, и место опустеет. Кладбищенские работники быстро подмечают, где очередную душу прибрали. Им ведь от этого лишняя копейка капает. И у купца Левенгукова он уже больше не посидит, рассказов его не послушает, чая душистого не попьет. Люди — как кошки, они быстро привыкают к месту, раз укоренившись, место своего проживания меняют неохотно, особенно в старости.

— Давай, давай! — подбодрил Ангел.

— Выходит, это я из-за тебя полную жизнь прожил? — спросил Маринин. — Из-за ошибки твоей?

— Выходит, так, — сказал Ангел и вдруг подмигнул ему левым глазом.

Маринин сразу все понял. Не было никакой ошибки, жалость и милосердие исключают любую ошибку. Детские души забирают маленькие Ангелы — вы не замечали, что у окон квартиры, где умер маленький ребенок, всегда суетятся и ругаются воробьи? И это грустно, особенно для родителей, которым выпало пережить своих детей. Родители никогда не должны жить дольше детей, от этого рушатся установленные небесные порядки и в мире становится больше несправедливостей. Ангел это хорошо понимал, потому и дал ему возможность прожить жизнь и попрощаться с родителями. Каждый знает, Ангелы полны любви, а любовь, в свою очередь, невозможна без милосердия.

Именно милосердию небесного посланника Маринин был обязан тем, что получил жизнь, как купленное однажды родителями пальто, — на вырост.

От Варданяна Басаргин всегда возвращался в приподнятом настроении.

Светила луна, да и фонарей по ту сторону забора хватало. На свежих могилках неяркими, еще жизненно тлеющими огоньками колебались шалеющие от загробного существования души. Кое-где, шумно сопя, возились душееды.

Впереди у провалившейся заросшей могилки слышались голоса. Басаргин прислушался.

— Я тебе, баклан, сколько раз говорил? — спросил брюзгливый усталый голос. — Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты вел себя нормально?

По голосу Басаргин узнал покойного участкового инспектора Липягина. Тот и при жизни обслуживал участок, на котором располагалось кладбище.

— А я нормально себя веду, — сказал второй голос — немного гнусавый и сиплый.

— Нормально? — покойный участковый хмыкнул. — Ты мне объясни, почему алкаши вокруг твоей могилки кружатся? Поминают?

— Друзья, — сказал гнусавый и на этот раз Басаргин его узнал — Федя Клык был собеседником покойного мента. — Я же им запретить не могу.

— Друзья… — передразнил Липягин. — У тебя, Клык, друзей сроду не было. Кореша, собутыльники, подельники, только не друзья. Кто бронзовый бюст с могилки Ромы Горюнова увел? Ну?

— А я откуда знаю? — откликнулся Клык раздраженно. — Я у него сторожем не работаю. Ищи, только вот одного не пойму — на кой ляд тебе это надо? Помер, так лежи спокойно. Нет, ходишь, блин, вынюхиваешь. Все равно ведь медали не дадут!

— Ты у меня добазаришься! — пригрозил Липягин. — Я тебя еще раз спрашиваю, Клык. Заметь, по-хорошему спрашиваю, кто бюст Ромы Горюнова спер? Я ведь и иначе могу, хочешь?

Басаргину стало интересно, чем покойный мент может грозить не менее покойному вору, и он остановился.

— Я корешей не сдаю! — дерзко сказал Клык.

— А сейчас? — Липягин засмеялся.

— Не имеешь права! — со страхом в голосе сказал Федя Клык. — Не имеешь права, мент! Я права знаю. Я наверх жаловаться буду!

— Некому будет жаловаться, — пообещал Липягин, и от его спокойного голоса даже Басаргину не по себе стало. — Ты сам знаешь, Клык, здесь ведь все, как в жизни. Пока молитва твоя дойдет, пока комиссию соберут, пока у нее время свободное найдется! Ну? Или ты не знаешь, как на таких, как ты, это действует? Следов ведь не найдут!

— Осторожнее, — сдавленно сказал кладбищенский хулиган. — Чего ты? Чего? Ну, Мымрик это был со второго километра. Я сам видел, как он вчера с Гаврошем этот бюст в тележку грузили. Сдали, наверное, в приемный пункт. Тебе-то это на кой, капитан? У Ромы папа богатый, новый бюст поставит. А мужики похарчатся недельку да за Ромино здоровье выпьют!

— Смотри у меня, — пригрозил Липягин. — Ты, Клык, лежал бы, не вставая. Тебе же спокойнее. По твою душу Ангелы не прилетят, за тобой знаешь, где место закреплено? Ну и не гоношись, будешь смирно себя вести, глядишь, лишнее время спокойно здесь полежишь.

— Можно подумать, тебе в раю место забронировано! — нахально сказал Клык, ойкнул и зачастил: — Молчу, начальник, молчу. Зуб даю, буду лежать смирнее «лежачего» полицейского!

Из кустов показалась молочная полупрозрачная фигура милиционера. Басаргин подождал, пока она поравняется с ним.

— Дежуришь, Федор Матвеич?

Покойный участковый внимательно вгляделся в собеседника, благосклонно кивнул ему.

— Слышал, слышал, — сказал Басаргин и поплыл рядом с участковым. — Лихо ты его колонул, Федор Матвеич. Ты мне скажи, чем это ты его так напугал?

— Святой водой, — сказал Липягин.

— Ну ты даешь! — с испуганным восторгом сказал Басаргин. — Да разве так можно? Ты ведь не садист. Федор Матвеич. А это же… это ведь почти убийство! Ты же знаешь, что святая вода с грешными душами делает! А Клык, хоть и мелкий, но грешник!

— А то нет, — усмехнулся участковый. — Только ты на меня зря бочки катишь, Степан Николаевич, я закон знаю!

— Да ну? — удивился Басаргин. — А святая вода?

— Святая вода? — Липягин добродушно рассмеялся. — Ты посмотри на эту святую воду!

В руке у него светлела тень пластиковой бутылки.

— «Святой источник», — прочитал Басаргин. — И что?

— Минералка это обычная, — объяснил Липягин. — Только ведь Клык, он в жизни ничего не читал. Глянул на этикетку, видит, что источник «святой», ну и выложил все, что знает! Ты к себе?

— Да пора уже, — сказал Басаргин. — Полежу, о вечности подумаю… А ты?

— А мне еще на мусульманский участок заглянуть надо, — вздохнул покойный милиционер. — Говорят, туда последнее время ваххабиты заглядывают, воду мутят. Они ведь, заразы, могилки для хранения гексогена могут использовать, — сплюнул и добавил: — Думал, помру, так отлежусь. Так и на этом свете одно беспокойство!

Басаргин проводил его взглядом, покачал головой и заторопился к себе.

«Надо же, — думал он по дороге, — бывают такие принципиальные люди. На том свете порядок наводили, и на этом поддерживают. Менты, одним словом». Он вдруг остановился, пораженный внезапной мыслью: если уголовный розыск и участковые продолжают трудиться и на кладбище, то чем занимаются покойные гаишники, ведь дорог и транспорта на кладбище нет?

Как у нас хоронят цыган, все знают. Привыкли цыгане к роскоши на этом свете и хотят, чтобы и на том свете им жилось не хуже. А тут умер цыганский барон, он, по мнению сородичей, заслуживал почета и уважения. Поэтому его и хоронили на Центральном кладбище Царицына с размахом — вместо стандартной могилки выкопали такую яму, словно собрались хоронить весь табор, потом возвели бетонные стены, поставили бар с богатым набором выпивки и закусок, чтобы покойному было в могиле нескучно. Картины по стенам повесили, гардеробчик покойного спустили. А потом и самого принесли — в черном костюме, как полагается, с золотыми печатками на всех пальцах, с золотой цепью на шее такой толщины, что на ней запросто можно было держать сторожевого пса. Проводили ромалэ своего барона в последний путь, положили ему в карман сотовый телефон, залили крышу бетоном, на площадке тут же, пока не забыли, установили бронзовую фигуру барона, задумчиво глядящего в светлое цыганское будущее, и отправились поминать по неведомым нам цыганским обычаям.

А злодеи не дремали. Злодеи сидели в кустах и нетерпеливо наблюдали за обрядом. Они сразу заметили, что для возведения стен могилы использовались железобетонные панели, из которых собираются квартиры. Одна из них была с оконным проемом, который заложили кирпичом. Вот с этой стороны и начали подкоп упыри. Нет, работка была еще та! В ночную смену, без перекуров и в основном на четвереньках. Народ был уже судимый, кое-кто в лагерях подкопы под колючку пытался рыть, поэтому неудивительно, что ближе к рассвету они своего добились. У нас ведь народ какой? Если надо, Днепрогэс в кратчайшие сроки построит.

Забрались они в могилу, включили фонарики и расслабились. Цепь — во! Червонной пробы! Печаток — на всех не на один палец хватит. А бар? Боже мой, бар-то, бар! И начали они прямо в склепе обмывать удачу чем барон цыганский послал.

А в это время и цыгане на поминках до кондиции дошли. Один и говорит: «А позвоню-ка я нашему Муршу, узнаю, как ему в земле сырой лежится. Тяжело ведь, цыган к простору привык!»

И позвонил.

Упыри в могиле выпивают, а тут сотовый телефон звонит. Один по пьянке его и открой.

— Алло? — говорит.

Вы представляете, как цыган, который позвонил, на другом конце провода обалдел? Но нашел в себе силы, выдавил:

— Мурш, ты? Кто говорит?

— А никто, — отвечают из склепа. — Никого тут нет!

Цыгане народ практичный, они только других за дураков считают, себя они за умных держат. Любознательный цыган, что хотел узнать, каково барону на том свете, сразу в милицию перезвонил.

В общем, милиция и цыгане на кладбище одновременно приехали. Упыри как раз из склепа вылезали. Все в печатках и с бутылками в руках, один с золотой цепью на шее, а еще один черный костюм покойного свертком несет Цыгане хотели их обратно в могилу загнать, а дырку забетонировать, но милиция у нас основы гуманизма изучала, она и не позволила.

А жаль.

Цыгане ведь барону в пиджак карты положили, целых две колоды. Были бы у него на том свете партнеры в буру там или в очко сгонять. А так что ж, покойнику одни неприятности — обобрали как липку, все спиртное выпили и смылись. А поговорить?

Среди обитателей кладбища пересудов было много. Люди ведь и после смерти остаются людьми, их больше интересует то, что происходит с другими, сами знаете, что нужно даже покойникам — если не хлеба, так зрелищ. Некоторое время события, что происходили в цыганском склепе, были главной темой бесед, что велись в ночи.

Как сказал покойный, но заслуженный деятель искусств Кабардино-Балкарской АССР Заславский, лежавший на десятом участке, если бы цыганского барона не было, то его следовало выдумать, уж больно сценична была история, уж больно большой общественный резонанс среди покойных душ она вызвала.

Они жили долго, счастливо и не очень и умерли в один день.

Даже памятник из гранитной крошки у них был один на двоих, он стоял между двух холмиков, на которых ржавели венки от родственников.

Все началось в дождливый и оттого сиротский осенний день. Нет, так будет неправильно. Началось все сразу после регистрации их брака в загсе. В сиротский осенний день все закончилось.

— Лазарь, — строго сказала Эсфирь Наумовна. — Перестань курить в туалете. Порядочные люди ходят на лестничную площадку.

— Интересно, — сказал старик. — Почему я не могу покурить в туалете собственной квартиры? Почему я должен идти мерзнуть на лестничную площадку? С какой стати, Фира?

— Меня тошнит от дыма, — отрезала старуха.

— Странно, — насмешливо задумался Лазарь Александрович. — Для беременности уже поздновато. Тридцать лет ты терпела, а теперь говоришь, что тебе не нравится дым.

— Всякому терпению приходит конец. Всю жизнь ты делал все, что хотел. Ты никогда не считался с моими интересами, — сказала старуха. — Даже в молодости, в постели, ты никогда не интересовался, хорошо ли мне. Важно, чтобы было хорошо тебе!

— Послушай, — сказал Лазарь Александрович. — Все хорошее ты получала тогда от директора филармонии. Ты даже не особенно скрывала, что у тебя есть любовник. И мне приходилась с этим мириться, потому что твой папа работал в НКВД.

— Да, — вздохнула старуха. — Семен Гедальевич был настоящим мужчиной. После концерта он мне дарил такие розы! А от тебя за всю нашу жизнь я получила всего три цветка, и то это было в тот день, когда мы пошли в загс.

Старик включил телевизор.

— Пошли бы мы туда, — проворчал он, ожидая, когда нагреется кинескоп и на экране проступит изображение. Телевизор был стар, они его купили на пятнадцатую годовщину семейной жизни. Телевизор назывался «Рубин», его собирали на заводе уже несуществующего государства. — Пошли бы мы туда, — усмехнулся Лазарь Александрович. — А все твой заботливый папа!

— Не трогай отца, — сказала старуха. — Он был настоящим мужчиной. Теперь таких не выпускают.

— Да, — согласился старик. — Их перестали выпускать после пятьдесят третьего года. После смерти Сталина их стали сажать.

Эсфирь Наумовна гневно вздохнула, надела очки и принялась шуршать газетой с программой.

— Переключи на третий канал, — сказала она. — Там идут «Окна». Боже, как мне нравится Димочка!

— На первом будут показывать фильм, — упрямо сказал Лазарь Александрович. — Я давно хотел его посмотреть.

Эсфирь Наумовна поднялась и вышла на кухню. Слышно было, как она раздраженно гремит там посудой.

Через некоторое время она заглянула в комнату.

— Будешь пить чай?

— Нет, — сказал старик.

— Ты всегда пытаешься спорить, — сказала Эсфирь Наумовна. — Глупо. Очень глупо. В конце концов, все это было уже давно. Семен Гедальевич умер в шестьдесят восьмом.

— Да, — Лазарь Александрович старательно делал вид, что смотрит телевизор. — Я помню, как ты рыдала. И я помню, как ты два месяца ходила в трауре.

— Можно подумать! — повысила голос старуха. — Можно подумать, что ты всю жизнь сам был примерным семьянином. Мне не хватит пальцев, чтобы вспомнить все твои привязанности и симпатии, даже если я разуюсь.

— Но я никогда не выставлял их демонстративно напоказ, — отрезал старик.

— Мог бы уйти тогда, — подумала вслух старуха.

— Когда? — Лазарь Александрович печально улыбнулся. — В пятьдесят втором? И стать участником сионистского и контрреволюционного «Джойнта»? Интересно, сколько бы лет мне пришлось отсидеть в лагере за супружескую неверность? Твой папочка недвусмысленно предупредил меня тогда о последствиях, как он сказал, любого непродуманного шага! Но почему не ушла ты?

— А зачем? — удивилась Эсфирь Наумовна. — Плохо или хорошо, но мы нашу жизнь прожили. И еще неизвестно, что было бы, уйди я от тебя к Семену. Он ведь был женат на дочке второго секретаря обкома. Ты же помнишь Касьяника? Он всегда был решительным мужиком!

— Замолчи, Эсфирь, — сказал старик. — Что меня всегда раздражало, так это твой непроходимый цинизм!

— Ох-ох-ох! — проговорила Эсфирь Наумовна, но все-таки замолчала.

Ближе к ночи она постелила.

— Не кури на ночь, — строго сказала она. — Иначе ты всю ночь будешь кашлять и я, как всегда, не высплюсь. Мне утром в поликлинику идти.

Уже засыпая, Эсфирь Наумовна спросила:

— Лазарь, тебе не кажется, что в доме пахнет газом?

— Я ничего не включал, — сказал старик, и это было чистой правдой. Чайник включала жена, она и забыла про него. А чайник закипел, выплеснулся и затушил конфорку. Поэтому, когда мучающийся бессонницей Лазарь Александрович все-таки встал около двух часов и пошел покурить, газу уже набралось вполне достаточно, и воспламенившаяся спичка сделала свое дело — от взрыва вылетели стекла в соседних домах, а вспышку взрыва заметил даже израильский шпионский спутник «Экзот-244».

Маленькие разногласия всегда ведут к большим недоразумениям, которые обычно заканчиваются только на кладбище.

Они лежат под одним памятником — серым, невзрачным, сделанным из гранитной крошки. Понятное дело, все богатые родственники уже уехали, а оставшиеся бедные не могли поставить роскошное надгробие.

Иногда слышно, как Эсфирь Наумовна укоряет мужа:

— Лазарь! Ну что ты все лежишь и лежишь? Прогулялся бы! Погода какая!

— Ты опять ходила к Семену Гедальевичу? — скрипуче интересуется старик.

— Да нет же, нет! — сердится старуха. — Разве ты забыл, что он на Ворошиловском кладбище лежит? Лазарь, восстань! Весна на улице! Сирень уже вовсю цветет!

Последнее время они ссорятся все реже. Все больше молчат. И это понятно — что ссоры тому, у кого впереди Вечность?

— Домовинами поменяться? — взвизгнули в непримечательной густо поросшей травой могилке на трех человек. Даже памятник у нее был из гранитной крошки, а по нему выбиты имена с фамилиями и даты. — А ты на нее заработала, на хорошую домовину? Нет у меня дочери, нет! Пропила ты родство, Люська!

— Боря! Боря! — укоризненно и печально вмешался женский голос.

— А ты не встревай не в свои дела! — уже мягче сказал мужчина. — Ишь, стрекоза прилетела! Кто ее только к нам подзахоронил, бесстыдницу эту?

Я тридцать лет на моторном заводе! Да я мальчишкой у станка встал, в четырнадцать лет цену рабочему поту узнал. А эта разлетелась на все готовенькое. Всю жизнь за нашими спинами прожила и здесь разохотилась: гробами, видите ли, ей поменяться захотелось!

— Боря! Боря! — глухо и безнадежно пробубнила женщина.

— Что, Боря? Ну, что — Боря? — сказал мужчина. — Вот и жили так же: ей бы задницу для воспитания надрать, а ты за нее все вступалась. И добилась своего — ее подняли и трех внуков тоже нам растить пришлось, пока она подолом махала, мужика очередного завлекала!

— Молчал бы, папашка, — визгливо сказала еще одна женщина. — Воспитывал он! Не просыхал ведь, от проходной до пивной, а от пивной до дома — так вся твоя жизнь и прошла.

— А ты меня тем не попрекай, — отрезал мужчина. — На свои пил, на заработанные! Чужого сроду не пропивал!

Тут и гадать не приходилось — семейная ссора была уже в самом разгаре. Мастер моторного завода Борис Степанцов с дочерью воевал. Война эта была бесконечной, каждый день они чем-нибудь друг друга попрекали. Да и надо сказать, дочка у Степанцова была особа истеричная, нервная и с запросами. То мать начинала выживать, то у отца погребальные ленты стащить пыталась. Начиналось с подобных мелочей, а заканчивалось обычно широкомасштабными баталиями, в которые приходилось вмешиваться и старосте участка, и соседям. Басаргин в эти дрязги вмешиваться не хотел, хотя, если откровенно, отвлекали они от спокойных размышлений о вечном.

— Чужого не пропивал, да? — азартно подогревала ссору Люська. — Не пропивал? Как же? Вспомни, кто мою куклу, дядей Сашей подаренную, на базаре загнал, чтобы похмелиться? Скажешь, не было этого? Не было? Мама, а ты что молчишь? Ты ему про обручальное кольцо напомни и про сережки серебряные!

— Это дело семейное, — смущенно закашлялся Степанцов. — Ну, разоралась! Да и кукла-то грошовая была, только на чекушку и хватило!

— Нет, ты скажи, скажи! — шла в наступление Люська. — Зачем вы меня тогда родили? Ребеночка хотели? Как бы не так! Очередь у тебя на квартиру подошла, вот и захотели от государства жилплощади побольше урвать. Да ты за все время в школе ни разу не был. Мужиками меня попрекаешь? Да ты их мизинца не стоишь! Мне Резо такие подарки делал! А ты — куклу! За чекушку!

— Ты, Люська, не ори, — понизил голос Степанцов. — Не одни здесь лежим, что люди подумают! И про Резо ты напрасно вспомнила, ты же с его помощью на кладбище и попала. Так бы жила еще и жила, если бы он тебя тогда на кухне не пырнул. Джигит!

— А он меня любил, — сказала Люська. — Я пьяная была, Валерка и полез. Кто же знал, что Резо в этот день из Тбилиси вернется?

— Так, — хмуро вклинился в разговор четвертый человек.

Басаргин узнал его сразу. Староста Шимкус пришел порядок наводить. Надоело ему глупую ссору слушать.

— Вам, Степанцовым, все предупреждения пониже груди, — сказал Шимкус. — Так я вам так скажу: не уйметесь, выселим к чертовой матери! Ты меня понял, Борис Петрович?

— Не имеете права, — неуверенно сказал Степанцов.

— Не имеем, — согласился Шимкус. — Но выселим! Договоримся с бомжами, они вас в овраг и перенесут. Все равно за могилкой никто не ухаживает вон она, вся травой заросла!

В соседней могиле наступило молчание.

— Так ведь некому, — после неловкой паузы сказал Степанцов. — Детишки Люськины — в детских домах, а Резо посадили на червончик! Да и не стал бы он за могилками ухаживать. Пока Люська живая была, он еще с ней один или два раза приходил, ничего не скажу, даже столбики покрасил. Так ведь посадили его, Моисей Абрамович!

— Вот и помалкивайте, — сказал Шимкус. — Галдеж подняли, как вороны на дереве. У нас люди лежат культурные, тихие, даже профессора есть.

В могиле у Степанцовых замолчали, потом бедовая Люська тонким голосом затянула:

Допела и всхлипнула.

И снова наступила тишина, и можно было думать о том, что ждет любого покойника в конце его вечного ожидания, но против обыкновения Басаргин думал совсем о другом: как же оно так выходит, что вот жизнь люди прожили, а словно и не жили, и теперь, когда все позади и вечность открывается, скандалят и спорят, и истерики друг другу закатывают, словно и не перешагнули открывшегося им печального порога?

Человек любит пофилософствовать.

Даже если он давно уже умер.

Не верите? Почитайте Монтеня или труды Спинозы, загляните в труды Аристотеля и в наши сегодняшние газеты — вчерашние мертвецы пытаются думать о том, как все мы будем жить завтра.

Когда над Центральным кладбищем появлялись звезды, а среди черных деревьев начинали летать нетопыри в поисках нетерпеливых и жаждущих крови ночных комаров, Басаргин любил сидеть у своей могилки и смотреть в небеса. Одна только мысль, что где-то там, в бесконечном пространстве живут и умирают люди, приводила Ивана Ивановича в трепет. Смерть — это не окончание мысли, это перевод ее на другие рубежи. Когда человек перестает жить, он уже не думает о насущном дне, он начинает задумываться о вечном.

Басаргин думал о будущем.

Нет, он не верил в коммунизм, капитализм и все прочие «измы» — для мертвых это безликие понятия. Суета живых была далеко от них. Узнав о том, что Тьма и Свет достаются после смерти немногим, Басаргин понял, что впереди ничего нет, есть только звезды над головой, далекий город за кирпичной стеной, отделяющей живых от мертвых, и ожидание, хотя никто так и не смог внятно сказать, чего же ожидать тому, кто переступил порог.

— Зачем жили? — грустно вздохнул от своей скамеечки сосед.

Рядом с Басаргиным лежал доктор исторических наук Иван Сергеевич Непрядухин. При жизни на его исторической памяти учебник, по которому Непрядухин должен был учить детей, переписывался пять раз, отчего история стала предметом еще более загадочным, нежели философия. Если в одном учебнике о царизме говорилось резко отрицательно, то в другом оценка тех же исторических деяний становилась резко диаметрально противоположной. Создатели правды благословляли и проклинали вожаков крестьянских восстаний, даже Спартак у одних был раб, помысливший о свободе, а у других — бандит, вырезавший патрициев с их семьями и вдоволь насиловавший свободных римских гражданок. От этого у учителей кружилась голова, заходил ум за разум, а в результате они значительно раньше, нежели их ученики, попадали на погост. Только оказавшись в могиле, Непрядухин понял, что истории вообще нет, ее придумали те, кто мечтал о славе и о героях, для остальных существовала обыденная пресная жизнь, которая заканчивалась опять же смертью.

— Все человечество живет в силу привычки, — сказал Басаргин. — Ты, Ваня, не думай много, когда мысли плохие, с ними тяжелее в могиле лежать.

— А что еще делать? — раздраженно сказал историк. — Пустые бутылки за алкашами собирать и самому пить? Я и при жизни этим не отличался. И о предстоящем возвращении в долины Иосафата тоже думать не хочется. Тоскливо ведь думать о последнем дне!

— А ты на звезды смотри, — посоветовал Басаргин. — Мне, когда я на звезды смотрю, всегда легче становится. Представишь, что где-то там живут совсем непохожие на нас существа, ссорятся, мирятся, любят друг друга — и сразу какой-то смысл начинаешь видеть.

— Ерунду вы порете, — сердито сказал от кустов акации Бородатый Младенец. Могилки у него, как и имени, не было, вместо могилки была коробка из-под итальянских туфель «Кальдероне», в которой младенца принесла пасмурной ночью убоявшаяся его вида мать. — Если на небесах кто-то живет, он ведь тоже обязательно умирает. А значит, и там никакого смысла в жизни нет.

Обычно с Бородатым Младенцем никто не спорил. Бесполезно ведь спорить с тем, кто и жизни не нюхал. Но сегодня Басаргин был настроен снисходительно. И пусть Непрядухин ворчал, что он не позволит учить себя разным там недалеко ушедшим от сперматозоида, Басаргин легко включился в дискуссию. Сами понимаете — скучно!

— Побрился бы, — сказал он. — Твоим видом только живых пугать!

— Иди ты! — сказал Бородатый Младенец. — Я что, виноват в этой бороде? Гены!

— Смысла вообще нет, — Басаргин смотрел на небеса. — Это только поэты пишут: «Послушай! Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно?» Никому это не нужно. И звезды зажигаются в силу естественных космических причин. И светят они просто так!

— Вот-вот, — сплюнул Бородатый Младенец. — Они зажигаются просто так, горят неведомо для чего, а потом дети с бородами рождаются. Обычное дело. Подумаешь — борода! Так ведь и пожить не дают!

— Жаль, твоя мать Плутарха не читала, — сказал со своего места Непрядухин. — Надо было ей просто поехать на море, пока ты еще в утробе был, поймать морского бекаса и внимательно посмотреть на него. «Природа и темперамент этой птицы таковы, — писал Плутарх, — что она выманивает болезнь наружу и посредством взгляда принимает ее как поток на себя». Насчет смысла жизни не знаю, сам не уверен, но ведь должна же быть причина у всего происходящего?

— Какой смысл? — Бородатый Младенец нехорошо засмеялся и снова сплюнул. — Дурят вашего брата. Мне-то хорошо, никто мозги запудрить не успел, но вы же взрослые люди, вы не можете не понимать, что никакого смысла нету, иначе за столько лет существования человечества кто-нибудь про него обязательно догадался! А если нет даже верных догадок, стало быть, и все поиски этого самого смысла жизни несостоятельны. Сколько вы книг исписали, сколько чепухи нагородили! — он нервно посучил маленькими ножками, слышно было, как они стучат о ствол акации. — Мне бы это время! Я бы пожил!

— Вот мы лежим здесь и будем лежать, — сказал Басаргин. — До конца вечности. А между прочим, разговариваем мы о том маленьком отрезке, в котором жили.

— Это вы о нем разговариваете! — сказал Бородатый Младенец. — А мне и вспомнить нечего — сразу в коробку и сюда.

— И все-таки какой-то смысл должен быть, — сказал Непрядухин. — Иначе чем мы отличаемся от земляного червяка или бабочки-однодневки? Вот говорят, что природа создает разум, чтобы использовать его как аппарат для познания самого себя.

— Спорная теория, — вздохнул Басаргин. — Конечно, на пути познания человечество куда-то продвинулось. Но куда? Предположим, узнаем мы, как Вселенная образовалась. А зачем? А то, что мы на Земле изучили, так это просто среда нашего обитания. Блоха о коже человека знает не меньше. Мне как-то при жизни книга попалась старинная. Называлась она «О качественном составе почв Саратовской губернии». Я еще тогда подумал — боже мой, на что люди жизнь потратили! А ведь профессора, приват-доценты!

— Ага! — язвительно сказал Бородатый Младенец. — Рылом в землю, а туда же — о звездах надо мечтать! К звездам стремиться! А ради чего? Чтобы очередную книгу написать «О качественном составе марсианской почвы в районе Большого Сырта»? Кстати, кто бы мне показал, где он, этот Марс? А то мне тут недавно один тип «Аэлиту» пересказывал. Забавно, хоть и вранье!

— Во-он, — показал Басаргин. — Красная звездочка и не мигает.

Посмотрев на небо, все как-то сразу примолкли.

Черную бездонную глубину медленно пересекала желтая звездочка. «Спутник, наверное», — подумал Басаргин.

Бородатый Младенец полез в свою коробку, зашебаршился в ней.

— А потом семь звезд и семь Ангелов, — невнятно сказал он. — И стены из ясписа… Вы как хотите, а я в вечность подался!

Непрядухин белой тенью поднялся со своей могилки, сел рядом с Басаргиным.

— Стены из ясписа, — неопределенно пробормотал он. — Вот и поговорили о небесах и о смысле жизни. — Все-таки редкая сволочь этот Младенец, вечно настроение испортит.

Басаргин прислушался.

Где-то далеко, в частных домах Кишечного поселка пропел петух. Может, кто-то и просыпался под его крики, а покойникам — так уж заведено — с третьим его криком положено ложиться в землю. Лежать на спине и сквозь землю смотреть в небеса, пытаясь представить себе странные жизнь и смерть невероятных существ, живущих у далекой звезды по имени Вега.

Бородатый Младенец возился у своей коробки. Похоже, он что-то мастерил. Стояла пряная ночь, настоянная на запахе медленно умирающих цветов на свежих могильных холмах.

— Сосед, — благодушно окликнул Басаргин, — чем занялся?

Бородатый Младенец махнул крошечной ручкой.

— Лук мастерю, — сказал он. — Стрел я уже понаделал.

— Делать тебе нечего! — Басаргин с удовольствием размял уставшее за день тело. Тяжело все-таки часами лежать в тесном гробу.

— Не скажи, — возразил Бородатый Младенец. — Видел, сколько их ночами на кладбище любовью занимается?

— Так ты их что, отстреливать собрался? — удивился Басаргин. — Так на мамку сердит?

— Не отстреливать, — сказал Бородатый Младенец. — Я ведь стрелы из лунного света сделал, наконечники в росных травах искупал, а лук из шепота ивы делаю. Хочу, чтобы любили друг друга, чтобы все крепко было, а не так, как у матери. Она ведь меня по пьянке зачала. Гудела с дагестанцами, а когда поняла, что залетела, даже вспомнить не могла, с кем у нее это случилось.

— Ну-ну, — с сомнением хмыкнул Басаргин. — Купидон кладбищенский! Думаешь, за ангелочка примут? Ты когда в последний раз в зеркало смотрелся? Сходи на могилку к Лукашиной, у нее зеркальце лежит — родственники расстарались.

Бородатый Младенец ничего не ответил. Ручкой махнул и поплыл в гуще акаций, сжимая самодельное оружие крошечными пальцами.

— В сердце стреляй! — поспешно сказал ему вслед Басаргин.

Ведь чтобы любили друг друга, надо обязательно сердечные струны затронуть. Любовь — это когда друг друга понимают. Отсюда все — и жалость, и нежность, и желание защитить.

Месяца через два Басаргин поднялся из могилы и увидел печального Бородатого Младенца.

— Чего грустим? — поинтересовался он. — Стрелы кончились? Или не действует на них?

— Действует, — грустно сказал Бородатый Младенец. — Так действует что стрелы не успеваю мастерить. Тут, понимаешь, слух прошел, что если на кладбище в полночь… ну, сам понимаешь… то браки крепкие получаются и по любви. Веришь, за ночь столько приходит, стрел напастись не могу. И сачкануть не получается, сам ведь все это начал!

С четырнадцатого участка послышался жаркий шепот и стоны.

Бородатый Младенец обреченно вздохнул, подхватил лук и стрелы, устало поднялся в воздух.

Проводив его взглядом, Басаргин покачал головой.

Для того чтобы творить чудеса и добро, не надо обладать приятной внешностью, главное — иметь доброе сердце и желание сделать покинутый мир хоть чуточку лучше. И тогда люди обязательно потянутся к тебе, пусть даже тебя давно нет, а весь твой инструмент, которым ты пытаешься что-то сделать, всего лишь тени луны, запах всезнающей и ласковой травы и шепот деревьев, которые по заведенному при сотворении мира порядку сторожат и живое и мертвое.

И в этом случае главное, чтобы возможность творить добро не стала твоей постылой обязанностью.

Никто не знает о жизни и смерти больше, чем патологоанатомы.

— Это вам кажется, что человек жив, — сказал Сергей Урманов. — Между прочим, бабка Ванга, из Болгарии которая, была права. Между нами полно мертвецов. Ходят, смотрят, разговаривают и даже сами не понимают, что давно умерли. Только находясь долго рядом с ними, ты можешь почувствовать трупный запах, свидетельствующий о том, что они умерли.

— Не физди, — сказал Старков. — Это все из страшных сказок. Если человек умер, он не может ходить, а тем более разговаривать с живыми. Ты еще скажи, что они детей делают!

— А что, — сказал Урманов. — Порой от них получается потомство, прекрасно приспособленное к жизни.

— И кто же их оживляет? — ехидно спросил Старков.

— Знал бы я кто! — вздохнул патологоанатом, твердой рукой разливая водку по стаканам.

Твердо можно сказать — больше патологоанатомов никто не пьет. И водка их не берет.

— Знал бы я, кто их оживляет! — вздохнул Урманов. — Я б его, сволоту, первого вскрыл!

Выпили. Переждали ожоги в желудках.

— Ты ведь ни фига не знаешь, — сказал Урманов. — Бывает, стылого привезут, три дырки в нем. Полоснешь его скальпелем по грудине, а сердце-то дрожит, дергается, кровь гонит. Чувство такое поганое, что это ты его убиваешь!

По телевизору показывали большой областной бомонд. Вручение премий по случаю пятисотлетия города.

— Вон, видишь, — показал вилкой патологоанатом. — Губернатор наш. Как живехонький смотрится. Умер два года назад на даче от сердечного приступа. Когда сообщили, что он во второй тур не вышел. А к нам его не привезли. Потом оказалось, что он все-таки выжил, даже живее Ленина оказался. Выиграл выборы, теперь вот руководит. Ты если на приеме будешь, поближе стань. Запашок, я тебе скажу! Они его мужскими духами и запахом сигарет забивают. А все одно — время от времени душок пробивается.

При виде следующего лица он оживился еще больше.

— Наш архитектор. Этот давно уже, еще в восемьдесят втором, когда на взятке попался. Менты заходят, а у него уже глаза остекленевшие. Этого к нам привезли. В малом зале лежал, потом туда реанимационная бригада приехала. Ошибочка, говорят, вышла, живой наш Иван Ильич! Как же, живой! Я сам его осматривал, даже сомнений не было. Похоже, шибко нужен кому-то был, раз реанимировали.

— Ну тебя, — сказал Старков. — Страх нагоняешь. Еще пить будем?

— Будем, — твердо и уверенно отозвался Урманов. — А вот и Степаныч наш. Знаешь этого мужика? Он здравоохранением области заведует. Я его сам вскрывал, только мне заключение в тот день было в лом писать. Утром прихожу, он по телефону звонит, делами нашими интересуется.

— Слушай, — Старков запнулся, но нашел в себе силы продолжить. — А может, они все инопланетяне?

— Ага, — Урманов махнул рукой. — С Верхнего Балыклея! Ну, давай по последней, а то у меня сегодня еще два вскрытия. Хорошо, бичи подзаборные, их назад никто тащить не станет. Кому они нужны?! А просьбу я твою выполню, мертвых трезвить проще, достаточно в заключении указать.

Стариков вышел из морга, прошелся до трамвайной остановки, дождался трамвая, идущего в центр города.

В откровения Урманова он верил с трудом. У журналистов свои байки, у ментов свои, а у патологоанатомов, выходит, свои сказки имеются.

В вагон вошла дородная дама. Формы у нее были пышны, волосы уложены в венок на голове. В руке у дамы был полиэтиленовый кулек, из которого выглядывали уголки канцелярских папок. Дама прошла мимо, не удостоив Старкова взглядом, зато обдав его мускусным запахом духов. Духи были резкие, но Старкову вдруг показалось, что они скрывают иной зловещий запах, более присущий кладбищу или моргу.

«Тьфу, черт! — подумал Старков. — Наслушался! Теперь вот самому мерещиться стало!»

К вечеру ему казалось, что медленно гниет весь мир.

Запах тлена окружал его. Запах гниющей плоти.

Мимо проносились роскошные машины, в которых сидели люди с остекленевшими пустыми глазами. По телевизору то и дело показывали людей, лица которых были настолько лишены жизни, что даже несведущему было ясно — умерли они не один день назад. А теперь вот искусно притворялись живыми. Мертвый губернатор на глазах у живых ругал мертвых чиновников, мертвый поэт читал живым мертвые стихи. Мертвый художник смешивал мертвые краски, чтобы нарисовать очередную мертвую картину о живых. Мертвый певец шевелил холодными резиновыми губами, исполняя для живых давно умершую песню.

Ближе к ночи постелившая постель жена недовольно повела ноздрями.

— Гена, ты бы искупался! И заодно белье поменяй!

Старков заперся в ванной комнате, стал под душ, намыливая мочалку, и некоторое время недоуменно принюхивался к себе. Все было, как обычно. Собой он пах, собой! А как еще, скажите на милость, должна пахнуть медленно гниющая плоть?

Автор предупреждает читателей, что не следует искать в его историях полных совпадений с реально происходившими событиями и существующими людьми Как всякий рассказчик, повествующий о реальных вещах, он имеет право на собственное толкование того, что происходило в жизни, на личное и потому пристрастное отображение вчерашней действительности.

На работу меня принимал кадровик Алексей Дуплик, который тогда был в капитанском звании. Ему очень хотелось укомплектовать штат отдела полновесными служебными единицами. Поэтому он был добр и демократичен. Ласково он меня спросил, кем бы я хотел работать.

— Начальником райотдела, — сказал я, не задумываясь.

Чело Дуплика омрачилось. Он сам хотел бы стать начальником, но знал, что это невыполнимо. Мечты оттого так и называются, что никогда не становятся реальностью. Для того чтобы стать начальником, надо было в те времена иметь совсем иной склад характера и уметь пользоваться языком. Не в смысле произносить речи, конечно. Вы уже догадались? Правильно, именно это я и имел в виду.

— Молод ты еще для начальника, — выдвинул причину Дуплик. Характера моего он еще не знал, языка моего не видел, да и должность к тому времени была занята совершенно иным человеком, который ее в угоду какому-то сопляку, каковым, несомненно, я являлся, освобождать ни в коем случае не желал.

— А иди ты в ночную милицию, — мечтательно сказал Дуплик. — Представляешь, раннее утро, идешь сменяться. Каблуки цок-цок-цок, их далеко слышно. Девушки симпатичные навстречу идут, на работу торопятся…

Он меня уговорил. Я пошел в ночную милицию.

В феврале он приехал проверять меня на посту. Хотя я был в тулупе, на всю улицу было слышно: цок-цок-цок! Но это цокали не каблуки, это лязгали мои зубы.

— Гад ты, Леша, — укорил я.

— Дружок, — сказал Дуплик доверительно, торопливо делая замерзающей авторучкой запись в моей служебной книжке, — как ты не понимаешь, мне же укомплектоваться надо было! Тут соловьем запоешь!

С тех пор к соловьям я отношусь с подозрительностью. Черт их знает, что именно они пытаются насвистеть вам в уши, какую реальную и мрачную действительность скрывают от нас. Расписывающих прелести службы начальников я по возможности обхожу стороной.

Весь их художественный свист подчинен единственной задаче — убедить сомневающегося, что его будущие разносы выгодно отличаются от разносов всех остальных.

Мы с напарником дежурили в городском саду и находились у кинотеатра «Победа», когда к нам подбежала взволнованная женщина и закричала, что во дворе дома напротив пьяный мужик пристает к детям.

Разумеется, мы туда поспешили и увидели, что испуганная детвора с визгом разбегается в стороны, а за ними, пав на четвереньки, гоняется лающий мужчина и добросовестно пытается хоть кого-нибудь укусить за ногу. Заметив нас, мужчина зарычал, сделал стойку и резво поспешил в нашу сторону. Неизвестно, как бы развернулись события, но тут показались встревоженные жильцы дома, которые спешили на помощь детям. При виде толпы мужчина сел и, высунув розовый язык, некоторое время прикидывал, что делать дальше. Потом он развернулся и на четырех костях бросился прочь.

Мы догнали его уже около кинотеатра. Даже на четвереньках мужик показывал вполне приличную скорость.

Поняв, что ему не скрыться, беглец полез на дерево. Он взбирался все выше и выше. Надо было что-то делать, и я кивнул внештатнику. Тот полез вслед за мужиком. Увидев преследователя, мужчина ловко устроился на толстом суке и принялся швырять в приближающегося внештатника предметами своего туалета. Сначала в воздухе просвистели ботинки, потом птицами взметнулись пиджак и брюки, остальные предметы летели уже в совершенном беспорядке, пока беглец не понял, что снимать ему больше нечего.

Внештатник меж тем подобрался ближе и схватил беглеца за ноги. Они повисли на дереве. Со стороны это было интересное зрелище — ухватившись за сук, на дереве висел голый волосатый мужчина. Держась за его ноги, чуть ниже висел молодой парень. Голый мужчина покидать безопасное дерево явно не собирался. Внештатник между тем проявлял настойчивость. Вскоре сук, как этого и следовало ожидать, не выдержал, и они сверзились с высоты на асфальт. Задержанного надо было срочно убрать от кинотеатра, его нудистский вид оскорблял человеческое достоинство, а главное, будил в окружающих нездоровое любопытство.

Как водится, мы не успели. Двери кинотеатра распахнулись, и на улицу хлынула толпа зрителей. Все они были возбуждены просмотром кинофильма, поэтому красочное зрелище в виде двух милиционеров, ведущих под руки абсолютно голого мужчину, зрители восприняли с энтузиазмом и сопровождали нас до дверей райотдела, который в то время располагался в здании УВД. При всем этом зрители не были сторонними наблюдателями, они давали энергичные советы, как и за что вести задержанного, чтобы тот не оказывал сопротивления.

Естественно, мужик оказался сумасшедшим. Он жил в доме, во дворе которого гонялся за детьми. Фамилия его была Мамедов. Какой-то винтик в его голове ослаб или вообще выкрутился, вот он и повел себя неподобающим образом.

Но на этом история не кончилась. Нам с напарником пришлось его сопровождать в психбольницу, поскольку приехавшие санитары категорически отказывались вести Мамедова без сопровождения милиционеров.

Разговаривал с врачом я, а напарник остался покурить на крыльце. В это время к нему подошел огромный мужик в белом халате. За поясом у него торчали два полуметровых тесака.

— Закурить есть? — мрачно спросил мужик.

Напарник достал пачку «Феникса». Мужик взял одну сигарету, сунул ее себе за ухо и внимательно посмотрел на напарника. Тот промолчал. Смелея на глазах, мужик с тесаками взял еще одну сигарету и сунул ее за другое ухо. Мой напарник вновь промолчал. Тогда мужик успокоенно сунул всю пачку в карман и неторопливо двинулся дальше.

В это время на крыльцо вышли мы с врачом.

— Это что, ваш пациент? — угрюмо спросил напарник, тыча пальцем в медленно удаляющуюся широкую белую спину.

— Нет, — сказал главврач. — Это наш повар.

После этого я понял, что барьер, отделяющий еще здорового человека от уже больного, очень тонок, непрочен и почти незаметен. Порой только кажется, что все мы здоровы, разумны и рассудительны, но если внимательнее посмотреть на происходящее в мире, обязательно поймешь, что мы, пожалуй, ничем не отличаемся от тех, кто живет по другую сторону двери.

Чтобы окончательно уверовать в это, достаточно лишиться у сумасшедшего дома пачки сигарет.

Работали мы в ночь на автопатруле.

Было самое начало семидесятых. Советская власть казалась непоколебимой и вечной. Партия вела нас в самую чащу, но сама еще не заблудилась, а точно знала, куда именно идет. Это потом оказалось, что нас вел Иван Сусанин. Наверное, за поляков принял.

Ездим, замки на объектах проверяем, за общественным порядком бдим. Машину нам выделял таксопарк, поэтому это было обычное такси с «шашечками» на боках. Вот на эти «шашечки» и купился негр. Вышел из ночи на свет фонаря, чтобы его можно было выделить из общей темноты, и поднял руку.

Ночь. Все спокойно. Скучно.

Мы остановились.

И правильно сделали.

Негр выглядел обыкновенно — весь черный, только белки глаз сверкают и зубы на общем фоне выделяются. Так бы могла улыбаться новенькая резиновая галоша, если бы могла.

Но вот что странным показалось — руки у него по локоть вроде как мокрые. А когда напарник их коснулся, стало ясно, что руки у негра в крови и, стало быть, это наш клиент. Если ночью негры ходят с окровавленными руками, значит, где-то чего-то случилось.

И в самом деле, через некоторое время выяснилось следующая история. В нашем политехническом институте учились два стипендиата из Нигерии. Принадлежали они к разным политическим партиям. Кто-то в Нигерии мудро рассудил, что как бы власть в стране ни менялась, кто-то из этих двух негров обязательно будет при деле. Не учли только одного, того, что власть эта в Нигерии сменялась слишком часто.

И вот там произошел очередной политический переворот, а наши студенты взялись его обсуждать. И обсудили. Я, правда, не знаю, кто у нас одержал победу — представитель правящей партии или его оппонент, но с противником победитель разделался на совесть, так обычно с врагами разделывались туземцы, за которыми наблюдал Робинзон Крузо.

И вот о чем я подумал. У нас все споры не политического характера, они больше на бытовой почве произрастают. А если бы наши люди о политике спорили? Мало бы тогда всем не показалось!

Пророческие мысли. Не прошло и тридцати лет, как все мы ввязались в политику. Ох мы и спорили!

Нигерийские негры рядом с нами просто щенки.

Милиционеры задержали двух пьяных. Один из них долго кружил по дежурной части, размахивал руками и мычал, порываясь что-то сказать. Молодой и несдержанный милиционер спросил его:

— И что ты хочешь сказать, козел?

Мужик задумчиво посмотрел на него, разминочно пожевал губы и негромко сказал:

— Бе-е-е!

Командир отделения ночной милиции Валерий Чушкин устроил засаду на мелких расхитителей у пивзавода. Сидим. На заборе появилось ведро. За ним и сам расхититель. Долговязый мужик перепрыгнул стену, снял с нее ведро.

— Милиция! — объявил Чушкин.

Расхититель кинулся бежать. При этом ведра он не бросил и, что совсем уже удивительно — ни грамма из него не пролил, словно не с полным ведром бежал.

Ну, разумеется, началась погоня.

«Погоня! Погоня! Погоня!» — как поется в кинофильме «Неуловимые мстители».

Мы бежали за расхитителем, расхититель бежал от нас. На крики «Стой, стрелять буду!» он не реагировал, понимал, подлец, что за ведро пива никто в него палить не будет, так, пугают только.

Что делает с людьми страх! Расхититель увеличивал скорость. Из ведра по-прежнему не проливалось ни капельки. Как он бежал с ведром! Как он бежал!

И все-таки физическая подготовка давала о себе знать, расстояние постепенно сокращалось. Впереди всех, конечно, Чушкин. Он уже рядом с нарушителем.

Расхититель обернулся, ловко подхватил ведро и облил Чушкина пивом. С головы до ног!

Все. Запал кончился. Мы повели нарушителя в отдел.

— Сутки! Сутки! — лютовал Чушкин.

Потом вздохнул, обернулся к задержанному и сказал:

— Не за то тебя посажу, что пивом меня облил. Форма постирается и высохнет. Божественного напитка уже не вернешь!

На Привокзальной площади Царицына случился грабеж.

Человека ударили ножом и отобрали сумку.

Сержант Валерий Чушкин преследовал нарушителя. Преступление серьезное, можно применять оружие. Чушкин дважды стрелял в воздух, но это только раззадоривало грабителя, и он увеличивал скорость. Чушкин выстрелил на поражение, шесть пуль легли в «молоко», как в копеечку. Нарушитель бежал.

Но не зря милиция является передовым отрядом пролетариата. А у пролетариата, как известно, основным оружием является булыжник. Чушкин подхватил камень с земли и метко поразил им грабителя прямо в затылок.

За выпущенные восемь патронов из «Макарова» Чушкину долго пришлось отчитываться, а за булыжник даже объяснения не потребовали.

Вот и скажите, чем должен быть вооружен на посту милиционер?

Дежурный по Дзержинскому районному управлению внутренних дел майор Ахат Кудяков сидел за перегородкой из стекла в черной форме и к тому же был коротко стриженный. При взгляде на него возникали нехорошие ассоциации.

Вошла пожилая посетительница.

— Сынок, — спросила она, — где у вас тут участковые сидят?

Ахат ласково улыбнулся и наставительно говорит:

— Сидят, моя хорошая, преступники в камерах. Наши участковые пока не сидят, они работают.

На мосту через железную дорогу появился…

Нет, не Джек-Потрошитель, а простой советский эксгибиционист.

Повадился он по утрам поджидать ранних дамочек. Появлялся он всегда в длинном черном плаще, словно Дракула, приближался к одинокой дамочке, а поравнявшись с ней, распахивал неожиданно плащ и показывал свою натуру — в полном смысле этого слова — и пританцовывал притом, словно опытный стриптизер. Потешившись таким образом, он так же неожиданно запахивал полы плаща и гордо удалялся в неизвестном направлении.

Дамочки ему попадались разные, неудивительно, что некоторые из них, которые в семейной жизни имели в щедром достатке то, что он им показывал, начали жаловаться в милицию.

А у нас как? Есть жалоба граждан? Отреагируем.

Послали нас с Алимовым изловить зловредного гада.

Подежурили мы на мосту, дождались нарушителя, выждали момент, когда он самозабвенно, как токующий тетерев, приступит к своему танцу, и вышли с двух сторон. Тут-то он нас и заметил.

И пустился в бега.

Длинный плащ ему здорово мешал, поэтому через несколько десятков шагов он его сбросил и далее бежал наподобие спартанца или участника греческих Олимпийских игр, которым было предписано совершать забеги исключительно в голом виде.

Он бежал, мы его догоняли, в полном составе ворвались на территорию школы. Там мы его в беседке и повязали. Взяли под руки и повели к машине, чтобы доставить негодяя в милицию. Он шел между нами, смирно шел, только все, включая и… ага! — все у него тряслось. А тут народ на улицы высыпал, толпа любопытных, многие советы давали, как и за что его вести, чтобы подлец не брыкался. Некоторые замеры антропологические предлагали незамедлительно провести. А чего их проводить? И так было понятно, на взгляд, что нам достался выдающийся в своем роде экземпляр.

Как с мечтательным вздохом сказала одна старушка, оказавшаяся свидетельницей торжества милицейского добра над эксгибиционистским злом:

— Такую бы красоту да в хорошие руки!

Одно время я дежурил на Привокзальной площади.

При правильной постановке вопросов через некоторое время милиционеру начинают помогать все, включая вокзальных служащих, мелких жуликов и проституток. Среди последних попадались колоритные экземпляры. Одним из таких экземпляров была Римка — пятидесятилетняя бабища, у которой порок был написан даже на спине. Когда-то Римка окончила два института, но тяга к древнейшей профессии взяла свое. Долгое время я не верил, что у нее могут быть клиенты. В моем понимании она была древней старухой. Тем не менее определенным спросом она пользовалась. Разумеется, что на ее шалости я смотрел сквозь пальцы, ведь она на Привокзальной площади была моими глазами и ушами. Кстати, именно она ввела в моду оказание сексуальных услуг путанами с депутатским значком.

Однажды ближе к ночи она примчалась таинственная и запыхавшаяся. Дивный синяк, темнеющий под левым глазом, никак не мог испортить ее внешности. Ведь портить было уже нечего. Морщинистое личико Римки было довольным.

— Николаич, — сказала Римка. — А Гитлер сейчас угол у военного отвернул.

«Углом» именовался чемодан, и это было так же верно, как и то, что вокзал назывался «баном». Гитлером звали вокзального вора с песков Второго километра. За что его так прозвали, я не знаю, но в уголовном мире клички редко дают просто так, видимо, вор был неприятнейшей личностью, коль его окружение не поскупилось на столь пышное имя.

Рассчитав маршрут вора, я остановил его у переходного моста через железную дорогу близ улицы Пражской. Фарт Гитлера грел, и он рысачил домой, взвалив чемодан на закорки. Луна и звезды были ему попутчиками.

— Бог в помощь, Гитлер, — сказал я, преграждая вору дорогу.

Слова, которые он сказал, увидев при свете луны погоны, приводить здесь необязательно, каждый, кто хоть изредка ударял себя молотком по пальцу или ловил за шиворот окалину при проведении сварочных работ, может все представить сам, если придуманное читателем и будет различаться со сказанным вором, смею уверить, ненамного.

— Пошли? — предложил я. — Бери чемодан.

— Нет, — подумав, сказал Гитлер. — Я обратно срок не понесу.

Нет у человека желания, не надо и настаивать. В конце концов, пистолетный тренчик, привязанный за два конца к ручке чемодана и перекинутый через шею задержанного, вполне заменит всяческие уговоры. Через некоторое время Гитлер стал тяжело дышать. Тренчик резал горло. Через двести метров Гитлер сообразил, что он ничего не выиграл. Чемодан ему все равно пришлось нести, но на очень невыгодных условиях. Проще было бы взять его в руки.

Еще через сто метров вор попросил меня об этом, как об одолжении. Для надежности я привязал чемодан тренчиком к кисти его руки. Можно, конечно, попытаться бросить чемодан, только фиг у тебя это получится!

Когда мы пришли на вокзал, обворованный офицер еще только оформлял заявление в дежурной части линейного отдела милиции. Как всегда, это делали с неохотой, ведь если вора с вещами сразу не поймали, то надеяться на то, что он будет пойман позже, все равно, что верить в чудеса. Именно так все восприняли появление в дежурной части задержанного вора с украденным чемоданом.

— Ваш? — спросил дежурный.

— Мой, — подтвердил офицер.

— Надо вещи переписать, — дружелюбно сказал дежурный. Все хорошо, что хорошо кончается. А тут и вор был в наличии, и вещи можно было возвратить потерпевшему. Радостно было у дежурного на душе.

— А может, не надо? — засомневался офицер.

— Ну как не надо, — ласково сказал дежурный. — По закону положено.

— Давай, давай, — развязно сказал Гитлер, который уже понял, что ему предстоит очередное путешествие в места не столь отдаленные, но все же невидимые с вокзала. — Открывай уголок, должен же я знать, за что свой трояк получу!

Бедный Гитлер! Знал бы, что он увидит, не настаивал бы на открытии чемодана.

Чемодан был заполнен сортовой элитной немецкой картошкой, которую офицер вез по просьбе своих деревенских родственников.

Гитлер сел и дрожащей рукой размял «беломорину».

— Блин, — подавленно сказал он, — надо мной ведь вся зона смеяться будет!

Я заметил, так часто бывает: думаешь, что у тебя в руках жемчуга или, на худой конец, золото, но нет, ты держишь чемодан пусть элитной, пусть сортовой, но все-таки картошки.

Канун тридцатилетия Победы. Город готовился к празднику. Отовсюду слетались ветераны. Я — милиционер, дежурил в городском саду. Весна. Зелень деревьев. Из самой гущи донеслось странное, почти подозрительное позвякивание. Я пошел на звук.

Среди деревьев стояла скамья. На скамье удобно устроилась в известной сексуальной позе обнаженная немолодая женщина. Сзади пристроился бодрый ветеран. Позвякивали их медали.

При виде меня мужчина вытянулся, ловко и привычно отдал честь, приложив руку к непокрытой голове, и представился:

— Командир разведроты Энского полка 10-й дивизии НКВД капитан Карпоносов, — развел руками, растерянно улыбнулся и кивнул в сторону партнерши:

— В медсанбате служила. Вот, встретились, вспомнили старое.

Что я мог им сказать?

Вежливо откозыряв, я повернул назад, негромко сказав единственно возможные в этой ситуации слова:

— Продолжайте вспоминать, капитан. Желаю удачи. Приятных воспоминаний.

Начав работать в милиции, я, естественно, поступил в Саратовский юридический институт. Образование, конечно, было заушным — нас в институте за уши к знаниям тянули.

Первым у нас оказался экзамен по теории государства и права. Я его как-то сразу проскочил, но большая часть группы пошла по второму кругу. Пересдачу у них принимал доцент Витченко, хороший человек с небольшими пристрастиями и маленькими вредными привычками. Студенты про эти привычки вызнали и постарались к пересдаче подготовиться, а именно: налили в графин качественного коньяка. Вот только про закуску забыли.

Пришло время повторного экзамена, Витченко, скучая, сидел за столом, первая партия заочников готовилась по билетам, все шло хорошо, обстановка, можно сказать, благостная. И вот доцент наливает в стакан из графина, подносит его к губам, нюхает, ставит стакан и загадочно удаляется из аудитории.

Первокурсник, как дитя, он всего боится. Студенты запаниковали, испугались, что Витченко с деканом придет, графин быстро на веревке вниз со второго этажа спустили, внизу его сноровисто опорожнили и наполнили чаем. Все вздохнули с облегчением. И тут в аудиторию вошел доцент с кульком пирожков в руках.

Надо ли описывать его разочарование, когда он попробовал чай?

— Зачетки можно не собирать, — сказал он хмуро и покинул аудиторию в полном расстройстве чувств. Впрочем, студенты чувствовали себя не лучше.

К третьей попытке они уже были во всеоружии. По левую сторону стоял графин с псевдочаем, по правую сторону — с фальшивой минеральной водой, а по центру — тарелка с бутербродами и пирожками.

Витченко посидел немного, неторопливо налил себе «чаю», выпил и теплым добрым голосом сказал:

— Ну, кажется, вы что-то начали соображать в теории государства и права!

За что купил, за то и продаю.

В Волгоградской следственной школе МВД преподавал уголовное право подполковник Беляев. Был он человеком дотошным и требовательным и любил ошеломить курсанта нестандартным вопросом. Одним из любимых был такой.

— Будет ли считаться взяткой передача мне трех дохлых воробьев? — спрашивал подполковник.

Лоб экзаменуемого тут же покрывался испариной.

— Э-э-э, — начинал он. — Нет, конечно!

— Почему? — благожелательно интересовался Беляев, с любопытством разглядывая курсанта.

— Слишком ничтожная стоимость у дохлых воробьев, — рапортовал курсант. — Не тянут они на взятку.

— А если я от них тащусь? — улыбался подполковник.

Курсант замирал, начинал заикаться, вскоре его рассуждения теряли всякую логику и напоминали действия утопающего, который не умеет плавать.

— Что и требовалось доказать, — констатировал преподаватель. — Предмет мой вы знаете плохо, идите и подготовьтесь как следует.

Нехитрая шуточка, но действовала безотказно, пока подполковник Беляев не нарвался на достойного противника в виде калмыка, поступившего в следственную школу для подготовки к борьбе с национальными преступными элементами, которых и в Калмыкии, как это ни горько признать, хватает.

Парень отвечал с достоинством и неторопливо, а преподаватель Беляев вдруг почему-то решил испытать степень его подготовки своим коронным и, надо сказать, до этого дня вполне убойным вопросом.

— Ладно, — перебил он ответ курсанта. — Вопрос вы знаете. А вот скажите, будет ли считаться взяткой передача мне трех дохлых воробьев?

— Никак нет, — бодро ответил калмык. — Поскольку дохлые воробьи не имеют стоимости, предметом взятки явиться никак не могут.

— А если я от них тащусь? — начал свою опасную игру подполковник.

В глазах калмыка вспыхнула веселая искорка.

— Ну, если вы от них тащитесь… — он положил перед подполковником трех дохлых воробьев и вежливо посоветовал: — А теперь попробуйте привлечь меня к уголовной ответственности, товарищ подполковник!

Обокрали магазин «Якорь», который находился на набережной. Набережная эта раньше называлась Сталинской, потом, после разоблачения культа личности ее назвали Волжской, но это название не прижилось. Ну, сами посудите, какая может быть набережная на реке Волге? То-то и оно. Глупо ведь искать на реке Волге днепровскую набережную или, скажем, енисейскую. Так набережная потеряла заглавную букву и личное имя, став простой и ничем не знаменитой набережной.

И вот на ней обокрали магазин.

Приехала заведующая — толстая бабища сорока с лишним лет, кокетливая такая, ну, сами понимаете, если бабе сорок пять, баба ягодка опять.

И вот «ягодка» стала прикидывать сумму похищенного, следователь сел за стол описывать место происшествия. Понятые зевали, понятное дело — ночь.

Опера на месте нет.

Он вместе с кинологом в погоню за преступником кинулся. Их собака повела. Уверенно так повела, только следом поспешай. Бегут они за собакой, а та воздух нюхает, рвется с поводка, и по всему ее виду видно, что вот-вот они преступника настигнут.

Собака их привела в строящееся тогда еще здание речного порта, потащила на самую верхотуру, а там села, печально развела лапами и вздохнула: извиняйте, товарищи, промашка получилась. И легла, тоскливо взметая хвостом цементную пыль. Опер матерится, он в этой самой беготне за металлический штырь зацепился и брюки порвал. Брюки, блин, не шерсть, новые не вырастут. Опять, значит, в семье одни убытки!

А следователь пишет.

— Двух ящиков шампанского нет, — говорит «ягодка» и печально вздыхает. — Вот тут ящик водки стоял, а теперь нету… Масло сливочное, два брикета, ой, нет, три, тут вот еще один стоял! Четыре коробки шоколадных конфет «Белочка»…

По ее подсчетам получалось, что воры приехали на грузовой машине и нагло перенесли в нее все ценное, что в магазине находилось.

И тут следователь попытался вытянуть затекшие ноги и почувствовал, что ему под столом что-то препятствует. Он заглянул под стол и выволок оттуда подростка лет тринадцати. Карманы его были подозрительно раздуты, но очень сомнительно, что в них могли уместиться два ящика с шампанским, три ящика масла и хотя бы одна коробка шоколадных конфет «Белочка». И точно — в карманах у подростка было несколько плиток шоколада «Сливочный» и горсточка карамели.

— Попался, ворюга? — добродушно спросил следователь, гордый тем, что он лично задержал преступника, пока опер бегал наперегонки со служебной собакой и кинологом.

— Да какой я вор, — тоскливо вздыхал подросток и выразительно кивал в сторону задорной и энергичной «бабы-ягодки», которая на глазах из спелой клубнички превратилась в сморщенную засушенную клюкву.

И сразу стало видно, что никакая она не ягодка и даже не баба, а матерая крыса, которая попалась с поличным в курятнике и теперь лихорадочно прикидывала, что же ей делать дальше.

На проходной универмага дежурили старики из вневедомственной охраны.

Обычно дежурили вдвоем. Интересной была смена, в которой один сторож был власовцем, отсидевшим за свое сотрудничество с немцами двадцать пять лет в сталинских лагерях, а второй — ветераном, который всю свою жизнь эти лагеря охранял.

Ночами между ними вспыхивали перебранки. Ненависть клокотала, кипела и выплескивалась, казалось, что сторожа вот-вот достанут наганы и устроят дуэль во дворе универмага. Прямо под ними был подвал, в котором спасался фельдмаршал Паулюс. Слышно было, как за стеной фельдмаршал одобрительно бормочет: «Gut! Sehr gut!»

— И что вы орете? — вздыхал приходящий для проверки службы бригадир из бывших милиционеров, уволенный за мздоимство. — Жалко, на фронте вы не встретились, сейчас бы в сторожке такая тишина стояла!

После этих слов все трое садились пить чай. Старость — состояние души, уравнивающее противников и соперников. Каждому из них в затылок уже дышала смерть, приближалось время, когда в спорах больше нет нужды, они становятся бессмысленными. Ведь никто из живущих не знает, что откроется в последний день — голубые хрустальные врата рая или огненная геенна ада.

И только Бог знает, кто из них лучше — предатель волею судьбы, мздоимец в погонах или человек с ружьем, который всю жизнь ограничивал чьи-то свободы.

В кафе «Молодежное» буянил посетитель.

Была середина семидесятых, такое хулиганство было тогда еще в диковинку, поэтому милицию вызвали сразу. Хулиганство было классическим — сначала посетитель поприставал к девушкам, но они на него не обращали внимания, тогда он начал задирать посетителей, но по причине выпитого это плохо получалось, и тогда он начал хамить обслуживающему персоналу, но вот это уже не лезло ни в какие ворота.

Персонал и позвонил.

Приехала «канарейка» — так тогда называли ярко-желтые «уазики» с синей полосой. В таких машинах тогда ездили передвижные милицейские группы, сокращенно ПМГ, а эта аббревиатура в свою очередь расшифровывалась народом, как «Помоги мне, Господи!» На машине приехал участковый Коля Роговой, младший лейтенант двухметрового роста с двумя среднего размера арбузами вместо кулаков.

Роговой взял на руки буяна, бережно взял, чтоб, не дай бог, не повредить ему что-то, и понес в машину. Вот тут один из дружков задержанного догнал младшего лейтенанта и с диким криком всадил в зад, обтянутый форменными брюками, столовую вилку. Другой бы вскричал, но Роговой только задумчиво вздернул бровь, отнес задержанного в машину, выдернул вилку и, вернувшись, строго спросил:

— Кто?

— Ну я, — развязно сказал один из посетителей и профессионально встал в боксерскую стойку.

— А ты кто? — спросил Роговой, бросая вилку на стол.

— Я — чемпион Европы по боксу Валерий Трегубов, — возгласил наглый посетитель. — А вот ты кто?

— А я — милиционер, — сообщил Роговой, обрушивая на лоб боксера кулак.

Нокаут, однозначно! Трегубов и в машине не пришел в себя, а в дежурке философски и покорно отнесся к судьбе. Не каждого чемпиона Европы, пусть и в нетрезвом состоянии, отправляют в нокаут с одного удара!

К утру засуетились околоспортивные жучки. Трегубова, конечно, забрали, кто бы дал красе советского спорта отбывать пятнадцать суток за хулиганство и членовредительство, ага, a как еще прикажете называть место, куда зверски всадили вилку?

С тех пор прошли годы.

Исчез в стремительном течении жизни участковый Николай Роговой, зарезали в аэропорту далекого города Улан-Удэ красу и гордость российского бокса Валерия Трегубова, кафе перестало быть молодежным, оно стало «Золотым драконом», в котором подаются псевдокитайские блюда.

А память хранит негромкий диалог, когда-то состоявшийся в кафе:

— Ты кто?

— Я — чемпион. А ты кто?

— А я — милиционер!

Нынешнему поколению хоть немного бы той уверенности в себе и в правоте своего дела!

Однажды собрали нас на большое совещание.

Высокое начальство шутить не любит — разнос был по всем правилам, и в этот день мы узнали о себе и своем происхождении много нового и неожиданного. Впрочем, не зря говорят, что новое — это хорошо забытое старое. Все, что высокое начальство нам сказало, оно, в свою очередь, слышало в свой адрес, когда не занимало высоких постов.

Голос у начальника, который нас распекал, был хорошо поставлен, но лишен драматических интонаций и высокого накала, а тут еще я всю ночь не спал, устал как собака.

Короче, под мерный голос начальника я задремал. И так забылся, что со стула упал.

Грохот, разумеется. Я сам испугался, вскочил, пытаясь понять, что же случилось. Товарищи негромко смеялись.

— Что с тобой? — заботливо и с тревогой в голосе спросил начальник. — Тебе плохо? Может, врача вызвать?

Я спросонья чистую правду врезал:

— Извините, товарищ полковник, задремал!

И все.

Совещание закончилось.

— Да какие, к черту, могут быть совещания! — вздохнул начальник. — Я их крою, почти с работы снимаю, а они, паразиты, спят!

Был в городском отделе милиции начальник общественной безопасности. В эфире имел личное гордое имя Утес. Обожал этот начальник в праздничные дни подчиненных по рации вызывать. Только и слышно было: «Триста первый, я — Утес, ответьте! Триста второй, я — Утес, как слышите?» И вот был День Победы, май, зелень вокруг, а по рации только и слышатся вызовы Утеса. И вдруг томный ленивый голос негромко говорит: «А иди ты на… Утес!» В эфире воцаряется испуганная тишина. Изумившийся начальник гневно спрашивает: «Кто говорит?»

— А все говорят, — флегматично произнес все тот же наглый голос.

На следующий день жаждущий крови начальник собрал всех, кто имел рации, в так называемой ленинской комнате, которые тогда имелись при каждом отделе милиции. Там обычно совещания проводили, устраивали разносы, изучали приказы и духовное наследие руководителей государства. Но начальник этих подчиненных собрал с хитрой целью. Желая выявить нахала, он приказал каждому повторить данную фразу в эфир, надеясь по интонации и голосу его определить.

И вот через два часа бесплодных попыток приезжают товарищи из комитета по контролю за переговорами в эфире (была такая хитрая контора, возможно, она и сейчас процветает) и укоряют начальника:

— Ну что же вы! Ну нельзя же так! Когда вас послали на Девятое мая один раз, мы к этому спокойно отнеслись. Но два часа подряд! В эфир! Нельзя же так! Народ может подумать, что так и надо!

Естественно, возмутитель спокойствия так и не был обнаружен.

Был в УВД начальник службы общественной безопасности. Звали его… За глаза его все звали Железным Шуриком, и этого будет достаточно. Человек это очень хороший, в глубине души своей очень добрый, интеллигентный, имел великолепную библиотеку, в которой почти все книги прочитал. Прекрасный человек. А что с ним столько забавных историй происходило, так ведь это жизнь. С другими тоже много забавного происходило, но я этих случаев почти и не помню, да многих людей уже и забыл, не задержались их имена в моей памяти.

Железный Шурик уставы любил, и не просто любил, он их знал, соблюдал и требовал неукоснительного соблюдения этих уставов от всех остальных. Я сам однажды слышал, как он распекал нерадивого милиционера за неуставные носки. Носки должны были быть уставного цвета — серые, а милиционер надел с рисунком в клеточку. И вот начальник его распекал:

— Что это, товарищ сержант? Почему вы разгуливаете в квадратных носках? Вы бы еще шляпу на голову надели!

В дни футбола от районных отделений милиции выделяли людей для дежурства на стадионе. Перед началом матча проводился развод, и вот на одном из таких разводов Железный Шурик усмотрел непорядок — один из сотрудников районного отдела милиции приехал в форме, но в красных носках. Железный Шурик тут же вывел его из строя и принялся отчитывать:

— Вы куда пришли? Вы на бой быков пришли? Вы со знаменем расстаться не можете? Покажите всем свои носки! Вот снимите их и покажите всем, чтобы видели! Носки, товарищ лейтенант, должны быть уставного цвета! Вот такие! — и он поднял форменную штанину, демонстрируя свои носки.

Строй взорвался смехом — на одном из носков Железного Шурика была заметная дырка. Начальник, не смущаясь, вызывающе заметил:

— Да, с дыркой! Но — уставного цвета!

Железный Шурик был славен не только тем, что предложил перенести памятник пожарным в виде катера «Гаситель» от Волги к зданию УВД. Он лично выезжал в районы области, проверял отделы внутренних дел и наряду с подчиненными писал об этом справки.

И вот однажды его подчиненного, старшего лейтенанта З-ова отправили в командировку для проверки Дубовского РОВД. Самому придумывать форму справки было лень, и З-ов взял за образец справку своего начальника, разумно полагая, что против собственного творчества руководство не будет особенно подниматься.

Написал он справку, сдал ее начальнику, вздохнул с облегчением — слава богу, отчитался! Но не тут-то было! Ознакомившись со справкой, Железный Шурик вызвал его на ковер и принялся отчитывать:

— Кто вас учил такие справки писать? Только полный идиот мог написать подобную справку! Товарищ старший лейтенант, вы не идиот?

З-ов идиотом не был, более того, он обладал мощным инстинктом самосохранения. Дождавшись, когда Железный Шурик замолчит, чтобы вдохнуть очередную порцию воздуха, старший лейтенант торопливо доложил, что за образец взял справку самого начальника. А начальник плохо не напишет!

— Мою? — не поверил Шурик. — Не может быть! Ну-ка принеси!

Старший лейтенант торжественно внес толстую подшивку справок в кабинет.

Железный Шурик долго и придирчиво сличал свою справку и написанную старшим лейтенантом, потом поднял глаза и добрым голосом сказал:

— А что, З-ов, неплохие справки у нас получились!

Праздновали пятидесятилетие начальника паспортного отдела области Сан Саныча Алипова. Хороший был мужик, многому меня научил и, прежде всего, правильно смотреть на жизнь.

День рождения отмечали на речном трамвайчике. Сказаны были первые тосты, выпиты первые рюмки, вручили подарки юбиляру. Именинник сиял, народ купаться полез, и только один начальник — тогда еще в чине подполковника — стоял на капитанском мостике и хмурился. На нем были милицейская форменная фуражка и трусы с расцветкой как у Волка из мультфильма «Ну погоди!»

Заложив руки за спину, подполковник обозревал окрестности.

Тогдашний начальник штаба Николай Иванович Громов подмигнул мне и заговорщицки предложил:

— А давай его в воду спихнем?

Я заколебался — вроде бы не по чину младшему лейтенанту подполковников в воду кидать. Но с другой стороны — пусть я не Стенька Разин, так ведь и подполковник не персидская княжна! Какого рожна он на празднике с хмурым видом присутствует?

Да и Громов настаивал.

Подкрались мы, быстренько спихнули бравого подполковника в воду — только фуражка всплыла и бульбушки пошли. А потом и сам подполковник вынырнул. Лицо его приветливее не стало.

Не глядя на окружающих, он влез на катер, надел мокрую фуражку и властно приказал:

— Мартышко, катер!

Глядя, как удаляется катер, на котором возвышалась фигура подполковника в позе вождя мирового пролетариата, показывающего людям путь в светлое будущее, я вздохнул и сказал:

— Я же говорил, обидится!

Громов засмеялся.

— Знаешь, — доверительно сказал он. — Хотел бы я видеть, как он потопает по городу — в трусах и в фуражке!

Да-да, мундир остался на катере, это обстоятельство, окончательно роднящее обидевшегося подполковника с персонажем мультфильма, я как-то из виду упустил.

Был в Кировском районе Волгограда замечательный начальник. Своего рода легенда. Был он шумлив, непоседлив и нетерпим к тому, что по его пониманию являлось недостатками. Звали его… Да назовем Порфирием Петровичем. Отдадим дань замечательному романисту и одновременно окажем то же самое уважение человеку, каким, несомненно, являлся Ma… Могучин.

Однажды вечером он пришел в райотдел, зашел в кабинет к молодому оперу уголовного розыска и заговорщицким шепотом приказал ему быть в отделе в полночь. Даже сказанное шепотом, но начальником, всегда является законом для подчиненного. На том стояли и будут стоять армия и милиция.

Опер пришел в полночь. Могучин ему сообщил, что сейчас они пойдут ловить грабителя, который по его оперативным данным скрывается у матери.

В частном секторе у искомого дома Могучин поставил опера у калитки, а сам решил тряхнуть стариной и зайти с тыла.

— Я его пугану, он на тебя побежит, — размышлял вслух начальник. — Тут ты его тепленьким и возьмешь.

— Стрелять? — интересуется опер.

— И думать не моги, — предупредил Могучин. И вручил подчиненному увесистую доску. — Вот твое оружие! Отоваришь его в лоб и сразу вяжи.

Стоит опер, волнуется, нервничает, фильтр сигареты жует. Понятное дело, не каждую ночь на задание с начальником ходишь.

Вдруг — чу! Шум во дворе, а потом топот послышался. И все ближе к калитке — не иначе бандит убегал.

Опер примерился, ждет. Калитка распахнулась.

Опер — ш-ш-шарах доской! Попал ведь, попал! Точным прицел оказался!

— Ты что, дурак? — гневно спросил Порфирий Петрович, охватывая голову обеими руками. — Так ведь и убить начальника можно!

Понятное дело, начальство, оно всегда рискует головой. Даже в засаде.

Однажды начальник Кировского райотдела Порфирий Петрович Могучин пришел на работу ранним утром и с досадой убедился, что подчиненный ему дежурный наряд «мух не ловит», а именно: спят, подлецы, прямо на рабочем месте.

Взял он ключи от камер, отпер свободную, ключи на место вернул, а сам забрался в камеру, тяжелую дверь за собой прикрыл и начал жалобно кричать:

— Дежурный, пить! Дежурный!

— Перебьешься! — не открывая глаз, сказал дежурный.

— Дежурный! — не унимался Могучин. — Не будь гадом, дай воды!

— Дай ему воды! — с досадой просыпаясь, приказал дежурный помощнику. — Вот ведь гад, какой сон не дал досмотреть, вроде мне майора присвоили!

Помощник взял ключи, наручники и нехотя побрел к камерам.

— Щас! — злорадно сказал он. — Щас ты у меня напьешься! Вволю!

Он открыл камеру и с сонным удивлением уставился на Порфирия Петровича.

Удивление сменилось просыпающимся ужасом. Помощник вскрикнул, не к утру помянул матушку и захлопнул перед носом взбешенного начальства тяжелую окованную железом дверь.

— Открой! — стальным голосом приказал Порфирий Петрович.

— Я лучше дежурного позову! — пообещал помощник.

И позвал.

Дежурный ему не поверил.

— А все потому, что ты всю ночь на правом боку спал, — укорил он. — Вот тебе ужасы и мерещатся!

Открыл волчок, глянул, закрыл и помотал головой.

— Ачто это вы там делаете, Порфирий Петрович? — недоверчиво поинтересовался он, твердо надеясь, что «привидение» отозваться не сможет.

— Сейчас узнаешь! — злобно пообещало «привидение» начальника. — Открывай!

— Не открою, — сказал дежурный. — Не открою, пока не скажете, за что вы вчера своего зама ругали?

— За побег задержанного я его ругал! — в голосе «привидения» начальника зазвучало бешенство. — Открывай, я сказал!

Все правильно. Не было у дежурного сомнений. Начальник сидел в камере, а это в свою очередь ничего хорошего не предвещало. Норов у Могучина был крутым. Беспощаден был Порфирий Петрович к нарушителям служебной дисциплины. Ой не в руку оказался сон, в котором дежурному присваивали «майора», ой не в масть!

— Хорошо, — сказал дежурный с отчаянием. — Я открою, Порфирий Петрович, но только если вы дадите слово, что драться не будете!

Что в этой ситуации было делать начальнику?

Не сидеть же в камере до массового прихода подчиненных на работу!

Слово он дал.

Любопытные заинтересуются, а сдержал ли он его? Что по этому поводу сказать? Начальник своему слову хозяин: захотел — дал его, захотел — обратно забрал!

Кто сказал, что наручники надеваются обязательно на руки?

Однажды везли задержанного, он подозревался в совершении убийства. Лукавая формулировка, но ведь ничего не попишешь — виновным человека у нас признает только суд, поэтому все задержанные у нас подозреваемые или обвиняемые. Этого следователь еще не допрашивал, поэтому он считался подозреваемым, хотя все точно знали, что убил он. Собственно, сам убийца не особо от этого отпирался.

И вот по дороге подозреваемый в убийстве захотел в туалет.

— Это что, — растерянно сказал мой напарник, — я ему расстегивать должен, доставать и держать, пока он не сделает дело?

Подобная перспектива никого из нас не устраивала, тем более не хотелось стать общим посмешищем, ведь, ясно, задержанный не преминул бы красочно обрисовать нашу бескорыстную помощь.

Подумав, мы надели наручники на его нижние конечности. И руки свободны, и никуда не убежишь.

Если прикинуть, то все мы так и живем — вроде и руки свободны, а вот только не убежишь никуда, на ногах у нас кандалы, которые называются материальной зависимостью, нищетой или любовью к Родине, что в общем-то ничего для нас не меняет.

Был когда-то и у автора этих строк контакт с легендарным Железным Шуриком. Случилось это в самом начале службы. Я тогда работал в паспортном отделе УВД и был младшим лейтенантом. И вот я куда-то торопился и выскочил из кабинета одетый не по форме одежды. Форменная рубашка была расстегнута по причине жары сразу на три пуговицы, рукава рубашки закатаны, волосы всклочены, а на руке желтело обручальное кольцо. Я тогда женился и кольцом этим очень гордился, поэтому, несмотря на запреты начальства, не снимал его. Но самое страшное — на мне были коричневые туфли, а как всем известно, милиционер должен к форме надевать черные ботинки. Обязательно черные!

И вот это милицейское чучело выскочило в коридор и, разумеется, тут же нарвалось на генерала. Генерал был суров, но справедлив. Брезгливо оглядев нарушителя формы одежды, он задумчиво поднял бровь и сказал идущему рядом Железному Шурику:

— Разберитесь… с этим… — он даже звания не назвал, так ему было противно.

Железный Шурик немедленно забрал у меня удостоверение и, приказав следовать за ним, отправился для разборок в собственный кабинет, который находился этажом ниже. Идти до него было далеко, поэтому я быстро причесался расческой, которую мне дали сердобольные секретарши, снял обручальное кольцо, спустил рукава и застегнулся на все пуговицы. Осталось самое сложное — поменять ботинки.

Валя Зыков из службы общественной безопасности согласился мне помочь в этом деле. Он забежал вперед и разулся, оставив свои форменные ботинки на моем пути. За спиной у начальства я торопливо переобулся. Ботинки Зыкова были мне велики и, чтобы они не спадали с ног, мне приходилось делать ногами скользящие движения. Кто в детстве катался на лыжах или коньках, тот меня поймет.

И вот мы вошли в кабинет Железного Шурика, тот небрежно бросил мое удостоверение на стол и повернулся ко мне с мрачным и не предвещающим ничего хорошего лицом.

Увиденное его потрясло.

Он долго оглядывал меня, потом опустил взгляд и принялся пристально изучать мои ботинки. Ботинки сияли, как физиономия довольного негра, — Валя Зыков был службист и гуталина на них не жалел.

Железный Шурик тяжело вздохнул, и я услышал его сдавленный изумленный шепот:

— Е…сь мы с генералом, что ли?

Я его не разубеждал.

Плохо, когда тебе достается дежурить на Новый год. Народ предается разного рода излишествам, у елки на площади дурачится, а ты сидишь, как дурак с немытой шеей, и вызова ждешь. Ничего хорошего на этих вызовах нет потому что там, как правило, все пьяные, а ты трезвый. Умный может понять дурака, трезвый пьяного никогда не поймет.

В ту ночь, когда дежурил мой приятель инспектор уголовного розыска Андрей Барамия, был мороз. Снежок выпал, все деревья были сказочно хрустальными, а изо рта при выдохе валил пар. Такой же пар валил из ноздрей лошаденки, которую где-то умыкнули цыгане, не проявившие должного расчета и попавшие под Новый год в камеру. Им там было тепло, а вот лошадь на улице замерзала. Ее к дереву привязали, и лошадь стояла, пофыркивая и дрожа всем крупом. По причине холода она даже хвостом не махала. На широко раздутых ноздрях белел иней.

Нет, Барамия не был членом общества защиты животных. Но он был грузином, и у него была очень чувствительная душа. Ему стало жалко лошадь. Барамия открыл боковую дверь, которая служила для погрузки административно задержанных в автозак при доставке в суд, и завел лошадь в райотдел — в туалете было тепло и тихо. Шел двенадцатый час, и дежурный с нарядом готовились тихо, но достойно встретить приближающийся Новый год. Лошадь фыркнула и благодарно ткнулась холодной мордой в руку инспектора. Барамия потрепал ее спутанную гриву.

— Отдыхай, бедолага, — негромко сказал он.

Утром дежурный по райотделу снял форменную рубаху, повесил на мощную шею полотенце и отправился в туалет совершить освежающие процедуры. В руках он держал мыло, зубную щетку и тюбик пасты «Хвойная».

Войдя в туалет, он сразу же ощутил неладное. Из полумрака на него глянула длинная печальная морда с внимательными глазами и острыми ушами.

Лошадь не успела обрадоваться посетителю — дежурный с диким криком вылетел из туалета, размахивая пустыми руками. Полотенце порхало следом за ним белоснежной птицей.

— Автомат! — закричал дежурный. — Автомат! Там черт, братцы! Дайте автомат, я пристрелю эту тварь!

Решительный человек! Несомненно, он выполнил бы задуманное, если бы не вмешался Барамия.

— Я тебе выстрелю! — пообещал он. — Какой черт? Там моя лошадь греется!

Есть такой классический английский анекдот. Объявили конкурс на короткий рассказ. По условиям конкурса рассказ не должен был превышать девяноста слов и быть смешным. Первое место занял следующий рассказ: «Сержант Джонстон отправился в сортир. Рядовой Джексон подпилил доску в сортире. Остальные слова сказал сержант Джонстон, вылезая из дерьма».

Вот именно. Остальные слова сказал дежурный по райотделу, правда, их оказалось несколько больше девяноста. Но уж это было просто следствием его необузданного темперамента.

Когда ты работаешь в милиции, рано или поздно к тебе начинают обращаться друзья, которые попадают в различные неприятные ситуации. Однажды ко мне обратился мой приятель Борис Завгородний. Он попал в вытрезвитель. Борис тогда увлекался фантастикой, носил гордое звание «Фэна № 1» советской фантастики и вел оживленную переписку с зарубежными писателями и ЦК ВЛКСМ, который присылал ему свои письма в конвертах с грифом «Секретно».

В те времена нахождение в вытрезвителе означало, что тебе на работу автоматически сообщат о недостойном поведении, а там, как водится, обязательно лишат премии, различного рода льгот и передвинут отпуск на зимний период. Было чего терять.

И вот Борис обратился ко мне за содействием в том, чтобы на работу о его вытрезвлении в милиции не сообщалось. Просьба друга — закон, я тут же отправился в вытрезвитель договариваться с тамошним начальством. Особого труда это не стоило, меня уже все знали, и я знал всех, поэтому я полагал, что вопрос будет разрешен без особых затруднений.

Как я жестоко ошибался! Выслушав мою просьбу, начальник вытрезвителя приятельски обнял меня за плечи и задушевно сказал:

— Сегодня у меня много задержанных, хочешь — я их всех отпущу? А за этого не проси!

Оказалось, что неугомонный Борис, попав к ним в вытрезвитель, ввел сотрудников в некоторое смущение наличием портфеля с письмами из ЦК ВЛКСМ, на которых стоял гриф «Секретно». Потом он добился разрешения позвонить по телефону и принялся звонить в Конгресс США. И он бы дозвонился, не отбери у него дежурный по вытрезвителю трубку. Остаток ночи был полон бессонницы и беспокойства. Таких задержанных у них еще не было!

Я начальника понимал, будь я на его месте, Завгородний увидел бы свободу и ручку с чернилами не раньше, чем через пять лет. Я бы его засадил за умышленное убийство человеческих идеалов! Но он был моим другом! Одним словом, на его работу все-таки не сообщили, но еще долго работников медвытрезвителя бил нервный тик при виде пьяного с портфелем под мышкой. При упоминании Конгресса США они начинали истерически хохотать, а любое газетное сообщение о деятельности ЦК ВЛКСМ вызывало у них стойкое отторжение действительности.

Иногда мне кажется, что своими действиями Борис Завгородний внес свою лепту в распад Советского Союза. Именно этого я никак не могу ему простить.

Было это в середине восьмидесятых.

Работал я тогда в Дзержинском РОВД в должности инспектора ОБХСС. Была такая хитрая служба, направленная на борьбу с расхитителями социалистического имущества. Поясняю для непонятливых читателей: было время, когда все было общее и называлось социалистическим. А мы все это охраняли от разных поползновений, бдительно следя, вдруг кто-то где-то, как пелось в известной песне, честно жить не хочет. В то время честно жить не хотели почти все. Уж больно зарплаты маленькие были. Но народ как-то сдерживался, берег себя, тогда ведь «кредитов» в суде не было, по девять лет условно не давали, предпочитали с расхитителями «наличными» сроками расплачиваться.

И вот работал у нас грозный инспектор Валерий Бессмертнов. Был он маленький, ушастый, но отчаянный и решительный. Когда он, путаясь в полах надеваемого на ходу белого халата, вбегал в торговый отдел, крича страшным голосом: «Всем лицом к стене! Контрольная закупка!», сразу становилось ясным, что идет серьезная операция, препятствуя которой можно было самому серьезно пострадать. Поэтому лицом к стене становились не только продавцы, но и покупатели.

Потом производилось контрольное взвешивание приобретенных товаров. Продавец и инспектор стояли у весов, зорко и тревожно вглядываясь в колеблющуюся стрелку. Если закупались мясопродукты, продавец старался незаметно подбросить на весы небольшой — граммов на двести — кусочек кости, а Бессмертнов также незаметно пытался эту кость с весов смахнуть. Иногда настырный продавец осторожно нажимал пальцем на чашу весов со своей стороны, но бдительный Валерий тут же отвечал адекватным действиям. Все были в напряжении, пока «правильное питание» боролось со служебным рвением. Обычно побеждало служебное рвение.

С Бессмертновым у нас отношения были неплохие, правда, ему не нравилось, что я над ним подтруниваю. Заходит однажды ко мне в кабинет бледный напряженный продавец и робко спрашивает, где ему найти милиционера, обслуживающего торговлю. Ну, знаете, фамилия у него еще такая — сказочная.

— Так вам товарища Кощеева? — приветливо спрашиваю я. — Он в четвертом кабинете.

Продавец, естественно, идет в кабинет, видит своего обидчика и ласково здоровается:

— Здравствуйте, товарищ Кощеев!

Остальное должно быть понятно самому непонятливому читателю.

И вот этот самый инспектор, гроза магазинов и их колбасных окрестностей, едва не стал жертвой матерого расхитителя. Дважды.

Устроил он с общественниками засаду на мясокомбинате. Воровали там много и хорошо, поэтому в самом скором времени на Бессмертнова через забор упал мешок полукопченой колбасы общим весом в семьдесят килограммов. Для субтильного инспектора это было много, попади мешок на его умную голову, продавцы района неделю бы пили — кто с печали, кто с радости. Но тут вышло так, что мешок упал по касательной, серьезной травмы не случилось, наш герой отделался легкой контузией.

Но на этом его злоключения не закончились. Бывают дни, когда серьезные дела лучше не начинать, в засады не ходить, пистолет в дежурке не получать и даже не пить, потому что можешь подавиться закуской. У Бессмертнова как раз такой день и случился.

Ближе к полуночи внештатные сотрудники «подняли» матерого расхитителя, который по причине похищенного даже ноги в коленях не сгибал. При виде внештатников расхититель побежал. Читали «Двенадцать стульев»? Там есть сцена преследования отца Федора, похитившего колбасу, великим комбинатором и его компаньоном. Вот примерно так все и выглядело. Бендер-бей на соколиной охоте! Ату его! Ату! Улю-лю-лю-лю!

Внештатники гнали расхитителя прямо на шефа. Бессмертнов вылетел из кустов и страшно закричал:

— Стоять!

Наивный человек! Загнанный кабан никогда не остановится. Расхититель протопал по нашему герою всем своим немалым весом, споткнулся о пенек и упал рядом. Подняться он уже не сумел. Не верите? Тогда попробуйте в порядке эксперимента привязать к ногам, животу и груди сто килограммов сервелата. После этого укладывайтесь на землю и попытайтесь подняться. Ручаюсь, что вам это не удастся!

Но каково было Валерию! Сам расхититель весил сто двадцать килограммов, да колбасы на нем было столько же. Получается, что по Бессмертнову в эту ночь проехала мотоколяска для инвалидов. Выпускали когда-то такие тарахтелки с мотоциклетным двигателем.

Правильно в песне поется, что служба бывает и опасна, и трудна. Но согласитесь, все-таки обидно погибнуть вот так — беспомощно лежа на земле и наблюдая, как на тебя движется танк не танк, но нечто похожее, обдавая вкусным запахом копченостей, которые при летальном исходе тебе уже никогда не попробовать.

Тем не менее инспектор свою фамилию оправдал.

Однажды я вернулся домой после трудного напряженного дня и погрузился в горячую ванну, уже предвкушая хороший сон.

Однако из сладких грез меня вырвал телефонный звонок.

Звонил мой друг писатель Евгений Лукин. Он был растерян.

— Ты знаешь, — растерянно сказал он. — Леонтьев попал в милицию.

— Кто? — переспросил я.

— Саша Леонтьев, — принялся объяснять Лукин. — Прекрасный поэт Один из лучших в России.

Мне хотелось спать, и я с некоторым раздражением сказал:

— Хрен с ней, с поэзией. Человек он какой?

Лукин подумал.

— Хороший, — сказал он убежденно. — Хороший человек.

Хороший человек сидел в ИВС при дежурной части Центрального РОВД. Уплатив штраф, я утряс некоторые формальности и прошел к камерам. Дежурный открыл окованную железом дверь.

— Леонтьев, на выход, — сказал он. — За тобой пришли.

Худой и взъерошенный Саша Леонтьев выглянул из камеры.

— А можно я еще полчасика здесь посижу? — вежливо поинтересовался он.

У него, видите ли, только-только хороший разговор завязался.

Вызволив Леонтьева из камеры и взяв в киоске бутылку «Белого аиста», мы прошли тем же маршрутом, который друзья прошли до задержания. Около магазина «Современник» на столбе висела афиша известного певца, про нетрадиционную ориентацию которого в народе блуждали разнообразные слухи.

— И тут я пнул столб, — объяснил Леонтьев. — И сказал «Что ж ты, педик, фамилию позоришь?» А они, как у столба дежурили!

Возможно. Я оглянулся и увидел за спиной двух бдительных милиционеров.

— Все в порядке, — сказал я им. — Его уже за это сегодня забирали.

Друзья шли в мастерскую художницы Лены Самборской, где ее муж должен был снимать с их участием сцену чаепития падших ангелов. Направились туда и мы. В мастерской было пестро от разнообразной обнаженной женской натуры, изображенной в самых разнообразных художественных ракурсах. После бутылки коньяка и за чашкой чая я вдруг заметил, что закутанные в белые простыни Лукин и Леонтьев и в самом деле напоминают падших ангелов. Моя кандидатура была отвергнута. На падшего ангела я не тянул.

Я вообще не тянул на ангела. Милиционеры ангелами не бывают. Тем более падшими.

Начальник следственного отдела ГУВД Николай Васильевич Грянченко мой официальный спонсор. Он за начальника УВД подводил итоги недели и обратил внимание, что я не стрижен.

— Постригись, — строго сказал он мне.

— Денег нету, — возразил я. — До зарплаты еще далеко.

Николай Васильевич щедрым жестом достал из кармана десятку.

— Постригись, — снова сказал он.

— Сейчас за такие деньги не пострижешься, — возразил я. — Этого и на бритье не хватит.

— А сколько же надо? — удивился Грянченко.

— Ну… рублей тридцать.

В кабинете было много свидетелей, и Грянченко решил не отступать. Он достал из кармана недостающую сумму.

— Постригись, — отечески приказал он.

После совещания я и мой начальник Сергей Гладышев стояли у здания ГУВД и мучились от жары. Все-таки август был, не шутка.

— Пивка бы, — помечтал Гладышев и хитро посмотрел на меня. — Ты, Серый, вроде бы разбогател?

Нужно ли объяснять, что холодное пиво мы пили с наслаждением, а я на следующий день вновь появился нестриженым. Грянченко был гневен, мои объяснения, что деньги пошли на семейные нужды, его не успокоили. Вечером этого же дня соседка подстригла меня под машинку.

Увидев меня утром, Грянченко просиял:

— Ведь можешь, Сергей, можешь, когда захочешь!

После обеда мы с Гладышевым изнемогали от жары. Стоял жаркий август, а до зарплаты было по-прежнему далеко.

— Пивка бы, — мечтательно сказал Гладышев.

— Погоди, — остановил его я. — Вон мой спонсор идет.

Грянченко шел с обеда и как всякий сытый человек был благодушен.

— Николай Васильевич, — сказал я. — Дай тридцать рублей! Очень надо!

От неожиданности Грянченко достал деньги.

Пиво было холодным.

— Ну, мужики, — качал головой Гладышев, — наш Синякин устроился! У него даже спонсор свой есть, деньги отстегивает на пиво по первому требованию.

Так я обзавелся спонсором. И знаете, это совсем неплохо!

Работал я начальником городского отдела БХСС. Была середина девяностых годов, начали лопаться разные фонды, которые вкладчикам обещали на каждый вложенный рубль шесть рублей прибыли. В месяц, граждане, в месяц! Все знали, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, но никто не хотел в это верить.

— Ужасно, — жаловался мне один потерпевший, интеллигентный мужчина, армейский полковник в запасе. — Я вложил деньги в «Русское поле», так все сгорело. Я вложил деньги в «Русскую недвижимость», а она лопнула. Потом развалился РДС, а ведь я туда вложил немало денег И МММ тоже сгорел… Плакали мои денежки! Жулики! Жулики! Кругом жулье, никому верить нельзя!

Я не сдержался и спросил:

— Мужик, а может, ты дурак?

Так он обиделся! Он обиделся, граждане! Он обещал на меня пожаловаться!

А я никак не мог понять, сколько же раз ему надо сесть голым задом на раскаленную сковородку, чтобы понять — этого делать не стоит?

Странный у нас народ. С виду все рассудительны и осторожны, но куда рассудительность и осторожность деваются, когда заходит речь о халяве? Нет, каждый понимает, что ввязывается в аферу, но каждый думает, что он умнее других и успеет урвать свое, поэтому все искренне обижаются, когда их все-таки обманывают.

Все эти фонды — пылесосы, которые высасывали из общества жаждущих халявы жадных дураков. Русский инициативный дурак — это редкостная разновидность. Она водится только у нас, и мы пока очень далеки от того, чтобы занести эту редкую во всем мире породу в Красную книгу.

А потому у нас до сих пор идет по телевизору «Поле чудес» с неувядаемым Якубовичем. Уж он-то знает, сколько у нас дураков, ведь он всегда находился рядом с кнопкой гудящего пылесоса.

Когда работаешь в убойном отделе и постоянно выезжаешь на трупы, спасти может только юмор. Мертвый человек всегда неприятное зрелище, а уж если он к тому же погиб насильственной смертью, то иной раз лучше вообще не смотреть. В противном случае испортишь себе настроение. Хорошо если на день, а не на всю неделю.

Выручает шутка.

Со стороны это выглядит, конечно, не совсем прилично, но что выросло, то выросло.

Убили однажды царицынского авторитета Захара. Лаврушники, как называют воров в законе кавказской национальности, его в Ростове короновали, но остальной уголовный мир его воровского звания не признал. Так и болтался в городе — не вор и не фраер. Но определенным авторитетом пользовался.

«Мочили» его не в сортире, как призывал наш президент, но тоже солидно — сразу из двух автоматов АКМ. Один малого калибра, второй — 7.62. Видимо, затеялись наверняка.

И вот лежат Захар и его телохранитель на асфальте около подъезда дома, где авторитет жил, сражены злодейскими пулями, а в глазах удивление — как же так, это нам положено стрелять, а не в нас!

В одном несколько пуль сидит, другого граммов на сорок пять утяжелили.

На такие убийства всегда высокое начальство приезжает. Все-таки, к сожалению, не каждый день у нас авторитетов из автоматов мочат. Мне-то по должности положено, но многие заглянули из чистого любопытства или, скажем, удовлетворение получить. Не думаю, чтобы кто-то из руководства над Захаром тайком слезу ронял. По своему положению он был ближе к отморозкам, поэтому и врагов имел больше, чем авторитету положено.

Обошел я оба трупа, отметил не особо умелую работу киллеров, потом покачал головой и говорю:

— Какое жестокое самоубийство!

Кто анекдоты помнит, тот знает, в чем тут смысл. Остальные догадаются запросто — по тексту.

Я ведь от души, я же не знал, что самое высокое начальство приехало! Поэтому я даже вздрогнул, когда услышал хохот за спиной.

Смеялись областной прокурор с нашим генералом.

Начальнику убойного отдела сам бог велел в морге бывать.

Нормальное помещение — светлое, чистое. Люди приветливые работают. Со многими у меня сразу хорошие отношения сложились. Запах — да. Тут уж ничего не попишешь. Запах есть, куда от него денешься, особенно в летнее время. Первое время меня удивляло, что трупы в подвале навалены чуть ли не кучей. Все-таки люди, хоть и бывшие. А потом я вдруг сообразил, что это для меня они еще люди, а для патологоанатомов и санитаров это всего лишь материал для исследования. Им ведь обязательно надо заключение дать, отчего человек помер.

Как я говорил, народ в морге приветливый. И водка у них всегда есть. Постепенно я даже привык к их привычке во время рабочего дня соточку, а то и три пропустить. Когда возможность позволяла, я и сам в этом участие принимал. Вот только закусывать долго не мог.

Мнительный, наверное, был.

Вскрывали на втором этаже. Туда я ходил только по необходимости. К трупам я быстро привык, сложнее было привыкнуть к напластанному человеческому мясу.

Условности бытия, наверное, мешали.

Но что это я о грустном?

Приехал я однажды по делу. Встретил меня мой знакомый трупорез Сережа Фурманов. Глаза у него хитрые, улыбка до ушей.

— Пойдем, — говорит, — я тебе чудо покажу.

Пошел, конечно. Интересно ведь!

Спустились в подвал.

В камере на столе лежит голенький покойник. Ну, голова, конечно, кирпичом пробита, так это еще не чудо. Это наша действительность. Пожал я плечами, на Фурманова смотрю. Он опять глазами на покойника показывает. Ладно, пригляделся я внимательнее. Все бы хорошо, только что-то в покойнике не так. Пригляделся я — мать честная! — у покойника-то… стоит! Стоит, дорогие господа и товарищи! И главное, есть чему стоять. Выдающееся достоинство, в баню хоть каждый день ходи, а такое раз в столетие увидишь.

— Третий день стоит, — с гордостью сказал Фурманов, словно это с ним самим такое чудо приключилось. — Тут все наши женщины вздыхают, какого мужика загубили!

Да, вот так и бывает. Живешь, живешь, а никто тебя при жизни не замечает, женщины стороной обходят, и только когда тебе врежут кирпичом по башке, тут и выясняется, что был ты уникальной личностью, и эта уникальность даже после смерти проявляется.

Хотя чего удивительного? Все выдающиеся личности чаще всего признавались таковыми после своей смерти. А этот покойник признания ждать не стал, он взял и самостоятельно возвысился повыше Александрийского столпа.

Был бы жив Барков, обязательно посвятил бы мужику если не поэму, так вдохновенную оду.

Однажды поступил вызов в Краснооктябрьский район. Мать убила своих детей.

Так оно и было.

Она утопила их в ванной, потом перенесла в комнату, уложила на диван и накрыла одеялом.

— Мне голос был, — объяснила она.

Я еще раз посмотрел на детей. Они казались спящими. Милиции здесь делать было нечего, здесь требовался психиатр.

В прихожей я увидел маленькие красные ботиночки с облупившимися носами и сандалии восьмилетнего мальчишки. Еще утром они были нужны.

Во дворе я сел на скамейку и долго курил. В этот вечер я узнал, где у человека находится сердце и как невыносимо тоскливо, когда оно начинает болеть.

Оперуполномоченный убойного отдела Гена Власов оформлял задержанному явку с повинной.

Убивец признался сам, совесть его, подлеца, замучила. Убийство было чисто конкретным — бытовым, когда обычно даже не могут сказать, за что именно человека жизни лишили. Выпили, слово за слово, кто за кирпич, кто за ножик ухватился, а потом милиции достался хладный труп и куча возникших в связи с этим вопросов.

И вот в порядке разрешения этих вопросов оформлялась явка с повинной. У убивца при этом шанс на снисхождение суда появлялся, у оперов сваливалась гора с плеч, а главное — общественность успокаивалась: не волнуйтесь, граждане, не нервничайте, преступление раскрыто, преступник в камере, жить стало легче, жить стало спокойнее, дышите глубже, воздух стал чище.

И вот убивец пишет, а Власов бдительно заглядывает через его плечо — все ли правильно, гладко ли излагается происходившее?

«С утра у меня горели трубы, и я решил е… пивка, — пишет негодяй. — Пошел к киоску на Титова».

— Грубо, — говорит Власов. — Пиши грамотней. Мучался, блин, с перепою, захотел опохмелиться.

Убивец признается дальше: «И тут подвалил этот мудозвон…»

— Ну зачем на человека напраслину возводить, — не соглашается Власов. — Пиши просто — козел.

Убивец поднял голову и возмущенно закричал:

— Начальничек! Так я не понял, кто из нас явку с повинной пишет? Ты или я?

И правильно, между прочим, заметил. Не хочешь признаваться в собственных грехах, нечего править чужие!

Наркоманы народ уникальный. Иной раз такое отмочат, что неделю будешь удивленно головой крутить. Всему миру дико, а для них — в порядке вещей.

Сидели два наркомана на блатхате. Ужалились, покайфовали. Хочется еще. Самый бы раз к цыганам на Дар-гору смотаться, чек прикупить. Да какой там чек! На травку не хватает!

Вот и говорит один наркоман другому:

— Есть у меня на примете хата. Там барыги и живут. Если ее выставить, нам бабок на неделю хватит.

— Мысль хорошая, — минут через двадцать отвечает друган, — я не понял тогда, чего мы здесь сидим?

И правда. Им собираться недолго было. Через полчаса были уже на месте.

Говорят, у пьяных есть свой бог. Наверное, есть он и у наркоманов. Залезли они в квартиру запросто. Дверь сломали и вошли.

Тут стало ясно, что тот, кто предложил дело, просто лукавил, когда говорил о достатке хозяев. Ничего особенного в квартире не было. Взяли телевизор, пару цепочек, обручальное кольцо да денег триста рублей.

Сразу поехали за чеками. Успокоили душу и отправились реализовывать краденое.

Золотые цепочки и кольца, которые на жаргоне называются «рыжье», они сплавили сразу, хоть и недорого. А вот с телевизором промашка вышла. С ним их милиция задержала.

Посидели наркоманы немного в камере, подумали чуть. У них отходняк, мысли путаются, а тут опера нажимают. Короче, признались они в краже и поехали показывать квартиру, которую обокрали.

Приехали.

— Вот здесь, — говорит один наркоман.

Ясно, что здесь. Сломанную дверь на место не поставишь.

— Постой, постой, — вдруг говорит наркоман, который дал наводку на квартиру, и в глазах у него появляется еще нечеткая мысль. — Да я же здесь живу. Мы же мою собственную хату выставили!

За кражу из собственной квартиры ответственность не предусмотрена. Но какое удовольствие — цепочки и кольца они уже продали, а деньги, на которые надо было жить до конца месяца, потратили. Полное самообслуживание. Куда там Федору Михайловичу Достоевскому! Тут все сразу — и преступление и наказание.

А собственно, о чем это я?

Богатых оперов в принципе не бывает. Если опер богат, то надо обязательно присмотреться к его доходам. Впрочем, речь идет совсем не об этом. Речь идет о честных операх, которые потому и являются операми, что, подобно легендарной птице Говорун, отличаются умом и сообразительностью.

Еще в семидесятые годы в уголовном розыске Центрального РОВД Волгограда работал инспектором Юра Ионов. Отличался он умом и сообразительностью и не гнушался в хорошей компании принять в свободное от работы время соточку-другую чего-нибудь горячительного.

И вот однажды после работы взяли они с коллегами бутылочку и с ней зашли в кафе «Уют», что располагалось на проспекте Ленина. Сели, налили, все чин-чинарем, одна только официантка недовольна: ах, уберите, ах, не смейте! У нас в кафе приносить и распивать не разрешается.

Ионов на себе рубаху рвет и кричит, играя на публику:

— Да что же это делается? Я весь день у станка простоял, а теперь на свои кровные и выпить не могу?

Народ в кафе рабочий, видят, человек не в себе, начали посетители официантку успокаивать, мол, не шуми, дай пролетарию выпить спокойно. Не воровать ведь лезет, на свои, на заработанные пьет!

Знали бы они, у какого станка Ионов весь день сидел, вряд ли бы он с коллегами спокойно бутылку допил, а за нею и еще одну, которая в сумке без подруги казалась одинокой и сиротливой.

Кто сидел в компании, тот знает, что, сколько водки ни бери, а все равно ее немного да не хватит. Чего ж удивляться, в данном случае как раз это и случилось. Только вот беда — есть куда сходить, есть зачем сходить, есть кому пойти. А вот не на что! Сидит компания пасмурная, не поймут, то ли на чудо надеяться, то ли расходиться пора. На чудеса, конечно, никто не надеялся, в милиции грубые материалисты работают, а обучение юридическим наукам материалистические начала в сознании только укрепляет. Стало быть, расходиться пора.

Тут Ионов и говорит: не гоношитесь, мужики, деньги будут.

Переход на улице Комсомольская только что построили, но редкие нищие его уже облюбовали. И вот Юрик снимает куртку, выворачивает ее наизнанку, берет у товарища шляпу с широкими полями и садится в переходе, придав физиономии скорбный и тоскующий вид. Шляпа, разумеется, лежит перед ним.

И тут как на грех выносит в переход ранее неоднократно судимого и на путь исправления не вставшего урку, с которым Ионов накануне профилактическую беседу вел. Увидев Ионова, урка немного посомневался, обошел Юру слева, зашел справа, изучил, как полагается, профиль и анфас. Да, никаких сомнений, Ионов это, Ионов! Вот ведь как судьба играет человеком! Урка не знал, что ему делать — злорадствовать или сочувствовать? Дело тонкое, ошибешься, мало потом не покажется.

— Юрий Иванович, — спрашивает урка тихо. — Что с вами?

— Греби, — сквозь зубы шипит Ионов.

— Что вы говорите? — не понял урка.

— Греби отсюда, — шипит Ионов. — Сорвешь операцию, ты у меня с суток не вылезешь!

А вот это уже вносило некоторую ясность в происходящее, и урка сразу посветлел. Он-то думал, что Ионова из милиции выгнали, а тот при деле — сидит в переходе, жуликов ловит! Посветлел урка, огляделся опасливо по сторонам и для правдоподобия в шляпу с широкими полями кинул червонец, а потом, не оглядываясь, удалился от греха подальше.

Нет, Ионов сразу не ушел, некоторое время он еще сидел в переходе, соблюдая принятые у нищих приличия, тем более что прохожие, сочувствуя ему накидали еще три семьдесят мелочью. Бутылка портвейна в магазине стоила рубль тридцать семь, так что гулянка еще долго продолжалась.

Оперативник всегда немножечко актер, а начальник у них за Станиславского, чуть чего, он сразу орет: не верю! Поэтому когда наутро Ионов начал начальнику объяснять, что опоздал на работу по семейным обстоятельствам, начальник ему не поверил. И правильно сделал. Ну, скажите на милость, какая семья может быть у советского нищего?

Про агентов в последнее время не писал только ленивый.

До закона об оперативно-розыскной деятельности они вроде были и вместе с тем их не было. После глупых и вредных разоблачений в журнале «Огонек» всем стало ясно, что они были. После принятия закона все поняли, что они есть и, следовательно, будут. Другого более эффективного способа бороться с преступностью еще никто не придумал. Почему я считаю публикации вредными? А потому, что они были на редкость унизительными для секретного сотрудника и низводили его до уровня Иуды, а быть может, и чуть пониже. А они очень полезные люди. Осудите того, по чьей наводке изъяли десять тонн героина или добились признания Чикатило. Язык не поворачивается? То-то и оно, лобзик в ошибках не виноват, в них виноват тот, кто выпиливать взялся.

Был у меня агент по кличке Дорогой. С информацией он частенько ко мне домой заглядывал. И там нянчился с моими детьми. Дети его любили, они и сейчас еще помнят его сильные руки в синих наколках. Своих детей у него не было по причине четырех судимостей. Так я вам скажу, столько нежности накопилось в душе этого человека!

Были и такие, с которыми поддерживались только официальные отношения.

Один мне достался по наследству. Кличка у него была Берия. Работал он соответственно. Второго склонял к сотрудничеству я сам.

Согласился он как-то сразу, а когда я предложил ему выбрать себе второе конфиденциальное имя, стеснительно сказал, что хочет быть Ежовым, такой была девичья фамилия его матери.

Через некоторое время у меня появился еще один источник информации. По традиции я хотел его назвать Ягодой.

— Не балуй! — строго сказал начальник. — К тебе уже и так присмотреться пора.

Наверное, он был прав. Иметь в подчинении двух бывших наркомов внутренних дел и мечтать о третьем? Интересно, кем мог возомнить себя такой человек? В моем случае убеждать начальство, что у меня совсем не было мысли стать диктатором, было пустой тратой времени.

У одного из начальников был агент по кличке Щелоков, другой ограничился Федорчуком.

Думаете, этим история заканчивается?

Был у меня оперуполномоченный Григорьев. Парень с небес звезд не хватал, видимо, шпынял я его за разные недоделки. И вот я ушел на пенсию, а парень приобрел себе негласного сотрудника и насильно заставил его взять себе кличку Синякин. Ну, захотелось ему, коли при жизни не довелось, хоть таким образом погонять своего бывшего начальника.

Как говорится, не рой яму…

Ко всем нам время от времени надо присматриваться.

Однажды заглянул я к дежурному по УВД. Узнать как и что.

Он меня и обрадовал.

— Трупик у нас, товарищ подполковник. Сообщили, что мужик на Елецкой повесился. Рядом с домом.

Ну, суицид — это еще не самое страшное. Можно даже не ехать, районные опера посмотрят, участковый инспектор материал соберет и в возбуждении уголовного дела откажет. По причине этого самого суицида. Никто же мужика этого в петлю не толкал!

И тут звонит телефон, дежурный хватает трубку, глаза у него гневно выкатываются из орбит и он кричит:

— Кто разрешил?

И мне возбужденно:

— Там пожарные приехали, они его из петли вытащили.

И снова изливает командный гнев в трубку.

Я сочувствую — непорядок.

Дежурный слушает дальше, потом слабым гаснущим голосом говорит:

— Ах так…

И кладет трубку на пульт.

— И что там? — интересуюсь я.

— Да живой он еще был, вот они его из петли и достали, — неохотно говорит дежурный.

— Бывает, — успокаиваю я его. — Но ты правильно им вломил. Так им и надо! Не фига самодеятельностью заниматься. Повесился, значит, повесился. И висеть должен, пока оперативная группа не приедет. Ишь, моду взяли, людей из петли вытаскивать. Порядок — прежде всего!

Жители частного сектора в Красноармейском районе непредсказуемы.

Понятное дело, оседали в этом секторе бывшие строители Волго-Донского канала, комсомольцев среди них не было, каждый в свое время судим был, а большинство даже не по одному разу.

По этой причине характер у жителей частного сектора буйный, а выходные дни они проводят в полном соответствии со своими представлениями о праздниках и счастье. А это значит, что пол-литра на компанию всегда мало.

Сидели два приятеля. В годах уже. По-видимому, из первопоселенцев. Тех самых, что канал строили и памятник Сталину на берегу ставили, а потом под покровом ночи убирали. Сидели они не просто так, а с интересом. Сколько было выпито, сказать трудно — бутылки в этом доме по году не сдавали, наверное, на машину люди копили.

И вот, как водится у «порядочных» людей, выпив, приятели поспорили. Один из них схватился за топор, но второй не растерялся и кухонным ножом, которым селедку разделывали, заставил оппонента навсегда забыть о своем преступном намерении. После чего — не пропадать же добру! — аккуратно допил водку и пошел домой.

В это время вернулся сын хозяина. Был он в реактивном состоянии и имел в этот день мечту набить кому-нибудь морду. Увидев бездыханного батяню, сынок возжелал мести, взял топор, которым не успел воспользоваться предок, и отправился устанавливать справедливость. Двумя ударами он ее и сотворил. Бросил топор, помянул убиенных принесенной с собой водкой и с чувством полного удовлетворения собрался пойти домой, тем более что дела у него там были неотложные — надо было посмотреть, какое наследство ему оставил покойный папа, и самогон прибрать, что открыто и теперь уже бесхозно на веранде стоял.

Но тут уже в дело вмешалась жена второго покойника. Увидев, что ее вероломно и неожиданно лишили кормильца, шустрая вдова заголосила и кинулась за обидчиком. В руках у нее всего-то и была, что кочерга, но воспользовалась новоявленная вдова этим орудием очень умело — обидчик пал, не дойдя метров трех до калитки.

Вы думаете, тем дело и кончилось? Обижаете, граждане. Все только начиналось! В дело вступил дядя и брат той стороны, что на бытовом фронте больше жертв понесла. Из охотничьего ружья он умело сравнял счет.

Улица гудела!

На дядю и брата была объявлена охота, он бежал и заперся в доме, а дом по всем правилам вендетты подпалила сестра вдовы, той самой, которая в одночасье сама стала покойницей.

Слава богу, приехала милиция, хотя и с некоторым опозданием. Боевые действия к тому времени грозили уже захлестнуть весь поселок. И если бы не милиция, то улица, скорее всего, обезлюдела бы.

А вы говорите, зачем милиция, зачем милиция! Да не будь ее, еще неизвестно, чем закончилось дело. В поселке живут люди серьезные, раз начав, они бы уже не остановились. Тут ведь дело принципа — так и равняли бы счет пока родственники и друзья не кончились, а ведь это, почитай, большая часть поселковых жителей.

Ах, какие отказные материалы мне приходилось читать при проверках! Чудо что за материалы. Работники милиции, особенно участковые инспектора, чудеса фантазии проявляли, отличались умом и сообразительностью.

В один из райотделов поступило заявление разгневанной селянки, что у нее из сарая неизвестным негодяем похищено четыре тонны угля. Получил это заявление участковый на исполнение. Ему бы взять да пройти по улице, посмотреть, куда следы угольной пыли тянутся. Все-таки всю ночь вор работал, не мог он следов не оставить. Но участковый инспектор был выше этого.

Он шустро смотался в метеобюро и взял справку, что весь месяц перед кражей лили проливные дожди, потом заглянул на угольный склад и получил там официальный документ, что уголь на базу поступил паршивый — ну явно не антрацит и даже не орешек, так, пыль угольная с примесями земли. После этого он осчастливил своим визитом заявительницу, цокая и вздыхая, осмотрел ее сарай с широкими щелями на крыше и, как вы понимаете, с чистой душой в возбуждении уголовного дела отказал, указав, что уголь у бабки никто не воровал, напраслину она на соседей возводит. Шли дожди, сарай у бабки со щелями, уголь с примесями, вот дожди эти примеси вымыли, оставив бабке чистый уголь, который, если его подсушить, порохом в печке гореть будет.

У другой заявительницы пропало два десятка гусей.

— Ты им крылья подрезала? — спрашивает участковый.

— Да зачем же домашней птице крылья-то подрезать? — удивилась опечаленная хозяйка пропавших гусей.

— Зря! — вынес резюме участковый и пошел отказывать в возбуждении уголовного дела по причине того, что стоял сентябрь, перелетная птица потянулась на юг, а бабка по глупости или неразумению своему крылья гусям своевременно не подрезала, вот домашняя птица и потянулась следом за дикими сородичами на юг и ждать их обратно надо не ранее весны.

Но даже этого мастера переплюнул один следопыт из участковых. Истинный Кожаный Чулок! В откормсовхозе свинью украли. Приличную хавронью, килограммов на двести. Так наш следопыт всю свиноферму исколесил, не боялся казенные сапоги в навозе испачкать и постиг-таки истину, что свинью, дорогие товарищи, никто не похищал. Характерные следы этой свиньи вели к проволочному ограждению по периметру фермы. В проволочном ограждении имелся проем, достаточный для бегства хавроньи. Измученная колхозной жизнью свинья бежала, оказалась на неохраняемой территории и углубилась в лес на расстояние около трехсот метров, где нашим следопытом и были обнаружены свежие кости и следы бурой жидкости, удивительно похожей на кровь. Это позволило следопыту сделать вывод, что жаждавшая свободы свинья была растерзана дикими собаками. Заметьте, не волками, а именно дикими собаками! Это он, видимо, по отпечаткам лап на месте зверского пиршества определил.

А вы говорите — фантастика! Фантастике за жизнью никогда не угнаться, и ни один фантаст никогда не угонится за полным чудесного воображения участковым, который готов делать что угодно, лишь бы ничего не делать.

Вот мы порой жалуемся, что работа нас к себе привязывает, к рабочему месту. И хочется куда-нибудь отбежать, а проклятая работа не дозволяет Многие меня поймут, особенно женщины.

Но вот история, которую я хочу рассказать, заставит многих задуматься. И прежде всего о роли рабочего места в жизни человека. Не зря ведь говорят что не место красит человека, а именно человек украшает место.

Виктор Митрофанович P. был человеком военным и толк в дисциплине понимал. Гульбище гульбищем, но работа — прежде всего. Случился у него праздник в душе. А когда у человека на душе праздник, что он делает? Правильно, он этот праздник начинает отмечать. Тем более что тут все разом собралось: и деньги были, и кум приехал, и праздник на душе, и жена в отъезде, и водка в магазине в ассортименте — бери — не хочу!

Хорошо посидели. Но вот ведь беда — на работу надо идти. Виктор Митрофанович как начальник паспортного стола на работе должен был показаться обязательно. Да что там показаться, сидеть он на работе должен был. Ведь не опер какой, чтобы по улицам бегать. Он всегда должен быть готовым на случай, если кто-нибудь внезапно в Израиль выехать соберется или прописка кому-нибудь срочно нужна будет. А Виктор Митрофанович, как уже говорилось, был человек военный, к дисциплине привык. Взял он себя в руки, кум немного помог, худо-бедно до работы добрались.

Самое время было украсить собой рабочее место, да вот беда, организм вертикально сидеть на стуле не мог, все его куда-то набок клонило. И вот Виктор Митрофанович собрался с силами (да и кум немного помог) и пристегнулся к стулу ремнями. Посетители были очень удивлены — как человек над собой изгаляется, он ведь себя к рабочему месту буквально привязал на манер каторжников на галерах, которых к веслам приковывали.

И только приблизившись, они понимали, что начальник паспортного стола находится в необычном состоянии и если его попросить выговорить, скажем, словосочетание «достаточная консистенция», то он заплачет с горя, а выговорить этих простых слов не сможет.

Но ведь каково самосознание человека? Другой бы на его месте просто на работу не пошел, а Виктор Митрофанович не только дошел, но и занял свое рабочее место.

Правда, ненадолго.

В одном откормсовхозе Новоаннинского района пропала свинья. Дородная такая, килограммов на триста, может, чуть поменьше. И никаких следов. Поехали мы с дядькой, который в то время работал старшим инспектором уголовного розыска, раскрывать это загадочное преступление. Я как раз в командировку туда ездил, практическую помощь оказывать. Поработали мы — никаких следов, прямо хоть на материально-ответственных лиц греши.

И вдруг нас осенило. Поехали мы на пост ГАИ, узнать, какие машины ночью ездили. И выходило по рассказам постовых, что за ночь всего-то единственная машина и проехала — «скорая помощь» из Панфилово. Больного с приступом аппендицита везла. Больного, но здорового — еле на носилках помещался.

Тут мы в Панфилово и рванули. И попали прямо к трагической развязке. Крови в операционной уже не было, ее смыли, а больного умело разрезали на куски. Не так, как это делают мясники на рынке, но тоже вполне профессионально. Голова больного с унылым пятачком и обиженными глазками лежала чуть в стороне.

Оказалось, что нескольким санитарам и водителю «скорой помощи» захотелось жареной свининки. Вот они и высмотрели слабое звено, приехали к свинарнику поздней ночью, усыпили свинью хлороформом, чтобы та не особо брыкалась, накрыли белой простыней и эвакуировали к себе в больницу под предлогом срочного удаления аппендицита.

Остальное было делом техники.

Одного они не учли — поста ГАИ, на котором их остановили. Впрочем, свинья во сне храпела, как настоящий больной.

За что и поплатилась.

Работники больницы, конечно, проявили сообразительность. Но куда им было до работников Волгоградского мясокомбината, которые, похитив тушу свиньи, обрядили ее в рабочий комбинезон и под передние лапы вывели с охраняемой территории под видом пьяного грузчика.

На вопрос вохровца: «А что же он у вас тихий такой, даже песен не поет?» грузчики радостно ответили: «Нарезался по самый пятачок, тут уж, блин, не до песен!»

Так бы и ушли с похищенным добром, да промашку допустили. Они тушу свиньи на переднее сиденье «Жигулей» усадили, а сами покурить отошли. А тут как раз бдительные гаишники подъехали. Смотрят: водитель странный, неразговорчивый, права показывать не желает и из машины не выходит, несмотря на вполне законные требования. Дернули за рукав спецовки, кепка синяя свалилась, и стал виден…

Угадали!

Работников ГАИ поначалу чуть инфаркт не хватил. Думали, это за грехи их время пришло расплачиваться. Сами понимаете, кто у нас с пятачком вместо носа на легковых машинах разъезжать может. Хорошо, попался один, который в мистику не верил, поэтому сразу догадался, что перед ним не просто отморозок, а свинья из холодильника.

Паспортные работники иной раз чудили так, что чудеса их можно было в Книгу рекордов Гиннесса заносить. Правда, положа руку на сердце, граждане им всячески помогали.

Одно время вся наша страна была влюблена в Кубу и Фиделя Кастро. Когда кубинцы приезжали, им такие приемы оказывали, короли могли позавидовать. И вот в Царицын приехало несколько десятков кубинцев. Легендарных бородачей среди них человека три оказалось, но ведь это и понятно — на «Гранме» их вообще два десятка на Кубу приплыло. Настал момент, когда кубинцы ступили на берег великой русской реки… Были среди них, конечно, латиноамериканцы, но большей частью наши чернокожие братья, которых на острове до Фиделя всячески угнетали, заставляли ходить в белых штанах и рубить острыми мачете сахарный тростник. А тут им ЦК КПСС дорогу оплатил, местные товарищи из обкома встречу организовали, дали возможность угнетенной расе оттянуться как следует. К слову сказать, чернокожие кубинцы очень любвеобильные были, они больше о женщинах думали, нежели о мировой революции. Но и наши дамочки не подкачали. В них любопытство проснулось, ведь слухи ходили, что негры любовники жадные и неистощимые, а уж фантазеры такие, что рядом с ними простой русский Ванек полной бездарью покажется.

И вот одна из жительниц Царицына свое женское любопытство удовлетворила сполна, даже преуспела в этом — ровно через девять месяцев у нее родился… Нет, родился абсолютно нормальный ребенок, мальчик, три двести, пятьдесят три сантиметра ростиком. Только черный и курчавый. И губастый такой, словно с коровой взасос целовался. Папа к тому времени уехал на свою далекую Кубу, оставив возлюбленной свою фотографию на фоне ослепительного белого карибского песка, из-за чего снимок казался негативом.

Переживания через некоторое время ушли в прошлое, дала мамочка плоду интернациональной любви имя вождя мирового пролетариата и стала его воспитывать в полном соответствии с вековыми традициями русского народа.

Со временем мальчик пошел в школу. Школа была обычной, да и мальчик выделялся из общей толпы школьников только цветом кожи. Испанского он не знал — некому его было учить испанскому, иными иностранными языками владел в объеме царицынской средней школы, а это значит, что буквы он понимал, а слово в целом оставалось ему непонятным, но русским владел, как бог, даже мат для него был воистину родным.

Но вот подошло ему время получить серпастый и молоткастый советский паспорт. Взял парень свидетельство о рождении, сфотографировался на паспорт и отправился для выправления документа. У нас все национальности равны, все расы одинаковы, поэтому паспорт ему начали выписывать без лишних разговоров.

Только встал вскоре вопрос о его национальности.

— Русский я! — уверял начинающий обретать мужественность негритенок. — Вовой меня зовут. Вот и в свидетельстве о рождении указано: русский.

— Чернокожих русских не бывает, — резонно заметили ему в паспортном столе. — Какой же ты русский? Русские белявые, в крайнем случае, красномордые, а ты словно в гуталине купался. Не можешь ты быть русским!

— А кто же я? Кто? — чуть не плакал мальчуган.

— А ты — негр, — сделали вывод паспортные работники.

А чтобы сомнений никаких не оставалось, в паспорт юноше так национальность и записали: негр!

Удружили паспортные работники пареньку в начале жизненного пути! Так и пошел он по жизни — единственный в мире человек, национальность которого была «негр».

Пришел мужик в паспортный стол паспорт менять.

Процедура эта не ахти какая хитрая. Разложила паспортистка перед собою все документы, попробовала новое перышко на листке бумаги и принялась красивым почерком заполнять новый бланк.

Через некоторое время вызвали мужика, вручили ему в полуторжественной обстановке паспорт, чтоб доставал, значит, с гордостью из широких штанин. Ушел он. Паспортистка перышко на бумаге попробовала и новый бланк стала заполнять уже на какую-то гражданку. Но тут свежеиспеченный обладатель краснокожей паспортины возвращается и смущенно говорит, что ошибочка вышла. Вот тут, в отчестве. Надо было написать «Гервасиевич», а вы написали «Герасимович». Паспортистка видит, да, действительно, брак допущен. Забрала документы, села выписывать новый паспорт, кляня при этом деда и бабку гражданина, которые его отцу такое глупое имя дали.

Теперь уже паспорт гражданину вручали без особой торжественности. Получил? Ну и чеши отсюда, обладатель редкого отчества!

Через некоторое время гражданин снова робко заглянул в комнату паспортистки.

— Опять, — говорит, — вы ошиблись. Только уже в имени. У меня имя — Владилен, в честь вождя мирового пролетариата, а вы меня простым Владимиром записали!

Паспортистка смотрит в паспорт и хмурится — действительно, промашка вышла, не иначе, как подруги по работе отвлекли. Садится она выписывать паспорт привередливому гражданину в третий раз. Ну отвлеклась пару раз — чаек попила да по телефону с подружкой потрепалась. Не барин, подождет!

Мужчина получил паспорт, внимательно его изучил и печально на паспортистку смотрит.

— А теперь чего? — злобно спрашивает она. Расстроена, конечно, ей же за испорченные бланки платить. Такое уж правило у ее начальницы было.

— Фамилия, — робко выдавил мужчина. — Моя фамилия Смуксеев, а вы написали Смусеев…

Паспортистка вырвала у него из рук паспорт, посмотрела, да, действительно, одна буква куда-то к лешему делась!

Выгнала она посетителя и начала заполнять четвертый бланк, громко возмущаясь идиотами, у которых и фамилия нечеловеческая, и имя ненормальное, и отчество нерусское.

— Да не волнуйся ты, — утешали ее подруги. — Он, наверное, каракалпак, у них там все с ног на голову поставлено.

И что вы думаете? Паспортистка фамилию написала правильно, имя и отчество переписала со свидетельства о рождении, а в графе национальность взяла и указала «карамудак», видно, раздражение было велико, и смешки коллег в ее голове смешались с эпитетом, которым она про себя посетителя наградила.

Хорошо, сама вовремя заметила. Взяла паспортистка пятый бланк. Тут она все заполнила правильно: и фамилию не переврала, и имя с отчеством вписала со свидетельства до буковки, и национальность поставила какую надо. Но вот в штампе о браке она указала, что гражданин Смуксеев Владилен Гервасиевич зарегистрировал брак с самим собой.

Бросила она документы, заплакала и сквозь слезы сказала, что паспорт этому козлу выписывать не будет, козлам паспорта не нужны, и пусть он живет без паспорта, карамудак несчастный!

Прекрасный город Тбилиси!

Хлебосольные в нем люди.

В Тбилиси я был несколько раз в командировках и на всю жизнь сохранил к этому городу самые теплые чувства. Навсегда покорил меня тбилисский базар с запахами десятков пряностей, зазывными криками продавцов и бесконечной яростной торговлей не ради того, чтобы снизить или завысить цену, а просто потому, что это входило в обязательный ритуал при посещении базара.

Мы туда пришли с коллегами из уголовного розыска МВД, чтобы купить зелени, острого перца и прочего, пригодного для… Ну, сами должны понимать! Так вот, все ждали самого интересного — как я буду пробовать перец. Он у них такой длинненький, зелененький и такой жгучий, что в рот не возьмешь. Подошли, смотрим перец. Все затаили дыхание. Я съел один перчик, пожал плечами и за второй взялся. Тут уж и сам продавец засомневался. Один перчик мой коллега взял, а второй продавец. Куснули они свои стручки, замахали руками и заметались по рынку в поисках воды. Тут и я к воде приложился, уж больно перец был жгучий, трудно было терпеть и не показывать вида, что у меня все горит во рту.

Интересный город. Пачку сигарет покупаешь за пятьдесят копеек, даешь рубль, но сдачи тебе не дают. Мороженое покупаешь за пятнадцать копеек, даешь двадцать, сдачи тебе не дают. Впрочем, когда даешь десять, тоже не обижаются и мороженое дают как за пятнадцать.

Поехали к Метехскому замку, посмотрели, откуда легендарный революционер Камо в Куру прыгнул. Голова закружилась! Нет, чтобы там прыгнуть, надо все-таки немного сумасшедшим быть.

Красивый город Тбилиси.

Гуляем, пьем воды Лагидзе. Вкусные напитки, в фирменном магазине их сразу несколько сортов.

Но, гуляя по городу, нельзя забывать о работе.

Работаем!

Приходим к нам на базу ЗакВО. Там сидит сторож. Работник республиканской прокуратуры показывает удостоверение, но его не пускают. «Да вы ему рубль дайте», — советует сердобольный мужик, с интересом наблюдающий за нашими маневрами.

Ага, сейчас! Иду я. Нагло открываю вертушку. Сторож выскакивает:

— Куда, генацвале? Куда!

— Иди ты… — выдаю я пароль.

Сторож сразу же успокаивается — пароль оказался верным.

— Так бы сразу и сказали! — радуется он.

Часть работы идет в республиканской прокуратуре. Из уважения к коллегам грузины в нашем присутствии говорят только по-русски.

В прокуратуру привезли от Красного моста работника ГАИ, задержанного за многократное получение взяток. У моста, соединяющего Грузию с Азербайджаном, есть одна интересная особенность. Если машина выезжает с грузинской стороны, водитель платит рубль грузинскому гаишнику, а если из Азербайджана, то тот же рубль уже получает представитель другой южной республики. Негласная такса установлена была с незапамятных времен, а грузин, как незабвенный Паниковский, нарушил конвенцию — брал с машины по три рубля. Естественно, заложили в этот же день. С места преступления привезли вещественные доказательства — два бумажных мешка, один полный, второй наполовину заполнен.

Заместитель Генерального прокурора Грузии с неудовольствием покосился в нашу сторону и все-таки по-русски ласково спросил гаишника:

— Сынок, ну зачем ты брал по три рубля? Знал ведь, что нельзя!

Гаишник исподлобья посмотрел на него, развел руками, ссутулился и тихо сказал тоже по-русски:

— А я не знал, сколько я там простою!

Благословенная страна, где солнца растут на деревьях, а деньги лежат на дороге!

Мой приятель Андрей Барамия работает в отделе по раскрытию тяжких преступлений против личности. Начальником у него легендарный полузащитник тбилисского «Динамо» Кахи Асатиани. Они едут в другой город раскрывать преступления. Вечером сидят в гостинице и смотрят по телевизору футбол. Играют «Динамо» и волгоградский «Ротор». Кубковый матч. Барамия бывший волгоградец, поэтому он болеет за «Ротор». Южане недружелюбно посматривают в его сторону, но пытаются соблюсти демократию. «Ротор» выигрывает со счетом три-два. Барамия вскакивает, хлопает себя по ляжкам и торжествующе возглашает:

— Ну, как наши ваших обули?

Грузины траурно молчат. Потом Кахи Асатиани сквозь зубы страдающе говорит:

— Ты иди, Андрей, иди! На твоем месте я бы даже сегодня в гостинице не ночевал!

И Андрей в гостинице не ночевал. Футбол — национальная гордость грузин. Футболисты, когда выигрывают, — горные орлы, когда «Динамо» проигрывает — эпитетов в их адрес лучше не слышать.

Днем мы работаем, вечером отправляемся в гостиницу. Мы живем в гостинице «Сакартвело», что в переводе с грузинского значит «Вся Грузия». Бреясь по утрам, видим из окна, как мотоциклист из правительственного дивизиона ГАИ прямо у гостиницы «стрижет» владельцев «Жигулей». После семи у гостиницы слышны гудки машин. Это вызывают нас. В предместьях Тбилиси есть уютные пацхи, где можно посидеть и расслабиться, попеть грузинские песни. В конце недели замечаю, что по-грузински пою уже без акцента.

Уезжаем не без сожаления. Я влюблен в Грузию. Я — кавказский пленник. Мы едем автобусом по Военно-Грузинской дороге, которая живописно вьется по ущелью вдоль Терека. Идет перегон отар, моря овец то и дело преграждают дорогу нашему автобусу, через некоторое время уже сам начинаешь чувствовать себя бараном, которого куда-то везут.

На Крестовом перевале бьет в воздух тридцатиметровая струя ледяного нарзана. Ну как не влюбиться в землю, из которой бьют струи минеральной воды!

К попам я всегда с большим уважением относился.

Они же вроде наших замполитов — всегда о душе заботятся, зовут нас в светлое заоблачное будущее. В смысле отношения к духовным нетленным ценностям попы даже повыигрышней смотрелись. У замполита настольными книгами являлись «Краткий курс истории КПСС» в очередной редакции, которая зависела всегда от взглядов здравствующего на тот момент генсека, и непреходящие труды этого самого генсека, пока они не сданы в макулатуру по причине смены ориентиров. А у попа вечные ценности не меняются — всегда под рукой Библия и распятие. И люди они приветливые, для каждого пытаются хорошее слово найти, подбодрить, хотя бы фразой: «Христос тебя спаси!» Скажут, и сразу чувствуешь — есть кому о тебе заботится, есть кому молитву во спасение вознести.

И при всем этом русский православный поп не чета разным там католикам и адвентистам седьмого дня. Он и по матушке может, когда уж совсем невмоготу станет, да и выпьет при случае, а если обстоятельства потребуют, сумеет и на гармошке сыграть и частушки смачные прогорланить. У православного попа это в крови.

Помнится, сидели мы в летнем кафе. Ну не просто сидели, с толком. Заходит поп благочинный в рясе, становится у стойки, терпеливо ждет. Терпения нашему православию не занимать. А тут как на грех бармен отлучился. Он из грузин был, тоже православный, только непоседливый.

Ну я и говорю:

— Батюшка, да подсаживайтесь к нам. Когда еще бармен этот появится. А у нас все есть, вон и колбаска нарезана!

Батюшка, не чинясь, подсаживается за наш столик. Налили мы ему. Батюшка перекрестился, хвалу Господу вознес и маханул соточку. Хорошо она ему пошла, как Господь наш Вседержатель по душе босыми ножками протопал!

Посидели, поговорили. Очень умный был батюшка и Библию хорошо знал, цитировал ее уместно.

Тут я возьми да и спроси:

— А как у нас с верой, батюшка?

Батюшка так же прямо и ответил:

— С верой все з… зашибись, сын мой. С деньгами хреново!

В другой раз был ответственным дежурным по городу. Еду на машине, смотрю, послушник из монастыря, что у кинотеатра «Родина», прямо на перекрестке болтается. Именно болтается, потому что прямо стоять у него не получается. Соблазнил его враг рода человеческого, допился послушник до положения риз. В изумленном и даже приближаемом к невменяемости состоянии стоит послушник и Бога просит, чтобы дал ему, значит, до кельи дойти. Бог его пожалел и меня на машине послал.

Глянул я на будущего попа, аж сердце зашлось. Остановился, посадил его в машину, привез на проходную. В монастыре раньше войсковая часть стояла, она к тому времени еще квартировала там, занимая часть монастырских покоев. И вот ведь какая закавыка, солдатики в общей казарме живут, а послушники — в отдельных кельях. А на проходной они двумя нарядами дежурили — одни в форме цвета хаки, другие в черных рясах.

Привез я послушника.

— Ваш? — спрашиваю.

Солдатики оживились.

— Не-е, это не наш.

Монахи с полным хладнокровием:

— Наш это! Спасибо брат, не бросил раба божьего в беде! — и с этими словами они его под руки подхватили и повели в заветную келью, дабы повинный в грехе брат отоспался и с новой силой молитве предался. Ему ведь много чего отмолить предстояло.

Смотрю я ему вслед и спрашиваю:

— А как же ему теперь после выпивки? Достанется, наверное?

— Бог простит, — говорят монахи.

И я им позавидовал. У нас ведь как? Только выпей, тут тебе и жена, и теща претензии выскажут, начальство на работе коситься станет, соседи неодобрительно шушукаться начнут. А у них только помолись, бог все грехи спишет.

Пьяный замполит чужд общественной среде. Пусть Моральный кодекс строителя коммунизма и «слизали» в свое время с заповедей Господних, но партия к своим пьющим членам довольно нетерпимо относилась. Не было у нее настоящей веры в коммунизм, потому и не занималась она всепрощенчеством. Другое дело, попы. Бог велел прощать. Они и прощали. Поэтому они могли пить сколько угодно, каждый глоток их только ближе к народу делал.

Наша беда заключалось в том, что мы утратили веру даже в порок.

О командировках в другие города можно рассказывать бесконечно.

Командировка в жизни оперативника — все равно что отпуск с оплатой проезда в оба конца, а главное, гостиницы, в которой он осуществляет свое проживание. География моих командировок охватывала и благословенные хлебосольные южные края, и загадочную Среднюю Азию, и непредсказуемый Север, и хлебосольную Украину, и флегматичную неторопливую Прибалтику даже Дальний Восток, в равной степени населенный потомками Хабарова и приветливыми узкоглазыми питомцами Поднебесной.

В Минеральные Воды мы с моим коллегой летали по делу о спекуляции обувью. Встретили нас там хорошо, работу мы выполнили быстро, настало время покидать этот гостеприимный город. Перед отъездом мы купили несколько бутылок знаменитой ставропольской настойки «Стрижемент». Сувениры и подарки родственникам лежали в сумках, которые мы с Черновым сдали в багаж, а сами сидели в салоне самолета, когда Чернов, бледнея на глазах, тихонько сказал:

— А я уголовное дело в гостинице забыл…

— Как забыл? — удивился я.

— На кровати, под матрасом, — вздохнул Чернов.

— Мухой лети, — я представил себе последствия утраты уголовного дела, когда арестант уже сидит в СИЗО, и мне стало плохо. — Давай, давай, я твои вещи к себе отвезу, а ты возвращайся за делом. Следующим рейсом прилетишь.

Чернов выскочил из ЯК-40 и побежал по взлетному полю к зданию аэропорта. Пассажиры с черной подозрительностью наблюдали за ним в иллюминаторы. Время было такое, что самолеты то и дело захватывали доморощенные террористы, а нарождающийся класс предпринимателей не гнушался взорвать самолет с конкурентом или партнером, не обращая внимания на остальных людей, опрометчиво купивших билеты на этот рейс.

Через пару минут из кабины самолета вышел мрачный пилот. Он подошел ко мне и спросил, указывая на пустующее место:

— Где его багаж?

Я показал удостоверение, объяснил, что из самолета выбежал мой коллега и подозревать его в попытке взрыва самолета вместе со мной просто глупо.

— Где его багаж? — хмуро повторил пилот.

Нашли сумку Чернова.

Пилот запустил в нее руку и сразу нащупал бутылку настойки.

— Что это? — спросил он меня.

— «Стрижемент», — отозвался я, не задумываясь.

Рука пилота поползла ниже и снова наткнулась на бутылку.

— И это «Стрижемент», — пояснил я, не дожидаясь вопроса. — И ниже — тоже…

Пилот бережно застегнул сумку и скупо улыбнулся.

— Все в порядке, — сказал он. — Можем лететь.

Такое количество спиртного из одного города в другой мог везти только русский человек. А русский человек никогда не станет взрывать самолет, который перевозит его водку. Пилот сам был русским человеком, поэтому ему были близки наши мысли и чаяния.

Через десять минут мы уже были в воздухе.

А уголовное дело? — спросит читатель. Успокойтесь, все хорошо закончилось, через час Чернов с делом прилетел. Но наказан за его небрежную забывчивость был все-таки я. А кто еще тащил вещи обоих до дома?

Командировки расширяют кругозор.

Узнав больше, впадаешь в детское изумление. Ребята, наши жулики лучшие в мире. На них можно смело ставить знак качества. Таких больше нигде не найдешь. Они умны и трудолюбивы. О, как они трудолюбивы! Боже мой, как они умны!

Как раз пошла реклама про водку «Распутин». Та самая, в которой старец подмигивал нам два раза — с этикетки и ярлычка. А мы были в Ереване, и нам рассказали интереснейшую историю.

В столице Армении два аэропорта. Один называется по имени города Ереван, а второй, кажется, Звартноц. Так вот, в аэропорту Ереван стоят армянские бизнесмены и ждут, когда прилетит самолет из Германии и привезет водку «Распутин». Между собой детали обсуждают, как Распутин мигает и каким именно глазом, и видно, что этих ушлых ребят на мякине не проведешь. Только пусть им старец попробует мигнуть не тем глазом!

И вот прилетает самолет из Германии. Накладные — о! Сертификаты — вах! Распутин мигает нужным глазом! Даже органолептически водка сразу определяется искушенными людьми, как та самая, германская! «Что говоришь, Арсен? Вай, что ты понимаешь, я такую водку в Баден-Бадене с нашим католикосом Гексогеном вторым пил. Не хочешь, не бери!»

Торопливо водка грузится на машины и увозится на торговые точки. Сегодня армяне будут пить в ресторанах «Распутина», который им будет подмигивать дважды.

Когда уезжает последняя машина, на поле въезжает «Алка» с армянскими номерами. Груженая! Чуть днищем поле аэропорта не цепляет. И в самолет загружаются ящики с «немецкой» водкой «Распутин». С тем самым, и мигает он нужным глазом.

Самолет неторопливо взлетает и берет курс на аэропорт Звартноц, откуда он взлетел три часа назад. Там тоже собрались бизнесмены, которым позарез нужна германская водка «Распутин». В ящиках стоят бутылки, и на каждой из них бородатый старец дважды подмигивает своим собратьям.

А где-то в предместье Еревана в теплом боксе механизированной колонны якобы находится Германия — страна, где для любящих выпить армян изготовляется эта водка.

Водку делают двое — один следит за розливом, второй отвечает за то, чтобы этикетки клеились без брака. Иногда они собираются за столом, выпивают по стопке рижского «Кристалла» и весело подмигивают друг другу. Дважды, как этого требует телевизионная реклама.

А что это я о далеких ереванских дельцах?

Наши царицынцы ничуть не хуже! Да что это я, лучше они, хитрее, умнее.

У нас жаждущий выпить человек способен найти деньги на выпивку запросто. Для этого нашему человеку необходимо несколько ученических тетрадей и старенькая пишущая машинка. И ноги.

Нет, ноги нужны не для того, чтобы печатать на машинке. Они используются по назначению.

Заполучив бумагу и пишущую машинку, наш человек с горящими трубами садится за машинку и начинает стучать на ней выстраданный душой текст «Граждане жильцы! Городская СЭС проверяет качество воды в вашем квартале. Просим набрать пробы воды из кранов на кухне и в ванной и поставить помеченные бутылки около своей квартиры. Закрепленные сотрудники заберут пробы, не беспокоя вас». И загадочная подпись, похожая на кличку страшного бандита, — СЭС.

Граждане у нас сознательные, наливают воду в бутылки, выставляют их предупредительно у дверей своих квартир, никому не хочется, чтобы СЭС их беспокоила, да и опасаются у нас разных проверяющих — не дай ведь бог еще что найдут!

Бутылки выставлены, цель достигнута.

Остается только обойти подъезды, собрать бутылки, вылить из них воду и сдать ее знакомому приемщику стеклотары. На выручку за бутылки можно пьянствовать, пока не закончатся деньги.

Сдавая бутылки, наш герой дважды значительно подмигивает приемщику тары. Тот ничего не понимает, но на всякий случай подмигивает нашему герою в ответ. Выгодная сделка! Бутылки-то он принимает дешевле их объявленной стоимости!

Как и полагается, подмигивает он два раза.

В начале восьмидесятых бывший замполит, волею случая и вышестоящего начальства ставший начальником линейного отдела милиции аэропорта, распекал инспекторов уголовного розыска:

— Распустились тут при старом начальнике! Ничего, я вас приведу к общему знаменателю! Я вас научу сапоги с вечера чистить и утром надевать на свежую голову! Почему на дверях отсутствуют графики встреч с агентурой? Почему в личных делах нет их фотографий?

Это он по невежеству. Оперативная работа всегда имела гриф секретности и для широкого ознакомления с ней трудящихся масс не предназначалась.

А между тем знающие люди говорили, что совершенно секретный приказ Министерства внутренних дел, регламентирующий эту работу, можно было свободно купить в любом книжном магазине Лондона.

Так всегда еще с петровских времен выходило — иностранцам можно знать наши государственные тайны, но рядовые граждане нашей страны на это не имели никакого права.

И все-таки бывший замполит оказался прозорлив. Он смотрел в будущее, этот проводник линии партии в «милицейский народ». Партия, руководимая дорогим Михаилом Сергеевичем, устремлялась к гласности, а Коротич уже примерялся к креслу главного редактора журнала «Огонек», который стал ему трамплином для полета на Запад.

Еще через несколько лет оперативная работа стала притчей во языцех, агентуру спутали со стукачами, и начался развал системы, на которой зижделось раскрытие преступлений.

Липовая оперативная работа обернулась в конце концов шумным и страшным спектаклем в сердце России. Причастные к развалу системы больше всех остальных винили во всем милицию. Что вы хотите? Принцип курятника в нашей политике давно уже занял главенствующее место. Как правило, клюют тех, кто не может дать сдачи, а гадят на тех, кто сидит ниже тебя.

Собственной вины в происходящем предпочитают не замечать.

Вначале развалили страну, потом вскормили сепаратистов и до зубов вооружили их, почти полтора десятилетия разваливали и растлевали милицию, выхолащивали ее кадры, убивали на всякий случай ее агентуру, и только когда выкормыши стали реально угрожать их интересам, завопили, заохали и, взяв теплую еще руку, поставили диагноз: «Милиция тяжело больна».

Странно, о болезни говорят те, кто ею заразил больного.

Верх лицемерия — говорить больному, что его будут лечить те, кто когда-то сделал больным.

Впрочем, все это уже стало привычным. Настолько привычным, что с трудом сдерживаешься от нервного смеха.

Мужик был здоровым и пьяным. Весь идиотизм ситуации заключался в том, что он оказался в чужом подъезде, но воображал, что его домой не пускает жена, которая заперлась в квартире с любовником. У пьяного был «маленький ножичек», так, сантиметров семьдесят, не более, и он громко говорил, что будет делать, когда все-таки войдет в квартиру.

Из-за двери слабо попискивали.

Приехавший наряд начал с уговоров и уже почти преуспел в них, когда приехали ответственный дежурный по отделу и заместитель начальника отдела по оперативной работе, которого за глаза все звали Хмурым. Надо сказать, он свою кличку оправдывал. Вот и сейчас, оглядев хулигана и задержав взгляд на тесаке, который был несколько больше обычного, Хмурый приказал:

— Нож забрать, а этого дурака — в кутузку.

И пошел вниз, скрипя черным кожаным пальто.

Ответственным по отделу был начальник службы борьбы с хищениями социалистической собственности, поэтому он благоразумно помалкивал, когда говорило начальство.

И зря. Пожелание Хмурого было опрометчивым. Где вы видели русского, который, будучи пьяным, добровольно пошел бы в кутузку? Тем более, когда у него в руках что-то среднее между римским мечом и казацкой саблей.

— Кто дурак? — наморщил лоб хулиган. — Кого в кутузку? Кто сказал «дурак»?

Кто-кто, конь в пальто!

Собравшиеся понимали, что подобные раздумья до добра не доведут У нас, когда народ начинает задумываться, или революция случается, или передача типа «Поле чудес» или «Слабое звено».

И они не ошиблись. Мужик взревел и взмахнул тесаком.

Следак первым понял, что будет дальше, он рванулся вниз, но зацепился портупеей за перила.

— Не я! — проверещал он.

Нарушитель общественного порядка на его панику не обратил никакого внимания, ему нужен был кто? Правильно, ему нужен был «конь в пальто». В хрустящем кожаном пальто. И он помчался за обидчиком.

В это время Хмурый вызывал машину для доставки задержанного. Мимо него пробежал опер, пытаясь расстегнуть непослушную кобуру. Хмурый обернулся и увидел громилу с ножом. Изменившимся тонким голосом он потребовал немедленной подмоги.

Громила неотвратимо приближался.

Нервы у заместителя начальника не выдержали. Не железные ведь они, верно? И он побежал прочь, продолжая переругиваться с дежурным и совсем не замечая, что трубка у него по-прежнему в руке, однако шнур, соединявший ее с рацией, вьется за ним следом черной ленточкой.

Оперативник достал «Макаров» и, спасая непосредственное начальство, выпустил в потенциального убийцу всю обойму, только это хулигану вроде бы и не повредило, он разве что немного протрезвел и чуточку сбросил скорость.

Спас положение начальник ОБХСС, который был ответственным дежурным, а потому сохранял хладнокровие. Он отодрал от скамьи у подъезда тяжелый дубовый брус и этим брусом несколько раз огулял одуревшего погромщика.

Общественный порядок был восстановлен. С авторитетом заместителя начальника оказалось несколько сложнее…

Когда в восьмидесятых годах начальником управления был генерал Константин Дмитриевич Иванов, любил он в субботний день прогуляться по улице Чуйкова, которая примыкала к набережной. А чего же не прогуляться? Парк, тишина, покой, мысли сами на благочестивый лад настраиваются. Лепота, одним словом!

И вот в один из дней гуляет Константин Дмитриевич и гуляет не просто, а с толком, потому что прохаживается с заместителем председателя горисполкома. Гуляют они, степенно ведут разные житейские разговоры, набираются сил на следующую рабочую неделю.

И вдруг выскакивает из подворотни собачонка и нагло, бесстыдно этак, скаля, понимаешь, клыки, облаивает высокое начальство. Так ведь и до покушения на икры недалеко!

— Тревога! — командует генерал. — Кабанова сюда!

Кабанов тогда был заместителем начальника Центрального РОВД и по совместительству большим специалистом по собакам. Это я так думаю, не будь он специалистом, чего бы его на место происшествия вызывали?

Кабанов немедля приехал, оглядел наглого нарушителя — хвост, лапы, морду, или, как собачники говорят, экстерьер — и радостно повернулся к начальнику управления.

— Товарищ генерал, — весело доложил он. — Это не наша, это Жучка с Ворошиловского района!

Еще через день на очередном совещании заместитель начальника УВД Василий Арсентьевич Ханов наставлял руководителей районного звена:

— С Кабанова пример берите, с Александра Михайловича! Учитесь у него — он всех сучек города в лицо знает!

Однажды вызвали в дежурную часть Дзержинского РОВД участковых Губанова, Жданкина, Лавыгина и Толкачева. Дежурный сразу же поставил перед ними боевую задачу. «Идите, — говорит, — ребятки на Республиканскую, 8, там Лева хулиганит. Безобразник, наверное, третий раз уже граждане звонят Как бы беды не случилось».

Ну участковым собраться недолго — только портупеи поправить.

Приезжают они по адресу. Там и искать не надо — народ у подъезда толпится, гомонит, пальцами в дверь тычет.

— Что тут у вас? — спрашивает Лавыгин.

— Да вот, — говорят. — Лева хулиганит!

— А ну, разойдись, — командует Губанов. — Щас мы этого Леву к порядку призовем! Лев, выходи!

Двери открываются, и на пороге квартиры показывается лев. Ну, конечно, не большой взрослый лев, а, так сказать, львенок еще. Морда у него в пуху — не иначе подушку потрошил. Участковые глазам не верят — натуральный лев, даже грива пробиваться стала.

Оказалось, что работники передвижного зоопарка выпивали немного. Как обычно, водки оказалось мало, а денег еще меньше. Душа горела, народ требовал продолжения банкета, поэтому для того чтобы поправить финансовое положение и обеспечить надлежащую покупательную способность, решено было что-то продать. А чего в зоопарке можно продать? Вот они после некоторых раздумий и продали маленького львенка. Зоопарк не обеднеет, еще три более взрослые особи останется, будет на кого посетителям полюбоваться. А тут как раз подвернулся юный натуралист, последователь семьи Берберовых, у которых дома лев Кинг жил. Ну и продали они ему львенка за сумму достаточную для продолжения банкета. А львенок оказался игривым, он для начала за мальчонкой погонялся, не признав в нем своего нового хозяина, а когда тот в шкаф спрятался, занялся разной мелочевкой — пуховой подушкой, одеялом, набитым птичьими перьями, — дичью ведь пахло.

Участковые повздыхали немного, сняли ремни и поймали львенка за лапы. Так и повели хулигана в райотдел на растяжках, оставив неудачливого укротителя его родителям, жаждущим начать запоздалое воспитание сына.

Дальше эта история для льва закончилась хорошо, он в зоопарк вернулся. Директор его лично забрал. А все потому, что рабочих, продавших львенка, отправили полным составом в вытрезвитель. Так этот киднеппинг и закончился.

Участковые гордились — не каждый день удается арестовать самого настоящего льва. Пусть даже еще несовершеннолетнего.

А на участкового инспектора Толкачева эта история такое неизгладимое впечатление произвела, что стал он начальником инспекции по делам несовершеннолетних. И лишь через некоторое время понял, что несовершеннолетние правонарушители — это тебе не глупые львята, это молодые хищные волки, а в самом крайнем случае — настоящие шакалы.

Зима.

Один милицейский начальник собрал подчиненных, оглядел их грозным начальническим оком и спросил:

— У кого надето нижнее белье? Честно признайтесь, кто в кальсонах?

Оказалось, что в кальсонах никто не ходит. У всех под форменными брюками спортивное трико.

— Ну вот, — разочарованно говорит начальник. — Никто не готов к несению службы!

И я представляю, как по улице движутся милиционеры в сапогах и белых кальсонах, и при этом в зимних шапках и полушубках.

А что? Красивое зрелище!

В частном секторе украли коз. Преступника удачно задержали, а коз пригнали к райотделу Дзержинского района. А материал получил на исполнение инспектор уголовного розыска Владимир Подгорский.

Товарищи ему сочувствуют.

— Плохо твое дело, Вова! Зря ты за коз расписался!

— Как же? — удивляется тот. — Вещественные доказательства ведь!

— А вот оставишь ты их на ночь, — прорицают товарищи. — А они за ночь разбегутся. А сколько в районе любителей халявного шашлыка!

Подгорский задумался. Шашлык он и сам любил, потому понимал, что товарищи правы, — много найдется любителей до бесплатной козлятины. А потому, подумав немного, загнал всех коз в рабочий кабинет и, успокоенный, ушел домой.

Но арестованные козы беспокойными оказались. Всю ночь они тревожно блеяли в кабинете, который разительно отличался от привычного им сарая, не давали спокойно спать дежурной смене, а главное — козы ведь не только едят и пьют. Ну, вы понимаете?

Утром приехал начальник отдела, тревожно повел носом и спросил:

— Что это?

— Козы! — злобно и устало сказал дежурный. — Инспектор Подгорский, мать его, в кабинет свой их загнал на ночь.

— Открыть! — скомандовал начальник.

Ох, зря они это сделали! Запах тут же распространился на все здание, а арестованные козы с жалобным блеянием — голодные ведь! — кинулись к начальнику райотдела как к родному и принялись жевать его китель.

Что сказал начальник Подгорскому, никто не услышал.

Сам Подгорский, выметая блестящие козьи орешки, которыми был усеян весь пол, негромко бурчал:

— Ну, пусть дурак! Пусть — идиот! Зато деньги за этих шалав платить не придется!

Участковый Дзержинского райотдела Ильин был в оперативной группе, потому его ночью и послали на промзону, где бдительными и страдающими от бессонницы гражданами был обнаружен покойник. Опергруппа там уже отработала, и покойника надо было отвезти в морг.

— А машина? — спросил участковый.

— Не маленький, — раздраженно сказал дежурный. — Сам найдешь!

Ага! В три часа ночи!

Побегал Ильин немного и уже под утро остановил автобус, который из парка шел в пригородный Городищенский район по маршруту № 111. Остановил он его именем закона, но водитель согласился довезти его только до ближайшей трамвайной остановки. Посадил Ильин покойника на заднее сиденье, благо тот еще не окоченел, сам сел рядом, и так они в обнимку доехали до остановки. На остановке Ильин посадил покойника на скамейку. А сам снова засуетился — машину начал ловить.

А время уже было народу на работу идти.

Ильин на обочине суетится, покойник смирно сидит, никого не трогает.

Тут подсаживается к нему наглый спортивного вида парень, шлепает по плечу:

— Мужик! Дай закурить!

По известной причине сидящий молчит, не может сказать, что он некурящий, и вообще предупредить соседа, что один грамм никотина убивает лошадь.

— Ну ты че, козел! — говорит парень. — Дай закурить!

Покойник, как ему и полагается, на оскорбления не реагирует.

А паренек заводится, он с бодуна, у него трубы горят, ему бы пару затяжек сделать.

— Ты борзой, что ли? — начинает вскипать он. — Русского языка не понимаешь?

Как в воду глядел. Его собеседник уже ни одного языка не понимал, с таким же успехом к нему сейчас можно было обращаться на японском или, скажем, санскрите. Но его собеседник этого не знал.

Вскипел он гневом и двинул покойничку в ухо. Тот и упал со скамейки.

Паренек наклонился — мать честная! Бли-ин! Вроде и несильно приложился, а мужичок — того-с, не дышит!

А тут и Ильин подошел.

При виде милиционера из хлопца вся наглость испарилась, сел он, плечи опустил и спрашивает обреченно:

— Много мне за него дадут?

— А ты его что, продавать собираешься? — удивился Ильин.

Ну когда, значит, недоразумение выяснилось, это надо было посмотреть — человек словно заново на свет родился. Вновь спортивную осанку обрел, блеск живой в глазах появился. Нет, ребята, это надо было видеть! А уж когда ему еще и сигарету дали!

Вот и выходит — мало человеку нужно для счастья. Сигарету, доброго дядю милиционера и сознание того, что ты никого не убил и, следовательно, можешь смело ехать домой, хорошо осознав, что за сладкое слово — свобода!

День был субботний, но на работу мы все-таки пришли. Положено было на работу по субботам являться. Начальство всегда считало, что у нас ненормированный рабочий день и, по его мнению, это означало, что на нас можно было ездить ежедневно, круглосуточно и круглый год. В начале восьмидесятых годов милиционер по своему бесправному положению был где-то между ишаком и ездовой собакой лайкой, работу от него требовали, а взамен ничего не давали. Впрочем, совсем немаловажным фактором было, что мы работали за идею. Это было главным, работа нам нравилась, но ничто человеческое нам не было чуждо.

Была зима, соответственно, на улице стоял мороз, делать ничего не хотелось. Понятное дело, Новый год только что прошел. Или начался?

Мы сидели в одном из кабинетов ОБХСС. Денег не было, а желание пообщаться в неформальной обстановке, напротив, присутствовало.

И в это время в наш кабинет вошел ревизор Владимир Андреевич Беляев. Он для нас ревизии проводил на разных предприятиях. Тогда ему было за шестьдесят, но он был бодр, весел и всегда плотоядно поглядывал на женщин. Особенно если они были красивы и стройны. Сам Беляев стройностью фигуры не отличался, у него было полное доброе лицо чревоугодника, полные чувственные губы в сочетании с очками давали комический результат. Пушок седых волос обрамлял его умную голову.

— Чего грустим, орлы? — улыбнулся Беляев.

Мой сослуживец Сергей Малышев осторожно глянул в мою сторону.

Я кивнул.

— Загрустишь, — сказал Малышев. — Горе у нас, Андреич!

— Это какое? — ревизор сразу придал лицу сочувственное выражение.

— Михаил Иваныча помнишь? — спросил берега.

Михаил Иванович был в нашем отделении пенсионером-общественником, привлеченным для решения весьма специфических задач сыска. Специалист поймет, остальным только следует знать, что задачи эти весьма и весьма специфические.

— То есть как это, помнишь? — удивился Беляев. — Позавчера с ним разговаривал. Опять он на вас жаловался за эти ваши подначки!

— Больше не пожалуется, — мрачно сказал Малышев. — Схоронили мы его сегодня. Представляешь, какие-то хулиганы напали, побили его. Так всю ночь и пролежал, аж ухо к земле примерзло. Начали поднимать и оторвали на фиг!

— Да ты че! — ревизор ахнул. — Жаль, жаль, хороший был мужик!

Оторванное ухо произвело на него неизгладимое впечатление.

— На венок денег дашь? — в упор поинтересовался Малышев.

Ревизор засуетился и достал двадцать пять рублей.

— Дал бы больше, — сказал он, — но нету!

Двадцать пять рублей тогда были деньгами. Достаточными для того, чтобы хорошо выпить и закусить.

— Жаль мужика, — хрустел соленым огурцом Андреич. — Вот ведь судьба проклятая! Вот ведь судьба, вечно она нам сюрпризы готовит!

Насчет сюрпризов он не ошибся. Дверь открылась, и вошел покойный Михаил Иванович с папкой в руке.

— О, — сказал он обрадованно, — нальете пенсионеру?

Выпив, он даже не подозревал, что поминает самого себя. Все объяснил гневный рев Андреича:

— Так он живой? Отдайте деньги, гады!

Михаил Иванович долго возмущался, но мы его успокоили. Кого заживо хоронят, тот долго живет. И в самом деле, давно уже умер ревизор Владимир Андреевич, вот и я уже ушел на пенсию, скоро пойдут на пенсию мои ученики, а Михаил Иванович по-прежнему бегает по коридору все с той же потертой кожаной папочкой и решает весьма и весьма специфические вопросы сыска уже для нового поколения.

Старый конь, хоть и не пашет глубоко, борозды все-таки не портит.

Жили мы дружно и весело, хорошо работали и отлично отдыхали.

Случись что, работали сутками. Потом отдыхали. А отпуск вообще святое дело. Отпуск — время, когда отдыхаешь от тягот и лишений службы. В отпуске хорошо было отдыхать где-то на юге. Вот туда мы и направились с инспектором уголовного розыска Подгорским. Путевку нам дали в санаторий девятого управления, который находился в местечке Махинджаури близ славного города Батуми. Приехали мы туда вечером, а уже с утра санаторий начал подавлять нас своим великолепием. Все было красивым, обеды подавались на мельхиоровых блюдах вышколенными официантами, вокруг в кадках и просто в земле росли пальмы, бамбук и мандарины.

Одно плохо — шел дождь.

Дождь шел первый день, дождь шел второй день, на третий Подгорский сказал:

— Да хрен с ним, с дождем! Пойдем погуляем!

— В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит, — сказал я, лениво переворачивая страницу романа.

— В таком случае, ты — паршивый хозяин, — почему-то сказал Подгорский и ушел в дождь.

В роще бамбука звонко стучали о длинные листья капли дождя. Стволы бамбука бились друг о друга, рождая странные загадочные шорохи и постукивания.

Одиночество мое длилось недолго.

Подгорский скоро появился в комнате, смущенно улыбаясь и пряча глаза.

— Знаешь, — сказал он. — Тут прям рядом магазин оказался.

И поставил на стол бутылку шампанского и бутылку водки, присовокупив к ним длинную жирную селедку, рядом с которой положил маленькую буханочку ржаного хлеба.

День прошел без беспокойств и с излишествами.

На следующий день гулять пошел уже я.

Магазин и в самом деле оказался совсем рядом.

На шестой день нам надоел санаторий, и мы принялись изучать расписание теплоходов в Крым.

Шестой день поразил нас своим синим великолепием.

Был декабрь, но температура воздуха не опускалась ниже двадцати градусов. Разумеется, мы пошли купаться. На нас глазели. Вода была холодная, но стопочка и растирания махровым полотенцем делали наше купание вполне сносным.

Мы гуляли по Батуми. В первый выход в город мы обещали, что не будем пить ничего, кроме сухого вина. Мы прошли по улицам города, побывали в музеях и даже оглядели как достопримечательность местное кладбище. Склепы поражали воображение. Было ощущение, что батумцам некуда девать деньги. В склепах висели картины и росли деревья. Там стояли столы, за которыми могли разместиться все покойники, похороненные на кладбище.

В церкви за стенкой, отгораживающей зал от служебных помещений, слышались характерные звуки льющегося из бутылки напитка и довольное уханье неизвестных священнослужителей. Так могли бы ухать уэллсовские марсиане.

В обед мы добросовестно заказали бутылку местного сухого вина. Я смотрел на исказившееся лицо Подгорского и чувствовал, что мое лицо подергивается точно так же. Мы отказались от собственных клятв и заказали бутылочку водки. Вечер мы закончили в баре морского вокзала, где подавали отличный армянский коньяк и фрукты.

С тех пор наши дни потекли размеренно и праздно.

За неделю до окончания срока у нас осталось двадцать семь рублей.

— Это на обратную дорогу, — строго сказал я.

Подгорский поскучнел и согласился.

Мы пошли гулять по городу и незаметно дошли до ставшего родным подвальчика, где из бочек подавали великолепное вино.

— Зайдем? — грустно спросил Подгорский.

— Зачем? — вопросом на вопрос отозвался я.

— Погуляем, посмотрим, — словно речь шла о картинной галерее, предположил Подгорский.

Мы зашли и познакомились с дрессировщиками батумского дельфинариума. Они послали кувшин вина нам, мы — им, они опять нам, но уже вдвойне, и вскоре выяснилось, что надо сдвинуть столы, ведь хорошие люди обязательно должны общаться.

После этого знакомства на обратную дорогу денег не осталось.

Дружба оказалась крепкой.

Оставшуюся неделю мы прожили в дельфинариуме, где целовались с дельфинами, пили вино с их дрессировщиками и жарили на углях вымоченную в аджике мелкую скумбрию, которую давали дельфинам в качестве поощрения на тренировках. Оставшееся время мы гуляли по берегу моря. Пахло возвращением.

На вокзал нас провожала вся теплая компания. Мы пели грузинские песни, и на глазах наших сохли слезы.

На вокзале суетились мелкие личности, которые контрабандно отправляли в Россию мандарины и апельсины. Нас попросили поставить в купе коробочку, и мы опрометчиво согласились. Вскоре благоухающими коробками оказалось забито все купе.

В Гудауте в купе вошли грузинские милиционеры.

— Зачем столько? — лаконично спросил горбоносый и поджарый старший лейтенант.

— Родственникам, — сказал я. — Подарки.

Милиционеры ушли, но появились все те же ласковые подозрительные личности.

— Мы заберем коробочки? — спросил один из визитеров в огромной кепке, напоминающей плоский блин.

— Забирайте, — сказал Подгорский. — Двести рубликов положите и забирайте.

— Вах! — сказала кепка. — Па-ачему так дорого?

— Ты еще на наших базарах не бывал, — хладнокровно сказал Подгорский. — Вот там цены!

Ссылки на трудности жизни спекулянтам цитрусовыми не помогли. Проблема питания в дороге была решена. Даже осталось достаточно, чтобы с вокзала с шиком разъехаться на такси.

Когда мы появились на работе, нас ждала новость.

Владик Толкачев прошелся по коллегам и со всех взял по три рубля для того, чтобы я доставил Подгорского домой. По версии Толкачева, Подгорский катался со склона горы на лыжах, удачно врезался в сарай и сломал все, что может сломать нормальный человек. Все остальное он вывихнул. Разумеется, деньги до своих героев не дошли, они пошли на более важные цели. Травма Подгорского была нужна, чтобы сплотить остальных, поэтому сбор денег закончился выездом на природу. Вот так и бывает, пока ты нежишься и отдыхаешь от тягот службы, кто-то обязательно пользуется твоим отсутствием, чтобы придумать совершенно неправдоподобную историю, которой отчего-то верят все. Долго еще Подгорского спрашивали о его самочувствии, а у меня интересовались, сложно ли было довести калеку до дома.

Нашли калеку! Калеки не заплывают так далеко в холодное зимнее море, а тем более не возвращаются так быстро назад, едва ты замерзнешь и начнешь наливать в стакан капельку водки исключительно для того, чтобы согреться.

А на лыжах Подгорский никогда не ходил даже по обширным приволжским степям.

Я смотрел в их глаза. В них не было и тени раскаяния.

Семья Смысловых[1] была небольшая, но дружная: мать работала в «Волгопромбанке» рядовым сотрудником, отец — инженером на заводе, шестнадцатилетний сын учился в школе. Пожар заметили соседи, тем, кто пришел его тушить, открылась страшная картина. В первой комнате среди вороха разбросанных одежд лежал подросток с перерезанным горлом, на кухне — задушенный глава семейства со связанными за спиной руками, в зале из свернутого в неровный полуобгоревший рулон ковра торчали ноги женщины.

Оперативный работник должен хорошо знать обстановку на участке, где совершено преступление. Начальник криминальной милиции Кировского РОВД Александр Шевченко и начальник уголовного розыска Валерий Федосеев знали ее великолепно. Месяц назад в квартиру Смысловых забрались братья Андреевы, которые носили кличку Андреята. Им было по семнадцать лет, и оба мечтали стать «крутыми», постоянно пытались создать собственную преступную группировку. Возможно, что их подогревали рассказы неоднократно судимого отца, который учил детей жить по воровским понятиям и не замечать закона. Их задержали сразу после кражи. Тогда обворованное семейство отказалось подавать заявление, еще не подозревая, что дают свободу будущим убийцам.

— Больше некому, — сказал Шевченко. — Надо искать их.

— Будем искать, — философски согласился начальник Кировского РОВД С. Ваганов.

Найти Андреят оказалось несложным, но беседы с ними ни к чему не привели — сознаваться в содеянном братья не собирались, напротив, они выдвинули алиби, которое в ходе тщательной проверки своего подтверждения не нашло. Тем не менее оба брата продолжали утверждать свою невиновность.

Оперативник должен быть хорошим психологом и обязан уметь находить язык с подозреваемыми, иначе в уголовном розыске ему просто нечего делать. Разведенные по кабинетам, Андреята стойко держались своей версии, но постепенно в их алиби появлялась брешь, которую братья не могли не видеть. Оказалось, что на самый крайний случай у них имелась еще одна домашняя заготовка — они выдвинули версию, что семью вырезали чеченцы, а они были только наводчиками, которые из страха указали злобным чеченцам на зажиточную семью. Медленно, но они все-таки сдавали свои позиции. С ними работали умные люди, оперативные работники и начальник отдела областной прокуратуры Ю. Мурзаганов были профессионалами, лед тронулся — к десяти вечера стала ясна подлинная картина преступления. Она была кровава и поражала своей безжалостной жестокостью.

Они пробрались во двор ближе к вечеру. Дверь в дом была приоткрыта, они вошли в дом и увидели хозяина. Связав его, братья принялись пытать мужчину, чтобы выяснить, где спрятаны деньги. В их воображении даже рядовой работник банка должен был иметь несметные сокровища. Действительность их разочаровала — денег оказалось немного. Это потом они станут плести сокамерникам о взятых на «скачке» миллионах, а тогда перед ними встала задача — что делать с мужчиной, который хорошо знал их в лицо? Грех на душу взяли вместе, одновременно потянув в стороны шнурок, которым охватили шею хозяина. Покончив с ним, Андреята принялись шарить по квартире, все еще надеясь найти ценности. В мечтах они уже видели сумку с пачками долларов. И в это время пришла с работы хозяйка. Ее подстерегли у порога, втащили в комнату, долго выпытывали, где она хранит деньги, потом избавились от нее уже опробованным способом — затянув на шее шнур. Но мертвая женщина страшила их, братья боялись того, что она лежит за их спинами. Мертвая женщина не давала спокойно рыться в вещах. И тогда они завернули ее в ковер.

— Сейчас должен прийти сын, — сказал Сергей. Он был бледен, его трясло. Брат, который был младше его на несколько минут, был более хладнокровным. Именно ему принадлежала идея с налетом на квартиру. Он кивнул:

— Будем ждать и его, — сказал он. — Свидетелей оставлять нельзя. Он днем видел, что мы крутимся около дома.

Подросток вернулся домой, когда уже стемнело. Его встретили у входа, связали руки. Юноша еще ничего не понимал. Его втолкнули в комнату, уложили на выброшенные из шкафа вещи.

Старший Андреенок перерезал ему горло. Руки его тряслись, он несколько раз брался за свое черное дело и не мог с ним справиться. Наконец решился и полоснул не глядя. После содеянного ему стало плохо, брат жестко и решительно привел его в чувство.

После этого они лихорадочно мотались от поселка в окружающие его камыши, вынося музыкальный центр, телевизор и прочее барахло, которое показалось им ценным. Подумав, решили поджечь дом, надеясь, что следы их преступления канут в огне. Однако огонь не успел разгореться…

Вещи они вынесли к знакомым. Долгое время катались в электричке, продумывая свое дальнейшее поведение и успокаиваясь. Заехали к родственникам, договорились, чтобы те, если их вызовут в милицию, подтвердили их алиби. Все произошедшее казалось уже нереальным сном, казалось, что ничего не было. Дурной сон, не более. Хотелось побывать на месте преступления и своими глазами увидеть, как в огне сгорают кровавые следы их пребывания в нем. Даже придуманное алиби теперь казалось им истиной.

Оперативные работники слушали признания юных убийц. Сделав их, братья быстро освоились и даже начали улыбаться. Теперь, поняв, что тюрьма неизбежна, они пытались получить от своего нового положения максимум возможного: рисовались перед допрашивающими, хвастались своими фантастическими подвигами и доверительно делились мечтами. В мечтах у них были «крутые» тачки, привилегированное положение в криминальном мире, окружение красивых девушек и достаток, которого они не видели в детстве. Мысленно они правили многочисленной бандой, разрабатывали планы хитроумных преступлений, которые глупые милиционеры никогда бы не смогли раскрыть.

Ради собственного достатка, ради глупых подростковых фантазий были загублены жизни трех человек, ради этого перестала существовать нормальная человеческая семья, а выродки остались жить — ведь они были несовершеннолетними и десятилетний срок лишения свободы был грозившим им максимумом.

Его-то они и получили.

В две тысячи шестом году они выйдут на свободу. Наше общество гуманно — оно прощает грабителей и убийц, оно милостиво к ним, хотя мне всегда казалось, что гуманность должна, прежде всего, направляться на пострадавших, даже если им уже ничем невозможно помочь. Постоянно мы слышим о тяжелых условиях, в которых отбывают наказание наши преступники, — и цветных телевизоров у них в камере нет, и посылки из дома им разрешают редко, и кормят несчастненьких не на уровне европейской кухни. Но кто может сказать о страданиях матери, потерявшей единственного сына, кто может понять психологию девушки, над которой безжалостно и стадно надругались, кто может описать чувства человека, всю жизнь копившего на обстановку в квартире и однажды обнаружившего в ней лишь голые стены? Вы только представьте себе, что чувствовал подросток, которому долго и неумело перерезали горло мальчишки, с которыми он играл не так давно! Но о чувствах пострадавших обычно забывают, гуманность на них не распространяется, в большинстве случаев они предоставлены самим себе.

Андреята заканчивают свой срок.

Не думаю, что тюрьма их перевоспитает. Из наших тюрем, из наших колоний чаще выходят обозленные волки, готовые сеять зло. Не зря же рецидив в нашей стране по-прежнему очень высок.

К тому же братьям предстоит вернуться в мир, к которому они совсем не приспособлены, за время их десятилетней изоляции общество кардинально изменилось, в нем трудно найти свое место даже нормальному человеку, чтущему закон и соблюдающему правила человеческого общежития. Какие ряды пополнят вышедшие на свободу Андреята? Вновь начнут воплощать в реальность свои подростковые мечты — уже не щенки, а вполне взрослые и умелые волки, набравшиеся криминального ума-разума за колючей проволокой среди себе подобных? Или вернутся людьми, осознавшими свое преступление, и потратят всю оставшуюся жизнь на то, чтобы загладить перед людьми содеянное в неразумной юности. В последнее верится с трудом.

Выросшие волчата вернутся в мир.

Я видел их глаза. В них не было и тени раскаяния.

В жизни всякое бывает.

Однажды убили мужика, а чтобы его не опознали, отрезали ему голову. И закопали в скверике. Только преступникам это не помогло, их все-таки задержали, они во всем признались, и уже под вечер, когда стало темнеть, группа поехала эту голову откапывать. Понятые, следак из прокуратуры, адвокат криминалисты, судмедэксперт, один из убийц в наручниках. В общем — веселая и теплая компания. Можно, конечно, было подождать до утра, но в раскрытии преступлений всегда руководствовались старым принципом — куй железо, пока горячо. И этот принцип себя оправдывал. А от добра, как известно, добра не ищут.

Ну, приехали. Голову откопали, осмотрели, оформили протокол. Первой уехала машина с судмедэкспертом — его в другой район вызвали. Потом уехали адвокат со следаком. Были у них дела в прокуратуре — чаю попить, о скорбных делах покалякать. За ними и арестованного увезли. Короче, остался один опер. Судьба ему такая печальная выпала — голову в морг отвезти. Тем более что у него своя машина была.

Вздохнул опер печально, но делать нечего. Взял он голову за волосы и понес ее в машину. Идет через парк, темно уже, звезды на небе высыпали. Самое время для разной шантрапы, которая выходит искать приключения на свою задницу.

И тут как раз на него несколько таких оболтусов и вылезает со стандартным вопросом:

— Слышь, козел, дай закурить?

У опера в одной руке фонарик, другой он голову покойничка за волосы держит. Он бы и дал этим дуракам закурить по полной программе, да руки заняты!

Тогда он лучом фонарика осветил голову и наставительно сказал:

— Тут вот один только что тоже курить хотел… Никак вы, блин, не накуритесь!

Шпана увидела голову и в панике бросилась врассыпную. Ну, знали они, знали, что курить вредно. Но не до такой же степени!

Всем известно, организм человека может выдержать многое, но не все. Вот, скажем, спиртные напитки. Пить можно, но все зависит от содержания алкоголя в крови. Переберешь определенный уровень, и все — memento mori. Впрочем, можешь даже не помнить, это тебе уже ни к чему.

В морге напился санитар. Можно сказать, что он был пьян, как стая гиббонов, дорвавшихся до винного подвала. Только это сравнение будет неточным. Пьяные мартышки — народ весьма забавный и веселый, сам видел. Санитар в морге ходил с мрачным видом, при виде него сразу становилось понятно, что выпил он много, водка из него рвется, а он ее мужественно не пускает, твердо стоит, сцепив зубы, как греки в Фермопилах. А потом и вовсе — взял и прилег на скамеечке, всем своим видом оскорбляя человеческое достоинство и общественную нравственность.

Судмедэксперты над ним и пошутили. Взяли у него пробу крови и отправили на анализ. Через некоторое время со второго этажа прибегает озабоченный специалист, который делал анализ, и озадаченно спрашивает:

— А где труп?

— Какой труп? — дружно удивляются коллеги.

— Ну, кровь которого, у него ведь в крови смертельная доза алкоголя.

— Насчет смертельной дозы не знаем, только вон он, наш Жора, на скамеечке дремлет. Живее всех живых, любой позавидовать может.

Ага, спит! Как же! Санитар к тому времени уже встал и начал приставать к товарищу по работе, у которого в шкафчике спрятано было на вечер. Уж очень ему хотелось к своей смертельной дозе алкоголя еще несколько промилле добавить.

Вот так оно и бывает, что немцу во вред, то русскому только на пользу. Один немного выпьет, а потом три дня в себя приходит, рассол пьет, таблетки глотает. А другому и смертельное промилле не помеха — ходит, хоть и шатаясь, всех задевает, и пьяным внимательным глазом смотрит, где бы ему добавить еще.

Говорят, Хемингуэй хвастался своей способностью выпить сорок «дайкири» за ночь и при этом оставаться работоспособным. Так я узнавал, этот «дайкири» — всего лишь коктейль, в котором на палец водки, а остальное — апельсиновый сок. Дорогой ты наш глыбища, дорогой наш матерый человечище, любивший охотиться на слонов! А двадцать стаканов всклянь одолеешь? И не за ночь, за несколько часов от окончания рабочего дня, до возвращения домой! Нашему бы человеку твои заботы, он бы трезвенником прослыл.

Всю жизнь любил животных.

Если они становятся тебе друзьями, то остаются ими на всю свою короткую жизнь. В отличие от людей они никогда не бросают друзей.

Здание Дзержинского районного управления милиции было старым, в его перекрытиях жили мыши. Однажды одна такая мышь из любопытства заглянула в мой кабинет. Некоторое время она сидела около крошечной норки, настороженно шевеля усами и задумчиво потирая мордочку передними лапками. Лапки у нее были крошечными и розовыми.

Я пошевелился, мышь исчезла.

В надежде, что она вернется, я накрошил у входа в норку сыру и хлеба. Мышь вернулась.

В последующие дни мы привыкали друг к другу.

Через неделю мышь научилась взбираться на стол. Наевшись, она не убегала, а лениво лежала на спине, выставив вверх пухлый розоватый животик. Она даже позволяла мне осторожно погладить живот мизинцем. Она мне доверяла.

Ей нравился сыр, она любила сухари и обожала сало. Она не брезговала колбасой, а зерна пшеницы вообще приводили ее в такой восторг, что она принималась попискивать.

Мы даже вместе пьянствовали тайком — я пил из рюмки, она мочила в лужице вина свой хвост и с удовольствием облизывала его. Потом мы кайфовали.

Наконец мышь окончательно прониклась ко мне доверием. Она начала взбираться по рукаву моего пиджака, садиться на плече и обкусывать волоски на мочке моего уха. Мышь делала это с видимым удовольствием. Я ежился, мне было щекотно.

Однажды именно в тот момент, когда мышь занималась косметикой моего уха, в кабинет вошел замполит. Увидев происходящее, он всплеснул руками:

— Нет, это же надо! Ему даже мыши стучат!

В ночное время по городу обычно ездят милиционеры, воры и таксисты. К ним еще следует приплюсовать работников коммунальных служб и хлебовозки. Последних знает весь город, включая работников ГАИ, которым иногда в ночное время требуется свежий хлеб. Поэтому если их и останавливают, то исключительно для того, чтобы взять саечку еще горячего хлеба.

И вот один из водителей хлебовозки едет и видит, что на перекрестке стоят несколько милицейских машин и его тормозят властным взмахом полосатой палочки.

Он останавливается как простой законопослушный гражданин.

И надо сказать — не угадал!

Остановил его молодой милиционер, который о тесном ночном сотрудничестве даже не подозревал. Бдительность проявил — а вдруг водитель хлебовозки пьян?

Водитель останавливается, молодой сотрудник ждет, когда к нему выйдут, проверяет права, оглядывает задержанного. Все остальные с любопытством наблюдают за ним.

— Мне кажется, что вы в нетрезвом виде, — говорит гаишник. — Ну-ка, дыхните на меня!

Водитель некоторое время смотрел на милиционера, потом нежно улыбнулся и сказал:

— Да чего там дышать! Давай я лучше тебя поцелую!

После этого случая гаишник сам был не рад тому, что остановил хлебовозку.

Несколько месяцев товарищи по работе, завидев его на посту, останавливались и подзывали бдительного сослуживца к себе:

— Да иди, не бойся! Иди, я тебя поцелую!

На стариков лучше было не смотреть.

Убийца действовал молотком, поэтому в квартире повсюду были брызги крови. Старик лежал в коридоре, его супруга на кухне. Нехитрая закуска и пустая бутылка у столика в единственной комнате указывали на то, что здесь накануне гуляли, пусть и без купеческого размаха.

Приехал начальник уголовного розыска города Латышев и, выяснив, что накануне у стариков были родственники из Волжского, отправился устанавливать их в городе-спутнике.

Мы с начальником криминальной милиции Евгением Поповым уныло посмотрели друг на друга, вздохнули и отправились во двор — беседовать с соседями.

Через некоторое время выяснилось, что накануне убийства во дворе за столиком пили двое девушек и парней, но заходили ли они к старикам, никто сказать не мог.

— Участковый нужен, — сказал я. — Он бы нам все распояснил.

Попов немедленно поднял участкового. Тот был после дежурства, поэтому приехал недовольный и немножко раздраженный. Выслушав приметы девчонок, он пожал плечами — они ему ничего не говорили. Но вспомнил, что неподалеку живут две подружки, ведущие легкомысленный и оттого предосудительный образ жизни. Как водится, ни в чем плохом девицы замечены не были.

— Я схожу? — предложил участковый.

На безрыбье — и рак рыба. Вскоре мы сидели в салоне «уазика» и беседовали с легкомысленными и ветреными особами, немногим перешагнувшими двадцатилетний рубеж своей жизни. Тут же выяснилось, что они чем-то встревожены. Что-то они недоговаривали, это можно было определить сразу.

Выяснилось, что накануне они пили в компании своего знакомого Александра. Пили в разных местах, а в конце и в этом дворе, а закончили выпивку у стариков в квартире, после чего сразу ушли. Одна из девиц была с малолетним ребенком, Александр проявлял о ребенке заботу и в перерывах между стопками баюкал его и даже напевал колыбельную.

— А ушли вместе? — поинтересовался Попов.

— Ага, — сказала одна девица, честно глядя на него. — У нашего дома и разошлись.

Оперуполномоченный всегда разговорчив и сообразителен, как легендарная птица Говорун, поэтому, потратив еще немного времени, мы установили Александра и адрес, по которому он проживает.

К тому времени уже приехал прокурор района и нервно разгуливал по двору. Его можно было понять — двойное убийство сразу же бралось на контроль областной прокуратуры, а это, в свою очередь, ничего доброго не сулило.

Участковый привел Александра. Был кавалер любвеобильных и склонных прожигать жизни девиц низеньким и плюгавеньким. Глядя на него, как-то не верилось, что все в квартире сотворил он.

На глазах у прокурора мы принялись беседовать с подозреваемым.

И выяснилась любопытная история.

Пили они, пили, старика со старухой не забывая и заботливо баюкая младенца, а потом вдруг засобирались домой — то ли время передачи «Спокойной ночи, малыши!» наступило, то ли профессор Углов лекцию о вреде алкоголизма должен был прочитать.

И вот наш герой обнаружил, что пропала его зажигалка. А у него хорошая зажигалка была, с часами, в корпус вмонтированными. Искали ее долго, но не нашли. И Александр решил, что зажигалку дед зажилил в порядке компенсации за предоставление жилплощади в распивочно-альковных целях. Возмутился Александр, но виду не подал. Стыдно было ему перед подругами крохобором прослыть.

Поэтому они вышли, дошли до дома, где подруги проживали, Александр с ними простился, младенца на прощание заботливо поцеловал и сразу заторопился назад в квартиру стариков, где у него еще оставались неотложные дела.

Вернулся назад и взял деда в оборот. Но тот, хоть и рейхстаг не брал, не робкого десятка оказался. Схватил молоток и принялся оказывать агрессору посильное сопротивление. Александр изловчился и овладел молотком…

Остальное должно быть ясным даже самому непонятливому читателю.

В свое оправдание, закончив исповедь, убийца сказал:

— Когда я уходил, они еще шевелились.

Хорошее утешение!

К слову сказать, про зажигалку Александр В. в азарте боевых действий даже как-то позабыл.

Прочитав явку с повинной, прокурор повеселел — как же, ведь он общее руководство осуществлял, в результате которого двойное убийство было раскрыто по горячим следам!

— И что характерно, — сказал он, — признание было достигнуто без каких-либо насильственных мер. Прямо у меня на глазах!

Мы с Поповым переглянулись — похоже, прокурор думал, что если бы его не было, признание добывалось бы как-то иначе.

Но какова цена человеческой жизни — в стоимость зажигалки, в которой, кстати, и кремень кончался, и газ, да и часы, если честно говорить, тоже врали?

В жизни так часто бывает — комедия и трагедия смешиваются, придавая нашему существованию особый колорит. Забавные и страшные случаи бывают не только в жизни милиционера, они встречаются на пути каждого, кто идет из материнского чрева к надвигающейся пустоте. Смех — это то, что испытывает на прочность трагедии нашей жизни, и наоборот, серьезность изложения помогает понять то смешное, что случается в нашей жизни. Жизнь — это театр, del arte, смех делает наше существование в этом мире сносным, а трагедия придает жизни смысл.

Человеческая судьба неизбежнее, чем случайность.

Один из мыслителей однажды сказал: «То, что людьми принято называть судьбою, является в сущности лишь совокупностью учиненных ими глупостей».

Нам всем остается лишь подписаться под этим. Засмеяться над смешным и поплакать над серьезным: вот две стороны медали того, что мы называем жизнью.

Все остальное от лукавого.

Осень наступала.

Лебеди в Чуйской долине жадно обжирались коноплей, готовясь в сказочный путь, индикоплавы стаями устремились по Волге в Каспийское море, пауки на паутине воздушными десантниками улетали в заволжские степи, рыжие путаны штопали ажурные чулки и наращивали силиконом измятые в летних лесах груди, а в домоуправлениях проверяли заготовленную для зимних гололедов соль. Все было, как обычно. Комары роились над степным городком Ленинском; грузчики в Волжском порту вместо пива и портвейна переходили на морозоустойчивую водку; узловатые и морщинистые бомжи, похожие на столетние дубы и вязы, бросали корни на чабанских точках, наливаясь силой от местного навоза; медведь в Арчединском леспромхозе заломал первую березку, готовясь строить берлогу; а Иван Иванович Гусев неторопливо штопал бредень, тщательно следя, чтобы персидских кровей кот Самвел не игрался с заготовленными для этих целей клубками нейлоновых нитей.

На цепи по двору бегал черно-оранжевый тарантул, взмахивал черным пушистым брюшком, вскидывал маленькие лапки и скрежетал жвалами — хотелось тарантулу ласки и жирных мух, обижало его хозяйское невнимание, улучив момент, тарантул сцапал молоденькую курицу и унес к себе в конуру чтобы предаться там с ней тайным паучьим обрядам.

Иван Иванович погрозил будке пальцем, но спасать курицу не стал — вон сколько их бегает по двору, перебирая четырьмя мускулистыми ляжками в редких перьях, с одной хозяйство не оскудеет!

Свинья в больших роговых очках лежала у заготовленных бревен и внимательно читала книгу «Основы свиноводства», которую полагала за религиозное учение и куски из нее заучивала наизусть. Иван Иванович чтению не мешал, резать свинью на сычуг да холодец предстояло лишь в начале декабря — пусть просвещается!

Три муравья из наемных рабочих неторопливо выламывали из печи негодные кирпичи, подготавливая печь к ремонту. Работали муравьи споро, по всему выходило, что к первым морозам они работу закончат. И слава Богу, по холоду без печи никак нельзя. Иван Иванович оставил работу, прошел на кухню и налил батракам по чашке молока пополам с медом. Муравьи приняли дар с благодарностью, выцедили все без остатка, но за работу принялись с удвоенной энергией. Хорошими работниками были муравьи, а что время от времени сок жучка ламехузы за воротник закладывали, так в том Иван Иванович большого вреда не видел. Сказано в псалмах Давидовых: пьем ендовою, пьем полной мерою, пьем во славу Божию! А раз Господь разрешил, то и никому не возбраняется. Одно плохо, петь муравьи не умели, поэтому сыграть после выпивки что-нибудь казачье у них не получалось, так, только жвалами поскрежещут да тарантула домашнего попугают!

— Здорово, Ваня! — сказал из-за забора подошедший незаметно сосед.

— Здорово, коли не шутишь, — деревенской присказкой отозвался Иван Иванович. — Жарко сегодня!

— Ничего, — сказал сосед. — Скоро жара спадет. Еще вспоминать будем! Вчера передавали, тайфун идет!

— Не в первый раз, — сказал Иван Иванович и отложил чакры в сторону.

— Зря ты ей книги даешь! — сказал сосед, неодобрительно глядя на читающую свинью.

— Это почему же? — благодушно спросил Иван Иванович.

— А вот время придет ее резать — узнаешь! — сказал сосед. — Она тебе столько причин найдет… А то и в Страсбургский суд жалобу подаст!

— Ничего, — махнул рукой Иван Иванович. — Пока ее жалобу разбирать будут, пока ответ придет, его уже читать некому будет. А пока пусть побалует чуток, у них после чтения книг мясных прожилок больше образуется.

Свинья отложила книгу, заложила очками страницу, похрюкивая, прошла по двору и залегла в лужу, что осталась после вчерашнего собрания. Высказываний людских она не слышала, да это и к лучшему, чем потом валерьянкой ее отпаивать и отборные отруби запаривать.

— Бредень у тебя, — сказал сосед, покачивая головой. — Это ж как надо к хозяйству относиться, чтобы такой дырявый бредень иметь?

— За своим смотри, — отрезал Иван Иванович.

Соседа звали Иваном Никифоровичем, и между ними назревала серьезная ссора, но до нее, к счастью, не дошло — из конуры, где плел паучьи тайны тарантул, с взволнованным криком выскочила курица, закружилась, подпрыгивая, по двору.

— Все у тебя не как у людей, — сказал Иван Никифорович и ушел к себе на баз. Слышно было, как он безрадостно кричит на своих гадюк, которые жрали в три горла, а яиц принципиально не несли. Иван Иванович его понимал, бобылем жил Иван Никифорович, а когда живешь бобылем, радоваться совершенно нечему. Не зря, наверное, про Ивана Никифоровича рассказывали, что он по ночам с крысами в карты играет на интерес. С другой стороны, если бы играл он с ними на интерес, то было бы в доме пусто, известное дело, как крысы в карты играют. А дом у Ивана Никифоровича полной чашей выглядел, у него даже ананасы на грядках росли, желто-зелеными шишками любопытствующих манили.

Иван Иванович собрал недоштопанный бредень, бросил его в сумку, прошелся по двору, приласкал по жесткой шерсти выскочившего из будки тарантула. Скучно ему было. Жена с утра уехала на базар, прикупить осьминогов и морских огурцов к столу и тем как-то разнообразить питание. А Иван Иванович остался один, что в последнее время редко бывало. Он прошел в горницу. В горнице стоял холод, под столом сидела бородавчатая жаба и потела, создавая в доме микроклимат. Иван Иванович некоторое время стоял и, покачиваясь с пятки на носок, разглядывал жабу. Жаба желтыми беспокойными глазами смотрела на него. Иван Иванович прошел в кладовку, выбрал из запасов муху пожирнее и, волоча ее за крыло, притащил жабе. Та благодарно квакнула. И ведь как квакнула, вроде бы и голоса почти не подала, а от мухи только слюдянистое крыло осталось. Иван Иванович бережливо поднял крыло и унес в мастерскую — пригодится, когда придется окна стеклить.

Во дворе было тихо, курица, побывавшая в будке у тарантула, вылизывалась длинным и острым белым языком, а сам тарантул уныло гремел цепью. В огороде тоненько и многоголосо требовали полива огурцы, но Иван Иванович их поливать не торопился. Всему свое время. А Настасья Петровна, жена его, этого не понимала, кидалась греметь ведрами всякий раз, когда на огороде шум поднимался. И вот результат — семечки у огурцов стали с большой ноготь Ивана Ивановича, а мякоть жесткая — не для засолки. А последнее время огурцы даже бурой шерстью стали обрастать, коротенькой, правда, да все равно неприятно.

Муравьи к тому времени разбросали печь и взялись месить глину. Взявшись за две передние пары рук, они топтали красно-коричневую глину, готовя ее под новые кирпичи, а со стороны казалось, что они хоровод водят или греческий танец сиртаки пляшут. Правда, движения у муравьев были неверные, не иначе кто-то из них все-таки сбегал на огород за ламехузой, то-то рядом с кухней дух стоял пряный, эфирный, на муравьиный совсем непохож. И все же работяги они были отменные. Неутомимые и неприхотливые. Хорошо, что в муравейниках стали отпускать обитателей на поденные работы. Солдаты у них тоже неплохие были, в пограничные наряды ходили, начальство нарадоваться не могло, хорошие слова с языка не сходили.

— Бог в помощь, сосед! — сказали лающе у ворот.

Иван Иванович неохотно глянул. Так и есть. У калитки, бесстыдно не пряча розовый с белыми пятнами живот, стоял на задних лапах лохматый рыжий пес. После Дня Смещения все собаки района собрались в стаю и ушли в овраг у Чубатого озера, где пещера была. Накопали нор, язычниками стали. А как их еще называть, если муравьи им в пещере статую Большого Самца вылепили, а собаки ему поклоняться стали? И ведь что интересно, каждый пес, каждая сука норовят в эту пещеру мозговую косточку принести, так что от костей там, говорят, не протолкнуться. Иван Иванович новое сообщество не любил. Во-первых, ходили они, подражая людям, на задних лапах, а того не понимали, что все кобелиные достоинства оттого были как на ладони, а чем-нибудь прикрыть их псы не догадывались, а быть может, даже нарочно возмущали чужую нравственность своим видом. Во-вторых, как-то неожиданно разговаривать собаки стали, а это, сами понимаете, такое обстоятельство, к которому привыкать и привыкать, быть может, не одно столетие. В-третьих, нехристями все они росли, крестным знамением себя не осеняли, в Спасителя не верили.

Поэтому Иван Иванович отозвался неприветливо.

— Чего тебе? — спросил он.

— Лопата есть? — спросил пес. — На время, браток, я отдам.

Вот в это поверить можно. Племя получилось удивительно честное, если и грызлись они когда, так внутри стаи, и сор из пещер да нор своих никогда не выносили. Если взаймы что-то брали, можете не сомневаться, вернут в целости и в срок. Пес стоял в ожидании, и рыжая шерсть на морде была похожа на пену для бритья.

— На кой черт тебе лопата? — буркнул Иван Иванович. — С такими загребущими лапами вообще без лопаты можно обойтись.

— Картошку копаем, — нетерпеливо сказал пес. — Так есть или нет?

Иван Иванович прошел в сарай, долго выбирал лопату. Они у него были на подбор и отточены на совесть, каждую было жалко в чужие руки давать. Поколебавшись, выбрал с коротким черенком, вынес к калитке.

Пес терпеливо ждал, постукивая лохматым хвостом по скамейке.

— Спасибо, — сказал он. — Завтра принесу.

От калитки он пошел на задних лапах, держа лопату на предплечье, но потом, убедившись, что человек на него не смотрит, встал на четыре конечности, схватил лопату в зубы поперек черенка и не побежал, поскакал в сторону своего поселения, высоко выбрасывая в стороны задние лапы. Видать, опоздать боялся, думал, что без него все выкопают. А чего торопился, чудак, если у них в племени все поровну делят? Работал ты, не работал, свою долю все равно получишь. Вот тоже, если подумать, божье наказание. Жили — не тужили, погавкал ночью на прохожих, а утром спи себе, сколько душа пожелает, так нет, заговорили, в стаю потянуло, бес бы этот День Смещения побрал!

Иван Иванович вернулся во двор, посидел на скамеечке, рассеянно поглаживая по жесткой шерстке тарантула и слушая, как Иван Никифорович на соседнем дворе ругает власть. Чудак человек, кто же в Москве шевелиться станет и болеть за то, что в провинции происходит? У них самих забот по горло, после Дня Смещения все пошло наперекосяк — и деньги из банков улетают, и попса вся сплошь в рок подалась, престарелая Примадонна по сцене в кожаных штанах девочкой прыгает, козу делает. Говорят, русалки по ночам в Москве-реке рыдают, в Битцевском парке деревья-кровососы разгуливают, и депутатов Государственной думы по ночам кто-то арестовывает, а кто не поймешь. Подъедет к коттеджу на Рублевке машина грузовая крытая, на бортах «Мясо» написано, выскочат хваткие ребята, и все — наутро коттедж опечатан государственными печатями, еще СССР, а хозяина и след простыл. Слухов и предположений ходит много, но, как говорится, слухи слухами, а истина где-то рядом. Чего людей зря ругать, когда у них голова об ином болит? Если сделать ничего нельзя, то следует хотя бы надувать щеки и делать вид, что все идет по плану. Главное, не говорить, чей это план и куда все идет. В столице люди сидели опытные, щеки надувать умели, поэтому все и везде утверждали, что все идет по плану. Чаще всех выступал министр чрезвычайных ситуаций, который всех успокаивал и говорил, что чрезвычайных ситуаций у них завались — портфель и маленькая тележка, а потому все чрезвычайные ситуации тщательно спланированы, он любому желающему может план показать: все учтено — от взрыва метана на шахте в Кемерово до падения авиалайнера во Внуково.

К обеду Иван Никифорович унялся. Не слышно его стало, из чего Иван Иванович сделал логический вывод — поспать сосед решил или, наоборот книжку почитать. До книжек Иван Никифорович был великий охотник, во все библиотеки записан был и сам пописывал, для чего завел большую амбарную книгу, в которой отмечал разные интересные события, случающиеся иной раз в Сволочке — как летучего человека в сети поймали, как рыбный дождь над Сволочком выпал и все колодцы каспийской килькой забил, как дуб минетный на улицу Партизанскую случайно забрел и каким образом мужики от него пострадали. И многое другое он в этой книге записывал, всю чистую правду потому что фантазии начисто был лишен, да и трудно придумать, скажем, про отчаянных кротов-шахидов, которые нужник у бабки Николаевой из-за линии взорвали, или про шипастых гадюк, что коров из артели «Свободный труд» по утрам вместо доярок доили, да и про паука-разбойника, что сеть свою ловчую прямо на окраине Сволочка сплел, трудно было бы из головы придумать, особенно если голова такая, как у Ивана Никифоровича.

Иногда, когда они не дулись друг на друга, Иван Иванович, угощая соседа душистым турецким табачком с собственных грядок, интересовался:

— А про королевских червей на кукурузном поле записал?

— Записал, записал, — успокаивал его Иван Никифорович, затягиваясь душистым самосадом. — Я все записываю!

— А про Ганку, у которой ребенок с тремя глазами родился?

— И про Ганку записал, — говорил Иван Никифорович. — Что ты, Ванька, прямо народный контролер? Я все события для потомства записываю, только кто это читать будет?

— Да это я так, к слову, — вздыхал Иван Иванович. — Кому это надо? Так, душу только отводишь. Ну, пиши, пиши. Ты у нас Никон!

Только такие мирные дни редко случались, чаще они ссорились по разным пустякам. Завидовал ему Иван Никифорович. А чего ж не позавидовать человеку, у которого в доме полный порядок, жена по хозяйству хлопочет, дети из города, пусть редко, но приезжают. У самого Ивана Никифоровича единственный сын служил мичманом на подводной лодке в далеком городе Владивостоке, в отпуск ходил раз в три года, а остальное денежным содержанием брал — очень ему хотелось трехкомнатный дом на колесах купить на базе автобуса «Волжанин», спал и видел себя за рулем и на кухне такого дома. Но в дни, когда мичман по полной форме в отпуск приезжал, гудела вся деревня. По полной программе отдыхал мичманок, ко всем земным катаклизмам быстро привыкал, тарантула Ивана Ивановича как родного выглаживал и даже к Чубатому озеру ходил с псами из стаи на разные жизненные темы покалякать. Те его привечали, сокровенными мыслями делились. Мичман говаривал, что таких правильных существ в их округе еще никогда не селилось. Иногда даже договаривался до того, что вот таким бесхитростным и добродушным существам можно и Землю в наследство оставить. Но в целом он мужик был правильный, с кальмарами и дельфинами общий язык находил. В дни его пребывания в деревне Иван Никифорович ходил гордый, блестел, как начищенная асидолом награда, на окружающих со скрытым вызовом поглядывал: ну моего видели? Каков? Но большую часть времени Иван Никифорович жил один, ругался с соседом по разным ничего не значащим пустякам, шабашников из муравьиного племени на порог не пускал, растил ананасы и водил непонятную дружбу с крысами, хотя каждому известно давно: с крысами дружбу водить — непременно к растрате того, что ты нажил когда-то.

Муравьи к этому времени налепили новых кирпичей из сырца и поставили их сушиться на солнце, прибрали за собой мусор, постоловались накрытым Иваном Ивановичем обедом и пошли к себе в муравейник, что конусной горой, похожей на террикон угольной шахты, чернел за Чубатым озером. Поначалу с этим муравейником одно беспокойство выходило. Район маленький, а охотников в этом муравейнике достаточно, чтобы в самое короткое время все вокруг в безжизненную пустыню превратить. Хорошо, что районное начальство умным оказалось, договоры с муравейниками заключило на рабочую силу, а оплату проводило травяной массой с местной силосной фабрики и молоком подслащенным. Внакладе никто не оставался, строителями муравьи оказались отменными, в первый же год район отказался от услуг закавказских «шабаев», потому что качество работ у муравьев оказалось куда выше и работали они в две пары лап. А там уже дальше дело пошло, отдельные муравьи в частных хозяйствах работать стали, только вот любовь к соку жука ламехузы их порой подводила, но если руку на сердце положить, кто из мужиков без греха?

Иван Иванович проводил муравьев взглядом, покормил тарантула, курам зерна насыпал и постоял, глядя, как они квохчут и дерутся между собой за корм.

Время подходило для размышлений, и Иван Иванович радовался, что нет дома жены, иначе бы та сейчас ворчала: «Опять поперся на свой бугор! Лучше бы огурцы полил, разве не слышишь, что делается на огороде?»

У свиньи в хлеву загорелся свет, наверное, опять свою книгу читала. А может, и до молитв уже дошла!

Тарантул за день умаялся, лежал в будке, выставив полосатые черно-оранжевые лапы. Можно было бы взять его с собой в степь, пусть бы погонялся за кузнечиками и в ковылях повалялся, но Иван Иванович пожалел паука и свистеть ему не стал, пусть отдохнет перед беспокойной и полной шорохов ночью.

Он прошелся по пустынной улице.

Муравьи гнали слуга раздувшихся от травяного молока зеленовато-бурых тлей. Те жалобно попискивали под ударами бичей, вытягиваясь в бесконечную колонну к чернеющему за озером муравейнику. У муравейника слышался топот занимающихся строевой подготовкой боевых муравьев. Говорят, они уже и в горячих точках наемниками служат, правда, предпочитают, слава богу, пока еще войска ООН.

Небо над головой постепенно становилось серым от звезд. Привычных созвездий не было — звезды свивались в клубки, спирали, образовывали в небесах алмазно-сияющие острова. Большая луна уже всходила на востоке. Желтая, круглая, она была похожа на женское лицо с загадочной улыбкой и татарским разрезом глаз. Селены и Целесты пока еще не было видно, но до восхода их осталось совсем немного времени, не стоило даже и на часы смотреть.

— Опять пошел? — сказал от плетня Иван Никифорович.

— Ну? — отозвался Иван Иванович.

— Делать тебе нечего, — вздохнул сосед. — Сел бы, телевизор поглядел, что в мире деется! А то заходи, в картишки перекинемся.

— А что, прежние партнеры тебя уже не устраивают? — хмыкнул Иван Иванович. — Или поругались?

— Собрание у них сегодня, — признался сосед. — Серьезные вопросы решать надумали. Значит, не зайдешь? Самогоночка есть.

— Не сегодня, — сказал Иван Иванович строго.

— Ну, иди, иди, — разрешил сосед. — Свихнешься ты на этом пригорке, Ванька!

Пригорок был виден издалека. На нем росли две березы, да и пруд был рядом, поэтому под деревьями всегда было прохладно. Поначалу березок было три, но одну спилил какой-то гад, правда, пенек после нее остался удобный, на него-то Иван Иванович и присел. Над Сволочком светились звезды, их становилось все больше и больше, они медленно проявлялись на небесах, словно те были фотографической пластинкой. Луна уже круто поднялась вверх, над горизонтом ближе к югу повис молочный серп Селены, да и Целеста уже казала острый рожок над черной извилистой полоской далекого леса. Сколько звезд было на небе, сколько звезд!

Ученые говорили, что не было никакого Дня Смещения, просто галактический рукав, в который входила Земля, попал в гравитационный циклон. Сотни тысяч звезд погасли и превратились в прах, а Солнечной системе несказанно повезло — перебросило ее целой и невредимой в центр Галактики. Но никто ведь так и не смог объяснить, почему радиоактивные элементы перестали излучать и распадаться, почему нефти и газа не стало, почему собаки заговорили, свиньи читать начали, а муравьи вымахали больше человека. Нет, далеко науке до того, чтобы понять замыслы Божьи!

Небеса были чистыми, на западе, где еще тлела полоска зари, высветилось скопление Арка, напоминающее человеческий череп, вытянулся трехголовый Звездный дракон, а прямо над головой сияли разноцветными звездочками Три клубка. Звезды дышали бессмертием и вечностью, смотреть на них было страшно и заманчиво, звезды будили мысли о человеческом несовершенстве и фатальности человеческого бытия. Изменилось положение планеты в пространстве, но не состояние дел на ней.

— Здорово, браток! — на пригорок рядом с Иваном Ивановичем присел, даже не присел, а плюхнулся на лохматый хвост рыжий пес, печально и внимательно глядя в звездное небо. — Я это… лопату во дворе поставил. Спасибо тебе!

Соседство Ивану Ивановичу не понравилось, ему на пригорке нравилось в одиночестве пребывать, рассуждениям о жизни предаваться, но ведь не прогонишь, поэтому он только закурил, чтобы запах псины перебить, и спросил:

— Картошку выкопали?

— А то, — сказал пес. — Она, зараза, как вызрела, сама из земли полезла. Только собирать успевай. Хочешь, мешок тебе занесу?

— Не надо, — отказался Иван Иванович, но тронутый бескорыстной добротой пса, поинтересовался: — Дома-то как?

— Как, как… — пес тяжело вздохнул. — У жены течка, носится, сучка, по всему стойбищу, свадьбы устраивает. Щенки чумкой переболели… Вожак стаи придирается, шагу, падла, ступить не дает.

Он безнадежно махнул лапой, поднял лохматую морду к небесам, разглядывая слезящимися печальными глазами три луны, лениво ползущие по серому от звезд небесному своду. Откуда-то из груди, там, где жило и билось горячее сердце, из самой души пса вырвался печальный вопль, перетекающий в тоскливый бесконечный вой. Пес жаловался на свою жизнь небесам, звездам, лунам, далеким и неведомым существам, обитающим в глубинах Вселенной, что казались псу безгранично мудрыми и всемогущими. Он выл, как выли до него лишенные разума предки, он выл, вкладывая в вой все, что накопилось у него на душе. И так у него это получалось, так все было к месту, что Иван Иванович едва удержался от того, чтобы подтянуть ему и добавить во всеобщую скорбь чуточку своей индивидуальной грусти и тоски.

Все идет в одно место; все произошло из праха, и все возвратится в прах.

Кто знает, дух сынов человеческих восходит ли вверх и дух животных сходит ли вниз, на землю?

Все-таки лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с трудом и томлением духа.

Собственно, ничего не произошло — Земля продолжала вращаться вокруг Солнца, одновременно проносясь сквозь космическое пространство голубым шариком, сохранившим на себе континенты. И жизнь человеческая продолжалась, чуточку иная, но что значат изменения вокруг, если неизменной остается душа и природа человеческая? Все продолжалось — каждый хотел своего места под солнцем и звездами, каждый добивался этого всеми доступными средствами. И пес был прав — лучше выть на Луну, нежели жаловаться на жизнь окружающим.

Прав был и Екклезиаст: всякие знания лишь углубляют печаль.

Поэтому Иван Никифорович — старый дурак! Нельзя записывать в книги новые знания, от которых лишь суета и тревоги.

«Именно так, — озабоченно подумал Иван Иванович, сидя на потемневшем пеньке, слушая грустный вой пса и взваливая на себя вдруг все мировые печали. — Именно так. Не забыть бы завтра сказать Ивану Никифоровичу об этом».

Жутчело.

Так жутчело, что могло бы человека в озноб кинуть, только вот земля пуста была до самого горизонта. У одинокого обожженного и высохшего дерева белела груда черепов, оскалившихся на свое посмертное житие.

Над серой безжизненной равниной надрывно каркал огромный черный ворон, взгромоздившийся на голом суку закопченного дерева. Ворон словно жаловался на жизнь или призывал кого-то к себе. Призывы его не остались неуслышанными. Зашевелилась земля. Из-под земли выбралась темная человеческая кисть руки, на которой неуклюже балансировала серо-синяя кость. Кисть пробежалась пальцами по земле, с трудом сохраняя равновесие, снова нырнула в развороченную почву. Ворон с интересом наблюдал за ее манипуляциями, он даже замолчал на время, но когда кисть исчезла в земле, хрипло заголосил вновь. Из земли вылетел тяжелый армейский башмак, тронутый тлением. Башмак размашисто врезался в ворона, в разные стороны полетели перья. Ворон цепкими лапами схватил башмак, тяжело поднялся в воздух. Редко взмахивая тяжелыми черными крыльями, ворон улетел в степь, где скалились беззаботно и весело собранные в огромную груду черепа.

— Запах, однако! — клацнул зубами один череп.

— Запах! — передразнил второй. — У тебя и носа-то нет. Какой запах?

— Носа нет, — невозмутимо согласился первый череп. Во лбу черепа змеилась трещина. Не иначе ударили кистенем. — Носа нет, а воображение есть.

— Воображение, как говаривали древние, прекрасный крылатый конь, который переносит разум от серого существования к радужным волшебным берегам фантазии! — чеканно сформулировал череп с испорченными кариесом зубами.

— Несешь разную ерунду, — лениво сказал второй череп, из затылка которого торчал обломок стрелы. — Носа нет! У тебя ничего нет, даже весь остальной скелет неизвестно где. А зубы? Это не зубы, а сплошное недоразумение. А мозги? Ну скажи, где твои мозги? Где?

— Мозгов у меня и при жизни не было, — рассудительно сказал череп с испорченными зубами. — Были бы мозги, стал бы я в ополчение против татар записываться? А скелет? Ну что скелет! Не в костях счастье!

— Эх! — сказал череп со стрелой, хотел добавить еще что-то, но вовремя сообразил, что махнуть рукой все равно не удастся, да что там говорить, даже костями не загреметь! А как хотелось ворона по полю погонять!

Пришел мрачный человек в деловом костюме и нарукавниках, сел рядом с горой черепов, защелкал на абаках, ловко перебрасывая недовольные черепа из сложившейся кучи в новую, поднимающуюся с каждым новым черепом.

— Семьсот сорок пять штук, — сказал он, глядя в серые небеса. — Семьсот сорок пять загубленных русских душ!

— Извините, — щелкнул нижней челюстью один из черепов. — Семьсот сорок четыре. Я лично из татар. Казанские мы.

— А чего в общей куче? — сумрачно и досадливо осведомился мрачный человек, недовольный тем, что в его работу вкралась ошибка.

— Так не спрашивали! — уныло прошамкал татарский череп.

Прилетел назад ворон, держа в когтистых лапах тяжелый армейский ботинок, долго кружил над незадачливым счетоводом, потом спикировал вниз. Меткий удар тяжелого ботинка пришелся счетоводу по голове.

Счетовод выругался и погрозил ворону худым кулаком.

— Nevermore![2] — хрипло и презрительно каркнул ворон.

— Интересно, зачем нас здесь собрали? — не обращая внимания на карканье, сварливо осведомился череп с испорченными зубами.

— Говорят, художник один с нас картину собрался рисовать, — сообщил череп со стрелой.

— Ничего подобного, — возразил череп с трещиной. — Мастерскую собрались открывать по изготовлению чаш. Украсят нас золотом, каменьями драгоценными, а потом какой-нибудь дурак будет из нас вино хлестать!

— Сам ты дурак безмозглый, — сказали из груды. — Князь Владимир решил подарок другим князьям сделать. В каждый череп по гадюке. Сюрприз, однако!

— Для этого нужны конские, — деловито возразил череп со стрелой. — И не просто конские, а череп любимого коня. Я правильно говорю?

Его никто не поддержал.

Счетовод пожал плечами.

— Мне об этом ничего не известно, — сказал он. — Сказали — иди, посчитай. Я посчитал.

Мимо проскакал всадник на вороном коне с кистенем в руках. Остановился и с выражением сказал, одобрительно разглядывая груду черепов:

— О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?

— Вот гад! — возмутился череп с трещиной во лбу. — Сам же и усеял. В прошлом году. Князья дерутся, а у холопов черепа трещат!

Всадник ускакал, укоризненно покачивая головой в остроконечном шлеме и помахивая кистенем.

За ним появился еще один — с мечом-кладенцом. Чуть попозже неторопливо проехал третий, меланхолично наигрывая на гуслях душещипательную жалобную мелодию.

— Богатыри, — сказал череп с трещиной. — Ерусланы. Ищут, где голову сложить.

— Вы, колобки, — сказал третий всадник. — Помалкивайте!

— Памятник будут делать, — не обращая внимания на всадника, сказал череп со стрелой. — Памятник жертвам политических репрессий времен феодальной раздробленности Руси.

— Пепельниц понаделают, — возразил еще один из гущи груды. — Они ведь сейчас так и говорят, мол, стар убивать — на пепельницы черепа!

— Это у них запросто, — недовольным голосом сказал череп со стрелой. — Сначала стрелу в затылок выпустят, а потом начинается: «Стар убивать! Хватит междоусобицы! Протянем друг другу…» — и осекся.

— Вот-вот, — многозначительно сказал череп с трещиной. — «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!» И что мы имеем в Камбодже? Слезы!

— Тот еще русский! — недовольно сказал череп со стрелой. — Слышу родимый голосок. Что у вас было с пятым пунктом, извините, не знаю, как вас и называть, картавый вы наш? Давно из Хазарии?

— С пятым пунктом у нас все хорошо, — сказал череп с трещиной. — Дедушка — член РСДРП с одна тысяча девятьсот пятого года. Потомственный логопед. Мама русская, отец — юрист.

— И ведь не проверишь, — с досадой сказал череп со стрелой. — Раньше просто было — штаны спустишь и сразу все ясно, никаких сомнений.

— Я вас всех сам без штанов пущу, — сказал череп с трещиной. — К Индийскому океану.

— Nevermore! — хрипло каркнул ворон.

По взъерошенному виду ворона сразу видно было — хотелось ворону принять участие в разговоре, только вот не слушали его, совсем не слушали.

Опять проскакал тяжело и азартно всадник с кистенем. За ним все тот же — с мечом-кладенцом. Третьего — с гуслями — не было видно. Наверное, кому-то играл. Он предпочитал совершать ратные подвиги в чужих постелях.

— И ездят, и ездят! — с недовольством сказал череп со стрелой. — Затеяли, понимаешь, половецкие пляски!

— А вдруг это наша охрана? — возразил череп с испорченными зубами. — Мне кажется, я вот того, росленького, с палицей в руках, признаю. Был у меня в свите похожий.

— Было бы чего охранять! И было бы кого! — проворчал череп с трещиной. — Знаем мы эту Русь православную. Сначала охрана, потом погромы. И этого с палицей я оч-чень хорошо помню!

И по выдвинутой вперед нижней челюсти видно было — действительно хорошо помнит, были бы руки, погладил бы трещину на лбу.

На поле появился человек в черном. Весь — с головы до ног, если считать черную шляпу и лакированные туфли.

Подошел к куче черепов, поковырялся в ней ногой в щегольской туфле.

Из груды выкатился ухоженный желтый череп, пустыми глазницами преданно уставился на человека в черном. Тот наклонился, взял череп в руки.

— Бедный Йорик! — нараспев сказал человек в черном. — Я знал его. Человек бесконечно остроумный, чудесный выдумщик; он тысячу раз носил меня на спине; а теперь — как отвратительно мне это себе представить!

— Какой Йорик? — раздраженно сказал череп со стрелой. — Что он несет? Какие Йорики на русской равнине?

— Таганка! — негромко сказал череп с испорченными зубами и хихикнул. — Акт пятый, сцена первая.

— Ты нашего принца датского не замай, — сказал череп с трещиной. — Это все наше. Наше все. Понял?

— Да, — горестно сказал человек в черном. — У этого черепа был язык, и он мог петь когда-то; приходят мужики и швыряют его оземь, словно это Каинова челюсть, того, кто совершил первое убийство!

— Это надолго, — сообщил череп с испорченными зубами. — Уж я знаю. Сам шутом и скоморохом при князе Игоре служил, пока его повеселишь, семь потов сойдет, осьмой сам с лица вытрешь. Хотелось бы все-таки узнать, зачем нас сюда собрали?

— А мне кажется, Детинец строить будут, — сказали из глубины скалящихся черепов.

— Мы-то при чем? — возразил череп со стрелой.

— На колья повесят. Врагов устрашать, ворон отпугивать и нечистую силу.

Ворон негодующе закаркал, замахал крыльями и улетел куда-то. Вскоре он вернулся, держа в когтях свежий череп, который носил явные следы пламени. Примерился, разжал когти, и череп с костяным стуком упал на общую ГРУДУ — Семьсот сорок шестой, — деловито сказал счетовод и сделал отметку в списке, который держал в руке. — Минус татарский.

— Ты не дели, — посоветовал ему череп со стрелой. — Все черепа одной национальности.

— Позвольте полюбопытствовать, — загорячился череп с трещиной во лбу. — Это какой же?

— Все мы тут степняки и хлеборобы, — туманно отозвался череп со стрелой.

— Сроду ничего не сеял, — сказал череп с трещиной. — Политика — вот удел сильных и умных личностей!

На горизонте появилось несколько точек, которые медленно увеличивались в размерах.

— Но, быть может, это башка какого-нибудь политика, которую осел перехитрил, — грустно сказал черный человек, — человека, который готов был провести самого господа бога, разве нет?

— Да, — самодовольно сказал череп с трещиной. — Я таков!

— Nevermore! — хрипло и презрительно каркнул ворон.

— Кто бы ему голову оторвал? — в пространство перед собой сказал череп с трещиной. — Гадит сверху и людям настроение портит!

— Нет, — сказали из груды. — Этот череп видел многое, следы пламени говорят о том, что душу человека, которому он принадлежал, пожирали невероятные страсти.

— Знаем мы эти страсти, — сказал череп со стрелой. — Дракон разок дохнул, вот и все дела.

— Nevermore! — радостно каркнул ворон.

Точки на горизонте превратились в крошечные человеческие фигуры. Фигуры приблизились, и стало видно, что это могильщики, катящие тачки, наполненные черепами. Поравнявшись с грудой, могильщики стали вываливать черепа в общую кучу. Счетовод оживился.

— А я тебе так скажу, — сказал один из могильщиков, словно продолжал разговор с кем-то из своих собратьев. — Нет стариннее дворян, чем садовники, землекопы и могильщики; они продолжают ремесло Адама.

— Это уже серьезно, — сказал череп с испорченными зубами. — Нас не зря собирают здесь. По могильщикам сужу. Есть тому веская причина, которой мы не знаем и о которой не догадываемся.

— Легко! — возразил череп с трещиной. — Крайнего ищут! Всегда так бывает — если начинают считать черепа, значит, ищут крайнего! И найдут, будь уверен! До Адама Кадмона[3] дойдут, но найдут!

— Nevermore! — гаркнул ворон с опаленного дерева.

— Попугай! — припечатал крылатого сидельца череп со стрелой. — Скажи что-нибудь другое.

— Девятьсот девяносто восемь, считая татарина, — сказал счетовод, потирая ладошки. — Люблю трехзначные числа, мир кажется богаче, когда в дело вступают большие нули.

Могильщики с пустыми тачками повернули обратно.

Один из них, похожий на Франкенштейна, долговязый, сутулый и рукастый, негромко напевал:

Из груды черепов выкатился еще один череп, с удлиненным теменем и маленькой острой нижней челюстью.

— Разве это стихи? — вопросил он окружающее пространство. — Таких стихоплетов надо к стенке ставить! Топить в чернилах!

Его не поддержали.

— Умный? — в упор спросил череп со стрелой. — Ты лучше скажи, зачем нас здесь всех собрали?

Череп с острой нижней челюстью замолчал.

— Все с браком, — сказал счетовод, вытирая руки о траву.

— Что ты имеешь в виду? — спросил череп со стрелой.

— Партия какая-то странная, — сказал счетовод. — У всех темечки шашками да саблями иссечены.

— Герои, значит, все на поле боя полегли, — сказал череп со стрелой. — Или тебе боевые черепа не нравятся?

— И партию не замай, — строго добавил череп с неправильным пятым пунктом. — Сказано было — мы пойдем другим путем. А как еще умное, доброе да вечное в дурные головы втемяшить?

— Добро и Зло, — грустно сказали из груды. — Вечно они борются друг с другом, а что остается в результате этой борьбы? Черепа!

— Это естественный процесс, — сказали с противоположной стороны груды. — Черепа остаются в любом случае, они фундамент любого будущего. Посмотрите в землю, и вы увидите кости.

— И какие кости! — саркастически сказал череп с трещиной во лбу. — Особенно если заглядывать подальше.

— Двух черепов для ровного счета не хватает, — грустно сказал счетовод. — Прямо хоть свой вкладывай.

— А я вам так скажу, — вдруг решительно заявил череп с испорченными зубами. — Я понял! Голгофу здесь насыпать будут!

— Ты — дурак? — презрительно сказал череп с трещиной во лбу. — Ее уже давно насыпали. Несколько тысяч лет назад. И не здесь.

— Так там ее на трех человек насыпали, — сказал череп с трещиной, обиженный бестактным обращением. — А здесь будет Голгофа всеобщая! Вот увидите! Мировая Голгофа, она объединит всех.

продекламировал череп, отличившийся не так давно литературной критикой Шекспира.

— Nevermore! — радостно вскричал с дерева ворон, знающий английский язык и явно воодушевленный тем, что может ввязаться в беседу. — Nevermore!

Неожиданно поднявшийся ветер заставил всех умолкнуть. По равнине понесло пепел и землю, горизонт стал бурым, небеса потускнели, ворон на дереве замахал крыльями, пытаясь удержаться на обугленной ветви, черепа с нежными ксилофонными звуками бились друг об друга, башмак, тронутый тлением, взлетел в воздух, закувыркался и улетел в простор равнины, стремительно превратившись в черную точку. Могильщики растворились в мареве над горизонтом. Человек в черном одеянии съежился и растаял, не закончив своего бесконечного монолога. На месте, где он стоял, оказался еще один череп.

Счетовод стоял, придерживая шляпу рукой в синем нарукавнике, и оставался невозмутимым.

И явился Он.

— Сколько? — голос его был подобен небесному грому.

— Ровно тысяча, Экселенц! — доложил счетовод. — Как вы хотели!

— Прекрасно!

Счетовод исчез, оставив после себя еще один череп — последний.

Черепа зашевелились, задвигались, загремели взволнованно и часто, взметнулись в воздух и один за другим унеслись в непостижимую высоту, чтобы, вернувшись оттуда, покорно и безмолвно упасть в когтистые лапы и снова улететь в бесконечность. Со стороны они были похожи на маленькие мыльные шары, наполненные пустотой и несбывшимися желаниями.

— И ты думаешь, я уроню хоть один? — засмеялся Он, словно продолжая разговор с невидимым собеседником. — Ты думаешь, показанное мною искусство будет хуже твоего? Согласен, ты искусник в созидании. Пусть так. Но разве тьма хуже рассвета?

— Nevermore! — радостно вскричал ворон, взлетая и цепляясь когтистыми черными лапами за тяжелый воротник багрового плаща Повелителя Тьмы.

Бывает же такое!

Хочешь спастись, а попадаешь в очередную переделку. Илья Константинович Русской сел у каменной стены, уходящей в глубь причудливого лабиринта. Жора сел рядом. Под мышками и на спине его футболки темнели влажные круги, на небритом лице читалась растерянность.

— Вот козлы, — печально сказал он. — Понастроили!

— Жора, помолчи, — вздохнул Русской. — За козла и в лабиринте ответить можно.

— Выбираться надо, — Жора посмотрел вверх, где правильным прямоугольником синело недостижимое небо. — Слышь, Константиныч, ты не помнишь, как выбираться из лабиринта? Я где-то читал, что специальные приемы есть, только вот не помню какие.

— Только и забот у меня было, — сказал Русской, — как учиться выбираться из разных лабиринтов. Честно говоря, Жора, я в них никогда не стремился. У меня и без лабиринтов забот хватало.

— Стены-то какие! — Жора ударил по ноздреватой плите кулаком и сморщился. — Заглянули на Крит. Отдохнули от погони! Ну что, пошли?

Илья Константинович с трудом поднялся. Ноги немилосердно ныли, словно он недавно марафон пробежал. Его спутник смотрел в небо. На футболке Жоры краснел слоган: «Scientia est potentia». С этим было трудно не согласиться, Русской тоже считал, что знание и в самом деле сила, только вот что делать, если совершенно не представляешь, что именно надо делать?

— А все ты, Жора, — сказал Илья Константинович. — Греция, Греция! Поехали, страна хорошая!

— Страна-то хорошая, — не принял упрека Жора. — Тут одних фиников — обплеваться косточками можно, апельсинов, как грязи, а главное — памятников древней цивилизации до черта. Я-то как думал? Думал, и скроемся здесь от недоброго глаза и заодно культурки похаваем, посмотрим, как древние греки жили. Кто ж знал, Илюша! Как лучше хотел!

— Блин, еще один Черномырдин нашелся, — Илья Константинович потрогал рукой холодную стену. — Я точно не помню, но вроде говорили, что главное правило хождения по лабиринту — это держаться одной стороны. Пошел по левой стороне, так и держись до конца. Но это неточно, может, я и ошибаюсь.

Жора Хилькевич сплюнул.

— Это не есть гут, — сказал он. — Это есть зер шлехт, Константиныч, если ты ошибаешься.

Он снова посмотрел наверх и пробормотал:

— Ноги бы повыдергивать этим древним грекам. Да и руки не мешало бы. Строители!

И опять потекло время.

Слышно было лишь, как шуршит под ногами бледная трава, тяжело дышит Жора и где-то в высоте каркает невидимая ворона.

— И чего она, тварь, каркает, — раздраженно сказал Жора. — Не зря говорят, если ворона каркает, то это к несчастью.

И точно. Блуждать, если ты не знаешь верной дороги, можно до самой смерти.

После нескольких часов бесплодного хождения Илья Константинович Русской и его верный спутник вновь присели у темной ноздреватой стены. Хотелось пить и есть, и эти потребности, в отличие ото всех иных, ничем невозможно было удовлетворить. А где взять в этом чертовом лабиринте кусок хлеба и хотя бы кружку пива?

— Хуже чем на острове, — сказал Хилькевич. — Помнишь, Константиныч, как нас паук гонял?

— Погоди, — с тревогой пообещал Илья Константинович, — глядишь, и здесь какие-нибудь твари найдутся. Я так понимаю, если такое построили, значит, обязательно что-то паршивое было.

— Тут крылья нужны, — сказал Жора. — Не рождены мы, чтобы сказку сделать былью.

Они немного помолчали. Каждый думал о своем, но мысли странно сходились. Желание у обоих было одно — выбраться из этого проклятого места без потерь.

Шаги они услышали одновременно. Тяжелые шаги. Грузные. Словно шел человек, на горб которого навалили несколько мешков цемента.

Из-за угла появился мужик. Был он рослым, с копьем в руках и при прочем вооружении. Латы на нем были тусклыми, словно обладатель их никогда не чистил.

Увидев людей, копьеноситель обрадовался и что-то закричал на незнакомом языке. Язык был певучим — не то греческий, не то латынь.

— Ты чего-нибудь понимаешь? — спросил Жора.

— Нашел переводчика, — Илья Константинович внимательно смотрел на приближающегося воина. В таких делах осторожность не повредит. Пырнет копьем, и поминай как звали!

Поравнявшись с ними, воин горячо и быстро заговорил, хватая их за руки. Смуглое горбоносое лицо его лоснилось от пота, когда-то чисто выбритая голова была в клочках волос, да и борода уже обозначилась. Хотелось понять, что он говорит, но не получалось.

Воин показал рукой на небо.

— Выбраться хочет! — догадался Жора.

Неожиданный собеседник вслушался в его голос, сокрушенно развел руками и достал из висящей через плечо сумки клубочек. Отмотал нить сантиметров на тридцать и рывком разорвал ее.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Жора.

— Догадываюсь, — шепотом отозвался Жора. — Похоже, его сюда с этим клубочком запустили, чтоб, значит, дорогу на выход нашел. А нить оборвалась. Или кто-то ее оборвал. А вот зачем его сюда запускали, никак понять не могу.

— Лучше бы она сама, — вздохнул Жора.

Воин снова показал на небо.

— На волю хочешь или дождя боишься? — попытался уточнить Жора.

Теперь уже воин сделал недоумевающее лицо. Нет, не понимали они друг друга!

Воин вздохнул, взял в руки копье, которое было прислонил к стене, и двинулся дальше, осторожно обходя путников. Меч в ножнах печально и бесполезно висел на его поясе, доспехи мерно позвякивали. Они были еще слышны даже тогда, когда воин скрылся за очередным поворотом лабиринта.

— Дела, — вздохнул Жора. — Зря мы его не остановили, все-таки с мечом мужик, помог бы отбиться, если что.

— Если что, — наставительно сказал Русской, — ни один меч не поможет. Гранатомет — да, «беретта», на худой конец, выручить может. А ножиком много не намашешься, ножик только для бытовых ссор пригоден — пырнуть кого-нибудь после пары стаканов.

— Все-таки с ним мне спокойнее, — Хилькевич озабоченно посмотрел на часы. — Только вот глаза у этого типа дикие, блестят, как у наркомана в темном подъезде.

Они прошли еще несколько километров, свято придерживаясь движения вдоль стены в одну сторону. Постепенно смеркалось.

— Ну, Константиныч, — озабоченно сказал Жора. — Придется нам с тобой здесь до утра куковать. Блин, в гостинице сейчас ужин, небось, шведский стол накрыли. Люблю шведские столы!

— А я предпочитаю посидеть, — рассудительно сказал Русской. — Еда, Жорочка, спешки не любит, она требует обстоятельности, неторопливости, хорошего бокала вина, собеседника интересного…

Они прошли еще несколько поворотов.

Вверху высыпали первые звезды, небо стало совсем темным и прозрачным — как речная вода поздней осенью.

Где-то в стороне насмешливо каркала ворона.

— Вот кому бы голову свернуть, — пробормотал Хилькевич. — На нервы действует.

Впереди опять послышался тяжелый топот.

— О! — обрадованно сказал Жора. — Опять этот, с мечом, топает. Слышь, Константиныч, надо бы с ним как-то объясниться, может, дом у него здесь.

Из-за угла показалась обросшая коричневой клочковатой шерстью нога, потом сам ее обладатель — огромный детина, метра под три ростом. Череп его напоминал пивной котел. Чуть ниже морщинистого лба, там, где у нормального существа находятся глаза, у существа было затянутое багровой пленкой отверстие. Поравнявшись с нашими путешественниками, существо остановилось и некоторое время прислушивалось, приложив огромную ладонь к волосатому уху. Потом оно присело на корточки и начало жадно принюхиваться и искать вокруг себя руками. Дважды его когтистые пальцы едва не зацепили напряженно застывших людей. Но обошлось. Существо тяжко вздохнуло, кряхтя, поднялось с коленей и медленно удалилось прочь, время от времени останавливаясь и вслушиваясь в тишину лабиринта, гулко отзывающуюся на каждый шорох.

— Ни хрена себе! — тихо сказал Жорик. — Ну и тварюга! Слушай, Константиныч, а ведь он нас чуть не схарчил! Как я ему навстречу не кинулся? Нет, теперь я понимаю, без меча здесь делать нечего. А еще лучше бы иметь за плечами огнемет «Шмель».

— Нет у нас «Шмеля», — грустно сказал Илья Константинович.

Устал он, устал. Хотелось лечь на траву и больше не подниматься, какая бы тварь ни вылезла из глубин этого чертова лабиринта.

Ночь они провели в каком-то крохотном тупике.

Всю ночь над ними кто-то противно визжал. Сверху сыпались труха и птичий помет, потом наверху послышались гортанные крики, возня и обрушился ворох черных изломанных перьев.

И это греческая цивилизация!

Позднее утро, робко заглянувшее в лабиринт, разбудило Илью Константиновича. Жора еще спал, сжимая в руке неведомо где найденную палку. Судя по всему, жизнь он свою собирался продать дорого — денег таких ни у кого не нашлось бы.

Илья Константинович совсем уж было собрался разбудить товарища, но в это время за углом послышались странно замедленные шаркающие шаги. Русской испуганно вжался в стену. Из-за угла появился худой мужик в белом хитоне с оранжевым орнаментом и с черной повязкой на глазах. В руках у слепца была палочка, которой он шустро и уверенно ощупывал пространство перед собой.

Что-то все это напоминало, но что именно Илья Константинович никак не мог вспомнить.

Слепец остановился. Некоторое время он стоял неподвижно. Лицо его было обращено к Илье Константиновичу. Илья Константинович окликать его не стал. А зачем? Греческого языка он все равно не знал, а на пальцах со слепцом объясняться бесполезно. Слепец постоял, постоял и отправился дальше, едва не наступив на руку спящего Хилькевича.

Сверху опять посыпался мусор и птичий помет. Глянув вверх, Илья Константинович увидел гнездо. В гнезде кто-то возился. Очертаний хозяина гнезда из-за расстояния разобрать не удавалось, но Русской мог поклясться, что сидит там совсем не птица.

— Жора, — тихо позвал он. — Жора, проснись!

— Да не сплю я, — отозвался Хилькевич. — Грек какой-то прошел.

— Слепой он, — объяснил Илья Константинович, — вставай, убираться отсюда надо.

— А этот так и смотрит, так и смотрит, — сказал Жора, разглядывая гнездо. — Не нравится мне все это, Константинович, сильно не нравится!

Русскому вся эта история, в которую они так неосторожно вляпались, тоже не нравилась, но он промолчал. А чего говорить? Все равно ведь ничего не изменится. И бояться он уже устал. А как оно бывает? Боишься одного, а неприятности случаются совершенно иные. Сосед Русского по даче президент страховой компании «Вера» Юлий Никодимович Юхман всю жизнь милиции боялся. И напрасно, между прочим. Не посадили его, может, конечно, просто не успели. Потому что принял Юхман смерть от любящей жены, которой надоело дожидаться конфискации семейного имущества. Правда, ей тоже не повезло — после ее ареста и суда их имущество все-таки конфисковали.

— Хорош митинговать, — сказал он. — Идти надо, пока мы здесь последние силы не оставили. Или не встретили что-нибудь этакое.

К полудню они наблуждались до полного изнеможения. Слава богу, за время этих блужданий им ничего серьезного не встретилось — так, пробежали кентавр с кентаврихой. У кентавра копыта были не кованы и потому ноги разъезжались, словно у пьяного, а у кентаврихи на бегу задорно тряслась большая грудь, которую Жора проводил прищуром глаз и молодецким посвистом. Кентавр обернулся, оскалил лошадиные зубы и на бегу показал Хилькевичу увесистый кулак мускулистой руки. Жора ответил ему непристойным жестом.

Они в тысячный раз свернули за очередной угол.

Жора остановился.

— Оп-па! — сказал он. — Приплыли!

Навстречу им двигалось рослое мускулистое существо, которое можно было назвать человеком, если бы не грустно-глуповатая бычья голова с длинными прямыми рогами. В нос существа было продето кольцо. Рука существа сжимала суковатую дубину, сработанную из небольшого дубка. Ростом это существо почти не уступало вчерашнему циклопу, но значительно шире в плечах, а сверкающие медные доспехи, вычищенные до блеска, даже в сумрачном лабиринте отбрасывали многочисленные солнечные зайчики, отчего казалось, что существо это окружено волшебным сиянием. При каждом шаге земля под существом заметно вздрагивала.

— Ой-ой-ой, — сказал Илья Константинович.

— Bay! — радостно возопил человек-бык.

— Жаль, Константиныч, даже попрощаться не успеем. Хороший ты был мужик, я тебя всегда за брата считал…

Договорить Жора не успел.

Человек-бык, напряженно вслушивавшийся в чужой разговор, с легким южным акцентом спросил:

— Русские?

— Русские, русские, — вздохнул Илья Константинович. — Дальше-то что?

— Стрелять не будете? — поинтересовался человек-бык. — Кия орать не будете? Ногами махать? А то были здесь на прошлой неделе… мастера рукопашного боя!

— Нет у нас такой привычки, — проворчал Жора. — Сам-то кто будешь?

Человек-бык грузно плюхнулся на землю, увесисто похлопал ладонью рядом с собой, и это было предложение, от которого не отказываются.

Человека-быка звали Минотавром.

— Как же тебя угораздило? — добрея на глазах и обретая уверенность в себе, спросил Хилькевич.

Морда у человека-быка была глуповатая, но в меру. Все портили только карие налитые кровью глаза. И дышал он с присвистом, подергивая рыжими ушами, словно отгонял мух.

— Долго рассказывать, — вздохнул он. — Сам понимаешь, блуд до добра не доводит. Так всегда и бывает — родителям удовольствие, а дети мучаются. Сказали, опасен ты для общества. А ведь я теленком ласковым был. Веришь, иной раз травинку жую, а сам плачу — так мне ее жалко. А они мне каждый год девственниц. Да на кой они мне, я ведь существо травоядное, хочешь — зубы покажу. У меня ведь и клыков нет!

— Видели мы тут двоих, — сказал Жора. — До пояса — мужик с бабой, а ниже — чистые лошади. Не твоя работа?

— Так это мудрый Хирон с очередной самкой, — сказал Минотавр. — Брачный период у него, вот и приходит в Лабиринт, чтобы укрыться от нескромных глаз. Сюда ведь не особо заглядывают, боятся, — с видимой гордостью добавил человек-бык.

— Да, здесь у тебя не особо людно, — согласился Жора. — Кроме этого твоего Хирона мы еще одноглазого козла встретили с рогом на носу. И слепец какой-то ошивается, подозрительной наружности.

— Ну, одноглазый — это Полифем, — сразу определил Минотавр. — Как ему хитроумный Улисс глаз выколол, так он в Лабиринт и перебрался. Здесь безопаснее. Да и девственниц я ему отдаю, он их в пещеру уводит в центре Лабиринта. А Слепца вы давно видели?

— Вчера вечером, — вмешался в разговор Илья Константинович и показал рукой. — Туда шел.

— Спасибо, что предупредили, — сказал Минотавр. — Он ведь только с виду безобидный, а так — самый опасный обитатель Лабиринта. Пэкмен настоящий. Раньше у нас с народом погуще было, и телки приличные встречались, пока Слепец не объявился. Гомер ему имя.

Хилькевич вдруг вспомнил, что он со вчерашнего дня ничего не ел.

— А как у вас здесь? — он выразительно щелкнул себя по кадыку.

— Немного в пифосе есть, — застенчиво сказал Минотавр.

Он встал, огляделся и поманил путешественников за собой.

— Только осторожнее, — конфузливо предупредил он. — Я тут ловушек нарыл, поглядывайте, чтобы в них не попасть.

— А харчишься ты где? — Жора был неутомим в расспросах.

Минотавр неопределенно махнул рукой.

— Люди добрые помогают, — сказал он.

— Это как? — Жора старался поспеть за широко шагающим человеком-быком.

— Как-как, — Минотавр вздохнул. — Обыкновенно. Встретишь доброго человека с припасами, припасы отберешь, а добрый человек пусть налегке путешествует.

Илья Константинович признанию не очень-то удивился. В Лабиринте жить… Нет, выть, конечно, приходится по-своему, а вот действовать — по волчьим законам: пришел, увидел, отобрал.

— Русскому-то где обучился? — поинтересовался он.

Минотавр пожал мощными плечами.

— Разный народ в Лабиринт заходит, — неопределенно сказал он. — У одного ухватишь, у другого… Я и по-английски могу!

Закоулок у Минотавра оказался небольшим, но уютным. От остального Лабиринта закоулок был отгорожен глубокой ямой. Жора бросил туда камушек, но звука не услышал.

— Там Лета внизу, — объяснил Минотавр. — Что хочешь кидай, а звука не услышишь. Один раз Слепец не уберегся, так его четыре луны никто видел. Не знаю, как он оттуда и выбрался.

В обиталище выяснилось, что Минотавр поскромничал. Или путников в Лабиринте было больше, чем наши россияне встретили, или Минотавр места знал, но выпить и закусить нашлось более чем достаточно.

— Вы только внимательнее будьте, — с добродушным смешком посоветовал Минотавр. — Иногда гарпии наведываются. У них здесь гнезд полно.

— Напасть могут? — с тревогой поинтересовался Илья Константинович.

— Напасть не напасть, — с расстановкой отозвался человек-бык, — а нагадят из вредности.

— И ведь не искупаешься нигде, — подхватил Жора.

Вино развязывает язык. Тот, кто в это не верит, может проделать простой эксперимент — сесть с приятелем на веранде, поставить на стол десятилитровый кувшин с хорошо выдержанным вином, а потом попробуйте определить, после какого стакана разговор пойдет оживленней и живописней. Многие без вина двух слов связать не могут, а выпьют пару стаканов — Демосфены! Цицероны! Не зря же даже римляне отмечали, что истина в вине. А они от греков недалеко ушли, можно сказать, из одного пифоса разливали.

Минотавр оказался словоохотливым. Если не приглядываться, мужик как мужик, в бабах и выпивке толк понимал, мордобоя тоже не чурался и даже с удовольствием рассказывал, как вздул толпу греков, затеявших совершить подвиг наподобие гераклового.

— Слушай, — сказал Жора. — Ты только не злись, я все понимаю, но ведь женщины… они, брат, твоего личика не пугаются?

Оказалось — не пугаются. Некоторых это особенно возбуждало. А для особо привередливых и разборчивых человек-бык просто шлем не снимал.

— Американок это даже возбуждает, — сказал Минотавр.

— Что, они тоже в Лабиринт забегают? — поинтересовался Хилькевич.

— Зачем забегают? — удивился Минотавр. — Я иногда выхожу. Оно ведь надоедает в одних стенах сидеть!

— Оба-на, — радостно сказал Жора. — Так ты и выход знаешь?

— Посиди здесь с мое, — сказал человек-бык, — умнее киников станешь.

— Так что ж ты молчал! — Жора счастливо и радостно уткнулся лицом в жесткое мускулистое лицо. — Что ж ты молчал, морда рогатая?

— К слову не пришлось, — скромно вздохнул Минотавр. — И потом, я смотрю, ребята вроде нормальные, с такими не грех и посидеть, о жизни покалякать. Разве плохо сидим?

— Это хорошо, что ты выход знаешь, — кивнул Илья Константинович, чувствуя, как тело отпускает нервное напряжение, тугой спиралью вившееся в душе. — В таком случае и поговорить можно. Откуда он взялся, этот твой Лабиринт? Что, его в самом деле для тебя построили?

— Скажешь тоже, — смущенно сказал Минотавр. — Ритуальное капище для исполнения танца кордакс. Это потом, когда я в Лабиринт от житейской суеты ушел, слух распустили, мол, для меня специально его построили, папаша постарался. Чтобы уродство мое скрыть. Ты вот честно мне скажи, разве я урод? Ну голова бычья, ну рога, так ведь не калека, не горбатый и убогий. Я ведь каждый день качаюсь, чтобы фигуру сохранить.

— Фигура у тебя нормальная, — объективно заметил Жора. — Да и все остальное… Губы немного слюнявые, это да. А насчет рогов, я тебе, братан, так скажу: если на мужиков повнимательнее посмотреть, они ведь в большинстве своем чистые олени.

Что в застолье самое печальное?

Самое печальное заключается в том, что рано или поздно любое застолье заканчивается. Даже в Грузии, когда тамада всеми ухищрениями старается затянуть пиршество хотя бы до утра, а потому произносит длинные и содержательные тосты, даже там приходится рано или поздно вставать из-за стола и обниматься с гостеприимными хозяевами, мол, посидели, пора бы и честь знать!

— Хорошие вы ребята, — грустно сказал Минотавр. — Ну куда вы торопитесь? Пожили бы немного, я бы вас с друзьями познакомил, на кентаврах бы покатал.

— Дела, Миня, дела, — растроганно обнимал его Жора Хилькевич. — Хорошо у тебя, но надо, надо торопиться. Сам знаешь, под лежачий камень драхмы не капают!

— А давай с нами, — предложил Илья Константинович. — Ну что тебе здесь? Пропадешь ты в этом проклятом Лабиринте. Поехали, мир посмотришь. Рога спилим, маску тебе подберем. Сейчас знаешь, какие маски делают? От живого лица не отличишь!

— Да привык я уже здесь, — Минотавр печально покачал рогатой головой. — Пусть тесный, но все-таки свой мир. А у вас ничего хорошего. Арабы небоскребы взрывают. Атомную бомбу придумали. Международный терроризм голову поднимает. У нас все-таки спокойнее.

— А Слепец? — спросил Илья Константинович.

— Да и он. Опасный, конечно, только ведь подход надо найти. Прочтешь ему наизусть «Гнев, о богиня! Воспой Ахиллеса Пелеева сына», он рыдать начинает. С Овидием себя сравнивает, жалуется на несправедливости судьбы. Всю жизнь, говорит, фантастику писал, а меня реалистом считают. Плеснешь ему, конечно, утешишь.

— Ну-ну, — сказал Жора. — Досидишься, пристукнет тебя этот самый Тесей.

— Да он сам меня боится, — скромно признался Минотавр. — Это он делает вид, что ищет, его без моей головы обратно не пускают. А мне с его головой что делать? Ну, договорились, вроде бы ищем друг друга, только ведь — Лабиринт! Но он даже рад. Основная причина, по которой он уходить не хочет — Ариадна. Вы ту Ариадну видели? Пусть она мне и сестра, но я честно скажу никому из вас такой жены не пожелал бы. Это по мифу она красавица, в жизни, если по совести, — редкая уродина. А Тесей ведь жениться на ней обязан, если меня победит. Откровенно говоря, он сам путеводную нить и оборвал. Он мне однажды сказал: лучше с тобой в Лабиринте, чем с ней во дворце.

— Ты эти греческие штучки оставь, — смущенно сказал Жора.

Минотавр налег плечом, сдвинул камень в стене. Открылось тесное отверстие, из которого пахнуло свежим морским ветром. Послышался шум прибоя.

— Только осторожнее, — предупредил Минотавр. — Вы там проходить будете, если увидите, особо не пугайтесь. Ну, клюет орел мужику печень. У них там свои разборки.

С Жорой он прощался не в пример более сердечно, нежели с Ильей Константиновичем. Похоже, по сердцу ему пришелся этот северянин.

Радостно было оказаться вне мрачных стен Лабиринта.

Илья Константинович вдохнул влажный воздух, пахнущий солью и пробкой, и едва не засмеялся от радости. Он стоял, отряхивая колени, которые испачкал, пока пробирался через лаз на свободу.

— Жора, — сказал он. — Мы опять свободны, Жора! Мы свободны!

— Константиныч, — Жора со стоном выпрямился и принялся что-то выцарапывать на каменной стене. — Тебе не кажется, что ты прямо притягиваешь к себе различные неприятности?

— Так уезжай, — посоветовал Русской.

Медленно они спускались от стен Лабиринта к морю.

— Ну уж нет, — засмеялся Жора. — С тобой, братила, адреналин полной веной хаваешь! Я уж со скуки помирать начал, а тут такие приключения! Я тебя не брошу, Илюша.

Морские волны лизали каменистый берег. На востоке медленно вставало солнце.

Жора неожиданно засмеялся.

— Ты чего? — удивился Русской.

— Надо же, — Жора помотал головой. — Мир у него там, в Лабиринте. Привык он к нему. Показать бы ему настоящий мир, а, Константиныч?

— Каждому свое, — философски вздохнул Русской.

Уже позже, в гостинице, когда Илья Константинович с наслаждением рухнул на неразобранную кровать, Жора долго возился у телефонного столика, листая справочник, потом нашел искомое и набрал номер.

— Куда звонишь? — зевнув, спросил Русской.

— Есть одно дело, — Жора прислушивался к длинным гудкам в трубке. — Мир в Лабиринте! Хрен с ним, в конце концов это его мир. Константиныч, как ты думаешь, здесь трейлер сена можно заказать или придется в деревню ехать?

Хорошо на берегу реки!

И денек выдался удачный — поверхность воды казалась спокойной, только на быстрине кружились медленные водоворотики, увлекая на дно плывущие по воде веточки.

Мао неторопливо раздевался. Тело у него было упитанным, круглое лицо казалось невозмутимым, только в узеньких черных глазках плясали нетерпеливые бесенята.

Сталин, вытянув ноги в мягких сапожках, смотрел, как Мао расстегивает полувоенный френч и снимает английские ботинки с тупыми тяжелыми носами. Всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин вяло ковырялся вилкой в китайском салате из пресноводных креветок.

— Не переплывет, — сказал Сталин. — Да и если по совести, что ему делать на том берегу?

В этом месте Янцзы была особенно широка. Правда, эта широта снижала скорость течения, и все равно, глядя на далекий противоположный берег казалось страшновато за решившегося на плавание человека, пусть даже он делает это на спор.

— А может, и переплывет, — осторожно сказал всесоюзный староста. — Китайцы упрямые, если им что-то втемяшится в башку, так и будут работать, пока задуманное не выполнят. Ты, Коба, ихнюю Великую стену видел?

— От врага отгораживаться не надо, — по-грузински напирая на гласные, сказал Сталин. — На врага надо нападать и бить, пока он не попросит пощады. А потом, — подумав, добавил он, — надо раздавить его окончательно и выпить бокал вина. Кстати, Лаврентий, у нас еще «Хванчкара» осталась?

— Айн момент, — неизвестно откуда появившийся за спиной вождя Берия сделал загадочный жест рукой и исчез в кузове армейского ЗИСа, откуда появился, ловко держа в каждой руке по две бутылки. — Как ты любишь, Коба, урожая сорок пятого года!

Мао остался в белых хлопчатобумажных трусах, подошел к воде, присел на корточки и поплескал себе на пухлую безволосую грудь.

— Нервничает, — сказал Берия. — Значит, в силах своих не уверен. А настоящий вождь должен обладать уверенностью в себе. Как ты, Коба!

Китайцы за соседним столиком о чем-то горячо заспорили. Голоса у них были хриплыми, но не злыми. Больше всех горячился Го-Мо-Жо, он даже пытался встать из-за стола, но ему не дали.

— Жалко китайца, — неожиданно сказал до того молчавший Чапаев, встал и принялся раздеваться. Портупею и шашку он положил на стол, туда же последовал маузер в облезшей лакированной деревянной кобуре, одновременно служившей прикладом. Чапаев снял и аккуратно повесил на стул свою неразлучную бурку, галифе и гимнастерку и остался в белой нательной рубахе и таких же кальсонах. На груди у него болтался на черной тесемке серебряный крестик. Сталин неодобрительно посмотрел на Чапаева, осуждающе поцокал языком, но вслух ничего не сказал.

— Пропадет ведь китаеза, — объяснил свои действия Чапаев. — А я все ж таки Урал в свое время переплывал. С рукой израненной. Пособлю, как тонуть станет!

Движения у него были не совсем уверенными, понятное дело, перебрал накануне с китайскими полководцами, когда оперативное совещание проводил, а вином разве опохмелишься? Чапаев подошел к воде, тоскливо посмотрел на противоположный берег и размашисто перекрестился.

— Вот, — сказал Калинин, ловко разливая по высоким бокалам густую, как мед, «Хванчкару», — вот пример истинного интернационализма. Дна не знает, течения не знает, а бесстрашно бросится в воду и поплывет вслед за китайским товарищем. Вася, иди, пригубь, все-таки широко здесь, когда еще назад возвратитесь!

— То-то и оно, что вслед, — мрачно сказал Сталин. — А надо, чтобы впереди, на лихом коне!

— С лошадью и любой монгол переплывет, — сказал Мао, мочась в воду. — А вот только опираясь на свои силы… Это не каждый сумеет!

— Ты кому это показываешь, а? — вдруг заинтересовался Берия. — Совсем совесть потерял, да?

— Товарищу Троцкому, — сказал Мао. — Он сидит на том берегу и в бинокль на нас смотрит.

— Троцкому можно, — милостиво разрешил Берия.

— Неправильно мыслишь, Лаврентий, — наслаждаясь вином, сказал Сталин. — Троцкому нужно показывать! Всегда, и во всем, и при любых обстоятельствах.

— Я и сказал — должно, — вывернулся Берия. — Ты просто не расслышал, Коба!

— А к вопросу опоры на свои силы, — Сталин поднял бокал и сквозь темно-алое пламя вина посмотрел на соседний столик. — Мы, русские, никогда не боялись опереться на собственные силы. Даже во время интервенции мы верили, что справимся и с Антантой, и с американскими империалистами. Мао, выпей вина, согреешься немного. Вода-то, наверное, холодная?

Мао Цзэдун вернулся к столу, поднял бокал:

— Ну, за то, чтобы расцветали все цветы! — сказал он.

— Э, нет, — возразил Сталин. — Нельзя. Надо внимательно смотреть, что сажают другие. А вдруг они сажают сорняки? Что надо делать с сорняками, Лаврентий?

— Беспощадно выпалывать! — мрачно сказал Берия. — Иначе они загубят все поле.

— Мы поплывем сегодня? — Чапаев поправил усы. — Думаете, приятно в кальсонах у стола прогуливаться?

— Погоди, товарищ Чапаев, — мягко сказал Сталин. — Не видишь, у нас тут партийная дискуссия наметилась. Так вы не изменили своего тоста, товарищ Мао? Вы по-прежнему не согласны с нами?

И по желтым тигриным глазам было видно, что не одобряет он поведения товарища Мао и его тосты, как не одобрял клику Тито-Ранковича и поведения еврейских эмигрантов в Израиле. Потому и на «вы» с ним заговорил.

— Мы будем сажать мак, — твердо сказал Мао. — Предлагаю выпить за красные маки, товарищ Сталин!

— Мак — это хорошо, — неторопливо сказал Сталин. — Мак — это очень перспективно.

— Мне нравится, что они его будут сажать, — торопливо сказал Берия.

— Да, мак — это замечательно, — мечтательно сказал всесоюзный староста. — Помню, при царе, когда еще на заводе работал, получишь деньги, зайдешь в булочную Филиппова, там такие крендельки с маком продавали, просто объедение. А наш Микоян о маке забыл, у него даже ситный хлеб сразу черствым испекается. Надо ему указать на недостатки.

— Думай, что болтаешь, — вполголоса посоветовал Сталин и поднял бокал: — За красные маки!

Все выпили.

— А я помню, китайский балет приезжал, — закусывая красным мясом семги, невнятно сказал Калинин. — Так и назывался: «Красные маки». Ох и балеринки в нем были, ох и балеринки! — всесоюзный староста плотоядно прищурился и погладил острую бородку. — Да, умеют китайцы подбирать красивых девиц для искрометных танцев!

— Думай, что говоришь! — уже грубо сказал Сталин. — А лучше вообще не говори, просто думай!

Китайцы за соседним столиком снова горячо заспорили.

— Не нравятся мне их споры, — сказал Сталин. — Надо тебе, товарищ Мао, к ним повнимательнее приглядеться, понять, нет ли среди них скрытых врагов. А еще лучше — заведи себе хорошего Лаврентия, он за ними сам доглядит, а тебе доложит. Помнится, у нас тоже одно время крикунов хватало. А потом ничего — стихло все.

— Я для них книжку напишу, — пообещал Мао. — Как спорить, о чем спорить, к чему стремиться.

— Это уже оппортунизмом попахивает, — с жесткостью в голосе сказал Сталин. — Зачем же новые книжки писать, пусть хоть старые прочитают. Ты, товарищ Мао, «Капитал» Маркса читал?

— Толстая она больно, — признался Мао. — В Особом районе для чтения только ночи и были. А как «Капитал» ночью читать? Бывало, откроешь ее на пятьсот седьмой станице, а к пятьсот восьмой, глядишь, уже утро наступило.

— Я тоже, — сказал Сталин. — Но если бессонницей страдаешь, «Капитал» — самое то. За неделю от бессонницы избавляешься. Помню, Молотов мучился, я ему Маркса из своей библиотеки дал, так через неделю спал как сурок, однажды даже встречу с Риббентропом проспал. Но ведь есть и хорошие книги, товарищ Мао. Ты мою работу «Вопросы языкознания» читал?

— Два раза, — сказал Мао. — Очень хорошая книга.

— Почитай еще раз, — посоветовал Сталин, — если, конечно, с того берега вернешься. Как у нас, русских, говорят, долгие проводы — лишние слезы?

— Вот это правильно, — обрадованно крикнул Чапаев, торопливо наполняя бокал до краев. — Ну за то, чтобы плылось хорошо и волна не мешала!

Кадык на его горле задергался. На усах осталась красная пена, словно Василий Иванович только что врагу горло перекусил.

Берия напялил на нос пенсне, долго и внимательно разглядывал Чапаева, потом бросил пенсне на стол и что-то пробормотал по-грузински.

— Конечно, это не Куру переплыть, — сказал Сталин. — Но ты, Лаврентий, говори по-русски. Товарищи тебя не понимают. Тебе бы понравилось, если бы мы с товарищем Мао говорили по-китайски?

То, что Сталин может говорить по-китайски, немного смутило верного подвижника, и он нервно забарабанил пальцами по столу. Хотя ничего удивительного в том не было. Тот, кто разбирается в вопросах языкознания, вполне мог говорить по-китайски. Сам Берия в языкознании был небольшим специалистом, он даже говяжий язык от свиного отличал с трудом.

Чапаев поставил бокал на стол, потер руки и потянулся за маузером.

— Пистолет-то тебе зачем? — удивился Калинин. — Ты ж, Вася, вроде в заплыв собирался?

— А как китайскому товарищу станет нехорошо? — Чапаев сунул маузер за пазуху. — Река-то вон какая широкая! Не дай бог, судорога случится, как у меня на Урале, тут я ему и подмогну.

— Как же ты ему подмогнешь? — еще больше удивился Калинин, и даже бородка его клинышком встала.

— А тем и подмогну, — весело подмигнул Чапаев, — что мучиться человеку зазря не дам. Горький что писал? Сострадание к человеку должно быть. Сострадание!

Он весело хлопнул председателя Мао по спине:

— А как у вас, товарищ, крокодилы в реке не водятся?

— Не водятся, — недовольный фамильярностью красного командира Мао освободил плечо от его тяжелой руки. — С ними давно уже справился великий китайский народ. Он такой великий, что крокодилов на всех не хватило.

— Это хорошо, — с расстановкой сказал Чапаев. — Это просто замечательно, а то я ненавижу, когда за мной какая живность гоняется. Ну с богом? Ты, Михал Иваныч, пока мы с китайским товарищем брассом заниматься будем, орденки мои и сабельку посторожи. Приглядывай, а то вон у того стола, — красный командир показал на веселого от китайской водки маотай Линь Бяо, — чисто бандитские морды сидят. За товарища Сталина я ручаюсь, а этот запросто спереть может.

— Лаврентий посторожит, — сказал Сталин, неторопливо доставая трубку из нагрудного кармана. — За него не беспокойся, у него самого орденов куча. А сторож он хороший — если что, руку оттяпает по самое не хочу. Плывите уж, а то товарищ Мао уже гусиной кожей покрылся, замерзает человек.

Мао подошел к самой воде и принялся выполнять упражнение цапли, готовящейся к утренней охоте.

Некоторое время Чапаев изумленно смотрел на него, почесывая грудь через расстегнутый ворот нательной рубахи, потом сказал:

— Ну, народ! Простой лезгинки сплясать не может! Вот у меня в дивизии был грузин Авто Кантарадзе! Вот тот плясал! Ох и плясал! Один раз его на расстрел беляки повели, так он лезгинку заплясал, а пока они на него глазели, Авто боком, боком — и ушел от пули. А этот… Нет в нем душевной бодрости, вялость одна! Прям лебедь умирающий!

— Этот… Кантарадзе… он из Гори был? — спросил Сталин.

— А черт его знает, — простодушно признался Чапаев. — Я как-то не спрашивал, а потом и не у кого стало — зарубили нашего Авто в отчаянной сабельной рубке.

— Лаврентий, — сказал Сталин. — Надо выяснить судьбу семьи героя Гражданской войны Авто Кантарадзе. Вдруг у него остались дети?

Берия заглянул в засаленную записную книжку, долго листал ее, потом хмыкнул и сказал:

— Этот самый Кантарадзе, товарищ Сталин, родственник эмигранта Жвании, а тот активно выступал против установления советской власти в Грузии.

— Вот-вот, — кивнул Сталин. — Я и говорю, надо посмотреть, может, дети остались или другие родственники.

Чапаев зашел в воду по колено и бодро крикнул:

— Холодная, ч-черт!

— Это хорошо, — сказал Калинин. — Значит, раки есть!

— А вот Мао выловим, как потонет, тады и посмотрим, сколько их здеся, — пошутил Чапаев и плеснул себе в лицо водой из реки. — Освежительно!

Плеснул еще раз, повернулся к Мао и требовательно спросил:

— Так мы поплывем, али ты танцевать наладился?

Мао опустил ногу и вошел в воду. Некоторое время он шел по мелководью, пока не оказался в воде по пояс. Он опустил руки в воду. Со стороны не очень было понятно, что именно он делает, но Чапаев одобрительно сказал:

— Соображает! Главное, чтобы низы к водичке привыкли, тогда она теплее кажется.

Мао присел, опускаясь в воду, и поплыл, разводя и сводя под водой руки. Над водой виднелась только темноволосая, с обозначившимися залысинами голова. Чапаев, прищурясь, смотрел ему вслед.

— Экономно плывет, — одобрительно отметил он. — Одно слово — китаец. Но ошибок много.

— Ты собрался плыть, так плыви, — сухо сказал Берия. — Как от беляков драпать, так Урал ему по колено был, а тут нате вам — тренер по плаванию, недостатки других подмечает.

— Зарубил бы я тебя своей твердой крестьянской рукой, — с сердечностью сказал Чапаев. — Да вот товарищ Сталин говорит, подожди чуток, Василий Иванович, время к тому не пришло!

Берия пристально посмотрел на Сталина и обиженно замолчал.

Чапаев еще раз перекрестился, ухнул и бросился в воду, разбрасывая фонтаны брызг.

Мао уже отплыл довольно далеко, когда за его спиной послышались всплески и жадное отфыркивание, словно дельфину не хватало воздуха или кит после погружения на глубины отдыхал.

Вскоре Чапаев его догнал.

— Слышь, китаеза, — сдавленно и удушливо сказал он. — Не гони, не на скачках. Река вон какая широкая, нам еще плыть и плыть!

Догнав председателя, Чапаев тоже перешел на брасс и доверительно сказал:

— Маузер утопил! Как же я теперь без маузера? Именной ведь был, мне его всей дивизией дарили!

Мао сосредоточенно загребал руками.

— Ты что молчишь? — спросил Чапаев. — Силы бережешь?

— Думаю, — сделав паузу, отозвался Мао.

— И о чем же ты думаешь? — удивился Чапаев. — Интересуюсь я, о чем на воде думать можно? Я вот думаю только про то, сколько нам осталось до другого берега. Доплывем мы, али пора назад вертать? А ты про что думаешь?

— А я думаю о будущем китайского народа, — сплюнул воду Мао.

— Нате вам, — плевок красному командиру не понравился, и он благоразумно чуточку отстал. — А чего о нем думать? Детишки рождаются? Урожай собираете? Главное, чтобы было что жевать и чем жевать. И чтобы детишки рождались. Тогда будущее у любого народа будет.

— Я про светлое будущее думаю, — Мао перевернулся на спину и стал отдыхать. Янцзы медленно несла его по течению.

Чапаев плавать на спине не умел, поэтому он принялся кругами плавать вокруг Мао, уважительно косясь на выступающий из воды пупок.

— Стало быть, про коммунизм? — уточнил он. — А ты, Мао, за какой Интернационал? За первый или за второй?

— Я за особый путь развития, — признался Мао, глядя в безоблачное синее небо. — У европейцев свой путь, у Азии — свой.

— О как! — Чапаев замер на месте. — А мы каким путем идем?

— А вы евроазиатским, — сказал Мао. — На вашей стране два материка задницами столкнулись, потому у вас все так и получается — что ни сделаете, все удивительно выходит.

— Это точно, — согласился Чапаев. — Мы что ни сделаем, все через задницу получается. Знаешь, Мао, я вот думал, почему у нас так все получается. А ты в корень смотришь. Спасибо, разъяснил. Теперь и жить легче будет, всегда легче, когда знаешь, почему все так, а не иначе. А ты, значит, для своих все придумал уже. Так чего же мрачный такой?

— Потому и мрачный, — Мао перевернулся на живот и вновь поплыл. — Достижение светлого будущего возможно только кровавым путем. Иным способом равенства, братства и всеобщей любви не добиться.

— Это я понимаю, — согласился Чапаев, устремляясь за председателем. — Сам посуди, какая любовь может быть промеж мной и, скажем, белым офицером? Пока его сабелькой не достанешь, он в тебя так и норовит из трехлинеечки али нагана попасть. Тот светлое будущее и станет строить, кто живым останется. Иначе и быть не может.

— То-то и оно, — печально вздохнул Мао. — Только у вас сто пятьдесят миллионов надвое делить надо, а у нас чуть ли не миллиард.

— Долго сабельками махать придется, — вздохнул Чапаев.

— Ну почему — сабельками? — удивился Мао. — Можно мотыгами.

Некоторое время он сосредоточенно плыл вперед. Противоположный берег потихонечку приближался. Чапаев отстал. Наверное, задумался о перспективах китайского народа.

На берегу, оставленном пловцами, Лаврентий Берия надел пенсне и принялся внимательно разглядывать оставленные Чапаевым ордена.

— Слушай, Коба, — сказал он, — а ты знаешь, что первый орден Красного Знамени ему вручал Троцкий?

— Интересно, — лениво сказал Сталин, попыхивая трубкой. — Табак паршивый. Лаврентий, ты бы принес папиросы «Герцеговина Флор».

— Сейчас принесу, — Берия положил орден на место. — Но мне кажется, что ты, Коба, проявляешь политическое благодушие. Где наш пловец?

— Вон он, — Сталин трубкой показал на торчащие из воды руки. — Ныряет.

— Дно меряет, — догадался Калинин, — у нас в Твери мы мальчишками завсегда дно мерили, но там речка неширокая и глубина в ней небольшая была. А здесь! — он выразительно поежился.

— Так ты говоришь, раки здесь есть? — повернулся к нему Сталин.

— Должны быть, если китайцы всех не сожрали, — прикинул всесоюзный староста. — Уж если они с крокодилами справились, раков и подавно подчистую могли подмести.

От грузовика вернулся Берия, держа в руках черно-зеленую коробку папирос.

— Я к тому, что тень бросать не надо, — продолжил он свою мысль, — а разобраться в их взаимоотношениях просто необходимо. Все, кто ордена от Троцкого получал, врагами народа оказались — Блюхер, Тухачевский, Примаков…

— Нырнул, — сказал Сталин. — Товарищ Калинин, смотри, где он вынырнет?

В напряженном молчании прошло несколько секунд. Слышно было, как за соседним столиком спорят китайцы-то ли они пари заключали на своего вождя, то ли гадали, вынырнет Чапаев или останется в загадочных водах великой реки Янцзы.

— Нет нигде, — с некоторой растерянностью доложил всесоюзный староста. — Боюсь, потеряли мы героя.

— Жаль, — Сталин склонил голову и принялся раскуривать погасшую трубку. — Нелепая смерть. Человек должен гибнуть с пользой для общества — либо на поле боя, либо на лесоповале. Будем считать, что Василий Иванович погиб на поле сражения с белыми, — он подумал и рубанул рукой, в которой держал трубку. — Так будет политически правильно, товарищи. Лаврентий, эту мысль надо донести до трудящихся масс — мягко, доступно, но так, чтобы никто в этом не сомневался.

— Сделаем, — сказал Берия, задумчиво вынимая из ножен осиротевшую саблю, и взмахом ее разрезал воздух.

Тонко запела сталь, гомон за соседним столиком разом оборвался. От китайского столика отделился Го-Мо-Жо и подошел к Сталину с чашкой горящего маотая.

— За здоровье вождя мирового пролетариата! — горячо сказал он и лихо опрокинул горящую водку в рот. Китайцы за столиком принялись радостно рукоплескать.

— Молодец! — сказал Сталин. — Садись с нами, товарищ, выпей «Хванчкары»! Лаврентий. У нас еще осталась «Хванчкара»?

— Айн момент, — сказал Берия и поспешил к грузовику, держа чапаевскую саблю под мышкой. Обратно он вернулся с четырьмя бутылками «Хванчкары», но без сабли.

Сталин вопросительно посмотрел на него.

— Я у себя в особняке музей делаю, — сказал Берия. — Гражданской войне он посвящен. Эта сабля будет одним из основных экспонатов. Шутка ли — сабля легендарного Василия Ивановича Чапаева, погибшего в боях с белочехами на реке Урал!

— Бурку тоже в музей возьми, — сказал Сталин. — И ордена.

— Ордена возьму, — охотно сказал Берия. — А бурки не надо, очень от нее козлом воняет. Нина Теймуразовна ругаться будет.

Сталин смерил его прищуром желтых тигриных глаз и что-то пробормотал по-грузински.

— Зачем говоришь, что для двух козлов одного особняка мало будет? — обиделся Берия.

— Это я для тебя сказал, — вздохнул Сталин. — А ты мои слова для чего-то на русский перевел!

Он встал и неторопливо прошелся по берегу, придерживая больную сохнущую руку здоровой. Берег шевелился — для замаскировавшихся грузин из охраны Сталина вождь был все-таки слишком тяжел.

— А где товарищ Мао? — спросил вождь.

— Плывет, — щурясь на речную даль, сказал всесоюзный староста. — Вон его голова чернеет!

— Упрямый какой, — пробормотал Сталин. — Есть в нем какой-то мятежный дух. Кинул товарищей в краю родном и поплыл. Что ищет он на том берегу?

— Связей с международным троцкизмом, — подсказал из-за спины Берия.

— Русский народ и китайский народ — братья навек! — возразил от столика Го-Мо-Жо, счастливо уткнувший нос в бокал с «Хванчкарой». Видно было, что вино ему пришлось по душе.

— Правильно, — Сталин повернулся к нему и трубкой описал полукруг — Но всегда надо ставить вопрос: а что по этому поводу думает грузинский народ?

— Василия Ивановича жалко, — неожиданно огорчился всесоюзный староста. — Какой был человек! Какой человек! Джигит!

— Кстати, — Сталин повернулся к верному помощнику. — Надо, Лаврентий, посмотреть, не было ли в родословной Чапаева грузинских корней? Надо внимательно посмотреть, Лаврентий!

— Да что там смотреть, Коба! — кивнул Берия. — Мать у него была полугрузинка. А прапрадед — чистый грузин. Родом из Гори. Я знаю, мне не раз докладывали. Цховребошвили была их фамилия.

Мао плыл к берегу.

До него уже оставалось совсем немного.

Мао перевернулся на спину и снова принялся отдыхать, глядя в спокойные синие небеса. Ради политического и экономического союза с Россией можно было попить «Хванчкары». Пока приходится считаться с русскими, пусть их, как писал московский поэт Маяковский, сто пятьдесят миллионов, а китайцев в семь раз больше. Ведь еще саблями и мотыгами работать придется, внутреннего врага искоренять. Хорошо, что дети в Китае часто родятся и семьи, где их много, в провинциях не в редкость. Можно быстро наверстать упущенное, надо только постараться. Лиха беда — начало! А потом на планете каждый третий будет китайцем. А потом — каждый второй. Так и будет, пока не останутся одни китайцы. Как учил великий Конфуций, надо смотреть в суть и не отвлекаться на частности. А Китай, великий Китай, будет произрастать Сибирью. И еще он будет произрастать Индокитаем. И Южной Америкой. Да и Северной Америкой тоже. А там, глядишь, произрастем и Европой. Главное — смотреть в суть и не отвлекаться на частности.

Он устало перевернулся на живот и поплыл к берегу. Пресноводные креветки щекочуще кусали председателя за ноги, бессовестно, как русские девушки, лезли в трусы. До берега оставалось совсем ничего.

— Ты смотри — доплыл! — с некоторым удивлением сказал Сталин. — Вот настырный! Лаврентий, надо посмотреть, не было ли у него в роду грузин? Внимательно надо посмотреть!

— Да что там смотреть, Коба! — горячо сказал Берия. — Мать у него была полугрузинка. А прапрадед — чистый грузин. Родом из Гори. Я знаю, мне не раз докладывали. Цховребошвили была их фамилия.

— Говорят, у Чапаева в роду тоже Цховребошвили были, — задумчиво сказал Сталин. — Как это могло получиться, Лаврентий?

— Запросто, — не размышляя ни секунды, отозвался верный сподвижник. — Братья они. Близнецы. Как Ленин и партия.

— Неправильно говоришь, — наставительно заметил вождь. — Надо говорить — партия и Ленин. Торопиться не надо, жизнь сама покажет, кто из них матери-истории более ценен. Торопиться не надо, вопрос уж очень щекотливый!

Го-Мо-Жо, сидящий рядом с Калининым, вдруг затянул старинную грузинскую песню «Сулико». Калинин подтянул ему вторым голосом. Сидящие за соседним столиком их поддержали. Вскоре не выдержала и грузинская охрана — выбравшись из песка на берегу, охранники начали вторить поющим.

— На здоровие! — сказал Берия, протягивая вождю инкрустированный рог с «Хванчкарой».

Мао устало выбрался на песок.

С противоположного берега ветер приносил обрывки грузинской песни, исполнявшейся дивными сильными голосами. Мао обернулся. Чапаева на воде видно не было — видимо, раков ловил.

Из бамбуковой рощи вышел невысокий худощавый человек с седой бородкой и в темном пенсне, подошел к Мао, присел рядом с председателем и участливо спросил:

— Устали? Ну и как вам на нашем берегу?

— Идите к черту, Лев Давидович! — грубо сказал Мао. — Какой еще ваш берег? Тут, — он обнял песок руками, — вся земля — китайская!

Он устало закрыл глаза, и неожиданно на него снизошло вещее видение. Со стартовой площадки в Нанкине устремилась к звездам огненная ракета с гордым названием «Великий поход». Устремилась, чтобы принести великому Китаю звезды и то, что вращается вокруг них.

— Поехали! — весело закричал первый тайский астронавт.

Илья Самойлович оделся, посмотрел на себя в зеркало и остался доволен своим внешним видом. Из венецианского стекла глянул на него прибитый невзгодами морщинистый пенсионер. Старенькие вытертые джинсы, затертая болоньевая куртка болотного цвета, растрепанная и местами вытертая шапка из кролика, черная клеенчатая сумка в руках подчеркивали принадлежность их владельца к представителям городского дна. Нечего было даже опасаться, что в таком виде его узнает кто-нибудь из знакомых; люди его круга на таких изгоев внимания не обращали, они даже брезговали разглядывать подобных уличных босяков.

Осторожно он приоткрыл дверь и выглянул на лестничную площадку. В коридоре никого не было. Иван Самойлович выскользнул из квартиры, быстро закрыл дверь на все три замка и бочком проскочил по лестнице к выходу. Во дворе дома было пустынно, белело сохнущее на веревках белье, но на скамеечках никого не было, и Иван Самойлович порадовался своей предусмотрительности — старушки еще не заняли своих наблюдательных постов. А то ведь эти бдительные дворовые стражи могли и милицию вызвать, заметив близ бельевых веревок босяка, способного стянуть что-либо из вывешенного для просушки.

Три остановки на троллейбусе, и он оказался уже в соседнем микрорайоне, где риск встретиться лицом к лицу со знакомым был настолько минимальным, что им можно было пренебречь.

Илья Самойлович внимательно осмотрелся и, не торопясь, направился к мусорным контейнерам. Он заранее вооружился палкой, которой было удобно ворошить мусор в контейнерах. На неприятный тошнотворный запах он уже научился не обращать внимания, как не обращает внимания хирург на кровь, вытекающую из тела пациента, что лежит перед ним на операционном столе.

Ага! Наклонившись, он выхватил из мусорного бака почти целую буханку черствого хлеба. Ага! Похоже, что люди, выбрасывавшие мусор, к хлебу относились не рачительно, вторая буханка хлеба была вообще целая, только слегка тронутая зеленовато-белесыми пятнами плесени по бокам.

Вторая буханка перекочевала в клеенчатую черную сумку Ильи Самойловича.

— Ты что ж это, сука, по чужой территории шастаешь? — с хриплой угрозой сказал кто-то у него за спиной.

Илья Самойлович обернулся.

В двух шагах позади него стоял небритый мужик, возраст которого было трудно определить из-за седоватой щетины, густо покрывающей щеки и подбородок незнакомца. На первый взгляд хозяин мусорки мог показаться копией Ильи Самойловича — он был одет в такие же рваные джинсы и замусоленную болоньевую куртку болотного цвета. Только на голове у него была черная, потерявшая форму велюровая шляпа. В руках у бродяги была объемистая сумка из светло-коричневого дерматина.

— А по рылу не хочешь? — хмуро поинтересовался бродяга. — Ты откуда такой взялся, сучара? Это мои баки, понял? Вали отсюда!

Илья Самойлович снял шапку.

— Извините великодушно, — сказал он. — Но посмотрите, сколько здесь контейнеров! Хватит и вам, и мне.

Бродяга шагнул вперед и весомо ткнул в плечо неожиданного соперника немытой красной лапой.

— А я сказал, вали отсюда! — угрожающе рявкнул он. — Я тут второй год чалюсь, а тебя, паразита залетного, первый раз вижу!

— Я заплачу! — сказал Илья Самойлович.

— Он заплатит! — немытая и заросшая харя хозяина мусорки сморщилась в ухмылке. — Он заплатит! Нет, вы посмотрите на него — он мне заплатит! Вшами, что ли, ты мне платить собрался, задрыга подзаборная?

— Сколько вы хотите? — Илья Самойлович нервно огляделся по сторонам. Вопли бродяги могли привлечь к ним внимание, а этого Илье Самойловичу ужасно не хотелось. Не нужна ему была ссора с этим питекантропом, претендовавшим на единоличное владение помойкой. Даже на расстоянии от бродяги исходил такой дух, что чесалось тело и хотелось принять душ.

— Во козел! — изумился бродяга, призывая в свидетели мусорные контейнеры. — Сколько мне надо! Тоже мне Гусинский нашелся! Гони, сучок, чирик и работай на здоровье.

Илья Самойлович для вида порылся в карманах куртки. Выходя из дома, он заранее распихал по всем карманам мелкие купюры на предмет разрешения таких вот случайных конфликтов.

— Возьмите, — протянул он бродяге свернутую в квадратик десятитысячную купюру.

Тот вырвал купюру из рук соперника, развернул ее, осмотрел, и рыло бродяги отразило всю гамму переживаемых им чувств: от пренебрежительного сарказма и презрения до крайнего удивления, переходящего в недоуменное недоверие. Даже Иннокентий Смоктуновский, которого Илья Самойлович глубоко уважал как актера и человека, не смог бы сыграть эту сцену лучше. Хозяин помойки буквально обнюхал купюру, помял ее корявыми, давно немытыми пальцами и пришел к выводу, что купюра настоящая. Но из этого вытекало, что человек, роющийся в мусоре и оплачивающий право на это деньгами, явно не дружит с головой.

Купюра исчезла в кармане бродяги.

— Ладно, дед, — сделал тот одолжение. — Можешь вскрывать эти сейфы. Только вон в тот, красный, ты не лезь, это мой, понял? Туда барыги со второго подъезда мусор выбрасывают.

По своему опыту Илья Самойлович знал, что хлеба в таких мусорных баках не найдешь. Полупустые банки сгущенки, куски сырокопченой колбасы и сервелата, ломти подсохшего сыра, балыка — это пожалуйста, но хлеб в такие баки выбрасывают редко, состоятельные люди хлеба покупают мало, экономят они, наверное, на хлебе. Такие мусорные контейнеры Илье Самойловичу были без интереса.

— Договорились, — сказал он. — Я могу продолжать, коллега?

Соперник с легким сожалением оглядел чокнутого пенсионера и направился к своему контейнеру, от которого вскоре послышались довольные восклицания. Судя по быстро распухающей сумке обладателя заросшего рыла, у кого-то из богатых жильцов второго подъезда были именины или какой-другой банкет, но удача явно светилась в щербатой улыбке хозяина мусорки.

Ага! На этот раз Илье Самойловичу попался почти целый батон. Видно было, что сбоку его кусал ребенок, много не съел, а брезгливая мамаша обрезать ничего не стала, просто выбросила булку в помойное ведро.

— Дед, — мохнатое рыло ковыляло к Илье Самойловичу с черной пузатой бутылкой в руке. — Вмазать не хочешь? Тут больше чем полбутылки осталось. Живут же, суки! Тебя, отец, как зовут?

— Дядя Миша, — солгал Илья Самойлович, внимательно обшаривая следующий контейнер. Хлеба в нем, похоже, не было.

— А меня Леха, — призналось небритое рыло. — Пить будешь, дядя Миша?

— Не пью я, — сказал Илья Самойлович. — Нельзя мне, Алексей, у меня печень больная.

Бродяга ухмыльнулся, приподнял бутылку и забулькал прямо из горла. Оторвавшись от горлышка, он тыльной стороной ладони вытер мокрую щетину.

— Мне больше достанется, — довольно сказал он. — Слышь, дядя Миша, — хозяин мусорки следовал за Ильей Самойловичем, перешедшим к следующему контейнеру. — А на хрена тебе в мусорке рыться, если у тебя бабки водятся?

— Собак кормить, — сказал Илья Самойлович, пряча в сумку очередную горбушку хлеба. — Я на стоянке работаю, у нас собак много, а жратвы им не хватает.

— Ну, — недоверчиво протянул Леха. — Для собак кости собирают, а ты — хлеб.

Он снова приложился к бутылке, порылся в сумке и с хрустом зажевал чем-то выпитое.

Иван Самойлович понял, что осмотрел все мусорные контейнеры.

— Ладно, Алексей, — сказал он. — Пошел я.

— Ага, — согласился бродяга. — Ты, это, дядь Миш, если надо будет — приходи в любое время. Куда мне одному столько? Ты без стеснения по утряночке подгребай, лады?

Он по-хозяйски и дружелюбно сунул Илье Самойловичу темную немытую лапу и Илья Самойлович, превозмогая брезгливость, пожал ее.

— В шестой квартал не ходи, — предупредил Леха. — Там мусорками Сява заведует, он, блин, с головой не дружит. Кидается, сволочь, драться и имени не спрашивает!

Видно было, что мрачное утреннее настроение Лехи прошло. Сизое мурло его даже мягче стало, и складки на нем как-то разгладились, да что говорить — щетина, и та вроде короче стала. Хотелось Лехе общаться, пусть даже с таким никчемным человечишкой, каким он считал сегодняшнего посетителя мусорки. А у Ильи Самойловича времени на разговоры не было, ему еще в квартал на Двинской идти надо было, пока машина из спецавтохозяйства по уборке города за контейнерами не приехала. И места в черной клеенчатой сумке было еще достаточно. А что тяжело, так народная мудрость гласит — своя ноша не тянет.

Леха то ли понял, что собеседника из Ильи Самойловича не получится, то ли разморило его встающее солнышко, но он присел с бутылкой на скамеечке, глядя вслед забавному пенсионеру, который за счастье порыться в мусорных баках чирика не пожалел, и все рылся в своей сумке в поисках нужной закуси к содержимому пузатой и кажущейся бездонной бутылки. Счастливый выдался денек, халявного спиртного пока хватало, а значит, чирик, полученный от пенсионера, можно было заначить.

На Двинской Илью Самойловича ждала удача. Ханыг у мусорных контейнеров не было — или взяли они уже свое, или милиция ночью подвалы почистила; никакого дела до того Илье Самойловичу не было, важным было то, что сумка наконец раздулась до максимально возможной полноты и впору было следить, чтобы ручки не оторвались.

Было уже ближе к полудню, когда Илья Самойлович выбрался к синагоге на улице Порт-Саида, красно раскорячившейся напротив областной библиотеки. Торопиться было некуда, маскарадно-затрапезный вид Ильи Самойловича любого бы соседа смутил, а уж среди вечных дворовых старух осуждающего шамканья было бы — не приведи господи!

Солнце пригревало.

По ветвям голубых елей сноровисто прыгали невзрачные серые воробьи, стремительно планировали вниз, шустро склевывая с асфальта невидимые глазом зернышки и крошки. «Всякая тварь место под солнцем ищет, — философски подумал Илья Самойлович. — Всякая тварь дневное пропитание добывает».

Он снял куртку и шапку и остался в свитере. Свитер был хорошим, новым и со сменой одежды Илью Самойловича словно преобразило. Он даже моложе стал и не смотрелся уже стариком, а выглядел крепким еще мужчиной пожилого возраста, подтянутым и жилистым, как отставной офицер или моряк дальнего плавания. Засунув куртку и шапку в сумку поверх собранного за утро богатства, Илья Самойлович неторопливо прогулялся до ближайшего киоска, в котором взял объемистую шаурму и зеленую жестянку «Спрайта».

Он уже приканчивал шаурму, когда к скамейке, мелко семеня, подошел невысокий худенький старичок в темной тройке, при тросточке и в белой сорочке, на которой выделялась черная бабочка.

Старичок аккуратно кушал мороженое и одновременно опирался в движении на свою тросточку. Добравшись до скамьи, он аккуратно сел на краешек и по-птичьи внимательно посмотрел на Илью Самойловича. Чем-то старичок походил на серых воробьев, снующих среди парящих лужиц на асфальте.

— Добрый день, — высоким голосом сказал старичок. — Я вам не помешаю?

— Ради бога, — сказал Илья Самойлович с некоторой растерянностью. Он словно увидел себя глазами этого аккуратного старичка, и ему стало неловко за свои потертые джинсы, недоеденную шаурму и бедность жестянки со «Спрайтом».

— Денек сегодня отменный, — традиционно начал старичок.

— Да, неплохой денек, — согласился с очевидным Илья Самойлович.

— Вы ешьте, ешьте, — заботливо сказал старичок. — Остынет ведь! А я скоро уйду. Ноги плохо ходят, отдыха требуют. А вы, наверное, приезжий?

Илья Самойлович улыбнулся.

— Это вы из-за сумки? — понял он. — Да нет, это я с дачи кое-какие вещи забрал. В зиму дело идет, оставишь — разворуют за холода.

Старичок мелко покивал, словно вместе с воробьями клевал невидимые зерна.

— Беспокойное время, — сказал он. — Простите меня, молодой человек, ради Бога, простите меня, вы, очевидно, живете неподалеку?

Нельзя сказать, что обращение «молодой человек» польстило пятидесятидвухлетнему Илье Самойловичу, но и особой обиды он не ощутил.

— Да, — усмехнулся он. — Я здесь родился.

— Я тоже родился в Волгограде, — сказал старичок. — Тогда его еще именовали Сталинградом. Тем не менее… — он слегка привстал со скамьи, — потомственный иудей Моисей Соломонович Гриц. Впрочем, сейчас все перепуталось и по паспорту я Михаил Семенович, сами знаете, разные были времена… — он выжидательно посмотрел на собеседника.

— Горышев Илья Самойлович, — представился тот.

— Самойлович? — брови старичка радостно шевельнулись. — Видимо, вы уже на пенсии?

— Второй год, — признался Илья Самойлович.

— А до выхода на пенсию чем занимались? — поинтересовался старичок. Аккуратно доев мороженое, он достал большой носовой платок, развернул его, аккуратно промокнул губы и, не менее аккуратно свернув платок, спрятал его в карман. — Извините великодушно, может, я излишне настойчив…

— Что вы, — сказал Илья Самойлович, которому вдруг захотелось выговориться. — До пенсии я на заводе «Баррикады» работал. В конструкторском бюро. Теперь завод, увы, влачит жалкое существование.

— Ох уж эта перестройка, — недовольно сказал Гриц. — Погорячился Михаил Сергеевич, родимец ему в голову! Всю страну на дыбки поднял! Какой завод был! Какой завод!

— Завод у нас был прекрасный, — согласился Илья Самойлович. — На оборонку, сами понимаете, работали.

— И как на пенсии? — тонко усмехнулся старичок.

— А как может быть на пенсии? — пожал плечами Илья Самойлович. — Что в наши дни пенсия, когда цены вверх ползут, как ртуть в термометре в июльскую жару?

— Да, — осторожно сказал Моисей Соломонович. — Нашему брату, пенсионеру, достается.

Илья Самойлович вновь ощутил желание выговориться. Когда человека что-то гнетет или тайна распирает его изнутри, всегда хочется с кем-то поделиться своими проблемами. Незнакомый человек для этого подходит как нельзя более. Облегчишь душу и расстанешься с ним навсегда. Ни у тебя, ни у него никаких проблем.

Поэтому люди порой так откровенны в поездах и в гостиницах. Хочется, как в старой болгарской сказке, крикнуть в яму, что у царя Траяна ослиные уши.

— Моисей Соломонович, — улыбнулся он. — Трудно в жизни бывает дуракам. Умный человек без средств к существованию не останется.

Старичок промолчал, но выразительно окинул взглядом одежду собеседника. Горышев перехватил его взгляд и засмеялся.

— Не смотрите вы на это барахло, — посоветовал он. — Обычная спецодежда. В конструкторском бюро я носил белый халат, а здесь, вот, таскаю это тряпье.

— Работа требует, — понимающе кивнул Гриц. — Извините за нескромность, но что же это за работа? На паперти стоите?

Горышев слегка обиделся.

— Это вы хватили, — сказал он. — Вы меня обижаете, Моисей Соломонович. На паперти нищие духом стоят, а я все-таки двадцать пять лет в КБ ведущим конструктором просидел. И, смею вас уверить, с пользой для государства. Угадайте, — предложил он. — Что у меня в сумке? На пари, а?

— Вы же сами объясняли, — удивился старичок. — Вы же сами говорили, что вещи с дачи везете.

— А вот и нет, — объявил Илья Самойлович. — Там у меня хлеб. Самый разный.

— Хлеб? — удивился пенсионер Гриц. — И какая вам в нем выгода? Я бы еще понял, если бы вы зерном торговали, с такой торговли человеку польза бывает. Но я так понял, что вы на этот хлеб тратитесь. Не вижу выгод, Илья Самойлович, от ваших затрат.

— Ах, Моисей Соломонович, — усмехнулся Горышев. — Я же вам говорил, что работал в конструкторском бюро? И не просто специалистом я там был, а ведущим специалистом.

В рабочее время сидишь и придумываешь узлы к ракетам, а после работы? Неужели вы думаете, что привыкший к постоянной работе мозг будет отдыхать после работы? Нет, Моисей Соломонович, мозг будет продолжать думать и в свободное от работы время.

Где-то в начале семидесятых ехал я в электричке и читал книжечку Владимира Григорьева. Он из нашего брата, с инженерных работников, но его в фантастику потянуло. Помню, книжечка была тоненькая, из серии «Библиотека советской фантастики». А рассказик этот был про рог изобилия. Вот я и подумал тогда, а почему это невозможно? Для любого превращения главное что? Главное — энергия. Если мы располагаем необходимой энергией, достичь можно всего, чего захочешь. Вот я и задумался над этим самым рогом изобилия. Полезнейшая вещь. Вы, Моисей Соломонович, только представьте себе, что из разного никому не нужного хлама вдруг получаются вещи крайне нашему обществу необходимые! Есть смысл? Конечно же есть!

— И вы такой рог изобрели? — недоверчиво пожевал губами старичок.

— С рогом у меня ничего не получилось, — признался Илья Самойлович. — А вот реконструктор я создал. Понимаете?

— Не совсем, — признался Гриц.

— Возился я долго, но что-то у меня не выходило. Может, ошибки в моих расчетах были. Но обращаться к кому-то я не решался. Сами знаете, как это бывает. Сначала тебе помогут с расчетами, потом ты становишься уже одним из соавторов, а еще через некоторое время эти соавторы вдруг понимают, что могут прекрасно обойтись без тебя. Но это долгая история, Моисей Соломонович, я совсем о другом. Короче, методом проб и ошибок я создал реконструктор. Но вот загвоздка, работает этот реконструктор только на хлебе. Теоретически я этого объяснить не могу, но на практике получается так — закладываешь в мой прибор буханку хлеба и на выходе получаешь слиток в восемь-десять граммов чистого червонного золота. Червонного, Моисей Соломонович! Теперь понимаете?

Старичок усмехнулся.

— Искомое сырье, как я понял, в магазинах вы не покупаете?

— Издержки метода, — скривил губы Илья Самойлович. — Зачем тратить деньги на то, что лежит даром?

— И давно ваш прибор действует? — поинтересовался пенсионер Гриц.

— Третий год! — гордо объявил Илья Самойлович. — Третий год. Вы представляете?

— Представляю, — сказал Гриц. — Но что вы делаете в этом… У вас, конечно, уже достаточно средств, чтобы обеспечить себе достойное существование где-нибудь на Западе? Вас везде примут с распростертыми объятиями, Илюша! Вы знаете, в любой стране вас встретят, как родного?

Они помолчали. Илья Самойлович внезапно ощутил сожаление.

Зря он разоткровенничался, зря! А если этот старикашка выследит его дом? «Что я о нем знаю? — спросил себя Илья Самойлович. — Гриц! Он, может быть, такой же Гриц, как я оперный тенор! Выследит, натравит каких-нибудь узколобых, будешь потом, Илюша, дни свои в чьем-нибудь подвале доживать, сайки хлеба на слитки золотые перерабатывать!» Сейчас, при ближайшем рассмотрении старичок показался Илье Самойловичу не таким уж и безобидным. «Руки бы его посмотреть, — тосковал Илья Самойлович, — он же и мороженое в перчатках ел! Небось, все пальцы в перстнях наколотых! Идиот, разоткровенничался! За язык тебя тянули! Вывалил все, что даже от жены долгие годы берег И перед кем? Ты же его и знать-то не знаешь. Правильно мне Лидия Константиновна, царствие ей небесное, говорила: погубит тебя, Илюша, невоздержанность твоя!»

Он поскучнел, отвернулся от старичка и принялся разглядывать скачущих среди елок воробьев.

— Ну, мне пора, — сказал старичок и поднялся. Сдвинув край вязаной тонкой перчатки, он посмотрел на часы. — У меня теперь все по расписанию, — объяснил он. — Рад был с вами познакомиться, Илья Самойлович, честное слово, очень рад. Правильно делаете, что не теряете себя в наших ужасных условиях. И фантазия у вас богатая, я вам по-человечески завидую. Сейчас каждому пенсионеру хотелось бы обзавестись таким вот реконструктором. Да и государству бы большое облегчение вышло! Ну, до свидания!

Они попрощались. Пожалуй, Горышев излишне горячо жал руку своего неожиданного собеседника, радуясь, что тем все принято за сказку, придуманную изголодавшимся пенсионером. Старичок широко улыбнулся, показав розовые протезы с белыми фарфоровыми зубами.

— А то уезжайте, — вдруг сказал он. — Кому вы здесь со своим реконструктором? Не дай бог, о нем бандиты узнают? Чем тогда все кончится, Илья Самойлович? Об этом вы, наверное, тоже не раз думали, не так ли?

Липкий страх снова охватил Горышева. Ай да старичок! Не зря он к этому Грицу сразу ощутил недоверие!

Он долго смотрел вслед щуплой фигурке, осторожно идущей по заснеженному и оттого скользкому асфальту аллеи, затем схватил свою сумку и торопливо пошел в противоположную сторону, время от времени поглядывая на старичка и с радостью убеждаясь, что тот ни разу не обернулся назад.

Покинув скверик, он долго блуждал по кварталам, стоял в подъездах, пытаясь определить, не следят ли за ним. Несмотря на все ухищрения, слежки за собой Илья Самойлович не обнаружил. Тем не менее домой он отправился уже в сумерки, шарахаясь в стороны от редких прохожих и случайных милиционеров. Добирался он кружным путем через проходные дворы и подъезды. К его облегчению, во дворе никого не было, и он проскользнул в подъезд незамеченным.

Торопливо открыв замки двери, он ввалился в квартиру, захлопнул дверь за собой и прижался к ней спиной, чувствуя, как лихорадочно колотится сердце. «Дома! — думал он. — Слава богу, я — дома!»

Постепенно к нему возвратилась способность размышлять здраво.

Илья Самойлович торопливо освободился от потных рваных тряпок, брезгливо набив ими полиэтиленовый кулек, и устремился в ванную комнату. Лежа в черной широкой ванне и ощущая горячесть душистой воды, Илья Самойлович прикрыл глаза. Некоторое время он корил себя за дневную болтливость, но постепенно чувство опасности ушло, и Горышев погрузился в сладкую мечтательную дрему. Вода остывала. Илья Самойлович выбрался из душа, растерся махровым, похожим на простыню полотенцем, надел чистое белье и спортивный костюм. В столовой он неторопливо приготовил себе ужин, нарезав салями и итальянского сыра, разогрел в микроволновке телячью отбивную и так же неторопливо поужинал, запив все стаканом превосходного «кьянти». Что ни говори, а старый еврей был прав. В этой стране Илье Самойловичу делать было больше нечего. Уродливая, как раздавленная консервная банка, эта страна не внушала никому в мире ни страха, ни уважения. «А что? Было бы великолепно, если бы я выехал, скажем, в Вену. Или в Милан. Побывать в вечном городе Риме, посетить Париж, прогуляться по Монмартру, полюбоваться картинами Лувра, чтобы уже на следующий день бродить по лондонскому Тауэру, а еще через день отправиться в Мадрид, чтобы осмотреть Прадо, а потом отправиться за океан, попутешествовать по Мексике, отдохнуть на Гранаде… Черт возьми, заманчиво все это было, весьма заманчиво! И что самое интересное — вполне реально. Слава богу, железного занавеса больше нет, не сталинские времена».

Илья Самойлович постоял немного у окна, разглядывая обшарпанный двор, на котором в грязном песке песочницы в дневное время играла детвора, поставил стул и, взобравшись на него, начал стягивать с антресоли тяжелые дипломаты. Раскрыв дипломаты, он принялся любоваться своим богатством, перебарывая желание пересчитать слитки. Считать их было незачем, он великолепно помнил, что слитков было четыре тысячи шестьдесят две штуки. Желтые, без малейших следов окисла или примесей, слегка ноздреватые, консистенцией своей и формой напоминающие буханки и куски хлеба, из которого их трансмутировал реконструктор. Вес их Илья Самойлович мог назвать, не задумываясь, в любое время дня и ночи. Двадцать восемь килограммов сто сорок два грамма у него было золота! «Мало, — неожиданно подумал Илья Самойлович. — Этого, пожалуй, не хватит, чтобы сделать реальными мои желания и капризы!»

Он сбросил покрывало, открывая реконструктор. Конструкцией своей реконструктор напоминал телевизор, только без экрана и с отверстием входной камеры на верхней панели. Он включил реконструктор, с удовлетворением наблюдая, как по контрольной панели бегают разноцветные огоньки. Наконец огоньки погасли, и загорелся зеленый сигнал, показывающий, что реконструктор готов к работе.

Илья Самойлович прошел на кухню, натянул на руки тонкие резиновые перчатки для хозяйственных работ и, кряхтя, приволок в комнату сумку со своей добычей. Открыв сумку, он принялся загружать входную камеру. Хлеба сегодня было много, поэтому камеру пришлось загружать трижды. Разглядывая новорожденные, тускло и маслянисто желтеющие слиточки, Илья Самойлович вновь испытал чувство восторга. Никому это не удавалось. Никому, кроме него, Ильи Самойловича Горышева, бывшего ведущего конструктора бывшего оборонного завода бывшего Союза. Все было в прошлом, но в настоящем было это рукотворное золото, обещающее Илье Самойловичу великолепное будущее. Сегодня из собранного на помойке хлеба получилось тридцать пять слиточков. Илья Самойлович придирчиво взвесил их на фармацевтических весах. Общий вес слиточков был сто двадцать семь с половиной граммов. Неплохо!

Закончив работу и выключив реконструктор, Горышев некоторое время игрался слиточками. По их внешнему виду он угадывал собранные им куски хлеба и мог даже вспомнить, как золотоискатель, где и какой кусок он когда-то нашел.

«Да ну все к черту! — неожиданно подумал Горышев. — Хватит. Нельзя же всю жизнь по помойкам лазить! Хватит пока и этого. А за границей я на свои деньги больше куплю, да в золото превращу! Надо договориться с зубниками, скинуть им все оптом и дергать из этой страны в цивилизованный мир…»

Он уложил слитки по дипломатам, запихал дипломаты на антресоли, накрыл реконструктор покрывалом и отправился на кухню. Есть не хотелось. Илья Самойлович сделал себе бутерброд с икрой, открыл свежую коробку шоколадных конфет и налил большую рюмку настоящего грузинского «Варцихе». Коньяк приятно ожег желудок.

Илья Самойлович еще немного посидел за столом, утверждаясь в необходимости отъезда из России. Немного было жалко квартиру, привык он к ней, да многое в квартире было сделано его собственными руками, но Илья Самойлович утешал себя, что за бугром у него квартира будет не хуже, а много лучше нынешней, а что касается продуктов и разносолов, то две трети продуктов в российских магазинах тоже были из-за бугра.

«С девочками можно будет в Таиланде покувыркаться, с японскими достижениями в электронике воочию ознакомиться, — подумал Илья Самойлович. — А надоест все, буду, как негр из анекдота, под пальмами сидеть и ничего не делать».

«Мало, — возразил внутренний голос. — На Таиланд и девочек накопленного, может, и хватит, а на все остальное нет».

Илья Самойлович подошел к итальянской стенке, открыл дверцу бара и взял калькулятор. «Двадцать восемь сто сорок два плюс сегодняшних двадцать семь пятьсот… это будет… это будет… да, это будет двадцать восемь сто шестьдесят девять с половиной! Округляя, двадцать восемь сто семьдесят Двадцать восемь сто семьдесят по цене тридцать рублей за грамм… это будет… это будет… восемьсот сорок пять тысяч сто рубликов! М-да… Не густо. С такими деньгами в Сочах сидеть, а не за бугор выезжать. В зелененьких это будет… Какой у нас курс зелененьких нынче? Шесть к одному. Значит, это будет… сто сорок тысяч восемьсот пятьдесят баксов. Плюс за квартиру и за мебель, плюс дачу с машиной и гараж продам… Илья Самойлович помрачнел. Все равно получалось не густо. Он убрал калькулятор, прошел на кухню и выпил еще рюмку коньяка. Вот тебе и Зарубежье, Моисей Соломонович! С такими деньгами там делать нечего, придется мне здесь еще немного по помойкам пошустрить. А может — к черту? Хватит пока и этого, а за бугром все это можно будет на поток поставить».

Размышляя, Илья Самойлович приготовил себе постель, присел на корточки у музыкального центра и выбрал диск с музыкой Генделя. Проверив программу домашнего компьютера и убедившись, что тот все выполнит поутру Илья Самойлович лег в постель, прикрепил на грудь медицинский датчик, который, не дай бог приступ, подаст необходимую команду компьютеру, и отдался завораживающей мелодии, медленно погружаясь втемную бездну сна.

В конце концов, полгода — это еще не столетие. Зато потом у него будет все. Почти девятьсот в день, это совсем неплохо, ставка инженера, которым, впрочем, деньги вообще нынче не платят! Всего полгода унижений за будущую свободу и роскошь. Можно и потерпеть. С этой успокоительной мыслью Илья Самойлович уснул.

Говорят, что богатство подобно раку, который уничтожает плоть, разъедает человеческую душу и делает человека духовно нищим. Возможно, с этим не стоит и спорить. Как и с тем фактом, что среди тех, кто роется на помойках, есть свои мусорные короли. Во имя призрачного благополучия они никогда не покинут родной помойки. Ах, человеческие мечты!

Илья Самойлович Горышев счастливо улыбался во сне, мысленно пересчитывая созданные им золотые слитки. Он еще не знал в силу счастливой ограниченности своей, что ровно через год он скончается от инфаркта у мусорного бака на Двинской после скандала с ее ошалевшим хозяином. Золото, накопленное им, конфискует милиция, удивительный реконструктор после недолгих странствий попадет в груду металлолома.

Что же касается Горышева, то нам больше нечего добавить к сказанному. Королям воздаются почести или их забывают. Чаще их забывают.

Особенно если это мусорные короли.

В Кремле, под самым носом президента и прочих правительственных чинов объявилось что-то страшное и ужасное. Поселилось это страшное и ужасное прямо под Царь-колоколом, рыло в дырку высовывает, разглядывает всех хищно. Пройти страшно. По виду мохнатое, мяконькое, но — зубы! Но пасть! Чиновникам кремлевским боязно, они даже ходить мимо не спешат — а ну как сожрет? И ведь сожрет, что и говорить, достаточно на зубы посмотреть.

Слухи нехорошие стали среди кремлевских обитателей гулять. Одни утверждали, что хозяин колокольной берлоги не кто иной, как Иосиф Виссарионович Сталин, в дореволюционном прошлом Джугашвили. Другие до хрипоты возражали — никакой это не Сталин, и даже не призрак, вернее призрак, но совсем не вождя, а тот самый, знаменитый, о котором Карл Маркс и Фридрих Энгельс писали. Набродился бедняга по Европам, вот и решил немножечко оседлым образом пожить под колоколом, который от любой непогоды спасает и даже от атомной бомбы среднего размера убережет. Третьи с ними не соглашались. «Сорняк коммунизма мы еще в девяностые выпололи, — радостно докладывали они. — Никакой это не коммунизм, это просто зажравшийся житель Рублевки в людоеда решил поиграть. Слыхали, два чиновника из хозяйственного управления пропали? Его работа!» — «Не говорите ерунды, — отмахивались четвертые. — Простой бомж, его милиция со дня на день изловит и выселит за пределы Кремля. И вообще, не стоит внимания этот самый житель Подколоколья! Обыкновенный мракобес, их у нас и в более приличных помещениях хватает. Хватит глупостями заниматься. Что у нас более важных проблем не хватает? Два кредита Международного валютного фонда надо срочно распилить, да и по мелочам работы по горло!»

Доложили кому надо.

«Безобразие, — сказал тот. — Немедленно убрать!»

А как убирать? С божьей помощью, разумеется.

Как водится, пригласили православного попа. А что? Профессионал, к тому же всегда под рукой святую воду имеет, а это, братцы, такая страшная вещь, от нее у оборотней из МВД шкура слезает, чиновники из министерства финансов каются и уворованные деньги в бюджет сдают, сотрудники генеральной прокуратуры схиму принимают и в отшельники уходят, да что там говорить, сколько самих священнослужителей под воздействием святой воды из голубых в розовые обратились!

Православный поп к делу подошел обстоятельно. Два дня пророка Илию читал, проклинал обитателя Подколоколья всеми проклятиями, что в Библии обнаружил. Ничего не помогало. Когда он исчадье анафеме предавал, оно только в пролом зубы скалило, хихикало и глазами сверкало. Поп ладан курил, три бутылки со святой водой в пролом швырнул. Но делу это не слишком помогло — когда поп слишком близко к Царь-колоколу подошел, это самое мохнатое и зубастенькое выскочило, бутылку, на лету пойманную, в три глотка опорожнило, а потом на попа бросилось, саккос с несчастного сорвало и золотого нагрудного распятия лишило.

Тут священнослужитель и разрыдался. Не могу, говорит, совладать с этой бестией, неподвластно оно законам Божьим. Все дело, говорит, в неверии. Вот если бы Закон Божий в школах преподавали, тогда другое дело — мы бы его силой гнева народного да всеобщей верой в бегство обратили. И то сказать, сразу видно, что с исчадием ада дело имеем, с подкидышем адским. Пропала Русь святая! Беда пришла, русский народ!

Увезли его бьющегося и рыдающего, а на место его муллу привезли, может, этот справится?

Мулла за дело взялся рьяно, две недели нараспев молитвы читал, Азраила призвал, на авторитеты арабских богословов ссылался, только после этого времени вздохнул и Коран в сторону отложил. Не могу, говорит, даже не представляю, с какого боку к этому исчадию подступиться. Все дело в колоколе. Надо его с территории Кремля вывезти, тогда и нечисть сгинет. Ишь чего захотел! Народное достояние за пределы Кремля увезти! А того ведь голова в зеленой чалме не понимает, что многие этого только и ждут — ведь если Царь-колокол на металлолом сдать, это ведь не в один дом достаток пустить можно! Нет, не оправдал себя мулла, не оправдал!

Потом приехал из Израиля важный раввин. Понаблюдал за тем, кто в колоколе обитает, и авторитетно заявил, что это Голем четвертого поколения, поселился он в Кремле, потому что его обитатели плохо к государству Израиль относятся и тайно арабских террористов поддерживают, а потому сам он что-то сделать не в силах. «Вот изменится ваше отношение к нам, — сказал раввин, — тогда оно все само и образуется!»

Жди, когда оно все это случится!

Тогда губернатор Чукотки своего кандидата предложил. Есть, говорит, у меня шаман, сильнее его я и не знаю — тюленей к берегу приманивает, белых медведей отгоняет, да что там говорить, благодаря ему во вверенные мне владения даже Счетная палата дорогу забыла. Он одному чукче гнилой зуб заговорил, так что выдумаете, все зубы у того чукчи выпали, а гнилушка так и торчит, два зубных врача ее пытались вырвать, да надорвались от непосильного напряжения.

Согласились на шамана.

Приехал шаман — толстый, важный, лицо от рыбьего жира блестит, сам в дохе из шкуры голубого оленя, на шее ожерелье из громадных кривых клыков неведомого зверя, а в руках бубен с серебряными колокольчиками и плеть из сыромятных ремешков, и каждый конец ремешка украшен черепом рыбы ледянки. Рядом с Царь-колоколом шаман сразу же большой костер развел, бросил в огонь тайные травки, потом заставил всех членов кремлевской администрации в огонь плюнуть, а потом сказал, что для завершения обряда через костер сам президент должен прыгнуть. «Ну уж дудки! — возмутился президент. — Не царское это дела низы на костре припаливать!» Тем дело и кончилось. Может, помог бы шаман со своим костром, только вот прыгать через огонь президента так и не убедили.

Опечалились обитатели Кремля, слухи поползли снова — один страшнее другого. Кто-то уже утверждать стал, что сидит под колоколом Враг всему, а иные даже дальше шли и поправляли оппонентов, мол, не Враг всему под колоколом обитает, а тот, кого называют Песец всему. Пока он там, под колоколом просто подрастает да аппетит нагуливает, а как выберется наружу, так этот самый Песец всему и наступит.

А кому этого хочется?

Опечалился президент, вся президентская рать головы повесила, да делать нечего.

Там, где вера бессильна, надо науку призывать.

«Звать?» — спросила президентская рать.

«А что же делать? — вздохнул президент. — Не ждать же, когда и в самом деле Песец всему придет!»

И позвали они Атеиста.

Надо сказать, что страшное это существо, оно даже с богами справляется, да что там говорить, нечистую силу заставляет на благо людей работать. Никто атеистов не любит, а все потому, что в свои собственные гипотезы они не верят, ошибки в них ищут, а главное — утверждают, что мир познаваем и рано или поздно все объяснится. Но кто же будет любить того, кто кумирам не поклоняется, авторитетов не признает? Его всегда в крайнем случае приглашали — атомную бомбу изобрести, корабль на Марс отправить или свет остановить и в покое удержать. Пришел Атеист, администрация кремлевская издаля смотрит, крестится, кто двумя перстами, кто тремя, а некоторые всей щепотью. А обитатель Подколоколья в пролом смотрит, зубки скалит да похохатывает.

Посмотрел на него Атеист, да и говорит: «Ба! Вот он где прячется! А мы уже весь институт Курчатова обыскали, дубненский синхрофазотрон на ремонт поставили. Это же наш пи-мезон, из металла технеций выделенный. Надо же где прибежище нашел!»

Стеганул он этот самый пи-мезон кнутом быстронейтронным, побежал пи-мезон по кремлевским аллеям, да так прямиком в институт Курчатова и прибежал, кинулся в реактор, цепную реакцию вызвал, воду нагрел, металл расплавил, турбину повращал, ток электрический добывая, а сам смотрит на Атеиста — правильно ли делаю?

На радостях президент осмелел и приказал, чтобы молебны справили и в православной церкви, и в католической, и в синагоге, и в мусульманской мечети за избавление от страшилки научной, и шамана обязали костер развести и самому через него прыгать, злых духов от государства Расейского отгонять.

Ведь главное что? Главное — вера, а в неверии счастья быть не может от неверия один грех и несчастия разные, и замолить бы грехи, только много их, и Апокалипсис приближается, а это тебе не пи-мезон, под Царь-колоколом обитающий, от него даже атеист никакой не спасет.

Ибо сказано было однажды: «Страшно это — попасть в руки живого Бога».

В зале стояла напряженная тишина. Было слышно, как шумно дышит простуженный Молотов. Берия сосредоточенно протирал стекла пенсне, словно готовился разглядеть что-то далекое и пока еще невидимое. Маленков приподнялся, сделал несколько осторожных шагов и заглянул в соседнюю комнату, где на диване лежал вождь, накрытый пледом.

Заглянул, по-птичьи отскочил и бесшумными шагами вернулся на место.

— Дышит, — с неопределимой интонацией сказал он.

— Умных слушать надо, — угрюмо сказал Хрущев, нервно поводя шеей, которой была велика украинская рубаха с расписным воротом. — Я правильно говорю, Лаврентий?

Берия зорко глянул на него через пенсне.

— Ты, Никита, всегда правильно говоришь, — сказал он. — Тебе бы еще думать соответственно, цены бы такому политику не было.

Маленков снова осторожно заглянул в комнату, отдернул шею. Кадык на шее оживленно дернулся, словно он глотал что-то невкусное, но полезное.

— Дышит, — пробормотал он. — Нет чтобы товарищей по партии порадовать… — И затоптался нетерпеливо у дивана со стаканом чая в руках.

Распахнулась входная дверь дачи, и в зал, топая сапогами, торопливо влетел грузный Каганович.

— Как он? — поинтересовался вошедший.

— Лазарь, восстань! — с нескрываемым отвращением пробормотал Берия.

— Дышит, — сказал Маленков.

— Дышит, — вздохнул Каганович. — А надежды, надежды?

— Ну что ты, как филин, разухался? Надежды, надежды, — передразнил Берия. — Жди, как все. Третий час здесь сидим.

— Соколенка не вызывали? — не унимался Каганович.

— Ваську-то? — удивился Хрущев. — Нашел, понимаешь, сталинского сокола. В полете он, понял. В смысле — в запое. В «Арагви» сидит.

— Сидим, сидим, — проворчал Маленков. — Все ждем чего-то. Лаврентий, а нельзя это дело как-то ускорить?

— Как это? — поднял голову Молотов.

Маленков закрутился на месте, поперхнувшись горячим чаем.

— Ну, я не знаю, — нервно сказал он. — Страдает вожак. Надо бы как-то эти страдания облегчить. Что гласит закон стаи?

— Да, — с вызовом сказал Хрущев. — А что он гласит?

— Ослабевшего стая не ждет. Дальше лететь надо. Нам еще коммунизм на одной шестой части суши строить надо!

— Закон, конечно, хороший, — задумчиво сказал Хрущев. — Подушкой, там, голову прижать, за пищик надежно взяться. Ты сможешь, Георгий?

Маленков нервно закрутился на месте.

— Я? — переспросил он. — А почему я? Один я, что ли, падаль люблю?

— Я же вижу, что ты в следующие вожаки нацелился, — Хрущев потопал мягким сапожком по толстому ковру. — Мысленно уже стаю на крыло поднимаешь. Тебе и карты в руки!

— Лаврентий это лучше сделает, — сказал Маленков. — У него опыт большой. А что я? Так себе, администратор средней руки.

— Ты не прибедняйся, — сказал Берия. — Как ленинградских лебедей душить, так у тебя опыт был. Даже не посоветовался. Иди за пуховой подушкой! Не видишь, вожак мучается.

— А если он встанет? — страдальчески спросил Маленков.

— Тогда стая дальше полетит без нас, — рассудительно сказал до того молчавший Ворошилов. — Вслед за вожаком.

— Просто у вас получается, — покрутил бритой головой Хрущев. — Снялись, полетели…

— Это не у нас просто получается, — вытер мокрое лицо носовым платком Маленков. — Это у него так получается. Ты его шесть правил помнишь?

— Ты меня еще по «Вопросам языкознания» погоняй! — огрызнулся Хрущев. — Надо решать. Дыхание дыханием, а другого такого повода не будет.

Все замолчали.

Одно дело после вожака на падаль спланировать, вторым или третьим общие списки подписывать легче. А тут самим приходится действовать, без особых совещаний, без Маго с Блохиным, а главное — в отношении Самого.

— Ты, Никита, на язык острый, тебе и карты в руки, — Маленков склонил голову и начал что-то искать под мышкой.

— У Лаврентия опыт больше, — возразил Хрущев.

— Привыкли все на Лаврентия валить, — проворчал Берия. — Подведете вы меня однажды под вышку, посчитаете марсианским шпионом!

— Здесь все шпионы, — мелко и быстро, словно дятел, покивал Молотов. — Только пока еще никто не знает, на какую разведку работает. Так ты берешься, Лаврентий?

— Нет, — сказал Берия. — Не могу я. Мы с ним под одним небом летать учились — он в Гори, а я в Кутаиси. Брат он мне. На одной ветке сидели.

Сварливые пререкания их напоминали карканье.

В зал заглянул встревоженный охранник. Увидев собравшихся, охранник побелел и торопливо прикрыл за собою дверь.

— Дожили, — с отвращением сказал Ворошилов и, скрипнув стулом, потянулся за стаканом в тяжелом серебряном подстаканнике. — Охрана, и та шарахается, как от вурдалаков!

— А ты перестань коньяк хлестать, — не поворачиваясь, заметил Хрущев. — Думаешь, не вижу, что тебе вместо чаю наливают? Запах на всю дачу. А коньяк-то грузинский, «Варцихе».

— А может, он сам? — задумчиво произнес Молотов. — Все-таки старик уже, пера не держит.

— Жди, — вздохнул Берия. — Он ведь последние годы женьшень килограммами жрал, ему из уссурийской тайги самолетами доставляли.

— Водку на женьшене настаивать хорошо, — отметил Ворошилов, ставя на стол пустой стакан. — Сразу два дела делаешь: и выпиваешь вроде, и простатит лечишь. От этого женьшеня такой столбняк, думаете почему китайцы так плодятся? — он поднял указательный палец. — Женьшень!

— Вздор, вздор! — нетерпеливо сказал Хрущев и досадливо шлепнул себя по ляжке мясистой ладонью. — Жора, глянь, как он там?

Маленков на цыпочках подобрался к двери, заглянул в спальню. Вернулся белый и смятенный.

— Спит, — сказал он. — А сам во сне кукиш показывает!

— Кому? — хором вскричали товарищи по стае.

— Кому, кому, — недовольно дернул щекой Маленков. — Я что, спрашивал? Нам, наверное.

— Кукиш — это плохо, — с расстановкой заметил Берия. — Кукиш — это очень плохо!

— Да уж чего хорошего, — согласился Маленков.

— Товарищи, товарищи, — Хрущев вновь беспокойно вспорхнул со своего места. — Вопрос на повестке дня остается прежний. У нас здесь активная часть Политбюро. Так неужели мы не можем принять ответственное решение?

— Ты, Никита, не мельтеши, — твердо сказал Микоян. — Решение мы принять можем, давить вожака некому. Один труслив, у другого руки дрожат, у третьего, — Микоян бросил многообещающий взгляд на Берию, — принципы непонятные.

Ворошилов вызвал официанта.

— Чаю! — с интонационным нажимом приказал он. — Полный стакан, понял?

— Будет сделано, — официант исчез и вновь появился с подносом, на котором темнел содержимым стакан в подстаканнике.

Ворошилов в три глотка опустошил стакан, покачиваясь, прошелся по залу. Остальные наблюдали за ним. Ворошилов сел на диван, страдальчески сморщился. На глазах выступили слезы. Первый офицер страдал.

— Слизняк! — презрительно сказал Берия.

— На себя посмотри! — Хрущев снова пробежался по залу. — Ну, ставим мое предложение на голосование?

— Чего там голосовать? — пробормотал Молотов. — Все — за. Только исполнителя нет. Это вам не запросы по первой категории подписывать!

— Господи! — брезгливо скривил пухлое лицо Маленков. — Неужели ты не слышишь, Господи?

Некоторое время все успокаивали его.

Берия спохватился первым.

— А где наш краском? — гортанно осведомился он.

Ворошилова на диване не было. Дверь в спальню вожака была приоткрыта.

— От так, — гаркнул Хрущев. — Я так и знал! Заложит он нас всех!

Из спальни показался Ворошилов. В руках у него была подушка.

— Поправить хотел, — жалко улыбаясь, сказал первый офицер. — Смотрю, неудобно ему, вожачку нашему. Дай, думаю, подушку поправлю. А она скользкая, шелковая… И пух куриный…

— Ну? — хищно глянул Берия. — Не мямли, не на заседании. Говори толком!

— Поправить хотел, — всхлипнул Ворошилов. — Скользкая она…

Берия стремительно порхнул к двери, заглянул в спальню. Постоял немного, потом повернулся к товарищам.

— Шляпы снимите, — сказал он просто. — Грядет новая эпоха. Кончился наш вожачок!

Вышел на крыльцо.

Слышно было, как он зычным и сильным голосом крикнул:

— Хрусталев! Крылья! Орлиные!

— Надо же — орлом себя почувствовал, — удивился Маленков.

— Пусть попарит, — сказал Хрущев. — Рано или поздно все равно придется на грешную землю спуститься.

С уважением оглядел плачущего Ворошилова.

— Молодец! — неопределенно сказал он.

— Подушку поправить хотел, — всхлипнул тот. — Неудобно ему было, вот и хрипел сильно. Кто ж знал?

— Противно на вас смотреть, — с неожиданным презрением сказал Маленков. — Один всю жизнь филином притворялся, другой в вороньи перья рядился, третий вообще из себя беркута изображал. Грифы мы. Грифы!

— Ты, Жора, не ори, — посоветовал Хрущев. — Ясное дело, грифы мы. Теперь никому притворяться не надо. Будем собою. А кто в орлы или кондоры рваться станет…

Он встал, покрутил выбритой головой в вышитом вороте украинской рубахи и неторопливо, переваливаясь и играя мускулистыми ляжками, отправился к вождю. Пора и можно уже было клевать стремительно холодеющее тело. В этом он знал толк, как каждый гриф из кремлевской стаи.

Иван Семенович пил чай и смотрел в окно.

За окном по разбитой улице мимо серых кособоких домов, добавляющих мрачных красок в окружающую действительность, шла кричащая толпа под кумачовыми стягами. Люди потрясали кулаками, смотреть на них быстро надоедало, толпа она и есть толпа, ничего интересного в ней не было. А что бунтовать против царя-батюшки затеялись, так то достойно было порицания. Как говорится, бунтовщику — первый кнут!

Иван Семенович на улицу смотреть дальше не стал, задернул ситцевые занавески в красно-золотистых петушках и продолжил пить чай — с маковыми баранками, нежным клубничным вареньем и ласковыми леденцами.

Выпил чашечку, за ней опростал другую, и тут на улице раздался треск, словно рвали парусину, а потом резко затакало, ахнул взрыв. Иван Семенович выглянул в окно. Да так оно и есть — добунтовались!

По улице бежали рослые мужики в матросских тельняшках, только ленточки на бескозырках развевались, да пулеметные ленты, которыми у них была грудь крест-накрест опоясана, на солнце блестели. Потом тяжело с надрывными визгливыми воплями проскакали конники, схватились на саблях прямо посреди улицы, ожесточенно рубили друг друга и ускакали, поочередно напирая, словно делать им больше нечего было.

Иван Семенович тяжело вздохнул и вернулся за стол. Подумал немного и выпил еще чашечку чая, со вздохами и тревогой думая о бессовестности людской и кровожадности. Виданное ли дело, посредине города друг другу головы рубить. Ежели такое в захудалом Энске происходит, это что же в столицах деется? Ах ты, боже мой, совсем люди с ума посходили, никакая власть им нипочем — ни божья, ни земная!

Настроение у Ивана Семеновича испортилось, пришлось даже пойти в чулан, достать заветную четверть вишневой настойки и нацедить себе стаканчик.

Когда он вернулся, на улице играл духовой оркестр.

Он осторожно выглянул.

Под кумачовыми лозунгами опять шли толпы людей. Вглядевшись, Иван Семенович прочитал написанное на транспарантах. «Построим Днепрогэс!» белело на одном, «Даешь Комсомольск-на-Амуре!» светились белила на другом. Строители! Ломать не надо было! «Весь мир насилья мы разрушим…» Зачем? Чтобы потом наново строить? Иван Семенович хмыкнул и осторожно потянул сладенькую настоечку. По жилам жарко побежал хмель, да и настроение на глазах улучшилось. Строить они собрались! Сначала беспощадно державу развалили, а потом в строительство решили удариться! Разве из этого могло выйти что-нибудь доброе? Никогда!

Взволнованно Иван Семенович походил по комнате, потом сел к столу и съел бублик домашней выпечки с маком да на меду.

Вечерело, за окном стремительно темнело, но спать не хотелось.

Жена уже давно спала, разметавшись безмятежно после забот дневных на пуховых перинах, наверное, уже пятый сон видела. Иван Семенович посидел, выпил еще настоечки, осторожно выглянул в окно. У соседнего дома стояла машина с надписью «Мясо», рядом с ней чернели военные и маялся кто-то расхристанный в светлой исподней рубахе. Ах ты господи, знаем мы этих военных, что на машинах с надписью «Мясо» по ночам в гости приезжают! Сохрани нас от них, Господи, да оборони! Иван Семенович перекрестился и пошел спать, волоча по чистому полу тесемки кальсон. Спаси нас, Господи, от сети ловчей и суда неправедного!

Утром он встал, пробежал на баз, сделал неотложное утреннее дело, покормил кур и вернулся в горницу. Выпил чаю, посидел немного над сладким яблочным пирогом, услышал, как на столбе радио заиграло. У столба сразу же собрался народ, видать, сообщали что-то важное или интересное. Да что же двадцать второго июня может интересного произойти? Отпуска у людей, настроение игривое да нерабочее… Иван Семенович подошел к окну, открыл форточку и стал слушать. «От Советского Информбюро! — торжественно вещал диктор. — Сегодня в четыре часа утра…»

Ах ты господи, война! Доигрались! Это что же теперь будет? А ну как германец до Энска дойдет? Что тогда — домик бросать, все нажитое, ехать незнамо куда, в хлебные города да сибирские холода? Вот уж беда, так беда! А может, и не так все страшно — побьют немца под Москвой да Сталинградом, погонят обратно, глядишь, оно все и образуется.

И в самом деле — к обеду образовалось.

По такому случаю Иван Семенович выпил стаканчик «Монопольки», даже сургуч с пробки самолично оббил. На улице собирались толпами, обнимались, кричали радостно, а потом опять обнимались. В небо запустили искусственный спутник Земли. Нашли чему радоваться. Спутники в небо пускать — бога понапрасну гневить. А тут поросенок в хлеву некормленый, на садовые деревья налоги положили немалые, хлеб у канадцев закупать стали. А они — спутник!

Иван Семенович покачал головой, дивясь людской неразумности.

Вчера по улице таратайки да пары конские бегали, поутру танки грохотали, а к вечеру — нате вам, спутник! Это ведь какие большие деньжищи надо было потратить, сколько разного полезного людям понаделать можно было, ума не приложить!

А благосостояние Ивана Семеновича потихонечку росло, вот и в доме уже телевизор появился — сначала черно-белый, а потом, как положено, и цветной. По телевизору показывали «Голубые огоньки» и «Семнадцать мгновений весны», где Штирлиц немцев обманывал — притворялся своим, а на деле русским разведчиком был, Максимом Максимовичем Исаевым. Иван Семенович переживал за Штирлица и пил чай с крендельками, правда, уже без мака. Кончился мак, наркоманы его для своих опасных целей использовать стали, да и на улице такое творилось, не дай бог выглянуть!

Перестройкой это все называлось.

И опять, ты глянь только, что получилось! Мечтали о социализме с человечьим лицом, а получили капитализм со звериным оскалом! Из пушек танки били по Белому дому, пенсия постепенно стала исчисляться миллионами, правитель с опухшей от пьянства физией лез на танки выступать перед народом, олигархи плодились как кролики. Снова заговорили о равенстве, но теперь уже утверждали, что некоторые и в самом деле равнее других. Исчезло масло, появился героин, водкой заполнились магазинные витрины, а ведь совсем недавно ее по талонам отпускали — по бутылке на рыло, включая и малолетних детей, все общее стало чьим-то личным, на эстраду выпустили тех, кого раньше в тюрьме-то стеснялись показывать.

— Это что же деется? — негодовал Иван Семенович и гневно вопрошал о том жену.

— А я откуда знаю? — удивлялась она и тут же присовокупляла к поставленным Иваном Семеновичем проблемам то, что поросята не кормлены, огурцы не собраны, колодец не выкопан, а куры перестали нестись.

Иван Семенович отмалчивался, пил чай с фабричными пряниками, а по ночам из тех же пряников гнал самогон по причине того, что водка стала дорогой и неподъемной, ежели пенсию к ней примерять.

За окном опять толпились люди, кто-то бил оранжевыми касками по асфальту, кто-то, взявшись за руки, перегораживал дорогу. Ивану Семеновичу махали — мол, иди к нам. А зачем? Если власть супротив, то зачем трепыхаться понапрасну? Сказано же, что твой дом это и есть твоя крепость! Он из своей крепости не вылезал.

Власть менялась, цены на продукты росли, люди помирали и рождались, а Иван Семенович хлопотал по дому, а в свободное время пил чай с сушками да размышлял о том, что ничего не ново под луной, все было и что будет — тоже было, и то, что было когда-то — опять повторится однажды. Все суета сует, кроме, конечно, стаканчика горькой, чая на травах и медовых пряничков, до которых Иван Семенович был большой охотник.

Так и прожил он жизнь, истово веруя, что его хата с краю.

А однажды в дом к нему постучали.

— Это за тобой, — тревожно сказала жена, бледнея лицом.

На веранде звякнула железом приставленная к стене коса.

— Хлеб да соль, — сказала посетительница ласково и печально.