Комната второго действия.

Комната первого действия.

Впервые опубликовано в журнале «Москвитянин», 1855, №17 и 18, сентябрь.

Пьеса «Не так живи, как хочется» написана в пору увлечения Островского и всей молодой редакции «Москвитянина» патриархальным бытом, традициями, русской стариной, песнями, сказами. Если драматическая коллизия первых произведений, впитавших в себя живые наблюдения за повадками и нравами купечества, определялась социальными причинами, то в этой пьесе, основой которой является фольклор, автор обращается преимущественно к морально-этическим проблемам.

Основная мысль драмы так сформулирована самим Островским в его черновой заметке: «Идея пьесы „Божье крепко, а вражье лепко“. Брак — дело божье. — Любовь и сожитие только крепки в браке, только над браком благословение, в браке мир и тишина, несчастие легче переносится, счастие усторяется. Нелюбовь между супругами всегда приводит к дурному и показывает на отсутствие нравственных начал по крайней мере в одном из супругов».

Пьеса строится на конфликте в душе героя идеи долга и человеческого желания, заостренного драматургом до степени своеволия. При этом априорно, уже в названии декларируется безусловное подчинение долгу, смирение перед «заветами».

Критики из молодой редакции «Москвитянина» высоко оценивали драму, которая родилась в их кружке, была вдохновлена их беседами, их симпатиями, всей той духовной атмосферой, которой дышали и жили младославянофилы.

Один из первых печатных откликов принадлежит Тертию Филиппову. В «Русской беседе» он поместил большую статью, в которой оценивал пьесу с ретроградных, ветхозаветных позиций, превознося все то, что представляет самые слабые ее стороны. «Мысль этого произведения, — писал критик, — прекрасно выражается его заглавием: „Не так живи, как хочется“, особенно если прибавить другую половину пословицы: „а как бог велит“; но еще лучше можно бы выразить ее другой пословицей, тут же употребленной: „божье-то крепко, а вражье-то лепко“. Здесь под божьим должно разуметь начало закона, под вражьим начало страсти, воюющей противу закона». По мнению Филиппова, Островский проповедует «кроткую покорность судьбе», терпение — качества, за которые он особенно хвалит автора.

Вместе с тем, Филиппов считает, что «это произведение, так прекрасно задуманное <…> по исполнению слабее всех других, дотоле писанных произведений г. Островского». Главным недостатком пьесы критик называет «слабость в создании характеров», в частности неудачное исполнение фигур Петра и Еремки. Петру следовало придать больший размах, разгул; у Островского же Еремка «похож более на шута, чем на колдуна и вовсе уж не производит на читателя того околдовывающего впечатления, какое всегда есть в народном изображении этих лиц». Еремка пошл, вызывает своими словами скуку и досаду.

Не удовлетворяет критика и развязка драмы: «..здесь г. Островский показал свою обычную слабость; он не умеет никогда свести своего действия к круглому заключению, которое удовлетворило бы чувству читателя».

Причины недостатков пьесы Филиппов усматривает в неизжитом влиянии на Островского натуральной школы: «…ему как будто мешает ложный стыд и робкие привычки, воспитанные в нем натуральным направлением».

Сходное с этим мнение высказывал Ап. Григорьев. Еще до публикации пьесы в журнале он писал в «Москвитянине»: «Последняя драма Островского, еще более смелая по мысли, широкая по содержанию, новая по характерам, и еще более небрежная по формам, или, лучше оказать, пренебрегающая формами…» Именно после появления «Не так живи, как хочется» Ап. Григорьев объявил Островского «народным поэтом».

И позднее Ап. Григорьев неоднократно обращался к оценке этой пьесы. Так, в статье «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» есть любопытное высказывание, из которого очевидно, что критик не верил всерьез в раскаяние Петра, находя, что его смирения достанет лишь «до новой масляницы и до новой Груши». Образ Петра в целом он считал, однако, удачным и отмечал мастерское художественное изображение несколькими чертами размашистой до беспутства широкой русской натуры.

В статье «После „Грозы“ Островского» критик, отрицая сатирический элемент в творчестве Островского, писал, что и эта пьеса «столь мало—сатира, что в изображении главного самодура, старика Ильи Ильича, нет и тени комизма». Ап. Григорьев подчеркивает, что Островский изобразил здесь положительных героев. «Груша в особенности есть лицо, изображенное положительно, а не отрицательно, изображенное как нечто живое и долженствующее жить». Несмотря на это, критик здесь же признает, что «выполнение» пьесы стоит «ниже гениального замысла».

Особое восхищение Григорьева вызывали сцены, где описывается древний праздник масленицы: «… в драме — кроме ее осязаемых и видимых лиц царит над всем лицо невидимое, жирное, плотское, — загулявшая совсем масляница <…> наиболее уцелевший остаток нашего старого и доселе еще присущего нам язычества, пора полнейшей плотской разнузданности», когда загул, «дикий до беснования, достигает своих крайнейших пределов». Именно в этой статье Ап. Григорьев высказал уверенность, что композитор Серов напишет музыкальную поэму на сюжет драмы.

Восторженным было мнение о пьесе третьего критика из кружка молодой редакции «Москвитянина» — Е. Н. Эдельсона. Через десять лет по выходе пьесы он писал: «В драме <…> „Не так живи, как хочется“ на вас отовсюду веет широко схваченною русскою жизнью, русским духом. В герое Петре Ильиче вы видите чисто русского удалого молодца с его отчасти дикою наклонностью к восторгам самозабвенья или попросту к загулу. Вы чувствуете, как бьется эта сильная натура среди стеснительных для ее воли принципов, жизненных условий и т. п. Вы видите в лицо те силы, которые борются в душе этого страстного человека, и автор до такой степени проникся народным миросозерцанием, что даже олицетворил эти силы почти в том виде, как представляет их себе народ наш. Еремка — почти нечистая сила, мещане Агафон и Степанида представители начала порядка, семейности, одним словом, добра, по народному представлению <…> все, решительно все в этой драме льет яркий свет на характер нашего народа, его религиозные, бытовые и т. п. воззрения».

Воспевание Островским смирения и покорности, возведение этих черт в идеал импонировало и либералу А. В. Дружинину, который считал пьесу «одним из самых поэтических созданий Островского». В статье, опубликованной в «Библиотеке для чтения», он подчеркивал право Островского выразить положительные стороны русской жизни. Особенно его восхищает образ Груши — «верх художественного совершенства и пленительнейшее женское создание изо всех женщин нашего автора». В ней сосредоточены черты «русской девушки всех лучших наших сказок и песен: простота, бойкость, сила физическая и душевная, горячность, ласковость, веселость, наконец, какая-то особенная удалая грация…» Вместе с тем Дружинин отмечает несценичность развязки и соглашается с предыдущими критиками в том, что колдун Еремка «мелок и нестрашен».

В печати раздавались и суровые критические голоса. В «Русском вестнике» была помещена статья Ф. Д., в которой рецензент, опровергая основные посылки и выводы Филиппова, утверждает, что Островский обратил внимание лишь на одну сторону русского быта и отнюдь не самую характерную. Критик саркастически замечает: «В том быту, который старается изобразить нам автор, мы не видим ничего, кроме крепости, качество, положим, драгоценное, но конечно не единственное в христианском семействе. Мы убеждены, что на этом начале русская жизнь не остановилась и продолжает, в духовном общении с остальными народами, вырабатывать в себе и другие хорошие стороны».

Резкое суждение о пьесе высказал в «Атенее» критик Н. П. Некрасов. Он отвергает идею драматурга: «…кто слепо повинуется закону, старому обычаю, как бы они ни были жестоки, тот вознаграждается за свое терпение, за свою покорность!..» Даже мягкий и добрый Агафон, отмечает рецензент, выступает проповедником жестокости. В нем нет теплого чувства к дочери, «суровый закон, мертвая буква разбили человека, подавили в нем все свободные чувства человеческие…». Поведение Петра, по мнению критика «Атенея», не имеет достаточного психологического основания: «…превращение негодяя в православно-добродетельного человека все-таки остается чудом в драме г. Островского».

Суровым и пристрастным был отзыв «Отечественных записок». Рецензент Н. Н. (Н. С. Назаров) объявил пьесу «пародией на драму» и закончил статью свою выводом о неуклонном падении таланта драматурга.

Особый интерес представляют оценки критиков революционно- демократического лагеря — Н. А. Некрасова и Н. А. Добролюбова. В «Заметках о журналах за декабрь 1855 года…» Некрасов отмечает в пьесе «живые и мастерски очерченные лица <…> верность языка, русский склад и в жизни и в речи <…> от всех его лиц действительно веет русским духом». «Лучше и выдержаннее всех лиц — Груша. Кажется, так и видишь ее, слышишь ее смех. Это настоящая русская девушка, смышленая, даже лукавая, но с душой, — беззаботно веселая, но с характером».

Следует иметь в виду, что эти «Заметки» писались в то самое время, когда Некрасов старался привлечь на сторону «Современника» все лучшее, талантливое, что было тогда в русской литературе. С Островским уже велись предварительные переговоры о его участии в журнале. Поэтому редактор «Современника» осторожно говорил о недостатках пьесы, но это не помешало ему отметить ее слабые стороны. Так, Некрасов считает, что сцена на постоялом дворе, где автор свел всех своих героев, неправдоподобна; возражает против «крутой развязки». «Внутреннее чувство зрителя не может не смутиться при внезапной перемене возвращающегося Петра, и никакая игра актера тут помочь не может».

Основной недостаток Островского Некрасов видит в том, что драматург преднамеренно сужает себя, подчиняет «системе», приступает к изображению русской жизни «с наперед принятым воззрением». Нетрудно уловить здесь намек на славянофильские увлечения Островского. «Нам остается желать, — заключает Некрасов, — чтобы г. Островский шел вперед своею дорогой, не стесняя и не задерживая самого себя…».

Наиболее глубокое истолкование идейного смысла драмы дал Добролюбов в статье «Темное царство». Анализируя более чем десятилетний период творчества Островского, критик рассматривал пьесу в системе произведений, написанных к этому времени, как драму, разоблачающую социальный порок — самодурство. Именно с этой точки зрения оценивал он коллизию драмы, характеры и поступки действующих лиц. Петр ведет себя как самодур, который «считает себя вправе нарушить, когда ему угодно, даже те правила, которые им самим признаны…». «Самодурный быт» вытравляет в человеке все человеческие черты, если даже от рождения он наделен мягким и отзывчивым характером, как, например, отец Дарьи Агафон: «…как добр и чувствителен этот старик и как он в то же время жестокосерд, единственно потому, что не имеет никакого сознания о нравственном значении личности и все привык подчинять только внешним законам, установленным самодурством».

О художественных недостатках пьесы Добролюбов говорил осторожно, ссылаясь на предыдущую критику. «В литературном отношении пьесу эту признают незамечательною, упрекают в слабости концепции, находят натяжки в некоторых сценах и пр.».

И сам Островский сознавал, что пьеса не имела большого успеха. В статье «Литературная заметка» (конец июля 1856 г.) он писал: «Холоднее других была принята только драма „Не так живи, как хочется“. Но укажите нам хоть одного драматического писателя, которого бы все пьесы имели одинаковый успех».

Художественные достоинства пьесы критики разных направлений оценивали сдержанно или даже скептически. Лишь немногие литераторы принимали пьесу безусловно. К числу их относился Лев Толстой. А. А. Стахович записал разговор с Толстым, бывший в ноябре 1886 г.: «Л. Н. вспомнил, что, когда появилась драма Островского „Не так живи, как хочется“, он, получив номер журнала, в котором она была помещена, прочел ее вслух при Тургеневе, очень хорошо и особенно удалась ему роль Груши — ее молодое, разудалое веселье и поразившее ее неожиданное горе». Возможно, что «Власть тьмы» была навеяна драмой Островского. Из слов Стаховича известно, что он читал больному Толстому пьесы Островского и Гоголя в октябре 1886 г., после чего Толстой энергично начал писать «Власть тьмы».