— Куды? Куды тя нелегкая несет?! — Толстая круглолицая женщина в цветастом сарафане, растолкав толпу мальчишек, подошла вплотную к тридцатиметровой радиомачте и попыталась стянуть с нее большеносого, скуластого мальчишку. Сорванец с помощью проволочной петли, прикрепленной к ноге, упрямо карабкался вверх. Он побился с дружками об заклад, что доберется до самой маковки и просидит там не менее десяти минут. И на тебе! Опять эта пожарничиха!

— Кимка, полундра! — кричит один из ординарцев храброго верхолаза. Кимка оглядывается: мясистая пятерня пожарничихи тянется к его желтой, зароговевшей пятке. Повиснув на веревке, страхующей его на уровне груди, смельчак подтягивает колени почти к подбородку.  Вместе с ногой вверх скользит и проволочная петля.

— Урра! — дружно вопят мальчишки. Теперь грозная богатырша не доберется до их любимца. Женщина сердится. Ее маленькие глазки начинают сверкать, как раскаленные угольки.

— Слезай, кому грю!

Мальчишка продолжает подниматься выше. Богатырша растерянно всплескивает руками:

— Господи… сорвется, сорвется, окаянный, горб заработает! Горе мое горькое! Кимушка, голубок сизокрылый, вертайся назад, добром прошу! — умоляет она.

Мальчишка поднимается еще на метр. Осматривается. Хотя преодолена лишь половинная высота мачты, ему становится страшно: земля кажется невероятно далекой, дома вдруг начинают кружиться с невиданной скоростью.

Кимка вжимается в мачту и закрывает глаза.

— Чего встал? Лезь выше!..

— Слабо, да?! — подзадоривают спорщики.

— И-и, иро-ды! На погибель человека толкаете!.. Не слухай их, голубок, не слухай! Спускайся легонечко до меня!..

Верхолаз пытается передвинуться чуть пониже, но руки и ноги не слушаются его. Пробует переместить петлю, но она зацепилась за сучок. Кимка дергает проволоку что есть силы, и снова никакого результата. Страховочная веревка развязывается и падает. Руки верхолаза с трудом удерживаются за полированные бока радиомачты. Зрители цепенеют. Розовощекое лицо пожарничихи делается пепельно-серым.

— Держись, Камушка, держись, касатик! Сей минут пожарных с лестницей на помогу кликнем, в единый дух сымут! Мальчики,— обращается она к перепуганному Кимкиному войску,— бежите к моему Петру, пусть он… Ан нет, лучше уж я сама слетаю.— И женщина, продолжая сыпать причитания, пустилась рысцой к пожарке.

Ким глаз не открывал, напуганный тем, как земля под ним выписывала кренделя. В ушах звенело.

Мальчишки, убедившись, что атаман держится крепко, начали давать советы, как половчее высвободить петлю.

Забренчал пожарный колокол, и машина с раздвижной лестницей подкатила к мачте. Помощь подоспела вовремя: едва великан-пожарник поднялся к Кимке, руки у сорванца разжались, и… отчаянный верхолаз угодил прямо в железные объятия усатого топорника.

На земле усач передал мальчишку с рук на руки снова порозовевшей пожарничихе. Женщина расцеловала Кимку в обе щеки, а потом, от избытка чувств, что ли, закатила такую затрещину, что мальчишка отчаянно заскулил:

— Сладили, да? А если бы вам так?

— Ах ты, петушиное семя,— рассердилась женщина не на шутку.— Ты ему добро, а он тебе — перо в ребро?! Ну, погоди ужо…

Но Кимка годить не стал. Завернув за угол клуба, подал разбойничьим свистом условный сигнал приятелям: айда, мол, сюда!

— Ну что,— хорохорился Кимка,— спор я все-таки выиграл, гоните пирожок и лимонад!

Мальчишки понимали, что Кимка не прав — до маковки-то он не добрался, но спорить не стали: такого жилу разве переспоришь? А потом им не терпелось узнать, увидел ли Кимка с мачты, как утверждал, Москву или нет.

Устроились на бревнах возле лесного склада, на излюбленном месте. Под боком — Волга, а народу постороннего — один сторож, и тот спит в будке.

— Ким,— начал самый нетерпеливый мальчишка,— увидел? Какая она, Москва-то?

— Какая? — Кимка прищурился.— Большая. И… нарядная. Флаги там, автомобили…

— А Мавзолей?

— И Мавзолей. Точь-в-точь как на картинках рисуют. И люди возле него. Много людей.

— Люди?

В новом вопросе Кимка уловил явное недоверие и постарался сразу же разбить его:

— Факт, люди,— загорячился он.— В Москву народу знаешь сколько приезжает со всего света, и каждому Ленина хочется увидеть. Вот ты, Махотка, хотел бы посмотреть на вождя мировой революции хоть одним глазком? — Кимка обратился непосредственно к сомневающемуся.

— Угу,— согласился тот.

— Ну вот,— обрадовался рассказчик,— и другие тоже хотят.

Махотка начал было объяснять атаману, что он сомневается в сверхъестественном Кимкином зрении, но скуластый хитрюга перебил его:

— Оч-чень красивый город — Москва! — залился Кимка.— Очень. Но наш Заячий остров тоже — ого! Картинка, а не остров. Знаете, на кого он похож? На… осетра. Нет, на кита! Из сказки «Конек-Горбунок». Надеюсь, все читали?

Мальчишки закивали головами. Чего-чего, а уж эту сказку они знали чуть ли не наизусть.

Действительно, Заячий остров, где живут Кимка Урляев и его друзья, как две капли воды похож на чудо-юдо. Голова кита принимает удары течения. Правый бок его омывает могучая Волга, левый — приток Волги Воложка.

Мальчишки на Заячьем острове, как и всякие порядочные мальчишки, любят играть в войну, в Чапаева и Щорса, причем все хотят ходить в красных. Беляков изображают те, кто послабее, чаще всего — малыши.

Кимка признанный командир чапаевцев — заводских сорванцов. Чапаевцы и их командир живут в бараках и в кирпичных многоквартирных домах, на китовом хвосте. Соперники чапаевцев — буржуята — владеют китовым брюхом и головой. У них собственные деревянные домики, свои сады и огороды. Поселок их кличется Орловским. А сами орловцы величают себя орлами.

Заводские мальчишки завидуют поселковым, а потому враждуют с ними. Время от времени на Заячьем острове вспыхивают настоящие мальчишеские войны. Соперники устраивают кулачные бои, сражаются на деревянных саблях и кинжалах. Побеждают чаще заводские, и не только потому, что их больше,— они дружнее.

Урляев и его ближайшие соратники живут в новом трехэтажном доме рядом с непролазными болотами и камышовыми джунглями. Лучшего и не придумаешь! Здесь можно играть не только в Чапаева, но и в пиратов и даже в индейцев.

Игру в индейцев придумал лучший Кимкин друг Санька Подзоров — большой поклонник Фенимора Купера и Майн Рида. Урляев сначала был против индейцев, но, прочитав «Последнего из могикан», сдался. Недавние чапаевцы стали величать себя благородными краснокожими. На вооружение были взяты луки и стрелы. А на ложах деревянных ружей появились металлические стволы — заклепанные с одного конца медные трубки, вывернутые ребятней из старых пароходных машин. Самопалы Кимка и его друзья окрестили по-своему — п о д ж и г н ы м и. Заряжается это оружие серой от спички. Можно было бы и порохом, только где его взять?

Убедившись в том, что личный командирский авторитет утвержден им на веки вечные, Кимка распустил свое войско по домам.

— Соберемся вечером здесь же! — объявил он.— Разведка донесла, что противник построил новый штаб. Захватим его и разрушим! — Урляев подправил сползающие галифе, подаренные отчимом, и многозначительно добавил: — У меня пока есть дельце одно…

У Кимки на острове до десятка тайников: в дупле старой ветлы, на подволоке заброшенного дома, у дровяного склада, да мало ли еще где! А на днях он вместе с Санькой Подзоровым открыл целое корабельное кладбище: шесть морских кораблей! Правда, баржи и буксировщики доживают свой век на суше, в густых зарослях камыша, за баней, а не на плаву. Но для мальчишек это даже лучше.

Достав из ближайшего тайника лук и стрелы, Кимка поспешил к родному дому.

…Санька Подзоров доедал котлету, когда под окнами раздался свирепый рык ягуара. Затолкав остатки котлеты за щеку, Санька метнулся к двери, но на полпути был перехвачен матерью.

— Куда? Прожуй хоть! Избегался весь. Кожа да кости!

— Ну уж, мам, выдумаешь! — согнув руки, Санька напружинил бицепсы.

— Ладно уж! — усмехнулась Мария Петровна.— «Мускулы»… У твоего дружка щеки, как мячи, а у тебя?

— А почему, мам? Потому, что Кимка много купается, раз. Спать ложится, когда захочет, два. И, в-третьих, его почти не ругают.

Последнюю фразу Санька произнес с такой грустью, что Мария Петровна смутилась:

— Иди, горе мое, а то дружок охрип уже!..

Санька медлить не стал, хлопнула дверь, и он закричал во все горло:

— Иду-у, Соколиный Глаз!

Скатившись по перильцам невысокого крыльца, мальчик завернул за угол дома, надеясь там найти своего приятеля, но Кимки на условном месте не оказалось.

— Ким-ка! Уля-ля-ля! Где ты?!

Соколиный Глаз не отзывался. Санька ни капли не сомневался, что дружок его прячется где-то поблизости, не такой он человек, чтобы так вот запросто взять и появиться. Конечно же он рассчитывает на то, что Санька начнет его искать. Но не тут-то было! У Меткой Руки (так Санька называл себя с некоторых пор) созрел собственный план.

— Кимка-а! Я иду ку-паться! — крикнул Санька и, по-солдатски отбивая шаг босыми пятками, двинулся к Воложке, напевая:

— Стой! — завопил Соколиный Глаз, выныривая из-под террасы.— Дело есть!

Санька остановился:

— Выкладывай!

— А ты давай сюда! — позвал Кимка, пряча что-то за спину.

— Ну,— подошел Санька,— чего у тебя там?

— Тс-с! — предостерег Кимка, пятясь к только что покинутому убежищу.

Санька опасливо огляделся вокруг:

— Да никого же нет!

— «Нет-гнет»,— передразнил Кимка.— Бледнолицые хитры, а Соколиный Глаз мудр. Гляди! Только молчок, тайна!

— Меткая Рука умеет хранить тайны! — с достоинством ответил Санька. Но, видя, что Соколиный Глаз не спешит открывать своего секрета, добавил нарочито безразличным тоном: — Говори, а то на речку надо!

Кимка прищурил темные, с татарским разрезом глаза:

— Пошли в штаб, оружие раздобыл! — и сунул под нос круглый предмет, завернутый в курточку.

— Бомба?!— ахнул Санька.

Кимка приоткрыл курточку.

— Пе-ту-ух? — Санькины губы сложились в презрительную усмешку, но это Кимку ничуть не смутило.

— Полчаса назад на помойке вот этой стрелой срезал! — Соколиный Глаз показал полуметровую стрелу, окрашенную в красный цвет.

— Чей?

— Пожарничихин,— смутился Кимка.— Теперь нам перьев для стрел во́ как! — И он прихлопнул ладонью по макушке.

— Так это для стрел? А я думал…

— Индюк думал, да в суп попал!

— Все равно нагорит нам, если узнают.

— Нагорит,— согласился Кимка,— Да я нечаянно. Понимаешь, пальнул в ворону, а этот «рыцарь» выскочил вперед, ну и…

— Жалко.

— Конечно, жалко, но не пропадать же добру! Знаешь что,— оживился Кимка,— мы ей возместим убыток.

— Кому?

— Тете Фекле, пожарничихе. Она меня вчера просила дровец к зиме поколоть, вот мы и…

— Правильно! — повеселел Санька. А теперь в штаб!..

Ползком, как и положено мудрым краснокожим, Санька и Кимка одолели барханы, намытые землечерпалкой. Там, где нынче стояли трехэтажные дома, два года назад было болото, заросшее камышом и чаканом. Строители, прежде чем приступить к закладке фундамента, залили малярийную низину пульпой — жидким грунтом, который «грязнухи» черпали железными ковшами со дна реки.

Поднявшись на вал, отделявший завоеванное цивилизацией пространство от камышовых джунглей, краснокожие издали воинственный клич «иа-иа», что означало: Соколиный Глаз и Меткая Рука готовы сразиться с любым врагом и победить его!

Непролазные камышовые джунгли о чем-то таинственно перешептывались. Мальчики спустились к реке и прошли вниз по течению Воложки с полкилометра.

Армада старых морских посудин, доживающих свой век на корабельном кладбище, пряталась за ветловым перелеском. Шесть боевых единиц готовы были по первой команде Кимки и его друга сняться с якоря и отправиться в дальнее плавание навстречу океанским бурям и геройским подвигам. На флагмане этой грозной флотилии, «Аладине», и находился штаб краснокожих. Сюда-то и пробирались наши храбрецы.

Соколиный Глаз двигался по едва заметной тропинке первым. Выгоревшая тельняшка и солдатские галифе, засученные до колен, державшиеся на одной помочи, придавали ему вид довольно грозный. Так, во всяком случае, казалось Саньке, одетому в темно-синий, почти новый вельветовый костюмчик. Уравнивало их то, что оба были босиком и без фуражек. Но если Кимка не носил башмаков и кепки летом из чисто экономических соображений, то Санька — из принципа.

Страшно пробираться по камышовым дебрям, даже если солнце светит в миллион звездных сил, как утверждает Соколиный Глаз. На тропе все равно сумерки. Солнечные лучи не в силах пробиться сквозь плотную завесу стрельчатых камышовых листьев, переплетенных дикими вьюнами.

Тигры и крокодилы в этих краях не водятся, во всяком случае, ни одного храбреца они еще не загрызли, но, по твердому убеждению мальчишек, в один прекрасный день коварные хищники себя еще покажут.

На кладбище старых кораблей покоятся три изъеденные ржавчиной нефтеналивные баржонки, баркас «Самара», допотопный колесный буксир «Марат» (бывшая «Императрица Мария») и некогда гордость каспийцев — трехвинтовый богатырь «Аладин». Главные двигатели и котлы с кораблей сняты, все, что было ценного, из кают забрано, остальное брошено на произвол судьбы, отдано на растерзание дождям и ветру.

А вот и «Аладин». От своих братьев он и впрямь отличается красотой линий и величиной. Глядя на этот буксир, не скажешь, что он свое уже отходил. Мостик, мачта и рубка по-прежнему смотрят на мир зорко и вызывающе. Кажется, что стоит капитану подойти к телеграфу и отдать привычное приказание «Полный вперед!», как закрутятся громадные винты, литой форштевень подомнет море качающегося тростника и загудит флотский ветеран на просторах великой русской реки.

Но нет, не поднимется больше на палубу седоусый капитан, не отдаст нужного приказания команде. Навеки убраны сходни и штормтрапы, не вспыхнет на гафеле алый вымпел.

Кимка и Санька окинули влюбленным взглядом высокие стальные борта, лишь кое-где тронутые ржавчиной и не спеша направились к форштевню — носу корабля. Уцепившись за толстенную якорную цепь, свисающую связкой бубликов, стали взбираться на палубу. Кимка поднимался молча, в зубах он держал завязанную узелком курточку с добычей, зато Санька распевал во все горло «Гимн краснокожих» собственного сочинения.

Ступив на палубу корабля, Кимка вытряхнул из курточки куриного падишаха, насаженного на стрелу, и, потрясая им над головой, завопил:

— Трепещите, презренные враги! Теперь наши стрелы будут прокалывать вас насквозь, как цыпленков.

Ему откликнулось эхо:

— …Ите! …энные! …ывать! …онков!..

Зашвырнув трофей в носовой люк, где Кимка и его друзья хранили свое оружие и запасы провианта, мальчишки по крутому железному трапу поднялись на капитанский мостик. Деревянная палуба мостика хотя и потеряла былой блеск и кое-где рассохлась, но выглядела еще вполне прилично. Посредине мостика возвышалась мачта со стеньгой, горделиво откинутом назад. Особенно роскошно выглядела рубка, чудом сохранившая в окнах и двери все стекла. Санька юркнул в нос и принялся крутить колесо штурвала. Кимка тоже был не прочь покатать обитое медяшкой дубовое колесо с точеными рукоятками, но подавил в себе это желание. Заложив руки за спину, он стал важно расхаживать по мостику и сыпать приказания, подражая бывалым морякам:

— Рулевой, право руля!

— Есть право руля! — молодцевато отвечал Санька.

— Еще правей!

— Есть еще правей!

— Право на борт, раззява! Куда прешь? Хочешь в танкер врезаться?!

— Ну и врежемся! — вдруг взбунтовался рулевой.— Только это не танкер, а вражеская подводная лодка.

— Нет танкер!

— Лодка!

— Ты что?!

— А ты чего?!

— Стыкнемся?

— Испугал! Да я такой приемчик знаю! — Санька, оставив в покое штурвал, упер руки в бока.— Мне папа показал!

В том, что Санькин отец-чекист знает различные приемчики, Кимка не сомневался. Вот почему он заволновался и сразу же пошел на мировую.

— Сань, а Сань, не будем стыкаться! — зачастил он. Когда Соколиный Глаз волновался, он палил, как из пулемета, проглатывая кончики слов. В такой момент понять его было довольно трудно: — Мы-ы ж друзь… покаж… св… лк… отдам! — набрал он третью скорость. Выпущенная обойма после расшифровки выглядела так: «Мы же друзья. Покажи, свои лук отдам!»

— Уговор! — согласился Санька.

— Казенная печать! — подтвердил Соколиный Глаз.

— Вот, смотри! — И Санька, слегка подтолкнув приятеля в левое плечо, левой ногой дал ему подножку. Соколиный Глаз в мгновение ока оказался распластанным на палубе.

— Давай еще! — рассердился он. И опять лег врастяжку. Снова поднялся и снова был сбит с ног. После третьего поражения он изрек: — Ничего себе приемчик, стоящий!

— А лук?

— Твой лук. Мое слово — олово!

— Полезай на рубку! — предложил Санька. Вскарабкались на рубку. С пятачка, огороженного стальными леерами, был виден чуть не весь Заячий остров. Справа возвышались их родные дома, за которыми просматривалась неширокая улочка старого рабочего городка и длинное приземистое здание деревообделочного цеха. Прямо по носу, за горбами барханов и за блином огромного пустыря, заросшего чертополохом, виднелись крыши, утопающие в зелени фруктовых садов.

Слева по носу, чуть впереди, сверкала новыми стенами общественная баня, за которой просматривалась полузатопленная деревянная баржонка, переоборудованная заводскими спортсменами под купальню. С двух сторон остров опоясывали залитые закатными лучами солнца опаловые ленты Волги и Воложки. Позади и с боков корабля темнели заросли камыша и чакана, над которыми вздымали свои круглые лохматые головы древние ветлы, похожие на помазки для бритья, и великаны-осокори.

— Красиво-то как! — не удержался Санька.

Кимка не откликнулся. Его мысли были отсюда далеко — на фронтах гражданской войны. Он летел на лихом коне впереди конной армии. Трубили трубы, свистели пули.

— Наблюдательный пункт отличный!.. Сань, как ты думаешь,— спросил Кимка,— если будет война, ведь будут и новые Чапаевы? — И Соколиный Глаз расправил плечи, словно готовя их для чапаевской бурки.

— Факт, будут! — Санька критически оглядел хотя и крепкую, но не очень складную фигуру дружка.— Наверное, будут! — поправился он после осмотра.

Не по годам рослый большеголовый Кимка и сам понимал, что он в своем наряде мало походит на прославленного революционного полководца, но не отчаивался: если его вооружить настоящей шашкой и пистолетом, а на плечи набросить бурку, то… сразу другой коленкор выйдет! А из Саньки Чапаева не получится — больно хрупок.

Соколиный Глаз презрительно сплюнул, но вспомнив, как Санька недавно сшиб его с ног три раза подряд, миролюбиво заключил:

— А ты, Меткая Рука, парень ничего, боевой!

Санька, перехватив оценивающий взгляд товарища, гордо вздернул нос, пытаясь скосить глаза так, чтобы разглядеть свой «греческий профиль». Но из этого ничего не вышло, и Меткая Рука огорчился, жалея, что у него нет зеркальца. Надо сказать, что Санька о своей внешности был весьма высокого мнения, особенно после того, как учительница литературы сказала однажды на уроке во всеуслышание, что у Александра Подзорова в лице что-то от древних греков.

— Красиво! — еще раз повторил Санька.

— Ага,— согласился Кимка.— Океан спокоен, горизонт чист!

— Какой океан?

Кимка не счел нужным отвечать на столь очевидную глупость. Он просто, пожав плечами, отдал новую команду:

— Боцман, свистать всех наверх!

Поняв, что капитан принял решение снова продолжить плавание, Санька бодро откликнулся:

— Есть свистать всех наверх! — И, вынув из кармана брюк милицейский свисток, рассыпал оглушительную трель, на которую неожиданно откликнулся чей-то незнакомый задиристый голос:

— Эй вы, пираты Карибского моря, кто вам дал право хозяйничать на моем корабле?

Кимка и Санька струхнули. Они подумали, что в пароходстве решили-таки проблему со сторожем. И вот новый хозяин кораблей пришел, чтобы изгнать их. Но разглядев, что грозный голос принадлежит такому же, как они, подростку, воспрянули духом.

— Соколиный Глаз и Меткая Рука,— гордо ответил Кимка,— не нуждаются ни в чьем разрешении! Берегись, презренный бледнолицый, мы на своем корабле, и сейчас мы это тебе докажем!

Вынув из тайника два деревянных меча и «поджигное» ружье, краснокожие храбро двинулись на дерзкого незнакомца, поджидавшего их на главной палубе.

— Проси пощады,— крикнул Соколиный Глаз,— иначе лишишься скальпа!

— Мститель Черного моря не боится угроз,— рассмеялся незнакомец, выхватывая из-за пояса тяжелый широкий меч, напоминающий по габаритам скорее палицу.

Первым свое оружие с оружием незнакомца скрестил Санька.

— Я ударю с тыла,— шепнул Соколиный Глаз,— отвлеки его…

— Ладно,— пообещал Меткая Рука. Но тут же ему пришлось сдать свои позиции, так как его легкий меч, соприкоснувшись с дубинкой Мстителя Черного моря, разлетелся вдребезги. Пришлось вступить в бой Соколиному Глазу. И хотя его меч был обит двумя полосками жести, но и он против палицы незнакомца не выстоял. Краснокожие оказались обезоруженными.

«Что делать? — лихорадочно думал Санька.— Сейчас все будет кончено! Плен и позор! Где запасное оружие? Где? Стоп! А это что? — Он торопливо сорвал с плеча «поджигное» ружье, заглянул в дуло: — Ура! Заряжено!»

Соколиному Глазу приходилось туго. Осколок меча, которым он продолжал яростно размахивать, оружием можно было считать лишь символически. Мститель Черного моря понимал это и потому не спешил нанести последний, решающий удар. Покручивая над головой свою мечеобразную палицу, он надвигался на перетрусившего Соколиного Глаза медленно и неотвратимо, как порка, которую Кимке предстояло нынче получить от отчима за располосованную надвое штанину.

— Берегись! — гаркнул Меткая Рука, зажмуриваясь и отворачиваясь.

Мститель Черного моря, увидев нацеленный в живот ствол, бросился бежать. Ружье бабахнуло…

Все трое рухнули на палубу.

Первым признаки жизни подал «убиенный». Он пошевелил пальцами сначала правой ноги, потом — левой. Убедившись, что ноги действуют, проделал те же вариации с руками и уже потом издал жалобный стон, на который Кимка с Санькой не замедлили откликнуться.

— Эй, Мститель! Ты жив?

— Жив. Только я, наверное, смертельно ранен.

— Если бы смертельно, тогда бы не разговаривал,— рассудил Кимка, опасливо отрывая голову от палубы.— Вставай!

— А ты молодец! Отчаянный парень! — кивнул недавний враг на Саньку,— Впрочем, вы оба — молотки! Давайте дружить.

— Давай!

— Меня зовут Сенькой… Гамбургом…

— А меня — Кимкой.

— А я — Санька…

— Вот и добро, как говорят на флоте! — Гамбург приосанился.— Будем играть в моряков!

— И в индейцев! — добавил Кимка.

— У нас здесь такой штаб! — Санька заглянул новому другу в серые лукавые глаза.— Мы тебе его покажем.

— Это в форпике? — рассмеялся Сенька.— Так я там уже сто раз бывал! Помните, у вас как-то фонарик пропал, потом снова нашелся?

— Так это?..

— Я! — подтвердил Гамбург.— Ради шутки!

— А почему же насовсем не взял? — поинтересовался Кимка.

— Это для чего же? Я здесь сам играл, когда вас не было… И потом… на что мне ваше барахло! Я золота не брал, когда со Степкой Могилой!.. Впрочем, вам, птенчики, об этом знать не треба… Да и мне вспоминать не след! Давайте лучше играть в капитанов дальнего плавания! Поплывем в Гамбург, например…

— Почему в Гамбург? — запротестовал Санька.— Лучше в Гонолулу или на какие-нибудь острова!

— Не знаю почему, но хочется именно в Гамбург, а не в какую-то Гонолулу. Меня из-за этого детдомовцы Гамбургом и окрестили, а так я Васяткин… Семен Иванович Васяткин…

— И у тебя ни отца, ни матери?! — растерянно спросил Санька.

— Никого.

— А у меня — мать! — гордо сказал Кимка.

— И отчим,— добавил Санька.

— Что отчим! Отчим, он живет с нами недавно… Всего два года… И потом, какой это отчим — одноглазый…

— Однако пора плыть в Гамбург!

— Чур, я первый капитан! — крикнул Сенька.

— Чур, я второй! — крикнул Кимка.

— Чур, я третий! — возвестил Санька.

— Боцман, свистать всех наверх! — раздалась команда капитана Гамбурга.

— Есть свистать всех наверх! — откликнулся Кимка.

— Есть наверх! — подхватил Санька.

И приятели принялись орудовать у разоренных компасных тумб, у брашпиля и штурвала.

Походив поочередно в капитанах, избороздив все моря и океаны, ребята повернули свои мысли на более земные дела. Кимка стал чинить располосованную штанину (благо нитки и иголка всегда были при нем). Санька решил оперить стрелы, а Сенька, как человек наиболее практичный, взялся готовить ужин. Весело насвистывая, он принялся ощипывать петуха.

Вскоре на камбузе пылал огонь, и в старой луженой кастрюле весело побулькивала вода.

Солнце давно уже закатилось за гряду глиняных бугров, напоминающих шапки воинственных кочевников, некогда населявших астраханские степи. Серая вязкая тьма постепенно поднималась по стеблям камышей и по стволам ветел вверх, к их лохматым верхушкам. Вот она подобралась к главной палубе, захлестнула ее. По стенам палубных надстроек подобралась к мостику, затопила и его, потом, цепляясь тысячью невидимых ног и рук за мачту и ванты, стала подползать к звездам.

Кимка засветил «летучую мышь» — старенький, доживающий свой век фонарь, стеклянный колпак которого был с одной стороны заклеен листом лощеной бумаги. Звенели комары, трещали лягушки, зловеще шептались тростники. Где-то по соседству ухнул филин. Санька вздрогнул.

— А вдруг тигры? — шепнул он.

— Ну и что! — вызывающе усмехнулся Кимка.— У нас оружие! — и он кивнул головой на «поджигное» ружье, но почему-то отодвинулся подальше от него.

— Выдумали тоже, тигры! Откуда они возьмутся? — Сенька помешал деревянной ложкой в кастрюле. Аромат вареной курятины ударил в ноздри.— Вот если бы поблизости объявился вдруг Степка Могила, тогда бы я за вашу жизнь не дал ломаного пятака!

— А шо це за зверь? — поинтересовался Соколиный Глаз.— Двуногая крокодила?

— Крокодила, которая уже пять человек уходила! — приглушенным голосом, в котором слышался неподдельный ужас, сообщил Сенька.

— А ты что, знаешь его? — сочувственно спросил Санька.

— Знаю,— вздохнул Мститель.— Год колобродил под его началом… Домушничали…— Видя, что его не понимают, пояснил: — Квартиры обворовывали. Я в форточки лазал, окна Степке и его корешкам открывал. Но вы не подумайте, сам я чужой задрипанной гребенки не взял!

Кимка и Санька сидели разинув рты, не зная, как ответить новому приятелю на его откровение. Они одновременно и гордились им, восхищались его бесстрашием, и в то же время побаивались, как побаиваются заразного больного. Сенька понимал ребят. Больше того, он чувствовал, что они правы даже в своей брезгливости, и потому смотрел на парнишек чуточку просительно. Наконец Соколиный Глаз, отмахнувшись от того, что его устрашало, сказал твердо:

— Ты не думай, мы тебе верим.

— Правда? — обрадовался Сенька.

— Точно,— подтвердил Меткая Рука.— Сень, а как ты от того бандюги отделался? Ведь говорят, что воры мстят тем, кто от них уходит.

— Бывает,— согласился Гамбург.— Только я плевать хотел на все их угрозы! А от Могилы я отчалил сразу же. В свой детдом подался, в Горький, значит. Меня сначала принимать не хотели. Заведующий кричал, что, мол, я ему всех ребят испорчу. Тетя Зара отстояла. Оставили меня в детдоме, но с оговоркой: чуть что — в колонию. На том и порешили. Слово я свое сдержал, тетю Зару не подвел. Через год нас, семиклассников, стали распределять по заводам учениками слесарей и токарей. Я попросил направить меня куда-нибудь подальше. Меня и двинули в Астрахань… К вам, на «Октябрь»…

— Ты работаешь? — Кимка недоверчиво посмотрел на худенькие плечи Гамбурга.

— Учеником слесаря, в инструментальном…

— А сколько же тебе лет? — в глазах Саньки светилось тоже недоверие.

— Пятнадцать…— буркнул Сенька,— осенью будет.

— И приняли?

— А мне в документах на год прибавили… И потом… заводы нас взяли вроде бы на воспитание…

— Здорово! — позавидовал Кимка.— Вот бы мне! Надоело зубрить глаголы.

— Дура! Да если б у меня была семья, да я бы…— Сенька весь подобрался, как пружина,— да я бы стал круглым отличником!

Кимка, подойдя к Сеньке вплотную, примерился:

— Сань, кто выше?

Санька прикинул: и хотя плечи у Кимки и у Сеньки были на одном уровне, голова Соколиного Глаза заметно возвышалась над головой Мстителя. И потому Меткая Рука решительно заявил, что Сенька ниже.

— А ты говоришь, четырнадцать! — ухмыльнулся Кимка.— Мне тринадцать, и то я больше тебя!

— Ну и что,— стоял на своем Сенька,— рост ничего не значит. Меня в детстве досыта не кормили, может, я потому и не подрос. Но я еще вытянусь, вот увидите, вытянусь! — горячо заверял он.— Но… давайте ужинать, курица уже готова.

— Это петух, а не курица,— поправил Санька.

— А на вкус не все ли равно? Попробуй! — И Сенька протянул Меткой Руке мясистую ножку.— Ну как?

— Вкусно!

— А это тебе,— Гамбург протянул Кимке вторую ножку.

— А ты?

— А мне крылышко и шейку.

— Тогда — порядок! Работай! — рассмеялся Соколиный Глаз, вонзая широкие крепкие зубы в ароматное мясо.

На камбузе тихо, лишь равномерно потрескивает фитилек фонаря да хрустят перемалываемые острыми зубами кости. Вдруг Сенька вздрогнул.

— Цц!..— цыкнул он на чавкающих товарищей.— Кто-то идет!

Санька и Кимка чуть не подавились.

— Туши огонь! — скомандовал Гамбург.

Санька, приподняв стеклянный колпак фонаря, что есть силы дунул на зачадивший язычок пламени. Мальчишек захлестнула темнота. А шаги все приближались.

— Айда к борту,— шепнул Сенька и первым выполз из камбуза. Кимка и Санька последовали за ним.

— А может, это кабаны? — высказал предположение Кимка, когда вся троица залегла у фальшборта. Но громкое проклятие, произнесенное грубым голосом, рассеяло все сомнения.

— Что, Яня, вам этот бульвар не по вкусу? — спросил кто-то хриплым, пропитым басом.— Темновато? Ничего, скоро мы такой фейерверк устроим, на сто верст вокруг светло станет!..

— Могила! — охнул Гамбург.

— Какая могила? — не понял Санька.

— Степка, мокрушник!

Теперь от страха тряслись втроем. Если вдруг бандит вздумает заночевать на «Аладине», то они пропали! Мальчишки трусили отчаянно, но продолжали ловить отрывки разговора Степки и его напарника. Многое ускользало, но и то, что улавливалось, было неправдоподобно ужасным: готовилось убийство человека. Убийство не понарошку, не в придуманной игре, когда «убитый» может спорить с врагами, что он живой, а по правде. Это поднимало в чистых мальчишечьих сердцах бунт, подавляло страх, будило в них солдатскую отвагу и находчивость.

Накрепко запомнились мальчишкам имена комсомолки Ленки и, как было ясно из разговора, «самого» — Чемодана Чемодановича!

А Яня со Степкой тем временем стали прощаться.

— Топай, Бесенок,— басил Стенка.— Если понадоблюсь до срока, заглянешь в мое логово.

— На «Императрицу Марию»?

— Угу.

Ребята облегченно вздохнули: значит, Степка на «Аладина» не сунется, ночевать будет на «Марате».

Захрустел на берегу чакан под тяжелыми шагами, и все стихло.

Сойдя с палубы, ребята завели разговор о тайне, так неожиданно им открывшейся. «Что делать?»

— Мне надо отсюда сматываться, и чем скорее, тем лучше,— грустно промолвил Сенька,— Со Степкой шутки плохи. Отыщет — прикончит. Для него человека прихлопнуть, что комара… А что, если нам вместе махнуть в Одессу? Устроимся на какой-нибудь сухогрузный корабль хоть юнгами — и в Гамбург! Там рабочий класс будь здоров! Поднимем его на фашистов, а потом индейцев вызволять!

— Дело баишь,— согласился Кимка, любивший вставлять в свою речь всяческие редкие словечки.— Я думаю, мы так и сделаем. Точно, Сань?

Санька молчал. Попробуй удери — мать с ума сойдет от горя, да и отец тоже…

Кимка, угадав, что творится в неустойчивой душе Меткой Руки, самолично решил судьбу друга:

— Он согласен!

Сенька вопросительно посмотрел на Саньку. Не согласиться, думал тот, сочтут трусом и предателем. А в трусах он щеголять не собирается. Согласиться же — значило огорчить родителей. Как тут быть?

— Ну,— торопил Сенька,— будем считать, что согласен?

— Считайте,— вздохнул Санька,— только как же быть с Ленкой? Ведь они убьют ее, если мы не помешаем.

— Законно,— подхватил Кимка,— мы их выследим и…

— Выследить-то… выследим,— нахмурился Сенька,— а что дальше? А дальше будет вот что: четыре гроба!

— Тогда… тогда обо всем, что мы знаем, надо сообщить в НКВД, Санькиному отцу, а уж он-то сумеет защитить Ленку, да и врагов всех выведет на чистую воду.— И Кимка победоносно посмотрел на приятелей.

— Лучше напишем письмо дяде Сереже Бородину, папиному помощнику,— поправил Санька.

— Почему письмо? — возмутился Кимка.— Сами выложим: так, мол, и так…

— И тогда прощай, Одесса! — Сенька сердито поджал красивые девичьи губы.— За нами установят наблюдение, чтобы мы какой-нибудь фортель не выкинули… Санька дело предлагает. Изложим все в письме и подпишемся: Трое неустрашимых. Или — СКС, что означает — Санька, Кимка, Сенька.

На том и порешили.

— Значит, собираемся завтра в полдень на «Аладине»,— еще раз напомнил Сенька, когда мальчики добрались до дома и стали прощаться.— Захватите с собой наличные капиталы и провизию дня на три. Об оружии я уж не говорю, нож должен быть у каждого. Итак, до завтра!

Гамбург неуверенно огляделся, словно бы не зная, куда направить свои стопы, потом, махнув рукой, двинулся по направлению к купальне.

— Стоп! — остановил его Кимка.— Ты разве живешь не в общежитии?

— В общежитии.

— Так оно в другой стороне.

— Ну и што. Мне туда не с руки. Могила наверняка пронюхал, где я живу. А на тот свет торопиться смысла нет!

— Так айда ко мне! — обрадовался Кимка.— Матка на вахте, до утра не вернется. Отчима третий день с собаками не сыщешь — загулял. Сами хозяева: захотим — маткину кровать разберем, на перине дрыхнуть будем, захотим — на балконе расстелим.

— А где ты живешь?

— Да вот же в этом доме,— Кимка указал пальцем на ближайший трехэтажный дом.— На самой верхотуре. Вон тот балкон видишь? Наш!

— Коли так — заметано! — согласился Сенька.— Будем спать на балконе. Люблю под открытым небом! Двинулись?

— Потопали! — согласился Санька, с трудом скрывая зависть. Ему хотелось, чтобы Сенька пошел ночевать к ним, но он знал, что его родительница в восторг от этого не придет. А потому печально сказал:

— Я тоже в этом доме живу, только в другом подъезде и не на третьем, а на первом этаже.

— Плохо,— посочувствовал Сенька.

— Зато они целиком квартиру занимают,— иступился за друга Кимка,— из двух комнат… У Саньки отец на нашем заводе большой начальник.

— Это хорошо,— согласился Гамбург,— только ты, Санька, смотри, о наших планах не проболтайся!

— Могила! — поклялся Санька.

— Где Могила? — испугался Мститель Черного моря. Но, сообразив, что это всего лишь клятва, страшно сконфузился. Мальчишки рассмеялись.

— Если бы вы знали Степку с мое, вы бы не так еще струсили,— уверил их Сенька.— Однако спать пора! 

Подзоровы в доме № 21 в первом подъезде занимали угловую квартиру. Она состояла из двух небольших комнаток и довольно просторной кухни, которую хозяева в будни использовали как столовую. Квартира была солнечной и веселой и по тем временам считалась шикарной. Три окна ее глядели на восток, два – на север, одно – на запад.

Спаленка, отданная Саньке в личное владение, глазела одним окном на север, другим на запад. На западе безумолчно плескалась озорная Воложка, гудели баркасы и тарахтели моторки, на севере пенились сады «частного сектора» и могуче гремел судоремонтный завод «Октябрь» — краса и гордость Заячьего острова.

Санька часами мог торчать у окна, жадно впитывая в себя запахи и шорохи реки или любуясь могучими корпусами заводских цехов.         

Удивительно напряженной жизнью жила Воложка и зимой и летом! Зимой ее извилистые берега давали приют караванам пароходов и барж, поставленным на мелкий ремонт. В излучине, возле купальни, новостройские мальчишки устраивали каток и с зари до зари сражались в хоккей. Летом по речке вверх и вниз сновали хлопотливые моторки и парусные лодки. В купальне плескались новостройские сорванцы всех возрастов и калибров.

…Санька с опаской посмотрел на окна — света не было, значит, мать уже спала, значит, быть грому и молнии. Отец раньше часа ночи домой не возвращается: уж такая у него беспокойная профессия: бороться с врагами советской власти. Особенно беспокойно стало после того, как власть в Германии захватили фашисты. А эти бандиты на все способны.

И если уж быть откровенным до конца, то Санька с Кимкой решили податься в прерии затем, чтобы сделаться вождями индейских племен и взбунтовать против фашистов весь мир. Мальчишек разве кто послушает? Никто. А вот вождей все народы поддержат.

Однако до встречи с индейцами далековато, а наказание за ночную прогулку — вот оно, и Меткая Рука зябко передернул плечами. Сейчас он был обыкновенным нашкодившим мальчишкой, старающимся увильнуть от неминуемого наказания хоть на минуту.

Санька прошел под окнами раз и два, осторожно кашлянул. В квартире никакого движения — спят. Тогда Меткая Рука достал из-под крыльца прутик, специально спрятанный для таких случаев, и осторожно постучал им в окно.

— Кто? — Голос у Марии Петровны сердитый и встревоженный.

— Я, мам,— ответил Санька бодренько.

— Сань?

— Ага.

Щелкнул выключатель, из окна хлынул ноток света. Сердце у паренька снова сжалось: сейчас мать подойдет к часам и…

— Без пяти двенадцать! — ужаснулась Мария Петровна.— Где это тебя носило? Бегом, паршивец, домой!

«Хорошо Кимке,— вздохнул Санька,— никто его не ругает. И что я за разнесчастный человек — шага шагнуть не смей! Нет, к индейцам, и не откладывая!»

— Чего застрял? — Мария Петровна подошла к окну, задернутому марлевой сеткой от комаров.

— Тише, мам, соседи услышат.

— Я тебе дам «тише»! — возмутилась Санькина родительница, но голос пригасила.— В собственной квартире шепотом разговаривать приходится!

«Слава богу, кажется, пронесло! — обрадовался Санька.— Теперь на другое переключится…»

Скрипнула обитая коричневым дерматином дверь, и Меткая Рука юркнул в кровать.

— А ноги?

— Что ноги? — невинно спросил сын.

— На чистейшую простыню с грязными ногами! И когда я только приучу вас к порядку!

Пришлось идти мыть ноги. Ну как тут не поворчать? И Санька дал выход своему негодованию:

— Вчера вечером мыл, даже с мочалкой! И опять двадцать пять!

— Мой, не переломишься! — рассмеялась Мария Петровна.— Где был-то?

— Да тут, на терраске. Сказки рассказывали… про Василису Премудрую и про Конька-Горбунка…

Уж что-что, а слабости своих родителей Санька знал назубок. И пользовался этим умело. Вот и сейчас о сказочках он сочинил для того, чтобы растопить в сердце матери остатки гнева. Мария Петровна — учительница русского языка и литературы — больше всего на свете любила устное народное творчество, или фольклор, как она его называла. В юности в специальном журнале была даже опубликована ее работа — «Героика рыбацких сказок», основанная на местных материалах. Мария Петровна этим несказанно гордилась. Она почему-то считала, что сын ее станет собирателем русских народных сказок и прославится на этом благородном поприще.

Иные планы были у отца. Тот видел в Саньке будущего командира Красной Армии и потому старался всячески закалять его.

Хитрющий Санька не противоречил ни отцу, ни матери. Больше того, в выгодный для себя момент он вдруг объявлял, что начинает всерьез заниматься фольклором или срочно записывается в спортивную секцию по стрельбе. Услышав о Коньке-Горбунке, Мария Петровна оттаяла.

— Кто же у вас главный рассказчик?

— Соколиный Глаз. То есть Кимка Урляев,— не задумываясь, отчеканил Санька.

— Не может быть! — Продолговатые глаза Марии Петровны стали круглыми от удивления,— Неужели этот сорванец способен на столь благородные порывы? Но… отрадно. Бывают, видно, в жизни чудеса, и Кимка — одно из них.— Поклонница фольклора настолько расчувствовалась, что позабыла даже пожелать сыну спокойной ночи. Но воспитанный мальчик сделал это сам.

— Спи! — голос у Марии Петровны дрогнул.

— Сплю! — пообещал Санька, натягивая на голову одеяло. Но одно дело пообещать, другое — выполнить. Сколько Меткая Рука ни внушал себе: «Спать! Спать! Думать только о сне!» — ничего не получалось. Только на прошлой неделе усыплял всех желающих на сеансе одновременного гипноза заезжий факир. Санька сам тогда чуть было не заснул прямо на глазах переполненного клубного зала. А сейчас… Сон бежит от него прочь. Все его мысли крутятся возле Степки Могилы, которому «человека прихлопнуть легче, чем комара раздавить». А вдруг он их выследил? Кимке и Сеньке что — на третий этаж Степка не заберется. А к Саньке на первый — запросто. Полоснет бритвой по марле и — тут как тут! А отца все нет…

Меткая Рука высунул из-под одеяла нос и вполглаза поглядел на окно — лезет! Так и есть — лезет!!! Мамочка родная, что делать? Завопить? Весь дом всполошишь, конфуза потом не оберешься, если тревога окажется ложной. Да и голос пропал… Тоненько зазвенели пружины матраца. Пальцы правой руки нащупали деревянную ручку, выгнутую лебединой шеей.

«Топорик!» — обрадовался Санька.

Отбросив одеяло, он полез под кровать. Глаза он зажмурил и потому сразу же стукнулся лбом о чугунную ножку кровати.

Теперь он вооружен, теперь он готов сразиться не только со Степкой Могилой и с его дружком Яшкой, но и с самим Чемоданом Чемодановичем!

Санька вылез из-под кровати, подошел к окну. Марля цела. Под окном — никого. Из-за облака выглянула луна. Санька погрозил ей топориком. Остро отточенное лезвие засияло, как буденовский клинок, тот самый, что хранится у отца в сундуке вместе с бумагой, в которой написано: «За храбрость».

На душе стало спокойно. Сразу потянуло ко сну. Сунув топорик под подушку, Санька, победно улыбаясь, смежил глаза, и мягкий вихрь подхватил его и понес над радужными от цветов полями и лесами. Все выше и выше. Дома стали игрушечными. Речки не толще мизинца. А где же их остров? Вот он. Только это не остров, а настоящий кит. А на нем… Кто это стоит на нем, уродливый, с тумбами-ногами, с гофрированными, как шланги камерона, руками и… с чемоданом вместо головы? Огромная пасть раскрыта. А в ней зубы, торчащие, как шилья.

«Это и есть Чемодан Чемоданович! — догадывается Санька.— Что этот урод задумал?»

А Чемодан Чемоданович размахивает кривыми ручищами, щелкает зубами.

«Так ведь и слопать недолго! — ежится Санька. Но тут он вспоминает, что вооружен топориком.— Ага,— радуется Меткая Рука,— сейчас мы с тобой сразимся!..»

Но чудовище не принимает боя. Чемодан Чемоданович тает, уменьшается в размерах прямо на глазах. Вот он превращается в маленького паучка, и ветер уносит его в реку.

Вихрь поднимает Саньку над землей. Внизу огромный белый город. Море. Причалы. Неужели это Одесса?

Меткая Рука опускается на пирс, возле которого на швартовых покачивается чайный клипер. Высокие белые паруса похожи на крылья чаек. Сейчас прозвучит команда, и океанский красавец двинется в далекий путь, к берегам Америки, где Саньку ждут не дождутся благородные индейцы.

— Эй, капитал! — доносится с корабля.— Проснись!

«Кому это они?» — Санька оглядывается по сторонам.

— Он не желает командовать нашим красавцем! — кричит боцман.

«Да это же Яшка,— узнает Санька,— Степкин дружок. Как он сюда попал? Бесенок, ухмыляется».

— Мальчишка мал, рано ему командовать кораблем,— кричит Яшка,— у нас есть свой капитан, Степка Могила!

— Даешь Степку Могилу! — ревет команда.

— Не выбирайте его, это бандит!

— А мы выберем!

Степка, зловеще усмехаясь, спрыгивает с борта корабля и надвигается на Саньку.

— Ты мертвый! Мертвый! — шипит он, вонзая Саньке в грудь кривой турецкий нож.

— Все равно я живой! Живой!! — орет что есть силы Санька и открывает глаза. Возле кровати стоит улыбающийся отец.

— Ну и спишь ты, как мертвый,— говорит он,— насилу добудился. Что так? Или поздно лег?

— Не-ет,— краснеет Санька.— Пап,— переводит он разговор на безопасную для себя тему,— а шпионов ловить трудно?

— Нелегко,— усмехается старший Подзоров, прищуривая голубые с грустинкой глаза.

— Тоже скажешь, «нелегко», а сам вон какой сильный и приемы специальные знаешь,— возражает Санька.— От тебя ни один бандит не уйдет!

— Да, уж если дело дойдет до схватки, не оплошаю,— соглашается Григорий Григорьевич.— Да только враги в открытый бой стараются не вступать…

— Пап, а ты пятак пальцами согнуть можешь? Я в одной книге читал, так в ней герой не только пятак, железную кочергу в узел завязывал!

— С кочергой я, пожалуй, не справлюсь, а с пятаком попробовать можно…

Григорий Григорьевич выгреб из кармана горсть мелочи. Среди серебра и бронзы тускло поблескивал медный стершийся пятак. Поместив его между средним и указательным пальцами, Подзоров-старший стал давить на середину большим. Пятак медленно, словно бы нехотя, стал прогибаться, сильнее, сильнее…

— Идет! Идет! — заплясал Санька.— Вот так мы — молодцы! Вот так мы — богатыри!

Согнув пятак вдвое, Григорий Григорьевич протянул монету сыну:

— На, береги. Когда-нибудь расскажешь своим детям, какой у них был дед…

— Вот здорово-то! — ликовал Санька, подбрасывая монету.— А что, если мне попробовать?

— Попробуй,— поощрил отец,— только сначала сходи на кухню.

— Зачем?

— Каши поешь…

— Я с тобой, как мужчина с мужчиной, а ты со мной, как с дитенком,— обиделся Санька.— А мне уж двенадцать!

— Возраст у тебя, прямо скажем, преклонный! Торопись делать геройские дела, а то опоздаешь.

— Опять смеешься! — Санька надул губы.

— На холодец,— Григорий Григорьевич щелкнул сына пальцем по губе,— к завтраку в самый раз, с горчинкой! Ну, ладно, ладно, мир?

Но Санька не хотел мириться:

— А пистолет подержать дашь?

— Дам, если умоешься за десять секунд.

— Да я за три! Считай! — И Санька со всех ног бросился к умывальнику. 

Сенька и Кимка спали в эту ночь безмятежно, не то что Санька, хотя байковое одеяло, расстеленное ими прямо на ребристый настил балкона, и старая фуфайка в головах, казалось бы, райского отдыха не гарантировали. И тем не менее они блаженствовали. Зато пробуждение ребят было невеселым.

В пятом часу утра с первыми проблесками зари громыхнула входная дверь и хриплый командирский бас пророкотал:

— Татарский э-сс-кадрон, шашки наголо!..

Это вернулся из очередного «путешествия» Кимкин отчим. Он, растолкав мальчишек не очень ласковыми пинками, приказал им построиться сначала в одну шеренгу, потом в дне. Ребята выполнили команду, правда, без особой охоты. Командир поворчал для порядка, пригрозил нерадивых посадить на гауптвахту и продолжил учение. Усадив «кавалеристов» на стулья, стал обучать их рубке лозы.

Маленький, кривоногий, с черной повязкой на правом глазу, бывший буденовец выглядел довольно комично. Но Сенька с Кимкой не смеялись, они-то знали, сколько настоящих геройских подвигов за спиной у этого человека. Не зря же Семен Михайлович наградил своего комвзвода именным оружием. Сейчас оно находится в музее.

— Ему бы и орден дали,— Кимка с гордостью посмотрел на Сеньку,— если бы под Варшавой пулей глаз не выбило…

А лихой вояка входил в раж: команда следовала за командой, а их надо было выполнять. В конце концов ребятам это надоело, и они выскочили на лестницу, хохоча во все горло. А вслед им неслось:

— Зарублю, дезертиры! Эс-с-ска-дрон, шашки наголо!..

Усевшись верхом на перила, Сенька с Кимкой скатились на первый этаж.

В квартире № 21 приоткрылась входная дверь. В образовавшуюся щель выглянула заспанная физиономия пожарничихи.

— Опять ты! Я вот тебе, окаянный, надаю по шеям, чтобы не будил людей ни свет ни заря!..

Кимка показал ей язык и выскочил на улицу.

Улица встретила мальчишек солнечной тишиной. Все добрые люди досматривали сны, лишь в ближнем перелеске отчаянно пересвистывались птахи да расфранченные петухи хрипло голосили о том, что нынче суббота и те, кто не очень настроен попасть в праздничный суп, должны поскорее сносить ноги из курятника.

— Чей потух? — спросил Сенька.

— Мамо его знает.

— Мамо? Кто это?

— Не кто, а поговорка такая! А петух вроде пожарничихи. Не злая тетя Мотя, а горластая — страсть! И хозяин ее — человек подходящий. Усищи у него во! Длинные и тонкие. Шофером на пожарной машине работает. Взрослые зовут его почему-то Поддубным, а мальчишки — тараканом. За усы.

— И такому человеку ты хотел причинить зло! — покачал черноволосой головой Сенька, сгоняя с лица невольную ухмылку.

— Подумаешь, «зло»!.. Да у нее одних петухов пять штук, а кур так и не сосчитать!

— Тогда ты молоток!

— Может, тогда вон того нахала подстрелим? — загорелся Кимка.— Гляди, как возле пеструшки увивается!

— Не надо, шум будет, а нам это противопоказано! — Сенька с удовольствием выговорил новое словцо, услышанное недавно в больнице, куда Мститель заходил на профилактический медосмотр.

— Куда потопаем?

— На завод,— зевнул Сенька.— До обеда поработаем, потом… Прощай, завод! Одесса-мама, здравствуй!.. Ночку проваландаемся на «Аладине», а там — ду-ду! Заметано?

— Заметано!

Приятели двинулись через барханы, заросшие верблюжьей колючкой, по направлению к заводу.

Поравнялись с приземистым, похожим на букву «П» бараком.

Здесь жили «кумовья-пожарные». О них на заводе ходили легенды: любой из рядовых пожарных будто бы может проспать на одном боку, не переворачиваясь, до двух суток кряду.

Пожарники в столь ранний час, конечно, еще спали. Неподалеку от низенького, в три ступеньки, крыльца был врыт турник. Под ним лежала двухпудовая гиря.

Сенька по оттяжке добрался до перекладины и, зацепившись за нее правой ногой, дважды провернул «колесо». Кимка попробовал повторить этот фокус, но неудачно.

— Корма тяжела,— констатировал Сенька.

— Я больше балуюсь гирями,— Кимка схватился рукой за двухпудовик и, оттопырив нижнюю губу, дернул. Гиря слегка покачнулась, но с места не сдвинулась. А Соколиный Глаз, ойкнув, пояснил:

— Растяжение. А так я ее правой запросто…

…Вот и проходная. Но ребята на нее даже глазом не повели. Они еще не настолько пали в собственных глазах, чтобы, как все, ходить и выходить в ворота. У них существовали свои тайные лазейки.

Вот она. Отодвинули доску. В неширокую щель сначала протиснулся Соколиный Глаз, потом Мститель. Доске возвратили первоначальное положение. Никто этой проделки не заметил, а если бы и заметил, махнул бы рукой — все равно от этих проклятых мальчишек не отгородишься ни забором, ни колючей проволокой!

Возле механического цеха шумел листвой молодой зеленый садик. Тут были и белоствольные раскидистые тополя, и коричневые кружевные акации, и грациозные плакучие ивушки, и сладковато-приторный тутовник. Корневища деревьев утопали в роскошном клевере.

Мальчики, жмурясь от счастья, растянулись под топольком и мгновенно захрапели.

Заливистый гудок разбудил их ровно за десять минут до начала работы. Сладко потянувшись и протерев глаза рукавом, Сенька нехотя поплелся в цех, строго наказав Кимке:

— Побудь здесь, никуда ни шагу! К обеду вернусь.— И с гордостью закончил: — Гаечный ключ завершать буду. Работа ой-ой какая точная!

— Здорово! — позавидовал Кимка.— А пистолет ты выточить можешь?

— Могу. Только сталь особую надо и чертежи…— Сенька присел на корточки и начал на земле палочкой вычерчивать детали пистолета. Проплыла красивая белокурая девушка в красной косынке.

— Сенечка, поторапливайся! — бросила она.

— Видал? — подмигнул Мститель,— Это Лена. Работает вместе со мной. Красивая?

Кимка даже бровью не повел.

— Комсомолка. Член заводского комитета,— продолжал Сонька,— отчаянная!

Кимка сморщился, всем своим видом показывая, что «отчаянная» к девчонке относиться не может. Но вслух порочить не стал, даже поддакнул:

— Рахат-лукум! — И он закатил хитрющие глаза.

Сенька расхохотался и легонько ткнул приятеля кулаком в бок.

Снова запел гудок, и Сенька ушел в цех.

Из открытых окон полилась вдохновенная песня труда: зажужжали токарные станки, защелкали длинными ременными языками трансмиссии, зашуршали, тоненько позвякивая, металлические стружки…

— Хорошо жить на свете! — Кимка вдохнул полной грудью ароматный утренний воздух.— И надо же: в таком вот расчудесном мире обретаются всякие Степки Могилы и Чемодан Чемодановичи! — Вспомнился фильм «Болотные солдаты». Концлагерь. Арестованные германские коммунисты. Злобствующая охрана в черных мундирах. Сейчас эти палачи воюют в Испании с испанским народом. И до чего же обидно, что их с Санькой нет сейчас в Испании. Уж они бы там показали фашистскому отродью! Да, поздновато родились они на свет. Северный полюс и тот завоеван старшими. Ну где же тут проявишь свое геройство!

Кимка достал из бездонных карманов галифе газету с портретом Чкалова. Эту реликвию Соколиный Глаз выменял у соседского мальчишки на самопал и берег теперь особенно свято. Разгладив портрет ладошкой, полюбовался им. Прищурился. Отвел газетный лист на вытянутую руку, напряг воображение и… чудо! С газетной страницы на него глянули знакомые ребячьи рожицы.

— А что, мы смогли бы! — прошептал Кимка. Неожиданно припомнился разговор бандитов. «Ленка? Комсомолка? Постой, а не та ли эта девушка, что окликнула Сеньку! Комсомолка. Даже член заводской ячейки! Неужели это ей грозит смертельная опасность? Не может быть,— постарался он успокоить себя,— откуда бандюги могут знать эту девушку?»

Появился Сенька, с ним об руку шла давешняя белокурая красавица.

— Кимка, дуй сюда!

Соколиный Глаз сделал два неуверенных шага и застыл как столб — до того его поразила мягкая, лучистая красота девушки. У нее была ладная спортивная фигурка, лицо большеглазое, с тонким, слегка вздернутым носиком. Кимка невольно потрогал свою «кнопку» и вздохнул. Сейчас бы ему тоже хотелось быть ладным и красивым, как Санька Подзоров.

— Ты чего? — похожий на грачонка Сенька ехидно хихикнул.— Уж не влюбился ли? Точно! Лена, в тебя.

Девушка рассмеялась. Не только круглые щеки, но и длинная гусиная шея у Соколиного Глаза стали малиновыми.

— Да ты не стесняйся, чудачина,— ободрила девушка.— Давай знакомиться. У меня брательник в деревне вроде тебя.— И Лена ласково дернула Кимку за выгоревший соломенный вихор.— А завтра приходите с Сенечкой в гости, чай с медом пить будем. Мама прислала. Живу я в общежитии. Сенечка знает.— И, кивнув Кимке на прощание, заторопилась куда-то по своим делам.

— Страсть башковитая! — изрек Гамбург.— На рабфаке учится. Может, великой педагогиней будет.

— А что, и будет! — согласился Кимка.— Сень, ну ты иди, а то нагорит еще… А я подожду.

— Жди! — И Гамбург твердым шагом рабочего, знающего себе цену, направился в инструменталку.

В целом мире вряд ли сыщется место, равное по богатствам заводскому двору. Кимка огляделся. Всюду сверкали невероятные сокровища: обрезки трубок, винты и фланцы, гайки и обрывки цепей. Из этих штук можно смастерить любую машину — хоть самолет, хоть подводную лодку. И — жми на моря-океаны, открывай неоткрытые острова и материки, воюй до победного конца с несправедливостью.

Каждый мальчишка, окажись на месте Кимки, со всех ног кинулся бы к наваленным огромными кучами сокровищам и стал бы запихивать в карманы все без разбора. Урляев от соблазна удержался. Он чувствовал себя почти взрослым и вел себя по-взрослому. В данный момент он нуждался в холодном оружии, вот он и будет искать это оружие. Кимка приблизился к горе металлолома: уж здесь-то он непременно разживется мечом-кладенцом или еще чем-то.

Засосало под ложечкой. «Мы же не завтракала»,— вспомнил Кимка. Достал из кармана горбушку ржаного хлеба, густо посыпанную солью, разломил пополам. Большую половину спрятал в карман для Сеньки, меньшую взял себе. Расправившись с горбушкой, подошел к водопроводному крану, напился. Заглянул в бочонок с дождевой водой. Состроил рожицу своему отражению. Скуластое лицо с узкими плутоватыми глазами и с крупным квадратным лбом ему не понравилось.

«М-да,— вздохнул Кимка,— по красоте последнее место обеспечено! — И тут же успокоил себя: — А что красота? Она мальчишке — как рыбе зонтик. Голова бы работала». А на голову он не жалуется, котелок у него варит. Это признают не только Кимкины дружки, но и Подзоров-старший. А уж он-то в людях разбирается!

На душе просветлело. Кимка запел:

Под руку подвернулся стальной ломик, подобрал его: пригодится ковыряться на свалке. Прежде чем приступить к поискам меча-кладенца, скороговоркой выпалил заклинание: «Что упало — отыщись, что пропало — появись!»

Кимка в бабушкины сказки не верил и суеверным не был, но ритуалы всяческие соблюдал. Так, на всякий случай! А вдруг…

Кимка считал себя везучим и довольно обоснованно: на верхнем резце у него поблескивало небольшое перламутровое пятнышко — счастливая отметина. Мальчишки Кимке безумно завидовали, и другой на его месте непременно возгордился бы, а Урляев ничего, хоть и хвастался отметиной, но в меру.

Соколиный Глаз, три раза плюнув через левое плечо и три раза через правое плечо, приступил к поиску. Он догадывался, что в куче ржавого железа пулемета не отыщешь, а тем более пушку. И тем не менее, если бы вдруг его ломик ненароком зацепил двадцатидюймовую гаубицу, удивляться бы не стал.

Лихо орудуя ломиком, Урляев в один момент разделался со слежавшимся верхним слоем металлических стружек. И — о чудо! — рысьи глаза мальчишки обнаружили в ненужном хламе настоящий разводной ключ, который почему-то принято называть французским. Ощупал находку со всех сторон: ключ оказался исправным. Пригодится!

Принялся копаться в старье с еще большим энтузиазмом.

Раз! На свет божий появляется складной ножик с костяной ручкой, но без единого лезвия, зато с настоящей маленькой отверткой. Сунул находку в карман, стал рыться еще рьянее. Но удача, как видно, изменила ему: фланцы, болты, гайки…— тоже сокровища, да не те. Меч-кладенец — вот чего жаждала его душа.

«Может, это потому, что копаю без системы? — Кимка запустил пятерню в густющий чуб.— Думай, командир, думай! Ага! А что, если дело повести так: сначала копать с севера на юг, затем — с востока на запад? Годится? Годится!»

Пролито уже семь потов, а кладенца все нет. Железная гора разворошена чуть ли не до основания.

«Хватит решетом воду черпать»,— шепчет Кимке усталость,— приляг на траву, отдохни…»

«Как бы не так! — ершится Кимка.— Мы от своего не отступимся! — Урляев переводит дыхание.— А что, если задать себе урок? Скажем, сделаю тридцать гребков, потом отдохну… Годится!»

Когда урок выполнен, Кимка к тридцати прибавляет еще тридцать, потом еще, еще…

Наконец его упорство было вознаграждено: из-под затертого листа наждачной бумаги вывернулась затейливая рукоятка финского ножа. Кимка набросился на нее, как орлан на глупого севрюжонка.

«Вот оно — ГЛАВНОЕ!»

Урляев рванул рукоятку на себя, и на солнце засиял тремя остро отточенными гранями великолепный кинжал.

— Хо! Теперь я вооружен до зубов! Разводной ключ пригодится в пароходном хозяйстве.

Кладоискатель, спрятав сокровища на груди, заторопился к заветному тополю, под которым они с Сенькой недавно так сладко спали. Прилег на траву и стал рассматривать находку. Наборная пластмассовая ручка с двух концов опоясывалась медными кольцами. На них из-под налета окиси с трудом проступали какие-то рисунки. Кимка потер медяшку о суконную заплатку на левом колено и ахнул: на нижнем кольце были выгравированы шесть щук, заглатывающих друг друга с хвоста. На верхнем — три парящих орла, с крестами в лапах. Лезвия стилета рассекались узкими желобками. «Для стока крови»,— вздрогнул Кимка.

Да, кинжал делала чья-то опытная в преступлениях рука!

Кимка завернул находку в обрывок старой клеенки и заткнул ее за пояс. Ремень у Урляева шикарный — настоящий флотский, с медной литой бляхой, на которой выдавлены якорь, спасательный круг и пятиугольная звезда.

Пропел гудок. Из цехов заструились людские ручейки. Вот они, слившись в один поток, устремились к входным воротам. А Сеньки все не было.

«Заработался парень!» Кимка и сам был бы не против попотеть за слесарным верстаком, однако не сейчас.

Заводской двор опустел, а Гамбурга все не было. Кимка забеспокоился: «А вдруг его вообще уже нет в живых!» Степке Могиле человека убить — что комара прихлопнуть!.. «Да нет,— отметал он страшные мысли.— На завод Степка не рискнет заявиться, люди же кругом».

Прогромыхала порожняя вагонетка. Ухнул где-то паровой молот.

«Скорее бы!»

Кимка подкрался на цыпочках к окнам инструментального цеха и тут же отскочил. По ушам хлестнула чья-то злая ругань, после чего Сенька собственной персоной появился на подоконнике.

— Бежим! — крикнул он, соскакивая на траву.

Мальчики кинулись к знакомому лазу. Но Кимка успел-таки обернуться. Он увидел, как вслед за Сенькой на траву высигивает широкоплечий бритоголовый человек с острыми, как буравчики, глазами.

— Я те, паразит, покажу, как крутиться на складе! Опять чего-нибудь слямзил! — длинной очередью выстрелил бритоголовый.

— Не брал я ничего! — огрызнулся Сенька,— Лучше в своих карманах пошарь!

— Я те пошарю!.. Намедни тоже ничего не брал, а одной штуковины я до сих пор не нахожу! — Увесистая дубовая чурка просвистела над Сенькиной головой.

Мальчики наддали прыти. В один момент они достигли лаза. Оттянуть доску и нырнуть в щель тоже времени много не требовалось. Вдогон просвистел увесистый булыжник.

— Сурьезный мужчина! — поежился Кимка.

— Наш завскладом,— буркнул Сенька.— Софрон Пятка, жмот, каких свет не видывал. У-у, куркуль! — погрозил Гамбург воображаемому противнику кулаком.— Однако, Кимка, нам надо поторапливаться. Санька на «Аладине» небось нас уже ждет.

— Двигай, кочегарная сила! Полный вперед! — Кимка замахал руками, изображая пароходные колеса.

— Сначала в магазин завернем,— уточнил Сенька маршрут,— купим сахара, колбасы, хлеба…

— А деньги?

— Вот! — Сенька покрутил перед Кимкиным носом трешницей.

— Украл?! — охнул Кимка.— У гололобого?!

— Дура! Я золота не крал… а тут… тьфу! — Сенька сморщил утиный нос, будто готовился заплакать.— Скопил… а ты!..

Кимка сконфузился:

— Прости, Сень! Я не хотел обидеть…

— Ладно уж,— смягчился Сенька,— жмем на полный! Машины, вперед! 

Санька грустил: ему не хотелось удирать из дому. Великолепная Одесса и таинственная Америка не казались уже такими привлекательными, как представлялись еще вчера. Понимал, что родители будут волноваться, жалел их, ведь они так хорошо к нему относятся. Отец утром даже настоящий пистолет, браунинг, дал подержать, предварительно вынув из него патроны. А мать? О ней и говорить нечего. Приметив, что ее единственная отрада заскучал, засуетилась, захлопотала, пытаясь предугадать каждое желание сына. Так и ходит возле Саньки, так и воркует:

— Может, у тебя головонька болит? Нет? Покажи язычок. Так я и знала, белый!..

И Санька, готовый зареветь от жалости к себе, покорно пьет порошок и ложится в постель.

— Денька два-три полежишь, и все как рукой снимет — выносит окончательный приговор Мария Петровна.

Санька пытается опротестовать такое решение, уверяя родительницу, что он здоров, но это не помогло.

— Господи, да у него и нервы не в порядке! — всплеснула руками Мария Петровна.— Вот что улица делает! А кто виноват? Конечно же этот сорвиголова Кимка Урляев!.. Нет, голубчик, отныне на прогулки — только по расписанию! — Разгневанная Мария Петровна удалилась на кухню.

Поняв, что домашнего ареста не избежать, Санька пришел в ужас: если только он не улизнет из дому, друзья сочтут его дезертиром. Самым распоследним человеком на свете! Что же делать? «Шевели, храбрый разведчик, мозгами, шевели!»

Санька скосил глаза на часы. Ходики равнодушно тиктакали, подвигая стрелки к роковой цифре двенадцать. Ровно в полдень Меткая Рука поклялся быть на «Аладине»! На цыпочках Санька подкрался к двери, но Мария Петровна перехватила его и снова уложила в постель, предложив скушать — на выбор — пирожное наполеон или шоколадку с орехами.

— Не хочу! — буркнул Санька, лихорадочно отыскивай выход из создавшегося положения. Вдруг его осенило: — Мам,— позвал он слабым, умирающим голосом Марию Петровну,— колбаски хочу! Есть у нас колбаса?

— Есть, голубчик, сейчас, Санечка! — Мария Петровна принесла на тарелке с парусной яхтой (любимой Санькиной тарелке) тоненький ломтик французской булки и два кружочка колбасы.— Кушай, дорогой, кушай!

— «Кушай»! — скривился Санька.— Нужна она мне такая!

— Какая?

— Да такая, без жира!

— Но ведь ты с жиром не любишь!

— Кто это сказал, что не люблю? Это я без жира не люблю, а с жиром еще как ем!.. Вчера мне Кимка дал кусочек попробовать этой… как ее. Забыл. Но только очень вкусная!..

— Может быть, такая? — Мария Петровна показала краковскую, копченую.

— Не-ет! — запротестовал Санька.— Та была полукопченая, и сало не крупными дольками, а маленькими!.. Мам, сходи в магазин, купи такой колбасы!

— А будешь есть?

— Буду!

Мария Петровна обрадовалась: хоть что-то сынок захотел скушать! Схватив сумку, она помчалась в магазин.

— Не вставай только,— наказала она перед уходом.

— Ладно,— пообещал Санька,— не встану.

— А чтобы ты не удрал, я запру квартиру на ключ,— и, хитро улыбнувшись, Санькина мама дважды повернула ключ в двери.— Не скучай, я скоро…

Санька скорчил кислую мину:

— И так никуда бы не делся! Но уж если вам хочется,— махнул он рукой,— запирайте!

Не успела Мария Петровна сойти с крыльца, как «больной» уже был на ногах. Достав из кладовки старый отцовский рюкзак, вытряхнул из него все свои сокровища: игрушечный кортик, оловянный револьвер, почти взаправдашний, остов мелкокалиберного пистолета «монтекристо», порванную футбольную камеру и сломанный фотоаппарат «Юнкор». Сунув револьвер в карман, а «монтекристо» заткнув за пояс, пошел на кухню. Распахнул шкаф, где хранилось съестное, и стал соображать, какие продукты им могут понадобиться в дороге.

Бросил в рюкзак буханку белого хлеба, туда же полетели комки рафинада и кольца только что забракованной копченой колбасы, две пачки чая и здоровенный кусок свиного сала.

«Кимка с Сенькой разыграют,— решил Санька. Сам он сала не ел и есть его не собирается.— Чего бы еще прихватить? Может, ванильных сухарей? Точно.— Вслед за салом в рюкзак отправился полотняный мешочек с сухарями.— Теперь, кажется, все!..» Вот только вооружение у него вроде слабовато. Будущему мореплавателю без кортика не обойтись!..

Взгляд Меткой Руки задержался на полуметровом кухонном ноже. «Чем не шпага? Возьму!»

Завернув тесак в клеенчатый фартук, запихал и его в рюкзак.

А теперь — прощай, родимый дом! Свидимся ли еще когда? Кто знает! У Саньки защипало в носу. Он прошелся по квартире, заглянул во все излюбленные уголки, погладил особенно милые сердцу вещи. На какое-то мгновение задержался возле письменного стола.

«Бедные мама с папой!.. Как они будут горевать! Подумают еще, что их сынок утонул во время купания…» Нет, это слишком жестоко. Он должен избавить родителей от излишних тревог. Вырвав из тетради чистый лист бумаги, Санька торопливо набросал:

Положил лист на видном месте. Постоял минутку, что-то соображая, потом добавил:

И нацарапал какие-то закорючки, должные изображать подпись.

Выставил из окна марлевую сетку и выпрыгнул на улицу. 

Когда Соколиный Глаз и Мститель, нагруженные провизией, подошли к «Аладину», их остановил грозный оклик:

— Стой! Кто идет? Стрелять буду! — И полуметровая стрела угрожающе повела металлическим жалом в сторону дерзких пришельцев.

Мститель попятился. Но Соколиный Глаз, гордо отставив правую ногу в сторону и подбоченясь, презрительно бросил:

— Соколиный Глаз и Мститель Черного моря не боятся ничьих угроз! Но сейчас они стоят на тропе дружбы и оставлять ее до поры не намерены. Мы пришли к Меткой Руке выкурить трубку мира!

Стрела опустилась.

— Меткая Рука всегда рад Соколиному Глазу и его брату — Мстителю! Проходите к огню в моем вигваме. На вертеле жарится только что подстреленный бизон, а в кувшине играет веселящий напиток!

— Смотри, как чешет, прямо как по-писаному! — восхитился Мститель Черного моря.— Вот это память! А как книга-то называется?

— «Последний из могикан». Саньке мать подарила на день рождения. А сочинил ее писатель Фенимор Купе́р.— Кимка сделал ударение на последнем слоге, и Санька, обладавший не только прекрасной памятью, но и великолепным слухом, поморщившись, поправил приятеля:

— Ку́пер, а не Купе́р.

— Пусть Ку́пер,— согласился Кимка,— Только это не по-русски, а по-американски… Ну, ладно. Ты вот что, Купер, спускай поскорее веревку, то есть легость, провизию примешь!

— Айн момент!

Старый, но еще крепкий легость, с шишкой на конце, просвистел в воздухе. Санька бросил его, как ковбои лассо. И если бы Соколиный Глаз не увернулся, петля захлестнула бы его.

— Эй, ты, красуля,— взревел вождь краснокожих,— за такие штучки карточку попортить могу!

Однако на Саньку эта угроза совершенно не подействовала. С Кимкой он мерился силами не раз и не два, и все у них выходило вничью, так что пугаться ему было нечего. Впрочем, Соколиный Глаз тоже военных действий открывать не собирался. Вместе с Сенькой он хлопотал возле мешка с провизией, помогая опутывать «пудовик» морскими петлями и узлами.

— Вира! — наконец скомандовал Сенька.

— Есть вира! — Мешок поплыл вверх.

— Как на военном корабле,— одобрил Кимка, подкручивая воображаемые усы. Он изображал из себя бывалого капитана — глядите, мол, и мы не лыком шиты! — Боцман, свистать всех наверх! По местам стоять, с якоря сниматься! — подал он отвальную команду. И, сунув в рот милицейский свисток, издал такую отчаянную трель, что дружки зажали уши ладонями.

— Вот это дал! Чуть барабанные перепонки не вышиб,— похвалил Санька.

— Наверное, в Гамбурге было слышно,— добавил уважительно Сенька,— до сих пор в ушах горох перекатывается.— И он затряс головой.

Похвалы для Соколиного Глаза — как суконка для медяшки: чем их больше, тем больше сияния. Санька попробовал взять реванш:

— Предлагаю провести стрелковые занятия,— сказал он,— будем бить из лука по мишени. Кто за?

— Дело стоящее,— поддержал Сенька.— Толковые луки найдутся?

— Факт! — Санька приволок три богатырских лука и три колчана стрел.

Сенька почтительно осмотрел полуметровую оперенную стрелу, потрогал пальцем кончик металлического наконечника — острый ли? — и изрек:

— Экстра класс, аллюр три креста! — Оттянул тетиву: — Упругая!

— Любую фанеру, как бумагу, просаживает с двадцати шагов,— заверил Санька.

— А петухов? — сострил Сенька.

— Запросто,— рассмеялся Санька,— и сразу в суп!

— Я же ненарочно,— начал оправдываться Кимка,— и потом… с первой же получки обещаю купить пожарничихе не петуха, а даже страуса. А что,— ухватился Кимка за столь блистательную идею,— и куплю!

— Тогда уж лучше крокодила,— съехидничал Сенька.

— Почему крокодила? — обиделся Кимка.

— Забот меньше и прокормить легче.

— Легче? — подыграл Санька.

— Мальчики, а не закусить ли нам, пока нас самих не слопали? — предложил Сенька.— Кто за, поднимите руки. Я голосую двумя.

Вверх взлетело еще четыре руки. Санька с Кимкой почувствовали, что они голодны, как никогда.

Расстелив несколько газет на верхней палубе, вывалили на них все свои запасы. Сенька с Кимкой начали с хлеба и сала. Они ели удивительно вкусно, азартно и в то же время весело. Глядя ни них, решил приобщиться к «хохлацкой еде» и Санька. До сих пор от одного вида сала его начинало тошнить. А тут вдруг, что называется, слюнки потекли…

Куснул — понравилось. Куснул еще.

— Сила!

— А ты с лучком, с лучком! — посоветовал Кимка.— Еще вкуснее. Держи луковицу!..

Санька последовал дружескому совету. Ничего — не умер, лишь слезы из глаз потекли…

«Жаль, мама не видит,— с грустью подумал он,— вот бы порадовалась!» Покончив с салом, принялись за колбасу. Санька с Кимкой явно стали сдавать, зато Сенька только-только начал разворачиваться.

— Ешьте, майки не лопнут,— сострил он,— потом… от еды не похудеешь. Лучше переесть, чем недоспать, лучше переспать, чем недоесть…

Пример Гамбурга подействовал на друзей ободряюще. Они поднатужились и благополучно покончили с колбасой…

Завершив трапезу, около получаса валялись на палубе — приходили в себя. Потом стали готовиться к стрелковым состязаниям. Подновили мелом круги на мишенях, приладили фанерные цели к рубке.

— А денек,— охнул Санька,— как на заказ!

— Тропики Козларога! — щегольнул Кимка знанием географии.

— Козерога,— поправил Сенька.— Ах ты, ученик-мученик!     

— Па-а-дума-ешь, ака-де-ми-ки! Па-а-смотрим, кто из нас на деле чего стоит! — и Кимка первым подошел к боевой позиции, обозначенной меловой черточкой. Пробормотав себе под нос: «Ветер, ветер, не чуди, стрела в десятку попади», а может быть, что-нибудь другое, Соколиный Глаз тщательно прицелился и отпустил тетиву. Стрела с мягким жужжанием полетела в цель. Раз!

— Единица! Единица! — закричал Санька,— Теперь я!.. Учись, Соколиный Глаз!

Помусолив палец, поднял его, определяя направление и силу ветра.

— Понятно, целить надо на два пальца правее «яблочка»…

Запела Санькина стрела. Все трое бросились к мишени.

— Десятка!.. «Яблочко»!.. Поздравляю! — Гамбург от души пожал Саньке руку. Победитель церемонно поклонился:

— На том стоим!

— Покрепче, чем из самопала! — восхищался Кимка, рассматривая фанеру, пробитую насквозь.

— Экстра-класс! — изрек Сенька.— Амба-карамба якорь на дне!.. Тут я пас. С таким снайпером тягаться не берусь… Зато я ножом могу!

— Ха, удивил! — Соколиный Глаз упер руки в бока: — Да ножом попасть в щит всякий дурак сможет!..

— А вот и не всякий! — вскипел Мститель.— Я за пятнадцать шагов!.. У кого есть нож?

— Сейчас принесу.— Санька нырнул в носовой отсек. Когда он поднялся на верхнюю палубу с кухонным тесаком в руке, Кимка и Сенька чуть не умерли со смеха.

— Этой «машиной» только дрова колоть,— сквозь слезы выдохнул Сенька.

— Или вместо якоря бросать! — проржал Кимка.— Ох, Меткая Рука, ну и отмочил!..

Санька нахмурился:

— Ничего смешного не вижу. Нож как нож!.. А у вас и такого нет…

— У нас? У меня? — возмутился Соколиный Глаз.— А это что? — и он выхватил из-за пояса стилет, сорвал клеенку, и… мальчишки ойкнули от восторга:

— Вот так штука!

Сенька, осмотрев стилет со всех сторон, задумчиво промолвил:

— Софроновский… Как он к тебе попал?

— На свалке нашел.

— А Пятка на меня грешил.— Сенька положил стилет на ладонь ручкой вперед и, отсчитав от мишени пятнадцать шагов, занял боевую позицию.

— Командуй! — сказал он Кимке.

— Внимание,— напыжился счастливый обладатель стилета,— приготовились!.. Пли!

Сенька резко взмахнул рукой, и стилет полетел к цели.

Дзинь! — клинок по рукоятку ушел в фанеру.

— Знаменито сработано! — Кимка аж присвистнул.— Точность, как в аптеке на весах!

— А ну, дай я попробую,— встряхнул золотистым чубиком Санька.

— Сначала я,— отрезал Кимка.

— Почему ты?

— Потому что потому, дом в дыму, дымы в дому!

Санька надул губы:

— Если твой стилет, так ты и задаешься, да?

— Хватит, петухи,— развел Сенька наскакивающих друг на друга дружков.— Без обиды, бросим монету. Орел или решка?

— Орел,— буркнул Санька. Монета взлетела вверх.

— Орел,— объявил Гамбург.

— Жилда на правду вышла.— Санька, успокоенный, приступил к метанию. Но из всех его стараний ничего не вышло. Стилет ударялся в фанеру или плашмя, или рукояткой.

Кимке не везло тоже. Как он ни пыжился, как ни изловчался — ни одного попадания в цель.

— Ежедневная тренировка нужна,— пояснил Сенька.— Поначалу и у меня не получалось… Давайте поупражняемся.

Когда упражнения со стилетом надоели, мальчишки стали играть в потерпевших кораблекрушение. Они излазали все баржонки, только на «Марата» взобраться не решились — а вдруг там Степка Могила и днем отсиживается!..

Сколотив из обломков топчанов плот, часа два катались по Воложке. Незаметно подкрался вечер. Едва солнце зацепилось за гребни островерхих бугров, похожих на шапки кочевников, как храбрость у мальчишек начала убывать с поразительной быстротой. Вдруг ни с того ни с сего командирские приказы стали отдаваться приглушенными голосами. Глаза ребят помимо их воли начали косить в сторону «Марата».

Первым не выдержал Кимка:

— Пора на «Аладина»,— угрюмо буркнул он.— Как бы не напороться на этого.

Урляев даже не рискнул назвать бандита по имени.

Перспектива подобной встречи не улыбалась даже Меткой Руке, о Мстителе же говорить не приходилось. У того, что называется, давным-давно язык прилип к гортани. Боязливо поглядывая в сторону Степкиного логова, мальчишки бодрой рысцой затрусили к своему «линкору». На «Аладине» они себя почувствовали почти в безопасности.

Расстелив курточки на главной палубе возле самого фальшборта, ребята затаились.

Вечерний воздух густел. Все предметы вокруг стали менять свои привычные очертания. Лезвия чакана распухли и укоротились. Ветлы, закруглившись, стали походить на шары, потом шары приплюснулись и превратились в гигантских ежей…

Усилилось стрекотание кузнечиков, заквакали, забулькали болотные соловьи — лягушки.

«Страшно как,— подумал Санька,— и зачем только я удрал из дому!..»

Темнота стала темной, как смола. Где-то по соседству заухал филин.

— Не к добру это,— дрожащим голосом произнес Кимка.

Чирикнул скворец.

— Что за наваждение! Откуда ему взяться в столь поздний час?

Под чьими-то тяжелыми ногами жалобно захрустел чакан. Кимка пополз к трюму.

— Куда? — цыкнул Сенька.— Дезертируешь!

— Не-е… Я… за… салом… проголодался чего-то…

— Так мы его съели.

В это время сиплый басок спросил:

— Ты, Могила?

— Я, Чемоданыч.

— Один?

— Один.

— А Яшка?

— Возле Ленки хороводится. Следит, чтобы в НКВД не пошла…

— Не пойдет,— отрубил бас.

— Кто это? — спросил Санька. Хотя он все еще трусил, но не так, чтобы ничего не соображать. Разведчик, таящийся в сердце каждого мальчишки, уже дал о себе знать.

Раньше других победил свой страх Сенька. Во-первых, он был на целый год старше своих приятелей, во-вторых, трудная самостоятельная жизнь давно уже научила его не терять головы в самом опасном положении. Глядя на друзей, ободрился и Кимка.

— Так кто же эти двое? — спросил он у Сеньки.

— Могила и какой-то Чемодан Чемоданович… Голос будто знакомый… а точно вспомнить не могу… Однако хватит болтать — сюда движутся!

Действительно, бандиты, продолжая обсуждать свои преступные планы, подходили к «Аладину». Вот они остановились как раз напротив наших смельчаков.

— Так берлога, говоришь, надежная? Никто не тревожил? — прогудел незнакомец.

— Никто,— почтительно ответил Степка,— если не считать проклятого пацанья. Целый день тут крутились, в моряков играли. Хотел турнуть их, да отступился…

— И правильно сделал,— одобрил Степкин собеседник.— С перепугу растрезвонили бы кому не след… А нам афиша, как попу на похоронах гармонь!

«Проклятые пацаны» лежали ни живы ни мертвы. Они внутренне ликовали, благословляя свою прозорливость, удержавшую их от лазания на «Марат». Уж в своем логове Степка не постеснялся бы с ними разделаться! А Чемодан Чемоданович продолжал:

— Ох уж и попрыгают теперь энкаведисты, особенно их апостол — Подзоров!

Санька похолодел: речь шла об его отце! Что ему угрожает? Может, враги задумали на него покушение? Как им помешать? Как?

Бандиты замолчали.

— А ты уверен, что там не сорвется? — наконец многозначительно спросил Степка, когда игра в молчанку ему надоела.— Откровенно говоря, твоя затея мне не нравится… Политикой она припахивает. А за такие дела — расстрел полагается. А мне житуха еще не надоела.

— Не робей, воробей, бог не выдаст — свинья не съест! Дело верное, сам минировал. Яньке останется лишь крутнуть машинку… А плата такая, что и во сне тебе не снилось!.. Золотом.

— А Янька не сдрейфит?

— Не рискнет ослушаться. Знает: за такое горло перерву!

— А что, если комсомолочка уже побывала у чекистов?

— И что? Она толком ничего не знает. Одни догадочки. Но довольно болтать, еще накаркаешь беду!

— А если она не того, как ты говоришь,— продолжал свое Степка,— так умнее без мокрого дела отвалить. Пусть живет на радость папе с мамой.

— Не твоего ума дело! Сказано пришить, значит, пришьешь, и точка!

Притаившиеся мальчишки страшились перевести дыхание. А сердца их колотились с такой силой, что казалось, вот-вот выпрыгнут из груди.

«Лишь бы благополучно выбраться из этой переделки,— дал себе клятву Санька,— ни в какую Одессу не поеду. Буду теперь вести себя так, как и должно воспитанному мальчику. Пропади пропадом все путешествия и приключения! »

Примерно те же мысли одолевали и Кимку с Сенькой.

У Соколиного Глаза вдруг ужасно зачесалось между лопатками. А Меткой Руке ни с того ни с сего захотелось чихнуть. Ребята заерзали. Железный кулак Мстителя ткнулся сначала в бок Соколиному Глазу, потом — Меткой Руке. Мальчишки снова заерзали. Кимка, чтобы отвлечься от чесания, решил на ощупь изучить устройство карманного фонарика. Санька прикладывал все силы к тому, чтобы подавить в себе позывы к чиханию, но безуспешно. Едва Чемодан Чемоданович повторил ржавым голосом приказ о том, что Ленку надо «пришить», Санька чихнул. А Кимка — то ли с испугу, то ли от неожиданности — нажал кнопку фонарика. Яркий луч света, скользнув по фальшборту, впился бандитам в лицо.

— A-а! — взревел Могила.— Нас подслушивают!..

Незнакомец, оказавшийся на поверку Софроном Пяткой, сунул руку в карман пиджака:

— Засада!

— Убьют! Бежим! — заорали в один голос Соколиный Глаз и Меткая Рука, устремляясь на четвереньках к спасительному носовому люку.

— Мальчишки! — определил по голосам Степка.— Ну, теперь-то они у меня попляшут!

Сенька, и на сей раз не поддавшийся панике, мягко, по-кошачьи скользнул к носовому отсеку. Кимка и Санька уже дрожали в своем «штабе». Сенька захлопнул над головой стальную крышку и закрепил ее изнутри тремя болтами. Едва он успел это сделать, как по палубе затопали окованные железом каблуки.

— А ну, тараканы, выползайте на свет божий! — приказал Степка.— Найду — хуже будет!

Санька с Кимкой понемногу оттаивали от страха: выходит, Могила не знает, где они прячутся, и вряд ли догадается.

Сенька, прильнув глазом к щербинке в горловине люка, пытался рассмотреть, что же происходит на палубе. Степка носился по всему кораблю как угорелый.

— Фонарик засвети,— посоветовал Софрон.

Тьму вспорол узкий клинок света. Могила обшарил капитанскую каюту, заглянул в рубку, потом — в кормовой кубрик и, не обнаружив даже следов настырного пацанья, пришел в невероятную ярость.

— В форпике посмотри,— снова пробасил Софрон.

Санька с Кимкой, подвывая от страха, полезли под слани. Они решили, что теперь все кончено, что теперь им от бандитского ножа не уйти. Зато Сенька держался молодцом. Он быстро и четко орудовал гайками с ушками — барашками, подтягивал поплотнее плиту над головой.

Когда Степка, сыпля отборнейшие ругательства, ухватился за край крышки и потянул на себя, плита даже не шелохнулась.

— Нашел! Здесь они! — заорал бандит.

— Свяжи их и затолкай под слани,— посоветовал Чемодан Чемоданович, взбираясь на корабль.

— Да они закрылись изнутри. Откройте! — Степка замолотил по крышке подкованным каблуком.— Хуже будет!

— Цыц! Весь остров на ноги поднимешь! — осадил Софрон своего компаньона.— Сейчас мы их выкурим!

Теперь струхнул и Сенька: там, где грубая сила терпит поражение, торжествует сила ума. А то, что Чемодан Чемоданович — тонкая штучка, Сенька уразумел давно.

Гамбург чиркнул спичкой, чтобы еще раз убедиться в неприступности крепости. А при столь скудном освещении что он мог увидеть? Согнувшихся в три погибели дружков?

— Дай фонарик,— попросил Сенька у Кимки.

Соколиный Глаз молча достал из бездонного кармана плоский четырехугольник карманного фонарика и протянул Сеньке. Вспыхнул свет. Гамбург внимательно ощупал лучом стены и потолок. Он искал оружие для защиты. Наткнувшись на Санькин тесак, обрадовался: это как раз то, что может защитить. Следуя примеру товарища, вооружились луками и стрелами и Кимка с Санькой.

— Одолжи стилет,— попросил Сенька.

— Сейчас,— Кимка схватился за пояс, полез в карманы, обожженный внезапной догадкой, что стилет потерян. Но где? Ну конечно же там, на палубе, во время бегства. Не осознавая, что он делает, Кимка кинулся к выходу, бормоча:

— Сейчас я его найду! Он здесь неподалеку.

— Очумел? — прикрикнул на него Сенька.— На тот свет захотел? Так мы тебе не компаньоны! Сиди и не рыпайся, медуза каспийская!

Кимка подчинился. Подчинился безропотно, как молодой солдат подчиняется многоопытному генералу. Сам того не понимая, он сдал свои командирские полномочия другому мальчишке. Осознай он это, Кимка скорее бы дал себя сто раз расстрелять и повесить, чем вот так, без единого слова протеста, переместиться с первой роли на вторую.

Клинок Степкиного фонарика снова заметался по палубе. Могила искал подходящий рычаг, чтобы выколупнуть своих маленьких врагов из их убежища. Вдруг бандит радостно воскликнул:

— Вот ефто штуковина, вот ефто дяди Левина!

— Чему радуешься? — прошипел Софрон.

— Гля, что нашел!

Софрон взял в руки Степкину находку и хмыкнул:

— Мой стилет! Как он сюда попал? А-а… понимаю, Сенькина работа, как я и предполагал. Ну что ж, чем хуже, тем лучше,— изрек он афоризм собственного изделия.— Сгодится? — спросил он напарника.

— Угу. По руке.

— Значит, по Сеньке шапка? То бишь по Степке…— подбросил Софрон новую остроту.

Степка, засунув находку под ремень, снова налег на крышку люка. Но болты держали ее крепко.

— Зачем? — усмехнулся Чемодан Чемоданович.

— Хочу выковырнуть тараканье отродье!

— Зря. Наоборот, им надо помочь посидеть в железном «ящике» как можно дольше. Ну, суток пять-шесть… Если они за это время не подохнут с голода — их счастье. А подохнут — закон природы: «За что боролись, на то и напоролись». Тащи сюда якорь-цепь!.. Наваливай! — И Софрон, первым уцепив связку толстенных железных «бубликов», приволок их от брашпиля к люку, где забаррикадировались мальчишки.

Оценив по достоинству выдумку старого дружка, Степка захохотал во все горло.

— Чего регочешь? Помогай!..

Могила послушно присоединился к Софрону. Мальчишки тут лишь поняли весь ужас своего положения. Они попали в стальную мышеловку, из которой при всей их сообразительности выбраться будет трудно.

— Счастливо загорать, голубчики! — злорадно попрощался с пленниками Софрон. А Степка добавил:

— Кланяйтесь на том свете упокойным родственничкам!..

Преступники не спеша покинули корабль.  

Бандиты давно уже оставили «Аладин», а мальчики все еще сидели как замороженные, боясь пошевельнуться. Им не верилось, что опасность немедленной расправы миновала. Хотя они и понимали, что накрепко заперты в стальной мышеловке, всерьез это как-то не воспринимали.

Выберемся как-нибудь, рассуждали они, еды суток на трое хватит, вода тоже есть — полный чайник. Если ее экономно расходовать, как, скажем, во время кораблекрушения, то можно растянуть суток на пять. А уж за это время они что-нибудь да придумают, чтобы вырваться на свободу. Например, борта пропилят. А что, напильник у них есть!..

На душе стало веселее. Переглянувшись, они неожиданно расхохотались.

— А Степка-то со своим ломом, как лисица возле винограда: мол, съел бы, да зелен! Так ни с чем и убрался! — Санька изобразил в лицах кряхтящего от натуги Степку. Кимка с Сенькой снова закудахтали в приступе смеха.

— Степка-заклепка, дурья голова! — сочинил дразнилку Кимка.

Сенька чиркнул спичкой — тускло засветился старый рыбацкий фонарь «летучая мышь». Над столом забрезжил желтый круг, тени по углам сгустились. Стало грустно и страшно. Все беды-печали вдруг предстали перед ребятами в полную величину. Впервые реально увиделись и враги — не книжные, не кинодраматические злодеи, а настоящие, готовые наяву совершить опасные преступления — поднять на воздух завод и убить девушку. И об этом знают пока лишь они — три юных узника. Надо действовать, надо предотвратить подготовленное преступление. А для этого им предстояло прежде всего освободить самих себя. Но как?

Гамбург подвесил «летучую мышь» к потолку, зацепив ее крючком за поперечную стальную балку — по-морскому бимс. Бегло осмотрели стены и пришли к единодушному решению: выход возможен лишь через горловину люка.

— Что же будем делать? — спросил Санька, обращаясь скорее к самому себе, нежели к друзьям.

— А вот что,— вспомнил о своих командирских обязанностях Кимка,— во-первых, нам следует повстречаться с Санькиным отцом и рассказать ему о Степке и о Чемодан Чемодановиче. Во-вторых, надо выследить бандитов и обезоружить их. Ну а если они станут сопротивляться,— Соколиный Глаз от важности раздулся, как рассерженный индюк,— тогда… тогда мы их уничтожим, как класс,— ввернул он сравнение, позаимствованное у лектора-международника.— В-третьих же…

— В-третьих и в-десятых,— перебил Кимкино водолейство Сенька,— эти вопросы мы решим лишь при одном условии: если сумеем выбраться отсюда.— И он принялся откручивать гайки-барашки, удерживающие выходную крышку изнутри. Откинув ослабленные болты, попробовал приподнять крышку, упираясь в нее спиной — ничего не вышло. На помощь поспешил Кимка с Санькой — та же картина.

— Ломиком надо попробовать, ломиком! — подсказал Сенька.

Среди хлама, наваленного под топчанами, отыскался не то что ломик, а добротный стальной лом. Поддели им крышку, дернули — ни с места.

— Разве осилишь!.. Пудов двадцать навалено, не меньше,— буркнул Сенька.— Итак, естественный вариант выхода отпадает, остается…

— Не-нор-маль-ный! — выпалил Кимка.— Так давайте искать его!

— Искать и найти! — ненадолго вдохновился Санька.

Мальчики все еще храбрились, но на душе у них было темно и мрачно: а что, если они в самом деле выйдут отсюда только тогда, когда их отыщут? Враги к этому времени выполнят свои преступные планы и удерут на край света! Неужели они, пионеры, не успеют спасти Лену и не предотвратят взрыв на заводе?

— Идея родилась! — вдруг объявил Сенька.

— Выкладывай свою идею! — поощрил Кимка.— Если стоящая — к ордену представлю!

— Иллюминатор! — ткнул Сенька пальцем в борт.

— Иллюминатор? Но он же приварен!

— Попробуем высадить стекло,— охотно объяснил Гамбург.

— Вряд ли из этой затеи что-то выйдет,— упорствовал Кимка,— штормовая волна почище стукает по нему, а ничего, не лопается, даже царапин нет.

— А может, все-таки попробуем,— подал голос Саньки,— шансов на удачу мало, и все-таки…

— Что ж, попытка не пытка,— согласился Урляев, вручая Сеньке увесистый молоток.

— Начнем? — Сенька поплевал на ладони, чтобы рукоятка крепче держалась, и бухнул что было силы.

Яростный звон, и… молоток, вырвавшись из Сенькиной цепкой руки, просвистел над головой мальчишек, как крупнокалиберный снаряд. Глянули на стекло — ни одной царапины.

— Повторим? — упавшим голосом спросил Гамбург.

— Дохлое дело,— возразил Кимка.— Впрочем, валяй!

Сенька снова ударил по стеклу, и тот же плачевный результат. Сеньку сменил Кимка, Кимку — Санька. Измотавшись, прилегли кто где и уснули.

Фитилек «летучей мыши», привернутый Сенькой из экономии, поморгал-поморгал и погас.

Вокруг ни шороха, лишь тяжелые вздохи ребят да их неясное сонное бормотание.

Саньке снился удивительный сон. Будто они с отцом вдвоем едут на моторной лодке в дельту Волги, в заповедник. Могучая река в потоках солнца кажется великанской мостовой, выложенной драгоценными камнями. Камни-самоцветы сияют всеми цветами радуги. Отец весел. Смеется.

«Пап,— говорит Санька,— а ты про Степку знаешь?»

«Знаю»,— отвечает старший Подзоров.

«А про Чемодан Чемодановича?»

«Тоже. Это бакланы».

Санька пытается возразить, он хочет отцу рассказать о подслушанном разговоре и не может. Не может потому, что он уже не мальчик, а пеликан.

Моторная лодка сворачивает в соседнюю речонку, а Саньку-пеликана несет на отмель, где угольно-черная стая бакланов азартно хлопает крыльями.

«Гур-рай! Гур-рай!» — хохочут ловкие птицы. Их растянутая цепочка смыкается все теснее и теснее.

«Выгоняют воблий косяк на отмель»,— догадывается Санька. Ему тоже вдруг захотелось воблы. Он приближается к бакланам, но бакланий вожак злобно замахивается на него крыльями и кричит на своем языке:

«Вр-р-раг! Вр-р-раг!..»

«Да это же Степка,— узнает Санька-пеликан бакланьего вожака.— Сейчас я его утоплю,— решает он,— ведь я больше его и сильнее».

К Степке на помощь спешит еще один баклан. «Чемоданович,— узнает его Санька.— Ничего, я и с двумя управлюсь!..»

Доносится стук моторки, значит, отец рядом, значит, поможет.

Санька смело нападает на двух противников. Бакланы бьют его жесткими клювами в ребра, но почему-то не больно. Санька тоже наносит удары и… просыпается.

 «Никак, утро?» Луч солнца, проникший в кубрик сквозь толщу иллюминатора, заставил Саньку зажмуриться. Сенька с Кимкой еще спали. Растолкал их.

— Подъем! Да вставайте же, засони! Утро же!

— Как утро? — удивился Кимка.— Ведь мы только-только…

— А так,— уточнил Сенька, заглянув в иллюминатор,— скоро уже полдень.— Неумытый, с черным хохолком на макушке, сейчас он как две капли воды походил на молодого селезня.

Санька фыркнул.

— Ты чего? — спросил «селезень».

— Да так, сон смешной приснился.

— Твой что, вот мой,— перебил Кимка, сладко потягиваясь.— Ни за какие коврижки не поверите, но факт… Будто,— он хохотнул,— будто пожарничиха справляла свадьбу. И за кого бы, вы думали, она выходила замуж? — Кимка хитро прищурился.— А?

— Ну, наверное, за своего мужа,— не очень уверенно сказал Сенька.

— Как бы не так,— возразил Кимка.— За петуха! За того самого, которого мы съели…

Сон был настолько неожидан и нелеп, что Санька с Сенькой онемели. Они сидели с открытыми ртами и обалдело хлопали глазами. Но вот Санька неуверенно хихикнул. И тут, словно по команде, все трое скорчились в приступе смеха. Они булькали, квакали, кудахтали не менее получаса, пока, обессилевшие, не свалились кто под стол, кто на топчан.

Опомнившись, снова приуныли. Им даже завтракать расхотелось.

— Искать и найти! — вяло напомнил Санька.

— Надо искать лазейку,— опять-таки первым обрел мужество Гамбург.— Надо простукать все листы обшивки. Не может быть, чтобы «Аладина» списали на корабельное кладбище за здорово живешь. Я знаю, на старых кораблях корпус до того изнашивается, ткни его пальцем — и дыра готова… Осматривать будем по секторам. Каждый выбирает участок по душе.

— Чур, мое днище! — И Кимка победно поглядел на друзей: уж если где листы железа и протерты, то конечно же в днище.

— А я обследую борта,— заявил Гамбург.— Тебе, Саня, достаются водонепроницаемые переборки.

Вооружившись молотками и напильниками, принялись шкрябать и выстукивать каждый сантиметр темницы. Кимка вскоре обнаружил «подозрительный» лист, но, чтобы прорубить его, мальчикам пришлось бы потратить не день и не два, а целую неделю.

— Тут провозишься до Нового года,— вздохнул Санька. Он заканчивал осмотр носовой переборки.

— Ну, положим, не до Нового года,— возразил для порядка Кимка,— а дня три потребуется наверняка.

Помолчали.

— Братцы, а что, если нам «рыцарский» турнир устроить за круглым столом? — намекнул Санька на завтрак.

— Я «за».— Сенька поднял кверху правую руку.

— Присоединяюсь,— важно изрек Кимка.

Ели молча и вяло, хотя были голодны.

— В нашем распоряжении остаются считанные часы,— сказал Санька, снова принимаясь за работу.

Его примеру последовал Сенька. Кимка же прилип к иллюминатору. За стеклом покачивались камышины.

— Ни одной живой души!

Сдвинув топчан, Санька отодрал лист картона, прикрывающий водонепроницаемую переборку, и глазам своим не поверил: перед ним на уровне груди прикрепленная к фланцу шестью болтами сияла огромная заглушка.

— Ребя,— почти шепотом произнес Санька,— я, кажется, нашел… Нашел! Ей-ей, нашел! — заорал он в полный голос, когда чуткие пальцы его ощупали болты и гайки, удерживающие стальной круг заглушки.

— Точно! — присоединились к нему Сенька и Кимка, еще не полностью поверив в реальность скорого освобождения.

— А куда эта лазейка нас выведет? — осторожно спросил Кимка Саньку, когда тот, вооружившись разводным ключом, начал орудовать у заглушки.

— Куда? В мазутный бункер.

— А вдруг он с мазутом? — поосторожничал и Сенька.

— Порожний. Я в него лазал, гарантирую.— И Санька победно посмотрел на друзей, как бы говоря: «Ну, бродяги, признавайтесь, кто вас выручил из беды?»

Кимка и Сенька облегченно вздохнули.

— Если говорить начистоту, то я в такую удачу почти не верил,— сознался Гамбург.

— Ха! А вы думаете, я не боялся? — неожиданно даже для самого себя сознался Соколиный Глаз.— У меня до сих пор мороз по коже разгуливает. А ты, Сань?

Меткой Руке хотелось малость пофасонить, сказать товарищам по несчастью, что он ни капельки не трусил, но не смог. Вместо этого сказал:

— Мне и сейчас еще не по себе… Успеем ли!

— Успеем! — Сенька профессионально ощупал заржавевшие болты.— Керосин у нас есть. Сейчас мы их подмажем, и закрутятся как миленькие!

Обильно полив гайки керосином, попросил:

— Разводной ключ!

Санька подал, тот самый, что Кимка отыскал на заводской свалке.

— Пойдет?

— Годится.

Началась война с гайками.

Первая контргайка пошла на удивленно легко. Зато основная гайка никаким усилиям не поддавалась. На шишковатом лбу Сеньки выступили градины пота.

— Давай помогу,— подступился Кимка. Навалились вдвоем, гайка скрипнула, но не повернулась. Соскочил ключ.

— Откручивай другие,— посоветовал Санька.— И давайте работать по очереди. Когда выдыхается один, его подменяет отдохнувший, и так беспрерывно.

На том и порешили.

Санька проработал около часа. Он разделался с тремя контргайками и одной гайкой. Сдавая вахту Кимке, он обронил небрежно:

— Сильно не нажимай, гайка любит деликатное обхождение.

— Ладно, уж как-нибудь уговорю ее!

И действительно, после незначительной возни одна из гаек поддалась Кимкиным усилиям, за ней пошла вторая… А вот третья — ни в какую!..

Уж Кимка и так к ней подступался и этак, а она ни с места!

Выбившегося из сил Соколиного Глаза сменил Гамбург. Но и ему не повезло. Ключ попал снова в Санькины руки, но… и Меткая Рука потерпел полное поражение…

А день уже подходил к концу. Ребят стало лихорадить: из-за каких-то двух проклятых гаек они могут опоздать, и бандиты без помех совершат свое черное дело!.. Как быть?

— Хлопцы, и какие же мы ослы! — неожиданно хлопнул себя ладонью по лбу Сенька.— Зубило у нас есть?

— Угу!

— Срубим болты, и дело с концом!..

— Что же ты раньше не подсказал!

— А вы? Вы о чем думали?! — огрызнулся Гамбург.— Молчали бы уж!

Наконец последний болт, а точнее, гайка разрублена и заглушка снята. Мальчишки торопливо вылезают на палубу.

— Свобода!..

— Мы свободны! — орут они, отплясывая барыню.

Стояла та неопределенная пора суток, которую принято называть вечером, хотя сумерки уже переплавились в темноту.

Наплясавшись до седьмого пота, мальчишки стали соображать, что к чему.

Где сейчас враги? Что они делают?.. Надо их перехватить.

— Вооружены все? — спросил Соколиный Глаз, и сам же ответил: — Все!

Действительно, Санька с Кимкой держали в руках луки и колчаны со стрелами, у Сеньки за поясом торчал кухонный нож.

Камышово-чаканные джунгли остались позади, мальчики поднялись на вал. Здесь их пути-дороги расходились. Как было обговорено заранее, Санька должен был бежать к отцу и сообщить ему о замыслах Чемодана Чемодановича и его сообщников. А Кимка с Сенькой отправлялись на поиски бандитов.

Домой Саньке идти не хотелось. Он тоже мечтал принять участие в поимке преступников. Разве Кимка с Сенькой без него справятся! И потом, когда друзьям грозит смертельная опасность, разве может он отсиживаться у мамы за спиной! Нет, такой вариант Саньку не устраивал. Но что же делать? Не пойти нельзя — Чемодан Чемоданович может действительно устроить на заводе «фейерверк». Подготовлен взрыв какого-то важного цеха, знает ли отец об этом? Санька не уверен, ведь Софрон говорил так убежденно…

А вот если бы ему поговорить с отцом и снова присоединиться к Сеньке с Кимкой, было бы здорово! Но на такое чудо надеяться не приходится. Разве от мамы теперь удерешь!

Так и не придумав ничего обнадеживающего, Санька порысил к сиявшему огнями поселку. А его боевые друзья направили свои стопы в парк, к могучему зеленому массиву, где заводской духовой оркестр расплескивал мелодию старинного вальса «На сопках Маньчжурии». Ведь именно там и условились встретиться Чемодан Чемоданович с Яней и Могилой. 

Низкое густо-синее небо в крупных звездах казалось нарисованным. Санька зажмурился и тряхнул головой, до того все выглядело придуманным.

А здорово было б, если бы все, что он пережил за последние сутки, оказалось сном. Санька даже дышать перестал. Вот сейчас он откроет глаза и… окажется дома, в собственной кровати, и никаких бандитов наяву не было и нет!

Но колючка, впившаяся в босую пятку, вернула его к действительности. Чемодан Чемоданович и Степка Могила, оказывается, живые люди, а не книжные герои, и времени они зря не теряют. Враги действуют! Надо действовать и пионеру Саньке Подзорову. И он снова зарысил к дому. Грызла совесть за то беспокойство, которое он причинил матери. Она, наверное, извелась вся от грустных дум: ведь Санька написал ей, что уходит в моряки. А на море всякое случается. И тут же он сам себя успокоил: не маленький. Гайдар в его пору уже воевал!

Нет ничего удивительного, что Санька и его товарищи так страстно мечтали о подвигах. Они жили в сказочной стране — в стране героев, и жили в удивительное время. Вокруг ежечасно свершались величайшие чудеса: вступали в строй новые гигантские заводы и фабрики, организовывались новые колхозы. Вчера еще никому не известные смельчаки завоевывали стратосферу и Северный полюс. Рядом с именами Щорса и Чапаева стали произноситься имена Папанина и Чкалова, Стаханова и Гризодубовой… И в такое-то вот замечательное время разве мог мальчишка, пионер, плестись у событий где-то в хвосте!

Чем ближе Санька подходил к дому, тем тверже было его решение: как только он выложит отцу о замыслах преступников, снова совершит побег из-под отчей крыши, чтобы присоединиться к друзьям. Как ему удастся сделать это, он пока не знал, но верил, что удастся…

А вот и окна подзоровской квартиры. Они ярко освещены. Конечно, отцу с матерью сейчас не до сна! Они, наверное, думают о своем пропавшем сыне, звонят во все концы города — на вокзалы и пристани, теша себя надеждой, что беглец вот-вот отыщется… Саньке хотелось ворваться в дом, закричать во все горло: «А я нашелся!» Обняться с отцом, приласкаться к матери. Но он этого не сделал. Солдатский долг взял верх над его сыновними чувствами.

Пройдясь мимо окон, он попытался заглянуть в комнату, по которой метались силуэты отца и матери, но увидел очень немногое. Отец вышагивал из угла в угол по диагонали и резко жестикулировал. Мать сидела на тахте возле стены и покачивалась в такт отцовским словом. Саньке страшно захотелось услышать разговор своих родителей, и он до предела напряг слух.

Точно, говорили о нем и его дружках. Вернее, говорил отец, мать же только жалобно вздыхала. Григорий Григорьевич внушал жене, что мальчики живы и здоровы и скоро найдутся. Следы ребят уже обнаружены…

У Саньки защипало в носу. Ему до слез стало жалко не только отца с матерью, но и самого себя — ведь никто пока еще не знает, чем кончится поединок краснокожих с врагами! И он громко засопел.

— Санька! — раздался чей-то крик, и тяжелая, сильная рука легла мальчику на плечо.— А мы тут с ног сбились, тебя разыскивая! Где ты пропадал?

— Дяди Сережа,— обрадовался Санька.— Сергей Николаевич, вас-то мне и надо!.. Отойдемте в сторонку, я вам все объясню…

Санька понял: на этот раз сама судьба за него! Кто его мог до конца понять и по-свойски выручить, так это двадцатипятилетний Сергей Бородин, отцов помощник! Он был испытанным другом Меткой Руки, в этом Санька уже убеждался не раз. Бородин, а никто другой, катал его на мотоцикле. А кто научил нырять «щучкой»? Опять же он!

И Санька, торопясь, а потому повторяя одно и то же по нескольку раз, поведал Сергею Николаевичу о заговоре Чемодана Чемодановича и о том, как они — Кимка, Сенька и Санька задумали стать сначала моряками и индейцами, а потом знаменитыми революционерами.

И про чудесные города Гамбург и Рио-де-Жанейро тоже рассказал, не забыв и про Мадрид с Барселоной.

— Об остальном, я думаю, вы сами догадались! — закончил Санька.— Соколиный Глаз с Мстителем сейчас выслеживают бандитов.— И Меткая Рука задал от Бородина стрекоча.— А я присоединяюсь к ним! — крикнул он на бегу.— Передайте папе с мамой, чтобы они не беспокоились!..

— Стой, Санька! Вернись! Зайди хоть мать успокой, паршивец! — Бородин кинулся было за мальчишкой вдогон, но тот затерялся среди амбаров и амбарчиков. И Сергей Николаевич повернул к дому Подзорова-старшего, несердито поругивая мальчишек: «Спутали нам все карты, «пинкертоны», надо поспешать, а то заварят такую кашу, что за сто лет не расхлебаешь!»

О Софроне Пятке и его сообщниках чекисты знали давно. Но до времени их не брали, не брали потому, что ожидали прилета к Чемодану Чемодановичу особо важной птицы из-за кордона. Но в чем-то чекисты, как видно, просчитались. События повернулись так, что Софрона и его дружков следовало арестовать немедленно. Бородин сердито стукнул кулаком о ладонь. И надо же, в их разработанный до мелочей план вклинились мальчишки! Придется перестраиваться на ходу!

Больше всего Бородина беспокоила судьба Лены. Значит, враги проследили-таки, когда она заходила к ним в отдел, чтобы поделиться своими подозрениями о Софроне Пятке. И за это решили расправиться с ней. Смело!..

И хотя одному из чекистов поручено охранять девушку, Бородин нервничает — а вдруг!.. Разве за всем усмотришь!

Сергей Николаевич постучался в дверь подзоровской квартиры.

«А молодцы мальчата! — невольно улыбнулся он, думая о Саньке.— Даже о приметах не забыли: Чемодан Чемоданович — квадратный, голубоглазый, с бычьей шеей. Брови лохматые, как наклеенные. А ведь точно!.. Могила повыше своего шефа, но помозглявее, рябоватый. На груди наколка — спасательный круг и русалка. На правом предплечье наколка — могила с крестом и надпись: «Не забуду мать родную…»

…В парке моряков по воскресным дням народу — пушкой не прошибешь. Старички приходят сюда подышать озоном и полюбоваться великолепными розариями, молодежь — потолкаться на танцплощадке под духовой оркестр, народ солидный — чтобы «забить морского козла» или посмотреть кино. Ну а мальчишки присыпают сюда дружными ватагами поиграть в казаков-разбойников, а то и подраться, пофокусничать.

Санька, отправляясь в парк один, рисковал оказаться «утопленником». Так победители дразнят искупанных побежденных. Но это его не остановило.

Мальчишеские стычки и соперничество казались ему сейчас пустяками, не заслуживающими серьезного внимания. Ведь это всего-навсего лишь игра! А сейчас жизнь требовала от него настоящего героизма и продуманных действий.

Возле входных ворот стояли караульные поселковых мальчишек. Узрев Меткую Руку, они ехидно заулыбались.

«Быть потасовке, как не вовремя!» — как о чем-то постороннем подумал Санька.

— Будем стыкаться? — подойдя к противникам, деловито спросил он.— Только давайте побыстрее, а то мне некогда.

— Торопишься выкупаться?

— Ага,— согласился беззлобно Санька, готовый добровольно выполнить позорную процедуру, лишь бы поскорее обрести свободу.

Мальчишки опешили. Они знали Меткую Руку как храброго бойца, а тут… непонятно!

— Так будем драться или нет?

— А тебе, правда, некогда?

— Честное пионерское!

— Ну, если так… Тогда плыви по своим делам.

— Вот спасибо! — просиял Санька.— А то…

— Не за что.

— Ладно,— согласился Меткая Рука, ныряя в толпу гуляющих.

— Эй, Махотка,— окликнул он знакомого паренька,— Кимку не видел?

— Не-е,— промямлил Махотка,— а на чо?

— «На чо»… Горячо! Шашку вешать на плечо! — оттарабанил Санька, поворачиваясь к изумленному парнишке спиной.

В парке три аллеи. Одна, по-над рекой, для влюбленных, средняя, со скамейками и розариями, «маменькина» — для людей солидных и третья аллея, самая густая,— мальчишечья.

По этой-то аллее и устремился Санька в поисках друзей. Чуть ли не на каждом шагу встречались знакомые мальчишки, и каждому из них Санька задавал неизменный вопрос: «Кимку не видели?» И ответ следовал тоже неизменный: «Не видели!»

«Надо разведать у танцплощадки. Уж Лена-то наверняка там побывала, а значит, и Соколиный Глаз с Мстителем крутились».

А вот и танцевальная площадка — деревянный блин метров двадцати в диаметре, огороженный зеленым штакетником. Неподалеку раковина — будка для музыкантов. «Духовики» стараются вовсю, дуют в свои сверкающие трубы, не жалея сил. Особенно самозабвенно стучит барабанщик. Он с такой силой хлопает колотушкой по кожаному боку огромного барабана, что тот аж подпрыгивает на сцене. Кто-кто, а мальчишки могут такое оценить по достоинству. Они толпятся возле раковины и подбадривают барабанщика дельными советами:

— Так, Гоша, лупани еще разок, пускай народ повеселится от души!

И Гоша старается. И танцоры стараются вовсю. Деревянный блин забит до отказа. Вокруг штакетника двойным кольцом выстроились болельщики. В большинстве это женщины, которым перевалило за тридцать. Самим танцевать им стыдно — возраст не тот, а полюбоваться на других — в самый раз. Тут же развлекаются «дразнильщики», подростки. Эти тайно вздыхают о танцах, но на площадку их пока не пускают: дескать, рано еще, подрасти надо. И эти несостоявшиеся кавалеры, конечно, делают вид, что презирают танцы и танцоров. Первый же мальчишка, к которому Меткая Рука обратился с вопросом о Кимке, ответил:

— Соколиный Глаз просил тебе передать следующее: «Гололобый и его подручные увели голубку… Наверное, к Степкиному логову… Торопимся!»

— И все?

— Все! — Мальчишка недоуменно развел руками: мол, попробуй разберись в такой тарабарщине! — Что это значит, Сань, а?

— Потом,— Санька хлопнул паренька по плечу,— некогда! Послушай, Шура,— так звали Санькиного собеседника,— скоро сюда придут мой отец и его помощник, Сергей Бородин, ты их знаешь?

— Знаю.

— Так передай им, что те, кого они ищут, на корабельном кладбище! Не забудь!..

— Не забуду!

Санька, не вдаваясь в более подробные объяснения, нырнул в мальчишескую аллею. С трудом продравшись сквозь заросли лоха, перемахнул через невысокий забор и оказался за пределами парка. Сердце в груди его колотилось бешено и тревожно: «Лена!.. Только успеть бы спасти ее!.. Только успеть бы!..»

Санька вышел на Капитанскую улицу, пересек ее. Минул Индустриальную. Деревянные жактовские особнячки остались позади. Вошел в тополиную рощу, минул Дом моряка, неуклюжее двухэтажное здание. За ним начался необжитый район «китова хвоста» — камышовые джунгли.

Отыскав Большую Медведицу, Меткая Рука по ее хвосту определил курс на корабельное кладбище и побежал туда что есть духу.

За спиной послышался топот. Санька притаился. Из темноты надвинулись две мужские фигуры.

— Только что маячил мальчишеский силуэт и пропал,— удивился знакомый басок.— Эй, краснокожий, откликнись!

— Дядя Сережа,— обрадовался Санька,— это я!

— Значит, не ошиблись,— подал голос второй мужчина,— мой беглец!

— Па-па! — Санька обнял отца.— Надо спешить, там Лена. Они могут ее убить!.. Ты меня не прогонишь домой?

— Да следовало бы! Но… обстоятельства не те! Показывай дорогу! Знаешь?

— А то! — Санька повел. Теперь он шагал широко и уверенно, как шагают хозяева земли. Он бы даже запел свою любимую «Все пушки, пушки грохотали», если бы не боялся за Лену.

— Ас заводом как? — вспомнил он.

— Что с заводом? Работает, как всегда,— ответил отец.

— А они его не взорвали?

— А мы, по-твоему, для чего службу несем? — усмехнулся Бородин.— Уж не считаешь ли ты, что врагов в нашей стране ловят одни мальчишки!

— Что вы, дядя Сережа,— смутился Санька,— не считаю!

— То-то же!.. А на заводе полный порядок. Да и не могло быть другого — мины были обезврежены нами давным-давно, а тот, кто собирался их взорвать, арестован.

— А Чемодан Чемоданович?

— Его возьмут на корабельном кладбище. Если, конечно, ты не возражаешь… За Леной вот только не уследили.

— Кто-то крикнул,— насторожился старший Подзоров.

Крик повторился. Бросились на зов. Длинноногий Бородин сразу же вырвался вперед. Лессовая пыльная земля под ногами мягко проседала. Вот и стена камышовых джунглей.

— Стой, ни с места! Стрелять буду!

— Свои! — крикнул Санька. Он узнал голос друга.

— Пароль? — продолжал Соколиный Глаз.

— Кимка, да это же я. А со мной папа и дяди Сережа Бородин.

— Ур-ра! Наши! — заорал Кимка.— А ну, вставай,— пнул он чернеющую возле его ног тушу. В ответ раздался жалобный стон:

— Ох, уми-ра-ю… Спасите!..

Вспыхнули фонарики. Они осветили удивительную картину: головастого Кимку с луком наготове и у его ног стонущего Степку Могилу.

— Уми-ра-ю,— снова завел бандит.

— Раньше времени не умрешь,— пообещал Бородин, поднимая за шиворот съежившегося преступника.

— Что у тебя с рукой? — спросил Подзоров-старший, указывая на Степкину правую руку, пробитую полуметровой стрелой.

— Вот он, паразит, подстрелил ядовитой! — захныкал Степка.— Судить его за это… Ох, умираю…

Кимка шепнул что-то Подзорову на ухо, и тот расхохотался.

— А Сенька где? Лена?

— Не знаю.— Кимка подозрительно шмыгнул широким вздернутым носом.— Там искать надо…— И он кивнул головой в сторону корабельного кладбища.— Этот говорит, что Софрон поклялся сам с ней рассчитаться.

— Ну! — Бородин снова встряхнул Стенку.— Говори!..

— А чего говорить-то,— запричитал Могила,— толковал я Пятке, не связывайся, мол, с девчонкой… Но разве он послушает!.. Вот и влипли… Ох-х, умираю!..

— У-у, желтопузик! — замахнулся Кимка на бандита.— Убивать других так ему не страшно, а как самого коснулось, заверещал «спа-си-те, по-мо-гите». Глядеть тошно!

Степка ссутулился. Ему захотелось сделаться маленьким-маленьким, совсем незаметным.

— Вот что,— распорядился Григорий Григорьевич,— ты, Сергей Николаевич, вместе с Кимкой и Санькой отведешь арестованного к нам в отдел. А я — на корабельное кладбище. Думаю, что Лена с Сенькой там отыщутся… Итак, приступайте к выполнению боевого задания! С задержанного глаз не спускать ни на минуту! — Последние слова предназначались специально для мальчишек.

— Есть! — козырнул Бородин.— Не беспокойтесь, Григорий Григорьевич, Степка в надежных руках!.. Бойцы, оружие взять на изготовку!..

Но краснокожих провести оказалось не так-то легко. Кимка с Санькой сразу же сообразили, куда ветер дует. Они поняли, что Санькин отец под благовидным предлогом отстраняет их от настоящего дела. И мальчики повели контрнаступление:

— Дядя Гриш, а может, мы с вами? Товарищ Бородин и без нас со Степкой управится…

— Конечно, пап! Дядя Сережа одним мизинчиком Степку прихлопнет, ежели чего… А мы на кораблях каждую щелку знаем… И потом, не можем же мы бросить своего товарища в беде — мы же пионеры!.. А Сенька и Лена…

— Команду слышали? — рассердился Григорий Григорьевич.— Выполняйте! И чтобы никакой самодеятельности! — И Подзоров погрозил пальцем.— Идите! — И сам растворился во тьме.

Мальчишки вынуждены были подчиниться.

— Пошли! — приказал Бородин.

Степка снова было заныл о «докторе», но Кимка на него прикрикнул.

— Ну ты, «не забуду мать родную», шевели ногами веселей, а то еще одну отравленную вгоню куда следует!..

— Ох,— запричитал Степка,— умираю…

— Не умрешь, не ной,— оборвал его Кимка, не скрывая своего презрения к трусости такого бугая,— стрела неотравленная.

— Как неотравленная? — взвился Могила.— А ты говорил!

— Мало ли что говорит кошка мышке, выманивая ее из норы… Военная хитрость, а ты и уши развесил! «Ох, уми-раю!» — передразнил Кимка растерявшегося бандита.

Голова у Степки заработала в определенном направлении: если неотравленная, значит, его жизни ничего не грозит. А почему бы ему тогда не попытаться улизнуть от охраны?

— Ох, в больницу,— опять начал он,— стрелу надо вынуть… Заражение крови может быть…

— Наш хирург окажет помощь,— пообещал Бородин,— его уже вызвали…

И Степка торопливой рысцой потрусил к залитым огнями заводским корпусам, неподалеку от которых возвышался кирпичный особняк местного отделения НКВД. 

Степку Могилу посадили в каменный чулан с зарешеченным оконцем и обитой листовым железом дверью. Звякнула могучая щеколда, закусывая не менее могучий пробой, дежурный уполномоченный, молодой лукавоглазый татарин, навесил пудовый замок и подмигнул Кимке:

— Ну, герой, рассказывай о своих похождениях!

— Это можно,— солидно согласился Кимка,— только вот чайку бы.

— Ну, чаек мы спроворим запросто! — Бородин включил электроплитку, поставил на нее пузатый медный чайник.

— С чего же начинать? — важничал Кимка.

— С самого начала,— подсказал весельчак уполномоченный, одаривая мальчишек уморительной гримасой. Санька с Кимкой прыснули. Бородин тоже улыбнулся.

— Ну! — поощрил Сергей Николаевич Кимку.

И тот начал:

— Так вот, значит, расстались мы, значит, с Санькой на валу. Это неподалеку от бани. Меткая Рука, согласно нашему боевому плану, дунул к отцу, чтобы доложить разведданные, а мы с Сенькой запылили в парк. Там…— Кимка сделал паузу, подражая опытному рассказчику.

— Что там? — подыграл ему дежурный.

— Чай еще не готов? — схитрил Кимка.

— Так всего лишь две минуты, как его поставили на плитку,— не выдержал Санька, сердито сверкнув на приятеля глазами. Меткая Рука с особым интересом приготовился слушать о похождениях друзей-приятелей, а Кимка тянул.

— Так вот, значит,— невозмутимо продолжал рассказчик,— бандиты условились встретиться в парке вечером — так сказал Чемодан Чемоданович, а когда вечером — гадай на кофейной гуще! Потому мы и бежали, как гончие. Опаздывать было нельзя: ведь дело шло о жизни и смерти человека!..— Кимка неожиданно всхлипнул.

— Ты чего? — склонился к нему Бородин.

— Лену жалко…

— А что с ней? Неужели убили? — подскочил Санька.

— Не зна-ю…

— Э, парень, все обойдется,— успокоил скуластый уполномоченный.

Украдкой смахнув слезы, Кимка продолжал рассказ уже безо всякой рисовки.

Прибежав в парк, мальчишки обшарили все укромные уголки, но ни Лены, ни ее врагов не обнаружили. Тогда Кимка с Сенькой кинулись расспрашивать мальчишек о мужчине с бычьей шеей и с лысой, как бильярдный шар, головой, а также о мордастом парне с наколками на руках, фигуры приметные. Такие сами в глаза бросаются.

«Были похожие,— ответили новостройские пацаны,— чуть ли не час возле танцевального пятачка крутились, кого-то высматривали. А куда потом задевались, не знаем».

«А девушки с ними никакой не видели?» — уточнил Сенька.

«Нет, не видели…»

О том, что было дальше, Кимка повествовал так:

— Спросили других мальчишек, третьих. Лена как сквозь землю провалилась. И только Сазанчик, парень, которого уже пропускают на танцы, сказал нам, что видел, как Яшка-матрос передавал Лене какую-то записку. Это было в самом начале танцев. А вот что в записке было нацарапано и куда девушка после этого пошла, Сазанчик не знал… Тут мы с Мстителем, то есть с Сенькой, принимаем решение — бежать на пароходное кладбище, к Степкиному логову. Ведь если бандиты задумали спрятаться, то наверняка спрячутся там…

Бежим, значит, мы по степи, а у самих ушки на макушке, слушаем, не позовет ли кто на помощь. Тишина. Только филин в перелеске ухает да лягушки-квакушки в болоте трещат… Страшно, мороз по коже так и разгуливает. Чувствуем, беда вокруг нас так и вьется, так и крутится, того и гляди, в волосы вцепится! И вдруг «Помогите! Кар-раул» Голос тонкий, девчоночий… Лена!..

«Держись,— кричим,— Лена, сейчас поможем!.. Враги окружены!..» И Сенька трах-бабах из пугача… А я — лук на изготовку и вперед!.. Бандиты, конечно, наутек. Один из них взвалил Лену на плечо, как волк ярочку, и в камыши. Сенька следом. А я вот с этим,— рассказчик кивнул на дверь гауптвахты,— столкнулся нос с носом. Он на меня с ножом. А я из лука как шарахну! Так правую руку и насквозь!.. Мог бы и в сердце…— важно добавил Кимка,— но раздумал. Пусть судят акульего сына, чтобы другим неповадно было.

— А Лена? — не выдержал Санька.— Что с ней?

— Не знаю… Сенька, наверное, выручил.— Рассказчик опять подозрительно зашмыгал носом, но все сделали вид, что не заметили этого. И Кимка, пересилив минутную слабость, закончил рассказ о недавних приключениях.

Степка Могила, увидев, что имеет дело с пацаном, а не со взрослым, полез на Соколиного Глаза разъяренным медведем. Мальчишке пришлось бы плохо, не придумай он нового фокуса. «Ни с места! — крикнул он.— Стрела отравленная!.. Через двадцать минут смерть!» Тут Степка и скис, как молоко от лимона. А там и помощь подоспела…

Кимка помолчал, потом, с трудом выдавливая из себя слова, добавил:

— Степка сказал, что Софрон Лену в живых не оставит. Он против нее зуб с давних пор имеет. С тех пор когда в одной деревне жили…

— Н-да,— нахмурился Бородин,— вот, что, Валеев,— обратился он к дежурному,— ты здесь с ребятами гляди за Степкой в оба, а я пойду. У Григория Григорьевича сейчас каждый человек на счету.

— Послушай, кунак,— обратился дежурный к Соколиному Глазу,— как же так получилось, объясни, пожалуйста. Ночь. Темнота. А ты трах-бах — и готово, и подстрелил преступника. Случайно, что ли?

— Как это случайно?! — возмутился Кимка.— Когда Стенка выскочил из камышей, я ему в морду фонариком. И целюсь прямехонько в лоб… Стрела запела и…

— Трах-бах в правую руку! — подсказал лукавоглазый уполномоченный.— Только как же это? Целился в лоб, а угодил в руку?

Кимка сконфузился:

— Не знаю, так уж получилось… Но если по-честному,— Соколиный Глаз залился краской,— то выстрелил я… со страху. И притом с зажмуренными глазами.

Кимка ожидал, что сейчас на него обрушится дружный хохот и посыплются подначки, но никто даже не улыбнулся. Наоборот, Бородин похвалил Кимку за мужество. Ведь признаться в том, что ты струсил, не всякий решится, тем более что этого никто не видел. И Кимка снова приободрился.

Сергей Николаевич, еще раз приказав ребятам никуда не отлучаться и зорко следить за арестованным, ушел.

Под окнами послышалось фырканье старенького грузовичка. Все напряженно повернулись к двери. Заскрипели ступени, и в комнату вошел военный хирург Борис Иванович Шилин. Это был мужчина двухметрового роста, человек добрейшей души.

— Дорогой Борис Иванович, как она? — обратился дежурный к хирургу. И хотя имя той, о ком спрашивали, не было названо, Шилин, не задумываясь ответил:

— Лена жива. Правда, она тяжело ранена, пришлось оперировать, но теперь все опасности у нее позади.— Борис Иванович протер очки.— Сейчас Лена спит…

— Ур-ра! Качать доктора! — крикнул Кимка и, подмигнув Саньке, выскочил на улицу. Меткая Рука последовал за другом.

— Куда вы? — всполошился Шилин.— В больницу нельзя!

— Мы по домам! — крикнул Соколиный Глаз.

— Вот и хорошо,— согласился Борис Иванович,— а мы с вами,— обратился он к дежурному,— займемся подстреленным пациентом…

Снова обретя свободу, мальчишки, не сговариваясь, подались на корабельное кладбище. Они решили, исходя из обстоятельств, оказать чекистам помощь в задержании Чемодана Чемодановича и его сообщников. На том и поладили.

Человек, переживший смертельную опасность, как бы рождается заново, он и видит и чувствует в десять раз острее, чем обычно. Взошла луна. Подумаешь, что здесь такого, разве до сего времени Санька с Кимкой не видали ее? Видали. И все-таки обрадовались ночному светилу.

— Светит, бабушка! — пропел Санька.

— Еще как наяривает! — согласился Кимка.— А дорога словно каучуковая, чуешь, как пружинит под ногами?

— Точно! — согласился Санька, купая босые ноги в прохладной пыльце.— Здорово-то как!

— Сань, а как ты думаешь, успеем мы?

— Успеем. До бани уже рукой подать. А там и наши кораблики рядом!..

Вот и заросли тростника. Посеребренные верхушки покачиваются, словно наконечники копий.

— Римские легионы,— сказал Санька.

— А вон и «летучие голландцы»,— кивнул Кимка на мачты и трубы кораблей-пенсионеров.— Завтра утром адмирал Урляев выведет эти корабли в открытый океан!

— Ладно, адмирал, поторопимся.— Санька тронул приятеля за рукав.— Не забывай, сегодня мы чекисты.

Хоть мальчикам и не терпелось скорее добраться до «Аладина», к своему флагману они двинулись в обход, по берегу реки. Им не хотелось до времени снова угодить в руки Санькиного отца. Тогда Чемодана Чемодановича изловят без их помощи, а разве с этим можно смириться!

Дорога вдоль реки не из легких. Грунт вязкий, ноги в нем утопают по щиколотку. Грязь липучая-прелипучая, как растопленный вар. Как ни стараются юные разведчики ступать бесшумно, подобно настоящим краснокожим, треск и хлюпанье вокруг них такие, будто сквозь камыши продирается целый выводок кабанов.

Но вот и «Аладин».

— Кажется, нас пока не обнаружили,— говорит Кимка трагическим шепотом.

— Точно,— таким же шепотом отвечает Бородин, выныривая из-под стапелей,— удрали-таки! Так я и знал. Григорий Григорьевич рассердится не на шутку, достанется ужо на орехи и вам и мне.

— А вам-то за что? — поинтересовался Санька.

— Да уж за дело!.. Однако дальше — ни шагу. Замрите, и ни гугу. Иначе… Сами знаете, что будет.— И Сергей Николаевич снова растворился в ночи.

— Сань, а ведь он знал, что мы удерем… и не помешал… Мировецкий мужик!..

— А то!.. Еще какой!.. А мальчишек любит… Папа даже как-то сказал ему: «Пионервожатый ты, Сергей, а не чекист…»

— А он, Бородин, что?

— Рассмеялся и на Дзержинского сослался. Однако давай помолчим, если не хочешь, чтобы нас отсюда турнули! 

«Марат» издали похож на уродливого, выброшенного морем кальмара с отрубленными щупальцами. Боковые обносы делают его овальным, якорные клюзы-глаза смотрят жестко и пронзительно, палубная надстройка напоминает причудливый горб.

Из камышей вынырнул Сенька в сопровождении Бородина.

— Принимайте третьего Шерлока Холмса! — подтолкнул Гамбурга Бородин.— И глядите, чтобы ни одного фокуса! — И молодой чекист, погрозив приятелям, снова скрылся в камышах.

— Чуете, могикане, а Лена-то жива! — выпалил Сенька.

— Наслышаны…

— Откуда?

— Борис Иванович сообщил. Молодец, Сенька, не подкачал! — поощрил Кимка дружка.— А теперь выкладывай подробности.

— А чего тут выкладывать,— пококетничал Гамбург.— Когда Соколиный Глаз начал воевать со Степкой, я кинулся за Софроном — Лене на выручку. Поняв, что с «грузом» от погони не уйти, Чемодан Чемоданович сбросил Лену с плеча и на ходу полоснул ее ножом. Я, конечно, к Лене. Подбегаю, зову по имени — не откликается. Жуть взяла: убили, думаю, девчонку! Наклоняюсь — нет, дышит. Значит, жива. Подхватил ее на спину — откуда только сила взялась! — и ходу в больницу!

Огни поселка вроде были рядом. А пошел — они все дальше и дальше. А силы у меня убывают и убывают, того и гляди упаду. Отдохнуть бы, да боюсь. Знаю, если остановлюсь хоть на секунду, с места уже сдвинуться не смогу. Потому и подбадриваю себя: «Сделаю, дескать, еще десять шагов, тогда и отдохну». Считаю: один, два, три… десять… Потом еще набавляю.

Тут-то дядя Гриша и подоспел, подхватил Лену и в больницу ее. Шилина срочно вызвали. Ну а тот – операцию сделал. Тогда я — прямиком на «Аладин» и… угодил в руки Санькиного отца. «Отвести его к дружкам,— приказал Григорий Григорьевич.— Только глядите, хоть вы герои на сегодняшний день, но чтобы без штучек-дрючек!..»

И вот я с вами…

Мальчишки, слушая о Сенькиных похождениях, ни на минуту не спускали глаз с таинственного «Марата». Они догадывались, что вокруг древнего пароходика замкнуто кольцо чекистов, и ждали развязки.

— Как вы думаете, Софрон там? — Сенька почесал кончик утиного носа.

— А где же ему быть! — Кимка подтолкнул друзей.— Глядите, начинается!

Возле пароходика вырос частокол людей.

— Айда ближе! — предложил Санька.

— Попадет! — поежился Соколиный глаз.— Вытурят как миленьких!

— Мы по-пластунски,— предложил Сенька и первым, упав на живот, заскользил по траве. Санька с Кимкой последовали его примеру. Остановились, когда до «Марата» осталось шагов двадцать. Теперь Степкино логово просматривалось, словно сцена из пятого ряда. Замерли.

— Однако что-то они долгонько раскачиваются,— через пяток минут заворчал Сенька, глядя на ожидающих чего-то чекистов.

— Не «раскачиваются», а сообщников Софроновых выслеживают,— вступился за отца и его товарищей Санька.— Врагов ловить — не петухов щипать! Понимать надо!

— Точно,— поддержал Кимка. Ты думаешь, у Чемодановича, кроме Степки и Яньки, никого помощничков нет? Вот и ошибаешься… Есть у нас еще враги, есть!..

— Да я ничего,— стал оправдываться Гамбург.— Я к тому, что зря они нас на помощь не взяли…

Примолкли. И сразу же в ответ угрожающе зашуршали камыши, на тарабарском языке забормотала Воложка, затикали азбукой Морзе сверчки, словно предупреждая: «Ос-то-рож-но! Каж-ды-й ша-г мо-жет слы-ша-ть хит-ры-й враг!»

Ребята затаили дыхание. Один из чекистов бесшумно поднялся на палубу.

«Бородин»,— узнали друзья.

К Сергею Николаевичу присоединилось еще несколько человек.

— А вон папа! Видите, рядом с дядей Сережей! — Кимка с Сенькой кивнули: ага, мол, видим.

Чекисты разбились на несколько групп. Одни осматривали верхние помещения, другие обследовали носовой кубрик. Подзоров с Бородиным оставили за собой кормовой отсек, где, по всей вероятности, и прятались преступники.

Осмотр жилых помещений на верхней палубе и в носовом кубрике ничего не дал. Всюду их встречали раззор и запустение. Корпуса кораблей должны были не нынче-завтра пустить на переплавку, поэтому за ними не присматривали.

Ударили мощные лучи фонарей по предательской темноте кормового кубрика.

— Начинается! — шепнул Санька.

Бородин прыгнул в кубрик. На одной из коек лежал человек.

— Руки вверх! — крикнул Бородин, наваливаясь на незнакомца. На помощь Сергею Николаевичу подоспели Подзоров и другие чекисты.

— Да он связан!

Незнакомца развязали, вынули изо рта кляп.

— Кто вы? — испуганно спросил он.— Никак, чекисты?!

— Чекисты,— подтвердил Бородин.

— Слава богу! — обрадовался мужчина.— А я думал, опять вернулись хулиганы!

И он, достав из кармана брюк удостоверение личности, протянул его Подзорову, угадав в нем начальника.

Григорий Григорьевич, убедившись, что документ не поддельный, прочитал вслух:

— «Прохоров И. Ф.— кочегар заводской хлебопекарни».

А Прохоров И. Ф. тем временем, окончательно освоившись, начал бойко рассказывать:

— Как вы уже установили, кочегар, значица, я… Зарплата, сами понимаете, не ахти какая. Вот, значица, я и решил вечерком разжиться дровишками на старых пароходах. Все равно, думаю, они на слом пойдут. А тут рабочему человеку поддержка. Так вот, значица, поднялся на етого самого «Марату», а мне навстречу два мужичонка, как быки-трехлетки. Думал, сторожа. Хотел было документу им предъявить, как вам, значица, а один из них как хряснет мне кулаком по лбу. Ну, я и скопытнулся. А когда стал соображать, лежу, как младенчик, спеленутый, а во рту кляп торчит. Попробовал встать — не смог. Да и побоялся. Вдруг бандюги возвернутся… А вот и вы подоспели. Вот и все, значица.

— А как они выглядели-то, недруги ваши? — поинтересовался Подзоров.

— Известно как. Высокие, здоровые. Один постарше, другой помоложе. Тот, что постарше, и стукнул меня. Сурьезный, видать, мужчина. А голова у него, как моя коленка, голая и круглая… Второй — похлипче. Зато в кудельках, как барышня… Вот и все, значица…

— А куда они делись? — спросил Бородин.

— Уж куда-то делись,— отозвался мужичок.— А вот куда? — и он развел руками.— А что, неужели сурьезные преступники? — Не получив на свой вопрос ответа, многозначительно резюмировал: — Так вот оно какое дело, значица!.. Спасибо вам, граждане милицейские, за спасение мое.— И кочегар Прохоров поясно поклонился.

Чекисты обшарили весь корабль, заглянули во все щели, но Софрона Пятки и Яшки-матроса нигде не обнаружили. Те словно сквозь землю провалились.

— А что, если и действительно — сквозь землю? — подумал вслух Григорий Григорьевич.

— Как это понимать? — Бородин, спрыгнув с корабля, стал внимательно прощупывать лучом фонарика каждый метр земли под днищем «Марата». Возле кормы, под стапелями, обнаружил лаз, прикрытый листом фанеры. Лаз вывел их на берег Воложки. Здесь чекисты увидели следы крупных ног и треугольник, оставленный на минуту приткнувшейся лодкой.

— Уплыли! — чертыхнулся Бородин.— Какая рыбина ушла!..

— Н-да, столько работы, и… начинай все сначала.— Бородин приказал снять осаду.— Яшку-то мы возьмем, этот далеко не уйдет, а вот Пятка… Этот со стажем… С двадцатых годов против нас работает… Ну, да и с ним еще сосчитаемся… Операция «Корабельная сторона» не окончена. Будем разрабатывать вариант «В».

Отправились восвояси. Работника пекарни отпустили, взяв у него официальные показания. Мальчишек отправили на ночлег «под конвоем». На этот раз сопровождал их сам Григорий Григорьевич.

…В хирургическое отделение заводской больницы пришли посетители — загоревшие до бронзы мальчишки с кульками в руках. И хотя день не приемный, их пропустили. Мальчишки пришли в палату № 7, где лежала — об этом на заводе знали все — отважная комсомолка Лена. О подвиге Лены напечатала газета, и девушке пошли письма.

Кимку Урляева, Саньку Подзорова и Сеньку Васяткина областной комитет комсомола наградил путевками в пионерский лагерь на Черное море.

Завтра им трогаться в путь. Вот они и пришли попрощаться с девушкой. С памятного вечера прошло две недели. И за все это время не было дня, чтоб мальчишки не навестили раненую. Они подружились, да так, что пообещали принять Лену в отряд краснокожих и научить ее стрелять из лука, когда она выйдет из больницы. О записке, которая вовлекла Лену в беду, они уже знали. Записка оказалась фальшивкой. Ее якобы написала больная подруга и позвала к себе.

Мальчишки после всего случившегося всерьез стали задумываться о жизни. Мысль о побеге в Америку или в Испанию отпала сама собой. Зато Сенька принял решение — через год поступить в Одесский морской техникум. Окончив его, он побывает не только в Гамбурге, но и в Рио-де-Жанейро. Так сказал Бородин, а он слов на ветер не бросает.

И вот завтра ребята уезжают. Лена радуется за них, и в то же время ей немножечко грустно, не хочется расставаться со славными пареньками на целый месяц. Правда, они обещали ей писать часто, но… добрые намерения не всегда исполняются. Жизнь, она хитрая штука! Особенно у таких отчаюг, как краснокожие. Судьба возьмет да подсунет им новые приключения… Тут уж будет не до писем. Да и чего писать, если по приезде можно обо всем рассказать подробнее и интереснее! Лена понимала железную логику своих друзей и капельку печалилась. Хорошо, что с ней остается еще один испытанный друг — Сережа Бородин. Когда заходит разговор о нем, Лена почему-то краснеет. Смотрит на мальчишек — не заметили ли? Нет. Они уже всеми своими помыслами в дороге.

Газеты пестрели от множества снимков героев сражения на Халхин-Голе — танкистов, летчиков, пехотинцев… Тут же сообщалось о героях колхозных полей, фабрик и заводов. Печатались указы правительства о награждении их орденами.

Не было на свете ни одного мальчишки и ни одной девчонки, которые не завидовали бы отважным военным. Биографии прославленных людей знали назубок и не только пионеры, а даже октябрята.

Фашистские танки подминали под себя все новые и новые страны. Пали Австрия, Чехословакия, Польша… Мальчишки продолжали играть в войну…

Соколиный Глаз и его друзья из Артека возвратились в канун нового учебного года. Кимка с Санькой вытянулись и загорели, теперь они стали настоящими краснокожими. Купанье в море и лазанье по горам вытопили из них остатки жира, который и до поездки в Артек можно было обнаружить в их телах лишь с помощью мощного микроскопа.

Зато Сенька прибавил на целых пять килограммов и стал походить на колобка, так как в росте он, что называется, с места не сдвинулся. Это несказанно огорчало Мстителя Черного моря. Но вида он не подавал. По ходатайству обкома комсомола его приняли в Бакинский морской техникум на судоводительское отделение, и он этим очень гордился.

— Ничего. На корабль попаду — вытянусь в два счета! — уверял он друзей.— Лазанье по вантам это, братишки, не шутка, за год до двух метров вымахаешь!..

Сенька готовился к отъезду, и Санька с Кимкой, чтобы не огорчать друга перед разлукой, ни в чем ему не перечили, хотя в столь чудодейственный катализатор роста и не очень-то верили.

Заводские мальчишки встретили артековцев так, как будто они вернулись с полей битвы у реки Халхин-Гол, где обнаглевшим самураям наши войска всыпали по первое число. Этот почет объяснялся тем, что Кимка и его друзья были на заводе первыми мальчишками, которые не в мечтах, а наяву целое лето прожили во всесоюзной пионерской республике.

Встреча состоялась на стадионе. Правда, приветственных речей и цветов не было, флагов — тоже, зато солидных разговоров — сколько угодно!

— Ну, как вы там?

— Да так… понемногу.

— Угу… А все-таки? Небось и на катерах ходили?

— А то!..— Кимка пыжился и надувался, как пожарничихин петух перед курами. Его вздернутый облупленный нос задрался еще выше. Саньку это смешило и немного сердило. Наконец мальчишкам надоело обхаживать задубевшего задавалу, и расспросы прекратились.

Ждали начала дружеской встречи между футбольными командами «Черные буйволы» и «Вымпел».

«Черные буйволы», сбросив брючишки и рубашки на траву, бодрой рысцой выбежали на круг. Их спортивная форма состояла из белых трусов и черных лоскутков, повязанных на правые руки. Приветственно заревели поселковые мальчишки — это была их команда. Новостройские презрительно засвистели:

— А ну, «Вымпел», вмажь этим рогатикам с десяточек голов, чтобы не хорохорились!..

Но вымпеловцы почему-то на круг не выходили.

— Тюлькин флот струсил!.. Селедочники мяча испугались, урра! — заголосили, заулюлюкали представители «частного сектора».

— В чем дело?! — подался Кимка к судье.

— Левого крайнего нет,— пояснил капитан «Вымпела»,— говорят, Карамора на левой ноге жилу растянул.

— Ври-ври, да знай меру! — вмешался центр нападения.— Самолично видел: в больницу его оттарталли… Дис-пупси-я у него, доктор сказал…

— Неужели вдесятером играть придется? —  капитан «Вымпела» поморщился — Врежут нам как миленьким!

— Почему вдесятером? А запасные?! — спросил Meтелкин.

— Запасные?! Нет запасных!.. Вовка, тот еще из деревни не вернулся, а Ленька с отцом в море…

— Есть запасной! — объявил Кимка.— Отличный запасной… Санька, топай сюда, дело есть!

Меткая Рука поспешил на зов товарища.

— Но-о…— начал было капитал «Вымпела»,— он же никогда…        

— Это же талант, стальная нога! — Соколиный Глаз взял инициативу в свои руки.—  В беге самому Караморе прикурить даст, а удар?! Хоть в сборную включай. Классный крайний, вот что я вам скажу. И потом… матч-то устроен в честь нашего возвращения, не так ли? И если один из артековцев в нем принимает участие — разве это плохо? Да это!..

— А-а, была не была! — махнул рукой капитан команды.— Вали, Санька, на поле!

— Да я…— начал было Меткая Рука, но Кимка осадил его.

— Задаешься?! В Артеке небось с «Горными орлами», как лев, бился, а за родную команду постоять не хочешь? Видали такого «патриота»!

Мальчишки стали упрашивать Саньку поддержать честь родной команды, и он сдался.

С «Горными орлами» Санька действительно бился небезуспешно, на его счету оказалось три классных гола, но, во-первых, это была команда третьеклашек, во-вторых, «орлы» сражались вшестером против десяти артековцев…

Но не станешь же это объяснять всему стадиону, и потом, что ж — попытка не пытка!

Санька сбросил серую сатиновую рубаху и синие вельветовые штаны, снял белые, с рубчатой подошвой, тапочки — обе команды играли босиком — и предстал перед болельщиками в полной спортивной форме, то есть — в черных сатиновых трусиках, с красной повязкой на левой руке, для чего была приспособлена девчоночья лента.

Судья свистнул в милицейский свисток, и вымпеловцы лихо вырысили на середину поля.

— Три мяча за тобой! — крикнул Саньке Соколиный Глаз.— Один за меня, второй за Сеньку, ну а третий… за себя!

— Третий за Лену! — внес поправку подоспевший Гамбург. Он ходил на завод оформлять расчет, а заодно попрощался с товарищами по цеху.

— Как ее здоровье? — поинтересовался Кимка, хотя из Лениных писем знал, что девушка вышла из больницы и уже приступила к работе.

— Да в норме. Трудится. Правда, пока в комитете комсомола, у станка — врачи не разрешают. Но она не унывает, веселая. Чаи гонять приглашала.

В это время грянул «физкульт-привет», и игра началась.

Мячом овладели «Буйволы». Их центральный нападающий обвел правого полузащитника вымпеловцев и с ходу ударил по воротам. Защитник «Вымпела» отбил мяч головой на левый край, к калмычонку Хонину, тот перепасовал Меткой Руке.

Санька глянул вперед и ахнул: впереди, кроме вратаря, никого не было, и он рванулся на прорыв.

Стадион засвистел, застонал, заулюлюкал. Одни, надрываясь, кричали:

— Офсайд!.. Судью на мыло!..

Другие с не меньшим азартом вопили:

— Жми, Шурик, жми, на все винты!..

— Штуку!.. Вкати им штуку!..

Санька уже возле ворот.

«А вдруг промажу?!» — с ужасом думает он.

— Бей!.. Бей!..— неистовствует стадион.— Бей, лопух, зарвешься!

Вратарь «Буйволов» мечется от штанги к штанге, он свирепо скалится и угрожающе машет руками.

— Лупи, горчица!..— воют болельщики.

И Санька, не осознавая того, что он делает, зажмуривается и бьет по мячу правой. Бьет изо всей силы, но… кожаный шар уже откатился в сторону, и Меткая Рука едва достает до него поджатыми пальцами.

Вратарь «Буйволов» бросается Саньке в ноги, но поздно: мяч, описав небольшую кривую, падает позади вратаря и медленно, словно нехотя, закатывается в сетку.

Два коротких свистка заглушены восторженным ревом:

— Гол!! Ур-ра!

Санька открывает глаза и сразу же закрывает их снова, столкнувшись со злым взглядом капитана команды.

— Ты что?! — шипит тот.— Нарочно?!

— Что нарочно?!

— Не ударил, а катнул мяч? Не растянись этот олух раньше времени, не видать бы нам этой штуки как своих ушей без зеркала.

Санька сконфузился:

— В другой раз я постараюсь…

— Ладно, чего там, победителей не судят! — капитан улыбнулся.— В общем-то, ты молодец! С таким бегом тебя и вправду в сборную страны включить не грех!.. Только не задавайся, смотри, ребята этого не потерпят!..

Снова свисток и снова мяч в игре. «Буйволы» пытаются взять реванш, они яростно атакуют, даже защита их устремляется на чужую половину поля. Санька стоит у роковой центральной черты, ожидая своего часа. Против него — центр-хав или главный защитник «Буйволов». Он явно скучает: лениво потягивается, зевает, всем своим видом показывая, что к Саньке относится примерно так же, как быстроногий конь к муравью.

«Хоть этот форсун и забил гол,— думает центр-хав, в сотый раз измеряя Саньку презрительным взглядом,— но считать его за настоящего игрока было бы глупо».— Он делает шажок, еще один, еще…

Сраженье у ворот «Вымпела» достигает высшей точки накала. Мяч уже трижды посылался в ворота новостройцев, и только кошачья цепкость вратаря спасает команду от гола.

У штрафной площадки вымпеловцев снова свалка. Центр-хав «Буйволов», забыв всякую осторожность, ввязывается в борьбу, и… в это время вратарь сильным ударом посылает мяч на центр.

Рывок — и Меткая Рука повторяет свой подвиг. Только на этот раз мяч не вкатывается в ворота противника, а влетает со свистом в верхний левый угол.

Лишь тут беспечные «Буйволы» заслуженно оценили запасного игрока трехэтаженских. Его стали «держать» сразу три полузащитника, а когда Меткая Рука, обведя своих противников, в третий раз ринулся на прорыв, с ним решили разделаться…

Выбрав момент, когда Санька подпрыгнул вверх, чтобы принять мяч головой, два самых мощных «буйвола» сделали ему «коробочку», то есть с двух сторон одновременно ударили его корпусами.

В груди у Саньки что-то екнуло, захрустели кости, он охнул и, побледнев, рухнул на землю. Наиболее расторопные болельщики вызвали «Скорую помощь», и Меткая Рука оказался в больнице.

«Буйволам», устроившим Саньке «коробочку», судья наподдал и выставил со стадиона. После этого «Вымпел» забил своим противникам еще пять мячей, в свои ворота не пропустив ни одного. Этот разгромный счет влил в грудь «убиенного» богатырские силы. Врач, осмотрев Саньку, серьезных травм не обнаружил, и Мария Петровна забрала его домой.

— Переломов нет, а ушибы мы и сами вылечим!

Оптимистически настроенный человек всегда найдет повод для радости, даже если его, больного, прикуют цепями к койке. Саньку уложили в постель — и когда?! — в последний день каникул! Но он ничуть не огорчился: восторженные болельщики раздобыли для него «Графа Монте-Кристо» Александра Дюма и «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого, и Меткая Рука погрузился в мир невероятных приключений.

С «Графом» было покончено за двое суток, на «Гиперболоид» ушел один день. Последний роман так заинтересовал Меткую Руку» что назавтра он снова начал его перечитывать. Но на сей раз ему не повезло: заявился гость, соседский трехлетний карапуз Яшенька. Он умильно заглянул Саньке в глаза и тяжело вздохнул.

— Чего тебе? Рассказать об Артеке?

Яшенька отрицательно мотнул головой.

— Не-е… Мне кафетку…

— Это можно,— обрадовался больной,— это мы сейчас организуем!

Выскользнув из-под одеяла, Санька, в трусах и майке, пошлепал на кухню. Конфеты хранились в настенном шкафчике, в двухлитровой стеклянной банке. Санька набрал полную горсть соевых и половину трофея протянул малышу.

— А енти? — Яшенька ткнул в Санькин кулак, где спряталось несколько конфет.

— Мне,— ответил Меткая Рука, ошарашенный наивной бесцеремонностью.

— Ты больсой… Ты не хосесь…— И Яшенька спокойно выгреб из кулака хозяина дома Санькину долю в подол ситцевой рубашонки.

— Будь здоров, Яня! — крикнул вдогонку Санька.— Приходи еще!..

— Съем, тогда плиду,— пообещал малыш,— а ты задиной-говядиной не будес?

— Не буду,— рассмеялся Санька.— Приходи!

Возвратилась из школы Мария Петровна и сразу же принялась за стряпню. Загремела, заурчала мясорубка, затрещало, зашипело масло на сковороде. Санька облизнулся, отложил книгу в сторону. Мысли потекли по знакомому руслу: вспомнился Артек, кино «Болотные солдаты»…

Чавкают лопаты, врезаясь в болотистый грунт, мерно сгибаются и разгибаются спины заключенных. Злобно поводят дулами автоматов толстомордые псы Гитлера…

«И почему,— думает Санька,— рабочие Германии терпят такое? Почему не восстанут? Взяли бы пример с России. Дали бы по шапке своим генералам и капиталистам, и будь здоров! Ведь это же так просто!..»

Меткая Рука выпростал правую ногу из-под разноцветного лоскутного одеяла и пошевелил пальцами.

«А что, если соорудить гиперболоид по чертежам инженера Гарина?! — внезапно озарило его.— Схема в книге есть, описание основных деталей — тоже. Пирамидки… Вся загвоздка в них, в химическом составе пирамидок!.. Но если они с Кимкой поломают голову всерьез, то уж непременно что-нибудь да придумают! И тогда…— Санька в восторге дрыгнул ногой,— тогда они с Кимкой устроят фейерверк на всю Европу! Разнесут вдребезги все тюрьмы и концлагеря! Фашисты разбегутся, как крысы с тонущего корабля».

— Ур-ра! — вопит Меткая Рука, преследуя Гитлера.

— Ха-ха-ха, хи-хи-хи! — раздается чей-то заливистый смех.— Поглядите на этого «калеку», в школу не идет, а сам вон как дрыгается и «ур-ра» кричит!.. Может, тебе не ребро, а черепушку повредили?

Санька испуганно прячет ногу под одеяло. Так и есть, это — Зойка Сонина, по прозвищу Горбушка, его одноклассница и соседка. Меткая Рука нахмурился:

— Чего надо?

— Не дерзи, Подзоров! А еще пионер!.. Я к тебе…

— Как член учкома?!— съязвил Санька.

— Как член учкома,— согласилась Зойка, не чувствуя подвоха.

— Ого-го-го! — ржанул Санька.

— Ничего смешного не вижу,— обиделась Зойка.

— Очки надень!

— Вот доложу на учкоме, что ты симулируешь, тогда…

Санька схватил размочаленный шлепанец и замахнулся на длинноносую тараторку.

— И-и! — завизжала Зойка.

— Что здесь происходит?! — вбежала в комнату испуганная Мария Петровна.

— Зойка кушать хочет,— пояснил Санька.— Угости ее, мама, чайком и еще там чем-нибудь…

— Угощу, Санечка, угощу! — Мария Петровна любит стряпать вкусные вещи и еще более — потчевать изделием своих рук — пирогами, пончиками, ватрушками, наполеонами — всех, кто завернет к ней на угощение.

— Пойдем, Зоенька, пойдем! — захлопотала она возле гостьи.— У меня уже пирожки с мясом готовы. И чайком с малиновым вареньем попотчую.

— Да я…— начала было Зойка, но хлебосольная хозяйка, не обращая внимания на протесты, потянула ее на кухню.

В дверях Зойка обернулась и показала Саньке язык, но Меткая Рука только рассмеялся.

«Иди, иди,— думал он,— сейчас тебя так напичкают, что глаза на лоб полезут. Будешь знать, как совать нос туда, куда тебя не просят!»

Под окном раздался знакомый вопль ягуара. Санька соскочил с кровати и, подбежав к окну, крикнул:

— Заходь, Кимка!..

— А мать не турнет? — осторожно осведомился Соколиный Глаз.

— Нет,— заверил Санька,— прием посетителей не закончен, заходи!

— Лады!

— Кто это? — вынырнула из кухни Зойка.

— Брысь!.. Тебя это не касается! — цыкнул Санька.— Иди работай жерновами!..

— Ну, как же… Наверное, Кимка!..— сероглазая Зойка ехидно улыбнулась.— Сейчас я тете Маше скажу, что вы снова собираетесь бежать в прерии, и она…

— Только попробуй! — испугался Санька.— Это же — вранье на постном масле!..

— Вранье не вранье, а твоего дружка так наладят отсюда, что только пятки засверкают!

— Это кого «наладят»? — подозрительно поводя глазами, спросил Кимка. Его темные широкие брови грозно поползли к переносице. Зойка струхнула. Но в это время из кухни вынырнула Мария Петровна:

— Кто там?! Это ты, Кимка?

— Я, Мария Петровна! — сладко пропел Урляев.— Вот Александра пришел навестить. Об уроках рассказать.

Зойка было раскрыла рот, чтобы высказать свои соображения по этому поводу, но, глянув на кулаки, показываемые ей из-за спины, лишь неопределенно промычала. Мария Петровна, пригасив в глазах лукавый блеск, обняла Зойку за плечи и повела ее в свои владения, шепнув на ухо:

— Пойдем, девочка, пусть мужчины немного посекретничают.

И «мужчины» остались с глазу на глаз.                     

Соколиный Глаз был разряжен в пух и прах. Он сиял всеми цветами радуги. Пионерская куртка и брюки на нем были голубые, пилотка — зеленая, сандалии — коричневые, носки — черно-оранжевые и галстук — красный.

— Ну, как? — спросил Соколиный Глаз, поворачиваясь вокруг своей оси.— В школе выдали… За храбрость наградили…

— А мне дадут? — позавидовал Санька.

— Не знаю… Должны бы… За Степкой Могилой вместе охотились.

— Да-а… А Чемодан Чемоданович все-таки утек!.. Сорвался, как щука с крючка…

— Поймают,— заверил Кимка,— я думаю, его даже нарочно отпустили, чтобы следить… Ты знаешь,— оживился Кимка,— а Софрон-то, оказывается, родом из Белужьего, мне Лена рассказала. Но только он не Пятка, а Синьковский, а может, еще кто-то… бывший кулак и хапуга!.. Поправишься, об этом поподробнее потолкуем. Есть кое-какие соображения…

Соколиный Глаз внимательно посмотрел на друга:

— А ты чего такой кислый?

— Да так.

— Уж не дрейфишь ли Степкиных дружков?!

— Я? Ничуть!.. Подумаешь, разную шпану бояться!.. Да ты знаешь, что я придумал? — Санька сделал таинственное лицо.

— Что?!

— Вот то-то и оно, что не знаешь! — И Меткая Рука ткнул пальцем в чертеж гиперболоида, изображенный на страницах романа Алексея Толстого.

— Что это? — подобрался, как спринтер перед бегом. Соколиный Глаз.— Примус? Форсунка?

— Сам ты «примус»!.. Ги-пер-бо-ло-ид — самое мощное оружие на свете! А изобрел его русский инженер Гарин. Вот чертеж прибора. Построить его проще простого. А мощь — равной не сыщешь! Луч гиперболоида запросто разрезает пополам любую марку стали, любую броню.

— Ну, давай выкладывай свою теорию!

И Санька подробно и довольно толково, несмотря на волнение, изложил свои взгляды на постройку гениального оружия, а также попутно поделился и планами по освобождению Германии от фашистов.

— Вот только над пирамидками придется голову поломать!..

— Пирамидки я беру на себя,— объявил Кимка.— Я, брат, в этом деле собаку съел!.. Порох у меня есть, бензин достану и такую смесь сочиню — все изобретатели ахнут!

Меткая Рука верил в изобретательский талант своего друга и охотно подтвердил:

— Еще как ахнут!.. Итак, не откладывая дела в долгий ящик, начнем строить наш КиС завтра же!

— Какой еще КиС? — удивился Кимка.

— Не понимаешь? Марка такая — «Кимка и Санька», вот что значит КиС! Ведь не Гарин же будет строить гиперболоид, а мы с тобой. Нашими именами он и должен называться. Согласен?

Появилась Мария Петровна с тарелочкой пирожков в руках.

— Подкрепись, мальчик,— протянула она пирожки Соколиному Глазу.

Кимка церемониться не стал. Во-первых, он был голоден, а во-вторых, знал, что сопротивляться в данном случае бесполезно. Пирожки, как всегда, оказались вкусными, и Кимка воздал им должное. В мгновение ока подношение было уничтожено.

— Молодец-то какой! — похвалила Мария Петровна.— Сейчас еще положу…

— Спасибо, я сыт,— испугался Кимка,— целых семь штук съел!

— Полно,— проворковала Мария Петровна,— что за счет!..

— Мама,— поспешил другу на помощь Санька,— да это же «демьянова уха» получается!..

Мария Петровна смутилась.

— Ладно уж, секретничайте,— оставила она ребят вдвоем. Но секретничать расхотелось.

Санька всегда считался в своем классе одним из наиболее сильных учеников и лавры первенства никому из товарищей уступать не собирался.

— Как там в школе-то? — поинтересовался он.— Что на математике проходили?

— A-а, жуем за седьмой класс! — Кимка пренебрежительно махнул рукой,— Один лишь СИМ шпарит вперед до полного!

СИМ, он же Семен Иванович Миронов, историк по образованию и археолог по призванию, уроки проводил весело и интересно. В древних эпохах он ориентировался так же свободно, как заводские мальчишки в рыболовных крючках и в типах морских кораблей.

Стоило кому-то из ребят принести на урок старую позеленевшую от времени монету или наконечник скифской стрелы, как СИМ, позабыв о всемогущей школьной программе, вместе со своими юными слушателями переселялся в бронзовый или другой — соответствующий находке — век и совершал открытия и подвиги…

Ржали под косматыми всадниками косматые кони, скрипели повозки, клубилась пыль, оседая на берегах Хазарского моря…

Мальчишки и девчонки, затаив дыхание, слушали песни своих предков, которые СИМ исполнял тягучим заунывным голосом. Урок пролетал как одно мгновение. Гремел звонок, приглашая на перемену, но юные путешественники и их наставник не хотели спускаться с облаков на землю. Удивительные приключения прерывались только с приходом в класс нового педагога. СИМ сразу же потухал, страшно конфузился, наскоро задавал по учебнику несколько параграфов на дом и выскальзывал в дверь бочком, щупленький и невзрачный, но ребята как бы не замечали этого. В их глазах он оставался писаным красавцем и богатырем.

Воспоминания о школе пронеслись в голове больного со скоростью света, вызвав на его лице добрую, сочувственную улыбку. Точно такая же улыбка расцвела и на лице Соколиного Глаза. Однако тут же погасла. Кимка был человеком дела, а не рохлей, как он иногда в душе называл своего дружка. Настоящее и будущее — вот что его волновало, а не какое-то прошлое! Блеснув хитрыми глазами, Кимка снова сел на своего любимого конька.

— Да-а, с КиСом мы устроим фейерверк что надо! Весь шар земной содрогнется!.. Фашистов всех — под корень, это — раз! Заключенных из лагерей — это два!.. Фабрики — рабочим, землю — крестьянам! Это — три!

— В-четвертых,— вклинился в разговор Санька,— раздобудем сто миллионов тонн золота и построим…

— Это еще откуда? — недоверчиво протянул Кимка.

— Из оливинового пояса Земли!.. Да ты сам-то читал «Гиперболоид»?!

— Факт, читал,— не моргнул глазом Кимка, хотя не только об инженере Гарине, но и об Алексее Толстом услышал сегодня впервые.— Говорю же, читал,— раздражено повторил он,— правда, давненько, подзабыл малость.

— Гнешь?

— Слово краснокожего!

Санька недоверчиво усмехнулся, но спорить не стал. А Кимка, чтобы поскорее сойти со скользкой тропы вранья на столбовую дорогу истины, перешел в контрнаступление.

— Так когда же начнем строить КиС? — спросил он, пятясь к двери.

— Хоть завтра. Приходи ко мне после уроков, начнем подбирать линзы. У меня их, сам знаешь, до дьявола!

Кимка поморщился:

— А может, начнем с пирамидок? Сам говорил, аппарат изготовить — пара пустяков, все дело в пирамидках. Так начнем с самого сложного!.. А экспериментировать будем у меня — матка на работе, отчим — в командировке… Что хотим, то и делаем!

— И у меня, что хотим,— начал было Санька, но тут же осекся.

— Хм!..— многозначительно хмыкнул Соколиный Глаз.— А Мария Петровна? Так она тебе и позволит взрывать дома порох или еще того чище — «урляевскую смесь»!..

— Нет, не позволит,— скис Санька.— А что это за такая «урляевская смесь»?

— Для других секрет, но для тебя открою! — И Соколиный Глаз, понизив голос до шепота, стал торопливо что-то выкладывать дружку на ухо.

— Кимка,— предложил Санька,— а давай завтра с утра в степь драпанем, уж там-то нам никто не помешает испытывать «адскую смесь»!

— А ребро?

— Так оно уже зажило.

— И плечо?

— И плечо. Потрогай, мускулы, как у Поддубного!

— Тогда мотаном! — обрадовался Кимка.— Часиков в шесть утра.

Санька почесал в затылке:

— Если сумею улизнуть из дома. Как раз в это время отец поднимается, а мутер ему завтрак сооружает. Но я попытаюсь… Оружие возьмем?

— Прихватим лук и стрелы и «поджигную» с «урляевской смесью», а то вдруг волки или там лисы… Будь здоров!.. Рот-фронт! — Кимка вскинул кулак в знак приветствия и пошагал к двери.

— Погоди! — остановил Санька.

Соколиный Глаз остановился.

— Ну?

— Крендель из тебя согну! — созоровал Санька.

Кимка обиженно фыркнул:

— Я думал, ты «голова»… а ты…

— Не злись, Кимка. Я тебе хотел о Зойке…

— О Зойке?! — Лицо у Соколиного Глаза подозрительно порозовело. Горбушка давно нравилась великому изобретателю. Кимка даже дважды делал ей предложение «на дружбу». Но Зойка не вняла зову благородного сердца и обо всем раззвонила подружкам. А те, в свою очередь, классному руководителю. После чего «герою романа» было сделано соответствующее внушение. Кимка страшно возмущался предательством золотокосой одноклассницы, но недолго. После Артека Зойка сама пошла на примирение. Как-никак, а Соколиный Глаз стал на заводе личностью известной. А слава кому не вскружит голову!..

— Так что же ты мне хотел сказать о Зойке? — переспросил Кимка.— Она тебе обо мне что-нибудь говорила, да?

— Конечно,— соврал Санька. Трудно ли соврать по такому пустяку, тем более на благо друга! — Она хотела поговорить со мной об одном мальчике, который ей нравится…

— Да ну?! — Глаза у Кимки округлились, как у попавшегося на крючок сазана.— Это о каком же мальчике?

— А я почем знаю,— пожал Санька плечами,— уж не обо мне, конечно. Я эту тараторку терпеть не могу!

— Но-но, ты с «тараторкой» поосторожней,— нахмурился Кимка.— Зойка добрый товарищ…— стал оправдываться он, перехватив на губах Меткой Руки ироническую улыбку.— Опять «сочиняешь»?

— Сочиняешь — подчиняешь, улетаешь — заметаешь!..— пробормотал тот.— Ничуть не сочиняю, о тебе спрашивала.

Кимка оттаял. Даже странная Санькина привычка говорить в рифму ни к селу ни к городу на сей раз его не возмутила.

«Подумаешь,— решил он,— у каждого есть свои «заскоки», у меня — одни, у него — другие…»

— Ну, а что же она все-таки спросила?

— О твоих новых изобретениях,— продолжал импровизировать Санька,— хотела бы увидеть их в действии.

— Так это же здорово!.. Взял бы да пригласил ее с нами в степь на испытания «урляевской смеси».

— Как пригласить? — глаза у Саньки чуть не выскочили из орбит.

— A-а…— сделал соответствующий вывод Кимка,— ты же еще сам ни о чем не знал… Так пригласи теперь!

— Сам приглашай, меня из дома не выпустят.— Санька поудобнее поправил подушку.— Дрейфишь?

— Кто, я? — Соколиный Глаз нахмурился и неожиданно сознался: — Дрейфлю.

— Тогда вот что,— нашелся Санька,— я ей сейчас сочиню записку, а ты передашь от моего имени. Идет?

— Идет!

Санька в два счета сочинил следующее послание:

Кимка сочинение одобрил.

— Ты знаешь, Сань, у тебя получилось, как у писателя, даже похлеще, ей-ей!

— Да брось ты, Кимка, заливать,— растрогался Меткая Рука,— сейчас я тебе настоящую тайну открою. Хочешь?

— Давай!

— Только ты никому — ни-ни!

— Слово краснокожего!

— Ты Настеньку Казанкову знаешь? — почему-то шепотом начал Санька.

— Это из нашего класса, пигалицу и задаваку?

— И никакая она не пигалица! — обиделся Меткая Рука.— Ростом она мне вот докуда! — и он провел ладонью возле мочки своего правого уха.— А это для девчонки больше, чем надо. Зато в плечах она тебе не уступит!

— Тоже сказал! — подскочил Кимка.— Да у меня плечи — косая сажень! — и он развернул свои мосластые плечи.

Но на Саньку это не произвело никакого впечатления.

— Сядь,— дернул он Кимку за рукав.— Я уже вторую ночь мучаюсь…

— Неужели из-за нее?! — посочувствовал Кимка.— Я бы…— Но, вспомнив о Зойке, осекся: — Надо же!..

— Ты знаешь, а мы с ней в день матча вместе купались…

— Врешь!..

— Слово пионера!

— Вот это да!

— Но это во сне…

— А-а…

— Так вот значит,— продолжил, ничуть не смутясь, Санька,— стала она, вроде, тонуть. Я, конечно, цап ее за косы, тащу из воды, а она смеется. Чего это ты, спрашивает, дрожишь? А я, правда, тащу и дрожу. То в жар меня кидает, то в холод. К чему бы это, ты не знаешь?

— Не-е знаю,— нахмурился Кимка, чуя какой-то тонкий подвох,— у меня так не бывает…

— А сегодня,— продолжал Санька,— мы с ней по воздуху летали.

— Это как же, на самолете, что ли?

— Почему на самолете?! Раскинули руки как крылья, и летим. Летали так, летали долго-долго над самой серединой Волги. Устали, опустились на один островок, уселись на травку, и опять то же самое: она на меня глядит, а меня то в жар, то в холод…

— Это от болезни, как пить дать от нее! — авторитетно разъяснил Соколиный Глаз.— Вот увидишь, поправишься, станешь ходить в школу и — никаких снов!.. То есть я хотел сказать, таких вот летучих…

Санька хитро сощурился:

— А у тебя как насчет «полетов» с Горбушкой? Бывает, а?

— Ты что?! Опять, да?

В комнату вошла Мария Петровна, и Кимка стал торопливо прощаться.

— Кимушка, может, покушаешь пончиков? — робко спросила хозяйка.

— Спасибо, тетя Маша, сыт по горло,— ужаснулся Кимка,— мне на кружок надо… Ребята в школе ждут…

Хлопнула обитая черным дерматином дверь, и Соколиный Глаз оказался на свободе. Облегченно вздохнув, Кимка погладил живот и подумал: «После такого харча не то что играть — дышать не сможешь!.. Ох и не завидую я Саньке!.. То ли дело у нас — все время налегке!.. Хочешь — бегом бегай, хочешь — через голову кувыркайся!.. А тут — ни сесть тебе, ни лечь… пузо аж к подбородку лезет!»

Соколиный Глаз завернул за угол, выбрал попрохладнее местечко в тени терраски и плюхнулся на песок.

А Мария Петровна тем временем размышляла о Кимке:

«И до чего же я к нему была несправедливой,— сетовала она,— а парень на поверку оказался золотым!.. Уважительный, скромный… В кружке самодеятельности участвует…» 

Сентябрь на Нижней Волге — самое распрекрасное время года: неистовая жара уже спала, но солнечного тепла еще достаточно, чтобы вдоволь купаться и загорать. Особенно хороши вечера, с сиренево-палевыми закатами и удивительной, умиротворенной тишиной, когда каждое слово, сказанное вполголоса, раскатывается далеко-далеко, околдовывая слушателей своей первородной чистотой…

Минула первая неделя учебы. Из шести дней четыре для Саньки были потеряны — он провалялся в постели, залечивая мазями и усиленным питанием футбольные раны.

Но вот он снова в строю и уже успел заработать три «отлично». Кимка — личность более скромная — по тем же предметом отхватил три «поса» — посредственно — и был этим весьма доволен. Учителя — тем более, так как Кимка в течение всех семи лет обучения особыми познаниями их не баловал. По этому поводу с грустью вздохнул лишь один великолепный СИМ:

— Силен, разбойник! Светлая голова, но ленив необычайно! Но что поделаешь — каждому, как видно, свое!..

Эта оценка историка была для Соколиного Глаза наивысшей и наижеланнейшей похвалой. Еще бы! Даже круглые отличники не оценивались Семеном Ивановичем столь высоко.

Весь субботний вечер друзья посвятили подготовке операции «Степной взрыв». Засветло сходили на «Аладин», запаслись в штабе луками, стрелами, наполнили три металлические банки из-под консервов «урляевской смесью», налили пол-литровую бутылку керосином, вторую — бензином, покрепче зарядили «поджигные». Не забыли и о провианте: положили в рюкзак с десяток розоватых картофелин, три крупные луковицы, кружок колбасы, два батона, несколько кусков сахару и с килограмм домашнего печенья — изделие Марии Петровны.

— Жаль, Сеньки нет! — вздохнул Меткая Рука, бросая робкий взгляд на унылые останки «Марата». Недавнее прибежище бандитов продолжало отпугивать от корабельного кладбища самых разотчаянных смельчаков, и не только мальчишек, но и взрослых. Лишь Кимка с Санькой изредка наведывались сюда и то преимущественно в ясный солнечный день. Но и они старались обходить «Марата» стороной.

— Сенька теперь купается в Каспийском море,— завистливо произнес Кимка,— а может, даже плавает на могучем танкере куда только душа пожелает!..

— Сказанул!.. И никуда он не плавает!.. А сидит, как и мы, за партой и зубрит свои грот-мачты да бизань-мачты… фор-марсели да фор-брамсели.

— Хо! Где ты нахватался таких словечек? — Кимка аж прищелкнул языком от восторга.— Как это… гром-мачта… бузань-мачта…

— Не «гром», а грот… Не «бузань», а бизань… А узнал это я из книги «Устройство парусного корабля»… Мне ее папа подарил.

— Давай сменяемся…

— Еще чего!

Кимка смахнул с носа бисеринки пота.

— На пилотку со звездочкой…

— Врешь! На пилотку!

— Ага…

Меткая Рука на минуту задумался.

— Да нет уж… Не могу, Кимка… Это же подарок. Если хочешь, я тебе почитать ее дам, а ты мне дашь поносить пилотку. Идет?

— Не «идет», а летит на вороных, ур-ра, Санька! На, друг, надевай пилотку, носи на здоровье…

— Но книга-то у меня дома,— начал было Санька, но Кимка оборвал его:

— Да что ты в самом деле! Жизнью рисковали друг за друга, а тут… Чего нам слова задаром терять. Носи и все!

— Да уж это так! Дружба у нас, можно сказать, кровью проверена!.. Ты знаешь, Кимк, сегодня к папе приходил дядя Сережа…

Кимка насторожился:

— Ну и?

— Они говорили о тех, кто пытался устроить пожар на десятой нефтебазе.

— Ну и?!

— И вышли на след Чемодана Чемодановича… Те двое, кого арестовали, оказались его людьми… людьми Быка… Такую он теперь носит кличку…

— Сань, а ты ничего не напутал?

— Ничуточки. Сегодня папа мне сказал, будто между прочим: «Глядите со своим дружком в оба. Ненароком можете повстречать Чемодана Чемодановича, того самого, который хотел убить Лену. Так вот, ежели столкнетесь даже нос к носу, виду не подавайте, что узнали его. О встрече сообщите Сергею Бородину или мне. Да не вздумайте слежку за ним устанавливать, спугнете — беды потом не расхлебаешь. Этот зверь не по вашим зубам!..» Я дал папе честное пионерское, что мы вмешиваться в дела чекистов не будем.

— Но я слова не давал,— обрадовался Кимка.— Так что…         

— Дал, Кимка, ты тоже как бы дал…— опустил глаза Санька,— я и за тебя поручился.

— Н-да!..— вздохнул Соколиный Глаз.— Придется примириться… Тем более они нам сами тайну доверили… А хорошо бы, Сань, Бычка — да на веревочку!

— Что ты, Кимка! Ведь мы же обещали…

— Понимаю,— Соколиный Глаз сжал кулаки,— да вот оно понимать не желает,— ткнул он себя большим пальцем в левую сторону груди.— Эх, нам бы по паре годков прибавить да в чекисты! Уж мы бы тогда себя проявили!..

Вечерело. Сумерки из тронутых желтизной камышовых джунглей медленно надвигались на реку, крылом своим захватывая почивавшие на суше корабли.

— Айда домой! — заторопился Кимка.— Завтра вставать на заре, как бы не продрыхнуть.

— Да,— зябко передернул плечами и Меткая Рука,— идем, Кимка, сегодня спать надо лечь пораньше.

И мальчишки, в мгновение ока скатившись по якорь-цепи на землю, зарысили по проторенной тропинке восвояси.

До дому добрались без приключений.

Кимка, наскоро поужинав, сразу же завалился спать. Счастливец! Он даже ног не ополоснул под рукомойником! Зато Саньке пришлось попыхтеть над ежевечерней «процедурой здоровья». То есть ему пришлось умыться по пояс теплой водой, а потом мочалкой скоблить ноги от пяток до колен. Эту «каторжную работу» Меткая Рука проделал на сей раз без обычного нытья, чем несказанно удивил Марию Петровну.

Как видно, за сию доблесть разрешение на путешествие в степь ему было пожаловано довольно легко. Правда, Мария Петровна прозрачно намекнула своему сынку «о рыбалке и купанье вместе с родителями», но Санька проявил твердость, и любящая мать отступила.

В шесть утра видавший виды будильник возвестил семье Подзоровых побудку.

Первая встала Мария Петровна. Она мигом раскочегарила самовар, поджарила на керосинке яичницу. К этому времени мужчины успели покончить с легкой зарядкой, умыванием, почистили зубы и натянули на себя походную спортивную форму. На Саньке оказались те же неизменные вельветовые брюки, ситцевая рубашка и знаменитые тапочки на рубчатой подошве.

— Идите завтракать,— пригласила мама.

Санька первым кинулся к столу и начал торопливо глотать все, что Мария Петровна приготовила для своего ненаглядного сыночка.

— Жуй активнее,— посоветовал отец,— а то чего доброго мама наложит на тебя внеочередное взыскание.

— Я и так стараюсь…— промямлил Меткая Рука, с трудом проглатывая кашицу из яиц и белый хлеб с маслом.

Не успел Санька справиться со стаканом какао, как под окном раздался свирепый крик ягуара. Подзоров-старший, гася в уголках красивых четких губ улыбку, спросил невинно:

— Никак, ягуар? Откуда он?!

— Говорят, из Саратова, из зверинца удрал,— поддержала шутку Мария Петровна.

— А как же до нас-то добрался?

— Поездом, а как еще!

— А билет?

— Наверное, зайцем…

— Не-е…— порозовел Санька,— это Кимка, как будто не знаете.

Кимке, как видно, надоело орать по-ягуарьи, и он взвыл натурально:

— Санька! Засоня, вставай!.. Опаздываем!..

— Иди уж,— разрешил Григорий Григорьевич.

— Вот всегда так,— недовольно проворчала Марин Петровна,— не успеет ребенок поесть, как ты…

Санька пулей вылетел из-за стола, крикнув на ходу:

— Спасибо, папа!..— И тут же Кимке: — Иду, Соколиный Глаз!

Кимка встретил дружка обычной нотацией:

— Дрыхнешь, как дохлый, а здесь ори в три горла!..

— И вовсе не дрыхнул, а завтракал… А потом… я даже зарядку сделал… с гантелями.

— Ври, да знай меру! Зарядку да еще с гантелями!..— Но завистливый блеск в Кимкиных глазах подтвердил Санькино предположение — поверил.

В этом году Кимка и все его сверстники вдруг почувствовали неодолимое влечение к физкультуре. Каждый захотел стать сильным и ловким. Таким, чтобы девчонки с уважением говорили — «спортсмен»! Или хотя бы — «ловкий парень»… Все мальчишки стали усиленно искать гантели, да разве их раздобудешь! А вот Санька Подзоров заимел.

Кимка упросил знакомого ученика кузнеца отковать ему два стержня на концах с бульбочками, даже чертеж составил. Но тот вместо гантелей принес Соколиному Глазу какие-то крендели неподъемного веса. Когда же заказчик высказал мастеру свое неудовольствие, будущий кузнец не на шутку разобиделся. Сказал Кимке, что отныне он знать его не знает и знать не желает… Соколиный Глаз молча проглотил оскорбление — ладно еще не поколотили! Ученик кузнеца был малый здоровенный и разукрасить физиономию синяками мог запросто и не такому силачу, как Кимка.

Однако для приятных и неприятных воспоминаний времени не оставалось, и друзья скоро зашагали на «Аладина», чтобы забрать провиант и изобретенную Кимкой «урляевскую смесь».

Шагалось не очень легко, ноги, закованные в «кандалы» — стоптанную обувку,— тосковали по воле. Но в степи босиком не походишь: на каждом шагу подстерегают малоприятные сюрпризы — то колючки, то — капканчики (та же разновидность колючек).

Забрав походное снаряжение, мальчишки направились к реке. Здесь, под старой, стоящей в воде ветлой хоронился их плотик с двумя шестами и кормовым веслом. Погрузились на него и стали штурмовать довольно спокойную водяную преграду. К тому же Воложка в этом месте была неширокой — от силы метров в триста – четыреста.

Мальчишки работали шестами энергично, но плот был сколочен из массивных, намокших бревен и подвигался медленно. Переправа заняла полчаса — не меньше. Но вот и левый, степной берег. Высадились без приключений. Плот приковали к молодой ветелке.

Пристроив рюкзак и «поджигные» ружья и луки за плечами поудобнее, двинулись в глубь степи, прямо на запад. Направление держали по компасу, правда, поломанному. Магнитная стрелка, обязанная плясать на иридиевом стержне, стояла как вкопанная, сколько ее ни встряхивали. А впрочем, и встряхивать ее не стоило: красное острие стрелки и без того неколебимо глядело на нужный им «вест»…

А потом — места кругом знакомые, да и речка Канежка заплутаться не позволит, она сопровождает ребят в их путешествии, как верная подружка.

Прибрежные камышовые джунгли и негустой ветловый лесок остались позади, перед мальчишками открылось необозримое холмистое плато. Прикаспийская, или Калмыцкая, степь в сентябре яркими красками никого не балует. Но если слегка прищуриться, ее серо-бурые просторы покажутся взволнованным морем, где пологие волны взяли и навсегда застыли.

В ложбинах между волнами там и здесь посверкивают серебряные озерца. Но это чистейший обман, никаких озер не было и нет в помине, это над путешественниками подшучивают солончаковые проплешины.

Настоящие озера прикрываются живыми стенками из чакана и камыша, прикрываются купами густолистых осокорей и ветел. К одному из таких озер и шагали наши дерзкие изобретатели, а именно — к Никишкиному озеру. Здесь у ребят имелось надежное пристанище — заброшенная избушка лесника Никишки.

О невероятных подвигах волжского силача Никишки в народе ходили легенды. Говорили, что Никишка в молодости мог на спор взвалить на плечи рыбацкую лодку со всем снаряжением и прошагать с ней не меньше версты. И едок он был не из последних. Опять-таки на спор за один присест Никишка съедал годовалого ягненка. А в храбрости с ним и вовсе никто не смог сравниться.

В гражданскую войну русский богатырь сражался в отряде Ивана Кочубея.

Однажды после легкого ранения возвращался Никишка из госпиталя в родной отряд, припозднился и заночевал в охотничьей избушке на берегу безымянного озера. В полночь кочубеевца разбудило конское ржание и цокот множества копыт. Отряд оказался бандой Мишки Зеленого. Никишка принял неравный бой. Забаррикадировавшись в избушке, он выдержал осаду до утра, перецокал с полсотни бандитов, но и сам был изрешечен пулями врагов, как побывавшая в переделке мишень в полковом тире. Последней пулей, оставшейся в пистолете, Никифор Ясный прострелил себе висок…

Озверевшие бандиты шашками изрубили тело мертвого богатыря на части и утопили в озере.

Кочубеевцы, узнав о героической смерти товарища, бросились за уцелевшими бандитами в погоню, настигли их в степи под Яшкулями и уничтожили всех до одного.

В память о погибшем герое безымянное озеро назвали Никишкиным. Одно время здесь поселился лесник, но прожил недолго. «По ночам голоса разные бластятся,— объяснил он,— жалуются, что мало пожили на свете… Плачут… У Никишки прощения просят… Одним словом, здесь и с ума соскочить недолго!..»

С тех пор избушка опять стала ничейной, заброшенной, половицы просели, дверь перекосилась, рубленые стены заплесневели…

Жутко!.. Потому-то взрослые и обходят ее стороной. Да и мальчишки стараются не наведываться в эти места в пасмурные дни да после захода солнца. А когда небо ясное, почему бы не побравировать своей смелостью, не поиграть в красных и зеленых, не повторить понарошку подвиг героя гражданской войны!..

Кимка и Санька уже не раз бывали на знаменитом озере и даже лазали в таинственную избушку, но каждый раз заново переживали волнение и каждый раз заново перебарывали невольный страх, навеянный страшной былью…

Солнце поливало, как из лейки, степные просторы веселыми нежаркими лучами, шагалось легко. Мальчики уже спели «Там вдали, за рекой…» и «Никто пути пройденного у нас не отберет…», как вдруг Кимка узрел нору суслика. Пошыряли в нее подобранной хворостиной, пытаясь выгнать из подземного убежища маленького злобного зверька, но безуспешно.

— Айда! — Санька дернул дружка за рукав выгоревшей залатанной гимнастерки.— Чего время зря теряем?!

— Слышишь? — Кимка поднес к уху согнутую рупором ладонь.— Зовут…

— Кого?

— Нас…

— Интересно, кто же это?! — Санька напряг слух.

Сквозь звон цикад и чириканье степных птах прорвался тонкий голосок:

— Санька!.. Кимка!.. Подождите!..

Голос явно был девчачий.

— Кто бы это мог быть?

— Не знаю,— пожал плечами Кимка, почему-то краснея. Санька с подозрением посмотрел на дружка:

— А может, все-таки знаешь?

— Иди к черту, чего пристал!..— разозлился Соколиный Глаз.— Сказано, не знаю, значит, не знаю, и точка! И баста! И конец!..

— Ах, так! — вспылил в свою очередь Меткая Рука.— Плюешь на мужскую дружбу! Ну и катись к своим плаксам и болтушкам, а я пошел!..— И он пошагал на запад.

— Санька!.. Погоди!..— Теперь Меткая Рука узнал голос одноклассницы Зойки Горбушки. Значит, Кимка пригласил-таки ее в поход. А чего же скрывает?!

— Ты почему же не сказал, что она пойдет вместе с нами? — буркнул Санька.— Что я, не понял бы разве? А то от ближайшего друга и — секрет!.. Предупреди хоть, чтобы языком понапрасну не звонила!

— Да что ты, Сань, она — ни-ни!..— И повеселевший Соколиный Глаз яростно засемафорил пилоткой.— Скорей, Зойка!.. Ждем!..

— Смотри-ка, и не забоялась шагать в одиночку и такую даль,— с явным уважением обронил Санька, покачивая головой.— Других девчонок никакими коврижками в степь не заманишь, а эта… не струсила!..

Запыхавшаяся Зойка, нагруженная двумя сумками с провизией и бидончиком с молоком, едва перевела дыхание, затараторила:

— А я вас, мальчишки, едва на том берегу не подловила. Нырнули вы в камыши, а я за вами. Но вы как сквозь землю провалились! Искала, искала… на реку глянула, а вы уже на той стороне!.. Я кричу, а вы не слышите… Давай доски искать да маленький плотик сооружать, насилу нашла. Связала две доски, положила на них одежду и провизию и поплыла. И вот…

— Довольно болтать! — неожиданно для самого себя оборвал ее Санька.— Бери ноги в руки и двигай, солнце уже высоко!

— Сейчас, сейчас, Санечка,— растерянно засуетилась Зойка, в ее больших выпуклых глазах блеснули слезы.

— Только без этих… девчачьих штучек,— поморщился Меткая Рука, но глаза его стыдливо вильнули в сторону, ускользая от укоризненного Кимкиного взгляда. 

Странная эта речка, Канежка,— тихая, сонная, а петель да излучин навязала — считай, не сосчитаешь! Шириной она никого не удивит, сто метров — разве это ширина? А для Канежки это предел. Глубиной она тоже похвастаться не может: в иных местах на стрежне, как говорится, воробью по колено, зато рядом, шагов пять левее или шагов десять правее — как раз угодишь в омут, до дна коего не могут донырнуть лучшие ныряльщики Волги.

Берега реки оправлены в бурые травяные меха, перевитые зарослями ежевики и повилики. Красива Канежка в часы восходов и закатов — смотреть не насмотришься, дышать на ее красоту не надышишься!

Вот река, завернув направо, нырнула в зеленолистый туннель: это могучие ветлы и цепкие осокори, растущие по обоим берегам Канежки, то ли от избытка силы, то ли от избытка нежности переплели свои пышные кроны высоко вверху, поближе к затейливым кучам облаков.

Тут и там под ноги подстилаются желто-белые кустики белены, краснеют бусинки волчьей ягоды.

— Не вздумайте попробовать,— предупреждает Санька своих спутников,— ядовитые штучки. Смерть мгновенная, как от укуса гадюки!..

Зойка боязливо оглядывается, она не только змей, но и лягушек видеть не может. Встретит на тропе лягушонка — побледнеет, как мел, и завизжит, будто ее режут… Зато от ежевики ее канатом не оттянешь!

Вот и сейчас Зойка сидит у великолепного ежевичника. Огромные сизые ягоды так и просятся в рот. Позабыв обо всем на свете, краснокожие принялись уписывать сладко-кислые ягодины наперегонки.

С полчаса, не меньше, насыщались ребята. Наконец язык стало пощипывать, да и челюсти поустали.

— Отбой! — скомандовал Кимка, изображая руками мельницу, что, по твердому убеждению Урляева, означало универсальный комплекс физзарядки.

Санька глянул на дружка и, охнув, свалился в траву, хохоча во все горло.

— Ты что, чокнулся? — Кимка покрутил пальцем у виска.— Зой, что с ним, а?

— С ним?! Хи-хи…— захихикала Зойка, схватившись руками за живот,— с ним ничего… Хи-хи-хи!

— Вот чумные! — Кимка глянул на лицо Зойки и всплеснул черными от ежевичного сока руками: — Вот это физии!..— Он сразу понял, почему друзья смеялись над ним.

Нахохотавшись вдоволь, решили выкупаться в гостеприимно поблескивающей Канежке.

Вскоре над речкой стоял такой визг и гвалт, что можно было подумать: на купанье пожаловал по крайней мере табун диких коней. Взбаламученная вода хлюпала и кипела от ударов молодых сильных рук. Брызги взлетали аж к самому солнцу!

Полежали, позагорали на траве. Снова окунулись.

— Пора в дорогу,— предложил Кимка.— Взвод, ста-но-ви-сь!..

Санька с Зойкой, взвалив на плечи поклажу, застыли по стойке «смирно». Навьючил на себя рюкзак и командир.

— Ша-гом а-рш!..— И Соколиный Глаз, изображая целый духовой оркестр, затенькал, задудел походный марш. Солдаты, соревнуясь с командиром, лихо отбивали шаг, вскидывая колени чуть ли не к подбородку.

Поднявшись на вершину очередного бугра, увидели у кромки горизонта зубчатую лесную цитадель, кантом окружавшую Никишкино озеро. Путешественники прибавили шагу.

— А есть хочется — спасу нет! — облизнулся Меткая Рука, смахнув со лба капельки пота.— Может, малость перекусим?

— Не стоит,— отклонил предложение Кимка,— после еды шагать тяжело. Вот доберемся до озера, там и устроим пир на весь мир! Как по-твоему, Зой, а?

— А я что? Я — как все!..

— Тогда — вперед, на штурм вражеской сопки, ур-ра-а-а!..

Кинулись вперегонки…

Забрякали железки, затенькали ложки и кружки. Вперед вырвался Санька.

заголосил он, рубая воображаемой саблей воображаемого противника.

Меткой Руке на пятки наседала Зойка, Кимка значительно отстал.

— Эй, командир! Буксир не подать?! — рассмеялся Санька.— Что с тобой, Соколиный Глаз? Бледнолицые тебя обскакали. Уж не ранен ли ты?

— Ногу стер,— поморщился Соколиный Глаз, едва переводя дыхание,— а то бы я вам показал настоящий спортивный класс!..

Но вот и заветный лесок. Нырнули в полумрак, шагая по едва заметной тропинке. Лиственный потолок был настолько густым, что на землю не пробивалось ни единого лучика.

В тишине и полумраке шли минут пятнадцать. Но вот за деревьями блеснуло расплавленным оловом знаменитое озеро. И все вздохнули облегченно.

Озеро было похоже на ковш, ручкой повернутый на восток. Ручка заканчивалась загогулинкой, вроде клюва ястреба, здесь-то и стояла бревенчатая избушка на восьми голенастых ногах. Наполовину на суше, наполовину повиснув над водой.

Ребята разбили бивак неподалеку от избушки, под сенью трех могучих осокорей.

Принялись собирать валежник. Чего-чего, а этого добра здесь было в избытке. Вскоре разгорелся веселый костерок, озорно потрескивая и рассыпая искры. Стали готовить обед. Кимка слазил в дупло сухой ветлы и извлек из него закопченный трехногий таганок и старую прочерневшую кастрюлю.

— Наша кухня! — похвастался он перед Зойкой.— Давай, вари калмыцкий чай!..

Горбушка установила таганок на костре, зачерпнула в кастрюлю воды, приготовила заварку плиточного зеленого чая. Бидончик с молоком для охлаждения поставили в воду, в тени, возле самого берега.

Меткая Рука расстелил на траве две газеты, вывалил на них из рюкзака все запасы провизии, перочинным ножом нарезал хлеба, колбасы и пригласил друзей к столу.

— А чай? — спросила Зойка.

— Потом,— успокоил ее Меткая Рука,— режь лук…

Повторять больше не потребовалось. Дружно навалились на еду. Тянули в рот все, что было. Вместе с колбасой и помидорами жевали сахар и мармелад, и оттого, наверное, еда казалась особенно вкусной.

В кастрюльке закипела вода. Зойка опустила в нее сначала заварку чая, потом сюда же вылила молоко. Вскоре «калмык» был готов. Разлили его в пол-литровые эмалированные кружки и стали чаевничать.

Блаженно улыбаясь, потели, довольно отдувались, похваливали Зойкино мастерство.

Насытившись, повалились в траву и принялись философствовать о преимуществах деревенской и городской жизни.

— В городе что…— рассуждал Соколиный Глаз,— трамваи, кино и газированная вода — вот и все удовольствия. А в деревне — не жизнь, а сказка: захотел — поехал в ночное, лошадей пасти будешь, у костра спать, купаться в речке. А рыбалка? А охота на уток? А сборы ягод? Да разве все перечислишь!

— Ну, и в городе не меньше интересного,— возразила Зойка.— Музеи — раз! Театр — два! Стадион — три!..

— А солнце уже перевалило на вторую половину дня — четыре! — подключился к разговору Санька.— А мы еще и места для испытания своей смеси не выбрали. 

Оставалось к банке подсоединить шнур, но Кимка вдруг усомнился — все ли им сделано по правилам науки?

— Кажется, готово! — сказал он.— Прячьтесь за стволы деревьев!.. Нет, стоп! Не все еще. Ах, растяпы! Запальный шнур не проверили. Проверим у озера. Пошли!

Вот и зеркальная гладь Никишкиного озера. Что это?! Прямо перед Санькиным носом, в каких-то десяти метрах от берега, плавает великолепная утка! Крупная, гордая.

Меткая Рука раздвинул кусты и натянул лук. Его охватил охотничий азарт — глаза зажглись пульсирующим огнем, а руки слегка стали подрагивать.

«Хоть бы попасть!.. Хоть бы не промазать!» — твердил он про себя как заклинание.

Утка насторожилась.

«Неужели улетит?!» — ужаснулся он. Но озерная красавица трепыхнулась раз-другой и снова успокоилась. И тогда пропела семидесятисантиметровая стрела, оперенная петушиным пером, оснащенная острейшим стальным наконечником. Почуяв опасность, утка вскинула крылья, но было уже поздно. Стрела, пущенная Меткой Рукой, точно поразила цель, войдя под левое крыло, вышла под правым.

— Удача! У-ра! — завопил Санька, бросаясь в озеро за добычей.

Когда он мокрый, но торжествующий вылез на берег, Кимка и Зойка уже поджидали его. Меткая Рука, размахивая редким трофеем, заорал, приплясывая:

— Вот она! Вот она, уточка моя!.. Вот она! Вот она, уточка моя!..

— Па-а-ду-ма-сшь! — процедил Кимка сквозь зубы.— Я прошлый раз не то что утку, а…— и растерянно умолк, поняв, что пожарничихин петух, подстреленный им в прошлый раз, в данном случае выглядел бы довольно жалко.

А Санька продолжал скакать вокруг костра, не выпуская из рук добычи. Когда же первые — самые неистовые — волны восторга несколько поулеглись, Меткая Рука, швырнув к ногам Зойки трофей, произнес с пафосом:

— Возьми, о бледнолицая женщина, эту куропатку, пусть в твоем вигваме будет сегодня праздник!

Горбушка подняла утку и растерянно произнесла:

— Но-о… это же… мартын!..

— Как мартын?!

— Мартын! Самый настоящий мартын! Охо-хо-хо-хо! — закатился Соколиный Глаз, всплескивая руками.— Аха-ха-ха!.. Вот это «утка»!..

— Хи-хи-хи-хи! — завизжала Зойка, падая на траву.— Ай да Меткая Рука — знаменитый охотник на львов и тигров!..

Санька, от обиды чуть не плача, метнулся в чащу. Он бежал, не разбирая дороги, как вспугнутый охотниками кабан, тараня заросли лозняка и чакана. Сейчас ему хотелось одного: не видеть этих противных хохочущих рож. А вслед ему неслось:

— Саня, куда ты? Вернись!.. Сейчас жар-кое поспеет!.. Охо-хо-хо-хо!..

Забравшись в непролазную гущу чакана, Санька рухнул лицом вниз и заплакал. И заплакал он не от обиды, не оттого, что попал впросак, а от жалости к нечаянно застреленному мартыну. Как он ни жмурился, как ни вертел головой, безжизненное тельце птицы не исчезало. Оно было рядом, возле зажмуренных глаз. На серовато-белых перьях поблескивали бусинки крови.

Впервые в своей жизни Санька, нежный и мечтательный Санька, убил живое существо. И пусть это был всего-навсего глупый, жадный охотник за рыбой, мальчику от этого не было легче.

Выплакавшись, Санька дал себе твердую клятву никогда больше не поднимать руку на живое существо, пусть даже это будет хищник! Он, Санька, не создан для убийства!

Стало зябко. Мокрая одежда неприятно липла к телу. Трава и чакан осуждающе перешептывались. Санька глянул вверх: высоко над головой мерно покачивались верхушки деревьев, плыли легкие облака. По ним он определил, что ветер задувает с севера.

Донесся приглушенный крик друзей:

— Санька, где ты?! Дуй сюда!.. Начинаем испытание!.. Ого-го-го-го!..

Меткая Рука, с трудом продираясь сквозь заросли, пошел на голоса. А Кимка с Зойкой продолжали голосить:

— Саня!.. Санечка, ау!.. Отзовись!.. Откликнись!..— В их голосах чувствовалась тревога. Меткая Рука был субъектом хотя и вспыльчивым, но отходчивым и добрым. Уверившись, что друзья всерьез обеспокоены его отсутствием, громко откликнулся:

— Го-го-го, братцы-астраханцы, иду-у!!

— Ага-га-га-га!.. Держись на голос!..

— Держусь!..

И вот горе-охотник снова у костра, он зябко тянется к ленивым язычкам угасающего костерка.

— Сейчас мы его оживим! — Кимка хватает охапку хвороста и подбрасывает в костер. Пламя оживает. Сухие ветки весело потрескивают, подбрасывая вверх золотистые искры. Санька оттаивает. Оттаивают и лица его приятелей.

Меткая Рука незаметно осматривается, больше всего на свете он сейчас боится натолкнуться взглядом на добычу. Но ее нет, она исчезла бесследно. Санька облегченно вздыхает. Зойка с Кимкой тоже. Снова запели птахи. День снова становится удивительно радостным и ароматным!

— Сань, а ты одежку просушил бы,— предлагает Зойка.

— И то правда,— соглашается Меткая Рука. Снимает рубаху и штаны, вешает их на скрещенные рогатины и пристраивает все сооружение над огнем.

— Зой, а ты — молоток. И как ты догадалась с нами пойти? — говорит Санька, поворачиваясь спиной к огню.— И даже про испытание пронюхала!

— «Пронюхала»?! — удивляется Горбушка.— А записка? Разве не вы с Кимкой ее написали? — И Зойка протянула Саньке злополучную записку.

— А я думал…— промямлил Меткая Рука и осекся. Не скажешь ведь этой свойской девчонке, что письмо было задумало как дурацкая шутка над Кимкой. Чего доброго, разобидишь всерьез и Зойку и Кимку…— Да, конечно… а я про нее совсем было позабыл,— добормотал Санька, краснея. И бросил письмо в огонь.

Порывы ветра усиливаются. Но это можно определить лишь по шуму деревьев да по стремительному бегу облаков. На Никишкином озере по-прежнему тихо.

— Одевайся, простудишься еще! — кивнул Соколиный Глаз на подсохшую Санькину одежду.

— Сейчас! — Тело у Меткой Руки и впрямь стало покрываться «гусиной кожей». От пропахших дымком брюк и рубашки исходит благодатное тепло. Натянув их, Санька блаженно заулыбался.

Кимка еще раз осмотрел запальный шнур и обронил басовито:

— Все в порядке. Можно начинать!..

— Кимушка, дай мне запалить этот шнур,— неожиданно для мальчишек попросила Зойка.

Соколиный Глаз вопросительно посмотрел на Меткую Гуку, словно бы спрашивая: «Разрешить ей или отказать?»

— Пусть запаливает,— соглашается Санька,— не всякая девчонка на такое решится…

Чиркнула спичка, шнур загорелся, и вся троица кинулась под защиту осокорей.

— Ну, теперь держитесь! — предупредил Кимка.— Сейчас шарахнет!..

И точно. Только испытатели прикрыли головы руками, как грохот потряс округу. Заплескались на озере волны, замотали могучими лохматыми головами деревья, стряхивая с веток комья земли.

Первым дерзнул открыть глаза Кимка. Великаны-осокори стояли на месте неповрежденные. Соколиный Глаз выглянул из-за укрытия и ахнул. Пламя только еще набирало силу, но злые желтые языки стремительно расползались по высушенной солнцем траве, норовя замкнуть изобретателей смеси в кольцо. Кимка взглянул на избушку, которая тоже оказалась в зоне огня, и увидел нечто такое, что перепугало его насмерть…

— Бежим! — крикнул он, дергая за руку своих верных соратников.— Если не успеем отсюда вовремя унести ноги, сгорим!..

А огонь, лизавший уже стены избушки, стремительно летел на запад, подгоняемый свежими порывами ветра. Узкий проход оставался лишь справа. Туда-то и кинулись перепуганные ребята.

Отступление возглавлял Санька. (Вот где пригодились его быстрые ноги!) За ним следовала перепуганная насмерть Зойка, и позади всех пыхтел Кимка. Конечно, Соколиный Глаз мог бы припустить пуще и даже вырваться вперед, но он чувствовал себя командиром, выводящим бойцов из окружения. Он отвечал за безопасность своих бойцов головой, и эта ответственность помогала ему пригасить в душе собственный страх.

И удивительное дело: непроходимая чащоба чакана и камыша легко раздвигалась под Санькиными руками и перед его грудью. Меткая Рука торил тропу жизни для себя и своих друзей. Было жарко от подступающего со всех сторон огня. Дышать становилось все труднее, густой вязкий дым, казалось, затопил уже всю округу. Кололо в боках, но ноги продолжали выносить ребят из опасного места…

Когда огненный барьер остался позади, беглецы решились перевести дух. Зойка, вспомнив, что оставила у костра бидон из-под молока, хотела было кинуться за ним, но Кимка удержал ее.

— Куда ты, скаженная?! — заорал он.— Или жить надоело?..

Но Горбушка продолжала рваться в огонь, повторяя:

— А то мама заругается!.. А то мама заругается!..

«Чокнулась, что ли?!» — подумал Санька, а вслух сказал:

— Зой, да плюнь ты на этот бидон. У нас дома — два. Хочешь, я один из них отдам тебе, ладно?

— Ладно,— всхлипнула Зойка,— мама так им дорожила!..

— А вот и они!..— Откуда-то из дыма вынырнул Сергей Бородин.— Опять набедокурили?

— Дядя Сережа,— первым нашелся Кимка,— а вы тех парней ловите, что из избушки в озеро попрыгали?

Зойка и Санька с удивлением воззрились на Кимку.

— И много их выскочило? — нарочито безразличным тоном спросил Бородин.

— Шестеро,— сказал Кимка.— Пятеро, не знаю кто… А шестым…— он помолчал, словно собираясь с силами, и выпалил: — А шестым был Чемодан Чемоданович…

— Бык?! — подскочил Санька.

— Он!..

Бородин нахмурился:

— Все так и есть… Ну, вот вольно или невольно, но всю обедню вы нам испортили снова! Выкладывайте да побыстрей, что вы тут делали?

— Шашки для КиСа испытывали,— буркнул Кимка.

— Это какой такой КиС? И какие такие «шашки»? Ну, да ладно, об этом расскажете дома, а сейчас отсюда шагом марш!.. И чтобы я вас в этом районе больше не видел!..— И Бородин снова куда-то исчез. А задымленные «испытатели» понуро побрели до дому.

— Заважничал дядя Сережа! — недовольно забубнил Соколиный Глаз.— Мы ему такие сведения сообщили, а он даже спасибо не сказал! Шутка ли — самого Быка нащупали! А он!..

— «Нащупали-нащупали»! — передразнил Санька.— Не нащупали, а спугнули… И пожар учинили вон какой!.. Еще всыплют нам за такое геройство!..

— А чего это ты на меня так смотришь?! — вскипел Соколиный Глаз.— Кто КиС предложил построить? Я, да? Или, может, Зоя?!

— А я что?! Я не на вас!.. Сам виноват, сам и отвечать буду! — опустил голову Санька.

— Ты?! Разве один ты? Много ты о себе воображаешь! — еще пуще возмутился Соколиный Глаз.— Испытывали все и отвечать будем все!

— Правильно! — подтвердила Зойка.— Все за одного — один за всех! — произнесла она девиз краснокожих.

Домой возвратились в довольно кислом настроении: опять их от настоящего дела отодвигают куда-то в сторону. А разве они своей отвагой не доказали, что на них можно положиться даже тогда, когда речь идет о поимке опасных преступников?

«Так вот какова она, благодарность взрослых!» — Соколиный Глаз помрачнел окончательно.

— При таком вот отношении к важнейшим изобретательским проблемам КиС, конечно, не построишь! — посетовал Кимка, не глядя на друзей.

— Факт, не построишь,— согласился Санька.

— Подумаешь, велика беда,— подключился к Санькиному причитанию Кимка,— спалили гектаров двадцать никому не нужного камыша, а вместе с ним — шестерых мерзавцев! Да за это ордена надо давать!

— А мамочкин бидон! — всхлипнула Зойка.

Это всхлипывание подействовало отрезвляюще.

— Бидон я тебе сейчас принесу,— сказал Санька,— а вот за камыш нам всыплют, как пить дать!.. А Никишкина избушка? Разве вам ее не жалко?

— Жалко,— сознался Кимка.— Но ведь в ней все равно никто не живет… И потом… это уже не Никишкина избушка, а логово Быка…— Соколиный Глаз пытался, как видно, ободрить как самого себя, так и своих друзей.— Сань, а как ты думаешь, найдут они его?

— Быка-то? Найдут, если не сгорел…

— Вот и я так думаю,— обрадовался Кимка.— В конце концов, ведь это самое главное!

Санька задумчиво посмотрел на далекое зарево с плохо скрытой тревогой: ведь сейчас там, в самом пекле, находились герои-чекисты во главе с Санькиным отцом. Хотелось бы ему знать, как-то у них там сейчас разворачиваются события. Но разве угадаешь!..

От тревожных дум на сердце стало еще тяжелее.

— Вот что,— объявил Меткая Рука,— о том, что случилось на озере, особенно о Чемодан Чемодановиче — никому ни слова! Тайна эта не наша, государственная! Поняли?

— Поняли! — как эхо, откликнулись Кимка с Зойкой.

Санька сбегал домой и принес Зойке эмалированный бидончик:

— На, держи!..

— А тебе не попадет за него? — робко возразила Зойка, пытаясь вернуть подарок обратно.

— Не попадет. Мама еще в прошлом году подарила его мне для походов… Так что, не беспокойся!..

И обрадованная девчонка со всех ног помчалась домой.

Постояли. Помолчали.

— Сань, ты, кажется, говорил, что Лена Джурба твоя землячка?

— Не-е… Сенькина.

— A-а, впрочем, это роли не играет. Завтра, после работы, и повидаем Лену. Она так в заводском общежитии и живет.

— Хватился!.. Вот уже месяц, как они с Бородиным расписались и живут теперь у дяди Сережи.

Комка вытаращил глаза:

— Это почему же я ничего не слыхал?

— А ты об этом спроси у Бородина или у Лены. Может, они тебе пригласительный билет на свадьбу послали, да почта затеряла…

— Ну, замолол!..— рассердился Кимка.— Я его всерьез, а он — шуточки.

— А если всерьез, то потому, что свадьбу решено отпраздновать седьмого ноября! 

Сергей Николаевич Бородин и Лена Джурба сразу же после женитьбы получили «шикарную отдельную жилплощадь» — им отвели двенадцатиметровую каюту на старом плавучем дебаркадере. Плавучим его можно было назвать условно, ибо вот уже третий год как его повидавшее виды стальное днище покоилось на песчаной косе, хотя в борта еще продолжали пошлепывать несердитые волжские волны. Когда-то это была крупнейшая на Каспии грузопассажирская шхуна, курсировавшая по маршруту Астрахань – Махачкала – Баку – Красноводск – Астрахань. Ее две могучие мачты, разряженные гирляндами парусов, выдерживали натиск любых штормов. Бороться со стихией в штормовую погоду кораблю помогала паровая машина в сто лошадиных сил. В молодости шхуна носила гордое имя «Циклон», после революции военморы дали ей еще более гордое название — «Мировая революции».

И вот теперь корабль превращен в плавучее общежитие…

Высокие борта корабля покрашены кузбас-лаком. Дощатая палубная надстройка, некогда белая, по мановению волшебного карандаша коменданта общежития стала грязновато-желтой. Зато тонкая, но высокая труба с красной полоской у верхней части белизной может поспорить с лебедями.

Машинное отделение и кочегарка расположены в кормовом отсеке корабля. Машину за ненадобностью давным-давно, конечно, выкинули. Зато котел служит верой и правдой круглый год. Летом пар поддерживается для горячей воды, чтобы бригады чернорабочих, занятых на зачистке мазутных барж, могли в положенное время искупаться в баньке. Зимой корабль обогревает команды стоящих на ремонте судов.

В этот удивительный рай и была допущена семья Бородиных.

Вечером, во второй понедельник сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года, два долговязых подростка с замиранием сердца ступили на трап, положенный с борта «Мировой революции» на обрывистый берег, укрепленный каменной стеной. Одеты ребята были по тем временам хотя и не блистательно, но вполне прилично. На них были костюмы из школьного черного сукна, на фоне белых рубах особенно ярко алели пионерские галстуки, а на ногах горели надраенные до блеска ботинки. Это были Санька и Кимка. По всему было видно, что они идут к кому-то в гости.

— Сань, а где его каюта? — спросил Кимка, хмуря светлые обгоревшие брови.

— Каюта? — спросил Санька.— А внизу, третья по правому борту.

Меткая Рука внимательно осмотрел пунктирную дорожку иллюминаторов, вытянувшуюся вдоль всего борта, и изрек:

— Как совиные глаза!

Кимка прищурился:

— А по-моему, как пуговички на баяне…

Из кочегарки вынырнул патлатый малый с мазутной паклей в руках, подозрительно посмотрел на мальчишек и густым басом пророкотал:

— Это что еще за гуси-лебеди, швабру вам в бок! А ну улепетывайте отсюда без оглядки!

Парень был невысок ростом, но плечист и крепкорук. Санька с Кимкой сразу же сделали правильный вывод — с таким лучше не связываться: накостыляет по шеям в два счета и плакать не позволит. И потому миролюбиво откликнулись:

— Товарищ механик, мы — в гости…

«Товарищ механик» парню понравилось, и он продолжил уже с меньшей задиристостью:

— Знаем мы таких гостей! — патлатый лихо сплюнул за борт,— Стащут паровой котел, а потом ищи их свищи!

Мальчишки удивленно вытаращили глаза:

«Котел?! Разве можно утащить паровой котел?! Да его и слон-то с места не сдвинет!.. В своем ли уме этот задира?!»

— Ты что, чокнулся малость? — не удержался Кимка.

— Я тебе сейчас покажу «чокнулся», обрубок собачьего хвоста! — И парень стал закатывать рукава замасленной спецовки.— Струсили? — поинтересовался патлатый.

— Еще чего!.. Просто не хотим портить ваш портрет! — вызывающе ответил Меткая Рука, делая два шага назад.

— А вот я не боюсь попортить ваши карточки, ни-ни! — и парень решительно двинулся на Кимку с Санькой.

— Стоп, Кешка! Полный назад!.. Опять затеваешь драку, да с моими гостями?!

Ребята чуть не подпрыгнули от радости: перед ними стоял улыбающийся Сергей Бородин. Он был в красной трикотажной футболке и синих спортивных штанах. Ноги его покоились в рваных шлепанцах. Широкие, борцовские плечи лейтенанта излучали такую силу, что мальчишкам стало весело. Если дело дойдет до сражения, Сергей Николаевич этого длиннорукого Кешку завяжет двойным узлом и вышвырнет за борт, не крякнув.

— Что же это, Кешка, получается, снова за старые «художества» принимаешься? —укоризненно сказал Бородин.

— Выдумываете, Сергей Николаевич!.. Стану я связываться с детсадом!.. Я их… на страх проверял…— круглые карие глаза патлатого смеялись,— а ребята оказались не из робких…

— Уж это точно,— подтвердил Бородин, понявший по надутым физиономиям ребят, что они за «детсад» разобиделись не на шутку.— Это, Кеша, народ проверенный. О Степке Могиле слыхал?

— А как же! — искренно удивился Копира.— Неужто это они его заарканили?

— Они!..

— Молодчаги!.. Тогда, хлопцы, прошу прощения.— И Кешка протянул ребятам широкую крепкую ладонь,— Будем знакомы. Иннокентий Кнопочка, кочегар.

И хотя у кочегара фамилия да и физиономия невольно вызывали на губах улыбку, ни Кимка, ни Санька не засмеялись. Они отрекомендовались просто и серьезно:

— Кимка Урляев…

— Александр Подзоров…

Кешке это понравилось.

— Вы, хлопцы, вот что, ежели вам когда-нибудь в чем-то туго придется — шпарьте прямо ко мне. Кешка Кнопочка друзей в беде не оставит! — и он, озорно подмигнув, расхохотался, обнажив прекрасные белокипенные ровные зубы.— А ведь могли бы и подраться, опоздай Сергей Николаевич минуток на пяток!..

Этот детский беззаботный смех окончательно покорил ребят. На их лицах расцвели ответные улыбки, и они пообещали:

— Мы к тебе придем, Кеша, обязательно придем, даже не дожидаясь, когда нам станет «туго»…

— Добро!.. Моя каюта — номер тридцать три, крайняя слева!

Ребята еще раз обменялись с Кешкой крепким рукопожатием и вслед за Бородиным нырнули в корабельный трюм по крутому металлическому трапу.

На улице едва смеркалось, а в жилом отсеке корабля ярко горели лампочки. Мальчики огляделись. Они находились в длинном узком коридоре. По правую и левую стороны коридора-пенала располагались каюты. Каждая каюта имела свой номер. У Бородиных на двери красовалась цифра 28.

Прежде чем войти в жилье самому или пропустить туда ребят, Сергей Николаевич робко постучался:

— Лена, нам можно?

— Конечно! — Дверь распахнулась, и сияющая Лена Джурба (теперь уже Бородина) пророкотала нарочито огрубленным голосом: — Вваливайтесь, Змеи Горынычи! Сейчас пировать будем!..— И уже своим, обычным, добавила: — Входите, миленькие мои, рада вам несказанно! Наверное, целую вечность не виделись, не меньше!.. Ужас, как соскучилась!..

— Так уж и вечность?! Так уж и соскучилась?! — съехидничал Кимка.— А Сергей Николаевич?..

— А что «Сергей Николаевич»? — расхохоталась Лена.— Так он уже надоел!! — и посмотрела на мужа таким нежным взглядом, что ребята смутились и невольно вспомнили о своих подружках: вот бы те на них так посмотрели?

Лена, приготавливая торжественный ужин, мимоходом погладила мужа по плечу.

Санька усмехнулся своим мыслям.

«А что, если бы меня Настенька вот так погладила? — подумал он.— Понравилось бы мне это или не понравилось?»

Подумал-подумал и не смог ответить.

«Лезет же в голову всякая ерунда!.. «Понравится — не понравится»,— рассердился он на самого себя.— Тут дело государственной важности, а он о какой-то там любови-моркови!..»

Захлопотал и Сергей Николаевич возле стола: открыл банку консервов «Осетр в масле», откупорил бутылку с лимонадом, нарезал аккуратными ломтиками белый хлеб.

— Вы вот что, ребята,— между делом говорил Бородин,— вы к нам почаще заглядывайте, а то эта серьезная женщина со свету меня сживет! Видите ли, скучно ей со мной! А вы народ молодой, веселый…

— Ладно уж прибедняться-то,— шмыгнул носом Кимка,— не маленькие, видим, как вам «плохо» без гостей!.. А мы пришли не баклуши бить, а по делу…

— И мы это вдвойне ценим! — продолжала розыгрыш сияющая хозяйка. Она была так хороша, что на нее нельзя было без восхищения смотреть.

Мясные пироги, с капустой, ватрушки, пончики с повидлом… Всему было воздано должное — даже консервам!..

Торжественный ужин подходил к концу, а настоящего разговора все не было. Краснокожие хмурились. Уловив перемену в настроении, Бородин бросил свои шутки-прибаутки.

— Лена, знаешь ли ты истинную причину визита этих прославленных следопытов, а? Не знаешь. И я не знаю, но… догадываюсь. Их, наверное, интересует одно-единственное — что же стало с Быком, то бишь с Чемодан Чемодановичем? Не так ли?

— Угу,— буркнул Кимка.— В яблочко попали!

Бородин стал серьезным.

— По правилам, вам этого знать не положено, но… в жизни бывают исключения… Итак, будем считать, что вы люди исключительные, поскольку все время сталкиваетесь с этим матерым врагом Советского государства. Кто знает, может быть, ваши тропинки снова перехлестнутся. Как тогда поступать, вы уже предупреждены. Враг есть враг, он шутить ни с кем не будет. С любым расправится, кто попытается ему помешать, будь то женщина, будь то ребенок. Сами на практике убедились…

В данном случае ни игры, ни самодеятельности быть не должно. А потому о Быке вы должны знать все, все то, что известно мне.

Настоящая фамилия Чемодана Чемодановича не Пятка и даже не Синьковский, а Зубов Ерофей Лукьянович. Софроном Пяткой он стал уже в Белужьем, после революции. До Октября он жил в одной из северных деревенек под Архангельском, имел лавку, торговал всем, что нужно деревенскому жителю — от седел и гужей до сахара и соли… В германскую войну поставлял что-то для армии, разбогател, построил галантерейный магазин в Архангельске. Во время Февральской революции дело прикрыл, все пораспродал и исчез. Где он был до тысяча девятьсот двадцатого года, никто не знает… Потом вынырнул в Белужьем. Приехал в село с больной женой и пятью ребятишками. Отрекомендовался рыбаком Софроном Пяткой.

В Белужьем все мореходы искони мастера глубинного лова, промышляли с незапамятных времен красную рыбу, добывали черную икру для купцов-толстосумов. Жили довольно безбедно. Думали, и Софрон тем же займется. А он нет, присмотрелся к сельскому житью-бытью, купил по сходной цене у кулака Муратова пятистенную избу и торговлишкой стал заниматься помалу, спичками да солью. Доход вроде бы не ахти какой, а зажил Софрон крепко. Так крепко, что, когда в стране нэп объявили, Софрон огромный каменный лабаз отгрохал, рыбу принимать стал у красноловцев, лавку расширил, товаров понавез видимо-невидимо: тут и мука, и колбасы копченые, и сахар, и мануфактура разная, а также рыболовные снасти…

Новый дом под цинковой крышей выстроил в центре села, неподалеку от церкви. Но, удивительное дело, счастья в семье от этого не прибавилось. Жена Софрона по-прежнему чахла, ходила в одном и том же застиранном, залатанном ситцевом платье. Дети тоже обновами похвастаться не могли да и питались худо: хлеб да квас — вот и вся их еда.

Местные дружки-богатеи пытались на Софрона воздействовать, стыдили его: мол, «тысячник», а семья в дранье ходит. А Пятка — ни в какую! Дескать, «стыд — не дым, глаза не ест, а денежка счет любит…»

Через три года у Пятки деньжищ было — хоть лопатой греби!.. А из домочадцев в живых только двое осталось — дочка старшая да сынок,— остальные все от чахотки умерли. Первой в могилу ушла жена. А Софрону хоть бы что — помолодел, глаже стал…

Через год после кончины жены новой подругой жизни обзавелся. Прикатила к нему в Белужье из города Покровска рыжая тощая немка Эльза Карловна Шульц.

«Эта былинка тоже долго не проскрипит»,— жалели ее поначалу сердобольные рыбачки. Но «былинка» оказалась покрепче иного дуба. Могучий Софрон без ее ведома и пикнуть не смел, ни в еде, ни в одежде она, конечно, себя стеснять не стала. На все пальцы золотые кольца да перстни нанизала, в уши — серьги, а на шею — бусы из отборного жемчуга.

Селедкой ее окрестили. Держала Селедка в страхе божьем не только работников и работниц, но и падчерицу с пасынком. Сведет брови к переносице, подожмет губы-ниточки, и все в доме Пятки дыхнуть боятся. А если кто слово поперек скажет, затрясется вся от злости и завизжит: «Да как вы смеете? Я вам не какая-нибудь…» Но тут же и спохватится, не смея во всеуслышание объявить, что она урожденная баронесса фон Шульц.

Тут самый дерзкий чертыхнется только про себя и уйдет не солоно хлебавши.

Хуже всего приходилось Грунюшке, дочери Софрона. Мачеха, что называется, не грызла ее, а поедом ела. Прямо как в сказке о злой мачехе и доброй падчерице. Пожалуется, бедная, отцу, а тот вместо защиты так глянет, что ей дурно сделается.

Только и было света у Грунюшки, что с подружками-батрачками добрым словом перемолвиться.

Когда в Белужьем стало организовываться товарищество рыбаков, Грунюшка записалась в него одной из первых. В ту пору ей минуло шестнадцать лет. Записалась вместе с женихом своим, бедным, но работящим парнем. Ушла из дому.

Когда же она месяц спустя пришла к отцу за своим немудреным имуществом, Софрон выгнал ее. Впервые разгневалась смирная девушка, пригрозила скопидому, что если он не отдаст ей ее зимнюю одежду и обувку, пойдет в сельсовет и найдет на него управу.

Взбеленился Софрон, кровь ударила ему в голову, заревел он, как разъяренный бык, схватил пятипудовый якорь — то, что под руку подвернулось,— и запустил в непослушную дочь.

Та еле увернулась, убежала с отчего двора и поклялась никогда больше туда не возвращаться.

Через неделю ушел от отца навсегда и двенадцатилетний сын. Нашел приют у сестры, в школу учиться пошел…

Конец нэпа Софрон каким-то десятым чувством учуял. Загодя все свои богатства в золото обратил, оба дома за полную цену продал, набил чем-то два десятка чемоданов, забрал свою тощую Селедку и укатил на попутном моторе в Астрахань. А оттуда морем до Баку и дальше, на юг куда-то…

В каком городе они осели, никто не знает.

В Белужьем снова Софрон появился в середине тридцатых годов, когда колхозы уже на ноги вставать стали. Покаялся Пятка, поплакался на судьбу: дескать, пароход их на Каспии попал в аварию, под Дербентом его перевернуло. Не то, что там какие-то пожитки, чуть ли не все пассажиры погибли, в том числе и Карловна пошла ко дну. Лишь ему, Софрону, чудом удалось спастись — бревно подвернулось под руки, на нем и доплыл до берега.

«Потом бедовал на нефтяных промыслах — нефть из земли качал на нужды советской индустрии» — так объяснил Софрон свое долгое отсутствие. Попросил принять его в рыболовецкую артель, ибо теперь он не кто иной, как «чистокровный пролетарий»! Даже о партии заикнулся: хочу, мол, коммунистом стать…

В партию его, конечно, не приняли, а в колхоз записали. Вот тут-то и развернулся Пятка, стал работать так, что лучших рыбаков позади оставил. На собраниях — тоже не отмалчивался, всегда одним из первых выступит и выступит толково! Активист, да и только! Через год Софрона выбрали в правление, а через два — стал он у председателя правой рукой. Председатель, бывший буденновец, много раз рубанный и стрелянный казаками, часто болел. Софрон в это время за главное начальство в колхозе оставался.

Тут-то он и показал себя, дело повел так, что вконец развалил общественное хозяйство.

Стали коммунисты разбираться, что к чему, хотели взять за жабры Софрона да на солнышко! Но Пятка снова вывернулся, бежал из Белужьего, зарубив топором секретаря партячейки, который пришел его арестовывать.

Ходили слухи на селе, что Софрон бежал за рубеж, в Германию… к своей худосочной баронессе.

В прошлом году Пятка снова объявился, вынырнул из небытия на судоремонтном заводе «Октябрь», то есть на нашем родном заводе. Лена его узнала и сообщила куда следует…

Остальное вам известно,— Бородин перевел дух и снова принялся потчевать ребят плюшками-ватрушками.

— А что на озере произошло? — спросил Кимка.

— Как что?! Вы же знаете.

— Знаем, да не совсем,— подал голос Санька,— сгорел он или его арестовали?

Ни то ни другое… Снова сбежал. Потому-то я вам и рассказал о Софроне все, что знаю сам… Этого вражину надо знать хорошо, чтобы не дать осечки при следующей встрече. Хитрый, ловкий, осторожный, и в то же время наглый и решительный. Будьте зоркими, глядите в оба! Сами против него ничего не предпринимайте, чуть что заметите — ко мне или к Санькиному папе. Все. Это приказ!

— Дядя Сережа, Сергей Николаевич! — взмолился Кимка.— А остальных бандитов задержали? Тех, что были с Софроном?

— Задержали и не только их,— рассмеялась Лена.— А как это произошло, знают только те, кому надо знать. Сережа даже мне не рассказал, как я его ни просила!

— Ну, поскольку они невольные участники операции на озере, кое-что приоткрою моим славным помощникам.— Бородин стал очень серьезным.— Условие остается прежнее — никому ни слова о том, что узнали и узнаете про Пятку — Быка.

На этот раз он сумел от нас скрыться потому, что превратился в рыбу. Ну, не в полном смысле этого слова, а приблизительно. Был у него на особо опасный случай припрятан легкий водолазный костюм, с запасом кислорода на час подводного путешествия… Но об этом никто не знал, даже его сообщники…

Когда на озере запахло жареным, Пятка напялил на себя специальную маску и уплыл.

Об этом нам стало известно лишь сутки спустя, когда на другом берегу озера обнаружили испорченную беглецом маску и использованные кислородные баллоны.

Далеко Бык не ушел, где-то отсиживается до поры до времени. Взять его мы возьмем, но не это сейчас главное. Главное — выявить все его связи. Время тревожное. В воздухе пахнет большой войной. Столкновения с японцами — это лишь вражеская разведка для более серьезного дела. Вы — пионеры, а скоро и в комсомол вступите. Будьте бдительны!

Лица у хозяев дома и гостей посуровели. Ребята поднялись и стали прощаться.

Поднялись на верхнюю палубу. Было темно. Постояли, помолчали, собираясь с мыслями. Кашлянули, давая знать Кешке, что они наверху.

В ответ раздалась разудалая песня «Раскинулось море широко…». И лихой кочегар предстал перед ними собственной персоной, объявив: «А вот он и я!..»

Поглядев на небо, определили — быть грозе! Все оно было забито плотными жирными тучами.

— Ну, ладно, ребята, топайте побыстрее домой,— поторопил их Кнопочка,— а то дождь прихватит. Приходите ко мне в любое время, после школы, конечно! Сами соображаете — ученье свет, неученость — тьма!

Где-то в отдалении пророкотал гром. Краснокожие со всех ног припустились домой, договорившись о встрече. 

Сенька Гамбург прислал письмо. Письмо дышало почти океанскими страстями, гигантские волны восторга яростно рокотали в каждой его строке. Сенька восхищался великолепным городом Баку, улицы которого располагаются огненными ярусами. Приморским бульваром, где растут настоящие пальмы и бьют великолепные фонтаны. Портовыми причалами, у которых с двух сторон отшвартованы красавцы-танкеры, островом Нарген, плавающим у самой кромки горизонта, который кажется погружающейся в морскую пучину подводной лодкой, и конечно же — родным морским техникумом!

«Ишь, как чешет,— подумал Санька,— небось с морскими боевыми командирами за ручку здоровается!..»

На отдельном листе, вложенном в конверт, была написана таинственная азбука: точки и тире.

«Быть Сеньке главным флотским командиром! — с уважением подумал Меткая Рука, перечитывая заново письмо друга.— Посмотрите на него, учится, можно сказать, без году неделя, а уже успел столько освоить!.. А мы с Кимкой даже КиС построить не сумели!.. Да, а еще о чем это он там пишет?! Ага, вот!..» — И удивленный Санька чуть ли не по складам прочел:

«Н-да! — Санька в раздумье поскреб в затылке.— Неужели и этот, как и Кимка, влюбился?! — И сам же себе ответил: — А почему бы и нет!»

Саньке стало грустно: все вокруг влюбляются, переживают, а он, Санька, как чурбан, а еще стихи пробует писать!

Меткая Рука невесело усмехнулся: надо срочно влюбиться! В кого вот только? Может, в Настеньку Казанкову? Как-никак, а отличница… Кудрявая… Правда, ростом не удалась и глаза с раскосинкой. Но это не беда, Санька сам не богатырь!..

Итак, решено, он влюбляется срочно в Настеньку!

Санька зажмурил глаза, пытаясь представить ту, которая должна наполнить его жизнь романтическим волнением, но из этого ничего не получилось. Казанкова предстала перед его мысленным взором, но в каком виде?!

Она гримасничала, чего никогда в жизни не делала, показывала язык и вместо там всяких нежных слов посылала Меткую Руку ко всем чертям!

Саньку охватило отчаяние. Это потому, утешал он себя, что я не влюблен. Был бы влюблен, по-другому бы предстала.

«Бревно! — ругал он себя.— Стоптанный валенок!.. Старая кочерга!.. Люди как люди — влюбляются, страдают, а ты даже этого не можешь!.. Нет, могу! — опроверг он тут же сам себя.— Возьму вот и напишу ей письмо… Вот только как написать — в стихах или в прозе?.. А что если азбукой Морзе?..— От этой неожиданно пришедшей блистательной мысли Санька пришел в восторг.— Так и сделаем!..»

Вырвал из новой тетради два листа лощеной бумаги, вытер промокашкой перо и, поминутно сверяясь с Сенькиным заветным листиком, сочинил к началу занятий довольно длинное любовное послание…

По расписанию первые два урока отводились истории. На прошлом занятии Семен Иванович рассказывал им об экономической мощи Германии, а потом, как всегда, углубились в древнюю историю Российского государства. СИМ поведал о сарматах, которые в старину жили в Прикаспийских степях.

Женщины этого племени вместо того, чтобы готовить пищу и шить одежду, охотились и сражались. Они были ловки, отважны. Воины соседних племен при виде сарматок, летящих верхом на конях, тут же обращались в бегство…

«Вот, оказывается, каковы были наши далекие прапрапрабабушки! — с уважением подумал Санька, запечатывая письмо к Казанковой.— Вот если бы Настенька была такой, как сарматка, уж тогда бы я в нее бы влюбился по-настоящему!..»

В школу Меткая Рука пришел за пять минут до начала занятий. Вид у него был мрачновато-таинственный. Девчонки не преминули заметить это.

— Санечка,— подошла Казанкова,— что с нами стряслось? Задачка по геометрии не получилась? Хочешь, дам списать? — Голубые глаза с раскосинкой прямо-таки лучились собственным превосходством. Мелкие светлые кудряшки подрагивали от прилива веселости. Аккуратный прямой носик и тот принимал участие в явном поддразнивании лучшего ученика класса. Губки трепетали от сдерживаемого смеха. Этого Меткая Рука стерпеть не мог.

— Чего пристала? — рявкнул он.— «Списать»! Да если я захочу, любую задачку не только за седьмой, но и за восьмой класс решу!.. Лучше в зеркальце поглядись — кудряшки, как у чучела-чумичела, а туда же!!

Настенька вспыхнула. Яркий румянец залил ее щеки, шею, лоб. В глазах блеснули слезинки.

«Все!..— с ужасом подумал Меткая Рука.— Вот тебе и влюбился!.. Чего доброго, еще разревется, придется перед СИМом оправдываться…» Семен Иванович за такие художества спуску не даст. Женщины, говорит он, существа особые! Они, дескать, все на свете воспринимают более тонко, чем мужчины! Потому-то СИМ и требует отношения к девчонкам изысканно-рыцарского.

Санька горестно вздохнул. Ему стало жалко самого себя. Вынул из кармана письмо, поморщился, как от зубной боли: «Теперь его Настеньке не вручишь, примет объяснение в любви за насмешку. Чего доброго, на учком вытащит. Зойка — ее подружка. Узнает — прилипнет, как смола!..»

А он так старался! Меткая Рука распечатал письмо и слегка повеселел: точки и тире, поглядывавшие на него со страницы, увлекли его с грешной земли в мир циклонов и рокочущих волн.

Санька увидел себя на мостике парусного корабля.

Свистит, ветер. Поскрипывают снасти. Гремит штуртрос, поворачивая перо руля в нужную сторону. За штурвалом лихой матрос Кимка Урляев, рядом с капитаном Подзоровым — первый штурман Семен Васяткин.

Слева надвигаются скалы.

— Лево руля! — встревоженно кричит Санька.

—Ты что, спятил?! — толкает его локтем в бок Кимка.— Урок начался, а ты…

— Подзоров! — раздается строгий голос Семена Ивановича.— В чем дело?

Тридцать пар любопытных глаз устремляются на Саньку.

Краснокожие сидят за третьей партой в левом ряду у окна. За окном беззаботно шумят листья тополя, о чем-то щебечут скворцы. Санька с завистью смотрит на плывущие высоко в синем небе облака и молчит.

— Подзоров, мы ждем!..

«Надо что-то отвечать,— как-то излишне спокойно думает Меткая Рука,— а что? Ведь не объявишь при всех, что на уроке мечтаешь о битве с ураганом, чего доброго разобидишь СИМа! А соврать, что думал о промышленности Германии, язык не поворачивается…»

— Ну!..

— Семен Иванович, вчера я от друга письмо получил, из Баку, он студент морского техникума… Интересно!..

— Чем же оно тебя так покорило, что даже про урок позабыл? — Голос у Семена Ивановича ровный, даже доброжелательный. Значит, не сердится. Точно! Очков не снимает и платочком их не протирает — верный признак, что все в порядке.

— Интересно они живут, Семен Иванович, флажный семафор учат, азбуку Морзе… Между прочим,— фигурнул Санька,— азбуку Морзе я уже выучил… Азбуку мне Сенька прислал…

— Похвально! — одобрил СИМ.— Хотя это к курсу истории и не относится, но… учитывая международную обстановку, похвально…— Он подошел к карте Европы и, показав на запад, сказал: — Можете поверить мне, фашисты не успокоятся до тех пор, пока не испытают наших сил… Свободная Россия для них, что кость в горле! А потому надо готовиться к защите своего отечества… В общем, вот что, предлагаю организовать кружок юных разведчиков. Руководство я беру на себя. Как вы уже знаете, в молодости я был геологом. Тогда-то я и изучил радиодело. Помощниками своими назначаю Подзорова и его дружка Урляева… Но об этом поговорим после уроков, а теперь — за дело! Кто хочет рассказать о полезных ископаемых Германии? Казанкова? Ну что ж — отвечай ты!..

Настенька бойко затараторила, что в Руре сосредоточены основные богатства Германии: железные руды, каменный уголь…

— Ты что же не сказал мне о Сенькином письме?! — сердито запыхтел Кимка, снова вонзая свой острый локоть приятелю в бок.— И азбуку Морзе не дал?!

— Так мы же с тобой еще не виделись,— буркнул Санька, потирая ушибленный бок.

— А почему ты не пришел сегодня утром, обещал и не пришел!

— Уроки учил.

— Ха! Так я тебе и поверил!.. Азбукой Морзе занимался, выставиться перед всеми захотелось!.. А друга, значит, побоку!

— Это ты меня по боку, а не я тебя! — И Санька снова почесал ушибленный бок.— Вон как двинул — аж искры из глаз!

— Двинул! — голос Кимки смягчился.— Это я еще не сильно. А если бы и вполсилы, тогда бы узнал, где раки зимуют!

— Ким, а где они зимуют? — сострил Санька.

— А я почем знаю! — отмахнулся Соколиный Глаз.— Так почему же ты не пришел все-таки?

— Сказать?

— Скажи.

— А не разболтаешь?

— Честное-пречестное!

— Тогда слушай!..— Санька перевел дыхание, словно собираясь нырнуть на дно Воложки, и выпалил: — Знаешь что, Кимка, а я влюбился!

— В кого это? — подозрительно прищурился Соколиный Глаз.— Уж не в Зой…— и оборвал себя на полуслове.

— Да нет,— успокоил его Санька,— не в…— Горбушку, хотел он сказать, но, сообразив, что Кимка может обидеться за Горбушку, обронил: — Не в нее…

— Ври! — усомнился Соколиный Глаз.— Больше не в кого!

— А Казанкова?!

Кимка хотел рассмеяться, но сдержался: «Кто ее знает, эту любовь! Говорят же: «Любовь зла — полюбишь и козла!» Может, Казанкова для Саньки и есть тот самый козел! Пусть любит Казанкову, если ему так нравится, лишь бы к Сониной не подкатывался!» С недавних пор Кимкина душа обогатилась новым чувством — чувством ревности. И хотя Соколиный Глаз на словах этого низменного чувства не признавал, но всеми своими селезенками его чувствовал, особенно когда подходил к зеркалу н начинал разглядывать свое лобастое толстощекое лицо.

«Прямо скажем, ты не красавец, не то, что Санька! — говорило ему его собственное отражение.— А потому бойся соперников!» Кимка ершился, сопротивлялся, гнал из головы столь низменные думы, но они лезли в нее все упорнее. Тем более что на Кимкино предложение дружить Зойка ответила смехом. Правда, потом объяснила этот неуместный смех тем, что они и без того дружат вот уже целых шесть лет. Чего же, мол, надо еще? Кимка было заикнулся о поцелуе. Но Зойка пригрозила учкомом, и Соколиный Глаз капитулировал, залопотав, что, мол, поцелуй это — так… Во всех книжках, мол, пишут, что те, кто дружит, обязательно целуются. Но он, Кимка, на этом, мол, не настаивает…

Тогда Зойка смилостивилась и разрешила ему чмокнуть ее один раз в щеку, что Кимка добросовестнейшим образом и проделал.

И вот теперь пришел черед влюбиться Саньке.

«Тоже нашел себе звезду в небе! — осудил в душе Кимка друга.— Лучше никого нет как будто! — И сам же себе возразил: — А что, остальные девчонки в классе разве лучше этой кудрявенькой куколки? Нисколько. Все, как одна,— воображалы и задаваки! Санькиной стоптанной подметки не стоят… Вот Зойка — это другое дело!»

— Ну и что же ты? — спросил он Меткую Руку,— Говорил с ней? Дружбу предложил?

Санька вытаращил глаза:

— А разве это нужно?

— А как же! — с видом знатока пояснил Кимка.— И потом, когда обо всем договоритесь, надо непременно поцеловаться!

— Ким, а может, целоваться не надо?

— Не надо? Да ты что?

Помолчали. Оба сделали вид, что внимательно слушают ответы товарищей по классу, тычущих указкой в желто-зеленое поле карты. Но каждый думал о своем: Кимка — о новой взрывчатой смеси, Санька — о распроклятой Настеньке. При одной мысли, что ему придется целовать эту зазнайку, ему делалось страшно.

«И неужели без этого нельзя? — в сто первый раз спрашивал он сам себя и сам же отвечал: — Наверное, нет… если верить книгам и кино. Да и Соколиный Глаз врать не станет!..»

Санька вопросительно посмотрел на Казанкову, успевшую уже заработать «отлично» н восседавшую важно на своем месте, на второй парте, в центре… Настенька перехватила его взгляд.

— Чего ты? — спросила она беззвучно, одними губами.

«Сейчас или никогда! — решил Санька.— Отдам ей письмо, и дело с концом. А может, не стоит?» Меткая Рука вскрыл письмо и начал перечитывать: «Я вас люблю, чего же боле, что я могу еще сказать?»

«Пушкин! — вздохнул Санька.— Для него, может, это и хорошо! А для Подзорова неубедительно!..» Нет, такого письма он ей не отдаст. Лучше напишет новое, и буквами, а не значками Морзе.

Сказано — сделано. Санька разорвал «домашнее сочинение» на множество мелких клочков и сунул их в парту. Вырвал из тетради в клеточку чистый одинарный лист и быстро вывел:

Записку скатал шариком и бросил Казанковой прямо на колени. Настенька взяла послание в руки и стала не спеша разворачивать.

Зойка, Настенькина соседка по парте, тут же сунулась к Казанковой с вопросом:

— Что там?

— Ничего,— ответила Настенька.— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали!..

— Подумаешь! — разобиделась Зойка.— Секретики!.. Да, может, у меня секретов побольше вашего!.. Пожалуйста, не говорите, сделайте одолжение! — И она демонстративно повернулась к подружке спиной.

Казанкова невозмутимо развернула записку. Прочла ее раз-другой, недоуменно подняла бровки, словно бы спрашивая Саньку, что же все это значит? Но Меткая Рука загадочно молчал, и Настенька кивнула кудрявой головкой, что означало: ладно, мол, я согласна остаться после уроков в школе…

Но остаться в классе им не удалось. Сразу после уроков состоялось первое занятие кружка юных разведчиков. 

К великому огорчению Соколиного Глаза, старостой кружка юных разведчиков выбрали Саньку, а не его, хоть он из кожи лез, проявляя свои организаторские способности: составил по алфавиту список членов кружка, собственноручно написал объявление о том, что все учащиеся седьмых и восьмых классов могут записаться… и так далее.

Когда СИМ предложил вести на занятиях специальный дневник, Кимка и тут оказался на высоте.

— Семен Иванович,— заторопился Кимка,— разрешите вести его мне.

На что последовало:

— Хорошо, Урляев! Быть вам посему начальником штаба!.. Как, ребята, не возражаете?

— Нет! Не возражаем! — загалдели юные разведчики, обрадованные тем, что нашелся-таки человек, готовый взять на себя самое нудное дело — вести канцелярские бумаги.

— А командиром пусть будет Санька Подзоров,— предложила Зойка Сонина.

— Ничего не имею против,— кивнул русой, слегка посеребренной головой Семен Иванович.— Как, друзья, утверждаем?!

— Согласны!

— Утверждаем!..

Так Санька стал командиром.

На первом занятии выработали программу обучения юных разведчиков. В нее вошло: изучение азбуки Морзе, хождение по азимуту, определение стран света по солнцу и звездам, стрелковое и саперное дело…

Оказалось, что удивительный СИМ все эти предметы прекрасно знает, и не просто знает, а лучше, чем отличник третьего класса таблицу умножения.

К радости и удивлению ребят, историку пришлось приоткрыть еще одну удивительную страничку из своей жизни. Оказалось, что хрупкий очкарик, как его называли некоторые отпетые лоботрясы, в молодости был прославленным разведчиком Конной армии Буденного. Больше того, за геройскую работу в тылу беляков награжден орденом Красного Знамени.

Непоколебимый авторитет СИМа в мгновение ока поднялся выше облаков. Юные разведчики каждое слово своего наставника стали ловить, затаив дыхание.

Первое занятие юных разведчиков закончилось поздно вечером. Большая часть кружковцев навязалась в провожатые Семену Ивановичу. Он жил в одном из двухэтажных домов-новостроек. К этой группе примкнули и Кимка с Зойкой. Санька тоже было пристроился к ним. Но Настенька Казанкова напомнила ему о записке, и Меткая Рука вынужден был незаметно отстать от своего закадычного дружка.

Вот они и вдвоем.

«О чем с ней говорить?» — думает Санька. Раньше, до того, как ему пришло в голову влюбиться в Настеньку, он себе подобных вопросов не задавал. Просто говорил с любой девчонкой, что приходило в голову: рассказывал о прочитанных книгах, о новом кино, просто о своих мальчишьих делах. И ничего — все вроде шло как надо! И вдруг он ломает голову из-за такого пустяка!

«A-а, буду молоть ей всякую чушь, что на язык подвернется»,— решает он.

— Настя, ты мою записку прочитала? — спрашивает Санька и злится на себя за глупый вопрос. Но тем не менее он с волнением ждет ответа.

— Прочитала,— после довольно длинной паузы отвечает девочка.— А что?

«Что?! Что?! — злится Санька.— Если бы я знал что!»

— Так ты согласна со мной дружить?

От яростных ударов сердца аж звенит в голове. Санька пробует взять себя в руки, начинает насвистывать: «Три танкиста, три веселых друга…»

— Согласна…— едва слышно шепчет Казанкова.

— Как согласна?! — удивляется Санька. Лишь сейчас до его сознания доходит, что отныне он и Настенька связаны взаимным обещанием, что они должны относиться друг к другу по-особенному. Это пугает его. Но отступать уже поздно. Надо начатое дело доводить до конца.

— Значит, теперь ты мой друг, а я твой…

— Да-а…— лепечет Настенька.

— Мы должны друг друга лю… уважать,— вовремя поправляется Санька.

— Да-а…—звучит еще тише.

— Быть верными друг другу.

— Да-а…— кажется, что вот-вот девочка расплачется. Саньке жалко ее, но он уже не в силах остановиться, говорит и говорит, сам не зная о чем.

— Ну я пошла,— прерывает его Настенька. Стоит и ждет: может, догадается проводить? Но Саньке это и в голову не приходит.

— Пошла? Ну давай! И я пошел,— говорит он и уходит.

Настенька с обидой смотрит ему вслед. Потом срывается и бежит, чуть не плача.

Дома Саньку ждала приятная неожиданность: квартира была ярко иллюминирована. «Значит, все в сборе! — решил Меткая Рука.— Небывалый случай: папа раньше, чем обычно, пришел домой, что бы это значило?»

— Входи, входи, командир! — такими словами встретил Саньку Григорий Григорьевич.— Докладывай, юный разведчик, интересно ли прошло занятие?

Меткая Рука рот открыл от удивления.

«И до чего же здорово работает наша контрразведка! — с восторгом подумал он.— Только-только организовали кружок юных разведчиков, а отцу уже все известно!»

— Чего хлопаешь глазами? — рассмеялся старший Подзоров.— Понимаю, мы удивлены, ломаем голову: откуда вдруг чекистам стала известна военная тайна мальчишек, не так ли?

— Так…— Санька даже дышать перестал от захлестнувшей его новой волны удивления.

— Ха, а еще командир юных разведчиков! А того и не знаешь, что отец твой и твой наставник СИМ — так вы, кажется, зовете дружка моей юности Семушку — однополчане, вместе у Буденного служили…

— А почему же ты об этом ни разу даже не заикнулся? — Санька с укором посмотрел на отца.

— А как ты считаешь,— ответил тот,— этично ли кричать во всеуслышание, что ты друг прославленного героя?

— Нет,— перевел дыхание Санька.

— Потому и помалкивал…— Григорий Григорьевич откинул со лба прядку сбившихся волос и, положив ладонь на голову Саньки, добавил: — А потом я думал, что вам все известно от самого Семена… А тот, оказывается, тоже помалкивал!..— Подзоров-старший рассмеялся.— И лишь сегодня, когда он зашел ко мне посоветоваться о программе занятий юных разведчиков, все и выяснилось. Тут мне пришлось применить командирскую власть, чтобы этот скромник рассказал вам о некоторых своих подвигах и боевых наградах. Дети должны походить на своих отцов, только… быть еще лучше их, еще отважнее!.. Вот и вся наша тайна…

— Здорово! — Санька схватил отца за руку и потащил к дивану.— Так, значит, ты был командиром Семена Ивановича, да?

— Да вроде того…— Григорий Григорьевич заглянул сыну в глаза.— Понимаешь ли, я считался его командиром, а на самом деле Семен был сам себе командир, ведь находился-то он там, где меня не было, в тылу белых… Пробрался в штаб самого Врангеля. Вот и пораскинь своими мозгами, какой герой ходит у вас в наставниках!.. А ты — почему, дескать, я молчал о нашей дружбе? Рядовому человеку негоже талдычить на каждом перекрестке, что он знаком, скажем, с наркомом или с прославленным писателем.

— Ха, какой же ты рядовой?! — вдруг запротестовал Санька.— А именное боевое оружие кому товарищ Буденный вручил, а?

— Ну, это пустяки… То есть я хотел сказать, что оружие не пустяки, а…

— Выкручиваешься, командир! — закричал Санька, налетая на отца.— Держись Цыган, сейчас Тюрин тебя положит на обе лопатки!

Санька и его отец, как и все заводчане мужского пола, пристально следили за успехами мастеров классической борьбы и знали их всех по именам. В последние годы особую популярность у болельщиков завоевал бывший астраханский кузнец Иван Тюрин — преемник Ивана Поддубного, человек силы богатырской. Цыган тоже пользовался всеобщим признанием. Этого борца любили за техничность и изящество.

При всей занятости Григория Григорьевича он находил время повозиться с сыном, развивая его волю и закаляя физически. На сей раз борьба, к явному огорчению новоиспеченного Тюрина, закончилась его полным поражением. Григорий Григорьевич в мгновение ока положил Саньку на обе лопатки, нажал ему пальцем на нос, как на кнопку, н объявил:

— Хватит с тебя!..

На шум с кухни пожаловала Мария Петровна. Обычно в таких поединках она брала сторону сына, включалась в игру, и тогда победа ускользала от Григория Григорьевича, который потом, лукаво посмеиваясь, приговаривал:

— Куда же мне против двоих, да еще таких богатырей!..

На этот раз Мария Петровна даже не улыбнулась, глядя на возню мужчин. Глаза ее были почему-то заплаканы.

— Ты чего, мам? — забеспокоился Санька.

— Ничего,— ответил за нее Григорий Григорьевич.— Видишь ли, командование посылает меня в ответственную длительную командировку, вот мама немножко и расстроилась. Говорит, что трудно будет одной порядок в доме держать. А я ее успокаиваю: как же, говорю, одна, когда Санька с тобой, мужчина, можно сказать, уже взрослый…— старший Подзоров просительно посмотрел на жену, словно бы приглашая ее включиться в веселый разговор. А Мария Петровна в ответ сказала:

— Папа уезжает на финский фронт… Добровольно… Все пороги у начальства обил, как будто без него там не справятся…— И она снова поднесла платок к глазам.

— Ты что, мама?! — закричал Санька.— Надо радоваться, а не плакать! Папа герой — не всякого на фронт пошлют, а его послали, значит, верят в него!.. Повоюет месяц-другой и вернется… Может, даже с орденом, как у Семена Ивановича… Эх, мне бы с ним вместе, да не возьмут!..

— Навоюешься еще,— с грустью сказал отец.— Большая война впереди… А это — разведка боем…

— Вот и Сенька мне пишет тоже, что «в воздухе пахнет порохом…»

— Правильно пишет твой Сенька.— Григорий Григорьевич обнял жену.— Что делать!.. Надо!.. Трудные идут времена!.. Ты вот что,— обратился он снова к Саньке.— Если без меня возникнут какие-то сугубо мужские вопросы, обращайся к Бородину. Он парень умный, добрый, к вам с Кимкой относится, как к младшим братьям… Соображайте, значит.— И неожиданно озорно подмигнул.— Ну, мать, поздравь нашего сына с повышением. Его сегодня назначили командиром юных разведчиков. Да и Сергею Бородину тоже повышение — за меня остается!.. Табуном валит молодежь в начальники!..

В другое время Мария Петровна восприняла бы последние новости заинтересованно. Стала бы расспрашивать, как у Саньки прошел его рабочий день. А сейчас она просто как-то бесцветно улыбнулась и принялась укладывать Григорию Григорьевичу в походный чемодан из фибры нижнее белье, носки, рубашки.

«Странные эти женщины! — отметил про себя Санька.— Там, где надо радоваться, они плачут, и наоборот, там, где надо плакать, они радуются?!»

Рано утром за отцом заехала полуторка. Григорий Григорьевич забросил чемодан в кузов, обнял жену и сына, расцеловал их и, влезая в кабину, сказал на прощанье:

— Будьте умниками, не скучайте. Если писем долго не будет, не беспокойтесь — так надо. Новости сообщит Бородин!.. Салют, командир!.. Береги маму!..

Хлопнула дверца, полуторка заурчала, и машина скрылась за домами.

Санька гордился отцом и радовался его успехам, одно его огорчало — категорический отказ Григория Григорьевича взять сына провожатым до аэродрома, откуда спецрейсом группа командиров отбывала на фронт. 

Настенька Казанкова к дому подходила зареванная. Жила она на берегу Воложки, с левой стороны острова-кита, в частном секторе… У ее родителей, а значит и у нее, в частном владении были небольшой деревянный домишко, небольшой фруктовый садик, небольшая моторная лодка.

Настенька Казанкова этим гордилась, а Санька Подзоров «кулацкие накопления» глубоко презирал.

Вспомнив о Саньке, девочка снова всхлипнула.

— Это кто тут нюни распускает? — из соседнего переулка вынырнул узкоплечий подросток.

— Кто это? — испугалась Настенька.

— Я… Не бойся.— Казанкова узнала соседа Митеньку Сарлутова. И хотя в поселке отчаяннее Митеньки никого не было, девочка успокоилась. Для нее давно уже не было секретом, что этот сорвиголова относится к ней с обожанием.

— Кто тебя обидел? — Митенька прищурил свои маленькие темные глазки, пытаясь прочесть Настенькины мысли.— Скажи, и мы так проучим твоего обидчика, что он и внукам закажет, как поднимать руку на поселковых девчонок! — Сарлутов лихо сплюнул себе под ноги.

В последнее время имя Сарлутова стало греметь по всему Заячьему острову. Митенька по совету какого-то старшего дружка сколотил банду из отчаюг-подростков. Мальчишки по указанию Митеньки опустошали «вражеские» сады и огороды. Сверстников своих, которые пытались оказать им сопротивление, они жестоко избивали, Митеньку уже дважды предупреждали в милиции, он дал слово больше не безобразничать и затих вроде бы… Перестал самолично участвовать в «карательных экспедициях», зато «армия» его обнаглела еще больше.

Подзоров давно уже нравился Настеньке, но самолюбие не позволяло ей сделать самой первый шаг. И вот он, Санька, сам сделал этот первый шаг. Сам, первый, предложил дружить. Предложил, а проводить не догадался. Смеется он над ней, что ли? Мысль эта обожгла Настеньку. Она всхлипнула.

— Говори, кто он?! — Сарлутов взял Казанкову за руку и нежно погладил ей плечо. Девочка вздрогнула: Митенька никогда ей не был симпатичен, и она машинально отдернула руку. Сарлутов нахмурился.

«А что если,— подумала она,— сказать соседу, чтобы он проучил воображалу Подзорова? Пусть надают красавчику тумаков, будет знать тогда, как ее оскорблять!»

Месть сладка, слышала Настенька, и она решила проверить это на деле.

Всхлипнув еще раз — теперь уже нарочно! — она сказала снова нахмурившемуся соседу:

— Дмитрий! — Казанкова всегда называла Митеньку полным именем. Это звучало как-то по-взрослому и нравилось обоим.— Дмитрий,— повторила она, лихорадочно придумывая историю, выслушав которую, Сарлутов загорелся бы гневом, но не таким, чтобы это грозило Саньке серьезными побоями, а так… слегка.— Понимаешь,— продолжала Настенька,— сегодня в школе меня обидел Подзоров. Ты, конечно, знаешь его? Это тот самый мальчик, который вместе со своими дружками весной спас одну девушку от бандитов.

— Еще бы не знать! — буркнул Митенька. Он бы мог сказать, что совсем недавно об этом Подзорове ему в письме напомнил его старый кореш Степан Могила, сидящий ныне в тюрьме, но благоразумно промолчал.

— Так вот,— продолжала щебетать Казанкова,— он, этот противный мальчишка, разлил чернила на мою тетрадь по алгебре… Нарочно! — добавила она, боясь, что Митенька из-за такого пустяка, как испачканная чернилами тетрадь, не захочет связываться с парнем, в храбрости которого никто на заводе не сомневался.— Ты его поколоти… Ладно? Только не сильно…

— Ладно,— усмехнулся Сарлутов,— ради тебя чего не сделаешь! — А про себя подумал: «Как все ловко складывается — Степка приказал изуродовать этого «легавого», а тут — раз! — предлог лучше не придумаешь!.. Уж мы его распишем!.. А если что — пожалуйста, дадим в милиции показания, что «заступились за отличницу, которую хулиган оскорбил…» — Митенька хихикнул.

— Ты чего? — насторожилась обиженная.

— Ни-че-го… Успокойся, киса, все будет в порядке…— И Сарлутов попытался обнять свою соседку.

— Не надо! — вырвалась та.

Затопали рассерженно каблучки. Хлопнула калитка. И Митенька остался один.

«Вот психованная,— подумал он.— Не знал, что она такая недотрога!.. Надо помириться. Пусть заманит этого задаваку в наши края. И тогда… Степка Могила будет доволен…»

Сарлутов подошел к казанковскому дому и осторожно трижды постучал в окно. Он знал, что все Настенькины подружки так вызывают свою обожаемую отличницу на улицу.

Снова стукнула калитка. Выглянула Настенька. Она была в стареньком, домашнем платьице, которое делало ее совсем маленькой и невзрачной.

— Кто? — спросила она.— Зоя?

— Это я, Насть…— Митенька вынырнул из-за могучей ветлы, росшей возле дома Казанковых.— Понимаешь, хочу за давешнее попросить прощения… Я ведь не нарочно, сама знаешь… Нравишься ты мне давно!

Митенька растроганно зашмыгал длинным мясистым носом. Настеньке стало жаль отчаянного парня. Сарлутов не мальчик, ему в этом году стукнуло шестнадцать, из атаманов атаман, его не то, что мальчишки, а взрослые побаиваются. Особенно после того, как Митенька бросился с ножом на обидчика много старше и сильнее себя. И вот такой отчаюга стоит перед ней как маменькин сынок и просит прощения.

Взошла луна. Ее свет приукрасил Митеньку, укоротил его впечатляющий нос, сделал покруглее впавшие щеки, даже росту прибавил и в плечах размах увеличил.

— Так ты не сердишься? — снова спросил Митенька.— Не сердись, даю тебе слово, больше такое не повторится… А пижона Подзорова я проучу завтра же… Так, слегка… Чтобы не обижал таких мировецких девчонок. Только вот что… Постарайся помириться с ним завтра… Надо, чтобы он пошел тебя провожать… Сможешь уговорить его?

Митенька тревожно посмотрел на Казанкову: согласится или нет?

Девочка отвела глаза в сторону. Когда Настенька волновалась, глаза ее косили больше обычного. Она это знала, потому и старалась не глядеть собеседнику в лицо, когда бывала чем-то расстроена.

— Может, не сумеешь? Этому задаваке не всякая девчонка сможет завести шарики за ролики!..

Митенька знал, куда направить удар. Казанкова самолюбива, как сто индюков вместе взятых, такого она не снесет! И точно: Настенька выпрямилась и затрепетала, как туго натянутая струна, откинула головку назад, как бы говоря: «Это кто же — я не смогу завести шарики за ролики? Заведу даже такому задаваке, как Подзоров!» А вслух сказала:

— Завтра после уроков он пойдет меня провожать… Идти будем мимо мазутной ямы… Все. До свидания!

— До свидания! — Митенька удивленно присвистнул, глядя вслед рассерженной девчонке.— Вот это скипидар!..

…На занятия Санька пришел гордый и смущенный. Гордый тем, что его отца отправили на фронт по распоряжению самой Москвы! А смущенный… смущенный тем, что чувствовал себя виновным перед Настенькой. Понял, что совершил промах, не догадавшись проводить ее до дому. После этого она на него и смотреть не захочет.

Но странное дело! Когда Санька зашел в класс, Казанкова первая подошла к нему, поздоровалась как ни в чем не бывало. Об отъезде Санькиного отца на финский фронт все уже знали. И Настенька сказала Саньке сочувственно:

— Таким отцом, как твой, надо гордиться! Желаю, чтобы он вернулся здоровым. И, само собой, с наградами!..— И Казанкова крепко, по-мужски, пожала Саньке руку. Это согнало с его души «последние тучки рассеянной бури».

— Поговорим вечером,— шепнула она, уступая место другим девчонкам и ребятам, спешащим пожать руку сыну героя.— Проводишь меня, ладно?

Прозвенел звонок. Взбудораженные ученики неохотно разошлись по своим партам. Заняли свои «плацкартные места» — по выражению Соколиного Глаза — и командир с начальником штаба отряда юных разведчиков.

— Ты куда это вчера запропастился? — зашептал Кимка, испытующе заглядывая Меткой Руке в глаза.

— Куда, куда? На кудыкину гору, вот куда! Там кошку дерут, тебе ножку дадут!..

— Брось финтить! — Кимка хитро улыбнулся.— Ее провожал, да? — бросил быстрый взгляд на Казанкову.— Я так и понял… Ну, что — договорились? Вот и порядок в кавалерийских частях!..— Глаза у начальника штаба стали такими хитрющими, что превратились в две поблескивающие щелочки.

В класс вошел высокий плешивый человек — учитель немецкого языка, и урок начался. Задав перевод из учебника, учитель погрузился в дремотное состояние, а ученики, раскрыв для вида тетради, занялись каждый своим делом.

Кимка с Санькой стали обсуждать программу очередного занятия кружка юных разведчиков. И начальник штаба, и командир единогласно пришли к следующему решению: очередное занятие целиком посвятить освоению топографической карты их области…

Зойка Сонина и Настенька Казанкова в это время щебетали о своем и, между прочим, личном. Так, например, Зойка под величайшим секретом сообщила подружке, что они с Кимкой поцеловались перед тем, как расстаться.

— А у вас как с Санькой? — розовощекое лицо Зойки даже несколько побледнело от любопытства. Настенька, вспомнив вчерашнюю историю с провожанием, вспыхнула, как брошенный в кипяток рак, и закусила губу от злости.— Что же ты молчишь? — продолжала наседать на подружку Сонина.

— Дай честное пионерское, что никому не проболтаешься!

— Честное пионерское!

— Тогда слушай. Этот воображала вчера меня оскорбил… Но зато сегодня вечером, когда он пойдет меня провожать, ему преподадут урок вежливости…

— Кто? — глаза у Зойки округлились.— Что ты задумала? Ведь это же предательство…

— Ах так! — рассердилась Казанкова.— Отныне я тебе больше не скажу ни слова!..

— Не говори, но я Подзорова предупрежу…

— Но ты же дала честное пионерское!..

Зойка растерянно замолчала. Она теребила хвостик пшеничной косы, не зная, что ей делать в столь сложной ситуации.

«Что, съела?!» — торжествовала Настенька. Ее раскосенькие глазки торжествующе поблескивали, мелкие кудряшки радостно подрагивали.

— Что ж, твоя взяла! — наконец с трудом выдавила из себя Зойка.— Но отныне мы не подруги, так и знай… И потом, если с Подзоровым что случится, в школу лучше не приходи!

— Ха, так я вас и испугалась… Да стоит мне сказать Митеньке, и…

И хотя Казанкова тут же прикусила губу, Зойке все стало ясно. Вот, оказывается, с кем водит дружбу эта тихоня.

На перемене Сонина незаметно подала Кимке знак, чтобы он следовал за ней, и выскользнула во двор. И там, в укромном уголке, под сенью пирамидальных тополей, под страшной клятвой — никому ни-ни! — намеками начала выкладывать о Настенькином предательстве. Кимка поначалу ничего не понимал.

— Зой, да говори ты по-человечески! Ей-ей, ничего не могу сшурупить…

— Не могу, Кимушка, дала честное пионерское… Но дело таково, что и молчать нельзя… А вдруг они Саньку убьют или так изуродуют, что потом и врачи не помогут.

— Да кто ОНИ?! — Кимка начал уже выходить из себя, щеки его загорелись румянцем, на скулах заходили желваки.

— Кто-кто, бестолковый! — рассердилась и Сонина.— Да Митенька Сарлутов и его банда…

Зойка всплеснула полными загорелыми руками: «Вот и выболтала секрет… Теперь никто моему честному пионерскому не поверит!»

Сонина явно расстроилась. Для всех пионеров честное пионерское было равносильно воинской присяге, каждый, кто хоть однажды нарушил его, становился человеком презираемым. Но в данном случае девочка поступила правильно. Кимка понимал это, но нужных доводов для ее успокоения не находил.

— Зой, да не переживай ты!.. Какая же это честность, если тайна, которую ты скрываешь, направлена против твоих друзей?! Больше того — она на руку врагам… И выходит: в данном случае честность равносильна предательству…

— Что же делать? — Кимкины рассуждения соответствовали Зойкиному понятию о дружбе и о чести, и она несколько успокоилась. Отговорить бы Саньку от дружбы с Казанковой — не сумеют, Меткая Рука — человек слова, если он пообещал Настеньке встретиться с ней после уроков и проводить ее домой, пойдет… не побоится никого на свете.

— Кимушка, что же ты молчишь?!

— Думаю… Ага, осенило!.. Надо сказать Кешке… Вот что, Зой, следующий урок у нас физкультура, да?

— Физкультура.

— Ты иди на занятие, а я дуну к Кешке на дебаркадер… Саньке и виду не подавай, что чем-то обеспокоена, да и Казанковой тоже… Пусть себе идут после уроков куда им вздумается… А мы — за ними…

— Но ведь у Митеньки целая банда.           

— Ха, ты не знаешь Кешки Кнопочки!.. А потом и Соколиный Глаз тоже чего-то стоит!..— И Кимка, бросив на ходу: — Скажи физкультурнику, что я в поликлинике — жилу растянул,— перемахнул через невысокую школьную ограду и был таков.

После уроков был сыгран общешкольный пионерский сбор. Вместе с пионерами на линейке выстроились все учителя, весь комсомольский актив школы. Директор, подведя итоги занятий за первый истекший месяц, поблагодарил ребят за хорошую учебу, а также одобрительно отозвался о патриотическом зачине ребят из восьмого «Б», организовавших кружок юных разведчиков. Да и в других классах посоветовал организовать такие же кружки.

— А в зимние каникулы,— закончил он,— проведем всей школой военную игру.

Предоставили слово СИМу. Семен Иванович рассказал о программе юных разведчиков, поделился первыми впечатлениями, вынесенными с занятия в восьмом «Б».

— Я считаю,— сказал Семен Иванович,— игра в юных разведчиков может стать настоящим делом, если к ней отнестись серьезно. Кто из вас знает азбуку Морзе, поднимите руку!..

Вверх взметнулись две руки — Санькина и Кимкина.

— Подзоров и Урляев… Мало. А представьте себе, что идет война. И в вашем боевом отряде выбыл радист. Со всех сторон наседают враги. Командиру срочно надо передать радиограмму своим о помощи. Кто это сделает? Кто? Я спрашиваю вас, друзья!

— Юный разведчик! — отчеканили Кимка и Санька.

— Точно,— подтвердил Семен Иванович.— Или, скажем, вы получили боевое задание: взорвать мост в тылу врага… Кто из вас сможет подложить под мост взрывчатку и взорвать пролет?

— Мы! — откликнулись Меткая Рука и Соколиный Глаз.

— Как?! — удивился директор.

— Могут,— подтвердил историк и, рассмеявшись, добавил: — Опыт у них и в этом деле немалый… Но, к сожалению, не тот, за который дают награды и благодарят от имени народа…

Санька и Кимка опустили головы: конечно, взрывать они взрывали, да не то, что нужно!

— Еще раз напоминаю вам, ребята, о самом главном, что делает нашу Красную Армию непобедимой, это: дисциплина, железная дисциплина, и классовая партийная сознательность!.. Никогда не забывайте о том, что пионеры — смена комсомола, а комсомол, в свою очередь,— верный сын Коммунистической партии!..

Сейчас отцы некоторых пионеров,— СИМ посмотрел на Саньку Подзорова,— бьются за безопасность наших северо-западных границ. Порадуем же их отличной учебой и высокопатриотической сознательностью в каждом деле, за которое мы беремся! Итак, в поход за овладение воинскими знаниями!..

— Ура! — крикнули пионеры.— Ура нашей доблестной Армии и Военно-Морскому Флоту!

Затрубил горн, ударили барабаны. К первым загоревшимся в небе звездам взлетела песня «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы, пионеры,— дети рабочих!».

Домой расходились группами, переживая заново только что происшедшее.

Санька и Настенька шли рука об руку, позабыв о том, что они когда-то ссорились. Говорили о СИМе, о том, какой он молодчага. Восхищались новым пионерским знаменем, врученным на прошлом сборе заводскими комсомольцами, и конечно же о предстоящей военной игре…

Поравнялись с заводом. За высоким забором что-то грохотало, гудело и клокотало. Санька всегда с благоговением слушал это могучее дыхание современной техники, уютно разместившейся под высокими крышами заводских цехов. С каким бы удовольствием он встал за токарный или фрезерный станок и собственными руками выточил нужную стране деталь — какой-нибудь замысловатый винт для теплохода или хотя бы обычный болт для мясорубки.

Возле мазутной ямы дорога разветвлялась. Та, что уходила влево, была более короткой, но она пробегала по пустырю, правая, длинная, петляла по улочкам призаводского поселка.

Санька свернул налево.

— Пойдем лучше по той дороге,— предложила Настенька.— Там безопасней…

— Трусиха! — рассмеялся Санька.— Иди за мной, не бойся. Меткая Рука сумеет защитить свою подругу…

— А если их много? — вырвалось у Казанковой.

— Кого их? — не понял Санька.

— Да так…— замялась Настенька.

— А коли так, то идем…

И они повернули налево. Сзади послышались чьи-то осторожные шаги. Санька обернулся — никого.

«Почудилось, наверное,— решил он.— Кошка пробежала…»

Мазутная яма когда-то хранила тысячи тонн нефти для нужд завода. Потом каменная кладка дала где-то на дне трещину. Топливо стало уходить в землю. Его перекачали в баржи. За ремонт ямы было решено приняться тогда, когда она обсохнет, ядовитые пары выдохнутся… Потом за ненадобностью решили ее засыпать песком, да все откладывали… Так, время от времени, сбрасывали всякий сор-мусор с заводского двора. Но глубоченная яма от этого не становилась меньше. С одной стороны бывшее мазутное хранилище прижимается к глухому забору, с другой — к гнилому болоту.

Возле гнилого болота Подзорова и Казанкову поджидали какие-то ребята. Их было человек десять. Некоторые поигрывали стальными прутьями, другие помахивали металлическими цепочками…

— Дай закурить! — приблизился к Саньке их атаман, парень неширокий в плечах, примерно Санькиного роста.

— Не курю,— ответил Меткая Рука. Он узнал Митеньку и, чуя недоброе, заслонил собой подружку. Ватага усмехающихся подростков замкнула Подзорова в полукольцо. Они продолжали поигрывать стальными игрушками, пытаясь нагнать на своего противника страх.

«Положение не из блестящих! — Санька думал о себе как о ком-то постороннем.— Убить не убьют, побоятся, а покалечить могут, отступать некуда…» Сзади — Настенька и атаман банды. В руках Митеньки поблескивает нож. Казанкова его о чем-то горячо упрашивает…

— Ну что ж, раз у него нет огня, то дайте ему прикурить сами,— слегка картавя, произнес атаман. Стальные тросточки и цепи взвились над головой. Но тут раздался новый приказ:

— Отставить!..

Ватага замерла на месте. Санька обернулся и увидел такую картину: рядом с Казанковой стоят Кимка и Кешка. В руках у Соколиного Глаза темнеет какая-то круглая штуковина. Кешка левой рукой держит выкрученные за спину руки атамана, правой — тяжелую металлическую трубу. Зойка Сонина в стороне за что-то отчитывает Настеньку, а та, легонько всхлипывая, покорно кивает кудряшками.

— Нуте-с, рыцари гнилого болота,— с усмешкой произнес Кешка,— складывайте к ногам свое грозное оружие… Да побыстрее, а не то я напрочь откручу ручки вашему атаману. А для того чтобы вы убедились, что это не шутка, сейчас я вам продемонстрирую такое…— И Кешка потянул Митенькины ручки вверх, и тот взвыл не своим голосом:

— У-у-о-а!..

— Бросайте свои штучки-дрючки и уматывайте! — приказал Соколиный Глаз.— Иначе я брошу к вашим ногам вот эту «штучку»! А называется она бомбой… Ну а взрывается она, как всякая бомба,— Кимка хмыкнул многозначительно,— без предупреждения… Итак, раз…

Тросточки и цепи полетели в дорожную пыль, а их владельцы, не дожидаясь дальнейшего Кимкиного счета, бросились удирать прямо через болотистую хлюпь.

— Так-то,— констатировал Кешка.— А тебе, атаман, для науки, придется вложить малость.— И он отвесил Митеньке такие две оплеухи, что тот завертелся волчком.

Кнопочка с ходу поддал ему еще пинка и категорически посоветовал:

— Чтобы завтра до двенадцати дня духу твоего не было на нашем заводе. Не унесешь ног, пеняй на себя,— после обеда я сдаю твой ножичек в милицию, и три года исправительно-трудовой колонии тебе обеспечены… Так что… соображай сам. Ну как, исчезаешь или…

— Исчезаю,— прогундосил Митенька и трусцой засеменил по дороге в сторону поселка.

Плачущую, раскаявшуюся Настеньку провожали все вместе. Домой возвращались погрустневшие. Хоть Кешка с Кимкой и пытались острить, разрисовывая сатирическими красками только что разгромленную банду и ее поверженного атамана, но веселье не приходило.

Санька, узнав о предательстве Настеньки, в котором она, правда, покаялась, всю дорогу шел погруженный в невеселые думы.

Когда настала пора расходиться по домам, Санька, еще раз пожав руки своим друзьям-спасителям, поблагодарил их за выручку и сказал:

— Хоть и моя вина, а здорово вышло. Проучили мы Митеньку.

— И тех, что с ним были, тоже проучили,— сказал Кимка.

— Тех жалко,— сказал вдруг Санька.— Их бы отбить от Митеньки. А пока вот что, предлагаю не только военное дело изучать, а еще патрульную службу нести, следить за порядком, как вы, а?

— А что, решение командира правильное! — поддержал Саньку Соколиный Глаз.— Как ты считаешь, Кешка?

— Мозги у вас варят, ребятки, и варят хорошо, вот что я скажу! — и Кешка обнял своих новых друзей.— И помните, чуть что — Кешка не подведет, он всегда на вахте! Салют!.. 

Война с белофиннами была войной недолгой, но как всякая война несла людям горе и заботы. В городе стало трудно с продовольствием и топливом. Возле хлебных магазинов появились хвосты очередей. Хлеба отпускали не больше буханки в одни руки.

Поначалу Кимка с Санькой восприняли походы за хлебом как новое приключение. Но уже через неделю ранние подъемы набили им оскомину. И Меткая Рука с Соколиным Глазом стали шевелить мозгами, что бы такое придумать, чтобы свести очереди за хлебом на нет. Но ничего дельного в голову не приходило. Над проблемой ликвидации очередей думали не одни только дети, ломали над этим голову и взрослые. И придумали: стали продукты выдавать в буфетах по месту работы и учебы. Очереди растаяли.

Хуже оказалось с топливом. Транспорт с нагрузкой не справлялся. Каменный уголь и дрова, занаряженные для жителей завода, находились где-то за тридевять земель. А холод уже полновластно хозяйничал в казенных квартирах и даже в избах частного сектора.

Как-то вечером к Подзоровым заглянул Сергей Николаевич Бородин. Не успел он переступить порог, как Санькино жилище наполнилось шумом.

— Магарыч с вас положен,— подмигнул он Меткой Руке.

— За что? — грустно улыбнулась Марии Петровна.— От Григория Григорьевича никаких известий…

— Ошибаетесь, есть известия…

— Наградили, да?! — вскричал Санька.

— Скажите, пожалуйста, откуда такая догадливость у гражданина не столь уж преклонного возраста.

— Да не тяни ты, Сережа,— Мария Петровна тревожно и выжидательно посмотрела на Бородина.

— С орденом вас, герои! — просиял Сергей Николаевич.— Поздравляю! За отличное выполнение особого задания Григорий Григорьевич Подзоров награжден орденом боевого Красного Знамени!..

— Ура! — завопил Санька, бросаясь обнимать сияющего лейтенанта. Тот сгреб его в охапку и закружился по комнате, тоже вопя во все горло.— Ура героям-чекистам! Слава их женам и сыновьям!

— Тише вы, оглашенные, соседей перепугаете,— приструнила их для вида Мария Петровна.— Сейчас мы по этому поводу организуем пир на весь мир! Для Сергея Николаевича у нас есть бутылочка красного вина, а для нас с Санькой — чай с сахаром и белый хлеб со сливочным маслом!

Развеселившиеся мужчины снова грянули «ура», но в более сдержанном тоне.

— Мам, пока ты возишься с самоваром, я пойду позову Кимку, пусть и он порадуется вместе с нами.

— Зови! — разрешила Мария Петровна.— Гулять так гулять!

К удивлению Марии Петровны, Кимка появился в гостях не с пустыми руками.

— Поздравляю вас,— торжественно произнес Соколиный Глаз, вручая хозяйке дома великолепную алую розу.

— Откуда? — удивилась растроганная Санькина мама, ставя драгоценное подношение в стакан с водой.

— Да…— несколько замялся Соколиный Глаз.— Это… как его… рыквизовал… дома.

— Реквизировал,— поправила Мария Петровна, с опаской поглядывая на розу.

— А вы не бойтесь,— сконфузился Кимка,— это с разрешения мамы…

— У них дома роза цветет,— пояснил Санька,— вот он и срезал…

— Если с разрешения мамы, тогда еще раз спасибо!.. Тебя, Кимушка, просто не узнать стало… Опрятным стал, галантным…

— Это он потому…— Санька многозначительно поглядел на друга, словно предупреждая его: вот, мол, возьму и открою твою сердечную тайну, что тогда?

Кимка из-за спины показал кулак. Санька нарочито грустно вздохнул и пояснил:

— Секрет… А за разглашение «государственной тайны», сами понимаете, что бывает.

Все заулыбались, Мария Петровна и Сергей Николаевич понимающе, Кимка смущенно.

Инициативу разговора за столом взял в свои руки Бородин. Он похвалил ребят за отлично поставленные занятия в кружке юных разведчиков. Сергей Николаевич сам дважды проводил занятия с ребятами, когда изучали устройство пистолетов системы наган и браунинг. Бородин принес на занятия оба вышеназванных пистолета, показал юным разведчикам, как они разбираются и собираются, научил заряжать их, потом повел в заводской тир, где каждый кружковец сделал по три выстрела. Но это было два месяца назад. С тех пор ни Меткая Рука, ни Соколиный Глаз с Бородиным не виделись. И вот сейчас Сергей Николаевич пенял им за это.

— Как же понимать такое ваше невнимание? — спрашивал он.— Уж не разобиделись ли вы на меня за что-нибудь? А может, зазнались? Только с чего бы?!

— Да нет, мы не зазнались,— стали его разуверять в один голос краснокожие,— просто интересного ничего не было, вот мы и не хотели отнимать у вас драгоценного времени. Мы ведь понимаем, как вы заняты!..

— Ничего интересного не было, говорите? А столкновение с бандой Сарлутова?

— Так это когда!.. И потом какое там «столкновение», просто Кешка с Кимкой разогнали группу озорных ребят, и все,— Санька даже облегченно вздохнул, выпалив эту тираду. И заулыбался, приглашая всем своим видом и Бородина сделать то же самое. Но Сергей Николаевич остался серьезным.

— Ну, раз начались деловые разговоры, идите в Санькин «кабинет»,— предложила Мария Петровна,— а я пока посуду приберу…

И мужчины перешли в Санькину комнату.

— Есть боевое задание,— с ходу начал Бородин,— и даже два. Первое — попробуйте выйти на след Митеньки Сарлутова. Он скрывается где-то в городе. Хоть Степка Могила и находится в заключении, но связь с Митенькой и еще кое с кем поддерживает… Ваше дело: попытаться узнать, где иногда выныривает этот новоиспеченный атаман. Ориентир начальный я вам дам — переправа через Волгу. Потолкайтесь в свободное время на «Чугунове», может, что-то и узнаете… Вот вам деньги на билеты,— и Сергей Николаевич протянул ребятам пять рублей.— Берите, берите, потом отчитаетесь. Второе, и это, пожалуй, главное. С топкой сейчас плохо, а на заводе немало одиноких стариков, многодетных матерей, которые работают вместе с мужьями, жены солдат, да мало ли еще кого, о ком следует позаботиться юным разведчикам…

— Стоп! — ухватился Санька за подсказанную Бородиным мысль,— Нам надо поднять всех юных разведчиков, разузнать, какие семьи на заводе нуждаются, и…

— Помогать им! — вклинился в разговор Соколиный Глаз.

— Правильно! — подтвердил Бородин.— Раздобыть топливо, топить, если надо, печи.

— А еще,— подумав, подсказал Кимка,— ходить за водой и за продуктами для инвалидов и стариков, а?

— Принимается,— сказал Бородин.— В общем, обо всем этом на кружке юных разведчиков расскажете, с Семеном Ивановичем Мироновым посоветуетесь. Кстати, привет ему от Санькиного папы, да и от меня тоже. Передадите, не забудете?

— Не позабудем, все сделаем как надо!

— Ну, тогда все прояснили.— Бородин стал прощаться. Мария Петровна задерживать гостя не стала.

— Понимаю,— сказала она,— времени свободного — кот наплакал, с Леночкой и то, наверное, перемолвиться словом не успеваете… Так и у нас с Гришей в молодости было…

— Успеваем, даже поспорить иногда выкраиваем время,— пошутил лейтенант, одергивая шерстяную гимнастерку, заправленную под ремень, и надевая щегольскую фуражку с лакированным козырьком.

— До новых встреч! — попрощался Сергей Николаевич.— Заглядывайте, мужики, в гости на корабль, номер каюты вам известен!..

— Ладно! — пообещали мальчишки.— Салют Лене!.. Все будет как надо!..

…Переправиться зимой через Волгу дело довольно сложное и для пешехода, а для машины или для подводы — тем более. С левого берега на правый можно перебраться лишь на пароме «Чугунов». Этот пароход ледокольного типа, если и не ровесник мамонта, то в сыновья разинским стругам выходит в самый раз… Но это нисколько не мешает ему выполнять положенную работу на «хорошо» и иногда даже на «отлично»! Правда, случается такое не часто, но все же случается. Например, в большие праздники, когда никто не работает и сам «Чугунов» больше попыхивает парком у правого или левого берега, ожидая редких пассажиров.

Декабрь вел себя довольно прилично. Мороз, хотя и поддерживал престиж зимы, но выше двенадцати градусов не поднимался, а вернее, ниже не опускался. Людей это вполне устраивало. Мальчишек тоже.

В первое же свободное воскресенье Кимка и Санька в полдень уже были на «Чугунове». На правый берег переправляться почему-то никто не хотел, зато с левого — стремились переправиться чуть ли не полгорода.

Покрутившись с полчаса на палубе, краснокожие нырнули в кубрик. Здесь было уютно и тепло. Слепой нищий, лихо наигрывая на гитаре, веселил честной народ смешными песенками на злободневные темы — про то, как Еремка лез в очередь за хлебом и как его за это «накормили» подзатыльником. Слепой пел тоненьким смешным голоском, и все громко смеялись и сыпали в шапку, лежавшую возле певца прямо на полу, пятаки и гривенники.

Кимка с Санькой тоже слушали и смеялись, забившись в темный уголок кубрика. За бортом шуршал раскрошенный винтами парохода лед, мерно пыхтели машины, было так уютно и тепло, что краснокожие скоро задремали.

Сквозь сон до них долетали какие-то крики и отчаянная ругань, скрипели колеса телег, грозно гукали полуторки. А струны гитары мягко жужжали, выпевая одну песенку за другой.

— Эй, пацаны! — растолкал кто-то Кимку и Саньку.— Чего дрыхнете в этой дыре? Спать, что ли, больше негде? — человек среднего роста пытливо заглядывал им в глаза. На нем поверх полушубка был надет парусиновый балахон, капюшон которого прикрывал пушистую меховую шапку.— Может, вам ночлег организовать?

— Спасибо, дяденька, нам не надо!

Человек рассмеялся:

— Какой я вам «дяденька», мне, дорогуши, лишь в ноябре исполнится восемнадцать!..— И говорящий смешно как-то забулькал горлом.

— Ты что? — забеспокоился Кимка. Бульканье усилилось.

— Может, он так смеется,— предположил Санька.

— В точку угодил, в самую корочку,— поддакнул неизвестный, прекращая булькать.— Эге, да это, никак, наши, заводские! — обрадовался словоохотливый человек.— Домой собираетесь?

— А куда же?

— Тогда пошли наверх. У меня подвода с мукой, подвезу!

Обрадованные мальчишки поднялись на палубу, как раз «Чугунов» ошвартовывался на трусовской стороне. Положили широкие толстенные сходни. Первыми на берег выкатились две грузовые машины, гужовикам дорогу открыл новый Санькин и Кимкин доброжелатель.

— Как тебя зовут-то? — спросил Соколиный Глаз, поудобнее устраиваясь на мешках с мукой. Меткая Рука занял позицию на передке, рядом с возницей.

Санька одет был довольно сносно: на нем была добротная шинелька, перешитая из отцовой, кожаная шапка-ушанка, на ногах — крепкие ботинки. Кимка ежился под стареньким — заплата на заплате — пальтишком. На нос ему сползала буденовка — подарок отчима, на ногах шмыгали чеботы с загнутыми носами — подарок Марии Петровны. Зато руки его покоились в мягких шерстяных рукавичках, на которые были надеты еще две пары галиц — стеганые, на вате, и брезентовые.

— Так как тебя зовут-то? — переспросил Кимка, поправляя буденовку, налезающую на глаза.

— Акаквас…

— Странное имя,— машинально обронил Соколиный Глаз.

Возчик расхохотался.

— А вы кто такие?

—  Я — Кимка, он — Санька… А ты, выходит,— Акаквас!

— Ты, малый, что — дурак от природы или напускаешь? — возчик недобро прищурился. Его маленькое черномазое личико стало неприятным: верхняя губа вздернулась, обнажив мелкие острые зубки, нос расплющился, проворные глазки потонули в щеках.

Соколиный Глаз тоже разозлился:

— А ты задавайся-то не очень, а то в два счета у нас схлопочешь!..

— Да ну?! — такой оборот в разговоре парню явно пришелся по вкусу.— Слушай, мил человек, а ты, случаем, не Боб Железная Рука?

— Угадал! — Кимка спрыгнул с телеги.— Пошли, Сань, пешком. Нужда была ехать с этим недопеченным караваем!..

— Ладно, шабра, не кипятись.— Возчик улыбнулся уже по-хорошему,— Я же для твоего сугрева затеял этот разговор. Тепло ведь стало?

— Тепло,— опешил Кимка, снова на ходу вспрыгивая на мешки.

— А теперь давайте знакомиться по-настоящему.— И он протянул Кимке руку.— Абдулка Агабабин. Работаю возчиком на заводской пекарне. А вы школярские души?

— Угу. Ученики восьмого класса. Я — Кимка Урляев. Он — Санька Подзоров.

— Это не милицейского ли начальника сынок?

— Не милицейского, а сын чекиста,— обиделся за друга Кимка. Милицию Соколиный Глаз уважал, но все-таки не так, как контрразведку.

Но для Абдулки, как видно, это было одно и то же.

— Па-ду-маешь,— сказал он.— Чекист-мекист — одна вожжа… Куда дернут, туда и пойдешь!..

— А ты не дергай куда не надо,— отпарировал Кимка.

— А я и не дергаю,— согласился Абдулка,— Мы закон хорошо знаем: когда говорят «но!» — надо ехать, когда говорят «тпру!» — будем стоять… Степушка этого не понимал, потому теперь и свищет в кулак далеко-далеко… там, где воют медведи.

Ребята насторожились. А что, если это как раз и есть тот след, о котором говорил Сергей Николаевич? Санька решил подбросить приманку:

— Слушай, Абдулла, а ведь мы тебя видели в обществе Степки Могилы, не так ли?

Лицо у возчика сделалось неподвижно-замороженным, потом оттаяло:

— Факт, видели,— согласился он, понижая голос до шепота.— Выполнял специальное задание капитана Подзорова. Только вы никому об этом ни слова, даже Бородину. Я и сейчас…— И он поднес палец к губам: — Ни-ни!

— Ни-ни! — повторили Соколиный Глаз и Меткая Рука.

Абдулка помолчал, подумал и добавил значительно:

— Возможно, вы мне понадобитесь. Ждите сигнала…— и как ни в чем не бывало закончил,— а вот и пекарня!.. Прошу, граждане хорошие, очистить тарантас!..

Ребята спрыгнули с телеги и бодро зашагали домой. 

В канун нового, 1940 года дирекция и учком собрали первый общешкольный слет юных разведчиков. К этому времени кружки превратились в отряды, а отряды разрослись — их стало десять. Накопился опыт работы. Управлять каждым отрядом стало сложно. Вот СИМ и предложил все их объединить в бригаду, управлять которой будет совет командиров. В свою очередь, во главе совета будет стоять тройка — командир бригады, комиссар и начальник штаба.

Слет прошел бурно и интересно. Каждый из трехсот юных разведчиков рвался к трибуне, стремясь высказать свои соображения и пожелания по дальнейшему воинскому обучению и физической закалке.

Большинство предложений сводилось к тому, чтобы написать наркому обороны письмо с просьбой выделить бригаде юных разведчиков хотя бы одну пушку, один танк и пять станковых пулеметов системы «максим». Почему пять, никто толком не знал, да и задумываться не собирался. А еще — каждому разведчику персональный пистолет…

Но вот на трибуну вышел Александр Подзоров, он покашлял, как это иногда делают старшие, поправил на груди галстук, спокойно оглядел зал, словно прося тишины, и начал:

— Ребята многие хорошо говорили и про экскурсии на корабли Военно-Морского Флота, и про поездки к нашим шефам в военно-пехотное училище, и про всякое другое. Но были предложения и не…— Санька запнулся, подыскивая нужное слово.

— Не очень серьезные,— подсказал СИМ.

— Точно, не очень серьезные,— повторил Санька.— Например, письмо к наркому с просьбой выделить нам пушки, пулеметы и пистолеты. Этого никто не сделает, да это нам и не нужно. У юных разведчиков, не у взрослых, а у юных и задачи должны быть посильными… Мы с Кимкой Урляевым ломаем голову над этим не одну неделю и вот что мы придумали.

Воинская учеба и физическая закалка каждому юноше или девушке просто необходимы, а юному разведчику тем более. А дальше что? Чем юный разведчик должен отличаться от обычного мальчишки или от обычной девчонки? Да тем, что должен разведывать!

Вот мы и подошли к самому главному: что же мы должны разведывать? Все! Разузнавать о том, что мы можем сделать в помощь взрослым. А разузнав, делать нужные дела. Если же у самих не хватит силенки, сообщить об этом комсомольцам или даже коммунистам! Перейдем к примерам.

Сейчас на заводе трудно с топливом? Трудно. Угля и дров не хватает. Дома отапливаются керосинками. Ну а каково тем, у кого керосинок нет, скажем, инвалидам или одиноким старикам? Кто о них должен позаботиться? Мы, юные разведчики, разведчики дороги в коммунизм!..

Весь зал затаил дыхание. То, о чем говорил Подзоров, давно носилось в воздухе, почти каждый присутствующий чувствовал это сердцем, а Санька вот высказал.

— А еще я думаю,— продолжал Санька,— надо нам составить списки семей, которые нуждаются в нашей помощи, и помочь людям. И сделать это надо без шума, тихо и скромно. Ну а насчет дров мы с Кимкой уже обмозговали… На нашем острове доживают свой век деревянные шаланды. А хозяин у них, вернее, бывший хозяин, рыбоконсервный комбинат. И он списал их с этого, как его,— Санька заглянул в бумажку,— с баланса. Вот и выходит, что теперь они ничейные. А потому надо устроить воскресник и дружно провести операцию «ЗД».

— Заготовка дров,— расшифровал Кимка.

— Ура! — грохнул зал.— Даешь операцию «ЗД»!

Руководство бригадой было избрано единодушно.

Командиром бригады был назначен Александр Подзоров, начальником штаба — Кимка Урляев и комиссаром — СИМ, милый историк Семен Иванович Миронов.

Для юных разведчиков в холодном декабре началась жаркая пора. Нуждающиеся в помощи семьи и одиночки были выявлены в течение трех дней. Составили списки шефов и подшефных, за каждым шефом закрепили одного-двух подшефных, за обеспеченность и здоровье которых он отныне должен был отвечать головой.

Ребята к порученному делу отнеслись всерьез: каждый из них обзавелся специальным блокнотом, куда ежедневно вносилось все, что делалось для подшефного. Командиры отрядов вечерами, просматривая записи своих бойцов, за определенную работу ставили оценки. В конце недели победителям в шефском соревновании выносилась благодарность совета командиров.

Подготовка к операции «ЗД» шла полным ходом. Те, кому было поручено раздобыть инструмент для разборки шаланд на дрова, обратились с соответствующей просьбой к заводским комсомольцам. Те не только выделили необходимые пионерам ломы, топоры и пилы, но и сами пообещали принять участие в наиболее трудоемких работах.

Сложнее обстояло дело с получением официального разрешения на разборку трех шаланд, списанных в утиль. Никто не хотел взять на себя официальной ответственности. Руководители рыбоконсервного комбината улыбались, говорили хорошие слова в адрес пионеров, но от выдачи нужной письменной бумаги отказывались: мол, не уполномочены.

Обескураженные Кимка и Санька пришли за советом к СИМу. В их глазах стояли слезы. Без официального документа сторожа утильного богатства ломать шаланды не разрешали. Операция «ЗД» оказалась в тупике.

Семен Иванович, узнав о безуспешных хлопотах своих питомцев, о их разговорах с бюрократами, пришел в ярость. Таким своего историка никто еще не видел.

— Ладно,— сказал он, поглаживая щеточку усов, понемногу гася гнев,— придется идти к председателю горисполкома. Пойдем втроем.

Семен Иванович оседлал школьный телефон и принялся названивать в приемную председателя. Что он говорил помощнику и с кем еще созванивался, никто из юных разведчиков потом так и не узнал, но через полчаса СИМ вызвал Кимку с Санькой в учительскую и объявил, что завтра в десять ноль-ноль председатель городского исполнительного комитета депутатов трудящихся ожидает представителей бригады юных разведчиков.

— Будьте готовы!

— Всегда готовы! — Санька и Кимка подняли руки в пионерском приветствии.

На другой день нужная бумага за подписью самого главы города была у ребят на руках.

СИМ сиял, как апрельское солнце. Председатель оказался на редкость симпатичным человеком. К удивлению Саньки и Кимки, он долго и подробно расспрашивал командиров бригады об их военной учебе, о дальнейших планах работы. А когда прощались, председатель, пожимая мальчишкам руки, пообещал, что их начинание будет подхвачено всеми школами города.

…Ох и здорово же отметили мальчишки и девчонки из той школы, в которой учились Меткая Рука и Соколиный Глаз, начало нового, 1940 года! В первое же воскресенье на центральной заводской площади перед клубом собралось триста юных разведчиков с отрядными знаменами, с горнами и барабанами.

Санька подал команду построиться поотрядно, по четыре в ряд. Как эхо, откликнулись командиры отрядов:

— Ряды сдвой!..

Дружно качнулись шеренги, вторые номера сделали шаг назад и вправо, сдваивая ряды.

— На-пра-а-во!..

Заводской оркестр, который стоял в сторонке, заиграл «Варяга». Звонкий мальчишеский тенорок запел строго и торжественно:

Рядом с бригадным знаменосцем гордо вышагивали Санька и Кимка. За ними следовали горнисты и барабанщики, потом — первый отряд, второй, третий… замыкал колонну десятый отряд юных разводчиков.

Соблюдая дистанцию в десять шагов, вслед за пионерами двинулись заводские и школьные комсомольцы во главе с духовым оркестром и своими знаменами. Они сначала было пошли вольной колонной, какой обычно ходят на демонстрации, но пионерия заставила их подтянуться, взять шаг. Из рядов вышел недавно демобилизованный старшина. Зычным голосом скомандовал:

— А ну, хлопчики, разберись по четыре!.. Так!.. И раз!.. И два! И три!.. Ножку, ножку взять!.. И раз!.. И два!.. И три!..

Кимка оглянулся и восторженно шепнул Саньке:

— Ого, силища будь здоров!

А запевала продолжал:

Бригада движется по центральной улице. Из домов выскакивают празднично одетые хозяева и хозяйки. Окликают заводских парней и девчат:

— Варя, куда вы?

— Военная тайна! — хохочет русоголовая Варя, подмигивая Наташе.— Айда с нами!

— А можно?

— Тебе можно!.. Присоединяйся!

— Ау, Васек! Чего рот разинул? — кричат из комсомольского строя двухметровому верзиле, застенчиво посматривающему на форсистых девчат, нацепивших на шеи нарядные шарфики.— Топай сюда, а то слонов не хватает! А ты двух сразу заменишь!..

Девчонки хохочут, а Васек краснеет, как красная девица.

— Ну, что же ты, Васенька? Неужели вчера на работе надорвался, орудуя паровым молотом? — задирает отчаянная Варя.— Иди, а то любить не будем!..

— Факт, не будем! — присоединяются подружки.

— Вот те язвы, и вправду не будут! — озаряется улыбкой великан, присоединяясь к девчатам.— А лом подходящий найдете?

— А пароходная труба вместо лома сойдет?

— Жидковата будет, ну да ладно, попробуем!

Когда подошли к шаландам, армия насчитывала более четырехсот человек. Комсомольцы разбились на бригады, каждой бригаде отвели свой участок. В помощь им придали пионерские десятки. Трубач из оркестра протрубил атаку, и наступление на деревянные «дредноуты» началось…

Заухали ломы, затюкали топоры, затинькали пилы. Первыми в сражении пали палубные надстройки. Вслед за ними сдались главные палубы, с кряканьем и оханьем стала отставать от шпангоутов бортовая обшивка, не устояли против молодого задора и толстенные стрингеры и бимсы — брусья, удерживающие бортовую обшивку и палубные настилы…

Доски и бревна тут же распиливали, раскалывали и укладывали в аккуратные поленницы.

Пионерия успевала везде: и рушила, и пилила, и оттаскивала, и складывала поленья. Кимка с Санькой не только успевали следить за всем этим и давать толковые распоряжения, но и сами работали весело и яростно.

Шутки и смех не умолкали ни на минуту. Больше всего их отпускали в адрес богатыря Васи. Могучий кузнец не только свободно выворачивал из гнезд бревна, с которыми едва справлялись пять человек, но и голыми руками, без видимого усилия, выдирал из досок толстенные шпигари и в руку толщиной болты…

В обед сделали двадцатиминутный перерыв. Перекусили наскоро бутербродами с маслом, печеным картофелем, запили водичкой из Волги и снова ринулись на штурм.

К половине пятого там, где утром стояли огромные шаланды, остались три неглубоких, вытянутых с юга на север ямины, возле которых ровными штабелями выстроились четыре тысячи кубометров дров…

С работы возвращались усталыми, но бодрыми: еще бы, операция «ЗД» выполнена блестяще! Завтра юные разведчики возвратятся сюда с подводами, погрузят дрова на телеги и отвезут их тем, кто так нуждается в дружеском тепле и заботе,— семьям солдат, старым заслуженным пенсионерам, тем, у кого много детей…

Вечером Меткая Рука и Соколиный Глаз снова отправились в гости к Бородиным. Сергей Николаевич и Лена уже ждали их. Тут же был и Кешка Кнопочка.

Ребята доложили лейтенанту о дежурстве на «Чугунове» и о знакомстве с подозрительным Абдулкой.

Сергей Николаевич посоветовал с Абдулкой связи не терять, присматриваться к нему, входить в доверие.

— А там дело покажет!.. А за проведение операции «ЗД», думаю, что руководство завода отметит кое-кого премиями. Но это секрет…— Бородин озорно подмигнул.— Глядишь, к приезду родителя тоже в награжденных ходить будешь.— И Сергей Николаевич потрепал Санькин чубик.

— А что, они ребята стоящие! — поддержал Бородина Кнопочка.— С этими я бы пошел в разведку…

— Да,— согласилась Лена,— мальчики мужают на глазах!.. Наверное, время такое.

— Чую, пахнет порохом,— тряхнул пышным чубом Кешка.— Подал заявление в военное училище: у меня ведь восемь классов. Может, примут?

— Это-то тебя-то не принять? — возмутился Кимка.— Пусть только посмеют.

Все рассмеялись.

— Дядя Сережа… Сергей Николаевич,— поправился Санька,— а что, разве папа может скоро приехать домой? С ним что-нибудь случилось?

— С ним ничего не случилось, но приехать может… Пока никому ни слова, даже маме. Ведь это лишь предположение…

В половине девятого вечера ребята стали прощаться.

— Сидите, время еще детское,— пошутил Сергей Николаевич.— И чай с айвовым вареньем не попробовали…

— В другой раз,— сказал Кимка,— У нас… дело!

— Опять с кем-нибудь сражение на саблях?

— Нет,— покраснел Санька,— нас ждут… юные разведчики…

— А может, разведчицы? — пошутил Сергей Николаевич. Ребята опустили глаза. Лена дернула мужа за гимнастерку. Бородин закашлялся.

— Простудился, видно. Банки надо поставить… Ладно, ребята, топайте по своим делам, а я займусь срочно лечением!..

— Поправляйтесь, Сергей Николаевич! — обрадовались краснокожие.— Всего вам доброго!..

— Ни пуха тебе, ни пера, Кеша! До встречи!..

Ребята взлетели на главную палубу «Мировой революции», сошли на берег и быстрым шагом поспешили навстречу тревожно поблескивающим сквозь оголенные деревья парка огонькам домов. Падал редкий мелкий снежок. Мальчики направлялись к Зое Сониной, где сейчас находилась и Настенька Казанкова.

На душе почему-то было неспокойно: не шло из головы то, что случилось возле мазутной ямы. 

Новогодние праздники прошли удивительно весело, хотя с продовольствием по-прежнему были кое-какие затруднения, но… к ним то ли привыкли, то ли организмы людские настолько перестроились, что свободно обходились без сливочного масла и сахара, когда их не оказывалось дома.

Настал февраль, снежный, метельный. Возле заборов и всяческих загородок и амбарушек выросли трехметровые сугробы. Для заводских мальчишек наступили сказочные времена: в сугробах вырубались таинственные пещеры, тайные ходы и выходы. Юные выдумщики начали осваивать для здешних мест новый вид спорта — хождение на лыжах. Лыжи мастерились из обыкновенных досок, гладко обструганных хотя бы с одной стороны, концы заострялись и затесывались кверху. Посредине крепились веревочные или ременные петли для ног.

Кимка с Санькой раздобыли четыре великолепно отполированных доски: выломали их из ограды, позади бани. Заострили носы, приладили крепления для ног и… первыми открыли рискованное катание с горы, убитой коньками и санями до ледяной крепости. И, конечно, свалились. Лыжи развернулись боком, зацепились за первую выбоину и швырнули своих хозяев в соседний сугроб. Но это нисколько не охладило пыла новоиспеченных лыжников. Они попробовали съехать по целине. Дело пошло веселее. Хотя лыжи и зарывались в снег, но колея пробивалась все дальше и дальше. Наконец упорство краснокожих увенчалось успехом. Когда Соколиный Глаз, а вслед за ним и Меткая Рука скатились с горки и не упали, все болельщики пришли в неописуемый восторг. У первопроходцев нашлось множество подражателей. Кимка и Санька поневоле превратились в инструкторов «по горнолыжному катанию»…

Среди желающих прокатиться с горки оказался и новый знакомый наших друзей Абдулка Агабабин.

— Эй, шабра! — крикнул он, подмигивая Саньке.— Моя твоя друг? Друг. Тогда моя твоя угощай, твоя моя давай снегокаты! — Абдулка явно дурачился. Но Меткая Рука не обиделся, а ответил в тон:

— Моя твоя даст лыжи, а ты чем нас порадуешь?

Абдулка достал из кармана аппетитную горбушку хлеба и протянул Саньке. Меткая Рука разломил ее пополам и, спрятав половинки за спину, спросил Кимку:

— В какой руке?

— В левой!..

— На!..

Аппетитно захрустела подрумяненная ржаная корочка… Агабабин, взяв Санькины лыжи, полез с ними на горку. Съехал он лихо, покачнулся было, но на ногах удержался.

— Ну как? — спросил он, подкатывая к восхищенным друзьям.

— Здорово! — похвалил Кимка.

— Экстра-класс! — заявил Меткая Рука.— Ты, Абдулла, прирожденный спортсмен…

Лицо Абдулки расплылось в улыбке, щеки превратились в наливные яблоки, нос — в кнопку, глазки — в щелки…

— Якши! — поцокал он языком.— Мы и не такое можем! Приходите как-нибудь ко мне в гости — ахнете! — и он подмигнул снова.— Адрес скажу при следующей встрече!.. А пока — прощевайте… дела!..— И Агабабин, помахав рукой, скрылся в ближайшей улочке.

— Интересный тип,— задумчиво сказал Санька.— Что-то ему от нас надо. А вот что — хотел бы я знать!..

Кимка нахмурился:

— Не нравится он мне. Склизкий какой-то…

— Не склизкий, а скользкий,— поправил Санька.

Кимка обиженно засопел, но спорить не стал.

Дружба с девчонками налаживалась. В воскресные дни мальчики со своими подружками делали вылазки в ближайшие кинотеатры на дневные киносеансы. По вечерам частенько задерживались в школе, в пионерском уголке: охотно брались за любую общественную работу — клеили фотомонтажи, писали плакаты, корпели над стенной газетой…

Записались было все вчетвером в драматический кружок, но после распределения ролей так же дружно выбыли: главных ролей им не предложили, а играть второстепенные они отказались сами.

Много читали, в основном из русской классики — Горького, Льва Толстого, Алексея Толстого, Тургенева, Гоголя…

Взялись было за Золя, но тут же остыли. Не произвел на них впечатления и Флобер. Зато Марк Твен покорил окончательно. Дважды вслух перечитали «Маугли» Киплинга. Попытались даже разыграть наиболее яркие сценки из этой книги (битву волков с рыжими псами), но затея провалилась. Во-первых, дело должно было происходить на реке в летнюю пору, а сейчас на дворе хозяйничали морозы, во-вторых, ни один из знакомых мальчишек не соглашался даже на самое короткое время превратиться в рыжего пса…

Кимка понимал, в чем дело: мальчишки боялись заработать эту кличку на веки вечные. Тут не помогали ни самые страшные клятвы, ни самые честные заверения.

Так и пришлось отказаться от превосходной затеи.

— Не беда,— успокоил Меткая Рука,— отложим до лета. Уж летом непременно что-нибудь да придумаем…

Дни летели незаметно. Кажется, только что были январские праздники, а вот уже за спиной и первая половина февраля.

Сегодня у Подзоровых нечаянная радость: нежданно-негаданно заявился домой Григорий Григорьевич. На месячный отпуск, как объявил он сам. Левая рука у него была на перевязи, забинтована часть кисти и запястье.

— Пустяки! — отмахнулся Подзоров-старший.— Нечаянно в лесу на сук напоролся… Уже почти зажило…

Мария Петровна поверила, а Санька с Кимкой нет, уж кого-кого, а их не проведешь: «Хорошенькая царапинка!.. А боевой орден за что же?!»

Орденом боевого Красного Знамени младший Подзоров гордился больше старшего. А Настенька Казанкова сказала недвусмысленно, что вот такого геройского мужчину и она бы полюбить смогла, будь он помоложе…

От этих слов Санька было пришел в восторг, но, поразмыслив, раскусил тайный яд, вложенный гордой отличницей в это признание, и приуныл… Не такой, значит, он, какого она хотела. Но унывал он недолго. Руководство бригадой юных разведчиков требовало от Саньки собранности, подтянутости и внутренней дисциплины. Так что неудавшаяся любовь отодвинулась куда-то в сторону и… позабылась.

А тут нагрянули такие события, по сравнению с которыми все прошлые оказались сущим пустяком.

Вскоре после приезда Григория Григорьевича к Подзоровым пожаловала чета Бородиных. Пока Мария Петровна проводила с Леной конференцию по кулинарному искусству, Сергей Николаевич поведал мужчинам один секрет:

— Из мест заключения бежал Степка Могила. Бежал, ранив охранника и лесника… Так что будем держать ухо востро! А ты,— он посмотрел на Саньку,— не теряй «дружбы» с Абдулкой. Ниточка верная!

Григорий Григорьевич согласно кивнул головой. Видимо, был в курсе всего, что происходило в городе.

А на другой день состоялся интереснейший разговор с СИМом. Семен Иванович пригласил в учительскую Саньку и Кимку, уселся с ними в уголок на диване и начал хоть и торжественно, но, как всегда, прямо с сути:

— Вот что, дорогие друзья, отрочество ваше кончилось, а когда — не заметили ни вы, ни мы… И ваши дела, и ваши поступки говорят о том, что вы прочно шагаете по тропинке юности, по правильной тропинке…

Историк снял очки, протер их чистейшим носовым платком, водрузил их снова на нос и изрек:

— Пора, други мои, пора вступать в комсомол… Урляеву пятнадцать в декабре исполнилось, Подзорову — в апреле минет… Все исходные данные, как говорится, за. Готовьтесь!.. Одну из рекомендаций в комсомол дам вам я, другую — директор школы. А хотите — Сергей Николаевич Бородин. Я с ним уже говорил об этом, он согласен… Так как же?

— Семен Иванович!..— У Саньки на глазах выступили слезы радости…— Да мы!.. Да если…— и умолк. Не смог выразить своих чувств и Кимка. Глаза его тоже подернулись предательской дымкой, которая в любую минуту могла пролиться слезами радости. Ребят переполняла гордость за оказанное доверие и благодарность к СИМу и Бородину. Они еще по-настоящему ничего не сделали, а им верят! Да как верят!..

СИМ понял состояние своих питомцев и постарался их успокоить. Он еще раз подтвердил, что они вполне созрели для вступления в Ленинский Союз Молодежи и что он, коммунист Миронов, верит в то, что и Урляев и Подзоров еще проявят себя по-настоящему…

Все последующие дни и недели вплоть до двадцать пятого апреля прошли в неимоверном напряжении. Санька и Кимка выучили наизусть комсомольский устав, ежедневно прочитывали все центральные газеты от корки до корки. И хотя кое-что не совсем понимали, рук не опускали: шли к Семену Ивановичу или к географу, секретарю партийной организации школы, требовали объяснения.

За хлопотами и треволнениями ребята не заметили, как наступила весна: Волга сбросила свои ледяные оковы, ожила, снова вверх и вниз засновали буксиры, баркасы, пассажирские пароходики.

Рухнул ледяной панцирь и на тихой спокойной Воложке, когда маневровый пароходик «Вотяк» пробежался по ней, на радость мелюзге, мечтающей чуть ли не с февраля о купании.

Все это прошло для наших друзей как-то стороной. Лишь двадцать пятого, после того, как общее комсомольское собрание вынесло решение А. Г. Подзорова и К. И. Урляева принять в ряды Ленинского Союза Молодежи, командиры неожиданно для себя обнаружили, что весна уже в полном разгаре, что солнечные лучи веселы и горячи и что пора уже сбрасывать надоевшие пальто.

— Пошли на реку,— предложил Кимка.

— Айда! — подмигнул Санька, взбрыкивая ногами, как молодой козлик. Он все еще находился под впечатлением только что закончившегося торжества.

— А здорово ты, Кимка, им на вопрос об оси Берлин — Рим — Токио отчеканил, что это, мол, союз акулы, спрута и кашалота, решивших установить свое господство во всем мире. Но что стержень, соединяющий их, ненадежен: ударь по нему посильней, и он расколется на три части, и тогда акула слопает спрута, а кашалот постарается закусить акулой… И как тебе все аплодировали!

Кимка горделиво передернул плечами:

— А ты, Сань, разве плохо рассказал об освобождении нашими войсками Западной Украины? Даже по именам назвал командующих, кто проводил эту блестящую операцию…

— Да, пожалуй, неплохо…

— Неплохо?! Не то слово. Отлично отвечал!.. Сань, а может, по этому поводу «ширнем-нырнем, где вынырнем», а?

— Да вроде бы холодновато…

— Па-а-ду-ма-ешь!.. Я в прошлом году начал купальный сезон двадцать восьмого февраля… Рискнем?

Санька развел руками, что означало — не решил еще, не знаю, как поступить. Но на реку отправился.

Чуть повыше заводской бани песчаный берег выгнулся небольшой подковкой. Река здесь образует тихую заводь. Это давным-давно заметили не только мальчишки,— хозяйки облюбовали это место для полоскания белья. По сему поводу заводоуправление дало команду соответствующей службе, и в затончике появился свежевыструганный плот со специальной квадратной прорезью посредине. Из нее можно было черпать воду или тут же прополаскивать белье, но хозяйки почему-то предпочитали орудовать у краешка плота. Так как плотик был на всю новостройку один, а хозяек много, не было такой минуты, когда бы он пустовал. А тут еще мальчишки. Ранний купальный сезон они открыли почему-то именно с этого плотика. Ни ругань, ни просьбы не помогали. Сорванцы, сбросив одежонку на берегу, выскакивали, визжа от восторга, на плот и с разбегу бултыхались в сверкающую на солнце голубоватую воду, по которой, словно сказочные кораблики, скользили тут и там маленькие тающие льдинки.

Вот и сейчас на плоту шла словесная баталия. Две молоденькие домохозяйки с двумя корзинами белья, покоящимися возле их покрасневших, как у гусей, ног, пытались вразумить ватагу юных купальщиков, то и дело сигающих с плотика в реку, чтобы они не баламутили воду. На что те отвечали невразумительным щенячьим визгом да каскадами холодных брызг. Женщины вздрагивали, ежились, ругались и смеялись одновременно.

— Что за шум, а драки нет? — осведомился деловито Соколиным Глаз. Мелюзга притихла. Кимку знали все — и взрослые, и тем более «плотва» — так Кимка пренебрежительно называл мелюзгу. Знали, уважали и побаивались.

— А ну, кыш отсюда! — скомандовал он, не повышая голоса. И мелочь мгновенно испарилась, будто ее и не было.

Кимка не спеша снял серый заштопанный свитер, очевидно, с плеча отчима, темные, с двумя заплатами на коленях, брюки, положил их на кирпичик, рядом встали ботинки на вырост и видавшая виды тельняшка. Оставшись в одних трусиках, Соколиный Глаз сделал два-три приседания, демонстрируя свою мощь — широкую, мосластую грудную клетку, голенастые, худые ноги, плечи с выпирающими ключицами.

Санька начал было стаскивать куртку, но потом раздумал:

— Зря ты, Кимушка, затеял, еще простудишься да сляжешь, а нам, сам понимаешь, через три дня в райком комсомола… за комсомольскими билетами…

— Кто? Я простужусь?! Да ни в жизнь!.. Я этой зимой в полынью попадал? Попадал. И что же? Даже насморка не схватил. А сейчас солнце жарит аж нет спасенья, а ты «простудишься»…— И Соколиный Глаз решительно пошагал на плот. Встал на краешек, протянул ногу, обмакнул большой палец в воду, поежился. По всему Кимкиному телу побежали мурашки.

— Одевайся, Кимка, брось ты форсить,— снова стал его урезонивать Санька. Соколиный Глаз сделал движение, явно говорящее, что он готов отказаться от своей скороспелой затеи. Это разгадала притихшая было «плотва». Сразу же из десятка посиневших галочьих ртов посыпались изощреннейшие насмешки.

— Заслабило, командир!

— Задний ход даем?! Чапай, чапай!..

— Хо, а герой-то — сырой!

— Рак пятится назад!..

Чего-чего, а подначек Соколиный Глаз не переносил со дня рождения. Зажмурив глаза, набрав в легкие побольше воздуха, Кимка бултыхнулся вниз головой в «ледяной огонь» и тотчас же вынырнул и, как оглушенный, заколотил руками и ногами по столь привлекательной с виду золотисто-голубой воде! Выскочив на плот, принялся плясать на одной ноге, приговаривая: «Мышка, мышка, вылей воду на поганую колоду!» Зубы Соколиного Глаза отбивали такую дробь, что ей позавидовал бы лучший барабанщик школы.

— Одевайся скорее! — Санька кинулся за одеждой. А «плотва» снова заголосила:

— А еще прогонял! Бояка-вояка, гусиная синька!..

— Испугался-растерялся, купака-макака!

— Заслабило!.. А еще начальник штаба юных разведчиков!..

Кимка снова бултыхнулся в реку. На этот раз он даже поплавал минуток пять, показывая разные стили плавания — кроль, брасс.

Мелкота, потерпев поражение, не стала дожидаться, когда Соколиный Глаз оденется и надает по шеям, вовремя улепетнула с реки.

Утром Кимка не пришел в школу. На вопрос дежурного, что с Урляевым, Санька грустно ответил: «Ангина. Температура тридцать девять градусов!»

После занятия Санька и Зойка Сонина пожаловали к больному. Кимка лежал в кровати под ватным одеялом и с печальным видом изучал беленный известью потолок.

— Ну что? — спросил Санька.

— Да пустяки! — прохрипел Кимка.

— Как пустяки?! — замахала руками Зойка.— На тебе лица нет! Ну-ка, на градусник! — И она подсунула больному под мышку термометр.— И без фокусов!

Кимка просительно посмотрел на Саньку, словно умоляя вмешаться в столь бесцеремонный диктат. Но Меткая Рука покачал головой: мол, тут ничего не поделаешь!

Через пять минут Зойка извлекла на свет божий термометр и, мельком взглянув на шкалу, объявила:

— Тридцать восемь и девять!

— Вот видишь, утром была тридцать девять, а сейчас снизилась!.. Я могу… Отвернись-ка!..— Кимка сделал попытку подняться с постели, но его замутило, и он снова вынужден был нырнуть под одеяло. Лицо его помрачнело.— Доктор прописал неделю постельного режима… А как же в райком?!

— Потом сходишь, когда выздоровеешь,— успокоила его Зойка.— Мы сообщим…

Кимка умоляюще поглядел на Саньку, но разве тот мог чем-либо помочь в данной ситуации?! Меткая Рука отвел глаза и тяжело вздохнул. В этом вздохе было все: и сожаление, что Кимка заболел, и укор, что он не прислушался к совету друга, и куча других всяческих переживаний…

Пришла с работы Кимкина мама. Она дружелюбно посмотрела на приятелей сына, ответив на их «здравствуйте» по-деревенски певуче:

— Желаю вам здравствовать, соколики мои!

И, чтобы не мешать разговору молодежи, пошла на кухню, объявив:

— А я тебе сейчас молочка вскипячу!

Зойка и Санька стали прощаться. Первым попрощался Санька. Потом — Зойка.

— Ты вот что,— напутствовала Зойка,— смотри, без фокусов! Веди себя, как врач приказал…

— Ладно! — буркнул он.— Буду, как вяленая вобла…

Санька в подобного рода обещания друга верил не очень и потому наказов давать не стал. Просто пожал его горячую руку и невесело подмигнул, что означало: «Держи хвост морковкой, Соколиный Глаз!» На что последовал ответ морзянкой: «Ти-та-та-та…», что означало: «Будь спокоен, иду на грозу!..»

Зойка было свела брови, делая вид, что она сердится, и тут же раздумала: ведь ей давно уже предлагали изучить азбуку Морзе, а она все откладывала да откладывала, вот и получила щелчок по носу…

Тринадцатого апреля в час дня два паренька и две девчушки робко вошли в дверь Трусовского райкома комсомола.

— Куда идти-то? — спросила одна из девчушек.

— Направо,— сказал Санька,— к секретарю…

В приемной их уже ждали — СИМ и секретарь школьной комсомольской организации.

— Ну что? Скоро? — заволновались только что вошедшие.

— Сказали, через пять минут…

Ровно через пять минут дверь, на которой было написано «Первый секретарь Трусовского райкома комсомола тов. Паршин К. К.», открылась и черноволосый парень спортивного вида, со значками ГТО и «Ворошиловский стрелок» на груди, пригласил ребят:

— Входите!..

Первым вошел СИМ. Старый коммунист и герой гражданской воины был приглашен на торжество персонально. Вслед за ним бочком проскользнул комсомольский школьный секретарь, потом девочки, замыкал шествие Александр Подзоров. Дверь за собой он прикрыл неплотно.

— Все пришли? — спросил чернявый, усаживаясь на председательское место. Оказалось, это и есть Паршин.

С правой и с левой сторон от него сидели другие члены бюро. Все молодые, веселые. Сюда же усадили и СИМа.

— Один заболел,— ответил на вопрос Паршина школьный секретарь.

— Кто заболел? — раздалось с порога.

Все головы повернулись к двери. Там стоял собственной персоной начальник штаба юных разведчиков. Горло его было замотано женским шерстяным платком, и хотя на голове его красовалась пилотка, в руках он держал пальто и шапку, а ноги покоились в валенках.

Присутствующие невольно прыснули в кулак. Кимка нахмурился, но пояснил:

— Это все маманя… Иначе ни за что не выпустила бы из дому…

— А температура? — спросил СИМ.

— А ее нет,— хитрые глазки с татарским разрезом заюлили.      

— А по-честному, по-комсомольски? — спросил секретарь, подходя к Кимке.

— Тридцать семь и восемь,— потупился Кимка,— но, честное пионерское… Честное комсомольское,— поправился он,— я ее не чувствую…

— Ну, если так,— блеснул улыбкой секретарь,— тогда поздравляем со вступлением в ряды Ленинского комсомола! — Он подошел и крепко обнял просиявшего Урляева.

— Вопросов нет? — обратился Паршин к членам бюро, усаживаясь на место.

— У меня есть не вопрос, а вопросик,— качнула красивой русокосой головой какая-то девушка.

— Давай,— разрешил секретарь.

— Скажите, Урляев,—  с трудом гася искорки смеха в зеленоватых больших глазах, спросила девушка,— а часто вы вот так… привираете?

— Нет,— не растерялся Кимка,— только для пользы дела.

— Ну, если для пользы дела, тогда… поздравляю! — девушка громко рассмеялась, и все присоединились к ней. Горячо поздравили со вступлением в комсомол и других ребят.

Домой шли обновленными. Шли молча. Каждому хотелось мысленно заглянуть в свое будущее. У каждого оно было светлым-пресветлым, аж глаза слезились от его солнечного сияния.

Ни Кимка, ни Санька еще точно не знали, куда они пойдут после окончания школы, какую изберут для себя профессию: то ли пойдут в военное училище, то ли работать на родной завод, то ли еще куда, но они твердо знали, что станут настоящими людьми, за которых никогда не придется краснеть ни их родителям, ни их поручателю в комсомол — СИМу!

— Облака идут на ветер! — сказала Зойка Горбушка, засовывая кончик косы в рот.

Санька, поглядев на верхушки гигантских осокорей, раскачивающихся с севера на юг, недоверчиво хмыкнул.

— Сказанула, как по стенке мазанула! — лениво бросил Меткая Рука, ища взглядом сочувствия у Кимки. Но Соколиный Глаз не поддержал закадычного дружка, наоборот, вопреки всем правилам и понятиям о мужской дружбе, он пробурчал, правда, не очень разборчиво:

— Факт, на ветер…

Саньке захотелось подпустить шпильку, чтобы влюбленные «антропосы» почувствовали себя заживо поджаривающимися, но потом раздумал: не хотелось портить ни себе, ни людям того блаженно-ленивого настроения, которое нисходит на нас летом, когда учеба в школе благополучно завершена и впереди еще целый месяц с гаком беззаботного каникулярного житья. Но оставаться «побежденным» тоже не хотелось. Попробовал сочинить дразнилку:

Если бы не «та-та-та», получилось бы вроде неплохо, но… вместо «та-та» нужные слова в строку не вставали, не находились даже, и потому Меткой Руке пришлось сделать вид, что он дремлет. Это получилось весьма убедительно: все трое лежали на траве, на берегу Канежки, под сенью старой ветлы, так что глаза закрывались сами собой. Было так беспричинно легко, что думать и то не хотелось. Санька посмотрел на солнце: сквозь сомкнутые пальцы проступали косточки, как на рентгене. Захотелось выкинуть какой-нибудь сногсшибательный фортель.

— Итак, друзья мои,— начал он голосом любимого всеми СИМа,— теперь вы — девятиклассники. В новом учебном году пред вами предстанут…

— Новые крутые высоты,— подключился Кимка,— и новые бездонные глубины…

— Кои мы должны одолеть,— снова забасил Санька,— и кои мы…

— Одолеем! — заключила Зойка, продолжая тиранить собственную косу, не забывая барабанить голой пяткой по мшистому пристволью. Мальчишки невольно залюбовались ею.

— Ослепнете, брысь! — покраснела Горбушка, скрывая за шуткой свое смущение.

В последние два года с Санькиными одноклассницами происходило что-то невероятное. Они, словно вьюнки под щедрым солнцем, безостановочно лезли вверх, наливаясь завидной силой и здоровьем. Мальчишки пытались соревноваться с ними, но без особого успеха. Это огорчало будущих мужчин, но… природа неумолима. Даже лучшие и прославленнейшие из ребят продолжали оставаться немного неуклюжими.

Огорчения, вызванные этой неуклюжестью, не могла компенсировать даже командирская слава. О делах юных разводчиков с завода «Октябрь» узнали не только ребята родной области, но и далеко за пределами Российской республики. Их зачин был подхвачен чуть ли не всеми школами страны, под шефский догляд пионерия взяла не только инвалидов войны и труда, одиноких стариков и многодетных матерей-одиночек, но и те семьи, где отцы и матери в силу занятости на работе, не могли уделить должного внимания своим многочисленным сынкам и дочкам.

И командир бригады и начальник штаба в вопросах шефской этики были неумолимо строги. Не дай бог кому-либо из юных разведчиков опоздать к своему подшефному с хлебом или с дровами, нарушитель тотчас же наказывался: его лишали на неделю права носить почетное звание юного разведчика и снимали звездочку с рукава. Потом вызывали  на совет командиров и пропесочивали так, что виновный давал себе зарок во веки веков в штрафники уже не попадать.

На время летних каникул подшефные дали своим добровольным шефам творческие отпуска. Первую неделю ребята блаженствовали, а вторую — стали скучать. Оказывается, без настоящего дела жизнь становится такой же пресной, как картофель без соли.

— Ну как, Лорд, купаться будем? — потянулся Кимка, хрустя всеми косточками. За страсть к стихам и за «байроновский» профиль (утверждение Марии Петровны) Санька в этом году заработал новое прозвище.

— Давай!..

Стали раздеваться.

Зойка, сбросившая уже платье, вместо того, чтобы с разбега бултыхнуться в парное молоко Канежки, вдруг замерла на месте, сделав знак рукой, чтобы ребята последовали ее примеру.

— Ты чего? — Кимка приблизился к Горбушке.

— Вон кто-то на велосипеде торопится…

Санька пожал плечами:

— Ну и что?! Пусть торопится… Главное, мы никуда спешить не собираемся… Разве что купаться?! — И Меткая Рука с гиканьем и свистом кинулся в манящую прохладой Канежку. Кимка было последовал за ним. Но в это время до него долетел испуганный крик велосипедиста:

— Война!.. Ребята, война!.. Только что передавали по радио!..

— Какая там война! — поморщилась Зойка.— Снова какая-нибудь провокация на границе. Небось самураи снова зашевелились…

— Нет, здесь что-то другое, пострашнее…— Кимка стал торопливо натягивать брюки.— Погляди, какое лицо у Махотки… ненормальное…

— Да-а, пожалуй…— Зойка тоже стала торопливо надевать платье.

— Чего вы? — удивился Санька.— О приближении арктического циклона узнали, не иначе!..

— Война, командир! — доложил запыхавшийся Махотка.— Фашистская Германия напала… Едва нашел вас… Что делать-то будем?

— Война, значит?! — Санька задумчиво пошагал по направлению к поселку.

— Куда ты?! — окликнул его Кимка.— Оденься!..

— Ах… Да!..— Санька вернулся, быстро натянул брюки и рубашку, все так же машинально повторяя: — Война, значит… Война!..

В другое время ребята замучили бы Махотку вопросами — где ему купили велосипед и когда? Такую машину, как велосипед, на заводе имели очень немногие — стахановцы из стахановцев! А тут вдруг голубое двухколесное чудо и у кого?! У рядового мальчишки! Да и сам Махотка не стал бы так скромничать, расписал бы во всех подробностях что и как, а сейчас он просто сообщил:

— А мне вот батин брат из Ленинграда прислал… Такая радость, а тут на тебе — война!..— Махотка зло сплюнул на куст полыни.— Что-то теперь будет?! Ах, на фронт бы нам!..

— Факт, на фронт, мы же разведчики! — загорелся Кимка, но Санька охладил его пыл ровным до ужаса голосом.

— Не возьмут,— отрезал он,— да еще по шеям надают…

— Так что же будем делать? — снова задал вопрос Махотка.— Надо, наверное, оповестить всех наших, тех, кто, конечно, не уехал на отдых в деревню или еще там куда.— Махотка, хотя и не числился в связных, охотно взялся за самое трудное на данном этапе задание. Да это как-то и само собой разумелось — машина обязывала.

— Ну что ж, оповести! Соберемся завтра на школьном дворе… в два часа дня.

— А почему не сегодня? — Кимка удивленно посмотрел на командира бригады.

— Сегодня?! А сегодня мы еще и сами толком ничего не знаем, да и завтра вряд ли что проясним. Но, во всяком случае, уже успеем посоветоваться с Бородиным… побываем в райкоме комсомола…

— Правильно,— поддержала Саньку Зойка.— Сбор на завтра. А сейчас — по домам!..

Махотка нажал на педали и покатил по тугой травянистой тропинке, вкладывая в бег велосипеда ярость своего сердца, а в голове его продолжало стучать: «Война!.. Воина!..»

Это страшное взрывное слово клокотало и в сердцах его одноклассников, которые, возвращаясь домой, почему-то не шли, а бежали. Они наседали велосипедисту чуть ли не на заднее колесо, хотя Махотка нажимал на педали со всей отчаянной решимостью.

Кимка и Санька бежали молча, думая о войне каждый по-своему. Зойка же машинально время от времени задавала один и тот же вопрос:

— Мальчики, что же теперь будет, а? Мальчики, что же нам теперь делать-то, а?

Ни Санька, ни Кимка ничего ей не отвечали, да Зойка, как видно, и не ждала ответа. Коса ее растрепалась, в глазах блестели слезы. Она пыталась представить себе, что же такое война? Всплывали кадры из военных кинофильмов и тут же гасли. Она понимала, что кино — одно, а настоящая война — другое. Вспоминались недавние очереди за хлебом… Стало зябко. А бег продолжался…

Кимка тоже смотрел на предстоящую войну глазами кинозрителя: трещит пулемет, безликие враги падают за рядом ряд, как каппелевцы в знаменитой кинокартине «Чапаев», только за пулеметом лежит не Анка, а он, Кимка, одетый в новенькую красноармейскую форму…

Саньке война виделась по-иному: он, Подзоров-младший, разведчик, как и отец. Получено боевое задание — проникнуть в тыл противника и взорвать фашистский командный пункт — тот самый, где находятся Гитлер и все его помощники. Санька пробирается к нужному месту по какой-то канаве, закладывает взрывчатку возле входа в КП, гремит взрыв… Санька ранен, но… легко… Вот он возвращается к командиру и докладывает, что боевое задание выполнено. Командир (это, наверное, будет маршал Ворошилов!) обнимает его и вешает на грудь боевой орден… Но какой именно? Санька ломает голову недолго — ну чего тут раздумывать-то? — такой же, как у отца — орден Красного Знамени!.. «Только бы война быстро не кончалась,— с опаской думает Санька,— а то и повоевать не удастся! Небось войска наши уже к Берлину подходят, по всей фашистской Германии маршируют. Небось всех коммунистов из концентрационных лагерей поосвобождали!..» Да, опять они с Кимкой останутся в стороне. Вот Сеньке Гамбургу, так тому беспременно повезет! Во-первых, он на год с лишним старше их с Кимкой, во-вторых,— моряк. А уж моряку в геройстве не откажешь, в любой отряд с радостью зачислят! А у них с Соколиным Глазом одна надежда на Бородина. Сергей Николаевич может похлопотать за них перед командованием, глядишь, и определят в какое-нибудь подразделение разведчиками!..

Утром, когда наши друзья покидали поселок, отправляясь в степь, дома, казалось, лучились улыбками, где-то пели, где-то смеялись. Сейчас поселок, словно бы постарел, ссутулился. Вместо привычного делового гомона тут и там слышались женские всхлипы и причитания. Мелюзга и та помалкивала. Лица у детей были не испуганными, а скорее растерянными, ничего не понимающими. Само слово «война» их не страшило, они не подозревали даже, какая трагичность скрыта в этом понятии. Подумаешь! Разве они не играли в Чапая? Чего тут пугаться-то?! Но если взрослые непривычно хмуры, то и малышам не до игр. А тут еще бабушки ни с того ни с сего вдруг начинают всхлипывать и тискать притихших внуков и внучек, отчаянно голося:

— И откуда ты на нас беда-бедушка нагрянула? И за что ты нас в горе горькое бросила?!

А в иных квартирах уже хрипло заливалась гармоника и грозно гремели молодые подвыпившие голоса:

Возле Зойкиного дома командир бригады юных разведчиков и его друзья наскоро попрощались друг с другом:

— До завтра!..

— В два, на школьном дворе!..

— Ладно. Будем!..

Мария Петровна встретила Саньку тревожным возгласом:

— А вот и ты!..

В комнатах царил кавардак: на стульях и на диване валялись скомканные рубашки и платья, наволочки и полотенца.

— А папа? — вздрогнул Санька.— Уже?

— Нет еще… Завтра утром… вызывают в Москву…

— А сейчас?

— В городе, у начальства…— в глазах у Марии Петровны блеснули слезы.

— Мам, не надо… Ты же жена командира…— Так всегда говорил отец, когда хотел успокоить свою супругу. Вот и Санька прибегнул к старому испытанному способу.— Все будет хорошо, вот увидишь! Мы им всыплем по первое число, как в свое время самураям! Вот так!..

Мария Петровна отрицательно покачала красивой русой головой, положила сыну руку на плечо и взволнованно произнесла:

— Эта война — большая война, Санька!.. Дай-то бог, чтобы ваше поколение она не пощипала. Вытянулись вон какие! — Она оценивающе осмотрела сына с ног до головы и печально улыбнулась: — A-а, тростинки-тростинками!..

— Как все случилось-то, мам?

— Напали без объявления войны.— Мария Петровна поняла сына.— Вероломно…

— Мам, а Сергей Николаевич не заходил?

— Не был.

— Он мне очень нужен. Пойду…— И Санька снова поспешил на улицу. Он предполагал, что Мария Петровна взбунтуется, скажет, что сейчас он, Санька, должен оставаться дома, что надо ждать возвращения отца, но она почему-то не стала удерживать сына.

— Ступай. Только недолго… Сам знаешь, завтра папу провожать. Он с тобой перед отъездом поговорить хотел всерьез. Иди!.. 

Отца в воскресенье Санька так и не дождался, хотя не ложился спать до полуночи. Марии Петровне, что называется, с боем пришлось укладывать его в постель. Чтобы не огорчать родительницы, Санька сделал вид, что засыпает, решив про себя, что отца он все-таки дождется. А глаза он закрыл просто так — для маскировки. Но едва ресницы смежились понарошку, как сон заявился к нему по правде. Во сне ему почему-то привиделись Бык — Чемодан Чемоданович и Степка Могила. Они размахивали смоляными факелами и предлагали Саньке перейти на их сторону.

«Эй, ты, командир! — изощрялся Степка.— Хочешь жить, как фон-барон, иди служить к нам. У нас не житуха, а малина! Хочешь режь, хочешь стреляй любого в полное свое удовольствие, никто тебе слова не скажет, даже наоборот — к награде представят. А если холодно станет, можешь погреться у костерка, вот так»,— и Могила поднес факел к ставням чьего-то дома.

«Стоп! — сообразил Санька.— Так это же Никишкина изба! Но… ведь она давным-давно сгорела. Как же так?»

А пожар продолжает набирать силу. Вот уже горят кирпичные трехэтажные дома, дома, где живут Санька с Кимкой. Надо тушить! Меткая Рука хватает ведро с водой и выплескивает жидкость в огонь. Пламя взвивается еще выше.

«Ха-ха-ха! — хохочет Чемодан Чемоданович.— Дурила и есть дурила, а еще командир! Бензином хочет пожар загасить!..»

Санька замахивается ведром, сейчас он ударит по противной жирной морде со всей силой, но враги куда-то исчезают. Да и никакого пожара уже нет. Темно. Откуда-то издалека просачивается голос Марии Петровны:

— Ложись, Егорушка, хоть часок вздремни… Ждал он тебя, да я, как знала, что раньше трех часов утра не заявишься, почти силой отправила в кровать… Спи, скоро вставать…— послышались всхлипывания.

«Чего это она? — не понял Санька.— Плачет вроде? Странно. Жена командира и…» — мысль снова ускользнула куда-то, и он заснул уже по-настоящему, без сновидений.

Но спал он в эту первую военную ночь все-таки не так, как в довоенную пору. Утром, едва дверь приоткрылась в его комнату, как Санька, отбросив легкое одеяло, вскочил на ноги.

— Ты?!

В комнату вошел улыбающийся отец:

— Я…

— Уезжаешь?

— Еще не скоро,— подмигнул Григорий Григорьевич,— через два часа… Самолетом.

— А проводить тебя можно?

— Можно. Прямо до самолета.

— Ура! — завопил Санька.

В комнату заглянула Мария Петровна. Она осуждающе покачала головой, как бы говоря: «Глупый ты глупый, человека на фронт провожать, а он радуется!»

Санька смутился:

— Мам, я не подумал…

Хлопнула входная дверь.

Вошел великолепный, румяный Бородин. Бессонная ночь никак не отразилась на нем. Взглянув на Марию Петровну, Бородин засмущался. Весь вид его как бы говорил: ничего, мол, не поделаешь, жизнь уж так устроена — и рад бы вместо Григория Григорьевича отправиться на почетное и опасное дело, да командованию виднее — посылают наиболее достойного!

Григорий Григорьевич как будто прочитал его мысли:

— Не горюй, Сережа, здесь тоже в холодке сидеть не придется! Так припечет, что взвоешь, и на фронт, как в дом отдыха, проситься станешь!..

— Да я ничего,— как-то по-детски стал оправдываться Сергей Николаевич.— Я здесь и за Санькой пригляжу.

— Вот за это особое спасибо! — Григорий Григорьевич горячо пожал своему помощнику и ученику широченную ладонь.— Правда, они с Кимкой люди, можно сказать, обстрелянные и самостоятельные, но информация старшего товарища и им не повредит.— И он так озорно подмигнул то ли сыну, то ли жене, то ли гостю, что все трое одинаково согласно заулыбались.

— А теперь присядем на минутку,— скомандовала хозяйка дома.— Слышите, грузовик уже сигналит… Пора…

— На этот раз не грузовик, а «эмка»,— поправил Подзоров-старший.

— Ну?! — удивился Санька.

— А чего ты удивляешься? — рассмеялся Бородин.— Батя твой в комкоры топает парадным маршем.

— Сергей Николаевич, загибаете, дорогой! — Подзоров-старший подмигнул снова.— А, впрочем, я даже и против маршальского звания возражать не буду!..

Под окном снова басовито просигналила машина. Григорий Григорьевич обнял и расцеловал жену, а сына подтолкнул к двери. Бородин, как пушинку, поднял фибровый чемоданчик, и все трое вышли в коридор.

— Счастливо оставаться. Не болей! — крикнул Григорий Григорьевич уже из коридора.

— Счастливого пути! Береги себя, Гриша! — прошептала Подзорова, почти без чувств опускаясь на диван.— Будь осторожен…— Лицо ее сделалось серовато-белым, как стена, только что вымазанная мелом. А с улицы донеслось:

— Маша, подойди к окну!

Мария Петровна заставила себя подняться, подойти к распахнутому окну и даже сказать спокойным голосом:

— Поезжай! О нас не беспокойся, все будет хорошо!..

— Молодчина! — похвалил Григорий Григорьевич.— Ты настоящая жена командира!..

«Эмка» сорвалась с места и под восторженные крики мальчишек покатила по пыльной дороге, набирая скорость.

Только тогда Мария Петровна дала волю слезам. Но плакала она как-то не по-женски, каменно: лицо ее оставалось неподвижным, все таким же пепельно-серым, рот был плотно сжат, глаза почти не моргали, и слезы из них скатывались на щеки медленно-медленно, словно они были восковые…

Григорий Григорьевич и Сергей Николаевич о чем-то переговаривались, тихо-тихо, так, что даже Санька не слышал. Он жадно разглядывал в оконце проносившиеся мимо знакомые места, которые из машины выглядели как-то незнакомо.

Промелькнули домики-грибы, утопающие в кущах фруктовых садов,— это Орловский поселок. Будто радуясь желанному знакомцу, всплеснул голубыми руками-ставнями домик Настеньки Казанковой. Санька зарделся. В это лето Настенька так похорошела, что при одной мысли о капризной красавице Саньке сделалось не по себе.

Сейчас гордый Лорд Байрон готов был простить коварство и предательство задаваки-отличницы, лишь бы по вечерам она ходила с ним на берег Волги да рассказывала восторженно разную ерунду про пса Ваську и мурку Наташку, в которых Настенька почему-то души не чаяла, хотя казанковские пес и кошка никакими особыми доблестями от прочих псов и кошек не отличались…

Санька вздохнул. Вспомнилось речение его тезки — Александра Пушкина: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей…» К сожалению, это гениальное наблюдение поэта ему, Саньке, ни в чем помочь не могло…

Проскочили деревянный, недавно выстроенный мост через Воложку. Начались владения завода имени Владимира Ильича. Начались они с огромного нефтехранилища.

Гигантские баки, с пологими конусными шапками наверху, были окрашены в серебряный и грязновато-коричневый цвета. Серебряные тысячетонные посудины предназначались для хранения бензина и других светлых нефтепродуктов, грязновато-коричневые — для сырой нефти, мазута и масел. Резервуаров было тридцать пять – сорок, они занимали значительную территорию, не менее трех километров в поперечнике. Одной стороной склад выходил на берег Волги, где горделиво возвышались три свайных причала для нефтеналивных судов. С причалов на землю сбегали толстенные трубы, которые Саньке почему-то напоминали щупальца огромного осьминога. Все щупальца смыкались в одном месте — на нефтеперекачечной станции, могуче пыхтящей в сторонке от серебряных блоков, под сенью громадных ветел. Станция стояла на голенастых ногах-сваях, возвышаясь метра на три над пологим песчаным берегом, пропитанным мазутом.

Владения нефтеперекачечной базы и нефтехранилища были отгорожены от прочего мира довольно жидкой загородкой из колючей проволоки. Во всяком случае, для мальчишек эта загородка как бы не существовала. В облюбованном месте любой шпингалет мог легко прошмыгнуть на территорию таинственного хранилища, раздвинув ряды проволоки. Один охранник, предусмотренный штатным расписанием, что мог поделать на таком огромном пространстве? Да ничего, и потому, чтобы не расстраиваться, он целый день подремывал в дощатой будочке, пристроенной на выносной площадке одного из причалов.

Степная сторона нефтебазы и вовсе не охранялась. Проезжая мимо нее, Григорий Григорьевич сказал Бородину:

— Опасное место… Добейтесь усиления охраны… Для «быков» тут пастбище — лучше не сыщешь!..

Бородин вздохнул:

— Да, многонько у нас всяческих прорех. Не дают нам враги дух перевести, хозяйство наладить. Дали бы отсрочку еще годик-другой, а потом лезли!

— На то они и враги, чтобы ставить подножки тогда, когда этого не ждешь.

Начался жилой массив заводского поселка. Двухэтажные каменные дома, как две капли воды из одной заводи, походили на жилые дома Санькиного родного поселка. Только там новостройка радовала глаз беловато-серым цветом, а тут преобладали рыжевато-коричневые тона. Да деревьев тут маловато…

На переправе сегодня кроме «Чугунова» работали еще два буксирика с двумя баржами. Поток грузов за последнюю неделю через Волгу возрос раз в десять, не меньше. Кроме телег, груженных какими-то ящиками, закрытыми брезентом, ожидали очереди солидные грузовики-фургоны. За рулем их сидели военные шоферы, в кузовах — вооруженная охрана, на каждом грузовике — два человека.

«Чугунов» только что отчалил, на его место пришвартовалась баржа «Алмаз». Началась погрузка. «Эмку» пропустили вне очереди, потом шкипер разместил десять грузовиков и двадцать одну подводу, умудрившись поставить их чуть ли не впритык.

Баркас-буксировщик, трижды гукнув, стал выгребать против течения, увлекая за собой баржу. Санька приоткрыл дверцу «эмки» и бочком выскользнул на палубу. Возле одной из машин балагурили военные шоферы. Они подначивали какого-то штатского, толстошеего крепыша, одетого в потрепанные клеши и застиранную тельняшку. Его фигура показалась знакомой.

«Кто бы это мог быть?» Санька впился сверкающими глазами в розовый затылок, силясь вспомнить, кому же принадлежат эти жирные покатые плечи. В это время незнакомец обернулся к мальчику лицом, и Меткая Рука невольно воскликнул:

— Могила!..

Жирный вздрогнул, как от удара кнутом, и, бросив на ходу что-то смешное, перелез через фальшборт и выпрыгнул на пристань, благо расстояние между баржой и причалом оказалось не более полуметра.

— Папа! Сергей Николаевич! Это же Степка Могила! — крикнул Санька, пробираясь лабиринтом телег к машине, возле которой только что находился их давний враг. А Степка врезался в пристанскую толпу и был таков.

На Санькин зов пришел Сергей Николаевич, а следом объявился и Подзоров-старший.

— Чего шумишь, командир? — укоризненно покачал головой Бородин.

— Да ведь это же Степка!.. Он, наверное, сбежал из заключения!..

— Ну и что?! — усмехнулся Григорий Григорьевич.— Наблюдаем за ним и небезуспешно. А почему? Да потому, что не пугаем его. Пусть Степка и его хозяева считают чекистов лопухами, мы не в обиде, раз это делу приносит пользу… Так-то, командир! А ты панику устраиваешь!

— Так надо было предупредить! — насупился Санька. Ему стало стыдно, что он так опростоволосился, но сознаваться в промахе не хотелось: чего доброго перестанут еще доверять. А это для всякого уважающего себя мальчишки равносильно смерти. Ну а умирать Меткая Рука пока не собирался.

Санька снова забрался в легковую машину, сделал вид, что никакого ЧП не произошло. Стал обмозговывать события на фронте. Хотя радио официально и сообщило, что наши войска продолжают отходить от своих границ в глубь страны, Меткая Рука в душе не верил в это. Он был убежден, что радиосводки — военная хитрость. Пройдут день-другой, от силы — неделя, и весь мир узнает, советские войска колошматят немцев под Берлином. Это его радовало, но не очень. Ведь может получиться так, что снова Санька окажется ни при чем, как и в финскую кампанию. Уж если говорить начистоту, то они с Кимкой совсем не прочь заработать по боевому ордену, а на худой конец — по медали…

Обогнули пляжный островок, выросший не так давно посредине Волги, погудели встречному пассажирскому пароходу, уступая ему дорогу с левой стороны, начали подваливать к небольшому пирсу-пристани. Но пришвартоваться к берегу оказалось не так-то просто: река в этом месте, ударившись в одетый камнем берег, рассвирепев, резко поворачивала в сторону, на стрежень. Мощная струя течения отбивала баржу от причала. Буксирик снова начинал тарахтеть, возвращая отброшенную подопечную к причалу.

Наконец матросы, изловчившись, выбросили на берег швартовые концы. И тогда дело пошло полным ходом. Заработали лебедки, подтягивая сначала нос, а потом и корму к пирсу. Положили массивные трапы, и выгрузка началась…

По пути к аэродрому пришлось переправиться еще на пароме через реку Царевку. Речушка, конечно, не ахти какая, а с полчаса отняла.

Аэродром располагался под боком у города, от силы в трех километрах от судоремонтного завода имени Степана Разина.

На «Степане Разине» ремонтировался исключительно буксирный речной флот. Завод по своей мощности вдвое уступал «Октябрю», поэтому Санька смотрел на разинские заводские корпуса с некоторой долей пренебрежения. А на деревянное жилье барачной системы и вовсе — свысока. Лорду не терпелось поскорее попасть на аэродром. Правда, один раз он тут уже бывал вместе с другими пионерами своей школы, приезжавшими на экскурсию в аэроклуб, но это было года три назад, и потом — к самолетам их все равно так и не пустили, хотя начальник аэроклуба накануне и обещал это.

А сегодня Санька постарается заглянуть во все щели — куда душа пожелает! Надо ли говорить о том, что он, как и все его сверстники, готов был отдать полжизни, лишь бы подняться на крылатой машине в заоблачную высь. А тут, можно сказать, счастье само в руки просится, главное, не быть разиней!.. Кто-кто, а он, Санька, разиней до сих пор не был и быть им не собирается.

Не подумайте, что сердце мальчика не сжималось от близкой разлуки с отцом, при одной мысли, что они, может быть, не увидятся целые полгода, а то и больше, Саньку бросало в жар и в холод. О том, что отца могут убить, он как-то не думал, а если бы и подумал, не поверил бы в это.

Война пока еще многими, в том числе и Санькой, воспринималась как страшная сказка, у которой — все в этом были твердо уверены! — будет хороший конец.

— Пап,— обратился Санька к отцу, когда машина стала заворачивать на территорию аэродрома,— а кабину летчиков ты мне покажешь?

— Как думаешь, Сергей Николаевич, сумеем организовать десятиминутную экскурсию в царство повелителей пятого океана?

— А кто пилот? Опять Алехин?

— Он.

— Тогда организуем! — Бородин легонько хлопнул Саньку по плечу.— А если понравишься Алехину, он и за штурвал подержаться даст.

— Правда?! — Санька даже подскочил на пружинном сиденье так, что стукнулся головой о верхнюю часть кузова.

— Осторожнее, командир,— рассмеялся Сергей Николаевич,— эта деталь тебе в жизни еще ой как нужна будет! — И он дернул несильно Саньку за вихор.

Летчик, чем-то похожий на Кешу Кнопочку, ждал их уже у двукрылого «кукурузника».

— А вот и начальство прибыло! — Алехин протянул руку сначала Саньке, потом всем остальным.— Понимаю. Инспекторская проверка, да? — Он сделал строгое лицо.— Ну что ж, комбриг, пойдемте в кабину, убедитесь сами, что у Ивана Алехина на корабле полный порядок!

Санька вопросительно посмотрел на отца, он не сразу сообразил, что летчик предлагает именно ему, Саньке, заглянуть в рубку, чтобы собственноручно познакомиться со всеми приборами и рычагами управления.

Это был такой подарок, о котором Санька, честно говоря, и мечтать-то не смел…

Через пятнадцать минут Санька и Алехин расстались закадычными друзьями. Меткая Рука по-мужски крепко расцеловался с отцом. Самолет отбежал в сторону. Взял разбег и, будто оттолкнувшись от земли, взлетел над зеленым полем, сделал традиционный круг над аэродромом и лег на заданный курс… 

Юным разведчикам не везло: куда они ни обращались с просьбой отправить их на фронт, всюду следовал один и тот же ответ: «Бога ради, не путайтесь под ногами! И без вас горячо!.. Занимайтесь своими делами, когда надо будет — вызовем!»

Так им сказали и в военкомате, то же самое повторили в райкоме комсомола. Секретарь райкома Паршин, тот, что принимал Саньку с Кимкой в Ленинский Союз Молодежи, обнял комбрига и его начальника штаба за плечи и сказал:

— Рано, хлопчики, рано. На этот раз без вас управимся, а пока — давайте прощаться… Через два часа отбываю в действующую армию. Говорят, там танкисты во как нужны! — И он озорно чикнул большим пальцем по горлу.— А вам я вот что порекомендую: дуйте на родной завод, стучитесь в дверь комитета комсомола, уверен, там для вас найдется настоящее дело. Только уговор — что поручат, то и выполнять, самую что ни на есть будничную работу!..

Кимка невольно поморщился.

— Знаю, знаю, вы — люди заслуженные, но… не время для игры, сейчас — все всерьез, все на полную отдачу… Ну, прощевайте, братишки! — И Паршин необидно подтолкнул их к двери.

Конечно же секретарь был прав, но мальчишки не хотели примириться с тем, что их так вот запросто отстраняют от боевых героических дел. А ведь они уже не единожды доказали своими поступками, что на них положиться можно даже в бою. И они решили было разобидеться на вся и всех.

— Ладно,— сказал Кимка Саньке,— пусть пока обходятся без нас, а мы попробуем помозговать для оборонной промышленности.

— Гиперболоид? — обрадовался Санька.

— Не угадал. Начнем с более простого. Я придумал крылатую гранату.— Кимка огляделся вокруг, увидел кусочек проволоки, поднял ее и торопливо начал набрасывать на песке чертеж будущей ГИКС.

— Граната имени Кимки и Саньки,— расшифровал комбриг.— Неплохо! Прямо скажем, в самое яблочко целишь!..

— Кумекаем! — согласился Кимка.

Теоретические расчеты были сделаны за один день.

Второй день ушел на то, чтобы раздобыть нужные материалы и изготовить гранату по чертежу. Тут-то и началось самое неприятное: все то, что казалось таким простым в задумке, не хотело подчиняться усилиям конструкторов-экспериментаторов. Складные крылья гранаты, пока она находилась в руках строителей, складывались и раскладывались легко, как мехи саратовской гармоники, на которой Кешка Кнопочка мог так лихо наяривать гопак и «Светит месяц», но стоило гранате взвиться в воздух — крылья заклинивало, они сидели в пазах, и все тут! Это страшно огорчало изобретателей.

Прошли неделя, вторая… Сводки Совинформбюро становились все безотраднее.

Убедившись, что без квалифицированной помощи с изобретением не сладить, Кимка и Санька решили толкнуться в заводской комитет комсомола.

По пути на завод им встретилась Лена Бородина.

— Чудеса в решете, да и только! — обрадовалась она старым знакомым.— Стоило мне подумать о вас — и вы тут как тут!..

— А что такое? — загорелся Кимка.— Опять объявился Бык?

— Какой еще Бык? — удивилась молодая женщина.— А-а, сообразила она,— Софрон Пятка?! Нет, не появлялся. И честь и слава за то нашим чекистам! И без него мороки хватает… Есть более боевое задание, ребятки! Лена поправила прядь волос.

«Красивая у Сергея Николаевича женушка, ничего не скажешь! — отметил Санька.— Как раз ему под пару!»

А Лена продолжала:

— Придется юным разведчикам вновь проявить рабочий энтузиазм, как тогда, на заготовке дров. Но теперь задание еще более ответственное.— Бородина увлекла ребят в тень могучей ветлы, росшей в содружестве с акациями и тополями близ заводской конторы, в которой, на втором этаже, в комнатке с балконом, вынесенным в сторону Волги, находился штаб комсомола завода «Октябрь».

— В прошлое воскресенье,— продолжила Лена,— заводские комсомольцы собрали тонн пятьдесят металлолома. Получилась солидная железная гора. Возведена она на берегу Воложки, немного повыше купальни. Так вот, ваша задача погрузить этот металл на плашкоуты… Груз срочный, его ждут не дождутся металлурги Сталинграда. Что такое каждая тонна металла в эти дни, объяснять, я думаю, не надо!..

— Факт, не надо,— согласился Кимка, всем видом своим показывая, что он окончательно и бесповоротно разочарован. «Боевое» задание восторга не вызвало и у Саньки.

— A y нас изобретение,— вяло обронил он, умоляюще глядя на Лену.

— Какое же? — заинтересовалась Бородина.— Уж не военного ли характера? Это сейчас нашему заводу во как нужно! Скоро и мы начнем на фронт работать!

Это признание ободрило приунывших было ребят. Кимка тотчас же начал хвастаться своей дальнолетной гранатой. Но Санька осадил его.

— По идее граната, конечно, неплоха, а вот макет построить почему-то не удается.

— Расчеты, наверное, не точны. Ну да это дело поправимое. Давайте ваши чертежи, я их передам ребятам из конструкторского бюро. Через недельку узнаем как и что. Но уговор — металлолом за вами. Сроки на погрузку сжатые — два дня, считая нынешний. Помните, это не самодеятельность, а работа на фронт. Наряд передадите приемщику, оплата — шесть рублей за каждую тонну. На, комбриг! Теперь ты будешь величаться бригадиром бригады грузчиков.

Санька взял наряд с благоговением. Поручение льстило его самолюбию. Как-никак, а их принимал в свои ряды сам рабочий класс!..

Попрощавшись с Леной, ребята трусцой устремились к школе.

В штабе юных разведчиков с начала войны было введено ежедневное дежурство.

— Кто у нас сейчас на посту? — спросил Санька.— Зойка?

— Нет, Зойка заступает на пост в два часа. Сейчас — Махотка.

— Наша палочка-выручалочка! — обрадовался Санька.— И конечно же с велосипедом?!

— А то как же! Он без техники — ни шагу! — Кимка сказал это не без зависти. Да и кто из мальчишек не завидовал владельцу настоящего велосипеда? Увы, таких не было даже среди девчонок.

Белобрысый Махотка, получив боевое задание известить о немедленном сборе всех физически крепких разведчиков, вскочил на велосипед и полетел по известным наизусть адресам.

Через час на школьном дворе собрались десять богатырей, представителей восьмых и девятых классов, весь наличествующий состав мужского пола на сегодня, остальные находились в отъезде, кто где.

Санька коротко изложил суть дела, показал каждому и даже дал подержать в руках настоящий трудовой наряд. Кимка тоже не преминул закатить речь, из которой можно было уловить одно: на данном этапе геройство в труде надо приравнивать к геройству на фронте. С этим тоже все охотно согласились.

Двинулись дружной гурьбой к видневшейся на Воложке металлической горе.

Когда подошли вплотную, ребятам стало не по себе. Гора оказалась настоящей горой, а не холмиком и не взгорком, на который дунул-плюнул — и нет его. В сердца даже вкралось сомнение: а сумеют ли они справиться с погрузкой за столь короткий срок?!

— Справимся! — вроде бы про себя, но вслух произнес Санька.— Лена сказала, что кроме носилок на погрузочном пункте есть несколько тачек. Те ребята, что посильнее, возьмут тачки… Вот увидите, к завтрашнему обеду от железной громады и помину не останется.

— Факт, не останется,— поддержал Кимка.— Чур, моя тачка!

— Чур, моя! — закричал Махотка.

— Чур, моя! — закричали остальные.

— Тихо, други! — Санька насупился.— Во всем у нас должен быть идеальный порядок! Мы — не хала-бала, а бригада, рабочая бригада! Усвойте это…

— И дисциплина должна быть воинская! — снова вступил Кимка.— У нас есть бригадир, и все, что он скажет — железный закон! Вопросы есть? — И сам же ответил: — Нет вопросов! Тогда пошли!..

Они поднялись на плашкоут. С берега тот казался малявкой, но стоило заглянуть в трюмы, как ребята сразу же прониклись к деревянной посудине должным уважением.

И как же удивился Санька, когда, окликнув приемщика, услышал знакомый голос:

— Мы — старшой-маршой! — Из низенькой каютки вынырнул Абдулка Агабабин.— A-а, старый знакомый — вредный насекомый! — Абдулка явно дурачился. Хитрые глазки его масляно поблескивали. — А у вас старшой-маршой, конечно, ты?! — он ткнул Саньку в грудь костлявым указательным пальцем.

— Я-я…— опешил Санька.— А ты что же, ушел с хлебного-то места? — подкусил он чем-то неприятного ему парня.

— Э-э, шабра, зря сердишься! Абдулка тебе друг? Друг. Ты ему — одну руку, он тебе — пару рук…

Санька, а за ним остальные ребята расхохотались.

— Хватит воду лить,— бригадир посуровел.— Времени у нас в обрез. Гони носилки, тачки. Доски для наката уложены?

— Все готово, бригадир! — Абдулка тоже сделался серьезным.— Вон они, бери, пожалуйста! Начинай. Война! Понимать надо, как ждут этот груз в Сталинграде!..

Тачек оказалось шесть, но одна из них была неисправна, у нее отломилась ручка.

Кимка, Санька, Махотка и еще двое ребят впряглись в тачки, четверо взяли носилки, один встал на погрузку. Грузили, конечно, все, а главный погрузчик занимался разборкой тяжелых железяк, расчищал к тяжеловесам подъездные пути, убирая с дороги стружки, проволоку и прочую мелочь.

Поначалу решили работать до сумерек, без перерыва. Но уже через час почувствовали, что если не сделать передышки хотя бы минут на десять, носилки и тачки выпадут из рук.

Санька дал «добро» на перекур. Кимка начал было ворчать для вида, что еще, мол, рано, что, мол, никто еще не устал. Но Абдулка блеснул глазами так ехидно, что Урляев сразу же замолчал.

Сняли пропотевшие насквозь рубашки. Руки и тела саднило. Лица стали грязновато-рыжими, в воздухе висела ржавая пелена.

Десять минут промелькнули, как одно мгновение. Усталость не прошла, наоборот, все мускулы затекли свинцом, казалось, что их больше уже не разогнуть, не подчинить трудовому ритму. Махотка приподнял тачку и невольно охнул. И снова Абдулка обжег ребят блудливо-издевательской улыбочкой.

— Ничего, мальчики, осилим! — бригадир с показной легкостью начал грузить порожнюю тачку. За ним поднялись и остальные.

Каждый понимал: если не перебороть своей усталости вот сейчас, значит, ее не осилить никогда! Это, как в беге. Заколет в боку, перехватит дыхание, кажется, уже никакие силы не заставят тебя сделать хотя бы еще один шаг, но ты не сдаешься, не сходишь с дорожки, преодолеваешь метр, второй, третий… И вдруг чувствуешь — боль в боку прошла, сознание прояснилось, откуда-то появились новые силы, бег убыстряется. Вот уже и финишная лента позади, а ты все мчишься вперед, по инерции. Такое состояние в спорте называется вторым дыханием. Приходит это второе дыхание и в работе. Было уже такое у мальчишек при заготовке дров… На душе посветлело.

Свалив груз в трюм, повеселевший Санька поддал рысью. Налегке бежать даже приятно.

— А ну, кто быстрее?! — бросил он клич.

Это подействовало: не может быть, чтобы Лорд Байрон вдруг оказался выносливее, чем они, истинные работяги?!

Началось соревнование: каждый норовил нагрузить свою тачку больше всех, а выгрузить ее быстрее всех. Сначала вперед вырвался бригадир. Но уже к концу третьего рейса к нему вплотную подошел Кимка, на Кимкины пятки наседал Махотка, потом следовали Карамор и Ленька Слон… Усталость испарилась, она улетучилась так, что грузчики этого и не заметили.

Зазвенели шутки.

— Жми, Саня, на полный газ!

— Крути, Кимушка, карусель! Видишь, какая «барышня» восседает в твоей тачке.

— Стоящая «девочка» — что и говорить! Пуда на три весом — не меньше! — Сочно крякнув, Урляев вываливает в трюм покореженный цилиндр вместе со штоком.

— А у меня, братцы, никак Чарли Чаплин?! — хохотнул Карамор, по-смешному дергая конопатым носом.— Гляньте, вот шляпа, вот физия, а это — ноги в длинноносых ботинках…

Покореженный якорек, и правда, чем-то напоминал комического киноартиста.

— Давай его в общую кучу! — скомандовал Кимка.— Пусть на военную промышленность СССР поработает…

Второй перерыв сделали в семь часов вечера.

— Гляди ты! — удивился Махотка.— Три часа без передыха промолотили — и ничего!

— Втянулись,— произнес Кимка многозначительным тоном: мол, что же тут удивительного, само собой разумеется!

Разговор зашел снова о событиях на фронте.

— Наступает немец-то,— вздохнул Карамор.— И почему это наши не дадут ему прикурить?

— Сила потому что! — ввязался в разговор Абдулка.— Говорят, танков одних, того-сего, миллион, не меньше. Да самолетов-скоролетов, что на Волге комара в начале лета.

— Это кто же говорит? — Кимка задышал часто-часто, с трудом сдерживая ярость.— Не сарафанное ли радио?           

— Какие-то командиры, того-сего, на переправе болтали,— Агабабин миролюбиво посмотрел на Кимку. На какое-то мгновение в его крохотных зрачках метнулся всполох страха и тут же пропал.— А я считаю так, что вся эта брехня-мехня вон того ржавого шпигаря не стоит! — И он сплюнул в сторону закрученного штопором болта.— Однако пора и за работу! — И Абдулка пошел на свой плашкоут заполнять ученическую тетрадку какими-то цифрами.

— Ты чего там колдуешь? — поинтересовался Санька.

— A-а, рассчитываю погрузку-загрузку, утиль-мутиль подвожу под проценты…

— Брось ты свои бумажечки, а возьми-ка тачку да покатай в полное удовольствие,— предложил с улыбкой бригадир.

— А моя и так неплохо. Каждый куцый кобель бережет обрубок своего хвоста,— и Абдулка лукаво подмигнул.— Катай, бригадир, наращивай силушку-милушку!..

Бригада снова наддала жару. Поскрипывали носилки, мягко позванивали у тачек колеса, погрохатывало выливаемое в трюм железо. Металлическая гора таяла на глазах.

— Одну треть, чай, уложили? — прикинул Махотка.

— Не меньше,— согласился Санька.— Глядишь, до темноты управимся с половиной, и то хлеб!

— Да не простой, а с маслицем! — сострил Карамор.

Наступил вечер. Солнце закатилось за скифские бугры на той стороне Воложки. Удлинились тени, мерцающие сумерки стали густеть.         

— Может, на сегодня хватит? — Абдулка подошел к бригадиру.— Измучились ребята, гляди, завтра не поднимутся с постелей…

— Не твоя забота, приемщик! — отрубил Санька.— Выдадим норму, тогда и на отдых.

— Но один плашкоут уже загружен полностью, а перешвартовываться баркаса нет.— Агабабин снова хитро прищурился.— Посмотри сам, из пятидесяти тонн — двадцать пять уже в трюмах… Остальное — завтра.

— Ну если так,— согласился Санька,— тогда будем шабашить. Шабаш, братва! — крикнул он друзьям-приятелям. Но те, захваченные ритмом работы, не хотели выходить из игры — такой нужной, такой необходимой их отцам, их старшим братьям, их стране.

Аккуратно сложены тачки и носилки. Бригадир снова поднимается к Агабабину и говорит голосом тугим, как перетянутая струна:

— Гляди за ними в оба, чтобы утром все было в исправности, а не то…— Он усмехнулся.— Будь здоров, бумажный богатырь!

— Спокойной ночи, комбриг! — откозырнул Абдулка.— Все будет, как у милицейского старшины…

Завернули на купальню, основательно отполоскались. Мыла ни у кого не было, ржавчину и грязь отдирали илом и мелким речным песком.

Ночью спали как убитые, но в шесть часов все уже были на ногах. Санька сделал легкую зарядку. Наскоро перекусил и побежал к реке. Возле купальни его поджидали Кимка и Карамор. Они уже успели выкупаться и блаженствовали на солнышке.

Поначалу юным грузчикам снова пришлось тяжеленько, хотя и не так, как вчера, после первого перекура. Появился уже кое-какой навык: руки гораздо цепче держали ручки тачек и носилок, колеса уже не съезжали то и дело с проложенной специально для них деревянной дощатой дорожки. Да и металл стал вроде бы легче. Абдулка только диву давался.

К двум часам дня в трюм второго плашкоута сбросили последние двадцать килограммов металлического мусора — несколько изъеденных ржавчиной мотков проволоки и небольшую кипу спрессованной стальной стружки.

— Ну вот и все — подвел итог Санька, подавая Абдулке наряд.

— Распишись,— сказал Агабабин, ткнув в одну из колонок испещренного цифрами листа.

— Это для чего же?

— А для того, что вы немедленно от меня получаете деньги чистоганом. Понял, твоя-моя? А ты с Абдулкой хотел ссориться. Никогда так не делай, начальник, никто не знает, где он упадет и где поднимется… Так-то…

Санька размашисто вывел: Под-зо-ров!..

— Гони деньгу!

— Пожалте, начальник! — Агабабин заюлил глазками.

Санька пересчитал десятки и пятерки и удивленно спросил:

— А почему мало?

— Какой мало! Два… полтора дня и по двадцатке в кармане!..

— А должно быть по тридцатке, понял, твоя-моя?!

Абдулка спрятал бумажку с Санькиной подписью и стал пятиться к каюте. Вот он юркнул вниз и тотчас же вынырнул на палубу, в его руках холодно поблескивала двустволка. Курки были взведены.

— Вот что начальник, трухай отсюда, пока цел, и своих цыплят уводи! В стволах картечь. Жахну — ни один живым не уйдет!..

Санька продолжал наступать на Абдулку, словно не замечая нацеленных в грудь стволов. Глаза его неотрывно глядели в одну точку — прямо в зрачки Агабабина. Лицо внешне оставалось спокойным, только стало чуть бледнее обычного, да на левом виске бригадира подрагивала голубая жилка.

Ребята словно окаменели, они стояли, не смея пошевелить пальцем: ведь жизнь Подзорова висела сейчас на волоске. Один неверный жест, и Агабабин со злости или с испугу нажмет на курки и…

А Санька продолжал наступать. Вот его грудь коснулась стволов. Абдулкины нервы сдали.

— Застрелю! — завизжал он, отступая еще на один шаг. В это время Санька, сделав резкий нырок вправо, одновременно ударил по стволам снизу вверх, Абдулка запнулся за борт и упал в реку. Грохнул сдвоенный выстрел, но вреда он никому не принес, картечь хлестнула вдоль реки, взметнулись фонтанчики брызг и тут же погасли.

Лишь тут мальчишки пришли в себя. Некоторые кинулись выволакивать из воды вероломного Абдулку, другие стали ощупывать бригадира.

— Жив?! Не ранен?! — ликовал Кимка.— Вот это ты его шандарахнул!

Санька согласно кивнул головой, все еще продолжая оставаться в том напряженно-бойцовском состоянии, которое хорошо известно тем, кто хоть однажды глядел в тупые глаза смерти. Он все так же молча опустился на крышу каюты, выступающую над палубой сантиметров на сорок.

— Что с ним делать? — спросил Махотка, подталкивая к бригадиру мокрого, дрожащего от страха Агабабина.

— Прежде всего пусть рассчитается, как должно! — процеживая каждое слово сквозь зубы, произнес Санька.

— Сейчас, начальник! — Агабабин открыл маленький железный сундучок и выложил недостающую сумму. Санька пересчитал ее.

— Теперь правильно… Эх, Абдулка, Абдулка, ну можно ли так шутить?!

— Моя твоя понял, значит, что Абдулка шутит? — в расширенных страхом зрачках Агабабина затеплился огонек надежды.

— Понял. Если бы не понял, то, наверное, сам бы сейчас лежал на дне, на месте твоего ружья…

Вызвали милиционера, прислали нового приемщика. Агабабина забрали, а груз отправили по назначению.

Обсудив происшествие со всех точек зрения, пришли к единому мнению: Абдулка — обыкновенный мошенник. Случай с ружьем — явление для него нетипичное. Наверное, собирался попугать Саньку и выстрелил нечаянно, при падении. Так он сам объяснил. Санька приятелей разубеждать не стал, наоборот, даже посоветовал об этом всем помалкивать — зачем поднимать панику? А Кимке шепнул:

— Обо всем надо доложить Сергею Николаевичу. Уж он-то во всем разберется, как надо, будьте спокойны!

От Григория Григорьевича пришла долгожданная весточка. В ней Подзоров-старший сообщал, что пока занят напряженнейшей учебой, но через неделю отправится в длительную командировку. Писем писать не сможет, да и ему писать не следует. Особо важное можно передавать через Бородина. Сергей Николаевич будет в курсе всех его дел…

Вот и все. Но и этой весточке Санька и его мама были несказанно рады. Ничего тут не поделаешь — семьи разведчиков должны уметь ждать. Иногда ждать годами всего лишь краткого сообщения, в котором дорогой им человек сообщит, что он жив и здоров. А где он находится и что он делает, об этом домашние узнают потом, конечно, если это не очень секретно. Ну а если очень — то так ни о чем и не узнают.

Начались занятия в школе. Мужчины-учителя, что помоложе, ушли в армию. СИМ тоже ходил проситься на фронт, но ему категорически отказали. Мол, хотя командование и высоко ценит опыт старого разведчика, но… здоровье Семена Ивановича не соответствует тем высоким требованиям, которые предъявляют к военнослужащим врачи.

Это опечалило не только самого СИМа, но навело унынье и на ребят: уж если такому человеку заказана дорога на фронт, то им и подавно! А они все еще надеялись…

В минуту отчаяния их снова выручила Лена. Когда ребята пришли к Бородину и рассказали ему об Абдулке Агабабине, Сергей Николаевич поблагодарил разведчиков за ценные сведения и тут же распрощался, сославшись на занятость, перепоручив гостей жене.

Тут-то они и поведали Лене все свои горестные думы. Она раздумывала недолго.

— Вот что,— сказала Лена,— ребята вы башковитые. Хотя ваша граната и оказалась изобретением велосипеда, но руководство завода к вашим дерзновениям отнеслось заинтересованно. Вот я и подумала: а почему бы вам не оформиться учениками токарей и не начать работать? И заводу пользу посильную принесете, да и сами поднатореете в близких вашему сердцу делах, а?

— А что, идея! — Кимка погладил выпирающую из-под загоревшей кожи скулу.— Я — за, а ты, Сань?

— Подумать надо,— наморщил лоб комбриг.— С мамой посоветоваться…

Санька любил школу, а тут вдруг бросить учебу где-то на полдороге к цели… А у него цель — после школы геологический факультет Московского государственного университета. И вдруг — завод! Правда, род Подзоровых с рабочим классом связан крепкими корнями: все предки по отцовской линии были мастеровыми высокой квалификации. Да и Григорий Григорьевич в молодости начинал с токарного цеха.

— Да,— Санька погрустнел,— учебу бросать жалко, но… видимо, придется. Время такое… Каждому нужно сражаться там, куда его позовет долг!

Санька от волнения заговорил даже с несвойственным ему пафосом.

— Решено, Сань, а? — обрадовался Кимка. Урляеву уже не терпелось показать себя в новой роли. Хо!.. В свободное от работы время он такие смастерит штучки, что все ахнут! Пусть с гранатой заело, у него есть идеи почище!.. Чем, например, плоха задумка о новой подлодке. «Малютка-нырок». Сбросил ее с линейного корабля по специальным салазкам, и пошла такая лодочка: то нырнет, то вынырнет… Вроде дельфина.

— Скажу завтра. Без совета с мамой…— Санька развел руки,— не могу…

Вопреки Санькиному ожиданию, Мария Петровна отнеслась к трудовым планам сына довольно спокойно.

— Решай сам, Александр! — сказала она, зябко поводя плечами.— Война…— И заплакала.

— Мам, не надо! — У Саньки словно что-то оборвалось в груди, с глаз его будто сняли повязку, лишь сейчас он разглядел, как мать за это лето сдала — похудела, возле глаз ее четко обозначились гусиные лапки морщинок, а над правым виском появилась прядка седых волос.

— Ну хочешь, я ни на какой завод не пойду,— пообещал Санька.— И все будет по-старому…

— Нет, Сашенька, по-старому теперь уже не будет.— Подзорова усилием воли заставила себя улыбнуться.— Иди на завод! В эти дни ты там нужнее… А с учебой… Что ж, закончишь учебу после войны…

Санька обнял мать:

— Я знал, что ты рассудишь правильно, мама!..

— Я?! — горько усмехнулась Мария Петровна.— Это жизнь так рассудила, друг мой…— Она взъерошила густой чуб сына.— Гляди-ка ты,— Мария Петровна удивленно развела руками.— Санечка, когда же ты успел так вымахать? Ну-ка, подойди к заветному косяку!..

Улыбающийся комбриг подошел к дверному проему, здесь находился косяк с карандашными отметинами, фиксировавшими Санькин рост. Мария Петровна взяла линейку и карандаш — на косяке появилась новая черточка. От предыдущей ее разделяло солидное расстояние — сантиметров в десять, не меньше. Измерили.

— Одиннадцать! — гордо объявила мать.— А в общем?

— Сто шестьдесят восемь!

— Перерос меня на целых три сантиметра!..

Санька счастливо рассмеялся: минувшей весной он в классе был одним из самых маленьких. Не говоря уже о парнях, все девчонки посматривали на него сверху вниз, это не могло, конечно, не огорчать лучшего ученика класса, к тому же — командира бригады юных разведчиков.

А Настенька Казанкова возвышалась над ним чуть ли не на полголовы. И вот теперь…

— То-то я замечаю, что сынку моему все рубашки малы…

Санька взглянул на свои руки, широкие и мосластые, они выглядывали из рукавов старенькой курточки, как чужие. Санька повел плечами, курточка затрещала по всем швам.

С одеждой в последние годы было так же худо, как с питанием, вот все и поизносилось.

— Придется батины рубашки приспособить.— Мария Петровна залюбовалась своим сыном — «гадкий утенок» превратился в «лебедя», правда, «прекрасным» его пока еще не назовешь, подростковая угловатость проступает и тут и там, но плечи в размахе что твои лебединые крылья.— Перешьем по тебе и отцов капитанский костюм.

В канун войны начальник Каспийского рейдового пароходства наградил Григория Григорьевича и его помощника Бородина суконными командирскими костюмами.

— Ну ка, примерь! — Мария Петровна вынула из сундука черные, слегка расклешенные брюки и темно-синий суконный китель. Санька примерил их.

— Брюки вот здесь подогнем, а вот тут сделаем выточки, и будет неплохо…— Мария Петровна по ходу дела помечала мелком, где что надо ушивать. А китель и вовсе оказался впору.

— Странно?! — удивился Санька.— Неужели я папу догнал? Но ведь у него рост — метр восемьдесят, а в плечах он и сейчас будет вдвое шире меня.

Мария Петровна лукаво рассмеялась.

— Это отец для тебя расстарался. Перед отъездом сходил на склад и обменял свой пятьдесят четвертый размер, рост третий, на сорок шестой… рост тоже третий.

— Выходит, заговор? Против меня?! — Санька лихо отстукал чечетку. Этим летом они с Кимкой уже дважды побывали на танцах. Так что Санька легко представил, как он в новом костюме заявляется в клуб… Все знакомые девчонки ахают, и каждая спешит протянуть ему руку для танца…

Об этом же подумала и счастливая мать.

На другой день Кимка и Санька с метриками и комсомольскими билетами в кармане, имея в подкреплении представительницу заводского комитета комсомола Лену Бородину, предстали перед очами начальника отдела кадров Ивана Ивановича Краснобеева. Иван Иванович всю жизнь прожил на том же знаменитом острове, что и наши герои, и потому чуть ли не всех заводчан знал по имени-отчеству.

— Пожаловали? — встретил он их кислой улыбочкой.— В военкомате небось дали по шеям, так теперь вот на завод!.. А учиться кто будет?! Кто после войны цехами и заводами командовать станет, а?

Ребята не ожидали такого приема, им казалось, что они совершают что-то вроде подвига, расставаясь со школой, а тут…

— Но, Иван Иванович! Заводской комитет комсомола,— начала было Лена, но Краснобеев перебил ее:

— Знаю, Бородина! Я ведь не потому, что не рад их приходу, рабочие нам сейчас очень нужны! — Он стукнул сухонькой ладошкой по столу и закашлялся. У Краснобеева была хроническая астма, потому его и усадили в кресло начальника отдела кадров, его, классного фрезеровщика!

Когда приступ окончился, Иван Иванович дрожащей рукой смахнул платком со лба и с висков росинки пота и грустно закончил:

— Жаль мне их! Головастые ребята!.. Таким бы учиться да учиться!.. Верю, академиками бы стали!.. Ну да война!..— Он снова стукнул сухонькой ладошкой по столу.— Ничего, видно, не поделаешь! Давайте ваши документы… Паспортами, чай, еще не обзавелись?

— В декабре! — солидно доложил Кимка.— А он — в апреле сорок второго…

— Так ведь, по инструкции,— глаза у Ивана Ивановича заискрились хитрой усмешкой,— оформить вас на работу не могу… Вот когда получите паспорта, тогда и приходите.

Ребята растерялись.

— Иван Иванович, какая тут инструкция! Ведь война! — рассердилась Лена.

— Ну, если война, тогда… Краснобеев подмигнул,— тогда мы об этой инструкции просто позабудем!..

Ребята облегченно вздохнули.

— Где ваши заявления?

Мальчики протянули листочки из ученической тетради в клеточку, где каллиграфическим почерком была изложена их просьба о зачислении на завод «Октябрь» учениками токарей.

Иван Иванович полюбовался заявлениями, похвалил даже за стиль и чистоту и тоже аккуратненько на уголке наложил резолюцию красным карандашом: «В приказ…» И поставил незамысловатую подпись: «И. Красно…» А пониже — число и год.

— Зайдите в соседнюю комнату, там вам выдадут пропуска и расчетные книжки. Потом снова сюда загляните! Желаю вам… Впрочем,— Краснобеев усмехнулся,— идите… Пожелать вам всяких благ я еще успею…

Через полчаса Санька и Кимка под командой Лены Бородиной важно шествовали к заводской проходной. Охранник, знавший Лену в лицо, спросил только:

— С тобой, что ли?

— Ага,— подтвердила Бородина,— как здоровье-то, дядя Петя?

— Слава богу, прыгаю понемногу! — рыжеусый остроглазый старичок подмигнул.— Проходи, рабочий класс!

— А пропуска? — растерялся Кимка.— У нас же пропуска!

— А без оных я вас и не пропустил бы! — Хитренько сощурился усач.— Глядите, чтобы документы эти всегда при вас были!

— Не забудем! — пообещал Кимка.

Шагали по булыжной дороге, миновали котельный и меднотрубный цеха, оставили в стороне заводоуправление. Корпус механического цеха среди других корпусов выделялся и своими более крупными размерами и какой-то воздушностью. Сквозь широкие и высокие окна внутрь вливались целые потоки света.

В цех вошли с северного входа, через калиточку, прорезанную в массивных воротах. Ворота открываются не часто: лишь тогда, когда в цех надо вкатить на вагонетках громоздкий гребной вал или еще какую-то массивную деталь, в повседневности же рабочие пользуются калиточкой, которую соорудил во время субботника лучший токарь завода Александр Захарович Захаркин, токарь-универсал седьмого разряда.

Сначала попали в слесарный цех. Над верстаками, у тисков, с напильниками в руках, колдовали слесари. Чуть левее, ближе к инструменталке, урчали, как сытые коты, сверлильные станки. Еще левее, возле конторки, у окон, по-шмелиному жужжали ДИПы. Их было шесть. Здесь вытачивались самые что ни на есть ювелирные вещи. С сентября ДИПы перешли на трехсменную работу. Нагрузка на станки все возрастала и возрастала. Обо всем этом ребятам сообщила Лена.

— А Захаркин вон на том работает! — Лена указала на станок, за которым виртуозничал двадцатилетний цыганистый парень.

— Это он?! — спросил шепотом Санька.

— Нет, выученик его,— в ее тоне проскользнуло явное пренебрежение.

— Плохо работает? — спросил Кимка.

— Не плохо, но…— Лена помолчала, подбирая, как видно, наиболее точное определение виртуозу.— Ловчила он,— наконец жестко отрезала она.— Шибко деньге кланяется!

— А здесь кто? — Санька указал глазами на зажатую станками в углу конторку.

— Учетная группа цеха — табельщицы, нормировщицы, мастера слесарного…

— А главное начальство? Там? — Санька махнул рукой по направлению рельсов, убегающих в глубь цеха.

— Там…— Лена повела ребят дальше, едва успевая отвечать на поклоны и реплики, по которым нетрудно было понять, что Бородину здесь знают и любят.

— А инструментальный здесь! — Лена показала куда-то на потолок. Мальчики подняли глаза и увидели на внутренней стене ленты окон не только второго, но и третьего этажей.

Поравнялись с огромными немецкими станками, занимавшими по центру заметное место. За одним из них над коленчатым валом колдовал молодой богатырь.

«Вот это росточек! — восхитился Санька.— Метра два, не меньше!..»

— Два метра и семь сантиметров,— шепнула Лена, словно угадав его мысли.

— Привет Леночке Бородиной! — громыхнул парень на весь цех.— Это что за витязи следуют за нашей комсомольской принцессой? Уж не пажи ли?

— Привет, Алеша!.. Не угадал!.. Идет смена нашим старикам, таким, как ты!.. Говоров у себя?

— У себя, во дворце…— Алеша нацелил смеющиеся глаза на ребят.— Вот что, рабочий класс, проситесь-ка вы ко мне! Не обижу.

— А нас и не обидишь, даже если захочешь! — заелся Кимка.

— Ого, ершишка, да еще с колючками!.. Такие мне нравятся. Уж тебя-то я непременно возьму под свою державную длань!

«А парень, видать, начитанный! — подумал с уважением Санька.— Вот тебе и рабочий класс! А что, к нему в ученики — разлюбезное дело! Буду проситься!»

Кимке же Алеша Рогаткин чем-то не показался.

— К этому громиле я ни за какие коврижки в ученики не пойду,— сказал Кимка Лене. Та удивилась.

— За что же такая немилость? Алеша — парень что надо, и токарь большого полета, хотя ему всего лишь двадцать.

— Станок не понравился,— соврал Кимка, но соврал наполовину. Станок действительно не пришелся ему по вкусу, слишком громоздкий, но и «ершишка» тоже кое-что значил.

— А я пойду! — в глазах у Саньки заплясали развеселые огоньки.— С таким мастером не заскучаешь!

— Это точно,— согласилась Лена.— Впрочем, сейчас не то время, чтобы скучать.

Возле «дворца» начальника цеха — трехметровой застекленной конурки, неподалеку от центральных выходных ворот, весело распевал свои рабочие песни французский полуавтомат. За ним стоял скуластый сутуловатый парень, его маленькие сонные глазки глядели на мир настороженно — как бы их не обжулили! — и оценивающе — мол, а сколько ты, мил человек, червончиков стоишь?

— Здрасте! — кивнул парень подобострастно. Лена нахмурилась, но ответила:

— Здравствуйте, Федор Семенович.

— Ученичков ведете?

— Учеников.— Лена всем видом давала знать скуластому Федору Семеновичу, что в разговоры с ним она пускаться не намерена. Но токарь сделал вид, что неприязни он не замечает.

— Ученичков, значит! — повторил он.— Это хорошо! Смена, так сказать, представителям стареющего рабочего класса! Нам то есть…— Он рассмеялся, обнажив мелкие белые зубы: как видно, с зубной щеткой они в дружбе.— Хорошо! — продолжал Федор Семенович, встряхивая куцей темной челкой, свисающей на лоб клинышком.— Мне бы одного паренька… Станок хороший!.. Сам я человек тверезый…

— Вам? — удивилась Лена.— Но ведь с учениками-то мороки ой сколько!..

— Морока морокой, а за выучку ученика деньги тоже не лишние…

— Так вот оно в чем дело! — Лицо Лены даже прояснилось. Нет, Федя-бредя верен себе, а она-то было подумала, что в парне рабочая совесть вдруг пробудилась. Правду сказал великий русский писатель: «Уж если кто рожден кулаком, так в ладонь его не разожмешь!»

— Вот это станок так станок! — Кимка не в состоянии отвести глаз своих от великолепного французского.— На нем бы я поработал с полным удовольствием!..

Станок и вправду покорял чистотой своих линий, какой-то конструкторской завершенностью. Даже глаз новичка легко угадывал его покладистый характер.

— Ну что ж, можно попросить, чтобы тебя назначили учеником к Сундучкову.

Кимка согласно кивнул головой: «Сундучков так Сундучков! Смешноватая фамилия, ну и что? Разве в фамилии дело. Урляев — тоже не Пушкин и не Ломоносов, звучит не очень-то, но от этого он, Кимка, хуже не стал…»

Александр Александрович Говоров принял ребят приветливо. Это был мужчина средних лет, высокий, сухощавый, с умными глазами на подвижном лице. Когда он улыбнулся, лицо его стало лучиться. Этому, наверное, способствовали два верхних резца, одетых в золотую коронку.

«Шикарно! — отметил про себя Кимка.— Как только заработаю подходяще, тоже вставлю два… нет, лучше три золотых!»

— Рад познакомиться! — Александр Александрович протянул широкую сильную ладонь.

— Александр Подзоров!

— Ким Урляев!

— Это не те ли знаменитые краснокожие, что наш завод спасли от взрыва?

— Те самые! — Лена горделиво вскинула головку. Нет, не потому, что она сама была причастна к подвигу, о котором напомнил Говоров, она радовалась за ребят, что не забывают об их замечательных делах даже такие занятые люди, как Александр Александрович.

— А как же со школой? — Говоров погрустнел.— Понимаю… Решили правильно… Рабочие руки сейчас на вес золота… Поступаете по-мужски… По-комсомольски!.. Ну, поздравляю вас, товарищи,— на слове «товарищи» он сделал особое ударение,— со вступлением в ряды славного рабочего класса! Держите трудовую марку так же высоко, как наши лучшие мастера, Захаркин, например, или… Рогаткин!

— Александр Александрович,— подал голос Санька,— если можно, назначьте меня в ученики к Рогаткину…

— Уже познакомились? Добро! Алеша — человек редкостной души, у него есть чему поучиться! Ну а у тебя, Урляев, тоже есть пожелание?

— Мне бы на французском научиться. Больно станок пригож!

— Станок действительно пригож, а вот мастер… Ну да ладно, токарит Сундучков со знанием дела и нормы даже вдвое перекрывает, а вот…— И он развел недоуменно руками.— Впрочем, сами поймете, когда присмотритесь… Идите!.. Завтра в восемь утра быть на месте!.. Не опоздайте!..— Говоров еще раз пожал ребятам руки и занялся нарядами, которые возвышались на столе толстенными пачками.

Окрыленные ласковым приемом, Кимка с Санькой уходили с завода с неохотой. Им бы в пору немедленно встать за станки, чтобы приобщиться к великому делу созидания нужных вещей.

Но ведь родные ждали их с нетерпением. Не потому ли они и устремились к дому? 

Жизнь шла своим чередом. Неделя улетала за неделей. Санька и Кимка понемногу втягивались в водоворот заводских дел и забот. Они научились затачивать резцы, центровать на станке самые сложные детали, с точностью до сотых микрона протачивать шейки и пояски на пальцах и штоках, нарезать на болты простую резьбу. И все это за каких-то два месяца.

В школу они заглядывали все реже и реже. Большинство ребят из их класса разбрелись кто куда. Одни, как и краснокожие, поступили на завод: двое — в деревообделочный, трое — в литейный, один оформился на баркас матросом. Зато класс пополнился новичками. На завод прибывали все новые и новые эвакуированные из южных районов нашей страны. Новичков встречали сердечно, помогали кто чем мог. Еще бы! Ведь они уже столько пострадали от войны! Побывали и под бомбежками и под обстрелами, а некоторым довелось удирать и от немецких танков. Старшие из новоприбывших с ходу активно включались в заводскую жизнь. Шли работать на флот или вставали за станки.

Разрастались заводские цеха. Весь двор уже забит огромными ящиками с торопливо набросанным на них адресом: «Астрахань, судоремонтный завод «Октябрь».

Некоторые ящики тут же распаковывались, из них извлекались новейшие фрезерные, расточные и токарные станки отечественного и зарубежного производства 1940 года…

«Октябрь» до войны станочным парком похвастаться не мог. Большинство станков были рождены в 1927 – 1930 годах. Работали они непосредственно от трансмиссий, к автоматам и полуавтоматам имели такое же родственное отношение, как мартышка к человеку.

«Старичков-пенсионеров» начали сталкивать с насиженных мест. Вместе с другим металлоломом их грузили на баржи и отправляли на металлургические заводы в переплавку.

На фундамент, где вчера лишь паслись «архиоптериксы», так Санька окрестил станки с трансмиссионной передачей, бережно переносились «новички» — с номерами, числящимися по документации за Николаевским судостроительным заводом.

В механическом цехе пришлось потесниться не только станкам, но и некоторым работникам из руководящего состава. В ноябре главным инженером «Октября» был назначен Григорий Артамонович Заглушко, в Николаеве он руководил конструкторским бюро. Седовласый черноглазый красавец оказался организатором редких способностей. Не прошло и месяца, как большинство цехов были реорганизованы, переведены на изготовление военной продукции. Многие инженерные должности на заводе заняли земляки и друзья Заглушко.

Говорова, который пользовался в цеху всеобщей любовью и был к тому же членом заводского партбюро, сначала трогать не решались. Но, когда из центра прикатил с соответствующими бумажками, рекомендациями и предписаниями заслуженный инженер Иван Аркадьевич Солнышкин, пробил час и Александра Александровича. Это было сделано столь деликатно, что никто, даже сам Александр Александрович не заметил молниеносного перемещения. Говоров продолжал заниматься все теми же делами, что и раньше, зарплату получал ту же, но значился уже как заместитель начальника цеха по производственной части.

Должности такой на «Октябре» до сих пор не значилось, но, что поделаешь, раз надо, значит, надо!

Солнышкин ни особых симпатий, ни особых антипатий у старожилов цеха не вызвал: мужчина как мужчина, худощавый, быстрый, деловитый. Но Лешка Рогаткин за что-то его невзлюбил сразу. «Этот, как колун, любого расколет надвое с маху!» — недружелюбно обронил он, острым взглядом провожая новое начальство. С Лешкиной легкой руки к Солнышкину намертво припаялась кличка — Колун.

Вместе с Колуном в цех пришел и его сын, рослый и довольно красивый малый. Его зачислили раздатчиком нарядов. В обязанности Бориса Ивановича Солнышкина входило перед началом работы разносить наряды и чертежи токарям, а после окончания рабочего дня собирать их и помогать мастеру подводить трудовой баланс за смену.

Борис носил тонкие усики, одевался красиво, со вкусом. Ребята было потянулись к нему, но их оттолкнуло высокомерие младшего Солнышкина. Общался он больше со своими интеллигентными земляками, на остальных же поглядывал свысока и разговаривал только по делу…

Многие за столь явно выраженное высокомерие обижались на красавчика. А Санька с Кимкой — жалели.

«Наверное, парень понюхал синь-пороху, вот и фордыбачится! — думали они.— А что, пожалуй, на его месте и они бы посматривали свысока на тех, кто о враге знает лишь по газетам да по кино! А попривыкнет к местному колориту да попритрется к заводским ребятам, глядишь, и встанет за станок, в работе-то, чай, не новичок, покажет класс — тогда к нему по-другому и относиться станут!»

Завод получил важное задание от ГКО — Государственного Комитета Обороны — готовить мины для ротных минометов, авиабомбы, а также аэросани.

Корпуса для мин и авиабомб присылались на «Октябрь» с других заводов. На выгрузку этих заготовок Солнышкин-старший и приспособил молодых ребят — учеников токарей и слесарей, ибо малочисленная бригада грузчиков с заданием явно не справлялась.

Говоров выдвинул контрпредложение: учеников-подростков не трогать, на погрузку же поставить всех помощников мастеров по учету готовой и неготовой продукции, учетчиков инструмента и поднарядчиков. Таковых в цехе набралось четырнадцать человек, ровно столько же, сколько учеников. Те физически поздоровее, да и толку от них в цехе, как от козла молока!

Солнышкин усмехнулся, пошлепал толстыми яркими губами, но предложение Александра Александровича отклонил, сославшись на то, что без строгого учета цех по меньшей мере пропадет!

— Но ведь до сих пор не пропадал!

— Другие времена были, да и продукция, батенька, нынче фронтовая!

Говоров тоже усмехнулся и пообещал обсудить эти важные доводы на партийном бюро. Колун скис было, потом, переговорив с кем-то по телефону, опять обжег Александра Александровича улыбочкой.

— А все-таки, милый Александр Александрович, я оказался прав! — Солнышкин снова пошлепал губами.— Дирекция поддерживает мое предложение, а не ваше.

Говорову осталось лишь отдать команду по инстанции. И вот Кимка с Санькой превратились в грузчиков.

— Нам это дело знакомое! — хвастается Кимка напарникам.— Сейчас мы им покажем, какова хватка у молодого рабочего класса.

Под «ними» Кимка подразумевал начальство, которое пояснило ребятам, что завод на данном участке в прорыве и что только молодежь в состоянии справиться со столь ответственным заданием.

Заготовки для мин уложены в дощатые ящички, по двадцать пять корпусов в каждом.

Кимка прикинул вес одного на глаз:

— Килограммов двадцать пять — тридцать, не больше,— объявил он.

— Верно,— подтвердил мужчина, отвечающий за выгрузку.

— Ну, с этими управимся играючи! — Кимка подхватил с пирса ящичек и понес его к вагонетке, бросив на ходу: — Начали, хлопчики!..

Весь причал завален заготовками для будущих мин и бомб.

Когда двести ящиков были переброшены в кладовку механического цеха, поступила команда грузить заготовки для авиабомб. Заготовки эти по форме напоминали уличные репродукторы. Ребята же окрестили их колпаками.

Санька нагнулся над таким колпаком, схватил его, рванул на себя и чуть не присел — корпус будущей авиабомбы приподнялся над настилом всего сантиметров на тридцать и тут же выскользнул из рук.

— Ого, вот это штучка-дрючка!.. Пудика четыре потянет! — Санька снова с удивлением посмотрел на колпак.— А с виду вроде бы не очень…

В разговор снова вмешался мужчина, отвечающий за выгрузку.

— На этот раз промашка, молодой человек!.. «Игрушечки»-то эти тянут от восьмидесяти до девяноста килограммов. А встречаются экземплярчики так и на все сто!

Кимка уважительно присвистнул:

— Ивана Аркадьевича бы сюда вместе с его сынком, вот бы порезвились!..

— Жди! Эти мозоли хватать не будут, не из таких.— Санька впервые в жизни почувствовал неприязнь к человеку, который, в общем то, никакого зла ему вроде бы не причинил. Он чувствовал, как тело его переполняется небывалой яростью, которая наливает каждый мускул взрывчатой силой. Сила эта выпирала из него, требовала немедленного действия.

Санька снова склонился над колпаком, подцепил за края покрепче, половчее, рванул вверх и, прижав отливку к груди, понес ее к вагонетке. Бережно, словно это было живое существо, опустил ношу на середину железного листа, покрывающего тележку, и пошел за новым колпаком.

К Саньке присоединились его напарники.

— Ребята, если вам чижало, поднимайте эти штуковины вдвоем,— посоветовал мужчина.— Животы понадорвете… Холера бы забрала этого Гитлера, не жилось ему, проклятущему, в мире да тишине!..

Но мальчишки по двое работать не захотели. Каждый норовил управиться самостоятельно: где — катком, где — возком, а возле самой вагонетки груз брали на подъем. К концу рабочего дня с заданием справились, положенные шесть десятков корпусов в цех доставили.

— Молодцы! — похвалил Солнышкин. Говоров почему-то промолчал. Зато Леша Рогаткин выдал такое, что все рты пораскрывали.

— А ты бы, начальничек, сам попробовал понянчить заготовочки, да и сынка бы к настоящему делу приспособил, а то сало с него начинает капать от «перегрузочки». На-ка, подержи! — И Рогаткин сунул в руки Солнышкину колпак. Иван Аркадьевич машинально принял заготовку, но удержать, конечно, не смог. Она с грохотом упала на цементный пол. Солнышкин в испуге юркнул в конторку.

— Ты что, Леха, сдурел? — с трудом сдерживая хохот, спросил Говоров.

— Я — нет. Он — да,— спокойно ответил Рогаткин.— Не люблю хамелеонов, даже если они в начальство вышли… Еще хлебнем мы горя с этим… Так что же, начинаем новый заказ?

— Давай! — скомандовал Говоров. Рогаткин легко, одной рукой поднял с пола колпак, вставил его в патрон, зажал кулачками, отцентровал и, подмигнув заговорщически стоящим подле токарям, изрек:

— Сия «игрушка» изготовляется нами специально для бесноватого фюрера! Уж я,— Рогаткин стукнул себя кулаком в грудь,— постараюсь для него.

Санька вертится около.

— А ты чего тут? — набросился на него Леха.— Не видишь, сколько на часах намотало?

— Без пяти пять,— растерялся Санька.

— А тебе до которого часа положено находиться в цехе?

— До трех…

— То-то и оно!.. Закон о труде в твои годы нарушать не велено! Тут и война не спишет…— И он бросил недобрый взгляд в сторону конторки.— Двигай, Санек, до дому, да и дружка своего прихвати!

Усталые, но страшно гордые возвращались друзья с работы. Сегодня они впервые почувствовали свою незаменимость в том доме, который называется заводом, воочию убедились, что у них появились новые товарищи, которые могут постоять не только за себя, но и за тех, кто им дорог.

— Сань, а как Леха колпачок-то Солнышкину в руки подбросил, будто он из картона. А Колун — хвать… да бежать… Работка-то настоящая не по его хлипкому здоровью!..

— Пожалуй,— согласился Санька,— хотя зря Леха так… Зря… Начальник ведь! — Но в голосе его не было уверенности.

Навстречу шли знакомые подростки и девчушки из младших классов. Они уважительно здоровались с героями своей школы, которые опять отличились, показав своим сверстникам дорогу на завод. Кимка и Санька тайком друг от друга во время работы у станка старались погуще вымазать лицо в чугунной пыли, чтобы каждый шкет понимал, что навстречу ему идут мастера по металлу.

Мальчишки и вправду завидовали своим кумирам и не только завидовали, но и старались подражать им в разговоре, копировали походку, манеру солидно, с достоинством, держаться на улице.

Марии Петровны дома еще не было, учителя в школе теперь тоже работали с большой нагрузкой. Каждая учительница кого-то замещала, кого-то подменяла. Из мужчин в школе остался, пожалуй, один лишь СИМ. Его утвердили директором школы. Пришлось крутиться как белка в колесе: организовывать учебный процесс, и о тетрадях заботиться, и о дровах заблаговременно хлопотать.

Умывшись и выпив стаканчик чайку, Санька нарядился в капитанский костюм, крутанулся по привычке перед зеркалом.

— Неплохо,— сделал он вывод,— вот только туфли не шик-блеск.— Ботинки на ногах были чиненые перечиненные. Но Санька надраил их щеткой и, наведя соответствующий блеск, поспешил в школу.

«Повидаю своих»,— решил он.

Школа встретила его приветливо. Была перемена. Из классов в коридоры высыпала мелюзга, чинно выплыли старшеклассники.

Все вроде здесь оставалось таким, каким было до того страшного воскресенья, когда Махотка впервые произнес слово «война». Так же суетились пацаны, шушукались семиклассницы, и все-таки чего-то недоставало. А вот чего, Санька не понимал. Чувствовал сердцем, что школа потускнела, съежилась, но от этого не стала менее желанной.

«Эх,— подумал он, закрывая глаза,— вот сейчас проснусь и никакой войны нет. Все — как было… И мы с Кимкой снова ученики…»

— Девочки, посмотрите, кто к нам пожаловал! — раздался возглас Зойки Сониной.— Санечка, иди к нам!..

— Комбриг!.. Что-то ты нас позабыл!..

— Подзоров, какими ветрами?

Санька растрогался: все искренне радовались, горячо пожимали ему руку, расспрашивали, трудно ли вкалывать у станка. Санька отвечал на вопросы полушутя-полусерьезно, остроумно. Около него сгрудился чуть ли не весь их класс, все «старички», кто остался верен школе. И только Ее не было. Саньку увлекли в классную комнату.

— Сейчас — СИМ, посиди часок на уроке!

— Ладно! — согласился Санька, продолжая ломать голову: «А где же Казанкова? Почему ее не видно? Уж не заболела ли?»

Нет, Настенька была в классе. Она сидела на своем излюбленном месте, за третьей партой у окна, прекрасная как никогда. При виде Подзорова Настенька смутилась, но не настолько, чтобы чей-то глаз смог это заметить. Она приветливо, но без особой радости, кивнула Саньке, даже подвинулась, освобождая Саньке место на своей скамье, но лишь после того, как Зойка предложила «знатному токарю» устроиться за их партой.

Не успел гость устроиться на узкой скамье поудобнее, как Зойка толкнула его локтем в бок.

— Познакомься! Ирина Заглушко.

— Александр Подзоров! — Санька глянул на подошедшую дивчину и обомлел. Таких красивых девчонок он еще не встречал. У Ирины были черные вьющиеся косы, черные бархатистые глаза, вернее, глазищи, иначе их и не назовешь — настолько они были велики и прекрасны, и Санька невольно прижмурился.

— Ну вот и погиб наш Лорд Байрон! — рассмеялась Зойка.— Я же говорила…

— Как, это и есть знаменитый Лорд Байрон, о котором столько сложено легенд и сказок? — Ирина посмотрела на Саньку по-новому, заинтересованно и как-то усмешливо. Настенька перехватила этот взгляд. Ее это, как видно, задело за живое. Лицо Казанковой преобразилось.

Глаза ее то излучали нежность, то полыхали безудержным весельем и тут же поражали таинственной грустью. Санька попал под Настенькино обаяние. Но Ирина так просто уступать поле сражения тоже не собиралась. Конечно, она сражалась не за этого незнакомого мальчишку, произведшего на нее некоторое впечатление, но не больше, а за первенство в классе, за утверждение своей красоты, за утверждение своего я!

— Вы на танцах бываете? — спросила Ирина, вклиниваясь в беседу бывших однокашников.

— Бываю,— улыбнулся Санька. Он догадывался, что заставляет эту красавицу расточать ему любезности. Пикировка девчонок забавляла его.— Бываю,— снова повторил он.— А вы?

— Еще нет. Но в следующую субботу приду…

— Я тоже…

— Вот и хорошо. Значит, увидимся…— И она, скользнув по его лицу нежным взглядом, села за соседнюю парту.

Вошел СИМ. Похудевший и постаревший учитель не сразу разглядел гостя. А когда ему об этом сообщили, даже просиял от радости. Подошел к Саньке, поздоровался с ним за руку, расспросил о работе.

Санька просто, без рисовки, рассказал о цехе, о новых товарищах — мастерах токарного дела. О Кимке и о себе он если и касался в разговоре, то иронически. Всем стало тепло и весело.

После уроков Санька хотел было проводить Казанкову до дому, но она под каким-то предлогом отказалась.

«Ну и пусть! — решил Санька.— Наверное, из-за Ирины».

Домой возвращались с Сониной, оказалось, что и Заглушко живет в одном из трехэтажных домов. Она присоединилась к их компании. 

С питанием день ото дня становилось все труднее. Хлеб стали выпекать пополам с соей и такой жидкий, что, стоило его посильнее сжать в кулаке, начинала капать жижа. Санька с горьким сожалением вспоминал те времена, когда Мария Петровна с утра и до вечера потчевала сынка деликатесами собственного производства.

— Эх,— вздыхал он,— сейчас бы блинков со сметанкой! Или пирога с мясом да с сагой!

Трудная жизнь старила людей до срока, даже мальчишек делала рассудительными стариками. И все-таки жизнестойкая юность брала свое. Вечерами, когда наступало время идти в клуб, боли, обиды и усталость забывались, заходил Кимка, и друзья, выпив за компанию с Марией Петровкой по чашечке морковного чаю, отправлялись в кино или на танцы.

Вот и сегодня — субботний вечер молодежи. Санька особенно тщательно причесывается, вытанцовывая перед настенным зеркалом. Одернув китель, провел по ботинкам бархоткой, посмотрел на ходики: «Без десяти восемь! И чего это Кимка не идет?!» Заглянул на кухню. Мать сидела над учебником литературы для девятого класса.

— Чайку?

— Не стоит… Кимка сейчас зайдет… задерживается…

— Уж не свидание ли? — улыбнулась лукаво Мария Петровна.

Санька покраснел.

— Угадала?.. Так кто же твоя Прекрасная дама? Блоковская Незнакомка?.. Стой! Догадываюсь!.. Опять «Настя, Настенька, Анастасия»?

— А вот и не угадала! — рассмеялся Санька.— Именно Незнакомка!

— О-о, из новеньких?! Так… так!.. Уж не черноглазая ли красавица из девятого «Б»?

— Кто тебе сказал?! — У Саньки даже брови изогнулись вопросительным знаком.

— «Сказал»? А разве кто-нибудь об этом знает, конечно, кроме тебя?

— Никто…

— Тогда сделай логический вывод…

— Сама догадалась…

— Правильно. Что же это за мать, которая не может предположить, кто ее единокровному может понравиться?

Саньке захотелось узнать, как Мария Петровна оценивает красавицу Ирину.

— Она тебе глянулась? — спросил он.

— Девица интересная. Хорошо учится. Разбирается в литературе, в музыке… Вот, пожалуй, и все, что мне о ней известно.

— А разве этого мало?

— И много, и… ничего.

— Как это?

— А так. Какой она человек, мы не знаем. Добра? Зла? Скрытна или, наоборот, само откровение?! — Мария Петровна вздохнула.— Угадывать не берусь, сам не маленький, разберешься. Будь только…— Она хотела сказать осмотрительным, но поняла, что это слово сыну ни о чем не скажет, а лишь растревожит его, может быть, даже обидно ранит.

— Что «только»? — рассмеялся Санька.— Не влюбляться с первого взгляда? Не буду!

— Вот и хорошо.

Появился Кимка. Он наскоро поздоровался с Марией Петровной, умоляюще показал Саньке на ходики: мол, опаздываем. На что Санька резонно ответил:

— Сам виноват. Пришел бы пораньше, не опоздали бы.

— Не мог.

— Почему?

— С Заинькой, то есть с Зоей проболтали…

— Так чего же ты торопишься? — удивился Санька.

Кимка потупился:

— Мы с ней договорились встретиться в клубе ровно в восемь.

— Тогда быть тебе сегодня битому!

— Уже опоздали?!

Санька утвердительно кивнул головой, едва удерживаясь от хохота. Вид у Кимки был уморительно-жалкий. Казалось, изобретатель «адской смеси» только что проглотил изделие собственных рук и ждет, что вот-вот взорвется…

— Не отчаивайся, Зойка придет на танцы не раньше, чем через час.

— Нет! — Кимка замотал головой.— Она не опоздает!

— Однако! — не удержался Санька.— Мы так уверены?!

— Лорд острить изволит?! — разозлился Кимка.— Это тебе не Настенька-распузастенька, которая…— он так выразительно махнул рукой, что его мысль стала ясна и без слов.

Теперь надулся Санька. Так до самого клуба и добрались без единого слова, упрямо наклонив лобастые головы, как молодые бычки, которые вот-вот начнут бодаться.

На площади, возле клуба моряков, крутился людской водоворот: прогуливались стайками девчата-подростки, поодаль от них фигуряли на все лады их однолетки, мальчишки. Они скакали, толкались, кукарекали по-петушиному, мяукали по-кошачьи, свистели по-боцмански.

Степенно, по двое, по трое, «плавали» Санькины сверстницы, ожидая, когда к ним подойдут их вздыхатели и ухажеры. Те же, у кого пока таковых не имелось, делали вид, что мужская половина человечества их вообще не интересует.

Военные заказы росли не по дням, а по часам, все цехи «Октября» работали на фронт, а флот требовал свое. Команды буксировщиков и барж с текущим ремонтом справлялись собственными силами, они понимали, что иначе нельзя, но изношенные машины требовали запчастей, а их не было. Флотский комсомол ударил тревогу.

Что делать? Лена Бородина от имени заводского комитета комсомола обратилась за советом и помощью в партбюро. Положение на судах катастрофическое, в кладовых ни болта, ни гайки, израсходованы все резервы. Малейшая поломка, и буксиры встанут на прикол. А это значит — боевые машины на фронте не получат горючего и не смогут вступить в бой с наседающим врагом.

Лена с надеждой смотрела на Говорова, а тот все хмурился и хмурился. И думал: «Станки загружены до предела. И если некоторые из них переключить на судоремонт, то план по спецзаказу полетит кувырком».

Что же делать?! Говоров покусывает нижнюю губу, поблескивая ровными зубами. Запасные станки найдутся, а вот куда их ставить?! В цеху для лишней тумбочки места не сыщешь, не то, что для станка!

— Вот что,— рассуждает он вслух,— давай-ка вечерком, после работы посоветуемся с комсомольским активом, а я приглашу членов парткома. Глядишь, что-нибудь и надумаем. Как считаешь?

— Непременно придумаем! — повеселела Лена.— Уж это точно!

Сдав смену, Кимка и Санька присоединились к Захаркину, пошли в партком. Сердца у них от робости екали — партком завода это тебе не цеховое начальство! Тут есть от чего оробеть!

Народу собралось предостаточно. На совет пригласили почти всех начальников цехов и прославленных мастеров разных специальностей. Захаркин не спеша пробрался на почетное место и запросто уселся на скамье рядом с Заглушко.

Григорий Артамонович крепко пожал Захаркину руку, его темные усталые глаза уважительно сказали при этом: «Крепко работаешь, друг, да и молодежь за собою подтягиваешь, сердечное спасибо за это!»

— Ну-с, Александр Александрович, а не пора ли нам дело начинати? — обратился главный инженер к Говорову с озорной улыбочкой на лице.— А то наши главные советчики уже заскучали! — И он кивнул седоватой кудрявой головой в сторону Урляева и Подзорова. Парни смутились, но про себя подумали, польщенные всеобщим вниманием: «А главный-то наш — голова! Да и душевный, видать!»

Говоров улыбнулся:

— Тут инициатива комсомола! Им и командовать… Бери, Бородина, бразды правления в руки, начинай, все приглашенные на месте!

— Начнем! — согласилась Лена.— Доклада не будет. Краткое сообщение сделает член партбюро, заместитель секретаря парткома Александр Александрович Говоров.

Сообщение Говорова было предельно коротким и ясным — положение на флоте с судоремонтом прямо-таки катастрофическое, нужно срочно изыскивать средства для изготовления наиболее дефицитных запчастей для рейдового пароходства. На заводские мощности рассчитывать не приходится, все они с перегрузкой работают круглосуточно, выполняя заказы Комитета Обороны… Рабочих рук тоже не хватает… Зато есть мощный резерв — всевозможные станки, продолжающие прибывать из эвакуированных районов. А куда их ставить и кто на них будет работать,— на эти вопросы надо ответить.

Александр Александрович сел, тревожно поглядывая на товарищей, словно бы поторапливая их поскорее найти нужное решение.

— Рабочие руки мы найдем,— первой нарушила затянувшееся молчание Лена.— Мобилизуем школьный комсомол.

— В казаков-разбойников играть? — усмехнулся Солнышкин.

— Почему же «играть» ?! — перебил своего друга Григорий Артамонович.— Бородина дело говорит. Разве Урляев с Подзоровым не доказательство тому?

— Да, но вы не учитываете времени, которое уйдет на их обучение! — парировал Иван Аркадьевич.— Зима не за горами… завтра-послезавтра… а запчасти нужны сегодня!..

— Месяца два — два с половиной у нас в запасе есть,— жестко сказал Говоров,— а этого вполне достаточно, чтобы решить все наши проблемы.

Солнышкин снисходительно пожал плечами, но возражать больше не стал.

— Корпуса для новых цехов строить не из чего да и негде,— снова начала Бородина.— Надо приспосабливать для этого готовые помещения…

— Столовую, например! — выпалил Кимка.

Все рассмеялись.

— А обедать где будешь? — качнул головой Заглушко.— На таких жировых подкожных запасах, как у тебя, долго не продержишься! Вот мы с Иваном Аркадьевичем месяц-другой могли бы еще проскрипеть… Нет, Ким Иванович, без столовой нам не обойтись!.. Вот если особнячок, что отдел кадров занимает, к этому делу приспособить, то…

— Хорош, но мал, ядреный корень! — буркнул Захаркин.

— Тогда, может, пожарку, а? — с надеждой спросил Кимка.— Кирпичная, большая!..

— Разрешите мне! — поднялся Санька.— Не надо пожарку…

— Почему?! — взъерошился Кимка.

— Вы забыли о корабельном кладбище!..

Все насторожились.

— Давай, давай, сыпь, ядреный корень! Чую, дельное скажешь!..

— Там с прошлого года стоят на приколе две нефтеналивные баржи. Корпуса у них прочные — мы с Кимкой проверяли… Так вот… А что, если их приспособить для этой цели…

— Правильно, Подзоров! — загорелся Заглушко.— Плавучий ремзавод!.. Да это как раз то, что нужно!..

— Точно, в самое яблочко вмазал! — Кимка хлопнул друга по плечу.— Ай да Лорд!..

— Молодец, Санечка! — просияла улыбкой Лена.

— Варит котелок!.. Варит, ядреный корень! — похвалил Подзорова Захаркин. Даже Солнышкин и тот одобрительно закивал головой. Когда первые восторги поулеглись, Заглушко попросил Ивана Аркадьевича прикинуть вчерне, сколько времени придется затратить на воплощение этой идеи в жизнь.

— В мирное время мы бы потратили на такое задание не меньше полугода,— ответил начальник механического цеха, прикинув что-то на логарифмической линейке.

— А поскольку сейчас война, то мы должны уложиться не в полгода, как сказал Иван Аркадьевич, а в три месяца.

— Но…— упорствовал тот,— это нереально… Как минимум, месяца четыре и то…

— Все, товарищи? — Григорий Артамонович вопросительно посмотрел на Говорова и тот согласно кивнул головой.— С завтрашнего дни приступаем к оборудованию плавучих мастерских, и все расчеты, связанные с этим, должны лежать у меня на столе ровно через неделю. Ответственным за их подготовку назначаю товарища Солнышкина. К вашим услугам, Иван Аркадьевич, все заводские конструктора. Работайте хоть по двадцать семь часов в сутки, но дело завершите за тот отрезок времени, который вам отведен. За практические работы ответственность возлагается на товарищей Говорова и Бородину. Возражений нет? — спросил главный инженер и сам же ответил: — Нет!

— Есть поправка,— дополнил Александр Александрович,— третьим ответственным за организацию практических работ назначить Подзорова!

— Точно! — поддержала Бородина.— Подзоров займется школьным комсомолом, рабочие резервы будут на его совести.

— А за их профессиональную подготовку будем отвечать мы, ядреный корень, с Кимкой,— стукнул ладошкой по столу Захаркин.

Урляев облегченно вздохнул, он уже думал разобидеться за то, что его отодвигают в столь важном деле на задний план, ан нет, на его долю оставили, пожалуй, наиглавнейшее — кадры!

…Начались сумасшедшие дни! Да что там дни! И ночи тоже. Баржи под номерами три и пять были капитально переоборудованы и подготовлены для установки станков.

Корабельное кладбище!..

Кимка и Санька смотрят и не узнают знакомых и столь дорогих сердцу мест. Здесь, в камышовых джунглях, мужало их детство, здесь взошло и рассыпало свои лучи горячее солнце юношеской романтики. Как недавно все это было!

Недавнее, ау, отзовись!.. Молчит…

— Как все изменилось! — говорит Кимка, смахивая рукавом рубахи с широкого лба капли соленого пота.— Все как бы уменьшилось: деревья стали ниже, камыши — реже, знаменитые «Марат» и «Аладин» — старее…

…Урляев и Подзоров хлопочут вместе с матросами буксировщика «Моряк» на барже номер пять, закрепляя на носовых кнехтах стальной трос буксира.

— Готово! — кричит боцман, сигналя командиру «Моряка» брезентовой рукавичкой. —Можно двигаться!

Из-под левого колеса буксировщика вырываются клубы отработанного пара. И деревянные плицы, с маху расколов стекло затона, гонят первую стаю волн к заросшему камышом и лозняком берегу, туда, где до недавнего времени Кимка и Санька прятали свой бесценный плотик.

«Тройку» отсюда перевели к заводским причалам еще вчера. Теперь черед «пятерки»…

— Как считаешь, уложимся в сроки? — думает вслух Кимка.— Дел столько, аж голова кружится! А умелых рук раз, два — и обчелся…

— В школе был?

— Был. Девчонки хоть завтра придут целой дивизией, а ребята — кто где: одни — на флоте, другие — в ремесленном…

— В ремесленном?! А что, если?!

— Точно! — подхватил Кимка мысль друга, что называется, на лету.— Поговорю с руководством ремеслухи. Ребята тамошние не только помогут мастерские отгрохать, но и за станки потом встанут!

— Точка опоры, о которой мечтал Архимед, найдена! — Санька даже пальцами прищелкнул от восторга.— Только вот что, к этому деликатному и непростому делу надо подойти со всей серьезностью, солидно, чтобы без осечки. Лену подключить следует и Александра Александровича.

— Это зачем? — надулся Кимка.— Я и один за милую душу все обтяпаю!

— «Один господин…» Один ты будешь решать, скажем, встретиться тебе с Зоей или нет. А тут дело не моей и не твоей «лавочки», соображать надо!..

Кимка надулся, покраснел, но спорить с другом не стал — все равно бесполезно. Санька с маху даже пустяка не решает, прежде обмозгует со всех сторон, обсосет, зато уж потом — решения своего не меняет.

Мимо проплывают знакомые места. Вот обогнули конец острова, похожий на хвост кита. Миновали заводской парк, деревянную пристанешку для трамвайчиков, лесные склады… Впереди показались заводские причалы. Вон и «тройка». «Пятерку» ошвартуют рядом.

«Моряк» пыхтит вовсю, старается, сердешный, побыстрее доставить свой воз по назначению. Течение сейчас на Волге не ахти какое, но малосильному старикану приходится туго. «Пятерка» — баржа не из маленьких, раз в десять больше своего буксировщика. Трудно старикану, но не сдается, продолжает отчаянно молотить деревянными плицами жесткую волжскую воду.

На «тройке» второй день уже вовсю кипит работа. Весь заводской комсомол, свободный от смены, трудится на верхней палубе и в трюмах. Тут и котельщики, и слесари, токари и медники, литейщики и электрики. То в одном, то в другом месте мелькает посеребренная шевелюра главного. Заглушко командует парадом что твой адмирал.

— Умеет Артамоныч вкалывать,— с восхищением говорит Санька, указывая рукой на орудующего газовым резаком главного.— Все умеет!.. Гляди, какого-то новичка учит!..

— На то он и инженер! — бурчит Кимка.

— Да-а,— соглашается Санька,— инженером быть — не по ветру плыть!..

— Приготовиться к швартовке! — басит боцман с «Моряка», усатый морж дядя Ваня.

— Есть приготовиться к швартовке! — как эхо, откликаются Урляев и Подзоров. Один идет к носовым кнехтам, другой — к кормовым. Швартовы, или «чалки», как их называют речники,— из манилы, уже лежат наготове. К огромным петлям привязаны тоненькие, но крепкие веревочки с навесистыми «бульбочками» на конце — легости. Легости скатаны в аккуратные бухточки. Ребята разделяют бухточки на две части и изготавливаются к бросанию.

Когда борт «пятерки» приближается к борту «тройки», «Моряк» гукает, боцман отдает буксир, одновременно вырявкивая команду:

— Па-а-да-ть швартовы!..

Кимка и Санька одновременно лихо бросают легости на «тройку», по-боцмански бася:

— Принимай швар-то-вы!..

Рабочие на «тройке» подхватывают легости и тянут их к себе. Словно огромные удавы, поползли привязанные к легостям манильские тросы.

— Весе-лей! Ве-се-лей, робятушки! — позыкивает молодецки боцман, покручивая седые усы.

Кимка и Санька стараются вовсю. Пот с них катится горошинами, рубашки уже хоть выжми, но ничего — с гибкими, но тяжелыми тросами справляются.

Когда петли канатов достигли «тройки» и легли на чугунные тумбы, боцман снова рассыпал слова лихой команды:

— Кре-пи!.. Так, робятушки!.. Восьмерками, восьмерками!..

Урляев и Подзоров, ловко опутывая могучие тумбы петлями-восьмерками, не забывают и о том, что работают они на виду у заводского актива, красуются, как умеют — лихо покачивают плечами, груди выпячивают горой… Их старания не пропадают даром, парни на «тройке» откровенно завидуют вездесущим краснокожим, девчонки любуются ими.

Но вот швартовы закреплены, баржи плотно припаялись бортами друг к другу, боцман, спрятав лукавую улыбку под пушистыми усами, выстраивает своих помощников в одну шеренгу и во всю мощь басит:

— От лица флотского командования вам, Урляев, и вам, Подзоров, объявляю за отличную службу бла-го-дар-ность!..

— Служим Советскому Союзу! — рявкают лихие матросы.

— А теперь шпарьте к своим.— Боцман, похлопав своих помощников по плечам, вразвалочку уходит на буксировщик.

А на «тройке» уже снова авралят: грохают кувалды, шипят газовые резаки, потрескивают электроды… В одной из электросварщиц Санька узнает Лену.

— Гляди-ка, Лена!! — удивляется он.— А я и не знал, что она может и за электросварщицу?!

— Ха! — покровительственно поясняет Кимка.— Инструментальщики все могут! И на фрезерном, и на токарном, и на расточном, и вот… на электросварочном…

— Как дела, мальчики?! — Лена откинула с лица щиток. Даже неуклюжая брезентовая роба и та ее красит по-своему. Ребята молча разглядывают ее.— Вы чего?

— Идея есть! — краснеет Кимка.

— Давай свою идею! — улыбается Лена.

— Не моя, а наша,— поправляется Кимка,— вместе с Санькой придумали… В ремесленное за помощью обратиться надо… Только на высшем уровне! — Кимка косится на дружка, желая узнать, не подсмеивается ли тот над ним втихую. Но нет, Санька серьезен, и Урляев добавляет: — Может, на уровне главного инженера…

— Правильно! — одобряет Лена.— Тем более, что директором в ремесленном училище — ученик Григория Артамоновича…

Подошел Говоров, узнав, в чем дело, тоже одобрил Кимкину и Санькину идею о смычке с ремесленниками:

— Такую операцию Заглушко провернет в два счета. А если где-то заест, партком подключится, за помощью к коммунистам-воспитателям обратимся, решим вопрос как надо! Дело наше чистое, дело наше правое! С рельсов не соскользнем в кювет!

Задание было закончено на день раньше срока.

— Вот! — сказал Иван Аркадьевич, вручая чертежи плавреммастерских главному инженеру.— Все выверено до микрона, можно не проверять!

— Спасибо, Иван! Ты, как всегда, на высоте! — похвалил своего друга Заглушко.— Когда Солнышкин за что-то берется всерьез, то делает все по высшей категории! Какие тут могут быть пересчеты.

— А семь недель для полного аврала все-таки маловато,— вздохнул Иван Аркадьевич, хмуря густые брови.

— Сам знаю, не много, но… надо сделать и сделаем! Тем более, ремесленное училище семьдесят пять человек подбрасывает! Ты представляешь, какая это сила?! В «яблочко» попадем!

— Цыплят по осени считают! — опять состорожничал Солнышкин.

— Ну вот и снова раскис! — Заглушко осуждающе покачал седоватой головой.— А почему? Почему, дьявол тебя побери?! Чего тебе не хватает? Живешь ничуть не хуже, чем до войны, даже интереснее, а киснешь? Понимаю, масштабы поменьше, зато значимость делаемого куда больше! После войны историки, изучая наши дела, рот раскроют от удивления: «Мол, молодцы, ребята! До каких высот смогли подняться!»

Беседу друзей нарушил Говоров. Александр Александрович пришел к главному инженеру посоветоваться по ряду неотложных вопросов, связанных с энергохозяйством на плавучих реммастерских.

— Пошли, решим на месте! — сказал Заглушко, с ходу схватив суть дела.— Иван Аркадьевич, может, и вы присоединитесь? — спросил он Солнышкина. Но тот отрицательно качнул головой:

— В цех надо…

— Ну-ну… А мы пошли!

…Плавучие мастерские с каждым днем обретали вид все более завершенный. В переоборудованном трюме «тройки» установили два мощных дизеля и динамо-машину. На верхней палубе разместили токарный, слесарный и электроцех. На «пятерке» обосновались медно-трубный, котельный, кузнечный и деревообделочный…

Начальником строящихся мастерских временно была назначена Лена Бородина.

— Ты у нас и швец, и жнец, и на дуде игрец! — подшучивал над ней Говоров, заставая Лену то за электросварочными, то за слесарными работами.— Ты же руководитель!..

— Руководитель, а не рукой водитель! — отшучивалась она.— Не по Сеньке шапка… Держимся в графике. Еще месяцок, и сдам готовые плавреммастерские настоящему начальнику, а сама — в родную инструменталку!..

Флот знал, что заводчане не подведут. И они не подвели…          

Предположение краснокожих оправдывалось: Борис Солнышкин и впрямь оказался не таким уж задавакой, каким показал себя поначалу.

Однажды в обеденный перерыв, когда ребята возвращались из столовой в цех, Борис окликнул их:

— Эй, хлопцы! Сбавьте малость обороты, а то вас на вороных не догонишь!

— А чего нас догонять-то?! — буркнул Кимка.— Кажется, взаймы у тебя не брали!

— Чего ерепенишься?! — осадил друга Санька.— Может, у него к нам дело? И вообще…

Остановились. На приближающегося Бориса смотрели без вызова, но требовательно: ну-ка, выкладывай, мол, поживее, что у тебя там произошло?

Борис чутьем угадывал, что задиристые пареньки так просто для дружбы объятий ему не раскроют, но решил попытаться завязать с ними добрые «дипломатические отношения». И не только потому, что они верховодят на острове всеми мальчишками, но и для поддержания авторитета в цехе, чтобы молодые рабочие перестали на него коситься и называть в глаза и за глаза белоручкой и задавакой.

Краснокожие хотя и выглядели обшарпанно, но их сильные костистые руки и широкие, выпирающие из старых курточек плечи мгновенно потушили появившуюся было на красивых Борисовых губах ироническую улыбочку. Он прибавил шагу и приблизился к друзьям запыхавшись.

— Ну, чертяки, и здоровы же вы ходить! — вместо приветствия произнес он с ноткой зависти. Похвала пришлась мальчишкам по душе, их глаза сразу же потеплели, от зоркого взгляда Бориса это не ускользнуло.

— Скороходы! — повторил он.

— Это точно! — самодовольно согласился Кимка.— Когда по степи шастали, никто за нами угнаться не мог!

Санька поморщился, похвальба приятеля вызвала на его щеках краску стыда.

— Зачем понадобились-то? — спросил он сурово, чувствуя нутром своим, что Солнышкин подкатывается к ним с какой-то тайной целью, а вот с какой?

Но Санькина суровость ничуть не смутила Бориса, он был готов и не к такому приему. Сделав вид, что не замечает их настороженности, сказал простосердечно:

— Зря вы, хлопцы, на меня с недоверием смотрите, папенькиным сынком считаете, задавакой окрестили. А я ведь по природе компанейский. Фашисты малость характер подпортили. Когда от вражеских танков драпали, сто раз смерти в глаза смотрел. А от этого, сами понимаете, человек весельчаком не становится.— Солнышкин сделал вид, что его обижает недоверие со стороны ребят.— Я ведь знаю, вы сами парни геройские, вот и предлагаю вам дружбу…

Потеплевшие глаза ребят снова стали колючими. Поняв, что где-то сфальшивил, Солнышкин закончил угрюмо:

— Ну, если не дружбу, то хотя бы «дипломатические отношения»…

Ребятам стало стыдно: и правда, человек столько хлебнул, а они?!

— Брось выдумывать разные «дипломатические отношения», мы тебя понимаем.— Санька, отбросив недавние сомнения, протянул Борису руку: — Держи петушка!..

Тот крепко стиснул широкую загрубевшую ладонь рабочего парня. «Силен!» — про себя подумал Борис.

— Я тоже за дружбу! — подмигнул Кимка.— Если что, будь уверен, в обиду не дадим!

«Клюнуло!» — обрадованно подумал Борис и, чтобы укрепить только что завоеванные позиции, предложил:

— А что, если завтра в степь махнуть? На заброшенные бахчи? Глядишь, арбузами разживемся. Все равно немцу достанутся!

— Это как немцу?! — насторожился Санька.— Шиш с маслом немчуре проклятой! Народ Гитлера до Волги не допустит! Если что, и мы встанем стеной.

— Конечно, не допустит! — поспешно согласился Солнышкин.— Я ведь что имел в виду: начнет бомбить, все равно дыням и арбузам тогда не уцелеть…

Малость поразмыслив над словами Бориса, ребята вынуждены были с ним согласиться.

— Только как же мы сумеем организовать такой поход? Хотя завтра и воскресный день, но цех-то работает?!

— Решение этого вопроса беру на себя,— осторожно сказал Солнышкин. Санька хотел было возразить что-то, но Борис опередил его: — Вы ведь несовершеннолетние, и по закону вам положен отдых. Понимаете? По закону!

Санька с Кимкой переглянулись. Почти четыре месяца они не были в степи. Сейчас там прекрасно, как никогда! Воздух пропитан ароматами горьковатой полыни и созревших в колхозных садах яблок и груш. Ах, как им захотелось хоть на один миг очутиться в знакомых с ранней поры жизни бескрайних просторах! Все мысли и чувства мальчишек отразились на их лицах.

— Ну, вот и сладили! — подвел итоги своих наблюдений Солнышкин, внутренне торжествуя победу над своими недоброжелателями, так легко проглотившими подкинутую им наживку.— Завтра утречком двинемся.

— В пампасы! В пампасы! К любимым белым слонам! — закричал, приплясывая, Урляев.— Только пораньше, часиков в шесть! Не так ли, комбриг?

— Угу! — согласился Санька.— В шесть ноль-ноль участникам похода быть у заводской купальни. Опоздавших не ждем.— Голос командира был тверд и властен.

Утро выдалось солнечное, ни ветерка, ни намека на туман. Солнечный шар медленно взбирался по травам и кустам на первую ступеньку незримой лестницы, убегающей в синюю бесконечность. Вымытые росой травы пахнут одуряюще-сладко. Воздух вкусен, как мармелад. Кимка достал из кармана выточенный из пилки нож и сделал вид, что отрезает себе кусок воздушного торта и начинает жевать, аппетитно чавкая и покрякивая. Узкие лукавые глаза его светятся, как два маленьких солнца.

— А вам отрезать? — обращается он деловито к спутникам.

— Режь,— соглашается Санька,— да побольше!

Борис не считает нужным откликнуться на дурацкий детсадовский примитив. «Пусть котята поиграют с бумажкой, привязанной к собственному хвосту»,— тайно усмехается он, пытаясь ястребиным взглядом окинуть бескрайнюю холмистую ширь. «Чем не океан?» — думает он. Но если степь — океан, то сам он, Борис,— Колумб, не меньше!

Далеко позади, по шарам ветловых крон угадывается нить Воложки. На этот раз водную преграду они одолели не на плотике, а на пароме. Паромщик, бородатый лысоголовый крепыш, встретил ранних пассажиров приветливо. На ребячье «Доброе утро, дедушка!» он ответил басовитым:

— Здоровеньки булы, хлопчики! — по-смешному пошевелив большими оттопыренными ушами. —Удачной вам охоты на кавуны! — и подмигнул.

Сошли с парома и зашагали в степь.

— А не устроить ли нам гонки? — предложил Санька.

— А что, дело! Я готов. А ты, Борис?

Солнышкин снисходительно хмыкнул:

— Что я, маленький, что ли?!

— Не хочешь, как хочешь! — Санька взмахнул рукой.— Раз! Два! Три!.. Побежали!..— И они побежали взапуски. Тут и Солнышкин не удержался. Припустив что было духу, он завопил на всю степь:

— А ну, энергичней работай ногами, вороные!

— Жми на всю железку! — поддержал его Кимка.

— Не жалей лопаток! — добавил Санька.

Вскоре Борис вырвался вперед, но тут же Подзоров стал его обходить. Увидев, что соперник неминуемо обгонит, Борис подставил Подзорову подножку, Санька кувырком полетел в траву.

Тут же, вскочив на ноги, он подлетел к Солнышкину с кулаками:

— За такие штуки морду бьют! Ну, да на первый раз обойдемся малой кровью! — И он известным Кимке приемом швырнул Солнышкина через левое плечо. Тот шмякнулся на землю, как мешок с опилками, не успев даже сообразить, как это его, более высокого и сильного, так запросто сбили с ног.

— На первый раз хватит? Или повторить еще разок?

— Хватит,— с трудом подавив слезы, сказал Борис.

Болело ссаженное плечо. Но сильнее жгла обида. Санька же как ни в чем не бывало осмотрел расцарапанную коленку и изрек:

— До свадьбы заживет!

Кимка рассмеялся. Пришлось скривить в вынужденной улыбке губы и Солнышкину. Про себя же он поклялся при случае жестоко отомстить этим грубиянам.

Вдали показался бугор, у подножья которого поблескивало озеро и зеленел тронутый кое-где позолотой колхозный фруктовый сад.

— Вот и заброшенная бахча,— объявил Кимка.— Айда побыстрее!

Они прибавили шагу, и минут через сорок достигли желанной цели. Поднялись на бугор. Арбузные грядки густо заросли сорняками, всюду чувствовалось запустение. Но это не помешало вызреть полупудовым чернокожим арбузам до полной кондиции. Санька выбрал арбуз позвончее, ударил с маху кулаком, послышался треск, корка лопнула, и алая сочная мякоть заискрилась на солнце. Санька попробовал ее и, зажмурив глаза, изрек:

— Слаще не едал!

Кимка и Борис выбрали себе тоже по арбузу, и пиршество вскоре достигло своего апогея. Тут-то Кимка и уловил тонкий тоскливый визг кутенка.

— Кажись, кутлай тявкает?

— Точно,— Солнышкин, оставив арбуз, направился к дальним зарослям лоха.

Из бурьяна показалась лобастая голова смешно косолапящего щенка. Борис взял его на руки, прижал к груди, и щемящий писк прекратился. Достав из кармана кусок хлеба с колбасой, скормил его найденышу.

«Жалостливый! — одобрительно подумал Кимка.— И, наверное, неплохой человек! Собаки к плохим не идут!.. А Санька? Разве он не жалостливый и плохой?!» — Урляев растерялся. А Солнышкин продолжал ласкать худенького найденыша.

— Ничего,— успокаивал он малыша,— дома отойдешь, наберешься силенок, отличным псом вырастешь!

— Борь, куда ты его? Домой? А родители не заругают? — допытывался Кимка, с обожанием глядя на щенка.

— Не заругают,— в глазах Солнышкина вспыхнул и погас насмешливый огонек.— Папахен с мамахен у меня настоящие человеки, понимают что к чему! — произнес он гордо.

«А что, наверное, и Колун не такой уж плохой человек, как мы поначалу решили».— Санька с Кимкой виновато переглянулись.

— Однако пора домой,— предложил Борис. С ним согласились. Прихватив по арбузу, пошагали в сторону заводского поселка. 

Привычная жизнь сошла со своей орбиты. Все — и войну и работу заслонила Ирина, бойкая красавица. Она неожиданно и так прочно вошла в жизнь Лорда Байрона, что в любое время суток, где бы он ни был, что бы он ни делал, мысли о южанке не давали ему покоя. Он вспоминал каждое слово, сказанное ей накануне, каждый жест ее руки, губы и глаза. Но когда Кимка спросил его: «Ты что, влюбился в Ирину?», он ответил: «Не знаю».

Санька действительно не знал, как назвать свое тяготение к ней, тяготение без душевной легкости, тяготение без душевной радости? По его собственному убеждению, любовь должна быть сродни полету ласточки, сродни игре майских утренних лучей солнца — прозрачных, теплых и ласковых. А рядом с Ириной — он всегда это чувствовал — соседствует тревога, которая лишь ждет удобного случая, чтобы захлестнуть его с головой.

На октябрьские праздники приказом по цеху Кимку и Саньку перевели на самостоятельную работу, присвоив им обоим по третьему разряду.

Новых токарей поздравили старшие товарищи, мастера, комсорг цеха и профорг. Знаменитый Захаркин по сему поводу закатил трехминутную речь, в которой выразил любовь к токарной профессии следующим образом.

— Как говорит старая поговорка,— он солидно прокашлялся,— вы, товарищи, сами кузнецы своего счастья! Работайте так, чтобы ни вашим родителям, ни вашим наставникам не было стыдно за вас. Начнете ловчить, ядреный корень, делать дело абы как — выгоним и по шеям надаем!.. Вот и все. А теперь — поздравляю вас со вступлением в самостоятельную жизнь! А посему, ядреный корень, нате!..— и он протянул огорошенным именинникам по превосходному резцу с победитовой напайкой.

Речь не ахти какая, а Саньку и Кимку она растрогала чуть ли не до слез. С ответным словом выступил Урляев.

— Обязуемся, ядреный корень,— сказал он. И все рассмеялись. Кимка растерялся, он не понял, почему окружающие развеселились, и потому начал сначала.— Да, мы с моим другом Санькой, ядреный корень…

Смех усилился.

— Ты, ядреный корень,— рассердился Захаркин,— не говори «ядреный корень»…

Смех перешел в хохот. Тут уж рассердился Кимка.

— А я, ядреный корень, и не собирался выступать, сами же попросили, а теперь, ядреный корень, сами же смеетесь…— По лицу Урляева пошли пятна, на скулах заиграли желваки.

Теперь развеселился сам Захаркин. Он понял, что парнишка, выудив нечаянно из его речи никчемную поговорку «ядреный корень», и не думал насмехаться над ним, это у него произошло не нарочно, как-то само собой, так, что он даже и сам этого не заметил.

Когда Санька объяснил другу причину веселья, тот оттаял. Говоров закрепил за молодыми токарями два станка из тех, что у левой стены, Саньке — под номером пятнадцать, Кимке — под номером шестнадцать.

Это были возвращенные слесарями к жизни перед самой войной «пенсионеры», работающие от трансмиссии. Лешка Рогаткин величал их гробами, а Санька дал им свое определение — «архиоптериксы».

Тем, кто орудовал на этих станках, поручалась работа что ни на есть простейшая: выточка болтов и колесных пальцев, обдирка фланцев и валиков…

Хотя в цеху ряды квалифицированных мастеров заметно поредели — почти все мужчины от двадцати одного года до сорока лет были призваны в армию,— производственные планы из месяца в месяц продолжали перевыполняться. И не только в одном механическом, отстающих цехов на заводе не было.

А количество военных заказов все нарастало. Уже в декабре 1941 года «Октябрь» восемьдесят процентов продукции производил для фронта, и только двадцать осталось за судоремонтом. В декабре же коллективу завода, занявшему в соревновании по своему ведомству третье место, представитель Государственного Комитета Обороны вручил вымпел и соответствующую премию. Так что в канун Нового года у Саньки и у Кимки было предостаточно поводов для празднования.

Решили собраться у Сониной, вшестером. Кроме Кимки, Саньки, Настеньки и хозяйки дома в складчину вошли Ирина Заглушко и Борис Солнышкин.

Кимка и Санька работали эту декаду в первую смену, так что все складывалось как нельзя лучше. Борис трудился все время днем, а у девушек занятия заканчивались тоже не позднее восьми вечера.

Днем Марию Петровну навестил Бородин и сообщил по строжайшему секрету, что от Григория Григорьевича получена весточка… с той стороны… Все идет, как должно, ему сообщено, что здесь тоже благополучно.

— Не так ли?

— Так, так, Сереженька! — Мария Петровна захлопотала.— Давай-ка, голубчик, я тебя чайком побалую за столь ценный новогодний подарок! — Мария Петровна раскочегарила самовар, достала из укромного местечка заварку настоящего чая, заварила.

Бородин от угощения отказываться не стал, выговори заранее у хозяйки дома согласие — встретить тысяча девятьсот сорок второй год в семье Бородиных. Приглашение получил и Санька, но Лорд Байрон по вполне понятным причинам от заманчивого похода вынужден был отклониться под благовидным предлогом: мол, Кимке минуло на днях шестнадцать, и было бы попросту свинством с его, Санькиной, стороны не пойти на юбилейное торжество к Соколиному Глазу.

Сергей Николаевич развел руками, показывая, что в данном случае он пасует! Мария Петровна неприметно вздохнула. Сердечные дела сына не могли не волновать ее, тем более, что та, с которой у Саньки дружба день ото дня крепла, настораживала Подзорову своим стремлением главенствовать везде и во всем, за показной добротой и за блеском улыбок проглядывала скрытая жестокость. Эти неотрадные выводы матери подсказывало ее сердце, ум же пока опрокидывал их… Пока…

Сенька Гамбург, не слишком-то балующий своих приятелей письмами, на этот раз отличился — прислал толстенное послание.

— Труд многих лет! — сострил Санька.— История страдающей души!

И точно, на восьми страницах Сенька расписывал душевную щедроту «капитанской дочки», с которой он договорился о дружбе «на веки вечные», и лишь в конце друзьям сообщалось существенное:

В половине десятого Урляев и Подзоров подошли к дому Зойки Сониной. Крепенький морозец пощипывал щеки и руки, под ногами жестко поскрипывал снежок. Многоглазый трехэтажный красавец, стоявший от урляевского дома несколько в стороне, сиял сотнями огней и огоньков.

— А все-таки она вертится! — изрек Санька, отвечая каким-то своим мыслям.

— Кто вертится? Ирина? — сострил Кимка.

— Земля!

В руках у ребят были газетные кульки.

— У тебя нет мелка? — спросил Санька.

— Сейчас гляну,— Кимка сунулся в правый карман фуфайки, в левый, извлек кусочек мела.— На, зачем тебе?

— Надо.— Санька покатал мелок в пальцах, потом, лукаво поглядывая на Урляева, вывел на верхней части двери: «Кимка плюс Зойка — жених и невеста!»

— Сообразил?! — Кимка постучал пальцем по лбу.— Не варит? Дай-ка мелок!

В это время в подъезде скрипнула дверь, и послышались чьи-то шаги.

— Сматываем удочки! — Санька дернул друга за рукав.— А то уши надерут! — Оба рассмеялись.

Поднялись на третий этаж, рванули на себя дверь, обитую клеенкой, под номером девять. Их уже ждали. В прихожей о чем-то шушукались девчонки, Борис Солнышкин потягивал папиросу.

— Мир честной компании! — поприветствовал девчонок Кимка. —Зоя, это тебе. А это Насте! — и он протянул девушкам по алой розе.

Санька развернул кулек и тоже извлек розу:

— А это Ирине.

Девочки завизжали от восторга: зимой — и цветы?!

— Где достали?! — Борис позеленел от зависти. Еще бы, какие-то полудеревенские мальчишки дарят девушкам цветы, а он, более взрослый кавалер, пришел с банальными подарками — с коробкой шоколадных конфет и банкой тушенки.

— Так где же вы эту травку раздобыли? — небрежно спросил Борис.

— В Кимкиной оранжерее,— ответил Санька на полном серьезе.

— Где? Где?! — не поверил Солнышкин.

— Дома. С розы срезали. Цветет! — Кимкина антипатия к выхоленному задаваке сразу улетучилась, стоило ему увидеть Зойку. Сонина, по его убеждению, была прекрасна! Толстая русая коса ее, уложенная на маленькой изящной голове, сверкала, словно обсыпанная звездной пылью. Сонина сегодня казалась вполне взрослой женщиной. Перешитое из материнского темно-синее шерстяное платье подчеркивало нежный цвет ее кожи, делало строже. Под стать Зойке были и остальные гостьи. Настенька щеголяла в шелковой малиновой блузке и в черной бархатной юбке, как видно, тоже реквизированной у матери. На шее капельками крови сверкала нитка рубиновых бус. Ирина на сей раз была одета проще, чем обычно. На ней ловко сидел тёмно-синий костюм, отороченный по воротнику дорогим дымчатым мехом. Из-под жакета выглядывали кружева белой блузки. На ножках, подчеркивая их формы, вызывающе поблескивали лаковые туфли жемчужного отлива. На безымянном пальце левой руки поигрывал огоньками бирюзовый перстенек.

На Солнышкине был шерстяной костюм шоколадного цвета, шелковая, цвета топленого молока рубашка, коричневый, с красной полоской посредине галстук и коричневые штиблеты.

Санька и Кимка невольно окинули критическим взглядом свои доспехи. Подзоров был в неизменной капитанской форме, Урляев, недавно получивший со склада по ходатайству дирекции завода черные суконные клеши и темно-синюю фланельку с тельняшкой,— в матросской. Чиненые-перечиненные ботинки тоже к определению «праздничные» не подходили. Однако неутешительные выводы должного удручающего впечатления на наших друзей не произвели.

— Подумаешь! — сказал Санька.— Не тряпки красит человека, а человек — тряпки!..

А для Кимки и матросская форма была что для иного адмиральская! Да и девчата, по-видимому, особого значения мужскому наряду не придавали. Во всяком случае, и Зойка и Ирина тотчас же подлетели к своим кавалерам и весело защебетали, засуетились возле них. Настенька подошла к Борису.

Все вместе устремились к праздничному столу.

Два кухонных колченогих стола, соединенные вместе и накрытые клетчатой клеенкой, были уставлены по тем временам щедрой закуской — в тарелках холодец, вареный картофель, сухая и отварная вобла, соленые огурцы и помидоры, капуста и несколько банок мясной тушенки. Рядом с ними располагались три бутылки лимонада и бутылка шампанского.

— Ого, пир на весь мир! — потер руки Урляев.— Гульнем!

— Давайте пока потанцуем! — предложила Ирина.

Зойка кинулась к патефону, поставила пластинку, и комнату затопили звуки вальса. Санька подхватил свою «прекрасную даму» и закружился на пятачке возле окна.

— Борь, пойдем покружимся! — попросила Казанкова, незаметно бросая завистливые взгляды в сторону Подзорова и Заглушко.

— Пойдем! — Солнышкин с ленивой грацией отдался ритму вальса.

Молодое сильное тело девушки откликалось на каждый его импульс, на каждое движение.

«А она довольно мила! — Солнышкин бросил взгляд в сторону Ирины.— И чего она нашла в этом мальчишке? Ординарная личность!» — и Борис начал нашептывать на ухо Настеньке милые волнующие комплименты.

Ушки Настеньки стали малиновыми. Но ни возмутиться, ни сделать замечания своему партнеру по танцу она не могла, не было повода…

Кимка с Зойкой пошли на кухню готовить жаркое.

— Ты рад? — Ирина неотрывно смотрела в Санькины расширившиеся зрачки.

— Чему? Что мы с тобой вместе? Рад!.. В последнее время только о тебе и думаю.

— Как же? — не без кокетства спросила Ирина, ожидая, что он ей скажет наконец о своих чувствах более откровенно.

— А за прямоту обижаться не будем?

— Не будем. Говори!

Санька сделал глубокий вдох, словно собираясь нырнуть на дно Воложки, чтобы достать грязи, как это делают все мальчишки, когда хотят продемонстрировать свое ныряльное мастерство.

— Говори же! — снова поощрила его Ирина, надавливая маленькой, но сильной ручкой на плечо.

— Хорошо,— согласился Санька,— скажу, но, чур, без обид!.. Ты — красива. Может быть, даже очень. Стоит мне закрыть глаза, как твое лицо сразу же передо мной, до того реально, до того ярко, что хочется погладить его.

Ирина слушала Саньку, затаив дыхание. Нет, это не было банальным объяснением в любви, это было что-то новое, сильное, пугающее. Настолько пугающее, что у нее по спине пробежали мурашки. А Санька продолжал:

— Ты знаешь, мне было бы с тобой очень хорошо, если бы не…— Он замялся.

— Что «не»? Говори смелей! — ей не терпелось заполучить поскорее в руки тот ключик, который поможет отомкнуть сложный мир души этого мальчишки — так непохожего на других!

Но он не спешил открывать ей самого заветного, пытаясь сам проникнуть сквозь ее расширенные зрачки в глубь мятущейся Ирининой души.

— Ну же!..— она даже нахмурилась.

— Нет, в другой раз! — рассмеялся Санька, разглаживая пальцем ее морщинки.— Убери, а то весь новый год будет хмурым!

Девушка рассмеялась. Легкое прикосновение его пальцев к бровям вызвало у нее такую нежность, что перехватило дыхание и на глаза набежала легкая дымка.

Она уронила свою красивую голову ему на плечо.

— Не надо! — с трудом выдохнул он.— Тут же люди… Борис и Настя…

— Ну и плевать!..

Санька поразился ее решительности, и это подействовало на него отрезвляюще. Он хотел было отстраниться, но побоялся обидеть ее. Из затруднительного положения вывел патефон. Пластинка замедлила свое вращение, музыка хрипнула в последний раз и умолкла.

— Завод кончился,— обрадовался Санька,— пойдем заведем! — он подхватил ее под руку и потянул к патефону. Появилась Зойка в сопровождении Кимки и объявила:

— Жаркое готово, просим гостей за стол!

Попарно чинно двинулись к столу.

— Ох, жрать хочу, братцы мои, до потери сознания! — объявил Кимка, нагружая себе на тарелку картошки.— Заяц, ты уж пока сама за собой поухаживай!

Ирина, не дожидаясь, когда застеснявшийся Санька придет в себя и примется ухаживать за ней, начала деятельно хлопотать над его тарелкой — положила картошки, рыбы, консервированного мяса.

— Кушай, Санечка, кушай! — потчевала она.

«А за мной так никогда не ухаживала!» — с завистью подумал про себя Солнышкин, а вслух сказал:

— Лопайте, братия, набирайтесь сил, впереди бессонная ночь, боюсь, что скисните, и мне одному придется развлекать сразу трех «прекрасных дам»!

— Не придется,— пообещал Санька, налипая в стаканы лимонад.— За окончательную победу над врагом! — предложил он.

Все подняли рюмки, чокнулись. Ровно в двенадцать подняли рюмки с шампанским. Снова провозгласили «За победу!», «За дружбу!», «За любовь!». Потом танцевали. Плясали цыганочку и русского. Борис веселился больше всех.

«А он — свой парень!» — решили Кимка с Санькой, невольно копируя его элегантные манеры.

Домой расходились на рассвете. Сияла луна. Весело похрустывал снежок. На душе было удивительно спокойно. 

В один из январских дней, когда друзья, как обычно, встали на свои «архиоптериксы», чтобы гнать по конвейерному потоку мины, к Урляеву подошел Александр Александрович, сияющий, помолодевший, и объявил:

— Ну-с, гражданин «слухач», имеются приятнейшие новости. Какие, как вы думаете?

— Наверное, день рождения? — прикинулся Урляев простачком.

— Точно,— кивнул чубатой головой заместитель начальника по производственной части. У Кимки и челюсть отвисла от удивления: вот тебе и на! Думал, что наконец-то его переводят на ДИП, и вдруг — день рождения?!

— У кого? — спросил он упавшим голосом.

— У тебя.

— Да… Но… у меня же он был в декабре.

— Правильно.

— Правильно?! — Кимка повернулся к Саньке, ища у него сочувствия и подсказки. Но Подзоров и сам ничего не понимал.

— Эх вы, мыслители! — рассмеялся Александр Александрович.— Вам все разжуй да в рот положи, пора и самим зубками работать! Сегодня рождается творческая рабочая личность! Личность!! — значительно повторил он.— А «личность» стоит и глазами хлопает… А ну, шагом марш на ДИП!

— Правда?! — голос у Кимки осел от волнения, а глаза… глаза от счастья смеялись, лучились.

— Ты чего? Может, не хочешь расставаться с этой мандолиной? — Говоров кивнул на шестнадцатый.— Так мы подумаем.

— Не надо думать! — засуетился Урляев.— Я готов…

— Готов? А почему же молчишь?

— А что надо говорить?

— Не говорить, а петь надо!

— А я и пою,— нашелся Кимка.

У Говорова вопросительно поднялись брови.

— В душе,— пояснил «слухач»,— вот так: «Все выше, и выше, и выше!» — завопил он что было силы.

— Вот это убедил! — Александр Александрович умел радоваться за людей. Обняв Кимку за плечи, он направился на ту половину цеха, где царствовали Захаркин и его ученики. В цехе все уже были в курсе предстоящих перемен. Кимку сердечно поздравляли, но на свой лад, с доброй подначкой, с рабочей подковыркой. Примерно в таком роде:

— Кимушка, говорят, вчера розыгрыш облигаций был, и ты будто бы выиграл швейную машину?

— Что ты,— подключался второй,— не машину, а инструмент самого Захаркина.

— А может, его станок? — подыгрывал третий.

— Бросьте темнить! — улыбается Кимка.

— Просишь пощады?

— Прошу…

— Тогда магарыч за тобой… Поздравляем!.. Держи хвост трубой, не сгибай крючком… В высший класс тебя, брат, прямо из нулевки перетащили, такое не часто случается!.. Кумекай, какой тебе аванс отвалили!

— Отработаю,— говорит Кимка уже на полном серьезе. Он понимает, что за шутками скрывается ой какое серьезное содержание.— Спасибо, товарищи, за доверие…— растроганно заканчивает он.

Глаза его туманятся. Чтобы скрыть слезы, он отворачивается.

— А ты не стесняйся,— снова приходит ему на помощь Александр Александрович.— Металл, он черствых людей не любит. Секреты свои открывает лишь нежным да отзывчивым!..— И тут же командует: — Торжество окончено! А ну, по коням!..

Снова запели, заурчали станки суровую песню труда. Кимке под расписку вручили секретный чертеж, и он начал вытачивать по нему миниатюрную сложнейшую деталь.

А Санька принялся за пояски. Проточил на чугунной заготовке поясок, померил скобой — маловато. Снял. Прогнал еще одну стружечку, снова прикинул — так, теперь хорошо! Новая заготовка, и опять то же самое. Если не видеть конечного результата — готовой для отправки на фронт мины,— можно взбелениться от однообразия.

Саньку от естественного взрыва с некоторых пор стала спасать его фантазия. Стоит ему на мгновение прикрыть глаза, и он совершенно ясно видит передовую, минометчика, который берет Санькину мину и посылает в сторону врага.

Мина взрывается прямо в немецком окопе. Падают с пробитыми черепами фашистский генерал и полковник, пять человек рядовых тяжело ранены…

«Архиоптерикс» скрипит, шуршит резец, сдирая черновую стружку. На душе весело: каждое мгновение проходит с пользой, с пользой не только для самого Саньки, а и с пользой для его Родины!..

Снова появляется Говоров, но не один, а в сопровождении красивой смуглянки лет шестнадцати-семнадцати. Несмотря на то что на ней грубый холщовый халат, а на ногах рабочие ботинки, не трудно догадаться, что она стройна, изящна.

У девушки грустные карие глаза, опушенные густыми ресницами, тонкие шелковистые брови, убегающие к вискам. С правой стороны рта маленькая родинка. Черные вьющиеся волосы прикрывает алый берет. Неподалеку крутится Борис Солнышкин. Его усики подрагивают от возбуждения, как у кота. Он подходит к Саньке и шепчет заговорщически:

— Наша, николаевская, из ремесленного…

Санька удивленно смотрит на Солнышкина.

«А Настенька? — думает он.— Неужели уже забыл ее? Как же так?»

А Борис вьется возле новенькой, о чем-то ее расспрашивает, что-то предлагает.

«Взяла бы да турнула оболтуса! — неприязненно думает Подборов, кидая косые взгляды в сторону смуглянки.— Как же, турнет!.. Не захочет, наверное, портить отношений с сынком начальника!»

Соседка, в свою очередь, бросает такие же взгляды в сторону Саньки. Она словно догадывается о его мыслях. Ее подвижное лицо каменеет. Борис задает очередной вопрос, о чем, Санька не слышит, а вот что она ему отвечает, догадывается. Солнышкин отскакивает от новенькой так, словно та его полоснула по мягкому месту раскаленной стружкой.

Проходя мимо Саньки, он продолжает бормотать:

— Дикарка!.. Папуаска!.. Я тебе устрою, век помнить будешь!..

А девушка продолжает работать, не обращая ни на кого внимания. Она выполняет ту самую операцию, которую до нынешнего утра делал Кимка, то есть нарезает на поясках мин резьбу.

Санька относит ей очередной ящик с обработанными заготовками. Девушка приветливо кивает головой и говорит:

— Что ж, сосед, давай знакомиться,— Нина Думбадзе…

— Александр Подзоров.

— Саша, значит?

— Можно и Саша,— он рассмеялся,— друзья называют Санькой… А еще — Лордом… А раньше,— он озорно подмигнул,— величали Меткой Рукой!

Нина ответила широкой улыбкой, строгое лицо ее стало таким милым и свойским, что Санька невольно, повинуясь сердечному порыву, предложил:

— Хочешь, станем дружить?

Она вздрогнула, словно ее ударили, глаза, потемнев, метнули молнию в Санькины зрачки, маленькие ушки стали пунцовыми:

— То есть?

Санька тоже весь подобрался: «Да что она, неужели считает, что весь мир состоит из людей, похожих на Бориса?» Ему стало обидно и не только за себя, но и за своих друзей, так обидно, что он с трудом погасил возмущение: «Ударила недоверием, а за что?!»

В свое оправдание он не раскрыл рта, так и стоял каменно-неподвижный, но выразительное лицо его кричало обо всем, что он сейчас чувствовал.

— Прости! — она протянула ему руку,— Мы будем дружить. Я все поняла. Еще раз прости! — и она отвернулась, чтобы не разреветься от внезапно нахлынувшей нежности и еще от чего-то хорошего-хорошего.

— Я тоже тебя понимаю,— Санькин голос предательски задрожал.— Но я с тобой не как с девчонкой. Девчонка у меня есть, я тебе потом о ней расскажу. Я к тебе, как к товарищу…

Она молча наклонила голову: мол, все ясно.

— А с этим,— Санька махнул рукой в сторону конторки, куда ушел Борис,— держись на расстоянии. А если что, скажи, повлияем!..— Подзоров включил станок на полную мощность и яростно набросился на работу, продолжая размышлять о сложности людских взаимоотношений.

«Почему,— думал он,— некоторые люди усложняют жизнь, лгут, подличают? Когда же их уличают в чем-то неблаговидном, начинают изворачиваться, жалить налево и направо, пачкать грязью каждого, кто окажется вблизи. И до чего же все было бы здорово, если бы все жили по-честному, с душой нараспашку. Разве это трудно?!»

Под понятием «некоторые» Санька подразумевал ту категорию людей, для которых все средства хороши при битве за личное благополучие — от плевка клеветы до удара ножом. Много непонятного принесла с собой война! Еще год назад все было простым и ясным, весь мир делился на две части — на друзей и врагов. Все рабочие люди относились к разряду друзей, капиталисты и их прислужники — к врагам. И никаких тебе компромиссов! А сейчас пойди разберись, кто чем дышит. Взять хоть Бориса Солнышкина — парень видный, красивый, добрый, собакам и кошкам последнее отдаст, а в отношениях с товарищами не искренен. Ловчит там, где не надо. С девчонками паточно-липок. Неприятно.

Думает Санька, тревожится, а дело делает как надо! Если судить по пятибалльной системе, на твердую четверку жмет, старается на пятерку, да не вытягивает, наверное, потому, что «чувства» к металлу маловато. Вот Кимка — другой коленкор: тот работает, будто забавляется, а детали вытачивает на загляденье, старые мастера руками разводят — талант, да и только!..

А в школе все наоборот было: Санька шагал впереди, помогая таким, как Кимка.

Недавно сквозь пласт привычных забот прорезались новые тревоги: все больше и больше подозрений у ребят вызывает Федор Сундучков, хороводится с какими-то подозрительными личностями, пресмыкается перед Солнышкиными.

Ох, надо бы об этом работничке перемолвиться словом-другим с Сергеем Николаевичем!

Вот и еще одна чугунная красотка готова. Санька отводит каретку, специальной скобой промеряет поясок — точно.

— Как в аптеке! — говорит он вслух.

— И часто ты сам с собой разговариваешь?

По голосу определил: Нина! Обернулся — она. Девушка улыбается, даже не улыбается, а сияет. Ее улыбки, словно солнечные зайчики: блеснут — и нет, блеснут — и нет!

— Что-нибудь случилось?

— Резец сломала. У тебя лишнего не найдется? А то в инструменталку бежать — времени много потеряешь.

— Лишнего нет, а запасной найдется! — Санька открыл шкафчик с инструментом и, выбрал самый лучший резец, протянул Нине.

— Можно сказать, от собственного сердца отрываю! — пошутил Санька и тут же испуганно прикусил язык: кто ее знает, эту Думбадзе, вдруг с юмором не в ладах, опять разобидится. Но девушка успокоила его, ответив с едва уловимым грузинским акцептом:

— Вай! Скорее сюда «Скорую помощь»!

— Зачем? — не понял Санька, но тут же расплылся в радостной улыбке.

— Сердце — штука нежная, а тут от него самое дорогое отрывают! — темные глаза девушки заискрились лукавством.

«А деваха-то — казак! — с уважением подумал Санька о Нине.— За словом в карман не лезет! Такую в цехе полюбят!»

Вспомнилась Ирина. С ней все стало очень сложным. Избалованная красавица все сильнее притягивает его к себе и в то же время отталкивает. Все у них ладится, когда они на людях, стоит же им уединиться, Ирину словно подменяют: она то ластится к нему, то начинает высмеивать, потом просит прощения.

В обеденный перерыв Санька завернул к Кимке. Урляев с увлечением продолжал вытачивать многоколенчатую замысловатую деталь для аэросаней.

— Кончай, в столовку опоздаем!

— Кончаю, кончаю,— забормотал Урляев, продолжая выжимать из станка предельную скорость. Подошла Нина, поздоровалась.

— А это кто? — сострил Кимка, не оборачиваясь.

— Зойка! — ответил в тон ему Санька.

— Врешь?! — мотор, недовольно чихнув, стал замирать. Кимка похлопал-похлопал глазами и неожиданно бухнул: — Ну, Санька, и попадет же тебе сегодня от Ирины!

— Не попадет,— рассмеялась Нина.— А я для чего? Коли что — приду на подмогу!

— Ого! — Урляев протянул ей руку.— Держи!.. Кимка.

— Нина. Пошли обедать!

— Пошли! — и они пошагали в столовую. 

В гости пожаловала весна. Приход ее Кимка с Санькой почувствовали сразу — обувка и рабочая и выходная в мокреть приказала долго жить. Парусиновые полуботинки, в которых они летали на работу,— нормально ходить в них уже было нельзя,— поползли по всем швам.

В довоенное время стоило Саньке промочить ноги, как он тут же схватывал ангину или насморк, а тут — каждый день носки хоть выжимай — и ничего, наоборот, даже чихать разучился.

Кимка во все времена придерживался спартанского образа жизни, потому и сейчас считал совершенно закономерным ходить с мокрыми ногами и не болеть.

Здоровье здоровьем, но ведь босиком на работу не пойдешь, да и в клуб тоже.

— Н-да-а, загвоздочка! — Кимка критически оглядел свои «топалы», обмотанные медной проволокой, с порванными верхами и отстающей подошвой.— Хорошо, если еще одну смену вытерпят. А потом? Может, съездить на черный рынок?

Санькина обувь если и отличалась от Кимкиной, то лишь большим количеством намотанной вкруговую проволоки.

— Съездить, конечно, не счет, а вот толку от этого не вижу. Мама ездила, говорит, обувку на деньги не приобретешь, в обмен на муку или на хлеб — пожалуйста… А так!.. Лорд безнадежно махнул рукой.— После работы пойдем к нам, будет «большой совет».

— А кто на нем будет, кроме Марии Петровны?

— Бородины.

— Ну что ж, совет так совет!

На том и порешили.

Весна принесла людям не только новые заботы, но и радости — сняла с них заботы о топливе, базары пополнила рыбой. Казалось, переводи дыхание, собирай силы. Но не тут-то было!

Враг, в декабре разбитый под Москвой начал новое наступление. Теперь он угрожал с Кавказа. Упорные бои шли уже под Ростовом.

Кимка почему-то был убежден, что главное сражение будет летом, под Сталинградом. Тут фашисту и сломают хребет, как белякам в гражданскую…

Санька оспаривал эту версию.

— До Волги фашистов не допустят!.. Вот увидишь, не допустят! — убеждал он не столько Кимку, сколько себя.

— Может быть, — дипломатично соглашался Урляев, чтобы не повергать друга в уныние, а может, и потому, чтобы не прослыть паникером. Санька чувствовал, что Соколиный Глаз стоит на своем, а соглашается для вида. И тоже прекращал спор.

Несмотря на броню, которую получали все кадровые рабочие на заводе «Октябрь», молодежь и пожилые всеми правдами и неправдами вырывались на фронт. На их места вставали молодые женщины и мальчишки-подростки. План из месяца в месяц рос и из месяца в месяц выполнялся. Теперь Говоров круглосуточно находился в цехе. В инструменталке для него отвели уголок, в нем он поставил узкую железную койку, положил на нее плоский ватный тюфячок, застелил одеялом из солдатского сукна — здесь заместитель начальника цеха по производственной части и работал и отдыхал, когда удастся, час-другой, а когда и ни на минуту глаз не смыкал.

Всех квалифицированных токарей и слесарей, всех кто выполнял военные заказы, перевели на двенадцатичасовой рабочий день.

Теперь Кимка с Санькой вставали к станку в восемь часов утра, а отходили — в восемь вечера.

К концу смены ноги гудели и подкашивались. Уходя из цеха, Санька и Кимка говорили себе: «Уж сегодня-то мы из дому ни ногой! Будем отсыпаться». Но стоило им переступить родной порог, умыться, выпить чашку чаю, как всю усталость снимало, словно по мановению волшебной палочки. Они торопливо переодевались и шли на свидание к своим подружкам.

Так как сегодня предстояло заседать на «большом совете», Кимка с Санькой поднажали и к половине восьмого разделались с дневной нормой вчистую. Быстренько протерли станки и побежали в душевую. Вымылись, причесались. А ровно в восемь, сдав сменщикам станки, поспешили домой.

Дома их ждал приятный сюрприз: фырчал самовар, вкусно пахло жареной картошкой и чем-то мясным. Санька потянул носом воздух.

— Кажется, мясная тушенка?

— Точно! — Кимка облизнулся.— Вот это совет так совет! Надо внести рацпредложение, чтобы и цеховые собрания проводились по образу и подобию вашего совета.

— Ничего не получится!

— Почему? — прищурился Урляев.

— Картошку не на чем будет жарить!

— Пустяки! — Кимка почесал указательным пальцем кончик носа.— На жиру. Готов поделиться! — и Урляев выпятил тощее пузо. Все рассмеялись.

— Это что за пир на весь мир? — поинтересовался Санька, просовывая нос на кухню. Из-за плеча его выглядывала скуластая физиономия Кимки.

— В честь наших гостей, — объявила Мария Петровна.— Разве не видишь?

— Здравствуйте! — чуть ли не хором поздоровались знатные токари с Бородиными, сидевшими на подоконнике.

— Сергей Николаевич!.. Лена!.. А мы уж на вас хотели разобидеться.— Санька пожал протянутые ему руки, то же самое проделал Кимка.

— За что? — похудевший Бородин усмехнулся.— Сами понимаете, работенки нашему брату сейчас подваливает больше, чем надо!.. Крутимся как черти в пекле.

— Понимаем.— Санька дернул Кимку за рукав, присаживаясь поближе к Сергею Николаевичу.

Начал шепотом:

— Есть у нас с Кимкой на «крючке» один вредный парень. Жадина, второго такого не сыщешь. Опять же по вечерам якшается с какими-то подозрительными типами. Думаю, присмотреть за ним не мешает…

— Кто ж это? Выкладывай!..

— Федор Сундучков!

— Сундучков, говоришь? Федор? Вредный, значит?! — Бородин от удовольствия даже ладони потер.— Поди в цехе на него смотришь, как сокол на зайчишку, а?

— Хорош «зайчишка»! — Санька аж присвистнул, до того удивился словам Сергея Николаевича.— А зубы, чай, пострашней, чем у волка!

— Да, зубы у него крепкие. Куда там волку, если надо, и тигра загрызет! Вот и Лена его тоже считает опасным!.. Это хорошо! Вы вот что, в цеху к нему отношения не меняйте, можете даже и позлее на него посматривать, но…— Бородин погрозил пальцем,— никаких слежек, никакого вмешательства в его дела…

Ребята аж присели от удивления, лишь сейчас они начали кое о чем догадываться.

— Неужели он?! — спросил Кимка.

— Никаких вопросов, никаких загадок и отгадок!

— Но…

— Никаких «но». Все. Точка. Итак, «большой совет» считаем открытым! Ленок, у тебя выступление по первому вопросу?

Лена вышла на середину кухни, встала по стойке «смирно» и торжественно объявила:

— За отличную работу на заводе, а также за активную помощь чекистам в борьбе с врагами нашей Родины награждаются хромовыми сапогами Ким Иванович Урляев и Александр Григорьевич Подзоров! Награда вручается немедленно! — И Лена вручила один сверток Кимке, другой — Саньке.

— Но…— опять было начал Санька.

— Никаких «но»,— отрубил Бородин,— приказ подписан и обжалованию не подлежит! Примеряйте!..

Сияющие мальчишки распотрошили газеты и ахнули от восхищения: мягкие хромовые голенища сверкали, как антрацит. Головки по форме напоминали наимоднейшие штиблеты с утиными носами.

Голенища были неширокие и надевались, что называется, впритирочку. Санька и Кимка, кряхтя, скачут на одной ножке, Мария Петровна и Бородин радостно наблюдают за ребятами да посмеиваются. Наконец последнее усилие — и «женихи», как их назвала Лена, проходят парадным шагом, демонстрируя ноги под всеми углами.

— Как будто на нас шили! — восхищается Санька.

— Прямо по мерке! — Кимка прихлопывает ладонями по голенищам, словно собираясь плясать цыганочку.

— А вы как думали? — поясняет Мария Петровна, ликующая больше всех.— Сергей Николаевич специально приходил на прошлой неделе справиться, какой размер обуви вы носите. Так что ему и спасибо говорите…

— А эти вот для работы! — Она выносит из чулана две пары поношенных, но еще крепких яловых сапог с ноги Григория Григорьевича.— Малость великоваты будут, ну да велики — не малы, по лишней портянке подмотаете, и вся недолга!..

— Теперь мы богачи! — сияют ребята.

— Однако садитесь за стол, соловья то баснями не кормят! Проголодались поди — быка съедите!

Кимка и Санька переглядываются, на часах без четверти девять. Через пятнадцать минут их будут ждать на условном месте.

— Мы не хотим,— начали они отнекиваться, правда, не очень настойчиво.

Наскоро проглотив по тарелке картофельного пюре с тушенкой, запили крепким чаем. Перевернули чашки кверху донышком, что означало — сыты по горло, и разбежались: Санька юркнул к себе в комнату и стал облачаться в выходной костюм. Кимка побежал домой тоже для переодевания.

— Вот так каждый вечер! — посетовала Мария Петровна.— За книгу не усадишь!

— Женихи! — усмехнулась Лена.— Девчонки покоя не дают! А какую красавицу отхватил Александр — закачаешься!.. Дочка главного инженера. Девица видная, правда, говорят, с характером… Так что, будущая свекровь, готовься к близким баталиям…

— Ничего не поделаешь, Леночка. Хоть мы и начисто отрицаем госпожу судьбу, но от нее никуда не денешься! Как любил говаривать мой покойный родитель — царство ему небесное! — тот, кому быть повешенным,— не утонет! Будем надеяться, что пока это не настоящее… Не хотела бы я, чтобы Сашеньке досталась слишком красивая, да еще избалованная подруга.

— А может, она девчонка толковая, не такая, какой кажется на первый взгляд. Впрочем, говорю предположительно, ничего определенного о ней не знаю.— Эту фразу Бородин произнес уже всерьез.— А вот папенька у нее из фруктов, которого голыми руками не ухватишь. Человек себе на уме, но… талантлив и… со связями! Если дочка в него, то Саньке не позавидуешь…

— Еще бы! Попробуй только позавидовать, и ты узнаешь, где у нас зимуют раки и как зовут у Кузьки мать! — Лена шутливо погрозила крепким кулачком.

— Сдаюсь! — Бородин поднял руки над головой.— Мария Петровна, голубушка, научите, как избавиться от домашней тирании? И это, заметьте, при людях, а с глазу на глаз каково мне приходится? Такое не снилось и рабам Рима! — Сергей Николаевич говорит нарочито жалобным тоном, а лицо его излучает потоки радости, утверждая, что он, Бородин, самый счастливый человек на земле.

Мария Петровна понимающе усмехается, радуясь счастью своих молодых друзей.

А парни в это время заняты своими заботами. Сапоги легонько поскрипывают. Санька подходит к фонарному столбу, смахивает газеткой пыль со сверкающих голенищ, собранных в гармошку. И так и этак поворачивает утиные носки. Налюбовавшись обновкой, осторожно переставляя ноги, чтобы нечаянно не поцарапать в темноте хром, направляется к дальнему крыльцу, где его поджидает Ирина.

— Почему так долго? — в голосе ее слышится обида.— Я уж было хотела уходить…— Она надувает щеки.

— Брось, Ир!.. Дома задержали… Дело одно обмозговывали. Посмотри-ка лучше, какими мокроступами нас с Кимкой вооружили.

Санька перебирает ногами, как застоявшийся рысак, сапоги начинают «разговаривать».

— Ну как?

В глазах девушки вспыхивает и тут же гаснет насмешливая улыбочка. «Ох, дитя природы! — думает она.— Сколько же тебя надо будет шлифовать?!» А вслух говорит:

— Симпатично. Очень. Я так за тебя рада, что даже… прощаю опоздание. На,— она подставляет щеку,— целуй!

Санька покорно чмокает.

«Ну вот и опять все хорошо! — думает он.— Сейчас прогуляемся по берегу Волги, подышим свежим весенним воздухом, помечтаем!..»

— Ир, махнем на Волгу?!

По лицу ее пробегает гримаска неудовольствия.

— На Волгу!.. На Волгу!.. И вчера, и позавчера…

Санька хмурит тонкие темные брови, Ирина тотчас же перестраивается.

— Лапонька, не сердись, я же не хотела обидеть тебя. Но, пойми, надо же нам как-то разнообразить свои выходы в свет,— она воркующе засмеялась. Смех у нее особый, нежный и таинственный. Этот «колдовской смех», по выражению Саньки, всегда его завораживает, расслабляет, делает мягким и податливым. Ирина давно уже нащупала Санькину ахиллесову пяту, поэтому, когда ей нужно, прицельно бьет по ней своим испытанным оружием. Вот и сейчас он даже заулыбался.

— Значит, прогулка на Волгу отпадает? — спрашивает Санька.— Выкладывай свои планы.

— Свои? Хорошо! — Она кладет ему на плечо руку в лайковой перчатке.— Мы се-го-дня с тобой пригла-ше-ны,— она нарочито разбивает слова на слоги,— на вечеринку… к Борису Солнышкину.

Санька напрягается, он собирается возразить ей, но девушка опережает:

— Кимка с Зоей тоже приглашены.

— Как, и они?!— Он даже растерялся: «Почему же Кимка даже не заикнулся ему о приглашении? — А они придут?

— Зоя согласна. Значит, и Кимка придет.— И, не давая ему опомниться, Ирина потянула его к Солнышкину. 

Вечеринка! Потом, когда она кончилась, эта вечеринка, о ней не хотелось вспоминать. И вот почему. Во время танцев, когда Санька накручивал патефон, Ирина и Борис куда-то скрылись. Санька пошел их искать и нашел в коридоре. Они стоили спиной к нему и о чем-то сердито шептались. Саньке показалось, что Борис в чем-то упрекает Ирину, а та с вызовом оправдывается. Он не стал слушать, ушел в комнату и весь вечер хмурился. Усилия Ирины развеселить его ни к чему не привели. Припомнились слова Казанковой: «Эх ты, лопух! У них же была…» А что, если Настенька права, и Ирина его обманывает? Что, если у Заглушко с Солнышкиным была не дружба, а настоящая любовь, которая, как говорят, не забывается.

«Ирина! Неужели Ирина такова: любит одного, а другого, то есть меня, Саньку, мучает? — проклятые вопросы интимной жизни начали мучить его не на шутку. Он искал на них ответа в книгах и не находил. Пытался несколько раз завести разговор об этом с Кимкой, но тот отмахивался:

— Нашел над чем голову ломать! Плюнь и разотри! Вот так! — и Урляев лихо плевал себе под ноги и растирал сапогом.— Тут фашисты уже в наши степи ворвались, к Сталинграду катятся, а ты!..

Кимка, конечно, был тысячу раз прав, но и он, Санька, тоже по-своему был прав. С одной стороны, была большая правда, с другой — маленькая, но без этой маленькой жизнь все равно бы выглядела ущербной.

Однажды, когда у трансмиссии порвался приводной ремень и пришлось поневоле устроить перекур, Санька разговорился по душам с соседкой по станку Ниной Думбадзе. К его радостному удивлению, на многие вещи они смотрели одинаково. Больше того, оказалось, проклятые личные вопросы и ей не дают покоя.

Окна в цехе были распахнуты. Белые полоски бумаги, наклеенные крестами на стеклах, говорили о том, что город знаком с бомбежками и что горячее дыхание войны заводчане уже почувствовали собственной кожей.

Во дворе шушукались листья акации и тополей. Жара так прокаливала все вокруг за день, что и ночью от нее не было спасенья. Луна и та казалась раскаленной добела кругляшкой.

Хотя вместе с Ниной на завод прибыл целый отряд молодых рабочих — николаевских ремесленников, токарей не хватало, вместо трех смен работали в две. Двенадцать часов — одна смена, двенадцать — другая. Вот уже месяц Санька и его товарищи вкалывают ночью. Завтра отдых, пересмена. Послезавтра выходить с восьми.

В апреле отмечалось Санькино шестнадцатилетие, отметилось более чем скромно — чашкой чаю и миской мамалыги. Мария Петровна на черном рынке выменяла на свое темно-синее шерстяное платье пять килограммов кукурузной муки и была счастлива.

На торжество пригласили Урляева и Сонину. Хотела прийти Ирина, но почему-то не пришла. Объяснила потом — к Заглушко в этот вечер неожиданно нагрянули важные родственники, а так как мама Ирины не вернулась еще с работы, то ей, молодой хозяйке, и пришлось взять на себя все домашние хлопоты.

Когда Санька поинтересовался, что же это были за родственники, Ирина с гордостью ответила:

— Профессор биологии с женой и сыном, троюродный мамин дядя…

О сыне дяди она помянула вскользь, зато о самом чудаке профессоре рассказывала долго и охотно. В действительности же на Санькин день рождения она не попала не из-за старика ученого, а из-за его отпрыска, Михаила, тридцатипятилетнего флотского интенданта в форме капитана третьего ранга. Своего сына профессор и профессорша называли трогательно и смешно — Мусенька! Но интенданта это ничуть не шокировало, на Мусеньку он откликался не смущаясь. Старших он выслушивал почтительно, с младшими говорил уважительно.

«Он будет идеальным мужем!» — подумала Ирина.

Голову Мусеньки венчала огненно-рыжая шевелюра, завитая природой в мелкие колечки, не красил Михаила Константиновича и большой, бульбочкой, нос. Зато коричневые бархатистые глаза впечатляли и потом на Ирину они глядели с таким обожанием, что Мусенька стал ей даже чем-то приятен.

Не пропустила она мимо ушей и шепот папеньки, в деловой хватке которого не сомневалась:

— Будь умничкой, дочка, не упусти своего счастья. Беловы птицы столь высокого полета, что тебе и во сне не снилось! — Такой оценки у Григория Артамоновича не удостаивался еще никто.

У Мусеньки оказалась персональная легковая машина. Это тоже в ее глазах кое-что значило. Выпив коньяку и закусив черной икоркой — подарок интенданта! — все вместе поехали кататься по ночному городу. Заночевали у Беловых, занимающих многокомнатную отличную квартиру в центре города. Обо всем этом Ирина, конечно, ни словом не обмолвилась. Зато подарок Саньке преподнесла удивительный — круглые наручные часы — мечта всей его жизни!

Мария Петровна засомневалась было, нужно ли сыну принимать столь дорогое подношение, но Ирина сумела убедить и мать и сына, что в этом нет ничего дурного: часы, мол, все равно лежали у нее без дела, а теперь будут приносить пользу рабочему человеку, которого она любит… Последние слова были сказаны только для Марии Петровны. Санькина мама неожиданно для себя даже прослезилась.

«В последнее время нервы у мамы сдавать стали! — с грустью подумал Санька.— Еще бы! От отца вот уже полгода ни одной весточки!»

«В тылу он,— под большим секретом пояснил Бородин,— а как дела у него идут там, не знаем… Связь потеряна. Но Григорий Григорьевич опытный разведчик, будем надеяться, что все обойдется…»

…Обо всем, что у него наболело, Санька говорит сейчас Нине. В глазах девушки сочувствие и полное понимание. Уже полгода они работают бок о бок. По мастерству Нина обогнала не только Саньку, но и более выдающихся токарей. За эти месяцы она заметно похорошела, лицо ее чуточку похудело, а плечи, грудь округлились, и движения стали еще более плавными.

Когда переговорили обо всех Санькиных болях и «болячках», Нина поведала о своих.

— Не знаю, что и делать,— начала она, с трудом преодолевая внутреннюю скованность.— Борька Солнышкин просто проходу не дает! Говорит, если я не стану с ним «любовь крутить»,— она робко взглянула Саньке в глаза, желая узнать, понял ли тот, и, увидев, что он утвердительно кивнул головой, продолжила,— то он напустит на меня банду Митеньки.

— И ты испугалась?! — вскипел Санька.— Да мы ему такое устроим!.. И почему ты до сих пор молчала? Мало ему Настеньки, задурил голову девчонке, учиться, говорят, бросила… А теперь к тебе подкатывается!.. А на Митеньку ты наплюй с третьего этажа! Однажды мы его уже усмиряли: на полгода исчезал, теперь, значит, объявился и за старое? Не выйдет!..

Помолчали.

— Нин, а почему ты ни с кем не дружишь по-настоящему? — Санька невольно залюбовался ее красивыми, тонкими чертами лица.— Вон ведь какая красивая! Половина заводских ребят по тебе вздыхает! Возьми хоть Лешку Рогаткина. Богатырь, бунтарь! А молви ты ему ласковое словечко — и покорно хвостиком завиляет!

Нина покраснела.

— Лешка, конечно, настоящий парень! Видный, честный, но…— она отвернулась, пряча от собеседника нежные огоньки, вспыхнувшие в ее глазах.

— А что это за «но»?

— Много будешь знать, скоро состаришься! — Нина, как видно, уже справилась со смущением. На ее красивых губах заиграла таинственная улыбка, такая дразнящая, такая ускользающая от понимания, что Санька остолбенел.

— Ты чего? — поддразнила она Саньку, хотя прекрасно понимала, что творится у него в душе.— Не прозрел? Значит, мал еще, чтобы задавать такие вопросы. Вот подрастешь немножечко, тогда и объясню.— И она невольно вздохнула.

— А ну тебя! — отмахнулся Санька.— Я тебе всю душу нараспашку, а ты раз, два — и в свою норку!

Подошел Рогаткин.

— Опять филоните? — покачал он лобастой светлой головой.— А у меня в кармане повестка…

— На фронт, значит? — Санька с завистью смотрит на Лешку.— Все-таки своего добился?

— Добился… Сняли с брони. А Бориса Солнышкина, слышно, поставили.

— Молодец, Лешка! — похвалил Санька великана, негодуя в душе на Бориса.

— Что и говорить! — согласился Рогаткин,— Подумай только, это было двести пятое заявление!

— Хвастун несчастный! — стала журить его Нина.— Нашел, чем хвастаться, бездельника своей спиной прикрыл! Ты в цеху нужен! — она нахмурилась.— А из этого индюшонка, глядишь, на фронте человека бы сделали!

— Не-е,— Лешка покрутил лобастой головой,— не получится!..

— Что не получится? — удивилась Нина.

— Из него… человек! Гнида он… а из гниды лишь вша образоваться может.

— Вот это выдал! И гербовой печати не надо! — восхитился Подзоров.— А ты, Нина, не права, за его станок ты встанешь, а на фронте Лешка один взвода стоить будет! Леш, а когда отправка?

— Послезавтра.— Рогаткин потупился.— Нин, я тебе письмо напишу оттуда, можно?

— Пиши…

— А ты ответишь?

— Отвечу…— Нина посмотрела на него ясным, чистым взглядом.— Леш, ты не обижайся, но мы с тобой… настоящие товарищи… Понимаешь?

— Понимаю,— он мотнул густым пшеничным чубом.— А станок свой я тебе сдам.

Дома у Саньки на столе лежала записка от Бородина:

«Наконец-то,— подумал Санька,— и нам настоящее дело нашлось!»

Чем ближе подвигался фронт к Волге, тем чаще тут и там выползали из подполья скрытые враги. В одном месте они подожгли колхозную ферму, в другом — пытались подорвать мост через приток Волги, в третьем пускали ракеты, указывая вражеским бомбардировщикам нефтяные склады.

Кимка оказался прав: все силы гитлеровской Германии в эти летние месяцы были брошены на Сталинград. На подступах к городу-герою клокотали такие сражения, каких до сих пор не знала история войн. Волгарям и каспийцам тоже приходилось тошнехонько.

Армады вражеских самолетов хозяйничали в нижнем течении Волги и на Северном Каспии с каждым днем все наглее. Пылали баржи и пароходы, горели пристани и прибрежные села. Морские охотники и катера, вооруженные тремя зенитными пулеметами и одной автоматической пушчонкой, пытались бороться с бомбардировщиками и штурмовиками, но не всегда успешно. Транспортные суда и все стратегически важные объекты на суше и на море срочно надо было вооружать хотя бы зенитными пулеметами. Требовалось оружие, оружие, оружие!..

Вошли в кабинет Сергея Николаевича. Бородин был не один — за длинным, «совещательным» столом, приткнутым к письменному буквой Т, сидело трое молодых мужчин. «Помощники Сергея Николаевича,— подумал Санька.— Незнакомые…»

Бородин встретил своих приятелей традиционным приветствием.

— Салют краснокожим! — поздоровался он. Кимка обнаружил в улыбке свои крупные, лопатообразные зубы.

Санька сострил:

— Салют зеленокожим!..

Все невольно посмотрели на осунувшееся, позеленевшее от многих бессонных ночей лицо Сергея Николаевича и рассмеялись. Бородин коснулся тыльной стороной кисти мощного, гладко выбритого подбородка и отрубил:

— Гладко выбрит, подтянут…— встал, одернул гимнастерку, аккуратно заправился.— Что еще командиру надо? — И сам же ответил: — Чтобы рядом были верные друзья!.. И друзья тут — значит, все в порядке! А ты — «зеленокожий»! Ну и ладно, дорогие мои разведчики, садитесь!..

— Это те самые? — многозначительно спросил один из присутствующих.

— Они,— кивнул Бородин.

— Что ж, ребята проверенные, да и с виду крепкие!..

— Тогда начнем! — объявил Сергей Николаевич.— Итак, товарищ комбриг и товарищ начальник штаба, перед вами ставится ответственнейшая задача: немедленно организовать отряд по борьбе с вражескими ракетчиками. Дело опасное. Но вы уже не дети! Да и опыт боевой имеете. Думаю, с заданием справитесь!.. Главное, ребят подберите надежных!

— Подберем! — заверил Кимка.— А как с оружием?

— С каким оружием? — не понял Бородин.— С личным, что ли?— догадался Сергей Николаевич.

— Угу…

— Вооружайтесь самостоятельно, как во времена Степки Могилы. Кстати, не забыли, что он орудует в наших краях? Будьте бдительны!

— Есть быть бдительными! — отчеканил Санька.— А с оружием проблему решим! Луки и стрелы есть.

— Хорошая дубинка тоже не помешает,— подсказал Сергей Николаевич.— Вашим объектом охраны будет нефтебаза на заводе имени Владимира Ильича. Патрули расставите сами…

— Когда начинать действовать? — поинтересовался Кимка.

— Чем скорее, тем лучше.

— Значит, завтра?

— Можно и сегодня,— многозначительно сказал Бородин,— через час-два… Задание понятно? Тогда выполняйте!..

— Есть выполнять! — Кимка и Санька лихо щелкнули каблуками.

На улице прикинули, кого из друзей могут сейчас вытянуть из дома, и рысцой затрусили к поселку.

Через сорок пять минут отряд из пяти человек, вооруженный стальными прутами и полудюймовыми трубами, двигался маршевым шагом по направлению к нефтебазе. Шли по степной дороге.

«Недавно вроде проезжали здесь с отцом на «эмке», а времени утекло — двести рек наполнишь и сто одно озеро!» — думалось Саньке.

Да, прав был Григорий Григорьевич, когда обратил внимание Бородина на баки с горючим, оставленные без догляда, чуть ли не на произвол судьбы. Беда здесь может случиться даже от чьей-то неосторожности!

А вот и заржавленная ограда. Санька взялся за одну из колючих проволок и легонько дернул на себя. Послышался хруст, и разорванные концы шлепнулись в пыль, к Санькиным ногам.

— Плохо дело! — изрек Подзоров.— Давайте распределимся по постам. Ты, Кимка, с Ленькой Слоном будешь патрулировать по берегу Волги — для диверсии там самое благоприятное место, так что глядите в оба! Махотка с Карамором устроят засаду с заводской стороны — там тоже рот разевать не придется. Ну а я здесь останусь. Здесь вроде поспокойнее.

— Хо,— начал было Махотка, но Кимка оборвал его.

— Приказ командира не обсуждается, а выполняется беспрекословно! — рыкнул он,— А Санька наш командир!.. Уразумел?

— Так точно!

— Тогда все в ажуре! По постам — арш!

Вскинув на плечи дубинки, все стремительно разбежались по своим постам. 

В двадцать три тридцать послышался надрывный вой. Мечи прожекторов стали полосовать звездное небо на квадраты. Залаяли зенитки, захлебнулись в скороговорке спаренные пулеметы. Армада вражеских бомбардировщиков прошла над Санькиной головой, развернулась над лесопилкой и поплыла по направлению к Сталинграду. Звено самолетов, отделившись от основного клина, по-ястребиному ринулось вниз, на город. Завыли сирены, предупреждая горожан об опасности, еще интенсивнее заговорили противовоздушные установки.

Послышались первые взрывы авиабомб.

— В районе Болдинского моста,— определил Санька.

На том берегу Волги, над лесопильным заводом взмыла зеленая ракета, за ней — красная, потом — снова зеленая…

— Вот гады! Застукать бы их! — скрипнул зубами Санька,— Собственными руками придушил бы предателей! — Подзоров посмотрел на свои огрубевшие широкие ладони, сжал кулаки — ничего, увесистые. Если таким кулачком ударить в висок — пиши похоронную. Поднял с земли полдюймовую трубу: а этой быка свалить можно.

Глаза, привыкшие к темноте, замечали даже колыхание теней возле ветлы. Санька прилег на траву. «Еще с полчасика покараулим, и можно возвращаться по домам».

Через полчаса налет окончился, сирены возвестили отбой.

Со стороны Волги раздался Кимкин условный свист, филином прокричал Махотка. Санька ответил криком ворона. Подошли друзья.

— Никого! — вздохнул Махотка.

— И хорошо, что никого,— устало сказал Санька.— По крайней мере, база цела!

— Конечно, это так, но не помешало бы, между прочим, подсечь тех, кто сигналил на лесопилке…

— Через Волгу не перепрыгнешь, а потом — весь город пикетами мы не охватим, думаю, чекисты сами сообразят поднять на это дело комсомольцев со всех заводов и с фабрик! Прижмем щучье племя, неправда!..

— Чует мое сердце, что и здесь ракетчики покажут свои разноцветные глазки! — Кимка посмотрел на Саньку, словно спрашивая, прав ли он.

— Да, такой объект они не оставят без внимания, давно уже, наверное, точат на него зубы,— согласился Санька.— Не зря Бородин послал нас с вами именно сюда.

До дома добрались уже в половине первого. Заснули как убитые…

Вот уже вторую неделю Санька домовничал один. Марию Петровну вместе с десятым классом послали на сооружение оборонного рубежа. В пятнадцати – восемнадцати километрах от города, в той самой степи, где так еще недавно любили путешествовать краснокожие, сейчас срочно сооружались доты и дзоты, рылись окопы, противотанковый ров.

Враг находился от Санькиного родного завода в каких-то пятидесяти – шестидесяти километрах. Насколько важны воздвигаемые сооружения, можно было судить хотя бы по тому, что на эти оборонные работы отправили многих заводчан — плотников, литейщиков, кузнецов. Токарей пока не тронули, слесарей тоже, так как поговаривали, что со дня на день начнется эвакуация станков в Гурьев и Баутино.

Утрясать в министерстве все вопросы по эвакуации машинного парка послали главного инженера Заглушко. Григорий Артамонович на второй же день прислал телеграмму, что вопрос сложен и что он задерживается в центре на неопределенный срок. Во время командировок вместо Заглушко исполняющим обязанности главного инженера оставался Иван Аркадьевич. В такие дни он развивал невероятно кипучую деятельность, особенно старался по части «закручивания гаек» трудовой дисциплины… На заводе участились опоздания на работу на пятнадцать — двадцать минут. Этим в основном отличались недавние ремесленники — мальчишки и девчонки четырнадцати-пятнадцати лет. Полный рабочий день для их неокрепших плечей был явно непосильным. За ночь отдохнуть не успевали, тем более, что выходные дни были отменены… Иван Аркадьевич давал им выговоры, лишал премий и всяческих других поощрений.

…Третий день на работе не видно Нины Думбадзе. Она теперь трудится за станком Алеши Рогаткина, как говорится, у начальства на виду.

— Что с ней? — забеспокоился Санька.— Ты не знаешь? — спросил он Бориса,— Может, проведать сходить, не заболела ли?

— Не стоит,— загадочно усмехнулся Борис,— в командировке она.

Санька успокоился.

А план все поднимали. Тем, кто выполнял военные заказы, приходилось крутиться быстрее шпинделя на собственном станке. Кимка придумал сдвоенное синхронное управление для ДИПов и стал работать на двух станках. Его почин подхватили «академики» — Захаркин и Заварухин. Один умудрился одновременно управляться на трех ДИПах, второй — на двух.

Санька на своем «архиоптериксе» тоже творил чудеса — выжимал в день по полторы нормы, но дальше этого шагнуть не мог.

Работа за станком так выматывала, что о чем-либо постороннем и думать не приходилось. А тут еще заботы по охране нефтебазы.

Десять ночей отдежурили ребята без каких-либо ЧП. На дежурство в пикетах стали смотреть как на затею никому не нужную. Правда, открыто об этом командиру еще никто не заявлял, но Санька чувствовал по вялости и недовольным взглядам бывших юных разведчиков, что ребята к охране баков с горючим относятся все с большей и с большей прохладцей.

Вот и сейчас они плетутся на дежурство, что называется, нога за ногу, Махотка откровенно позевывает.

— Покимарить бы часика два-три,— говорит он, с хрустом расправляя костлявые плечи.

— Сменишься и покимаришь! — Санька и сам не прочь упасть в траву и забыться во сне, но он помнит о своем обещании Бородину.— Нет, спать нельзя. Лазутчики, может быть, только этого и ждут.

А вот и нефтебаза. В потоках луны камуфлированные баки кажутся горами железного хлама, раскиданного в беспорядке на пустынном месте.

— По местам! — скомандовал Подзоров, и пикеты разошлись по своим местам.

Прошел час, за ним второй. В небе зловеще заныли моторы фашистских стервятников.

— Половила двенадцатого,— отметил Санька. Воздушные разбойники снова шли прямо на Подзорова. Затаилось все живое. Даже цикады и те перестали стрекотать.

«Кажется, пронесло!» — облегченно подумал Санька. В этот момент от завода в сторону нефтебазы полетели одна за другой три зеленые ракеты.

— Махотка, дубина стоеросовая, чего же ты смотришь?! — Санька побежал туда, где должен находиться пост Махотки.

Взвились еще три ракеты. Теперь они были выпущены неподалеку от Саньки. Вражеские летчики засекли сигналы и стали пикировать на бензобаки. Прежде всего они подвесили на парашютах несколько осветительных ракет. Вся нефтебаза стала видна как на ладони.

Санька бежал навстречу Махотке. А тот, размахивая стальным прутом, гнался за двумя парнями.

— Держи их! — орал Махотка.— Окружай ракетчиков!..

Парни метнулись в степь, но им наперерез уже мчался Подзоров. Санькино лицо было перекошено ненавистью, руки его крепко сжимали двухметровый отрезок полудюймовой трубы.

Поняв, что от погони не уйти, диверсанты остановились. Передний стал торопливо перезаряжать ракетницу.

«Если выстрелит в упор, убьет»,— подумал Санька, устремляясь на врагов. На помощь спешили и остальные пикетчики.

Диверсант вытягивает руку с ракетницей, намереваясь, выстрелить Саньке в живот, но Подзоров опережает его: он что есть силы бьет диверсанта трубой по руке. Слышится хруст и дикий вскрик. Санька взмахивает трубой еще раз и опускает ее на плечо врага. Тот валится как подкошенный.

— Митенька Сарлутов! — узнает Санька поверженного врага. Второй ракетчик, нырнув в сторону, бросается в степь.

— Беру его на себя! — кричит Федя Сундучков, выныривая из темноты.— Стой! — кричит он ракетчику.— Стрелять буду! — Но тот прибавляет хода. Они скрываются за бугром.

— Врешь, не уйдешь! — вопит Санька. А вражеские самолеты продолжают пикировать на нефтебазу. Дождем сыплются фугаски и зажигалки. Взрывы прижимают ребят к земле.

«Мимо!.. Мимо!..» — машинально отмечает Подзоров, вдавливаясь в землю, пахнущую духмяными травами. Тут взрыв неимоверной силы сотрясает округу. Одна из фугасок угодила в бензобак.

«Теперь и небу станет жарко! — думает Санька.— Надо уносить ноги, пока не поджарились в мазутном пекле!» — Он подает команду к отступлению.

— А этого куда? — спрашивает Махотка, толкая ногой лежащего в беспамятстве Митеньку.

— Придется тащить на загорбке! Бородину он, наверное, еще как нужен!

И разведчики, взвалив Сарлутова на плечи, поспешно отходят от пылающей нефтебазы.

Баки рвутся один за другим, к покрасневшему небу взлетают покореженные листы стали и целые озера мазута.

— Что это? — Махотка проводит по волосам.— Никак, дождь? — И смотрит на руку.

— Дождь,— угрюмо соглашается Санька,— только мазутный…

Ребята бегут что есть силы, следом за ними ползут пылающие языки горящей нефти.

«Как там Кимка? — думает командир пикетчиков с опаской,— не зацепило ли его взрывом, ведь первый бак взорвался в той стороне, где дозор нес Урляев». Ленька Слон, конопатый дылда, откликнулся на Санькин сигнал, а Урляев молчит.

За речушкой, отделяющей нефтебазовские владения от поселка Глинка, остановились.

Взрывы продолжали сотрясать округу, пламя поднималось все выше и выше, казалось, языки его вот-вот ударят по краю луны, оттого та и поспешила прикрыться черной тучей.

В близлежащем нефтебазовском поселке загорелись три деревянных многоквартирных дома. Началась паника. Женщины с детишками на руках, мужчины с чемоданами и узлами бегут, не помня себя, подальше от грохочущего ада, под защиту обвалованных берегов Воложки. А следом ползут огненные щупальца взбесившегося спрута, одинаково жадно пожирающего нефть, бензин, мазут и смазочные масла…

Ребята с тревогой глядят на погорельцев. Митенька Сарлутов приходит в сознание, он испуган, даже стонать не решается. Он лежит на глинистом бугорке возле ног пикетчиков и с ужасом глядит на дело рук своих. Он понимает: вражеские летчики вышли на цель только благодаря его сигналам.

Заметив, что Сарлутов в сознании, Санька спрашивает:

— Кто был с тобой?

Митенька закрывает глаза. «Не скажу… Все равно мне крышка!..» — думает он.

— Врешь, все равно скажешь! — Санька зло щурится,— выложишь все, что надо! — И он поднимает трубу над головой.— Ну!..

Сарлутов взвизгивает тоненьким голоском:

— Ни-и-и!.. Не надо!.. Скажу!.. Старшим был… Степка… Могила…

«Так я и думал! — про себя сказал Санька.— Значит, не ошибся… А Федор-то! «Жадина» и «кулак»!.. Вот это маскировочка!.. Нет, Степка, тебе от чекиста не уйти!»

— Ура, Кимка идет! — завопил Махотка.

— Где? Где?! — Санька крутит головой, отыскивая друга глазами.

— Да вон же!.. Девочку какую-то несет на руках!..

Теперь и Санька увидел запропавшего друга. Кимка брел в толпе погорельцев, рядом с простоволосой женщиной, одетой в ночную рубашку и теплое пальто. В одной руке у нее был самовар, в другой решето. Она всхлипывала и что-то причитала. Девчушка лет четырех-пяти, обнимавшая Кимку за шею, была закутана в белый пуховый платок. Девочка не плакала, хотя в ее огромных глазенках вместе с отсветами пламени плясал страх.

Кимка что-то говорил девочке и ее матери.

«Наверное, успокаивает»,— догадался Санька.

— Урля-ев! — крикнул Махотка.— Мы здесь!..

Кимка передал девочку матери, а сам поспешил к друзьям. Когда он приблизился, все ахнули: волосы у Кимки сгорели чуть ли не до корней, на левой щеке и на лбу надулись огромные волдыри, обожжена была и шея.

— Жми быстрее в заводской медпункт — нужна срочная перевязка! — приказал Санька.— А мы вот этого гада к Бородину поволочем!

Кимка только теперь увидел пойманного ракетчика.

— Митенька? Атаман?

— Фашист и предатель! — поправил Санька.— И откуда только такие вот иуды берутся?! А ну, поднимайся!..

Махотка и Ленька Слон подхватили Сарлутова под мышки и поставили его на ноги.

— Идти можешь? — спросил Санька.

— Могу…

Митенька, бережно поддерживая левой рукой перебитую правую, попробовал сделать несколько шагов. Лицо его перекосилось от боли, сильнее всего давало себя чувствовать раздробленное правое плечо.

— Ничего, доковыляешь! — решил за Митеньку Ленька.— Если потребуется влить толику энергии, спроворим в два счета! — и он показал Митеньке кулак величиной с дыньку «колхозницу». Сарлутов заработал ногами попроворнее.

Поспешил по направлению к заводу и Кимка, не дожидаясь повторного приказания.

Когда Митеньку Сарлутова доставили к Бородину, Сергей Николаевич только что вернулся с боевой операции из порта. Группой Бородина была задержана на месте преступления и обезоружена диверсионная группа из пяти человек. Диверсанты пытались взорвать караван волжских судов, груженных снарядами, минами и авиабомбами, теми самыми, что изготовлялись на заводе «Октябрь». Снова всплыло имя Быка.

Диверсанты оказались бывшими уголовниками. Так что Митенька, что называется, попал в свойскую компанию.

— Молодцы, ребята! Благодарю за помощь от лица командования! — объявил Бородин.

Комсомольцы дружно ответили:

— Служим Советскому Союзу! — и притихли, ожидая, что скажет Бородин.

— Даю вам неделю отдыха, потом получите новое задание! — Сергей Николаевич тепло распрощался с ребятами. На минутку задержал Саньку.

— Как самочувствие-то, комбриг? Трудно без матери-то? Если что нужно — постирать, зашить или еще чего — заглядывай к нам, Лена поможет. А пока иди. Сам видишь, дел непочатый край!

Возвратился с задания Федор Сундучков. Доложил, что Степка Могила убит в перестрелке.

— Жаль! — нахмурился Бородин.— Знал он, наверное, немало! Недаром же у Быка в подручных значился. Митенька вряд ли к «самому» доступ имеет. Ну, да ничего не попишешь…

Домой Санька возвращался неторопливо. Спать не хотелось. События этой ночи так взбудоражили его, что сейчас он не сумел бы заснуть ни за какие коврижки. Он пытался разобраться в психологии предателей — что их толкает на подлость? — и не мог этого понять. Не очень-то он, заводской паренек, был искушен тогда в житейских, а тем более классовых понятиях.

Мягко щелкнул замок, и он вошел в дом. Хотя все вещи стояли на своих местах и порядок, заведенный Марией Петровной, поддерживался Санькой неукоснительно, квартира выглядела нежилой.

Вымыв руки и ноги, Санька бухнулся в кровать. Он знал, что уснуть не уснет, но знал также и то, что завтра обычный напряженный рабочий день и что ту работу, которую он обязан выполнить, никто за него не сделает. А потому он должен отдохнуть.

Сомкнул веки. Чтобы отвлечься от трагических событий этой ночи, стал думать об Ирине. Они отдаляются друг от друга все дальше и дальше. В последнее время видеться стали редко: то ему недосуг, то ей некогда. Девятый класс она завершила блистательно — на «отлично». Вне всякого сомнения, она — человек не рядовой, думающий!

Когда же десятиклассников стали отправлять на сооружение оборонительных рубежей, Ирина принесла справку от врача, освобождающую ее от трудовой повинности по состоянию здоровья. Кто-кто, а Санька-то знал, что такому здоровью, как у Ирины, позавидуешь, а вот ведь пошла на подлость — почему?

В последнюю их встречу он, не стесняясь в выражениях, высказал ей все, что думает о ловчилах и приспособленцах, для которых собственное благополучие дороже всего. Она в ответ лишь весело рассмеялась. Тогда-то он и бросил ей в лицо самое гневное, трудное, что отныне он, Санька, больше не считает ее своим другом, что он презирает ее и ненавидит, как ненавидит тарантулов и змей…

«Ладно,— согласилась она.— Мы расстанемся. И пусть нас рассудит сама жизнь… Потом ты поймешь, что я была права, а не ты… Жизнь — это тебе не шестеренка с определенным числом зубчиков, а фигура асимметричная, со множеством острых неравных углов. И надо быть очень гибким и очень ловким, чтобы о них не ободраться до крови. Впрочем, земное недоступно пониманию таких, как ты и твои друзья. Вам подавай облака и звезды. Извини меня, но вы не чувствуете зова времени. Завтрашний день — день практиков, а не романтиков. Романтика придет потом, когда практики создадут для нее необходимые земные блага. Ты же не понимаешь этого. Но я не сержусь на тебя. Ведь это не вина твоя, а беда. Наверное, чувство времени живет у человека в крови, впитывается им с молоком матери…

Ты улыбаешься? Не веришь мне? Понимаю, милый, для тебя мои откровения — китайская грамота!.. Что ж, что бы я ни делала, ты останешься таким, какой ты есть… В сущности хорошим. Даже чуточку излишне…— Она стала грустной.— С тобой мне было чисто, но неуютно. С тобой мне было легко, но не крылато. Ты дарил солнечные лучи, а мне была нужна пусть медная, но осязаемая корона…— Она оборвала свою речь.— Мы расстаемся. Так ты решил сам. Наверное, так и должно быть. Сама отказаться от тебя я бы не смогла.— Она обняла его нежно-нежно.— Прежде чем я уйду из твоей жизни окончательно, у нас будет еще одна встреча. Одна… Прощальная. После которой ты, наверное, уже не сможешь забыть меня никогда! — Она робко прикоснулась губами к его губам.— Или же,— она перестала дышать,— я ничего не смыслю в человеке… в мужчине…»

Вот что она ему сказала тогда. «А когда это было? — Санька начал по пальцам подсчитывать дни.— Неужели с той поры прошло уже десять дней? Да… десять!.. А мама — когда она уехала под Грязцы? Неужели минуло полмесяца? И как же стремительно летит время! — Неожиданно с теплым чувством вспомнил: — И Настенька с ней!..»

Но тут же сказал себе строго: «Об этой тоже думать не стоит, не такой она субъект. Вот Нина Думбадзе — человек! Чем-то мы с ней схожи! Кстати, куда же ее услали? Борька говорит, в длительную командировку, а куда? Непременно надо узнать. Завтра же спрошу у Говорова…» — с этой мыслью незаметно для себя он уснул. 

Утром на заводе все разговоры начинались с одного:

— Вы слышали? Наши-то молодцы как отличились?

— Кто?

— Да опять эти неразлучные — Урляев с Подзоровым.

— И что же они?

— Как, вы и вправду ничего не знаете? Так слушайте!..— и начинался подробнейший рассказ о том, как отважные пареньки ловили ракетчиков, а когда на нефтебазе начался пожар, спасали людей — женщин, детей, стариков…

По свидетельству «очевидцев» выходило, что Санька и Кимка прошлой ночью задержали и убили, по крайней мере, десять ракетчиков и спасли не менее ста детей и бабушек.

Кимка заявился на завод в таком виде, что даже те, кто обычно сомневался в самом очевидном, и они поверили в сногсшибательные подробности Кимкиных похождений.

Вся голова, шея и значительная часть лица Урляева были укутаны в марлевую броню. Незапеленутыми оставались только глаза и кончик носа. Правая рука у Кимки тоже была в бинтах.

Героя обступили со всех сторон.

— Ну, как ты? — сочувствовали.— Сильно болит?

— Зверски! — соглашался Кимка.

— А разговаривать-то можно? Смотри, если врач запретил, ты уж того… не отвечай на наши вопросы.

Кимка задумался. Как быть? Сказать, что запретили, перестанут расспрашивать, а ему так хотелось пофасонить. Что ни говори, а в героях ходить приятно! Если же сознаться, что разговаривать не запретили, чего доброго, решат еще, что ранение (ожоги он про себя называл ранением) пустяковое, и потеряют к его особе всякий интерес. Поэтому вслух на коварный вопрос не ответил, а промычал что-то неопределенное, сопроводив мычание столь же неопределенным жестом. И каждый слушатель сделал для себя тот вывод, который больше всего его устраивал.

Поначалу в цехе славу воздавали двум героям, с появлением же «рыцаря забинтованного образа» про Саньку как-то забыли. И это естественно — Подзоров не имел ни единой царапины, то есть ничем не отличался от вчерашнего Подзорова, чуточку замкнутого, чуточку мечтательного паренька. И потом, когда его стали расспрашивать о ночных подвигах, он попросту отмахнулся, мол, ничего особенного не произошло — задержали ракетчика, и все…

От него, может быть, так легко не отстали бы, но тут появился забинтованный Урляев, и все внимание перешло на него.

Необычное требует необычного обрамления. Этот неписаный закон Кимка усвоил давным-давно и накрепко. Вот почему на публике он выкладывался весь, до донышка!

Словно бы невзначай Кимка выдавал такие подробности о «битве с отрядом ракетчиков», что Санька диву давался. Несколько раз он собирался вмешаться в Кимкину художественную импровизацию, но Урляев бросал на своего друга столь выразительные взгляды, что Саньке ничего не оставалось делать, как слушать и… краснеть.

Зато все остальные слушали, что называется, открыв рты и затаив дыхание, боясь пропустить хотя бы одно слово из Кимкиного рассказа.

Битва с ракетчиками в его варианте выглядела весьма красочно, хотя и не совсем правдоподобно. Но слушатели не были привередливы.

— Ну, и чем же все кончилось?! — поинтересовались они, когда Кимка выложился.

— Чем-чем?.. Ясно, чем! Предводителя ракетчиков приволокли в НКВД, а остальных перекокали.

— Вот это да! — на Кимку глядели, как, скажем, могли бы смотреть на ожившего Суворова или там на Чапаева!

Кимка упивался собственной славой, глаза его изливали потоки дружеского расположения и благодарности к тем, кто его так внимательно слушал, кто в него поверил, благодаря чему Кимка и сам поверил в свое геройство. Ну, подумаешь, что-то было не так ярко, не так красочно, но все-таки геройство они совершили? Совершили! Так чего же тогда его лучший друг смотрит на него волком? Почему он ему показывает из-за спины кулак? Разве это по-товарищески? А потом, если сегодня потребуется и если обстоятельства сложатся благоприятно, разве он, Кимка, не совершит тех подвигов, о которых так вдохновенно пела его душа? Совершит и не такое, а в сотни и тысячи раз потруднее, поотчаяннее!

Кимка включил свои станки и, не обращая внимания на больную руку (ожоги действительно давали себя знать), стал вытачивать сложнейшие детали по спецзаказу.

Это пригасило Санькину ярость. «В конце концов,— подумал он,— от его вранья никому вреда нет. И дело спорится как-то ловчее!.. Но врать все-таки Кимка ой как здоров! Я и то, кажется, поверил в картину, нарисованную им!.. Впрочем, он и работать умеет вдохновенно!»

Подошел Говоров.

— Вот что, Подзоров,— встанешь сегодня за станок Рогаткина — на место Думбадзе. Срочный заказ для ледокола «Серго Орджоникидзе», проточишь несколько цилиндров.

— Хорошо.— Санька направился к огромному немецкому станку. Александр Александрович шел рядом.

— Александр Александрович, а Думбадзе что, в командировке? Борис Солнышкин сказал, что вы…

— Что я? — Говоров взлохматил густой чуб.— Так, так! Выходит, что я послал ее туда — не знаю куда! Интересненько получается! А папаше своему он при мне докладывал, что сбежала, мол, Думбадзе вместе с подружкой из литейного в Ташкент.

— Что же теперь будет-то? — встревожился Санька.

— Разберемся,— сказал Говоров.— Сегодня же сходи в общежитие и разузнай о Думбадзе все как есть. Потом доложишь.

— Александр Александрович, да я… да я за Нину могу поручиться, как за Кимку!.. Как за себя!.. Нина — и вдруг дезертир?! Чушь на постном масле! Выдумка Бориса! Вот что это такое. Он к ней все время набивался в ухажеры, а она ему от ворот поворот… Вот и решил с ней расквитаться…

— Ну, если это подтвердится, то…— Александр Александрович стукнул тяжелым кулаком по ладони. И для Саньки стало ясным: гореть ловчилам скоро голубым огнем! Тут уж не поможет никакая пожарная команда!

Себе Санька тоже дал мысленную клятву: если дело на Нину Думбадзе передано в трибунал, то он, Санька, нынче же вечером так изукрасит Борису его холеное лицо, что и мама родная не узнает!..

За проточку цилиндров взялся безбоязненно. Раньше всякая новая работа вызывала у него необъяснимое опасение. «А вдруг не справлюсь?!» — думал он. Но глаза страшились, а руки делали. Сегодня же почему-то к очень сложному заказу отнесся без внутренней дрожи. То ли думы о Нине отвлекли его от психосамоанализа, то ли битва с ракетчиками ожесточила его, сделала более мужественным…

«Главное — не спешить!» — сказал он себе, с помощью передвижного подъемного крана поднимая цилиндр на станок. Вот он закрепил его в патроне, отцентровал и начал растачивать. Движения молодого токаря точны и быстры, соответствуют ритму сердца.

«Кажется, получается!» — удовлетворенно думает он, заканчивая проточку первого цилиндра.

В обеденный перерыв в цехе появился Федор Сундучков с ленивым пареньком по имени Щуря, о котором Саньке и Кимке было из достоверных источников известно, что он ходит в подручных у Чемодана Чемодановича. Они шли рука об руку. Но странное дело: сегодня лицо Федора не было подобострастным и сонным, как обычно, наоборот, оно излучало ум и энергию. Лицо же сына черноморских пиратов поражало пепельно-серым цветом. Глаза его блудливо бегали по сторонам, ускользая от встречных взглядов.

Сундучков со Щурей подошли к Говорову. Федор о чем-то спросил Александра Александровича, тот вздрогнул и развел руками, словно бы говоря: «Ну дела!» После чего «странная пара», как ее окрестил Санька, направилась на выход.

«Наверное, обедать!» — подумал Подзоров. Подошел Кимка, усталый, но довольный.

— Пойдем обедать?

— А разве памятники обедают?

— Какие еще памятники? — взъерошился Урляев.— Человек, можно сказать, от голода умирает, а «они шутить изволят»! — Недавно Кимка и Зойка записались в клубный драмкружок и начали даже готовиться к постановке какой-то классической пьесы, где Кимке поручили сыграть роль приказчика. Вот он теперь кстати и некстати и ввертывал словечки из своей роли.

— А я не шучу,— Санька даже сдвинул брови, показывая, насколько он серьезен, и пояснил: — Ты в бинтах похож на памятник самому себе…

— A-а,— у Кимки в глазах плеснулась улыбка,— значит, и ты признал…

— Признал. Давным-давно, что ты — трепач!

— Подумаешь! — Кимка задрал нос.— Уж и оформить художественно рассказ нельзя, да?!

Дорогой Санька поделился с Кимкой своими опасениями относительно Нины.

— Понимаешь, этот подлец Борис на все способен.

Кимка почесал выглядывавшее из-под повязки правое ухо:

— Надо навестить Нинку. Помочь ей.

— Завтра и сходим.

— Уговорились.

Остаток дня пробежал в суматохе. А день следующий начался с сюрприза. Пришли на работу и узнали, что младший Солнышкин — вор и предатель. Ушам своим не поверили, докопавшись до подробностей. Связавшись со шпаной, Солнышкин проиграл кучу денег. И чтобы рассчитаться, выкрал и заложил шпане секретный чертеж. Чертеж у Бориса из рук в руки принял слесарь Щуря, который и завлек Бориса в игру. А из рук Щури он попал в руки Федора Сундучкова, который и задержал его вместе с чертежом.

…Вот и девчоночье общежитие — длинный серый барак с бесконечной лентой нешироких окошек.

Поднялись на крыльцо с покосившимися перилами. В прихожей тускло светит лампочка и три десятка свечей. Пахнет свежевымытыми полами. Длинный и узкий коридор чем-то напоминает общежитие на плавучем дебаркадере «Мировая революция»: те же узенькие дверки справа и слева, только без номеров. Навстречу плывет пышная приветливая молодица.

— A-а, женишки пожаловали!

— Мы по поручению месткома,— нахмурился Кимка, ему почему-то показалось, что ласковое обращение «женишки» для них, боевых командиров, более чем унизительно.

Лукавоглазая молодица, кажется, угадала Кимкины думы. Прыснув в рукав, она поинтересовалась:

— Вижу, обращеньице мое вам не по душеньке. Будьте уж тогда прелюбезны — назовитесь по имени-отчеству. Да доложите, поскольку я тут вроде коменданта, к кому пришли-пожаловали?

Кимка смущенно закашлялся.

— Токари мы,— представился Кимка,— Урляев и Подзоров. А пришли мы узнать о нашем товарище — Нине Думбадзе. Говорят, что она куда-то вроде уехала, самочинно бросив работу. А мы не верим.

— И правильно делаете, милочки мои! — Женщина стала серьезной.— Заболела ваша подружка, в жару пять дней промаялась, а теперь полегчало малость… оклемалась!.. На работу завтра собирается. Сама еле на ногах стоит, а туда же!.. Ну, да я отговорю.

— А что с ней было-то? — Санька почувствовал к разговорчивой молодице симпатию.

— А лихоманка ее знает! — усмехнулась та.— Было да сплыло, вот и весь сказ!

— Ну, а доктор что сказал?

— Доктор? А он сюда и не заявлялся.

— Как не заявлялся?! — на лицах ребят растерянность и уныние.

— Да вы что, хлопчики, перепугались-то? Я же сказала, что Ниночка выздоровела. Скоро на работу пойдет, чего же еще?

— «Чего еще»?..— Кимка с трудом перевел дыхание.— Под суд ее отдать могут. Больничного-то у нее, выходит, нет!.. А начальник…— Кимка даже сплюнул под ноги. Но тут же извинился.— Что же будем делать, а?

— Перво-наперво, Нинуську на эту страшенную мысль не наталкивайте. А то еще снова сковырнется. А я пойду к начальству, походатайствую.

— Надо вызвать врача,— сказал Санька.

— Вызывала, пять раз к врачихе бегала. Обещалась, а сама так и не пришла. Больных, дескать, много, она одна за трех управляется: и зубы дергает, и чирьи режет, и груди простукивает…

— Глуховатая такая? — обрадовался Санька.— Я ее знаю, это Евдокия Варлаамовна, славная!

— Точно. Ласковая, да на слово не прижимистая, так и говорит, так и говорит…

— Ну, тогда еще живем! Сходим к ней втроем, растолкуем, она и даст Нине нужную справку.

Из двери напротив выглянула Нина. Она похудела, побледнела, но от этого не стала дурнушкой. Глаза ее просияли:

— Мальчики, как хорошо, что вы меня навестили! Проходите! А я уж было решила, что все меня позабыли… Кимка, а что это с твоей головой? И с рукой?

— О-о,— Кимка даже плечи приподнял, как задиристый петушок крылья,— сейчас я тебе расскажу…

Рассказ длился не меньше часа, потом пошли расспросы и ответы о цехе, о сводках Информбюро… О предательстве Бориса и о том, как он отомстил Нине, подговорив отца направить дело в суд, не распространялись.

Распрощались с Ниной и с разговорчивой комендантшей в одиннадцать часов вечера.

— Спите спокойно, женишки, все будет хорошо,— пообещала молодица, провожая юных посетителей до двери.— На меня можете положиться всецело. Если что, я до самого Калинина дойду, а правду отыщу!

«А что, и дойдет,— с благодарностью подумали о ней ребята.— Такие в беде друзей не оставляют!» 

Чем ближе подкатывался фронт, чем злее нажимали на работу токари и кузнецы, модельщики и медники, электросварщики и электрики, литейщики и плотники. Санька все больше и больше задумывался о своем месте в общем строю, а также о миссии рабочего человека на земле. Волновали его и более отвлеченные вопросы. Думал он и о правомерности любви и ненависти. Опять же ненависти классовой, к фашистам и их пособникам, и ненависти внутриклассовой, к ловчилам и приспособленцам всех родов и рангов. Особенно больным и запутанным был вопрос о взаимоотношениях юноши и девушки. Девушка перед Санькой вставала в образе Ирины, юноша — в образе его самого.

Свои поступки он научился видеть со стороны. И, удивительное дело, если к ошибочным, неправильным поступкам Ирины он относился более чем терпимо, старался найти им какое-то оправдание, то собственных ошибок не прощал, казня себя яростным презрением и уничижением.

Нет, он не закрывал глаза на несовершенства той, которую одарил своей дружбой и доверием, и все-таки помимо своей воли старался выгородить ее.

Весь цех знал, что Ирина предала Саньку, что она амурничает с рыжим интендантом и что не сегодня-завтра выскочит за него замуж, а Санька получит полную отставку. Конечно, никто и в мыслях не держал, что шестнадцатилетний мальчишка должен на ней немедленно жениться, но ведь и она лишь на год старше его!..

Убедившись в предательстве Ирины, Санька и тут постарался обелить ее, зато старших Заглушко возненавидел. Ведь это они толкнули ее на выгодный брак. «Выгодный брак» — слова-то какие подлые!» — возмущался Санька и удивлялся, что у них в Советской стране есть люди, живущие по дореволюционным обычаям, о которых сам Санька знал только по книжкам.

Урляев с Подзоровым и их сверстники стремительно росли, мужали, мудрели.

Люди научились ко второму году войны малые беды как-то не замечать.

Битва под Сталинградом принимала столь ожесточенный характер, что даже непосвященным в стратегию людям и тем становилось ясно, что именно здесь, на этом боевом рубеже, решается судьба всей войны.

Завод напрягся до последнего предела. Кроме мин и авиабомб он стал выпускать противотанковые «зажигалки» — бутылки с горючей смесью. План вытягивали уже не по́том, а кровью.

Григорий Артамонович Заглушко, укативший в центр решать вопрос об эвакуации машинного парка завода «Октябрь» в Гурьев и Баутино, назад не возвратился. В центре нашли более целесообразным направить высококвалифицированного специалиста в Ташкент. Со дня на день должны были последовать за «стариками» и молодые — проворный интендант и его невеста. Соответствующий приказ о переводе Михаила Константиновича, Муси, уже заполучен. Отъезд оттягивался из-за Ирины.

Сегодня она самолично пожаловала на завод. Когда Заглушко вошла в токарный цех, все взгляды скрестились на ней. Выглядела она, как всегда, очень эффектно. Но на этот раз не красота ее притягивала взгляды ребят и девчат, все с волнением ждали, куда она пойдет и что сделает.

А Ирина, казалось, не замечала никого. Никого… кроме Саньки.

В его широко распахнутых зрачках полыхала радость долгожданного свидания, и нежность, и еще что-то, чего он и сам недопонимал, но это «что-то» было поистине прекрасным, и это прекрасное осветило своим светом лица его товарищей, сделав их нежными и одухотворенными.

Из глаз Ирины брызнули слезы.

— Ты чего? — Санькины губы произнесли этот вопрос беззвучно. Она ответила одними глазами: «Ничего… Это от счастья… Я обрадована встречей с тобой…»

Когда она подошла к его станку, весь цех вздохнул облегченно.

— Сегодня вечером обязательно приходи ко мне, буду ждать.— Ирина только тут осознала, где она и что с ней происходит. На щеках ее проступил румянец смущения.

— Если бы ты всегда была такой! — вырвалось у Саньки.

Эта фраза подействовала на нее, как ушат с ледяной водой. Лицо ее мгновенно преобразилось, приобретя надменное выражение. Он вздрогнул, лицо его стало каменеть, но Ирина снова улыбнулась так беспомощно-доверительно, что он, размякнув, шепнул ей:

— Ты такая… хорошая!..

— Приходи, милый…— ответила она.— От сегодняшней встречи будет зависеть многое…— И, слегка наклонив голову, как бы говоря до свидания, уплыла из железного грохочущего мира туда, где, невзирая на войну, ликуют солнце и цветы!

Предательство Бориса подействовало на отца отрезвляюще. Когда Говоров, узнав от Саньки о болезни Нины Думбадзе, обрушился на Ивана Аркадьевича за то, что тот, не разобравшись, отдал девушку под суд, тот, схватившись руками за голову, поклялся, что промах свой исправит немедленно. «Это все он, мой подлец!.. Дезинформировал!.. Это все он!..» — бормотал убитый горем Иван Аркадьевич. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы Говоров, заместитель секретаря парткома, проникся к нему хотя бы снисходительным сочувствием. Он понимал, что на ближайшем заседании парткома ему выдадут сполна, и потому хотел заручиться поддержкой одного из наиболее авторитетных коммунистов.

Ах, Борька, Борька, сколько же тебя учили мудрым правилам, и все напрасно! А ведь ты был неплохим учеником. И вдруг совершить такую глупость — попер против закона? Ах, Борька, Борька!.. Ты сам собственной своей рукой вычеркнул себя из списков счастливчиков. Что же делать? Кто ему протянет руку помощи в столь трудный час? Григорий Артамонович? Но он далеко, а сейчас дорога каждая секунда. Так кто же? Только он сам! Да, только сам себе!

Ночью он тайком ото всех плакал горько и надрывно.

…Кимка, профорсив несколько дней в бинтах, досрочно попытался избавиться от марлевой брони. Но ожоги оказались действительно серьезными. При очередной перевязке Кимке так влетело за самоуправство от лечащего врача, что пришлось извиняться. Но когда хирург пытался не допустить его до работы, Урляев взбунтовался, да так, что тут уж пришлось отступить и медикам, и новому начальнику механического цеха Александру Александровичу Говорову.

Сняв стружку для порядка с упрямого паренька, Александр Александрович потом обнял его и сказал, что на таких рабочих парнях, как Кимка, стояла и будет стоять земля наша и что при первой же возможности Урляев будет представлен к медали «За трудовую доблесть».

Эта перспектива окрылила Кимку, в тот же день он выдал на-гора столько деталей, что перегнал даже самого Захаркина.

Нина Думбадзе после недельного вынужденного прогула вышла на работу. Лишь тут задним числом узнала она о грозе, которая могла ударить по ней, не вмешайся в это дело Подзоров с Урляевым и их старшие друзья. Подлость Бориса до того потрясла Нину, считавшую, что из нее слезу и плеткой не вышибешь, что девушка разревелась, как обиженный ребенок. Слова утешения, с которыми к ней обращались товарищи по цеху, лишь подливали масла в огонь. Нина рыдала все громче и громче.

— Выведи ее на воздух,— посоветовал Саньке Говоров. И Санька, бережно поддерживая Нину за локоток, увлек ее в заводской садик, в тот самый, в котором когда-то Кимка поджидал Сеньку Гамбурга. И до чего же теперь далеко это неправдоподобно прекрасное время! Вернуть бы его!..

Девушка плакала еще долго, припав головой к стволу кудрявой акации. Наконец рыдания утихли.

— Ну, как ты? — робко спросил Санька.— Очухалась?

Нина виновато улыбнулась.

— Прости меня, дуреху, за этот рев, но я ничегошеньки не могла с собой поделать. Ты ведь знаешь, я не из плаксивых, а тут… что-то непонятное… Хочу остановиться и не могу… Хочу и не могу… А тебе с Кимкой огромнейшее спасибо… за все…— она признательно пожала ему руку.— Вы железные друзья.— В ее огромных глазах снова блеснули слезы. Санька всполошился.

— Нин, может, тебе воды?

— Ничего не надо,— успокоила она его,— это… другое… От счастья…

Подзоров растерялся вконец. Вид у него стал настолько глуповато-беспомощный, что она необидно рассмеялась.

— А ну тебя! Напугаешь, а потом смеешься,— вырвался у Саньки вздох облегчения.— Пошли к станкам! Чувства чувствами, а дело делом!..

Когда они вернулись в цех, все деликатно сделали вид, что ничего вроде и не произошло. Никто не плакал, и никто никого не утешал. Так для Нины лучше.

Девушка оценила душевную тонкость товарищей по цеху, и искрометная радость, гордость за них и за себя, за то, что она тоже принадлежит к семье таких вот замечательных людей, переполнили ее сердце. Ее радость, казалось, передалась машине. Станок запел, заклокотал, увеличивая обороты, солнечно засияла свежеобточенная зеркальная оболочка стальной детали, зажатая кулачками патрона.

Дело спорилось не только у Нины; Санька тоже работал крылато.

Басистый, солидный разговор машины радовал Саньку. Тут и резцы почему-то не ломались, и заготовки центровались как бы сами собой.

Не успел Санька дух перевести, глядь, смена уже окончилась. Глянул на сработанное — и себе не поверил: двойную норму выполнил. Удивительно!

Наскоро выкупавшись под душем, поспешил домой, бросив Кимке на ходу:

— Будь здоров, Соколиный Глаз! Лечу на свидание с Солнцеликой!

Кимка иронически хмыкнул. Урляев давно уже советовал дружку послать Ирину к чертовой бабушке, где, по его мнению, эта свистушка будет, как говорят, на своем месте.

— Гляди, мозоль на сердце заработаешь, а это тебе ни к чему,— тянул Кимка свое, когда Санька настраивался благодушно.— Разве мало вокруг стоящих девчонок?!

Но что поделаешь, если Санька упрям, как мул, а Ирина красива, как принцесса из восточной сказки?! В такой ситуации самые благие пожелания остаются пожеланиями, и только.

…Но вот и до дома Ирины Заглушко рукой подать. Санька невольно замедляет шаги: куда он идет и зачем? В этом надо разобраться. Смятенный, он целый час бродит вокруг дома Ирины, не решаясь войти. А когда решается, то вдруг видит, как к подъезду дома Заглушко подкатывает легковая машина и из нее выходит… интендант. Приступ острой ненависти к нему и к ней, Ирине, охватывает Саньку. Чувство становится еще острей, когда интендант входит в дом и выводит Ирину. Нет, не сияющей — это он сперва так подумал,— а опечаленной, даже злой видит он Ирину. Наверное, потому, что не по ее вышло, не пришел он, Санька. И хорошо, что не пришел. Теперь все ясно: за другого замуж выходит, а с Санькой, как кошке с рыбкой, позабавиться захотелось.

Мягко заурчал мотор. И его звук придал Санькиным мыслям новое направление. Нет, не позабавиться звала она Саньку, а проститься с ним, с ним, а заодно и с тем хорошим, что в ней самой было.

«Прощай, Ирина,— Санька незримо для нее помахал вслед рукой,— прощай, моя несостоявшаяся любовь…» 

Борис вспоминал свое прошлое, последний разговор со Щурей в их столовой:

— Вот что, Сладкий, в дальнейшем с нами шутки шутить не рекомендую…

— Какие шутки? — прикинулся Солнышкин простачком. —Да я… я же прошу подождать только. Раздобуду денег и…

— Чует кошка, чье мясо съела!.. Ну да ладно, о деньгах речи нет.— Сын черноморских пиратов, за кого он себя выдавал, сплюнул и продолжал: — Запомни: се-го-дня ров-н-но в восемь тридцать встретимся в парке у средней клумбы. Передашь мне чертежи новой мины. Все! Гонорар и вопросы потом…— Щуря сунул под нос Борису дуло нагана: — Не вздумай мудрить! — и, повернувшись спиной к Борису, валкой, флотской походочкой зашагал прочь.

Бориса пробрал озноб, он понял, что на сей раз ему не выкрутиться. Либо обо всем надо сообщать в НКВД и тогда прощай вольная жизнь,— либо нести чертежи Щуре. Тут непосредственной угрозы тюрьмы не было, и он решил: «Рискну, авось выкручусь!»

Все уже решено, и все-таки сделать последний шаг страшно.

Вспомнился южный городок. Июльское призрачное утро, пропитанное пряными запахами цветущей акации и каштанов. Тринадцатилетний Борис сидит на скамейке в тенистом пристанском скверике. Здесь ему назначено первое в жизни свидание. А вот и тот, кто его назначил — Жора Мотылек, статный широкоплечий парень, неуловимо чем-то похожий на Щурьку. Мотылек медленно выплывает из боковой аллеи. На его смуглом приятном лице доброжелательная улыбка. Тоненькая ниточка усов кажется Борису верхом мужской красоты и элегантности. «Мне бы такие!» — вздыхает мальчишка.

Жора будто угадывает его сокровенные мысли. Покровительственно потрепав Бориса по плечу, Мотылек одобряюще говорит:

— Хо, гляньте, люди добрые, на этого вундеркинда: кто осмелится сказать, что ему пятнадцать лет?! Кинешь все восемнадцать! — Жора знает, что Борису совсем недавно — в прошлое воскресенье — исполнилось тринадцать лет, но считает нужным утверждать, что пятнадцать.

— Вот это парень! — продолжает восхищаться Мотылек.— Вот это мужчина! Мичман!.. Адмирал Нельсон, чтоб я пропал, как медуза, выброшенная на сушу!.. А усы?! Посмотрите, какие у него пробиваются усы!.. Нет, Жора, у тебя в юности таких усов не было, лопни мои глаза!..— Мотылек трогает осторожненько Борисов пушок на верхней губе и восторженно цокает языком: «Счастливчик!.. Властитель женских душ!..»

Борис понимает, что Мотылек кое в чем перегибает, но все равно ему приятно слушать похвалы красивейшего и отчаяннейшего парня во всем городе.

Еще раз потрепав своего юного друга по плечу, Жора переходит к деловой части своего свидания с вундеркиндом. Вытащив из кармана увесистую пачку денег, Мотылек шикарным жестом ударяет концом купюр по левой ладони:

— Разувай глаза, Боб, пошире!.. Таких денег ты еще, наверное, не видывал ни у мамочки, ни у папочки.

— Не видел,— соглашается Борис, с трудом переводя дыхание.

— Орел! — хвалит Жора.— Пират-альбатрос!.. Но,— продолжает Мотылек, подкручивая ниточку усов,— зато ты видел кое что почище!.. У мамаши твоей в магазине есть штучки, за которые умные люди отваливают по десять таких вот пачек… Шурупишь?

Борис согласно мотает головой, хотя пока еще ни о чем не догадывается.

— От барс — гроза снежных гор и равнин! — восхищается пуще прежнего Жора.— Как он все на лету схватывает?! Мне бы его гляделки, я бы тогда давно имел собственную яхту! Да что там яхту — целое пароходство!..

Борис горделиво вскидывает подбородок.

— Правильно, будь гордым, как пират Морган! — поощряет Жора.— У тебя есть для этого все данные. Деньжонки только пока не хрустят, но будут!.. Жора поможет!.. На, держи задаток! — и Мотылек засовывает Борису за пазуху ту самую увесистую пачку. Борис хочет отказаться от столь щедрого подарка, но Мотылек стоит на своем:

— Бери, бери, они уже твои, ты честно их заработал!..

— Как заработал?! — удивляется Борис.

— Ха, он к тому же еще благороден, как Христофор Колумб! — Жора восхищенно цокает языком.— Так вот, это только задаток. Остальные пять пачек получишь потом, как только принесешь штучку, которая называете колье, бриллиантовое колье. Оно хранится у мамаши в магазине в особом шкафчике, в том самом, ты его знаешь.

— Да, а как же мама? — пугается Борис.

— Молодец! — хвалит Мотылек.— Министр финансов, да и только. Все правильно. Маме ты положишь в кассу вот эти четыре пачки,— и Жора протягивает Борису еще четыре пачки аккуратно запечатанных сотенных.— Можешь пересчитать. Все, как в колбасной мастерской: справа — фарш, а слева — оболочка для фарша… А чтобы мутер шухер не поднимала, скажешь ей, что гонорар с клиента, то есть с меня, получен. Ну и выложишь на стол из своей пачки несколько бумаженций!..

— А почему бы тебе самому не купить это колье? — поинтересовался Борис, практическая сметка которого, как видно, не уступала сметке Мотылька.

— Самому?! — охнул Жора.— Так я же не африканский принц. Вдруг милиция надумает спросить: «Откуда у вас, гражданин Мотылек, такие внушительные накопления?» Что я им отвечу, как ты думаешь? Мол, перешли по наследству от папаши?! Не поверит. Ей-ей, не поверят!.. Так что, вундеркинд, делай свой бизнес, не пытаясь засунуть нос в щель, которая может его прищемить! — И Жора, подмигнув Борису многообещающе, удалился по направлению в порт.

С поручением Мотылька Борис справился довольно легко.

Были и еще дела, о которых Борис с радостью позабыл бы, но… над прошлым своим мы не властны.

Завязались Боренькины стежки-дорожки в крепенький узелок, который безболезненно уже не распутать.

«Выкручусь!» — решает он, отправляясь на деловое свидание. В восемь тридцать, как было договорено, они встретились со Щурей на условленном месте. Передав сыну черноморских пиратов чертежи, скатанные в трубочку, и получив взамен сверток с деньгами, Борис двинулся в клуб на танцы. Но в тополиной аллее его остановил могучий круглоголовый человек. Он назвал Бориса по кличке и представился сам.

— Бык,— отрекомендовался он.

О Быке Борис уже был наслышан от Щури. Знал, что тот у шпионов за главного, что характер имеет серьезный, властный и свирепый, и потому подчинился круглоголовому беспрекословно.

Бык обычно ни с кем из подчиненных самолично не встречался, связь держал через Степку Могилу и Щурю. Почему-то на этот раз он счел нужным встретиться с Борисом лично.

— За чертежи хвалю, сработал чисто! Со временем наградим достойно, голова у тебя на плечах не только для шляпы, так что… береги себя для будущего. Нынче же немедленно исчезай с завода. Твой след уже нюхает милиция.

— Куда же мне? — растерялся Борис.

— Сначала за город, затеряешься среди тысяч мобилизованных горожан на оборонные работы. Вот тебе крепкие документы. Потом, при первом же удобном случае, шагнешь за линию фронта.

Борис вздрогнул.

— Не бойся, наши встретят тебя как героя, когда скажешь, что послан Быком. Этого вполне достаточно, чтобы служба «Абвер» приняла на себя все заботы о твоей дальнейшей судьбе. Но уходить за линию фронта ни спеши, если не будет припекать. Постарайся деморализовать молодежь, строящую оборонительные укрепления. Станешь внушать, что город уже фактически сдан, что руководство советское бежало в тыл и что есть распоряжение Ставки отступать за Волгу, до Урала. Будешь выдавать себя за представителя горкома комсомола. Документ, почти подлинный, у тебя в кармане.

Борис достал удостоверение, придирчиво ощупал глазами каждую строчку.

— Хорошая работа,— похвалил он.

Бык усмехнулся:

— На том и держимся…

— Правильно сделали, что выписали на мое подлинное имя. Могут знакомые встретиться.

Бык согласно кивнул головой:

— Однако пора расставаться. Времени нет ни у тебя, ни у меня… Прямо отсюда дуй в Грязны. Двадцать верст не дорога, к утру будешь на месте…

Бык испытующе глянул из-под козырька потрепанного картуза на своего подопечного и добавил потеплевшим голосом:

— Да ты не робей, воробей. Держись начальственно и важно. А на всякий случай на вот тебе! — и он протянул Борису трехгранный остро отточенный стилет.— Без нужды этой игрушкой не маши, применяй лишь в самом крайнем случае! Ну, до свидания. Домой не заходи, можешь напороться на засаду.— И Бык нырнул в темноту.

Зашуршали листья кустарников, затрещали ветки, и все стихло. Борис трусливо огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не обнаружил и заторопился к выходу. Но метров через сто остановился. «А вдруг у ворот устроена засада?! Нет,— решает он,— надо уходить по берегу Волги».— И Борис ныряет в заросли тальника.

С трудом продравшись сквозь сплетение колючих веток, перелез через невысокую обветшавшую ограду, отсекающую парк от берега могучей русской реки. Стал пробираться на север, осторожно ступая на бревна забойки, предохраняющей берег от обвалов.

Каждый всплеск волны, каждое беззвучное колыхание тени заставляли его замирать на месте, удерживать частое дыхание. Но всякий раз страх его оказывался ложным. Постепенно он начал успокаиваться. Раздвоенность и колебания — позади, теперь его дорога если и не очень ясна, то определенна.

«Победа конечно же за немцами и за теми, кто им помогает!» — Борис впервые откровенен сам с собой. Нет, выбор им сделан правильный! Ощупал пачку денег, врученную Щурей: «Солидная!» Полюбовался стилетом: «Надежен!»

Обогнув парк, вошел в тополиную аллею, рассекающую центральную часть рабочего поселка на две равные части. Было темно и безлюдно. Родительский домик отсюда недалеко.

«Может, все-таки заглянуть? Прихватить пару рубах, пару золотых безделушек — глядишь, пригодятся! А если засада? — поежился.— Вряд ли, взяли бы в цеху… Рискну!..»

Крадучись прошмыгнул на веранду. Под ноги мягким клубком подкатился любимый пес Боядер. Ласково ткнулся мокрым носом в колени. Борис неожиданно для себя растрогался.

— Боядерочка моя! Умненькая! — потрепал пса по загривку.— А теперь иди, не мешай!

Боядер чутьем угадал состояние своего хозяина, прыгать и визжать, как он это делал обычно, не стал. Молча, опустив голову и хвост, поплелся вслед за Борисом в его комнату.

Борис достал из тумбочки письменного стола кожаный портфель внушительных размеров. Сунул в него две шелковые рубашки и любимый вишневый с черной полоской посредине галстук, золотые мамины часики…

3а окнами послышались чьи-то тяжелые шаги. Замер: «Неужели конец?!»

— Пусти, Вовка, не щипайся! — прозвенел сердитый девичий голосок.— Рассержусь!

— А я и не щипаюсь! — возразил ломким баском невидимый Вовка.

Борис облегченно перевел дыхание: «Кажется, пронесло! — Вытер взмокший лоб рукавом рубашки.— Ну, а теперь прощай, родное гнездышко, до лучших времен!»

Незаметно выскользнул во двор. Опять шорох…

— Кто? — схватился за стилет.— Ты, Боядер?! А ну-ка, кыш на место!..

Но пес не выполнил команды, наоборот, вопреки приказу, подполз к ногам Бориса, тревожно повизгивая.

— Пшел!..— Никакого результата.

«Выдаст ведь, подлец! — свирепеет хозяин.— Пожалуй, добром от него не отделаться. Надо пришить! — Жало стилета взлетает над головой пса, но тут же бессильно опускается.— Нет, не могу!»

Схватив Боядера за ошейник, вталкивает его в коридор. Автоматический замок щелкает мягко, но равнодушно. Так же мягко и равнодушно уходит со двора молодой хозяин. Уходит не оглядываясь. То, что осталось за его спиной,— прошлое. Багаж нам зачастую ненужный, лишний. Для счастья таких людей, как Борис, вполне достаточно настоящего!.. 

И Сарлутов, и Щуря, и Агабабин, арестованный вскоре, в своих показаниях сходились в одном: всеми диверсионными группами в городе руководит Дядя, ас гитлеровской разведки, круглоголовый человек, обладающий борцовскими плечами и железным здоровьем. Где он скрывается, они не знают, но догадываются — в каком-то рыбацком селе, потому что носит рыбацкие бахилы и парусиновый плащ с капюшоном…

Волга велика. В дельте ее всяческих речек и речушек более тысячи, попробуй в их лабиринте отыщи нужного человека, который к тому же задался целью от тебя спрятаться.

— Где же он может скрываться? — в сто первый раз задает себе вопрос Бородин, пытаясь найти ответ в протоколах допросов подручных Дяди. Он выучил их чуть ли не наизусть. И все-таки…

«А что, если?..» — Внимание Бородина привлекает один из ответов Митеньки Сарлутова: «Пароль у нас был такой. Когда приходил незнакомый человек и говорил: «Привет от дяди», нам следовало спросить его: «От какого дяди?». Если он добавлял: «От семнадцатого», то это значило, что посланный — наш человек и мы должны выполнять все его приказания…

«Семнадцатый?.. Почему семнадцатый? А что, если за этим номером и скрывается отгадка? — Бородин разворачивает карту дельты, его палец скользит по судоходной магистрали реки.— Вот здесь вчера подорвался на мине волжский буксировщик «Папанинец», а вот тут, на двадцать километров выше, расположен семнадцатый пост… А что, если на нем под личиной бакенщика скрывается матерый враг? Может быть такое? Может. А если может, значит, надо его проверить».

Бородин вызывает помощника, показывает ему протокол допроса, потом подводит к карте и говорит:

— Глянь, Федор, и помозгуй!.. Может, и придешь к какому-то интересному решению!

Сундучков, трижды перечитав показания Сарлутова, подчеркнутые Бородиным, посмотрел на карту и заскреб в затылке, показывая тем самым, что не улавливает тут никакой связи.

— А ты не спеши сдаваться, поплавай по судоходным путям и прикинь, где бы ты бросил якорь, будь ты нашим врагом.

Федор более внимательно прощупал глазами путаницу рек и речушек, ткнув пальцем в один из бесчисленных безымянных островков, изрек:   

— Тут!.. Ни одна собака не пронюхает… А если опасность — скрыться от преследователей легче легкого…

— Правильно!.. А теперь сделай поправку вот еще на что: руководит диверсантами в городе рука, знакомая нам по почерку. Близнец Чемодана Чемодановича, да и только!

— Вот-вот. А если это он?

— То и пароль надо читать по-софроновски.

— Семнадцатый пост?! — Федор метнулся к карте.— Так!.. Места подходящие!.. Что будем делать?

— Будем брать Быка за рога!.. Вызывай катер. С группой оперативников немедленно выезжаем к «бакенщику» в гости!

…Катер «Кувшинка» не из быстрых, даже по течению больше десяти миль из него не выжмешь. А до семнадцатого поста — все сорок!..

Четверо чекистов сидят в маленькой носовой каюте. Тихо журчат волны, обтекая яйцеобразный корпус «Кувшинки», крупные летние звезды мерно покачиваются на волнах разбуженной реки. Они похожи на цветы лотоса. Дельта Волги богата этими изумительными по красоте растениями, такими нежными и жизнестойкими… Тихо. Шепчутся камыши да доверчиво перекликаются ночные птицы.

— Прямо довоенная ночь! — Бородин жадно вдыхает волглый понизовый воздух. Но вот в лицо ударил резкий запах разлитого по реке мазута.

Нет, пока идет война — нельзя верить тишине, она обманчива! Только поддался ее чарам — и вот она, костлявая рука смерти! Навстречу плывет обгоревшее бревно с разбомбленного рыбозавода.

— Ее мета,— Бородин, нахмурившись, возвращается в каюту.

— Брать Быка только живым! — снова предупреждает он.— Этот зверюга ой как нам нужен! Каждый его волосок дороже золота!..

— Золотых волосков у этой скотины не так-то много, а вот о рогах его тоже помнить надо! — добавляет Федор.

— Враг ловкий и опасный,— подтверждает Бородин.— Знакомы с ним не первый день! А потому вдвойне себя чувствуйте начеку!

— Нам бы только выйти на него,— мечтательно говорит молодой чекист, голубоглазый великан, похожий чем-то на Лешу Рогаткина.

— Выйдем! — успокаивает его Сергей Николаевич, хотя у самого на душе кошки скребут.— Уж больно враг-то хитрый и предусмотрительный…— А что, если на семнадцатом его нет и никогда не было?! Что, если все их рассуждения и догадки — вымысел чистой воды, и не больше. Где тогда искать проклятого Дядю – Быка?

А баркас знай себе мерно постукивает дизельным мотором, вращая за кормой медный винт, завивая волну в гигантский штопор, ввинчивая этот штопор в текучую даль реки…

Миновали десятый пост. Полюбовались избушкой-теремком на крутом берегу, похожей чем-то на наседку, возле которой, словно цыплята, толпятся свежеокрашенные бакены — белые и красные. А чуть в сторонке торчит полосатый шест, словно сторож, приглядывающий за куриным выводком.

— Еще полтора часа — и мы на месте! — Бородин расправляет затекшие плечи, смотрит на часы.— Успеть бы затемно!..

— Спеленать бы его сонного,— мечтательно произносит чекист-богатырь.— Уж я бы его оберегал в дороге лучше всякой няни!..

Обменявшись нервными смешками, снова замолчали. Так больше и не разжимали ртов до самого семнадцатого поста.

Чтобы не спугнуть осторожного врага в его логове, мотор катера приглушили заблаговременно, за километр до жилища бакенщика. Остальную часть пути проделали пешком.

Семнадцатый пост вынесен на излуку реки, на мысок. Он одинаково далеко отстоит от рыбацких поселений как вверх, так и вниз по течению. До ближнего села Ныркова, что вверху, десять верст, до дальнего, внизу,— Чилимова — пятнадцать. Пост отгорожен от людских поселений не только верстами, но и двумя заболоченными протоками, взявшими пост вполукольцо.

Домик бакенщика стоит на юру, глиняном взгорке, который на севере круто обрывается в реку. Незамеченными с этой стороны к нему не подобраться.

Чекисты медленно продвигаются ветловым леском, зарослями рогозы и осоки. Почва под ногами влажная, илистая, идти трудно. Дорогу прокладывает Бородин. Остальные за ним ступают след в след. Шествие замыкает Федор Сундучков. Переговариваются лишь изредка, шепотом да знаками.

Наконец выбираются на опушку, обтекающую взгорок с домом бакенщика с запада и с юга. Решают логово зверя штурмовать сразу с четырех сторон. Бородин и чекист-великан подаются вправо, Федор Сундучков со своим напарником — влево.

К камышитовой побеленной хатке с тремя окнами на Волгу и с тремя на восход подбираются одновременно.

Прислушиваются. Ни звука. В траве лишь монотонно поскрипывают сверчки да о берег мокрыми ладонями пошлепывают волны.

«Добро хоть пса не держит!» — подумал Бородин. Но в тот же миг в сенях послышалось злобное рычание волкодава. И тотчас же грубый густой бас спросил настороженно:

— Кто там?

— Привет от дяди! — произнес Сергей Николаевич. Затаили дыхание. Бакенщик минуту помолчал, потом спросил все так же настороженно:

— От какого дяди?

— От семнадцатого…

— Ты, что ль, Щурька?

— Я…

Звякнул засов, и дверь приоткрылась. Бородин ударил в нее плечом и влетел в сени. Загремели опрокинутые ведра, застучали перевернутые скамейки, бочки. На помощь Сергею Николаевичу устремились товарищи по оружию. Сразу же вслед за Бородиным в дом бакенщика втиснулся голубоглазый великан. Он пристрелил пса и помог скрутить беснующегося хозяина. Вспыхнул фонарик и лучом осветил поверженного круглоголового врага, руки его были завернуты за спину, их мертвой хваткой держал Бородин. Засветились фонарики других чекистов. Стали производить обыск. Из карманов Дяди извлекли наган и лимонку. А из оторванного воротника рубашки — ампулу с ядом. Так как Бык продолжал бесноваться, пришлось связать его, благо веревок в горнице оказалось предостаточно. Приступили к осмотру помещения. Ничего интересного в доме не обнаружили, зато в одном из свежеокрашенных бакенов, вытащенных на берег, нашли портативный радиопередатчик, крупную сумму советских денег и целый рулон продовольственных карточек. В кармане у задержанного оказалась какая-то зашифрованная схема. На обыкновенном листочке, вырванном из ученической тетради, стояли цифры и таинственные значки.

Бородин приступил к допросу.

— Ну, вот мы и встретились снова, Софрон Пятка или как вас еще? Чемодан Чемоданович? Бык? Дядя? — с усмешкой перечислял Сергей Николаевич клички врага.— Не знаю, как вы, а я нашей встрече безмерно рад. Так рад, что и высказать не могу!

На усмешку Софрон ответил усмешкой:

— Что ж, и у меня есть причины для ответной радости! Прежде всего прошу прощения за синяк, что сияет у вас под левым глазом.— Жирное лицо Чемодана Чемодановича расплылось в довольной улыбке. Сергей Николаевич невольно потрогал фиолетовую гулю и поморщился.

— Ничего, до свадьбы заживет,— утешил его Дядя.— Радуйтесь, что отделались таким пустяком. Не прими я вас за своего связного, взлетели бы вы все на воздух, вместе с этим расчудесным домиком. С домиком, в котором я так восхитительно прожил под носом у чекистов чуть ли не полгода!.. Так-то, Сергей Николаевич! Не ошибся?

— Не ошиблись. Не пойму только, почему это вы вдруг от буйства перешли к юмору или на сверхчудо надеетесь?! Опять из наших рук ускользнуть думаете? Зря.— Бородин продолжал внимательно изучать таинственную схему: что могут означать вот эти проклятые черточки и цифры?

— Понять пытаетесь? Похвально! —задержанный снова усмехнулся.— Только понапрасну голову напрягаете, все равно не рассекретите, если сам не откроюсь. Не бесплатно, конечно, а за гарантию, что ваш уважаемый суд, которому вы меня передадите, учтет мое чистосердечное показание и не отправит на виселицу. У меня для вашего командования всяческих секретов — тьма-тьмущая, вот почему я и перешел на юмор… Понимаю, Сергей Николаевич, что я вам нужен живой. Вынужден сознаться, что и самому себе я нравлюсь больше таким, как сейчас,— сильным, веселым и находчивым. Во всяком случае, себя я в покойники зачислять не собираюсь… Даже сейчас, когда руки мои связаны, дух мой свободен. Захочу открою вам секрет этой бумажки, не захочу,— Дядя бросил взгляд на схему,— не открою…

— Ска́жете! — так же спокойно бросил реплику Бородин.— Ежели, конечно, нам ваши сведения понадобятся. В данном же случае можете считать, что ваша шифровка уже не шифровка, поскольку она рассказала нам, где и на какой глубине вы поставили якорные мины.

Дядя вздрогнул.

«Ага, значит, попал в точку! — обрадовался Бородин.— Теперь он станет более сговорчивым».

И действительно, Бык посерел от страха и заторопился, забормотал, позабыв о недавней напускной храбрости.

— Хорошо! Я вам расскажу все! Я помогу вам обезвредить якорные мины и выдам всю агентурную сеть. Пойдемте, пойдемте скорее! Мешкать нельзя!.. Но вы… вы должны сохранить мне жизнь! Вы обещаете?

— Суд учтет ваши показании, и чем они ценнее будут, тем больше у вас шансов остаться в живых!.. Впрочем, учтено будет и то недоброе, что вы успели натворить в нашей стране…

Подошел баркас.

— Развяжите ему ноги! — приказал Бородин.— Но предупреждаю, Пятка, без фокусов!.. Идите на катер!..

Федор полоснул ножом по веревкам, опутывающим Быку ноги, и тот покорно пошагал на «Кувшинку».

— Жмите вниз на всю железку,— сказал задержанный Бородину,— самая опасная мина стоит на пути нефтеналивных караванов, милях в десяти отсюда, как раз напротив красного бакена. Где именно, уточню на месте…

Снова заговорил мотор, зафырчали за кормой волны.

Бык сидел ссутулившись, казалось, что он смирился со своей судьбой, отдавшись целиком и полностью на милость победителей. Но Сергей Николаевич не верил в его покорность.

— Гляди за ним в оба! — шепнул он голубоглазому богатырю.— Этот способен на все. А он нам нужен живой, только живой!

— Не беспокойтесь, буду беречь его, как любящая мама,— чекист улыбнулся,— такую рыбину не каждому рыбаку удастся закуканить. А мне повезло. Так что не сомневайтесь — уберегу!..

В июне рассвет на Волге ранний, быстрый, яростный. Только что заря положила первый алый мазок на восточный край горизонта, глядь — полились, побежали от него червонные ручейки во все стороны, затопили полнеба. А тут и солнце — прыг из-за дальнего бугра! И — вверх!..

«Пос-пе-ша-й! — кричит, озоруя.— До-го-няй!»

«Дог-гоню!.. Дог-гоню!» — тарахтит баркас, приближаясь к тому месту, где затаилась на пути морских кораблей предательская мина. Она стоит на якоре, под водой, в двух метрах от поверхности, поджидая с холодным спокойствием свою жертву.

Вот и красный бакен.

— Здесь,— говорит Дядя.

Бородин раздевается до трусов и осторожно ныряет. Все с нетерпением ждут его появления на поверхности.

— На месте! — объявляет он, выныривая.— Держится на стальном тросике, а тот на специальном якоре. Надо вызывать минеров!.. Свяжитесь с любым военным кораблем!..— приказывает он, подплывая к борту.— Есть у вас рация? — спрашивает он капитана «Кувшинки».

Капитан замялся:

— Есть, но вышла из строя, обещали починить еще вчера, но мастера так и не прислали!..

Вдали показался дымок.

— Нефтяной караван с моря идет,— пояснил капитан «Кувшинки».— Что делать-то будем?!

— Что?! Стальной трос есть?

— Небольшой, метров на семьдесят, не больше. Хватит?

— Должно хватить. Давай конец. Так.— Бородин привязывает к петле тонкого стального буксирика метровую веревку и приказывает травить трос в воду, конец его удерживая в руках. Когда стальная змейка улеглась на дно реки, второй конец троса накрепко зацепили за кормовую скобу, Бородин, не выпуская из рук петли с веревкой, поплыл к мине. Снова нырнул. На этот раз он не выныривал долго-долго. Наконец голова его показалась над водой, он жадно хватил ртом воздух.

— Ну что? — спросил капитан.

— Готово, привязал,— ответил Бородин, подплывая к тарахтящей «Кувшинке». Поднялся на борт, стал торопливо одеваться. А дымок с моря все приближался.

— Можно начинать? — спросил капитан.

— Давай самый малый вперед!..

«Кувшинка» пошла по течению, трос за кормой стал натягиваться.

— Давай полный! — попросил Бородин. «Кувшинка» рванулась сильней и тотчас же грохнул взрыв. Огромная волна швырнула баркас к берегу. Воспользовавшись всеобщей суматохой, Чемодан Чемоданович вывалился из каюты и плюхнулся в реку. Следом за ним бросился чекист-богатырь. Они вынырнули одновременно. Дядя хотел было снова скрыться под воду, но могучий кулак чекиста опередил его, он со звоном опустился на лысый череп Быка, и тот потерял сознание. Когда Дядя пришел в себя, он снова был на палубе «Кувшинки», которая по флажному семафору передавала приветствие экипажам проходящего мимо каравана нефтеналивных судов.

— Бензин Сталинграду,— пояснил капитан.

— Ну что ж, эта мина вам уже зачтется,— сказал Бородин поверженному врагу, продолжавшему злобно поблескивать глазами.— Ну а за гулю на черепе извините, до свадьбы заживет!..

Остальные мины Чемодана Чемодановича в данный момент для судов опасностью не угрожали, они находились на отстое. Дядя прятал их до поры до времени в мелководном заброшенном култуке. Завтра их заберут военные моряки, еще и службу нам сослужат!

Новых попыток к побегу Дядя больше не предпринимал; домой чекисты возвращались без приключении. Начали вылавливать подручных Быка, тех, кто до сего дня еще оставался на свободе. 

Лена снова трудилась в инструменталке. Но каждую свободную минуту отдавала реммастерским. Здесь, на ударном комсомольском объекте, она делала все, что ей поручали, будь то электросварочные, будь то малярные работы. Огонек ее упорства не давал угасать энтузиазму в горячих комсомольских сердцах.

А атмосфера вокруг накалялась и в прямом и в переносном смысле. Вторую неделю продолжали полыхать нефтебазы. Вслед за нефтебазой, подожженной на заводе, запылала Ножовская яма…

Над городом нависли черные жирные тучи, из которых мелкими капельками падал на землю мазут.

Заводчане, возводившие оборонительный рубеж в восемнадцати километрах от Трусова, северо-западнее города, под селеньем Грязцы, с тревогой глядели на багровое от пожаров небо.

Марии Петровне приходилось успокаивать напуганных девчонок. Каждая втайне оплакивала гибель своих родных, потому что каждой казалось, что огонь свирепствует именно там, где еще вчера был ее дом, где жили ее родные.

У Подзоровой у самой сердце сжималось от дурных предчувствий. «Что там с Санькой?» — думала она, но тревоги своей никому не выдавала.

Когда к ней с успокоительными вестями от Бородина пришел Федор Сундучков, она впервые после многих бессонных ночей уснула спокойно. Но утром беспокойство вернулось. Предчувствие дурного не проходило.

«Да что это я ни с того ни с сего труса праздную?! — укоряла она себя.— Мне в девчонках дух поднимать надо, а я…» — Она вышла из парусиновой палатки-шалашика, зачерпнув из эмалированного бидончика кружку воды. Экономно ополоснулась — пресной воды на рубеже не хватало, водовозы не успевали подвозить ее с Волги на сивках-бурках в дубовых бочках.

Налетели воробьиной стайкой девчонки, зачирикали, защебетали:

— Мария Петровна, говорят, к вам заходил кто-то из наших, из заводских?

— Мария Петровна, как там?.. Где пожар?.. Говорят, все заводы превращены в груды развалин?!

— Мария Петровна, неужели уже есть приказ Астрахань сдавать врагу без боя?

— С чего вы взяли? Кто вам такую ерунду надул в уши? — Подзорова глядит на растерявшихся девчонок и говорит, словно диктуя диктант: — Разве вы забыли слова Сергея Мироновича Кирова, сказанные в годы гражданской войны? — И, выделяя интонацией каждое слово, торжественно, как клятву, произносит: — «Пока в Астраханском крае есть хоть один коммунист, все устье Волги будет нашим, советским…»

— Так значит, Борька наврал нам?! — растерянно произнесла Казанкова.— Но ведь он дал честное комсомольское, что все сказанное им — сама истина!

— Это какой еще Борька? — Мария Петровна обеспокоена. Слухи явно провокационные. Мерзавца надо вывести на чистую воду. Как только в поле зрения появится Сундучков, она расскажет ему о провокаторе.— Так какой же это Борька — редька горька? — повторяет она.

— Да тут один из горкома комсомола, дня два, как объявился,— пояснила Настенька.

— А ты уверена, что он именно тот, за кого себя выдает?               

— Но он…— Настенька растерянно разводит руками,— но он раньше на нашем заводе работал и потом… знает всех наших…

— Кого же, например?

— Бородина… Григория Григорьевича… Кимку… Вашего Александра…

— Так… А еще кого?

Настенька покраснела:

— Меня…

Объяснения Казанковой не сняли подозрений, наоборот, насторожили Подзорову еще сильнее. Сундучков, рассказывая о заводских делах, сообщил об аресте подручных Быка. И Мария Петровна сделала логический вывод: «представитель горкома комсомола» ниточка из той сети, которую успешно расплетают Бородин и его товарищи.

— Вот что, девочки,— Марин Петровна свела брови.

«Совсем, как Санька,— подумала Настенька с какой-то болью.— Дура я дура, и почему не удержала около себя чистого, хорошего парня? Зачем затеяла игру с лощеным пустозвоном?! — Но тут же заставила замолчать заговорившую совесть.— А он?! Разве он не предал меня во имя дружбы с ломакой Ириной?!»

А Подзорова продолжала:

— Как только Борис появится здесь, дадите мне знать. Подозрений своих ему не показывайте. Поняли? Это очень серьезно. Будьте, девочки, взрослыми, осмотрительными… Прошу вас!..

Мимо прошел кузнец Вася Агушев, поприветствовал:

— Здравствуйте, Мария Петровна! Привет, воробушки!

— А-а-а, дядя каланча! — обрадовались девчушки. Богатырь-кузнец не раз уже выручал «воробьиную бригаду», так он в шутку называл отряд десятиклассниц, помогая им выполнять дневное задание по рытью противотанкового рва.

— Вася, голубчик, загляни к нам вечерком на огонек,— попросила Мария Петровна. «Вот кто поможет мне задержать лжегоркомовца, если не увижу Сундучкова»,— подумала она.

— Загляну,— пообещал Агушев.— Говорят, вы уже в курсе всех заводских событий, поделитесь новостями…

— Обязательно,— пообещала Подзорова,— приходи… А сейчас,— обратилась она к девушкам,— завтракать — и за дело!

Девчушки невольно посмотрели на свои руки: ладони у всех были украшены бугорками сухих мозолей.

— Ничего, война кончится, отойдут,— успокоила их Мария Петровна,— как говорится, до свадьбы все заживет!

— А если свадьба через месяц? — Казанкова вызывающе тряхнула кудряшками. Ей хотелось показать своим глупым сверстницам и его матери, что она уже вполне самостоятельный человек и что она, Настенька, как говорится, плевать хотела на своего бывшего поклонника.

— О свадьбах вам пока что думать рановато, хотя для женитьбы большого ума не надо, но… элементарное совершеннолетие требуется непременно… Впрочем, это вы и без меня хорошо знаете.

Девчонки с удивлением посмотрели на Казанкову.

«Что с ней происходит в этом году? — недоумевали они.— Стала подкрашивать губы. Взрослую из себя ставит. А сейчас о замужестве заговорила? Неужели Борька сделал предложение? Вот интересно-то!.. Парень он видный! Да и родитель у него на заводе человек заметный!..»

Тюкают и тюкают лопаты, глинистый грунт неподатлив. Приходится брать ломы и работать ими. Чтобы не содрать свеженажитых мозолей, Мария Петровна орудует ломом в рукавичках. Ей помогают Зойка Сонина и Казанкова. Настенька и здесь стремится быть первой. Правда, это не очень ей удается, физические данные у нее не те, что, скажем, у Сониной. Зойка на целых пол головы выше Настеньки и пошире ее в плечах. Но Казанкова берет яростью, эмоциональностью. Другие девочки сгребают комья глины лопатами и нагружают ими носилки и тачки. Ров углублен уже на три с половиной метра. Стенки у него отвесные, но на каждом участке со стороны города вырублены пологие сходы, по ним-то и снуют взад и вперед груженые и порожние тачки.

Солнце стремительно лезет вверх, лучи его жарят все злее и злее… Сбрасываются пропотевшие одежды. Мускулистые тела землекопов от загара золотисто-бронзовые.

Мария Петровна любуется своими «воробушками». Ничего не скажешь — хороши девчонки, одна к одной!..

Становится обидно и грустно за их опаленную молодость. Нет, не о мозолях и ссадинах на их сверкающих от пота телах думает она, а о надтреснутых, обожженных душах этих еще очень наивных человечков. Глаза ее задерживаются на миниатюрной фигуре Казанковой.

«Как-то, милая, сложится твоя дальнейшая судьба? — думает она.— Ведь за твоей изящной и хрупкой оболочкой запрятаны такие взрывчатые вещества, с которыми не сравниться ни пороху, ни тротилу! Рванет детонатор, и ничего не останется!.. Страшно!..»

Работали в этот день без перерыва на обед. Перекусывали кое-как, поочередно, чтобы не сбивать взятого темпа. Решили во что бы то ни стало выполнить сегодня бригадную норму самостоятельно, без чьей-либо помощи. Было обидно, что соседи по участку с заданием справляются изо дня в день и даже перекрывают его, а девчонки план вытянуть не могут!

Работали увлеченно. Первые признаки усталости появились где-то в половине второго. В два наступил тот переломный момент, когда кажется, что все силы исчерпаны, что лопата или лом вот-вот вывалятся из рук и пальцы уже не смогут совладать с орудиями труда.

Мария Петровна понимала состояние своей бригады, она и сама готова была рухнуть на рыжую землю и, широко раскинув руки, вдыхать каждой клеточкой усталого тела блаженный покой. «Что делать? Откуда почерпнуть свежие силы?»

Тюк! Тюк! — тюкает лом.

Еще раз!.. Еще!.. Еще!..

Неожиданно для самой себя из души ее вырвались первые строки самого дорогого революционного гимна:

Пропетые чуть ли не шепотом слова вдруг обрели крылья.

Это подхватили Сонина с Казанковой. Последующий куплет подпели не только девушки их бригады, но и соседи по участку. И вот гимн всепобеждающей справедливости и силы загремел на всю бескрайнюю степь.

И сразу куда-то отступила усталость, каменно-твердая земля и та вроде стала мягче, податливее. Лица у поющих похорошели, одухотворились. Мария Петровна вдруг почувствовала себя не сорокадвухлетней женщиной, а молоденькой девчонкой, ровесницей своему сыну и его подружкам.

Теперь она уверовала, что мускульной усталости не удастся больше сломить энтузиазма яростного духа и что задание сегодня они не только выполнят, но и перевыполнят.

Закат летом в степи так же прекрасен, как и на море. Он очаровывает яркостью и разнообразием красок, цветовых тонов и полутонов. Только что западный край неба был палевым, а сейчас он как бы напрокат взял цвет у поспевающих вишен, потом стал разбрызгивать на холмы и долины сирень, отдающую в голубизну.

— Смотрите, смотрите, какое великолепие! — обратила внимание притихших девушек Мария Петровна, протягивая руки в сторону полыхающего заката.

Прораб и учетчик, подсчитавшие их сегодняшнюю выработку, искренне удивились.

— Ну и молодцы! Ну и отличились! — похваливали они, с восхищением поглядывая на горы вынутой глины.— Оказывается, и камень слушается тех, кто подберет ключик к его характеру.

— Уж это точно,— улыбнулась Подзорова.— Как только поняли, что мы сильнее этой упрямой глины, так и дело пошло на лад. Помягчела она, сердечная…

Налюбовавшись закатом, стали расходиться по палаткам.

— Девочки, не забудьте о моей просьбе,— напомнила Мария Петровна.

— Не забудем! — откликнулись девчонки чуть ли не хором, окрыленные победой, одержанной над самими собой.

Мария Петровна разложила бумагу на ящике из-под папирос, заменяющем ей письменный стол, начала писать письмо сыну.

— А-а-а! — раздался чей-то тревожный вскрик неподалеку от палатки.— На помощь!..

Мария Петровна бросилась к выходу.

— Кто там! — крикнула она.— Кто? Отзовитесь!..

В стороне, за кучами наваленной земли послышались шум борьбы и неясное бормотанье. Подзорова бросилась на помощь, закричав что было силы:

— Друзья, ко мне!..

У свеженасыпанного земляного бугра отчаянно боролись двое: высокий парень в шелковой рубашке и хрупкая девчушка.

«Настенька! — узнала Мария Петровна.— А это кто же?»

Парень отчаянно матерился, стараясь вырваться из цепких рук девушки.

— Пусти! — шипел он, дыша на нее перегаром сивухи.— Убью, дура!.. Ты что, рехнулась? Так иди к доктору, полечись!

— Врешь, цаца заморская, не уйдешь! — Настенька пытается вцепиться парню ногтями в холеную физиономию, но это ей никак не удается. Вот ее пальцы зацепили ворот рубашки. Затрещала лопнувшая материя. Разозленный парень бьет Казанкову локтем под сердце.

— Стой, негодяй! — Мария Петровна хватает бандита за левую руку.

— А-а, заступнички появились, ну, так пеняйте на себя! — Борис выхватывает из-за пояса стилет и грозит:

— Отскочь, говорю! Не то!..— сверкающее лезвие взлетает над ее головой.

Казанкова, хватая воздух широко открытым ртом, пытается перевести дыхание.

— Беги! — приказывает ей Мария Петровна.— Зови на помощь!

— Помо-ги-и-те! — кричит Настенька.

Слышится топот множества приближающихся ног. Борис пытается вырваться, но Мария Петровна держит крепко.

— Пусти! — в голосе Бориса бешенство и слезы.— Заколю!..

Из-за насыпи вымахивает кузнец Вася Агушев. Его грозный вид не предвещает ничего доброго. Борис от страха окончательно теряет голову. «Убьют,— думает он,— надо уносить ноги!» — Сверкнул стилет. Удар пришелся в левую сторону груди. Мария Петровна пошатнулась, но не упала, не отпустила Бориса. Тогда он ударил ее второй и третий раз. Руки ее разжались, ноги сломались в коленях, и она рухнула навзничь на горку глины. Вместе с ней упала наземь и спасенная дорогой ценой Настенька.

Борис огромными прыжками понесся в степь.

— Не уйдешь, змеюга!..— сцепил зубы Агушев, делая еще более гигантские скачки. Вот уже налитая кровью жирная шея убийцы рядом. Бандит дышал тяжело. Правая рука его по-прежнему крепко сжимала окровавленный стилет. Он не думал о сопротивлении. Его сознание подчинено одной мысли — уйти во что бы то ни стало!..

Руки Василия сжаты в кулаки. Каждый кулак кузнеца не меньше двухпудовой кувалды. Загривок врага совсем уже рядом. Очередной прыжок — и правая рука Агушева опустилась на жирный загривок. Борис как-то по-странному хрюкнул, врезаясь носом в землю. Стилет отлетел в сторону. Василий ждал, когда Борис поднимется, чтобы ударить его по подлой физиономии еще раз, но предатель продолжал лежать неподвижно.

Подбегают Сундучков, Сонина и еще двое парней.

— Чего это он? — спросила Зойка.

— Симулирует, наверное,— сказал Василий.— Боится, что бить буду… Я бы его, гада, без суда и следствия на первом же фонарном столбе вздернул!..

— И стоило бы! — согласился Федор.— Да, к сожалению, нельзя.— Эй, вставай! — чекист носком сапога прикоснулся к поверженному врагу, но тот и пальцем не пошевелил. Сундучков, аккуратно завернув стилет в платок, передал его одному из помощников, сам же наклонился над преступником, тронул его за плечо.

— Что это? Готов, никак?!

— Со страху, что ли? — удивляется Вася Агушев.— Вроде бы не с чего больше. Одна оплеуха для такого молодчика что укус комара.

— Хорош комар,— покачал головой Федор.— Чем ты его?

— Ясно чем — кулаком… Огрел один раз по холке — и все.

Вернулись к Марии Петровне. Ее уже перенесли в «эмку» начальника укрепрайона. Подоспевший врач хлопотал над тяжело раненной. На вопрос Сундучкова: «Как она?» — ответил сурово: «Больше двух часов не протянет…»

«И как мы теперь Григорию Григорьевичу в глаза смотреть будем, когда он вернется с той стороны?! — расстроенно думал Сундучков.— Не уберегли его подругу. Не уберегли… А Санька?! Как-то он перенесет эту невосполнимую утрату? Как?!»

В голос плакали девчонки, утирали слезы женщины, молча терли кулаками глаза мужчины. Шла война. Война ежеминутно уносила тысячи людей. Но такая вот смерть… в тылу, на виду у всех… это страшнее! Сильнее и боль от этой потери… 

Несчастье застало Саньку врасплох. В этот вечер, как ни уговаривал его Кимка сходить в клуб на американскую кинокартину «Звезда России», Санька отказался наотрез, захотелось побыть дома. Решил почитать давно уже не читанного «Тома Сойера». Раскрыл потрепанный томик на иллюстрации, где Том и Бекки целуются. Невесело усмехнулся: когда-то этот подвиг Тома казался ему недосягаемой вершиной смелости, а сейчас… Возник и мгновенно пропал светлый образ Настеньки. Вспомнилась Ирина с ее необузданными порывами нежности. Подумал, что разлука им обоим на пользу, хотя без нее и тоскливо.

Книжка выпала из рук. Привиделись грустные, угасающие глаза отъезжающей Ирины, ее опущенные плечи походили на безжизненные крылья подстреленной им на Никитином озере чайки.

Спину окатило холодной дрожью.

«Что это со мной? — подумал Санька. В сердце вонзились тысячи маленьких иголочек, будто злой волшебник взял его в колючую рукавичку и надавил, пока несильно, но угрожающе.— Тоска одолевает… Что-то от отца нет весточек. Уж не случилось ли что с ним? Нет,— ответило сердце.— Может, с мамой?» Иголочки снова закололи.

«Тоже мне, в суеверие ударился!» — Санька даже разозлился на себя. На оборонительном рубеже все спокойно, самолеты лишь однажды покружились, но бомбить не стали. Гонит Санька от себя дурные предчувствия, а они не уходят.     

«А может быть, с Ириной что-нибудь? Но ему-то до нее теперь какое дело?! У нее есть муж, пусть кудрявый интендант и ломает над этим голову!»

Санька ходит по комнате из угла в угол, чтобы подбодрить себя, начинает напевать песенку про «Мишку-одессита».

выталкивает он сквозь плотно сжатые зубы, —

Кажется, помогло. Сердце в груди снова постукивает равномерно, и Санька о нем забывает. Идет на кухню. Ставит самовар, который давно уже не разводил, и самовар, обрадованный тем, что о нем наконец вспомнили, старается вовсю — пыхтит, фырчит, мурлыкает.

— Сейчас мы с тобой ужинать будем! — говорит Санька самовару.— Правда, по-хорошему бы уже спать пора, через тридцать пять минут часы полночь отстучат, ну да ничего — перебьемся!

В дверь постучали.

— Сей минут! — крикнул Санька, подбегая к двери и откидывая крючок.— Ты, что ли, Кимка? Входи, полуночник!..

В прихожую вошел Бородин, за его спину прятала заплаканное лицо Лена.

— Что-нибудь случилось? — упавшим голосом спросил Санька.

Лена заплакала громче.

— Что?! Говорите, не тяните душу! — Санька произнес это шепотом, а ему показалось, что он закричал, так закричал, что задрожали барабанные перепонки.— С папой?!

— Нет…

— С мамой?!

— Да.— Бородин был бледен до синевы.— Случилось, Александр, непоправимое, ее…

«Убили?» — спрашивали Санькины глаза и губы.

«Убили»,— Бородин ответил глазами.

«Не может быть! — кричали Санькины зрачки, огромные, безумные.— Не верим! Как же так? Ничего вокруг не изменилось, а ее нет!! Все вещи стоят, как и стояли, так же светят звезды и луна, так же ходят и говорят люди, даже пьют и едят!!»

Саньку замутило. Он выбежал на улицу, нырнул за угол, в тень.

Он глядел на окружающий мир и ничего не понимал. А в голове звенело на одной высокой-высокой ноте: «Убита!.. Убита!.. Убита!..»

Смысл этого страшного слова доходил до его сознания сквозь какой-то туман. Он понимал весь ужас, всю глубину обрушившегося на него горя, но не верил, что это свершилось, точнее, верил, но не до конца.

Ему казалось, что если бы это произошло, то привычное течение жизни было бы сметено, а ведь все  осталось, как и было!

Плещется река, покачиваются черные на сером фоне неба стрелы кранов в порту, где-то какой-то полуночник задиристо выводит:

«Двадцать! — машинально произносит Санька.— А ей  б ы л о  сорок два…»

БЫЛО! — страшная боль простреливает его виски.— СОРОК ДВА! Вчера, даже сегодня утром эта цифра ему казалась если не большой, то солидной! А сейчас он думает: «Как это еще мало!»

На крыльцо вышел Бородин.

— Александр! — окликнул он.— Ты где? Идем домой!

Новый прострел в виски. «АЛЕКСАНДР!» Никогда раньше Сергей Николаевич так его не называл. Значит, это действительно произошло!

Санька молча прошел в свою комнату. Бородины, потоптавшись в ее комнате, пошли на кухню.

— Батюшки! — вскрикнула Лена.— Самовар-то распаялся.

«Я же собирался налить себе кипяточку, когда они вошли… Наверное, забыл закрыть кран. А углей в трубе было дополна…»

— A-а, разве в самоваре дело! — сказал глухим голосом Бородин.— Плохо, что он молчит… Как бы сам не расплавился…

— Когда ее привезут домой? — шепотом спросила Лена.

Но Санька услышал. «Привезут!» — повторил кто-то в нем деревянным голосом.

— Завтра…

В дверь негромко постучали.

— Войдите,— сказала Лена.

«Кто это?» — спросил в нем тот же.

— Входи, Ниночка, входи!

— Где он? Как он?

— Там… Молчит…

— Худо…

«Худо!» — сказал про себя Санька.

— Ну, я пошел. На службе так горячо, что…— Бородин на цыпочках прокрался к двери.— Утром приду сюда. Если чего… дадите знать!

— Иди,— голос Лены потускнел.

«Как будто выгорел на солнце,— подумал Санька.— И чего он лезет со своими дурацкими сравнениями! Кто ему дал право говорить вот так, когда я хочу остаться один и помолчать! Кто?!»

«Это все потому, что ее уже нет»,— снова проскрипел голос.

Санька подошел к окну, прижался лбом к оконному проему, голоса не утихали.

«А почему именно она? А не я? Уж лучше бы я!..»

Дверь в его комнату робко приоткрылась. Он даже не повернулся, но всем существом своим почувствовал, что к нему приближается Нина.

«Только бы не заговорила!.. Только бы не заговорила!..» — он весь напрягся. Он знал, что любое слово извне ударит его с такой же силой, как и тогда, в первый раз, когда его замутило. Но она молча встала рядом, прижавшись плечом к его плечу. Резкая боль снова была вытолкнута туда, за туманную завесу, Санька очутился как бы в вакууме. Нет, он уже был не один: рядом, он это чувствовал, находилось плечо надежного, преданного друга, а там, за пеленой, бушевал реальный мир с его жестокостями и утратами, с его радостями и болями. Если можно было бы, Санька уже никогда бы не вернулся в тот мир, но он знал, что его желание невыполнимо. Возвращаться придется пусть не сейчас, а потом… утром, но придется…

Приходили и уходили какие-то люди, Лена им что-то объясняла, о чем-то их просила, в чем-то отказывала.

«Ладно, потом узнается. Кажется, Кимка здесь… Друг!.. Иначе и быть не может…»

Так и простояли они с Ниной всю ночь, не сказав друг другу ни единого слова, не пошевелившись. В окна ударил кроваво-красный восход. Санька вздрогнул.

«Кровь!.. Кровь!.. Как много пролито крови!.. Почему? Почему она льется в цивилизованном мире? Разве любое недоразумение нельзя разрешить полюбовно?. А Степка? А Чемодан Чемоданович? Разве с ними можно договориться? Разве им можно верить? Нельзя!.. Значит… Что же тогда выходит, что войны неизбежны?! Чушь! Мне-то они не нужны. Кимке тоже! Нине с Леной и подавно! Почему же тогда? ПОЧЕМУ ЖЕ? ПОЧЕМУ ЖЕ? ПОЧЕМУ ЖЕ?!»

Казалось, Нина читает его мысли. Ее плечо прижалось к нему теснее. Понятия, взбунтовавшиеся звуки откатились куда-то вдаль. Сквозь пробитую ими брешь в туманной пелене, отгораживающей его от ТОГО мира, стали просачиваться знакомые голоса.

«Ага, вот это говорит Говоров, а это Кимка. О чем они?»

— Оставайтесь с ним. На работу сегодня можете не выходить.

— Да, мы с Ниной останемся здесь…

«О чем они? Почему не выходить на работу? А-а… Все потому же!..»

— Когда ее привезут-то?

«Кажется, Лена».

— В девять… Через два часа…

«Кимка…»

Тик-так!.. Тик-так!..

«Кто это бухает молотом по наковальне? Ходики…»

Тик-так!.. Тик-так!..

«Почему они так громко стучат? Это несут ее… Через два часа она будет здесь…»

Извне снова прорываются чьи-то возбужденные голоса, кто-то входит, опираясь на костыль.

— Где он? — спрашивает удивительно знакомый, удивительно нужный голос.

«Кто бы это мог быть?»

— Там,— отвечает Кимка,— загляни к нему, Сеня…

«Сеня? Какой такой Сеня?! Неужели Гамбург?! Но ведь он в море. И ведь ее нет. Значит, он должен быть здесь…»

Дверь приоткрылась. Санька осторожно повернулся, так осторожно, словно у него на голове стоял стакан с водой, и пошевелил губами, что означало: это ты?

— Я,— ответил долговязый и худой парень, с Сенькиным утиным носом и Сенькиными быстрыми глазами,— прямо из госпиталя.

— А что случилось-то? — машинально спрашивает Санька.

— Да вот, осколком зацепило икру.— Сенька кивнул на левую ногу в широченном клеше.— А «коробочку» мою гробануло…— Сенька смахнул с похудевших щек слезинки.— Из тридцати человек команды спаслись лишь двое — я и старший механик, и то… чудом. Взрывной волной отшвырнуло далеко от места гибели нашей «Америки»… Остальные вместе с «коробочкой» пошли на дно…

«А вымахал-то как! Наверное, на полголовы перерос нас с Кимкой. Значит, и вправду лазанье по вантам помогло!»

Сенька подошел к окну и присел на подоконник.

— А из госпиталя я сбежал досрочно,— пояснил он,— Сергей Николаевич помог, уговорил дежурного врача отпустить меня на все четыре стороны…— Сенька грустно улыбнулся.— И вот я тут…

— И я тоже здесь!.. Ты меня простишь? Ты меня не прогонишь? — зареванная Настенька ткнулась головой в его грудь.

Санька погладил светлые кудряшки. Не удивил его и ее приход. Только подумалось: «Почему ее волосы пахнут горьким миндалем?»

За дверью началось какое-то движение.

— Несут… Несут…— послышались приглушенные голоса. Санька рванулся к двери, закричав что было сил: «Мама! Мамочка!..» — Перед глазами завертелись синие, черные и красные круги.

Хоронили Марию Петровну все заводчане. Духовой оркестр играл траурные марши. Десятка три школьников несли венки. СИМ, Говоров, Бородин, Кимка и Сенька говорили трогательные слова перед красным, перевитым черными лентами гробом. Нина и Настенька не отходили от Саньки ни на шаг. После похорон Саньку забрали в больницу, в неврологическое отделение.

«Особый вид нервного потрясения»,— определили врачи. Ему отвели отдельную палату, с окнами в яблоневый сад. Лечили его экспериментально — секли ежедневно то горячей, то холодной водой, заставляли слушать спокойную музыку, давали снотворное. Стоило ему открыть глаза, как появлялся очередной посетитель — Кимка, Нина, Сенька, Лена, Зойка, Настенька, Говоров или Бородин. Частым гостем в палате был СИМ.

Заслуженный разведчик рассказывал Саньке о своей боевой молодости, об удивительных подвигах тех, кто с ним работал в тылу беляков. «Оказывается, разведка — тоже работа. Только более опасная, чем, скажем, токарная…»

Сенька поднимал свои излюбленные темы. Он так увлеченно рассказывал об Африке и Америке, что Саньке думалось, что друг его успел перевидеть весь мир, а не нахватался знаний из книг. Особенно ярко и вдохновенно рассказывал он об одной дочке капитана дальнего плавания, которая жила в Баку на улице Низами.

«Влюбился наш Сенька,— удовлетворенно думал больной.— Вот и у Кимки с Зойкой — тоже любовь… Хорошая, крепкая…» Он радовался за своих друзей. А о себе в этом плане не задумывался. Для него, казалось, все умерло вместе с мамой.

— Вот что,— сказал однажды Бородин,— хватит лечиться, бока отлеживать. Есть настоящее дело!.. Пришла весточка от Григорьевича. Нужно ему в помощь послать надежную четверку. Есть предложение — старшим этой группы назначить тебя…

— Меня?! — впервые с того времени в Санькином голосе прозвучали живые нотки.

— Тебя,— подтвердил Бородин.— А что, ты не согласен?

— Согласен! — Санька отбросил одеяло.— Я сейчас… Где мои брюки?!

— Одежду тебе выдадут потом… Дня через два… Раньше врачи не отпустят. А пока суть да дело, обдумай, кого ты возьмешь с собой. Последнее слово за тобой. Условие одно: в группу должны войти еще два парня и одна девушка.

— Хорошо, я подумаю…

Бородин ушел, а задание осталось. Надо было обмозговать его со всех сторон. Реальный мир с его жестокой борьбой во имя справедливости на земле снова захватил в свой водоворот выздоравливающего паренька.

Вскоре Санька распрощался с врачами и медицинскими сестрами, которые были с ним так ласковы и внимательны. Сказал он «прощай» и цветущему саду.

Сергей Николаевич раздобыл где-то легковую машину. К дому подкатили лихо. На крыльце Саньку поджидали Лена, Нина, Сенька и Настенька. Кимка находился в машине.

— Ну вот! — Санька вздохнул облегченно. Больше всего его страшила мысль, как он один войдет в пустующую квартиру. Но рядом стояли друзья.

— Входи-входи,— пробасил Сенька.

«У него даже появился боцманский басок.— отметил про себя Санька,— гляди-ка!»

А Семен продолжал командовать:

— Мой руки — и за стол!.. А чтобы ты не удивлялся, то объявляю тебе сразу, что поселился пока у тебя… Не возражаешь?

Санька протянул Гамбургу руку.

— Значит, договорились! — крякнул Сенька.— Но при одном условии…

— При каком же?

— При условии, если ты меня включишь в свою четверку.

— Конечно!

— И меня! — добавил Кимка.

— И меня! — присоединила свой голос Нина.

— Вот черти полосатые!.. Так я же о вас и думал!..

— И очень правильно сделал! — похвалил его Сенька.

— А как Сергей Николаевич? — Сенька посмотрел на Бородина. Тот, лукаво усмехнувшись, подмигнул Кимке.

— А он не возражает,— Урляев засиял, как масленый блин,— мы с ним обо всем уже дотолковались…

— Да? — удивился Санька.

— А у тебя что, есть возражения? — Сергей Николаевич достал из кармана какую-то бумагу.— Последнее слово за тобой, окончательное решение еще не принято…

— Ой, хитрецы,— улыбнулся Санька,— ой, заговорщики! Ну, да ладно!.. Будем считать, что записано пером, не вырубишь топором!..

— Ну, а если так, то давайте пить чай. А завтра ваша четверка оформит расчет по месту работы, снимется с комсомольского учета. А послезавтра ровно в десять ноль-ноль жду вас на службе! Придет специальная машина, которая доставит вас в школу разведчиков.

— Но вы же сказали…— начал было Сенька и осекся.— Сколько времени будем обучаться?

— Три недели.

— А потом?.. Туда?

— Да, за линию фронта. Подробности узнаете позже. А сейчас…

— Давайте чаевничать,— вмешалась Лена.

Санька глянул на стол и ахнул: в центре стола, застеленного парадной скатертью, красовался пышный пирог. Правда, был он состряпан из ржаной муки, но разве от этого он перестал быть пирогом?

— О-о, да тут побывал, как видно, щедрый волшебник! — удивился Кимка.

— Не волшебник, а волшебницы,— поправила его Лена.— Сие чудо создано руками Нины, Настеньки и моими.

Санька признательно посмотрел на девушек. Настенька почему-то отвернулась, а Нина ответила на его взгляд так нежно, что пришлось краснеть командиру.

— От лица командования объявляю вам благодарность, товарищи волшебницы! — выручил его Бородин. Он первым уселся за стол и протянул тарелку.— У меня самая большая, так что учтите!..

— Учтем! — улыбнулась Лена.— Тем более по знакомству…

Все рассмеялись. Вскоре пирог был съеден до крошки.

С утра начались хлопоты на заводе. Потом пришлось бежать в Трусово в райком комсомола. Вечер ушел на прощальные визиты, зато в намеченный час вся четверка с вещевыми мешками на спине стояла в кабинете Бородина. Санька отрапортовал, что группа разведчиков к выполнению боевого задания готова.

— Ну, пока еще не очень готова,— поправил Бородин,— а для учебы — в самый раз!.. Машина уже ждет. Доброго пути вам, друзья, и удачи!..— Сергей Николаевич крепко обнял Саньку. Потом так же тепло распрощался с остальными разведчиками. У крыльца их поджидали Зойка и Настенька. Они улыбались, но в глазах их сияли слезы.

— Береги себя! — шепнула Кимке Зойка, неумело целуя Урляева в губы.

— Угу! — Кимка был одновременно ужасно сконфужен и горд.— Жди меня…

— Ладно…

Настенька протягивает Саньке руку:

— До свидания, Александр!.. Удачи тебе…

Они садятся в черную «эмку», водитель машины включает газ, и серая лента дороги бросается под колеса.

— Командир, береги себя и своих помощников! — доносится издалека.

— Хорошо… Мы еще вернемся!..